Изнанка счастья (fb2)

Изнанка счастья 940K - Вера Александровна Колочкова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Вера Колочкова Изнанка счастья

Я над будущим тайно колдую,

Если вечер совсем голубой,

И предчувствую встречу вторую,

Неизбежную встречу с тобой.

А. Ахматова «О тебе вспоминаю я редко…»

* * *

Часть I

Дверь тихо скрипнула, и на больничное крыльцо, освещенное слабой лампочкой, вышел Леонид Максимович, глянул исподлобья:

– Я закурю, можно?

Мара подняла глаза, посмотрела так, будто не поняла, о чем он ее спрашивает. Потом спохватилась, кивнула, проговорила быстро:

– Да-да, конечно. Курите, Леонид Максимович. Вы, наверное, за этим сюда и пришли.

– А ты зачем?

– Что – зачем?

– Ну. Я покурить вышел, а ты?

– А я просто так, воздухом подышать. В палате очень душно, а санитарка еще и пол помыла с какой-то вонючей дрянью.

– Это не дрянь, это хлорамин. Так положено в больницах по санитарным правилам.

– Да я знаю. Но все равно привыкнуть не могу. Кажется, что этот ваш хлорамин смертью пахнет, никак не могу отделаться от этого ощущения.

– Эка, смертью. Это ты, матушка, лишку хватила со своим ощущением. Нет уж, скорее, наоборот, жизнью пахнет. Я бы сказал, состояние духа бодрит и надежду вселяет. Ну, или вроде того.

– Не знаю. Может быть. Может, просто привыкнуть надо. Но я привыкну, и к хлорамину тоже привыкну. Между прочим, я в медицинский институт после школы поступать хотела.

– А теперь что? Передумала?

– Нет. Наоборот. Я обязательно в медицинский поступлю и тоже буду врачом. Да вы садитесь, Леонид Максимович, садитесь.

– Да ладно, я постою. Ничего, не суетись.

Огонек сигареты вспыхнул так ярко, что выхватил на миг его прищуренный взгляд, направленный в сторону Мары. Хотя и не было во взгляде особого интереса. Наоборот, глаза были усталыми до степени крайнего равнодушия. И голос тоже был равнодушным. Такой голос бывает у интеллигентных людей, вынуждающих себя силой передвигаться по хлипкому мостику общения. Лучше идти, чем на месте стоять и смотреть вниз. И в данном случае… Очень хотелось просто стоять и курить молча, да интеллигентность не позволяла, и потому приходилось говорить о чем угодно, чтобы заполнить паузу.

– Слушай, давно спросить хочу. – снова заговорил он хрипловато, будто подгоняя себя натужным интересом в голосе. – Откуда у тебя такое странное имя – Марсель? Оно ведь, если я не ошибаюсь, мужское? И с женским именем никоим образом не интерпретируется?

– Нет, не ошибаетесь, оно действительно мужское, Леонид Максимович.

– Но ведь странно, согласись.

– Да, странно. А что делать? Не я имя себе выбирала, это мама такое придумала. Да и вообще, какая разница. Все равно меня все Марой зовут. И вы Марой зовите, если вам странно.

– Что ж, Мара так Мара. Тоже очень красиво. Но все равно интересно – почему Марсель?..

Мара пожала плечами, улыбнулась нехотя. Не улыбка вышла, а сплошное мучительное недоразумение. И правда, чего пристал? Стоял бы себе, курил да помалкивал… И ведь приходится отвечать на все вопросы, хотя и понятно, что ни сами вопросы, ни ответы на них ему по большому счету неинтересны. Зачем ему знать, например, откуда ее странное имя взялось? Что это изменит? Она для него – никто, всего лишь дочь очередной пациентки. Даже неприлично проявлять такой интерес к ее странному имени, не вписывается он в рамки типовой для данного случая беседы. И нагрубить тоже нельзя – все-таки врач рядом с ней сидит, уважаемый хирург Леонид Максимович Соколовский, который маме операцию делал. Вот лучше бы про маму и спрашивал.

Леонид Максимович глянул на нее коротко, потом проговорил задумчиво, выдохнув из носа клуб дыма:

– Я, кстати, знавал одного татарина по имени Марсель. Большой был татарин, толстый, красивый. С усами. А ты худышка белобрысая да зеленоглазая, да плюс фамилия у тебя – Иванова. Диссонанс у меня, однако. Такой, знаешь… Самую малость любопытствующий, не до степени большого свинства. Почему вдруг девчонка – и тоже Марсель?

– Ну, я даже не знаю, что сказать… Сочувствую вам, Леонид Максимович. И вашему диссонансу тоже сочувствую, но ничем помочь не могу. По паспорту я действительно Марсель. А если полностью – Марсель Николаевна Иванова, и с этим фактом ничего не поделаешь. Конечно, мне бы лучше Марусей быть, но…

– Почему Марусей? – быстро глянул на нее Леонид Максимович и втянул в себя очередную порцию дыма.

– Да так. Просто имя больше к фамилии бы подошло. Маруся Иванова, и никакого диссонанса, правда?

– Не скажи. Мою жену как раз Марусей звали, а фамилия у нее – Соколовская. Хоть и мужнина фамилия досталась, но тоже вроде как диссонансом звучит.

– Да почему?.. Нормально звучит. Или ваша жена имеет претензии к своему имени?

– Теперь уже нет. Теперь ей все равно, я думаю. Умерла она.

– Ой, простите. Я не знала. А давно?

– Недавно. Два месяца назад.

– Простите.

– Да ничего. Это ты извини, что я к тебе с дурацким вопросом пристал. Так откуда же все-таки взялось такое имя – Марсель? Или это семейная тайна?

– Да нет никакой тайны, что вы. Я ж говорю – мама так решила в свое время. Она меня в поезде родила, и ни одного медика во всем составе не оказалось. А до ближайшей станции далеко еще было, не в глухой же тайге останавливаться? Все перепугались, в панику впали, бегали по вагону с криками – хоть кто-нибудь, помогите! Примите роды! Но ни одного смельчака так и не нашлось. Потом какой-то дядька чертыхнулся, соскочил с верхней полки и заорал – да что же такое, мать твою! Бабе помирать теперь, что ли? И сам бросился к маме. Она потом рассказывала, что я к нему в руки в этот момент и упала, и пуповину он сам перерезал, как мог. Еще и говорил при этом что-то бодрое, успокаивающее. Мама и лица его толком не запомнила, будто мимо проплыло. Только имя успела узнать – Марсель.

– Понятно. Значит, в честь своего спасителя назвала.

– Выходит, что так. Потом ее отговаривали, конечно, даже записывать не хотели – мол, зачем девочке такое странное имя, да еще и мужское? Но мама все равно на своем настояла. Такая уж она. Тихая, безответная, но если уж решит по-своему сделать… Ладно, я в палату пойду. Вдруг мама очнется, а меня рядом нет.

– Она не очнется, девочка. Она в коме. Я тебе уже говорил, что надо готовиться к худшему. Ты бы лучше поспала часок-другой, в палате свободное место есть. Потом тебе силы понадобятся. Поверь, я знаю, что говорю.

– Нет, что вы… Я боюсь спать. Я усну, а мама умрет… Без меня… Я уже вторую ночь не сплю. Вроде и глаза на мир смотрят, а голова, как пустой шар, ничего не соображает. И звук там такой… Будто каждую минуту струна лопается и боль волнами по телу идет. Не настоящая боль, а… Такая, которая хуже настоящей. И я уже ничего не чувствую от этой боли. Я даже плакать не могу, совсем отупела.

– Да я понимаю, понимаю. Так оно и бывает при таком раскладе. Сам недавно жену похоронил, она тоже из комы не вышла.

– Сочувствую. А сколько ей было?

– Да как твоей матери, сорок восемь, только жить да радоваться. Тоже сидел около нее и не спал, тоже боялся, что без меня уйдет.

– А скажите… Сколько еще маме осталось?

– Не знаю, детка.

– Леонид Максимович, вы можете мне всю правду сказать, как есть. Я выдержу. Это я с виду такая маленькая и хрупкая, а на самом деле совсем взрослая.

– Взрослая, говоришь? А сколько тебе годков, интересно?

– Неделю назад восемнадцать исполнилось.

– Ух ты. И впрямь, взрослее некуда.

– Так сколько маме осталось?

– Я думаю, не больше недели. Все днями решится. А может, ближайшими часами.

– Ой… Но как же так?

– Ты сама просила правду, вот тебе правда. И по правилам надо бы домой твою маму выписывать, все равно ей ничем уже не поможешь. И главврач тоже настаивает. Но ведь дома ты одна рядом с мамой окажешься? Я так понимаю, вы с мамой вдвоем жили, больше никого нет?

– Да, одна.

– Вот и я главврачу то же говорю – девчонка совсем одна. А он сердится. И его тоже можно понять. Мы ведь не сами показатели смертности по больнице придумываем, будь они неладны! Хотя – какие могут быть показатели в отделении онкологии? Такие же, как средняя температура по больнице. Прости, что балагурю на эту тему, но это от безысходности ситуации.

– Да, я понимаю. Если надо, то выписывайте, конечно.

– Да ничего ты не понимаешь, глупая девчонка! Ну как, как я твою маму выпишу? Что я, изверг, что ли? За ней дома уход нужен, а ты вот-вот в обморок упадешь от горя и недосыпа. Грохнешься дома рядом с кроватью и будешь валяться. Потом очнешься и проклинать меня станешь, я знаю.

– Не буду я вас проклинать. И домой тоже не хочу, мне страшно одной. Не выписывайте нас, пожалуйста! Прошу вас! То есть… Я и сама не знаю, что делать. Просить или не просить, не знаю.

– Ладно, не проси раньше времени. Мало ли, на чем главный врач настаивает. Он всегда на чем-нибудь настаивает, должность у него такая. Пойдем лучше я тебя чаем напою. И бутербродец какой-никакой тебе сжевать не мешало бы. Могу предложить на выбор, с колбасой или сыром. Голодная, наверное?

– Не знаю. Да какой голод, я вообще ничего не чувствую. Ничего, кроме страха. Но чаю – это да. Чаю очень хочу. Можно даже не чаю, а просто кипятка глотнуть, чтобы ошпарить себя изнутри. Я там будто мертвая.

– Ладно, идем.

– Только я к маме в палату загляну. Посмотрю, как она.

– Иди. Я пока чай заварю и бутерброды настрогаю.

Потом они сидели в узком, похожем на пенал кабинете Леонида Максимовича, и он смотрел, как Мара жадно глотает горячий крепкий чай, ухватившись за кружку дрожащими пальцами.

– Бутерброд откуси хотя бы.

– Не хочу.

– А надо.

– Я не могу, Леонид Максимович, правда. Спасибо вам за чай, я согрелась немного.

– Ну и то хорошо. У тебя, кроме матери, кто еще из родственников есть?

– Никого нет. Бабушка умерла в прошлом году.

– А отец? Тоже умер?

– Нет, что вы. Он живой и здоровый, но его тоже. как бы нет.

– Это как?

– Ну… Он в другом городе живет, с другой женой. Вроде и дети у него есть.

– Вроде?

– Ну да. Я точно не знаю. Он, когда от мамы сбежал, особо о себе знать не давал. Мы ни адреса, ни телефона долго не знали. Правда, звонил года три назад, поздравлял меня с днем рождения. Тогда и телефон свой домашний оставил, просил тоже звонить. Но я так и не позвонила ни разу. Зачем человека лишний раз беспокоить?

– О как. Человека, значит.

– Да нет, я на него вовсе не обижаюсь! И вы не подумайте о нем плохо, он вполне нормальный человек. Ну, то есть… Если и впрямь в общечеловеческом смысле. И не от мамы он сбежал, а от бабушки, у него просто другого выхода не было. Да это вообще давно случилось, я еще маленькая была. Потом он приезжал, когда мне то ли двенадцать лет было, то ли тринадцать… Помню, здоровенную куклу привез, и очень смутился, когда меня увидел, почти взрослую девицу. Тогда тоже пытался со мной контакт наладить, помню, бумажку с адресом и телефоном дал. А бабушка опять его прогнала, и бумажку на его глазах порвала, и клочки ему в лицо бросила. И куклу эту обсмеяла, долго потом над ней изгалялась.

– Я вижу, ты бабушку-то не очень жалуешь. О покойниках так нельзя. Надо или хорошо, или никак.

– А если не получается ни то ни другое? Я бы вообще о ней не заговорила, если бы вы не спросили. Бабушка ведь ужасной снобкой была и мамой командовала как хотела. И отец из-за нее сбежал, мама потом страдала. Любила его, я думаю. А только бабушка бы все равно им жить не дала, даже если бы они вместе сбежали. Знаете, как она отца называла? Проклятьем заклейменный, вот как.

– Это в каком же смысле, не понял?

– Ну это бабушка пролетарский гимн так в свою пользу интерпретировала. Подчеркивала, что папа такой. Низменный пролетарий.

– А, теперь понял. В смысле – вставай, проклятьем заклейменный? Весь мир голодных и рабов?

– Ну да, все правильно. Кипит наш разум возмущенный… Текст, значит, помните?

– Да я-то помню. Мне, слава богу, полтинник стукнул. Как свое пролетарское детство не помнить?

– Вам? Полтинник? Да ну. Мне показалось, вы моложе.

– Хм… Спасибо на добром слове. Да ты пей чай, остынет. Подлить еще горячего?

– Да, пожалуйста.

– Погоди, у меня где-то коробка конфет есть. Подарок от благодарного пациента. Сейчас найду.

– От кого? От благодарного пациента? Бывает, что от вас уходят с благодарностями?

– А ты как думала, всякое бывает. И очень часто.

– Значит, моей маме просто не повезло?

– Нет, у нее слишком далеко все зашло. Не получилось. Если бы раньше хотя бы на полгода.

– Нет, Леонид Максимович, я думаю, не в этом дело.

– А в чем? – поднял он на Мару удивленные глаза.

– Я думаю, это не потому, что мама опоздала к вам обратиться. Я думаю, это ей бабушка так скомандовала – мол, иди за мной. Когда бабушка умерла, мама сразу болеть начала, я помню. Точно, это бабашка ее за собой позвала.

– Ну-ну, не нагоняй мистику. Так не бывает.

– Да вы откуда знаете, как бывает, как не бывает? Вы ж в маминой шкуре не были. И в моей не были. Да, точно, так и получилось, что бабушка маму к себе забирает… Я ж последние годы только и делаю, что этот процесс наблюдаю. Мама сгорела, как свечка, это правда. А я была рядом и ничем ей помочь не могла. Удивительно, как еще школу сумела с хорошим аттестатом закончить, потому что на уроки не ходила практически.

– Все время рядом с мамой была?

– Ну да. Надо ведь было еще и деньги добывать на лечение.

– И где ж ты их добывала?

– А я в бабушкиных вещах шкатулку нашла. Красивая такая, старинная. А там колечки всякие, сережки. Помню, первый раз понесла кольцо в скупку, тряслась, как осиновый лист. У оценщика чуть лупа из рук не выпала, когда он камень разглядел. Дорогой, наверное. И мне показалось тогда, что денег он страшно много отвалил. Теперь понимаю – обманул, наверное.

– Почему?

– А в других скупках мне больше потом за цацки из бабушкиной шкатулки давали. Но то колечко было особенное, старинное, с большим камнем. Он так сиял, что глазам холодно становилось. Наверное, не зря бабушка отца презирала, было в этом что-то… Да, было… Я думаю, это отголоски классовой ненависти в ней говорили. Хотя она никогда о себе ничего не рассказывала. Спросишь – лишь губы подожмет и злится.

– Наверное, из дворян была? Голубых кровей?

– Да не… Я думаю, из купеческих, но из очень состоятельных. Потому что те, в ком хоть немного голубой крови осталось, так злобно себя не ведут и детей своих не уничтожают.

– Да ладно, сама-то не злись. Видишь, помогли тебе бабушкины драгоценности в трудную минуту.

– Да чем они помогли? Сколько их ушло на знахарей, на лекарства, но все равно без толку. Ладно, мне трудно об этом говорить, я и впрямь злиться начинаю. Вы правы, на покойников злиться нельзя. Спасибо за чай, я к маме пойду.

Мара подскочила со стула, быстро пошла из кабинета. У двери обернулась, глянула на Леонида Максимовича, проговорила с отчаянием:

– Ну неужели ничего, вообще ничего нельзя сделать? Ведь так не бывает. Вы же хороший врач, вы самый хороший хирург, я знаю, мне говорили! Неужели ничего нельзя сделать? Вон, с нового года в новый двадцать первый век шагнем! Везде только и твердят – миллениум, миллениум! А что толку от этого миллениума, если люди умирают. Ну неужели нельзя.

– Выходит, нельзя. Прости меня, девочка. Хоть шагай в двадцать первый век, хоть в двадцатом оставайся. Этой проклятой заразе все равно, в каком веке человек живет. Иди, девочка, иди, побудь еще рядом с мамой, не выворачивай себе заранее душу наизнанку. Силы береги.

Мама умерла утром, вместе с первыми лучами солнца и заполошным пением птиц. Марсель сразу поняла, что она умерла. Лицо у мамы сделалось ровным, гладким и молодым. Почти счастливым.

Потом Марсель снова сидела в кабинете Леонида Максимовича, смотрела в солнечное окно, не мигая. И снова не слышала, что он ей говорил. Потом оторвала взгляд от окна, сморгнула слезу и сощурилась болезненно:

– Простите, Леонид Максимович. Повторите еще раз, пожалуйста, я не поняла ничего.

– Домой иди, говорю. Тебе поспать надо хотя бы пару часов. Иначе не выдержишь! Дома хватани успокоительного и падай спать. Поняла?

– Нет. То есть да, поняла, мне надо идти домой. Но я не пойду домой, Леонид Максимович. Я не могу. Не могу домой.

– Почему?

Марсель глянула на него так, будто изумилась, отчего он не понимает таких простых вещей. Потянула вперед ладони, приготовившись к объяснению, но вместо этого задохнулась от слезного спазма, быстро замотала головой, прикрыв глаза бледными, почти прозрачными веками. Потом с силой втянула в себя воздух, проговорила хрипло:

– Не могу домой. Там. Там мама еще живая была. Не могу, не могу.

Леонид Максимович пожал плечами, задумчиво потер ладонью небритую щеку:

– Ну ладно, если не можешь… Иди, куда можешь. К подруге какой, например. Тебе в любом случае поспать надо. Две ночи не спать – это и сильному организму трудновато вынести, а тебе… Да на тебя сейчас ветерок подует, и свалишься. Есть у тебя подруга, к которой можно пойти?

– Подруга? Да, есть подруга, только она сейчас в другом городе. В институт поступила и уехала.

– А еще?

– Нет. Я не знаю. Никого у меня нет. Можно, я тут посплю, в вашем кабинете?

– Здрасьте, приехали. Утро уже, сейчас тут народ будет сновать туда-сюда. Шла бы ты лучше домой, а? Все равно ведь придется идти домой, никуда не денешься.

– Я не могу. Правда, не могу.

Она сидела, вся сжавшись и сунув ладошки меж коленок, будто пыталась унять мелкую дрожь. Потом подняла на него светло-зеленые глаза, в которых переливались ледяными искрами паника и ужас. И вся она была сплошная светло-зеленая паника – даже заплакать не могла. Хоть подходи да бей по щекам, чтобы в себя пришла. Но как бить-то? Ударишь для пользы дела – а она со стула кувыркнется. Расшибется ведь к чертовой матери.

– Ты давай мне тут не умирай. Того и гляди, глаза закатишь. Не знаю даже, что и делать с тобой. К себе домой, что ли, отправить? Тут недалеко, за углом, три минуты ходу, не больше. Пойдешь?

– Я? К вам домой?

– Ну да. Других вариантов пока не вижу. А что прикажешь делать? Смотреть, как ты в обморок падаешь? Откачивай тебя потом. Нет, я понимаю, конечно, что у тебя горе, но поспать все равно надо. Организму надо, слышишь?

– Да, я слышу.

– Тогда бери ключи и шагай на автопилоте. Как с крыльца спустишься, сразу направо повернешь. До угла дойдешь, увидишь арку во двор, ныряй в нее. Дом, который справа, первый подъезд, четвертый этаж, квартира шестнадцать… Запомнила?

– Да.

– Повтори.

– Сначала направо, потом в арку, дом справа, первый подъезд, квартира шестнадцать.

– Молодец, иди. Не заблудишься. Да и негде блудить вроде. Но я на всякий случай в окно смотреть буду, пока ты в арку не зайдешь. Или попросить кого, чтобы проводили?

– Нет, я сама.

– Ну, сама так сама. Только в квартиру заходи тихо, Юрку не разбуди, ему до школы еще больше часа можно спать. Заходи в гостиную и падай на диван. Подушка там есть, плед на кресле валяется, им укроешься. Иди спи… Сейчас половина шестого, в двенадцать я тебя разбужу, когда со смены приду. Да, вот еще что! К семи часам соседка должна прийти, Юрку в школу собирать. Ты скажи ей… Или ладно, ничего не говори, лежи и спи. Я сам ей позвоню, предупрежу, чтобы она тебя не беспокоила. Ну, все вроде, иди…

Марсель послушно поднялась со стула, взяла протянутые Леонидом Максимовичем ключи. Подняла на него заплаканные от горя глаза, прошептала едва слышно:

– Спасибо вам.

– Да не за что. Иди давай, время пошло. Чем раньше упадешь на диван, тем лучше.

Потом он стоял у окна, упираясь пальцами в подоконник и неловко выворачивая шею, глядел, идет ли Марсель в заданном направлении. И вздохнул, когда она шагнула в арку. Теперь уж сама. Замок в двери хороший, легко открывается. Если только руки не затрясутся от бессилия. Ужас как жалко бедолагу. И как будет жить одна, без отца, без матери, пигалица белобрысая?

Дверь кабинета открылась, и голос уборщицы тети Паши прозвучал вежливо, но довольно настойчиво:

– Вы бы вышли на пять минут, Леонид Максимыч. Мне пол помыть надо.

– А чего так рано, теть Паш? У вас и дежурство еще не начиналось.

– Да я решила пораньше. Все равно не спится, чего зря время терять. И потом, когда народу прибудет, в суете да толкотне не мытье, а сплошные нервы получаются. Иди, покури, я быстро.

– Иду, теть Паш. Зажигалку потерял.

– Да вон, на столе лежит!

– Ага, вижу.

– Ты как, отошел немного от горя-то? А то уж наши девки на тебя планы строят. Мария уж два месяца как померла, царствие ей небесное, вечный покой.

– Не понял. Какие планы на меня строят?

– Ой, не понял, гляди-ка! Глаза-то выпучил! Будто и впрямь не понимает! Ты ж у нас нынче завидный вдовец, а одиноких баб в больнице – хоть пруд пруди. Поди, давно присмотрел какую? Хотя. Я уж тебя не первый год знаю, ты свою Марусю шибко любил, царствие ей небесное, земля пухом. Красавица она у тебя была, умница. Теперь на абы кого не обзаришься. Разве твоей Марусе среди наших ровню найдешь? Ладно, иди, иди, не ругайся на меня, старуху. Мало ли, взболтну чего, а ты не сердись. Иди кури, чего в дверях застыл? Всего уж себя прокурил от горя. Но кури, не кури, а бабу под бок все равно надо искать. Без бабы плохо, оно понятно. Может, присоветовать тебе кого? Есть у меня одна знакомая разведенка, вроде приличная женщина. И молодая.

– Не надо, теть Паш. Я сам разберусь.

– Ага, знаю я, как ты разберешься. Так и будешь сидеть бобылем. Говорю же – ты не из таких, которые в этих делах прыгучи да липучи. Чего скалишься-то, чего? Э-эх. Пока скалишься, и годы пройдут. Ладно, иди.

* * *

Марсель тихо открыла дверь, на цыпочках вошла в прихожую, огляделась, пытаясь сообразить, которая дверь ведет в гостиную. Наверняка вот эта, настежь распахнутая. Да, это и есть гостиная, наверное… И диван с подушками. И плед на кресло небрежно кинут. Все, как говорил Леонид Максимович. Надо лечь на диван, сверху накрыться пледом. И спать. Да, очень хочется спать. До изнеможения, до тошноты. И круги перед глазами начали плясать, красные, зеленые, оранжевые… Еще бы до дивана дойти, не упасть на ковер посреди комнаты.

– Эй, ты кто? – послышался за спиной испуганный до петушиного фальцета мальчишеский голос.

Марсель вздрогнула, обернулась. Круги перед глазами на секунду замедлили свое страшное вращение, и отчетливо удалось разглядеть мальчишку с острыми коленками, острыми плечами и рыжим вихорком надо лбом.

– Чего смотришь? Ты кто, спрашиваю? И как сюда попала?

– Так мне Леонид Максимович… Ключи дал… – ответила Марсель, разведя руки в стороны.

– Зачем?

– Чтобы я спала. В больнице он не разрешил спать, сказал, иди ко мне домой и поспи..

– Понятно. А ты кто вообще?

– Я? Я никто… У меня мама умерла. Час назад. А тебя ведь Юрой зовут? Ты сын Леонида Максимовича?

– Да.

– А я Марсель.

– Марсель? Никогда не слышал такого имени.

– Можно просто – Мара. Ты извини, я вообще плохо соображаю сейчас. Я даже плакать не могу, представляешь? Ничего не чувствую. В голове мутно, круги перед глазами плавают. Я две ночи не спала, и Леонид Максимович сказал, что надо обязательно поспать. Ой, я не то все говорю, наверное.

– Да чего… Все нормально говоришь. Что я, не понимаю? Ладно… Ложись давай, спи.

Мальчишка зевнул, сонно почесал живот, другой рукой пригладил вихорок надо лбом. Помолчал, потом добавил сочувственно:

– У меня тоже мама умерла, два месяца назад.

– Да, я знаю. Леонид Максимович говорил.

– Болела она. Долго болела. Целый год с постели не вставала. Да ты ложись, ложись… Если папа сказал – надо спать, значит, и впрямь надо спать. Тебе постелить, наверное, надо? Только я не знаю, где взять. Не проснулся еще.

– Не надо. Я так лягу. Вот, только пледом укроюсь. А ты иди к себе досыпай. Леонид Максимович сказал, чтобы я тебя не будила, что тебе еще целый час можно… Спать…

Марсель тут же провалилась в глубокий сон, так и не успев натянуть на себя плед. Юра подошел на цыпочках, неловко укрыл ее, вздохнул тяжко. Потом поежился, обнял себя руками, поплелся к себе в комнату – досыпать.

А через час сонную тишину квартиры нарушил дверной звонок, Юра быстро примчался в прихожую, быстро распахнул дверь и прошептал испуганно:

– Тихо, теть Тань. Человека разбудите.

– Какого человека, Юрик? Ночью кто-то приехал? И кто же, интересно знать?

– Да никто не приехал. Это от папы, из больницы. И не ночью, а утром уже.

– Кто – из больницы? Не поняла…

– Это Марсель.

– Марсель? Кто это – Марсель? И где он?

– Не он, а она. Вон, в гостиной на диване спит. Ей маму хоронить надо.

– Понятно. Хотя, если честно, я ничего не поняла, Юрочка. Почему она спит, если ей маму хоронить надо? И почему она спит именно здесь? Ты уверен, что ее папа сюда прислал? Зачем ему понадобилось впускать в свою квартиру совершенно постороннего человека?

– Да откуда я знаю, теть Тань? Вы сразу столько вопросов задаете. Я только знаю, что папа ей ключи сам дал и велел спать.

– Да? Ну ладно. Понятно. Просто всякое бывает, знаешь ли.

– Вы не будите ее, пожалуйста. И вообще. Спасибо, теть Тань. Я уже сам проснулся и сам в школу соберусь, не маленький.

– Но я думала, мы вместе позавтракаем. Я сырники принесла. Пойдем на кухню, чайник поставим.

Пока Юра думал, что бы такое ответить, чтобы отказаться от совместного чаепития, добрая тетя Таня уже прошла на кухню, по пути мельком взглянув в открытую дверь гостиной и озадаченно хмыкнув:

– Странно, странно. Леонид Максимович меня даже не предупредил ни о какой… Как ее зовут, я не поняла?

– Марсель.

– Чудное имя для женщины. Ты не находишь, Юрочка?

– Она не женщина, она девушка.

– Но почему твой папа меня не предупредил?

– Он забыл, наверное. Когда много работы, он часто обо всем забывает. Я уж привык. И вы на него тоже не обижайтесь, пожалуйста.

– Ну что ты, Юрочка. Разве я могу обижаться на твоего папу. Он у тебя такой хороший человек. Такой замечательный врач. Добрый и отзывчивый, как выяснилось. Ты ешь сырники, Юрочка. Ешь. Очень вкусные, я старалась. Тебе ведь нравится, как я готовлю, правда?

– Да ничего.

– Ешь, ешь. А все-таки, Юрочка… Я так до конца и не уяснила, чего это вдруг Леонид Максимович именно эту девушку в дом впустил?

– Так я ж вам объясняю, теть Тань. Она две ночи не спала, ей обязательно поспать надо. У нее сегодня мама умерла.

– А, теперь понятно. Я вот все время поражаюсь, Юрочка, – какой у тебя папа добрый. Просто не по-человечески добрый. Золото, а не человек. И все время работает, работает на износ. И пожалеть его некому…

– Как это – некому? Вы чего, теть Тань? А я?

– Ну, ты… Ты – это другое дело.

– Спасибо, теть Тань, я наелся. Очень вкусные сырники. Вы извините, мне в школу пора собираться.

– Так я помогу.

– Нет, я сам. Я не маленький.

– Хорошо, Юрочка, я уйду. Какой же ты… Я ведь от души хочу помочь. А ты меня отвергаешь.

– Я – отвергаю? Как это? Я же сырники съел и спасибо сказал. Как это я вас отвергаю? Скажете тоже!

– Ладно, Юрочка, я пойду. В школу не опоздай.

– Не опоздаю, теть Тань. Спасибо.

Когда добрая тетя Таня ушла, еще раз досадно скосив глаза в открытую дверь гостиной, Юрик тихо собрался, тихо вышел из квартиры, стараясь не щелкнуть замком. Но он все равно щелкнул, и Юрик поморщился недовольно – проснется, наверное.

Но Марсель спала крепко. Спала до полудня, пока не пришел с дежурства Леонид Максимович и не разбудил ее, тряхнув за плечо:

– Вставай. Давай, давай, просыпайся. Немного сил набралась, и хорошо. Иди умывайся и приходи на кухню, я тебя накормлю. Кажется, борщ в холодильнике был, соседка вчера приносила. Или яичницу с колбасой сделаю. Ну чего ты на меня таращишься? Давай, давай, поднимайся.

Когда Марсель с умытым, горестно сосредоточенным и бледным лицом появилась на кухне, он заговорил с ходу, показав ей на стул:

– Садись, ешь и слушай. И учти, плакать некогда, плакать потом будешь, а сейчас надо похоронами заниматься. Я понимаю, что ты одна, но что делать? Не бойся, я тебе помогу. Сейчас напишу на бумажке, какие документы надо собрать и куда что нести. Можно, конечно, в похоронное агентство сунуться, там тебя оближут и любое желание выполнят, какое захочешь, да только на эти дела много денег потребуется. А у тебя их нет, как я понял.

– Да, денег больше нет, – стыдливо подтвердила Марсель. – Я последнее колечко из бабушкиной шкатулки давно продала.

– Понятно. И у меня денег нет. Значит, будем обходиться своими силами, то есть хоронить бедно, скромно, но с достоинством. Придется тебе самой побегать по инстанциям, конечно, а что делать? Прямо сейчас и начнешь, пока я буду спать после дежурства. Я бы с тобой побежал, но не могу, с ног валюсь от усталости, так что не взыщи. Я тебе напишу, куда в первую очередь бежать надо. И отца твоего обязательно вызвать надо. Телефон его найдешь? Ты вроде говорила, что он телефон оставлял?

– Да… Да, найду.

– Позвони ему. Или лучше мне номер телефона продиктуешь, я сам ему позвоню, так надежнее будет. Прямо сейчас и позвоню.

– А у меня сейчас нет. Надо домой забежать, он там, в записной книжке.

– Вот и забежишь домой. А оттуда мне позвонишь и продиктуешь.

– Но вы же сами сказали, что спать после дежурства будете.

– Ничего, я проснусь. Телефон около кровати поставлю. Ну что смотришь?

– Скажите, Леонид Максимович… Почему вы обо мне заботитесь? Ключи от квартиры так просто дали, теперь есть заставляете. И отцу сами решили звонить. Почему?

– Ну, ключи… Ключей жалко, что ли? И потом, я ж тебя отсылал домой, ты сама ни в какую не пошла. Да и еды тоже не жалко, если уж на то пошло. А с отцом твоим так поговорить надо, чтобы он приехал и помог. Ты сама начнешь рыдать в трубку, и что? Он возьмет и пустым соболезнованием отделается, а оно денег не стоит! Надо, чтобы он тебе материально помог. Похороны, хоть и скромные, а все равно порядочных денег требуют. Поняла?

– Поняла… И все-таки… Почему?

– Фу ты, настырная какая. Да потому, что я добрый! Просто добрый, и все. И страдаю от этого всю жизнь. А ты что хотела услышать?

– Да так… Ничего.

– А если ничего, так и делай, что тебе говорят, потому что сама вряд ли справишься. И вообще, не к месту и не ко времени вопросы задаешь. Да и некогда тебе их задавать, ешь лучше. Знаешь, впереди беготни сколько? Надо, чтоб обязательно силы были. И чем больше, тем лучше. А вопросы задавать потом будешь, если они останутся. И вообще, не морочь мне голову, я на ходу засыпаю. И не забудь – жду твоего звонка.

* * *

Отец Марсель приехал в тот же день поздним вечером, позвонил с вокзального телефона-автомата, как и договорился предварительно с Леонидом Максимовичем. И задал в трубку дурацкий вопрос:

– Скажите, я туда позвонил?

Леонид Максимович удивленно поднял брови, потом сообразил, что человек, задающий в трубку дурацкий вопрос, и есть, стало быть, Николай Петрович Иванов, отец Марсель.

– Это ведь вы мне утром звонили, правильно?

– Да, это я вам утром звонил, Николай Петрович. А вы приехали? Где находитесь?

– На вокзале.

– Приезжайте ко мне. Садитесь на тридцать второй автобус, он часто ходит, езжайте до конечной остановки. Там по адресу найдете. Я ведь вам продиктовал утром адрес?

– Да. Только я не понял – вы кто? Вы новый муж моей бывшей жены? То есть… Были мужем бывшей покойной жены?

– Нет, вы неправильно поняли. Я не муж, я врач. Я лечил вашу жену. То есть бывшую жену.

– Врач?

– Ну да. А что вас так удивляет?

– Да нет, ничего… А только… Вы ей кем приходились-то?

– Я ж говорю – врачом.

– И все?

– И все.

– Тогда вообще ничего не понимаю. А Мара. Она тоже у вас? То есть… Я хотел спросить – как это?..

– Приезжайте, Николай Петрович, на месте будем разбираться, кто есть кто. Видимо, у вас это семейное – уж больно любите вопросы задавать, причем не к месту и не ко времени.

– В смысле?

– Да какой тут может быть смысл?.. Экий же вы дотошный, Николай Петрович. Приезжайте, я все объясню на месте.

Через час Николай Петрович переступил порог его квартиры, настороженно глядя исподлобья и протягивая ладонь:

– Будем знакомы, выходит?

Ладонь у Николая Петровича оказалась плоской, холодной и шершавой, как наждачная бумага. Леониду Максимовичу сразу вспомнился рассказ Марсель про ее бабку, как та называла нелюбимого зятя – «проклятьем заклейменный». Да, не отказать было той бабке в наблюдательности. Было, было что-то в облике Николая Петровича истинно пролетарское, готовое в любую секунду склониться к земле и нащупать булыжник, чтобы запустить его в голову любому представителю «мира насилья». Тлела в настороженных глазах искорка классовой ненависти к буржуям и всякого рода подозрительной интеллигенции, которую на данный момент представлял гостеприимно улыбающийся Леонид Максимович.

– Проходите на кухню, Николай Петрович, я пельмени сварил. Руки можно в ванной помыть.

Когда уселись за стол и выпили по рюмке водки, не чокаясь, и закусили первым пельменем, Леонид Максимович проговорил со всей решительностью:

– Хорошо, что Марсель пока не пришла, успеем обсудить дела наши скорбные.

– А где она? Марсель-то?

– Так по скорбным делам и бегает.

– Не, а чего со мной обсуждать-то? Вот он я, приехал, с работы кое-как отпросился, отпуск без сохранения зарплаты пришлось оформить. Тоже, знаете ли, проблема. Нынче никто в чужие проблемы вникать не хочет, если стоит у тебя смена по графику, морду всмятку разбей, но выйди и отпаши, как положено. А я вот он, приехал. И с похоронами помогу, конечно. И денег тоже привез. Немного, но сколько собрал. Мы люди скромные, счетов в банках и домов с «Мерседесами» не имеем.

– Ну, это понятно. И на том спасибо. Только я не о деньгах поговорить хотел, хотя и о них тоже. Куда ж без них? Я о вашей дочери хотел поговорить.

– А что такое? Вроде все с ней раньше в порядке было. Правда, я ее давно не видел, уж и забыл, как она выглядит, не узнаю, поди, как увижу. Но не моя вина.

– Да вас никто и не обвиняет, Николай Петрович. Тем более что с вашей дочерью действительно все в порядке, если не считать того, что без матери осталась. А ведь ей всего восемнадцать лет. Причем, как мне показалось, и в свои восемнадцать она сущий ребенок. Вон, даже домой боится идти, потому что там никого нет. А мать умерла.

– Ну, это уж глупости, я вам скажу. Баловство. Кого бояться-то? Мать-покойницу, что ли? Так нынче живых надо бояться, а не мертвых.

– Так-то оно так, но… Вы должны ее понять, проявить понимание и сочувствие. Вы же отец все-таки.

– А что я? Я ж не отказываюсь. Вы толком объясните, что нужно сделать, чтобы все понятно было, а то я человек простой, не понимаю этих ваших разговоров вокруг да около. Вы конкретно скажите, что от меня требуется. Чтобы все ясно стало.

– Ну, если конкретно. Понимаете, Николай Петрович. Смерть матери – это очень большая травма для вашей дочери. Очень большая.

– Фу ты, опять за рыбу деньги! Конечно, травма, кто спорить-то собирается? Все мы когда-то родителей хороним, у всех травма. Жизнь есть жизнь, чего вокруг нее лишние кружева развешивать?

– Да, согласен. Кружева, может, и ни к чему. И смерть близкого человека для всех горе и травма, но все справляются с горем по-разному. Мне кажется, что нельзя вашу дочь сразу окунать в одиночество, как в омут с головой. Ей это труднее, чем другим. Она более ранимая, чем другие. Не знаю, мне так показалось. Даже рука не поднялась на своем настоять, когда она домой идти не хотела. Вот, ключи от своей квартиры дал, чтобы здесь хоть немного в себя пришла. Она ведь одна, как я понял. У нее никого, кроме вас, нет. Ни подруг, ни знакомых. Совсем одна.

– Конечно, одна. С такой бабкой, какая у нее была, и подруг хороших не заимеешь. Она ж никого в дом не пускала, зараза такая. И мне вместе с женой и дочкой жить не дала. Эх, да что говорить, все равно не поймете! Это пережить надо, чтобы понять.

Николай Петрович задумчиво придвинул к себе графин с водкой, налил в рюмки и выпил, не дожидаясь приглашения хозяина. Промокнул губы тыльной стороной ладони и произнес настороженно:

– И все-таки, не пойму я вас с вашими подходцами? Не пойму, куда вы клоните. Вот не пойму, и все!

– Ну, тогда я вам прямо скажу, Николай Петрович. Может, вы пригласите Марсель пожить какое-то время в своей семье? Ну, чтобы люди рядом были, чтобы она в разговорах была, в суете, в движении жизни…

– Ой, да какое у нас движение, скажете тоже! С работы да на работу, да уроки у детей проверить, да пообедать-поужинать. Ну, по весне в земле еще копаемся, участок у нас за городом в коллективном саду. А летом прополка-поливка, да заготовки на зиму. Тоже мне, движение жизни нашли!

– Так это и есть самое оно, то есть настоящее движение, Николай Петрович. Это все равно лучше, чем одной в квартире сидеть, где недавно мать умирала! Это лучше, уверяю вас!

– Ну, если так обстоит дело… Что ж, пусть живет, сколько ей надобно, я не против. Давай-ка еще за это выпьем по маленькой. Добрый ты человек, да… Заботишься о сироте, значит. Нынче доброго-то человека днем с огнем не сыщешь, уж я-то знаю, что говорю.

Марсель застала отца уже изрядно выпившим, глянула со стыдливой досадой, садясь за стол. Однако Николай Петрович ее досады не заметил вовсе, потянул руку, намереваясь погладить по голове:

– Ух ты, какая… А как выросла-то, доченька. Встретил бы, не узнал. И глазки мамкины, зеленые, как трава, и личико беленькое. А родинка на виске моя отпечаталась, гляди-ка! И веснушки на носу никуда не делись.

– Не надо, папа. Пожалуйста… – отстранилась от его неуклюжей ласки Марсель.

– Ну не надо так не надо. Как скажешь. Стыдишься отца, да?

– Нет, почему, – нервно пожала плечами девушка, отведя взгляд.

– Стыдишься, стыдишься. Что я, не вижу? Все вы меня стыдились. И бабка твоя, и мать.

– Не надо сейчас про маму, папа. Пожалуйста.

– А я чего? Я ничего. Я только правду. Да я и не обижаюсь, чего ты. Что было, то быльем поросло. Видишь, приехал вот. Попрощаться с твоей мамкой по-человечески, с похоронами помочь. И денег привез, хоть и немного, но сколько собрал. А если что не так сказал, ты уж извини меня, дурака. Я всяким душевным тонкостям не обучен, сама знаешь. Да еще и устал с дороги. Я ведь после ночной смены не спал, сразу на вокзал помчался. Голова уже ничего не соображает. Того и гляди, засну прямо за столом.

Марсель кивнула, глянула на Леонида Максимовича, будто просила помощи. Тот с готовностью поднялся из-за стола:

– Сейчас я раскладушку принесу и белье. Его и впрямь уложить надо.

– Да, если можно… – виновато улыбнулась Марсель – Понимаете, ему совсем пить нельзя, он сразу такой становится. Неловкий…

– Ну да, ну да. Неловкий я, говоришь? Ишь. И ты такая же выросла, я вижу, – горько вздохнул Николай Петрович, пытаясь положить подбородок в подставленный ковшик ладони. Но попытка не удалась, и подбородок скользнул мимо, отчего Николай Петрович вздохнул и того горше: – Да, ты такая же, как твоя бабка. Тоже меня презираешь. А я вот приехал, между прочим. По первому зову приехал! А ты гордая, да?

– Пап. Ты вставай из-за стола и раздевайся пока. Я быстро постелю, и спать ляжешь, – устало проговорила Марсель и поморщилась болезненно.

Так и сидела потом – с тенью болезненности на лице, пока Леонид Максимович возился с раскладушкой. Хотела было помочь отцу, но тот запротестовал:

– Не надо, я сам… Я вот лягу сейчас и спать буду, и не услышишь меня… Надо же, гордая какая… А я вот приехал…

Вскоре его бормотание стихло, сменившись тяжелым храпом. Леонид Максимович вздохнул, сел напротив Марсель, спросил сочувственно:

– Ты голодная, наверное? Хочешь, пельмени сварю?

– Нет, я не голодная. Правда.

– Ну, тогда давай докладывай, чего ты там набегала. Завтра вместе побежим, завтра у меня свободный день. А похороним мамку твою, стало быть, послезавтра. Ишь, как папаня твой храпит, по самое ничего пробирает!

– Простите, Леонид Максимович. Столько вам хлопот.

– Да ладно, ничего. Вся наша жизнь – сплошные хлопоты. Рождаемся – хлопочем, живем – хлопочем и умираем – тоже поневоле хлопочем. Слушай, я ведь так у твоего папаши и не спросил. Давно вы не виделись-то?

– Пять лет уже. Я ж вам рассказывала, помните? Он приехал, куклу привез. И так же удивлялся, что я уже большая. А бабушка его прогнала, так что мы толком и не виделись.

– Ничего себе. Так он, выходит, тебя девчонкой помнит? Хотя ты не особо изменилась, наверное.

– Почему? Я изменилась. Мне восемнадцать, а не тринадцать. Я уже взрослая, Леонид Максимович.

– Ну да. Я ж говорю, взрослее некуда. Ладно, ты отдыхай, а я пойду посуду мыть. Еще и Юрка где-то пропал. Хотя он вроде говорил, что задержится, у них сегодня какая-то репетиция в школе. А какая – не помню. А может, у подружки своей засиделся, у Ленки Григорьевой. Плохой я отец, что и говорить.

– Вы замечательный отец, Леонид Максимович. И Юрка ваш мне очень понравился. А сколько ему?

– Да десять всего.

– Да? Мне показалось – больше.

– Мне тоже иногда кажется, что он совсем большой. А как мать похоронили, так совсем взрослый стал. Самостоятельный такой мужичок, себе на уме.

– Леонид Максимович, давайте я сама посуду помою? Заодно и расскажу, где я была и что сделать успела.

– Тогда пойдем на кухню. С посудой я сам разберусь, а ты будешь сидеть, чай пить и рассказывать. Договорились?

– Да, договорились.

– Вот и правильно. Скорбные разговоры всегда лучше чаем горячим запивать, так оно для сердца легче выходит. Похороны – дело тяжелое, хлопотное. Надо, чтоб на все сердца хватило.

Весь следующий день они ездили на машине Леонида Борисовича по инстанциям, занимались похоронами. Николай Петрович сидел на заднем сиденье, мял свои плоские шершавые ладони, будто не знал, куда их деть. Помалкивал, лишь иногда вскидывал глаза, когда машина проезжала по знакомым ему местам. Однажды проговорил тихо:

– Надо же, как застроили все!.. Там раньше дом был, где я с матерью жил. Помнишь, дочка, бабушку Зинаиду? Хотя нет, не помнишь. Тебя к ней и не пускали никогда.

Марсель глянула на Леонида Максимовича, снова болезненно сморщилась. И ничего отцу не ответила. Ни про дом, где он раньше жил, ни про бабушку Зинаиду. Потом заплакала тихо, уткнувшись в ладони. Жалко было маму. И отца тоже было жалко.

А после похорон отец уехал. Как-то незаметно исчез. Встал из-за поминального стола, вышел на лестничную площадку покурить и исчез. Думали, по своим делам ушел и к вечеру вернется, но не вернулся. Утром Леонид Максимович набрал его домашний номер и, услышав знакомый голос, торопливо прикрыл дверь в гостиную, где спала Марсель.

– Николай Петрович, как же так получилось? Вы почему уехали? Вы же мне обещали, что Марсель какое-то время поживет у вас.

– Да ничего я вам не обещал. А может, и обещал, теперь и не вспомню. Голова-то пьяная была, дурная, чего с меня взять?

– Но как же так, Николай Петрович? Ведь обещали.

– Слушай, мил человек. Ты чего пристал ко мне, а? Вот скажи… Ты позвонил – я приехал, ведь так? С похоронами помог? Помог. Ну чего еще ты от меня хочешь, а?

– Но вы обещали… Что Марсель поживет у вас какое-то время.

– Ну, может, и обещал сгоряча! А только куда я ее возьму, сам подумай? Нас и без того трое в однокомнатной. А как теща приезжает, так и четверо. Ей-богу же, смешно! У Мары своя квартира есть, квадратных метров – хоть разгуляйся, а я ей в своей клетушке разве что на потолке постелить смогу! Ну сам подумай, что говоришь? Зачем ей ко мне в стесненные условия, что за блажь?

– Это не блажь! Она боится в свою квартиру идти, я ж вам объяснял. И мне казалось, вы меня поняли. Я же просил – хотя бы на первое время.

– Ой, подумаешь, какие нежности, боится она! Да все бы так боялись – при такой хорошей жилплощади. Одна осталась в трехкомнатной, как принцесса, живи да радуйся!

– Она не может одна, Николай Петрович, как вы этого не понимаете? Да вы отец ей или кто?

– Отец, конечно. Я ж не отказываюсь. Позвонили – приехал, с похоронами помог. Чего еще-то?

– А может, вы со своей семьей сюда приедете? Ну, как бы в гости к дочери?

– Да какие гости, вы что? У меня же работа! Что, по-вашему, я на работе объяснять стану? Я ж не начальник, я простой работяга, слесарь Николай Петрович Иванов. Кто меня слушать станет? Не смешите. А Мара ничего, Мара привыкнет, уж вы не переживайте так. А с меня какой спрос? Я пролетарий, как говорила моя бывшая теща.

– Да. Я понимаю. Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов. Да…

– А-а-а… Вон оно, в чем дело! Значит, и вы уже в курсе, кто я таков? Ну, понятно.

– Простите, я не хотел вас обидеть.

Последнюю фразу Леонид Максимович проговорил уже на фоне коротких гудков, льющихся из телефонной трубки. Вздохнув, положил трубку на рычаг, стал смотреть в утреннее окно, подернутое дымкой сентябрьской мороси. Пора было готовить завтрак и собираться на очередное дежурство.

* * *

Прошла неделя, но Марсель по-прежнему обитала в квартире Леонида Максимовича. Ей и самой неловко было, и он чувствовал ее неловкость, и потому вопросов не задавал, был ровно приветлив и спокойно терпелив. Так терпят присутствие гостя, понимая, что когда-нибудь он все равно уедет. Тем более если гость изо всех сил старается не попадать хозяину на глаза без надобности. Тем более если обед всегда готов. И ужин. И Юрка присмотрен, вовремя разбужен и накормлен. Правда, дворовая общественность в лице бойких пенсионерок, заседающих с утра на лавочке у подъезда, этого странного подселения совсем не одобрила, и Леонид Максимович однажды слышал, замешкавшись перед выходом из подъезда, как они тихо судачили меж собою:

– Надо же, девка-то совсем молодая. Ребенок почти. А если она несовершеннолетняя? Совсем он с ума сошел, что ли? Нельзя ведь такое допускать, по закону не положено. Так и под суд загреметь можно. Вон, по телевизору про таких охотников до молодого тела все время рассказывают, а недавно показали одного – тоже человек вполне приличный. Да если б мы нашего Леонида Максимовича с хорошей стороны не знали, то надо было и сообщить куда следует. Но как сообщишь? Рука ведь не поднимется, чтобы телефонную трубку поднять.

– Да ладно, еще чего – сообщать… Не надо никуда сообщать. Он ведь вдовец, чего уж. Тем более два года за больной женой ухаживал.

– И что? С ума теперь сходить по молодым девкам? Нет, не ожидала я такого безобразия. И от кого, главное! От Леонида Максимовича! Такой уважаемый человек. Хирург.

Леонид Максимович хмыкнул про себя – этого еще не хватало. Конечно, на пересуды пенсионной общественности можно и внимания не обращать, а все равно – неприятно как-то царапнуло. Да и впрямь, пора прекратить это странное гостеприимство. Всех потерянных и зеленоглазых не обогреешь, а славу старика Козлодоева примешь ни за что ни про что. И поделом ему, поделом! Надо будет сегодня же с девчонкой поговорить. Или завтра.

Пока он собирался с духом, его сын Юра уже развел свою бурную деятельность в этом направлении, но только в обратную сторону. Вообще, он как-то сразу нашел общий язык с нечаянной квартиранткой, быстро определил для себя отцовскую проблему и так же быстро приступил к ее разрешению.

– Слушай, Марсель. У меня к тебе предложение. Только не говори, что я еще маленький и ничего в жизни не понимаю, ладно? Обещаешь?

– Ну, обещаю. А что за предложение, Юр?

– Тебе надо с папой срочно жениться, Марсель.

– Что?! Что мне нужно сделать? Ты с ума сошел?

– Ну вот… Обещала же. Только что.

– Да ничего я тебе не обещала. Я ж не знала, что ты… Фу, прямо в краску вогнал.

– Да ты послушай сначала, потом красней. Что, просто послушать не можешь?

– Ну, послушать могу. Просто послушать, допустим.

– Ну да. Пока ты будешь допускать да в краску вгоняться, тетя Таня поднажмет и заставит папу жениться на ней, поняла?

– А кто это – тетя Таня?

– Это соседка наша, из пятнадцатой квартиры. Знаешь, как она старается? У нее, между прочим, никогда никакого мужа не было. Недавно встретила меня во дворе и настоящий допрос устроила, все про тебя выпытывала, что да как. Сама улыбается, а глаза злые. Мама ее не любила. А еще я слышал, как она по телефону кому-то от нас звонила. Сначала хихикнула в трубку, а потом заговорила так сладко, будто ей шоколадку дали – от Соколовских, мол, звоню. Пришла его сына пасти, обедом кормить. Уж не знаю, мол, как ублажить мальчишку, чтобы его папаша наконец расшевелился.

Марсель засмеялась, а Юрка, польщенный ее смехом, прикрыл глаза и смешно надул губы, продолжая старательно изображать сладкий голос тети Тани:

– Ты же знаешь, Соколовский для меня вполне приличная партия. У нас даже квартиры рядом, только стену убрать.

Юрка вздохнул и помолчал многозначительно, давая понять, как серьезно обстоит дело. Потом состроил злое ехидное лицо и вынес свой вердикт намерениям тети Тани:

– Размечалась, ага? Стену убрать. Щас! Еще и партией моего папу обозвала.

– Партия, Юр, это когда женщина выбирает себе мужа. Это просто выражение такое.

– Да знаю я! Только все равно неприятно – почему сразу партия? Партии – это когда выборы проходят и дядьки по телевизору орут и ругаются. Не хочу, чтобы мой папа был партией. Еще чего.

– И тетю Таню тоже не хочешь, да?

– Нет, не хочу. Говорю же, она старается, как наша отличница Ленка Григорьева. Потом на папе женится и сразу стараться перестанет, я же знаю. И будет на меня злиться. Так что надо тебе торопиться, понимаешь? Чтобы тетю Таню опередить.

– А я, ты полагаешь, злиться не буду?

– Ты?! Не-е-е… Ты не будешь. Ты не такая.

– А какая я?

– Ты прикольная. С тобой поговорить можно. И рассказать хоть что можно. А еще ты не старая и партию себе не ищешь. Вот скажи, сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– А мне – десять! Всего-то восемь лет разницы! Классно же!

– Да почему классно? Наоборот. Я по возрасту совсем тебе в матери не гожусь!

– По возрасту – это да. Получается, если бы ты была моей настоящей мамой, ты бы меня в восемь лет родила. Правда, ерунда какая-то.

– Ну, вот видишь.

– Хм… Представляю. Это как Ленка Григорьева, к примеру, сейчас взяла бы и родила. Вот бы смешно было.

– А тебе Ленка Григорьева нравится, да?

– Ой, вот еще! С чего ты взяла?

– Да с того. Ты каждую проблему на Ленку Григорьеву сводишь.

– Ну, вообще-то ты права. От тебя скрывать не буду, нравится мне Ленка. Хотя об этом – потом. И вообще, что ты мне зубы заговариваешь?

– Да это ты мне зубы заговариваешь, в краску меня вгоняешь!

– Нет, ты!

– Ладно, Юрка, не будем спорить. Мы ведь решили, что в матери я тебе не гожусь.

– Кто решил? Я, например, ничего такого не решал. А мы давай вот что сделаем, я придумал! Мы никому не станем говорить, что тебе всего восемнадцать. Скажем, что тебе… Тебе…

Юрка старательно поднял глаза к потолку, пошевелил губами, подсчитывая что-то в уме. Потом глянул на Марсель, спросил задумчиво:

– А во сколько лет можно детей рожать?

– Ну, это у кого как получается. Считается, что не раньше восемнадцати.

– Понятно. Значит, восемнадцать да десять. Ага. Значит, мы всем будем говорить, что тебе уже двадцать восемь. Нормально?

– Да отвяжись. Чего пристал? Вон, опять я покраснела.

– Ничего, ты только красивее становишься, когда краснеешь. Значит, представь, что тебе двадцать восемь. Хотя не знаю, сомнительно как-то, не поверят же.

Юрка снова уставился на нее оценивающе, слегка нахмурив белесые брови. Потом вздохнул, вяло махнул рукой:

– Ладно, пусть будет двадцать пять. Тоже нормально-приблизительно. Я бы сказал, очень приблизительно. А что делать, на двадцать восемь ты все равно не тянешь…

– Юрка, прекрати. Я ж не Ленка Григорьева, чтобы со мной так фамильярничать. И вообще, давай прекратим этот бессмысленный разговор.

– Ничего себе! Это с какого перепугу он бессмысленный?

– Да с такого! Потому что я сама не знаю, с какого…

– Так и скажи, что сама не знаешь. А то – бессмысленный! И вообще, я не понял?! Ты замуж за моего папу хочешь или нет? Если честно?

– Если честно, говоришь? Хм… Даже не знаю, как сказать, Юрка…

Марсель неловко улыбнулась и втянула в себя воздух, будто собиралась с духом. Потом проговорила вполне уверенно:

– Хочу, да! Просто в этом признаться трудно, потому что я еще никому и никогда ни в чем таком не признавалась. Но если и впрямь быть честной… Да, лучше твоего папы для меня никого нет на всем белом свете. Я даже домой от вас уйти не могу, хотя знаю, что давно надо. Не могу себя заставить. Я уйду, а вдруг больше повода не будет, чтобы вернуться? Такие вот дела, Юрка. И сама не думала, что все это вслух произнесу.

– Ну и зря! Надо было сразу сказать! А то сидела, морочила мне голову.

– Это я тебе могу сказать, Юрка. А ему – никогда.

– Почему?

– Боюсь.

– Ладно, я сам с ним вечером поговорю. Не думал, что ты такая трусиха.

– Юрка, не вздумай! Ты что!

– Тогда сама.

– Нет, нет! То есть да… Только не сегодня, ладно?

– А когда? Завтра?

– Нет…

– Понятно. Значит, никогда и не скажешь. Опять покраснеешь, застесняешься. Ладно, я все про тебя понял. И не спорь! Сегодня же с папой поговорю, чего тянуть-то!

– Ой… Только не сегодня, Юрка.

– Да почему?! Опять ты трусишь?

– Ну… Он сегодня поздно придет. И наверняка уставший после дежурства. Да ты и сам в это время спать будешь.

– Ничего, я дождусь. Только ты мне не мешай, ладно? Лежи тихонько на своем диване и делай вид, что спишь. Поняла?

– Может, не надо, Юрка?

– Надо. Все, я пошел уроки делать. С математикой мне поможешь, как в прошлый раз?

– Да, конечно.

– Ты классно все объясняешь, я тебя лучше нашей математички понимаю. И вообще, я привыкнуть к тебе успел.

– Так быстро?

– Да нормально. Мне хватило. В общем, будешь моей мамкой, никуда не денешься. Ты ведь не против?

– Да ничуть не против. А только. Может, не надо так торопиться? Вдруг Леонид Максимович рассердится на тебя, а меня сразу выгонит?

– Да не выгонит!

– Ой, Юрка… Мне страшно. А вдруг и в самом деле выгонит? Я не представляю себе, как буду жить. Я так привязалась к нему.

– Э, что за слово такое – привязалась? Говори правильно.

– А как правильно?

– Сама не знаешь, что ли? Не привязалась, а полюбила. Ведь так?

– Да, Юрка, так. Ты прав. Полюбила. Поэтому и боюсь.

– Ладно, не трусь. Давай доживем до вечера, а там видно будет.

Больше они к этому разговору не возвращались. В одиннадцать Марсель, как обычно, шмыгнула на свой диван в гостиной, свернулась под одеялом калачиком. Уснуть даже не пыталась – какой сон? Ждала, когда хлопнет дверь в прихожей, ругала себя, на чем свет стоит – зачем пошла на поводу у мальчишки? А вдруг Леонид Максимович и впрямь рассердится и выгонит ее прямо в ночь? А главное, это такой ужас будет, если выгонит!

Около двенадцати ключ наконец задвигался в замочной скважине. Звук был едва слышный, но ей показалось, будто камни с горы падают. Марсель напряглась еще больше, чувствуя, как побежал по солнечному сплетению страх, словно змейка. Щекотно и неприятно. А еще говорят, в такие моменты бабочки в животе летают… Какие еще бабочки! Придумают же…

Услышала, как Леонид Максимович тихо шагнул на кухню, включил свет, громыхнул сковородой по плите, чертыхнулся досадно. Потом по коридору в сторону кухни прошлепали босые Юркины ноги. Ну все… Вот и конец пришел и змейкам, и бабочкам… Еще и Юрка дверь на кухню плотно закрыл, не слышно ничего, одно сплошное бу-бу-бу, бу-бу-бу! А потом…

Потом Леонид Максимович рассмеялся, Марсель это вполне отчетливо услышала. Может, дверь сама чуть приоткрылась от сквозняка, может, Юрка ее сам открыл. И голоса тоже очень четко слышны стали.

– …Иди спать, говорю. Тоже мне, сваха выискалась… Значит, отцовскую судьбу решил устроить, да?

– Пап, а чего такого-то? Все правильно я решил… У меня что, своего голоса в этом вопросе быть не может?

– Голоса, говоришь? Хм. А может, мы вообще демократию с выборами устроим, а? Соберем голоса всех заинтересованных в судьбе твоего отца. Урну для бюллетеней в доме поставим, комиссию предвыборную создадим – ты да я, да мы с тобой. Смешно, правда? Нет, это ж надо такое придумать! Право голоса у него! Надо же!

– Ну пап?!

– Все, иди спать, я сказал! Полуночник. Уроки-то хоть сделал?

– Сделал, сделал. Мне Марсель помогла. Знаешь, какая она умная? Лучше любой учительницы математику просекает.

– И потому ты решил, что она должна здесь поселиться навсегда и навеки? Для твоего удобства, да? А что она еще должна, огласи весь список, пожалуйста!

– Пап, ну чего ты злишься? Что я такого сказал, не понимаю? Я ж, наоборот, больше о тебе беспокоюсь, чем о себе. Она же не просто так у нас поселится, пап… Она же за тебя замуж выйдет… Между прочим, она…

– Все, иди! Не зли меня, ради бога! Какой же ты олух царя небесного растешь, Юрка, честное слово. Распоряжаешься судьбами, будто в морской бой играешь. Я думал, ты у меня взрослее. Все, иди, устал я, как собака, не соображаю ничего. Дай поесть спокойно.

– А котлетки, между прочим, тоже Марсель делала. Вкусные котлетки, правда?

– Иди, говорю! Иначе по шее получишь. Дверь за собой закрой. И чтоб по коридору – на цыпочках, понял? Не разбуди… Никого…

Юрка прошлепал к себе в комнату, даже в гостиную не заглянул. И хорошо, что не заглянул. Чего заглядывать-то? О чем говорить? Все и без того ясно. Уже из этого «не разбуди никого» все ясно. Значит, это она, Марсель, и есть никто. Пустое место, надоедливая гостья на диване в гостиной.

Она хотела было заплакать, но все внутри вдруг восстало против такого решения, и слезы мигом куда-то делись, и змейка убежала из солнечного сплетения. И мысли в голове побежали тоже вполне решительные и «восставшие». Потрогала пылающие щеки, провела пальцем по губам. Представила себе, что сейчас Леонид Максимович выйдет из кухни… А ведь в спальню надо мимо дверей гостиной идти… Может, включить ночник и дать ему понять, что она и не думала засыпать? И что она есть, и что его обидные слова «не разбуди никого» вовсе к ней не относятся? Или ночник – это слишком откровенно и вызывающе?

Дверь на кухню снова открылась, и Леонид Максимович прошел на цыпочках мимо дверей, не заглянул даже. Все понятно. Значит, все-таки «не разбуди никого». Никого, глупая девчонка, понимаешь ты это или нет? Ни-ко-го…

Ну уж нет! Она все ему скажет, и будь что будет! И даже не скажет, а… Просто придет. Так, как приходит ночью женщина к мужчине. Или наоборот. Какая разница? Разве именно это важно, кто и к кому первым придет? Немного страшновато, но ведь всегда в первый раз бывает страшновато. И это ничего, это хорошо даже. Она ж не виновата, что у нее женской смелости в этом вопросе пока нет. Наверное, всему свое время. А пока пусть будет страх вместо смелости.

Соскользнула с дивана, нащупала лежащую на кресле рубашку-ковбойку, нервно сжала в руках. Надеть? Или не надо? Нет, лучше надеть. Просто на плечи накинуть, не застегивая пуговиц. Пусть он увидит, какой у нее живот, ровный и гладкий. И ноги. И грудь. Хотя грудь лучше прикрыть, наверное.

Пока шла на цыпочках по гостиной, потом по коридору в сторону спальни, страх испарился сам собой. Она и сама не понимала, откуда взялась такая мгновенная решительность. Наглость, можно сказать. Скорее всего, это и не решительность была, и уж конечно не наглость, а что-то другое, более значительное. Наверное, та самая женская смелость и уверенность в том, что так надо. Наверное, в каждой женщине когда-то просыпается женщина и начинает диктовать свои правила. Тем более если женщине нужно остаться… Очень нужно, и все. Позарез. Потому что ей страшно. А еще нужно прикрыться от холодного мира. Тем более когда это прикрытие такое теплое, такое сердечное и желанное. И может спасти от страха одиночества. Иногда инстинкт самосохранения и страх одиночества идут рука об руку и творят чудеса с юными скромными девицами.

Леонид Максимович лежал на одной половине двуспальной кровати, повернувшись к двери спиной. Марсель успела по-кошачьи прыгнуть на вторую половину, пока он удивленно поворачивал голову. Увидел ее, хотел было сесть, но она не дала ему этого сделать – быстро обвила шею руками, прижалась всем телом, зашептала в ухо что-то невразумительно горячее, и он с перепугу не расслышал ни одного слова, только моргал в темноту, пытаясь отодрать от шеи ее руки. Но это было не так-то просто сделать – Марсель вцепилась в него мертвой хваткой, тоже с перепугу, наверное.

Наконец он расслышал, что она бормочет, горячо и отрывисто, будто в бреду:

– Не гоните меня, пожалуйста… Пожалуйста… Я не хочу от вас уходить… Возьмите меня замуж… Я буду вам хорошей женой… Пожалуйста, пожалуйста…

– Марсель! Опомнись, дурочка, ты что творишь? С ума сошла, что ли? Отпусти, ты меня задушишь! Немедленно иди к себе, слышишь?

– Нет, нет…

– А я говорю – отпусти! Ты вообще соображаешь, что творишь? Что ты себе придумала, дурочка? Какой замуж? Это невозможно, ты что! Я просто тебя пожалел, и все. Понимаешь? Просто пожалел. Просто помог в трудную минуту. Просто по-человечески. И не надо ничего другого придумывать, поняла?

– Да, я знаю, вы добрый. Вы очень добрый… – еще сильнее прижалась к нему Марсель и всхлипнула тихо, но не заплакала, а продолжала бормотать горячим нервным шепотом: – Не гоните меня, пожалуйста! Я буду вам хорошей женой. Самой лучшей, я обещаю! Я люблю вас, Леонид Максимович! Люблю!

– Да когда ты успела влюбиться-то, сама подумай! Какая любовь, какой замуж? Ну ладно, все, отпусти. Ладно, давай поговорим, я тебе объясню… Отпусти, Марсель! Сядь и успокойся. Да, вот так… Подушку под спину подоткни и сиди спокойно, и слушай меня. И не реви, я тебя умоляю!

– Я не реву.

– Вот и не реви. Лучше пораскинь мозгами – что ты себе за чушь такую придумала?

– Это вовсе не чушь.

– Нет, чушь! Ну какой я тебе жених, какой муж, ты соображаешь хоть немного? Мне пятьдесят два года, а тебе восемнадцать! И я для тебя никакой ценности не представляю, ни романтической, ни материальной. Ладно бы, олигархом был. Еще можно как-то понять. Но я не олигарх! Я рядовой хирург из онкодиспансера, у меня ни денег, ни загородного дома нет, ни дорогой машины! Я уже семь лет на старой «Ниве» езжу!

– При чем тут какая-то «Нива», Леонид Максимович… Я же объясняю – я просто люблю вас, и все… И не нужен мне никакой олигарх…

– О господи! Да как еще говорить-то с тобой, чтобы не обидеть? Черт его знает. Сроду в такой дурацкой ситуации не был! Не зря говорят – не лезь со своим добром, куда не надо, иначе неприятностей не оберешься.

– Не надо так со мной разговаривать, Леонид Максимович, пожалуйста. Я вовсе не хочу быть для вас неприятностью, я просто хочу любить вас, и все. И всегда быть рядом. Я люблю вас!

– Ну, заладила. Люблю, люблю. Ну что, что ты себе придумала? Не знаю я, как тебе еще объяснять… Слов нет… Давай хоть на «ты» перейдем, что ли? Может, тебе так понятнее будет?

– Значит, мне можно тебя Леней звать, да?

– Ну, Леней зови, как хочешь. Хоть горшком. Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Ты понимаешь, что я тебе не пара? Да, я знаю, как тебе трудно сейчас… Но это пройдет, поверь мне. Через месяц-другой легче станет.

– Я тебя не разлюблю ни через месяц, ни через другой. Я тебя никогда не разлюблю.

– Это тебе так сейчас кажется, а потом… Сейчас ты просто за меня цепляешься, как за соломинку, только и всего. Пригрелась в тепле и цепляешься коготками. Но все шторма когда-нибудь кончатся, и будет полный штиль, поверь мне. Пусть время пройдет, Марсель. И будет у тебя свое тепло, собственное, и за чужое не надо будет цепляться. Да, пусть время пройдет… Если хочешь, живи здесь, я тебя не гоню. Но только сама по себе, а я сам по себе.

– Нет! Я с тобой хочу жить. С тобой, понимаешь? Чтобы ты рядом был ночью и днем. Хочу засыпать с тобой и просыпаться с тобой. У тебя такие теплые руки… Мне никого, никого больше не надо, мне так хорошо рядом с тобой. И чтобы ты меня обнимал, крепко-крепко…

Она снова потянулась к нему, неловко пытаясь сбросить с плеч рубашку, обвила руками, сунулась в шею, в щеку, как слепой котенок. Леонид Максимович вздохнул прерывисто, проговорил с хрипотцой:

– Вот ненормальная. Что ж ты творишь-то, а? Я ведь живой человек, между прочим…

– Не гони меня, пожалуйста… Не гони…

Он вдруг ясно разглядел в темноте ее глаза. Огромные, прозрачно-зеленые, как морская вода ранним утром. Не было в этих глазах ни капли лжи, только мольба и слезы. Да разве может устоять хоть один мало-мальский мужик, если его затащит в такие глаза? Всей сутью затащит, сердцем и головой, всей мужской сермяжной природой. И неважно, сколько ему лет и что кричит в этот момент его мужская совесть. И пусть господь ему простит этот грех.

Потом Марсель лежала, удобно устроив голову у него на груди, и тихо улыбалась в темноту. Вздохнув, спросила расслабленно:

– Чего ты молчишь? Скажи что-нибудь.

– Да я, если честно, вообще уже ничего не понимаю. Ты бы хоть предупредила, что у тебя это в первый раз. А то у меня такое чувство, будто я подлый ворюга и нагло украл драгоценность.

– Ой, подумаешь, драгоценность! Будем считать, что я сама тебе ее подарила. И ты ужасно рад! Ведь рад, правда?

– Говорю же – не знаю. Странное у меня чувство. И ты тоже – странная девушка. Предложила себя первому встречному.

– Ты не первый встречный, ты мой любимый. И вовсе я не странная, я самая обыкновенная.

– Странная, странная. И имя у тебя странное – Марсель.

– Нет, а чего ты к имени моему привязался, а? Не нравится – называй как хочешь. Хоть горшком, как ты говоришь.

– Да нет… Я уже привык. Пусть будет Марсель. Спасибо, что не Лолита. Иначе бы совсем себя чувствовал, как этот… Как бишь его, забыл…

– Гумберт Гумберт?

– А ты что, «Лолиту» читала?

– Ну да… Я много чего читала. Я вообще долго жила книжной жизнью, никак взрослеть не хотела и в реальный мир входить. Отсюда, наверное, все мои странности. У меня даже друзей настоящих не было. Да и сейчас почти нет. Оказалось, в трудную минуту и помочь некому.

– А как так получилось, Марсель? Вроде книжная жизнь хорошей дружбе не мешает?

– Как получилось, так получилось. Это надо было мою бабушку знать. Да разве она подпустила бы ко мне хоть кого-нибудь? А книги… Книгу ведь плохим словом не обругаешь и из дома не выгонишь. Книга всегда с тобой. Да, я много читала. Наверное, так я от бабушкиного террора спасалась.

– Так уж и от террора?

– Да. Ты же не знаешь… Это настоящий был террор, стопроцентный. Знаешь, как она маму изводила? У-у-у…

– А за что?

– Да ни за что! За то, что не исполнила ожиданий. За то, что замуж вышла не за принца, а за слесаря Иванова. Что по специальности работать не стала. Мама ведь университет закончила, филологом по диплому числилась, а работала закройщицей в ателье. Нравилось ей кроить и шить, и получалось у нее прекрасно, это ведь тоже талант надо иметь. А бабушка ее пилила, пилила целыми днями. Потом еще и папу выгнала! А он маму любил, он бы сам не ушел. Он ей так предан был, на руках носил. По крайней мере, мне так мама рассказывала.

– А почему мама не ушла вместе с папой?

– Не знаю. Не решилась, наверное. Бабушка тогда заболела сильно. А может, просто прикидывалась, чтобы маму около себя удержать. Папа ее звал, но мама не решилась бабушку оставить. Понимаешь, она и без того с детства подавленная была, безответная. И папа не мог ее защитить. Да ты и сам видел, какой он боец.

– Да, видел. А ты, значит, не позволила себя подавить?

– А бабушка меня и не трогала особо. Маму изводила, как могла, а меня не трогала.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, достать меня не могла.

– Откуда достать? Ты что, пряталась?

– Можно и так сказать. А вообще, это ощущение нельзя объяснить словами.

– А ты попробуй.

– Нет. Наверное, ты смеяться будешь.

– Не буду, честное слово!

– А тебе и правда интересно?

– Теперь – да. Куда ж я теперь денусь от интереса. Сама же все сделала так, чтобы мне интересно стало.

Марсель подняла голову, посмотрела на него сердито. Потом подвинулась к спинке кровати, забросила за спину подушку, шмыгнула носом, как ребенок.

– Обиделась, что ли?

– Да, обиделась.

– Не обижайся. Привыкай, что я мужик не шибко романтический. Но если и впрямь обидел – извини. Мне ведь тоже к новым обстоятельствам привыкать надо.

– Получается, что я тебе навязалась!

– Ну ладно, ладно, не навязалась. Я сам тебя коварно соблазнил и воспользовался твоей девичьей наивностью. Пусть будет так, как тебе больше нравится, договорились? Не обижайся.

– Ладно, не буду.

– Так что там ты говорила про ощущение? Почему тебя не могла бабушка достать?

– Да, это особое ощущение было. Когда она пыталась что-то истерически требовать, у меня. Как бы это сказать? Будто ладони над головой прикрывались. Помнишь, как в сказке про Дюймовочку? Цветок закрывал ее своими лепестками. Только у меня были не лепестки, а большие ладони.

– Ладони? Чьи ладони?

– Не знаю. Наверное, того самого дядьки из поезда. Помнишь, я тебе рассказывала, что мама меня в поезде родила, а роды принял мужчина по имени Марсель?

– Ну, помню… И что? Этот Марсель давно забыл про свою помощь, вышел из поезда и забыл. А ты. Экая ты впечатлительная, однако.

– Да ты не понимаешь! Я думаю, что не зря все так произошло! Наверное, этот Марсель был вовсе не Марсель, а настоящий ангел-хранитель. Мама же не зря говорила, что он неизвестно откуда взялся! Вроде как с верхней полки спрыгнул, а может, вовсе и не с верхней полки. Наверное, это был знак.

– М-м-м… Я ж говорю, ты впечатлительная.

– А еще мама рассказывала, что он все время повторял слово «джан», – не обращая внимания на его насмешливый тон, продолжала свой рассказ Марсель, – только у него получалось не грубо, а очень мягко – «джян, джян».

– Да ничего удивительного, у восточных народов это обычное разговорное обращение. Джан – значит, дорогой, уважаемый.

– Да я знаю, – поморщившись, отмахнулась Марсель. – И все равно он был какой-то необычный. И ладони у него тряслись, когда в руках меня держал.

– Да уж затрясутся тут. Хоть у кого бы затряслись.

– Мама говорила, у него были очень большие ладони. Она почему-то навсегда запомнила его ладони. Потому и у меня этот образ четко сложился – если мне плохо, я будто снова падаю в эти ладони, как тогда. И они закрываются ковшиком. А я внутри, как в домике. Это значит, плохое меня не достанет, потому что я в домике, в домике!

– О! Я смотрю, ты не только впечатлительная особа, но еще и большая выдумщица. Сама себе придумала домик и в нем укрываешься.

– Не знаю. Может, и выдумщица. Но ведь помогает же. Я же чувствую, что мне в этом ковшике ладоней хорошо и уютно. А у мамы такого ковшика не было, бабушка ее сильно доставала. Я думаю, это она ее с собой на тот свет утащила. Скучно ей там. Доставать некого. Жалко маму.

Марсель шмыгнула носом, пискнула тихо, как мышь, и Леонид Максимович торопливо сел на постели, притянул ее к себе, сжал в руках крепко:

– Ну, не плачь. Конечно, жалко маму. Но ничего не поделаешь, надо смириться. Не плачь…

– Ты меня успокаиваешь, как ребенка!

– Хорошо, не буду, как ребенка. Буду успокаивать, как взрослую. Не плачь… Лучше расскажи еще что-нибудь о себе.

– А тебе и впрямь интересно?

– Да. Интересно. Рассказывай.

– А про что?

– Да мне все равно.

– Хочешь, расскажу, как бабушка умерла?

– Давай про бабушку. Только не плачь, ладно?

– Да не буду я плакать. А знаешь, бабушка ведь не своей смертью умерла, ее сосед убил.

– Ну да?.. Прямо вот так взял и убил?

– Ага… Он к себе в квартиру ломился, пьяный был, а жена не открывала. Ну, бабушка и выскочила на лестничную клетку, начала ему декларировать, кто он такой есть и как безобразно себя ведет. Мама пыталась ее вразумить – зачем, мол, вусмерть пьяного человека провоцировать, давай милицию вызовем. Но разве бабушку остановишь? Она же считала, что любого может на место поставить, ее в округе все побаивались. А сосед очень пьяный был. Взял и толкнул ее с лестницы, да так, что она головой о ступеньку ударилась. Потом суд признал, что он в состоянии аффекта был, то есть не соображал ничего. А бабушка, вроде того, сама виновата, не надо было под руку лезть. Мол, чистая провокация. Еще и удивлялись, как это пенсионерка так неосмотрительно поступила. Но это они просто бабушку не знали, ага! Вся ее жизнь была – чистая провокация. И мы с мамой оказались жертвами этой провокации, подопытными кроликами.

Марсель снова всхлипнула, уткнувшись Леониду Максимовичу в плечо. Он осторожно гладил ее рукой по затылку, приговаривая тихо:

– Ну-ну… Не плачь… Мара ты моя… Марсель, Марселина, Марсельеза…

– Хм, как смешно ты меня назвал. Марсельеза. Знаешь, мне кажется, что твои ладони похожи на те самые… Будто я тоже в домике и мне ничего не страшно. Мне так хорошо, так спокойно. Я буду тебе хорошей женой, вот увидишь.

– Домик из ладоней – это слишком мало, чтобы выйти замуж, Марсель. Замуж по любви выходят, а ты еще никого полюбить не успела.

– Успела! Я тебя люблю! Правда, люблю! Почему ты мне не веришь? И замуж за тебя я очень, очень хочу. Я пропаду без тебя. Пожалуйста… Пожалуйста…

– О господи, вот же напасть. Ладно, черт с тобой. Оформим отношения, но только давай договоримся на берегу, что ты вроде как свободна! Если полюбишь кого, я удерживать не стану! Ты свободна, поняла?

– Я никого не полюблю, я тебя люблю.

– Ну, какие твои годы… Сегодня любишь, а завтра от горя оправишься, сил наберешься, перышки почистишь и улетишь.

– Я не улечу. Я тебе дочку рожу. Хочешь?

– Нет, не хочу.

Марсель подняла голову, глянула на него со страхом, и Леонид Максимович тут же поспешил объяснить свою резкую категоричность:

– Эта тема будет закрыта, Марсель. Я три года назад сделал стерилизацию. Не сможешь ты мне дочку родить.

– Ой… А зачем ты?..

– Так надо было. Жена моя, Маруся, тогда болела уже, нельзя ей было беременеть. Вот я и взял на себя ответственность. Да и вообще… Работа у меня такая, знаешь ли… Мы, медики, к вопросу снятия стресса гораздо проще относимся, во время ночных дежурств по-всякому может быть. Ну и, чтобы без ненужных сюрпризов, сама понимаешь.

– Нет, не понимаю. Я тебе покажу – по-всякому может быть! У тебя жена молодая, понял ты это или нет? Чтоб никакого снятия стрессов, понял? Домой приходи и снимай свой стресс, сколько влезет.

– Ух ты… Какой голосок-то у нас прорезался, надо же. Командирский! – удивленно рассмеялся Леонид Максимович.

– Так понял или нет? – снова строго спросила Марсель.

– Да понял, понял. С трудом, но понял. Никакого снятия стрессов в рабочее время мне больше не полагается, потому что меня молодая жена дома ждет, к тому же умница и красавица.

– Да. Так и есть.

– А еще у нее тонкая романтическая натура…

– Да.

– И имя странное – Марсель.

– Да.

– И моей жене надо начинать готовиться к экзаменам в институт. Насколько я помню, ты мечтала о медицинском?

– Да…

Тогда я завтра запишу тебя на подготовительные курсы, у меня там знакомые есть. А еще завтра мы с тобой до загса добежим, подадим заявление. Замуж так замуж, поняла?

– Да! – счастливо засмеялась Марсель, снова уткнувшись ему в плечо. – Если б ты знал, как мне хорошо сейчас. Я будто снова родилась и падаю в ковшик больших и теплых ладоней. Твоих ладоней. Я буду тебе хорошей женой, сам увидишь.

Часть II

– Мам, ты дома? М-а-а-а-м!

Марсель проснулась, подняла с подушки голову, пытаясь понять, приснился ей Юркин голос или нет. Все-таки приснился, наверное. Все-таки предыдущая бессонная ночь перед экзаменом дала о себе знать, уже и не поймешь, где сон, а где явь. Зато экзамен был последний в эту сессию. Героический экзамен, можно сказать. И сама она – героическая студентка. Второй курс медицинского за плечами остался, и ни одного завала. Хотя, если честно признаться. Если бы не мужнино любящее руководство и покровительство.

– М-а-а-а-м?! Ты дома или нет? Выгляни в окно, мам!

Точно, Юрка. Из школы пришел, наверное. Только зачем орать под окном на всю улицу? Обрадовался, что школьный год закончился и каникулы начались?

Марсель выглянула в окно – Юрка стоял на газоне, бросив портфель и радостно размахивая руками. Рядом с ним, конечно же, Ленка Григорьева, верная подруга. Руками не размахивает, не улыбается и не подпрыгивает, твердо на земле стоит. Кажется, будто снисходительность проявляет к Юркиному подпрыгиванию. Даже немного обидно за Юрку стало. Нет, а чего такая снисходительная-то, подруга верная? Не нравится тебе, как Юрка подпрыгивает, иди домой, не стой на нашем газоне.

Поймав себя на этой слегка недовольной мысли, Марсель тут же и прикрыла ее приветливым в Ленкину сторону кивком. Действительно – при чем тут ее недовольство? Если Юрке такая дружба нравится. Тем более за Юркиной спиной маячит еще какой-то незнакомый мальчишка, крупный, смуглый, в белой рубашке с распахнутым воротом. Такой безупречно белой, что смотрится как вызов на фоне Юркиной в красно-синюю клеточку. Откуда этот мальчишка взялся, интересно?

– Что, опять ключи дома забыл? – спросила Марсель, моргая все еще сонными глазами.

– Ага, мам. Сбрось, пожалуйста.

– Сейчас, погоди.

Ключи, конечно же, лежали на тумбочке в прихожей. Юрка был безалаберным в мелочах, как всякий подросток. Впрочем, не всякий. Наверняка Ленка Григорьева ключей дома не забывает. Непонятно только – почему из школы не домой к себе идет, а вечно за Юркой тащится?

Юрка поднял с газона брошенные ему ключи, прокричал упреждающе:

– Мы голодные, мам.

– Ну так… Понятное дело… – с улыбкой проворчала Марсель, отворачиваясь от окна и спеша на кухню.

И чем теперь кормить эту ораву? В холодильнике оставалось немного борща и котлеты, Юрке бы хватило… Но ничего не поделаешь, надо переключаться на новые обстоятельства, соображать быстро и желательно без досады. Досада еще никому не помогла. Горячие бутерброды сделать, что ли? Огурчик-помидорчик на хлеб положить, зеленью сверху присыпать, потом кусочки сыра сверху бросить, и в микроволновку. Сыр по овощам растечется – красота. Не ахти какое блюдо, но голод утолить можно. И вообще, ей, как хозяйке-студентке, простительно – такая трудная нынче сессия выдалась в институте. И не в каком-нибудь, а медицинском. Одна латынь чего стоила, до сих пор трудные слова занозами в мозговых извилинах торчат! Потому и понятно, что хозяйственные дела пошли второй очередью. И для них свое время придет. Еще успеет и борща наварить, и котлет нажарить, и еще всякого разного какао с чаем.

Пока компания поднималась в квартиру, Марсель успела нарезать батон. Когда услышала ребячьи голоса, пошла в прихожую – еще раз поздороваться. По пути пригладила волосы, потерла глаза – спала-то всего ничего, как с экзамена пришла! Вся институтская группа на природу по случаю радостного события рванула, а она, примерная женушка, домой.

Ленка Григорьева стояла в прихожей гордой цаплей, ждала, когда Юрка поможет ей стянуть рюкзачок с плеч. Юрка ее ожидания не заметил, шагнул вперед, проговорил торопливо, указывая на смуглого мальчика:

– Мам, это Джаник. Он со следующего года в нашем классе учиться будет, его сегодня директриса привела, чтоб мы заранее познакомились.

Смуглый Джаник глянул на нее очень серьезно и кивнул с достоинством. Глаза у него были большие, темно-карие, обрамленные длинными густыми ресницами. А над глазами – широкие брови вразлет. А еще Марсель заметила красиво вылепленный твердый рот, и подбородок тоже твердый, без детской пухлости. И челка надо лбом, как вороново крыло. Красавец, что сказать. Так и просились на язык слова из Омара Хайяма… О мальчик, поспеши, твой мир подобен сказке!..

– А это моя мама. Ее зовут Марсель. Классная, правда? – с торжеством в голосе представил ее Юрка и глянул на Джаника с гордостью счастливого обладателя, требуя немедленного подтверждения предъявленной взору «классности». Марсель даже смутилась немного – Юрка, Юрка! Словно дорогой вещью похвастался…

Джаник улыбнулся, соглашаясь с Юркиным торжеством. А Марсель опять страшно смутилась, махнула на Юрку рукой – да ну тебя. И произнесла торопливо, уходя на кухню:

– Мойте руки, сейчас я вас накормлю. Полноценного обеда точно не обещаю, но перекус гарантирую.

– Может, вам помочь? – вежливо спросила Ленка.

– Ну помоги… – обернувшись, пожала плечами Марсель.

Через пять минут, нарезая на доске овощи аккуратными кубиками, Ленка переспросила недоверчиво:

– Разве горячие бутерброды со свежими огурцами делают? Я понимаю, когда помидоры. Ну ладно, сладкий перец… Но огурцы?

– А почему нельзя с огурцом, Лен? Что тебя смущает?

– Потому что это неправильно.

– А кто решил и постановил, что неправильно?

– Ну, не знаю… Конечно, никто не решил и не постановил, но моя мама так не делает, например. И я ни разу не видела, чтобы кто-то делал горячие бутерброды с огурцами.

– А я делаю. То, что ты ни разу такого не видела, еще не говорит о том, что это неправильно. Правильность и неправильность вообще понятия обтекаемые, иногда плавно переходящие друг в друга, разве ты этого никогда не замечала? В каждой избушке свои погремушки, у всякого человека свой вкус. Один любит есть холодные огурцы, другой – горячие.

– Хм… Ладно, не буду с вами спорить. Но все равно я останусь при своем мнении.

– Да пожалуйста, дорогая. На, теперь петрушку порежь и укроп. А я в холодильнике пошурую – где-то еще банка с каперсами была.

– А как вам наш новенький, Марсель? Понравился?

– Не знаю. Поживем – увидим. На первый взгляд вроде хороший мальчик.

– А на внешность как? По-моему, слишком красивый. Мужчина не должен быть очень красивым, это неправильно.

– Почему?

– Не знаю… Так моя мама говорит.

– По-моему, Леночка, тебе пора учиться иметь свое мнение, а не следовать маминому. И вообще, нехорошо обсуждать человека в его отсутствие, согласна?

– Да, согласна. Я порезала зелень, Марсель.

– Молодец… Давай сюда. Еще пять минут, и перекус будет готов. Иди приглашай мальчишек.

Юрка, как всегда, уплел свои бутерброды очень быстро, не переставая болтать без умолку. Ленка, поджав губы, выковыривала из расплавленного сыра кусочки огурцов и выкладывала на краешек тарелки. Справившись с обязательной задачей, принялась за факультативную, то есть за сами, собственно, бутерброды. Вот же какая девчонка, а? Занудно правильная. И почему ее к веселому разгильдяю Юрке прибило? Наверное, Ленка намазывает Юркину веселость на свою правильность, как масло на хлеб, чтобы не есть ее всухомятку.

Джаник ел с молчаливым сосредоточенным достоинством. Можно сказать, с ярко выраженной благодарностью за хлеб насущный. Хороший мальчик. И взгляд у него серьезный. И лицо умное.

– Джаник, а ты раньше в другой школе учился, да? – спросила Марсель, подливая ему чаю.

– Да, в другой школе. И в другом городе. В Ереване.

– О, как далеко… Не жалко было свою школу бросать?

– Жалко, но что ж поделаешь. Понимаете, у папы здесь бизнес. И потому мы с мамой решили к нему приехать. Это ведь нехорошо, что папа все время один.

– Да, это нехорошо. Это вы с мамой правильно решили.

– Да. И папа тоже так решил. Сказал, что мне лучше в русской школе учиться, чтобы язык не забыть. Папа ведь русский наполовину, у него мама, то есть моя бабушка, русская была. А мама всегда в Ереване жила. Она не очень хотела ехать сюда, если честно. Но папа не хотел в Ереван, и маме пришлось принять такое решение. Мужчина всегда должен быть главным в семье и стараться, чтобы его семья жила хорошо и счастливо. Ведь это правильно, как вы считаете?

– Безусловно. Как дважды два.

– Спасибо. И за вкусные бутерброды тоже спасибо. Вы хорошая хозяйка, а еще у вас душа добрая. И пусть ваш дом всегда будет счастливым и добрым.

– Ой, спасибо, Джаник. Ты очень хорошо говоришь, мне так приятно!..

– А еще вы очень красивая. И глаза у вас красивые, как весенняя трава на солнышке. Необыкновенные глаза, я никогда таких не видел.

– Ой. Совсем ты меня смутил…

– У тебя тоже очень красивые глаза, Джаник! – вдруг подала ревнивый голос Ленка, и Марсель моргнула растерянно, будто и в самом деле была предметом Ленкиной ревности.

Джаник хотел что-то ответить, но Юрка ему не дал, проговорил весело:

– Ну что, перекусили? Тогда вперед? Времени-то мало осталось, не забыли?

– Куда это вы торопитесь? – поинтересовалась Марсель, пожав плечами.

– За подарком, мам. У Володьки Семенова сегодня день рождения, он весь класс позвал на аттракционы. Сбор около парка Победы через час, а нам еще подарок надо купить. А потом мы все к Володьке пойдем, чай пить. Так что скоро меня домой не жди, я поздно приду!

– Да? Ну ладно. Тебе денег дать?

– Не, я у папы еще утром взял. К тебе даже не приставал, ты на экзамен убегала и поэтому не в себе была.

– Ну, так уж и не в себе.

– Точно-точно, не в себе. Даже глаза были не зелеными, а желтыми в крапинку. От испуга, наверное.

– Не сочиняй, Юрка.

– Ой, я даже не спросил!.. Ты сдала экзамен-то?

– А то. На пятерку, между прочим.

– Ну кто бы сомневался. Если бы не сдала, и глаза бы желтыми остались. А так – все в норме.

– Вот же выдумщик, а? Ладно, идите, а то и впрямь не успеете подарок купить. И ключи больше не забывай, пожалуйста.

Марсель потом стояла у окна, смотрела, как вся компания дружно шагает по двору в сторону арки. Юрка посередине, конечно же. Рассказывает что-то весело, машет руками, поворачивая головой вправо-влево. Вот и в арку вошли, скрылись из виду…

До вечера она слонялась по квартире, наслаждаясь бездельем. Наверное, у безделья бывает особый вкус, когда нервные заботы успешно разрешены и еще долго до забот следующих. Очень приятный вкус безделья, сладко заслуженный. «Здравствуй, свобода» называется. Хочу халву ем, хочу пряники.

Устроилась в кресле перед телевизором, собираясь посмотреть старую добрую комедию, и заснула нечаянно. И проснулась от мужниного громкого голоса из прихожей:

– Мара, ты дома? Эй! Марсель! Марселина. Марсельеза. Ты где?

– Да здесь я… – отозвалась Марсель, потягиваясь, – хотела фильм посмотреть, да заснула нечаянно. Я тебе звонила, кстати, но ты на операции был. Хотела пятеркой по фармакологии похвастаться. Представляешь, фармакологию на пятерку сдать, это ж уметь надо! Вот скажи, у тебя была пятерка по фармакологии, когда ты учился?

– Да ни в жизнь! Я вообще на втором курсе страшный разгильдяй был.

– Вот! А у меня пятерка! Умная я у тебя, да?

– Не то слово, Марсельеза.

– Не называй меня так, мне не нравится. Уже по-всякому мое несчастное имя переиначил, как мог. Скоро Мартышкой Ивановной назовешь, наверное.

– Так я ж любя, дурочка.

– Я знаю. И все равно не надо.

– А как называть тебя, как? – одним рывком Леня подхватил Марсель из кресла, закружил по комнате. – Как тебе нравится, скажи? Крошка моя? Пупсик? Зайка? Птенчик? Черепашка-ниндзя?

– Фу, дурачок… Остановись, у меня голова закружилась!

– Ой, дурачок я, дурачок! – прижал ее Леня к себе. – А главное, какой счастливый дурачок! Ай да Соколовский, ай да сукин сын! Не думал, не гадал, счастье само в руки свалилось.

– Вот! А помнишь, ты не хотел на мне жениться?

– Я не хотел? Да брось… Когда это было?

– Два года назад.

– Да не может быть! Не возводи на меня понапраслину, как говорит наша тетя Паша.

– Какая еще тетя Паша?

– Да уборщица в больнице. Мы с ней, бывает, чайком балуемся в свободную минутку.

– А больше ты ни с кем в больнице не балуешься, а?

– Ну что ты, Марсельеза. Как можно. Я честный порядочный человек. Женатый. Скромный. Счастливый. Почти святой! Посмотри. Нимб над головой не светится, нет?

– Опять ты шутишь.

– Да нисколько, Марсельеза. На полном серьезе тебе заявляю – я счастлив! И знаешь, так праздника хочется… Давай отметим твою сессию, поедем завтра на дачу к Зиновьевым? У Ваньки аккурат день рождения. Шашлыков нажарим, вина красного попьем. Хочешь вина и шашлыка, Марсельеза?

– Хочу. Только я к твоим Зиновьевым ехать не хочу. Мне кажется, они меня не любят.

– Ну, это ты зря.

Леня остановился, усадил Марсель обратно в кресло, присел на подлокотник, развел руки в стороны:

– Правда, зря. Придумала сама себе и веришь. С чего бы им тебя не любить?

– А с чего любить, Лень? – подняла она на него свои зеленые, вмиг погрустневшие глаза. – Ты знаешь, мне все время кажется, будто они съеживаются, когда я приезжаю. И улыбаются так, будто их силой заставляют.

– Да не съеживаются они, тут в другом дело. А вообще, не обращай внимания, относись к ситуации философски. Просто постарайся их понять, и все.

– Да я стараюсь, Лень.

– Значит, плохо стараешься. Я ж тебе рассказывал, и не раз, что мы с Зиновьевыми с института дружим, что уже давно эта дружба успела в родство перерасти. Настоящее родство, роднее некуда. Мы с Ванькой Зиновьевым даже свадьбы вместе играли, вскладчину снимали нашу институтскую столовку. Ванька Зиновьев на Ирке женился, а я на Марусе… А Ирка с Марусей вообще со школьной скамьи подружки. Представляешь, как все завязано было? Когда Маруся умерла, Ирка в больницу загремела с инфарктом, еле на ноги поставили. Так что ты пойми и не обижайся. Тем более они вроде поводов для обид не дают и очень хорошо к тебе относятся.

– Да я понимаю, Лень. Да, они твои друзья, других не будет.

– Точно, уже не будет. Коней на переправе не меняют.

– Я постараюсь. Я ведь тоже вижу, как они стараются меня принять, как им трудно дается это старание. Я очень постараюсь.

– Вот и молодец. Вот и умница. Если б ты меня еще и накормила, то вообще цены бы тебе не было.

– Ой.

Марсель сделала преувеличенно испуганное лицо, прижала пальцы к губам, виновато втянула голову в плечи.

– Понятно… – усмехнулся Леня, отстраняясь назад и будто любуясь ее испугом. – Выходит зря замахнулся на твою бесценность. Погорячился, однако.

– Прости, Лень. Конечно, я могла ужин приготовить, но на меня такое безделье напало!.. И жуткая лень. Простишь меня, жену бессовестную?

– Да ни за что! Обязательно побью в субботу, после бани. Готовься, несчастная Марсельеза.

– Ой, боюсь, боюсь… А если серьезно, я сейчас быстро чего-нибудь приготовлю.

– Да ну. Пойдем лучше в кафе. В то, на углу, помнишь?

– Где зеленые свечки в вазе с водой плавают?

– Ну да. Мне все время кажется, что огонь у них тоже зеленый. Как твои глаза. Умопомрачительное зрелище, даже аппетит пропадает, все смотрел бы на тебя через этот огонь и смотрел.

– Боже, какой ты у меня романтик, Лень.

– А то… Станешь тут и романтиком, и чертом с рогами. А где чадо? Гуляет, что ли?

– Юрка на день рождения ушел. К Володьке Семенову из класса. Сказал, поздно придет.

– Да, точно. Он же мне говорил утром, а я забыл. Ну вот и замечательно, значит, там его и накормят. А мы в кафе поужинаем. А завтра с утра к Зиновьевым на дачу рванем.

Дача у Лениных друзей Зиновьевых была обычным домиком средней ветхости и находилась на самом краю почти заброшенной деревни. Да и до самой деревни ехать было далековато – два часа по шоссе, потом по проселочной дороге. Если повезет и дорогу не расквасит дождем, то ничего, от шоссе еще каких-нибудь полчаса, и ты на месте. А если не повезет… Тут уж, простите, как карта ляжет, варианты могут быть разными. Однажды они вот так рванули на шашлыки, потом пришлось до деревни пешком идти, а оставшиеся полдня искать трактор, чтобы вызволить машину-утопленницу.

Но в это субботнее утро все сложилось замечательно, доехали без приключений. Ворота на подворье были распахнуты – Зиновьевы Леню уже поджидали. Ира выскочила на крыльцо дома, пошла навстречу, раскинув руки:

– Ой, молодцы какие, что приехали… Как же я рада… Ленька, это что такое, а? Это нечестно, Ленька!

– Ты о чем, Ир? – застыл в недоумении Леня, выйдя из машины.

– Да как тебе не стыдно молодеть прямо на глазах! На тебя же нельзя смотреть, глаза слепнут от зависти!

– Да ладно тебе… Тоже, комплиментщица выискалась. А где твой молодой? Который нынче именинник?

– Молодой не так уж и молодой. Но на другой конец деревни очень даже резво поковылял, я в окно видела. Решил утреннего молочка принести, гостей побаловать.

– Да я не пью свежего молока!

– Ха! При чем тут ты? Он вовсе не для тебя старается.

Ира с улыбкой глянула на Марсель, и та опустила голову в смущении, неловко заправила за ухо легкую прядку волос.

– Не тушуйся, Мара, что ты. Это я просто шучу так неловко, – дотронулась до ее плеча Ира. – Наоборот, радуйся, моя девочка. Неси свою молодость с гордостью и торжеством, а на старых теток не обращай внимания.

– Ну что ты, Ира. Ты вовсе не старая.

– Конечно, не старая. Будем считать, что это я тоже пошутила. Какие мои годы, правда, Ленька?

– Да нормальные годы. Ягодные. Чего уж прибедняться-то, – с готовностью подтвердил Леня.

– Ну, скорее перезрело-ягодные, пора варенье варить. И вообще, чего я к вам пристала со своими ягодами, ребята? У нас же с Ванькой новости есть – сногсшибательные! Наш Олежка наконец-то надумал жениться, представляете?

– Да ну? – всплеснул руками Леня, шагнув к Ире. – Вот эта да! И в каких пенатах отыскалась такая счастливица?

– Ой, я и сама пока ничего про пенаты не знаю. Видела ее всего один раз, Олег домой приводил, знакомить. Светой зовут. Ничего, миленькая такая. Стройная блондиночка, бровки домиком, губки бантиком. Да сами сегодня познакомитесь, они к вечеру приедут.

– А свадьба скоро?

– Да, уже в августе. Представляешь, сколько хлопот впереди?

– А что, они хотят прямо свадьбу-свадьбу?

– Да сам Олежка не так чтобы уж… Но Свете да, хочется именно так, со всеми свадебными причиндалами и прочими атрибутами.

– Это что, с двухдневной пьянкой и мордобоем?

– Нет. С кучей красивых фоток, чтобы потом их всему миру показывать. А фотки, сам понимаешь, на пустом месте не возьмутся, им соответствующий свадебный фон нужен. Так что без свадьбы-свадьбы, как ты говоришь, дело не обойдется.

– А… Понятно. Хотя и не очень. Но в любом случае желание невесты не обсуждается.

– Вот именно. Ладно, чего мы во дворе переминаемся? Идемте в дом.

Ира пошла к дому, махнув им призывно рукой. Потом обернулась, спросила через плечо:

– Марочка, поможешь мне на стол накрыть, хорошо?

– Конечно, Ир… – с готовностью согласилась Марсель.

– Может, на веранде посидим? Сегодня день хороший. И солнце не жаркое. И ветерок.

– Конечно, на веранде, Ир. Здесь у вас такой воздух! Мне очень это место нравится.

– Спасибо, дорогая. Сейчас Ваня придет, молочка принесет. Угощать тебя станет, а ты уж не отказывайся, уважь, не зря же он на другой конец деревни ходил.

– Да я и не думаю отказываться, что ты. Попью молочка с удовольствием.

– Ага… Тебе надо, а то совсем бледненькая. И худая – кожа да кости. Ленька, ты почему жену голодом моришь, а?

– Это не я. Это летняя сессия.

– Ладно, ладно, не оправдывайся.

Дачный праздный день тихо перетек от утра к пополудни, как теплый песок сквозь пальцы, потом так же лениво болтался минутами меж хмельных разговоров и неожиданно нагрянувшего настоящего летнего зноя, от которого так хорошо спасаться, лежа в тени в гамаке. Потом зной иссяк, будто устыдился своего несвоевременного появления, и небо нахмурилось большой синей тучей, но и туча решила в конце концов пройти мимо. Наверное, услышала Ирины мольбы и причитания:

– Ваня, ты посмотри на небо, сейчас дождь пойдет. Олег со Светой точно на проселке застрянут. Иди, ищи трактор, Ваня!

А может, туча пожалела вовсе не Иру, а расслабленного красным вином Ваню, неспешно нанизывающего шашлык на шампуры в компании лучшего друга Лени. Обтирая руки полотенцем и наблюдая, как друг Леня разливает по стаканам вино, он мельком успел глянуть в небо:

– Не, Ирусь. Мимо пройдет. Не сволочь же она последняя, правда? Точно, мимо пройдет, я тебе говорю…

К вечеру приехали Олег и его невеста, все выстроились рядком перед въехавшей во двор машиной, улыбались почти одинаково. Хотя улыбки Вани и Иры были более старательные – в связи с нависшими над их головами почетными званиями свекрови и свекра.

Света и впрямь оказалась приятной во всех отношениях девушкой. Ухоженной, современной, воспитанной. Шагнула к Марсель, глянула в глаза с веселым любопытством:

– А ты Марсель, да? Мне Олег про тебя рассказывал.

– Да, будем знакомы, – улыбнулась в ответ Марсель.

– Я думаю, будем дружить. Ведь мы с тобой одногодки, правильно? Тебе сколько?

– Двадцать недавно исполнилось.

– Ой… А мне двадцать два. Я даже старше тебя, надо же…

Марсель не стала уточнять, что стоит за этими «даже» и «надо же». Чего уточнять, если и без того все понятно? Я, мол, хоть и постарше, зато мой жених намного моложе твоего мужа.

Уточнять не стала, но внутри съежилась. Да и вообще, особой симпатии к этой Свете с первого взгляда не возникло. Хотя к Олегу Марсель всегда относилась хорошо, он был парнем веселым и легким в общении. По крайней мере, Марсель не испытывала к нему настороженности, как к Ире.

И потом, сидя за празднично накрытым столом, она тоже помалкивала, улыбаясь всем старательно дружелюбно. Хотя никто на нее особо внимания и не обращал – все были заняты женихом и невестой. Ей достаточно было того, что рука Лени лежит на ее плече – теплая и сильная.

А вечер был чудесный… Теплый, наполненный вкусными запахами. Даже солнце не хотело уходить за горизонт, висело в небе тяжелым шаром.

– Ой, Олег… Смотри, какое солнце! – восхищенно проговорила Света, распахнув глаза. – Если на его фоне сфотаться… Классный снимок получится, правда?

– Не знаю… Наверное… – пожал плечами Олег.

– Ой, а я хочу сфотаться. И фотоаппарат у меня в сумке есть, я всегда его с собой ношу.

– Ладно, пойдем, если хочешь, – вздохнув, поднялся с места Олег. Коротко глянул на Марсель, улыбнулся: – Пойдем с нами?

– Нет, я не хочу.

– Да почему? – повернулась к ней Света, удивленно распахнув глаза. – Представляешь, какие классные снимки получатся?

– Я не люблю фотографироваться. И фотографий с красивыми видами не люблю. Тем более себя в красивых видах.

– Да? Странно.

– Марсель у нас вообще странная девушка, Свет, – тихо проговорила Ира, глядя куда-то в сторону. – Иди фотографируйся, не обращай внимания.

– Нет, а мне все-таки интересно. Я не понимаю – как это так, не любить себя на фоне красивых видов? Чем они виноваты?

– Да не в том дело, – махнула ладонью Марсель, досадуя, что завела этот дурацкий разговор.

– А в чем тогда? Объясни? – не унималась Света.

– Да нечего мне объяснять, Свет… Просто я люблю само пространство как живую картинку, а не как объект для фотографирования, понимаешь? Я его впитываю в себя, запоминаю, оно во мне… В моей душе, в моей памяти… И неважно, есть я там на его фоне или нет. Ну, я не знаю, как объяснить.

– А я тебя понимаю, Марсель, – тихо сказал Олег, глядя на закатное солнце. – Знаешь, я всегда удивлялся, когда бывал где-нибудь в красивом месте, как ведет себя стадо буйных туристов с фотоаппаратами. Как будто им это место не важно, а важна надпись на месте – «здесь был Вася». Главное, свое глупое «эго» запечатлеть.

– Значит, ты хочешь сказать, что я глупая, да? – тихо, но грозно спросила Света.

– Да ничего я такого не хочу сказать.

– Нет, ты сказал. Ты дал понять, что я глупая, – упорно настаивала на своем Света, и все за столом притихли от неловкости, глядя в свои тарелки.

– Ладно, хватит, – миролюбиво обнял Олег Свету за плечи. – Пойдем, буду тебя фотографировать. Где, говоришь, фотоаппарат? В сумке?

– Не пойду.

– Почему? Ты же хотела.

– Хорошо, я пойду. Ладно. Но при одном условии. Пусть Марсель тоже с нами идет. И тоже пусть фотографируется. Иначе получается, что я выгляжу какой-то глупой на ее фоне.

За столом снова повисла напряженная тишина, на сей раз удивленная. Ира испуганно пробежала взглядом по лицам, хотела что-то сказать, но Марсель ее опередила, вставая с места:

– Хорошо, Света, пойдем. Пойдем же, ну…

Они пошли к обрыву, с которого хорошо было видно падающее за горизонт солнце. Пока Света позировала, Марсель тихо сказала Олегу:

– Ты извини, что так вышло. И чего меня понесло с философией? Чуть с невестой тебя не поссорила.

– Да о чем ты?.. Перестань. – так же тихо ответил Олег, задумчиво глядя на Свету, пока та выбирала подходящую позу на фоне красивого пейзажа. – Это я, дурак, во всем виноват. Да, сам виноват.

– Давай! Я готова! – крикнула Света и растянула губы в сияющей счастьем улыбке. И уже через улыбку простонала натужно, как незадачливый чревовещатель: – Ну же, давай… Иначе я шею сверну…

Олег сделал пару снимков, и Света перебежала на другое место, наклонила красиво голову, скомандовала из-под упавших на лицо волос:

– Я сейчас лицо резко вверх подниму, а ты лови кадр, чтобы волосы разлетелись, понял? Чтобы на фоне солнца!

– Да, понял! – с радостной и в то же время чуть насмешливой готовностью ответил Олег. И тихо повторил в сторону Марсель: – Да, я сам виноват. Только сам.

– Ну не такой уж тяжелый инцидент произошел, чтобы посыпать себе голову пеплом, Олег, – ответила она ему весело. – Видишь, все обошлось, твоя невеста довольна.

– Да я ж не о том. Не об инциденте. И не о невесте.

– А о чем?

– А ты сама не понимаешь?

– Нет.

– Тебе словами Пьера Безухова сказать? Как там он лепетал-то, дай бог памяти?.. Да ежели б я бы не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен… Вернее, если бы ты была свободна, Марсель…

Она в ужасе отступила от него, замахав руками:

– Да ты что такое говоришь, Олег… Прекрати. Прекрати немедленно. Да как ты можешь!

– Успокойся, уже прекратил, – улыбнулся Олег и перевел взгляд на быстро приближающуюся Свету. – А что мне еще остается, как думаешь? Только и остается – немедленно прекратить.

Света подлетела к нему, выхватила из рук фотоаппарат, проговорила возбужденно:

– Дай я гляну, как получилось. Ой, вот этот ракурс неудачный, у меня тут как будто второй подбородок. А на этом я вообще ужасно толстая. Давай еще раз, Олег. Я протяну руки в сторону солнца и немного прогнусь, а ты лови самый классный момент. Только не опоздай вовремя щелкнуть, ладно?

– Ладно. Ловлю. Щелкну. Не опоздаю.

– А потом ты, Марсель… – убегая, повернулась к ней Света. – Тебе понравится, вот увидишь. Даже сама этим делом заразишься, гарантирую. Сейчас все сплошь и рядом друг друга фотают. Прямо инфекция какая-то заразная пошла! Не отставать же от других, правда?

Потом они возвращались домой. Марсель шла впереди, Света с Олегом чуть поодаль. Когда их стало видно с веранды, Леня замолчал на полуслове, любуясь тонкой фигуркой жены, распрямил плечи, вздохнул счастливо. Иван хитро взглянул на жену, проговорил тихо, показывая глазами на Леню:

– Смотри, Ирка, что свежая кровь с мужиками делает, плечи сами собой распрямляются. Вот что значит молодая жена. И душа, и тело, и глаз радуется, да, Ленька?

– А я что, старая, по-твоему? – так же тихо спросила Ира. – На меня глаз уже не радуется? Может, тоже молодую себе найдешь?

– Так Ленька же не искал. – виновато проговорил Иван. – Само получилось. И вообще, это палка о двух концах, знаешь ли. Молодая жена, как ружье на стене, все время ждешь, что оно выстрелит. И дождешься-таки, в самом деле когда-нибудь выстрелит.

Часть III

– Ну почему, почему?! Я не понимаю, Леня, почему ты не хочешь, чтобы я проходила интернатуру в твоей больнице?

Марсель ойкнула и отбросила нож, которым резала хлеб, сердито повернулась к сидящему за кухонным столом Лене:

– Вот, палец из-за тебя порезала. Видишь?

– Вижу. А ты возьми себя в руки и не психуй зря, тогда и пальцы кромсать не будешь. Сильно порезала-то?

– Нет, не сильно. Ну почему, Лень? Почему?

– Потому. Потому что я не хочу, и все. Потому что знаю, что работа в онкологическом диспансере – это не для слабонервных.

– А я, по-твоему, слабонервная, да?

– Нет, ну не то чтобы… Я не это хотел сказать. Просто зачем идти туда, где трудно? Почему нельзя пройти интернатуру в другой больнице? Тем более ты по специализации – терапевт.

– Но терапевтов тоже берут в ваш диспансер на интернатуру. Тем более меня уже взяли.

– Как это – взяли?

– Вот так. Меня взяли и еще троих из нашей группы. И на собеседовании у главврача мы уже были.

– Хм… А чего ты тогда вздумала советоваться со мной, если все уже решено? Если ты такая самостоятельная и целеустремленная? Даже не посоветовалась, уже все решила. Зачем тогда весь этот спор да сыр-бор затеяла?

– Я не затеяла, Лень. Я думала, ты обрадуешься.

– Да чему я должен обрадоваться? Тому, что рыдать будешь, как только с головой окунешься в наши жестокие будни?

– Я не буду рыдать. Я уже не маленькая испуганная девочка, какой была семь лет назад. Я давно повзрослела, Лень. Мне уже двадцать пять, а не восемнадцать.

– О да! Это ужасно, ужасно много – двадцать пять. Конечно, повзрослела, только ума не успела набраться! Нет, чтобы какую-нибудь приличную специализацию выбрать. Диетолог, например, или гомеопат. А еще лучше – косметолог.

– Ну не ворчи, пожалуйста. Я понимаю, что ты беспокоишься обо мне, но не надо уж так. Я действительно повзрослела, Лень. И я хочу стать настоящим врачом.

– А диетолог что, не настоящий врач?

– Ну, не придирайся к словам. Лучше заклей мне пластырем палец, мне котлеты перевернуть надо, иначе сгорят.

– Ладно, давай, горе ты мое луковое. Смотри, все-таки глубоко ножом-то хватанула. Сиди уж, котлеты я сам переверну.

В прихожей хлопнула дверь, и веселый Юркин голос тут же ворвался на кухню:

– Мам, ты дома? Это у нас так вкусно пахнет, да? Я еще на лестничной клетке унюхал.

– Да, я дома, Юрка. И папа дома. Мой руки, сейчас ужинать будем.

Юрка заглянул на кухню, улыбнулся:

– О, и впрямь оба дома, какой редкий случай. А чего фейсы такие взбудораженные? Ссорились, что ли?

– Нет, мы не ссорились. Просто папа не хочет, чтобы я в его больнице интернатуру проходила. Переживает, что мне трудно будет.

– Ну, что я тебе на это могу сказать, мам… – притворно закатил глаза Юрка, не обращая внимания на сердитое лицо Лени. – Я тебе могу сказать, как в том старом анекдоте, что в нашей деревне был абсолютно аналогичный случай. Папа тоже долго сопротивлялся моему стремлению поступать в медицинский… А в итоге – что? Как ты думаешь, а?

– Что? – одновременно подались к нему Леня и Марсель, ожидая ответа.

– А то, дорогие родители, что я документы в приемную комиссию давно отнес, почти сразу после выпускного.

– Юрка… Но мы ж договорились, что не будем торопиться. Ты ж обещал подумать относительно биофака в университет… – тихо проговорил Леня, растерянно глянув на Марсель.

– Поздно, папа, поздно. Я не стал думать, я сам все решил. Кстати, я заходил сегодня в медицинский, потолкался там, послушал кое-кого… В общем, по баллам я вроде бы прохожу. И даже не вроде бы, а точно прохожу.

– Ну… И чего нам тогда голову морочишь? – пожав плечами, проговорил Леня.

– Я морочу, пап? По-моему, это ты мне своими страхами весь год голову морочил. Ах, трудная профессия, ох, давай что-нибудь поспокойнее.

– И в нашей деревне был аналогичный случай, Юрка, – тихо всхлипнула хохотком Марсель, показав из-за спины Лени большой палец.

– Ой, да ну вас, ей-богу! – сердито взгромоздил крышку на сковороду Леня. – Беспокоишься о них, заботишься… Хочешь как лучше.

– Да ладно тебе, пап! Наоборот, все классно получается. Семья медиков у нас будет, чем плохо? Может, и династия даже. Я вот, например, своего сына ни за что не стану отговаривать.

– Кого ты не будешь отговаривать, я не понял? – переспросил с тихой настороженностью Леня.

– Да не бойся ты, господи! Это ж я в перспективу смотрю!

– Да знаю я твою перспективу. И даже имя ее знаю, Лена Григорьева ее зовут. Кстати, куда она поступает? Надеюсь, не в медицинский?

– Нет. Она в финансовый институт документы подала, на отделение управленческого учета и менеджмента.

– Вот молодец. Умная какая девочка. Значит, продолжателей династии вы пока не планируете?

– Пока нет. Можешь не волноваться заранее, пап.

– Что ж, и на том спасибо, дорогой сынок.

– Да пожалуйста, всегда рад. А ужинать мы сегодня будем или одними разговорами обойдемся? Я сейчас умру от голода.

– Не умрешь. Ты руки помыл?

– Да помыл я руки, помыл. Вот же, нелегка судьба сына хирурга. Хорошо хоть, спиртом да сулемой не заставляют руки перед едой обрабатывать и резиновые перчатки надевать.

– А будешь ворчать, и заставлю. Ладно, садись.

Утолив голод, Юрка поднял от тарелки глаза, обвел их лица задумчивым взглядом. Потом спросил деловито:

– Вы не забыли, случаем, что у меня скоро день рождения?

– Нет, конечно, – удивленно пожала плечами Марсель. – А что, у тебя какие-то грандиозные планы созрели?

– Да нет никаких планов. Просто спросил. А можно, мам, я в твоей квартире друзей соберу? Чего-то неохота в клуб тащиться, камерности захотелось.

– Да ради бога, Юрка. Все равно квартира пустая стоит. Вот женишься на Ленке, я вам на свадьбу ее подарю.

Леня поперхнулся, сердито глянул сначала на Марсель, потом на Юрку. Марсель заботливо постучала кулачком ему по спине, проговорила насмешливо весело:

– Не скоро еще, Лень, не скоро. Он же сказал – можешь не волноваться заранее.

– Заранее – понятие неопределенное, – отмахнулся с улыбкой Леня. – Что это значит – заранее? За пять лет заранее? А может, за год? Или за месяц?

– Это уж как получится, пап. – ехидно усмехнулся Юрка и подмигнул Марсель. – Тем более с жильем вопрос так просто и внезапно решился. Может, мне и вправду на Ленке жениться, а? Так же внезапно?

– А по щам так же внезапно не хочешь, сынок?

– Не, по щам не хочу.

– Ша, мальчики, хватит ссориться! – подняла ладошку Марсель, весело плеснув из глаз нежной зеленью. – Сейчас обсуждаем не свадьбу, а Юркин день рождения. – И повернувшись к Юрке, уточнила на всякий случай: – Надеюсь, нас-то с отцом позовешь?

– Конечно. Куда ж я без вас? Обещаю, что скучно не будет!

– Понятно. А я тебе помогу стол накрыть, салатиков настрогать. А еще там убрать надо, пропылесосить, полы помыть.

– Вот пусть Ленка и пылесосит, и полы моет, а тебе незачем заранее беспокоиться, – насмешливо распорядился Леня, сделав акцент на слове «заранее».

– Да разберемся, пап… – не обращая внимания на отцовский акцент, вяло махнул рукой Юрка и выпрямил спину, прислушиваясь: – Кажется, у меня мобильник звонит, я его в кармане ветровки оставил.

– Так беги, чего сидишь? – усмехнулся Леня, показав глазами на дверь. – Это ж наверняка Ленка волнуется, что надолго тебя из поля зрения выпустила.

Когда Юрка ушел, Марсель спросила с тихим укором:

– Зачем ты так, Лень? При чем тут надолго. Из поля зрения…

– А что, неправда? Держит его, как бычка на веревочке. А он и ведется.

– Значит, ему эта веревочка нравится. И вообще, это не наше с тобой дело, он сам разберется, что и как.

– Ну да… Лишь бы не опоздал с разборками-то.

– Не опоздает. Я уверена. Юрка хоть и добрый парень, но с характером. Весь в тебя.

– Это что же. Это как надо понимать? Это ты нас вроде как похвалила?

– Ну да… Отчего мне вас не хвалить? Вы ж у меня любимые.

Леня потянулся было к ней с нежным объятием, но не успел – в кухню ворвался Юрка, проговорил торопливо:

– Мам, пап, все было вкусно, спасибо. Я убежал, приду поздно, не ждите и не волнуйтесь.

– Скажи хоть, куда намылились?

– Да нас с Ленкой Джаник в клубешник позвал, отец опять его пробашлял, и довольно щедро!

– Фу, Юрка. Что за выражения? Где ты их нахватался?

– Ладно, мам, потом воспитывать будешь, договорились?

– Юрк, ну нехорошо же – на чужие деньги! – вставил свое слово Леня. – Хочешь, я дам?

– Да не надо, пап. Джаник не чужой, Джаник мне друг.

– Ну пусть он лучше за свою девушку платит.

– А у него нет девушки.

– Почему?

– Вопрос, конечно, интересный, я и сам давно им задаюсь. И не нахожу ответа. Знаю одно – на данный момент ему никто не нравится.

– Да, странно.

– Очень странно, мам. А ты, пап, не делай таких подозрительно задумчивых глаз, потому что я точно знаю, что с ориентацией у Джаника все в порядке.

– Да я и не думал его ни в чем таком подозревать.

– Вот и не подозревай. Он мой друг, и я его в обиду не дам. А относительно девушек. Наверное, у него к ним слишком завышенные требования. Так бывает. И это пройдет с годами.

– Молодец, сынок. Все по полочкам разложил. Значит, в клуб втроем идете, как всегда?

– Да, втроем.

– И Ленка не возражает?

– А почему она должна возражать, пап? Если Джанику нравится с нами время проводить?

– А ему самому нравится быть третьим лишним?

– Да он не лишний! Друг не бывает лишним.

– Еще как бывает, сынок, – покачал головой Леня. – Иногда это бывает просто до конца неосознанным ощущением.

Марсель улыбнулась, произнесла осторожно:

– Да, но всякое ощущение зависит от конкретного обстоятельства.

– Ой, развели философию на пустом месте! Хватит морочить мне голову! – отмахнулся Юрка и одним глотком выпил остывший чай. – Давайте я со своим другом и со своими ощущениями сам разберусь, ладно? И вообще, некогда мне тут с вами… Я побежал, пока! А вы можете дальше сидеть и трындеть про ощущения.

– Юрка, что за выражения?.. – возмущенно протянула Марсель.

– А чего такого, мам? Лучше уж мирно трындеть, чем ссориться, правда? Не ссорьтесь больше. Все, я побежал! Закрой за мной дверь, пап.

– Да, идем. Заодно и покурить на улицу выйду.

Марсель со вздохом поднялась из-за стола, принялась собирать посуду, думая про себя: вот же какой нахал Юрка вырос. Как лихо распорядился их с Леней общением – сидите, мол, и трындите дальше про ощущения. А что про них трындеть, если они и впрямь странные? И Джаник тоже странный… Вырос красавцем, как и предполагалось, и девчонки за ним табунами бегают, но ни на одну не посмотрел. Приклеился к Юрке с Ленкой и ходит за ними хвостом. А впрочем, Юрка прав. Какое им до всего этого дело? И в самом деле, Юрка сам разберется. «И почему это обстоятельство меня так волнует?»

А ведь волнует. Если честно признаться самой себе – очень даже волнует. Можно сказать, до неприличия. Хотя сама она вроде и не имеет к этому «неприличию» никакого отношения. И надо выбросить это «неприличие» из головы, будь оно неладно.

Марсель собрала посуду в мойку и задумалась, будто не знала, что с ней дальше делать. Нет, что за ерунда лезет в голову, ей-богу? Может, немытая гора посуды напомнила ей тот инцидент? Или не инцидент вовсе, а так… Ерундовый случай, о котором лучше не вспоминать.

Да, это было два года назад, на Юркином дне рождения. Справляли круглую дату – пятнадцатилетие. Гостей набралось – полный дом. И конечно же, главные друзья – Ленка с Джаником. У Ленки с Юркой в отношениях тоже переход наметился в сторону определенных взрослых отношений, и было заметно, как лихо они продвигаются. И тревожно немного было. По-матерински тревожно. Да, Марсель очень старалась быть Юрке хорошей матерью, а не абы какой. И вот так же пришла на кухню с посудой, сложила ее в мойку и услышала за спиной голос Джаника:

– Можно я вам помогу, Марсель?

Обернулась – стоит в дверях кухни, смотрит своими фантастически прекрасными глазищами.

– Чем ты мне хочешь помочь, Джаник? Неужели посуду помыть?

– Могу и посуду. Что попросите, то я и сделаю. Только фартук мне дайте, чтобы рубашку не запачкать.

– Да ладно, Джаник, спасибо, ничего не нужно. Иди веселись. Там Юрка какой-то конкурс затеял.

– Нет, я лучше с вами. Не гоните меня, пожалуйста.

– Ну… Тогда достань из того вон шкафчика чайный сервиз, надо чашки протереть полотенцем. Сможешь?

– Конечно.

– Спасибо, Джаник. А пока ты мне помогаешь, мы посплетничать успеем. Скажи, а у Юрки с Леной… У них что сейчас в отношениях?

– Да все, как обычно. А почему вы спросили?

– Просто так. Спросила, и все.

– Да вы не беспокойтесь, Марсель. Лена очень серьезная девушка и к Юрке относится очень серьезно. Я думаю, из нее неплохая жена получится.

– Ну уж, сразу и жена.

– А почему нет? Если Юрка ее любит, она его любит.

– Да какая любовь, что ты, Джаник? В пятнадцать-то лет, господь с тобой! Осторожнее, коробку не урони.

Наверное, не надо было восклицать под руку – потому Джаник и дрогнул, и развернулся к ней слишком резко, и коробка с сервизом вывернулась и шмякнулась-таки на пол. Они молча застыли, стоя напротив друг друга. Потом Джаник наклонился, открыл крышку, поднял на Марсель виноватые глаза:

– Две чашки разбились, Марсель. Остальные целые.

– Ну ладно, что теперь поделаешь? – попыталась она прикрыть досаду беспечностью. – Доставай те, что уцелели, а коробку с осколками я потом выброшу.

– Марсель… Я вам новый сервиз куплю. Самый лучший.

– Да бог с ним, с сервизом! Прекрати! Разбился и разбился, на счастье, значит. Ну-ка, дай я сама посмотрю, что там…

Она присела на корточки, потянулась рукой, чтобы достать чашку… И сама не поняла, что в следующий момент произошло. Джаник вдруг схватил ее ладонь и приник к ней губами, а Марсель почувствовала, какие они горячие, как сильно дрожат. Попыталась выдернуть руку, но не сумела – так он ее крепко держал. Почти мертвой хваткой.

– Джаник, прекрати… Что ты делаешь? – спросила хриплым от испуга шепотком.

Он будто не слышал. И на нее вдруг паралич напал. Наверное, это испуг такой сильный был. Неловкость. Стыд. А еще казалось, что через ладонь проникает в нее что-то незнакомо опасное, горячее и… И недостойное. И надо этому положить конец, и немедленно.

– Джаник, отпусти мою руку, слышишь?

Она очень старалась говорить строгим, почти ледяным голосом. Но тон все равно получился испуганный, даже истерический какой-то. Марсель растерялась, запаниковала. А кто тут не растеряется – в подобной ситуации? А если, не дай бог, еще и принесет в кухню кого-нибудь из гостей?

Джаник отпустил ее руку, поднял глаза. Они тоже были горячими и так же будто дрожали слегка.

– Иди к гостям, Джаник. Ты слышишь меня?

– Марсель. Я хотел вам сказать… Я вас…

– Иди к гостям, Джаник! – сурово перебила она его, уже зная, какое слово должно было прозвучать за этим «я вас…».

Он послушно поднялся, шагнул к двери. Ушел, не оглянувшись. Она с большим трудом начала приходить в себя, освобождаясь от непрошеного стыда и чувства неловкости. Будто сама была виновата в случившемся. Потом долго это странное чувство вины преследовало ее. И чувство стыда. И не в том дело, что сама по себе ситуация была нелепой и вызывающей стыд. Дело было в осознании своей стыдной реакции – так нелепо испугалась, что Джаник проговорит всю фразу до конца! Не надо было его останавливать. Пусть бы проговорил. А она бы собралась и что-нибудь достойное и назидательно-воспитательное ему ответила. По-доброму бы ответила, по-хорошему, не обижая. А получилось, будто она сама испугалась продолжения фразы. То есть повод дала. Хотя – какой тут может быть повод? К чему повод?! Фу, как все нехорошо, как неловко все получилось.

А потом ничего, забылось как-то. Сгладилась внутренняя неловкость. Да и в дальнейшем общении с Джаником Марсель была настороже, то есть держала дистанцию на уровне прежней дружелюбной вежливости, давая понять, будто и не произошло ничего такого, из ряда вон выходящего. А если оно и было, то стерлось из памяти как незначительное случайное событие. И всем своим поведением будто предлагала Джанику оценить это событие точно так же. Да, вполне искренне предлагала, с высоты своей взрослой и в меру дружелюбной снисходительности. И тем не менее каждый раз ощущала ожог на коже, когда Джаник смотрел на нее.

Но что такое этот ожог? Это подсознательная реакция, только и всего. Наверное, женская природа так устроена – всем поневоле нравятся эти взгляды-ожоги. Даже тогда нравятся, когда ты их вовсе и не желаешь. И ничего с этим не поделаешь – это природа как таковая, это женское начало такое, независимое от желания или нежелания. И ладно, и черт с ним. И пусть будет, жалко, что ли? И никакого чувства вины не должно быть, а тем более стыда.

– Ты о чем так глубоко задумалась? А, Марсель? Ты на каком сейчас облаке сидишь? Может, меня с собой возьмешь, а?

Насмешливый голос Лени застал ее врасплох. Марсель вздрогнула испуганно, подняла голову, махнула рукой:

– Да на каком еще облаке… Я думаю, надо бы завтра в моей квартире порядок навести. До Юркиного дня рождения всего ничего осталось. Ты, кстати, дежуришь завтра?

– Нет.

– Значит, поможешь мне, да?

– Помогу, конечно. И по магазинам надо проехаться, продуктов для такого грандиозного события прикупить.

– Слушай, Лень, а как ты думаешь, у Юрки с Леной все серьезно?

– Думаю, да. Она вообще девушка серьезная, из тех, что если уж вцепятся в кого, то за всю жизнь от себя не отпустят. Что в руки смолоду упало, то и мое.

– Ой, не знаю, Лень, хорошо это или плохо.

– А чего плохого-то, сама подумай? Тем более Юрка и сам не прочь в Ленкины руки упасть. И вообще. Чего зря вперед заглядывать? Нам с тобой на данный момент с программой-минимум надо справиться – с Юркиным днем рождения. А дальше – поживем – увидим.

* * *

К Юрке на день рождения собрался почти весь выпускной класс, и разговоры за столом были соответствующие – кто в какой институт подал документы и «хорошо, что закончилась эта бодяга со школой». И вообще, здравствуй, новая жизнь, такая взрослая, такая прекрасная!

Леня сидел за столом, глядел с умилением на все это «племя младое, незнакомое», на это почти взрослое, но пока еще сопливо зеленое буйство. Марсель наклонилась, шепнула ему на ухо:

– Лень, помоги мне. Надо еще колбасы и сыра нарезать, салатиков на стол добавить. Они метут все подряд, я не успеваю. А до горячего еще далеко, я только-только мясо в духовку поставила.

– Да, конечно… – встрепенулся Леня, поднимаясь из-за стола. – Сейчас еще подкинем колбаски для молодых организмов, и рыбки, и сыра, и салатиков. Пусть метут под разговоры да под шампанское.

– Боюсь, Лень, еды не хватит. Может, музыку громче врубить, пусть танцуют?

– Да успокойся, они сами разберутся, когда белки с углеводами в себя закидывать, когда пляски плясать. Пусть все идет, как идет.

– Хорошо, что я два больших торта купила, одного бы точно не хватило.

Выходя из комнаты с пустыми тарелками в руках, Марсель обернулась. Понятно, почему она это сделала – Джаник проводил ее взглядом. Наверное, так же бессознательно оборачивается любая женщина, когда ей пристально смотрят в спину. Сначала обернется, потом подумает – зачем.

А затем, что взгляд слишком пристальный. И жгучий. И сам будто страдающий от неловкости и тоже от некоторой бессознательности – простите, мол, ничего не могу с собой поделать…

На миг ей стало нехорошо, будто шевельнулось внутри забытое чувство стыда. Но в следующую секунду она старательно стряхнула его с себя – да что это такое, в самом деле?! В чем она виновата? Перед кем виновата? Подумаешь, мальчишка что-то надумал в своей голове. Он придумал, он пусть и стыдится, и сам разбирается со своими гормонами, которые вдруг заблудились и пошли не в ту сторону. Вон, сколько красивых девчонок за столом сидит! Она тут при чем?

На кухне они с Леней дружно принялись за работу, и давешнее неприятное ощущение исчезло, будто его и не было. Мясо шкворчало в духовке, из гостиной доносился до кухни заразительный звонкий гогот, и Марсель с Леней тоже принимались улыбаться – просто так, невольно попадая в струю молодого веселья.

– Ну все, неси новую партию еды, Лень. Поднос возьми, в руках не удержишь. Аккуратнее в дверях… – командовала Марсель, наклоняясь к духовке.

Потом забрала оставшиеся тарелки с нарезкой, понесла их к столу. Что-то щелкнуло внутри коротким испуганным приказом – на Джаника не смотри! И опять ей на миг нехорошо стало. Нет, что за приказы такие? Почему это – не смотри? Если «не смотри», значит, она во всем этом безобразии как-то участвует? Да ну, ерунда… Еще чего не хватало!

И первым делом, подойдя к столу, ответила на его взгляд улыбчивым равнодушным спокойствием. Уймись, мальчик. Сообрази, кто я тебе? Я мама твоего лучшего друга, и больше никто. Мама, понимаешь?

Джаник будто ее услышал, глаза отвел. Очень быстро отвел, будто испугался даже. Вот так, правильно. Тут и музыка грянула, Юркина любимая. Медленная, тревожная композиция группы Скорпионс «Maybe I maybe you»… Так грянула, будто морозом по коже пробежала. Вроде простые слова, а за душу цепляют. Или это голос у Клауса Майне такой волшебный?

Может, я, может, ты

Сможем изменить этот мир.

Мы тянемся к душе,

Которая бродит впотьмах…

Кто-то тронул ее за плечо. Марсель повернула голову – Джаник. И когда успел подойти? Вроде секунду назад за столом сидел.

– Марсель… Пойдемте танцевать. Пожалуйста.

– Я не могу, Джаник. Видишь, хлопот много. И мясо там в духовке.

– Да иди, чего ты! – неожиданно возник рядом Леня, даже подтолкнул слегка. – Иди танцуй, если пригласили. А за мясом я сам пригляжу.

Марсель пожала плечами, то ли соглашаясь, то ли нет. И сама себе не могла объяснить, почему ступила на эту скользкую тропинку «то ли да, то ли нет». А когда оказалась в горячем кольце мальчишеских рук, ощутила весьма отчетливо, что они вовсе и не мальчишеские, а мужские, твердые и даже властные, и сердце забилось так тревожно и незнакомо, что дышать стало неловко, будто воздух с трудом проникал в легкие. И музыка все наплывала и наплывала волнами, не укачивала и не успокаивала, а лишь увеличивала тревогу.

В мире, наполненном болью,

Кто-то зовет тебя по имени…

Почему бы нам не сделать это на самом деле?

Может, я, может, ты…

Какая длинная композиция. Кончится она когда-нибудь или нет?! Скорей бы освободиться от сильных рук Джаника. И не чувствовать его горячее дыхание у щеки. И вернуть себя самой себе. Потому что нельзя так. Неправильно это, что она сейчас чувствует. Это… Это же ужас, что она сейчас чувствует! Это стыд, это пошлость, это безнравственно, в конце концов! А еще, наверное, у нее щеки горят. И не дай бог кто-нибудь из «племени младого и незнакомого» заметит, выдаст какие-то свои дурацкие подозрения.

Музыка кончилась, и Марсель вынырнула из объятий Джаника, испуганной птицей порскнула на кухню. Джаник было пошел за ней, но Юрка его зачем-то окликнул. И хорошо, что окликнул. И музыка заиграла уже ритмично разухабистая, и племя младое дружно выскочило из-за стола.

Остаток вечера Марсель уже сторожила, чтобы снова не попасть на медленный танец в объятия Джаника, носилась из гостиной в кухню с озабоченным лицом заполошной хозяйки. Когда Леня спросил, отчего она такая взбудораженная, махнула рукой:

– Голова разболелась, Лень. Может, я им сейчас горячее подам и домой пойдем? Тем более мы утром на дачу к Зиновьевым ехать собирались, тебе спать надо лечь раньше, чтобы хмель выветрился.

– Что ж, пойдем. Я так полагаю, наше присутствие им уже как кость в горле. Пусть отрываются, сколько влезет, лишь бы квартиру не спалили.

Марсель рассмеялась, беззаботно махнула рукой:

– Не переживай. Если что, соседи пожарных вызовут. Я сейчас Юрке все указания дам. Чтобы про торты к чаю не забыли.

– Так лучше не Юрке, лучше Лене указания дай. Она девушка более ответственная, все сделает как надо.

Лена слушала ее указания с очень серьезным видом, важно кивала головой. Потом произнесла:

– Не беспокойтесь, пожалуйста, все будет нормально. Я за всем прослежу. И утром все приберу, квартиру вымою.

– Утром? А вы что, до утра гулять собираетесь? – удивленно распахнула глаза Марсель.

А Лена вдруг покраснела, нервно сжала ладошки. Хорошо, что Леня пришел на помощь, позвал ее из прихожей:

– Марсель, ты идешь?

– Да, иду… – заторопилась она, виновато улыбнувшись и тронув Лену пальцами за предплечье: – Пока, Леночка… Смотри, чтобы все в порядке было, ага? И музыку после одиннадцати приглушите немного, чтобы соседи не возмущались. А мы с утра на дачу к друзьям уедем, не теряйте нас, хорошо?

– Да, всего доброго, не волнуйтесь. Счастливо вам отдохнуть на даче!

К Зиновьевым отправились поздним утром следующего дня – после пережитого волнения на Юркином дне рождения Марсель долго не могла уснуть. Ворочалась под одеялом, то прижималась всем телом к Лене, и он обнимал ее, бормоча что-то ласковое и сонно невразумительное, то высвобождалась из его объятий и пялилась в темноту, отгоняя виноватые стыдливые мысли. И в который раз убеждала себя в несправедливости этого самообвинения.

Хотя «убеждающие» аргументы были и не аргументами вовсе, а представляли собой внутренний диалог, надоедливо прокручивающийся вокруг одной и той же оси.

– …Виновата?

– Да, виновата.

– Но в чем?

– В том, что незаметно для самой себя взяла и спровоцировала мальчишку.

– Но как?! Как я спровоцировала? Как можно незаметно для самой себя спровоцировать? Нет, я не виновата!

– Ну и хорошо, что не виновата. Тогда спи спокойно.

– Но я не могу уснуть!

– Значит, виновата, если не можешь.

Под утро уснула все же. И проспала до десяти часов, пока Леня не разбудил ее, проведя теплой рукой по щеке:

– Эй, Марсельеза… Ты чего так разоспалась?

– М-м-м…

– Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало!

– М-м-м!

– Мы ж пораньше выехать хотели! Забыла?

– Ага… – потянулась под одеялом Марсель, пробормотала сонно: – А почему ты меня раньше не разбудил?

– Да жалко стало, ты так крепко спала. Вставай, собирайся, я завтрак уже сварганил и кофе сварил. Даю тебе полчаса на все про все.

– Да, я успею…

Подскочила с кровати, чувствуя в теле избыток энергии, в голове – прежнюю беззаботность. И никаких виноватых диалогов – ура-ура! Заспала, наверное, все диалоги. Вот и хорошо, вот и замечательно. Забыть, забыть. Впереди солнечный день со всеми его дачными прелестями, и вообще, жизнь прекрасна и удивительна, и наполнена Лениной любовью до краев! А значит, и ее любовью к нему тоже… Ведь так правильно, так и быть должно? А как же иначе?

Ира Зиновьева, как всегда, выскочила на крыльцо их встретить, пошла к машине с радостной улыбкой на лице, с распахнутыми для объятий руками. Марсель подумала вдруг, что успела принять в себя и сердцем привыкнуть к этой неизменной стабильной доброжелательности, к этому неприхотливому, но уютному дачному домику, к этому деревенскому подворью, где, казалось, уже знакома и любима каждая травинка…

Наверное, не всем так в жизни везет и не каждому дарована эта искренняя стабильная неизменность. Когда тебя ждут в любое время, когда тебе рады. Когда к твоему приезду подходят в печи пироги, когда топится баня, когда в погребе стоит ящик пива, чтобы глотнуть холодненького после бани… А вечером будут обязательные посиделки на открытой веранде, с видом на закат… Да и сама по себе замечательная вещь – деревенская дача. Она как-то даже предложила Лене такую идею – давай свою дачу купим… Хотя бы в соседней деревне… На что Леня ей ответил – а зачем, если у Зиновьевых есть? Если мы это сделаем, они обидятся, я это точно знаю.

Такая вот степень безграничного дружеского доверия. Наверное, это и есть счастье. Любимое дело, семья, счастливая стабильность земного существования. И ей ужасно повезло влиться в это счастье, в эту стабильность.

– Мара, замечательно выглядишь! С каждым разом все краше и краше становишься. Хоть на обложку журнала тебя выставляй! – обнимая ее, проговорила Ира. – И у Леньки рядом с тобой будто в обратную сторону годы идут. Молодцы, ребята, не нарадуюсь на вас.

Марсель хотела сказать в ответ что-нибудь искренне благодарственное, но не успела. Ира вдруг погрустнела лицом, проговорила тихо, обращаясь к Лене:

– А мне опять этой ночью Маруся приснилась, Лень. И знаешь, так странно приснилась. Будто протягивает мне теплый свитер и теплые носки и говорит жалостно так – Лене, мол, отдай. А я ей вроде как отвечаю – зачем, что ты? Лето на дворе. А она все равно протягивает – возьми, возьми. Он скоро очень замерзнет, ему понадобится. Странно, Лень, да? Наверное, помянуть Марусю надо.

– Помянем, Ир. Обязательно помянем.

– И на кладбище надо съездить.

– Съездим, Ир.

– Ну ладно, что ж… Иди в дом, буди Ивана, он после ночного дежурства отсыпается. А ты, Мара, ступай в огород, зелени свежей нарви. Сейчас обедать будем, я щи в печь поставила томиться. Ух, вкусные!

– Ну, ты прямо настоящей деревенской бабой заделалась, Ирка! – засмеялся Леня, направляясь в дом. – Щи в печь томиться поставила!

– Да я бы и заделалась окончательно, если б на работу не надо было ходить. – вздохнула Ира, махнув рукой. – Но сам знаешь, деньги с неба не падают. Хотя, если бы мы с Ваней сыну не помогали, нам бы хватило.

Дождавшись, когда Леня войдет в дом, Ира пожаловалась тихо, будто самой себе:

– Все требует с него денег и требует, все насытиться никак не может. Вроде все у девки есть, что для жизни нужно, а никак успокоиться не может.

– Это ты про Свету, Ир? – уточнила на всякий случай Марсель, вспомнив, что и в прошлый раз Ира жаловалась на проблемы в семье Олега.

– Да про нее, про кого ж еще. Что-то совсем у них не заладилось, хотя мы с Ваней уж так и этак стараемся ее ублажить. Себе отказываем во всем, все в эту ненасытную утробу сваливаем. А ей все мало, мало. И Олега совсем затыркала, требует, чтобы он в бизнесмены пошел. А какой из него бизнесмен, ты ж его знаешь! Он парень спокойный и не нахрапистый. Институт с отличием окончил, зарплату не самую плохую получает. Живи, как говорится, да радуйся! А она даже ребенка не хочет родить. Говорит, зачем я нищету плодить стану? Нет, где мы с Ваней нагрешили, что судьба нам такую невестку послала, а?

– Да все наладится, Ир. Перемелется, мука будет. Не расстраивайся заранее.

– Да какое там… – безнадежно махнула рукой Ира. – Вот, сегодня Олежка опять один приедет. Ты вот что, Мара… Ты поговори с ним, выспроси, что у него да как. Нам он много о своих семейных делах не рассказывает, а у вас вроде хорошие отношения сложились, дружеские.

– Хорошо, Ира, я поговорю.

– Ну, вот и умница. Послал же бог счастье Леньке. Вон какая ты умненькая, спокойная, рассудительная. А нашему Олежке не повезло. И где у него глаза были, когда женился? Столько девчонок вокруг хороших, которые замуж хотят, детей хотят… И ты, наверное, ребеночка от Лени хочешь родить… Или не хочешь?

– Я… Я не знаю, Ир…

– Ой… Ой, прости меня, дуру глупую, сама не знаю, чего сболтнула! Я ведь и забыла уже, что Леня-то… Из-за Маруси… Фу, как неловко получилось. Прости меня, Марочка!

– Да ничего, все нормально, Ир.

– Но зато он тебя любит. Так любит, что даже зависть берет.

– Да, любит, я знаю. И я его тоже люблю.

– Ну, так это ж самое главное! Правда?

– Правда, Ир.

– Ну и хорошо, и умница… И с другими делами тоже разберетесь со временем… Когда любовь есть, оно все само собой происходит, вроде из ниоткуда берется! Однако заболтались мы с тобой, обедать пора! Беги в огород, нарви зелени…

Олег приехал к вечеру – она первой увидела, как его машина въезжает во двор. Пошла навстречу, приветливо улыбаясь, но улыбка тут же и угасла, споткнувшись о грустные глаза Олега.

– О, Марсель… Как я рад, что ты здесь. А наши где?

– Там, на веранде… Вино пьют, шашлыки едят. Идем к ним?

– Успеем. Давай пройдемся немного, пока совсем не стемнело, поболтаем о том о сем. Давно тебя не видел.

– Давай.

Они медленно пошли в сторону реки, и Марсель повернула голову, спросила осторожно:

– Ты в последнее время такой грустный… И к родителям приезжаешь один, без Светы. Что-то у вас не заладилось, да?

– Ну, это мягко сказано – не заладилось… Если сказать точнее, я развожусь. Надоело все, не могу больше. Не семья у меня получилась, а китайская пытка со смертельным воздействием на психику.

– Ну, чего уж так сразу. Может, надо просто поговорить, объяснить, что тебе плохо…

– Да дохлый номер с объяснениями, Марсель. Тут другое.

– Что другое, Олег?

– Если хочешь сохранить психику – разводись. Вот что.

– Но погоди.

– Не надо, Марсель. Я отдаю себе отчет в том, что делаю. Вот с тобой бы, к примеру, я никогда не развелся, я знаю.

– Да откуда ты знаешь…

– Ладно, не кокетничай. И ты тоже это прекрасно знаешь.

– Я?! Да я ничего такого.

– Ладно, молчи лучше. Хочешь, комплимент скажу? Ты такая стала… Просто с ума сойти можно. Была мартышка испуганная, а теперь… А что дальше-то будет…

– Мартышка? Это я – мартышка? – перебила его Марсель, возмущенно отступая в сторону и вкладывая в свое возмущение явное желание перевести все в дружескую шутку.

Олег посмотрел на нее с грустным пониманием, усмехнулся. Потом произнес так же грустно:

– Да, Марсель, да. Мы всего лишь друзья. Не старайся особо мне об этом напомнить. Но если бы ты. Если бы только пальчиком позвала…

– Я не позову, Олег. Ни пальчиком, ни двумя пальчиками.

– Я знаю. Но и ты тоже знай…

– Все! Давай закроем эту тему. Пойдем-ка лучше вино пить да шашлыки есть, нас уже потеряли, наверное… Пойдем и будем радоваться сегодняшнему дню, такому, какой он есть.

– Да, ты права… Что ж, идем! Мартышка…

– Да сам такой.

Рассмеявшись, они развернулись и зашагали обратно, вслушиваясь в хмельные веселые голоса Лени и Ивана, доносившиеся с веранды. Олег коснулся было пальцами ее ладони, но она ладонь отдернула, заправила за ухо светлую прядь волос, проговорила решительно:

– Не надо, Олег. Я Леню люблю. И всегда буду любить.

– Ты в этом уверена?

– Да!

– Что ж, завидую. Счастья тебе, дорогая мартышка. Вернее, бывшая мартышка, а теперь… Теперь самая красивая женщина из всех, кого я когда-либо знал… Особенная женщина… Даже имя у тебя особенное – Марсель! Произносишь его и музыку внутри слышишь.

* * *

Ну где, где Олежка увидел эту красоту, эту особенность? Лицо как лицо. Какое было, такое и осталось. Обыкновенная молодая баба, такая, как все. Даже и хуже, чем все, потому что последними экзаменами вусмерть заморенная.

Марсель стояла перед зеркалом, разглядывала себя так и сяк. Конечно, если уж честно признаться, ужасно приятно было возмущаться Олежкиным признанием, ужасно приятно было убеждать себя в собственной обыкновенности, краешком сознания все-таки соглашаясь – а может, и впрямь имеют его комплименты какую-то под собой основу. Вон, глаза вроде ярче стали. И губы обозначились капризной пухлостью. И кожа на лице стала более нежной, словно присыпанной цветочной пыльцой. И волосы светятся золотым оттенком.

Нет, правда, странно. Вроде все эти прелести сопливому возрасту положены, а потом, с годами, постепенно таять должны. А у нее все наоборот! Может, и впрямь, она особенная? А что? Вот возьмет и поверит, и начнет капризничать и гордиться, как записная красотка!

Откинув голову назад, Марсель тихо усмехнулась, представив, как она «гордится и капризничает». А самое главное – где она все это будет проделывать, интересно? Среди своих однокашников, таких же заморенных последними экзаменами? Или в онкодиспансере, будучи рядовым интерном?

Позвонили в дверь, и лицо ее приняло озадаченное выражение – кто бы это мог быть? Юрик с Леной звонили и сказали, что в кино отправились, Леня на дежурстве… Соседка Люська с третьего этажа, наверное, больше некому. Люська часто прибегает за какой-нибудь бытовой надобностью или денег в долг перехватить.

За дверью стояла не Люська. За дверью стоял Джаник, смотрел исподлобья.

– Привет… – улыбнулась Марсель немного растерянно. – А Юрки дома нет, они с Леной в кино ушли…

– Я знаю. Я потому и пришел. То есть… Я хотел сказать, что мне с вами поговорить надо.

– О чем нам говорить, Джаник? Не понимаю…

– Не прогоняйте меня, Марсель. Я ненадолго. Я только скажу и уйду. Все скажу… Я не могу больше так, чтобы не сказать. Можно я пройду?

Он шагнул в прихожую, и Марсель отступила назад, пожав плечами. Не выталкивать же Юркиного друга из квартиры! Да и с чего ради выталкивать… Вроде и повода нет. По крайней мере – пока.

Развернулась, пошла в гостиную, Джаник двинулся за ней следом. В гостиной уселся в кресло, вздохнул отрывисто, будто всхлипнул, и закрыл лицо ладонями. Ей даже показалось, он плачет.

– Эй, Джаник… Ты чего? Случилось что-нибудь, да?

– Да… Да, Марсель, случилось. И очень давно случилось, много лет назад, как только я вас увидел… Я люблю вас, Марсель.

Джаник отнял руки от лица, и она испуганно взглянула на него, так и не сумев спрятать этот проклятый испуг за показным спокойствием. Да и кто бы в ее ситуации сумел его спрятать? И ведь надо же что-то отвечать ему, весьма осторожно отвечать. И не дай бог, не насмешливо. Как-то надо. С педагогическими изысками. Но где их взять, эти самые изыски, когда никакого педагогического опыта нет?

– Джаник, ну что ты. Ты сам не понимаешь, наверное, какие глупости говоришь. Вот, в неловкое положение меня поставил. Даже не знаю, как тебе правильно ответить, чтобы не обидеть!

– Вы не можете меня обидеть, потому что это не глупости, это правда. Я так вас люблю, что не мог больше… Не сказать… Не могу больше в себе носить…

– Ну, хорошо. Тебе сейчас легче стало?

– Да, легче.

– Вот и ладно. Еще время пройдет, и все забудется, потом самому смешно вспоминать будет…

– Не забудется, Марсель. Почему вы со мной разговариваете, как с мальчишкой? Я же знаю, что не забудется. Я люблю вас и знаю, что это на всю жизнь.

– Ну, не выдумывай, что ты! Тебе все это показалось, поверь мне! Просто сейчас у тебя возраст такой… Всякое чувство кажется обманчиво объемным, даже гипертрофированным. Но это пройдет, поверь. Я в твоем возрасте такой же была.

– Да какой у вас возраст! Вовсе никакой не возраст.

– Ничего себе… Я старше тебя почти на восемь лет!

– Ну и что? Я никакой разницы не чувствую, я только одно чувствую, что люблю вас! И я с ума схожу… Я все время вас перед глазами вижу и будто разговариваю с вами все время… Каждую минуту, каждую секунду…

– Все, Джаник, хватит, не надо больше. Пойми, ты и впрямь меня в дурацкое положение ставишь. Ну представь, что я должна теперь делать? Сказать, чтобы ты никогда больше к нам не приходил? А Юрке я как это объясню? Нет, Джаник, давай мы с тобой примем какое-то более приемлемое решение. Давай так – ты мне никаких глупостей не говорил, я ничего не слышала. Договорились?

– Это не глупости, Марсель. Я люблю вас.

– Ну что ж… Тогда уходи, Джаник. И никогда не приходи сюда больше.

– Да, я больше сюда не приду. Да, как скажете. Никогда не приду, обещаю. Но все равно знайте – я люблю вас. И всегда буду любить!

Он тут же подскочил из кресла, будто боялся услышать ее ответ, быстро пошел в прихожую. Марсель слышала, как закрылась за ним дверь… Вздохнула, подошла к окну, стала смотреть, как он идет по двору в сторону арки. Спина прямая, шаг широкий, руки в карманах джинсов. Идет как человек, сделавший важное для себя дело. А еще он вовсе не был похож на юношу… Скорее, на молодого и вполне уверенного в себе мужчину. Даже не оглянулся, рукой не махнул на прощание… Хотя и отлично, что не махнул. Зачем нужны всякие сомнительные многоточия? «Никогда не приду» – этого вполне достаточно для решения этой странной неловкой проблемы.

Джаник свое обещание выполнил, в гости к Юрке не приходил. И Юрка помалкивал, никак не упоминал имя Джаника в разговорах. Марсель и не спрашивала – не упоминает, и не надо. Тем более не до разговоров обоим было… Юрка собирался после зачисления в институт махнуть на юг вместе с Леной и семьей ее старшей сестры, Марсель готовилась к последнему государственному экзамену, тряслась как осиновый лист. И когда вдруг увидела Джаника возле дверей института, растерялась и вздернула вверх от удивления брови:

– Джаник?! Ты что здесь делаешь?

– Да ничего… Просто мимо проходил. Потом решил – постою, подожду… Вдруг вы сейчас выйдете? А вы взяли и вышли… Мне поговорить надо, Марсель.

– Джаник, опять?! Мы же договорились!

– Да, конечно… Да я не поговорить, я извиниться хотел. Простите, что рассердил вас тогда, Марсель. И огорчил, наверное. Я все понимаю, простите.

Вид у него был и впрямь вполне себе искренний и раскаявшийся, и Марсель обрадованно махнула рукой:

– Да ничего. Давай забудем, ладно? Я, к примеру, уже все забыла!

– Спасибо, Марсель. А можно я вас провожу?

– Зачем? И куда ты меня проводишь? До автобуса? Но вон она, остановка, в двух шагах.

– Нет, зачем до автобуса? Может, мы пройдемся немного? Наверное, день у вас трудный был, а погода такая хорошая! Ведь ничего плохого нет, если мы вдвоем прогуляемся?

– Ну, не знаю. Нет ничего плохого, конечно.

– Вот и пойдемте. Сначала по бульвару, потом по парку, а там и до вашего дома недалеко.

– Что ж, идем. Правда, я сто лет не ходила этой дорогой… А там ведь и впрямь чудесный парк по пути.

Джаник радостно кивнул и взглянул так, будто она своим согласием сделала его безумно счастливым. А ей под его взглядом опять стало неуютно, и запоздалые сомнения зашевелились внутри – может, не стоило соглашаться… Но с другой стороны – почему не стоило и что тут такого особенного, в конце концов? Она ж без какой-либо задней мысли согласилась! Да и какая может быть задняя мысль в совместной прогулке?

И вообще, Джаник молодец, что на нее не обиделся. И она тоже хороша – взяла и выставила Юркиного друга из дома… А главное – за что? Подумаешь, у мальчишки в голове что-то перемешалось и не туда сдвинулось! Да разве можно придавать этому «сдвигу» какое-то значение? Можно было сразу поставить его на место и без крайних мер обойтись. Как взрослая мудрая женщина… Если не по летам, по семейным обстоятельствам она все равно должна быть взрослой и мудрой, хоть умри! А получилось, будто она и в самом деле чего-то испугалась. Нет, нечего ей бояться, абсолютно нечего!

А на бульваре, под липами, было хорошо. Спокойно, уютно. Можно поднять голову и глядеть, как полуденное солнце пытается проникнуть сквозь толщу тяжелых веток, настырно ищет лазейку в ленивом движении листьев и ветра… И находит все-таки! Сначала бьет по глазам, потом падает солнечной гроздью под ноги и рассыпается мелким веселым бесом. Красота! И нервы успокаивает. И хочется идти, идти, и принимать в себя эту игру, и улыбаться бездумно. И хорошо, что Джаник молчит. Просто идет рядом, и все. Такое чувство, будто и нет его вовсе.

Вот и бульвар закончился, плавно перетек в главную парковую аллею. Здесь расстояние между деревьями оказалось более широким, и солнечная игра закончилась, и бездумье будто закончилось. И молчание Джаника стало напрягать. Показалось, за ним стоит что-то большое, непозволительное и неловкое. И он будто почувствовал в своей спутнице перемену, огляделся по сторонам и, завидев неподалеку веранду открытого кафе, встрепенулся вежливой улыбкой:

– Кофе хотите, Марсель? Может, зайдем?

– Нет, Джаник, спасибо, я не хочу кофе.

– А мороженого?

– А мороженое мы в киоске купим и съедим его по пути. Мне ужасно нравится идти по улице и есть мороженое! А тебе?

– И мне! А вам какое купить?

– Да я сама, что ты.

– Марсель! Позвольте мне. Это же всего лишь мороженое.

– Ну хорошо. Возьми мне фисташковое с орехами.

– Понял! Я сейчас, одну секунду…

Потом шли опять молча, ели мороженое. И опять ей показалось, что у молчания есть какой-то опасный подтекст. И потому спросила с преувеличенным интересом:

– А как у тебя дела с поступлением в институт? Зачисление уже было?

– Да, все в порядке. Буду учиться в институте управления и права.

– Ух ты… Как красиво звучит. А факультет какой?

– Юридический… Вообще, я хотел на финансовый, но мама настояла на юридическом.

– А ты во всем слушаешь маму, да?

– Нет, почему… Просто в нашей семье принято уважать мнение родителей. А еще моя мама когда-то очень хотела поступить на юридический. Но не получилось…

– Почему?

– Она замуж за папу вышла. Потом родила меня. Потом папа уехал. Мама тоже хотела с ним уехать, а меня с бабушкой в Ереване оставить… Но не уехала, не смогла.

– Почему?

– Да тут в двух словах не расскажешь. Да вам и неинтересно, наверное?

– Почему же не интересно? Очень даже интересно. Я почему-то думала, что у вас, наоборот, принято, чтобы жена следовала за своим мужем.

– Так и есть. Но мама не смогла оставить бабушку, на нее так много горя в тот момент свалилось!

– Ой… А что, умер кто-то, да?

– Нет, что вы… Просто мамина младшая сестра, Аревик, взяла и уехала, сбежала из дома…

– А что с ней случилось? Беда какая-то?

– Нет, почему… Просто ее сосватали, и она сбежала накануне свадьбы. Влюбилась в солдата, он русский был. И сбежала как раз в этот город. Она и сейчас здесь живет.

– Значит, все хорошо получилось? Потом все помирились?

– Да в том-то и дело, что нет… Ни мама, ни бабушка Аревик не простили. И сейчас ее знать не хотят. Считают, что она их опозорила.

– Потому что за русского парня замуж вышла?

– Да нет! Потому что из-под венца сбежала! Бабушке потом очень трудно пришлось, многие знакомые от нее отвернулись. Она даже заболела, целых два года с постели почти не вставала…

– Да, круто у вас обходятся со сбежавшими невестами. У нас как-то легче бывает.

– Ну да… А что делать? Вот и маме из-за тети Аревик пришлось в Ереване задержаться, быть рядом с бабушкой. Потом папа уже потребовал, чтобы мы к нему переехали. Бабушка только из-за меня согласилась, потому что у нас в Ереване очень трудно в хороший институт поступить.

– А тетя Аревик, значит, так и осталась изгоем?

– Ну да… Хотя… Только вам одной скажу, больше никто про это не знает, ни мама, ни папа… Я ведь сразу ее нашел, как мы сюда приехали. Теперь навещаю иногда. Помогаю, чем смогу. Она одна живет, муж давно умер… Трудно ей, да… Но если бабушка про это узнает! Не простит мне никогда!

– Ты молодец, Джаник, вот что я тебе скажу. А бабушка твоя – жестокая женщина.

– Нет, что вы, она вовсе не жестокая. Хотя… Может, так оно и есть, но я этого никогда не скажу, потому что она моя бабушка, а я ее внук.

– Ну, это вовсе не служит для бабушки оправданием! Да разве так можно? Взять и отказаться от родной дочери! Не простить! И за что?

– Но бабушка не могла иначе, поймите…

– Да почему? – снова искренне возмутилась Марсель и тут же сникла, будто устыдилась своей искренности, и проговорила уже более спокойным тоном: – Хотя ты прав… Мне этого не понять, наверное. Да и менталитет у меня другой… Например, о своей бабушке я совершенно спокойно могу сказать, что она была жестокой. И это будет чистейшей правдой, ни убавить, ни прибавить.

– Она вас очень сильно обидела, да?

Марсель не успела ответить – над головой вдруг сильно громыхнуло, и резкий порыв ветра чуть не сбил ее с ног. Оглянулась – никого кругом… Аллея парка пуста. Только они да темно-сливовое набухшее небо над головой. Так увлеклись разговором, что не заметили надвигающейся грозы!

А вот и первые капли упали им под ноги. А в следующую секунду налетел водяной вихрь, закружил, обескуражил, отхлестал по щекам! Ага, попались, увлеклись разговорами! Кто не спрятался, я не виноват!

– Бежим! – быстро схватил ее за руку Джаник, поволок куда-то сквозь буйную дождевую мглу, и она послушно припустила за ним, испуганно повизгивая.

Забежали в какую-то дверь, отдышались, огляделись… То ли подсобка какая, то ли пустое служебное помещение. Давно немытое окно, по которому потоками стекает вода. Запах пыли. Полумрак. Явно слышна ее зубная дробь – то ли от страха возникшая, то ли от мокрого и холодного, прилипшего к телу платья. И горячий шепот Джаника в ухо:

– Марсель… Испугалась, да? Марсель…

А потом… Потом она уже плохо понимала, что происходит. Почувствовала его губы на своих губах и снова уплыла в дождливую мглу – так же закружило, обескуражило неожиданностью и… И еще чем-то, незнакомым и властным… И не было сил придумать, что же оно такое есть, это властное и незнакомое, и как ему нужно сопротивляться. Но ведь нужно. Нужно, черт побери! Но пусть еще немного, пусть совсем чуть-чуть… Какие у него губы жадные, горячие, и объятие властное и нежное одновременно…

Вырвалась, наконец. Отряхнулась, глянула сердито:

– Ты ведь мне обещал, Джаник! А сам… Что ты делаешь вообще?

– Я люблю тебя, Марсель. Я без тебя жить не могу. Не получается у меня, чтобы не любить, понимаешь?

– Не понимаю и понимать не хочу! Да как ты смел!.. Никогда, никогда больше, слышишь?

И шагнула под дождь, обняв себя за плечи трясущимися руками. Пошла, не чувствуя под собой ног, как пьяная. Когда услышала за спиной шаги Джаника, обернулась, качнувшись, выкрикнула хрипло:

– Не ходи за мной! Не смей! Никогда больше не смей!

– Да, Марсель, – опустил он голову и встал как вкопанный.

В конце аллеи она оглянулась – так и стоит на том же месте с опущенной головой… И припустила бегом к выходу из парка, к автобусной остановке. Вот и нужный маршрут подошел, распахнул двери, и можно юркнуть на сиденье к окну, закрыть глаза и выдохнуть, наконец.

* * *

Нет, если бы это возможно было! Просто взять выдохнуть из себя случившееся! Какое это было бы счастье, наверное… Не мучиться этим проклятым раздвоением… Когда внутри одновременно зверствуют и жар, и холод. И ощущение губ Джаника на своих губах – как температурная лихорадка. А за ней следом крадется стыд, и еще раз стыд…

Ужасный стыд! Потому что нельзя было, нельзя… Изначально повела себя неправильно, сама спровоцировала эту лихорадку. Не надо было ни лишних реплик Джанику подавать, ни эмоций выплескивать. Признался в любви – и ладно, и пропустить равнодушно мимо ушей, безо всяких «не смей» и «никогда больше». И на эту дурацкую прогулку нельзя было соглашаться. Теперь уже ничего не изменишь, только и остается – разгрызать, как твердый орех, свое запоздалое чувство вины. Да, все мы умны и рассудительны задним числом…

А главное – что теперь со всем этим жарким и виноватым безобразием делать? В себе носить? Выходить из института и озираться со страхом – вдруг Джаник опять здесь? И чувствовать, как в этом страхе присутствует неодолимое желание снова его увидеть… Да, да, чего уж врать так нагло самой себе? Все, как в сермяжной поговорке – увяз коготок, и птичке конец…

Хотя, наверное, для ее случая другая поговорка подходит. Более жесткая. Да-да, та самая, хлестко-народная, про кобеля и сучку. Выходит, она и есть та самая сучка? О боже.

Так себя за три последующих дня изгрызла, что похудела, с лица спала. Под глазами темные круги пролегли. Благо, что выходные нагрянули, можно было из дома не выходить. Но зато вздрагивала от каждого звонка в дверь, как подстреленная лань. Даже Леня не выдержал, спросил осторожно:

– Эй, Марсельеза… Что с тобой? Ты не заболела, случаем?

– Нет, Лень, я здорова. Устала просто. Ты же знаешь, как я к последнему экзамену готовилась.

– И все равно, не нравишься ты мне… Не похоже твое состояние на простую усталость. Давай-ка я тебя на обследование отправлю?

– Нет, не хочу я на обследование! Я высплюсь, и все пройдет.

Если бы можно было Лене рассказать всю правду о своей болезни! А может, стоило рассказать? Нет, нет, зачем… Может, он и поймет, и разумно спишет на казусы физиологии, но все равно ему ужасно неприятно будет. И стыдно за нее. И вообще, она давно уже взрослая женщина, надо самой свои проблемы решать. Взять себя в руки, в конце концов… Ведь все это глупости, ужасные глупости – то, что с ней происходит! Пусть времени больше пройдет, пусть время заберет все глупости.

Утренний телефонный звонок прозвучал так, что сердце забилось от дурного предчувствия. Подняла трубку, ответила осторожно:

– Да, слушаю.

– Здравствуйте… А ты Марсель, да? Мне бы Марсель Иванову к телефону…

Странно – голос женский, незнакомый. И тем более странно, что ее называют девичьей фамилией. Отвыкла уже от Ивановой, полностью вжилась в Соколовскую.

– Да, это я… Только я давно не Иванова, а Соколовская. А с кем я говорю, извините?

– Ой, как хорошо, что я сразу на тебя попала! Думала, не разыщу… Вот, с трудом записку с твоим телефоном в старом Колином пиджаке нашла! А то ведь и не знаешь, как тебя вычислить!

– Вы… Вы жена моего отца, да? Вас ведь Татьяной зовут?

– Да, она самая и есть. Я чего звоню-то… Дело у меня к тебе есть, Марсель. Очень срочное.

– Какое дело? Что-то с отцом случилось? Он болен?

– Да нет… То есть не то чтобы… Фу, господи, даже не знаю, как сказать. Я ведь женщина простая, тонкостям обращения не обучена…

– А вы скажите как есть. Что вам от меня нужно, Татьяна?

– Так это… Тебе надо приехать сюда, бумаги нужные подписать. На днях сможешь приехать? Ты скажи, когда сможешь, я тебя встречу.

– Ничего не понимаю… Какие бумаги? Вы можете объяснить нормально?

– Ну, какие, какие… Такие! Которые у нотариуса лежат! В общем, тебе надо подписать бумагу, что ты отказываешься от своей доли наследства.

– Наследства? Какого наследства? Все равно я ничего не понимаю…

– Да у нас квартира, леший ее разбери, была оформлена с Колей в равных долях… А он взял да и помер, и разбирайся теперь как хочешь… Я ведь не шибко разбираюсь в этих тонкостях, а нотариус говорит, что тебе надо приехать, и…

– Погодите! Погодите, Татьяна… Я не ослышалась? Мой отец… Он что, умер?!

– Ну да…

– Когда?

– Так полгода назад еще…

– Как – полгода назад? Вы что? А почему вы мне не сообщили?

– Так некогда мне было сообщать-то, я по людям носилась да в ноги падала, денег на похороны занимала! И потом… Куда было тебе сообщать? Говорю же, с трудом телефон отыскала… Так ты приедешь, я не поняла? Когда тебя встречать-то?

– Да, я приеду…

– Когда?

– Не знаю… Скоро, наверное. Дайте мне хоть в себя прийти…

– Так ты давай приходи в себя поскорее, бумага-то у нотариуса лежит неподписанная. А мне квартиру на себя оформить надо, пока я в отпуске. Потом некогда будет, я ведь на двух работах корячусь, чтобы детей прокормить… И кто эти законы только придумывает, чтобы всю долю законной жене не отдавать, только лишние хлопоты создают, бюрократы проклятые…

Женщина говорила быстро, будто боялась, что Марсель ее остановит. Потом вдруг замолчала, проговорила резко:

– А у меня от отпуска-то всего три дня осталось! Так что поспеши, пожалуйста, уж очень тебя прошу! Адрес-то мой запишешь или как?

– Нет, лучше телефон… У вас есть мобильный?

– Да какое там… Откуда у меня деньги на баловство? Домашний телефон есть, с него тебе и звоню. Запиши номер…

– Да, сейчас!

Марсель торопливо схватила карандаш, записала номер в блокноте. Женщина вдруг спросила с обидой:

– А почему адрес не хочешь? Вдруг одним днем у нотариуса не обойдется? Всяко ведь может быть.

– Я в гостинице остановлюсь, спасибо.

– Да? Ну ладно тогда. Как говорится, баба с возу… Надо же, как мы быстро договорились насчет наследства-то! Я думала, ты брыкаться будешь да свою долю требовать, а ты, гляди-ка, девка покладистая! Когда тебя поджидать-то?

– Я приеду и вам позвоню, Татьяна. Но я не из-за наследства приеду… То есть не для вашего удобства, я хотела сказать. Нет, вы не волнуйтесь, все, что надо, я подпишу… Но в первую очередь я должна с отцом попрощаться, на могилу к нему прийти. Пусть хоть так… Вы мне покажете, где отец похоронен?

– Ну, это само собой… Я понимаю, конечно. Хоть и не общались вы последние годы, а отец есть отец… Ну все, договорились, да? А то больно дорого звонить, денежки утекают…

– Да, договорились. Я приеду.

Положив трубку, Марсель тихо прошлась по гостиной, пытаясь осознать в себе известие о смерти отца. Ощущение было хоть и горестным, но довольно странным, будто ее в чем-то обманули. Даже не обманули, а предали. Пренебрегли, если можно так сказать в отношении запоздало переживаемого несчастья. Отца полгода не было на этом свете, а она ничего не знала… Да, она с ним не общалась, но ведь какая-то родственно-духовная связь все равно была! Пусть тонкой ниточкой, пусть едва-едва теплилась… Он же все равно был отец, а не чужой дядька!

Вздохнула, и слезы полились из глаз тоже немного обиженные. Сиротские слезы, как ни крути. Да еще и маму вспомнила, ее тяжелый уход из жизни… Почему, почему все так получилось? Ведь отец очень любил маму… Теперь они, наверное, вместе у бабушки спросят, почему же так получилось…

Леня застал ее горько плачущей, обнял за плечи, прижал к себе, всполошился испуганно:

– Что? Что случилось, Марсель? Девочка моя, не плачь… Ну же, расскажи, что случилось…

– У меня отец умер, Леня… Его жена звонила сюда… Татьяна…

– Да что ты? И когда он умер?

– Полгода назад.

– Как – полгода назад? – Удивленно отстранил он ее от себя. – А почему тебе только сейчас об этом сообщили?

– Я не знаю. Татьяна о каком-то наследстве толковала, об отцовской доле в квартире. Что мне надо приехать и отказаться, бумаги какие-то у нотариуса подписать.

– А… Ну, тогда все понятно. Вот же сволочь какая, а?

– Кто сволочь, Лень?

– Да Татьяна эта, жена отца.

– Почему она сволочь?

– А ты сама разве не поняла?

– Нет.

– Ты думаешь, почему она тебе сразу об отцовской кончине не сообщила? Почему не озаботилась тем, чтобы ты нормально с отцом простилась?

– Я не знаю… Она сказала, что не было возможности меня разыскать.

– Ага! И ты поверила! Да она и не собиралась тебя разыскивать, вот что самое подлое, понимаешь? Она ведь все прекрасно понимала про отцовскую долю в квартире, что по закону ей придется с тобой делиться… А так… Если ты ничего об отцовской смерти не знаешь, то и на наследство в течение шести месяцев не заявишься… Она решила скрыть, что у отца еще наследники есть, понимаешь? Но видать, скрыть не удалось. Где-то в документах вылезла информация, что у наследодателя дочь имеется.

– Выходит, если бы не нотариус… Я бы и не узнала никогда?

– Да, так и есть…

– Но она бы хоть извинилась! Она же на меня напала, что я должна… Что обязана…

– А что ей оставалось делать, сама посуди? Нападение всегда получается производительнее извинения. Огорошить, поставить перед фактом, потом приказать решительным голосом! И вот ты уже и на все согласная, покуда такая есть – огорошенная напрочь!

– Но это же… Это же бессовестно с ее стороны…

– А я о чем? Я и сам терпеть не могу подобные крысиные варианты. Но я-то уж всякого в жизни насмотрелся, мне не в первой… А тебе… Бедная ты моя девочка… А знаешь что? Ты наплюй на нее, вообще не езди, если так. Вот пусть и повертится со своим наследством, так ей и надо!

– Нет, что ты, Лень… Ехать все равно надо…

– Да брось, я тебе говорю! Не езди! Зачем тебе это наследство, столько хлопот!

– При чем тут наследство, я ж не поэтому… Да и не надо мне никакого наследства…

– Тогда тем более!

– Ты не понимаешь, Леня! Ты не понимаешь главного! Мой отец полгода назад умер, а я даже не знала об этом!

– Ну, не знала… И что? Жила же как-то с этим незнанием! А если бы вообще не узнала? И тоже бы жила в неведении. Так у тебя с отцом отношения сложились, и ты в этом не виновата!

– Нет, нет… Все равно ты не понимаешь… Я должна поехать, Лень. И я подпишу все бумаги, какие отцовская жена хочет. И я должна на кладбище сходить, проститься. Пусть так, пусть поздно, но должна!

– Да ничего ты не должна.

– Нет, должна. У меня душа этого требует. И я даже представить себе не могла, что ты меня не сможешь в этом понять!

– Да бог с тобой, конечно же, я тебя понимаю. Я как лучше хотел, чтобы тебе легче было…

– Мне легче поехать, Лень. И чем скорее, тем лучше. Сейчас я соберусь с мыслями, умоюсь холодной водой и пойду покупать билеты на вечерний поезд. Который час, а?

– Половина двенадцатого… Но Марсель! Зачем такая спешка? И зачем тебе ехать одной? Вот погоди, я с дежурствами подменюсь, выкрою себе пару-тройку свободных дней…

– Да не могу я ждать, Леня! Как ты не понимаешь?

– Да хоть убей, не понимаю! Честное слово!

– Ну, тогда я не знаю, как тебе еще объяснить… Я, наверное, быстрее съезжу, чем объясню. Все, Лень, я за билетом пойду… Потом поговорим, ладно?

– Тогда я с тобой. Дай только передохну часок.

– Не надо! Отдыхай, ты же после дежурства! Я вижу, как ты устал… Да, я там суп сварила, и жаркое… Сам разогрей, хорошо? А я побежала…

– Что ж, беги…

Марсель услышала, как мелькнула плохо скрытая нотка обиды в его голосе. Но ноги уже сами несли ее в прихожую, голова четко соображала, что нужно взять с собой… Паспорт, деньги… Причесаться немного… Можно бы, конечно, домашние джинсы с футболкой снять и надеть что-то более приличное, но ладно, и так сойдет. Ближайшие билетные кассы находятся на соседней улице, двадцать минут быстрым шагом.

Выскочила из подъезда, почти бегом побежала в сторону арки, сама не осознавая до конца, почему так торопится. Нет, в самом деле, что это с ней? Так печальная новость глубоко в душу вошла? Всплыла из подсознания детская любовь к отцу, и пепел Клааса постучал в сердце несчастного Уленшпигеля? Кто знает… Иногда мы сами себе не принадлежим в своих поступках, а просто бежим по наитию, куда мятущаяся душа зовет…

Оп!.. Мятущаяся душа вздрогнула и замерла в испуге – с той стороны арки навстречу ей шел Джаник…

Даже не шел, а бежал. Увидел ее, остановился, спросил, запыхавшись:

– Что случилось, Марсель?

– А ты что здесь делаешь, Джаник? – ответила она вопросом на вопрос. – Ты же знаешь, что Юрки дома нет, он с Леной к ее родителям на дачу уехал…

– Да, я знаю. Да, Юрка уехал. Но у тебя ведь что-то случилось, правда?

Она даже не обратила внимания, что он обращается к ней на «ты». Как будто так было привычно. Как будто так было всегда. Пожала плечами, проговорила грустно:

– С чего ты взял, будто у меня что-то случилось?

– Не знаю. Но я вдруг почувствовал – тебе плохо. И сейчас тоже. Смотрю и понимаю – тебе плохо!

– Да, мне плохо. Но то, что со мной происходит, вовсе тебя не касается, Джаник. Дай мне пройти, я очень тороплюсь!

Она произнесла последнюю фразу нервным и звонким голосом, в котором явно слышались приближающиеся слезы. Вздохнула, пытаясь их сдержать, но ничего не получилось. Получилось только вяло махнуть ладонями да тут же прикрыть ими задрожавшее лицо.

– Пойдем… Пойдем в скверик, Марсель. Чего мы тут, в арке? Там скверик, через дорогу… Сядем поговорим…

– Ой, да никуда я с тобой не пойду, отстань!

– Тебе надо успокоиться, в себя прийти. Как ты дальше пойдешь – вся в слезах?

– Отстань… Отойди от меня, пожалуйста…

– Не отойду. Расскажи мне, что случилось.

– Это не твое дело… Совсем не твое дело…

– Хорошо. Если не хочешь, можешь не рассказывать, но ведь успокоиться все равно надо, правда?

Она молча кивнула головой, соглашаясь. И впрямь, не идти же по улице, на ходу проливая слезы.

– Идем… – настойчиво повторил Джаник, тронув ее за локоть.

Локоть она отдернула, но послушно поплелась за ним в скверик. Благо идти было всего ничего, только дорогу перейти. Усевшись на первую попавшуюся скамью, повернула к нему залитое слезами лицо, проговорила на горестном выдохе:

– У меня отец умер, Джаник, представляешь? Полгода назад! А мне даже не сказали! Ну как так можно было, а? Взяли и не сказали… Я только сейчас об этом узнала.

– Ничего себе… Но как же так получилось, Марсель? Почему тебе не сказали? Почему?!

Джаник почти выкрикнул это «почему», и она расплакалась того горше, уловив энергию искреннего и в то же время крайне возмущенного сочувствия. Наверное, именно такого сочувствия она и ждала от Лени… Такого же искреннего. Такого же возмущенного. Без лишних циничных выводов, пусть хоть сто раз юридически правильных, о причинах этого обидного «не сказали».

– Да долго объяснять почему… – махнула она рукой и вздохнула длинно, со всхлипом. – Да и не в этом дело… То есть не в причинах… Просто мне очень обидно, понимаешь? За себя обидно, за отца обидно. Даже не попрощалась с ним по-человечески. Хотя мы с ним не общались, но ведь он мой отец… Другого отца не было и не будет… Понимаешь?

– Понимаю… – обнял ее за плечи Джаник, участливо заглядывая в глаза. – Конечно, я понимаю, как тебе обидно, Марсель… И неважно, что вы не общались, это правда. И не в причинах дело, ты правильно говоришь. Какие тут могут быть причины? Да какие бы они ни были, все равно очень больно… Да, я тебя понимаю, Марсель…

Он еще что-то бормотал ей в ухо, повторяя одни и те же фразы, и покачивал ее в своих сильных руках, и утирал слезы со щек дрожащими фалангами пальцев. И она в какой-то момент поняла, как хорошо плачется в его объятии. И не только плачется, а вообще хорошо. И в то же время стыдно. Ужас как стыдно. Но пусть этот стыд продлится еще секунду… Еще немного, еще чуть-чуть… Пусть она будет та самая сучка из русской народной поговорки… Но еще самую малость!

– Вообще-то я за билетом на поезд пошла… – наконец сделала она попытку высвободиться из его рук. – Да, мне надо идти, Джаник. Хочу сегодня же уехать, вечерним поездом. Надо же на могилу к отцу сходить, надо проститься, хотя бы так… Сама не знаю, почему тороплюсь, но почему-то чувствую, что так надо. Мне самой надо, понимаешь?

– Ты все правильно чувствуешь, Марсель. Я понимаю. И я бы тоже торопился на твоем месте.

– Ты и правда понимаешь? – спросила она, с пристальным интересом глянув ему в лицо.

– А как же еще? – вскинул вверх красивые брови Джаник. – Разве по-другому можно?

– Ладно, это я просто так спросила… Спасибо тебе, Джаник.

– Да за что?

– За сочувствие. За понимание. Ладно, извини, мне надо идти… – решительно поднялась она со скамьи, вытирая ладонями щеки. – Тут билетные кассы недалеко…

– Я пойду с тобой!

– Да зачем… Я уже пришла в себя, спасибо.

– Но я просто буду рядом… Пожалуйста, Марсель, не гони меня…

– Джаник, ну сколько мы будем говорить об одном и том же? Не надо за мной ходить! Как ты не понимаешь, что ставишь меня в дурацкое положение?

– Да я понимаю… И про дурацкое положение тоже. Только я сам себя не понимаю, Марсель. Потому что я ничего не могу без тебя. Ни думать не могу, ни дышать, ни жить… Ни понимать… Я все время чувствую твое присутствие рядом, где бы ни был. Ты смеешься – мне весело, ты плачешь – у меня сердце болит. Что мне с этим делать, Марсель? Я все время о тебе думаю!

– А ты возьми себя в руки и постарайся не думать. И у тебя все получится. Потому что ты сильный. И потому, что так надо.

– Кому надо?

– Всем, Джаник. Тебе, мне… Юрке… Леониду Максимовичу, Юркиному отцу… Представляешь, что бы они почувствовали, если бы увидели меня на скамейке в твоих объятиях? Или там, в парке, под дождем?.. Ты ведь их уважаешь, правда?

– Да. Очень уважаю. Но тебя я люблю сильнее моего уважения. Я больше всего на свете тебя люблю, Марсель.

– Ну вот, опять ты!..

Так, препираясь, они дошли до билетной кассы. И паспорт в окошко пришлось протягивать, и билет заказывать, стоя плечом к плечу с Джаником. Потом, когда отошли от окошка, Джаник вдруг потянул билет из ее рук:

– Дай-ка я посмотрю…

– А чего на него смотреть? – пожала плечами Марсель. – Билет как билет… На вечерний поезд…

– Да, действительно… – задумчиво подтвердил Джаник, возвращая ей в руки билет.

– Ты иди, ладно? Правда, Джаник, иди… Мне до поезда еще много дел надо успеть сделать.

Джаник ответил едва заметным кивком и странной полуулыбкой, будто думал о чем-то своем. Она повернулась, пошла молча. И правда, надо еще многое успеть. Надо в магазин забежать и продуктов купить, потом обед на два дня вперед приготовить. Много дел, много.

* * *

На поезд Марсель едва не опоздала, прибежала на вокзал в последнюю минуту, сунула билет уже поднявшейся в вагон проводнице. Пока шла к своему купе, пытаясь восстановить дыхание, поезд успел сдвинуться с места, тихо заскрежетали колеса. А вот и седьмое купе… Отдернула дверь, вошла и даже не удивилась, когда увидела своего попутчика.

– Я уж боялся, что ты опоздаешь… – тихо проговорил Джаник и тут же отвернулся к окну, будто заранее отвергая ее возмущение.

– Да, чуть не опоздала. Провозилась с делами… – Она плюхнулась на соседнее сиденье, все еще тяжело дыша. – Бежала сейчас по перрону, как взмыленная лошадь.

– Тебе воды налить?

– Налей.

Джаник выудил из дорожной сумки большую бутылку с минеральной водой, пластиковую оранжевую кружку, не спеша налил воды, поставил перед ней.

– А есть хочешь?

– А что, у тебя и еда есть? – сделав несколько жадных глотков, насмешливо спросила Марсель.

– У меня все есть. Вот тут курица жареная, тут ряженка, еще помидоры с огурцами… Хочешь, салат сделаю? Я даже зелень взял… Укроп, кинза, базилик… И масло оливковое…

– Что, целую бутылку?

– Нет, отлил в пузырек. Чтобы на салат хватило. Я знаю, ты любишь салат с оливковым маслом.

– Откуда знаешь-то?

– Так, наблюдал. Я ведь часто бывал в вашем доме.

– И что ты еще наблюдал в нашем доме?

– Тебя. Все время тебя наблюдал. Неужели ты ничего никогда не чувствовала?

– А что я должна была почувствовать, Джаник? Ты же ребенок, друг моего сына. Да мне бы и в голову не пришло даже заставить себя что-то там почувствовать! Ты хоть понимаешь, как это называется, о чем ты сейчас говоришь?

– И как?

– Совращение малолетнего, вот как. В том смысле, если бы я что-то такое почувствовала… Если бы начала обращать внимание или придавать значение… Фу, совсем запуталась, в общем! Хорошо, что оно есть, это самое «если бы». А так – засудили бы меня к чертовой матери, в тюрьму посадили. Ты ведь не хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму?

– За что? Ведь между нами ничего не было…

– А правоохранительные органы это и не волнует вовсе – было, не было… Если есть покушение на преступление, считается, что и само преступление было. Так что не говори больше, пожалуйста, что я должна была что-то там почувствовать! И вообще… Тебе не кажется, что ты заигрался, а? Я что, просила тебя покупать билет в этот поезд, в это купе? Я просила жареную курицу, кинзу и базилик, и оливковое масло в бутылочке? Ты и впрямь во все это слишком заигрался, Джаник!

– Я не заигрался, Марсель. Я вообще в игры не играю. Я люблю тебя. Так ты салат будешь? Смотри, какие помидоры… А зелень какая… А запах… М-м-м… Я очень вкусный салат сделаю… Будешь?

Она безнадежно махнула рукой, отвернулась к окну, произнесла вяло:

– Давай… Все равно ты ничего понимать не хочешь, хоть говори, хоть нет… Делай свой салат, не пропадать же добру!

– Вот именно! – воодушевился Джаник, извлекая из сумки бумажные тарелки, вилки, нож. – Зачем добру пропадать? Добро никогда и ни при каких обстоятельствах не должно пропадать. Любовь – это ведь тоже добро. Разве можно кого-то обидеть любовью? Наоборот, любовь уважать надо. И судьбу благодарить.

– Значит, ты хочешь, чтобы я тебе еще и благодарна была?

– А разве я о тебе сейчас говорю? Я о себе. Это я свою судьбу благодарю, что в ней любовь есть. Другие всю жизнь у судьбы этого счастья просят, а им не дают. А мне дали так рано. Я ничем не заслужил, а мне уже дали.

– То-то и оно, что рано, Джаник! По-моему, слишком рано! И не в том направлении! Обозналась малость твоя судьба, понимаешь? Временем и объектом ошиблась!

– Это ты – объект, да?

– Выходит, что так, да. Я – ошибка твоей судьбы. Красиво звучит, да? Хотя больше смешно, чем красиво… Такая взрослая тетя по имени ошибка-обознатушка…

Джаник вздохнул, ничего не ответил. Она тоже замолчала, смотрела, как ловко он расправляется с помидорами-огурцами, как режет зелень, как размешивает овощи в пластиковой миске, сбрызгивая их оливковым маслом. Все движения четкие, руки умелые, уверенные.

– Ешь… – протянул он ей по столику картонную тарелку с салатом. – Хлеб возьми… Ты у курицы какую часть любишь, ножку или крылышко?

– Ты ведь все о моих вкусах знаешь, зачем спрашиваешь? – спросила она насмешливо и грустно.

– Да так… Из вежливости спросил… – почти так же насмешливо ответил Джаник, с хрустом выламывая из куриного тела аппетитно прожаренную ножку. – Вдруг ты опять на саму себя захочешь дело шить… Как оно, это преступление, называется-то, я забыл?

– Покушение на совращение малолетнего.

– У-у-у… Как страшно. Вай-вай, боюсь, боюсь.

– По-моему, ничего смешного тут нет. Какие могут быть шутки с Уголовным кодексом?

– Ешь давай. Ты проголодалась, наверное, оттого всякие глупые мысли в голову лезут. Ешь, а то скоро станция будет, в купе еще кто-нибудь сядет… Суета начнется…

На следующей станции и впрямь в купе подсела женщина с девочкой-подростком, и Джаник благородно уступил им свою нижнюю полку. Время было позднее, пора было обустраиваться с ночлегом. Вскоре суета улеглась, выключили и без того слабый свет, и Марсель натянула на себя простыню, отвернулась к окну. Поезд мерно постукивал колесами, качало и убаюкивало, как в люльке, тянуло в сон… Уже засыпая, Марсель вспомнила вдруг, что так и не позвонила Татьяне, не предупредила о своем приезде. Ничего, завтра выходной, завтра она наверняка будет свободна и сможет отвезти ее на кладбище. Хорошо, что ехать всего ничего – одну ночь… Как только заселится в гостиницу, сразу Татьяне и позвонит…

Город встретил их утренним холодным дождем, и Джаник заботливо раскрыл над ее головой зонт.

– Надо же, какой ты предусмотрительный… А я не догадалась зонтик взять…

– Да, я такой, предусмотрительный. Когда думаю о тебе, сразу изнутри собираюсь и все предусматриваю. И все наперед предполагаю – а вдруг дождик пойдет, и ты промокнешь, простынешь, заболеешь? Я и не только дождик предусматриваю…

– Джаник, ну хватит. Пощади, а? Я и без того себя отвратительно чувствую. Надо было высадить тебя из поезда на ближайшей станции, а я этого не сделала.

– Знаешь, рядом с вокзалом есть неплохая гостиница, я там уже номера забронировал.

– Как это? – подняла на него Марсель испуганные глаза.

– Да обычно, как… По Интернету… Так все делают.

– И когда ты все успел, интересно?

– Знаешь… Когда я о тебе думаю, я…

– Все, Джаник, хватит! Совсем добить меня решил?

– Ладно, пойдем в гостиницу.

Заселили их быстро. Хорошо хоть, предусмотрительный Джаник не забронировал номер один на двоих, а то бы со стыда сгорела перед пожилой дамой-администраторшей, выдавшей им ключи. Впрочем, номера оказались хоть и разные, но рядом… И даже балкон оказался общим.

Первым делом она набрала домашний номер Татьяны, и та ответила сонным недовольным голосом:

– Да, слушаю…

– Татьяна, это Марсель. Я сегодня утром приехала, только что заселилась в гостиницу. Когда мы с вами можем встретиться?

– Ой, так я прямо сейчас могу… Чего тянуть-то… – настороженно произнесла женщина. – А где твоя гостиница?

– Около вокзала… Называется «Зеленая веранда», знаете?

– Знаю, чего ж не знать… Это недалеко от моего дома. Так я прямо сейчас приду?

– Да… Я буду ждать вас внизу, в летнем кафе, под тентами. Это рядом с гостиницей.

– Да знаю, знаю… Сейчас приду. Ой, как я тебя узнаю-то?

– Я буду в светлых джинсах и белой футболке… Рюкзак тоже белый…Что еще? Ну, волосы у меня светлые, длинное такое каре… На глаза падают…

– Поняла. Такая вся из себя фифа модная, значит. Найду, что ж.

– Да я вовсе не фифа…

– Ты не обижайся, шучу я так.

– Ладно… А вы? Как я вас узнаю?

– А чего меня узнавать? Баба как баба, о джинсах давно не мечтаю, потому как на мою задницу никаких джинсов не подберешь. И белого рюкзака у меня отродясь не бывало. Так что не беспокойся, я уж тебя сама как-нибудь разгляжу.

– Тогда до встречи?

– Ага…

Она хотела незаметно выскочить из гостиницы, но Джаник уже ждал ее в коридоре. Спросил деловито:

– Идем?

– Куда?

– На встречу с женой твоего отца… Прости, я слышал, как ты с ней разговаривала. На балконе был.

– Нет, Джаник. Я пойду одна.

– А вдруг она тебя обидит?

– С чего ради ей меня обижать?

– Ну, мало ли… Мне не понравилось, как она с тобой разговаривала… Еще и обозвала тебя фифой, да? Я пойду с тобой, Марсель.

– Нет, Джаник.

– Я тебе мешать не буду, я даже слова не скажу, просто посижу рядом, и все.

И опять у нее не получилось на своем настоять… Пока препирались, дошли до летнего кафе, и Джаник, конечно же, уселся рядом с ней за стол, спросил деловито:

– Завтракать будешь?

– Нет, я только кофе… Когда волнуюсь, совсем не хочу есть.

– Тогда и я кофе… Я сейчас принесу, а то когда еще официантку дождешься!

Джаник ушел, а Марсель огляделась по сторонам, пытаясь определить, с какой стороны подойдет Татьяна. Наверное, с левой стороны улицы, там, где жилые дома… Надо было все-таки уточнить, как она выглядит…

Джаник принес кофе и бутерброды, и она с наслаждением сделала пару глотков. Даже бутерброд откусила, почти машинально. И вдруг подумала – уже начинает привыкать к услужливости Джаника, и не надо бы этого делать вовсе, потому что это неправильно… И не то слово – неправильно! Это… Это… Даже слова не подберешь, чтобы обозначить весь ужас происходящего! И она в этом ужасе, как та птичка с тем самым пресловутым коготком… Неужели совсем увязла? Нет, как же так получилось с птичкой-то? Или все-таки она не птичка, а та самая сучка из поговорки? А что? Если посмотреть правде глаза… О-о-о, нет… Не хочется ей в глаза…

– Марсель, посмотри… – прикоснулся пальцами к ее ладони Джаник и указал глазами куда-то в сторону. – По-моему, она пришла… Эта женщина…

Марсель быстро глянула, куда указал Джаник. Да, скорее всего, это и есть Татьяна. Небольшого роста женщина в трикотажной кофте «под зебру», обтянувшей и без того выдающиеся грудь и живот, с невразумительной стрижкой на голове, в джинсах «капри», стыдливо облегающих толстые короткие ляжки. Марсель подумала про себя мельком – ага, нашлись-таки в гардеробе подходящие для Татьяниной задницы джинсы, чего прибеднялась-то в телефонном разговоре? Все-таки странно, отчего женщины подобного типа так страстно полюбили эти короткие нелепые штаны «капри»? Может, в этом состоит их своеобразный протест против подтянутых, молодых и длинноногих?

Марсель несмело помахала рукой, и женщина двинулась к их столику, натянуто улыбаясь.

– Вы Татьяна, да? – на всякий случай спросила Марсель.

– Да… А ты, стало быть, Марсель, Колина дочка… – жадно ее разглядывая, села напротив женщина. – Какая ты, надо же…

– Фифа, да?

– Нет, не скажу, что фифа… Ты ничего такая…

– Кофе будете, Татьяна?

– Кофе? Нет, кофе не буду. Гипертония у меня, давление все время повышенное.

Она сделала такой значительный акцент на последнем слове, будто похвасталась болезнью. И продолжила начатую мысль:

– Какая ты… Совсем на Колю непохожая.

– Да, я в маму пошла… – смущенно улыбнулась Марсель.

– Да я уж вижу, вижу, что в маму… Такая же малахольная да бледная, и глазищи такие же зеленые.

– А вы разве знали мою маму?

– Да видела один раз… Коле приспичило с дочерью повидаться, с тобой то бишь, а я за ним увязалась… Думаю, чего он один поедет? Испугалась, вдруг остаться надумает… Он ведь о мамке твоей всегда с придыханием говорил, мне даже обидно было. Ну, приехали мы, в «Детский мир» зашли, подарков тебе накупили всяческих… А потом, значится, и приперлись, все коробками увешанные. А бабка твоя нас даже на порог не пустила. Тебя дома как раз не было, в летнем лагере отдыхала, а мы и не знали, что ж… Мамка твоя пригасила нас чаю попить, а тут бабка на порог заявилась, и давай блажить… Чтоб духу пролетарского, говорит, больше не было… И подарки свои забирай… Я помню, как огрызнулась немного – сама-то, говорю, не шибко голубых кровей! А она аж захрипела от злости, глазами на твою мамку так и зыркает… Ну, Коля и заторопился уйти, и меня быстро увел. А зря, между прочим. Уж я бы показала твоей бабке, кто чьих кровей на самом деле… Да, жалко твою мамку, жалко. Но что ж поделаешь… И Колю жалко, да…

Татьяна всхлипнула, утерла фалангой большого пальца невидимую слезу. Потом подозрительно уставилась на Джаника, спросила резко:

– А кто это с тобой, а?

– Это… Это друг моего сына… Он просто со мной… приехал. Просто так, понимаете?

– Ну ладно, приехал и приехал. Какое мне дело? Мне никакого дела нет. Скажи-ка лучше – отказную у нотариуса подпишешь или все же претендовать на часть Колиной доли будешь, обирать бедную вдову?

– Нет, не буду обирать. Я все подпишу, Татьяна.

– Ну и молодец! И правильно! А иначе – что же… Напридумывают законов дурацких, а нам расхлебывай!

Татьяна заметно повеселела, расправила полные покатые плечи, потом, глянув на часы, проговорила деловито:

– Так, значится… Сегодня у нас воскресенье, вот мы на могилку к Коле и съездим. Сегодня я аккурат выходная… А завтра с утра к нотариусу сходим. По понедельникам и народу немного бывает, все успеем в лучшем виде…

– Да, успеем, я думаю.

– Я бы сегодня на ужин тебя пригласила, да у меня с деньгами туговато, даже в магазин не с чем сходить. Младшую дочку в летний лагерь отправляла, сильно поиздержалась. Трудно одной-то, сама понимаешь.

– Да, я понимаю, Татьяна. Тем более я никогда не ужинаю, только кефир пью.

– Фигуру бережешь, да?

– Нет, просто не хочу.

– А ты вечером по городу прогуляйся, в музей какой загляни. У нас музеев тут много, куда ни плюнь, сразу в музей попадешь. Тем более ты не одна, ты с попутчиком… С ним веселее время-то проведешь, поди, чем со старой теткой.

Марсель кивнула головой, чувствуя, как заливается стыдливым румянцем. Хорошо, что Татьяна их поторопила, приказала коротко:

– Ну что, поехали на кладбище! Сейчас сядем на тридцать вторую маршрутку, доедем до конечной, а там пешком еще километра два… Можно, конечно, и рейсового автобуса дождаться, он прямо до кладбища довезет, но рейсовый редко ходит. Пройдете пешком-то, поди, не рассыплетесь?

– Нет, не рассыплемся, Татьяна. Идемте… Только мне надо цветов купить…

– Там, около кладбища, и купишь. Там бабки всякими цветами торгуют. А если подороже да покрасивше хочешь, так и ларек цветочный там есть. Обдерут тебя как липку, не переживай. Ну, идем, что ли? Чего зря время терять…

На кладбище, пока Марсель молча стояла у могилы отца, опустив голову, Татьяна причитала громко:

– Вот, Коленька, дорогой, глянь-ка, дочка твоя приехала… Да красавица какая, погляди, Коленька… Вон, какие цветочки тебе купила… Дорогие, не поскупилась… А сам-то добрая какая, а? Все документы в мою пользу обещала подписать… В тебя добрая-то, в тебя! Не хочет обижать бедную вдову… Чай, понимает, что нельзя меня обидеть… Это все равно что тебя обидеть, правда, Коленька?

Марсель очень хотела, чтобы она замолчала. Чтобы отошла хотя бы на пять шагов, дала проститься с отцом. Если уж по-людски проститься не позволила… Но что с нее возьмешь, ладно, пусть причитает. Наверное, по-другому не может. Наверное, таким бесхитростным способом хочет лишний раз напомнить о бумагах, которые надо завтра подписать у нотариуса. У каждого плута свой расчет… Хотя это и не плутовство по большому счету, а обыкновенное сохранение своей рубашки, которая, как известно, всегда ближе к телу.

Джаник стоял в отдалении, глядел на нее с почтительным уважением. Потом, когда шли от кладбища, тоже молчал, и она ему за это была благодарна.

Когда приехали в город, Татьяна простилась быстро, будто боялась, что Марсель напросится-таки на ужин. Уходя, заискивающе глянула в глаза:

– Значит, завтра встречаемся у нотариуса? В десять утра? Помнишь, где нотариальная контора-то?

– Да, помню. Вы хорошо объяснили, Татьяна. И адрес я записала.

– Ну и ладно, и хорошо… А я пораньше приду, очередь займу, чтобы нам первыми к нотариусу зайти…

– Хорошо, как хотите.

– Значит, до завтра?

– Да, до завтра.

– Дай-ка я номер твоего мобильного телефона запишу… На всякий случай… Вдруг проспишь?

– Что ж, запишите…

Татьяна выудила из кургузой сумочки какую-то бумажонку, отыскала ручку, записала номер телефона. Бережно свернув бумажонку, сунула ее в кошелек.

– Да я приду, не волнуйтесь вы так, Татьяна! – начала терять терпение Марсель.

– Не опаздывай, а то я и впрямь волноваться буду!

– Не опоздаю.

Наконец женщина ушла, и они отправились ужинать в гостиничное кафе. После ужина Марсель поднялась к себе в номер, отчего-то чувствуя себя ужасно разбитой. Приняла контрастный душ, но легче не стало. Легла на кровать, положила под щеку ладонь, закрыла глаза… И ощутила, как дрожит внутри тонкая струна незнакомого напряжения, и отзвуки этого дрожания расходятся волнами по всему организму. Вот лихорадка добралась до сердца, потом упала вниз живота и снова поднялась вверх, вот хлестко ударила по горлу и стало трудно дышать… Но все это было бы и не страшно, если бы она не понимала, что есть такое эта лихорадка. А главное, она знала, что случится дальше. Непременно случится. Неизбежно. Все случится именно так, как в русской народной поговорке, будь она неладна. «Прости, Леня. Прости. Сама до конца не понимаю, что со мной такое… Знаю, что люблю тебя, Леня, и оттого еще больше не понимаю себя».

Марсель даже заплакала от отчаяния, от стыда, от презрения к самой себе. А когда услышала тихий стук в дверь, вдруг успокоилась. Значит, пусть все будет. Потому что невозможно больше мучить себя стыдом и презрением. Потому что стыд и презрение в данном случае – как покушение на преступление. А если есть покушение, значит, и преступление уже есть. Вот оно, в дверь тихо стучит…

Встала с кровати, рывком открыла дверь, молча уставилась на Джаника. Он шагнул в номер, так же молча привлек ее к себе, вздохнул прерывисто, нашел губами ее губы…

А дальше она уже ничего не соображала. Не было больше стыда, и презрения к самой себе не было. Наоборот, все происходящее казалось наполненным особым смыслом, победным и правильным здесь и сейчас, в эту минуту, в эту секунду. И даже лихорадка была непостижимо правильной и нужной в эту минуту, в эту секунду. И эта вспышка безумного счастья, и рвущийся из самого нутра то ли стон, то крик… Все было победно и нужно… И правильно. Да, черт возьми, правильно! Да-а-а!..

Потом, уже придя в себя и лежа рядом с Джаником, она задала себе тихий вопрос – что это было такое? Нет, оно понятно, конечно, что это было, не девочка малолетняя, чтобы не понимать. Да, было хорошо. И даже очень. Да, если вынести за скобки признаки преступления. Но ведь и с Леней ей хорошо… Без лихорадки юной, безумной, – все равно хорошо… И даже очень… Но что же все-таки это было?! Почему не смогла устоять? Ведь не хочет она самой себе сказать, что любит этого мальчика? Нет, конечно! Она Леню любит! И это не обсуждается, даже в собственном внутреннем диалоге не обсуждается!

– О чем ты задумалась? Лицо такое грустное стало… – склонившись над ней и отводя прядку от лица, нежно спросил Джаник. – Ты жалеешь, да? Ругаешь себя?

– Да, ты правильно догадался. Ругаю. Еще как.

– Я вовсе не догадался. Я чувствую все твои мысли, они будто сквозь меня проходят… Потому что я тебя очень люблю. И хочу всегда быть с тобой. Каждый день. Каждую ночь.

– Ну, это вряд ли осуществимо. То есть вообще, в принципе неосуществимо, ты хоть понимаешь это?

– Нет. Не понимаю. И понимать не хочу. Все равно я на тебе когда-нибудь женюсь, Марсель.

– Женюсь?! – тихо расхохоталась она. – Это что-то новенькое… Не хочу учиться, хочу жениться! Ты хоть помнишь, сколько тебе лет, а?

– Не смейся. Все равно я на тебе женюсь. И какая разница – когда… Все равно женюсь! Мне скоро восемнадцать исполнится, я взрослый мужчина, принимающий взрослые решения!

– О, это да… Ты очень, очень взрослый мужчина… Нет, я не смеюсь, не думай… Если судить по твоей взрослой настойчивости, это да!

– Хочешь, я прямо сейчас всем скажу, что люблю тебя и жить без тебя не могу?

– Погоди… Кому это – всем?

– Моим родителям. Твоему мужу Леониду Максимовичу. Да всем…

– Не сходи с ума, Джаник. И вообще, умерь свой пыл… Эта наша встреча была первой и последней, больше не будет ничего. И не спорь со мной, пожалуйста, если не хочешь, чтобы я рассердилась! И кстати, о родителях… Что ты им сказал, когда уехал? Соврал что-нибудь?

– Нет. Я не люблю врать.

– То есть?! А что ты сказал?

– Ничего не сказал.

– Как это? Просто уехал, и все?

– Ну да…

– Джаник, ты с ума сошел? Они же тебя уже потеряли! Тебя предыдущую ночь дома не было, потом сегодняшний день…Посмотри на часы! Половина двенадцатого! Они же, наверное, звонят тебе каждую минуту… Где твой телефон?!

– В кармане джинсов. Я у телефона звук отключил.

– Дай сюда телефон!

– Марсель.

– Дай сюда телефон, я тебе сказала!

Джаник послушал ее, нехотя поднялся, принес телефон. Марсель глянула на количество непринятых вызовов и охнула, села на постели, прикрывшись простыней, и будто съежилась от стыда, заговорила испуганным свистящим шепотом:

– Ты что творишь вообще, а? Родители же там с ума сходят! Посмотри в телефон, сколько вызовов! Разве можно так над ними издеваться? Я думала, ты хоть соврал что-нибудь по поводу своего отсутствия! А ты…

– Я уже взрослый, Марсель… Не надо так…

– А как надо? Немедленно позвони родителям, Джаник! Скажи, что у тебя все в порядке! Если, конечно, считать все случившееся порядком… Звони! Ну?

Джаник вздохнул, кликнул номер, и долго ждать ответа не пришлось. Марсель даже издалека услышала, как из тельца телефона вырвался надрывно вопрошающий голос матери Джаника. Вскоре и сам Джаник виновато забубнил в трубку:

– Ну что ты, мам… Не надо плакать… Все в порядке… Ну что, что такого со мной должно случиться? Я уже взрослый, мам… Нет, сегодня не приду… Я правда не могу сегодня прийти домой, я в другом городе. Да, так получилось… Да какая разница, в каком я городе? Со мной все в порядке, мам…

Видимо, маму не устроила такая сыновняя скрытность, и вскоре Джаник с неохотой произнес в трубку название города, и проговорил торопливо:

– Я завтра приеду… Нет, послезавтра, скорее… И все тебе объясню, мам… Ладно, давай, пока! Не могу больше говорить, батарея садится! Все, мам, все…

Джаник отключился, сунул телефон обратно в карман джинсов, потом отбросил их от себя, сердито помотал головой.

– А как ты хотел, дорогой… За все надо когда-то платить… – грустно произнесла Марсель, глядя, как ветер полощет кисейную занавеску в открытом окне. – И ты заплатишь, и я буду платить… И гораздо более дорогую цену, чем ты…

– Но ведь Леонид Максимович ничего не узнает о нас? – поднял на нее виноватые глаза Джаник.

– Зато я знаю о нас. А еще прекрасно знаю, что такое ощущение груза вины. И я не знаю, что дальше буду с этим грузом делать… Не знаю. Но самое ужасное, знаешь в чем?

– В чем, Марсель?

– Я не жалею о том, что произошло. Даже не смогу объяснить, как все это совместить в единое целое. Себя ведь пополам не разорвешь… И пленку обратно не прокрутишь, чтобы вернуться в исходную точку.

– Не надо ничего обратно прокручивать, Марсель… Ведь все было прекрасно, правда?

– Я преступница, Джаник. Я легкомысленная порочная женщина, и даже хуже. Нет слова, чтобы назвать самым подлым именем то, что я сделала. Но самое ужасное в том, что я не жалею, не жалею! Более того, я совершенно счастлива сейчас! Постыдно счастлива!

– Я очень, очень люблю тебя… Я знаю, что никого и никогда больше не полюблю, и разве я виноват в этом? Разве ты виновата, что я тебя люблю? Иди ко мне… Счастье мое, Марсель…

Она было начала отбиваться от его рук, но быстро сдалась. Короткое постыдное счастье смело вступило в свои права, отогнало чувство вины и уничтожило временное пространство как таковое. Они долго, долго не могли оторваться друг от друга, и отступившее временное пространство заглядывало в гостиничный номер хитрым лунным глазом, и казалось, оно подмигивает слегка, откидывая ветром сонную кисейную занавеску…

Уснули под утро, вцепившись друг в друга. Луна давно уступила место яркому солнцу, и птицы громко чирикали за окном, и город начал жить своей трудной рабочей жизнью, а они все спали, соединившись в тесном переплетении рук и ног. Пока кто-то сильно не застучал в двери номера костяшками пальцев.

Марсель испуганно подняла голову, пытаясь вновь попасть в реальное время и пространство, потом подскочила с кровати, лихорадочно нащупала брошенный на кресло гостиничный махровый халат. Глянула на часы… О ужас! Пять минут одиннадцатого! Наверное, Татьяна ее не дождалась, явилась в гостиницу…

Распахнула дверь, заранее виновато улыбаясь. И встала как вкопанная. За дверью стояла Наринэ Арсеновна, мать Джаника. Полное лицо ее тряслось от гнева, было багровым, как после апоплексического удара.

– Где он? Где мой сын? – яростным свистящим шепотом проговорила женщина, решительно ступив из коридора в номер. – Джаник, ты где?

Джаник успел выскочить из кровати и торопливо натягивал на себя джинсы. Мать подошла близко к сыну, глянула в глаза, сказала что-то по-армянски, после чего Джаник отпрянул, проговорил скорее удивленно, чем испуганно:

– Мам, зачем ты так? Не надо, пожалуйста!

– Не надо? Это все, что ты мне можешь сказать, да? Ты хоть знаешь, что отца чуть с инфарктом в больницу не увезли? Ты мог хотя бы записку оставить, где ты, с кем ты?

– Не мог, мам…

Женщина яростно оглянулась на Марсель, проговорила тихо и зло:

– Понятно, что ты не мог… Еще бы мне непонятно было… Одевайся, идем!

– Подожди меня внизу, в вестибюле гостиницы, я сейчас спущусь, и мы поговорим…

– Ты думаешь, я буду обо всем этом с тобой разговаривать? – обвела ладонью вокруг себя женщина. – Неужели ты настолько не уважаешь свою мать, чтобы…

– Мама! Не надо, прошу тебя! Это было мое решение приехать сюда. Я сам. Если ты сейчас скажешь хоть одно оскорбительное слово… Я тоже обижусь.

В его голосе и впрямь прозвучали гневно обиженные нотки, и губы Наринэ Арсеновны затряслись еще больше, но голос все же понизился на одну нотку:

– Ладно, одевайся, идем. Потом поговорим.

– Иди, мам. Я сейчас спущусь.

– Нет, сынок. Я без тебя отсюда не уйду, ты сам должен понять. Я только с тобой вместе уйду. Отец там, в машине сидит, еле живой… Всю ночь за рулем провел, машину гнал… Ты хоть знаешь, каких сил ему стоило вычислить, в какой гостинице ты находишься? Каких людей ему пришлось разбудить ночью? Хорошо, что я ему в номер подняться не дала, а то убил бы… Так что идем, сынок. Идем…

Она почти вытолкала бедного Джаника в коридор, уже в дверях обернулась, тыкнула в сторону Марсель мясистым пальцем с большим перстнем, казалось, будто вросшим в него намертво:

– А с вами, милая, мы потом поговорим… Потом… В другом уже месте, не здесь и не сейчас… Не думайте, что вам это так просто с рук сойдет!

Все. Дверь захлопнулась. Марсель еще долго стояла на одном месте, пытаясь прийти в себя. Потом услышала, как звонит из рюкзака ее мобильный, двинулась сомнамбулой на его зов. Машинально нажала на кнопку включения и услышала сердитый голос Татьяны:

– Все-таки проспала, да? Обещала ведь прийти вовремя! А я очередь заняла, жду…

– Да, Татьяна. Не волнуйтесь, я скоро приду.

– Экая ты нескладеха, а? Если обещала, так надо слово держать! Или передумала за ночь?

– Нет, я не передумала. Ждите, сейчас приду…

* * *

– Как съездила? Устала, наверное? Почему на звонки не отвечала? Связи, что ли, не было? Я волновался…

Леня, пока она снимала обувь в прихожей, суетливо выстреливал виноватыми вопросами, будто и в самом деле был в чем-то виноват. Наверное, в том, что не поехал с ней… И находиться в Лениной виноватости было невыносимо, и хотелось исчезнуть, не слышать ничего, не наблюдать Лениной суетливости… Или просто плакать, уткнувшись лицом в подушку, как проплакала все время, пока ехала в поезде.

Хотя это состояние с большой натяжкой можно назвать «просто плакала». Она не плакала, она мучилась. Изводилась. Казнила себя смертной казнью. Хлестала плетками. И приняла окончательное решение покаяться перед Леней, и пусть он с ней после этого покаяния разведется, и никогда больше не захочет видеть, и будет прав… И даже почувствовала некоторое облегчение, и забылась коротким сном под мерный стук колес, но тут же проснулась, пораженная новой мыслью, не менее уничижительной – а может, она обманывает сама себя, душонкой хитрит? Может, потому рассказать решила, что испугалась огласки? Сучка набедокурила и сама прибежала к хозяину, и жалостливо повизгивает – не бейте меня? А в самом деле, если бы Наринэ Арсеновна не застала ее на месте преступления, то решилась бы Лене рассказать? Ведь нет?

– Что с тобой, Марсельеза? Лицо осунувшееся, глаза совсем больные… Все же не надо было тебя одну отпускать… Я ж знаю, какая ты впечатлительная, но разве тебя переспоришь! Пойдем на кухню, я тебе крепкого сладкого чаю сделаю! И поесть надо… Макароны по-флотски будешь? Правда, мы с Юркой те еще кулинары, но вроде съедобно получилось.

– Я ничего не хочу, Лень.

– Ну, начинается! А я тебе говорю – надо поесть!

– Я не хочу. Я в душ.

– Потом в душ! Хотя бы чаю выпей! Идем, идем на кухню.

Она послушно поплелась за ним, села за кухонный стол, опустив голову. Сделала вдох и выдох, проговорила тихо:

– Мне надо тебе рассказать, Лень. Вернее, я должна тебе рассказать…

– Может, сначала чаю попьешь, потом расскажешь?

– Нет! Я сейчас должна рассказать! Должна, понимаешь? Иначе… Иначе я просто умру…

Марсель сделала попытку сглотнуть слезный комок, перекрывший горло, отчаянно взглянула не Леню, и он испуганно двинулся к ней от плиты, чуть не расплескав чай из чашки:

– Да что с тобой, Марсельеза… Не пугай меня… Я никогда тебя такой не видел… Говори, что у тебя случилось?

– Да, случилось. Я просто не знаю, как тебе сказать… Но я скажу, Лень… Только ты не суетись, ладно? Ты сядь и слушай…

– Хорошо… Хорошо, я сяду. Говори.

Марсель снова набрала в грудь воздуху, закрыла глаза, чтобы вместе с выдохом сделать ужасное признание, но не успела – в напряженную тишину квартиры врезался звук дверного звонка, в обычное время звучащий веселым птичьим клекотом, а в эту минуту – раздражающей звуковой абракадаброй.

– Кто это? – вздрогнула Марсель. – Юрка?

– Нет… Юрка за городом, у Лены на даче…

– Тогда кто? Ты ждешь кого-нибудь, да?

– Никого я не жду… И ты успокойся, вон, опять побледнела!

– Кто это пришел, Леня?

– Да откуда я знаю? Сейчас пойду дверь открою…

Пока Леня шел к двери, она уже поняла, кто за ней стоит. И даже раньше поняла, как только ворвался в комнату птичий клекот. И выдохнула с некоторым облегчением даже – путь все идет так, как идет. Не успела сама все рассказать, и ладно. Может, так даже и лучше – не чувствовать себя проказливой сучкой. Проказливой, но трусливой.

А в кухню уже летел из прихожей голос Наринэ Арсеновны, возмущенный и в то же время сдержанно вежливый:

– Здравствуйте, Леонид Максимович… Вы меня помните, надеюсь? Я мама Джаника. Не удивляйтесь моему неожиданному визиту, пожалуйста. Надеюсь, ваша жена уже приехала?

– Да, Марсель дома… А в чем дело, не понимаю? С Джаником что-то случилось?

– Да, вы правильно сказали, с моим сыном случилось ужасное несчастье! Ваша жена не рассказала, что с ним случилось?

– При чем тут моя жена?.. Она что, в курсе?

– В курсе, уважаемый Леонид Максимович! Еще как в курсе! Конечно, мне тяжело говорить эти слова такому уважаемому человеку, но извините, по-другому никак нельзя. Мне очень, очень жаль вас, Леонид Максимович. Искренне жаль. Я должна вам раскрыть правду про вашу жену, Леонид Максимович. Если хотите, это мой долг… И материнский, и человеческий…

– Да в чем дело, в конце концов? – сердито перебил ее Леня. – Может, вы перестанете говорить загадками, Наринэ Арсеновна? Что вам плохого сделала моя жена?

– Что плохого, говорите? Ваша жена совратила моего сына, вот что! И я решила, что вы должны об этом знать! Вы ведь понимаете, наверное, что я этого так не оставлю?

– Но послушайте… Это просто чушь какая-то… – нервно хохотнул Леня. – Это же просто язык не поворачивается повторить… Марсель? Совратила вашего Джаника? Да вы отдаете себе отчет… Боже мой, чушь какая! С чего вы вдруг решили?!. Чтобы иметь смелость бросать такие обвинения, надо прежде всего…

– Надо прежде всего располагать фактами, вы это хотите сказать? Но фактов, дорогой мой Леонид Максимович, предостаточно! Их так много, что они в моей бедной голове не укладываются! И мне, как порядочной женщине, как матери, ужасно стыдно говорить об этом… Но что делать, приходится говорить…

– Давайте к делу, Наринэ Арсеновна, – снова перебил ее Леня, и Марсель услышала из кухни, каким стал сухим и напряженным его голос. И натянутым, как струна. Господи, что, что она с ним наделала? За что Лене все это, за что?

– Хорошо, давайте по делу, – продолжила Наринэ Арсеновна, тяжко вздохнув. – Видит бог, как мне трудно, видит бог… Но я должна вам сказать, что ваша жена, она… Она потащила моего сына с собой в чужой город, и там, в гостинице… Чтобы никто не мешал… Я видела все своими глазами… Вы понимаете, надеюсь, о чем я говорю?

– Нет, – жестко произнес Леня. – Я не понимаю и понимать не хочу. И обсуждать с вами действия моей жены не буду. Извините, Наринэ Арсеновна.

– Что ж, это тоже позиция. Я понимаю, как вам сейчас трудно. Не дай бог ни одному мужчине оказаться на вашем месте, Леонид Максимович. Скажите, а ваша жена дома? Или мне позже прийти, чтобы застать ее?

Марсель поднялась со стула и медленно пошла в прихожую, не чувствуя под собой ног. Перед глазами все крутилось и вертелось, в голове было пусто и звонко, и собственный голос показался звонким, даже легкомысленно вызывающим:

– Я дома, Наринэ Арсеновна! Здравствуйте! Вы хотели меня видеть?

Женщина замолчала, обескураженная ее появлением. Наверное, еще более она была обескуражена ее нервически звонким вызовом в голосе:

– Что вы на пороге стоите, Наринэ Арсеновна? Проходите в гостиную, пожалуйста. Обувь можете не снимать…

Это «обувь» прозвучало совсем уж не к месту. Наринэ Арсеновна озадаченно опустила голову вниз, глянула на свои туфли, из которых выпирали рыхлые, как поднявшееся тесто, отекшие ступни, произнесла озадаченно:

– Нет, зачем же в гостиную… Я и без того все сказала, я никуда не пойду…

Потом, будто опомнившись, выставила в сторону Марсель пухлый палец и продолжила в том же обвинительном тоне:

– А вам должно быть стыдно, Марсель! У вас такой муж… Уважаемый человек… А вы себе что позволяете? Да я бы на вашем месте сквозь землю от стыда провалилась… Господи, да что я такое говорю! Я бы никогда не смогла оказаться на вашем месте! Потому что это в принципе невозможно! Потому что я уважаю своего мужа, потому что это… Это преступление, в конце концов! А мой мальчик – жертва преступления! И ваш муж, уважаемый человек, должен знать правду о своей жене-преступнице! И вы не имеете права называться женой такого уважаемого человека! Он должен, должен знать правду, чтобы иметь веские основания для развода!

Запыхавшись, она остановилась, чтобы перевести дух. Тяжело хватала ртом воздух, по-прежнему уничтожая Марсель взглядом, полным презрения и ненависти. Наверное, если бы в этот момент у женщины в руках был пистолет, Марсель пала бы жертвой своего страшного греха, и Наринэ Арсеновну потом бы оправдали тем обстоятельством, что убийство совершено в состоянии аффекта…

Но пистолета не было. Хотя голос Наринэ Арсеновны снова зазвучал короткими выстрелами:

– Такой позор, боже мой, такой позор! С таким позором ни одна женщина не имеет права переступить порог своего дома! Да что там дома! Она не имеет права ни минуты находиться в своей семье, она должна быть изгнана… Да, я это так понимаю, я так воспитана. Если бы в нашем роду случилось что-то подобное… И за что такое бесчестье мужу этой женщины, порядочному человеку? Примите мои глубочайшие сочувствия и соболезнования, Леонид Максимович…

– Спасибо, не нужно мне соболезнований! – быстро ответил Леня. Так быстро, что женщина осеклась на полуслове, глянула на него удивленно. А Леня тем временем продолжил так же быстро и напористо: – Надеюсь, вы все сказали, да? Будем считать, я вас услышал. И на этом прошу вас прекратить свою пламенную обвинительную речь, я сам определюсь в том, что далее следует делать.

– Но вы поймите меня, Леонид Максимович! Я хотела как лучше! – приложив пухлые ладони к груди, виновато заговорила Наринэ Арсеновна. – Да если бы мой муж обо мне такое узнал… О боже, что я такое говорю! – переместила она свои пухлые ладони с груди на голову, – Нет, конечно же! Он ничего такого не узнает, потому что я никогда не позволю себе даже в мыслях… Не уроню его честь…

– Я рад за вашего мужа, Наринэ Арсеновна. И за вас тоже рад. Но повторяю – в наших отношениях с женой мы сами как-нибудь разберемся, – будто с трудом сдерживаясь, проговорил Леня.

– А как же мой сын? Он почему должен страдать?

– В таком случае я приношу извинения и вашему страдающему сыну тоже. Вас такой ответ удовлетворит?

– Это вы что… Вы издеваетесь надо мной сейчас, Леонид Максимович?

– Отнюдь, Наринэ Арсеновна.

– Но я же слышу насмешку в вашем голосе! Да, Джанику через месяц уже восемнадцать, и он вполне созревший мужчина, но я же сейчас не о том говорю, я же моральную сторону поведения вашей жены пытаюсь вам растолковать…

– Спасибо. Будем считать, что растолковали. На этом все, надеюсь?

Наринэ Арсеновна вздохнула и замолчала, грустно переводя глаза с лица Лени на лицо Марсель и обратно. Потом пожала полными плечами, проговорила тихо, глядя Лене в глаза:

– Какой вы добрый человек, Леонид Максимович… А зря, зря. Не должен мужчина быть таким добрым с женой. Некоторые вещи мужчина не должен прощать, как бы ему этого ни хотелось. Просто не должен, и все. По законам семейной чести. Как же вы будете после такого жить дальше?

– Да как-нибудь, уважаемая Наринэ Арсеновна. Сами разберемся и с честью, и с семейными законами. А вы, пожалуйста, не переживайте так сильно. Вон, уже и лицо красными пятнами пошло, давление подскочило, наверное. Надо беречь себя, Наринэ Арсеновна.

– Да, у меня такая жуткая головная боль началась… И красные круги перед глазами…

– Ну, вот видите! Может, вам такси вызвать? А дома лекарство примете…

Женщина снова взглянула ему в глаза, оскорбленно поджав губы. Потом тяжело развернулась, молча вышагнула за дверь, и она захлопнулась так громко, будто приняла на себя всю досаду обиженной гостьи.

Леня и Марсель стояли в прихожей, оглушенные этим дверным хлопком, как взрывной волной. Потом Марсель тихо ушла в гостиную, легла на диван лицом к стене, свернувшись в позе эмбриона. Леня автоматически двинулся за ней, но на полпути остановился, ушел на кухню, постоял там какое-то время в растерянности. Вернувшись в гостиную, пробормотал озабоченно:

– Я на дежурство пойду… Меня Петров очень просил его подменить, не опоздать бы…

Марсель промолчала, только, казалось, еще более съежилась. Она все прекрасно понимала – Леня явно на ходу придумал про Петрова и про дежурство. И ладно, и пусть. Конечно, ему пауза нужна, чтобы принять в себя подлую информацию. Или, наоборот, не принимать ее, а отторгнуть навсегда и навеки вместе с неверной женой. Наринэ Арсеновна в этом вопросе явно права – как после этого дальше-то жить?

– Ну, я пошел… – снова проговорил Леня, и она прохрипела тихим шепотом:

– Да… Иди, конечно…

А что еще надо было делать? На колени падать и рыдать, заламывая руки? Прости меня, любимый муж, больше так никогда не буду?

Может, и надо было. Только сил не было. Да еще и сонливость напала, такая, какая бывает при высокой температуре. Когда все равно, что за пределами этой сонливости происходит… Провалиться бы в спасительную горячую бездну и плавиться там, как воск. Действительно, что уж теперь… Как будет, так и будет… Только одно и понятно – беззаботная и счастливая жизнь закончилась, по-прежнему больше не будет и быть не может. Сама виновата, сама все испортила и оболгала.

Было слышно, как в прихожей тихо закрылась дверь. Леня ушел. Все, можно проваливаться в горячую бездну. Где ты, спасительная сонливость?

А нет тебя. Ушла, передумала спасать. И поделом, что же. Мучайся теперь запоздалым раскаянием, ощути до конца свое сучье ничтожество. А как себя еще назовешь? Именно так. Не в бровь, а в глаз. А еще представь себя на мужнином месте – каково ему было такое услышать? Еще и защищал ее перед матерью Джаника, грудью на амбразуру бросался… Уж лучше бы не был таким благородным, наверное, ей сейчас легче бы было!

По телу пробежала волной слезная лихорадка, ударила горячо в голову. И заплакала горько, одновременно радуясь этим спасительным слезам. Не успев вволю наплакаться, уплыла в сонное желанное забытье. Наверное, недолго и плавала – вдруг ощутила, как кто-то трясет ее за плечо.

– Мам! Мам… Проснись…

Подняла голову, увидела Юрку. Он стоял над ней с испуганным и жалостливым лицом, говорил что-то. Стряхнула с себя остатки забытья, прислушалась…

– …Извини, что я тебя разбудил! Но я просто испугался… Ты вроде спишь и в то же время будто не спишь, а плачешь… Давай я тебе лекарства успокоительного накапаю, что ли? Давай валерьяночки, а?

– Не надо, Юр… Все нормально…

– Да где нормально! Я что, слепой и глухой? А папа где?

– На дежурство ушел…

– Так он же только с дежурства!

– Сказал, Петрова заменить надо…

– А… Тогда понятно. Да, я все понял, мам…

– Что ты понял?

– Ну… Все понял. Я ведь все знаю, мам. Я у Джаника только что был…

– О боже… – болезненно прошептала Марсель, снова отворачивая голову к стене. – Не надо, Юр, не говори больше ничего, пожалуйста… Прошу тебя…

– Хорошо. Я не буду. А только ты бы встала, мам, а? Пойдем на кухню, чаю попьем… Тебе, наверное, и съесть что-то надо, видно же, что ты давно ничего не ела. Лицо вон бледно-зеленое. И под глазами круги. Пойдем, а? Я ведь не отстану, мам.

– Что ж, пойдем… Если ты хочешь, пойдем.

Не хотелось подниматься, конечно. И отлежаться, отмолчаться нельзя. Потому что Юркиной заботой нельзя было пренебречь, потому что это получалось уж слишком… Слишком несправедливо по отношению к Юрке. Он и без того относится к ней лучше самого хорошего сына, а она…

На кухне он принялся суетиться вокруг нее, как будто она была тяжелобольной, заглядывал в глаза так участливо, что приходилось поневоле опускать их, внимательно разглядывая чай в чашке или сыр на бутерброде. Вдруг Юрка сел напротив, проговорил тихо:

– Мам, ну перестань, чего ты…

– Юр… Не надо, а? Я не в состоянии сейчас что-то объяснять.

– Да не надо мне никаких объяснений! Хотя погоди, я понял, кажется… Ты боишься, что я тебя презирать стану, да? Нет, мам, не стану, не бойся.

– Юрка…

– Да, я все знаю. Я сегодня у Джаника был, но Наринэ Арсеновна меня к нему не пустила. Он у нее под домашним арестом сидит, без связи с внешним миром. А со мной она побеседовала, конечно. И я ей так ответил, что она меня прогнала… Так что не переживай, я все знаю и не презираю тебя. Поняла?

– Спасибо, Юр… Если б ты знал, как мне стыдно сейчас… Так стыдно, что умереть хочется.

– Да я понимаю… Но ты погоди умирать, мам. Дело в том, что я про Джаника и тебя все давно знаю, Америки в этом вопросе не открыл.

– В каком смысле? Что ты знаешь давно?

– Ну… Помнишь, мы с Джаником сильно подрались в седьмом классе? Тебя еще в школу вызывали, помнишь? А потом мы с ним не разговаривали полгода.

– Помню, что подрались… А вот из-за чего – не помню…

– Так мы никому и не сказали, из-за чего. А на самом деле мы из-за тебя подрались, мам. Джаник мне тогда признался, что любит тебя по-настоящему, как взрослый, на всю жизнь, а я ему за это по щам дал. Мы потом помирились, но Джаник от своих слов так и не отказался. Так что я все это давно знаю, мам… Да и что с ним поделаешь, правда? Нельзя же приказать человеку, кого можно любить, а кого нет? Если даже кулаками из него эту любовь не выбьешь… А поддал я ему как следует, между прочим, ребро сломал.

– Да, я помню, как Наринэ Арсеновна возмущалась, даже вопрос ребром ставила, чтобы тебя из школы выгнали… Помню…

– Ага, мы тогда всех этой дракой перепугали! А главное, никто понять не мог – лучшие друзья, и подрались так зверски? Но директор у нас нормальный мужик был, закрыл на все глаза. Подумаешь, говорит, в мужском мире всякое бывает! А на маму Джаника ты не сердись, ее ведь, наверное, тоже понять можно.

– Да что ты, Юрка. Конечно, я ее понимаю. Какое там – сердись.

– Да, мам. Тем более у них менталитет такой, надо это учитывать. Ей не объяснишь, что любовью оскорбить нельзя, какая бы она ни была.

– Да какая любовь, Юрка! Да я не…

– Я не о тебе конкретно, мам. Я о том, что любовь, она и в Африке любовь.

– Юрк, не надо, пожалуйста… Пожалей, а? Не добивай ты меня…

– Да все будет нормально, мам. И папа тебя поймет и простит, вот увидишь. Он же умный мужик… И я умный. Я уже все понял и простил. Давай пей чай… И бутерброд съешь наконец, чего ты его со всех концов разглядываешь? Ой, а может, валерьянки? Погоди, сейчас накапаю…

Он подскочил со стула, щедро плеснул в стакан валерьянки, чуть разбавил водой, протянул ей пахучую мутную жидкость:

– Пей…

Она послушно опрокинула в себя лекарство, содрогнулась от избытка концентрации эфирных масел и спирта, но вслух произнесла благодарно:

– Спасибо, Юрка. Какой ты добрый. Ох, и повезет твоей будущей жене.

– Не знаю, не знаю… – глубокомысленно произнес Юрка. – Ленка, например, говорит, что мужчина в принципе не должен быть добрым, это ему мешает. Мужчина должен быть рассудительным и деловым, а доброта – это так, в порядке факультатива…

– Да много она понимает, Ленка твоя! Хотя ей виднее… Ой, как мне голову понесло… Можно я пойду лягу?

– Иди, конечно! Ложись и спи, не думай ни о чем плохом. Просто спи, и все…

На ватных ногах она поплелась в спальню, упала на кровать и сразу заснула. Спасибо Юркиной щедрой руке, после такой порции валерьянки, как после выстрела в голову, хоть кто отключится. И просить не надо, чтобы ни о чем плохом перед сном не думать.

Проснулась уже утром – солнечный луч нежно пригревал щеку, за окном пели птицы. Чтобы освободить затекшую руку, перевернулась на другой бок, приоткрыла глаза… И увидела, что Леня сидит рядом с кроватью, смотрит на нее в упор.

– Доброе утро, Марсельеза. Как спалось? Хорошо?

Она села на постели, суетливо убрала волосы за уши, прошептала хрипло:

– Юрка меня вчера заставил валерьянки выпить… Лошадиную порцию… Я сейчас встану, Лень. Я уйду, если ты хочешь. Я понимаю…

– Да ладно, уйдет она. Ишь, какая шустрая нашлась. Куда пойдешь-то? В свою пустую квартиру?

– Какая разница? Просто уйду… К себе, к подруге… Не знаю пока.

– Вот и я не знаю, Марсельеза. И оттого полным идиотом себя чувствую. Нет, не в том смысле, будто я оскорблен и обижен как мужик… Нет. Просто я растерялся, что ли… Помнишь, мы с тобой договаривались, что ты будешь свободна? Что в любое время можешь уйти к тому, кого полюбишь, а я тебя держать не стану?

– Лень…

– Нет, ты скажи! Помнишь?

– Да, помню. Но…

– Вот потому я и в растерянности, Марсельеза. Вроде как и слово нужно сдержать, и отпустить тебя с любовью и благодарностью за прожитые счастливые годы, но… К кому отпустить-то, не понимаю? К пацану этому? У которого молоко на губах не обсохло? Согласись, это не смешно даже… Вот я и решил – не отпускаю я тебя. Не пришел еще день и час. Не время. Ты как, согласна со мной, нет?

– Да… Да, конечно, Лень…

– Вот и славно. Между прочим, я отпуск оформил и даже отпускные успел получить. Главный врач, конечно, на дыбы встал, не хотел отпускать… Предупреждать, говорит, надо… И я его понимаю, конечно. Но я очень просил… Так что мы с тобой завтра утром едем на юг, Марсельеза. Одного дня тебе хватит, чтобы собраться?

– Как – одного дня? – пролепетала она растерянно. – Ведь надо билеты…

– Не надо билетов, Марсельеза. Мы с нашей старшей медсестрой, ее мужем и дочкой едем, на их машине. Боюсь, моя старуха «Нива» такого путешествия не выдержит, помрет по дороге. Можно было бы Юрку взять, но в машине всего пять мест, сама понимаешь. Да и не поедет он с нами… У него здесь свои интересы, свои мероприятия, я думаю.

– А как же он… Один останется?

– А ты в последнее время наблюдала его в одиночестве?

– Нет… Нет, конечно. Но Лена… Они же еще…

– Не совсем взрослые, хочешь сказать?

– Ну да…

– Это мы с тобой думаем, что не совсем взрослые, а они давно так не считают. В конце концов, попросим Зиновьевых за ними присмотреть. Ирка девушка ответственная, пять раз на дню будет Юрке звонить, я думаю. Так что все, решили и постановили, едем к морю! Собирайся, Марсельеза. Труба зовет! Две недели ни о чем не думаем, купаемся, загораем, пьем молодое вино, едим шашлыки! Вставай, иди кофе вари, а я пойду Юрку разбужу, обрадую…

Это были прекрасные две недели. Солнечные, обдуваемые морским ветром и обласканные волной, сытые и пьяные, и бездумно счастливые… Да, именно так, – счастливые. Наверное, простивший и прощенный бывают одинаково счастливы, и общее двойное счастье поет свою веселую песню.

Когда возвратились домой, Юрка сообщил им как бы между прочим, что Джаник уехал в Ереван. Что у него заболела бабушка и что Наринэ Арсеновна должна быть при ней. И что учиться Джаник тоже будет в Ереване… Таков долг сына и внука, и ничего с этим не поделаешь. Менталитет…

Леня выслушал сына и, не глядя на Марсель, кивнул головой. Потом пробурчал про себя:

– Вот и хорошо, Юрка. Пусть так и будет. И забыли, и ладно.

Часть IV

– Котлетки у тебя хороши сегодня, Марсельеза. Особенно удались. Молодец. Хорошая ты жена. Качественная. Должен наконец это признать.

– Да? – подняла на мужа глаза Марсель, улыбнулась почти равнодушно, хотя и услышала веселый посыл в его голосе.

– А где счастливый ответный энтузиазм, не слышу? Тебя вроде как муж похвалил! И пятнадцати лет со дня замужества не прошло, как научилась приличные котлеты вертеть!

– Да ну, – махнула рукой Марсель, так и не принимая Лениной шутки. – Во-первых, пятнадцать лет как раз таки прошло, и уже почти шестнадцать минуло, а во-вторых, ты с первого дня мою стряпню хвалил! Вот если бы не хвалил так часто, может, и получил бы сейчас ответный энтузиазм.

– Разве я хвалил? Не помню, – пожал плечами Леня и подмигнул ей заговорщицки. – Наверное, я тебе льстил, а не хвалил.

Марсель ничего не ответила, даже не улыбнулась, лишь взглянула на мужа грустно, словно попросила взглядом не приглашать ее в этот смешливый диалог. Мол, не до смеха ей теперь.

Леня кивнул понимающе, аккуратно положил на тарелку вилку и нож, вытер губы салфеткой. Потом проговорил серьезно, даже немного сердито:

– Ну сколько можно, а? Прекрати саму себя розгами стегать! Ведь смотреть на тебя жалко, правда!

– А ты не смотри. Ты ешь. Чаю налить?

– Послушай, Марсель. Нельзя заниматься самоистязанием, так и до нервного срыва недалеко. И почему ты не слушаешь, что я тебе говорю? Я, между прочим, тебе третий день подряд пытаюсь доказать одну простую истину – ты не виновата, слышишь? Ты поставила верный диагноз, и лечение было классическим, ничего другого для данного случая еще не придумано. И вскрытие показало, что не в чем себя обвинять. Не ты первая, не ты последняя, у кого пациенты так неожиданно умирают!

– У нее была всего вторая стадия, Лень… И все шло нормально… А потом она узнала, что ее муж бросил. Вот скажи, как он мог в такую минуту, а? Это ж равнозначно убийству… Почему у нас в Уголовном кодексе нет статьи за такой вид убийства?

– Успокойся, Марсельеза. Все равно уже ничего сделать нельзя, а ты себе душу рвешь. Нельзя так, понимаешь? Не ты отвечаешь за поведение этого мужика, он сам за себя отвечает. И вообще, не надо быть такой впечатлительной, пора научиться созидательному цинизму, иначе тебе придется уйти из профессии, каким бы хорошим врачом ты ни была. Да мы с тобой сто раз уже говорили на эту тему… Сколько можно, Марсельеза? Хватит!

– Да, да… Ты, как всегда, прав, Леня. Но ведь к смерти невозможно привыкнуть в принципе. Можно убедить себя, что привык, это да… Но я никак не могу привыкнуть. Уже десять лет в больнице работаю, а не могу… Наверное, моя впечатлительность – это природное качество и никаким преобразованиям не поддается. Нельзя на впечатлительности вырастить созидательный цинизм, как нельзя вырастить апельсины в тундре.

– А я тебе говорил в свое время, помнишь? Когда ты навострилась интерном в онкологический диспансер? Говорил, что это не твое?

– Да говорил, говорил…

– А почему не послушала?

– Не знаю… Я думала, что мы вместе будем… Что я всему у тебя научусь…

– Чему ты у меня научишься? Я хирург, а ты терапевт! Или, как Юрка, хотела династию обосновать? Но Юрка-то понятно, мужик… Вот когда он ко мне в интерны собрался, я даже не возражал. Из него хороший хирург получился, думающий, смелый, ответственный. Умеет быстро принять нужное решение, не мечется с лишними сомнениями. Знаешь, как его в нашем отделении называют?

– И как?

– Соколенок.

– А ты, стало быть, Сокол, да?

– Ну, это всего лишь производное от фамилии…

– Да не оправдывайся, Лень. Все так и есть на самом деле, вы оба, отец и сын Соколовские, хорошие хирурги. Но про Соколенка я впервые слышу, правда…

Леня хотел что-то ответить, но не успел – дверной звонок заверещал без остановки радостной птичьей трелью. Так звонил только Юрка, не отрывая пальца от кнопки.

– О, вот и Соколенок, легок на помине… – быстро подскочила Марсель со стула. – Я сама открою, сиди…

Леня кивнул, потом улыбнулся тихо, слушая их радостное щебетание в прихожей. Юрка первым вошел на кухню, плюхнулся на свободное место, глянул Лене в глаза:

– Привет, пап! Ты чего улыбаешься?

– Да ничего… Рад видеть, дорогой сынок, наконец-то в родительские пенаты решил заглянуть, в кои-то веки. Хоть поглядеть на тебя в спокойной домашней обстановке…

– Да, Юрка, отец прав! – села на свое место Марсель. – Скоро совсем к нам дорогу забудешь!

– Да на черта я вам сдался, вы и без меня хорошо живете, котлетки жуете! Да, не хватает мне, мам, твоих котлеток, должен признать… Ой как не хватает…

– А что, Лена не умеет жарить котлеты? – Нарочито удивленно спросила Марсель и добавила в том же насмешливом тоне: – И на кой фиг нам сдалась такая невестка, скажи на милость? Не-е-е, нам такую не надо… Мамочкины котлетки завсегда вкуснее будут…

– Ну, развеселились! – откинулся на спинку стула Леня, переведя взгляд с Юркиного лица на лицо жены. – Хлебом не корми, только дай похихикать вволю!

– Не, пап. Кормить меня как раз надо. И хлебом, и котлетами. Я голодный как зверь.

– Да, сейчас все организуем, Юрка… – подскочив со стула, засуетилась Марсель. – Ты с чем котлетки будешь? С картошкой или с овощами?

– И с тем, и с другим, и побольше.

– Поняла…

Пока Юрка ел, они смотрели на него с двух сторон и не замечали глупого умиления на своих лицах. Любовались. Да и было чем любоваться, если уж говорить по справедливости… Красивый из Юрки образовался мужик, обаятельный. Из глаз веселый интеллект так и брызжет, образуя энергию особой улыбчивой притягательности, и даже без помощи хамоватой брутальности обошлось, такой нынче модной… Конечно, всякий ребенок для родителей лучше других бывает, это понятно. Кто-то улыбчивым интеллектом любуется, кто-то суровой брутальностью. Было бы чем любоваться, и ладно. Много ли родительскому глазу нужно?

Юрка сыто вздохнул, отодвинул от себя пустую тарелку. Потом отвалился на спинку стула, нежно побарабанил пальцами по животу:

– Ну вот. Теперь и поговорить можно. Спасибо, мам.

– А ты, стало быть, не просто так пришел, да? – осторожно спросил Леня. – Стало быть, поговорить о чем-то хочешь?

– Ну да… – согласно кивнул Юрка. – Вернее, посоветоваться хочу…

– Ну давай советуйся, чего зря время терять!

– Тогда советуюсь. Как вы думаете, жениться мне на Ленке или подождать еще?

– Опа, приехали… – удивленно вскинул вверх брови Леня. – Ну, ты даешь… А я только что хвалит тебя – вроде как смелый ты, умеешь самостоятельные решения принимать… Зря хвалил, выходит?

– Да погоди, Лень… – сердито махнула рукой в его сторону Марсель. – Я, например, ничего плохого в том не вижу, что Юрка в этом вопросе с нами советуется. Чего ты сразу на него накинулся?

– Да потому что стыдно взрослому мужику спрашивать разрешения у мамки с папкой, жениться или нет. Сам должен знать и ни у кого разрешения не спрашивать.

– Так он и не спрашивает разрешения! Он совета спрашивает! Есть разница, Лень?!

– Так, дорогие мои, тихо, не ссорьтесь… – выставил вперед ладони Юрка. – Я понимаю, конечно, что вы сейчас не бранитесь, а тешитесь, но давайте не так яростно тешиться и браниться, хорошо? Тем более я действительно сам в состоянии принять любое решение. Просто хотелось узнать, как вы в принципе к этому вопросу относитесь. Но если не хотите, то и не надо.

– Да мы хотим, Юрка, хотим… – сердито упреждающе глянула на мужа Марсель. – Ты просто неправильно задал вопрос, и отец тебя не понял.

– Да? А как его надо было задать?

– Не знаю… Например, как вы относитесь к моей девушке, с которой я уже три года живу в гражданском браке? Вы ведь три года с Леной живете, я не ошибаюсь?

– Нет, мам, не ошибаешься.

– Да ну, ерунда… – снова сердито пробурчал Леня. – Какая ему в принципе должна быть разница, плохо или хорошо мы к ней относимся? Если три года вместе живут, это уже говорит о чем-то, правда? Тем более с первого класса за ручку ходили, и потом – неразлейвода… Не хочет же он заявить после всего этого, что сомневается в своих чувствах к Лене?

– Он не сомневается, Лень, – ответила за Юрку Марсель, глянув на него быстро. – Тут дело не в сомнениях вовсе. Просто, понимаешь… Как бы это сказать… Слишком уж все гладко и правильно у них в отношениях… И Юрку это пугает… Я правильно поняла, да? – снова глянула она в лицо Юрке.

– Ну, в общем… Да, где-то так и есть… – задумчиво подтвердил Юрка. – И не то чтобы пугает, а настораживает. Когда все гладко, сладко и вкусно, то иногда вдруг очень хочется, чтобы было занозисто и слегка отдавало горечью. Чтобы была возможность идти обратным путем – от горького к сладкому.

– Ну, наворотил, сам не понимаешь чего! – сердито усмехнулся Леня. – И в самом деле, не ожидал от тебя… За советом пришел, надо же! Какой тут может быть совет? Есть только один совет! Если любишь – женись! А не любишь – не женись, иди на поиски дополнительных горьких пилюль, может, они тебя от глупости вылечат! Да только, боюсь, поздно будет…

– Да погоди, Лень! – снова сердито глянула на мужа Марсель. – Чего ты так разгорячился, в самом деле? Не просто же так Юрка советоваться пришел! Мне кажется, тут дело в чем-то другом, а вовсе не в советах.

Подумав, она вдруг подняла на Юрку глаза, спросила осторожно:

– А скажи, Юр… Лена сама заговорила о свадьбе, да? Она хочет за тебя замуж? Хочет, чтобы все было законно, официально и по правилам? Чтобы платье, кольца, большое праздничное застолье?

– Да не то слово, мам… Она не заговорила в одночасье, она давно уже этого требует. Она настаивает, сердится и топает ногой. Вот как папа сейчас, к примеру… Если любишь – женись, и все дела.

– А ты?

– А я не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Да не знаю я, чего я не знаю!

– Очень содержательный ответ, ничего не скажешь… – хмыкнул Леня, отворачиваясь к окну.

– Тогда не женись, Юр, если не знаешь, – медленно произнесла Марсель, покачав головой. – Иначе ты женишься только потому, что Лена на этом настаивала, понимаешь?

– Да я понимаю, мам… Но и Ленку я тоже понимаю. Время идет, ей давно как-то определиться хочется. Ты же знаешь, как она во всем любит четкий порядок и полную определенность.

– Да, знаю.

– Ну вот… Нам обоим на днях двадцать семь стукнет, вроде как возраст самый подходящий, чтобы определиться.

– Да при чем тут возраст, Юрка…

– Да притом! Как ты не понимаешь, мам? Если для мужчины двадцать семь – не возраст, то для женщины – ого-го какой возраст! По крайней мере, Ленка так считает. И к этому «ого-го» у них полагается с определенными результатами подойти.

– Это с какими же? С кольцом на пальце?

– Да хотя бы и с кольцом… Хотя и не в кольце дело. Ленке ребенка родить хочется, понимаешь?

– Если хочется – пусть рожает, какие проблемы?

– Так мы опять к тому же и возвращаемся, мам… Ты же знаешь Ленку! Для нее принципиально, чтобы ребенок родился при наших замужних женатых статусах! И чтобы на территории, которая тоже имеет статус общесемейной!

– Хм… А в моей квартире, значит, ей рожать не пристало, да? Она ведь только числится моей, ты же знаешь, что я давно ее на тебя переоформить хотела… Но могу и сейчас дарственную оформить. Или на свадьбу подарить, как скажешь. Вполне приличное семейное гнездышко, тем более вы там хороший ремонт сделали. Кстати, вы все старые вещи из квартиры выбросили или что-то оставили?

– Семейные альбомы оставили, мам. Ты там такая смешная на детских фотках! Глазенки испуганные, вся собранная в комочек, похожа на маленького зверька… Так и кажется – протяни палец, и хватанешь зубками! Я тебе потом эти альбомы принесу.

– Не надо, Юрка.

– Да почему?

– Не хочу свое детство помнить.

– Но там же фотографии твоей мамы, бабушки… Еще какой-то мужчина рядом с твоей мамой есть. Отец твой, наверное.

– Хорошо, я потом сама разберусь, что с ними делать. Не выбрасывай.

– Да я бы все равно их не выбросил, что ты. Рука бы не поднялась. А почему ты не хочешь свое детство помнить? Никогда раньше не рассказывала…

– Я и сейчас не хочу, Юр. И вообще… По-моему, мы с нашей темы сбились. Ты ведь совета просил, правда? Вот и давай мы с папой будем тебе советы давать, а про мое детство говорить не будем. Я не хочу.

Они замолчали неловко, и Леня первым разрушил эту тягучую паузу, произнес тихо:

– А мне твоя Ленка очень даже нравится, Юрка… Я бы твоем месте женился и не жаловался, что тебе, видишь ли, горького не хватает.

– Да я вовсе не жалуюсь, пап!

– Конечно, не жалуешься. Ты с жиру бесишься, только и всего. Такая девка замечательная! Умная, уравновешенная, без закидонов!

– Ага… Скажи еще – не пьет, не курит… – грустно-насмешливо кивнул Юрка.

– Да! Не пьет и не курит! И ничего смешного я в этих достоинствах не вижу, потому что по нынешним временам это и впрямь золотые достоинства, понял?

– Да понял, понял… И ладно, и хватит на этом, пап. Ты прав, зря я этот разговор затеял.

– Конечно, я прав… – уже не так уверенно пробурчал Леня, глядя на сына исподлобья. – И еще раз повторю, что не ожидал от тебя подобного проявления инфантильности.

– Это вовсе не инфантильность, Лень… – тихо, но уверенно возразила Марсель. – Зачем ты так говоришь?

– А как надо? Рассуждать и сочувствовать, как ты, да?

– Да, именно так. Рассуждать, сочувствовать и стараться понять, помочь и поддержать.

– Пап! – вдруг резко выпрямил спину Юрка, глянув на отца в упор. – А вот моя мама, интересно… Если была бы жива… Что бы она мне сейчас сказала?

Леня растерялся, медлил с ответом. Потом глянул на Марсель, снова перевел взгляд на Юрку. Еще помедлил, хотел было что-то сказать, но Юрка перебил его, произнес торопливо, глянув на Марсель:

– Прости, мам. Я не хотел тебя обидеть.

– Да что ты, Юрка… – так же торопливо ответила она. – Я и не думала обижаться, что ты… Тем более, я уверена, что твоя мама сказала бы то же самое. Решай сам, Юр, слушай себя… И помни, что ты ничего никому не должен. А мы с папой примем любое твое решение. Потому что мы любим тебя и верим в тебя.

– И я вас тоже люблю. Спасибо, мам.

– Ну, развели телячьи нежности! – тихо, но вполне одобрительно проговорил Леня. – У тебя, Юрка, завтра две плановые операции по графику, а ты сейчас уйдешь от нас, разнеженный. Куда это годится, а?

– Да, мне и в самом деле уже пора… – поднялся Юрка из-за стола, улыбаясь. – Спасибо за котлетки, мам! Вкусно было!

– Ой, а чаю, Юр? Ты даже чаю не выпил!

– Не хочу. Ладно, я побежал. Обещал сегодня Ленку с работы встретить. В супермаркет пойдем, продуктами закупаться, в субботу у меня день рождения. Не забыли, кстати?

– Ну что ты, Юр… – обиженно протянула Марсель – Скажешь тоже…

– Да ладно, я пошутил. Значит, в субботу к пяти часам я вас жду? Надеюсь, с дежурствами вопросы решили, чтобы субботу освободить?

– Да конечно, решили… Куда от тебя денешься… – улыбнулся Леня.

– Ну, тогда все, прощаюсь до субботы. Не провожайте, я сам дверь закрою…

Юрка ушел, а они сидели молча какое-то время. Потом Марсель тихо вздохнула, поднялась, начала собирать посуду со стола. Глянув на Леню, проговорила задумчиво:

– Надо же, как время быстро идет, правда, Лень? Вот уже и Юрке двадцать семь… И мне почти тридцать шесть… Ужас как много.

– Ну да. Много, конечно, – с улыбкой кивнул Леня. – А если учесть, что мне уже скоро семьдесят стукнет, так вообще – ужас-ужас…

– Перестань! Не наговаривай на себя! Тебе же никто твоих лет не дает!

– Ну, допустим… Но я-то знаю, сколько мне лет. Старый я стал, ворчливый, да?

– Не старый, а мудрый. И вовсе не ворчливый. И вообще, перестань кокетничать. Кому новенькая хирургическая сестра глазки строит, мне, что ли? Смотри у меня, если что узнаю! Уж больно ты ее опекаешь в последнее время!

– Так я же добрый, ты знаешь.

– Да, знаю. Ты очень добрый. Ты самый хороший на свете муж, Леня! Вот если бы ты еще посуду помыл, цены бы тебе не было!

– Ладно, иди отдыхай, я все сделаю. Веревки из меня вьешь. И чем дальше, тем крепче. Весь я уже – сплошная твоя веревка. Иди, говорю, от греха подальше, а то передумаю, сама посуду мыть будешь!

* * *

В субботу, в день Юркиного рождения, Лена позвонила в обеденное время, и Марсель ответила весело:

– Добрый день, Лен! С именинником тебя! Ну как у вас там дела, наверное, дым коромыслом? Гостей много придет?

– Да, гостей много… Но у меня к вам будет просьба, Марсель. Дело в том, что я ничего не успеваю, а Юры дома нет.

– А где он?

– Он… Он в аварию попал.

– Что?! Что ты говоришь, Лена? В какую аварию?!

– Ой, ну не совсем чтобы в аварию… Не волнуйтесь, пожалуйста, с ним все в порядке. Просто я его в магазин отправила… Я ж не знала, что все так произойдет, именно в этот день…

– Да что, что произошло-то? Говори, Лена! – совсем потеряла терпение Марсель.

– Ну, в общем… Он человека чуть не задавил. Женщину. Вернее, девчонку какую-то. Она сама под колеса прыгнула, то ли пьяная была, то ли под кайфом… Ничего страшного с ней не случилось, Юра вовремя успел затормозить, но все равно… Она упала, ударилась… Народ собрался… У нас же любят поглазеть на всякие происшествия, каждый со своим драгоценным комментарием выступить норовит.

– Понятно… А все-таки, что с пострадавшей-то?

– Да я ж говорю – ничего страшного. Но Юра ее все равно в больницу повез, чтобы рентген сделать. Мало ли, вдруг ребро сломала, или сотрясение мозга… Да и вообще, лучше сразу все зафиксировать, нынешние молодые девахи бывают ужасно хитрыми, потом пришьют при осмотре то, чего не было. Доказывай потом, что ты не верблюд.

– И что? Он звонил из больницы?

– Да, звонил. Все нормально, ничего такого нет. Он сказал, что после больницы домой ее отвезет. Уже три часа прошло, я звоню, а он не отвечает… Три часа, господи! Не на Чукотке же эта девица живет! Я так нервничаю, вы себе не представляете! Не успеваю же ничего одна!

– Не нервничай, Лена. Может, у Юрки на телефоне батарея села. Или в пробку попал. Сегодня же суббота, все за город едут. Я сейчас приеду и помогу тебе.

– Он что, не может с другого телефона позвонить?! Ведь наверняка знает, что я нервничаю! Устроил мне подарочек на свой день рождения, ничего не скажешь! Я тут стараюсь, кручусь как белка в колесе, а он…

– Успокойся, Лен. Никуда Юрка не денется, не переживай. На свой день рождения все равно должен прийти.

– Ну да, конечно… Вам хорошо шутить… Значит, вы приедете мне помочь? Я могу на вас рассчитывать?

– Конечно! Нужно что-нибудь купить по дороге?

– Да ничего не надо, за недостающими продуктами я уже сама съездила.

– Тогда я еду! Жди!

Лена открыла ей дверь, и по ее лицу Марсель поняла, что Юрка так и не пришел. На сердце стало еще более тревожно, тем более что Юрка и на ее вызовы тоже не отвечал. Но не пугать же Лену дополнительными тревогами, на ней и так лица нет!

– Вы извините меня, Марсель… Наверное, у вас какие-то свои планы были…

– Не было у меня никаких планов, не извиняйся.

– Ну, мало ли… Я, например, целый день собираюсь, когда куда-то в гости иду. Надо же выглядеть соответственно… Чтобы прическа, макияж, платье… А я вам даже собраться не дала!

– Хм… А я что, ужасно для похода в гости выгляжу?

– Нет, нет, что вы! Вы всегда хорошо выглядите! Я даже удивляюсь, как вам это удается… И волосы всегда великолепно лежат, и косметики на лице практически нет… Это вы сами такой образ себе придумали, да?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Лен…

– Значит, это не придуманное. Это подарок от природы – всегда хорошо выглядеть. Счастливая вы, Марсель. А мне, чтобы хорошо выглядеть, надо столько времени перед зеркалом провести… Ужас!

– А ты не сиди перед зеркалом, и само все придет.

– Нет, ко мне не придет, я знаю… Или пока не придет.

– Почему – пока?

– Потому что всегда хорошо выглядят знаете какие женщины?

– И какие?

– Всегда, в любое время хорошо выглядят женщины, которые счастливы в браке. Не во временном подвешенном состоянии, а в своей уверенности в законном счастье… Ну, вы понимаете меня, да?

– Не очень, Лена. По-твоему, только то счастье является счастьем, которое штампом узаконено?

– Ну да… Именно это и дает женщине ту самую природу… То есть уверенность в себе, в жизни, в любимом мужчине… Тогда и волосы сами по себе в прическу ложатся, и глаза красить необязательно, и перед зеркалом два часа вертеться, выбирая то самое платье, которое скроет недостатки фигуры. Да, замужней женщине совсем необязательно скрывать недостатки фигуры, она имеет на них право! Пусть банально и глупо звучит, но ведь это правда, согласитесь?

– Ну, я бы поспорила на этот счет, конечно…

– А вам не надо спорить. У вас оснований для спора нет, потому что вы рано замуж вышли и уже давно пребываете в счастливой замужней уверенности. Как можете меня опровергнуть, если сами не были в моей шкуре?

– Да я и не собираюсь. По-моему, у тебя на кухне горит что-то!

– Ой, и правда! У меня буженина в духовке! Не горит, но, по-моему, перестояла! Я буженину домашнюю делаю по маминому рецепту…

Лена убежала на кухню, а Марсель тихо пошла по квартире, не узнавая своего бывшего жилища. Вот ее комнатка, в которой раньше с трудом умещались письменный стол, тахта и платяной шкаф… Хоть и маленькое пространство, зато свое, собственное. Можно было закрыть дверь и не слушать, как бабушка возмущается в гостиной, громко высказывая свои претензии диктору программы «Время» на «бардак в стране» и все тот же бардак в отдельно взятой кирпичной пятиэтажке, в которой они проживали. А еще бабушка яростно бичевала пустоголовых чиновников-взяточников, хамов-продавцов в продуктовом магазине и Госплан, который неправильно завышает цены. А если не сам завышает, то все равно так или иначе попустительствует ворам и казнокрадам. Заодно и маме перепадало, что неправильно живет, и ей, маленькой Марсель, для порядка… Одним словом, лучше было из комнаты не выходить и под бабушкину гневливую руку не попадаться. И вообще ни под чью руку не попадаться, ни во дворе, ни в школе… Вдруг она окажется продолжением бабушкиной? Гораздо безопаснее сидеть на тахте, поджав под себя ноги, и листать какую-нибудь хорошую книжку, где добро побеждает зло и где рано или поздно, но все равно появляется добрый и смелый герой, который спасает попавшую в беду бедную девушку. Как, например, прекрасный капитан Грэй спас нежную обиженную Ассоль. И можно на миг оторваться от книжки, и себя представить такой – стоящей на берегу в ожидании алых парусов на горизонте… Ведь даже имена созвучны – Ассоль и Марсель!

Да, смешно. А от комнатки, кстати, ничего не осталось, она Юре с Леной спальней служит. Маленькая спаленка, но очень уютная, с комфортом устроенная. Юрка говорил, что Лена сама дизайн продумывала, педантично подбирала все мелочи и аксессуары. И ведь стильно получилось, глаз радуется! Да, у Лены хороший вкус, надо признать… И сама она замечательная… И красавица. И модель. И деловая. И умница. И хозяйка прекрасная – вон, буженину по маминому рецепту запекает. Запах по квартире такой плывет, что желудок плачет и стонет от спазма и желания немедленно съесть кусочек. А чего стоит Ленино стремление замуж? Не каждая нынешняя девушка может этот статус воспеть так романтически… Некоторых наоборот, в этот статус калачом не заманишь. В самом деле, что еще Юрке надо? Наверное, Леня все-таки прав – с жиру бесится, худшей альтернативы не знает.

– Марсель! Вы где? – услышала она голос Лены и заторопилась на кухню. В самом деле, зачем пришла? Комнатку свою вспоминать, что ли?

– Вот она я… Вся в твоем распоряжении, – с улыбкой вошла она на кухню, села за стол. – Давай командуй, что мне делать?

– Надо овощи для салата порезать… Огурцы мелкими кубиками, а из помидор сок удалить и тоже кубиками. Можно чуть крупнее, чем огуречные. Сможете?

– Смогу. А почему обязательно кубиками?

– Так по рецепту положено.

Марсель послушно принялась кромсать огурец, потом спросила насмешливо:

– А если не кубиками, то у салата вкус поменяется, да?

Лена озадаченно повернулась от плиты, глядела на нее долго. Марсель уже пожалела, что не к месту задала свой дурцакий вопрос, как услышала вдруг:

– Марсель, давайте не будем о кубиках, огурцах и помидорах. Давайте лучше вернемся к нашему предыдущему разговору, можно?

– Давай. А о чем мы говорили, я не помню.

– О том, что замужняя женщина всегда выглядит более достойно, чем незамужняя. И вы можете надо мной сколько угодно смеяться, но это все равно так, а не иначе.

– Почему ты решила, что я над тобой смеюсь?

– Я ничего не решила. Я это чувствую. И не говорите, что это не так.

Марсель растерялась – то ли от Лениной слегка уязвленной тональности, то ли от собственной неловкости, будто Лена и впрямь уличила ее в обманном лицедействе. И растерялась еще больше, когда девушка развернулась от плиты всем корпусом, заговорила быстро и горячо:

– Да, я хочу замуж. И я об этом открыто заявляю, потому что считаю, что это нормально для любой женщины – хотеть замуж. А все остальное – это всего лишь притворство в угоду мужчине, жалкое лукавство, шитое белыми нитками! Да, я хочу, чтобы в моей жизни все было правильно, все по нужному распорядку. Ну что делать, если я такая? Надо убить меня за это? Или смеяться надо мной, да?

– Да никто над тобой не смеется, Лен.

– Вы смеетесь. Я же чувствую.

– Я не смеюсь.

– Нет, смеетесь! Вы сразу вышучивали меня за мою педантичность, еще со школы! Да и сейчас тоже… Когда спросили про помидорные-огуречные кубики… Вы думаете, я это не почувствовала, да?

– Лен, не обижайся…

– Да я и не обижаюсь, что вы. Наоборот, я рада, что с вами можно говорить открыто, без фальши. Да, я понимаю, вам смешна моя излишняя педантичность. Но мне так лучше живется, когда все в жизни правильно, понимаете? Правильно – значит, незыблемо. Когда любимый – это законный муж, а не какой-то там мужчина, именуемый обидным словом сожитель. Правильно – это когда работа приносит хорошие деньги, а не жалкое одностороннее чувство самоутверждения! Правильно – это когда есть хороший большой дом, наполненный семейным теплом и обоюдной супружеской преданностью. Не вот эта квартира, хоть и с хорошим ремонтом, а дом… Понимаете?

– Понимаю, Лен. Только не понимаю, зачем ты мне все это так яростно доказываешь, я без того с тобой во всем согласна. Если я тебя чем-то обидела, то прости, ради бога.

– И я хочу детей, понимаете? – отмахнулась Лена от ее робких извинений. – Двоих детей! Мальчика и девочку. Это что, по-вашему, ненормально? Это плохо, да?

На этом запал ярости иссяк, и Лена вдруг втянула в себя воздух вместе со слезным всхлипом, и замахала перед глазами ладонями, боясь расплакаться и потерять «правильный» праздничный макияж. Марсель, глядя на нее, проговорила испуганной скороговоркой:

– Стоп-стоп-стоп, ты чего это, а? Нет, не реви, не надо.

– Да знаю я, что не надо. Все равно времени нет глаза поправлять, скоро гости придут.

– Вот и не реви. Нашла, из-за чего реветь. Сама себе придумала проблему, которой, может, и вообще нет.

Лена дрожащими пальцами отвинтила крышку с бутылки, плеснула в стакан минералки, выпила одним залпом. И вдруг рассмеялась:

– Простите, Марсель. И сама не понимаю, чего меня так понесло. Тем более вроде и повода нет. Юра же сегодня собрался мне предложение делать!

– Да? Ну, вот видишь… И что, прямо сегодня? В свой день рождения?

– Ну да… По крайней мере, он мне обещал. То есть я его попросила, и он обещал… И я даже все спланировала… Когда я встану, чтобы его поздравить, и скажу, какой он любимый и самый лучший, он также встанет и скажет – выходи за меня замуж… При всех гостях! Представляете? Он обещал…

– Да. Эффектная диспозиция, что же.

– Вот опять вы смеетесь надо мной, Марсель! А я же честно все говорю как есть… Не кокетничаю, не фарисействую… И все наши друзья давно ждут этого события! И мои папа с мамой тоже! Неужели это плохо, Марсель? Вы думаете, что подобное ожидание меня как-то унижает? Или вам не нравится, что я требую от Юры предложения руки и сердца? По-вашему, я не должна, да?

– Ой, сколько вопросов, Лена… Засыпала меня вопросами! Неужели тебе так важно, как я на все твои вопросы отвечу?

– Важно, конечно. Вы же моя будущая свекровь.

– Ой, какое страшное слово…

– Почему страшное?

– Ну, не в том смысле. Да, вполне хорошее слово, я не так выразилась. Лучше скажи, я правильную форму огуречным кубикам придала? И помидорным?

– Вот опять вы.

– Нет, правда! Через полчаса гости придут, а у нас с тобой, как говорится, еще конь не валялся. Говори, что мне дальше кромсать и в какой форме.

– Тогда куриную грудку порежьте.

– Кубиками, шариками или звездочками?

– Нет, лучше соломкой.

Переглянулись и рассмеялись дружно, и работа пошла споро, лишь прерывались по очереди, чтобы отереть ладонь полотенцем и кликнуть Юркин номер. Наконец он ответил.

– Юр? Ну ты где? Мы тут с Леной уже с ума сходим!

– Я еду, мам. Скоро буду.

– У тебя все в порядке?

– Да… Да, все в порядке. Потом расскажу. Через десять минут буду.

Ей показалось, что голос у Юрки грустный и… И еще что-то было в его голосе. Совсем незнакомое. Какая-то высокая и немного досадная нотка, будто его сбили с трепетной мысли. Или вывели из глубокой и тоже трепетной задумчивости. Странная такая нотка…

А в дверь уже ломились нетерпеливым звонком Юркины друзья-приятели, и Лена заполошно бежала в прихожую, не забыв на секунду остановиться у зеркала и поправить выбившуюся из прически русую прядку. Вслед за ними заявился и Юрка, и в квартире стало шумно и весело-суетно, и пришлось срочно звонить Лене, спрашивать в трубку нетерпеливо:

– Лень, ну ты где? Уже едешь? Все собрались… Давай поторапливайся!

Юркина компания объединяла в себе школьных друзей и плавно примкнувших к ним институтских, сюда же вписались и знакомые лица, примелькавшиеся на совместном с Юркой месте работы. А что делать – Юрка в любом возрасте был открыт для разнообразных дружб, притягивал к себе людей как магнит. Таков уж он… И выслушать умел, и на помощь броситься тоже умел, по пути стаскивая с себя последнюю рубаху, и векселей на дружбу никогда не выписывал – мол, я тебя сейчас выслушаю и помогу, а потом уж ты мне равноценным отдай, не греши… Но надо отдать должное, Юркины приятели и приятельницы все были сплошь симпатичные и такие же бескорыстные в дружбе, что лишний раз подтверждало известный закон человеческих отношений – подобное притягивает подобное. И Ленке волей-неволей приходилось мириться с этими многоликими дружбами и привязанностями, хотя это было «неправильно», как она считала. Потому что нельзя распылять себя в дружбе, потому что по правильному жизненному лимиту у нормального человека должна быть всего пара-тройка крепких друзей. В конечном итоге Марсель, как ни старалась, так и не сумела понять, каким способом пресловутая Ленкина «правильность» ловко умеет уживаться с Юркиной «неправильностью» – если все же руководствоваться тем самым законом человеческих отношений. Или это как раз тот случай, когда исключение подтверждает правило?

Вслед за друзьями тихо пришли Ленины родители – Марсель даже не поняла, в какой момент они появились. Как всегда, вежливо улыбчивые и в то же время слегка настороженные. Ленина мама, Татьяна Юрьевна, как-то по-особенному подошла к Юрке, глянула многозначительно в глаза. Так смотрят люди, ожидающие исполнения давно обещанного. Глянула и отошла, и заговорила о чем-то с Ленкой, а Юрка вдруг сник, будто выключился у него внутри маленький рычажок, отвечающий за беззаботное праздничное настроение. У Марсель вдруг сердце оборвалось, будто учуяло Юркину перемену…

– Что с тобой, а? – спросила глазами, поймав Юркин взгляд.

– Ничего, – так же газами ответил Юрка, натянуто улыбнувшись и подняв вверх брови. – Все в порядке, мам.

– Но я же вижу. – не отпустила она его взглядом.

– Да все в порядке, мам. Что ты. Тебе показалось, – весело нахмурил брови Юрка, а вслух спросил громко: – Где папа, мам? Задерживается, что ли?

– Нет, он уже едет. Сказал, вот-вот будет. О! Это он в дверь звонит, иди открывай.

Юрка выглянул в коридор, но из прихожей уже слышался веселый голос Лени, о чем-то вопрошающий успевшую открыть дверь Ленку.

– Ну, вроде все в сборе… – улыбнулась Марсель. – Приглашай всех за стол, пора рассаживаться! Только боюсь, места не хватит, со счета сбилась… Может, у соседей пару табуреток попросить, а, Юр? Как вы с ними, нормально ладите?

– Соседи, между прочим, тебя помнят. А значит, нам в наследство достались. Кстати, одна бабулька все время про тебя спрашивает. Говорит, с твоей мамой дружила.

– А, это тетя Рита… Хорошая женщина, добрая. Вот к ней как раз и можно сходить за табуретками.

– Да ладно, мам, не ходи, она тебя просто так не отпустит. Она и ко мне-то все время с разговорами пристает. Одна живет, поговорить не с кем.

– Юрка, что за юношеский эгоизм? Жалко тебе поговорить с человеком?

– Да не жалко, просто времени нет. И сейчас времени нет! Ничего, обойдемся без дополнительных табуреток! Не впервой! – отмахнулся Юрка. – В тесноте, да не в обиде.

Застолье покатилось шумной веселой волной, звенело бокалами и смехом, прерывалось короткими остроумными тостами. Среди беззаботных лиц Ленкино лицо выделялось какой-то особой внутренне напряженной сосредоточенностью, хотя она тоже улыбалась, общалась, смеялась удачным шуткам… Такая же напряженная сосредоточенность была и на лице Ленкиной мамы, и обратилась почти в священный ужас, когда Ленка поднялась со своего места, чтобы сказать тост. И Юрка в этот момент будто замер. Марсель видела, как дрогнули желваки на щеках, будто он сильно сжал зубы.

– Юра, любимый, с днем рождения тебя… – проникновенно заговорила Ленка в наступившей робкой тишине. – Не буду сейчас говорить дежурных слов, ты и без них прекрасно знаешь, что ты для меня значишь. Скажу лишь про свое желание, хотя это и неправильно, наверное, озвучивать сейчас какие-то свои желания, ведь это твой день рождения, а не мой. И тем не менее, Юр, я озвучу… Я очень хочу, чтобы каждый твой день рождения мы были вместе. Чтобы я накрывала на стол, вместе с тобой встречала твоих друзей… Потому что я счастлива быть рядом с тобой. Каждый день. Каждый день на протяжении многих лет, что мы вместе, и, надеюсь, буду счастлива каждый день на протяжении лет последующих. Потому что я очень люблю тебя, Юрка. И всегда буду любить. С днем рождения тебя, любимый!

Ленка высоко подняла руку с бокалом, под общий гул одобрения осушила его до дна и глянула на Юрку с победно вызывающей улыбкой. Даже не вызывающей, а приглашающей. Давай, мол, твоя очередь, любимый. Алаверды.

Пауза была очень короткой, всего пару секунд, наверное. Но иногда и очень короткие паузы бывают ужасно длинными и мучительными. Не для всех, конечно. А только для тех, кто знает подлую подоплеку этой самой паузы и переживает ее вместе с пульсацией сердечной аритмии. И ждет…

– Спасибо, Лен… – тихо и хрипло проговорил Юрка, будто спрятав за неожиданным хрипом свою виноватость. – Спасибо. Я тоже тебя очень люблю.

И все. И конец вроде бы неловкой паузе. И даже кто-то из гостей подхватил и продолжил веселым выплеском Ленкин тост – ура, мол, ура, выпьем за любовь! И все подхватились еще налить в бокалы и выпить – грех за любовь не выпить! И даже Ленка сумела надеть на лицо довольную веселую маску. Но разве обманешь маской то, что на самом деле происходит внутри? Нет, не обманешь, как ни старайся. Внутренняя энергия отчаяния – вещь разрушительная. А еще внутренняя энергия отчаяния ужасно не любит свидетелей и часто переносит весь центр тяжести именно на них.

Марсель чувствовала, что Ленка ищет ее взгляд. И боялась поднять глаза, чтобы не вобрать в себя Ленкино отчаяние. Наверное, Ленке было бы чуть легче, если бы она сейчас бросила осуждающий взгляд в сторону Юрки? Мол, что же ты поступаешь так неправильно, так некрасиво, дорогой сынок? Да, наверное. Но не хотелось ей этого делать. Потому что это будет неправда. И вообще, зря она разрешила втянуть себя в этот спектакль…

– Слушай. А я чего-то не понял… – вдруг склонился к ее уху и тихо зашептал Леня, – почему Ленкина мать так на меня смотрит?

– Как, Лень? – переспросила она почти автоматически.

– Как на врага народа. Или будто я ей денег должен и не отдаю.

– Я тебе потом все объясню, Лень, ладно?

– Да чего объяснять, я и без того все уже понял… Потенциальная теща ждала от Юрки конкретных шагов, да? А он опять мимо жданок прошел?

– Ну… Примерно так, да.

– Ох, Юрка, Юрка… И какого лешего ему надо… Хотя я на месте Ленкиной мамки не стал бы так убиваться, успеет еще назваться тещей, никуда не денется. Все рано или поздно, но обязательно случается. Правда, Марсельеза?

– Да, Лень. Рано или поздно…

– Нет, ты глянь, как она смотрит! Это уже за пределами конкретной Юркиной вины! Ты глянь, глянь.

Марсель бегло пробежала глазами по лицам и тут же поймала на себе тот самый взгляд Ленкиной матери. Грустно осуждающий. Хоть и через улыбку, но все равно осуждающий. Взгляд человека, который вынужден жертвенно сносить оскорбление. Взгляд, силой навязывающий чувство вины. Еще немного, и ты эту вину начнешь в себя заглатывать, как трусливый пескарь заглатывает рыболовный крючок. Причем знает, что это крючок, а не червяк, но все равно заглатывает.

Вдруг Марсель услышала, как сквозь шум летит из прихожей дверной звонок, и быстро повернулась к Юрке:

– Еще кто-то пришел, Юр! Слышишь, звонят?

– А кто это? – тоже повернулась к Юрке Лена. – Вроде все в сборе… Ты еще кого-то позвал?

Юрка озадачился на секунду, потом вдруг хлопнул себя по лбу:

– О-о-о… Я ж совсем забыл… Нет, как мог забыть, а? Он утром позвонил и сказал, что приехал… Что придет на день рождения… А потом вся эта канитель с аварией закрутилась, и у меня из головы вылетело… Вот черт, а? Я же хотел сказать…

Он вдруг испуганно посмотрел на Леню, потом перевел взгляд на Марсель, и у нее сжалось сердце от нехорошего предчувствия. И заплясала внутри непонятная паника, будто вот-вот должно произойти что-то ужасное. Но что может произойти ужасного на Юркином дне рождения? С какой стати?

– Да кто, кто приехал-то? – нетерпеливо переспросила Лена.

– Ни за что не догадаешься кто! – вставая с места и пробираясь к выходу, улыбнулся Юрка, еще раз виновато глянув в сторону Марсель. – Утром позвонил, я сам удивился… Ни за что не догадаешься!

– Конечно, не догадаюсь… Но кто, Юр?!

– Джаник! Джаник приехал, Ленка! Пойдем встречать!

– Джаник?! – ухнула «школьная» часть Юркиных друзей. – Вот это да! Сколько зим, сколько лет!

И подскочили с места, и дружной слоновьей толпой потопали в прихожую, проговаривая меж собой это несчастное «сколько зим, сколько лет»… И вскоре оттуда раздался торжествующий вопль, и девчачий визг, и снова это яростно восхищенное – сколько зим, сколько лет.

А Марсель вдруг почувствовала, как паника внутри взмыла до самого апогея, на секунду перехватив мертвой хваткой горло, и тут же улетучилась куда-то. И вся она будто обмякла. Так безысходно и безвольно обмякла, будто вместо сердца у нее был ватный комок, и кровь испуганно тыкалась в него, посылая по организму такие же испуганные импульсы безволия. А еще подумала почти равнодушно – нет так уж и много зим прошло… И не так уж и много лет… Какой-то десяток, подумаешь.

– Лень, дай мне вон ту салатницу… И вон ту еще… Надо на кухню сходить, салатов добавить… – произнесла она, как ей показалось, деловито спокойно. И так же деловито и спокойно повернула к нему голову: – Поможешь мне, ладно?

– Давай… – с готовностью отозвался Леня, будто одобрил ее кажущееся спокойствие. И пошел вслед за ней на кухню, и уже на кухне проговорил тихо насмешливо: – Чего испугалась-то, Марсельеза? Не суетись, успокойся, ничего страшного не произошло. Все было давно и неправда, все быльем поросло. Если б ты не засуетилась, я бы и не вспомнил… И Юрка тоже…

– Неправда, Лень. Все бы ты вспомнил.

– Ну, вспомнил… И что? Говорю же, все это было давно и неправда. Списано в архив за давностью лет. И потому не суетись, пожалуйста, прошу тебя.

– Да никакой суеты, Лень… Я дело делаю. Видишь, салатницы и впрямь пустые.

– Ну да, ну да. Давай командуй, как мне помогать надо.

– Да я сама все сделаю. А ты посиди отдохни. Потом поможешь мне наполненные салатницы на стол отнести. Так, а где майонез? А, вот, нашла…

Она говорила, как автомат, и улыбалась непринужденно. И чувствовала, как сердце обратно становится сердцем, а не ватным комком. Нет, а чего, в самом деле?! Столько лет, столько зим! Все было давно и неправда, все быльем поросло! И не надо было суетиться с этими салатами, из-за стола трусливо подпрыгивать… И опять ей Леня урок преподал, и поделом… И что еще скажешь? Нет у Лениного благородства конца, нет начала, вот что.

Когда они вернулись и заняли свои места, вся компания уже собралась за столом. Марсель смело глянула в лицо Джанику, проговорила тоном старой сентиментальной гувернантки:

– Здравствуй, Джаник. Ой, какой ты стал… Не узнать.

В этом молодом мужчине и впрямь трудно было узнать юного Джаника. Нет, он не стал менее красив, но красота его приобрела жесткий брутальный характер. Легкая синева на смуглых щеках, твердые, четким рисунком вырезанные губы, густая черная грива зачесанных назад волос. А глаза… Глаза были те же. И читалось в них то же самое обожание, тайно обращенное к ней одной. Хотя – нет! Нет, конечно же, нет. Показалось.

– Здравствуй, Марсель, – тихо проговорил Джаник и улыбнулся.

И сердце – черт же его побери! – снова стало ватным и вялым. Потому что… Потому что сердце обмануть нельзя. И в глазах, и в голосе было это обожание, тайно предназначенное ей одной! Было! Было! И с этим ничего нельзя было сделать, черт побери!

– Здравствуйте! – бойко произнесла незнакомая девушка, быстро садясь рядом с Джаником. – А мы с вами еще не знакомы, да? Вы ведь мама Юрика, вас зовут Марсель, правильно?

– Да, – тихо подтвердила Марсель, глядя на девушку.

– Очень приятно. А меня зовут Лиана. Я невеста Джаника.

Марсель улыбнулась одобрительно. И вполне искренне. Да, все так и должно быть, а как иначе? Да, у Джаника невеста. Такая прехорошенькая, такая юная, такая нежная. Имя такое красивое – Лиана.

– Через полгода у нас будет свадьба в Ереване, мы вас приглашаем! – звонко продолжила Лиана, подсунув ладошку под руку Джанику и вся потянувшись к нему: – Правда, Джаник? Друзьям моего мужа всегда будут рады в нашем доме!

Ей показалось, что Джаник смутился и слегка отвел взгляд, но в следующую секунду он уже снова смотрел на нее. Так смотрел, будто присутствие невесты Лианы вообще ничего не значило. Ну да, невеста. И что? Это ничего не меняет. Вот оно, мое обожание, только для тебя одной предназначенное.

Потом кто-то включил музыку, и Ленкин папа торжественно пригласил ее танцевать. И отказать было неудобно потенциальному родственнику, тем более тоже наверняка обиженному Юркиным «плохим» поведением. Краем глаза она видела, как Джаник взахлеб общается за столом с бывшими одноклассниками, как взглядом счастливой собственницы смотрит на него Лиана… А Ленка сидит рядом с Юрой, закинув руку ему на плечо, и тоже изображает собственницу. Хотя и натужно. И вообще… Это их дела. Молодые. Ей в этих делах не должно быть места. И надо уйти, потому что так будет лучше. Да, так будет правильно…

Подошла к Лене, склонилась, прошептала в ухо:

– Пойдем домой, а? У меня очень сильно голова разболелась.

– Пойдем, что ж… – с готовностью поднялся с места Леня. – Уйдем по-английски, я думаю, никто и не заметит. Только с Ленкиными родителями надо попрощаться, а то нехорошо как-то…

До дома пошли пешком, благо погода была великолепная. Долго шли молча, потом Леня спросил тихо:

– Что, все-таки испугалась, да?

– Ничего я не испугалась.

– Да испугалась, испугалась, я же видел.

– Лень, не надо, прошу тебя.

– Согласен, не надо. Но ты все равно не пугайся, Марсельеза. И ничего не бойся… Если в данном случае это уместно звучит, конечно. Не бойся, я с тобой. А невеста у Джаника симпатичная, правда? На нашу Ленку чем-то похожа…

* * *

Сна не было всю ночь – Марсель даже и не пыталась заставить себя уснуть. И обманывать себя тоже не пыталась – да, она все эти годы помнила про Джаника. И знала, что снова его увидит. Но знание это было глубоко внутренним, лежало где-то в сознании, съежившись в клубок, и не мешало ей жить своей жизнью. И не мешало по-прежнему любить Леню. Потому что знание это не имело ни к Лене, ни к ее жизни никакого отношения, оно было само по себе. Просто знание, и все. Потому что нет на свете ни одной женщины, которая смогла бы навсегда и навеки освободиться от знания, что где-то далеко есть законсервированное для нее одной обожание… А если которая и говорит, что освободилась, – точно лукавит. Сама перед собой кокетничает, не более того.

Но одно дело – просто знать, а другое – столкнуться с этим знанием лоб в лоб. И с памятью столкнуться. И с ощущением на себе горячих рук. И еще чего-то, накрывающего с головой, блокирующего все правильные и трезвые мысли. Наверное, это «что-то», если честно, просто зовется любовью, хотя и не хочется никакой такой честности. Да будь она неладна, эта честность и эта «посторонняя» любовь! Потому что одна любовь давно есть в ее жизни. Да, она Леню любит. Ведь нельзя сказать, что она его не любит! Любит, еще как любит!

Задремала уже под утро. Слышала, как Леня тихо поднялся, на цыпочках вышел из спальни. Потом из кухни потянуло запахом кофе, и Леня прокричал бодро:

– Марсельеза, вставай! Я завтрак приготовил! Ехать пора!

Ехать… Куда ехать? Сегодня же воскресенье… Ах да, Леня на рыбалку собрался с Ваней Зиновьевым, а она сама с ними напросилась. Нет, какая рыбалка, если всю ночь не спала!

Нет.

Вскоре дверь в спальню распахнулась, и Леня спросил уже сердито:

– Марсельеза! Так ты едешь или нет, я не понял?

– Нет. Я посплю лучше. Не могу встать…

– Ну и спи. Тогда я ушел, Ванька вот-вот подъедет.

– Ага. Счастливо тебе. Рыбу привезешь, я твой любимый пирог испеку.

– Ладно, спи. Я с ночевкой. Только завтра вернусь, слышишь? У меня завтра тоже выходной!

– Слышу, слышу. А мне завтра утром на работу. Пока, Лень. Счастливо.

Проснулась она поздно, ближе к пополудни. Хотела встать, но снова уронила голову на подушку. Тело было вялым, душа была недовольна. Или напугана, может. Явно прорастало в ней какое-то беспокойство, будто оставалось незавершенным важное дело. Или кто-то ее где-то ждал, а она забыла о встрече… Но ведь никто и нигде не ждет. Сегодня воскресенье, на работу не надо. Леня спокойно отдыхает на своей рыбалке. Валяйся на здоровье, нежься в постели, так нет ведь, сжалась душа в комок, так, что дышать трудно… Наверное, это Джаник о ней думает. Он думает, а ей беспокойно. И непонятно, как это беспокойство изгнать из себя.

Встала, пошла в ванную, умылась, залезла под душ. Долго стояла, смывала сонную одурь. Потом не спеша прошлепала обратно в спальню, натянула на влажное тело майку и короткие домашние шорты. Подошла к окну. И тут же отпрянула, в один миг осознав, откуда шло беспокойство. Конечно, как она сразу не догадалась! Под окном на скамье, спрятавшейся в тени тополиных веток, сидел Джаник и, задрав голову, смотрел на ее окна.

Первая мысль была заполошно испуганной – он что, с ума сошел? А если бы Леня был дома и увидел его? Вторая мысль – надо бежать. Бежать к нему. Дурная мысль, неправильная, но что оставалось делать, если все правильные мысли вдруг заблокировались в одночасье? Просто ни одной правильной мысли в голове нет! И это ужасно, ужасно! Ужасно, когда теряешь контроль над своими мыслями и сама себе не принадлежишь.

Она так и выскочила из подъезда – в домашних шортах и шлепанцах на босу ногу. Джаник поднялся со скамьи, шагнул к ней, обнял и притянул к себе, ни о чем не спрашивая. Казалось, он не дышал, и она слышала, как бухает его сердце. Наверное, ее сердце тоже бухало, потому что не было сил сказать что-то или хотя бы сдвинуться с места. Как там говорится в набившей оскомину телевизионной рекламе? И пусть весь мир подождет? Да, смешно. Как будто миру так уж нужно это объятие. Делать миру больше нечего, ага. Хотя и не исключено, что какая-нибудь соседушка любопытная сейчас в окно смотрит…

– Пойдем отсюда… – быстро прошептал ей в ухо Джаник, будто услышал ее мысли.

– Куда, куда мы пойдем?.. Никуда мы не пойдем. Вернее, это я сейчас домой уйду, а ты…

Но Джаник уже шел со двора по направлению к арке, увлекая ее за собой. Какие у него руки сильные и властные! Впрочем, они и тогда были сильными. И властными. Ничего не изменилось, ничего!

Он привел ее в тот же скверик в соседнем дворе, как тогда, десять лет назад. И даже скамейка была та же, стояла на том же месте. Десять лет – это так мало… Это же сущая временная ерунда – десять лет. Ничего не изменилось, ничего!

– Марсель, я люблю тебя. Я всю ночь не спал, я на рассвете встал и сюда пришел… Я больше не отпущу тебя, Марсель! Я не могу без тебя!

– Господи, Джаник, зачем?.. Зачем ты вообще приехал? Ты хоть понимаешь, что тебе нельзя было приезжать? Уходи. Уходи прямо сейчас. Уходи, уезжай.

– Нет, Марсель. Теперь уже точно никуда не уеду. Буду с тобой.

– Да как, как ты будешь со мной? Думай, что говоришь! Ты же не хочешь разрушить мою жизнь, правда? Не хочешь, чтобы мне было плохо?

– Нет, не хочу.

– Тогда не мучай меня, а? Перетерпи… Уезжай в Ереван, женись, живи счастливо. Ведь у тебя же есть невеста, Джаник? У тебя есть невеста по имени Лиана, правда? Ведь она же не взялась ниоткуда? Ты ее любишь, наверное?

– Да, у меня есть невеста… – эхом за ней подтвердил Джаник. – Бабушка, когда умирала, взяла с меня слово, что я должен буду жениться на Лиане… Она внучка ее доброй подруги, их семьи годами дружили, почти родственники… Я не мог бабушке отказать. А еще мне казалось – какая разница, на ком я женюсь, если на тебе не могу… Если тебя рядом нет – какая разница… А вчера тебя увидел и будто проснулся! И понял, что никакой свадьбы не может быть. И Лиане я уже сказал…

– Джаник, но так же нельзя! Это нечестно по отношению к ней! Неправильно! Так нельзя, понимаешь?

– А как можно, по-твоему?

– Но это же очевидно, Джаник! Нельзя, чтобы кому-то из-за тебя было больно. У меня есть своя семья, у тебя есть невеста. А еще есть осознанная необходимость жить по определенным правилам. Так, как нужно, понимаешь? Нельзя танцевать только вокруг своих ощущений. Нельзя на них одних построить всю жизнь!

– Марсель, что ты говоришь?.. Это все неправда, что ты говоришь, я знаю, ты так не думаешь!

– Да почему?!

– Да потому! Потому, что у нас одна жизнь, и почему, черт возьми, ее нужно угробить на эти «нужно» и «правильно»? И на осознанную необходимость? Кем, кем осознанную? Никто за меня ее не осознает, только я могу. И за тебя никто не осознает.

– Но так надо, Джаник.

– А я не хочу! Просто хочу быть счастливым и прожить свою жизнь рядом с тобой! Почему я должен поступать по-другому? Кому должен, в конце концов?

– Ты бабушке покойной должен, ты ей слово дал. Ты Лиане должен, потому что тоже ей слово дал. Ты должен, и я тоже должна, понимаешь? Я мужа любить должна просто потому, что я его жена. И я действительно его люблю. С этим ничего нельзя поделать, Джаник. Это называется совесть. Это, наверное, больше, чем любовь. Это жизнь, в конце концов. И мы не имеем права ничего в ней менять, как бы нам ни хотелось.

– Но я же люблю тебя! Почему?

– Потому что это безумие, то, что сейчас происходит. Я пережила это безумие десять лет назад, больше не хочу. Мне страшно, понимаешь? Страшно и ужасно стыдно. И тогда было ужасно стыдно… Ты хоть представляешь себе, что мне пришлось пережить, когда Наринэ Арсеновна пришла к нам домой? А что моему мужу пришлось пережить? Ведь она была права тогда, твоя мама! Получается, я действительно совратила тебя, я преступница!

– Но мы-то с тобой знаем, что это не так, правда? Ведь это я тебя совратил… Фу, какое нехорошее слово, не надо его больше говорить… Ведь это я тебя полюбил, правда? Еще будучи мальчишкой… А теперь я не тот мальчик, взрослый мужчина, мне двадцать семь лет! И я отвечаю за свои слова и поступки!

– Хм, двадцать семь… А мне тридцать пять, ты не забыл? И я пятнадцать лет замужем! И у меня есть все, что нужно для счастливой семейной жизни! У меня есть дом, у меня есть ответственная работа, в конце концов! Я взрослый состоявшийся человек, Джаник! Да я, может быть, вообще через пару лет бабушкой буду. А ты вдруг появился и хочешь все это разрушить? Нет, Джаник, нет. И все, и закончим на этом.

Она решительно поднялась со скамьи, сделала быстрый шаг в сторону. Обернулась, проговорила через плечо:

– Не ходи за мной, прошу тебя! У меня и без того неприятности будут. Наверняка кто-нибудь видел, как я из подъезда к тебе выскочила. Все, Джаник, все! Уходи.

И пошла быстро, почти побежала. Пронеслась через арку, юркнула в дверь подъезда, поднялась к себе на этаж, трясущимися руками воткнула ключ в замочную скважину… И только упав на диван в гостиной, отдышалась с трудом. Нет, чего неслась-то как сумасшедшая? А может, она и впрямь сумасшедшая, если так плохо сама собой управляет? Тогда надо под ледяной душ срочно встать, охладить сердце и голову…

После душа она и впрямь успокоилась. Походила по квартире, настраивая себя на домашнюю воскресную жизнь. Говорят, чтобы унять душевное переживание, надо себя задействовать так, чтобы свалиться с ног от усталости. Вот и хорошо, вот и замечательно. Давно пора в доме генеральную уборку затеять. И окна помыть. И шторы перестирать. И обед приготовить хороший, классический. Например, борщ и котлеты… Вперед, женщина, вперед! Уничтожай на корню свое душевное переживание, благо что работы – хоть отбавляй! И дому польза, и тебе хорошо!

После всего села на диван, огляделась. Кругом чистота. Тело ноет от усталости. Из кухни сытно и вкусно пахнет. Уютный и чистый дом, и как хорошо…

Да, у нее есть дом. Прекрасный дом. Есть прекрасный и умный муж, и она его любит и уважает. И это правильно… А если правильно, то значит, незыблемо. И Ленка тут права, надо признать…

Так и провела остаток дня в мысленно незыблемой правильности, и утром пошла на работу, бережно неся ее в себе. А еще утром позвонил Леня, заявил радостно, что рыбы наловил – пропасть и что вернется с рыбалки к вечеру, аккурат к тому времени, когда она вернется домой. И день сложился вполне благополучно и миролюбиво, и вышла вечером на улицу с прежним ощущением счастливой и незыблемой правильности внутри… А когда увидела Джаника у входа в арку, вся правильность куда-то исчезла, будто и не было ее вовсе. И разозлилась на саму себя страшно, и на Джаника тоже разозлилась – ведь просила же! Объясняла! Настаивала! Но в следующую секунду вдруг поняла, что эта злость и не злость вовсе, а та же самая правильность, только наизнанку вывернутая. И молча стояла, смотрела, как он идет к ней, и чувствовала внутри абсолютное счастье… И было это счастье совсем другой природы – наверное, тоже наизнанку вывернутое. Или у счастья не бывает природы? Не может оно быть счастьем-совестью и счастьем-любовью одновременно?

Джаник подошел совсем близко, молча взял ее за руку, молча повел куда-то. Она даже не спрашивала куда. Хотя, скорее всего, он и сам не знал, куда им идти. Вот он шагнул в сторону от пешеходной дорожки, поднял руку, вглядываясь в несущиеся по проезжей части машины. Одна из них затормозила с визгом, остановилась…

– Садись, – быстро скомандовал Джаник, открыв заднюю дверь.

Она послушно уселась на сиденье, подвинулась, освобождая ему место, лишь спросила быстро:

– А куда мы едем?

Джаник ничего не ответил. Значит, и правда сам не знал. Наверное, ответ был один – едем подальше от твоего дома. Зато водитель спросил уже более настойчиво и конкретно, трогаясь с места и полуобернувшись к ним:

– Куда?

– Не знаю. Пока прямо, а там видно будет, – честно ответил ему Джаник.

– Хм… Понятно… – ухмыльнулся водитель, разглядывая ее в зеркало заднего вида.

Пришлось опустить глаза и сделать непроницаемое лицо, будто эта ухмылка совсем ее не касалась. Но ведь касалась же! И это было ужасно неприятно, хоть сквозь землю провались!

Джаник почувствовал ее настроение, сжал руку так уверенно и властно, что она тут же успокоилась. В самом деле, не объяснять же этому ухмыляющемуся мужику, что и как… Тем более она и сама себе не может объяснить эти «что и как».

Водитель снова обернулся, проговорил в сторону Джаника деловито:

– У меня знакомые дачу за городом сдают. Посуточно. Это я так, между прочим, в порядке рекламы. Если интересует…

– Да. Поехали на твою дачу, – не раздумывая, согласился Джаник, будто заранее был уверен в том, что водитель сделает подобное предложение.

– Но это не дешево обойдется, сам понимаешь… – осторожно проговорил водитель.

– Поехали! – почти гневно отозвался Джаник, будто водитель сказал ему что-то обидное.

В этот момент у нее в сумке заверещал телефон. Суетливо дернула молнию, нащупала его дребезжащее тельце, глянула на дисплей…

Леня. Надо отвечать, надо говорить, надо врать хитреньким голосом. Можно и не отвечать, конечно, но это тоже будет враньем. Есть еще один вариант – можно сказать правду… Но разве достанет сил для правды, ведь не достанет, можно и не пытаться!

– Да, Лень… – откликнулась тихо и вяло, сглотнув презрение к себе.

– Ты где, Марсельеза? Домой идешь? По времени вроде пора.

– Нет, Лень… Я пока не могу… Я потом тебе все объясню, ладно?

– Случилось что-нибудь, да? Неприятности? У тебя голос такой убитый.

– Нет, ничего не случилось. Просто очень устала сегодня.

– А ты где? Можешь сказать?

– Я… Я у Маринки, она просила с дочкой посидеть. Ты же помнишь Маринку, мою однокурсницу? Маленькая такая блондинка, полненькая… Недавно с мужем развелась, сейчас в районной поликлинике работает…

– Нет… Если честно, не помню.

– Ну, не помнишь, и ладно. У Маринки дочка заболела, а ей самой к маме надо съездить… И оставить не с кем. Вот она меня и попросила…

– Ладно, Марсельеза, я все понял.

– Что ты понял, Лень?!

– Что надо понять, то и понял. Ладно, передавай привет Маринкиной дочке, пусть выздоравливает.

– Лень…

– Кстати, борщец у тебя получился отменный, я две тарелки слопал. И котлетки тоже, как всегда… Праздник души, именины сердца. А ты надолго в няньки-то записалась? С ночевкой или как?

– Не знаю.

– Ну ладно… Звони, если что. Если тебя твоя Маринка поздно отпустит, я на машине встречу.

– Нет, не надо. Я сама. Все, Лень, пока!

Она быстро отключилась, будто телефон жег ей ладонь. И зажмурилась от стыда. Потом нервно сглотнула, будто по пищеводу прокатилось что-то ужасно жгучее. И горькое вдобавок.

Да уж… Не зря говорят, что самая горькая пилюля на свете – это вранье дорогому человеку. И сама по себе ситуация – сплошная горечь и абсурд… Горше не придумаешь, а все равно глотаешь. Как так?

Машина тем временем уже выехала за город, и в открытое окно полились травяные лесные запахи, устоявшиеся за день на солнце, терпкие, вкусные. Вот струей ворвался горький запах полыни… Горький и сладкий одновременно, так тоже бывает. Сочетание несочетаемого. Как объяснение. Как оправдание. Как неизбежность вранья. И как прощение неизбежности…

– Здесь недалеко, скоро приедем! – бодро проговорил водитель, опять глянув на нее в зеркало заднего вида.

На сей раз она не опустила глаза. Обойдется водитель. Потому что – если уж Лене получилось так нагло солгать, то чего перед незнакомым человеком стыдиться? Да, вот такая она… И ладно, и пусть…

Джаник снова с силой сжал ее ладонь, и сердце забухало гулко и горячо, выгоняя из головы все неуютные стыдливые мысли. Да, вот такая она! Врушка и неблагодарная дрянь! И ладно, и пусть…

* * *

Джаник снял дачу на два месяца. Это был старый хлипкий щитовой дом, почти заброшенный, и участок был тоже заброшенный, весь в зарослях дикой малины и огромных, вольно раскинувшихся кустов с гроздьями ярких желтых цветов. Кажется, их называют «золотыми шарами»… Неважно, как их называют. Все равно – красиво. Когда идешь от калитки к дому по выщербленной кирпичной дорожке, они колышутся от ветра, как пьяные, и норовят панибратски хлопнуть по щеке. Так же достоинством дачи была огромная веранда, скрывающаяся в зарослях рябины и бузины, и после полудня так приятно было сидеть в плетеных креслах и смотреть, как тени мелких листьев пляшут по дощатому полу, образуя прелестную кружевную вязь. Хозяина дачи они так и не увидели, лишь по телефону Джаник общался с ним пару раз. И сами приезжали сюда не часто – тогда только, когда Марсель удавалось выкроить время.

Да, хорошее выражение – выкроить время. И какой умник его придумал, интересно? Разве время можно из чего-то выкроить? Его можно только украсть. По крайней мере, в их случае так будет звучать правильно – когда удавалось украсть время…

В тот день она его нагло украла. То есть даже и легенды не соизволила придумать, куда пропадет с утра. Исчезла из дома, пока Леня с ночного дежурства не вернулся, и телефон дома оставила, будто забыла…

Приехала на такси – Джаник должен был ждать ее на даче с вечера. Тихо открыла калитку, тихо прошла по кирпичной дорожке, отворачиваясь от наглых прикосновений «золотых шаров». Поднявшись на веранду, увидела его со спины, с нервно прижатым к уху телефоном, и остановилась, чтобы не отвлекать от разговора… Разговор, судя по напряженной спине Джаника, был не из легких.

– Мам, я же тебе объяснил, у меня нет невесты, я отменил свадьбу. Да, понимаю, что не имел права… Почему, почему опозорил?! У нас с Лианой не было ничего! Да почему не имеет значения, мама? И почему я не мог передумать? Да, я отдаю отчет собственным поступкам. Да, понимаю… Ее родители меня больше не уважают. Мам, но хоть ты меня пойми! Я взрослый мужчина, я не мог поступить иначе… Да, не мог! Ну не плачь, пожалуйста, прости меня, мама…

Видимо, мама первой оборвала разговор, и Джаник отнял трубку от уха, нервно сжал ее в ладони. Потом сделал странный жест – будто собирался размахнуться и выбросить телефон в заросли бузины.

– Джаник! Ты что! – не выдержала она, бросилась к нему, схватила за руки. – Ты что хочешь сделать?

– Я? Ничего… – обернулся он к ней, радостно блеснув глазами.

– Мне показалось, ты телефон хочешь выбросить.

– А что, хорошая мысль! Может, его действительно выбросить, а? – проговорил он, обнимая ее и крепко прижимая к себе. – Почему ты так долго? Я с утра тебя жду.

– Так сейчас утро! Всего десять часов!

– Нет… Утро – это шесть часов, семь часов… Ты украла у меня целых три часа, я чуть с ума не сошел…

Он жадно нашел ее губы, и все в ней отозвалось навстречу этой жадности, и закружилось в тихом шепотке рябины и бузины, и «золотые шары» за их спинами встали по стойке «смирно», как солдаты в карауле… И потом так же караулили окно спальни, прикрывая его со всех сторон буйной желтизной-занавесью. Хотя бы они были на их стороне.

Потом, уместившись на веранде в одном кресле, они продолжили утренний разговор. Вернее, Марсель сама его продолжила, вдруг спросив:

– А ты что, и в самом деле хотел телефон выбросить? Прости, я случайно слышала обрывки фраз… Ты с мамой говорил, да?

– М-м-м… С мамой… – подтвердил задумчиво Джаник, прикоснувшись губами к ее виску.

– Она требует, чтобы ты вернулся и не отменял свадьбу с Лианой?

– Марсель, давай не будем об этом говорить, пожалуйста. Зачем говорить, если я все решил? Никакой свадьбы не будет.

– Но ведь у вас так нельзя, Джаник. Насколько я понимаю, у вас это событие считается чуть ли не преступлением…

– Да, именно так и считается. И родители меня совсем не поняли. Да я и не надеялся, что поймут.

– А что ты им сказал? Как объяснил свое решение?

– Да так прямо и сказал, что другую люблю. Что жить без нее не могу. И что всегда буду с ней рядом, в любой ипостаси… В такой, в какой моя любимая сочтет нужной…

– Да ты с ума сошел! Твоя мама, наверное, сразу догадалась, о ком речь!

– Конечно, догадалась. Но дело в том, что я уже не ребенок, я взрослый мужчина, а мама… А мама женщина. Она не может принимать относительно меня волевые решения, как раньше.

– А отец? Отец может?

Джаник помолчал какое-то время, потом произнес нехотя:

– Отец давно живет с другой женщиной, а с мамой официально развелся три года назад. Мама не хотела развода, она на все была согласна, и на женщину тоже. Ну, у нас так бывает, понимаешь? Если мужчина живет далеко от жены, он имеет право на женщину. И жене ничего не остается, как молча принять данное обстоятельство. Вот и мама хотела молча принять… Но отец поступил по-своему. Он развелся с мамой и женился на той женщине. Хотя бабушка считала, что он не виноват, что это его та, другая, заставила развестись. Мол, она молодая, наглая и хитрая. А мама просто честная и порядочная жена… Бабушка очень переживала по этому поводу, все время только об этом и говорила. Так и не смогла пережить до конца мамин позор, в могилу слегла. Когда умирала, слово с меня взяла, что я на Лиане женюсь… Я не мог ей тогда отказать. Я ведь тебе об этом рассказывал, да?

– Да, рассказывал.

– Ну вот. Я и приехал сюда, чтобы Лиану с отцом познакомить и на свадьбу его пригласить. А еще я должен был уговорить отца, чтобы он один приехал на свадьбу, без новой жены. Так мама хотела… Потому и отпустила меня сюда… С Лианой.

– Да уж… Не надо было тебе на Юркин день рождения приходить, Джаник. И все было бы хорошо.

– Нет! Не надо так говорить, Марсель, что ты… Я ни о чем не жалею, я счастлив… Или ты хочешь, чтобы я всю жизнь прожил несчастливым?

– Да уж, великое счастье, ничего не скажешь…

– Именно так – счастье. Я вижу тебя, и я счастлив. И даже когда не вижу… Я все равно знаю, что скоро увижу. И я уже все решил, Марсель! Я всегда буду рядом с тобой, если даже ты не решишься.

– Погоди. На что я не решусь?

– Если ты не решишься уйти от Леонида Максимовича… Не говори сейчас ничего, пожалуйста, я знаю, что ты мне скажешь! Ты просто послушай меня! Я всегда буду рядом, ты всегда будешь знать, что я где-то рядом… Пусть хоть так, Марсель. Все равно это счастье, понимаешь?

– Нет, Джаник. Это не счастье, это просто ужас какой-то. А что твой отец? Он тоже про твое несчастное счастье знает?

– Да, знает.

– И что?

– Ну… Папа не одобрил, конечно, но у него сейчас свои заботы… Новая жена ему второго ребенка успела родить. Так что…

– Понятно. А мама тебе что сказала?

– Мама сказала, что я ей больше не сын. Чтобы я больше на пороге ее дома не появлялся.

– Да, плохо дело.

– Ну, я другого от мамы и не ожидал. Ее понять можно, что ж.

– А где ты живешь? У отца?

– Нет… Зачем я его новой жене нужен? Ладно, если б я мальчишкой был, а то взрослый мужик… Я сначала в гостинице жил, а три дня назад к тете Аревик переехал. Помнишь, я когда-то давно тебе о ней рассказывал?

– Помню… Ее в семье объявили изгоем, да? Она тоже из-под венца сбежала?

– Да, именно так и было. Она полюбила русского солдата из расквартированной в Ереване воинской части, его Василием звали. И уехала к его матери, в этот город… И жила у нее, и ждала, когда Василий из армии вернется. А бабушке письмо написала, прощения попросила, да только где там… Бабушка ее знать больше не пожелала. Мол, опозорила на всю жизнь, такое пятно на семье… И чтоб ни ногой больше в родительский дом…

– Бабушка ее так и не простила, да?

– Нет, не простила. Даже потом Василий к ней ездил, упрашивал несостоявшуюся тещу, чтобы дочку простила, чтобы благословение на брак дала. Но бабушка и его на порог не пустила…

– Да, я помню эту историю, Джаник. Я еще тогда сказала – жестокая у тебя бабушка. А ты мне возразил – она вовсе не жестокая, у нас такой менталитет. А теперь ты и сам в сети менталитета попался. И я вместе с тобой… Кстати, а как сейчас твоя тетя Аревик поживает? Счастлива со своим Василием?

– Он давно умер, она одна живет. Совсем одна. Лет семь назад написала письмо бабушке, но та даже и читать не стала. Отдала мне, сказала – сожги. А я, конечно же, прочитал. Тетя Аревик писала, что очень больна, что хотела бы упасть на колени и обнять ноги своей матери… Невозможно было без горечи то письмо читать, Марсель! Я потом просил бабушку, умолял, чтобы простила, чтобы разрешила ей приехать…

– И что? Так и не снизошла?

– Нет.

– Надо же, какая твердокаменная женщина. Удивительно просто.

– Да… Бабушка такая была. Не выпросила у нее тетя Аревик прощения.

– А ты, значит, у тети Аревик сейчас живешь?

– Да. Когда приехал, мы с Лианой у отца остановились. А потом я от отца ушел… Поссорились мы с ним, когда все сказал, когда Лиана уехала… И сразу к тете Аревик пошел, и она так обрадовалась! А потом долго плакала… Она ведь не осмелилась даже на бабушкины похороны приехать. Мама ей сказала – не надо, она и не осмелилась.

– Господи, Джаник. Как это можно – запретить приехать на похороны? Ведь это дикость какая-то, прости за грубое слово.

– А что делать? Да, у нас так заведено. Дети должны уважать своих родителей.

– А если не хочешь выходить замуж за нелюбимого – не уважаешь, значит? Уважение важнее личного счастья, да?

– Не знаю, Марсель. Наверное, у каждого есть свой выбор. Я, например, его уже сделал.

– И мама тоже не пустит тебя на порог родительского дома?

– Наверное. Но давай не будем о грустном. Я ведь к чему этот разговор про тетю Аревик затеял… В общем, я ей все о нас с тобой рассказал. И она хочет с тобой обязательно познакомиться. И поговорить хочет. Сходим к ней гости, ладно?

– Хорошо. Мне даже интересно стало на нее посмотреть. А о чем она хочет поговорить? Может, собирается предостеречь от необдуманных поступков, а? Охладить мою пылающую головушку?

– А она у тебя пылающая, да? Ты меня любишь, Марсель?

– Не знаю, Джаник. Честно – не знаю. Если любовью называется то безумие, которое со мной происходит… Я в последнее время разучилась собой управлять, своими мыслями, своими поступками… Разве это не безумие, а? Кстати, который час?

– Половина пятого.

– Уже?! О господи… Я думала, еще до обеда далеко… Время летит, как одна минута! Вызови такси, Джаник, мне давно пора ехать домой!

– Марсель, останься. Прошу тебя.

– Господи, да о чем ты говоришь! Ты же понимаешь, что я не могу не ехать домой! И не смотри на меня так, я не могу, не могу… Я и без того чувствую себя глупой испуганной мухой, запутавшейся в паутине… Господи, ну зачем ты приехал, зачем, зачем?! Это изначально было неправильно!

– Правильно, неправильно. Какая нам теперь разница, Марсель, что правильно, а что нет. Я здесь и я люблю тебя. Другой правильности я больше не знаю.

– Да, Джаник. Я понимаю. Но все равно надо вызвать такси… Мне надо ехать. Я тоже другой правильности не знаю. Давай телефон, я сама вызову…

Дома было тихо – Леня еще не проснулся после ночного дежурства. Марсель на цыпочках прошла на кухню, принялась разгружать пакет с продуктами – успела заскочить в супермаркет недалеко от дома. Предательски шмякнулась на пол жестяная коробка с чаем, прозвенела коротким эхом, и вскоре в кухонном проеме показалось опухшее после сна Ленино лицо.

– Прости, я тебя разбудила…

– Да ничего. Долго спать нельзя, голова заболит. А я, похоже, спал долго…

– Хочешь, чаю сделаю? Я твой любимый купила, зеленый, крупнолистовой.

Она зачем-то протянула ему коробку с чаем, и Леня взял ее в руки, принялся разглядывать с ухмылкой:

– Чаю, говоришь? Чаю – это хорошо…

– Ты ведь именно такой любишь? Правильно?

Он глянул на нее странно, будто она задала очень важный вопрос, который следовало хорошо обдумать.

– Так будешь чай или нет? – снова спросила Марсель, забирая у него коробку из рук.

– Ну давай. Но сначала я под холодный душ… Дежурство ужасно хлопотное выдалось, пострадавших с аварии на трассе привезли, сразу две операции подряд…

– Да? А кто ассистировал?

– Да этот молодой интерн, способный парень… Все время забываю его фамилию. Старый стал, память подводит.

– Да ну… Отличная у тебя память, не выдумывай!

Разговор благополучно вырулил из неловкой ситуации на спасительную профессиональную тему, и… Спасибо тебе, профессиональная тема. Все на месте, все как всегда. Хотя и в других подобных ситуациях Леня вел себя так же – как ни в чем не бывало… Лишь иногда смотрел на нее так, что спину морозило. Но, наверное, это не мороз, это чувство вины насквозь прокалывает мурашками, болезненными и трусливыми. Чует кошка, чье мясо съела! И хоть как себя обзывай, хоть кошкой, хоть сучкой, а никуда от этого Лениного взгляда не денешься! Тем более лицо у него при этом такое… Будто с трудом терпит ноющую зубную боль, и в глазах плещется недоумение – что бы такое с этим больным зубом сделать? Или кардинально лечить, или терпеть дальше, или сразу удалить его к чертовой матери…

– Завтра к Зиновьевым едем, ты не забыла? – спросил Леня, выводя ее из трусливой задумчивости. – У них завтра годовщина свадьбы, я тебе говорил…

– Ой, забыла… Совсем забыла, Лень…

– Стало быть, и подарок забыла купить… Ладно, завтра по дороге в торговый центр заскочим, какую-нибудь полезную для хозяйства хреновину купим.

– Может, газонокосилку?

– Да ну. Где ты у них газоны видела?

– Тогда новый котел в баню… Ира в прошлый раз говорила, старый котел ржаветь начал.

– О, а вот это дело! Молодец, Марсельеза, хорошо придумала!

– Стараюсь, Лень. А заодно и мангал можно новый.

– Точно. И мангал купим.

– А я от себя Ире духи подарю. У меня есть запечатанная упаковка. Хорошие духи, японские.

– Взятки от пациентов берешь, да?

– Это не взятка, это искреннее проявление благодарности. А если чувствуешь, что оно и впрямь искреннее, нельзя отказывать. Это все равно что в душу человеку плюнуть.

– Ладно, с подарками решили… Значит, завтра с утреца и поедем, ага?

Следующий день выдался тихим и солнечным, как на заказ. И все было как всегда – приветливые Зиновьевы, обед на веранде, неспешные беседы, неспешное течение времени… Легкий хмель в голове от вина, ленивая расслабленность во всем теле. После обеда Марсель улеглась на топчан под старой березой, щурилась на солнечные лучи, с трудом пробивающиеся сквозь дрожание листьев. Ваня Зиновьев давно покушался эту березу спилить, но, как он говорил, рука не поднималась. Хоть и старая, а красивая была, зараза. Ветви длинные, гибкие, почти стелются по земле, и под ними так лежать хорошо, и думать о бренности земной жизни…

Вот и Марсель думала о ней, о бренности. Думала, как быстро годы идут. И ничего в этой жизни с годами не меняется. Потом вспомнила, как приехала сюда с Леней в первый раз… Как давно это было, страшно вспомнить! И ничего, ничего с тех пор не изменилось…

Хотя нет, изменилось, конечно же. Она сама изменилась. То есть изменила. Обманула. Предала. И сейчас тоже обманывает. И вовсе не имеет права лежать на этом топчане, и вспоминать не имеет права. И глядеть из-под ветвей на мирную картину, которая разворачивается во дворе – как Ваня рубит дрова для бани, как Леня колдует над мясом для шашлыка, как Ира несет из теплицы полную миску пупырчатых огурцов… А вот все остановились, повернули головы к воротам, и у всех такие приветливые лица… Наверное, это Олег Зиновьев подъехал. Ну да, точно, он… Надо бы встать, тоже пойти, поздороваться. Давно не виделись, не совпадали совместным гостеванием.

– А ты изменилась, Марсель, – заявил Олег, когда все вновь разбрелись по своим делам и они остались вдвоем на веранде.

– Ты тоже изменился, Олег… – пожала она плечами, с улыбкой на него глядя. – Все мы с годами меняемся, старше становимся. И что с того?

– Да нет, я не про возраст.

– А про что?

– Даже не знаю, как объяснить. Ты другая совсем стала. Будто не ты здесь сидишь, а какая-то другая женщина, внешне очень похожая на тебя.

– Да ну, не сочиняй…

– Правда, правда. Но все равно я тебя люблю, даже такую.

Марсель молча разглядывала свои руки, лежащие на перилах, и старательно делала вид, что не слышала последней фразы. Но Олег повторил настойчиво:

– Ты ведь помнишь, что я тебя люблю, Марсель?

– Нет, не помню.

– Да ладно… Все ты прекрасно помнишь. И вообще, я сейчас не о тебе говорю, а о себе… Можно я немного поговорю о себе, не будешь сердиться? Ведь иногда можно просто поговорить о себе?

– Но ведь ты не о себе хочешь…

– Почему же? Как раз о себе. О своих чувствах. И не ты виновата, что чувства мои связаны с тобой. Но я столько времени запрещал себе думать о тебе, что могу позволить сейчас небольшое послабление, правда?

– Олег… Может, не надо, а? Ну зачем ты… К чему это все…

– Молчи, молчи лучше. Я же не требую от тебя ничего. Я ж объясняю, что запретил себе даже думать в этом ключе, потому что моральные заслоны не давали, черт бы их побрал. Потому что ты – чужая жена. И не просто чужая жена, а жена друга моего отца. Но знаешь, я часто стал сомневаться в последнее время в правильности этих заслонов, этих запретов… И сейчас, когда тебя увидел, вдруг подумал – дурак я, убогий кретин! Знаешь, кто такой кретин? Если не с медицинской точки зрения, а с обиходной?

– Ну?..

– Кретин – это человек, не умеющий расставить по местам важные для себя приоритеты. Который ненужное видит нужным, а нужное – ненужным. Получается, что он сам себя дурачит, правда?

– Не знаю, Олег. Не берусь судить.

– А ты и не суди, ты слушай. Я тебя любил и сейчас люблю, но я не стал тебя добиваться из-за этих кретинских моральных принципов. И что же теперь получается, а? Не идиот ли я в самом деле?

– Да что, что получается-то, Олег, я не понимаю!

– Да ладно, все ты понимаешь. Ведь у тебя кто-то есть, да? Ты любишь кого-то?

– Я мужа люблю, Олег. И вообще, мне ужасно не нравится весь этот разговор, и ты не имеешь права задавать мне подобные вопросы!

– Да, я не имею права задать вопросов. Но и ты не ври, не любишь ты мужа. И никогда не любила.

– Да с чего ты взял?!

– Наверное, я слишком хорошо тебя чувствую. Интуиция в этом случае никогда не обманывает. Но не в этом дело, Марсель, не в этом… Моя беда в том, что я опоздал со своими прозрениями, вот в чем дело! И надеяться мне не на что. Ты ведь уже любишь того, который… Который плевал на все принципы и приоритеты… Любишь его, правда?

– Господи, да с чего ты взял, что я?!

– У тебя другие восклицания в запасе есть?

– Да какие еще восклицания…

– Такие. Значит, все-таки любишь… Я и не сомневался. Влюбленную замужнюю женщину сразу видно, по особенному страданию в глазах, оно и горькое и сладкое одновременно. И хочется, и колется, и хорошего мужа обидеть нельзя, ведь так?

– Олег, перестань говорить всякую чушь. В конце концов, это даже звучит оскорбительно. Я обижусь, Олег! И я не хочу больше с тобой разговаривать, понятно?

– Понятно, понятно. Понятно, что мне не светит. Опоздал я. Всему свое время… И все же, Марсель… Почему?! Почему я ничего не предпринял, когда впервые тебя увидел? Ведь я сразу тогда понял, что люблю… Почему я поддался этому пресловутому «нельзя»? Ведь невозможно прожить всю жизнь так, чтобы никому не причинить горя! Нельзя жить по правилам, надо просто жить и совершать поступки! Подходить к краю обрыва и падать. И не бояться разбиться! Потому что когда долетишь до дна, обязательно оттолкнешься ногами и полетишь вверх, и будешь счастлив.

– А если все-таки разобьешься, Олег? Ты никогда об этом не думал? Если не удастся оттолкнуться ногами, упадешь и разобьешься?

– Нет, не разобьешься. И ты тоже знай – не разобьешься. Если хочешь прыгнуть – прыгай, не оглядывайся назад. Ведь тебе тоже пришла пора прыгать, я правильно понимаю? Прыгай, Марсель. Не повторяй моей ошибки.

– Ой, Олег, хватит, прошу тебя. Не морочь голову ни себе, ни мне.

– Боишься, да? Боишься сказать, что я прав? А ты не бойся, Марсель. Ты, главное, помни, что я где-то рядом. Если решишь прыгать и пролетишь мимо – я подхвачу, не дам тебе насмерть разбиться… Пусть я буду твоей страховкой, можно?

– Эх ты, Олег… – глянула на него Марсель, горько усмехнувшись. – А ведь Леня так хорошо к тебе относится, почти за сына считает…

– Нельзя быть почти сыном, Марсель. Тем более что и родные отец с сыном из-за любимой женщины могут столкнуться лбами, тут уж как судьба распорядится. Так я не понял – ты будешь прыгать в пропасть или нет?

Она хотела ему ответить что-то резкое – мол, сама как-нибудь решу, что мне делать, но в этот момент послышался за спиной веселый голос Иры:

– А, вот вы где, мы вас потеряли! Идемте к столу, уже все накрыто! Праздновать будем нашу годовщину… Хотя какая годовщина, смех один, не молодые уже…

Марсель много выпила вина в тот вечер. И напилась. И веселилась больше других, и смеялась громко, почти отчаянно, и даже станцевала цыганочку с выходом… Ира и Ваня Зиновьевы радостно хлопали в ладоши и требовали цыганочку на бис, а Леня и Олег смотрел на нее с грустными, почти одинаковыми улыбками на лицах…

* * *

– Джаник, мне неловко. Может, я не пойду? Ну кто я в глазах твоей тети, сам посуди? Замужняя женщина легкого поведения?

– Не смей. Не смей никогда так говорить о себе, слышишь? – сердито сверкнул на нее взглядом Джаник.

– Но ведь это правда. Или почти правда.

– Нет. Для меня ты всегда будешь – моя женщина. Моя любимая женщина. Я уверен, что мы рано или поздно будем вместе. По крайней мере, я уже вместе с тобой. И только с тобой.

– Я никогда не уйду от мужа, Джаник. Я не смогу, понимаешь? Не смогу повернуться и уйти. Я его люблю…

– А меня?

– И тебя тоже люблю. Но по-другому. Я не знаю, что мне делать. Зачем ты приехал, зачем?

– Ладно, хватит на сегодня вопросов, Марсель. Тем более мы уже пришли. Видишь вон ту пятиэтажку? В ней живет моя тетя Аревик. Сейчас только в супермаркет заскочим, я продуктов куплю.

Тетя Аревик была совсем не похожа на мать Джаника, хотя и приходилась ей родной сестрой. Она стояла в дверях, маленькая и улыбчивая, и сразу располагала к себе этой улыбчивостью и живым блеском в глазах, и неловкость Марсель в один момент испарилась куда-то, и губы сами собой растянулись в ответной улыбке.

– Здравствуйте, Марсель. Я рада. Наконец-то мы с вами познакомимся. Знаете, я именно такой вас и представляла…

– Какой? – автоматически спросила Марсель, ступая через порог.

– Такой. Именно такой женщиной, которую не мог не полюбить мой дорогой Джаник.

Потом, чтобы не смущать ее более, тетя Аревик с видимым неодобрением глянула на пакеты в руках Джаника, проворчала тихо:

– Ну куда, куда опять столько еды набрал? Я ж не ем почти ничего. Вот сам все это есть будешь. Ладно, неси на кухню, потом разберемся. А сейчас мы с вами будем чай пить. С травами. Джаник, ты купил что-нибудь к чаю?

– Да, там конфеты и коробка с пирожными…

– А я бы просто ржаного хлеба с маслом съела. Ты купил ржаного хлеба, Джаник?

– Нет.

– Вот и сходи в магазин, купи ржаного хлеба. А мы с Марсель пока чай заварим… Иди, Джаник, иди!

Джаник повернулся к Марсель, молча спросил взглядом – понимает ли она, что тетя Аревик специально гонит его из дома, чтобы поговорить? Марсель улыбнулась ему глазами – да, мол, понимаю. Иди.

Джаник ушел, и Марсель прошла вслед за тетей Аревик на кухню. Походка у женщины была медленной и шаркающей, будто каждый шаг давался с большим трудом. На кухне она села за кухонный стол, отдышалась и начала тихо командовать:

– Чайник поставь. А коробку с чаем с полочки достань, вон в том шкафу. А в другой коробке – травы. Чувствуешь, какой запах?

– Да, чувствую. Так горная трава пахнет, остро и вкусно.

– Правильно, молодец. Это запах из моего детства. Только я давно его не ощущаю, все запахи ушли куда-то. Умру я скоро, вот господь и забирает от меня понемногу земные радости, чтобы о душе больше думала, готовилась.

– Ну, зачем вы так говорите…

– Я знаю, что я говорю, моя дорогая. И я не зря просила Джаника, чтобы он тебя ко мне привел… И ты послушай меня спокойно, не перебивай, пожалуйста.

– Хорошо, Аревик Арсеновна. Я слушаю.

– Спасибо. Значит, так, моя дорогая… То, что он тебя любит, я давно знаю. Так любит, как любят один раз и на всю жизнь. А теперь я увидела, что и ты его любишь… Да, да, не красней, не опускай глаз, любви стесняться нельзя, если уж она пришла к тебе, надо смириться и радоваться. И научиться через многое перешагивать ради любви. Страшно, а надо. Потому что, если б не надо было, судьба по-другому бы распорядилась, ей виднее. А впрочем, что я тебя учу, ты и сама все прекрасно понимаешь, просто очень боишься сделать тот самый шаг… Ведь боишься, правда?

– Боюсь. Очень боюсь, Аревик Арсеновна. Я просто его не смогу сделать, сил не достанет.

– Ничего не бойся, моя дорогая… Тем более от нас в этой жизни мало чего зависит. Если уж судьба задумала чего, так все равно рано или поздно совершит это с нами. Да, по себе знаю, от судьбы не уйдешь. Я ведь тоже когда-то сделала свой шаг. Джаник рассказал тебе мою историю, наверное?

– Да. Рассказал. Вы сбежали из-под венца, потому что полюбили другого. И ваши родные не простили вам этого шага, и я понимаю, как это было тяжело.

– Не то слово, дорогая. Это было для меня невыносимым страданием, да. Но я ни о чем не жалела и сейчас ни о чем не жалею. Если бы можно было повернуть время вспять, я бы сделала то же самое, потому что настоящая любовь сильнее любого страдания. Да и вообще, счастье и страдание всегда ходят об руку, не бывает одно без другого, каждая палка о двух концах…

– Да, это так. Но ведь страдать приходится и другому, ни в чем не виноватому… И как с этим быть, вот в чем вопрос.

– Не знаю, не знаю… Если человек умный, то он жертвы и сам не возьмет, лучше страдание выберет. А если не умный, то страдание ему на пользу пойдет. Глупый через страдание ума набирается. Но все это философия, моя дорогая, всего лишь небесная философия. Давай лучше о земных делах поговорим, хорошо?

– Да, Аревик Арсеновна, слушаю вас.

– Вот и слушай. Значит, так… Я хочу, чтобы ты знала. Я скоро умру, я знаю, и поэтому я квартиру переписала на Джаника. Месяц назад у нотариуса была, оформила дарственную. Это я к тому, чтобы тебе не страшно было решительный шаг делать. От земных надобностей тоже ведь никуда не денешься, правда? И в пустоту шагать тоже страшно.

– Но у меня есть своя квартира, Аревик Арсеновна.

– А ты ее оставь для сына, так справедливо будет. Ведь он сейчас в твоей квартире живет?

– Да.

– Вот и оставь. Я знаю твоего сына Юрочку, помню еще мальчиком. Светлая душенька, дай ему господь счастливого пути. А у меня квартира хорошая, большая, вам с Джаником хватит. Это мужа моего умершего квартира, любимого моего Васеньки, от его родителей досталась… Я думаю, Васенька бы тоже одобрил мое решение. Да и кому мне еще оставить, если не Джанику? Он единственный из родни меня не бросил… Маленький был, а тайком от матери ко мне бегал. Иногда и с твоим Юрочкой забегал.

– Да? А я ничего не знала.

– Ну да, все правильно. Это была наша великая тайна. Ты передавай от меня привет Юрочке, скажи, что я его помню.

– Хорошо, я обязательно скажу.

– А квартира и впрямь хорошая, окна большие, потолки высокие, света всегда много… Счастье свет любит, я знаю. Ремонт сделаете, деток родите…

– Спасибо вам, Аревик Арсеновна. Только я не знаю, смогу ли я… Наверное, не смогу. Извините. Я ведь и сама себя в последнее время не чувствую, не понимаю, плыву, как щепка по течению. Нехорошо это, знаю. Да и вообще… Не надо было мне сюда приходить. Никогда я не смогу никакой выбор сделать. Нет, не могу…

– Это у меня выбора нет, моя дорогая. Выбора между жизнью и смертью. Я точно знаю, что умру скоро, врачи даже операцию отказались делать. Я жить хочу, но выбора у меня нет. А у тебя есть выбор. И дай бог каждому такой выбор. И ты тоже бога благодари, что он тебе выбор дает. А мужа не бойся, он тебя поймет. Когда человек выбирает любовь, его легко простить. Это поначалу трудно, а на самом деле – легко, когда первая волна гордыни схлынет. Любви в человеке всегда больше, чем гордыни… О, а вот и Джаник пришел! – выдохнула она напоследок через трель дверного звонка. – Иди открывай, сейчас будем чай пить.

* * *

Ключ никак не желал вставляться в замочную скважину, и Марсель чуть не застонала от досады – и без того весь день наперекосяк идет, еще и домой попасть невозможно! И что делать? Слесаря вызывать? И Лене не позвонишь и не пожалуешься, у него сейчас операционное время.

Прислонилась к стене, сердито разглядывая ключ, и вдруг услышала, как за дверью что-то происходит. Шевеление странное. Кто-то был в квартире, даже паркетная доска скрипнула…

И что теперь? Звонить соседям, звать на помощь? Или бежать вниз по лестнице сломя голову?

От страха застыла на месте, так и не успев предпринять никаких действий. Замок щелкнул, дверь чуть приоткрылась, и осторожный Юркин голос просочился через узкую щель:

– Мам, ты?

– О господи, Юрка… Как ты меня напугал. Хоть бы позвонил, что у нас находишься!

– Да я ж не знал, что ты придешь…

Дверь распахнулась, явив Юркино виноватое лицо. Впрочем, на нем еще что-то было, кроме виноватости. Неловкость была какой-то непонятной природы.

Марсель шагнула в квартиру, глянула на Юрку в ожидании. Потом спросила тихо:

– Что-то случилось, Юр, да? С Ленкой, что ли, поссорился?

– Нет… То есть не знаю… Да все в порядке, мам. Просто я тут не один.

– А с кем?

– С Настей.

– А кто это – Настя?

– Глупый вопрос, мам.

– Хорошо. Поняла. То есть… Да, согласна, вопрос не совсем корректный. Просто я в себя еще не пришла.

– Я вас познакомлю, но чуть позже. Настя сейчас в ванной. И наверняка звонка не слышала. Пойдем пока на кухню, чаю попьем? Если не хочешь знакомиться, я ее сразу провожу, как выйдет.

– Да отчего ж не хочу? Хочу, конечно!

Однако знакомство получилось коротким и нелепо скомканным. Через пять минут на кухню заглянула белобрысая худышка в джинсиках с критически заниженной талией, в белой короткой майке, сверкнула голым пупом и нахальной белозубой улыбкой:

– Ой, здрассь-ь-ь-те! Юр, проводи меня, а? Я не знаю, как там замок открывается… – И, зыркнув еще раз в сторону Марсель, проговорила виновато: – Извините. Я не знала. Я думала, Юра один.

– Насть, не дергайся, ничего страшного не произошло, – спокойно проговорил Юрка. – Это моя мама, познакомься. А это Настя, мам, – церемонно представил девицу Юрка.

– Очень приятно, Настя, – так же церемонно склонила голову Марсель, стараясь, чтобы улыбка была по меньшей мере приветливой. – Чего же вы так торопитесь, Настя? Садитесь, чаю выпейте…

– Ой, нет, что вы, я опаздываю! У меня пересдача сегодня, с летней сессии хвост надо закрыть! Если сегодня на пересдаче не появлюсь, из института выпрут, в деканате грозились уже! Юр, проводи, а?

– Ладно, пойдем… – встал из-за стола Юрка. Марсель даже показалось, что он облегченно вздохнул.

В прихожей еще какое-то время слышалась непонятная возня, прерываемая сдавленным девчачьим смешком, потом дверь наконец захлопнулась, и Юрка явился на кухню, сел напротив нее. Лицо у него опять было виноватым и слегка обалдевшим.

– И откуда к нам в дом такое белобрысое существо занесло? – удивленно спросила Марсель, глядя на Юрку. – Вроде ты никогда не был охоч до случайных связей…

– Она не случайная связь, мам… – тяжело вздохнул Юрка, понурив голову. – В том-то и дело, что не случайная. В общем, запутался я, теперь и сам не знаю, как этот клубок распутать.

– А ты начни с самого начала. Например, откуда она взялась-то?

– Да оттуда и взялась… Помнишь, я чуть не опоздал на собственный день рождения? Ленка меня в магазин отправила, а я…

– Но ведь тогда с тобой на дороге какая-то неприятность произошла? На кого-то наехал, потом в больницу повез, потом домой…

– Ну да, все правильно. На Настю я и наехал. Случайно, конечно, она сама на красный свет дорогу перебегала. Потом в больницу ее повез, потом домой… Вернее, у нее своего дома здесь нет, они втроем с подружками халупу на окраине снимают. Студентки…

– Ну? Чего ты замолчал? А дальше что?

– Мам… Ну чего ты спрашиваешь? Не понимаешь, да? Хотя я и сам теперь не врублюсь, как это все произошло… Будто само собой. Будто так и должно быть. И девчонок дома не оказалось…

– Ну понятно. Можно без подробностей.

– Нет, ты не говори так, пожалуйста!

– А как я говорю?

– У тебя пренебрежительная тональность в голосе! А на самом деле все было вовсе не так… Понимаешь, как-то оно… Прекрасно было. Я даже сам не могу объяснить и слова подходящего выбрать не могу… Будто у меня в голове взорвалось что-то! Много солнца взорвалось и выбило все мозги напрочь! А вместо них – один яркий счастливый свет.

– Ага. Стало быть, любовь такая мгновенная образовалась. Как солнечный удар. Нет, оно бывает, конечно, и довольно часто с некоторыми случается… Но с тобой, Юрка! Поверить не могу!

– Ты думаешь, я могу? Я и сейчас поверить сам себе не могу. А тогда… Тогда я вообще ничего не соображал и все никак не мог оторваться от нее и уйти… Знал, что меня куча народу ждет, а не мог. Я до сих пор не понимаю, что это такое на самом деле…

– Значит, поэтому ты Ленке предложение руки и сердца не сделал. А она ждала. Знаешь, как она ждала?

– Да знаю, мам. Теперь ты понимаешь, что я просто не мог?

– Понимаю, Юрка. И все равно – как-то мне неуютно вдруг стало. И очень за тебя тревожно. Я ж не знаю, кто она есть, эта Настя… Ленка давно своя, Ленка со своими устремлениями вся насквозь просвечивает, как спелая виноградина. А эта… Я даже лица ее не запомнила…

– Да, она другая, мам. Совсем другая. Не такая красивая, как Ленка. Не такая умная, не такая рассудительная, не такая правильная… То есть вообще ни разу не правильная, если быть справедливым. Да, она другая. И я с ней тоже – другой… Я сам себе принадлежу, понимаешь? Будто я долго искал сам себя и нашел наконец. Я свободен с ней, понимаешь?

– А с Леной что, не свободен?

– Лена, Лена… Мы столько лет вместе, даже подумать страшно. Кажется, давно корнями друг в друге проросли и должны понимать друг друга с полуслова… А я как подумаю, что надо разговор на эту тему завести, так сразу в ступор впадаю! Не могу, и все! Может, я просто трус, а? Еще и отец Ленкин вчера приезжал… Сказал, надо поговорить по-мужски, повел меня на балкон. Дверь закрыл и сразу с ножом к горлу – хватит, мол, над моей дочерью издеваться! Решай уже что-нибудь, не мотай нервы! И ладно бы сказал – выбирай, мол, или туда, или сюда… А то ведь и выбора не дает, женись, и все!

– А ты?

– А что я? Опять промолчал как дурак… Ну что, что мне надо было ему сказать? Я больше не люблю вашу дочь, отстаньте от меня?

– Да, надо было так и сказать. По-моему, так честнее, чем тянуть кота за хвост. И Лене тоже надо сказать.

– Да я пытался… Но понимаешь, она всячески этого разговора избегает. Я только начну, а у нее глаза такие становятся, как будто я ей пистолет к виску приставил и сейчас выстрелю… А потом она подскакивает и убегает куда-нибудь. И отмахивается – не время, мол, не время, все разговоры потом… Не могу, мол, сейчас, голова совсем другими делами занята, ответственный момент в жизни!

– А что за ответственный момент?

– А ты не знаешь разве?

– Нет.

– Надо же… Я думал, Ленка успела похвастать. У нее же проект на конкурс выставили, он в номинацию призеров попал, через два дня она в Прагу летит.

– Ух ты! Молодец какая! И все равно, это ж не повод, чтобы от важного разговора уходить?

– Да. Не повод. И ты не думай, я не трус и не слабак, чтобы все по своим местам расставить, просто так совпало все… Она три года над этим проектом работала, вся вывернулась наизнанку, столько сил, столько нервов затратила… А я перед самой финишной ленточкой вдруг – бац! – и дам ей по мозгам своим решительным разговором… Согласись, нехорошо получается. Неправильно. По-сволочному как-то. Вот когда из Праги прилетит, тогда и поговорим.

– Понятно, понятно… Знаешь, а мне жалко ваших с Ленкой многолетних отношений… Правда, жалко. Вдруг поймала себя на мысли – как же так, черт побери? Жалко и досадно… Еще и эта Настя… Странная она какая-то. На первый взгляд показалась легкомысленной девицей, без руля и ветрил. Ты уверен, что она тебе нужна, Юрка? Ты все взвесил?

– Я ничего не взвешивал, мам. Да, Настя не такая, как Лена, но ее легкомыслие меня вовсе не напрягает. Наоборот.

– Не знаю, Юрка. Мне она показалась странной. И дело, может, не в легкомыслии, а в чем-то другом… Какая-то бледность у нее подозрительная, и взгляд нездоровый… Она наркотой не балуется, нет? Сам знаешь, какие нынче студентки, да еще и без родительского пригляда…

– Да она беременна, мам. Оттого и бледная такая. Когда ты пришла, ее в ванной тошнило. Может, еще и с перепугу кровь от лица отхлынула.

– Господи, час от часу не легче!

– Да, мам. А дальше все труднее будет, потому что я хочу тебя попросить. Понимаешь, Насте жить негде. Квартирная хозяйка догадалась, что она беременна, и выгнала ее. И к родителям она ехать боится, я понял, что семья ее приездам не особо и радуется. Относятся к ней по принципу – школу закончила, в другой город уехала, в институт поступила, а дальше – сама-сама… В общем, мам… Можно, она в моей комнате поживет? Два дня всего.

– Ну я не знаю. Пусть живет, конечно. А отец в курсе про эту Настю?

– Нет. Но, я думаю, если ты не возражаешь, то и он возражать не станет. Я ему все объясню.

– Юрка, а сам-то ты как себя чувствуешь? Рад, что скоро станешь отцом?

– Рад, конечно! Я очень люблю Настю, мам. Я не знаю, какой она будет женой, но я так счастлив, правда… А с Леной я все-таки попытаюсь уже сегодня объясниться, не буду ждать, когда она в Прагу полетит. В конце концов, почему я должен… Или все-таки должен? Ленка сейчас – как натянутая струна, волнуется страшно… Ей очень важно, чтобы проект первое место занял, там какой-то сумасшедший грант за него дают, и сразу резкий рывок в карьере… А если она свой проект завалит, я буду в этом виноват, да? Ой, совсем запутался…

– Ничего, Юрка, распутаешься, не переживай. Время все узелки развяжет. Значит, мне поджидать твою Настю вечером?

– Да, мам.

– А что ей приготовить? На беременных ведь не угодишь. Что она ест?

– Да ничего почти не ест. Все, что съест, тут же обратно вываливается. Я раньше и не подозревал, какая это зверская штука – токсикоз у беременных.

– Да уж, Юрка, погоди… То ли еще будет.

– Да я знаю, что будет трудно. Но я счастлив, мам. И как хорошо, что ты все уже знаешь… Отцу расскажешь, ладно? А я побежал, мне пора… Надо в одно место заскочить, потом Настьку около института встретить, потом в консультацию отвезти, у нее сегодня очередной прием у врача… А вечером я сюда ее привезу.

– Так я не поняла, чем ее кормить-то? – уже на ходу, провожая Юрку к двери, заполошно спросила Марсель.

– Не знаю. По ходу дела вместе с Настькой разберетесь, ага?

Юрка ушел, а Марсель первым делом открыла холодильник, задумчиво начала рассматривать его содержимое. Значит, у девушки Насти токсикоз… Зверская штука, значит… И чем тебя кормить, счастливая девушка Настя?

Вдруг что-то будто ударило в грудь и стало трудно дышать. Сама не понимая, что это, захлопнула дверцу холодильника, села на стул, прислушалась к себе. Ничего не болит, но… нехорошо как-то. Так бывает, когда шевелится внутри необъяснимая слезная печаль, царапает душеньку… Даже имени ей не найдешь…

А впрочем, имя ее известно, только она никогда бы не решилась произнести его вслух. Имя этой печали – зависть к беременной Насте. Да, да, зависть. И нечего обманывать саму себя, и нечего прятать свою печаль в самый дальний ящик души. Так старательно прятать, что сама искренне веришь – ее и нет вовсе… И верила. И убедила себя поверить.

А она есть. Есть. И природа есть, и потребность женская есть в зверской штуке по имени токсикоз. Не задушишь ее, не убьешь, и печаль объяснениями не накормишь – прости, мол, дорогая, так уж сложилось… Прости, судьба не позволила, сама такую судьбу выпросила…

Но времени на зависть и печаль не было – надо было бежать в магазин, покупать фрукты и овощи, молоко и творог, и еще бог знает чего для зверской Настиной штуки. А может, она котлетки из парной телятины соблаговолит? Никто еще от ее котлеток не отказывался.

А вечером обнаружилось, что неправильная беременная Настя вполне себе обаятельная девица, милая, непосредственная и смешливая. Из той породы людей, рядом с которыми поневоле чувствуешь себя комфортно, будто они обладают природным умением открывать твою душу навстречу себе, как цветок солнцу. Да, Юрку понять можно. Она бы на его месте тоже выбрала правильную и пушистую Настину неправильность, да простит ее Ленкина неправильная и суровая правильность!

* * *

Джаник позвонил в ужасно неудобное время, аккурат перед самым обходом, и она торопливо проговорила в трубку:

– Можешь позже перезвонить? Или у тебя что-то срочное?

– Марсель, я должен тебе сказать… Прости, что так получилось, Марсель! Я не хотел…

– Что случилось, Джаник? Говори быстрее!

– Моя мама приехала, Марсель. Она вчера приходила к тете Аревик, чтобы со мной поговорить. Сказала – в последний раз. Если я не одумаюсь и не вернусь в Ереван, то больше никогда не захочет меня видеть.

– И что? Что ты ей ответил?

– Я сказал, что не вернусь. Что люблю только тебя. И тетя Аревик пыталась маме сказать, чтобы… Ну, это долго рассказывать. Одним словом, после маминого ухода у тети Аревик случился очередной инфаркт, я «Скорую» вызвал.

Джаник замолчал, и Марсель, не выдержав паузы, спросила тихо:

– Она жива?

– Да… Да, она в реанимации. Но врачи никаких гарантий не дают. Все, что могли на данный момент, уже сделали. А дальше…

– Не думай о плохом, Джаник. Все будет хорошо, слышишь?

– Марсель… Я еще должен тебе что-то сказать…

– Что, Джаник?

– Скажи… Леонид Максимович сейчас где находится? С тобой, на работе?

– Нет, он дома. У него сегодня выходной. А почему ты спрашиваешь?

– Понимаешь, моя мама, когда уходила, сказала, что поедет к тебе домой. Что все тебе скажет, что думает. И я боюсь, что беседовать ей придется не с тобой, а с Леонидом Максимовичем. Я бы все равно не смог ее удержать, Марсель! Когда она в гневе, ее не удержишь!

– Да, я прекрасно помню твою разгневанную маму, Джаник. Ничего не изменилось, будто десяти лет и не было.

– Я не знаю, что делать, Марсель. Может, мне тоже поехать к Леониду Максимовичу? Объяснить все самому?

– Что? Что ты ему объяснишь, Джаник?

– Я скажу ему, что люблю тебя. Что не могу жить без тебя, что ты единственная женщина в моей жизни. Все честно скажу. И попрошу прощения.

– Хм… Интересный у вас диалог получится, да… Мама будет говорить, что я падшая дурная женщина, ты будешь говорить, что я единственная… Да, озадачил ты меня, Джаник, ничего не могу сказать.

– Прости, Марсель. Я и сам не предполагал, что так все получится. И что мама сама придет к тете Аревик… Всю жизнь видеть ее не хотела, слышать ее не хотела, и вдруг… Да еще и до инфаркта довела… Ну почему, почему она такая, а? Почему не хочет меня услышать? Жалко, что отец в командировке, он бы смог ее остановить и привести в чувство… Прости меня, Марсель! Я не хотел…

Марсель быстро глянула на часы, проговорила в трубку тихо:

– Все, Джаник, мне на обход пора. Давай потом поговорим, хорошо?

– Да. Хорошо. Но ты скажи, что мне делать… Ехать к Леониду Максимовичу или нет?

– Не знаю я, что делать, Джаник. Правда, не знаю. Наверное, просто принимать обстоятельства такими, какими они складываются. И думаю, не надо тебе ко мне домой ехать. Это уже получается перебор обстоятельств. Все, Джаник, не могу больше говорить… Все потом…

Это «потом» растянулось для нее в мучительный тяжелый день, давило своей неизвестностью. Звонка от Лени она конечно же не ждала, знала, что не будет звонить. Да и что бы он ей сказал в телефонную трубку? Приходила, мол, Наринэ Арсеновна, объявляла тебя падшей женщиной? И у меня по этому поводу наблюдается стойкое дежавю?

Как бы то ни было, рабочий день подошел к концу, надо было идти домой. Никогда еще короткая дорога домой не казалась ей такой долгой. Отчего-то еще некстати вспомнилось, как шла этой дорогой первый раз… В то утро, когда умерла мама. И когда она не могла ехать к себе домой, и Леня дал ей ключи от своей квартиры… Добрый Леня. Благородный Леня. Умный и надежный муж, самый хороший на свете. А она – неблагодарная дрянь. И падшая женщина. И правильно про нее говорит Наринэ Арсеновна. Какой же матери понравится, что невестка будет старше сына на семь лет? И тем более будет в статусе чьей-то бывшей жены? Хотя – чего она сейчас о себе думает как о невестке… Она сейчас пока Ленина жена, если он чемоданы с ее вещами из квартиры не выставил.

Да, если бы выставил! Конечно, это было бы легче. Взяла чемоданы и пошла себе в новую жизнь. Ведь у неблагодарных дряней и падших женщин тоже бывают новые жизни, пусть со старым чувством вины, пусть с пеплом на голове, но новые! Да, это было бы легче, конечно… А только Леня никакие чемоданы не выставит, и придется глядеть ему в глаза, и объяснять что-то… Объяснять то, что он и сам давно понимает, и проговаривать то, о чем он и сам давно знает. И никуда от этого разговора не денешься.

Вот и арка, в конце которой виден кусок двора, мягко освещенный уставшим вечерним солнцем. Чем глубже заходишь в арку, тем шире открывается сам двор, поросший старыми тополями и ясенями, и зарослями шиповника вокруг детской площадки. Надо же, никогда раньше не замечала, какой у них уютный двор… Будто маленький мирок, отделенный от шумной суеты города. Можно пройти к подъезду по тротуару, обогнув заросшую деревьями сердцевину двора, а можно по узкой тропинке, протоптанной напрямик. Да, очень уютное место. И уютная жизнь…

Долго стояла у двери в квартиру, теребя в ладони ключи. Самой дверь открыть или нажать на кнопку дверного звонка? Наверное, лучше самой. Сейчас, еще одну минуту, надо с мыслями собраться. Хотя – какое там собраться, если вместо мыслей – трусливый хаос? Можно еще, конечно, прямо сейчас Джанику позвонить и сообщить, что ничего и никогда больше не будет… И вломиться потом в квартиру со слезами, броситься Лене в ноги – прости, прости?.. Да, много можно за эту минуту принять хороших и правильных решений. Или неправильных… Кто, в конце концов, установил критерий этой правильности? Или неправильности, черт ее разберет?

Наконец решительно вставила в замочную скважину ключ, повернула, так же решительно ступила в прихожую. Леня выглянул на шум из гостиной, произнес почти равнодушно:

– Привет.

Хотя нет, не равнодушно произнес. Присутствовала напряженная нотка в его голосе. И тем более «привет» без обычного обращения «Марсельеза» звучал как-то даже болезненно для слуха…

– Привет… – пролепетала она тихо, снимая с ног туфли.

Вошла в гостиную, увидела на диване наполненный наполовину рюкзак и Леню, стоящего к ней спиной и отыскивающего что-то в шкафу.

– Лень… Ты собираешься куда-то, да?

– Да, собираюсь, – ответил он, не поворачивая головы. – Вот, не могу найти толстый свитер… Серый такой, с высоким воротом, я его всегда на рыбалку беру.

– Он на второй полке сверху. Да, да, вон там.

– А, все, увидел. Спасибо.

Леня достал свитер, повернулся, старательно уложил его в рюкзак. Потом глянул на нее озадаченно, будто невзначай вспомнил о ее присутствии, проговорил тихо:

– На рыбалку с Ванькой решили съездить. На Волгу. У него там двоюродный брат живет, давно на рыбалку зовет.

– А надолго, Лень?

– На неделю. Я уже позвонил главврачу, он дал добро на неделю в счет отпуска.

– Главврач тебя отпустил?!.

– А почему бы и нет? Я, можно сказать, первый раз внеплановый отпуск попросил… Бывают обстоятельства, что невозможно отказать человеку в такой малости.

– Какие обстоятельства, Лень?

Он поднял голову и опять глянул так, будто только что обнаружил ее присутствие. И от этого взгляда все у нее внутри съежилось и застонало, и заныло виноватостью и раскаянием. Шагнула к нему, прошептала, едва сдерживая слезы:

– Лень…

Он тоже сделал торопливый шаг, но в другую сторону. И продолжил своим тихим и ровным голосом, будто говорил о чем-то совсем обыденном:

– Я уеду на неделю, а ты разберись тут… Как сумеешь… Сама разберись, поняла? Останешься – оставайся. Если нет – уходи, держать не стану. Главное, ты четко определись, или так, или этак, промежуточных состояний больше не надо. А то и сама извелась, и меня извела. Еще и дама эта… Как бишь ее, имя забыл…

– Наринэ Арсеновна, – тихо подсказала Марсель, сглатывая слезы.

– Во-во, она самая. Между прочим, могла бы и не извещать меня о своих материнских страданиях, и оценок происходящему не давать. Подумаешь, какие новости сообщила. Наверное, я страшно огорчил ее своим равнодушным отношением к новостям. Десять лет назад огорчил и сегодня тоже огорчил.

– Значит, ты все знал… – тихо констатировала Марсель, отводя взгляд в сторону.

– А ты по-другому думала, да? Что я, старый дурак, не вижу ничего, не понимаю?

– Нет, Леня. В том-то и дело, что не думала.

Он глянул на нее с грустной усмешкой и смотрел долго, долго. Потом протянул руку, ласково огладил теплой ладонью затылок:

– Ладно, Марсельеза, не реви… Все проходит, и это пройдет. И помни, что я тебе благодарен за те счастливые годы, что ты мне подарила. С пафосом звучит, да? Ну и пусть. Тем более я сам во всем виноват, а с тебя спрос маленький.

– Ты ни в чем не виноват, Лень. Это я. Я во всем виновата.

– Да брось, Марсельеза. Моя беда и вина в том, что я позволил тебе в душу свою залезть, корнями там прорасти, а снаружи на цветы обманчивые радоваться. Ты ж не виновата, что я эти цветы сам себе придумал и верил, что они живые и настоящие. Брось, Марсельеза, ни в чем ты не виновата.

– Но они и правда живые, Лень. Настоящие и живые.

– Ну, может, были какое-то время и живые… Не спорю… Сейчас-то чего об этом толковать? Сейчас тебе решать надо, Марсельеза. Как решишь, так и будет, я все приму.

– Я останусь, Лень. Я буду с тобой!

– А ты не спеши, не надо. У тебя вся неделя впереди. Да и у меня тоже, чтоб успокоиться. Знаешь, как мне хотелось иногда в морду дать этому твоему… Ох как хотелось! И не только в морду, а чтобы изметелить по-настоящему, так, чтобы армянская мама его не узнала! Уж извини, что в таких страстях тебе признаюсь!

– Я понимаю, Лень, понимаю.

– Да ни хрена ты не понимаешь, милая. И хорошо, что ситуация к развязке какой-никакой вырулила, а то бы… Я мужик немолодой, так и до инсульта недалеко. Ты бы меня, добрая душа, тогда точно не бросила, ухаживала бы за мной, пока в могилу не сошел. А оно мне надо? Нет, оно мне не надо, Марсельеза. И так уже… Лишку перестрадал…

Запнувшись на этом «перестрадал», Леня вдруг рассмеялся тихо и почти добродушно и глянул на нее с грустной хитрецой:

– Да, я сейчас понимаю этого старикана Каренина… Ох как понимаю! Вроде и смешно звучит у Льва Николаича, что Каренин запнулся на этом «перестрадал», а на самом деле вовсе не смешно. И в самом деле – запнешься тут… Хотя… Наши страдания и смех, наверное, всегда рядом ходят. Вот и посмеемся, да? Как там у Толстого Каренин сказал? Пелестрадал я, много пелестрадал? Надо будет потом перечитать.

Глянув на часы, он вдруг заторопился, укладывая оставшиеся вещи в рюкзак:

– Все, Марсельеза, я побежал, труба зовет. Мне на вокзал пора. Такси сейчас приедет. И да, вот еще что, Марсельеза! Если решишь уйти, сделай так, чтобы тебя здесь не было к моему приеду… Ну зачем нам еще разговоры разговаривать да Льва Николаича поминать всуе?

– А если я не уйду? – тихо спросила Марсель, глядя в стену.

– Если не уйдешь, значит, будем жить дальше. Корни во мне глубоко сидят, о которых я тебе давеча так аллегорически прекрасно сказал. А если корни есть, то и цветы прорастут. Может, не сразу, со временем… В общем, тебе решать, Марсельеза!

Он крепко стянул завязки рюкзака, шагнул в прихожую, надел куртку, охлопал себя по карманам:

– Так, вроде бы все взял… Чего еще? Не знаю, чего еще говорить… Бывай, Марсельеза!

Повернулся к двери и сразу шагнул за порог, не оглядываясь.

Марсель, оставшись одна, пошла бездумно бродить по комнатам, автоматически собирая разбросанные в спешке Ленины вещи. Наверное, это было спасительное бездумье, как защитная реакция организма. Расплакалась уже позже, когда зашла на кухню и обнаружила, что Леня перед отъездом успел сходить на рынок и купить картошки. Большой пакет хорошей отборной картошки, чтобы надолго хватило.

Пришедшая вскоре Настя застала ее плачущей, испугалась, начала спрашивать взахлеб:

– Ой, что-то случилось, да? Ой, что-то с Юрой? С Юрой, да? Чего вы молчите, а?!

– Ничего… Ничего с твоим Юрой не случилось. Не волнуйся, все хорошо… Это я так… Нервы расшалились…

– Тогда вам надо съесть что-нибудь вкусненькое. Это всегда помогает.

– Правда? – невольно улыбнулась Марсель, поднимая на нее глаза.

– Ой, простите… – вдруг смутилась Настя, прижимая ладошку к губам. – Простите, я глупость сморозила, да?

– Почему же глупость? Вовсе нет.

– Да глупость, глупость! Вы же врач, а получилось, что я вам рекомендую, как нервы успокоить!

– Все ты правильно рекомендуешь, Настя. Что ж, давай изладим что-нибудь вкусненькое… А сама ты чего хочешь?

– А вот… – показала Настя пальчиком на пакет с картошкой. – Жареной картошки хочу. И чтобы лука много было. Почти пополам, лук и картошка.

– Да? И я тоже так люблю, чтобы почти пополам…

– И чтобы лук был прижаристый, да?

– Да. И картошка чтобы тоже прижаристая, хрустящая.

– О-о-о, как вкусно будет… Хочу-хочу… А соленые огурцы у вас есть?

– И огурцы тоже найдутся!

– О-о-о… А селедка?

– И селедка… И любое счастье для беременных девочек… И кофе с шампанским, и какао с чаем! Давай ты будешь чистить картошку, а я, уж так и быть, лук…

Они принялись споро готовить свое «вкусненькое», и Марсель вдруг произнесла со вздохом:

– А меня мама научила, как правильно картошку жарить, чтобы она румяная и хрустящая была… Хочешь, поделюсь секретом?

– Хочу… – доверчиво глянула на нее Настя.

– Надо, когда нарежешь, выложить ломтики на полотенце и промокнуть, чтобы влагу убрать. И потом знать, когда вовремя закрыть сковородку крышкой, когда открыть… Я тебе покажу по ходу дела!

– Ага…

– А тебя мама учила что-нибудь вкусное делать?

– Кто?.. То есть… В смысле – моя мама, да?

– Ну да… – удивленно глянула на Настю Марсель, пытаясь понять, отчего вдруг у девушки задрожал голос. Вроде бы обычный вопрос…

Настя молчала, нахмурив брови и сосредоточенно счищая кожуру с большой картофелины. Потом шмыгнула носом и неловко, будто стесняясь, мазнула по щеке костяшкой согнутого указательного пальца.

– Эй… Ты чего это? Плачешь, что ли? – переполошилась Марсель. – Я спросила о том, о чем нельзя спрашивать, да?

– Нет, что вы… Нормально вы спросили… Только я ответить нормально не могу.

– Извини, я ж не знала.

– Да нет, ничего. Наоборот. Я и сама должна вам это рассказать. Не хочется, а должна.

– Ты мне ничего не должна, Настя. Не хочешь, не рассказывай.

– Нет, я все-таки расскажу. Я знаю, вам можно. То есть вы поймете. Вы не такая, как другие.

– Какие – другие?

– Ну… Такие. Я в школе, например, с парнем встречалась, и все хорошо было, и его маме я очень нравилась. А потом его мама узнала про мою маму… И все, и больше видеть меня не захотела. И моего парня тоже убедила расстаться со мной. А я ведь ни в чем не виновата, если… Если…

Настя выпустила из рук нож, сцепила пальцы в кулак и прижала его к дрожащим губам. Сморгнула, и крупные капли слез быстро устремились на волю, аккуратно переползая через нижние ресницы, подкрашенные тушью.

– Не плачь, тушь потечет… – автоматически посоветовала Марсель, тоже смахивая со щеки невольную «луковую» слезу.

– У вас тоже тушь потечет… – глянула на нее Настя, пытаясь улыбнуться.

– Не потечет. Потому что я глаза не крашу.

– А у меня тушь водостойкая, поэтому не потечет… А если даже и потечет, подумаешь! Я все равно вам все расскажу, ладно? Просто мне так нужно, понимаете? Очень нужно.

– Что ж, рассказывай, если нужно.

– Да, сейчас. Я успокоюсь только.

Настя довольно быстро продышалась, прохлюпалась и начала свой грустный рассказ:

– Мама всегда говорила, что не хотела меня рожать… Что я ей фигуру и красивую грудь испортила. И что она совсем не хотела за папу замуж выходить…

– Хм! А почему же тогда вышла, если не хотела? – не смогла удержать удивленного вопроса Марсель.

– Так и я тоже ее спрашивала – зачем?.. А она мне отвечала – потому что так надо было. Папа был хорошим женихом во всех отношениях, понимаете? Добрый, покладистый, с высшим образованием, из хорошей семьи. И влюбился в нее, просто голову потерял. И все кругом твердили – не потеряй своего счастья, не потеряй! Так все делают! Так надо! Так правильно! И неважно, что ты его не любишь. Любовь и хорошее замужество – вообще две разные вещи. Ну, она и сдалась на уговоры, и вышла за папу замуж. А жить с ним не смогла. И разводиться не хотела – вскоре я родилась. Какой развод, когда ребенок растет, когда муж хороший, в жене и ребенке души не чает? Ведь правда? Можно ее понять?

– Ну… Не знаю. Не берусь судить твою маму.

– Так и я не сужу. Я просто пытаюсь понять. И не могу. Ну при чем тут я-то? Ладно, папу не любит… А меня почему не любит? За компанию, что ли?

– А она тебя не любит?

– Нет, не любит. То есть она вроде бы осознает, что я в ее жизни есть. Но осознает как навязчивый долг. Вернее, раньше сознавала… А теперь, когда я уехала, то вроде как и вычеркнуть меня из жизни можно. Потому что я мешаю ей наверстывать.

– Не поняла… Что наверстывать?

– Я думаю, она наверстывает любовь. Ту, которую должна была отдать любимому мужчине. Только очень уж лихо наверстывает… Как начала лет пятнадцать назад, так все наверстывает и наверстывает. То есть, если грубо сказать, гуляет напропалую. Спит с каждым, кто мужской интерес определенной направленности проявит. И все вокруг знают об этом. И слава о ней в городке идет, сами понимаете, какого толка. Папа сначала боролся, увещевал ее, уговаривал, один раз ударил даже… Но все равно не бросил. Наверное, потому, что любит. А потом он сломался как-то, пить начал. Чем дальше, тем больше. Теперь уже окончательно в алкоголика превратился. Так и живут. Мама любовь ищет, папа водку пьет… Знаете, я смотрела на них, смотрела… И решила с отчаяния, что никогда ни один мужчина ко мне не прикоснется. И замуж вообще никогда не выйду. Закончу институт, в большом городе зацеплюсь, карьеру сделаю… И не надо мне никакого семейного счастья, упаси бог! И детей не надо! Может, поэтому я и первые сессии на одни пятерки сдала, и повышенную стипендию получила… И летом в стройотряде пахала, даже домой на каникулы не поехала… Что мне там делать? Снова на это свинство смотреть? Фу…

– А мама с папой ждали тебя домой?

– Не знаю. Я с ними не общаюсь. Хотя мне их жалко. Иногда так жалко, что жить не хочется. Знаете, как бывает? Иду себе, иду и вдруг вспомню о них… И сразу выпадаю из пространства и времени. И тогда тоже так было, когда Юра на меня наехал. Я ведь на красный свет дорогу переходила, вся в своих грустных мыслях плавала. И вдруг – бац! Искры перед глазами, удар, и не помню ничего… А потом очнулась и вижу перед собой лицо… Юрино лицо. И все вдруг во мне перевернулось и на место встало. Нога болит, голова кружится, во рту соленый вкус крови, а я улыбаюсь во весь рот! Представляете себе картинку?

– Да уж. Представляю.

– Ну вот. Так наше с Юрой знакомство и состоялось. И потом… Я ведь ему в тот же день отдалась, первый раз это у меня было… И совсем не страшно оказалось. Юра такой… Такой… Я его очень люблю. И вы не думайте, я вовсе не хотела, чтобы он от Лены уходил. Я бы его и так любила, издалека, одной только памятью… И ребенка бы все равно от него родила… Ведь главное – это любить, правда? Если бы мой папа маму любил издали, не привязывал бы ее к своей любви обязательным присутствием.

– Хм… Интересно ты трактуешь отношения между мужчиной и женщиной, да…

– Так мой горький опыт эту трактовку подсказывает. И знаете, о чем я сейчас вдруг подумала? Наверное, все-таки зря я вам обо всем рассказала… О маме с папой…

– А почему ты так подумала?

– Ну, вы же мне вроде как свекровью будете… А каждая свекровь хочет себе правильную невестку, с хорошими генами, из правильной хорошей семьи. Ведь так?

– Ладно, Настя, не переживай насчет меня. Будем считать, что я исключение из правил.

– Значит, я вам подхожу, да?

– Главное, чтоб вы с Юркой друг другу подходили… Но эту задачу вы и без меня хорошо решаете, так что позволь мне не давать никаких оценок.

– Значит, вы тоже неправильная. И очень классная, между прочим. И красивая. Такие у вас глаза… Как первая трава весной. Даже не верится, что вы будете моей свекровью.

– Ну, насчет свекрови и впрямь большой вопрос… Я и сама на него пока ответа не знаю…

– Почему?

– Потому! Ну что, картошку почистила? На ломтики порезала? Молодец. Достань из того вон шкафчика чистое полотенце, сушить будем. А я пока масло на сковороде разогрею и лук припущу… Ох, и вкуснятина у нас с тобой получится, Настя! Объедимся!

– Да, только Юре надо оставить… Он сказал, что сегодня сюда придет. Лена вечером в Прагу улетает… Если б вы знали, как мне стыдно становится, когда думаю про Лену! Получается, я у нее Юру увела?

– Да, Насть, так и получается.

– Но я ведь люблю его… А он меня любит… И все равно я виновата, да?

– Ни в чем ты не виновата. Если бы женщины руководствовались только чувством вины, наверное, население Земли вымерло бы давно… И вообще, я тебе в этом вопросе не советчица. Мне бы со своим чувством вины договориться, но я и того не умею… Хотя, черт возьми, как с ним можно договориться, не знаю! Не знаю, Настя, не знаю…

* * *

После отъезда Лени все пошло не так. Вдруг подкосила простуда с высокой температурой – отродясь так тяжело не простужалась, чтобы с постели не встать! Казалось, тело протестует против всяких решений, правильных и неправильных, и пылает жаром, и сил нет встать и дойти хотя бы до туалета. И ничем эту температуру не убьешь, она заговоренная какая-то. Едва-едва упадет после жаропонижающего, и опять! И еще выше поднимается, чем прежде! И приходится лежать в этом бредовом аду, и смотреть, как потолок над головой то куполом выпячивается, то принимает острую конусообразную форму.

Особенно тяжело ночью, когда организм начинает умирать от усталости и просит обычного сна. И вот тут самая засада и ждет… Потому что вместо снов приходят кошмары, в которых обязательно видится покойная бабушка, желающая прилечь рядом и дотянуться до лица холодными пальцами, и бедная несчастная мама видится, сидит на корточках в уголке, мнет слабые ладони, страдая от невозможности чем-то помочь. И едва слышится ее слабый голос – как же так, Марсель, с Леней-то… Зачем обижаешь человека, это ведь он помог тебе из нашего болота выбраться… Если бы не он, что бы с тобой стало, слабым листочком? Первым жизненным ветром унесло бы неизвестно куда… И хочется крикнуть маме в ответ – знаю, мол, знаю. Понимаю все. Хочется крикнуть, но не получается, лишь вырывается из груди болезненное мычание, переходящее в такую же болезненную хрипоту.

Однажды под утро от собственной хрипоты и проснулась, и первой здравой и ужасно испуганной мыслью было – а вдруг сегодня суббота? Вдруг она давно потеряла счет дням? Если суббота, то сегодня к обеду Леня должен приехать… А она, стало быть, дома… Так решила, стало быть…

И от этой мысли сразу силы появились, и встала быстро с постели, пошла бродить по дому. В Юриной комнате увидела спящую Настю, тронула за плечо. Настя испуганно подняла голову от подушки, подхватилась встать…

– Ой, Марсель! Вы поднялись, надо же! А мы с Юрой так за вас испугались! Вы лежите который день с температурой, никакие лекарства не помогают! Юра говорит, это у вас нервное… То есть не нервное, а… Я забыла, как это слово называется… Психосоматическое, что ли?

– Насть, а какой сегодня день?

– Так четверг.

– Правда?

– Ну да.

– Это хорошо, что четверг. Ты ложись, Настя… И я пойду лягу… Прости, что так рано разбудила.

– А может, я вам поесть чего-нибудь принесу, а? Вы три дня ничего не ели.

– Нет, не хочу. Ты спи, Настя, спи… Я пойду… А где мой мобильник, не знаешь?

– Так на тумбочке, около кровати… Вы сами его туда положили.

– А я разговаривала с кем-нибудь, когда лежала с температурой?

– Нет…

– А часто мне звонили?

– Нет… Я не знаю… Можно же по входящим вызовам посмотреть…

– Ладно, я посмотрю. Еще раз прости, что разбудила. Спи.

Во входящих звонка от Джаника не обозначилось. Так, а вот она его вызывала перед тем, как упасть в свое бредовое состояние… Интересно, о чем она ему говорила? В памяти совсем ничего не осталось. Но ведь говорила же что-то! Такое говорила, после чего он не позвонил ни разу!

А может, оно и к лучшему, что не позвонил… Пусть все остается на своих местах… Было и не было, быльем поросло, перемелется-забудется.

И тут же все поднялось в ней мучительным сопротивлением – нет, нет! Никогда не забудется, никогда не перемелется! Можно и не уговаривать себя понапрасну! Восточный брутальный мужчина по имени Джаник прочно вошел в ее душу, в сердце, в женскую природу… Без него ее уже нет… Без его рук, без его голоса, без его нежной ярости и ласковой властности… Видимо, по природе она все-таки та самая сучка, и никуда от этой природы не денешься. И ничего в этом ужасного нет, у всякой женщины природа своя. И надо ли природе сворачивать голову, чтобы не быть сучкой, а быть приличной во всех отношениях женщиной? Вопросы, вопросы…

Она встряхнула головой и застонала от боли. Да, хорошо лежать в бреду и ни о чем не думать. Наверное, организм позаботился о ней, выключил на несколько дней, чтобы вопросов самой себе не задавала. Теперь надо самой о себе заботиться… Отвлечься… Так, а что там, на улице? Какая нынче погода?

Поднялась с постели, подошла к окну. Хотя и ранее утро, но видно, что дрянной будет день, бессолнечный. Облачный, хмурый, неуютный. Паршивое состояние невесомости между землей и небом, когда вроде и с неба не капает, но лучше бы уж капало для полной определенности. Интересно, а на Волге что за погода? Скорее всего, такая же депрессивная.

Подумала, и тут же представила себе Леню, сидящего на берегу с удочкой. Старый дождевик накинут на плечи, капюшон скрывает лицо. Глаза смотрят на поплавок и не смотрят… Рядом Ваня Зиновьев сидит, говорит что-то. Леня едва заметно кивает головой, хотя и не вслушивается, что он говорит. Вот достает очередную сигарету, прикуривает, и огонек зажигалки выхватывает небритую щеку и глаза, наполненные болью.

Леня, Леня! Лучше бы ты вскипел на меня яростью, вышвырнул из квартиры и назвал все вещи своими именами! Наверное, тебе легче бы было. Зачем, зачем это душераздирающее благородство и время на окончательное «обдумывание»? Для обоюдной боли? Хотя, наверное, твоя боль и моя боль не сравнимы по горькому вкусу… Твоя боль горше. Тогда тем более – зачем?

На тумбочке заверещал телефон, и кинулась к нему, будто спасалась он грустных мыслей. Глянула на дисплей…

Джаник. Господи, наконец-то.

– Джаник, ты куда пропал? Я болела, с высокой температурой лежала… Только сейчас очнулась, глянула во входящие, а там вызовов нет… Что-то случилось, да?

– Да, Марсель, случилось. Тетя Аревик умерла. Я похоронами занимался, не мог звонить.

– Да, я понимаю. Прости, Джаник. Мне очень жаль.

– Да, все знакомые тети Аревик на похоронах плакали. Мама тоже пришла, ей плохо стало, в обморок упала. Такое вот позднее раскаяние.

– А сейчас ей лучше, надеюсь?

– Да, сейчас уже лучше. Она улетает в Ереван рано утром в субботу.

– В субботу? – бездумно переспросила Марсель. И так же бездумно продолжила: – Да, да, в субботу. И Леня приезжает в субботу.

– Я это помню, Марсель. Я маму отвезу в аэропорт и приеду за тобой. Ты будешь готова? Вещи свои успеешь собрать?

– Я не знаю, Джаник. До субботы еще далеко, сегодня еще четверг. Но погоди… Я что-то не поняла, я разве говорила тебе про субботу?

– Да. Ты мне позвонила и сказала, что должна все решить до субботы. Только у тебя голос был такой… Плавающий. Будто ты не в себе была.

– Да, я тогда уже заболела, наверное. Я даже не помню, что звонила… И что говорила… И я еще ничего не решила, Джаник, прости. То есть решила и… не решила. Ты не звони мне ни сегодня, ни завтра, ладно?

Джаник замолчал, и Марсель показалось, что ясно увидела его лицо в эту минуту. Конечно, оно было усталое и сердитое, и желваки обозначились на твердых щеках. Конечно, ее трусливая нерешительность хоть кого с ума сведет. Хотя он должен ее понять…

– Хорошо, Марсель, я не буду звонить, – тихо, но твердо произнес Джаник. – Но в субботу утром я все равно за тобой приеду, так и знай. Маму в аэропорт отвезу и приеду. Рейс в четыре утра, так что не позже семи я буду у тебя. А звонить я больше не буду, это да. И ты к семи часам будешь готова, Марсель. Если ты не можешь решить, то я так решил, на том простом основании, что я мужчина, а ты моя женщина. Я беру на себя ответственность за твое решение, я все равно приеду за тобой, слышишь?

– Да, я слышу, Джаник.

– Я люблю тебя, Марсель.

– И я тебя люблю, Джаник. А твоя мама… Ты ей сказал о своем решении?

– Да, сказал. Давно сказал. Ты знаешь, на маму так сильно подействовала смерть тети Аревик, она будто другая стала… А еще я ей все письма отдал, которые тетя Аревик писала в Ереван и которые никогда не отправляла. Так и отдал, запечатанными в конвертах. Не знаю, что уж там такое мама прочитала… А только после этого другая стала, не узнать. Говорит, что любила Аревик, сестру ведь нельзя не любить. Странно, правда? Всю жизнь прожить без прощения и все равно любить… Кстати, мама и с моим решением тоже смирилась. И ждет нас в гости… Ты прости ее, пожалуйста, что она так с тобой… Иногда гнев затмевает и разум, и любовь, и человек сам себя не ощущает, не чувствует. Но она сама тебе обо всем этом расскажет… Потом… Обязательно расскажет. И попросит у тебя прощения. Ведь ты простишь ее, Марсель?

– Да, Джаник. Я по большому счету и не держу на нее обиды. Я понимаю.

– Ну все, я отключаюсь, не могу больше говорить… Я приеду за тобой в субботу!

Марсель положила телефон на тумбочку, села на кровать. В голове все еще звучал голос Джаника, и не хотелось больше никаких посторонних звуков. Но звуки все равно происходили извне, заставляли вернуться к реальности. В окно тихо забарабанил дождь – вот и день выпал из состояния невесомости, определился со своей реальностью. Из ванной слышатся утробные страдальческие звуки – Настю опять тошнит… И это тоже реальность, и еще какая реальность. Надо вставать с постели, сделать ей воды с лимоном. Хотя вставать совсем не хочется – такая во всем теле слабость…

В прихожей хлопнула дверь – наверное, Юрка с дежурства пришел. Встала, вышла его встретить.

– О, мама… – радостно развел он руки в стороны. – Ожила, слава богу. Я уж не знал, что и делать с тобой, хотел папу вызывать…

– Тоже мне, врач! – насмешливо улыбнулась она. – Чуть что, сразу папу! Ты голодный, наверное? Сейчас я тебя накормлю…

– Нет уж, не надо! Иди лежи лучше! У тебя такой вид, будто сейчас обратно в обморок упадешь!

– А я что, в обморок падала?

– Не то слово. Знаешь, как мы с Настькой испугались?

– Не помню, Юр.

– И хорошо, что не помнишь. Иди ложись, не мельтеши перед глазами своим бледным видом. Я слышу, в ванной еще одна бледная несчастная страдает, да?

– Ага, Настю опять тошнит… Но ты ведь устал, Юрка! Давай я хоть обед приготовлю!

– Нет, лежи еще день. Завтра встанешь и приготовишь, а сегодня без обеда обойдемся, Настька все равно ничего не ест. Все, все, иди… Я тебе завтрак в постель подам…

– Юр, но нам надо поговорить!

– Завтра, мам. Все завтра…

Поговорить им удалось и впрямь только в пятницу, поздним вечером. До этого все никак не получалось, у Юрки обязательно находились неотложные дела. Наконец сели вместе за кухонный стол, Марсель разлила по чашкам зеленый чай…

– Юр, я ведь так и не в курсе… Ты с Леной поговорил или нет?

– Да, поговорил. Еще до того, как она в Прагу улетела.

– И что она?

– Ты знаешь, она даже гневной эмоции не выдала, что удивительно. Ведь я вроде как изменил ей, предал… Нет, она очень долго и обстоятельно говорила о долге, о рациональности, о вложенном в отношения духовном ресурсе… О том, что мы подходим друг другу во всех отношениях и достаточно долго знаем друг друга, чтобы быть уверенными в успешном построении светлого совместного будущего. И что никакие препятствия не должны этому помешать.

– Хм, препятствия… Да уж, узнаю Лену. Но ты сказал, что у вас с Настей будет ребенок?

– Сказал. Но у Ленки и на этот счет имелось рациональное решение вопроса.

– И какое же, интересно?

– Деньги. Надо зарабатывать больше денег, чтобы помогать Насте с ребенком. И что она допускает подобные с моей стороны отклонения, как всякая умная женщина. Да, да, так и сказала – отклонения… И чтобы я ничего романтического в связи с Настиной беременностью себе не придумывал. Потому что любая романтика – это самообман и уход от реальности. А реальность – вот она, в лице умной подруги, почти жены… Чего, мол, тебе еще надо для счастья, парень?

– Юрк… Я думаю, на самом деле ей очень больно, наверное. Как и всякой женщине в подобных обстоятельствах. Просто она пытается держать лицо. А еще пытается вложить в тебя сомнения в правильности принятого решения, пусть хоть таким неказистым способом.

– Почему же неказистым? Ленка бы сейчас на тебя очень обиделась, если бы узнала, что ты назвала ее метод воздействия неказистым. А вообще, все это уже не актуально, мам… Я принял решение, я его озвучил. Я повернулся и ушел, попросив кинуть ключи в почтовый ящик, когда она вернется из Праги. Кстати, у нее сегодня защита проекта была, улететь должна сегодня вечером. Сейчас в аэропорт едет, наверное… Сегодня ведь пятница, правильно?

– Да, сегодня пятница. Почти суббота. И мне надо решить, Юрка.

– Что решить, мам?

– Оставаться или уйти.

– Куда уйти? К Джанику?

– Да.

Юрка вздохнул, молча отодвинул от себя пустую кружку. Потом положил на столешницу ладони с красивыми ровными пальцами, проговорил тихо:

– Отца жалко. Он тебя любит.

– Да, я знаю. И я еще ничего не решила, Юр.

– Да все ты решила, мам. Давно все решила подсознательно, а нерешительностью свое сознание обманываешь. Это ж ясно… Погоди, у меня телефон в комнате звонит! Я сейчас, мам.

Вскоре он вернулся на кухню с телефоном, сел рядом с Марсель, и ей поневоле пришлось услышать, как рвется наружу Ленкин победный голос:

– Да, Юрка, да! Ты представляешь? Да, мой проект победил на конкурсе! Господи, я сама не своя от счастья, такая карьера впереди! Дух захватывает! И еще, Юрочка, я поняла… Поняла про нас с тобой одну вещь…

Голос Ленки зазвучал тише, но все равно было слышно, как она проговорила, четко расставляя слова, будто гвозди в стену вбивала:

– Я поняла, Юр, что мне в этой жизни важнее. Я не буду за тебя бороться, Юр, не буду больше ничего доказывать, ни в чем убеждать. Ты свободен, как птица в полете. Просто у каждого свой полет, птицы ведь тоже не все в одну сторону летают, правда? Да, с этой минуты я счастлива и свободна, и от тебя тоже свободна… И мне нравится то, чем я занимаюсь! Нравится быть карьеристкой, как бы для тебя это ни звучало. Да, я чистой воды карьеристка! И даже когда ты признавался в своих грехах, я, признаюсь честно, думала о проекте, а не о тебе. В общем, я тебя отпускаю, Юрка. И желаю тебе делать в жизни то, что нравится именно тебе!

За окном резко просигналила машина, кто-то заговорил громко, и Ленкин голос утонул в шуме двора. Тем более что по всему было видно – судьбоносный для Юрки и Ленки разговор подходит к концу. Вот Юрка положил телефон на стол, улыбнулся сам себе, потом проговорил тихо:

– Да, мам. И Ленка тоже сделала свой выбор.

– Я знаю, Юр. Она слишком громко праздновала свой выбор, мне было хорошо слышно. Молодец, Ленка. Даже завидно, право слово.

– А ты тоже не мучайся, мам. Хватит уже. Делай то, что считаешь нужным для себя, как ни банально это звучит. Банально, но ведь чистая правда! Чтобы быть счастливым, надо делать то, что нравится, а не то, что должен.

– Ну, это сказать легко.

– И сделать тоже легко. А за папу не беспокойся, он сильный мужик. Я думаю, в больнице будет настоящий конкурс среди медсестер, которым за сорок с хвостиком, чтобы занять твое место. А впрочем, сама решай… Сколько у тебя еще времени осталось?

– Одна ночь. Надо вещи собрать. Самое необходимое, на первое время… Но у меня руки не поднимаются, Юрка. Устала, ужасно спать хочу. Да черт с ними, с вещами… Спать лучше пойду. Устала.

Утром она проснулась от звонка в дверь. Настойчивый звонок, прерывистый, требовательный. Чуть не упала, запутавшись в полах длинного халата, пока бежала к двери. Распахнула… Да, это Джаник. Увидел ее, глаза вспыхнули радостью. Но заговорил очень решительно, очень строго:

– Я за тобой, Марсель. Одевайся, идем. Где твои вещи?

– Да я не собиралась еще. Чего мне собирать? Я быстро. Иди на кухню, я тебе кофе сварю.

На шум выглянул из своей комнаты Юрка, увидел Джаника, улыбнулся спросонья:

– Привет.

И попросил жалобно:

– И мне кофе свари, мам. Не спал всю ночь, Настьку опять тошнило.

– И тебе сварю. Идите на кухню, сейчас все будет.

Пока она варила кофе, Юра с Джаником сидели за столом, маялись неловкой паузой. Все-таки не каждый день твой друг заявляется к тебе домой, чтобы забрать твою мачеху в жены. К этой ситуации надо как-то духом пристроиться, тональность другую найти.

Видимо, чтобы разбавить эту неловкую паузу, Юрка включил телевизор. Серьезная дикторша новостей, нахмурив бровки, вывалила в эту неловкую паузу такую новость, он которой Юрка побледнел и лихорадочным движением нажал кнопку на пульте, чтобы прибавить звук.

– Сегодня ночью в аэропорту нашего города аварийно сел самолет, следующий рейсом из Праги. При посадке повреждены крыло, фюзеляж и часть двигателя, в пассажирском салоне самолета возник пожар…

– Господи, там же Ленка… – тихо выдохнул Юрка, и Марсель с Джаником испуганно замерли, уставившись сначала на него, потом на дикторшу.

– Юр, может, она другим рейсом летела? – нерешительно предположила Марсель, но Юрка болезненно сморщился и упреждающе поднял палец вверх, призывая к тишине.

– По не уточненной пока информации, на борту самолета есть жертвы. Двенадцать человек погибло, более сорока человек ранено. Информация на данный момент уточняется, мы сообщим вам о ней чуть позже.

Юрка посмотрел на них так беспомощно, что Марсель не нашлась, что сказать. Потом Юрка сорвался с места и вскоре вернулся на кухню, прижимая к уху телефон, и сообщил так же беспомощно:

– И телефон у нее вне зоны действия сети. Что делать-то, а?

Джаник вздохнул, глядя на него, и произнес довольно спокойно:

– Не дергайся, Юр. Ты же слышал – информация уточняется.

– Ты ничего не понимаешь, ничего… – тихо произнес Юрка, пустыми глазами разглядывая дикторшу, которая уже сообщала другую утреннюю новость. – Если она погибла, я себе этого не прощу. Я ее бросил, и она потому погибла.

– Юрка! Перестань! Ну что ты…

Марсель не закончила фразы – у Юрки в руках зазвонил телефон. Он быстро глянул на дисплей и произнес радостным полушепотом:

– Это она… Ленка…

– Так отвечай быстрее! – в унисон приказали ему Джаник и Марсель, и Юрка торопливо принял вызов:

– Да, Лен, я слушаю.

И снова полился из трубки Ленкин голос – на этот раз не победный, но все равно достаточно громкий, с примесью радостно-слезной истерики. Нет, особенный он у нее какой, что ли? Говорит в Юркино ухо, а слышно так, будто всем присутствующим объявляет:

– Юрка, я жива! В новостях уже передали, ты слышал, наверное? Я жива, Юрка, жива! Так, руку зацепило немножко, но это ерунда. Юрка, я хотела тебе сказать! Я потому жива, что тебя отпустила, слышишь? И никакой мистики, теперь я понимаю, что это так и есть. Юрка, ты молодец! Всегда делай то, что нужно, а не то, что должен. Я не права была, признаю! Ну все, пока… Извини, мне надо еще маме с папой перезвонить, а то они с ума сходят…

Все. Отключилась. Юра положил телефон перед собой, отер холодный пот со лба, выдохнул с трудом. Потом обвел их лица задумчивым взглядом и вдруг усмехнулся:

– А вы похожи, между прочим. Очень похожи.

– Мы?! Похожи?!

Черные глаза Джаника удивленно глянули в зеленые глаза Марсель. Она пожала плечами, переспросила в недоумении:

– Чем это мы похожи, Юрка?

– Конечно, похожи!

– Да чем?!

– Чем, чем… Вон, вы даже пугаетесь одинаково. А еще – счастьем похожи, вот чем. Самый верный признак того, что люди любят друг друга. И делают то, что нужно им, а не то, что должны другим. Эгоистично звучит, но так правильно, черт возьми!

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация