Библиотека :)

На чёрной лестнице 192K - Роман Валерьевич Сенчин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Роман Сенчин На чёрной лестнице

Максим гордился своим домом, иначе пришлось бы его ненавидеть. Он всем говорил, что такой дом остался один в Москве – доходный дом конца позапрошлого века, с высоченными, «как в Питере», потолками, с лабиринтом коридорчиков и крошечных комнат в каждой квартире, с ванной на кухне, опять же, «как в Питере», а главное – с чёрными лестницами.

Чёрные лестницы по ширине не уступали парадным (уже и неясно было, какие первоначально служили чёрными, а какие парадными), но их завалили старой мебелью, коробками, всяким барахлом и хламом, который неизбежно набирается в местах долгого проживания людей… И здесь, на чёрных лестницах, Максим с ровесниками-соседями любил проводить время. Не любили, точнее, привыкли…

Сегодня, в субботу, Максим проснулся часов в десять. Сполоснул лицо, съел, не разогревая, найденные в холодильнике две вчерашние котлеты. Радуясь, что матери дома нет (уехала, как каждую субботу, на Щукинский рынок, где продукты дешевле), порылся в ящиках серванта и набрал двенадцать рублей мелочью. И своих у него было сто шестьдесят. Для начала долгого выходного дня не так уж плохо.

Максим посмотрел в окно. Люди ходили в рубашках и платьях. Значит, по-прежнему тепло.

– Ништяк, – сказал себе Максим, рассовал по карманам джинсов сигареты, паспорт, мобильник, обулся и вышел из квартиры. Запер оба замка.

Дом не имел двора, то есть двор был, но за домом – поросшая мелкой травой площадка со стволом когда-то упавшего и так оставшегося лежать тополя. Кора давно отвалилась, ветки обломались, и ствол служил лавкой. Площадку окружали гаражи-ракушки… А нынешняя парадная лестница спускалась сразу к тротуару, выводила в суету оживлённого Большого Тишинского переулка. Не переулок, а нормальная, не самая узкая улица Москвы…

Максим постоял у двери, проморгался, привыкая к обилию света, и подумал, что делать дальше.

Можно позвонить парням – Дрозду, Котику, Пескарю, – предложить собраться. И Максим уже вынул мобильник, но сразу спрятал обратно – там и так в минус. Возвращаться домой было опасно – сейчас мать вернётся, запряжёт делами. Суббота ведь, генералка… Максим быстро дошёл до соседнего подъезда, набрал код, дверь пискнула.

Поднялся на второй этаж, позвонил в восьмую квартиру.

Дверь открыла мать Котика.

– А Ко… – Максим запнулся, поправился: – Виталик дома?

– Здороваться надо, – ответила мать Котика и скрылась в глубине квартиры.

Максим остался на площадке, подождал. Минуты через две появился Котик. В одних синих футбольных трусах, худой, заспанный.

В детстве он был упитанным, розовым, с пушистой головой. Соседки любили с ним возиться и называли котиком. Прозвище это так за ним и осталось…

– Чего? – хрипнул Котик, жмурясь.

– Выйдешь?

– На фиг?

– Ну, потусуем. – Максим пожал плечами. – Ты чё, с бодуна?

– Уху…

– Выходи.

– А башли есть?

– Ну так, немного.

– Щас тогда…

Котик ушлёпал куда-то и тут же пришлёпал обратно в синей футболке, разношенных сланцах.

– Ты куда опять? – раздался слезливый голос его матери.

Котик молча захлопнул дверь, стал спускаться.

Не видя в руках у Котика ничего, кроме помятой пачки «Явы», Максим удивился:

– А ты пустой, что ли, совсем?.. У меня меньше двухсотки.

Котик залез рукой в трусы, покопался, достал свёрнутую несколько раз пятисотку. Протянул Максиму. Тот отдёрнул руки:

– В жопе, что ль, ныкал?!

– На, блин! И пошли резче, пока она, – Котик мотнул головой вверх, – не вылезла.

На противоположной стороне переулка, почти напротив их дома, был «Погребок». Там обычно и покупали выпивку, чего закусить.

– Где набульбенился-то вчера? – спросил по пути Максим.

– Да где… Во дворе тут… Хотел проститутку намутить, но куда её? Эта, – снова мотнул головой Котик, – и так ворчит по любому поводу… Купил, короче, пузырь и выжрал.

– Блин, а почему без меня? Я весь вечер дома торчал. – И Максим хотел добавить, что тоже мог бы сегодня забухать один, но вспомнил, что Котик вложил пятисотку, а он всего двести, и промолчал.

В «Погребке» дежурил знакомый продавец.

– Здорово, Рагим. «Старая Москва» осталась?

«Старая Москва» стоила здесь на тридцать рублей дешевле, чем в супермаркете, была явно левой, но не ядовитой. Отравлений не случалось, и у знающих людей она пользовалась спросом.

– Для вас всегда осталась. – Рагим достал из-под прилавка бутылку. – Хватит?

– Пока что.

– Пивка ещё возьми, – велел Котик, – чтоб отлегло…

С одной стороны, семьсот рублей – сумма приличная, а с другой… Туда-сюда, и их нет. И поэтому Максим и Котик долго, ожесточённо спорили, что именно купить на закуску. Рагим стоял и улыбался. То ли вежливо, то ли презрительно.

Наконец, чуть не поссорившись, выбрали двухлитровку кока-колы, полкаравая «Столичного», банку маринованных корнишонов, триста граммов ветчины (попросили Рагима порезать тонкими пластинками). Сигарет ещё взяли…

По дороге во двор выпили пиво. Котик облегчённо вздохнул:

– Ну вот, можно жить… Видел на неделе «Арсенал»? Лигу чемпионов?

– Нет.

– Проиграли, блин, «Манчестеру». Без Аршавина – совсем другая команда. Ничего не показали.

– Аршавин – это сила, – бормотнул Максим без энтузиазма – к футболу он был почти равнодушен, а Котик старался не пропускать ни одного матча. Когда-то он ходил в футбольную школу «Динамо», подавал надежды, но пацаны стали дразнить его мусором, а старшаки почмыривать, и Котик забросил тренировки, а теперь жалел – многие, с кем был в одной группе, стали известными и богатыми.

Накрыли «полянку» на стволе тополя, расставили закуски в давно образовавшихся углублениях и ложбинках. Настроились, что вот сейчас внутрь вольётся горячее, живое, способное изменить мир вокруг, и тут оказалось, что нет посуды.

– А чё ты стаканчики не купил?! – поднял на Максима негодующие глаза Котик.

– Блин, а ты?!

– Что – я?!

Чуть было опять не дошло до ссоры. Максим вовремя вспомнил:

– На лестницах же заначены.

– Ну так сгоняй.

– А почему я?

– У меня ключей от нашей нет.

– Хм! – Максим достал ключи. – Вот, пожалуйста. На третьем этаже в комоде. Там салфетки даже…

– Не пойду я никуда. У меня пахма, мне лишний шаг сделать… – Котик сменил интонацию: – Сходи, Макс, принеси. Скорей принесёшь, скорей хлопнем.

Максиму пришлось идти на чёрную лестницу. Принёс. Котик налил. Выпили. Экономно закусили.

Как часто бывало с ним после первого глотка водки на этом месте, Максим по-новому увидел родной двор. Нет, не по-новому (как его, ежедневно видимый, увидишь по-новому), а как-то более отчётливо. И гаражи-ракушки, и темнеющие за ними стволы старых тополей, один или два из которых в большую бурю падали… Сам двор в мае зеленел, но сейчас, в конце апреля, был серый и скучный. Когда-то здесь гоняли в футбол, мужики по вечерам рубились в домино за большим деревянным столом, женщины сидели на скамейках и беседовали… Ни скамеек, ни стола уже давно не было. Не осталось почти и мужиков – они или умерли, или сбежали из этого дома в другие места.

Раньше в выходные весь двор пестрел развешенным бельём, вкусно пахло порошком «Лотос», но потом, когда появились импортные машинки с хорошим отжимом, бельё стали сушить в квартирах – часа два повисит, и можно гладить, прятать в шкафы.

Скучно было во дворе в последние годы, тихо и мёртво. Детишек у жителей дома не появлялось: остались или престарелые женщины и два-три полустарика, или такие вот, как Максим и Котик… Котик, правда, женился однажды, но у его жены в двушке были ещё родители и брат, а у Котика здесь – мать оручая. Помучались с полгода и разбежались. Ребёнка, слава богу, не успели заделать, а то бы мучились всю оставшуюся жизнь…

– Э, Макс, держи, – подал ему Котик стаканчик. – Уснул, что ли?

– Задумался…

– Да ты пей. Пей, не думай.

– Не слышно, как там с расселением?

Двенадцать лет назад дом был признан ветхим. Квартиры нельзя стало продавать, прописывать в них новых жильцов; на протяжении этих лет то и дело возникали слухи о скором расселении то в Митино, то в Строгино, а то и в строящиеся по соседству элитные двадцатиэтажки. Но слухи не подтверждались, а время шло.

Максим мечтал о расселении – получить бы с матерью по отдельной двухкомнатке (в их нынешней квартире было пять комнат) и зажить тогда уж настоящим хозяином самому себе, девушку завести. Или в Питер переехать – Питер Максиму очень нравился, хотя был он там всего три раза…

– Да какое расселение, – скривился Котик. – Кризис же, всё заморозилось.

– Ну дома-то строят. А наш вообще на самом денежном месте.

В их районе давно посносили все хрущёвки, даже крепкую ещё кирпичную пятиэтажку, а этот тёмный кривоватый пыльный дом, стоящий на углу Пресненского Вала и Большого Тишинского, в семи минутах ходьбы от метро «1905 года», почему-то не трогали. Даже установили недавно новые кодовые замки.

Выпили, глотнули колы, задымили сигаретами. Тоскливо и в то же время хорошо молчали. И не хотелось разговаривать. О чём? Всё уже давно было переговорено, осталось только похамливать друг другу, друг друга подкалывать.

– Сколько время там? – с усилием спросил Котик.

Максим достал мобильный, глянул.

– Половина двенадцатого доходит.

– Нормально… В два «Динамо» со «Спартаком» играет, надо посмотреть… Наливай ещё.

Ментов увидели издалека. Они шли со стороны метро. Трое. Вперёди сержант. Сержант, тоже издалека увидевший выпивающих, заулыбался.

Максим попытался было как-нибудь спрятать бутылку, но тут же понял, что бесполезно. Скорей проглотил то, что ещё оставалось в стаканчике.

– Та-ак, – сказал сержант. – Распиваем?

– Ну… Суббота.

– Запрещено ведь в общественном месте. Не знаете?

– Да так…

– Что делать будем? – Сержант повернулся к рядовым ментам, на вид совсем подросткам; один из них вякнул:

– В отдел?

– Что ж, видимо…

Котик захныкал:

– Товарищ сержант, у нас нету денег. На пузырь вот кое-как наскребли. Дома предки, идти некуда…

Сержант подумал и сказал по-человечески:

– Ладно, через пять минут я возвращаюсь – и вас здесь нет. Ясно? Если будете, тогда уж не обижайтесь.

– Спасибо, товарищ сержант. – И Котик стал делать вид, что собирается.

Менты пошли дальше, в сторону Малой Грузинской.

Максим с Котиком выпили ещё по одной и переместились на чёрную лестницу. Поднялись на третий этаж, поставили бутылки, закуску на подоконник, сели рядом на старые, шаткие табуретки.

– Сколько там уже? – снова спросил Котик.

– Блин, достал! В кайф, думаешь, за временем всё время следить? – Но мобильник Максим достал. – Без пяти двенадцать.

– Матч посмотреть охота. Тем более что «Спартак» на подъёме сейчас. Рубилово, скорей всего, будет.

– Да ну и хрен с ним… Водки на пару приёмов всего. Выжрали и не заметили.

– Ещё возьмём, – оптимистично сказал Котик. – Денег-то нормально осталось.

Выпили. Посидели.

– Тёлок бы, – вздохнул Максим. – Хоть поговорить, пощупать.

– Позвони Мыше, позови. Или к ней можно… У неё муж на дежурстве должен сегодня… – Котик оживился: – Звякни, вдруг!..

– У меня в минус на счету. Отключат вообще скоро.

– Ой, твою-то!.. А хрен ли тогда про тёлок заводить?! – Котик привстал, плеснул в стаканчики. – Зря огурцы эти взяли, – проворчал, – уксус голимый. И ветчина химическая – аммиак какой-то.

– Ну а что ты хочешь за такие деньги?

– За свои по́том заработанные деньги я хочу нормальной еды, а не говна! Достало жрать!..

– Ладно-ладно, – Максим успокаивающе помахал рукой, – ты прав, Виталик. Давай.

Выпили одновременно, вырывая друг у друга бутылку с колой, запили.

На лестнице было душновато, пахло древней пылью, медленной прелью. Даже курить не хотелось – представлялось, что стоит закурить, и всё заволочёт дымом, дышать станет совсем нечем.

– Включи хоть музон какой-нибудь, – попросил Котик. – Или анекдот расскажи. Срубимся ведь просто в таком настроении.

– Не знаю я анекдотов. Старьё одно.

– Музон тогда. Скучно же…

Максим покопался в мобильнике и нашёл свою любимую песню Александра Лаэртского. Нажал «play».

тоскливо под тоскливую музыку заблеял Лаэртский, –

– Выруби! – скривился Котик. – На хрена ты это?!

Максиму тоже стало тоскливо до слёз. Выключил.

– «Кино» есть?

Максим нашёл «Кино».

– «Действовать» подойдёт?

– Во, врубай!

Как только зазвучали энергичные аккорды, Котик вскочил с табуретки, закачался в такт, по-цоевски вывернул правую руку, изобразил кулаком микрофон. И вместе с Цоем, выпятив нижнюю челюсть, запел:

– Да-а! – выкрикнул Максим и тоже вскочил, стал играть на воображаемой гитаре.

Спели всю песню. Настроение поднялось. С удовольствием выпили водки. В бутылке осталось совсем на дне. Это настроение снова понизило.

– Вот была музыка, – вздохнул Максим. – А сейчас молодняку что втюхивают… Я тут послушал все эти «Ботанику», «Мельницу», «Сансару» – полное же дерьмо! Смысла даже нет. А везде крутят, все вроде тащатся.

– Так же и про наши группы говорили, – отозвался Котик. – Ты вот своей матушке Лаэртского дай послушать или «Красную плесень» и спроси, что она думает.

– Да ну на фиг… Но к «Кино» она, кстати, всегда нормально относилась.

– Это она вид делает. Разные поколения друг друга не понимают. В этом и смысл.

Какой именно смысл, Максим у Котика уточнять не стал. Покопался в мобильнике, выбирая, что бы ещё послушать. Не выбрал – слушать расхотелось. Вся энергия выплеснулась в песне про «действовать дальше»… Достал сигарету, закурил. Котик, казалось, подрёмывал на табуретке. Не шевелится, голова свесилась…

На пятом этаже со скрипом открылась дверь, а потом так же со скрипом закрылась. Кто-то стал спускаться. Медленно и осторожно.

Максим тревожно смотрел вверх. Ожидал появления одной из старух-жиличек, которая начнёт сейчас выговаривать, что опять пьют, всё задымили, погонит на улицу.

Но вместо старухи увидел Саню Дроздова, своего и Котикова соседа и друга детства.

– О, Дроздяра! – встретил его очнувшийся Котик. – Водяру учуял?

– Чуваки, есть курить? – забубнил Дрозд. – Курить надо… Вышел, думал, бычки, может, где…

Максим протянул ему пачку. Дрозд жадно выхватил сигарету и торопливо закурил.

– Что, с бодунца?

– Да какой бодунец… Нищета полная.

– Лизнуть-то хочешь? Пять капель выделим.

– Дава-айте.

Разделили водку по трём стаканчикам (их в заначке было с полсотни). Чокнулись «за встречу», выпили. Дрозд смачно выдохнул, потёр грудь под домашней рубашкой.

– Давно не пил.

– Да?

– А где, на что? Зарплату второй месяц держат, предаки на курево даже щемятся. Батя-то бросил и мне советует… Вообще как-то всё.

– Кризис, – вздохнул Котик.

– На хрен он не нужен, этот кризис… У меня вообще вечно кризис… В курсе? – Дрозд округлил глаза, как обычно делал перед началом рассказа о чём-то важном. – У меня зуб ночью выпал!

– Молочный? – пошутил Максим.

– Хрен знает…

– Хрен всё знает, да мало что может.

– Ну, слушай, короче! – нетерпеливо повысил голос Дрозд. – Выпал ночью, и я лежу, катаю его во рту. И снится так, что это карамелька… ну, эта, маленькая, как в детстве были… в баночках…

– Леденцы?

– Во! Ну да… И лежу, хорошо так, приятно. А потом, во сне ещё: чё это? Глаза открыл, сел, выплюнул на ладонь, а это зуб. Большой, вот отсюда, сбоку. – Дрозд растопырил рот и стал показывать дыру в верхней челюсти.

– Да уберись ты! – брезгливо отвернулся Котик. – Гнильё там одно.

– Сам ты гнильё. Я прошлым летом у стоматолога был.

– А толку-то…

– Ладно, парни, хорош, – пригасил возникшую перебранку Максим. – Надо ещё пузырькевич купить. Я счас схожу, а ты, Санёк, принеси чего вкусного.

– Чего вкусного? Ничего нету вкусного.

– Да не жидись ты, блин. Пельмени есть?.. Свари пельменей.

– Какие пельмени?! Ты вообще обезумел, что ли? Мать на завтрак гречку без всего сделала – жрите… Ничё у нас нету.

– Ну тогда и водки тебе не будет.

Дрозд возмущённо округлил глаза:

– А на хренища тогда первую наливал?! Мудрец, сука!.. Мне теперь ещё надо.

– Принеси закуску – получишь, – бесстрастно ответил Максим. – Видишь, жрать нечего.

– Ладно, попробую, – пробурчал Дрозд, затушил докуренную до фильтра сигарету и побрёл вверх по лестнице. – Да, – оглянулся, – купите мне сигарет. Хоть какие пойдут. Подыхаю вообще без курева.

– За это омлет с тебя, – хмыкнул Максим и пошёл в магазин: остатки Котиковой пятисотки были у него…

Дрозд принёс морщинистое яблоко, ломтик сухого сыра и три тощие сосиски. На увидевшего такой набор Максима вновь накатило негодование.

– Ну сходи к себе, – не выдержал Дрозд, – набери жратвы!

– У меня мать дома. Запряжёт полы мыть.

– А у меня вообще всё стадо. И это удалось еле-еле…

– Всё, наливайте, – мрачно перебил Котик. – Надо пить скорей и… Футбол уже скоро.

Выпили. Максим с отвращением откусил сосиску, проворчал:

– Сырая. Дрисня начнётся.

– Дрисня, – повторил Котик. – Ты скажи лучше, что дальше делать.

– В смысле? Сейчас допьём, пойдёшь «Динамо» своё смотреть.

– Да я не про это. С этим-то ясно… Я о глобальном. Как жить вообще…

У Котика бывало такое – выпив граммов триста, он заводил разговоры о жизни. Неприятные, бередящие душу. Когда это случалось, его старались побыстрее напоить до отруба.

И сейчас Максим расплескал по стаканчикам «Старую Москву», Котику – побольше.

– Пей, Виталик. Всё нормально.

– Да что нормального? Что ты мне лепишь?

– А я‑то что?! – с готовностью вспыхнул Максим. – Мне, думаешь, по кайфу?..

– Чуваки, бля-а! – захрипел Дрозд, уткнувшись в окно. – Зырьте!

– Чего опять?

– Зырьте, говорю!

Котик и Максим вскочили, вытаращились на улицу, пытаясь что-то разглядеть сквозь пыльную муть стекла.

– Да чё там?

– Вон, вон, где ракушки! – хрипел Дрозд возбуждённо. – Тёлка там!

– А, вижу!

– Ага!..

В щели между гаражами устраивалась молодая женщина. Задрала юбку, спустила ниже колен колготки с трусами, присела.

– Ссыт, прикиньте!

– Охренела совсем.

– Да ну, классно…

Котик близоруко щурился:

– А рожа как, симпотная?

– Ничё. Эх, сюда бы её!..

– Погнали, Дрозд, приведём. Стопудово бухая.

– Приведём, вольём стопарик и обработаем.

– Погнали! – Максим схватил Дрозда за плечо и поволок вниз.

Выскочили во двор, почти побежали к гаражам. Максим чувствовал, как дрожат и подгибаются ноги – такую слабость он ощущал всегда, когда близость с женщиной была вполне возможна: или выпивал вместе с противоположным полом, или ждал Котика, поехавшего за проституткой…

Девушка как раз выбралась из щели меж ракушек и подходила к высокому молодому человеку с цветастым пакетом – то ли мужу, то ли… Максим с Дроздом остановились оторопело. Такого не ожидали… Молодой человек враждебно-предупреждающе взглянул на них, приобнял девушку и повёл в сторону метро.

– Я!.. – выкрикнул Дрозд им вслед. – Я вам покажу, как тут ссать! Обнаглели вконец! Дома у себя на ковёр поссыте!

Вернулись на лестницу. Расстроенно выпили.

– Блин, – вздохнул Максим, – теперь тёлку надо. Только раздразнила… – И повернулся к Дрозду: – На хрена показал?! Ну ссыт и ссыт. Нет, надо орать, пальцем тыкать. Давай мне тёлку теперь!

Дрозд смотрел на Максима и молчал. Того это ещё сильней распаляло:

– Чего ты мне бараний взгляд делаешь?! Иди, говорю. Я хочу, чтобы меня целовали, сиськи хочу.

– Да иди ты в жопу, укурок! – наконец-то очнулся Дрозд. – Виталь, скажи ему. Я‑то при чём вообще…

– В натуре, Макс, – устало заговорил Котик, – чего ты на нём-то зло срываешь? Позвони Мыше или Птице лучше. Птицу я видел вчера. Шла одна какая-то грустная. Может, поведётся. – И видя, что Максим вынимает мобильник, спросил: – Сколько там уже?

– Час двадцать восемь. Вали на свой футбол.

– Допью и повалю. А будешь хамить – в дыню схлопочешь.

Максим нашёл в адресной книге телефон Птицы, нажал «play». Через десяток длинных гудков раздалось её недовольное:

– Да?

– Птица, ты? Привет, это Макс!

– Я не птица, – сказала Птица, – а Юлия.

– Ну да, извини. Слушай, приходи ко мне… Не ко мне то есть, а на лестницу. Ну, где мы раньше торчали. Мы с Котиком тут, Дроздом…

Птица вздохнула:

– Максимка, я тебе советую повзрослеть в конце концов. Сколько можно, на самом деле?

– Ну, – Максим стал злиться, – пойдём в «Корчму» тогда, если тебе здесь западло. Штуку найду, и пойдём. Посидим. Вино, бильярд, караоке…

– Спасибо за щедрость. Я с младшей русским занимаюсь, у неё пятого тесты. Так что не могу. Привет Виталику и Саше.

И дальше в трубке – мёртвая тишина. Отключилась.

– Ах ты ж… – в эту тишину сказал Максим и посмотрел на дисплей. – Минуту из-за неё потерял. У меня и так в минус там…

– Чего она? – с осторожным любопытством спросил Дрозд.

– Да мозги попарила, и всё. На хрен я ей звонил?.. Всю жизнь динамой была.

Выпили ещё понемногу. В бутылке оставалось с четверть. Как-то быстро вторая разошлась… Максим попытался вспомнить, хватит ли у него денег ещё на одну. Вроде хватало.

– Делать нечего, – сказал Котик, – звони Мыше теперь. Она-то должна. Все мы с ней в своё время поотрывались.

– Аха, а теперь муж у неё.

– И что? Прибежит, быстро обслужит и – обратно… Представьте, залетает, раздевается без ломок всяких догола, встаёт раком…

– Котяра, заткнись! – рявкнул Максим.

Вскочил, стал доразливать водку. Один из стаканчиков упал под струёй; на Максима тут же обрушился шквал ругани…

Худо-бедно разделили выпивку поровну. Проглотили.

– Беги за новой, – тут же велел Котик.

– Куда тебе больше? И футбол через шесть минут.

– Шесть минут – это огромный отрезок… Плюс дополнительное время. Можно переломить ситуацию… Гони, Максыш, тащи…

– Да ты готовченко.

– Слушай, – Котик нахмурился, – давай мне тогда мои башли, я – сам…

– Ладно, сиди уж. Тебя сразу такого в мусорню гребанут.

Только Максим вышел во двор – запиликал мобильник. В груди сжалось – он был уверен, что это Птица. Передумала и решила встретиться… И за те короткие секунды, пока вынимал телефон, Максим успел вспомнить всех знакомых, выбрать тех, кто способен дать ему в долг тысячу. Чтоб провести вечер с Птицей достойно.

Но на дисплее высветился номер телефона его собственной квартиры – звонила мать. Максим резко сунул пиликающий мобильник в карман… Ищет. Видимо, надо ей там что-нибудь передвинуть. Дом разваливается, а она каждую субботу генеральную уборку устраивает, мебель переставляет. Как будто это сделает квартиру современней, удобней.

Стараясь не попадать под обзор из своих окон, Максим пробрался к «Погребку», купил бутылку, упаковку корейской морковки (хорошо ею закусывать) и пачку сигарет себе на завтра. Осталось от семисот рублей несколько монет. А впереди ведь ещё воскресенье…

Котик с Дроздом дремали. Максим хотел было уйти с бутылкой и морковкой домой – сейчас лечь спать, а вечером куда-нибудь выдвинуться. Но не получилось: услышав его шаги, парни тут же ожили.

– Н‑наливай! – гаркнул Котик.

– Не ори.

Максим налил почти по полстаканчику. Скорей уж допиться и разойтись.

Выпив и закусив, смотрели друг на друга, ожидая каких-нибудь слов: молчать было скучно, а переругиваться – тошно.

– А, парни, прикиньте, – вымученно попытался найти интересное Дрозд, даже глаза округлил, но на мгновение. – Иду как-то утром с похмелья…

– Ну удивил, – хмыкнул Котик. – Ты по-другому и не передвигаешься.

– Дай рассказать-то! Как собаки, вообще, стали… Иду, короче, и тут боковым зрением вижу: по двору что-то движется. Поворачиваюсь – птица такая…

– Да, Птица… Макс, звони Птице, пускай идёт…

– Да не та птица! – всплеснул руками Дрозд. – А павлин.

– Что? – Максим испугался: – Он же сидит!

Павлину он должен был пять тысяч рублей, и после того, как Павлина посадили на три года за кражу дивиди-плееров со склада «Электронного мира», к Максиму приходила Павлинова сестра, требовала вернуть деньги, чтобы брату отослать на зону. Но Максим не вернул – не скапливалось таких денег…

– Ой, ну и дебилы вы-ы. – Дрозд обессиленно упал на табуретку. – Нормальный, обычный павлин. Из зоопарка сбежал и ходил тут по дворам.

– Да это когда было! – вспомнил Максим, и сразу стало легко. – Года три назад павлин этот…

– Ну, не знаю. Вроде недавно.

Заскрипела наверху дверь, и оттуда раздался старчески подрагивающий мужской голос:

– Александр, ты там?

Дрозд поднял жалобные глаза:

– Уху…

– Иди быстро домой!

– Зачем, пап?

– Иди, говорю! Жрёшь опять?.. Быстро домой!

Дрозд схватил бутылку, налил себе граммов семьдесят и проглотил. Подавился, сдавленно рыгнул и, вытирая губы рукавом рубашки, поплёлся на свой этаж.

Дождавшись, когда дверь закроется, Котик сказал:

– Ладно, давай по последней, и я на футбол. «Динамо» – «Спартак». Рубилово должно… У наших Кобелев, у спартачей – Карпин теперь. Должны схлестнуться.

Выпили и осели – водка наконец накрыла по-настоящему.

Котик положил голову на подоконник, Максим прислонился к комоду, закрыл глаза и словно бы отлетел…

Во сне, как часто случалось при быстром опьянении, было приятно, ласково. Максим слышал ворчание, и ему представлялось, что он в деревне под Саранском, на родине отца, и ворчит это на койке дед, почти не говорящий по-русски… Тогда, много лет назад, когда Максим был маленьким, месяц в деревне он переживал с трудом, тянуло домой, в Москву, в квартиру. В деревне же на каждом шагу подстерегали опасности, всё вокруг было каким-то грязным, пыльным, от непонятных, но жутких дедовых сказок он не мог заснуть, таращился в окошко, где что-то клубилось, металось. И с бурной радостью Максим встречал приезжающих за ним родителей, первым лез в рейсовый автобус, не прощаясь с бабушкой и дедушкой, а следующим летом долго плакал и упирался, когда родители собирали его в деревню.

Теперь же, когда давно уже не было в живых ни бабушки с дедушкой, ни отца, когда жизнь его, коренного москвича, в Москве никак не складывалась, он часто видел во сне и хмельной дремоте ту деревню, тянуло туда, казалось, что там-то и найдёт он некую крепость в мире, смысл приложения сил. Но в размеренном течении дней мысли взять и хотя бы съездить в далёкую, в стороне от железной дороги деревушку не возникало, зато в забытьи деревня являлась, тянула к себе, в себя…

– У-у-у, да что ж это… – Ворчание стало слышнее, слова различимее. – Ой, твою-у…

Максим разлепил веки, увидел корчащегося Котика на табуретке, подоконник и пыльное, темнеющее уже окно; голову сжала туповатая боль, рот наполнился горькой, ядовитой слюной… Максим заметил на полу бутылку с сочно-жёлтой жидкостью, как к спасению, потянулся к ней. Очень хотелось пить.

– Да это не пиво, дурак, – остановил Котик.

– А? А что это?

– Это я сделал…

– У‑у, животное.

– Животное бы тебе на башку нассало. Давай водяры хлопнем… Всё равно терять уже нечего. Матч пропустил. Целую неделю ждал – и пропустил. Ещё «Арсенал» вечером с «Портсмутом», но его нет на общедоступных…

– Поставь тарелку, – отозвался Максим, приподнялся, взял бутылку кока-колы и быстро влил в себя оставшееся – на пару глотков хватило.

– Сука, – бесцветно произнёс Котик. – А чем запивать теперь? Водки ещё полбатла.

– Отстань. Не хочу я пить.

Котик выпил один. Почесал голову, с отвращением закурил.

– Тарелку, говоришь, поставить, – сказал вроде бы как с угрозой. – А где деньги взять?

– Да копейки стоит…

– И копейки тоже. А? Зарплату – половину матери отдаю на хозяйство, половину с вами пропиваю. Да и зарплата-то… Двадцать три тыщи, это ж… И никакого, главное, просвета. Так и буду до пенсии стиральные машинки развозить, а в выходные здесь вот бухать. – Котик взял бутылку, покрутил её в руке. Максиму показалось, что сейчас он возьмёт и хлопнет её о подоконник или швырнёт в стекло, но Котик плеснул водки в стаканчик и осторожно поставил бутылку обратно. – А Ромарио вон до сих пор играет, ему сорок три уже. Андрюха Тихонов – лучший бомбардир в Казахстане. На год всего меня старше. В курсе? Мальдини играет, но он защитник. А мне каждую ночь снится, как я забиваю. Каждую, врубись только!

«И ему тоже одно и то же снится», – коротко удивился Максим. Удивляться долго не давала боль в голове, ломота в суставах, жажда.

– Как мяч принимаю, подбрасываю – и бью. И так, с‑сука!.. Мяч ногой чувствую, как я его… Эх-х, дурак я, дур-рак! Насрать надо было на ваши подколы и не бросать. В дублёры мне прямой был путь, все говорили. А оттуда – в основной состав. «Динамо», блин, это ж! – Котик поднял стакан и тычком отправил водку в рот; не закусывая, сипло выдавил: – Жа-алко-о!.. А может, – уже другим, вкрадчивым голосом спросил, – пойти к Кобелеву? А? Я же знаком с ним, он тогда в старшей группе был… Пойти, предложить, всё объяснить ему. А? Усиленные тренировки до начала второго круга и, может, в заявку. Попробовать? Вон Роналдо вообще развалина, бегемот, а в сборную его планируют. Я‑то в форме. В форме, Макс! Меня водяра закаляет только… Я иногда рывки делаю и сам удивляюсь. Смогу я, смогу! Главное, с Кобелевым встретиться, сказать, упросить, чтобы проверил. Пускай проверит, а? Как, Макс, реально? А?

– Попробуй, – вяло поддержал Максим, встал, покопался на подоконнике, поискал, что бы пожевать; не нашёл.

Поднял лицо, увидел своё бледное, почти растворённое в стекле отражение. Но главное разглядел – там было лицо немолодого, испитого мужика с морщинами вокруг рта, глубокими глазницами. А рядом такое же испитое и морщинистое лицо Котика… Крутись-вертись, пытайся всех обмануть, но тридцать восемь впустую прожитых лет не спрячешь. Ну, пусть не все тридцать восемь впустую, но двадцать – точно. Отпечатались они на лицах, ничем эти отпечатки не смоешь, не соскоблишь. И от новых таких же пустых не спасёшься. Вот так всё и будет ещё очень долго – очень долго, тяжело и пусто.