Давайте все убьем Констанцию (fb2)

Давайте все убьем Констанцию [litres][Let’s All Kill Constance-ru] (пер. Марина Воронежская) 795K - Рэй Брэдбери (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Рэй Брэдбери Давайте все убьем Констанцию

Ray Bradbury

Let’s All Kill Constance

* * *

Эту книгу я посвящаю с любовью своей дочери Александре, без которой третье тысячелетие могло бы и не наступить вовсе. А также Сиду Стебелу – с любовью и благодарностью.

Глава 1

Была темная грозовая ночь^[1]. Та самая, на которую лучше всего клюет читатель.

Мне ведь не жалко. Грозовая – так грозовая. Небо раскалывалось от молний, а в каналы калифорнийской Венеции^[2] обрушивались потоки воды. Дождь, который лениво моросил с самого утра, к вечеру решил взять реванш. На пляже не осталось ни души, во всех бунгало были захлопнуты ставни – город как вымер. Одни только совы зловеще мелькали в голубых вспышках, призывая Смерть… Да и кого еще можно было призвать из этого буйства стихии? Очень скоро выяснилось, что кое-кто бежит впереди Смерти…

Внезапный стук в фанерную дверь бунгало заставил меня вздрогнуть.

Я как раз прилег на печатную машинку, пытаясь победить бессонницу: кто-то для этого считает овец, я же – раскапываю могилы. И вот, сижу я в очередной яме, кругом гроза, и вдруг в крышку гроба кто-то стучит…

Открываю дверь и вижу – Констанция Раттиган.

Та самая Раттиган – которую знают все.

Стоит под молниями – и они фотографируют ее со вспышкой. Вот есть Раттиган, а вот нет Раттиган… Вот – есть, вот – нет.

Вот – есть… Вспышка выхватывает из темноты загорелое тельце морского котика, в котором каким-то загадочным образом уместились сорок лет радостей и невзгод. А вот – уже нет… Наверное, поплыла за буйки по рассветной дорожке – чтобы вечером вернуться по закатной. То она в океане – подпевает хору морских зверей… То загорает обнаженной в своем бассейне, зажав по мартини в каждой руке. А то метнется в подвал, в киноаппаратную – в очередной раз любоваться на себя, увековеченную в компании с призраками Эриха фон Штрогейма^[3], Джека Джилберта^[4] и Рода ля Рока^[5], которые послушно бегают по потолку и беззвучно смеются, стоит нажать кнопку… Думаете, она еще там? Черта с два. Вон она, вдалеке, скользит на доске по волнам прибоя^[6]… Чем быстрее движется мишень, тем труднее в нее попасть. Ни Время, ни Смерть не смогут за ней угнаться.

Констанция.

Раттиган.

– Господи, ты-то откуда здесь? – кричит она, пытаясь перекрыть грозу.

И невозможно понять: дождь у нее на лице – или слезы…

– Господи, да ты сама-то откуда?

– Отвечай на вопрос!

– Мэгги уехала на восток на конференцию учителей. А я тут пытаюсь закончить новый роман. Дома – тоска смертная. Бывший хозяин сказал, бунгало на море свободно – приезжай и пиши. Вот я и приехал. Господи, Констанция, заходи скорей, ты же промокнешь!

– Я и так уже вся промокла. Отойди с прохода! – говорит она. А сама не двигается с места.

И чем дольше она там стоит, под молниями, тем сильнее, с каждой новой вспышкой, становится похожа на ту женщину, которую я знал раньше… Как будто пленку с призраками в киноаппаратной кто-то запустил задом наперед, и она прокручивается прямо через их жизни – фон Штрогейма и всех остальных.

Дальше, дальше – и вот уже передо мной маленькая девочка, прижимающая к груди черный портфель. Она дрожит от холода, глаза ее полны вселенского ужаса. И теперь уже невозможно поверить, что это она – сама Раттиган, легендарная звезда экрана… Собственной персоной явилась ко мне ночью в разгар грозы.

– Ну, заходи же! – повторил я.

– Так пропусти!

Она повисла на мне и впилась в мои губы страстным поцелуем – как будто в рот засунули ириску со вкусом морской воды. Побежала в комнату, потом с полпути вернулась и поцеловала меня еще раз – в щеку.

– А в этом что-то есть… – сказала она. – Но все потом. Сейчас у меня шок…

Прямо в мокрой одежде Констанция запрыгнула с ногами на диван и подтянула колени к подбородку. Зубы у нее стучали. Пришлось срочно снять с нее платье и завернуть ее в большое полотенце.

– Ты так со всеми женщинами поступаешь? – спросила она, пытаясь унять озноб.

– Только с теми, которые заявляются ночью в грозу.

– Пожалуй, не стоит рассказывать об этом Мэгги.

– Будет тебе, расслабься, Раттиган.

– Эту фразу я слышу всю жизнь, от всех своих мужиков. После нее обычно следует удар в самое больное место. Или осиновый кол.

– А ты стучишь зубами от холода или от страха?

– И то и другое… – она в изнеможении откинулась на диван. – Всю дорогу бежала. Не думала, что ты здесь, ты же съехал сто лет назад. Как же хорошо, что я тебя застала! Ты должен меня спасти.

– Боже праведный, от чего еще?

– От смерти.

– Насколько я знаю, от этой штуки спастись еще никому не удавалось.

– Господи, ты опять в своем репертуаре! Я лично умирать не собираюсь. Я хочу жить вечно!

– Звучит почти как молитва. Спустись на землю, Констанция.

– Но ты тоже будешь жить вечно. В своих книгах!

– Лет сорок, может, протяну.

– Целых сорок лет! Может, со мной поделишься?

– Могу пока поделиться выпивкой. Что тебе уж точно не помешает, так это выпить и успокоиться.

Я откопал на кухне полбутылки Cold Duck^[7].

– Бр-р, что это?

– Извини, виски не держу. Только дешевое писательское пойло. Попробуй.

– Ну и отрава, – она пригубила и поморщилась. – Быстрее! Дай что-нибудь запить!

В крохотной ванной я нашел фляжку с водкой, которую держал для бессонных ночей. Со словами: «Ну, иди же к мамочке!» – Констанция схватила ее и судорожно отпила.

– Стоп, стоп… – сказал я.

– Ладно, авось не помру, – она сделала еще пару глотков и отдала мне фляжку. – Спасибо господу.

Она откинулась на подушки.

– Хочешь знать, от кого я убегала?

– Погоди… – я схватил бутылку Cold Duck и немного отхлебнул. – Теперь говори.

– Это была смерть, – сказала Констанция.

Глава 2

Я начал жалеть о том, что во фляге оказалось так мало водки. Теперь меня тоже трясло. Включив газовый обогреватель, я еще раз обыскал кухню и обнаружил бутылку Ripple.

– О господи! – вскричала Раттиган. – Это же тоник для волос! – она отпила, и ее передернуло. – На чем мы остановились?

– На том, что ты убегала.

– Убегала от того, от чего не убежишь…

Входная дверь несколько раз дернулась от ветра.

Я взял Констанцию за руку и не отпускал, пока все не стихло.

После этого дрожащими пальцами она залезла в свою черную сумочку и достала какую-то книженцию.

– Взгляни.

«Телефонный справочник Лос-Анджелеса, 1900», – прочел я и присвистнул.

– Как ты думаешь, почему я его принесла?

Я открыл справочник и сначала пролистал всех на «А», потом дошел до «Г», перекинулся на «М», потом на «Т»… и везде были фамилии, фамилии, имена, фамилии – и все из другого столетия…

– Ты только вдумайся, – сказала Констанция.

Я вернулся в начало. Все на «А» – Александер, Альберт и Вильям. Б – Берроуз.

– Ну, да, бодрит, – сказал я, – 1900-й год. А сейчас 1960-й, – я взглянул на Констанцию, которая выглядела бледной, несмотря на сильный загар. – Вряд ли кто-то из этих людей еще жив, – я указал глазами на список. – Им уже не позвонишь. По сути, это…

– Что – это? Ну, говори.

– Книга мертвых.

– Угадал.

– Книга мертвых из Египта. Прямо из гробницы.

– Ага, из могилы, – невесело усмехнулась Констанция.

– Тебе кто-то ее прислал? – спросил я. – А записка прилагалась?

– Записка?

Я снова полистал справочник.

– Впрочем, все и так ясно. Поскольку их всех уже нет в живых, это означает, что…

– Что и мне тоже пора, – сказала Констанция.

– Стать последней в реестре Книги мертвых?

– Да.

Я вздрогнул и поднял температуру на обогревателе.

– Но это же ужасно.

– Да, ужасно, – сказала она.

– Вообще, телефонные книги – это такая штука… Я, бывает, даже плачу над ними. Во всяком случае, Мэгги так говорит. Они же разные бывают, эти телефонные книги. Все зависит от…

– Еще какие разные, – перебила меня она. – Вот, взгляни…

Она достала из сумки еще одну черную книжечку, поменьше. Записную.

Я открыл ее и прочел: «Констанция Раттиган». Дальше шел адрес ее дома на побережье. А потом, как положено, начинались все на «А».

– Абрам, Александр, Аллен… – Я огласил весь список и перешел на «Б». – Болдуин, Брэдли, Бенсон, Бус…

Я невольно похолодел.

– Это же все твои друзья… Я их всех знаю… знал.

– Вот именно.

– Почти все уже лежат на Форест-Лаун^[8]. Хорош блокнотик… Прямо книга погребений какая-то.

– Поверь мне, это в сто раз хуже, чем справочник 1900 года.

– Почему?

– Потому что я собственноручно выкинула ее – сто лет назад. После того сериала – «Голливудские слуги» – я уже не могла вычеркивать имена выбывших. Просто рука не поднималась. А мертвецов в списке становилось все больше. В конце концов я решила, что книжка мне больше не понадобится. Конечно, немного живых там еще оставалось… Но я все равно ее выкинула. И вот теперь, представь, она ко мне вернулась. Я обнаружила ее сегодня, когда пришла с моря.

– О господи, ты еще и плавала в такую погоду?

– Мне без разницы – солнце или дождь. Пришла вечером с моря – а они там лежат – во дворе. Загробный подарочек.

– И никакой записки?

– А что здесь комментировать? Все и так ясно.

– Да уж… – я взял в одну руку фолиант 1900 года, а в другую – записную книжку Раттиган. – Две Книги почти мертвых – да простят меня, если кто там есть живой.

– А они там есть, – сказала Констанция. – Посмотри – вот… И здесь тоже. И еще здесь.

На трех страницах она показала мне имена, обведенные красной ручкой – и рядом с каждым был нарисован крест.

– Они что – какие-то особенные? – спросил я.

– Да, особенные. Смерть их пометила. Крестом – ты же видишь.

– Пометила тех, кто скоро умрет?

– Да! Нет! Не знаю! Но я там тоже есть. Смотри.

Ее имя на первой странице тоже было обведено красным и снабжено крестом.

– Книга мертвых – плюс список тех, кто скоро ее пополнит?

– Вот ты ее держишь – ты ничего такого не чувствуешь?

– Холод чувствую, – сказал я. – Она прямо ледяная.

Дождь стучал по крыше…

– И кто бы это мог учинить такое с тобой, Констанция? У тебя есть какие-нибудь версии?

– Сто миллионов версий… Ну ладно, пусть будет девятьсот. Десятком меньше, десятком больше…

– Не слишком ли широкий круг подозреваемых…

– Для тридцати-то лет? Как бы не маловато…

– Маловато?!

– Они же выстраивались в очереди.

– Надо было не пускать!

– Они все кричали: Раттиган!

– Надо было не слушать.

– Может быть, это сделали баптисты?

– Ох…

– Ну, хорошо. – Она последний раз припала к бутылке и поморщилась. – Ты поможешь мне найти эту сволочь – или двух сволочей, если эти Книги мертвых пришли с разных концов?

– Я не сыщик, Констанция.

– Помню, помню… Как ты чуть не утонул в канале с этим психопатом Шранком.

– Ну и что?

– И как ты лазил на Нотр-Дам вместе с Горбуном из студии «Феникс». Просто мама дорогая…

– Надо поспать. Утро вечера мудренее…

– Вот еще – поспать! А кто будет обнимать старые кости?

Она вдруг схватила обе Книги мертвых, подбежала к двери и распахнула ее с явным намерением забросить их прямо туда – в разверстую черную пасть стихии.

– Эй, подожди! – крикнул я. – Если я захочу тебе помочь, они мне понадобятся!

– То-то же! – Она закрыла дверь. – Ну что – теперь в кровать и обниматься? Только без физкультуры…

– Да у меня и в мыслях не было, – сказал я.

Глава 3

Ровно в два сорок пять чудовищная молния ударила в землю рядом с нашим бунгало. Это было похоже на взрыв. Думаю, все мыши в стенах передохли.

Раттиган так и подскочила в кровати.

– Спаси меня! – завопила она.

– Констанция… – Я вглядывался в темноту. – Ты к кому обращаешься – к себе самой, к Богу или ко мне?

– К тому, кто услышит!

– Да всем вроде хорошо слышно.

Я обнял ее покрепче.

В три часа ночи зазвонил телефон – как раз в то время, когда те, кому положено умереть, – умирают.

Я поднял трубку.

– Кто с тобой в постели? – спросил голос Мэгги откуда-то из царства тишины, где не бывает ни дождей, ни бурь.

Я снова попытался разглядеть в темноте темнокожую Констанцию, бледнолицая сущность которой была надежно скрыта под толстым слоем загара.

– Никого, – сказал я, и это была почти что правда.

Глава 4

В шесть утра встало солнце – правда, этого никто не увидел из-за дождя. Молнии по-прежнему фотографировали со вспышкой сцены истязания берега прибоем.

В тот момент, когда самая мощная из них с грохотом ударила в гущу улиц, я понял, что сейчас протяну руку и обнаружу, что кровать рядом со мной пуста.

– Констанция!

Фанерная дверь была распахнута настежь, как аварийный выход, и дождь нагло барабанил по ковру. А на видном месте лежали две телефонные книжки – большая и маленькая.

– Констанция… – Я в отчаянии оглядел комнату.

«По крайней мере, платье она надела», – подумал я.

Набрал ее номер. Тишина.

Я натянул плащ и поплелся по берегу, ничего не видя из-за дождя. Дойдя до ее дома, выстроенного в виде арабской крепости, я обнаружил, что он ярко освещен – и внутри, и снаружи.

При этом нигде не было видно ни души.

– Констанция! – срывающимся голосом заорал я.

Никто не откликнулся, свет все так же горел.

Чудовищная волна обрушилась на берег.

На всякий случай я поискал следы Констанции на песке.

Не нашел. Хотя их могло размыть ливнем…

– Ну и черт с тобой! – крикнул я.

И ушел.

Глава 5

Спустя какое-то время я шел по пыльной тропинке, проложенной в джунглях среди кустов азалии, и нес две упаковки пива. Когда я постучал в резную африканскую дверь Крумли, мне никто не открыл. Немного подождав, постучал еще раз. Тишина. Я поставил под дверью одну из упаковок пива и повернулся, чтобы идти обратно.

Последовало нескольких тяжелых вздохов – и дверь открылась, но ровно настолько, чтобы в щель пролезла рука. Желтые от табака пальцы схватили пиво и затащили его внутрь. Дверь закрылась.

– Крумли! – крикнул я и бросился к двери.

– Иди отсюда, – сказал голос изнутри дома.

– Крумли, это я, Псих. Пусти меня.

– Не пущу, – произнес голос Крумли, после чего сразу перешел в характерное бульканье. – Твоя жена звонила.

– Черт! – прошипел я.

– Она сказала, – Крумли продолжал засасывать пиво, – что, стоит ей уехать из города, как ты подцепляешь какое-нибудь дерьмо на пирсе или устраиваешь бои без правил с командой карлиц-лесбиянок.

– Она такого не говорила!

– Послушай, Вилли, – он явно имел в виду Вильяма Шекспира. – Я слишком стар для пробежек по кладбищу и крокодильих заплывов с маской по ночам. Поставь лучше пиво под дверь. И дай бог здоровья твоей жене.

– Да пошел ты… – проворчал я.

– Она сказала, что, если ты не образумишься, она вернется раньше.

– Она может.

– Ладно, договорились, никаких внезапно прибывающих жен, – он снова отхлебнул пиво. – Надеюсь, ты помнишь, что добрые поступки заслуживают благодарности, Вильям.

Я поставил под дверь вторую упаковку пива, а сверху положил телефонный справочник 1900 года и записную книжку Раттиган. И повернулся, чтобы уходить.

Рука появилась не сразу. Сначала, будто считывая шрифт Брайля^[9], шустрые пальцы обследовали телефонные книги. Затем скинули их и схватили пиво. Я подождал еще. Спустя какое-то время дверь открылась снова. Рука еще раз нащупала книги и втащила их внутрь.

– Отлично! – прокомментировал я.

Отлично, повторил я про себя. Примерно через час он мне позвонит.

Глава 6

Крумли позвонил через час.

Но уже не называл меня Вильям.

– Говноу, Говнелли, Говенманн… – сказал он. – Умеешь ты все-таки создать интригу. Зачем ты подбросил мне эти Книги мертвых?

– Почему ты их так называешь?

– Ну, как тебе сказать… Я же родился в морге, детство провел на кладбище, а окончательно созрел уже в Долине фараонов, в Карнаке, – это, кажется, в Верхнем Египте. Или в Нижнем – не важно. В будущем планирую превратиться в мумию… А вообще, догадаться несложно – какую еще книгу тебе могут подать в качестве закуски к пиву, если не Книгу мертвых?

– Ты неисправим, – сказал я.

– Могу исправиться. Сейчас положу трубку и наберу номер твоей жены.

– Не надо!

– Почему же?

– Потому что… – Я запнулся, потом набрал воздуха и выпалил: – Нам надо встретиться!

– Говноу…

– Ты слышал, что я сказал?

– Да слышал, слышал… Приходи к дому Раттиган, когда начнет темнеть, – в это время из моря как раз лезет всякая нечисть.

– О’кей, у Раттиган.

Но он уже повесил трубку.

Глава 7

Правильно, в темноте. К черту дневной свет. Никакого солнца, только сумрак. На солнце все замирает. Какой интерес выходить при свете? Полночь – совсем другое дело. Деревья надевают черные тени и пускаются в пляс. Поднимается ветер. Падают листья. Шаги становятся гулкими. Скрипят стропила и половицы. С кладбищенских ангелов падает облупившаяся краска. Между уснувших фонарей, как вороны, мечутся призраки. Город слепнет – до самого рассвета.

Идеальное время для встречи – если вас интересуют тайны, мистика и приключения. Утром будет поздно. Хватайте ужас сейчас, вцепляйтесь ногтями в темноту, ловите за хвост тени.

И места лучше не придумаешь – черный-черный берег, о который бьются черные-черные волны. Именно там меня ждал Крумли – прямо у входа в белую арабскую крепость. Мы поднялись по лестнице и заглянули в дом.

Все двери были открыты, внутри горел яркий свет, и Гершвин, записанный на перфоленту пианолы в 1928 году^[10], не уставая играл одну и ту же музыку неизвестно для кого. Констанции нигде не было.

Я открыл было рот, чтобы извиниться за то, что побеспокоил Крумли, но тот меня опередил.

– Не надо слов – лучше выпей, – сказал он и сунул мне в руку пиво. – Хотелось бы понять, что означает вот эта фигня? – он перелистнул несколько страниц записной книжки Раттиган. – Вот тут, тут и тут. И здесь тоже.

Красным было обведено штук шесть имен, а рядом жирно, с нажимом пририсованы кресты. Чернила были явно свежие.

– Констанция считает – и я с ней согласен, – что люди, которых пометили, еще живы, но жить им осталось недолго. А ты что думаешь?

– Вообще ничего не думаю, – сказал Крумли. – Я в эти игры не играю. Собирался провести выходные в Йосемитском парке. А тут ты со своими книжками – дешевый режиссеришка. Давайте будем мочиться в каждой сцене, тогда у фильма будет особый, неповторимый дух… Да я лучше поеду на ночь глядя в Йосемити, охота была выслушивать твои дурацкие бредни.

– Ладно, остынь, – сказал я, увидев, что он собрался уходить. – Разве тебе не интересно проверить, кто из этих людей уже умер, а кто – еще жив?

Я взял телефонный справочник и раскрыл его наугад. И сразу попал на страницу с огромным крестом. Имя, возле которого он был нарисован, отлично бы смотрелось на цирковой афише. Крумли мрачно молчал. Я прочел: Калифия. Царица Калифия. Бункер-Хилл. Точного адреса не значилось. Зато был номер телефона.

Крумли все так же мрачно молчал, уставившись в книгу.

– Ты знаешь, где это находится? – спросил я.

– Бункер-Хилл? Да уж знаю, как не знать. Я же родился на соседней улице. Райончик тот еще. Мексиканцы, цыгане, ирландцы – отборнейший сброд всех цветов и мастей. Там еще похоронное бюро есть – «Каллаган и Ортега», я бегал туда глазеть на трупы. Одни имена чего стоят – как будто ты где-нибудь в Хуаресе… Бомжи из Гвадалахары, проститутки из Дублина, похоронные букеты от Розариты Бич… Эй, ты! – Крумли с недовольным видом оборвал свою речь, решив, видимо, что демонстрирует слишком большую увлеченность моими делами. – Ты, вообще, слушаешь меня или нет?

– Слушаю, – сказал я. – А почему бы нам не позвонить по этим меченым телефонам и не узнать, живы ли эти люди?

Не дожидаясь возражений, я схватил книгу и побежал к бассейну, где на столике в патио был телефон – слава богу, там тоже горел свет. Боясь взглянуть на Крумли и не увидеть его, я набрал первый номер. Но, кажется, Крумли был на месте.

Мне ответил далекий голос. «Этот номер больше не обслуживается». Не успел я подумать: «Вот черт!» – как услышал: – «Подождите».

Я быстро записал новый номер, набрал его и перенес телефон поближе к Крумли, чтобы ему тоже было слышно:

– «Каллаган и Ортега», добрый вечер, – произнесла трубка матерым прокуренным голосом с провинциальным акцентом, каким обычно говорят актеры из театра Эбби^[11].

От радости я чуть не засмеялся в голос – я увидел, как Крумли вздрогнул.

– «Каллаган и Ортега»! – повторила трубка с явным раздражением. Я продолжал молчать. – Да кто это, черт возьми?

Когда Крумли подошел, я уже нажал на рычаг.

Он споткнулся и грязно выругался.

– Говоришь, родился на соседней улице? – уточнил я.

– Через одну – не хочешь?

– Ну-ну, – сказал я.

Крумли взял в руки записную книжку Раттиган.

– Книга почти мертвых…

– Хочешь, попробуем еще один номер? – Я открыл справочник, пролистал и остановился на «Р». – Ага, вот, нашел. Это будет получше Царицы Калифии.

Крумли прищурился.

– Раттиган, Маунт-Лоу. Что еще за Раттиган живет на Маунт-Лоу? Насколько я помню, Маунт-Лоу – это то самое место, где раньше ходил большой красный трамвай, который возил толпы народа на холм, на пикники.

От этого воспоминания на лицо Крумли набежала тень.

Я ткнул в следующее имя.

– Раттиган. Собор Святой Вивианы.

– Во имя Христа-спасателя, и в соборе Раттиган окопался?

– Как-как ты сказал? Спасателя? Речь истинного неофита, – похвалил я.

У Крумли по-прежнему был категорически недовольный вид. Я пошел на крайние меры.

– Ладно, мне пора, – сказал я и решительно шагнул в темноту.

Рискуя переломать ноги, я вынужден был пройти метров десять, пока Крумли наконец не сдался.

– Интересно, как ты собираешься туда добираться, если у тебя нет ни машины, ни прав?

– Так ты меня отвезешь, – не поворачиваясь, сказал я.

Повисла тяжелая пауза.

– Ну что, по рукам? – помог делу я.

– И ты сможешь найти этот чертов Маунт-Лоу, где ходил трамвай?

– Меня возили туда года в полтора.

– То есть дорогу показать сможешь?

– Как сейчас помню…

– Ладно, заткнись, – Крумли закинул в свой драндулет несколько бутылок пива. – Садись в машину.

Мы загрузились в авто, попрощались с Гершвином, оставив его в Париже с любимой перфолентой, и отбыли.

– Только молчи, – сказал Крумли, – можешь, если что, кивать – да или нет.

Глава 8

– Не знаю, какого хрена я все это делаю… – проворчал Крумли, чуть не выехав на встречную полосу. – Я говорю, не знаю, какого хрена…

– Да слышу я, – сказал я, глядя на проплывающие за окном холмы и предгорья.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь? – не унимался Крумли. – Мою первую и единственную жену. Она отлично умела пудрить мне мозги своими формами, размерами и улыбками на тридцать два зуба.

– Я – пудрю тебе мозги?

– Только попробуй скажи «нет» – живо вылетишь из машины. Или это, может быть, не ты, как только завидишь меня на горизонте, тут же садишься и делаешь вид, что поглощен разгадыванием кроссворда? И еще с умным видом вписываешь слова четыре, пока я не подойду и не настучу тебе по башке…

– Я что, действительно так делаю, Крумли?

– Не выводи меня. Ты смотришь на указатели? Давай посматривай. А еще скажи мне на всякий случай, зачем ты ввязался во все это дерьмо?

Я бросил взгляд на телефонную книжку Раттиган, которая лежала у меня на коленях.

– Она прибежала ко мне и сказала, что за ней гонится сама Смерть. Один из смертников со страниц телефонной книжки… Или тот, кто подкинул ей этот «подарочек». А может, она и сама уже вышла на него… Когда пыталась, как мы, разыскать этого типа, который имеет наглость посылать трепетным юным актрисам какие-то загробные словари…

– Юным? Тоже мне, нашел девочку, – проворчал Крумли.

– Да, девочку! Она не была бы звездой экрана, если бы не сохранила в себе этот пикантный налет нимфетки из Meglin Kiddie^[12], со всеми полагающимися сексуально-акробатическими ужимками. Нет, перед нами не старушка Раттиган. Перед нами – маленькая школьница Раттиган, которая в ужасе бежит через темный голливудский лес, полный диких зверей.

– Так, понятно. Прогоняешь очередную рождественскую пургу в шоколаде?

– Что ты сказал?

– Без комментариев. Лучше подумай, зачем кому-то из этих обведенных красным друзей понадобилось посылать ей две книги гнилых воспоминаний?

– А что тебя так удивляет? Констанция за свою жизнь перелюбила кучу народу. А это значит, что теперь, по прошествии лет, куча народу ее ненавидит. Кому-то она отказала, кого-то бросила, кого-то просто забыла. Она же стала знаменитой. А они остались валяться в придорожной канаве. И вот теперь все состарились и перед уходом в мир иной решили ей отомстить.

– Ты рассуждаешь прямо как я, – сказал Крумли.

– Бог свидетель, я к этому не стремился. Я имел в виду, что…

– Да ладно, я пошутил. Тебе никогда не быть Крумли, как мне не быть Жюль Верном-младшим. Где мы?

Я поднял взгляд на дорогу.

– Стоп! Кажется, приехали. Это Маунт-Лоу! Когда-то здесь разбился насмерть великий исторический красный трамвай. Но это было давно.

– Профессор Лоу… – задумчиво добавил я, покопавшись в архивах подсознания, расположенных, по моим ощущениям, где-то по ту сторону глазных яблок, – человек, который во времена Гражданской войны изобрел фотографирование с воздушного шара…

– Откуда ты только все это берешь? – удивился Крумли.

– Просто вспомнилось, – пожал плечами я.

– Ты просто забит бесполезной информацией.

– Ну, извини, – обиженно сказал я. – Мы ведь на Маунт-Лоу, не так ли? А этот холм назван в честь профессора Лоу и его тунервильского трамвая, который ходил к вершине.

– Допустим, и что дальше? – сказал Крумли.

– Профессор Лоу придумал делать фотографии с воздушного шара, и это помогало обнаруживать неприятеля во время самой великой из войн. По сути, два изобретения – воздушные шары и железная дорога – принесли нам победу на севере…

– О’кей, о’кей, – проворчал Крумли. – Выходим из машины – и наверх.

Высунувшись из окна, я проводил взглядом заросшую бурьяном тропинку, убегающую вверх по склону и тающую в ранних сумерках.

Закрыл глаза и снова порылся в подсознании.

– До верха не меньше пяти километров, – объявил я. – Ты уверен, что надо идти пешком?

Крумли бросил на гору выразительный взгляд.

– И не уговаривай. – Он подошел к машине и как следует захлопнул дверь. – Если мы сорвемся с этой чертовой тропы, нам точно крышка.

– Именно. Поехали!

Крумли подогнал свою колымагу к подножию холма, выключил мотор, вылез и пошел вверх по тропинке, пробираясь сквозь густые заросли.

– Аллилуйя! – заорал он через минуту. – Железка! Старые рельсы! Они даже не удосужились их убрать, просто похоронили.

– Да неужели!

Весь красный от возбуждения, Крумли метнулся обратно к машине, нырнул в нее и схватился за ключи зажигания.

– Ах ты, тварь! Теперь она не заводится!

– Может, попробуешь нажать на газ?

– Попробую! Комод тебе в рот! – Крумли вдавил педаль в самый пол, так что машина дернулась и слегка прыгнула вбок.

Мы тронулись.

Глава 9

Путь наверх был сущим безумием. Трава высохла от жары до состояния созревшей пшеницы, и машина с ужасающим хрустом продиралась через нее, уже почти в темноте. Пару недель назад во всех газетах и по телевизору сообщали, что кто-то устроил здесь пал травы, и якобы весь склон погорел. Даже показали бушующий огонь. Сейчас о пожаре напоминал только легкий запах гари.

– Хорошо, что тебе не видно пейзаж по левому борту, – сказал Крумли через какое-то время. – Высота метров триста.

Я невольно сжал колени.

– Ну, хорошо, – сто пятьдесят, – уступил Крумли.

Я зажмурился и просканировал архивы.

– Трамвайная ветка Маунт-Лоу работала на электричестве и еще дублировалась канатной дорогой.

– Так-так? – Крумли изобразил любопытство.

Я разжал колени и продолжил свой поток сознания.

– На открытие железной дороги в июле 1983 года прибыли тысячи людей, всем раздавали бесплатную выпечку и мороженое. Для первого подъема в вагончик загрузили Пасаденский духовой оркестр, который исполнял «Привет, Колумбия!». Правда, эту композицию они играли только вначале, а когда скрылись в тучах, перешли на «Ближе, Господь, к Тебе». В этот момент плакали все – все десять тысяч человек. А потом, уже на самой вершине, они сыграли «Вверх, только вверх». Следующим заходом в вагончики загрузился Симфонический оркестр Лос-Анджелеса в полном составе: струнные – в первый, медные духовые – во второй, а литавры и деревянные духовые – в третий. В суматохе забыли кондуктора вместе с жезлом. Но и это было еще не все. Ближе к вечеру в путь отправился хор Обители мормонов из Солт-Лейк-Сити – тоже в трех вагонах. В первом – сопрано, во втором – баритоны, а в третьем – басы. Они пели «Вперед, Христовы воины!», что выглядело особенно символично, когда они скрылись в густом тумане. Как писали в прессе, на многие километры все было украшено разноцветными флажками – красными, белыми и голубыми. Вечером во все газеты попала цитата из пламенной речи некой экзальтированной дамы, которая бурно восторгалась заслугами профессора Лоу, создавшего эту прекрасную железную дорогу вместе с тавернами и отелями. «Хвала Господу за все его благодеяния – и профессору Лоу!» – возвестила она. И опять все рыдали…

– Меня сейчас стошнит, – сказал Крумли.

– Тихоокеанская трамвайная дорога проходила через Маунт-Лоу, Пасаденскую страусиную ферму, Селегский львиный питомник, Миссию св. Гавриила, Монровию, ранчо Балдвина и Виттиер…

Крумли что-то прошамкал и выразительно замолчал.

Кажется, он хотел этим что-то сказать.

– Мы что – приехали? – спросил я.

– Разуй глаза, слизняк…

Я присмотрелся.

– Кажется, приехали.

О том, что мы прибыли на место, красноречиво говорили руины железнодорожной станции и остатки сгоревшего павильона.

Мы с Крумли вылезли из машины, и перед нами открылся живописнейший вид: окрестные земли, которые простирались до самого моря.

– Такого, наверное, не видывал сам Кортес^[13], – сказал Крумли. – Просто блеск. Остается только удивляться, почему это все до сих пор не восстановили.

– Политика, однако…

– Как всегда. Ну, и где, скажи на милость, мы должны искать здесь абонента по фамилии Раттиган?

– Везде!

Примерно в двадцати метрах, среди перечных деревьев, мы заметили небольшой дом, наполовину вросший в землю. Огонь его пощадил, зато непогода отыгралась по полной: краску смыло дождем, а крышу местами сорвало ветром.

– Значит, труп находится там, – сказал Крумли, как только мы двинулись к дому.

– Почему сразу труп?

– Дальше иди один. Я останусь здесь переживать по поводу того, что взял так мало выпивки.

– О’кей, поиграем в детектив… – Я решительно подошел к дому и рывком распахнул дверь. Когда она открылась, я на всякий случай отпрыгнул назад, а уж потом заглянул внутрь.

– Крумли! – крикнул я.

– Что? – отозвался он издалека.

– Иди сюда.

– Что там – труп?

– Не то слово.

Глава 10

Перед нами был лабиринт из прессы. Огромные штабеля New York Times, Chicago Tribune, Seattle News, Detroit Free Press, настоящие катакомбы – с узкими проходами, с поворотами и тупиками. Ходить здесь было опасно для жизни – в любой момент мог последовать сход лавины.

– Господи, спаси меня! – поежился я.

– Помолись как следует, – прорычал Крумли. – Спаси меня, Господи, от тысяч воскресных и ежедневных газет, лежащих здесь слоями – и от старых пожелтевших спаси, и от свежих белых… И от одной пачки спаси, и от сотни пачек!

Коридор из прессы делал изгиб и скрывался где-то в темноте за углом.

Мы с Крумли, втянув животы и задницы, осторожно протискивались между его стенами. Наверное, так же чувствовал себя лорд Карнавон, обнаруживший в 1922 году гробницу Тутанхамона. Древние заголовки, некрологи. Впереди штабеля, сзади штабеля… Куда ведут, зачем ведут?

– А если, не дай бог, землетрясение? – прошептал я.

– Было уже! – раздался вдруг голос откуда-то снизу, из дальнего конца газетного коридора. – Снесло все к чертовой матери! Сам чуть не погиб!

Наверное, это была мумия.

– Кто здесь? – спросил я. – Где вы, черт возьми?

– Как вам мои катакомбы? – весело продолжала мумия. – Все сам строил! «Утренний дайджест», «Ночная жизнь», «Новости со скачек», «Воскресные комиксы» – все по кирпичику. Сорок лет! Целая музейная библиотека новостей, не для печати. Проходите сюда, ко мне! После плавного поворота резко налево…

– Пошли! – тяжело дыша, подтолкнул меня Крумли. – Где-то здесь должен быть просвет.

– Сюда! – прохрипел голос. – А не то задохнетесь. Забирайте налево. И не курите там. Огнеопасная зона: «Гитлер захватил власть», «Муссолини сбросил бомбы на Эфиопию», «Кончина Рузвельта», «Черчилль строит железный занавес» – и все в таком духе.

Мы миновали последний поворот, бумажная чаща расступилась, и мы вышли на поляну.

В дальнем ее конце мы увидели армейскую раскладушку. На ней лежало нечто, одновременно напоминающее кусок вяленой говядины и восставший из-под земли мумифицированный труп. Воняло оно безбожно. Я подумал, вот же он – не мертвый и не живой.

Мы осторожно приблизились. Запах окреп, и его природа стала более понятной. Пахло не смертью, а давно не мытым телом.

Когда мы подошли, нечто зашевелилось, в результате чего произошло частичное отслоение от лица фрагментов старого одеяла, а в трещинах высохших век появились проблески света.

– Извините, что не встаю, – произнесли трясущиеся сухие губы. – Со мной это уже лет сорок, со времен осады Армантьера. – Он попытался извлечь из себя кудахтающий смех, но в итоге чуть не умер от кашля.

Откашлявшись, он продолжал, уже шепотом:

– Все, порядок… – Голова откинулась набок. – Ну, и где вы были?

– В смысле?..

– Я вас ждал! Какой сейчас год? 1932-й? 1946-й? 1950-й?

– Теплее…

– 1960-й. Попал?

– В яблочко, – сказал Крумли.

– Видите, я еще не совсем… того, – прошелестели губы. – Что, принесли мне харч?

– Харч?

– Понятно, ложная тревога. Мне тут пацан притаскивает банки с собачьим кормом, я каждый раз боюсь, что он обрушит к чертовой матери всю эту Граб-стрит^[14]. Вы же – не он?

Мы с Крумли покачали головами и опасливо огляделись.

– Как вам мой чертог? Между прочим, слово «чертог» происходит от корня «черт». Первоначально оно означало – «защитное укрепление от чертей». Это уже потом все договорились, что «чертог» будет значить – «дворец». Чтобы повысить ренту. Где я был тогда? Ладно, не суть… Что скажете?

– Читальный зал общества «Христианская наука»^[15], – сказал Крумли.

– Вот я и говорю – дурная голова… – продолжал Рамзес II. – Начал эту бодягу в 1925 году. И не смог остановиться. Руки загребущие. Началось с того, что я забыл выбросить утренние газеты. Потом они скопились за неделю. А потом пошло-поехало – Tribune, Times, Daily News… Вот тут справа 1939-й год. Слева – 1940-й. За ним – 1941-й. Осторожнее!

– А если вам понадобится конкретная газета за какое-то число, а она лежит в самом низу, под слоем толщиной в метр?

– Лучше не думать об этом. А за какое число?

– Девятое апреля 1937 года, – ляпнул я наугад.

– Начинается… – проворчал Крумли.

– Не мешай парню, пусть спрашивает, – поднимая пыль, прошуршали ошметки одеяла. – Отвечаю: Джин Харлоу, скончался в двадцать шесть лет. Уремия. Похороны с утра, на Форест-Лаун, музыкальное сопровождение – дуэт Нельсон Эдди и Жанетта Макдональд^[16].

– Боже милосердный! – воскликнул я.

– Чтоб я опух, – сказал Крумли. – А еще?

– Третье мая 1942 года, – выпалил я.

– Погибла Кэрол Ломбард. Авиакатастрофа. Гейбл в слезах…^[17]

Крумли переглянулся со мной.

– Вы только это можете вспомнить? Про звезд кино – кто когда умер?

– Ну, вот что. Хватит меня дурачить, – произнес голос из загробного мира. – Что вы тут делаете?

– Мы пришли, гм, чтобы… – начал Крумли и сбился.

– Дело в том, что… – продолжил я.

– Не надо, я понял, – старичок зашевелился и поднял настоящую пыльную бурю. – Вы – вторая серия.

– Вторая серия?

– В последнее время на Маунт-Лоу добираются только те, кто собрался сигануть с обрыва. Правда, никто так и не решается – все спускаются обратно и там, внизу, находят утешение под колесами. А вот сегодня в полдень…

– Сегодня?!

– А почему бы и нет? Можно ведь и проведать иногда старую рухлядь – а то я уже мхом тут зарос без женской ласки, считай, с 1932 года. Несколько часов назад слышу – кто-то крадется через мои залежи дурных новостей… А потом как завопила! Сказка про горшочек каши. Помните? «Горшочек, вари!» И он стал варить. Девочка его запустила. А слово, чтобы остановить, забыла. И чертова каша затопила весь город. Людям приходилось проедать в каше дорожки, чтобы прийти друг к другу в гости. А у меня, вот, не каша, а старые газеты… Так о чем я?

– Завопила.

– Ну да. Где-то примерно между London Times и Le Figaro… Вы когда-нибудь слышали, как кричит осел? Я аж штаны промочил – как она заорала. Думал, стены рухнут от ее крика. Стоит ведь одну стопку завалить – и они все, как костяшки домино… Вся печатно-массовая архитектура. Верная гибель!

– Как при землетрясении…

– Хуже! Бывали у меня землетрясения. Трясло дай боже… Пережил и «Потоп на реке Янцзы», и «Римские походы Дуче». Даже во время самых мощных толчков – в 1932-м – мои карточные домики устояли. А эта фурия – она же страшнее атомной войны… Пришла, начала на меня орать, обвинять во всех грехах, стала требовать какие-то газеты. За такое-то число такого-то года, за такое-то такого-то… Я говорю ей: посмотри в левом ряду сверху, потом в правом… У меня ведь все по порядку. Слышали бы вы, что она там устроила! Прямо «Пожар в Лондоне» номер два. А потом как хлопнет дверью – и побежала. Наверное, обрыв искать, чтобы с него сигануть. Машину-то вряд ли за ней прислали… Что, так и не догадались, о ком речь? Я ведь нарочно не стал называть имя.

– Откуда же мне знать, – недоуменно пожал плечами я.

– Видите письменный стол с кошачьим наполнителем? Разгребите мусор и найдите там бумаги с вензелями.

Я подошел к столу. Под слоем пыли и какого-то птичьего помета мне удалось обнаружить стопку абсолютно одинаковых приглашений.

– Кларенс Раттиган и… – Я запнулся.

– Читайте, читайте! – сказал старик.

– …и Констанция Раттиган, – выдохнул я, после чего продолжил: – Рады сообщить о своем бракосочетании на вершине Маунт-Лоу 10 июня 1932 года, в три пополудни. Доставка наверх по железной дороге и на моторе. Шампанское для гостей.

– Вы такое не получали? – спросил Кларенс Раттиган.

Я поднял взгляд к потолку и покопался в архивах.

– Кларенс Раттиган и Констанция Раттиган… Постойте-постойте. А как же девичья фамилия невесты… Констанции?

– Намекаете на инцест?

– Ну да, звучит немного странно.

– Смешно сказать, – прошелестели губы, – но это Констанция заставила меня сменить фамилию! Моя фамилия была Оверхольт. И она сказала, что ни за что в жизни не поменяет свой шикарный псевдоним на какую-то второсортную дешевку.

– То есть вы покрестились другим именем прямо перед брачной церемонией?

– Нет, не другим именем. Я вообще принял крещение в первый раз. Дьякон там, в Голливуде, подумал, что у меня не все дома… А вы когда-нибудь пробовали спорить с Констанцией?

– Я…

– Только не говорите мне, что да! «Люби меня – или уходи» – так, кажется, она пела. Очень красивая мелодия. В общем, вымазали меня каким-то маслом – или елеем, черт его разберет… Наверное, второго такого идиота не нашлось во всей Америке – который бы своими руками сжег свое свидетельство о рождении…

– Будь я проклят…

– Да нет, это будь я проклят. Ну, что вы так смотрите?

– На вас смотрю.

– Понятно, – сказал он, – видок у меня не очень. Да и раньше был не ахти… Видите блестящую штуковину там, на столе, рядом с приглашениями? Это рукоятка от трамвайного колокольчика – с трамвая на Маунт-Лоу. Раттиган любила, когда я в него звонил. Я был вагоновожатым этого чертова трамвая… Ради всего святого, есть ли тут где-нибудь глоточек пива? – неожиданно вырулил он.

Я чуть не подавился.

– Вы только что сделали такое признание, объявили себя первым мужем Раттиган, а после этого как ни в чем не бывало переходите к пиву?

– Я не говорил – первым. Одним из нескольких. Так что там насчет пива? – Он пожевал губами.

Крумли со вздохом полез в карманы.

– Вот пиво, и еще есть печенье – бисквит в шоколаде.

– Печеньки! – Старик высунул язык и я положил на него бисквит Mallomar, который тут же стал таять, как священная облатка. – Печеньки! Шоколад! Женщины! Жить без них не могу!

Он приподнялся, чтобы глотнуть пиво.

– Раттиган, – умоляюще сказал я.

– Ах да. Про женитьбу. Она приехала сюда на моем трамвае – и ее очень разозлила погода, она почему-то решила, что это моих рук дело, и предложила пожениться, а потом, в какую-то ночь, уже после медового месяца, выяснила, что ошиблась, что на самом деле я не могу управлять климатом, быстро охладела ко мне и сбежала. А мое тело уже никогда не будет таким, как прежде… – Старик вздрогнул.

– Это все?

– Что значит – все? А вам удавалось хоть раз выиграть у нее две партии из трех?

– Почти… – тихо сказал я.

После этого я вытащил записную книжку Раттиган.

– А вот что привело нас сюда.

Старик впился взглядом в свое имя, обведенное красным.

– Кто вас сюда направил? – он снова глотнул пиво. – Погодите… Вы – какой-то писатель?

– Ну, допустим, какой-то…

– Как я вас вычислил! И давно вы с ней знакомы?

– Несколько лет.

– Сочувствую, сынок. Один год с Раттиган – это уже тысяча и одна ночь. Причем в сумасшедшем доме. В общем, мне все понятно. Эта чертовка пометила меня красным, потому что хочет, чтобы ты написал для нее автобиографию. Мемуары. А я ей нужен, как Старый Гейзер^[18].

– Не думаю.

– Разве она не просила тебя про нее написать?

– Нет, не просила.

– И зря, между прочим. Идея отличная! Книга про Раттиган! Хищники на свободе! Такая отпетая стерва, как она, тянет на бестселлер! Одна ночь с Раттиган – и утром ты просыпаешься в лучах славы. Давай, сынок, руки в ноги – и вниз, подписывать договор с издательством. И мне тоже отстегнешь процентик. О’кей?

– О’кей.

– А пока – еще печенек и пива. Дальше-то будешь слушать?

Я кивнул.

– Вон на том столике… – кажется, имелся в виду ящик из-под апельсинов, – найдешь список приглашенных на свадьбу.

Я порылся на «столике» и среди кипы счетов откопал листок глянцевой бумаги.

– Тебе что-нибудь известно о происхождении слова «Калифорния»? – спросил он.

– А кто все эти… – начал я, но он остановил меня взглядом.

– Не гони лошадей. Так вот, когда выходцы из Испании пришли на север из Мексики в 1509 году, они привезли с собой книги. В одной из них, изданной в Испании, упоминалась царица амазонок, владычица земли молока и меда – Калифия. Страна, которой она правила, называлась Калифорния. Придя в эту долину, испанцы вкусили молока и меда и решили назвать ее…

– Калифорния?

– А теперь загляни в список приглашенных.

Я заглянул и прочел:

– Калифия! О господи! Мы же пытались ей сегодня позвонить! Где она?

– Именно это и хотела выяснить Раттиган. Когда-то эта Калифия предсказала ей нашу женитьбу – но почему-то не удосужилась предсказать печальный финал. Да-да, это из-за нее Раттиган меня захомутала, а потом устроила весь этот дурдом на вершине с дешевым шампанским. А сегодня, представьте себе, заявилась ко мне и вопит прямо с порога: «Где эта сука?! Ты должен знать!» Я ей в ответ: «Да я-то тут при чем! Это же Калифия! Это она сломала нам жизнь! Давай, Констанция, ату – найди ее и убей! А потом еще раз убей! Смерть Калифии!!!»

Мумия в изнеможении откинулась на свое ложе.

– Вы прямо так ей и сказали? – спросил я. – Именно сегодня?

– Факт! – выдохнул старик. – Послал ее по следу. Пусть найдет эту… пред-исказительницу, – голос его ослаб. – Еще… бисквит…

Я положил ему на язык печенье. Оно растаяло, и он сбивчиво продолжил:

– Думаете про меня, что я тряпка и увалень? А у меня, между прочим, пол-лимона лежит в банке. Можете проверить. Откуда? Скупал на Уолл-стрит полумертвые акции и дожидался, когда они оживут. С 1941 года случилось много чего – Хиросима, Эниветок^[19], скандал с Никсоном… Тогда я и прикупил себе – и IBM, и Bell… Зато теперь я – хозяин шикарных видов на Лос-Анджелес. У меня есть портативный туалет системы Andy Gump. А мальчишка-посыльный из магазина в Глендейле притаскивает мне сюда наверх тушенку, консервированные бобы и бутилированную воду – а я отстегиваю ему чаевые. В общем, жизнь Райли!^[20] Надеюсь, теперь-то – полная явка призраков моего прошлого?

– Почти.

– Раттиган, конечно, Раттиган… – продолжал старик. – Браво, бис и бурные аплодисменты. В газетах про нее частенько писали… А знаете что? Забирайте-ка их. В четырех первых стопках слева и в шести – справа. Берите то, что лежит сверху. Они все разные. Кошечка немного наследила по дороге в Марокко^[21]. А сегодня вернулась специально, чтобы подчистить гуано.

– Вы ее действительно видели?

– А зачем видеть? Вполне хватило и того, что я слышал. Крик был такой, что самого Румпельштильцхена^[22] разорвало бы пополам, а потом опять склеило.

– Она хотела адрес Калифии?

– Да, и еще газеты… Забирайте их – и валите ко всем чертям. Этот чертов развод никогда не кончится…

– А это можно взять? – Я показал на приглашение.

– Да берите хоть всю пачку! Кому они нужны? Кто по ним явился? Только тупоголовые дружки Раттиган… Которыми она подтиралась вместо туалетной бумаги, а потом комкала и бросала в нужник. «Ничего, закажем еще!» – это была ее любимая фраза. Забирайте приглашения. Найдите газеты. Как, ты сказал, тебя зовут?

– Я не говорил.

– Ну и слава богу! А теперь идите! – сказал Кларенс Раттиган.

Мы с Крумли осторожно протиснулись между башнями лабиринта, взяли из разных стопок восемь разных газет – и уже собрались выруливать к выходу, как вдруг на нашем пути вырос мальчишка с картонной коробкой в руках.

– Что у тебя там? – спросил я.

– Продукты.

– Выпивка, что ли?

– Продукты, – сказал парень. – Он все еще… там?

– И больше не приходите! – раздался голос Тутанхамона из недр газетных катакомб. – Меня все равно не будет!

– Он еще там, – сказал мальчишка, заметно побледнев.

– Три пожара и одно землетрясение! И еще одно грядет… Я его чую! – Голос мумии стал слабеть.

Мальчик поднял на нас взгляд.

– Это все вы…

Я сделал шаг в сторону, пропуская его.

– Не двигайтесь и не дышите. – Он стал протискиваться мимо нас.

Мы с Крумли перестали двигаться и дышать.

И он скрылся.

Глава 11

С божьей помощью Крумли развернул свою колымагу и умудрился съехать вниз, не сорвавшись в пропасть. Всю дорогу я сидел, вытаращив глаза.

– Только ничего не говори. – Крумли старался не смотреть на меня. – Я не хочу это выслушивать.

Я судорожно сглотнул.

– Три пожара и одно землетрясение. И еще одно грядет!

– Я же просил! – Крумли врезал по тормозам. – Оставь свои жалкие мыслишки при себе! Можешь быть спокоен, землетрясение уже началось – «Раттиган» называется. Живым точно никто не уйдет! А теперь выметайся из машины.

– Я боюсь высоты.

– Ну, тогда захлопни пасть!

Мы проехали двадцать тысяч лье под гнетом тяжелого молчания. Встали в пробку, и я решил просмотреть газеты.

– Не понимаю, – сказал я, – почему он отдал нам именно их?

– А что там?

– Ровным счетом ничего. Ноль. Пшик.

– Дай-ка сюда… – Крумли взял газету и одним глазом заглянул в нее, а другим продолжал смотреть на дорогу.

Пошел дождь.

– Эмили Старр, умерла в двадцать пять лет, – зачитал он.

Автомобиль вильнул.

– Смотри на дорогу! – крикнул я.

Он взял следующую.

– Коринн Келли разводится с фон Штейнбергом…

Он швырнул газету через плечо.

– Ребекка Стендиш в больнице, при смерти…

Еще одна полетела ему за спину.

– Женевьев Карлос выходит замуж за сына Голдуина. Ну надо же…

В уютном свете молний Крумли просмотрел еще три выпуска. Все они так же перекочевали на заднее сиденье.

– А еще клялся, что дружит с головой. Нехорошо, нехорошо…

Я снова взялся за старую прессу.

– Наверное, мы что-то пропустили. Не стал бы он хранить их просто так.

– Да брось ты… Эти коллекционеры с психами по одним дорожкам ходят. И тараканы у них общие.

– Но ведь и Констанция… – начал я и тут же запнулся. – О боже… Сядь, а то упадешь!

– Да я и так сижу, – сказал Крумли, картинно откинувшись за рулем.

– Смотри, вот здесь, на страничке светской хроники. Огромное свадебное фото. Боже мой, Констанция, на двадцать лет моложе… И рядом с ней – мумия, тот самый мужик с холма, тоже еще свеженький – и вполне ничего из себя. А по бокам – Марти Кребс, помощник Льюиса Б. Мейера и… Шарлотта К. Калифия, подпись – астролог!

– Астролог! Да еще какой. Не успела предсказать свадьбу на Маунт-Лоу – как Констанция тут же побежала подтверждать прогноз. Поищи-ка лучше раздел некрологов.

– Некроло… Ого!

– Что там еще?

– Кое-что. Ежедневный гороскоп от… Царицы Калифии!

– И какие предсказания? Ясно? Безоблачно? Идеальный день, чтобы сажать овощи или выйти замуж за придурка? Огласи.

– «Удачная неделя, удачный день. Принимайте все предложения, совершайте любые сделки».

– Ну, хорошо – гороскоп, а дальше-то что? – спросил Крумли.

– Мы должны найти эту Калифию.

– Зачем?

– Если ты не забыл, она ведь тоже помечена красным. Надо увидеться с ней, пока ничего не случилось. Крест – это же знак смерти? Так ведь?

– Не факт. Этот Тутанхамон с Маунт-Лоу еще вовсю шевелит клешнями, а его имя тоже обведено – и с крестом у него все в порядке!

– Да, но у него есть предчувствие, что кое-кто точит на него зубы, – напомнил я.

– Кто – Констанция? Эта финтифлюшка?

– Хорошо… Допустим, старик пока жив – хотя от него толку, как от козла молока… Но это не значит, что Калифию уже не убрали. Может быть, она могла бы рассказать нам больше. Надо обязательно найти ее адрес.

– Всего-то? Аллилуйя! – Крумли резко свернул на обочину и вышел из машины. – Все-таки обидно, что большинство людей не имеют привычки думать. Понятно, что Констанция не думает никогда в принципе. Но мы-то! Надо быть совсем тупыми, чтобы не попытаться поискать адрес в «Желтых страницах»!

Он перебежал улицу, зашел в ближайшую телефонную будку, быстро пролистал справочник и вырвал оттуда страницу. Через минуту он был уже возле машины.

– Телефонный номер старый, а вот адресок может пригодиться.

Он сунул мне под нос вырванную страницу. Я прочел: «ЦАРИЦА КАЛИФИЯ. Хиромантия. Френология. Астрология. Египетская некрология. Ваша жизнь в моих руках. Добро пожаловать».

И в конце – месторасположение этого гнусного вместилища зодиака.

– Итак! – сказал Крумли, который после пробежки так часто и глубоко дышал, что был близок к обмороку из-за гипервентиляции легких. – Что мы имеем? Констанция вывела нас на египетскую древнюю книгу, а книга указала на Калифию, которая велела ей выйти замуж за монстра.

– Ну, это еще неизвестно!

– Ты даже не представляешь, насколько! Вот заодно все и выясним.

Он завел мотор, и мы поехали выяснять.

Глава 12

Как только мы вырулили на Бункер-Хилл к Центру парапсихических исследований Царицы Калифии, наше следствие сдвинулось с мертвой точки. Крумли едва успел бросить недобрый взгляд на парапсихическую вывеску, как я указал ему еще на одну, которая не могла его не порадовать: ПОХОРОННОЕ БЮРО КАЛЛАГАНА И ОРТЕГИ.

Это явно его воодушевило.

– Как будто домой приехал, – сказал он и остановил свой драндулет.

Я вышел.

– Ты идешь? – спросил я.

Крумли продолжал сидеть в машине, держась обеими руками за руль и изображая, как будто мы едем.

– Куда? – сказал он, выглядывая из-за опущенного стекла. – Мы же еще не до конца съехали. В смысле, с холма. Или, думаешь, окончательно?

– Короче, ты идешь? Ты мне нужен.

– Ну и что ты встал? – Крумли уже поднимался по крутым ступенькам бетонной лестницы.

Покрытая трещинами дорожка вела к ветхому сооружению, больше похожему на клетку для птиц, чем на жилой дом.

– Пекарный цех по производству дурных предсказаний, – сказал Крумли.

Мы прошли еще немного. Встретили на своем пути сначала кошку, потом козу, а потом павлина, который стал строить нам глазки, развернув свой тысячеглазый хвост. Я постучал в дверь – и ответом мне был целый снегопад облупившейся белой краски, которая тут же украсила мои ботинки.

– А дом-то крошится прямо на глазах, – заметил Крумли. – Как бы весь не раскрошился.

Я постучал еще раз – осторожно, одними костяшками. За дверью раздался звук, как будто кто-то передвигает по паркету огромный железный сейф. В дверь что-то бухнуло.

Я занес руку, чтобы постучать еще раз, но в этот момент противный голос произнес:

– Иди отсюда!

– Но я…

– Иди!

– Ради бога, пять минут… Четыре, две, одну! Мне нужна ваша помощь.

– Нет, – проскрипел голос, – это мне нужна ваша помощь.

Мой мозг лихорадочно перебирал карточки в архивах, пока не наткнулся на мумию.

– Вам что-нибудь известно о происхождении слова «Калифорния»? – прошамкала она.

Я повторил ее вопрос.

За дверью повисло гробовое молчание, а затем голос прошипел:

– Черт знает что…

По очереди проскрежетали три замка.

– Этого никто не знает, про Калифорнию. Никто.

В двери появилась щель.

– Ладно, давайте… – сказал голос.

Из щели высунулась ладонь, похожая на мясистую морскую звезду.

– Кладите свою!

Я накрыл ее ладонь своей.

– Переверните.

Я перевернул руку ладонью вверх, и она сжала ее, как в тисках.

– Расслабьте.

Она помяла мою руку, затем большим пальцем прощупала линии на ладони.

– Не может быть, – прошептала она.

Обследовала бугорки, расположенные под пальцами.

– Так и есть, – со вздохом сказала она.

А потом добавила:

– Вы помните свое рождение.

– Откуда вы узнали?

– Вы же седьмой сын седьмого сына!

– Ничего подобного, – сказал я, – я один в семье, у меня нет братьев.

– Боже! – Ее рука дернулась. – Вы будете жить вечно!

– Никто не…

– А вы будете. Не само ваше тело, а то, что вы делаете. Чем вы занимаетесь?

– Вообще-то, моя жизнь у вас в руках…

Она издала смешок.

– Понятно. Актер? Нет… Внебрачный сын Шекспира.

– У него не было сыновей.

– Значит, Мелвилла^[23]. Внебрачный сын Германа Мелвилла.

– Было бы неплохо.

– Так оно и есть.

Я услышал, как от двери со скрипом отъехало что-то тяжелое, после чего она медленно отворилась.

Моему взору предстала необъятных размеров женщина в огромной мантии из красного бархата – она сидела на троне, поставленном на колесный ход. Громыхая по паркету, этот трон отвез ее в глубину комнаты и остановился у стола, где в свете витражной лампы сияли искрами сразу четыре хрустальных шара. Там же маячил и железный сейф. Не было никаких сомнений, что из недр вот этой стотридцатикилограммовой мясной туши берет начало не что иное, как пронзающий все живое взгляд Царицы Калифии – астролога, хироманта, френолога и специалиста по прошлому и будущему.

– Проходите, я не кусаюсь, – сказала она.

Я вошел. Следом за мной – Крумли.

– Но дверь оставьте открытой, – добавила она.

Во дворе прокричал павлин, и я решил, что это сигнал к тому, чтобы показать ей другую руку.

Поглядев в нее, Царица Калифия отпрянула, как будто ее обдало жаром.

– Вы знаете Грина – писателя? – тихо спросила она. – Грэма Грина?

Я кивнул.

– У него есть роман о священнике, потерявшем веру. Который потом лицезрел чудо – сам же его и вызвал. И его вера воскресла – с такой силой, что он сам чуть не умер от шока…^[24]

– И что?

– И вот… – Она вдруг замолчала и уставилась на мою ладонь, как будто это был предмет, никак не связанный с остальным моим телом. – О боже…

– С вами случилось то же самое, что с тем священником?

– Боже милосердный! – Она почти меня не слушала.

– Вы потеряли веру и дар исцеления?

– Да, да… – очнулась она.

– А теперь, вот прямо сейчас, она к вам вернулась?

– Да, черт возьми!

Я прижал руку к груди, чтобы прекратить доступ к информации.

– И как же вы это поняли? – спросил я.

– А мне и понимать не надо. Это же… как удар током.

Я помахал перед ней свадебным приглашением и страничкой светской хроники.

– Вы были у него наверху… – сказала она.

– Нечестно. Вы подсмотрели.

Она криво ухмыльнулась и издала утробный смешок.

– От него люди рикошетом попадают ко мне.

– Не думаю, что это происходит часто, – сказал я. – Можно мне сесть? Иначе я просто упаду.

Она кивнула на стул, стоящий на безопасном расстоянии от ее трона. Я тут же плюхнулся на него.

Крумли, на которого никто не обращал внимания, стоял в сторонке и имел крайне недовольный вид.

– Так вот, о Раттигане. У него в принципе редко кто бывает. Никто не знает, что старик еще жив и что он живет на Маунт-Лоу. А вот сегодня, представьте, нагрянули гости – да еще со скандалом.

– Истеричка… – На вершину горы мяса словно набежала черная туча. – Я ее на порог не пустила!

– Кого – ее?

– Говорила же я себе: не рассказывай никому о будущем, даже если ты его знаешь. – Царица Калифия бросила взгляд на свои хрустальные шары. – Намекнуть – пожалуйста! Но я не обязана никому указывать, какие акции покупать и с кем ложиться в постель. Диету могу посоветовать, витамины продаю, китайские травы… Но не бессмертие же.

– А сами только что обещали.

– Вы – другое дело. – Она вытянулась вперед, и колеса ее трона скрипнули. – Ваше будущее у меня – как на ладони. Я еще никогда не видела ничье будущее так четко. И я вижу, что вы в смертельной опасности! Вы можете выжить, но кто-то очень хочет этому помешать. Будьте осторожны!

Она закрыла глаза и на некоторое время погрузилась в молчание.

– Вы – ее друг? Вы знаете, о ком я.

– И да и нет, – сказал я.

– Все так говорят. В ней и черное, и белое, и черт знает что еще.

– Мы, вообще, о ком говорим?

– Обойдемся без имен. Это ее я на порог не пустила. Час назад.

Я переглянулся с Крумли.

– Похоже, мы идем за ней след в след. Вот-вот догоним.

– Не советую, – сказала Калифия. – Она так тут верещала, что я не удивлюсь, если у нее в кармане нож. Орала мне: «Никогда не прощу! Ты нас направила на ложный путь! Мы запутались! Мы заблудились! Чтоб тебе гореть в аду!» А потом газанула и уехала. А я теперь всю ночь спать не буду.

– Может, я скажу глупость, но она не уточнила – куда?

– Почему глупость? – сказала Калифия. – Значит, так. Сначала она сходила к этому старому болвану на Маунт-Лоу, которого когда-то бросила в одну ночь… Потом заявилась ко мне, которая ее во все это «втянула»… Ну а теперь, наверное, на очереди тот, кто проводил церемонию. Мечтает собрать нас всех вместе и сбросить со скалы!

– Придется ей, видимо, похоронить эту мечту.

– Как знать? Сколько женщин было у вас за всю жизнь?

Подумав, я с некоторым смущением ответил:

– Одна.

Царица Калифия промокнула лицо носовым платком величиной с банное полотенце и, вновь войдя в образ, царственно подъехала ко мне. Свой трон она приводила в движение с помощью ног, обутых в изящные туфельки. Я вдруг заметил, что ее кукольные ступни занимают неправдоподобно малую территорию на фоне бескрайних просторов туловища – особенно по сравнению с огромной луной обрюзгшего лица. И где-то там, под всей этой массой, вдруг промелькнул призрак Констанции…

Царица Калифия закрыла глаза.

– Она вас использует. Вы ее любите?

– Соблюдая технику безопасности…

– Правильно. Будьте всегда начеку. Она просила вас сделать ей ребенка?

– Если и просила, то без помощи слов.

– Действительно, а зачем слова? Рожать мертвых выблядков можно и без слов. Расплодила монстров по всей долине Лос-Анджелеса… Загадила и без того вшивый Голливуд до самого Мейна… Вот что я вам скажу: сожгите постель, в которой вы с ней спали, развейте пепел по ветру и пригласите священника.

– Какого еще священника, зачем?

– Какого конкретно, скажу позже. А пока продолжим по поводу… – Она запнулась, чтобы ненароком не произнести имя. – По поводу нашей дорогой подруги. Что-что, а исчезать из поля зрения она любит. Это одна из ее фирменных уловок – заставлять мужчин нервничать. Сначала она быстренько выносит им мозг. А потом они выходят на улицы и устраивают массовые беспорядки. Так что в вашей ситуации… Помните такую игру – «Кролик Виггили»?^[25] Как там было? «Скок-поскок – на шесток, и молчок!»

– Но я ей нужен!

– Конечно, нужен! Еще бы! Она же питается дурной энергией. Получает удовольствие, когда делает кому-нибудь гадости. Она бы и Рим смогла разрушить одним только взглядом. А вас так просто сожрет – и не подавится. Эх, попадись она мне… так бы и раздавила прямо вот этими колесами! Ладно, давайте руку, посмотрю еще раз… – Трон снова заскрипел, и гора плоти угрожающе приблизилась.

– Хотите забрать свои предсказания обратно?

– Нет. Я говорю только то, что вижу на ладони. В жизни вы можете все сделать по-другому! Порвите газету. Сожгите приглашение. Уезжайте из города. А главное – пожелайте ей смерти. Так и скажите: умри, гадина. Но не при личной встрече, а по телефону, желательно отъехав подальше. А теперь идите!

– А сейчас мне… куда?

– О господи… – раздраженно прошептала она, закрыв глаза. – Загляните в приглашение.

Я поднял к глазам листок и прочел:

– Шеймус Брайан Йозеф Раттиган, собор Святой Вивианы, священник.

– Идите к нему и скажите, что его сестра на полпути в ад – пусть пришлет ей святой водички. А теперь все, валите отсюда! У меня и без вас куча дел.

– Интересно, каких?

– Тьфу на тебя!

Крепко сжимая в потной руке отца Шеймуса Раттигана, я попятился назад и натолкнулся на Крумли.

– А вы, собственно, кто? – спросила Калифия, наконец-то заметив, что у меня есть спутник.

– Я думал, вы знаете… – сказал Крумли.

Мы вышли и прикрыли за собой дверь.

Через несколько секунд дом содрогнулся от глухого удара, и Калифия крикнула из-за двери:

– И передайте ей, чтобы больше здесь не появлялась!

Я переглянулся с Крумли.

– А тебе она будущее так и не предсказала…

– Воистину, безгранично милосердие господне, – сказал Крумли.

Глава 13

Мы спустились по крутой лестнице, и уже возле машины Крумли пристально вгляделся в мое лицо, освещенное мертвенным лунным светом.

– Что это с тобой? – спросил он.

– А что?

– У тебя вид как у бешеной собаки.

– Ну, я же только что приобщился к вере…

– Ладно, залезай уже, с божьей помощью.

Я сел в машину, чувствуя, как меня пробирает озноб.

– Куда едем?

– К собору Святой Вивианы?

– Жеваный карась!

Он включил зажигание.

– Нет! – взмолился я. – Еще одной очной ставки я не выдержу. Давай лучше домой, Джеймс! В душ, потом по пиву – и на боковую. А Констанцию догоним с утра.

Мимо правого борта неспешно проплыла вывеска «Каллаган и Ортега». Наконец-то у Крумли был довольный вид.

Перед тем как пойти в душ, принять пиво и заснуть мертвецким сном, я развесил над кроватью семь из восьми трофейных газет – на случай, если я проснусь и мне в голову придут конструктивные мысли.

Должны же быть причины, по которым все эти имена, фотографии, крупные и мелкие заголовки бережно хранились долгие годы. Необъяснимые или объяснимые причины.

– Ну вот, пароход тебе в рот! – проворчал Крумли. – Ты что – собрался ночевать со всей этой мертвечиной?

– Ночью они все спрыгнут со стены, пролезут сквозь мои веки в череп и пройдут обработку в творческом полушарии мозга.

– В творческом, говоришь? Японские самураи… Американские бульдоги… Все они спрыгнут с катушек, как ты, и будет у вас один общий дурдом?

– Знаешь что? Если в мозг ничего не вкладывать, то ничего и не выйдет.

– Подожди, пока я прикончу бутылочку… – Крумли глотнул пиво. – А потом уже ночуй со своими дикобразами. И вставай с первыми пандами… – Он кивнул в сторону чьих-то висящих на стене фамилий, фотографий и биографий. – Констанция там где-нибудь есть?

– Пока что она на кладбище несбывшихся надежд.

– Ладно, греби в душ. А я тут посторожу некрологи. Если начнут спрыгивать, буду кричать. Кстати, как ты насчет того, чтобы опрокинуть на ночь по стаканчику маргариты?^[26]

– Признаться, я ждал этого вопроса.

Глава 14

В полдень мы уже ехали к собору Святой Вивианы – Центральный район Лос-Анджелеса, Скид-Роу…^[27] Мы двигались на восток, минуя большие трассы.

– Смотрел «Если бы у меня был миллион»? – спросил Крумли. – Помнишь, там Уильям Филдс^[28] накупил себе старых «Фордов» и таранит на них дорожное хамье? Я тоже не люблю большие магистрали. Ездить невозможно – так и хочется вломиться кому-нибудь в зад… Ты меня слушаешь?

– Надо же, Раттиган… – сказал я. – Я думал, что хорошо ее знаю…

– Как бы не так, – краем губ усмехнулся Крумли. – Хрена ты кого знаешь. Великий американский роман он собрался писать… Научись сперва отличать дерьмо от шоколадки. Все герои на одно лицо – прекрасные принцы и скромные пастушки, – он махнул рукой. – Тебя спасает лишь то, что другие писатели и того хуже – только поэтому вся твоя приторная хрень сходит тебе с рук. А дерьмо – что? Дерьмо пусть месят реалисты…

Я молчал.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – Крумли спохватился и сбавил тон. – Ты любишь людей, которые этого недостойны.

– Ты имеешь в виду себя, Хрум-хрумли?

Он покосился на меня с некоторой опаской.

– Да я-то еще ладно, – сказал он. – Слегка потертый, но пробу еще пока есть где ставить… Стоп! – Крумли ударил по тормозам. – Круглый свод – там поп живет!

Я выглянул в окно и увидел собор Святой Вивианы на Скид-Роу. Здесь было так тихо, что казалось, здешние обитатели вымерли, а у тех, кто остался, жизнь протекает, словно в замедленном кино.

– Вот где селиться-то надо было… – сказал я. – Ты пойдешь внутрь?

– Черта с два! Меня отлучили от церкви еще в возрасте двенадцати лет – за связи с порочными женщинами.

– Снова причащаться не собираешься?

– Разве что когда умру… Выпрыгивай, неудачник. Приехали. От Царицы Калифии прямиком к Царице Ангелов.

Я вышел из машины.

– Прочти за меня «Аве, Мария», – сказал Крумли.

Глава 15

В храме после полудня был мертвый час. Только одна прихожанка, желающая покаяться, ждала возле исповедальни. Вышел священник и кивком пригласил ее пройти в кабинку.

По его лицу я сразу понял, что мы пришли по адресу.

Как только женщина ушла, я незаметно нырнул на ее место.

В окошке за решеткой зашевелилась тень.

– Слушаю, сын мой.

– Простите, святой отец, – выпалил я. – Калифия…

В ту же секунду я услышал ругательство, и дверца исповедальни со стороны священника со стуком распахнулась. У святого отца был такой вид, как будто словом «Калифия» я нанес ему пулевое ранение.

В окошке сидело ожившее дежавю Раттиган. У меня было полное ощущение, что передо мной скелет Констанции, на который каким-то неведомым образом надели другую плоть. В результате этих преобразований коричневый загар превратился в мертвенно-бледную немощь священника эпохи Ренессанса, а губы, открытые наслаждениям и изысканным блюдам, были заменены на уста, никогда ничего не жаждавшие, кроме молитвы о спасении. Он был похож на Савонаролу^[29], который умоляет безмолвствующего Господа простить ему неистовые речи – и при этом у него из глаз, откуда-то из глубины черепа, дерзко выглядывал призрак Констанции.

После некоторых внутренних терзаний отец Раттиган счел меня достаточно безопасным, несмотря на оброненное мной слово, и, кивнув в сторону ризницы, завел меня туда и закрыл дверь.

– Вы ее друг?

– Нет, сэр.

– Прекрасно! – Он слегка помедлил и продолжал: – Садитесь. У вас есть пять минут. Меня ждет кардинал.

– Тогда вам лучше идти.

– Пять минут… – сказала Констанция, скрытая под маской своего генетического двойника. – Слушаю вас.

– Недавно я был у…

– Калифии… – В голосе священника послышалось плохо скрываемое раздражение. – Царица! Отправляет ко мне людей, которым сама помочь не может. При этом у нее своя вера, а у меня – своя…

– Констанция опять пропала, святой отец.

– Опять?

– Так сказала Царица… гм… Калифия.

Я достал Книгу мертвых и дал отцу Раттигану полистать.

– Где вы ее взяли?

– У Констанции. Она сказала, что ей кто-то ее прислал. То ли чтобы напугать, то ли чтобы убить, то ли бог весть для чего еще. Во всяком случае, только она знает, насколько это реальная угроза.

– Думаете, она может прятаться просто всем назло? – Он на некоторое время задумался. – Не знаю, что и сказать… У меня лично двоякое ощущение. Ведь когда-то нашлись люди, которые сожгли Савонаролу, а теперь находятся те, которые ему поклоняются… Наверное, один из самых странных парадоксов – это когда грешник и святой – одно и то же лицо.

– Между ними много общего, святой отец, – позволил себе вставить реплику я. – Многие грешники становятся потом святыми, не так ли?

– Вам что-нибудь известно о Флоренции времен 1492 года, когда Савонарола заставил Боттичелли сжечь свои картины?

– Нынешний век интересует меня больше, сэр… э-э-э… святой отец. Савонарола жил раньше, а Констанция – сейчас.

– О да… Если бы Савонарола был с ней знаком, он бы убил себя сам. Нет, так невозможно. Я должен подумать. С самого восхода ничего не ел. У меня тут есть хлеб и вино. Давайте перекусим, пока я не свалился в голодный обморок.

Добрый батюшка достал из чулана буханку хлеба и кувшин с вином, и мы сели за стол. Он преломил хлеб, а потом налил вина: себе – немного, а мне – побольше, против чего я нисколько не возражал.

– Вы – баптист? – спросил я.

– Как вы догадались?

– Можно я об этом умолчу?

Я осушил свой стакан.

– Так вы поможете мне с Констанцией, святой отец?

– Нет… О господи! Ну, ладно.

Он снова наполнил мой стакан.

– Прошлой ночью… Ну да, прошлой… Я засиделся в исповедальне. У меня было такое чувство… что кто-то должен прийти. И вот, примерно в полночь, в исповедальню зашла женщина. Довольно долго она просто сидела и молчала, и, в конце концов, мне пришлось воззвать к ней, как Иисус к Лазарю. И вот тогда она разрыдалась. И стала говорить, говорить, говорить… Вывалила мне все свои грехи за год, потом за десять лет, за тридцать… Рассказывала все подряд – и не могла остановиться. Ночь за ночью – чем дальше, тем отвратительнее… Потом вдруг замолчала, и только я хотел ей дать наставление читать «Аве, Мария», как она… сбежала. Я скорее зашел в кабинку исповедальни, но там остался только запах ее духов. Господи, боже мой…

– Это были духи вашей сестры?

– Вы имеете в виду Констанцию? – отец Раттиган откинулся на спинку стула. – Чтоб они в аду сгорели, эти ее духи…

Надо же, прошлой ночью. Всего несколько часов назад. Если бы мы с Крумли вчера все-таки поехали…

– Наверное, вам лучше идти, святой отец, – сказал я.

– Кардинал подождет.

– Ну, хорошо, – сказал я. – Если она придет еще раз, вы можете позвонить мне?

– Нет, – ответил священник. – В исповедальне – как в адвокатской конторе, все сведения о клиентах хранятся в тайне. Вы расстроены?

– Да, – сказал я, не заметив, что при этом нервно кручу на пальце обручальное кольцо.

Разумеется, это не ускользнуло от бдительного ока отца Раттигана.

– А ваша жена обо всем этом знает?

– В общих чертах.

– Какие у вас, однако… высокие отношения.

– Моя жена мне доверяет.

– Жены это умеют, благослови их Господь. И что, моя сестра, по-вашему, достойна того, чтобы ее спасать?

– А вы думаете – недостойна?

– Для меня все ее достоинство умерло, когда она сказала, что искусственное дыхание изо рта в рот – это одна из поз Камасутры…

– Ох, Констанция! Но все-таки, святой отец, если она объявится, пожалуйста, наберите мой номер и просто повесьте трубку. Это будет для меня знак, что она у вас.

– Вам не откажешь в упорстве и изобретательности. Ладно, диктуйте телефон. Вы, конечно, не баптист, но уж точно честный христианин.

На всякий случай я оставил ему не только свой номер, но и Крумли.

– Просто позвоните – и все, святой отец.

Священник просмотрел номера.

– Мы все живем на склоне холма, – сказал он, – но кому-то из нас чудом удается пустить там корни… Лучше не ждите этого звонка. И не рассчитывайте на него. Оставлю еще ваш номер своей ассистентке, Бетти Келли, о’кей? Почему вы все это делаете?

– Она же катится в пропасть.

– Смотрите, как бы она и вас за собой не утащила. Нехорошо, конечно, так говорить… Но как-то в детстве она пошла кататься на роликах и выехала на проезжую часть. Просто ради смеха. – Его глаза влажно блеснули. – Почему я вам все это рассказываю?

– Лицо у меня такое.

– Что?

– Лицо. Сам я, сколько ни смотрю в зеркало, этого не замечаю – ну, выражение же постоянно меняется. А на самом деле, если приглядеться, то я – помесь младенца Иисуса и Чингисхана. Все мои друзья от этого в шоке.

Этот ответ немного приободрил священника.

– Синдром саванта…^[30] – сказал он.

– Вроде того. В школе я одним только своим видом вызывал у сверстников острое желание набить мне морду. Так что вы говорили?

– Я – говорил?! Ну, допустим, говорил. Если та женщина, что приходила ночью, – действительно Констанция, хотя голос был вроде не ее, то она, кроме всего прочего, пыталась дать мне… гм… распоряжения. Да, представьте себе, распоряжения – священнику. Поставила мне срок: двадцать четыре часа. За это время я, видите ли, должен отпустить ей все ее грехи, все двадцать тысяч – оптом. А она вернется и проверит. Как будто мы на рынке… Я говорю ей: прежде ты должна простить их себе сама, а потом уже просить о прощении других. Господь любит тебя. А она сказала: «Да нет, как-то не очень он меня любит», – и ушла.

– Как вы думаете, она вернется?

– С двумя голубками на плечах, как у папы римского. Или с громом и молнией.

Отец Раттиган проводил меня к выходу.

– А этот ее вид, прости господи… Ни дать, ни взять – сирена, заманивающая в пучину несчастных моряков. Вы тоже – один из них?

– Нет, святой отец. Я – несчастный, который пишет о жизни на Марсе.

– Надеюсь, у них там жизнь получше, чем у нас… Вспомнил! Вот что она еще сказала…

Что будет теперь посещать другую церковь.

И больше не станет докучать мне своими признаниями.

– Какую церковь, святой отец?

– Китайскую. Имени Граумана^[31].

– У них большая паства… Вы были там?

– Смотрел «Царя царей»^[32]. Честно говоря, площадка перед входом понравилась мне гораздо больше, чем сам фильм… У вас такой вид, как будто вы хотите немедленно сорваться и убежать.

– В новую церковь, святой отец. Китайскую. Имени Граумана.

– Не ходите по следам на зыбучем песке. Многие грешники в нем канули. Какой фильм там сейчас крутят?

– Кажется, «Джек и бобовый стебель» с Эбботтом и Костелло^[33].

– Плакать хочется, – вздохнул святой отец.

– Мне тоже, – сказал я, направляясь к выходу.

– Помните о зыбучем песке! – крикнул отец Раттиган, когда я уже выходил из дверей.

Глава 16

Мы взяли курс на противоположный конец города, и всю дорогу я чувствовал себя воздушным шариком, в который вместо гелия вдохнули Большие надежды^[34]. Крумли приходилось периодически хлопать меня по плечу, чтоб я ненароком не улетел. Но должны же мы были попасть в эту чертову «другую церковь».

– Тоже мне церковь, – проворчал Крумли. – С каких это пор киносеансы стали заменять Отца, Сына и Святого Духа, вместе взятых?

– Со времен «Кинг-Конга». Если мне не изменяет память, тысяча девятьсот тридцать второй год. Фэй Рэй^[35] тогда поцеловала меня в щечку…

– Да что вы говорите! Долбать-колотить! – сказал Крумли и включил радио.

«…ближе к вечеру, – донеслось из динамика, – Маунт-Лоу…»

– Ты слышал? – У меня внутри все похолодело.

Голос продолжал: «Смерть… полиция… Кларенс Раттиган… жертва… – опять часть слов съели помехи. – Нелепый случай… был раздавлен насмерть старыми газетами… вспоминаются братья из Бронкса, на которых обрушились штабеля старых газет, которые они сами же и собирали. Газеты-убийцы…

– Выключи.

Крумли выключил.

– Бедная заблудшая душа… – сказал я.

– Так уж и заблудшая?

– Станет заблудшей, ведь проводить-то некому. И никто ее не проводит…

– То есть ты хочешь сказать, мы едем сейчас туда?

– Надо… поехать, – с трудом выговорил я, недвусмысленно шмыгая носом.

– Ты же совсем не знал его, – сказал Крумли. – Может, хватит сырость тут разводить?

Последняя полицейская машина как раз отъезжала. Трупоперевозка, судя по всему, уехала уже давно. У подножия холма Маунт-Лоу оставался только один случайный полицейский на мотоцикле. Крумли высунулся из окна.

– Можно нам проехать наверх – или есть ограничения?

– Из ограничений – только я, – ответил офицер. – Но я уже уезжаю.

– А репортеры были?

– Да нет, там ничего интересного.

– Абсолютно ничего… – сказал я и снова шмыгнул носом.

– Да едем мы, едем, успокойся, – проворчал Крумли, выкручивая руль. – Смотри только, не утони в соплях по дороге.

Я взял себя в руки и замолчал – правда, ненадолго.

Полицейский на мотоцикле скрылся, и мы тронулись по тропе наверх, к развалинам Карнакского храма, руинам Долины царей и затерянным землям Каира. И всю дорогу у меня не закрывался рот.

– Лорд Карнавон откопал царя, – говорил я. – Мы – хороним царя. Я сам бы не отказался от такой могилы…

Мы прибыли на вершину.

– Булл Монтана, – сказал Крумли, – булка, бульдог, бульдозер…

Вместо древних руин мы увидели… да, именно бульдозер, водитель которого, судя по всему, не умел читать. Попирая колесами могучие газетные пирамиды, он явно не ведал, что творит и какой урожай собирает. Аукционы Херста^[36] двадцать девятого года… Откровенное интервью Маккормика для Chicago Tribune^[37], тридцать второй год… И далее по списку: Рузвельт, Гитлер, Малышка Роуз Мари^[38], Мари Дресслер^[39], Эйми Семпл Макферсон…^[40] Навсегда замолчали. Похоронены. И не один раз… Я выругался.

Некоторое время Крумли удавалось удерживать меня за рукав: я рвался выпрыгнуть из машины и начать немедленно спасать ПОБЕДУ В ЕВРОПЕ, ГИТЛЕРА В БУНКЕРЕ или, на худой конец, ЭЙМИ, ВЫХОДЯЩУЮ ИЗ МОРСКОЙ ПЕНЫ.

– Сидеть…

– Нет, ты посмотри! Что он творит?! Им же цены нет! Надо что-то делать!

Я вырвался из его лап, бросился в гущу событий и выхватил наугад несколько передовиц. Рузвельт избран… Рузвельт умер… переизбран… а утром уже – Хиросима и Перл-Харбор.

– Спасибо тебе, господи! – прошептал я, прижимая все эти ужасы к сердцу, как будто это были мои родные дети.

В это время Крумли удалось урвать Я ЕЩЕ ВЕРНУСЬ, – СКАЗАЛ МАКАРТУР^[41].

– Наверное, ты прав, – сказал он. – Он, конечно, был тот еще отморозок, но лучше его в Японии императора не было.

Моторизированная старуха с косой остановилась, и водитель высунулся посмотреть, что это за мусор болтается у него под колесами. Мы с Крумли отпрыгнули в сторону, после чего он с хрустом проложил борозду к мусорной машине, где уже заняли свое место МУССОЛИНИ БОМБИТ ЭФИОПИЮ, ЖАНЕТТ МАКДОНАЛЬД ВЫХОДИТ ЗАМУЖ и СКОНЧАЛСЯ ЭЛ ДЖОЛСОН^[42].

– Не курить! Пожароопасно! – проорал он.

И на моих глазах полсотни лет в самом прямом смысле слова отправились на свалку истории.

– Как сухостой… – с горечью сказал я. – Ничуть не хуже…

– Ты о чем?

– Не более чем легко воспламеняющиеся материалы… Я не удивлюсь, если в будущем люди будут использовать газеты и книги для растопки.

– Так они уже используют, – сказал Крумли. – Мой отец зимой всегда подсовывал в печку кусок газеты и чиркал спичкой. Каждое утро.

– А книги?

– Надо быть полным идиотом, чтобы растапливать печь книгами… Стоп! А что это мы так разволновались? Не иначе как собрались писать десятитонную энциклопедию?

– Нет, просто рассказ про одного человека, от которого пахло керосином^[43], – сказал я.

– Человека, говоришь…

Мы прошлись по остаткам грандиозной полувековой помойки. Дни, ночи и целые годы хрустели под нашими ногами, как сухой завтрак.

– Иерихон^[44], – сказал я.

– Думаешь, кто-то пришел сюда с трубой и… натрубил?

– Скорее даже наорал… Крику было много. И здесь, и у Царицы Калифии.

– А потом еще у святого отца, – сказал Крумли. – Удивительно, как только его церковь не рухнула под этим напором… Смотри-ка, а ведь мы стоим на Омаха-бич^[45], в Нормандии, прямо в центре театра военных действий Черчилля. А вот и зонтик Чемберлена…^[46] Ты, вообще, прочувствовал момент?

– Более чем. Я все думаю о том, что ощущал старик Раттиган в последнюю секунду… Когда тонул в этом потоке из фалангистов Франко, гитлерюгенда, сталинских коммунистов, беспорядков в Детройте и воскресных комиксов мэра Ла Гуардия… Ну и смерть!

– Ладно, замнем. Посмотри лучше сюда.

Из кучи кошачьего наполнителя, густо перемешанного с ОБРУШЕНИЯМИ РЫНКА и КРИЗИСАМИ БАНКОВ, символически торчал обломок смертного одра Кларенса Раттигана. Подняв венчавший эту конструкцию выпуск театральной странички, я обнаружил там танцующего Нижинского.

– Еще один чокнутый, для комплекта, – сказал Крумли. – Нашли друг друга. Нижинский и Раттиган – один чокнутый сохранил другого.

– Вытри глаза.

Крумли вытер – и там было что вытирать.

– Ну, хватит! – сказал он. – Чертово кладбище. Пошли!

Напоследок я подобрал ТОКИО ПРОСИТ МИРА…

И мы поехали к морю.

Крумли привез меня в мое старое бунгало на побережье, и в это время опять пошел дождь. Я вдруг почувствовал, как со стороны океана повеяло угрозой ночного шторма, убийственные волны которого вполне могли принести с собой Констанцию – мертвую, разумеется. И еще какого-нибудь Раттигана, тоже мертвого… И вообще, смыть к чертовой матери всю мою постель, перемешав ее с водорослями. Нет уж, дудки! Перед уходом я сорвал со стены газеты Кларенса Раттигана.

После этого Крумли отвез меня домой – в глубь материка, в поселок, где не было никакого шторма, где меня ждал пустующий коттедж и припасенная водка под кодовым названием «Эликсир Крумли». Оставив друга с рюмкой у изголовья и включенным светом, он сказал, что обязательно позвонит чуть позже – узнать, хорошо ли я тут себя веду. И уехал.

Я прислушался. По крыше барабанил град – как будто кто-то заколачивал гвозди в крышку гроба. Я позвонил Мэгги на другой континент, прямо сквозь дождь.

– Мне слышится – или кто-то плачет? – спросила она.

Глава 17

Солнце уже видело десятый сон за горизонтом, когда у меня зазвонил телефон.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? – спросил Крумли.

– Ночь на дворе, черт бы тебя побрал!

– Похоже, эти смертники основательно выбили тебя из колеи. Нельзя же так раскисать! Ведешь себя как плаксивая баба-истеричка… Или маменькин сынок с бумажными платочками во всех кармашках.

– Если я и сынок, то уж, во всяком случае, не твой.

– Так. Быстро в душ, чистить зубы – и на выход. И не забудь прихватить с веранды Daily News. Это я оставил, когда звонил в твой чертов звонок, а ты не отзывался. Нашей Царице Калифии надо было не тебе судьбу предсказывать, а себе самой…

– А что, она…

– В семь тридцать я выезжаю на Бункер-Хилл. Будь у входа в чистой рубашке и с зонтиком.

Ровно в семь тридцать… девять я был у входа в чистой рубашке и с зонтиком. Когда я сел в машину, Крумли взял меня за подбородок и внимательно изучил выражение моего лица.

– Смотри мне, чтоб без проливных дождей!

Он вдарил по газам, и мы устремились на Бункер-Хилл.

Вид похоронного бюро «Каллиган и Ортега» нас насторожил. И вообще, нигде не было ни полицейских машин, ни карет трупоперевозки.

– Знаешь, есть такой шотландский эль – называется «Старый особый»? – спросил Крумли, когда мы припарковались к обочине. – Тебе не кажется, что здесь как-то подозрительно, по-особому тихо?

Я развернул на коленях газету. Калифия не попала на первую полосу. Ее скромно прикопали поближе к некрологам.

«Знаменитый медиум, прославленная актриса немых фильмов, погибла, упав с лестницы. Альма Кроун, более известная как Царица Калифия, была обнаружена на крыльце собственного дома на Бункер-Хилл. Соседи сообщают, что слышали крик ее павлина. Судя по всему, Калифия вышла посмотреть, что случилось, и упала на ступеньках. Ее книга «Химия хиромантии» в 1939 году стала бестселлером. Свой прах Калифия завещала развеять в египетской Долине царей, где, как полагают некоторые, она родилась».

– Редкостная чушь, – сказал Крумли.

Приглядевшись, мы заметили, что у входа в дом Царицы темнеет чей-то силуэт, и решили подойти. На ступеньках крыльца сидела молодая особа лет двадцати – смуглая, с длинными темными волосами, – судя по всему, цыганка. По ее лицу ручьями текли слезы, которые она даже не пыталась утереть.

– Господи! Это так ужасно! – рыдая, проговорила она, указывая на парадную дверь. – Так ужасно!

Я открыл дверь и заглянул внутрь.

– О боже, нет…

Подошел Крумли, чтобы тоже взглянуть на картину разорения.

Дом Калифии был полностью опустошен. Как будто какая-то загадочная компания по перевозке грузов старательно вывезла отсюда все: картины, хрустальные шары, карты таро, лампы, грампластинки, мебель…

Я прошел на небольшую кухню и принялся открывать ящики. В них было пусто, как после вакуумной уборки. В серванте тоже – ни специй, ни варенья. Не оставили ничего даже собаке.

Спальня – горы пустых плечиков в гардеробной. Ни платьев размером с туристическую палатку, ни туфель, ни чулок.

Мы с Крумли снова вышли на крыльцо и с немым вопросом уставились на цыганку.

– Все! – вскричала она, указывая вокруг себя сразу в нескольких направлениях. – Все вынесли! На моих глазах! Они, видите ли, бедные, неимущие! Простите их, несчастных! Как только полиция за порог – сразу набежали, оттолкнули меня – и вперед… Бедные они! Вы бы видели, что они тут устроили. Все носятся! Туда-сюда, туда-сюда! Старики, старухи, дети… Кричат, гогочут – прямо как стая ворон. Вот это хватай, вот это не забудь! Все подряд сметали – стулья, картины, шторы, книги… Фиесту себе устроили! Через час здесь было уже пусто. Вон туда, вон в тот дом все снесли, на той стороне напротив. Ну не смешно ли… Посмотрите на мои руки – до крови! А вам что – нужны какие-то вещи Калифии? Идите! Пожалуйста, идите, постучитесь к ним! Давайте, ну что же вы, идите!

Мы с Крумли присели на крыльцо рядом с ней – я справа, а Крумли слева, и взяли девушку за руки.

– Сволочи! – прошипела она. – Какие же сволочи!

– Что уж теперь? – сказал Крумли. – Ступай-ка домой. Тут сторожить нечего. Ничего не осталось.

– Осталось. Она еще там. Тело забрали, но она еще там. Она меня пока не отпустила.

Мы, не сговариваясь, оглянулись на дверь, как будто ожидали увидеть на ней, как на экране, гигантский призрак Калифии.

– А как ты узнаешь, что она тебя отпустила?

Цыганка подняла сверкающий взгляд.

– Узнаю.

– Ты куда? – спросил Крумли, в то время как я уже переходил улицу к дому напротив.

Постучал. Тишина. Еще раз постучал.

Заглянул в окошко. В глубине дома просматривалось нагромождение мебели, прямо посреди комнаты – там, где ее быть явно не должно. А также неадекватное количество ламп и свернутых в рулоны ковров.

Я выругался и пнул дверь ногой. Затем, выйдя на середину улицы, уже собрался произнести грозную речь, обращенную ко всем жителям окрестных домов, но ко мне тихо подошла цыганка и тронула за рукав.

– Мне уже можно уходить, – сказала она.

– Калифия?

– Разрешила.

– Куда подкинуть? – Крумли кивнул на машину.

– Мои друзья живут неподалеку от площади Красного Петуха, – сказала она, не отрывая взгляда от дома Калифии, который, судя по всему, был для нее центром всей Калифорнии. – Может быть, вы…

– Садись, – сказал Крумли.

Цыганка проводила взглядом исчезающий вдали царский чертог.

– Завтра я вернусь… – крикнула она.

– Она знает, что вернешься, – сказал я.

Мы проехали мимо бюро Каллагана и Ортеги, но на этот раз Крумли не удостоил его взглядом. Всю дорогу до площади, названной в честь петуха столь говорящего цвета, мы молчали.

Высадив цыганку, мы двинулись обратно.

– Ну и дела, прости господи… – сказал я. – Это как тогда, еще давно, у меня умер друг – и к нему в дом влезли иммигранты из Курнаваки… Вытащили всю его коллекцию – 1900 фонографов, пластинки Карузо, мексиканские маски… Опустошили, как египетскую гробницу.

– Так ведь… бедные они. Видите ли… – сказал Крумли.

– Ну и что? Мне тоже приходилось быть бедным. Но я никогда не воровал.

– Может, у тебя просто не было подходящей возможности?

Мы снова проехали мимо дома Калифии – в последний раз.

– Нет, она точно еще здесь. Цыганка права, – сказал я.

– Она-то права. Зато кое-кто – явно не в себе.

– Будешь тут не в себе, – сказал я, – когда такое творится. Это уже просто беспредел… Сначала Констанция приносит мне два талмуда просроченных телефонов, а сама исчезает. Потом – двадцать тысяч лье под старыми газетами. Теперь вот сказка о мертвой царице. В этой связи даже хочется спросить: а все ли в порядке с отцом Раттиганом?

Крумли резко вывернул на обочину и остановился напротив телефонной будки.

– Держи монетку!

Я зашел в телефонную будку и набрал телефон храма.

– Скажите, а мистер… – Я смущенно запнулся. – Отец Раттиган… с ним все в порядке?

– В смысле – в порядке? Он на исповеди!

– Это хорошо, – как-то уж совсем невпопад ляпнул я. – Главное, чтобы у его исповедника было все в норме.

– Ни у кого, – произнес голос, – ни у кого и никогда не бывает все в норме.

В трубке щелкнуло, и я поплелся к машине.

– Ну, что?! – Крумли смотрел на меня, как собака, ожидающая, что ее покормят.

– Жив. Куда мы сейчас?

– Трудно сказать. Но с этого момента наше путешествие превращается в ретрит^[47]. Знаешь, что такое католические ретриты? Это прежде всего долгие, молчаливые уик-энды… Так что рот на замок. О’кей?

Мы подъехали к мэрии района Венеция. Крумли вышел из машины и хлопнул дверью.

Его не было полчаса. Вернувшись, он просунул голову в окно со стороны водителя и сказал:

– А теперь слушай. Я на неделю взял больничный. Потому что это явно диагноз. В общем, у нас неделя на то, чтобы разыскать Констанцию, прикрыть Сент-Вивианского священника, воскресить труп Лазаря и предупредить твою жену, чтоб была готова прийти на помощь, если я начну тебя душить. Быстро говори «да».

Я кивнул.

– Так. В ближайшие двадцать четыре часа без разрешения не разговаривать! Где у тебя эти гребаные телефонные книжки?

Я молча протянул ему Книги мертвых.

Крумли сел за руль и уставился на них с самым мрачным видом.

– Скажи что-нибудь напоследок, перед тем как заткнешь пасть!

– И все-таки, несмотря ни на что, ты мне друг! – выпалил я.

– К сожалению, – сказал Крумли и надавил на газ.

Глава 18

Ближе к вечеру мы решили навестить дом Раттиган. Машину мы оставили прямо на берегу, а сами отправились наверх пешком. Там по-прежнему вовсю горело электричество, и крепость освещала наш путь, как полная луна или восходящее солнце. Гершвин так же был на посту – и лабал по очереди то про Манхэттен, то про Париж.

– Спорим, что его похоронили прямо в рояле, – сказал Крумли.

Мы взяли одну из Книг мертвых – записную книжку с телефонами дружков Раттиган, по большей части почивших в бозе, – и начали все по новой. Чем больше мы ее листали, тем сильнее ощущали бренность нашего существования.

На тридцатой странице добрались до буквы «Р».

Там все было по-прежнему: «мертвый» номер Раттигана и рядом могильный крестик, нарисованный красными чернилами.

– Чертовщина. Давай еще раз посмотрим Калифию.

Мы отмотали книжку назад – царица была на месте, два раза подчеркнутая и с крестом.

– И это значит, что…

– Что кто-то, заполучив записную книжку Констанции, пометил все эти имена красным и пририсовал кресты, затем передал ей, а потом – убил первых двоих. Может быть. Я уже ничего не соображаю.

– Или он рассчитал, что Констанция увидит эти кровавые кресты еще до убийств, поднимет панику в ту же ночь и непреднамеренно укокошит всех своими воплями. Давай проверим всех остальных помеченных. Проверь собор Святой Вивианы.

Крумли пролистал и сказал на выдохе:

– Крест!

– Но отец Раттиган жив! – сказал я. – Черт его подери!

Утопая в песке, я доплелся до телефона возле бассейна и набрал собор Святой Вивианы.

– Кто это? – рявкнул голос на другом конце провода.

– О, отец Раттиган! Это вы… Спасибо Господу!

– За что спасибо?

– Это друг Констанции. Ненормальный, помните?

– Какого черта! – заорал священник.

– Не принимайте сегодня больше исповедей!

– Это что – приказ?

– Святой отец, вы живы! В смысле, я говорю, как бы нам вас обезопасить, или…

– Нет уж, спасибо! – в том же тоне продолжал он. – Отправляйтесь в ту церковь, к язычникам! К Джеку и к его бобовому стеблю!

Трубка щелкнула и отключилась.

Мы с Крумли посмотрели друг на друга.

– А поищи-ка Граумана, – сказал я.

Крумли поискал.

– На «К»… Китайский театр… Грауман… И красным обведен, и крест есть. Правда, он уже давно умер.

– Да, но зато там погребена Констанция – вернее, ее часть. Впечатана в бетон. Я тебе покажу. К тому же это наш последний шанс посмотреть Джека и его бобовый стебель.

– Если очень постараться, можно подгадать время и приехать к самому концу фильма, – сказал Крумли.

Глава 19

Подгадывать ничего не пришлось.

Когда Крумли высадил меня у входа в так называемую другую церковь – в этот великий храм, сотканный из целлулоидной пленки, шума, веселья, романтики и слез… на красной китайской двери обнаружилась табличка «ЗАКРЫТО НА РЕКОНСТРУКЦИЮ». Рядом крутились несколько разнорабочих. На площади перед входом гуляли люди – примеряли свои подошвы к отпечаткам следов.

Крумли высадил меня, а сам куда-то смылся.

Я окинул взглядом ярко освещенный высокий фасад, стилизованный под китайскую пагоду. Китайского в нем было процентов десять, не больше, а остальные девяносто – сам Грауман. Коротышка Сид^[48].

Этот мальчик-с-пальчик, восьмой гном и манчкин^[49] кинематографа в одном лице… Метр с кепкой, непрерывно извергающий из себя километры кинопленки и фонограмм – то Кинга-Конга, визжащего на здании Эмпайр-стейт, то Колмана в стране Шангри-Ла…^[50] Чертов пигмей, который дружил с Гретой Гарбо^[51], Марлен Дитрих и Одри Хэпберн, одевал Чарли Чаплина и играл в гольф с Лорелом и Харди…^[52]

Хранитель пламени^[53], коллекционер тысяч единиц чужого прошлого, сумасшедший бетонщик, увековечивший оттиски звездных туфель и башмаков, король тротуарных автографов…

Я стоял прямо на вулканической породе – подо мной были следы призраков, оставивших потомкам свой размер обуви.

Целое поле, по которому тут и там бродили стайки туристов, со смехом примеряя свои ступни к бетонным отпечаткам.

«Действительно, чем не церковь», – подумал я. И прихожан здесь побольше, чем у Святой Вивианы.

– Раттиган… – шепнул я себе под нос. – Ты здесь?

Глава 20

Я слышал, что у Констанции Раттиган – самая миниатюрная ступня во всем Голливуде, а может, и во всем мире. Она всегда заказывала обувь в Риме, и ей два раза в год присылали ее авиапочтой – за это время старая как раз успевала раствориться от шампанского, пролитого особо страстными поклонниками. Маленькие ножки, изящные пальчики, кукольные туфельки…

Два крохотных следа, оставленные ею в бетоне у Граумана вечером 22 августа 1929 года, – лучшее тому доказательство. Обычно девушки, которые пытаются приложить свои туфли к этим отпечаткам, сразу начинают чувствовать себя великаншами – и в ужасе отходят подальше…

Надо сказать, довольно странное ощущение – оказаться вечером в одиночестве на площади у Граумана, – единственном месте во всем давно почившем, но так и не похороненном Голливуде, где потребители грез могут… сдать товар обратно.

Толпа заметно поредела. Наконец, метрах в семи от себя я разглядел отпечатки Раттиган. И похолодел.

Потому что как раз в этот момент какой-то лилипут в черном плаще и надвинутой по самые брови шляпе подошел и… засунул в них свои ботинки.

– Боже всемогущий, – вслух проговорил я. – Они влезли!

Лилипут стоял и тупо смотрел на свои лилипутские туфли. Пожалуй, это был первый случай за сорок лет, когда в следы Раттиган кому-то удалось поместиться.

– Констанция? – почти шепотом позвал я.

Плечи лилипута вздрогнули.

– Я рядом с тобой, – шепнул я, и это было похоже на рефрен из какой-то песни.

– Ты – один из них? – произнес голос из-под широкополой шляпы.

– Один из кого? – спросил я.

– Ты – смерть, которая меня преследует?

– Вообще-то, я – друг, который пытается тебе хоть как-то помочь.

– Я тебя давно жду… – продолжал голос, в то время как ноги продолжали стоять, не двигаясь, в бетонных следах Констанции Раттиган – будто приросли к ним.

– Как все это понимать? – спросил я. – Что за безумные догонялки? Ты действительно боишься – или просто валяешь дурака?

– Как ты можешь такое говорить! – произнес невидимый голос.

– А что? Что еще я должен думать про все эти ужимки и прыжки? – сказал я. – Между прочим, кое-кто вообще решил, что ты собралась писать мемуары и ищешь себе помощника. Так вот, если ты рассчитываешь на меня – уволь. У меня есть занятие получше.

– Что может быть лучше… чем я? – произнес совершенно упавший голос.

– Ничего, конечно, – и никто… Но скажи, ради всего святого: смерть правда гонится за тобой? Или ты просто пытаешься таким образом изменить свою жизнь – одному Богу известно, в какую сторону?

– Бетонные могилки дядюшки Сида. Они, конечно, лучше. Имена, под которыми ничего нет… Ладно, проехали.

– Может, ты хотя бы повернешься ко мне?

– Так я не смогу говорить.

– Или это новый способ меня заинтриговать? Но я пока так и не понял: наш погребальный сосуд наполовину полон – или наполовину пуст? Эти красные пометки в Книге мертвых сделал кто-то другой – или ты сама?

– Ну, разумеется, кто-то другой! Иначе с чего бы я так перепугалась? Эти мерзкие красные пометки… Я должна была просмотреть их все до одной – найти тех, кто уже умер, и тех, кто пока жив. Пока… Послушай, а у тебя не бывает такого ощущения, что… все уже – сливай воду, отсчет пошел?

– Только не для тебя, Констанция.

– Как раз таки для меня! Иногда вот ложишься спать этакой Кларой Боу^[54], а утром просыпаешься, а вместо нее в зеркале какой-то… Ной, перебравший водки. Скажи, у меня сильно состарилось лицо?

– Да нет, очень даже красиво состарилось.

– А, теперь уж все равно… – Она махнула рукой и посмотрела в сторону Голливудского бульвара. – Когда-то здесь были туристы так туристы. А теперь… Шляются какие-то оборванцы в потертых рубашках. Все кончено, малыш. Венецию засыпали, фуникулер заржавел. Голливуд и Вайн… Да было ли это все вообще?

– Давным-давно… Когда в «Браун-дерби»^[55] на стенах висели портреты Гейбла и Дитрих, когда все метрдотели сплошь были русскими князьями, а к парадному входу в своем двухместном авто лихо подруливал Роберт Тейлор с Барбарой Стэнвик…^[56] И каждый, кто хоть раз ступал на перекресток Голливуд и Вайн, мог сказать, что наконец-то познал блаженство…

– Красиво говоришь, черт возьми. А хочешь знать, где была мамочка?

Она нырнула рукой под плащ и достала оттуда какие-то газетные вырезки. Я успел разглядеть Калифию и Маунт-Лоу.

– Я был там, Констанция, – сказал я. – Старик погиб под лавиной газет – прямо-таки смерть на тектоническом разломе Сан-Андреаса^[57]. Сдается мне, что кто-то специально обрушил на него все эти штабеля. Не слишком почетное погребение. А Царица Калифия? Упала с лестницы… А твой брат – священник? Ты ведь была у всех троих – а, Констанция?

– Я не обязана тебе отвечать.

– Ну, хорошо, давай поставим вопрос по-другому. Ты любишь себя?

– Что…

– Вот послушай. Например, я – себя люблю. Да, черт возьми, я не идеален, но я ни разу в жизни не завалил никого в кровать, пользуясь своим положением. Мне все говорили: живи по полной, отрывайся! А мне это просто ни к чему. Даже если мне все подадут на блюдечке. Чем меньше грехов, тем лучше спится. Конечно, у меня тоже всякое бывало. Однажды, когда еще был маленький, сбежал от бабушки – удрал вперед на несколько кварталов, и она искала меня, пришла домой вся в слезах… До сих пор не могу себе простить. А еще – пнул своего пса, единственный раз в жизни. Прошло уже тридцать лет, а меня все еще мучает совесть. Но все же с таким списком грехов можно спать и видеть нормальные сны…

Констанция все так же стояла в своих бетонных следах.

– Боже мой… – сказала она. – Мне бы твои сны…

– А ты попроси – я тебе одолжу.

– Ты всегда был как ребенок… – сказала Констанция, – наивный, безответный, невинный младенец… За это я тебя и люблю. Что касается меня, то, думаю, это дохлый номер – пытаться получить ангельские крылышки у врат небесных – в обмен на черные грязные кошмары…

– На всякий случай уточни это у своего братца.

– Да что там уточнять… Он уже отправил меня в ад, тут, на днях…

– Ты не ответила на мой вопрос. Ты себя любишь?

– То, что я вижу в зеркале, мне нравится. Но то, что там, в глубине, за зеркалом, честно говоря, меня пугает. Я просыпаюсь от этого по ночам, оно стоит у меня перед глазами… Если бы ты знал, какое оно. Помоги мне…

– Но как? Я же не знаю, что есть что. Где ты, а где твое отражение. Что на поверхности, а что внутри.

Констанция попыталась переставить ноги.

– Погоди-ка, стой пока на месте, – сказал я. – Красный свет… Ты застряла в этом дурацком бетоне. Что же делать?

На моих глазах она с трудом вытащила ноги из туфель.

– О господи, на нас же люди смотрят! – воскликнула она.

– Да нет там никаких людей. Театр закрыт. Фонари еле светят.

– Ты не понимаешь. Мне надо идти. Прямо сейчас.

Я бросил взгляд на парадный вход театра Граумана – он по-прежнему был открыт, и рабочие заносили туда оборудование.

– Это следующий ход, но, черт, как же мне туда попасть?

– Просто дойди.

– Нет, ты не понимаешь. Это как классики. Нужны другие клетки, то есть следы, ведущие к двери. Черт! По какой же цепочке следов мне прыгать?

Она дернула головой. Черная шляпа упала на асфальт. Я увидел бронзовые, коротко остриженные волосы Констанции.

– А если я скажу тебе – иди? – спросил я.

– Я пойду. – Она по-прежнему стояла, глядя перед собой и не поворачиваясь, как будто боялась, что я увижу ее лицо.

– И где мы сможем встретиться снова?

– Бог его знает. Скорее же! Говори – «иди». Они уже близко.

– Кто – они?

– Все… эти. Они меня убьют, если я не убью их первой. Ты же не хочешь, чтобы я умерла прямо здесь? Скажи – не хочешь?

Я поспешно потряс головой.

– Ну, тогда говори: «На старт, внимание…»

– На старт, внимание…

И она пошла.

Она двигалась по площадке зигзагами. Пробежала вправо, потом – влево, потом остановилась, а потом прошагала еще две цепочки – и застыла, как будто дальше – минное поле.

Раздался резкий гудок автомобиля. Я обернулся. Когда я снова посмотрел на вход в Граумана, то увидел, как парадная дверь открыла пасть и заглотила какую-то тень…

Я сосчитал до десяти, чтобы дать Раттиган время уйти, потом наклонился и вытащил из бетонного отпечатка туфли, которые она там оставила. После этого я прошел по первой цепочке следов к тому месту, где она останавливалась. «Салли Симпсон, 1926», – прочитал я, и это имя показалось мне эхом из далекого прошлого.

Затем я проследовал по второй цепочке. «Гертруда Эрхард, 1924». Еще более далекий призрак времени. И наконец, третья – почти до самого входа. «Долли Дон, 1923. Питер Пэн». Долли Дон? В голове мутной чередой пронеслись десятки лет. Я почти ее помнил…

– Черт… – прошептал я себе под нос. – Дальше – некуда…

И приготовился к тому, что вот сейчас невсамделишный китайский дворец дядюшки Сида откроет свою черную драконью пасть и скажет «ам».

Глава 21

Я остановился прямо перед ярко-красной дверью, потому что явственно услышал голос отца Раттигана, который прокричал прямо мне в ухо: «Плакать хочется!»

На всякий случай я решил достать Книгу мертвых.

До этого я просматривал только имена и фамилии, а теперь решил поискать по месту. Театр Граумана я нашел на «Г». Там значился адрес и фамилия – Клайд Рустлер.

Рустлер. Насколько я помню, он снимался у Гриффита и Гиш^[58], а ушел из кино в 1920-м после скандальной истории со смертью Долли Димплз^[59] в ванне… Интересно, он еще жив? На бульваре звезд он значится – но там ведь «хоронят» без предупреждения. А потом точно так же вымарывают из истории – в духе дядюшки Джо Сталина^[60], который всегда использовал для этих целей самое надежное средство – ружье.

У меня подпрыгнуло сердце – его имя тоже было обведено красным, а рядом – два креста.

Раттиган… Я посмотрел в темноту за красной дверью.

Раттиган, это понятно. Но… Рустлер, этот-то здесь откуда? Я уже взялся за бронзовую ручку двери, в то время как чей-то голос пробубнил прямо у меня над ухом:

– Да нечего там тырить…

Голос принадлежал какому-то бомжу – худому, как скелет, одетому во все оттенки серого. Он стоял справа от входа и разговаривал сам с собой. И чувствовал, что я на него смотрю.

– Ладно уж, иди… – прочел я у него по губам. – Терять тебе тоже нечего.

Даже более чем нечего. А могу и выиграть. Дело за малым: раскопать эту чертову китайскую гробницу, набитую катушками с черно-белой пленкой. Войти в вольер, полный сумасшедших птиц. Увернуться от осколков памяти, которые летят из черной дыры экрана и норовят попасть прямо в твою совесть…

Бомж терпеливо ждал, пока у меня закончится приступ саморазрушения воспоминаниями. Я кивнул. Улыбнулся.

И траурная темнота поглотила меня так же быстро, как Раттиган.

Глава 22

В холле застыла в восковом порыве целая армия китайских носильщиков чая, наложниц и императоров, которые шествовали парадным маршем в никуда.

Одна из восковых фигур подмигнула мне: «Ну, что?»

«Свят, свят», – подумал я. Снаружи дурдом, внутри дурдом, а в качестве бонуса – полуразложившийся Клайд Рустлер, которому вот-вот сравняется сто лет…

Нет, это точно место, откуда сбежало время… Там, снаружи, все уже давно по-другому. Сделай только шаг за дверь – и что ты увидишь? Десятки кинотеатров, где кино смотрят, сидя в машине и жуя гамбургеры, которые деловито развозят подростки на роликах…

– Ну, что? – вновь оживился китайский восковой манекен.

Я нырнул в первую дверь, спустился вниз по боковому проходу под балконом и оттуда посмотрел наверх.

Огромный глубоководный аквариум. Наверное, здесь кишат целые стаи пугливых киношных призраков – изредка шарахаясь от шепота киношных выстрелов и уносясь куда-то под потолок, в вентиляцию. «Белый кит» Мелвилла – невидимый, конечно, и «Старик – железный бок»^[61], и «Титаник». И мятежный «Баунти»^[62], который отправлен в вечное плавание и уже никогда не доберется до порта… Как по ступенькам, я поднялся взглядом по всем балконам – до самой галерки, в так называемый негритянский рай.

Это было вчера. Мне три года.

Мое сердце замирает от китайских сказок, которые нашептывает мне на ночь моя любимая тетушка. После них мне представляется, что смерть – это такая птица вечная, или молчаливый пес во дворе… Я знаю, что мой дед лежит в специальном ящике в похоронном бюро.

– А как же тогда Тутанхамон? – спрашиваю я.

– Все говорят, что он восстал из своей гробницы. Скажи мне, чем он так знаменит?

– А тем, что был мертвецом четыре тысячи лет.

– А как это? – спрашиваю я, малыш.

И вот я здесь – в сумрачной гробнице под пирамидой, куда я так мечтал попасть. Я знаю, здесь, прямо под ковровыми дорожками в проходах, таятся неизвестные захоронения фараонов, полные свежих хлебов и пучков зеленого лука, собранных в дорогу тем, кто уже плывет по реке к Вечности…

Нет, это ни в коем случае нельзя разрушать. Рано или поздно я бы хотел присоединиться к этим уважаемым мертвым людям.

– Это вам не кладбище Грин-Глейд, – произнес рядом со мной очередной восковой китаец, который, видимо, читал мои мысли.

Или это я говорил вслух.

– А когда был построен театр? – тихо уточнил я.

В ответ антикварное изделие из воска разразилось целой лекцией – коротенько, дней на сорок, как Вавилонский потоп:

– Построили его в двадцать первом году – одним из первых. В то время здесь не было ничего. Пальмы, несколько фермерских домов, какие-то коттеджи, грязные улицы… Да еще парочка бунгало – специально, чтобы заманить сюда Дуга Фербенкса, Лилиан Гиш и Мэри Пикфорд^[63]. Ведь радио – это что? Жалкая детекторная коробка с наушниками. Разве через нее можно услышать зов будущего? Мы открыли людям нечто большее. Народ стал ходить к нам пешком аж с самого Мелроуза. Целые караваны киношных фанатов тянулись сюда каждую субботу. Тогда еще кладбище не начиналось от Гауэра и Санта-Моники. Оно разрослось позже – когда у Валентино в двадцать шестом году лопнул аппендикс^[64]. На открытие к Грауману прибыл сам Луис Б. Майер^[65], прямо из зоосада в Линкольн-парке, да-да, откуда у MGM лев. Кстати, он был без зубов, несмотря на всю свою свирепость. Конечно же, тридцать танцующих девушек – куда без них? Уилл Роджерс^[66] вместе со своими веревками. Трикси Фриганца^[67] спела здесь свое знаменитое «Мне все равно», а потом – раз, и погасла – снялась всего один раз, и то статисткой – в 1934 году, в одном из фильмов Свенсон^[68]. А еще, если вам интересно, спуститесь в подвал. Там, в одной из старых раздевалок, сохранилось дамское нижнее белье – еще со времен, когда толпы девиц умирали от любви к Лоуэллу Шерману. Помните, был такой красавчик с усами – скончался от рака в тридцать четвертом… Вы слушаете?

– Клайд Рустлер, – невпопад произнес я.

– Боже праведный! Кто-то его еще помнит! Видите, вон там наверху – старая кинорубка? Его там похоронили заживо в двадцать девятом, когда построили новую аппаратную на втором ярусе.

Я поднял взгляд туда, где тихо кружили призраки тумана, дождя и снега в Шангри-Ла, и попытался понять, кто из них верховный лама.

– Лифта нет, – предупредил мой спутник. – Двести ступенек!

Мне предстояло долгое восхождение без шерпа-проводника – среднее фойе, бельэтаж, потом балкон, потом еще один балкон… Три тысячи сидений. Господи, как это возможно? А если они придут, все три тысячи? И каждый восьмилетний шкет будет выбегать пописать раз в полчаса?

Я устремился наверх.

Наверное, там, на самой вершине, меня должно было ждать обновление и очищение. Но вместо этого примерно на середине пути я сдох и почувствовал себя старой развалиной.

Глава 23

Наконец я добрался до темной стороны Эвереста и постучал в дверь старой кинорубки.

– Это… ты? Я угадал?! – в ужасе прокричал чей-то голос.

– Нет, – тихо сказал я. – Это всего лишь я. Пришел на последний дневной сеанс – сорок лет спустя.

Это гениальный ход – просто выблевать свое прошлое.

– Скажи пароль.

Голос за дверью звучал уже спокойнее.

– Том Микс и его конь Тони^[69]. Хут Гибсон^[70], Кен Мейнард^[71]. Боб Стил^[72]. Хелен Твелвтриз^[73]. Вильма Бэнки…^[74]

– Пойдет.

Еще немного тишины. Наконец, по ту сторону двери зашевелился гигантский паук. Взвизгнули петли. Я увидел знакомую серебристую тень – как будто с экрана сошел один из черно-белых призраков, мелькавших там когда-то давно, еще в прошлой жизни.

– Никто досюда не доходит, – сказал он.

– Никто?

Этот призрак был стар даже для старика. Казалось, от времени у него засеребрились не только волосы, но и лицо, и одежда. За семьдесят лет, проведенных на вершине, он полностью выцвел, бесконечно просматривая то, чего в реальности нет…

– Никто и никогда не стучится в мою дверь. Никто не знает, что я здесь. Даже я сам.

– Вы действительно здесь. И вы – Клайд Рустлер.

– Я?! – Он был близок к тому, чтобы начать ощупывать свою одежду и хлопать себя по плечам.

– Кто вы? – Он вытянул шею, как черепаха из панциря.

Я назвал свое имя.

– Никогда о вас не слышал. – Он бросил взгляд на темный экран. – Вы один из них?

– В смысле, умерших звезд?

– О да… Эти иногда приходят. Вчера вот Фербенкс заходил.

– Это который Зорро, д’Артаньян, Робин Гуд? Он хоть постучался?

– Царапался в дверь. У мертвых свои сложности. Так вы заходите или нет?

Я поспешил войти, пока он не передумал.

Комната, уставленная кинопроекторами, направленными в пустоту, напоминала погребальный покой в особняке Чун-Кинг. Казалось, воздух здесь навсегда пропитался пылью, грязью и едким запахом кинопленки. Стул был всего один – старик ведь говорил, что к нему никто не заходит.

Я принялся рассматривать густонаселенные стены. На них висело десятка три фотографий – какие-то в дешевых рамках из универмага «Вулворт», какие-то – в серебряных. Просто – вырезки из старых номеров «Серебристого экрана». Здесь было множество женщин – и ни одна не повторялась…

Самый старый из стариков сморщил лицо в подобие улыбки.

– Вот они, мои цыпочки – еще из тех времен, когда действовал мой вулкан…

Он прищурился, пытаясь разглядеть мое лицо сквозь густую сетку своих морщин, с тем самым выражением, какое бывает у человека, когда он лезет с утра в холодильник за смешанным накануне мартини.

– Приходится запирать дверь. Я подумал, может, это вы – тот, кто поднял весь этот хай…

– Не я.

– Значит, кто-то другой. А больше никто и не приходил, с тех пор как умер Лоуэлл Шерман.

– Зимой 1934-го. За десять минут – от двух болезней сразу. Рак и пневмония.

– Об этом же никто не знает! – воскликнул старец.

– Как-то в субботу, это было как раз в тридцать четвертом, я пошел в «Колизей» на футбол^[75] и перед матчем катался на роликах. И увидел там Лоуэлла Шермана, он беспрерывно кашлял. Я тогда взял у него автограф и сказал: «Берегите себя». А через два дня он умер.

– Лоуэлл Шерман… – Он посмотрел на меня, и глаза его блеснули. – Пока вы живы, он тоже жив.

Клайд Рустлер рухнул на свой единственный стул и снова вцепился в меня взглядом.

– Лоуэлл Шерман… Вы-то, скажите мне, зачем притащились сюда, на верхотуру? Так ведь можно и умереть по дороге. Сам дядюшка Сид поднимался сюда раза два, не больше… Потом сказал – нет уж, хватит – и построил нормальную большую аппаратную на пару километров ниже, в реальном мире, если таковой существует. Я лично там не бывал… Что?

Он перехватил мой взгляд, блуждающий по стенам его доисторического жилища от одного вечно молодого лика к другому.

– Хотите, представлю вам моих маленьких хищных кошечек?

Он подался всем корпусом вперед и протянул руку.

– Эту звали Карлотта, или Мидж, или Дайана. Горячая испанская штучка… Кулиджевская Деваха в своей юбке до пупа…^[76] Царица римская из молочной ванны Де Милля…^[77] Женщина-вамп, ее звали Иллиша… Машинистка по имени Перл… Теннисистка из Англии – Памела. Или – Сильвия? Держала нудистскую мухоловку в Шайенне. Некоторые звали ее «Холодная Ханна, вампирша Саванны». Одевалась как Долли Мэдисон^[78], пела в «Чае на двоих», в «Чикаго»^[79], выскакивала из раковины – как будто она жемчужина рая, сам Фло Зигфелд^[80] был от нее без ума. В тринадцать лет отец чуть не застрелил ее за не подобающее возрасту поведение – Уилла-Кейт. Работала в китайской забегаловке – Лайла Вонг. Победила на конкурсе красоты в Кони-Айленде, двадцать девятый год – собрала больше голосов, чем сам президент. Хороша Уилла – да не наша. Сошла с ночного поезда в Глендейле – Барбара Джо, и чуть ли не на следующий день возглавила Glory Films – Анастасия-Элис Граймз…

Он замолчал. Я поднял на него взгляд.

– Ну что, вот мы и добрались до Раттиган… – сказал я.

Клайд Рустлер вжался в стул.

– Вы сказали, что к вам уже много лет никто не заглядывал. Но сегодня… она ведь приходила к вам, не так ли? Вероятно, чтобы посмотреть вашу экспозицию. Приходила – или нет?

Старец уставился на свои пыльные руки, после чего медленно приподнялся и дунул в латунный свисток специальной трубы, встроенной в стену, по принципу мусоропровода – такие используют на подводных лодках, чтобы свистом вызывать кого нужно на другом конце и заказывать еду.

– Лео? Вина мне! Два доллара на чай!

Из горла трубы раздался искаженный связью голос:

– Вы ведь не пьете!

– А сейчас хочу выпить. И хот-догов!

Латунный раструб что-то проскрипел и умолк навеки.

Древнейший удовлетворенно крякнул и в молчаливом ожидании уставился на стену. Несчастные пять минут тянулись как пять столетий. Пока мы ждали, я достал блокнот и переписал туда имена с фотографий. Наконец, мы услышали характерный звук, с которым обычно хот-доги и вино ездят в кухонном лифте. При этом Клайд Рустлер так насторожился, как будто уже успел напрочь забыть о том, что у него в стене проходит труба. Возня со штопором, которым он открывал вино, присланное с нижнего этажа ангелом по имени Лео, отняла у него запредельное количество времени. Стакан был только один.

– Один, – пожав плечами, извинился он. – Давайте сначала вы. Я заразиться не боюсь.

– Мне нечем вас заражать. – Я выпил и передал ему стакан. Он тоже выпил – и прямо на глазах размяк.

– А теперь, – сказал он, – предлагаю вам посмотреть, что я смонтировал из старых пленок. Спросите зачем? На прошлой неделе кто-то позвонил мне с Большой земли. Какой-то знакомый голос. Знаете, когда-то у Гарри Кона^[81] была сиделка, которая никогда не говорила «да» – она всегда говорила: «Да-да-да, Гарри, конечно!» Так вот, сказали, что ищут Робина Локсли. Робина Гуда. В смысле, Робина из Локсли. А я вспомнил, что была одна актриса, которая взяла себе такой псевдоним. Зря старалась – все равно сгинула где-то в замке Херст или на его задворках… И вот теперь какой-то голос – столько лет прошло – и спрашивает Локсли. Я испугался. Просмотрел все катушки, откопал один фильм, в котором она снялась в двадцать девятом году, уже во времена нормального звука. Посмотрите.

Он вставил пленку в проектор и включил подсветку. В нижней части большого экрана высветлилось пятно изображения.

На экране прыгает и кружится цирковая бабочка – красиво взмахивает прозрачными крыльями, расточает улыбки и смех… А через минуту – не менее красиво убегает, преследуемая белыми рыцарями и черными злодеями.

– Узнаете?

– Нет.

– Так, даю еще одну попытку!

Он запустил пленку. На ней дымились какие-то костры в снегу, а на их фоне русская аристократка томно курила длинные сигареты и терзала носовой платок – как будто кто-то уже умер или умрет в следующем кадре.

– Ну что? – с надеждой спросил Клайд Рустлер.

– Нет.

– Попробуем еще раз!

Проектор выбросил в темноту: 1923. Мальчик а-ля Том Сойер карабкается на дерево за яблоками, поворачивается в кадр, смеется, при этом под рубашкой проступают бугорки – и это явно не яблоки.

– Том-Сойерша… Кто такая – ума не приложу.

Старец вывалил на экран по очереди еще штук пятнадцать образов – начал 1925-м, а закончил 1952 годом. Здесь были все – женщина-загадка, мисс Очевидность, добрая фея, мерзкая ведьма, сумасбродка, вещь в себе, красавица, простушка, серая мышь, хитрая лиса и святая невинность…

– Никого из них не узнали? Черт! Так ведь можно и голову сломать. Все пытаюсь вспомнить, зачем я сохранил эти дурацкие пленки… Видите – кто перед вами сидит! Вы хоть представляете, сколько мне лет?

– Девяносто – девяносто пять – что-то около этого?

– Десять тысяч – не хотите? Помните корзинку, которая плыла по Нилу? Так это меня в ней нашли. Я – спустился с холма со скрижалями. И неопалимую купину – тоже я. И когда Марк Антоний повелел: «Спустите псов войны», думаете, кто их спустил в таком количестве? Или это все просто чудеса? Верите ли – ночью спать не могу, все стучу себя по голове, пытаюсь собрать мозги в кучу. Но каждый раз, когда уже вроде совсем что-нибудь вспомнишь, только чуть повернешь голову, случайно – и мозги опять растекаются, как кисель… Черт знает что! Так вы точно никого и ничего не вспомнили? И на фотографиях тоже? Очень странно все это. Прямо детектив какой-то!

– Вот и я про то же. Я, собственно, из-за этого и тащился к вам сюда – пытаюсь идти по следу. А может быть, тот самый голос по телефону…

– Какой голос?

– Голос Констанции Раттиган, – сказал я.

Я подождал, пока у него перед глазами осядет туман.

– А она-то тут при чем? – спросил он.

– Может быть, она что-то знает. Последний раз, когда я ее видел, она стояла в бетонных отпечатках собственных ног.

– Вы думаете, она может знать, что это за лица, что значат все эти фамилии? Погодите… Голос под дверью… Так, кажется, это было сегодня… Нет, нет – не вчера. Ну да, сегодня, она сказала: отдайте их!

– Кого – их?

– Не кого, а что. Как вы думаете, много ли здесь того, что я мог бы отдать?

Я посмотрел на картинки, развешанные по стенам. Клайд Рустлер перехватил мой взгляд.

– Кому они могли понадобиться… – сказал он. – Абсолютно ничего ценного. Даже я уже теперь не помню, какого черта я их сюда прицепил. То ли чьи-то жены, то ли девицы из бывших…

– А сколько их у вас?

– Пальцев на руках не хватит.

– Значит, Констанция хотела их у вас заполучить. Может – из ревности?

– Констанция? Может! Кто-то имеет привычку хамить за рулем на улице, а она лихачит, прыгая из койки в койку. Ей нужно обязательно всех распихать локтями, а еще лучше задавить или взорвать. Всех моих цыпочек, всех до одной… Ну, ладно. Допивайте вино. У меня куча дел.

– Интересно, каких?

Вместо ответа он снова принялся перематывать свои пленки в проекторе, явно настроившись не менее чем на тысячу и одну ночь волшебных сказок из прошлого.

Я еще раз прошелся вдоль стены, лихорадочно переписывая имена с фотографий, после чего сказал:

– Если Констанция придет еще раз, вы сможете дать мне знать?

– Если она явится сюда за фотографиями?! Спущу ее с лестницы.

– Кое-кто уже грозился это сделать – правда, на лестницы не разменивался. Пообещал сразу в преисподнюю. А вы-то за что ее так?

– Наверняка ведь есть какая-то причина… Надо только вспомнить! Так зачем, вы говорите, сюда пришли? И как вы меня назвали?

– Клайд Рустлер.

– Ну да. Он самый. Теперь вспомнил. А вы знаете, что я отец Констанции?

– Что?!

– Отец Констанции. Я думал, я вам говорил. Ладно, идите. Доброй ночи.

Я вышел и закрыл дверь, оставив за ней неизвестно чьи лица на стенах, запечатленные неизвестно кем.

Глава 24

Спустившись в зал, я прошел его до конца и посмотрел вниз. Потом шагнул в оркестровую яму, добрался до задней стены – и через дверь вгляделся в глубину длинного вестибюля, где одна кромешная ночь сменяла другую, сгущаясь в черную точку где-то вдалеке, в районе заброшенных гардеробных.

Ужасно захотелось выкрикнуть имя… Прямо туда.

Но что, если она… отзовется?

Темнота в коридоре была такой густой, что в ней мерещился шум моря или ход невидимой реки.

Я занес было ногу, чтобы сделать шаг вперед, но быстро передумал и вернул ее на место.

Черный океан продолжал шуметь, и кромка берега убегала куда-то в бесконечность…

Я развернулся и поспешил покинуть царство вечной тьмы – скорее наверх, через оркестровую яму, потом в проход между рядами сидений, на которых никто не сидит, к двери, за которой, на что я очень надеялся, обнаружится синее вечернее небо…

Я отнес неправдоподобно маленькие туфли Раттиган к ее отпечаткам и стал осторожно пристраивать их на место.

И в этот момент почувствовал, как на плечо мне легла рука моего ангела-хранителя.

– Да ты, брат, воскрес из мертвых… – сказал Крумли.

– Воистину воскрес… – сказал я, оглядываясь на красные врата граумановского театра, за которыми массово роились кинопризраки.

– Она там, – свистящим шепотом сказал я, – и я ума не приложу, как ее оттуда вытащить.

– Думаю, небольшого денежного взрыва будет достаточно.

– Крумли!

– Ой, извини, я и забыл, что мы говорим о Флоренс Найтингейл…^[82]

Я отошел в сторону, чтобы Крумли смог получше разглядеть крохотные туфельки Раттиган – в следах, оставленных ею на бетоне миллионы лет назад.

– Прямо скажем, не рубиновые башмачки Дороти…^[83] – вынес свой приговор он.

Глава 25

Тихим теплым вечером мы тащились через весь город домой. Всю дорогу я рассказывал сказки про бескрайний черный океан, который шумит в коридорах театра Граумана.

– Там есть целый цокольный этаж с бывшими раздевалками. Думаю, в них можно откопать раритеты, которые хранятся и с двадцать пятого года, и с тридцатого. Что-то мне подсказывает, что она именно там…

– Лучше бы это что-то захлопнуло свою пасть, – сказал Крумли.

– Надо, чтобы кто-нибудь спустился туда и проверил.

– А сам что – боишься?

– Ну, не то чтобы…

– Значит, боишься! Тогда молчи и смотри за дорогой.

Наконец мы приехали к Крумли. Там он приложил мне ко лбу холодное пиво.

– Подержи вот так – пока не почувствуешь, что излечился от слабоумия.

Я не сопротивлялся. Крумли включил телевизор и принялся щелкать по каналам.

– Даже не знаю, какое из зол хуже – твой словесный понос или региональные новости.

– Отец Шеймус Раттиган… – донеслось вдруг с экрана.

– Оставь! – закричал я.

Крумли вернул предыдущий канал.

– …в соборе Святой Вивианы.

Последовал треск статического разряда и снежная буря телевизионных помех.

Крумли принялся стучать по вероломному ящику кулаком.

– …от естественных причин. Ему сулили должность кардинала…

Экран пронзила короткая снежная агония, после чего телевизор сдох уже окончательно.

– А я ведь собирался сдать его в починку… – вздохнул Крумли.

В этот же момент мы оба уставились на телефон, мысленно заклиная, чтобы он позвонил.

И разом подпрыгнули на месте.

Потому что он действительно зазвонил!

Глава 26

Звонила женщина – ассистент отца Раттигана, Бетти Келли, – оказывается, уже третий раз.

Из ее бессвязной речи я понял, что она просит о помощи.

Я предложил тот вид помощи, который был доступен прямо сейчас, – приехать на место.

– И пожалуйста, поскорее – иначе я тоже умру, – взмолилась она.

Когда мы с Крумли подъехали к собору Святой Вивианы, Бетти Келли, глубоко погруженная в себя, ждала нас на улице. Нам пришлось постоять, прежде чем она обратила на нас внимание. Наконец, она слабо махнула нам рукой, после чего снова опустила взгляд в землю. Мы подошли и встали рядом. Я представил ей Крумли.

– Мои соболезнования, – сказал я.

Она подняла голову.

– Значит, это вы говорили тогда с отцом Раттиганом! – вздохнула она. – Прошу вас, ради всего святого, давайте зайдем внутрь.

Главный вход уже закрыли на ночь, нам пришлось заходить через боковую дверь. Едва оказавшись внутри, Бетти Келли покачнулась и едва не упала в обморок. Я подхватил ее и усадил на скамью, чтобы она пришла в себя.

– Мы торопились, как могли, – сказал я.

– Вы его знали? – почти шепотом спросила она. – Извините, если что-то путаю. Или у вас просто были общие знакомые или друзья?

– Родственники. С той же фамилией.

– Раттиган! Это она его убила. Подождите… – Она схватила меня за рукав, потому что я сразу вскочил на ноги. – Сядьте, – прошипела она. – Это не было убийство в прямом смысле этого слова. Но все равно – это она его убила.

Я похолодел и в изнеможении прислонился к стене. Крумли отошел в сторону. А Бетти Келли схватила меня за локоть и зашептала свистящим шепотом прямо мне в ухо:

– Знаете, она приходила сюда – иногда даже по три раза на дню – и там, в исповедальне, сначала бормотала, а потом начинала биться в рыданиях… После ее ухода бедный отец Раттиган выглядел так, как будто его подстрелили… А она просто изводила его, сидела, пока он уже не валился с ног от голода. Он потом даже есть не мог – только глушил спиртное. Приходилось и одну ее там оставлять, чтобы прооралась… Я потом проверяла кабинку – ушла или нет. Так там запах гари оставался – как после удара молнии… Она все время кричала одно и то же.

– Что?

– Прямо в голос кричала: «Я убиваю их! И буду убивать, пока они все не передохнут! Помоги же мне убить их, благослови их души! Я их всех добью. Всех! Вон из моей жизни! Только так, только так, святой отец, я смогу очиститься! Помоги мне схоронить их так, чтобы они больше не вернулись! Помоги!» А он ей в ответ: «Сгинь! Прочь! Что ты от меня хочешь?!» – «Помоги мне от них избавиться, помолись за них, чтобы они не приходили ко мне! Обещай мне!» – А он ей тогда крикнул: «Вон отсюда!!!» – И началось уже полное непотребство.

– Что?

– Она проорала ему: «Будь ты проклят, проклят, проклят! Проваливай в ад!» – И так громко, что люди из церкви разбежались. И опять – рыдания. Святой отец у себя в кабинке сразу же замолчал – я думала, он просто в шоке. А потом я услышала ее шаги, в потемках. Подождала, думала, отец Раттиган скажет что-нибудь – но он все молчал. И тогда я решилась открыть дверь. Он был там. И он молчал, потому что был уже… мертвый…

По ее щекам полились слезы.

– Бедный святой отец, – сказала она. – Даже у меня от этих страшных слов чуть не остановилось сердце… А у него – действительно остановилось. Надо найти эту мерзавку. Пусть возьмет свои слова обратно, чтобы он мог жить дальше… Господи, что же это я говорю? Нет, он прямо как подкошенный там лежал – как будто она разом выкачала из него всю кровь. Вы ее знаете? Расскажите, расскажите ей, что она наделала… Ну, ладно. Ну, все – я все вам сказала, освободилась. Теперь вы сами думайте, как очиститься. Уж извините, что я на вас это выплеснула.

Я с тревогой взглянул на свой костюм, как будто ожидал увидеть на нем следы блевотины или помоев.

Крумли подошел к исповедальне, открыл обе двери и заглянул в темноту кабинок. Я со вздохом последовал за ним.

– Чувствуете этот запах? – спросила Бетти Келли. – Он до сих пор остался. Я сказала кардиналу, что надо сломать эту исповедальню, а потом сжечь.

Я еще раз принюхался и уловил легкие оттенки гари и огней Святого Эльма.

Крумли закрыл двери.

– Не поможет, – сказала Бетти Келли. – Она все равно еще здесь… Бедная, бедная его душа! Есть же поговорка – «устал до смерти», а он и правда – так сильно устал, что взял и умер. Два гроба рядом, господи, спаси. Совсем я вас вымотала. Вид у вас прямо как у отца Раттигана…

– Не надо, пожалуйста, так говорить, – упавшим голосом попросил я.

– Ладно, не буду, – сказала она.

После этого Крумли заботливо, как инвалида, повел меня к выходу.

Глава 27

Я не мог ни спать, ни бодрствовать, ни писать, ни вообще – думать. В конце концов, от всей этой мешанины у меня вскипели мозги, и уже глубокой ночью я решил еще раз позвонить в Святую Вивиану.

Когда Бетти Келли все-таки подняла трубку, голос у нее был такой, как будто она только что вернулась из камеры пыток.

– Не могу… говорить!

– Одну минуту! – взмолился я. – Скажите, вы помните все, что она выкрикивала в исповедальне? Может быть, было еще что-нибудь… важное, существенное? Или странное?

– Да ничего такого… – сказала Бетти Келли. – Слова как слова. Хотя нет, погодите… Она еще все время повторяла: ты должен простить нас всех! Всех-всех! При этом в исповедальне никого, кроме нее, не было. А она говорила – всех нас. Вы слушаете?

– Слушаю, – очнулся я.

– Вам еще что-нибудь нужно?

– Пока нет.

И я повесил трубку.

– Всех нас… – прошептал я. – Простить всех нас!

Я позвонил Крумли.

– Можешь ничего не говорить… – проявил интуицию он. – Уснуть не получилось. Поэтому ты хочешь через час встретиться у Раттиган. Чтобы обыскать дом. Так?

– Ну да, небольшой дружеский налет…

– Налет, говоришь… И что, у тебя есть какая-то конкретная идея? Или просто шило в заднице?

– Просто здравый смысл.

– Засунь-ка его себе знаешь куда? – сказал Крумли и отключился.

– Кажется, с вами не хотят говорить? – обратился я к собственному отражению в зеркале.

– Это с тобой не хотят говорить, – ответило зеркало.

Глава 28

Зазвонил телефон. Я осторожно снял трубку – как будто она была из раскаленного металла.

– Это ты, Марсианин? – спросил голос на том конце провода.

– Генри! – заорал я.

– Да, это я, – сказал голос, – твой маленький цветной брат. Конечно, не такой зеленый, как ты, – и не из летающей тарелки. Извини, тупая шутка.

– И нисколечки… не тупая! – дрогнувшим голосом произнес я.

– Э, э! – осадил меня Генри. – Если ты там будешь распускать нюни, я отключаюсь.

– Не буду, – шмыгнул носом я. – Боже мой, Генри, как же я рад слышать твой голос!

– И много еще у тебя в закромах этих кисломолочных любезностей? Может быть, мне тоже сказать тебе что-нибудь учтивое? Я могу.

– Не надо, Генри. Я и так по уши в дерьме. Мэгги уехала на восток. Конечно, я здесь не один, а с Крумли, но…

– Можешь не продолжать, я понял. Срочно требуется слепой поводырь, который поможет тебе выбраться из кучи дерьма. Подожди минутку, сейчас достану платок… – Он шумно высморкался. – Ну, и когда тебе потребуется мой всевидящий нос?

– Вчера.

– Какая удача. А я как раз тут, неподалеку. В Голливуде, гужуюсь со всякой чернотой.

– Знаешь Китайский театр Граумана?

– Еще бы.

– Через сколько ты смог бы там быть?

– А через сколько тебе надо – тогда и буду. Встречаемся у Билла Робинсона^[84] в ботинках для степа. Что – пойдем на кладбище?

– Типа того.

Я позвонил Крумли и сообщил о своих перемещениях. Сказал, что до Раттиган доеду чуть позже, но зато притащу с собой Генри.

– Слепой в поводырях у слепого, так-так, – сказал Крумли.

Глава 29

Он стоял точно там, где и обещал: в оттисках «неподражаемых» танцевальных туфель Билли Робинсона, когда-то сошедшего с негритянской галерки в центр парадной площади, чтобы тысячи белых проходили мимо и кланялись.

Стоял прямо и неподвижно – и только ноги в отпечатках Робинсона слегка притоптывали – как бы сами собой. Глаза прикрыты, рот – тоже, чтобы где-то там, внутри, наслаждаться картинами воображения.

Я встал прямо перед ним и сделал короткий выдох.

Рот Генри ожил.

– Ага! Риглис-гам – двойная мята – с нею жизнь вдвойне богата! Кто не верит – выйди вон! – Он со смехом взял меня за локти. – Да ты неплохо выглядишь, брат! Это я тебе не глядя говорю. А голос у тебя всегда был как у чуваков, которые на экране.

– Сказывается привычка нырять в кино с головой…

– Ну, дай же я тебя помну, братишка. Ага, чую, без пива тут не обошлось…

– Ты выглядишь просто шикарно, Генри.

– Мне самому всегда было интересно – как я выгляжу…

– Примерно так же, как Билл Робинсон бил степ.

– Кстати, я правильно попал в его туфли? Только не говори «нет»!

– Абсолютно точное попадание. Спасибо, что пришел, Генри.

– А как не прийти? Уже лет сто носа на кладбище не совал. Могилки уже по ночам снятся. А что здесь за кладбище, брат?

Я оглянулся на псевдовосточный фасад театра Граумана.

– Кладбище призраков. Я сам их так назвал, когда мне было лет шесть. Был в кино, прокрался за экран – и увидел всех этих черно-белых тварей изнутри. Представляешь, перед тобой огромный Фантом^[85], который играет на органе, а потом сбрасывает маску и вырастает еще больше, во весь экран, и хочет убить тебя взглядом… И все это двигается прямо у тебя перед глазами – серое, полуразмытое… И ты знаешь, что эти актеры давно умерли… Что они – настоящие призраки. И они прямо рядом с тобой…

– И ты рассказал об этом своим предкам?

– Обижаешь.

– Благоразумный мальчик… Чем-то таким восточным потянуло. Мы уже у Граумана? Сразу чувствуется. Не какая-нибудь тебе дешевая забегаловка.

– Сюда. Давай подержу дверь.

– Э, да тут темнотища. Фонарик взял? Надо всегда ходить и размахивать фонариком, чтобы все думали, что ты крутой.

– Вот фонарь, Генри.

– Говоришь, призраки?

– Тридцать лет по четыре сеанса в день.

– Не надо придерживать меня за локоть. Я так чувствую себя беспомощным. А если упаду, лучше сразу пристрели!

И он пошел сам, почти не касаясь кресел, по направлению к оркестровой яме, и дальше – туда, где шумел бескрайний черный океан.

– Здесь что – еще темнее? Дай-ка включу фонарик.

Он нажал на кнопку.

– Ну вот, – улыбнулся он. – Так-то лучше.

Глава 30

В цокольном этаже совсем не было освещения. И по всему коридору – комнаты, комнаты, комнаты… Все увешанные зеркалами, в которых множились и дробились блики. И пустота – целое море безжизненной пустоты…

Мы вошли в первую, самую большую. Генри встал посередине и пустил луч фонаря по кругу, как будто это был луч маяка.

– Да тут и правда их полно…

Луч захлебнулся и потонул в океанских глубинах.

– И они здесь другие – чем наверху. Словно еще призрачнее. Меня всегда смущали зеркала и то, что принято называть отражением. Как будто это ты – но еще один… Где-то там, подо льдом, метра полтора в глубину… – Генри протянул руку и коснулся зеркальной поверхности. – Эй, есть тут кто?

– Только ты, Генри, – ты и я.

– Проклятье… Хотел бы я знать это наверняка.

Мы двинулись вдоль холодной череды зеркал.

И они, призраки, не заставили себя ждать. Причем не просто призраки. Вполне реальные надписи. На зеркалах. Наверное, я чересчур порывисто вздохнул, потому что Генри направил фонарик мне в лицо.

– Что – увидел там что-то, чего я не вижу?

– Да, черт возьми!

Я протянул руку к мертвяще-холодному окну в другое время.

На пальце остался след древней губной помады.

– Ну? – Генри наклонился вперед, как будто пытался что-то рассмотреть. – Что там?

– Марго Лоренс, R. I. Р.^[86], октябрь 1923.

– Кто-то прикопал ее здесь, за зеркалом?

– Не думаю. Вон там, выше на целый метр, еще одно: Хуанита Лопес, лето двадцать четвертого.

– Ни о чем не говорит.

– Следующее зеркало: Карла Мур, Рождество, двадцать пятый год.

– Есть! – сказал Генри. – Эту я помню. Фильм был немой, но один мой зрячий дружок читал мне титры. Точно – Карла Мур! И не в последней роли.

Я посветил фонариком.

– Элеонора Твелвтриз, апрель двадцать шестого, – прочитал я.

– Помнишь, «Кот и канарейка»^[87] – но, кажется, там была… Хелен Твелвтриз?

– Может, это ее сестра? А может, и нет. Трудно сказать, когда кругом сплошные псевдонимы. Люсиль Лесюэр стала Джоан Кроуфорд^[88], Лили Шошуан – Клодетт Кольбер^[89], Глэдис Смит – Кэрол Ломбард^[90]. А Кэри Грант^[91] на самом деле был Арчибальдом Личем.

– Тебе пора вести телевикторину, – Генри вытянул руку. – А там что?

– Дженнифер Лонг, двадцать девятый год.

– Она ведь, кажется, не умерла?

– Ну да, она пропала. Примерно тогда же, когда ангелы спели аллилуйя сестричке Эйми^[92].

– Много их там еще?

– Столько же, сколько зеркал.

Генри облизал палец.

– А помада-то ничего! Отлично сохранилась. А какого цвета?

– Эта – «Оранж», от Tangee. А это «Летний зной», от Coty, а вот эта – Lanvier, «Вишня».

– Интересно знать, для чего эти милые дамы написали здесь свои имена и даты смерти?

– Боюсь, Генри, что это сделали вовсе не сами «милые дамы»… Все это – дело рук одной единственной милой… женщины.

– Женщины, но не дамы? Ага… Подержи-ка мою трость, я должен подумать.

– У тебя же нет трости, Генри.

– Правда, забавно, когда твоя рука ощущает предметы, которых нет? Ну, ладно. Хочешь, чтобы я сам догадался?

Я молча кивнул – зная, что Генри этого не увидит, но все равно вычислит по движению воздуха. Мне хотелось, чтобы он сам произнес это имя – именно он. Генри лучезарно улыбнулся – и зеркала ответили ему не менее чем сотней улыбок.

– Констанция… – Он дотронулся до холодного зеркала. – Та самая Раттиган.

Глава 31

Генри еще раз провел пальцем по красному следу от помады, после чего дотронулся до губ.

Потом перешел к следующей надписи и попробовал ее на язык.

– Между прочим, вкус разный, – сказал он.

– Так же, как и у женщин… – заметил я.

– Все возвращается…^[93] – Он прищурил глаза, как будто смотрел куда-то вдаль. – Господи, сколько женщин прошло через мои руки и через мое сердце. Я их не видел – они приходили, уходили… И у каждой был свой запах. А теперь – все возвращается. Все просто ходит по кругу. У меня такое чувство, что я сосуд, который заткнули пробкой.

– У меня тоже такое чувство.

– Брось! Крумли говорит, если ты отвинчиваешь вентиль, лучше отойти в сторонку. Ты у нас пацан что надо.

– Я не пацан!

– Вот-вот… Именно так говорят пацаны лет в четырнадцать, когда у них ломается голос и начинают расти усы.

Он снова вернулся к зеркалу, тронул пальцем помадный след и уставился незрячим взглядом на остатки древнего вещества.

– Значит, думаешь – Констанция?

– Не думаю – чую.

– Чуйка у тебя мощная, нечего сказать… Это я еще по твоей писанине понял – мне читали. Знаешь, маманя моя как говорит? «Одна хорошая чуйка – лучше, чем два мозга». Народ-то все больше мозгом пользуется – вместо того чтобы прислушаться к тому, что сидит под ребрами. Как его там? Гонг… нет, ганг… Ганглий, что ли? Но маманя по-другому его называет – паучок внутри. Как только она видит какого-нибудь долбаного политика, у нее сразу открывается чуйка – где-то в районе желудка. Если паук там шебуршит, то она улыбается, и это значит – да. А если сжимается в комочек, то она глаза прикрывает, это значит – нет. И у тебя эта штука тоже есть. Моя мать тебя сразу раскусила, по книжкам. Говорит, рассказы у него странные (по-моему, она хотела сказать – страшные), и пишет он их не серым веществом. И он умеет дергать своего паука за лапки – вот что сказала моя… мамания. «Этот парень никогда не будет болеть, его никогда никто не отравит, потому что он все выблюет, и он знает, как растормошить своего паука». А еще сказала – этот не станет по ночам заниматься всяким непотребством, чтобы состариться молодым. Он мог бы стать хорошим врачом – кто знает, как найти болячку, вырвать ее, а потом выбросить.

– Она что, правда так говорила? – У меня покраснели щеки.

– Такая у меня маманя. Родила двенадцать детишек, схоронила шестерых – остальных вырастила. Два мужа, один – дурной, другой – хороший. Во всем до тонкости разбиралась, знала даже, на каком боку надо лежать в постели, чтобы запора не было…

– Жаль, что я не был с ней знаком…

– Она всегда здесь… – Генри приложил ладонь к груди.

Затем он снова вгляделся в невидимые зеркала и, вынув из кармана черные очки, протер их и надел.

– Так получше. Черт. Раттиган с этими надписями… она что – совсем там съехала? Хотя, положа руку на сердце, – была ли она когда-нибудь нормальной?

– Бывает иногда. В открытом море. Я слышал, она плавает там с морскими котиками, тявкает вместе с ними по-тюленьи. Вольная душа^[94].

– Ну и оставалась бы там.

– Типа, второй Герман Мелвилл? – усмехнулся я.

– Извини, не расслышал?

– Да это я читаю «Моби Дика» – уже лет пять… Мелвиллу надо было оставаться в море – со своим любимым дружком Джеком. На берегу у него душа разрывалась на части. Он и не жил – просто старел и двигался к смерти. Тридцать лет неизвестно зачем проторчал на таможенном складе…

– Жаль сукина сына, – сказал Генри.

– Да, жаль сукина сына, – тихо повторил я.

– А Раттиган? Ей, что ли, тоже лучше жить в море, а не в этом роскошном доме на берегу?

– Роскошный, большой, белый… Все правильно. Только это не дом. Это – гробница, в которой живут призраки из кинопроектора. Огромные – сорок футов в высоту и пятьдесят лет в ширину. Как в тех фильмах на большом экране. Как в старых зеркалах… И еще – одинокая баба, которая почему-то их всех ненавидит…

– Да, жаль сукина сына, – сказал Генри.

– Да и суку тоже… – добавил я.

Глава 32

– Давай еще глянем, – сказал Генри. – Включи фонарь, чтобы я мог идти без трости.

– Ты действительно чувствуешь, когда есть свет, а когда нет?

– Наивный. Читай имена!

Я взял его за руку, и мы снова двинулись мимо зеркал – я зачитывал ему имена и фамилии.

– А даты под ними? – строго спросил Генри. – Они идут по возрастанию?

Ну да, они шли по возрастанию: 1935. 1937. 1939. 1950. 1955… И возле всех были имена, и все разные. Имена, имена, имена…

В конце концов Генри сдулся.

– Больше не могу… – сказал он. – Может – хорош?

– Еще одно. Читаю дату – тридцать первое октября прошлого года.

– Кстати, ты заметил – вся фигня всегда случается с тобой на Хеллоуин?

– Мудакам всегда везет, – пожал плечами я.

– Так, дата есть… – Генри тронул зеркальный лед. – А имени что – нет?

– Нет.

– Значит, наверняка вернется и впишет. Тихонько, по темноте – так, чтобы ни одна тварь не услышала. Она ведь…

– Тсс, Генри… – Я вгляделся в глубину зеркального коридора, в самую гущу призраков.

– Слышь, братан, – Генри взял меня за руку. – Пойдем-ка отсюда.

– Еще одно, точно последнее… – Я сделал десяток шагов и остановился.

– Подожди, не говори… – Генри втянул в себя воздух. – Под тобой пол… кончился.

Я посмотрел вниз, в круглый люк. Взгляд проваливался в черную бесконечность.

– Судя по звуку, там пусто… – Генри снова вдохнул. – Это ливневый сток, не канализация!

– Да, он под задней стеной.

– О господи!

Мы вздрогнули, потому что где-то в глубине стока зашумела вода, распространив в воздухе запах свежести и альпийского луга.

– Дождь шел пару часов назад, – сказал я. – Вода из водостоков доходит сюда где-то за час. Обычно там сухо – большую часть года. Набирается после дождя – а потом все уходит в океан.

Я наклонился и ощупал края люка. Ну да, лестница.

Генри все понял и насторожился.

– Надеюсь, спускаться не собираешься?

– Зачем? Там темно и холодно, и до моря плыть черт знает сколько. Да и утонуть можно ненароком.

Генри хмыкнул.

– Представляешь, она приплывет сюда, чтобы проверить, как тут поживают ее надписи?

– Можно просто спуститься из кинотеатра…

– Эгей! Смотри-ка, воды прибыло!

Из люка дохнуло леденящим ветром.

– О боже, нет! – заорал я.

– Что там?!

Я изо всех сил всматривался в темноту.

– Там что-то было! Я видел!

– А я и сейчас вижу…

Луч фонарика в отчаянии заметался по зеркалам, в то время как Генри схватил меня за локоть и потащил прочь от проклятой дыры.

– Нам туда? Правильно? – выкрикнул он.

– Хочется верить, что туда! – откликнулся я.

Глава 33

Такси выкинуло нас на обочине – прямо за белокаменной арабской крепостью Раттиган.

– Не я буду, если этот счетчик не натикал нам лишнего… – сказал Генри. – К черту, теперь буду рулить сам.

Крумли был обнаружен нами не сиротливо сидящим у ворот со стороны берега, а уютно расположившимся наверху, у бассейна, с целой батареей мартини – причем два стакана уже были пусты. Окинув туманным взором все это великолепие, он пояснил:

– Подготовку к вашим неподражаемым выходкам считаю законченной. Цитадель надежно укреплена… Рад тебя видеть, Генри. Ты еще не пожалел о том, что приперся сюда из Нью-Орлеана, чтобы жрать все это дерьмо?

– Если я не ошибаюсь, здесь пахнет водкой? Давай ее сюда – все сожаления как рукой снимет.

Один стакан я протянул Генри, а другой схватил сам, не дожидаясь, пока Крумли начнет допрос с пристрастием.

– Выкладывай… – проворчал он.

Я рассказал ему про Граумана и про подвально-гардеробные зеркала.

– А еще, – похвастался я, – я составил списки…

– Сделай паузу. А то я что-то резко протрезвел. Надо хлопнуть еще стаканчик… – Он помахал нам очередным мартини. – Ладно, валяй. Зачитывай список.

– Мальчишка-разносчик на Маунт-Лоу. Соседи Царицы Калифии на Бункер-Хилл. Секретарша отца Раттигана. Киномеханик с верхнего этажа Китайского театра Граумана…

– Что за фрукт? – встрял Генри.

Я рассказал про Рустлера, чахнущего над грудами старых пленок. Про женщин, которые печально взирают с фотографий на стенах и от которых остались только голые имена.

Генри нахмурил брови.

– А список этих дам у тебя есть? – спросил он.

Я принялся зачитывать из блокнота:

– Мейбл. Хелен. Мэрили. Аннабел. Хейзел. Бетти Лу. Клара. Поллианна…

Крумли выпрямился.

– А список имен на зеркалах в подвале?

Я покачал головой.

– Нет, там было слишком темно.

– Зато у меня есть, – сказал Генри, постучав пальцем по черепу. – Хейзел. Аннабел. Грейс. Поллианна. Хелен. Мэрили. Бетти Лу… Засекай совпадения.

Генри продолжил оглашать имена, а я ставил галочки в своем карандашном списке. Нашлись все до одной.

И тут на небе сверкнула молния. Свет погас. Сразу стало слышно, как ревет прибой, облизывая длинным шершавым языком прилегающий к дому пляж. В наступившей темноте проявился берег, посеребренный светом луны.

Потом ударил гром – и это стимулировало работу моей мысли.

– Насколько я знаю, у Раттиган сохранились полные списки всех выпусков Академии – с фильмографиями, годами жизни, ролями. Учитывая, что для нее все бабы – соперницы, это вполне вяжется с фотками в старой кинорубке и исписанными зеркалами в подвале…

Вдалеке снова загрохотало. Свет, мигнув, включился.

Мы зашли в дом и отыскали ежегодники Академии.

– Проверьте имена с зеркал, – сказал Генри.

– Да знаю, знаю, – проворчал Крумли.

Через полчаса мы имели на руках ежегодники за тридцать лет со вставленными в них скрепками.

– Этель, Карлотта, Сюзанна, Клара, Хелен… – читал я.

– Неужели Констанция ненавидела их всех?

– Вполне возможно, – сказал Генри. – Надо посмотреть, что там у нее еще на полках.

Через час к делу были приобщены альбомы, посвященные отдельным актерам, – с подборками фотографий и газетных вырезок. На обложке одного из них значилось имя – Дж. Уоллингтон Брэдфорд, а ниже следовал целый список псевдонимов. Я зачитал: «Он же – Таллулла Вторая^[95], он же – Свенсон Глория in Excelsis^[96], он же – Фанни Кривляка».

У меня в затылке тихонько зазвенел колокольчик.

Я открыл другой альбом и прочел: «Альберто Квикли^[97]. Один – за всех: головокружительные преображения. Играет все роли в «Больших надеждах». В «Рождественской песне»^[98] исполняет Скруджа, призрака Марли, Мистера Феззивига, а также трех Духов Рождества. В «Святой Жанне» – всех, кто не сгорает на костре^[99]. Альберто Квикли. Мастер мгновенных перевоплощений. Дата рождения: 1895. Свободный актер».

Колокольчик еле слышно звякнул опять.

– Погодите-ка… – Я невольно перешел на шепот. – Сначала коллекция девиц на стенах, потом помада на зеркалах, теперь этот Брэдфорд, «он же», и тоже сплошные тетки… И Квикли, у которого, наоборот, сплошные мужики… – Колокольчик заглох. – А Констанция их знала?

Двигаясь словно во сне, я встал и принес одну из Книг мертвых – записную книжку Констанции.

Ну вот, пожалуйста.

Есть Брэдфорд, почти в самом начале.

Есть и Квикли – ближе к концу.

– Но они не обведены красным. Это означает, что они еще живы? Или все-таки уже умерли?

– Можно это выяснить, – предложил Генри.

В этот момент ударила молния. Электричество снова отключилось.

И в полной темноте прозвучал голос Генри:

– Стоп. Не говори. Угадаю с трех раз.

Глава 34

Крумли высадил нас у старой трехэтажки и уехал.

– Кого мы тут ищем? – спросил Генри, когда мы вошли в подъезд.

Я поднял взгляд в лестничный пролет.

– Марлен Дитрих, живую и в добром здравии.

Когда мы подошли к двери, меня едва не сбил с ног запах духов. Сначала я чихнул, потом все-таки постучал.

– Боже ж ты мой! – раздалось за дверью. – А мне и прикрыться-то нечем…

Дверь открылась, и за ней обнаружилось существо явно из викторианской эпохи, которое томно куталось в кимоно а-ля мадам Баттерфляй. При виде меня существо замерло и смерило меня медленным взглядом снизу доверху: ботинки, коленки, плечи… И наконец, уперлось в глаза.

– Дж. Валлингтон Брэдфорд? – Я откашлялся. – Мистер Брэдфорд?

– А вы, собственно?.. – спросило нечто, стоящее в дверях. – Нет, вы, конечно, проходите. Проходите… Господи, а это еще кто?

– А я – его Всевидящее Око. – Генри повел носом. – Стул? Ничего, если я сяду? Запах что-то резковат. Ради бога, не принимайте на свой счет…

Кимоно поклонилось и сделало широкий жест рукавом, как будто намеревалось осыпать наш путь лепестками сакуры.

– Надеюсь, у вас ко мне не деловой разговор? Садитесь, а Мама пока нальет джин. Вам по большой или по маленькой?

Не успел я открыть рот, как он наполнил высокий стакан кристально-голубым «Бомбей Сапфиром»^[100] и подал его мне. Я сделал глоток.

– Какой чудный мальчик, – сказал Брэдфорд. – Вы только на чаек – или с ночевкой? Ой-ой-ой, как мы покраснели… Понятно, вы насчет Раттиган.

– Раттиган? – Я так и подскочил. – Интересно, как вы это поняли?

– Была она у меня – правда, уже ушла. Обычно раз в несколько лет Раттиган пропадает из виду. Это у нее такой способ расходиться. Не важно с кем – с новым мужем, старым любовником или, мать его, личным астрологом. Quien sabe?^[101]

Я озадаченно кивнул.

– Несколько лет назад она спросила у меня: как же ты так можешь? Ну, вы понимаете… Я ей говорю: господи, Констанция, ты на себя посмотри. Сколько ты уже жизней прожила своих, кошачьих? Тысячу, не меньше? Давай ты не будешь спрашивать у меня, по каким норам я ходок и под чьими кроватями ночую…

– Но…

– И никаких «но». Мать-земля и так все знает… У нее отличное образование. Для начала освоила старика Фрейда, потом добавила по вкусу Юнга и Дарвина. А знаете замечательную историю про то, как она по очереди уложила в постель всех шестерых руководителей студии? При всех поспорила с Гарри Коном в «Браун-дерби». Пообещала, что отымеет по самые помидоры – как самого Джека Уорнера, так и всех его братьев^[102]. «Всех за год?!» – не поверил Кон. «К черту за год – неделю не хочешь, с одним выходным?» – «Ставлю сотню, что у тебя ничего не получится!» – «Ставь тысячу – и по рукам». Гарри Кон тогда вытаращился на нее: «А что ты поставишь против?» А Раттиган говорит: «Себя». А Кон ей: «Ну-ка, пройдись!» Она прошлась. А потом швырнула ему на колени свои трусики – «Держи!» – И была такова…

Дж. У. Брэдфорд немного перевел дух и продолжал:

– Ну, про меня вам рассказывать не надо… Был и Джуди Гарленд^[103]. И Джоан Кроуфорд, и Бетт Дейвис…^[104] И Таллуллой Бэнкхед в «Спасательной шлюпке»…^[105] Да-да, я такой – мистер днем сплю, по ночам гуляю, в постели – ураган… Что – помочь вам найти Раттиган? Могу составить список ее «отставников». Кое-что и мне от нее перепадало. Вы хотели что-то сказать?

– А ваше настоящее «я» вообще существует?

– Чур меня, чур… Надеюсь, что нет. Это же не приведи господь – оказаться в одной постели с собственным «я»! Раттиган, Раттиган… А вы искали у нее в доме на пляже? Когда-то у нее там жил Арти Шоу^[106], это уже после Карузо^[107]. С Карузо она была лет в тринадцать. Бедняга лез от нее на стенку театра «Ла Скала». А у баритонального баса Лоренса Тиббетта^[108] открылось сопрано, когда она его турнула под зад коленом. А в тридцать шестом, когда она делала Тальбергу^[109] искусственное дыхание «рот в рот», у ее дома дежурила команда врачей-спасателей, готовых стартовать прямо на Форест-Лаун… С вами все в порядке?

– Честно говоря, вы меня ошарашили.

– Выпейте еще джина. Так говорит Таллулла.

– Вы поможете нам найти Констанцию?

– Если не я, то кто же? Когда-то лет сто пятьдесят назад я одолжил ей весь свой гардероб… Подарил всю свою ненужную косметику, научил, как пользоваться духами, рисовать удивленные брови, как приподнять уши, укоротить верхнюю губу, сделать шире улыбку, как уменьшить или увеличить грудь, как выглядеть выше или ниже ростом… Я был ей вместо зеркала. Она садилась напротив и просто смотрела на мою мимику – как я изображаю восторг, отчаяние, настороженность, угрызения совести… Училась всему подряд – петь в золотой клетке, запрыгивать в пижаму, инсценировать разрыв сердца… Могла превратиться в гарцующего циркового пони или в целый выводок балерин. Что и говорить, я выпустил ее в жизнь совсем другим человеком… Правда, это было тысяч десять водевилей назад – до нашей эры. Эры водевилей, шоу, фильмов, из которых Раттиган выживала других актрис – успевая при этом уводить у них мужей… Ну, все, пупсик, – Дж. У. Брэдфорд принялся со скрипом чирикать в блокноте. – Вот вам скромный реестр тех, кто был влюблен в Констанцию. Здесь девять продюсеров, десять режиссеров, сорок пять свободных актеров – и рождественский гусь в придачу.

– Неужели она вот так всю жизнь и скакала?

– Видели когда-нибудь морских котиков напротив ее дома? Мне кажется, у нее с ними много общего. Скользкие как масло, проворные как ртуть – что еще нужно для скоростного запрыгивания в койку? Если бы в Лос-Анджелесе проводился такой чемпионат, первое место ей было бы обеспечено еще до старта. На трех киностудиях пролезла в совет директоров – была и Вампирой^[110], и мадам Дефарж^[111], и Долли Мэдисон. Уметь надо!

– Спасибо… – Я бегло просмотрел список, которого бы хватило на две Бастилии.

– А теперь, если вы позволите, Мата Хари снимает маску!

Вжик – и он взмахнул полой кимоно.

Вжик! Я схватил Генри за руку, и мы скатились по лестнице прямо на улицу.

– Эй! – раздался крик нам вслед. – Куда же вы!

Я обернулся и посмотрел наверх. В окне, свесившись через подоконник, стояла Джин Харлоу, она же – Марлен Дитрих, она же – Клодетт Кольбер – и расточала такие улыбки, как будто где-то рядом в кустах спрятался фон Штрогейм, снимающий ее крупным планом.

– Могу посоветовать вам еще одного придурка вроде меня – и даже похлеще. Квикли!

– Альберто Квикли? Он еще жив?

– Еще как. Ходит раз в неделю в ночной клуб – потом неделю отлеживается в больнице. Только врачи чуть подлатают – и опять в прощальную гастроль. Старый кретин, дубина столетняя, прости господи… Рассказывал, как он познакомился с Констанцией – врет небось. Якобы ехал по трассе 66, когда ему было то ли сорок лет, то ли пятьдесят. Подобрал на обочине пацанку с маленькими титьками. И сделал из нее звезду. Сам-то он уже начал тогда выходить в тираж… Устроил у себя в гостиной интимный театр. Приглашал народ по пятницам смотреть на Цезаря, заколотого кинжалом, Антония, насаженного на меч, и Клеопатру, укушенную змеей… – Из окна спланировал листок бумаги. – Держите еще!

– А это что?

– Конни, Хелен, Аннетт, Роберта… Группа по самоусовершенствованию. На прошлой неделе были занятия, но Констанция на них не явилась. Должна была приехать – и не приехала.

– Ничего не понимаю, – крикнул я, – какие занятия?

– У меня. Опять учу ее. Где темное – где светлое, где шепотом – а где во весь голос, где мягко, а где – на разрыв… Готовлю к новой роли. Хочет, видите ли, стать другим человеком. Собой – прежней. Но я, честно говоря, не знаю, как у нее это получится. Актеры ведь такой народец – они же не могут вообще не играть. Уильяму Филдсу приходилось специально тренироваться, чтобы сыграть в водевиле роль самого себя – Уильяма Филдса… Вы даже не представляете, какие это оковы. Вот и Констанция. Она именно с этим ко мне пришла: «Помоги мне заново найти себя». А я ей прямо сказал: «Извини, дорогая, но я понятия не имею, чем бы я мог тебе помочь. Если действительно хочешь обрасти новой кожей – ступай к священнику…»

Священник! При этом слове в голове у меня прогремел вечевой колокол.

– Ну, ладно, хватит… – капризно сказала Джин Харлоу. – А то мы с вами забрели уже в какие-то дебри… Чао-какао! – Брэдфорд скрылся в окне.

– Квикли… – как в бреду, пробормотал я. – Надо звонить Крумли…

– Ты с кем говоришь? – спросил Генри. – Я только уловил, что речь идет про какие-то фигли-мигли.

– Да нет, про Альберто Квикли. Он же – кролик, вылезающий из шляпы, он же – призрак отца Гамлета.

– Ага… – сказал Генри.

Глава 35

Мы высадили Генри на Сентрал-авеню, где жили какие-то его родственники с приятным говором. После чего Крумли сразу отвез меня к дому Альберто Квикли, про которого мы знали, что ему девяносто девять и что он был первым «учителем» Раттиган.

– Я был первым, кто дактилоскопировал Констанцию по системе Бертильона^[112],– сказал он, – от макушки до кончиков пальцев…

После этого Квикли немедленно перешел к себе любимому.

Прославился он в водевилях, где обычно выступал под именем «мистер Метафора» и играл сразу по несколько ролей… В «Оливере Твисте» он так изображал в одиночку всю шайку Фейджина, что зрители в зале молили о пощаде… В «Лавке древностей» – играл вообще все роли до одной… Вне всякого сомнения, он был самым зловещим из всех призраков Марли и бледнее, чем сам По… Критики в один голос кричали, что Темза выходит из берегов от слез, которые проливаются, когда под звуки реквиема Квикли в образе Тоски^[113] бросается с башни в вечность…

О себе мистер Метафорический Квикли говорил долго и убедительно, не скупился на метафоры и, кажется, получал истинное удовольствие от своего рассказа. Но когда в качестве угощения он предложил мне Лючию, которая должна была сойти с ума^[114] – прямо здесь, в маленькой гостиной, переоборудованной в мини-театр, – я подумал, что это уже слишком. И категорически отказался – как от любезно предложенных мне бумажных платочков Kleenex, так и от самой Лючии.

– Стоп! Баста! – выкрикнул я, скрестив руки перед грудью. – Давайте вернемся к Констанции.

– Ну, с ней лично я знаком мало, – сказал он. – Зато хорошо помню ее в качестве Кэти Келли… Двадцать шестой год, первое творение Пигмалиона!

– Пигмалиона? – прошептал я, мгновенно сложив в уме фрагменты головоломки.

– А Молли Каллахан, двадцать седьмой год, помните?

– Смутно.

– А Полли Риордан, двадцать шестой?

– Что-то припоминаю.

– Кэти была Алисой в Стране чудес, Молли – Молли в «Безумной Молли О’Дэй», а Полли, соответственно – «Полли из цирка», в том же году. Так вот, и Кэти, и Молли, и Полли на самом деле все – Констанция. Представьте себе волшебный котел: ныряет в него никому не известное имя, а выныривает уже знаменитость. Это я подучил ее: кричи громче: «Я – Полли!» Чтобы продюсеры закричали в ответ: «Да! Да, детка, ты – Полли!» И все получилось: первый фильм с ней сняли за шесть дней. Потом я переделал ее – и натравил на самого льва Лео^[115], чтобы вцепилась ему в глотку. «Я – Милашка Кэти Келли…» – «Да! Да!» – завопил весь львиный прайд. Второй ее фильм сварганили дня за четыре. Потом Келли исчезла, Молли взобралась на радиобашню RKO^[116], и – понеслось. Молли, Полли, Долли, Салли, Герти, Конни плодились как кролики и вместе с Констанцией резвились на студийных лужайках!

– И никто за все годы так и не догадался, что Констанция играла не одну роль, а несколько?

– Это я, Альберто Квикли, добыл для нее славу, богатство и почет! Превратил ее в жар-птицу, несущую золотые яйца! Никто так и не узнал, что некоторые имена на Голливудском бульваре придуманы Констанцией. А сколько туфель она впечатала в бетон у Граумана своей кукольной ножкой – и все разного размера, от тридцать шестого до тридцать девятого.

– И где теперь эти Молли, Полли, Салли, Герти, Конни?

– Этого не знает никто – даже она сама. Наверное, поросли быльем… Вот, у меня остались шесть разных адресов – за двенадцать летних сезонов… Годы – вот где легче всего спрятаться. В них тебя прячет сам Господь… Стоять-бояться! Как меня зовут?!

Шаркая ногами, он прошелся по кругу.

Мне кажется, я даже слышал скрип его старых костей.

– Ну! Ну же! – Он изобразил на лице муку.

– Мистер Метафора!

– Ты знал! – Он свалился без чувств.

Я тут же склонился над ним, в полном смятении. И вдруг он вытаращил на меня один глаз.

– Это же было кулуарное имя, не для всех! Приподнимите меня повыше. Раттиган сбежала… из-за меня, – выпалил он без всякого перехода. – Я ее напугал. Я хотел… это была инсценировка. Кто-то ведь должен был наконец заинтересоваться, когда жили все эти Полли-Молли и существовали ли они вообще. И мне сам бог велел это сделать – не будь я Фейджин, Марли Скрудж, Гамлет и Квикли в одном лице… Признаюсь, с годами меня все больше мучила ревность. Я все сильнее злился, вспоминая, как сначала заполучил, а потом потерял ее. Злился, но ничего не предпринимал. Помните, как Гамлет откладывал расправу над коварным злодеем, убившим призрака его отца? В это время Офелия и Цезарь жаждали крови… Шли годы, злоба накапливалась… Вскоре одно только воспоминание о Констанции поднимало у меня в груди целую армию мстителей. И вот, когда мне перевалило за девяносто, все во мне поднялось и потребовало возмездия. Я не нашел ничего лучшего, как послать Констанции эту дурацкую Книгу мертвых. Старый дурак! Наверное, это из-за меня она от всех и сбежала…

Мистер Метафора помолчал, переводя дыхание.

– Вызовите «Скорую», – сказал он. – У меня сломаны берцовые кости и грыжа в паху. Вы записали все это?

– Потом запишу.

– Не откладывайте. Пишите сразу. Через час я буду уже в Валгалле^[117] излагать все это статуям. Где моя кровать?

Я уложил его в кровать.

– Ради бога, успокойтесь, – сказал я. – Вы говорите, послали Констанции Книгу мертвых?

– В прошлом месяце Женская Лига кино организовала какую-то вшиво-блошиную распродажу актерского барахла. Мне перепало несколько карточек Фербенкса, рукопись песни Кросби…^[118] но это не важно. Главное, что там же я откопал старую записную книжку Раттиган, всю исписанную телефонами ее бывших хахалей. И вот тут-то меня и переклинило. Старый хрен, я почувствовал себя змеем-искусителем. Продался дьяволу по дешевке – испил яду… Подумал: почему бы не отнять у Раттиган спокойный сон? Дождался, когда ее не будет, подкинул ей Книгу мертвых и был таков… Наверное, она там чуть не обделалась от страха?

– Да уж не без этого… – Я вгляделся в ухмылку, блуждавшую на лице мистера Квикли. – Так-так. Значит, к смерти почтенного господина с Маунт-Лоу вы не причастны?

– Вы про того губошлепа, которого Констанция бросила первым? Что – этот старый болван дал дуба?

– Представьте, его убили газеты.

– Представляю – газетные критики делают это на раз-два.

– Да нет, не критики. На него свалились две тонны старых номеров Tribune.

– Какая разница, как, – главное, что убили.

– И Царица Калифия – тоже не ваших рук дело?

– А-а-а… Эта. Ноев ковчег, каждой твари – с три короба наврали. Высоко/низко, холодно/горячо. Верблюжье дерьмо, лошадиные яблоки. Это которая сказала Констанции, куда идти, – и та пошла? Что – тоже скончалась?

– Упала с лестницы.

– Не, я не сталкивал.

– А потом еще священник…

– Братец ее? Тоже не я. Калифия сказала ей, куда идти. А священник – прямиком отправил к дьяволу! Ну, Констанция и пошла… Скажите, а этот-то от чего? Нет, вы посмотрите – все! Все уже поумирали, прости господи!

– Она просто… слишком сильно на него накричала. Я так думаю, что это она.

– Накричала? И вам известно, что именно она кричала?

– Нет.

– А мне – да.

– Вам?..

– Вчера ночью я слышал голоса, думал, что во сне. Вернее, один голос – кажется, ее. Думаю, мне она кричала то же самое, что и бедолаге священнику. Хотите узнать что?

– Жду с нетерпением.

– Ну, так вот. Она кричала: «Как мне вернуться, где следующий след, как мне вернуться?»

– Вернуться?

Веки Квикли дрогнули, как стрелки прибора, который показывал движение мысли. Он всхрапнул.

– Брат указал ей, куда идти, и она пошла… Но потом она сказала: «Я заблудилась, покажите мне дорогу»… Значит, Констанция хочет, чтобы ее нашли… Верно?

– Да. Или нет… Бог ее разберет!

– Похоже, она и сама ничего не разберет. Наверное, из-за этого и все ее вопли. А мне плевать. У меня дом крепкий – из кирпича. Мой – уж точно устоит.

– У других что-то не очень устоял.

– У первого мужа, у Калифии и у братца?

– Боюсь, это слишком долгая история.

– И путь до дома ваш далек?^[119]

– Да.

– Только вот не надо строить из себя бешеную курицу – куда меня посадят, такие я и снесу яйца… Красный галстук? Будут красные яйца. Синий ковер? Вот вам синие. Розовый лифчик? Розовые… Как я. Видите вон ту клетчатую простыню?

– Клетчатую?

На самом деле простыня была белая – и я сказал ему об этом.

– У вас плохое зрение… – Он уставился на меня. – И вы, уж точно, слишком много болтаете. Вы меня утомили. Всего хорошего… – Веки его захлопнулись.

– Но, сэр…

– Я занят, – пробормотал он. – Как меня зовут?

– Фейджин, Отелло, Лир, О’Кейси^[120], Бут^[121], Скрудж…

– Да-да-да-да… – И он захрапел.

Глава 36

Такси отвезло меня обратно к морю, в мое бунгало с видом на океан. Я должен был все переварить и обдумать.

И тут в мою дверь словно ударил отбойный молоток: бумс!

Не дожидаясь второго удара, с которым она вылетит к чертям, я бросился открывать.

Луч фонарика, бьющий сквозь бриллиант дверного глазка, чуть меня не ослепил.

– Наш пламенный привет Эдгару Уоллесу!^[122] Давай уже, открывай, ты, мудила! – раздался голос из-за двери.

Я чуть не провалился сквозь землю от такой наглости – назвать меня Эдгаром Уоллесом, поставить рядом с этим дешевым статистом из массовки!

– Кого я вижу – Фриц! – выкрикнул я, открывая дверь. – Давай уже, заходи, от мудилы слышу!

– Захожу, захожу!

Фриц Вонг прошелся по ковру так, как будто выбивал из него пыль или разнашивал армейские ботинки. Затем со скрипом остановился, и, выхватив откуда-то из воздуха монокуляр, уставил его прямо на меня.

– Постарел! – радостно воскликнул он.

– Ты тоже! – парировал я.

– Нарываешься?

– Учусь у тебя!

– Осади лошадей.

– Ты первый начал! – набычился я. – Сам-то понял, кем ты меня обозвал?

– А что – Микки Спиллейн^[123] было бы лучше?

– Да пошел ты!

– Ну, а если… Джон Стейнбек?

– Ладно, пойдет… Только не ори – достал уже.

– Вот так нормально? – Он перешел на шепот.

– Нет, все равно громко.

Фриц Вонг громогласно расхохотался.

– Узнаю своего ублюдка-сынка!

– Узнаю своего сифилитика-папашку!

Неистово гогоча, мы сцепились в железной хватке, которую принято называть дружескими объятиями. Фриц Вонг вытер глаза.

– Ладно, с формальностями покончено, – прорычал он. – Как ты?

– Скорее жив, чем мертв. А ты?

– Жив, но с трудом… А где жратва – что, проблемы с доставкой?

Я вытащил пиво, которое привез Крумли.

Фриц заглотнул едва не полстакана и поморщился.

– Помои, – прохрипел он. – А что, вина нет? Ладно, хрен с ним… – Он грузно опустился в мое единственное кресло. – Ну, говори – что там за помощь тебе нужна?

– Почему ты решил, что мне требуется помощь?

– А когда она тебе не требуется? Нет, погоди! Так дело не пойдет…

Бухая несуществующими сапогами, Фриц выбежал под дождь – и тут же вернулся с бутылкой Le Gorton. Уже через несколько секунд она была вскрыта красивым серебряным штопором, который как бы случайно оказался у него в кармане.

Я вытащил две чистые стеклянные банки из-под джема. Глядя на них с явным презрением, Фриц разлил вино.

– За великий тысяча девятьсот сорок девятый год! – объявил он. – Не слышу возгласов восторга!

Я глотнул.

– Куда – залпом?! – гаркнул Фриц. – А наслаждаться? А впитывать аромат?

Я понюхал банку. На всякий случай сделал ею круговые движения.

– Вполне, – кивнул я.

– Что ты сказал? Вполне?!

– Погоди, сейчас еще подумаю…

– Хватит уже, думать, сучий потрох! Пей прямо носом! А выдыхай через уши!

Он закрыл глаза и показал, как надо. Я повторил за ним.

– О да, превосходно!

– А теперь сядь и заткнись.

– Вообще-то ты занял мое место, Фриц.

– Было твое – стало мое…

В итоге я уселся на пол, прислонившись к стене, а Фриц встал прямо передо мной в позе Цезаря, созерцающего муравейник^[124].

– Ладно, давай, выгребай запасы из закромов.

Я взял лопату и старательно все выгреб – все до единого факта.

Когда я закончил, Фриц с недовольной миной долил мне вина.

– Хоть ты этого и не заслуживаешь… – подчеркнул он. – Дегустатор хренов. Марочных вин. Сиди молча – и смакуй.

Он нахмурился.

– Да, если уж кому и способен решить такую проблему, как Раттиган, так это я… – Он глотнул вина. – Или здесь надо было сказать – «кто»? Ладно, молчи.

Он распахнул дверь, ведущую прямо в восхитительный дождь, которому не было конца.

– Что, нравится? – он кивнул на дождь.

– Обожаю.

– Вот я и говорю – мудень… – Фриц подкрутил свой монокуляр, настроив его на дальний обзор.

– Это вон там, что ли, – дом Раттиган? – спросил он. – Говоришь, семь дней уже ее не было? А может, уже – того, тю-тю? Всех поубивала, а сама просто исчезла – типа, хрен вы найдете мой труп. Никто не должен видеть мертвой повелительницу империи убийств… Ладно, теперь моя очередь выгребать закрома.

Он с ненавистью разлил в банки из-под джема остатки волшебного Le Gorton.

И объявил, что уже давно вообще нигде не снимается. За два года – ни одного фильма. Говорят, слишком старый.

– И это они говорят мне – лучшему в мире специалисту по кувыркам в постели! – громко возмущался Фриц. – Уроды! Вот, на безрыбье решил взяться за пьесу. Бернард Шоу – «Святая Жанна». Правда, пока еще не понял, кто сможет мне всю эту хрень сыграть. И еще между делом прорабатываю роман Жюля Верна, у которого истек срок авторских прав. Хочу обойти продюсера – редкостный говнюк, я тебе скажу. Все тихой сапой – и все себе в карман. В общем, для тебя есть работа. Мне как раз нужен какой-нибудь… второразрядный писатель-фантаст. Хочу немного причесать этот могучий шедевр. Соглашайся.

Не успел я открыть рот, как…

Небо разверзлось над нашим жалким жилищем, выплеснув на него тонны дождя вперемешку с огнем и громом. В этот момент Фриц проорал:

– Вы приняты!

После этого мы вернулись к делу Раттиган.

– Есть еще что показать и рассказать? – спросил Фриц.

Я показал и рассказал.

Вырезки из старых газет, налепленные скотчем прямо над кроватью, Фрицу пришлось рассматривать чуть ли не лежа.

– Чертова работа! – кряхтя и матерясь, ворчал он. – У меня же только один глаз! Второй я потерял на дуэли…

– На дуэли?! – пораженно переспросил я. – Ты никогда не рассказывал…

– Ладно, замнем. Лучше прочти почтенному немецкому режиссеру-циклопу имена под фотографиями.

Я начал читать, а Фриц повторял за мной.

– Так, эту знаю… – Он ткнул пальцем в газетную вырезку. – И эту. И эту тоже. Хм, тебе это ничего не напоминает? Например, стенд «Их разыскивает полиция»…

– А ты всех их снимал – или только некоторых?

– Можно говорить о нескольких коротких дислокациях в мотеле «Санта-Барбара». Я не хвастаюсь, упаси господь. Только голые факты.

– Ты всегда был честен со мной, Фриц.

– Ну, конечно. Держи карман шире. У тебя просто мозгов не хватало меня поймать. Надо же… Полли. Молли. Долли… Звучит как тупая скороговорка. Погоди-ка. Не может быть… Нет, почему не может? Ну, да – так и есть!

Он наклонился, настроил монокуляр и изо всех сил прищурился.

– Как же я этого раньше не замечал? Идиот, dummkopf!^[125] Просто между ними были перерывы. По нескольку лет. Вот эта, вот эта – и вон та. Боже праведный!

– Что, Фриц?

– Все они – одна и та же актриса, одна и та же женщина. Просто разные волосы, разные прически, цвет волос, косметика… Здесь брови густые, здесь – тонкие, здесь вообще нет бровей. Губы тонкие – губы пухлые. Глаза: с ресницами, без ресниц. Женские штучки. На прошлой неделе на Голливудском бульваре подходит ко мне какая-то фря и спрашивает: «Узнаешь меня?» – «Нет», – говорю. А она: «Я – такая-то». Смотрю – нос не ее. Рот – тоже. Брови – и говорить нечего. Плюс к этому сбросила килограмм пятнадцать и перекрасилась в блондинку. Интересно, и как я должен был ее узнать?

Он покрутил в руках монокуляр.

– Откуда у тебя весь этот вернисаж?

– Из музея на Маунт-Лоу…

– А, это тот сумасшедший владелец газетной библиотеки… Поднимался я к нему как-то раз – хотел кое-что поискать. Так и ушел ни с чем. Не смог дышать в его сраных катакомбах. Я этому хрену тогда сказал: слышь, ты, хрен, как сделаешь уборку помещения, ты звони, ага? Похоже, Констанцию сильно контузило во время бомбежки, раз она вышла за этого олигофрена. Нет… Ты мне все-таки скажи: как это я умудрился снять ее в трех фильмах под видом разных актрис – и ни разу не догадался, что все это она! Это же черт знает что такое. Даже уже не черт, а дьявол с Люцифером и его супругой в одном лице…

– Наверное, тебе было не до этого… – сказал я. – Ты же тогда, кажется, обхаживал Марлен Дитрих?

– Как-как ты сказал? Обхаживал? Это так теперь называется? – Фриц чуть не свалился с кровати от хохота. – Ладно, давай отлепляй от стены все эти вещдоки. Если я возьмусь за дело, они мне понадобятся.

– Если что, есть еще одна аналогичная экспозиция. В Китайском театре Граумана, в бывшей кинорубке. Там сидит старый…

– Ты хотел сказать – старый идиот?

– Я бы так не сказал.

– И очень напрасно! Как-то я узнал, что у него хранится недостающая часть моей «Атлантики», которую я делал еще для UFA – и имел неосторожность за ней прийти. Так этот дрочила чуть к стулу меня не привязал – пытался заставить смотреть все серии древнего сериала с Рин-Тин-Тином^[126]. На какой-то там по счету я пригрозил, что выпрыгну с балкона, – только тогда он дал мне забрать «Атлантику» и уйти.

Фриц разложил фотографии по всей кровати и принялся буравить их взглядом через свой монокуляр.

– Говоришь, у Граумана есть еще?

– Ну, да… – сказал я.

– А что ты скажешь, если я предложу тебе совершить небольшое путешествие на автомобиле «Альфа-Ромео» со скоростью сто пятьдесят км в час? Какие-то пять минут – и мы уже в гребаном театре.

Кровь в одно мгновение отхлынула у меня от лица.

– Ну вот, и отлично, – заключил Фриц.

Через пару секунд он был уже под дождем. А еще через пять мы уже мчались на полной скорости, и кажется, я даже успел впрыгнуть в машину.

Глава 37

– Фонарик, спички, блокнот… Карандаш – чтобы делать записи… – Я порылся в карманах. – Что еще?

– Вино, – сказал Фриц, – на случай, если эти страшные люди наверху не держат бренди.

Бутылку вина мы уговорили на двоих еще внизу – как только увидели гигантское нагромождение ступенек, ведущее в старую кинорубку.

Фриц улыбнулся.

– Чур, я иду первым. Не собираюсь тебя ловить, если ты начнешь падать.

– Спасибо, ты настоящий друг.

Он сделал первый шаг в темноту. Я двинулся следом, ощупывая пространство лучом фонаря.

– Слушай, а с чего ты вообще взялся мне помогать? – спросил я на ходу.

– Это все Крумли. Я позвонил ему, и он сказал, что лежит прикованный к постели. Странно, правда? Обычно общение с такими мудаками, как ты, очищает кровь и заново запускает сердце… Держи нормально фонарь, а то я споткнусь.

– Лучше не зли меня… – Я угрожающе дернул лучом.

– Не хотел это говорить, – продолжал Фриц, – но ты действительно мне удался. Ты ведь у меня десятый, если не считать Мари Дресслер!

Мы достигли высоты, на которой носовые кровотечения являются физиологической нормой. Всю дорогу до конца второго балкона Фриц упивался собственной руганью по этому поводу.

– Так, давай еще раз, – сказал он, не переставая шагать по ступенькам. – Ну, допустим, мы поднимемся туда. И что дальше?

– Дальше – обратно, тем же путем. Вниз – в подвал с зеркалами…

– Стучи! – сказал Фриц, когда мы пришли.

От моего стука дверь кинорубки распахнулась сама, открыв нашему взору темноту, в которой угадывались два проектора. Один из них работал – и был здесь единственным источником света.

Скользнув лучом по стене, я присвистнул.

– Что? – спросил Фриц.

– Они исчезли! Фотографии. Кто-то их сорвал.

Луч фонарика нервно запрыгал по пустым рамкам: судя по всему, призраки темной комнаты испарились всем коллективом.

– Черт! Кажется, мы в полном дерьме. Этот чертов козел… господи, я уже начал разговаривать как ты!

– Узнаю своего сынка, – с одобрением сказал Фриц. – Покрути-ка еще фонарем!

– О’кей, только без нервов… – Я осторожно прошел вперед, дрожащей рукой направляя луч на то, что виднелось между двумя проекторами.

Там, конечно же, сидел отец Констанции – застывший, как ледяная статуя, с одной рукой на выключателе.

Стрекочущий проектор на полной скорости прокручивал пленку, замкнутую в кольцо, и картинка повторялась снова и снова, каждые десять секунд. Правда, не на экране, а внутри проектора, потому что дверца, которая пропускает изображение на экран, была закрыта. Но если придвинуться поближе и прищурить глаза, можно было разглядеть их всех до одной: Салли, Долли, Молли, Холли, Гейли, Нелли, Роби, Салли, Долли, Молли… и так до бесконечности.

Я долго смотрел на старика Раттигана, но так и не смог определить, чего больше в гримасе, сковавшей его лицо, – торжества или отчаяния.

Потом перевел взгляд на стены, где уже не было ни Салли, ни Долли, ни Молли… Наверное, тот, кто их украл – кто бы это ни был, – не предполагал, что у старика на этот случай есть запасной вариант: прошлое в виде закольцованной пленки, на которой вся «семейка» бегает по кругу. Или…

Внутри у меня все оборвалось.

В голове явственно прозвучал голос Бетти Келли, повторявшей вопли Констанции: «Прости меня, прости, прости!» А потом – голос Квикли: «Как мне вернуть, как мне вернуть?» Что вернуть? Другое «я»?

«Кто же это с тобой сделал? – размышлял я, стоя над самым старым из стариков. – Или не кто-то – или это ты сам?»

Мертвые мраморные глаза были неподвижны.

Я выключил проектор.

Но они продолжали мелькать – теперь уже по сетчатке моих глаз: танцующая дочь, бабочка, прекрасная китаянка, клоунесса…

– Бедная заблудшая душа, – прошептал я.

– Он что – твой приятель? – спросил Фриц.

– Нет.

– Тогда и нечего его жалеть.

– Фриц! У тебя вообще сердце внутри есть?

– У меня шунт. А сердце я удалил.

– Как же ты без него живешь?

– Дело в том, что я… – Фриц протянул мне свой монокуляр.

Я вставил в глаз холодную линзу и направил прямо на него.

– Дело в том, что я… – повторил он.

– Ты просто мудила!

– Во – точно! – кивнул Фриц и добавил: – Ладно, пошли. А то это не аппаратная, а какая-то покойницкая.

– Так это уже давно – лет пятьдесят…

Я позвонил Генри – попросил его взять такси и подъехать к Грауману. Pronto^[127].

Глава 38

Слепой Генри ждал нас в проходе между рядами, который вел вниз к оркестровой яме и дальше – к заброшенным гримеркам в цокольном этаже.

– Не рассказывай, – сказал Генри.

– Что?

– Про фотографии наверху, в кинобудке. Это ведь правда? Им действительно – капут, как выражается Фриц Вонг?

– Сам дурак, – буркнул Фриц.

– Генри, но как ты догадался?

– Я уже все узнал. – Генри направил невидящий взгляд в оркестровую яму. – Я сходил туда, где зеркала. Трость мне не нужна, фонарь – тем более. Просто пришел, протянул руку и потрогал зеркало. И сразу понял, что фотографии наверху – тоже… Потом прощупал все остальные зеркала. Никаких следов. Все стерто. Это ведь значит, что там, наверху, – он перевел взгляд на невидимые задние кресла, – все тоже исчезло. Так ведь?

– Так… – слегка запнувшись, ответил я.

– Пойдем, сам посмотришь. – Генри повернулся лицом к оркестровой яме.

– Погоди, сейчас включу фонарь.

– Опять ты со своим фонарем! Может, хватит уже – одно и то же? – сказал Генри и уверенно шагнул в яму.

Я шагнул следом за ним. Зато Фриц стоял, как на параде.

– Ну и? – спросил я. – Ты чего-то ждешь?

Он сделал шаг.

Глава 39

– Вон, сам посмотри! – Генри носом указал на вереницу зеркал. – Что я говорил?

Я двинулся вдоль зеркального ряда, проверяя каждое из них – сперва лучом фонарика, а потом пальцами.

– Ну, что? – прорычал Фриц.

– Здесь были имена, а теперь нет имен. Там были фотографии – теперь нет фотографий.

– Я же говорил, – сказал Генри.

– Интересно, почему бывают глухонемые, но не бывает… слепонемых? – спросил Фриц. – Почему все время нужно балаболить?

– Надо же чем-то заполнять время. Что, давай перечислим всех по списку?

Я начал называть имена по памяти.

– Забыл Кармен Карлотту, – поправил меня Генри.

– О’кей. Карлотта.

Фриц поднял взгляд.

– Главное, не забудь того, кто украл фотографии из кинобудки…

– А потом стер каракули на зеркалах.

– Почему-то такое ощущение, что всех этих дам не было на свете вообще, – сказал Генри.

Он еще раз прошелся вдоль череды зеркал, склоняясь к каждому и ощупывая его слепыми пальцами.

– Ничего… И здесь ничего… А ведь помада была сильно засохшая от времени. Представляю, сколько пришлось возиться с каждой надписью. Кто же такой старательный?

– Генриетта, Мейбл, Глория, Лидия, Алиса…

– И каждая спускалась сюда и стирала свою надпись?

– Не совсем. Мы уже выяснили, что все эти женщины приходили и уходили, рождались и умирали – и каждый раз оставляли имена, вроде мемориальной таблички.

– То есть?

– Все эти надписи появились в разное время – начиная примерно с двадцатых годов. Каждая из этих женщин или, как ты говоришь, дам спускалась сюда на собственную погребальную церемонию, устраивала себе своеобразные похороны. В первый раз, в первом зеркале, она видела одно лицо, а в следующем – было уже другое…

– Сочиняешь на ходу?

– Боюсь, что перед нами не что иное, как большой парад похорон, рождений и погребений, сделанный с помощью одной пары рук и одной лопаты.

– Но ведь почерк был везде разный… – Генри потрогал пустоту рукой.

– Люди все время меняются, начиная с рождения. Просто она никак не могла выбрать для себя какую-то одну жизнь – а может, не хотела. Поэтому вновь и вновь оказывалась перед зеркалом… Стирала помаду и рисовала себе другие губы. Смывала одни брови и рисовала другие, еще более красивые. Увеличивала глаза. Поднимала границу волос. Надвигала шляпу, как абажур, а потом, наоборот, – снимала. Или раздевалась совсем, догола.

– Вот отсюда, пожалуйста, поподробнее… – улыбнулся Генри.

– Не смешно, – сказал я.

– А что – хорошее занятие, – продолжал Генри, – малевать надписи на зеркалах – и смотреть, как ты изменилась.

– Не каждый же день. Раз в год, может, раз в два года. Сделать себе губки бантиком – на полгода или хотя бы на лето – и любоваться, чувствуя себя другим человеком. Ну что, Генри?

– Констанция… – сами собой произнесли губы Генри. – Это точно… – прошептал он. – Она ведь каждый раз пахла по-разному… – машинально трогая зеркала, Генри дошел до самого последнего – и оказался возле открытого люка. – Я уже рядом, да?

– Остался один шаг, Генри.

Мы заглянули в круглую дыру, зияющую в цементном полу. Оттуда доносился шум ветра, долетавшего сюда из долины Сан-Фернандо, или из Глендейла, а может – с самого Рокавейского полуострова^[128]. Вода внизу почти высохла, там не было даже по щиколотку.

– Тупик, мертвая зона, – сказал Генри. – Наверху пусто, внизу пусто. Все ниточки ускользнули. Но вот куда?

Словно в ответ, из темной дыры в холодном полу донесся нечеловеческий крик. Мы прямо подпрыгнули на месте.

– О господи! – вскричал Фриц.

– Боже! – заорал я.

– Силы небесные! – сказал Генри. – Надеюсь, это не Молли, Долли, Холли?

Я шепотом повторил это за ним, как будто читал молитву.

Фриц зыркнул на меня и выругался.

Крик повторился, уже дальше, вниз по течению. У меня к глазам подступили слезы. В одно мгновение я подскочил к люку и свесился через край. Фриц схватил меня за локоть.

– Ты слышал? – крикнул я.

– Ничего я не слышал!

– Кто-то кричал!

– Да это просто вода шумит.

– Фриц!

– Только не говори, что я тебе вру.

– Но Фриц!

– Нет, ты говоришь «Фриц!» так, как будто я тебе вру. А я не вру. Но ты же ведь не имеешь в мыслях затащить меня в эту дыру? Скажи, ты, сучий потрох, – ведь нет?

– Тогда я пойду один!

– Эх, была бы здесь твоя жена, она бы тебе еще и ускорение придала, dummkopf!

Я заглянул в люк. Где-то вдалеке снова прозвучал крик. Фриц выругался.

– Ты пойдешь со мной, – сказал я.

– Не-не-не-не…

– Что – боишься?

– Я – боюсь? – Фриц вынул из глаза монокуляр. Судя по всему, этот прибор служил еще и затычкой, которая удерживала кровь под кожей, потому что лицо его моментально побелело прямо через загар. Глаза увлажнились. – Я – боюсь? То есть ты хочешь сказать – Фриц Вонг испугался какой-то вонючей пещеры?

– К сожалению, – подтвердил я.

– Знаешь что, оставь-ка свои сожаления при себе. Величайший в истории кинематографа режиссер студии «UFA» в них не нуждается.

Он вставил на место свой огнедышащий монокуляр.

– В общем, так, – продолжал он. – Сейчас я найду телефон и позвоню Крумли – и пусть он сам вытаскивает тебя из этой черной дыры. Трудный подросток, мать твою!

– Я тебе не подросток.

– А кто же ты? Ах, ну да, как же я забыл, – олимпийский чемпион по нырянию в бассейн без воды! Давай-давай, лезь туда, ломай себе шею, захлебывайся в дерьме!

– Скажи Крумли – пусть едет к водостоку и двигается мне навстречу со стороны моря. На полдороге встретимся. Если увидит Констанцию – пусть хватает. Если меня – тем более.

Фриц сощурил один глаз, как будто вторым собирался открыть по мне огонь прямо через монокуляр.

– Небольшой совет от обладателя премии «Оскар». Не желаешь?

– Что еще?

– Падай быстро. Упадешь – не останавливайся. Беги, тогда тебя не схватят – кто бы там ни прятался. Увидишь ее – скажи, пусть бежит следом. Всосал?

– Всосал!

– В общем – или сдохнешь, как собака, или… – Он осклабился. – Станешь крутым отморозком, который прошел сквозь ад…

– Встречаемся на берегу?

– Я там не буду!

– Будешь!

Фриц направился к выходу, где уже стоял Генри.

– Хочешь пойти с этим полудурком? – прорычал он.

– Нет.

– Что, темноты боишься?

– Да я сам чернее любой темноты! – сказал Генри.

И они ушли.

А я, изрыгая немецкие ругательства, стал спускаться вниз – туда, где меня ждало туманное будущее и остатки ночного дождя.

Глава 40

Сразу, без перехода, я очутился в Мехико 1945 года. Или в Риме 1950-го.

Катакомбы.

В темноте так всегда бывает – мерещится черт знает что. Мумии, которых вышвырнули из могил за то, что они не оплатили кладбищенскую ренту. Или груды костей и черепов, про которые с каждым шагом думаешь, что, вот, сейчас зацепишь ногой – и они с грохотом повалятся во все стороны…

Тьма.

Я зажат между двумя слоями вечности, в сумраке, пролегающем под Мехико и Ватиканом.

И здесь – только тьма.

В последний раз я оглянулся на лестницу, ведущую в безопасный мир, где я оставил слепого Генри и злобного Фрица. Но они уже ушли наверх, к свету. К фасаду Граумана с его давно и безнадежно протекающей крышей.

Я отчетливо слышал, как ниже по течению, километрах в пятнадцати отсюда, где-то в Венеции, тяжело бухает сердце прибоя. Где-то там тоже был, мать его в пень, безопасный мир. Там блуждал соленый ночной ветер, с которым меня разделяли несколько тысяч метров серого бетона…

И тут я резко вдохнул. Потому что увидел…

Как из темноты, еле волоча ноги, прямо на меня бредет какой-то бледный человек.

Нет, он не был пьян, но в нем явно сквозило что-то ненормальное. Эти странные вывернутые колени и локти. Эта опрокинутая голова. Руки, висящие, словно тушки подстреленных птиц. А взгляд…

– Я тебя знаю! – вдруг выкрикнул он.

Фонарик выпал у меня из рук.

Он поднял его и воскликнул:

– Что ты делаешь здесь, внизу? – Его голос отскакивал от бетонных стен. – Ты же ведь… – И он назвал мое имя. – Ну, точно! Ты что, тут прячешься? Или насовсем? Что ж, добро пожаловать… – Я, не отрываясь, смотрел, как бледная призрачная рука размахивает моим фонарем. – Ничего местечко, а? Я здесь уже целую вечность. Спустился посмотреть. Назад не вернулся. Друзей тут толпа. Хочешь, познакомлю?

Я замотал головой.

– Действительно… На кой черт тебе сдались какие-то заблудшие в подземелье придурки!

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросил я. – Мы что – вместе учились в школе?

– Не помнишь! Черт бы тебя подрал!

– Гарольд? – попытался угадать я. – Росс?

В тишине было слышно, как где-то вдалеке капает из крана вода.

Я продолжал называть имена. К глазам опять подступили слезы. Ральф, Сэмми, Арнольд – эти были в школе. Гэри, Филипп – ушли на войну, храни их Господь.

– Кто ты? Когда мы познакомились?

– Никто никогда никого не узнает, – сказал он, куда-то ускользая.

– Ты был моим близким другом?

– Я всегда знал, что ты далеко пойдешь. А у меня ни фига ничего не выйдет… – Его голос теперь доносился откуда-то издалека.

– Что, война?

– Нет, я умер еще до войны. И после нее тоже. И вообще никогда не рождался, ну что – угадал? – Он почти растворился.

– Эдди! Эд… Эдвард… Эдуарде, это ты! – У меня заколотилось сердце.

– Когда ты звонил мне последний раз? А на моих похоронах был? Знаешь хотя бы, что я…

– Не знал… – сказал я, в невольном порыве шагнув к нему.

– Приходи почаще. Стучаться не надо. Я всегда на месте. Погоди! – крикнул он. – Ты кого-то ищешь? Как она выглядит? Слышишь меня? Как она выглядит? Я правильно понял? Да или нет?

– Да! – выпалил я.

– Она пошла туда… – Он махнул моим фонариком.

– Когда?

– Только что. Что она делает здесь, в Дантовом аду?

– Как она выглядела? – крикнул я.

– «Шанель № 5»!

– Что?

– «Шанель»! На этот запах сбегаются крысы. Ей сильно повезет, если она дойдет до берега. Но я успел ей крикнуть: «Держись подальше от Масл-Бич!»^[129]

– Что-что?

– Говорю, я крикнул ей: держись. Она где-то тут, неподалеку. «Шанель номер пять»!

Я выхватил у него из рук свой фонарик и направил луч прямо в призрачное лицо.

– Где?

– А зачем тебе? – Он засмеялся безумным смехом.

– Не знаю, какая разница!

– Да там, там…

Он продолжал гоготать, и его смех плясал от стены к стене.

– Не вижу, где!

– А зачем тебе? «Шанель»! – и снова хохот.

Я повел вокруг себя фонарем.

Пока он нес свою чушь, мне показалось, что где-то там, вдалеке, что-то произошло с погодой – какие-то шумные сезонные изменения. Я подумал, что вероятность дождя высокая – сухой чисткой тут явно не обойдется. Сначала воды будет по щиколотку, потом по колено, а потом затопит все к чертовой матери до самого моря!

Мой луч заметался – вверх, по кругу, обратно… Пустота. Звук нарастал. Теперь стало ясно, что перемены погоды тут ни при чем – это был не шум дождя, а шепот множества голосов. Не стук капель о цементный пол, а шлепанье босых ног. Чьи-то тихие вопросы, возгласы удивления и даже перебранки.

О господи… Это же люди – такие же призрачные тени, как та, что я встретил. Много теней. Тысячи теней и их голосов, и теней этих теней – все их треклятое племя в полном составе. Здесь и немые призраки из киноаппаратной Раттиган, и привидения из Граумана, взмывающие под потолок, чтобы пройти, как короткий ливень, и исчезнуть… Какой-то странный ветер сдул их всех – с ее проектора, с бледных экранов кинотеатра. Одел их в паутину, дал им голоса, заставил светиться изнутри… Боже милосердный, что же за бред!

Я прикрыл луч фонаря рукой, потому что боялся, что в его свет опять попадет это ужасное лицо. Он по-прежнему был здесь – городской сумасшедший из водостока. И продолжал что-то мямлить и клянчить у меня над ухом. Сколько я ни пытался отойти в сторону, я все равно чувствовал на щеке его горячее дыхание. Еще больше я боялся светить в тоннель, где один раз мой луч уже открыл шлюзы для прохода призрачной нечисти. Их голоса были все громче, все ближе… Поток темноты нес с собой целую толпу… Шум дождя, похожий на шум голосов, и шум голосов, похожий на шум дождя… Мой полоумный дружок стал расти и наползать на меня в темноте, и мне показалось, что он схватил меня за рукав и держит, и его хватка все крепче… А голоса все ближе… И я понимаю, что надо срочно валить отсюда, бежать, не разбирая куда, – в надежде на то, что эти твари безногие!

– Я… – хрипло проблеял я.

– Что с тобой? – крикнул он.

– Я…

– Чего ты испугался? Смотри. Смотри! Сюда смотри!

Что-то подтолкнуло меня в глубину тьмы, в самый водоворот черных теней. Все они толпились вокруг некого вполне телесного существа. Его гортанные вскрики напоминали мольбы утопающих – как будто какая-то женщина тонет в океане тьмы.

Кричит, стонет, плачет, потом замолкает и стонет снова.

Кто-то щелкнул зажигалкой, и синий язычок пламени выхватил из темноты взъерошенное создание, завернутое в шаль.

Следом за первой зажигалкой из тьмы с тихим посвистом выплыла вторая, огонек которой вздрогнул, но устоял. А потом еще одна, и еще… Как будто огненные светлячки слетались на представление и в темноте рассаживались по кругу. Десятка два проникли в самую середину – чтобы осветить все эти муки, стенания, шепот и всхлипы, поджечь этот голос, устроить ему ритуальное сожжение… И чем гуще был их хоровод, тем пронзительнее кричало создание, требуя невидимых даров^[130], умоляя признать его, не оставлять его, дать ему жизнь, соединить и примирить между собой это лицо, тело и сущность.

– Если бы не мои голоса, я бы впала в уныние! – причитал голос.

Что-то страшно знакомое. Где-то я уже это слышал… Я точно помню. Но где же, где?

– Здесь, на просторе, в тишине, звон колоколов слышится, как будто с небес… И от каждого удара тянется долгий отзвук… В этом отзвуке и живут мои голоса!

Ну же, ну… Что-то крутится в голове… Господи, да что же это?

И вдруг где-то вдалеке ударил гром, из темноты со стороны моря вырвался порыв соленого штормового ветра.

– Ты? – крикнул я уже в полной темноте. – Это – ты!

Как будто все огни разом превратились в истошные вопли.

Я громко выкрикнул ее имя, но мой голос потонул в лавине голосов и топоте ног.

Началась давка. В темноте я натыкался на чьи-то тела – то рукой, то ногой, то лицом, то коленкой, и снова кричал: «Ты! Ты!»

Тьма еще сильнее забурлила, прорастая тысячами новых притоков. Из нее вынырнул один мерцающий огненный светлячок, который, подплыв к самым моим губам, гневно крикнул голосом одной из этих тварей: «Это ты, ты ее спугнул!»

И тут ко мне со всех сторон стали тянуться хищные руки – пока не повалили навзничь.

– Нет! – заорал я.

Перевернулся, вскочил на ноги и побежал, изо всех сил надеясь, что бегу в сторону моря, а не обратно к призракам.

Споткнулся, упал, выронил фонарь. Господи, только бы его найти… Я должен немедленно его найти.

Ползая на четвереньках в полной темноте, я заклинал: «Ну, пожалуйста, ну, найдись!»

Наконец, мои пальцы нащупали свет. Я вскочил и, как в пьяном угаре, побежал дальше, подгоняемый потоком тьмы. «Только не упасть, только не упасть!» – твердил про себя я. Луч фонаря тянул меня вперед, как на веревке, – не падай, не оглядывайся! Где они? Совсем рядом, или отстали, или ждут в засаде? Боже всесильный!

И тут тоннель огласился самыми чудесными из всех существующих на земле звуков. А впереди замаячило нечто, напоминающее солнечный рассвет в раю… Сверкнули фары, запел автомобильный гудок, и, словно довершая эту картину счастья, ударил гром. Машина!

Некоторые люди, вроде меня, привыкли мыслить мизансценами – крупными и средними планами, вспышками молнии, выхватывающими из жизни самые сочные кадры… И я подумал: Джон Форд^[131], ни дать, ни взять! Долина монументов в Колорадо! Индейцы! Прибытие нашей кавалерии!

Вот она, красавица, выходящая из морской пены… Старая колымага, спасение мое… И в ней, привставший за рулем… конечно же, Крумли. Изрыгающий самые страшные ругательства, на которые он только способен. Проклинающий меня последними словами и абсолютно счастливый оттого, что меня нашел.

– Черт возьми, смерти моей хочешь! – Я с трудом увернулся от автомобиля, затормозившего прямо у моих ног.

– Не торопись, ублюдок, дай мне только выйти отсюда… – проорал Крумли.

В свете фар тьма тут же съежилась и отступила. А Крумли обрушил на меня такой поток ругательств, что я остолбенел. Зажмурив глаза, он орал, размахивал руками, долбил по кнопке клаксона, брызгал слюной…

– Твое счастье, что этот чертов драндулет сюда пролез! Что там у тебя?

Я оглянулся назад, в темноту.

– Да ничего…

– Ну, тогда и незачем тебя отсюда вывозить! – Крумли нажал на газ.

В ту же секунду я с такой страстью прыгнул на сиденье, что колымага содрогнулась.

Крумли схватил меня за подбородок.

– Ты как, в порядке?

– Теперь – да!

– Тогда можно ехать!

– Не можно, а нужно! – завопил я, увидев, как из темноты снова поперли тени. – Жми двести пятьдесят!

– Девяносто – не хочешь?

Крумли вгляделся в темноту.

– Сэчел Пейдж^[132], кажется, говорил: никогда не оглядывайся. Тупое правило – его очень легко могут использовать против тебя.

Несколько фигур уже вышли на свет…

– Поехали! – заорал я.

И мы сорвались с места. Со скоростью явно больше стольника.

– Это Генри позвонил мне! – на ходу проорал Крумли. – Говорит: кажется, наш недоносок Марсианин опять попал! Причем конкретно!

– Генри? – переспросил я.

– Фриц тоже позвонил! Сказал, что Генри не прав! Что ты гораздо хуже, чем просто недоносок!

– Так и есть! А ты еще быстрее можешь?

Крумли смог. И я, наконец, услышал шум прибоя.

Глава 41

Мы вырулили из водостока, и я сразу увидел нечто, заставившее меня вскрикнуть от удивления.

– Смотри!

Крумли следом за мной повернулся на юг.

– Это же дом Раттиган! Отсюда – метров сто пятьдесят, не больше! Как же мы раньше не замечали этот сток?

– Просто раньше ему не приходилось работать трассой 66.

– Значит, если мы смогли проехать внутри тоннеля от Китайского театра до берега, то и Констанция могла добираться от этого места к Грауману…

– Могла, конечно. Если совсем с дуба рухнула… Так. Похоже, она рухнула одновременно со всех дубов штата Огайо! Гляди…

По песку вился узкий след.

– Велосипед! Ну да, на велосипеде отсюда не больше часа.

– Да нет, нереально. Я ни разу не видел ее на велике.

Привстав прямо в машине, я бросил взгляд на вход в водосток.

– Она еще там. Вряд ли ей удалось уйти. А если и удалось, то слишком далеко и совсем не туда… Бедная Констанция.

– Бедная?! – взорвался Крумли. – Да у этой бедной шкура толще, чем у мамонта. Давай-давай, жуй сопли из-за этой шлюшки, а я позвоню твоей жене, чтоб приехала и оторвала тебе яйца!

– За что? Я пока ничего такого не сделал.

– Ах, неужели? – Крумли с ревом газанул и выехал на берег. – А то, что ты три дня носился, как конь педальный, – поперся на Маунт-Лоу, собрал всех вшей у всех вшивых фриков Лос-Анджелеса, влез на крышу Китайского театра – это как, не считается? Возглавил парад придурков – и все из-за прошмандовки, получившей «Оскара» за то, что дешевле всех продалась! Или я не прав? Можешь разбить мою шарманку, если я сыграл хоть одну фальшивую ноту!

– Крумли! Я же видел ее там, в водостоке. Раттиган! И после этого ты предлагаешь мне ее послать?

– Конечно!

– Ты так не думаешь, – сказал я. – Я слишком хорошо тебя знаю. Ты пьешь водку, а писаешь яблочным соком.

Крумли еще сильнее надавил на газ.

– Что ты имеешь в виду?

– В душе ты остался мальчиком при храме.

– Так, стоп! Пожалуй, поеду-ка я подальше от этого гребаного Приюта одиноких моряков!

Он прищурился, рванул еще быстрее, скрипнул зубами, но потом все-таки сбросил скорость.

– Что еще скажешь?

Я сглотнул и продолжал:

– Ты же был мальчиком-сопрано. Может быть, ты забыл, как твои родители гордились тобой на полуночной мессе? А когда мы сидели в кинотеатре? Думаешь, я не видел, как ты скрывал, что плачешь от фильма… Католический верблюд, который сломает себе хребет, но все-таки пролезет в игольное ушко. Знаешь, Хрум-хрумли… Из великих грешников получаются великие святые. Как бы ни был плох человек, он всегда заслуживает второго шанса.

– У твоей Раттиган их было девять десятков!

– Думаешь, Господь их считает?

– Боюсь, что да!

– А ты не бойся. Лучше подумай о том, что когда-нибудь, через много-много лет, ночью, ты позовешь священника, чтобы он тебя благословил, – и он вернет тебя в одну из тех далеких рождественских ночей, когда папа тобой гордился, а мама плакала от умиления… И ты закроешь глаза, и это будет такое сумасшедшее счастье для тебя – вернуться в свой родной дом, где не нужно прятаться в туалете, чтобы скрыть свои слезы… Ведь надежда все еще не умерла в тебе. И знаешь почему?

– Ну, и почему же?

– Потому, что я очень хочу, чтобы так было, Хрум-хрумли. Хочу, чтобы ты вернулся к себе домой, чтобы ты пришел к чему-нибудь, не важно, к чему – пока не поздно. Можно я расскажу тебе одну историю…

– Нашел время трендеть! Только-только унес ноги от банды лунатиков. Расскажи лучше, что ты видел в гребаном водостоке.

– Не знаю что. Я ни в чем не уверен.

– О господи! Подожди, не рассказывай! – Крумли порылся в бардачке и с возгласом явного облегчения выудил оттуда небольшую фляжку, которую тут же откупорил. – Если уж мне придется сидеть здесь между Сциллой и Харибдой твоего красноречия, так хоть не на сухую… – сказал он после того, как сделал приличный глоток. – Теперь говори.

И я рассказал:

– Когда мне было двенадцать, в наш город приехал ярмарочный фокусник, мистер Электрико^[133]. Он прикоснулся ко мне своим огненным мечом^[134] и громко крикнул: «Живи вечно!» Почему он мне это сказал, Крумли? Может, увидел что-то в моем лице, в том, как я сижу, разговариваю? Не знаю. Мне лично ясно одно: в тот момент, когда он прожег меня насквозь своим всевидящим оком, он определил мое будущее. Помню, я шел с ярмарки и остановился у карусели – там каллиопа^[135] играла «Прекрасный Огайо»…^[136] Я стоял и плакал. Я понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее, какое-то чудо – я даже не знал, как это назвать… Через три недели я начал писать – мне тогда было всего двенадцать лет. И с тех пор пишу каждый день. Вот как все это объяснить, Крумли? Скажи, как?

– На, – сказал Крумли, – допей.

Я прикончил остатки водки.

– Как? – тихо, как эхо, повторил я.

Теперь была его очередь говорить.

– Как, как… Просто он понял, что ты один из тех романтичных придурков, которые ходят по облакам с пылесосом и собирают всякую сказочную чушь. А потом всем рассказывают, что видели на потолке живого призрака. Таких, как ты, видно за версту. Можно хоть тридцать раз вывалять тебя в собачьем дерьме – а у тебя все равно будет такой вид, как будто ты только что вышел из душа! Типа, мы такие невинные, сейчас у нас вырастут крылышки! Терпеть не могу. И этот твой Электрико тоже сразу все просек… А где водка? Ах, да… У тебя все?

– Нет, не все. Понимаешь, я чувствую, что если мистер Электрико наставил меня на праведный путь – то и я должен сделать то же самое. Во мне до сих пор сидит его сила, его электричество – как оберег. И сейчас у меня есть выбор: потратить его на себя – или отдать для ее спасения…

– Старик, ты бредишь!

– Это не бред – озарение. По-другому жить я не умею. Когда я женился, друзья говорили Мэгги, что я – пассажир из ниоткуда в никуда. Я ей тогда сказал: «Я – пассажир на Луну и на Марс, хочешь со мной?» И она ответила: хочу. И все было ведь не так уж и плохо, правда? Так почему бы по дороге к «благослови меня, святой отец» и счастливому закату дней не отыскать в своем сердце^[137] местечко и для Раттиган? И не взять ее с собой…

Крумли сидел с остановившимся взглядом.

– Ты все это сейчас серьезно говоришь?

Он протянул руку и потрогал щеки у меня под глазами, потом лизнул пальцы.

– Ну, вот опять, – пробурчал он. – Соленая водичка. Твоя жена говорит, что ты плачешь даже над записными книжками… – добавил он.

– А как же, ведь в них полно людей, которые уже давно на кладбище… Знаешь что – если я сейчас сдамся, я себе этого не прощу. И тебя не прощу, если ты меня уговоришь сдаться.

Некоторое время Крумли сидел молча, а потом вылез из машины.

– Подожди меня, – сказал он, пряча взгляд. – Пойду отолью.

Глава 42

Вернулся он не скоро.

– Умеешь же ты вынести человеку мозг… – сказал он, залезая в свой драндулет.

– Да ладно, всего лишь легкое сотрясение.

Крумли скорчил мне рожу.

– Чудо ты в перьях.

– Сам такой.

Мы медленно поехали вдоль берега к дому Раттиган. Я сидел и молчал.

– Что на этот раз? – спросил Крумли.

– Я думаю, почему все так… – сказал я. – Констанция… Женщина-молния. Женщина, которая смеется и ходит по проволоке под куполом… Актриса, которая играет морских котиков. И она же – дьявол во плоти, самая злобная тварь в переполненном ковчеге жизни…

– Спроси об этом Александра Великого, – отозвался Крумли, – или гунна Аттилу, который любил собак. Или Гитлера. Не забудь еще Сталина, Ленина, Муссолини, Мао, весь их чертов Анвильский хор. Роммеля^[138], который был прекрасным семьянином. Может ли один и тот же человек ласкать кошек и резать человеческие глотки? Жарить пирожки и поджаривать людей? А как мы умудряемся любить Ричарда Третьего, зная, что он топил младенцев в бочках с вином? Почему у нас Аль Капоне^[139] – звезда экрана? Бог не даст тебе ответа.

– Да я его и не спрошу. Он же нас отпустил. Снял с нас узду: паситесь сами по себе. Не помнишь, кто это сказал: «Виски сделало то, что было не под силу Мильтону^[140], чтобы оправдать действия Бога по отношению к Человеку»^[141]. Я бы продолжил: «А Фрейд жалеет розги и портит детей, чтобы оправдать действия Человека по отношению к Богу».

Крумли фыркнул:

– Да у этого Фрейда в башке тараканов было, как в тыкве семечек… Я лично всегда считал, что каждый прыщавый придурок должен получать по зубам.

– Мой отец ни разу в жизни не дал мне по зубам.

– Да кому ты нужен? Ты же, как рождественский кекс, который зачерствел, потому что никто его не ест.

– Скажи, Констанция – красивая?

– По-моему, ты принимаешь за красоту просто… задор. Помню, за границей меня этим сильно озадачили француженки. Они же там просто из кожи вон лезут, чтобы продемонстрировать, как в них бурлит жизнь: и глазки строят, и ручкой машут, чуть ли не пританцовывают на ходу… Констанция – такая же. Если она не будет держать себя в режиме полной мощности, а еще лучше – на грани короткого замыкания, то она сразу превратится в…

– Страшилу? Нет!

– Дай-ка! – Он сорвал у меня с носа очки и посмотрел сквозь них. – Так и есть – розовые! Что ты видишь, когда ты без них?

– Да на что тут смотреть?

– Действительно. На что тут смотреть!

– Другое дело – Париж весной. Париж под дождем. Париж в канун Нового года…

– Ты там был?

– В кино видел. Париж. Отдай.

– Пусть полежат у меня – до тех пор, пока слепой Генри не обучит тебя вальсировать. – Крумли засунул очки себе в карман.

Подъехав к фасаду беломраморного дворца, мы увидели две темные фигуры, сидящие у бассейна со стороны моря. Под зонтиком, который отлично защищал их от луны.

Мы с Крумли вскарабкались на дюну и присоединились к слепому Генри и злобному Фрицу Вонгу. Стоит ли говорить, что перед ними стоял поднос с мартини.

– Я знал, – сказал Генри, – что после ливневого стока вам потребуется новый приток сил. Берите. Пейте.

Мы взяли. Выпили.

Потом Фриц обмакнул свой монокуляр в водку, вставил на место и произнес: «Так-то будет лучше!» – И немедленно выпил.

Глава 43

Я расставлял вокруг бассейна складные стулья.

Некоторое время Крумли исподлобья наблюдал за мной, после чего произнес:

– А теперь – финал детективной истории Агаты Кристи! Пуаро устраивает у бассейна сходку всех подозреваемых. Я угадал?

– В самую точку.

– Поясни.

Я пояснил.

– Этот стул – для коллекционера старых газет с Маунт-Лоу.

– Он что – будет давать показания заочно?

– Да, заочно. Следующий стул – для Царицы Калифии, давно почившей вместе со своей хиромантией и френологическими шишками^[142].

Я шел вдоль бассейна.

– Третий стул – отец Раттиган. Четвертый – киномеханик с горных вершин Китайского театра Граумана. Пятый – Дж. У. Брэдфорд, он же – Таллулла, он же – Гарбо, Свенсон и Кольбер. Шестой – профессор Квикли, он же – Скрудж, он же – Николас Никльби^[143], он же – Ричард Третий. Седьмой стул – я. Восьмой – Констанция…

– Погоди-ка…

Крумли встал и прикрепил мне на рубашку свой полицейский значок.

– Мы тоже хотим, – сказал Фриц, – послушать очередную залепуху от Нэнси Дрю^[144].

– Схорони-ка подальше свой монокуляр, – сказал Крумли.

Фриц схоронил.

– Ну что, стажер, начинаем?

Новоиспеченный стажер подошел к стульям.

– Итак, я – Раттиган, – сказал Крумли, – бегу под дождем с двумя Книгами мертвых. Кто-то уже умер, кто-то – вот-вот умрет…

Я выложил книжки на стеклянную столешницу и продолжил:

– На данный момент нам всем известно, что одну из книжек с покойниками послал в припадке ностальгического безумия Квикли. Он хотел напугать Констанцию – и ему это удалось. Далее… Констанция пускается в бегство от прошлого, от воспоминаний о своей стремительной, бурной и никчемной жизни.

– Метко подмечено… – вставил Крумли.

Я замолчал.

– Извини, – сказал Крумли.

Я взял в руки записную книжку Констанции с ее личным списком телефонов.

– А что, если Констанция испытала слишком сильное потрясение от своей старой Книги мертвых? Слишком близко к сердцу приняла свое прошлое, в котором уже так много утрат и потерь? И не нашла ничего лучшего, чем просто покончить с ним… Например, уничтожить его, а вернее – его свидетелей, одного за другим? Что, если она сама пометила красным все фамилии, а потом просто забыла?

– Если бы да кабы… – сказал Крумли.

– Ладно уж, дадим идиоту выразить свой восторг…^[145] – Фриц Вонг вставил в глаз монокуляр и всем телом подался вперед. – По-моему, завязка отличная: Раттигангстер решает убить, покалечить или как минимум – напугать свое собственное прошлое, ja?^[146] – глубоким тевтонским голосом сказал он.

– И ты предлагаешь в этом ключе разыграть все последующие сцены? – уточнил я.

– Вот-вот – и, если можно, побольше действия, – оживился Фриц.

Я перешел за первый пустой стул.

– Это – тупик старой троллейбусной ветки на Маунт-Лоу.

Фриц и Крумли кивнули, сразу увидев перед собой мумию, спеленутую в газетные заголовки.

– Погодите… – Слепой Генри прищурился. – Порядок, теперь и я на месте.

– Там, на Маунт-Лоу, находится ее первый муж – ее первая крупная ошибка. Кроме того, на холм ей нужно, чтобы найти газеты со своими прежними «я» – и уничтожить их. Она поднимается туда, забирает газеты – там же, где взял их и я, а потом что-то кричит ему на прощание. То ли обвал произошел от этого ее крика, то ли она просто случайно задела стопку газет – этого теперь никто не узнает. Итог в любом случае один: трамвайщик с Маунт-Лоу тонет в лавине плохих новостей. Так?

Я посмотрел на Крумли – его губы сложились в круглое «о’кей». Фриц тоже коротко кивнул. А Генри, как всегда, услышал всех безмолвных и жестом показал: продолжай.

– Стул номер два. Бункер-Хилл – Царица Калифия. Предсказывает будущее, рисует судьбу.

Я взялся за стул, всем своим видом выразив готовность толкать перед собой африканского слона на роликах.

– Итак, что сделала Констанция? Просто немного поскандалила у нее под дверью. Калифию никто не убивал – так же как никто не убивал египетскую мумию с Маунт-Лоу. Ну да, Раттиган на нее наорала – потребовала отменить все ее поганые предсказания светлого будущего. Давняя история. Когда-то Калифия эффектно развернула перед ней свой папирус, на котором был начертан ее жизненный путь. Констанция повелась, и, как слепая летучая мышь, – да простит меня Генри, – полетела исполнять предсказания. Но разве Калифия ее обманула? Да ничего подобного! Будущее было сказочным? На все сто! И вдруг, спустя годы, уже в финале игры, Констанция требует отказаться от этих предсказаний. Калифия вынуждена согласиться – и говорит заведомую неправду, просто чтобы сохранить себе жизнь. Но потом от волнения, исключительно по неосторожности, срывается с лестницы и погибает. Это не убийство. А элементарное нарушение техники безопасности.

– А не многовато ли Калифии? – сказал Крумли, изо всех сил стараясь не показывать своего одобрения.

– Сцена третья, дубль первый, – объявил Фриц.

– Сцена третья, дубль первый, стул номер три… – Я переместился. – Исповедальня собора Святой Вивианы.

Фриц передвинул поближе свой стул и медленно обвел всю мою мизансцену своим монокуляром – как будто это был луч маяка. Затем небрежным кивком велел мне продолжать.

– Здесь перед нами возникает Кларенс Раттиган, великодушный брат, который всю жизнь пытается наставить ее на стезю добродетели, вывести на путь истинный. Разумеется, маршрут этого пути существенно отличается от того, что предложила ей Калифия. Там, где у Калифии «налево», у него – жесткое «направо». В конце концов годы беспробудного греха делают свое дело: братец умывает руки и выгоняет Констанцию из храма. Через какое-то время она возвращается и со скандалом требует отпущения грехов. Кричит на всю церковь: «Очисти меня! Прости меня – ведь я же твоя плоть и кровь! Пожалей меня, уступи!» А он в ответ затыкает уши, а потом сам начинает орать громче ее. Так что выходит – он умер вовсе не от ее крика, а от своего собственного.

– Это все твои личные догадки! – Фриц прищурил один глаз – и открыл по мне огонь из второго, направив всю свою жгучую энергию в монокуляр. – Ты докажи. Дай мне момент истины – если уж мы якобы замахнулись на то, что якобы снимаем фильм… Придумай его! Я хочу знать – почему ты так уверен, что священник пал жертвой собственного гнева?

– Черт возьми, да кто тут детектив, в конце концов? – вмешался Крумли.

– Да вот, есть у нас тут один… вундеркинд, – сказал Фриц, не удостоив Крумли взглядом, поскольку все еще держал меня под прицелом своей линзы. – Сейчас все и решится – или грудь в крестах, или голова в кустах. Это уж смотря что он скажет.

– Я что – нанимаюсь на работу? – спросил я.

– Работу ты уже получил. Но можешь и вылететь с треском. Я – директор студии, и я решаю, с кем заключать договор. Итак, откуда тебе известно, что священник сам довел себя до смерти?

Я выдохнул.

– Мне достаточно того, что я слышал, как он дышит… Видел, как он ходит… Наблюдал за его лицом… Для него казалось немыслимым даже то, что она плавает на доске, что она погружается в зоне прибоя и выныривает в другом месте. Она была как раскаленный воздух, а он – как утренний туман. И они столкнулись. Удар молнии – отсюда и жертвы.

– И весь этот фейерверк устроили священник и его дрянная сестренка?

– Святой и грешница, – пояснил я.

На лице Фрица Вонга заиграл здоровый румянец и улыбка отъявленного безбожника.

– Вы приняты. Что скажешь, Крумли?

Крумли слегка отодвинулся от Фрица, но все же кивнул.

– По поводу доказательства? Сойдет… – сказал он. – Что дальше?

Я перешел к следующему стулу.

– Мы в Китайском театре Граумана, на самом верху. Поздний вечер, в проекторе прокручивается пленка, на экране – фигуры, на стене – фотографии. Все прежние «я» Раттиган в сборе – приходи и забирай. Да еще и ее папаша – единственный человек, который знает ее как облупленную, хранитель адского огня. Впрочем, Констанция ему не нужна, так же как и он ей. И вот, она вламывается к нему и срывает со стен свидетельства своего прошлого. Надо скорее их уничтожить, сжечь – все прежние «я», которые она так ненавидит. Папаша в шоке – как от сломанной двери, так и от всего остального. В нем борются противоречивые чувства: все-таки Констанция – его дочь. В итоге он мирится с потерей фотографий, но запускает в проекторе закольцованную пленку: Молли, Долли, Салли, Холли, Гала, Уилла, Сью… Через какое-то время являемся мы – увы, слишком поздно. Пленка крутится, лица мелькают, но нам уже не спасти ни старика, ни фотографии. Вот вам не криминальный труп номер четыре…

– Допустим… А как насчет Дж. Валлингтона Брэдфорда – он же Таллулла Бэнкхед, Кроуфорд, Кольбер и иже с ними? Этот пока живой? Еще не пал жертвой? – спросил Крумли. – А тот, второй – склонный к измене и перемене, Квикли?

– Эти пока живы, но, боюсь, ненадолго. Их судьба едва ли надежнее бумажного змея в бурю. Ведь Констанция затаила на них злобу…

– За что? – спросил Крумли.

– Это ведь они обучили ее всем возможным приемам, чтобы не быть собой, – сказал Фриц, очень гордый своей проницательностью. – Так не делай – делай вот так, так не поступай – поступай вот эдак. Сейчас Ричард Третий научит тебя быть дочерью короля Лира, Медеей и леди Макбет. Они же все – на одно лицо. И вот она послушно становится Электрой, Джульеттой, леди Годивой, Офелией, Клеопатрой… Брэдфорд сказал – Раттиган сделала. А еще ведь есть Квикли. Каждой Конни нужно зайти по очереди к обоим. Хлопот не оберешься: скинуть старую кожу, стереть прежние черты, сжечь документы… Только вот могут ли учителя разучить обратно? Она именно это от них потребовала. «Объясните мне, кто такая Констанция, что она из себя представляет?» – вот вкратце суть ее заявления. Но учителя ведь имеют обыкновение учить только туда, а не обратно. И вот тогда Констанцию понесло…

– В гардеробные цокольного этажа, – подхватил я. – Разумеется, уже после того, как она стащила фотографии в кинорубке. Последний штрих – стереть с зеркал свидетельства своих прежних «я». Содрать, соскоблить, смазать – имя за именем, год за годом…

Я закончил, запил этот факт мартини и замолчал.

– Ну что ж, кажется, наше «Убийство в Восточном экспрессе» прибывает на конечную станцию? – спросил Фриц, развалившись, как римский император в купальне.

– Да.

– А дальше – вот что… – произнес он своим тевтонским гортанным голосом. – Скажи мне, готов ли ты приступить к работе над киносценарием под названием «Все смерти Раттиган»? Начиная с понедельника, пять сотен в неделю, всего десять недель плюс двадцать тысяч премии, если мы все-таки снимем эту хрень?

– Хватай деньги и беги, – сказал Генри.

– А ты как думаешь, Крумли, – принять предложение?

– Само расследование, конечно, – полная чушь, но для фильма – то, что надо.

– Ты правда так считаешь? – воскликнул я.

– Извини, таких придурков, как ты описал, в реальной жизни не бывает.

– Господи, и чего ради тогда все это… – Я обессиленно рухнул на стул. – Не хочу больше жить!

– Сейчас захочешь… – Фриц согнулся в три погибели и принялся что-то рисовать в блокноте.

Кажется, это были пять сотен в неделю.

Закончив, Фриц бросил на стол чек на пять долларов.

– Вот твое жалованье за первые десять минут!

– Значит, ты тоже думаешь, что все это чушь? Тогда не надо… – Я отодвинул от себя чек. – Я надеялся, что хотя бы один из вас примет мою идею целиком…

– Я приму.

Все посмотрели на слепого Генри.

– Подписывай контракт, – сказал он, – только пусть он сначала распишется в том, что действительно верит каждому твоему слову!

После недолгих сомнений я быстро настрочил свою прокламацию. А Фриц, недовольно ворча, поставил под ней свою подпись.

– Чертова баба! – бубнил он. – Сваливается на голову, обвивается вокруг горла, как змея. Да кому она нужна: убьет она себя, не убьет, – кому это интересно? Это же полный бред. Так я и поверил, что она испугалась собственной записной книжки… А потом еще побежала разыскивать всех уродов, которые встретились ей на жизненном пути. Как же, держи карман шире! Вот ты бы испугался какой-то сраной телефонной книги? Можешь не отвечать! Я уверен, должна быть настоящая причина, почему она ударилась в бега. Для этого нужен веский мотив. Зачем она совершала все эти телодвижения? Чего хотела добиться? Постой-постой…

Фриц на глазах побледнел, а потом стал медленно, но неуклонно краснеть.

– Нет. Да. Нет. Этого не может быть. Нет. Да. Точно!

– Что точно, Фриц?

– Хорошо, что я иногда разговариваю сам с собой. И хорошо, что сам себя слушаю. А кто-нибудь еще это слышал?

– Но ты ничего не сказал, Фриц.

– Я буду говорить сам с собой, а вы подслушивайте, ja?

– Ja.

Фриц прожег меня взглядом до самых печенок. Потом погасил злобу глотком мартини и начал:

– Месяц или два назад она приперлась ко мне на работу. Прибежала вся в мыле. Это правда, кричит, что ты приступаешь к новому фильму? Пока без названия? «Ja, – говорю я ей, – возможно». – «А для меня там есть роль?» А сама виснет у меня на шее, прыгает на колени. «Нет же, нет!» – говорю. «Да же, да! Должна же она быть, обязательно должна. Какая роль, Фриц, ну, скажи!» Не надо было ей говорить. Зачем я все ей выболтал, прости господи! Пристала: «Скажи, что за фильм, Фриц?» – «Это только задумка, тебе знать ни к чему», – говорю я ей. «Да, ты прав, Фриц, но бога ради, пожалуйста, скажи! Какой фильм?»

Фриц не обращал на меня никакого внимания. Разглядывая сквозь монокуляр звездное небо, он говорил сам с собой, а мы только подслушивали.

– «Эта роль не по тебе», – говорю, – продолжал он, – тогда она заплакала. «Ну, пожалуйста, – говорит. – Ну, попробуй меня». А я ей говорю: «Есть роли, Констанция, которые тебе никогда не сыграть, такое ты никогда не играла… – Фриц порывисто приложился к стакану. – Орлеанская дева». А она как закричит: «Жанна д’Арк! Боже мой! Жанна! Я должна это сыграть! Я бы все свои роли отдала за эту одну!»

«Должна это сыграть! – отозвалось эхо. – Жанна!» Какой-то плачущий голос зазвучал у меня в ушах. Потом пошел дождь. Где-то капала вода. А потом в темноте зажглось сразу много зажигалок, и они осветили какую-то женщину – она была чем-то расстроена, плакала и говорила: «Если бы не мои голоса, я бы впала в уныние! Здесь, на просторе, в тишине, звон колоколов слышится, как будто с небес… И от каждого удара тянется долгий отзвук… В этом отзвуке живут мои голоса!»^[147] И подземная публика прошептала: «Это Жанна…»

Жанна д’Арк.

– О боже, Фриц! – крикнул я. – Повтори!

– «Святая Жанна»…

Я отшатнулся и свалил свой стул.

Фриц продолжал:

– Я говорю ей: «Слишком поздно, Констанция». А она говорит: «Нет, никогда не поздно». А я ей говорю: «Послушай, давай я дам тебе задание: если справишься, если сможешь сыграть сцену из «Святой Жанны» Шоу – шансов мало, конечно, но чем черт не шутит, – тогда получишь эту роль. Она чуть не в обморок. Кричит мне: «Подожди! Я уже умираю! Подожди, я вернусь…» И убежала.

– Знаешь, Фриц, что ты только что сказал?

– Что, что! «Святая Жанна»!

– Господи, Фриц, как ты не понимаешь? Мы сбились со следа из-за того, что она сказала отцу Раттигану. Она кричала: «Я убила их, убила! Помоги мне их похоронить!» И мы подумали, что она говорит о старике Раттигане с Маунт-Лоу, о Царице Калифии с Бункер-Хилл… А ведь все на самом деле не так! Она их не убивала, она просто хотела, чтобы ей помогли убить… Констанцию!

– Еще не легче. Приехали… – проворчал Крумли.

– «Помоги мне убить Констанцию!» – говорила Констанция. Спрашивается, зачем? Ради Жанны д’Арк! Вот ответ. Ей просто до зарезу нужна была эта роль. Она же целый месяц к ней готовилась. Так ведь, Фриц?

– Подожди, я только выну монокуляр и вставлю обратно… – Фриц смотрел на меня застывшим взглядом.

– Послушай, Фриц! Она прекрасно понимает, что эта роль не ее… И все-таки есть один способ, чтобы она смогла стать Святой Жанной!

– И какой же, не скажешь ли?

– Скажу ли! Ей просто нужно было убежать от тебя, вернуться в свое прошлое – и жестко пересмотреть всю свою жизнь… Вырвать с корнем, убить одну за другой все свои сущности, изгнать всех призраков… И только потом, когда все эти Констанции будут мертвы, можно было приступать к заданию. Только тогда она могла бы попробовать приблизиться к этой роли – только попробовать, без всяких гарантий, что получится. Она ведь в жизни не играла ничего подобного. Такого шанса у нее еще не было никогда. Но все это обретало смысл только при одном условии: она должна убить свое прошлое. Как ты не понимаешь, Фриц? Этим объясняется все, что происходило в последнюю неделю. С Констанцией, со всеми остальными… Все эти ее внезапные появления, исчезновения и воскрешения из ниоткуда…

– Нет, нет! – замотал головой Фриц.

– Не нет, а да, – сказал я. – Как только ты назвал имя, мне сразу все стало ясно. Святая Жанна – вот он, настоящий мотив. Недостижимая мечта всех женщин на этой земле…

– О господи, убейте меня!

– Нет, Фриц! Ты будешь оправдан! Это же ты разгадал этот ребус! Теперь, если мы найдем Констанцию и скажем ей, что, может быть, возможно, не исключено – она получит этот шанс… С некоторой долей… – Я запнулся. – Фриц! Ну, говори…

– Что?

– Если Констанция внезапно преобразится в Орлеанскую Деву… Если она будет выглядеть неправдоподобно молодо, изменится чудесным образом – тогда ты дашь ей эту роль?

Фриц нахмурился.

– Только, пожалуйста, сделай милость, не надо на меня давить!

– Я не давлю. Но послушай. Разве у нее не было в жизни периода, когда она могла сыграть Деву?

– Да, был, – помолчав, сказал Фриц. – Но тогда было – тогда, а сейчас – это сейчас!

– Выслушай меня. Если все же случится чудо – и у нее получится? Просто подумай о ней, как будто – вот она, стоит здесь. А от прошлого абстрагируйся совсем. Вспомни ту Констанцию, которую ты знал когда-то… Ей бы ты дал эту роль – если бы она попросила?

Фриц взял в руки свой стакан. Потом поставил его и наполнил из запотевшего хрустального графина. И наконец сказал:

– Ну, хрен его знает… Наверное, мог бы. Но только не дави на меня. Ради всего святого, не дави!

– Фриц, а если мы найдем ту самую Констанцию и она тебя попросит – согласишься ли ты хотя бы… подумать?

– О господи! – взорвался Фриц. – Мама моя дорогая! Да! Нет! Не знаю!

– Фриц!

– Черт возьми, прекратишь ты ныть или нет! О’кей! Согласен! Но только – подумать!

– Отлично! Потрясающе! Теперь, если только нам удастся…

Независимо от меня мой взгляд заметался по берегу, пытаясь отыскать вдалеке вход в этот чертов водосток. Когда я спохватился – было уже поздно.

И Крумли, и Фриц все просекли.

– А юноша-то, не будь дурак, – знает, где Медея, – сказал Крумли.

Знаю, да, конечно, знаю! Сам же и спугнул ее своими идиотскими воплями!

Фриц направил монокуляр на слив водостока.

– Это оттуда ты явился? – спросил он.

– Вот именно – явился, не запылился… – фыркнул Крумли.

– Ну да, не я был за рулем… – виновато сказал я.

– Какого черта было вообще лезть в эту сточную канаву? Что толку с того, что ты нашел там свою Раттиган? Ты же снова ее потерял.

Да, потерял! Как это ни прискорбно!

– А может быть… – задумчиво протянул Фриц. – Заметь, я сказал – может быть… ты просто не туда пошел?

– Что значит – не туда?

– Здесь, в этом чокнутом Голливуде, – продолжал Фриц, – можно ожидать чего угодно. Почему ты так уверен, что путь в водостоке только один? Эти тоннели вполне могут разветвляться на несколько направлений.

– На юг, на север, на запад и… – на этом слове я невольно запнулся, – и на восток.

– На восток! – гаркнул Фриц. – Ja, на восток!

В ту же секунду каждый из нас мысленно совершил бросок через холмы и спустился вниз, прямо к Глендейлу. Никто и никогда не бывает в Глендейле. Там можно оказаться только в одном случае.

Если ты умер.

Фриц Вонг подкрутил свой огнедышащий монокуляр, и на губах у него появилась самая порочная из всех улыбок, которые бывают в природе.

– Клянусь своей печенью! – сказал он, взяв в объектив весь восточный фронт. – Это будет грандиозный финал. Сценарий не понадобится. Хотите знать, где она прячется? На востоке! Ушла под землю!

– Куда-куда ушла? – спросил Крумли.

– Это же Раттиган… Хитрая лиса, хищная кошка… Она уходит под землю, прячется в норе, сбегает от позора. Она смертельно устала от всех своих жизней. Единственное ее желание – завернуть их всех в ковер Клеопатры^[148] – и поместить в банк Вечности. С глаз долой. В темноту. А под землей места много… – Он выдержал паузу, наслаждаясь нашим ожиданием. – Особенно на Форест-Лаун.

– Господи, Фриц, это же кладбище!

– Кто тут режиссер, в конце концов? – сказал Фриц. – Ты просто не туда свернул – к свежему воздуху, к морю, к жизни… А Раттиган – пошла на восток, на зов Смерти. Смерть позвала ее – от имени их всех. И она ответила им – уже от имени самой себя.

– Складно звонишь, – сказал Крумли.

– Ты уволен, – парировал Фриц.

– А я и не нанимался. Что дальше?

– Пойдем и докажем, что я прав!

– То есть, по-твоему, Раттиган спустилась в дождевую канализацию и пешком отправилась на восток – или поехала, или ее подвезли?

– Вот именно! – сказал Фриц. – Так и буду снимать. Это же готовый фильм. Пальчики оближешь…

– Но зачем ей идти именно на Форест-Лаун? – попытался возразить я, смутно подозревая, что не кто иной, как я сам, ее туда и отправил.

– Чтобы умереть! – с торжествующим видом объявил Фриц. – Кто читал повесть Людвига Бемельманса^[149] – о старике, который, когда умер, поставил себе на голову зажженную свечу, обвешался венками и, будучи единственным участником похоронной процессии, прошествовал в могилу? Констанция сделала примерно то же самое. Отправилась в последний путь – и теперь уже в последний раз… Ну так что, я завожу мотор? Кто-нибудь еще едет? Поверху поедем – или под землей?

Я посмотрел на Крумли, он – на меня, а потом мы оба – на слепого Генри. Он уловил наши взгляды – и коротко кивнул.

За это время Фриц успел уйти – не забыв прихватить водку.

– Идите первыми, – сказал Генри. – Только материтесь почаще и погромче, чтобы я вас не потерял.

Мы двинулись к драндулету – сначала я и Крумли, потом – Генри.

Фриц уже сел в свою машину. Прямо перед нашим носом он хлопнул дверцей и посигналил.

– Давай-давай, колбасник хренов! – крикнул Крумли.

– Эй! Где тут ближайшее шоссе для смертников? – Автомобиль Фрица взревел и подпрыгнул на месте.

Мы стояли на распутье, поглядывая то внутрь тоннеля, то на дорогу.

– Ну что, куда едем, красавчик? – спросил Крумли. – В Дантов Ад или на трассу 66?

– Дай подумать… – сказал я.

– Можешь не трудиться! – выкрикнул Крумли.

Мы поискали глазами машину Фрица – ее нигде не было.

И только повернув головы направо, мы увидели, как глубине тоннеля прощально тают два красных огонька.

– Проклятье! – прорычал Крумли. – Этот козел все-таки рванул через трубу!

– Что будем делать? – спросил я.

– Ничего не делать! – с этими словами он полностью утопил педаль газа.

Мы развернулись и нырнули в тоннель.

– Это же безумие! – заорал я.

– Пить надо меньше! – Крумли грязно выругался. – И еще три раза так!

– Хорошо, что я этого не вижу… – сказал Генри, который сидел на заднем сиденье и разговаривал со встречным ветром.

Мы двинулись по водостоку, держа курс в глубь материка.

– А мы проедем? – спросил я. – Какая тут высота потолков?

– Около трех метров, – прокричал Крумли. – Чем глубже забираешься, тем выше свод. В Глендейле вода стекает с гор, там канал вообще широкий. Держитесь крепче!

Машина Фрица почти скрылась из виду.

– Вот урод, – сказал я. – Интересно, он имеет хоть малейшее представление о том, куда ехать?

– Имеет, – кивнул Крумли. – До Китайского театра, а потом налево – и прямиком в сад мраморных камней.

Наш мотор завывал так, что мог бы озвучивать конец света. В этом грохоте толпа лунатиков, которая замаячила впереди, показалась мне особенно жуткой. Я узнал их.

– О господи! – завопил я. – Мы их собьем! Нет! Не сбавляй скорость! Они же ненормальные! Только не останавливайся!

Мы не останавливались. Мотор ревел. Мимо нас, увековеченная на стенах, пролетала история Лос-Анджелеса… Наскальные рисунки, граффити, шокирующие иллюстрации быта бомжей, сороковой год, тридцатый, двадцать пятый, гадкие рожицы, пошлые картинки, и ничего живого…

Наконец, мы врезались в самую гущу подземных психов, которые встретили нас визгливыми воплями. Крумли сбавил скорость, но не остановился. Мы просто ехали и резали толпу пополам, разбрасывая ее направо и налево.

Вдруг один из призраков поднялся и, пошатываясь, начал что-то бормотать.

Эд, Эдвард, Эдди… О, Эдуардо! Это опять ты?

– Ты не попрощался со мной! – исступленно выкрикнул Эд – и, не успел я всхлипнуть, как он уже остался позади.

Мы помчались дальше – как будто спасались бегством от моей вины… Все оставалось позади, и чем дальше мы углублялись в тоннель, тем сильнее меня сковывал ужас.

– Как же мы сможем понять, что мы приехали? – спросил я. – Здесь ведь нет никаких указателей. А может, мы просто их не видим?

– Действительно, – сказал Крумли, – надо приглядеться…

Мы пригляделись и увидели, что в тоннеле полно всяких знаков, нарисованных где мелом, а где черной краской.

Крумли сбросил скорость. Прямо перед нами на стене были нацарапаны несколько распятий и могилок.

– Если верить гиду по имени Фриц, то мы уже в Глендейле, – сказал Крумли.

– Значит, это…

– Да. Форест-Лаун.

Крумли включил дальний свет, и мы медленно двинулись вперед, виляя то вправо, то влево. Очень скоро мы увидели лестницу, которая вела наверх – в люк, прикрытый решеткой. Рядом с ней стояла машина Фрица, а сам он карабкался по ступенькам в небо. Кресты начинались уже здесь.

Мы вышли из автомобиля и, миновав пересохшие лужи, тоже полезли наверх. Что-то громыхнуло в вышине у нас над головами. Кажется, это был не гром, а Фриц, который сдвигал железную решетку. Дождь, тем не менее, закапал.

Поднимались молча, и только Фриц где-то над нами выкрикивал режиссерские указания:

– Давайте уже, шевелите булками! Мудачье…

Мы посмотрели вниз.

Слепой Генри явно не планировал оставаться в арьергарде.

Глава 44

Гроза прошла, но дождь все еще накрапывал. Небо вело себя как коварный соблазнитель, которого хватает только на обещания.

– А мы еще на этом свете? – спросил Генри.

Через ворота кладбища Форест-Лаун был виден огромный склон, беспорядочно усеянный торчащими из травы могильными камнями – как после метеоритной бомбардировки.

– Говорят, электорат здесь побольше, чем в Падьюке, Ред-Ривере, Вайоминге и Азузе, вместе взятых, – проявил осведомленность Крумли.

– А я люблю старые кладбища, – сказал Генри. – Здесь есть что потрогать… И могилы такие, что на них лежать можно, вместо статуй… Или прийти ночью с девушкой поиграть в доктора…

– Или проверить, на месте ли у Давида фиговый листок… – вставил Фриц.

– Бесполезно, – сказал Генри. – Парню крупно не повезло. Когда его перевезли сюда на корабле, он был еще без листка. Сначала целый год провалялся под брезентом в форте – дабы не оскорблять чувства пожилых дам в теннисных туфлях. Ну, а потом решили налепить ему этот дурацкий листок. Чтобы всем испортить удовольствие. Но перед тем как налепить, отбили ему… тренажер для изучения системы Брайля. Наверное, подумали, что надо блюсти нравственность среди мертвецов. Живые, бог с ними, пусть себе устраивают предварительные ласки по ночам на могилах. Мертвые же намного опаснее – у них-то разврат не предварительный, а уже загробный…

Мы стояли под моросящим дождем, высматривая путь^[150] к погребальной конторе.

– Уходит под землю… – шепнул кто-то у меня над ухом. Кажется, это был я сам.

– Надо двигать! – сказал Крумли. – Через полчаса вся дождевая вода с холма будет внизу. И наши машины смоет в океан.

Мы посмотрели на зияющий люк. Оттуда уже доносился шепот воды.

– Не шути так! – сказал Фриц. – У меня коллекционный автомобиль!

– Я и говорю – надо двигать! – повторил Крумли.

Мы рванули через улицу к зданию конторы.

– Про кого будем спрашивать? – спросил я. – И что?

Судя по взглядам, этот вопрос поставил всех в тупик.

– Про Констанцию?

– Ну, конечно, – ворчливо сказал Крумли. – Про Констанцию, про газетные заголовки и про черные списки. Про псевдонимы, про подвал и помаду на зеркалах…

– Извини, не расслышал? – спросил Генри.

– Проехали. Это была развернутая метафора. Пошли быстрей!

Бодрым шагом мы прошествовали под своды чертога смерти, который по совместительству оказался царством конторщиков и картотечных шкафов.

Брать номерок и томиться в ожидании нам не пришлось: какой-то очень высокий мужчина – пепельный блондин с лицом цвета мороженых устриц – стремительно спланировал за ближайший к нам письменный стол и посмотрел на нас с такой неприязнью, как будто мы только что вылезли из мусорного контейнера.

Затем он выложил на стол свою визитку и пододвинул ее к Крумли.

– Вы – Грей? – спросил тот.

– Элихью Филлипс Грей, как видите.

– Мы хотим купить участки на кладбище.

Губы Элихью Ф. Грея подернулись улыбкой, как зимнее озеро льдом. Отрепетированным жестом фокусника он разложил перед нами карту и прайс-лист.

Крумли не удостоил их и взглядом.

– Сначала – вот это… – Он вытащил составленный мною список фамилий и положил его перед Греем – вверх ногами.

Тот молча на него уставился.

Затем Крумли достал из кармана несколько свернутых в рулон стодолларовых купюр.

– Подержите пока это у себя, молодой человек… – бросив рулон мне, он вновь обратился к Грею: – Вам известны эти фамилии?

– Да, известны, – сказал Грей и снова впал в молчание.

Крумли выругался сквозь зубы.

– Зачитайте их, молодой человек.

Я стал одно за другим называть имена.

– Холли Морган.

Грей влез в картотеку.

– Она здесь. Похоронена в двадцать четвертом.

– Полли Старр?

Последовал шелест карточек.

– Тоже здесь. Двадцать шестой год.

– А Молли Серс?

– Есть. Двадцать седьмой.

– Эмили Данс?

– Двадцать восьмой.

– И все похоронены здесь? Точно?

Грей обиженно нахохлился.

– За всю свою жизнь я не ошибался еще ни разу. Но здесь как-то… очень странно… – Он заново просмотрел карточки, которые только что откопал. – Не понимаю. Они что – все родственницы, все из одной семьи?

– В смысле?

Грей бросил на карточки ледяной взгляд, как будто хотел их заморозить.

– А вот, посмотрите, – все они похоронены в одном и том же готическом склепе.

– То есть как? – Крумли прямо на глазах выпал из образа скучающего скептика и схватил со стола карточки. – Как это может быть?!

– Это очень странно. Но все эти женщины с разными фамилиями отправлены на покой в одну и ту же гробницу – мемориальное сооружение с восемью полками для упокоения восьми членов одного семейства.

– Но они не принадлежали к одной семье! – сказал Фриц.

– Очень странно… – продолжал твердить Грей. – Ничего не понимаю.

Я стоял как громом пораженный.

– Нет-нет, стоп… – прошептал я.

Фриц, Крумли и Генри, как по команде, обернулись ко мне.

– Ну-у-у? – Грей приподнял свои заснеженные брови.

– Это же гробница? Фамильный склеп? Значит, над входом должно быть имя. Имя, высеченное в мраморе…

Грей просматривал карточки, мы напряженно ждали.

– Раттиган, – сказал он.

– Точно?

– За всю свою жизнь…

– Да-да, я понял! Повторите имя!

Мы затаили дыхание.

– Раттиган… – В его голосе появился холодный металл средневекового орудия инквизиции.

Мы выдохнули.

Наконец я сказал:

– Но они не могут все находиться в одном склепе…

Грей закрыл глаза.

– За всю свою…

– Да-да-да… – протараторил я.

И встретился глазами со всеми по очереди.

– Вы тоже… об этом подумали?

– Вот ведь чертовщина, – пробормотал Крумли. – Господи прости. Не покажете ли нам, как лучше пройти к гробнице Раттиган?

Грей взял у меня блокнот и начертил в нем от руки, как пройти.

– Найдете без проблем. Перед гробницей лежат свежие цветы. Дверь открыта. Завтра там будет заупокойная служба.

– А кого будут хоронить?

Зажмурившись, мы ждали ответа, уже зная его заранее.

– Раттиган, – сказал Грей, и мне показалось, у него на губах промелькнула тень улыбки. – Некую Констанцию Раттиган.

Глава 45

Кладбище почти растворилось в пелене дождя. Из окон электромобиля, который поднимал нас вверх по склону, был виден только ближайший к дороге ряд памятников. И ничего впереди. Я держал на коленях карту с пометками и стрелками. Наконец, мы остановились.

– Кажется, это там, – сказал Крумли. – Это же Сады Азалий? Нам нужен шестнадцатый участок. Неопалладианская постройка.

Ветер откинул завесу дождя, как будто это была тюлевая штора – и вспышка молнии осветила гробницу с палладианской колоннадой, высокая кованая дверь которой стояла распахнутой настежь.

– Это значит, что тот, кто хотел выйти – вышел… – сказал Генри. – Или ждет гостей. Раттиган!

Дождь временно отнесло ветром в сторону, и склеп будто замер в ожидании, прислушиваясь к дальним раскатам грома. Открытая дверь вздрагивала от каждого его удара.

– Это ж надо… – проговорил Крумли, ни к кому не обращаясь. – Хоронить саму себя… Имя за именем. Год за годом. Играть роль, отрабатывать очередное лицо-маску, а потом заказывать могилу – и саму себя хоронить… А теперь, чтобы получить шанс у Фрица, она пытается их убить заново – все свои прежние «я»! Не ходи туда, Вилли. Ну его к черту.

– Но она там, – сказал я.

– Достал уже со своей гребаной интуицией, – проворчал Крумли.

Я вздрогнул.

– Если тебе угодно – это не гребаная интуиция, а гребаное озарение. Ее нужно спасать. – Я вылез из кабины.

– Она же умерла!

– Все равно я ее спасу!

– Хрена лысого ты ее спасешь! Ты арестован! А ну, быстро влез назад!

– Ты, конечно, представитель закона, но ты и мой друг…

В этот момент ветер снова пригнал тучу – и между мной и Крумли упала стена ледяного дождя.

– Ну и хрен с тобой! – проорал он. – Давай! Беги! Придурок малахольный! Пойдемте отсюда – или вам охота посмотреть, как из этого сортира вылетит его дурья башка? Мы ждем тебя внизу. Ты понял, слизняк смердящий?

– Погоди! – крикнул мне Фриц.

– И нечего годить!

Не выходя из кабины, Фриц бросил в меня фляжкой, и она стукнулась мне в грудь.

Я посмотрел на него долгим взглядом, продолжая стоять под проливным дождем и дрожать от холода. Наконец, Крумли, изрыгая ругательства, вылез из электромобиля. Теперь мы стояли друг напротив друга посреди бескрайнего похоронного поля. Позади – открытые железные ворота, впереди – открытая дверь гробницы… И дождь, который вот-вот вымоет из-под земли кости мертвецов. Я зажмурился и залпом выпил водку.

– Была не была… – прошептал я. – С богом!

– Придурок, – сказал Крумли.

Глава 46

Была темная грозовая ночь.

Как, опять? О господи…

Все по новой. Топот шагов, крики, молнии, гроза… Прошло-то всего несколько дней.

И вот на тебе!

Хляби небесные разверзлись, дождь льет стеной из темноты… А под дождем – я. Стою у холодной гробницы. А в гробнице – тьма и безумие. А может, и сама смерть.

«Стоп», – сказал я сам себе.

Контакт…

Где-то позади скрипнули ворота. В ответ им пронзительно взвизгнула кованая дверь.

Мы стояли у входа в мраморную гробницу, зная, что солнце скрылось навсегда. Вместо него пришел дождь – и будет теперь идти отныне и во веки веков…

Внутри склепа было темно. Только огоньки трех голубых обрядовых свечей подрагивали от сквозняка.

Мы посмотрели направо – на саркофаг в самом низу.

На нем было написано – Холли. Крышка отсутствовала, а внутри было пусто – если не считать толстого слоя пыли.

Мы перевели взгляды на одну полку выше.

Снаружи, в шуме дождя, сверкнула молния – и ей ворчливо ответил гром.

В ее голубом свете мы увидели, что на второй полке высечено в мраморе имя Молли. И снова нет крышки, а саркофаг пуст.

В открытую дверь захлестывал дождь.

Оставалось еще две полки с мраморными ящиками – предпоследняя и последняя, на самом верху. На них значились имена Эмили и Полли. Один саркофаг точно был пуст. Пытаясь побороть дрожь, я залез повыше и протянул руку, чтобы проверить верхний. Пальцы провалились в пустоту.

Ни Холли, ни Полли, ни Молли, ни Эмили. Ни тел, ни останков.

Молнии продолжали вспыхивать одна за другой.

Не отрывая взгляда от верхнего ящика, я приподнялся на цыпочки, как вдруг явственно услышал тихий вздох и сдавленный плач.

Я инстинктивно отдернул руку и оглянулся на Крумли. Некоторое время он, не отрываясь, смотрел на верхний саркофаг, а потом произнес:

– Дальше давай сам, стажер.

Наверху, в темноте, кто-то порывисто вздохнул.

– Хорошо, хорошо, – сказал Крумли, – уходим.

Они вышли наружу, где по-прежнему не смолкал шелест дождя. В дверях Крумли остановился – посмотрел на меня, как на умалишенное дитя, протянул мне фонарик, кивнул на прощание и ушел.

Я остался один.

Зашел внутрь. Выронил фонарик. Чуть не упал в обморок. Долго искал, нашел. И обнаружил, что луч прыгает по стенам в ритме ударов моего сердца.

– Это ты… – прошептал я. – Ты – там…

Господи, неужели все это действительно происходит?

– Это я… – прошептал я чуть громче. – Я все-таки нашел тебя…

– А? – отозвалось невидимое.

В проеме двери по-прежнему стояла стена дождя. Молнии вспыхивали, гром не отвечал.

– Констанция, – сказал я, обращаясь к темному силуэту на верхней полке, который тоже, казалось, был спрятан за пеленой дождя. – Ты слышишь… Это я…

Я назвал свое имя.

Молчание.

Я повторил его.

Господи… Нет, ну не мертвая же она! Только не это!

Хватит! Давай уже, выходи! Тень пошевелилась, будто пожимая плечами. Тень, у которой нет лица на том месте, где должно быть лицо… Я слышал ее дыхание.

А может, и не слышал. Только чувствовал.

– Что? – почти беззвучно прошептала она.

Я был рад любой жизни, любому ее биению…

– Меня зовут… – Я еще раз назвал свое имя.

– О… – отозвался сумрак.

Меня как будто вбросило в реальность. Из дождя в гробовой холод.

– Я пришел тебя спасти, – прошептал я.

– Да?

Или это просто облако мошкары вьется в темноте? Его не слышно, его нет… Нет. Ведь мертвые женщины не умеют говорить?

– Я уже сплю… – прошептал шепот. – Спокойной ночи…

– Не засыпай! – крикнул я. – А то не вернешься! Не умирай.

– Почему?

– Потому. Потому что я так говорю.

– Говори…

Вздох.

Господи, ну, придумай же что-нибудь, кретин!

– Говори! – сказала тень.

– Спускайся! – прошептал я. – Это место не для тебя!

– Для меня… – почти беззвучно прошелестел шепот.

– Нет!

– Да… – выдохнула тень.

– Я помогу тебе выбраться.

– Откуда? – спросила тень.

Внезапно ее охватил ужас.

– Их нет! Они ушли! – воскликнула она.

– Кто – они?

– Эти! Они должны были уйти! Скажи, они ушли?

Огромная молния пронизала землю, прямо в гробницу ударил гром. Я увидел, как сверкающий сад надгробных камней тонет в дожде… Как холодные потоки смывают имена и даты, написанные помадой на зеркале, фотографии со стен, в рамках и без, чернила с писем и рукописей, серебристые лица с кинопленок, экраны, на которых они беззвучно смеются… И все стекает в землю, в бездну, на тысячи километров вниз – фотографии, зеркала, кинопленки, и еще кинопленки, еще зеркала, еще фотографии, имена, даты, имена, имена…

– Они еще там? – спросила тень с верхней полки склепа. – Там, под дождем?

Я окинул взглядом кладбищенский холм, где десятки, сотни, тысячи могильных камней лежали в траве под одним общим дождем.

– Их больше нет, не должно быть… – продолжала она. – Я думала, они уйдут насовсем. Но они стали стучать в двери, будить меня. Я уплывала в море к своим друзьям – морским котикам… Заплывала очень далеко, но когда возвращалась – они все равно поджидали меня на берегу. Ведь сплетники всегда свято помнят то, что ты хочешь забыть…

Она помолчала.

– Я не смогла от них убежать. И тогда мне пришлось убить их – по очереди, одну за другой… Кто они были такие? Разве они были мной? Это я, я их преследовала – а не они меня. Я находила их по очереди – где они похоронены… И хоронила их снова. Двадцать пятый год, потом – двадцать восьмой, тридцатый, тридцать пятый… Чтобы они остались там навечно. Теперь и мне тоже пора – лечь и уснуть навсегда. Иначе они снова заявятся ко мне в три часа ночи… Где я?

Повисла пауза, которую сразу же заполнил шелест дождя. Потом я сказал:

– Ты здесь, Констанция. И я тоже здесь, я слушаю тебя.

Она снова замолчала.

– Так они ушли? На море теперь спокойно? Я опять могу плавать… и не бояться?

– Да, Констанция, теперь они все похоронены. Ты это сделала. И все простят тебя за то, что теперь ты будешь Констанцией. Выходи.

– Зачем? – спросил меня голос с верхней полки склепа.

– Потому что… может, я скажу глупость, но ты нужна. Так что, пожалуйста, соберись с силами, а потом протяни мне руку, и я помогу тебе спуститься. Ты слышишь меня, Констанция?

Небо потемнело, свет померк. И только дождь все лил, размывая камни, надгробья и имена… Эти страшные имена – высеченные для вечной памяти, чтобы потом зарасти травой…

– Они правда ушли? – просвистел шепот.

– Да… – Ледяной дождь добрался и до моих глаз.

– Да?

– Да. На кладбище никого. Фотографии сорваны. Зеркала отчищены. Остались только ты и я.

Дождь заливал камни, уже наполовину скрытые в траве.

– Выходи, – тихо позвал я.

Дождь, который растворяет все: дороги, надгробия, камни, плиты, имена…

– И еще, Констанция…

– Что?

Я выдержал длинную паузу.

– Фриц Вонг ждет, – сказал я. – Сценарий закончен. Декорации выстроены…

Я зажмурился, мучительно вспоминая.

Вспомнил.

– «Если бы не мои голоса, я бы впала в уныние… – Я запнулся и продолжил: – Там, на просторе, в тишине, звон колоколов слышится, как будто с небес… И от каждого удара тянется долгий отзвук… В этом отзвуке и живут мои голоса! Без них я бы точно впала в уныние…»

В склепе повисла тишина.

Тень зашевелилась. На свет появились сначала кончики пальцев, потом вся ладонь и за ней – тонкая рука.

Констанция долго молчала. Потом судорожно вздохнула и произнесла:

– Я спускаюсь.

Глава 47

Гроза прошла, как будто ее и не было вовсе. На небе не осталось ни облачка. Дул свежий ветерок – кажется, придуманный специально, чтобы вымести остатки воспоминаний и с могильных плит, и с зеркал, и из головы.

Крумли, Генри и я молча стояли на берегу перед арабской крепостью Раттиган. Фриц Вонг прощупывал взглядом мизансцену в поисках мелких и крупных планов.

Было видно, как по дому, точно призраки, ходят двое мужчин в белых комбинезонах. И в моем больном писательском воображении сразу же родилась мысль о том, что они похожи на служителей церкви. Не хватало только, уж простите за кощунство, отца Раттигана в белом – с курильницей, ладаном и дождем из святой воды. Стоило бы освятить этот дом заново – если он вообще когда-либо был освящен. Может быть, священник и смог бы очистить эту обитель порока от греха… Маляры старательно отскребали стены, перед тем как покрыть их свежей краской. Их счастье, что они не знали, кому принадлежал этот дом. И что здесь раньше обитало.

В патио, на столике у бассейна, стояло пиво, предназначенное для теплой компании, состоящей из Крумли, Фрица, Генри и меня. И водка – на случай резкой смены настроения.

Запах свежей краски вселял надежду. В нем было и избавление от безумия, и отпущение грехов. Молю тебя, господи… Пусть с новой краской наступит новая жизнь.

– Как далеко она обычно заплывает? – Крумли вглядывался в барашки волн метрах в ста от берега.

– Вопрос не ко мне, – отозвался Генри.

– Думаю, она в открытом море – плавает с котиками, – сказал я, – или уже у берега. В море у нее гораздо больше друзей. Слышишь?

Где-то тявкали морские котики… Во всяком случае, я их слышал. И эти звуки радовали меня не меньше, чем свежая краска.

– Скажи малярам – когда они будут красить ее почтовый ящик, пусть оставят место только для одного имени, ja?

– Это правильно… – Генри склонил голову набок, как будто к чему-то прислушивался, после чего нахмурил брови. – Что-то долго она плавает. А если не вернется?

– Ничего страшного, – сказал я. – Она любит плавать в открытом море.

– После шторма вода высокая – для серфинга самое то… Эгей! Что там за шум!

Это был явно шум, достойный театрального финала.

На парковку за домом Раттиган с ревом въехало такси. Очень вовремя.

– О господи! – сказал я. – Кажется, я знаю, кто это!

Хлопнула дверца машины. Мы увидели, как от дома к бассейну, проваливаясь ногами в песок, шагает женщина, руки которой недвусмысленно сжаты в кулаки. Когда она подошла ко мне, все остальные отошли подальше, как будто боялись об нее обжечься.

– Ну и что ты скажешь в свое оправдание? – выкрикнула Мэгги.

– Ну, извини… – проблеял я.

– Извини!

Она размахнулась и изо всех сил врезала мне по носу.

– Еще на бис, пожалуйста! – сказал Крумли.

– И еще разочек на счастье, – подхватил Фриц.

– Что происходит? – спросил Генри.

– Ублюдок!

– Знаю…

– Сукин сын!

– Да, – кивнул я.

Она нанесла второй удар.

Кровь хлынула мне на подбородок и забрызгала мои поднятые кверху руки. Мэгги отскочила.

– О господи, – вскрикнула она, – что я наделала!

– Врезала сукину сыну и ублюдку, – отозвался Фриц.

– Точно, – подтвердил Крумли.

– А ты помолчи! – рявкнула Мэгги. – Кто-нибудь, принесите пластырь.

Я посмотрел на свои окровавленные руки.

– Пластырь тут не поможет.

– А ну, заткнись, бабник!

– Почему бабник? Она же всего одна… – заныл я.

– Заглохни! – проорала она и опять занесла кулак.

Я заглох, и Мэгги сдалась.

– Я больше так не могу… – Она заплакала. – Господи, ну за что мне все это?

– Бей… Я заслужил.

– Правда заслужил?

– Правда.

Мэгги посмотрела в синюю вдаль.

– Где она? В море?

– Да, где-то там.

– Надеюсь, она больше не выплывет!

– Я тоже.

– Оригинально. Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю… – тихо сказал я. – Может быть, на самом деле ей там лучше. Там у нее друзья – немые… Может, и не надо ей возвращаться, пусть остается с ними навсегда.

– Попробует вернуться – убью.

– Ну, тогда ей точно стоит держаться отсюда подальше.

– Все защищаешь ее, гаденыш?

– Нет, просто говорю, что ей лучше сюда не возвращаться. Обычно после шторма ей всегда становилось лучше. Когда море спокойное, небо ясное… Я не раз это наблюдал. В такие дни она была почти счастлива – могла не пить целый день, и только плавала, плавала. И каждый раз казалось, что вот в этот раз она не вернется…

– Господи, что только у тебя в голове? И что у нее?

– Никто не знает. Но так бывает всегда. Это не объяснить. Просто что-то случается, а дальше ты понимаешь, что это все, край…

– Говори, говори… Может, все-таки скажешь что-нибудь умное.

– Вряд ли – чем больше слов, тем меньше в них смысла… Сначала она пропала. Надолго. Теперь, возможно, нашлась. Но только возможно – не наверняка. Это бред, я понимаю. Со стороны это звучит как полный бред. Но я пообещал ей, что, если она заплывет в море со всеми своими… именами, то выплывет обратно уже с одним. Возможно. Нельзя ничего обещать. Вот выйдет на берег, тогда все и узнаем…

– Замолчи. Ты же знаешь, что я тебя люблю, сволочь ты малахольная.

– Знаю.

– Даже несмотря на все вот это дерьмо – я все равно люблю тебя. Господи, неужели это участь всех женщин?

– Почти, – сказал я. – Почти что всех. И этому нет объяснений. И причин тоже нет. Просто – страшная правда. Пес гуляет. Пес возвращается домой. Пес виновато улыбается. Его бьют. Он прощает за то, что простили его. И отправляется к себе в конуру. Или живет один. Я не хочу жить один. А ты?

– И я нет, избави господи. Вытри нос.

Я вытер. Кровь пошла еще сильнее.

– Прости… – зарыдала Мэгги.

– Не надо просить прощения. Ты ни в чем не виновата. Не надо.

– Подождите! – сказал Генри. – Слышите…

– Что? – спросили все в один голос.

– Вы чувствуете?

– Что, черт возьми, что?

– Это идет большой вал, самая большая волна, – прошептал Генри. – И что-то несет с собой.

Где-то вдалеке затявкали морские котики.

Где-то вдалеке поднялась на дыбы гигантская волна.

Крумли, Фриц, Генри, Мэгги и я затаили дыхание…

И волна пришла.

Примечания

1

Была темная грозовая ночь – знаменитая, часто упоминаемая в пародиях вступительная фраза из романа «Пол Клиффорд», написанного в 1830 году английским писателем Эдвардом Булвером-Литтоном – родоначальником жанра криминальной беллетристики…

(обратно)

2

Венеция – восточный пригород Лос-Анджелеса на берегу Тихого океана, построенный в начале XIX века по образцу итальянской Венеции.

(обратно)

3

Эрих фон Штрогейм – австрийский актер и режиссер (1885–1957).

(обратно)

4

Джек Джилберт – американский поэт и автор эротических романов (1925–2012).

(обратно)

5

Род ля Рок – американский актер (1898–1969).

(обратно)

6

…скользит на доске по волнам прибоя – судя по всему, героиня Брэдбери увлекалась бодисерфингом – так называется катание по волнам на маленькой доске с маленькими ластами, при котором в качестве глиссирующей поверхности используется тело серфера…

(обратно)

7

Cold Duck – американское игристое вино.

(обратно)

8

Форест-Лаун – знаменитое калифорнийское кладбище, мемориальный парк Forest Lawn, что в переводе с английского означает «лесная поляна».

(обратно)

9

Шрифт Брайля – тактильный шрифт для слепых, изобретенный французом Луи Брайлем (1809–1852).

(обратно)

10

Джордж Гершвин (1898–1937) – знаменитый американский композитор, который в 1928 году ездил в Европу – в частности, в Париж, где сочинил и записал популярное произведение «An American in Paris» и ряд других.

(обратно)

11

Эбби – театр в Дублине.

(обратно)

12

Meglin Kiddie – популярная в 1930–40–50-е годы театральная труппа, состоящая из актеров-детей до 16 лет.

(обратно)

13

Эрнан Кортес (1485–1547) – испанский конкистадор, завоевавший Мексику и уничтоживший государство ацтеков.

(обратно)

14

Граб-стрит – улица в Лондоне, название которой стало нарицательным для обозначения литературных поденщиков, дешевых компиляторов и «желтых» журналистов.

(обратно)

15

«Христианская наука» – протестантская секта, основанная в 1866 году Мэри Бейкер-Эдди, пропагандирующей исцеление силой духа.

(обратно)

16

Нельсон Эдди (1901–1967) и Джанетт Макдональд (1903–1965) – популярный вокальный дуэт 1930–1940-х годов, снялись вместе в нескольких музыкальных фильмах.

(обратно)

17

Кларк Гейбл (1901–1960) и Кэрол Ломбард (1908–1942) – голливудские звезды, муж и жена с 1939 года.

(обратно)

18

Имеется в виду известный гейзер Old Faithful – одна из достопримечательностей Калифорнии.

(обратно)

19

Эниветок – атолл в Тихом океане из группы Маршалловых островов, на котором в 1946–1958 годах армия США проводила испытания ядерного оружия.

(обратно)

20

Здесь имеется в виду популярный американский фильм – комедия-вестерн 1927 года «Жизнь Райли».

(обратно)

21

Аллюзия на известный фильм 1945 года «Дорога в Марокко».

(обратно)

22

Румпельштильцхен – карлик из сказки братьев Гримм, который от злости разорвал самого себя.

(обратно)

23

Герман Мелвилл (1819–1891) – американский писатель и моряк, автор знаменитого романа «Моби Дик, или Белый кит».

(обратно)

24

Здесь упоминается один из романов известного английского писателя 1940–50-60-х годов, автора знаменитого романа «Тихий американец» Грэма Грина (1904–1991) – этот роман называется «Власть и слава».

(обратно)

25

Кролик Виггили – старый кролик, страдающий ревматизмом, главный герой детских книжек известного американского писателя начала XX века Говарда Гэриса (1873–1962).

(обратно)

26

Маргарита – мексиканский коктейль из текилы, сока лимона или лайма и ликера.

(обратно)

27

Скид-Роу – бедный район, где расположено много притонов и ночлежек, «дно».

(обратно)

28

Уильям Филдс – американский комик, актер, фокусник и писатель (1880–1946).

(обратно)

29

Джироламо Савонарола (1452–1498) – итальянский священник, проповедник и реформатор церкви.

(обратно)

30

Синдром саванта – редкое состояние, при котором лица с отклонением в развитии имеют «остров гениальности» – выдающиеся способности в одной или нескольких областях знаний, контрастирующие с общей ограниченностью личности.

(обратно)

31

Имеется в виду «Китайский театр Граумана» – кинотеатр на бульваре Голливуд в Лос-Анджелесе, построенный в 1927 году импресарио Сидом Грауманом, который является одной из главных достопримечательностей города, во многом благодаря аллее памяти перед фасадом – площадке, где звезды кино, начиная с 1920-х годов, оставляют в бетоне подписи, следы и отпечатки рук.

(обратно)

32

Фильм 1927 года – эпическая драма Сесила Б. Демилля о жизни Иисуса.

(обратно)

33

«Джек и бобовый стебель» – музыкальная комедия Джин Ярбру 1952 года по мотивам известной сказки, один из двух цветных фильмов, в которых снялся знаменитый американский комедийный дуэт – Бад Эбботт (1895–1974) и Лу Костелло (1906–1959).

(обратно)

34

Аллюзия на знаменитый роман Чарльза Диккенса «Большие надежды» (1860), который является самым популярным произведением писателя по количеству экранизаций и театральных постановок.

(обратно)

35

Фэй Рэй (1907–2004), американская актриса, известная прежде всего благодаря исполнению роли Энн Дэрроу в фильме «Кинг-Конг».

(обратно)

36

Уильям Херст (1863–1951) – американский медиамагнат, родоначальник «желтой прессы» и Public Relations, миллионер, построивший в Калифорнии дворец «Сан-Симеон», для украшения которого массово скупал безвкусные вещи на аукционах.

(обратно)

37

Роберт Маккормик (1880–1955) – американский газетный магнат, владелец «Чикаго трибюн», внук основателя этой газеты и мэра Чикаго Джозефа Медилла.

(обратно)

38

Роуз Мари (1923 г. р.) – американская актриса и певица, сделавшая карьеру, еще будучи маленьким ребенком.

(обратно)

39

Мари Дресслер (1868–1934) – канадско-американская актриса, звезда водевилей, обладательница премии «Оскар», автор книги «Биография Гадкого утенка».

(обратно)

40

Эйми Семпл Макферсон (1890–1944) – известная канадско-американская евангелистка, которая первой стала вести христианские проповеди на радио.

(обратно)

41

Дуглас Макартур (1880–1964) – американский военачальник, главнокомандующий оккупационными войсками союзников в Японии во время нападения на Перл-Харбор, соавтор послевоенных реформ и новой японской конституции, получивший прозвище Некоронованный Император, «Я сделал что мог; я еще вернусь» – знаменитые слова Макартура, сказанные им по прибытии в Австралию весной 1942 г., после эвакуации американских войск с Филиппин.

(обратно)

42

Эл Джолсон (1886–1950) – популярный в США эстрадный певец, исполнитель главной роли в фильме 1927 года «Певец джаза», в котором впервые использовалась синхронизация звука и артикуляции.

(обратно)

43

Речь идет о главном герое романа Рэя Брэдбери «451° по Фаренгейту», который впервые был издан в 1953 году.

(обратно)

44

Город в Палестине, стены которого, по преданию, однажды пали от громких труб израильтян.

(обратно)

45

Кодовое название одного из секторов вторжения союзников на побережье оккупированной нацистами территории Франции во время Второй мировой войны.

(обратно)

46

Легендарный «зонтик» Невилла Чемберлена, премьер-министра Великобритании в 1937–1940 годах, которым он победно размахивал в Лондоне после заключения мира с Гитлером в 1938 году, считая, что уберег Европу и мир от большой войны.

(обратно)

47

Retreat – английское слово, вошедшее в русский язык как международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике.

(обратно)

48

Прозвище Сида Граумана (1879–1950) – американского шоумена, создавшего одну из самых узнаваемых и посещаемых достопримечательностей Южной Калифорнии – оригинальный кинотеатр в восточном стиле – Китайский театр Граумана.

(обратно)

49

Манчкин – в русском переводе «жевун» – маленький человечек из знаменитой книги Лаймена Фрэнка Баума «Волшебник страны Оз».

(обратно)

50

Имеется в виду фильм 1937 года «Потерянный горизонт», экранизация романа Джеймса Хилтона, с Рональдом Колманом в главной роли.

(обратно)

51

Грета Гарбо (1905–1990) – знаменитая голливудская звезда шведского происхождения 1920–1930-х годов, снималась в фильмах «Плоть и дьявол», «Анна Каренина», «Дама с камелиями» и др.

(обратно)

52

Стэн Лорел и Оливер Харди – знаменитый американский кинодуэт, созданный в 1927 году, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

(обратно)

53

Аллюзия на кинодраму «Хранитель пламени» 1942 года, снятую знаменитым голливудским режиссером Джорджем Кьюкором (1899–1983).

(обратно)

54

Американская актриса, звезда немого кино и секс-символ 1920-х годов.

(обратно)

55

Brown Derby – «Коричневый котелок», известный ресторан в Лос-Анджелесе, выстроенный в 1926 году в форме шляпы-котелка, излюбленное место голливудских знаменитостей в 1930–1960-е годы.

(обратно)

56

Известные американские актеры 1930–1940-х годов – муж и жена.

(обратно)

57

Город, расположенный вокруг гавани, образованной геологической пропастью, которая, как считается, однажды разорвет его на части.

(обратно)

58

Дэвид Гриффит (1875–1948) – известный американский актер и режиссер начала XX века, автор фильмов «Рождение нации», «Нетерпимость» и др., сестры Лилиан Гиш (1893–1993) и Дороти Гиш (1898–1968) – звезды американского немого кино, прославившиеся ролями в фильмах Д. У. Гриффита.

(обратно)

59

Традиционное прозвище балаганной толстухи, самая известная в XX веке «Долли Димплз» – Селеста Гейер, но здесь упоминается не она.

(обратно)

60

Так называли Сталина Черчилль и Рузвельт.

(обратно)

61

Второе название знаменитого американского фрегата «Конститьюшн» 1794 года.

(обратно)

62

Британский корабль, экипаж которого устроил восстание и побег на острова – событие, которое легло в основу многих произведений, в том числе оскароносного фильма 1935 года «Мятеж на «Баунти» с Кларком Гейблом в главной роли.

(обратно)

63

Дуглас Фербенкс (1883–1939) и Мэри Пикфорд (1892–1979) – знаменитые американские кинозвезды, муж и жена в 1920–1936 гг.

(обратно)

64

Рудольф Валентино (1895–1926) – знаменитый американский актер 1920-х годов, кумир огромного количества женщин, погибший в результате врачебной ошибки, названной впоследствии термином «аппендикс Валентино».

(обратно)

65

Луис Барт Майер (1884–1957) – один из первых кинопродюсеров, один из основателей знаменитой голливудской киностудии MGM, американской Академии кинематографических искусств и наук, а также премии «Оскар».

(обратно)

66

Уилл Роджерс (1879–1935) – американский ковбой, комик, актер и журналист, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса как человек, способный одновременно бросать три лассо.

(обратно)

67

Трикси Фриганца (1870–1955) – популярная в 1910–1920-е годы водевильная певица и актриса.

(обратно)

68

Глория Свенсон (1899–1983) – известная и самая высокооплачиваемая американская актриса немого кино 1920–1930-х годов, автор собственного, не слишком успешного кинопроекта.

(обратно)

69

Том Микс (1880–1940) – американский актер вестернов эпохи немого кино, прославился трюками, которые выполнял сам на своем коне Тони.

(обратно)

70

Хут Гибсон (1892–1962) – каскадер в американских вестернах, астронавт НАСА, совершил пять космических полетов.

(обратно)

71

Кен Мейнард (1895–1973) – американский актер и каскадер, авиатор.

(обратно)

72

Боб Стил (1907–1988) – американский актер вестернов, играл самого себя.

(обратно)

73

Хелен Твелвтриз (1908–1958) – американская кино– и театральная актриса 1930-х годов, героиня скандальных хроник.

(обратно)

74

Вильма Бэнки (1898–1991) – американская актриса немого кино венгерского происхождения.

(обратно)

75

Имеется в виду стадион Los Angeles Memorial Coliseum в Калифорнии.

(обратно)

76

Имеется в виду время правления президента США Кэла Кулиджа в 1920-е годы, которое называют еще эпохой джаза, и популярная тогда актриса Клара Боу по прозвищу Деваха – The «It» Girl, которая стала первым секс-символом Америки, снявшись в фильме «It» – «Это», где слово несет тот же смысл, что и в стихотворении Маяковского «Про это», и где ее героиня, собираясь на свидание, отрезает покороче юбку.

(обратно)

77

Сесиль Блаунт де Милль (1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер, которого называли «поэт ванных комнат», так как в каждом его фильме показывались сцены в роскошных ванных апартаментах.

(обратно)

78

Долли Мэдисон (1768–1849) – супруга 4-го президента США Джеймса Мэдисона, положила начало новой тенденции в моде – носила украшенные перьями тюрбаны.

(обратно)

79

Бродвейские мюзиклы.

(обратно)

80

Фло Зигфелд (1869–1932) – бродвейский импресарио, автор театрального шоу «Безумства Зигфелда».

(обратно)

81

Гарри Кон (1891–1958) – американский кинопродюсер, один из президентов Columbia Pictures Corporation.

(обратно)

82

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

(обратно)

83

Имеются в виду волшебные башмачки из фильма «Волшебник страны Оз» (1939) со знаменитой Джуди Гарленд в главной роли.

(обратно)

84

Билл Робинсон (1878–1949) – самый знаменитый американский исполнитель чечетки, «черный бриллиант» Бродвея, много снимался в Голливуде.

(обратно)

85

Имеется в виду эпизод фильма 1925 года «Фантом оперы» Роберта Джулиана с Лоном Чейни в главной роли – самой известной из множества экранизаций одноименного романа Гастона Леру.

(обратно)

86

Лат. requiescat in pace – принятое католиками и протестантами сокращение, означающее «покойся с миром».

(обратно)

87

Фильм 1927 года Пауля Лени, вторая из почти десятка экранизаций одноименной пьесы Джона Уилларда.

(обратно)

88

Джоан Кроуфорд (1908–1977) – американская актриса немого и звукового кино, в 1930-е годы не менее популярная, чем Марлен Дитрих и Грета Гарбо.

(обратно)

89

Лили Клодетт Шошуан (1903–1996) – американская комедийная актриса, обладательница премий «Оскар» и «Золотой глобус».

(обратно)

90

Кэрол Ломбард (1908–1942) – американская актриса, настоящие имя и фамилия – не Глэдис Смит, а Джейн Элис Питерс.

(обратно)

91

Кэри Грант (1904–1986) – англо-американский актер, признанный величайшим киноактером в истории Голливуда.

(обратно)

92

Имеется в виду Эйми Семпл Макферсон – известная канадско-американская евангелистка, которая вела христианские проповеди в ночных клубах и на радио, скончалась в 1944 году.

(обратно)

93

Судя по всему, здесь цитируется известная композиция джазового оркестра Гарри Джеймса «It all comes back».

(обратно)

94

«Вольная душа» – так называется фильм 1931 года – «A Free Soul», с Нормой Ширер в главной роли.

(обратно)

95

Имеется в виду Таллулла Бэнкхед (1902–1968) – американская актриса 30-х годов, знаменитая своим остроумием, яркой внешностью и хриплым голосом.

(обратно)

96

Игра слов: Глория Свенсон – американская актриса, одна из самых ярких звезд эпохи немого кино, Gloria in Excelsis – древний христианский богослужебный гимн, входящий в состав католической мессы латинского обряда и англиканской литургии.

(обратно)

97

Фамилия Quickly в переводе с английского означает «быстро».

(обратно)

98

«Рождественская песнь в прозе, или Святочный рассказ с привидениями» – повесть Чарльза Диккенса, один из самых популярных рассказов о Рождестве в Великобритании, далее перечисляются его персонажи.

(обратно)

99

Имеется в виду пьеса Бернарда Шоу 1923 года о суде и казни Жанны Д’Арк, в эпилоге которой появляются призраки участников этого события.

(обратно)

100

Bombay Sapphire – марка джина из Великобритании.

(обратно)

101

Кто знает? (исп.)

(обратно)

102

Здесь речь идет о знаменитом концерне по производству фильмов и телесериалов Warner Brothers Production, названном в честь четырех братьев Уорнеров – Гарри Уорнера (1881–1958), Альберта Уорнера (1883–1967), Сэма Уорнера (1887–1927) и Джека Уорнера (1892–1976).

(обратно)

103

Джуди Гарленд (1922–1969) – американская актриса, сыгравшая Дороти в знаменитом музыкальном фильме-сказке «Волшебник страны Оз» 1939 года.

(обратно)

104

Бетт Дэвис (1908–1989) – американская киноактриса 1930–1940-х годов, известная исполнением ролей сильных, решительных женщин – «Бремя страстей человеческих», «Все о Еве» и др.

(обратно)

105

«Спасательная шлюпка» – фильм 1944 года А. Хичкока по одноименной повести Дж. Стейнбека.

(обратно)

106

Американский джазовый кларнетист, дирижер, композитор и писатель, один из крупнейших музыкантов «эры свинга».

(обратно)

107

Энрико Карузо (1873–1921) – знаменитый итальянский тенор, мастер бельканто, прославился как оперный певец и исполнитель неаполитанских песен.

(обратно)

108

Лоренс Тиббетт (1896–1960) – знаменитый американский оперный певец и киноактер, обладатель прекрасного баритона с большим диапазоном.

(обратно)

109

Ирвинг Тальберг (1899–1936) – голливудский продюсер, прозванный «вундеркиндом Голливуда» за свою способность распознавать удачные сценарии и звездный потенциал актеров, послужил прообразом Монро Стара – героя неоконченного романа Ф. Скотта Фицджеральда «Последний магнат».

(обратно)

110

Вампира – ведущая одноименной хоррор-телепередачи в середине 1950-х – персонаж телешоу, придуманный американской актрисой Майлой Нурми по мотивам образа Мортиции Аддамс из «Семейки Аддамсов» – до сих пор культовый персонаж готической субкультуры.

(обратно)

111

Персонаж «Повести о двух городах» Ч. Диккенса – жена парижского революционера, женщина с сильным характером и привычкой ни при каких обстоятельствах не выпускать из рук вязание.

(обратно)

112

Бертильонаж – система и методика антропологического исследования для идентификации правонарушителя путем обмеров и снятия отпечатков, созданная в XIX веке французским юристом Альфонсом Бертильоном.

(обратно)

113

Имеется в виду героиня оперы Джакомо Пуччини «Тоска».

(обратно)

114

Героиня трагической оперы итальянского композитора Г. Доницетти «Лючия ди Ламмермур», которая убивает своего мужа и сходит с ума.

(обратно)

115

Имеется в виду самая знаменитая голливудская киностудия MGM, символом которой является лев Лео.

(обратно)

116

RKO Pictures – Radio-Keith-Orpheum – последняя по времени основания и наименьшая по оборотам из пяти студий-мейджоров классического Голливуда.

(обратно)

117

В германо-скандинавской мифологии – небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов.

(обратно)

118

«Бинг» Кросби (1904–1977) – американский певец и актер, один из самых успешных исполнителей в США.

(обратно)

119

Здесь неточно цитируется известное стихотворение Роберта Фроста, американского поэта, лауреата Пулитцеровской премии, «Stopping by woods on a snowy evening» – «Снежный вечер в лесу».

(обратно)

120

Шон О’Кейси (1880–1964) – знаменитый ирландский драматург.

(обратно)

121

Бут – герой древнегреческой мифологии, а также есть Эдвин Бут (1833–1893) – знаменитый американский актер шекспировского репертуара.

(обратно)

122

Эдгар Уоллес (1875–1932) – английский писатель, драматург, киносценарист, журналист, основоположник жанра триллер.

(обратно)

123

Микки Спиллейн (1918–2006) – американский писатель, автор популярных произведений в жанре «крутой детектив».

(обратно)

124

Очевидно, имеется в виду история о том, как Цезарь обнаружил свою ручную змею заеденной муравьями и увидел в этом знак остерегаться черни, пересказанная древнеримским историком Светонием в его труде «12 цезарей».

(обратно)

125

Болван (нем.).

(обратно)

126

Рин-Тин-Тин – немецкая овчарка, известная своими ролями в фильмах «Зов Севера», «Рин-Тин-Тин спасает своего хозяина», «Геройский поступок Рин-Тин-Тина».

(обратно)

127

Побыстрее (исп.).

(обратно)

128

Здесь перечисляются пригороды Лос-Анджелеса – Сан-Фернандо, Глендейл, а также один из районов Нью-Йорка – Фар-Рокавей.

(обратно)

129

Известный пляж в Лос-Анджелесе.

(обратно)

130

Очевидно, речь идет о «невидимых рождественских дарах», упоминаемых в популярной книге «Письма живого усопшего, или Послания с того света, записанные Эльзой Баркер в 1914–1918 гг.».

(обратно)

131

Джон Форд (1895–1973) – американский кинорежиссер и писатель, крупнейший мастер вестерна, единственный в истории обладатель четырех «Оскаров» за лучшую режиссуру.

(обратно)

132

Сэчел Пейдж (1906–1982) – американский бейсболист, первый чернокожий бейсболист, принятый в Американскую лигу.

(обратно)

133

История, описанная Рэем Брэдбери как реальная на его сайте в 2001 году – в ней говорится о приезде в городок Воукиган в штате Иллинойс фокусника мистера Электрико, который сидел на электрическом стуле с мечом в руках, и когда электричество проходило по его телу, он поднимал меч и возводил в рыцари всех детей, сидящих в первом ряду.

(обратно)

134

Аллюзия на меч херувима, охраняющего вход в рай, о котором говорится в Библии.

(обратно)

135

Паровой орган с громким пронзительным звуком, использующий локомотивные или пароходные гудки, который часто делался с механизмом для автоматического звукоизвлечения без участия исполнителя, по образцу механического пианино или органа.

(обратно)

136

Знаменитая мелодия, впервые исполненная в 1919 году известным канадским певцом 1920-х годов Генри Бурром.

(обратно)

137

Возможно, здесь цитируется популярная песня «Can you find it in your heart», которую исполнял в 1940-х годах Тони Беннет, американский эстрадный исполнитель традиционной свинговой и поп-музыки с элементами джаза.

(обратно)

138

Эрвин Роммель (1891–1944) – немецкий генерал-фельдмаршал и командующий войсками Оси в Северной Африке.

(обратно)

139

Аль Капоне (1899–1947) – американский гангстер, действовавший в 1920–1930-х годах на территории Чикаго.

(обратно)

140

Джон Мильтон (1608–1674) – выдающийся английский поэт, политический деятель, мыслитель и автор религиозных трактатов.

(обратно)

141

Цитата из Альфреда Хаусмана – популярного английского поэта начала XX века.

(обратно)

142

Понятие из френологии – теории, согласно которой на основании формы черепа можно судить о психических особенностях человека.

(обратно)

143

Николас Никльби – главный герой одноименного воспитательного романа Чарлза Диккенса (1839).

(обратно)

144

Нэнси Дрю – литературный и киноперсонаж, девушка-детектив, известная во многих странах. Сериал о Нэнси Дрю выпускается с 1930 года.

(обратно)

145

Аллюзия на популярную комедию 1939 года «Восторг идиота» с Кларком Гейблом в главной роли.

(обратно)

146

Да, не так ли (нем.).

(обратно)

147

Здесь и ранее цитируется пьеса Бернарда Шоу «Святая Жанна».

(обратно)

148

Ковер Клеопатры – знаменитый образ, связанный с эпизодом жизни знаменитой царицы Клеопатры и Юлия Цезаря, когда юная Клеопатра, чтобы проникнуть в охраняемый дворец лидера римлян, приказала завернуть ее в ковер – этот эпизод был не раз представлен в кинематографе лучшими красавицами Голливуда.

(обратно)

149

Людвиг Бемельманс (1898–1962) – американский писатель, художник, книжный иллюстратор и сценарист, выходец из Австрии.

(обратно)

150

Возможно, аллюзия на короткометражный фильм 1915 года «Across the way».

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация