Библиотека :)

Пока небеса молчат 672K - Регина Грез (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Регина Грез

Пока небеса молчат

Некоторые национальности, традиции и земли – авторский вымысел

© Регина Грез, 2023

Глава 1. Марьяна

Я никогда не видела отца, но мама говорила, что он просил назвать меня Марьяной в честь его любимой бабушки. Мама послушалась и даже дала мне русскую фамилию, чем навлекла недовольство собственной родни. Ведь я появилась на свет уже в Саржистане, через полгода после того, как маму выслали из России как нелегального мигранта.

Ее документы были в порядке, депортацию заказали и проплатили родители моего отца, потому что считали маму ему не парой. Она работала в их семье прислугой. Молодая красивая саржистанка, которая даже не мечтала женить на себе хозяйского сына.

Тетя Хуса потом говорила, если бы он имел твердый характер и был настоящий мужчина, то не позволил бы выгнать маму или нашел ее после моего рождения. Но к шестнадцати годам я перестала ждать и надеяться на встречу с отцом. Кто подскажет ему адрес?

В Саржистане мы часто переезжали, родственники отказывалась помогать, ругали маму, за глаза называли шлюхой. Чтобы прокормить меня она бралась за любую тяжелую работу и скоро растратила здоровье. Уже три года мамочки нет на свете, но я помню каждое ее слово и стараюсь жить так, чтобы она не стыдилась за меня там, на небесах.

Когда я осталась одна, тетя Хуса взяла меня к себе на бахчу, хотя у самой пятеро ребятишек. Дядя Алим был не против, он во всем слушался жену, хотя с виду казался большим и грозным, душа у него была добрая.

Среднюю школу я закончила в маленьком поселке у реки, а потом тетя Хуса пыталась найти мне мужа, но уважаемые семьи не хотели приводить в дом дочь беспутной женщины. И я не мечтала замуж так рано, на последних смотринах нарочно прикинулась неуклюжей дурехой, чтобы не понравиться мрачному соседу. У него уже была жена, но состарилась, и он хотел взять в дом младшую.

Когда сосед ушел и забрал овцу, принесенную в подарок, тетя Хуса стала плакать и упрекать меня. А я села на пол, обняла ее ноги и обещала, что уеду в город учиться.

– Я хорошо знаю русский язык, меня возьмут переводчиком, всю зарплату буду присылать вам, только не отдавайте чужим людям.

Тетя Хуса кусала кончик своего красного платка и жалела меня. У нее быстро менялось настроение. Мы начали строить планы вместе.

– Так ведь надо еще попасть в институт и документы переводчика получить. А в городе на что будешь жить, глупая? Там совсем пропадешь. Мать у тебя была гибкая, как ивовый прутик, всему покорялась, отец – тряпка, судя по всему. В кого тебе иметь крепкий характер, Мариам?

Это было обидно слышать. Я вытерла слезы и попыталась вспомнить кого-то из сильных предков. Но саржинская ветвь казалась чахлой и хрупкой, с гнилой сердцевиной. Стоит ветерку подуть и обломится. Может, с русской стороны у меня надежные корни? Жаль, я о них мало знаю.

На единственной фотографии, которую мама привезла из России, отец красивый, интеллигентный, на труса не похож. Мне достались от него тонкие черты лица и светлая кожа. А волосы хоть и черные – мамины, но завиваются на кончиках и у висков.

Ни разу не видела кудрявых белолицых саржистанок. Наверно, поэтому мамины братья на меня смотрели с презрением, только тетя Хуса согласилась помочь. За это ее наградит Всевышний, и я расплачусь, когда начну работать сама.

– Успешно сдам экзамены, получу стипендию и не буду вам в тягость. Я старательная и терпеливая, вы же знаете. Я буду прочным тополиным прутиком, везде приживусь.

Тетя Хуса подумала и согласилась отпустить меня в Гуричан. А еще посоветовала написать письмо в российскую передачу «Близкая душа», чтобы отыскать отца.

– Может, Всевышний разбудит его совесть. Раз он из богатой семьи, пусть денег пришлет тебе на учебу или найдет достойного жениха. Ты у нас умница и красавица, Мариам. Такая дочь – награда небес и честь роду. А кто тебя оценит в нашем Чаргане? Видно, шайтан попутал меня, раз хотела отдать такое сокровище за одну овцу, мешок муки, два десятка цыплят и почти новый велосипед.

Я поцеловала сморщенную руку тети Хусы и поблагодарила, а потом мы вместе напекли лепешек на ужин и стали собирать мои вещи в старенький чемодан, с которым еще мама приехала из России. В верхней подкладке вшит тайный карманчик, где хранились все мои ценные вещи: паспорт, свидетельство о рождении, папина фотография и его коротенькое прощальное письмо.

Милая Салечка, золотой лучик, постоянно думаю о тебе!

Сейчас смотрю в окно на спящий город и представляю, какой большой у нас будет дом и много цветов у порога: розы, пионы, тюльпаны, как ты и мечтала. Не плачь, все наладится. Береги себя и нашу малышку.

Люблю вас. Целую.

Глеб

Я сейчас редко перечитываю эти строки, за много лет выучила наизусть. А «Золотой лучик» спит глубоко в земле, укрытая сухими листьями, и не может видеть даже звездочки дикого чабреца на поселковом кладбище. Мою мамочку звали Сауля. И в жизни ее сухой полыни и корявой арычи было больше, чем роз и пионов.

Если небеса пошлют мне встречу с отцом, я просто посмотрю на него внимательно и не стану ничего просить. Только спрошу, сумел ли он построить дом, о котором писал маме, и хорошо ли там живется его другой любимой.

Глава 2. Общежитие в Гуричане

Дядя Алим в первый же городской день удачно продал целый багажник арбузов. А дыни остались в тележке, и я караулила их до темноты, пока не решился вопрос с моим временным жильем.

Дальний родственник дяди Алима согласился принять меня на время экзаменов. Первую ночь я спала плохо, потому что за стеной плакал грудной ребенок, а вторую ночь провела в лавке, где торговали инжиром, гранатами, грушами и хурмой. Там я смогла читать учебники до утра, но все равно сдала вступительный тест на средний балл. Этого оказалось недостаточно для поступления в Гуричанский педагогический институт.

Я долго-долго искала свою фамилию в списках, руки ныли под тяжестью самой спелой дыни с родной бахчи, а потом внезапно разжались… Вокруг насмешливо загудели студенты, раздались сердитые голоса старших.

– Уборщицу позовите! Эй, ты совсем дурная? Чего дыни бросаешь?

– Девушке плохо, смотрите, бледная стала… Наверно, не поступила. Це-це…

– Иди домой, на следующий год хорошо подготовься.

– Из деревни. Тапочки и платок бабкины. Хи-хи…

Кто-то взял меня под локоть и повел дальше по коридору, добродушно ворча.

– Ай-ай, дорогая, как можно свежую чарганскую сладость колотить о старый гуричанский бетон? Это великий грех. Как тебя зовут, дочка?

– Мариам… Марьяна Шумилова.

Я сморгнула слезы и увидела перед собой сухонького пожилого человека невысокого роста. Он держал в свободной руке ломоть моей дыни и, прикрыв глаза, блаженно улыбался.

– Ах, какой аромат! Пахнет моим детством. Ты зачем с дыней сюда пришла, Марьяна?

Я простодушно ответила, что тетя Хуса велела отдать ее директору института в день поступления. Дедушка засмеялся.

– Директора сейчас нет. И ты не прошла по баллам, правильно? Что делать будешь? Вернешься в Чарган?

Я сначала робко кивнула, еле сдерживаясь, чтобы опять не заплакать, а потом отрицательно замотала головой.

– Мне обязательно надо остаться в городе. Вдруг зимой явится жених со стадом овец, и тетя Хуса скажет: «Ну, раз не смогла поступить на учебу, будешь следить за домом, ткать ковры и варить мужу жирный мургабаш».

Тут старичок сделал изумленное лицо и причмокнул губами.

– Ай-ай, я бы от горячего супа не отказался, а ты совсем замуж не хочешь, да?

Наверно, я слишком испуганно отшатнулась, потому что он тут же добавил:

– Нет-нет, не волнуйся, я в женихи уже не гожусь, меня старая Фарида поколотит, если приведу в дом такую молоденькую красавицу, как ты. Моя Фарида в два раза больше меня стала с годами, и нрав у нее испортился от того, что долго сидит дома одна. Ну, что делать… свои дети выросли – разлетелись, а я привык со студентами общаться. Не могу киснуть среди казанов и женских сплеиен. Как же нам с тобой поступить, Марьяна?

Старичок откусил кусочек дыни и отвернулся, словно забыл обо мне. Напрасно я так подумала, в это время решалась моя судьба.

– Сейчас позвоню своему другу, пусть примет тебя в училище. И не спорь!

– Но я же… мне негде жить. Я – сирота. В Гуричане нет родственников.

Мучительно неловко было даже прошептать горькие слова, но так просила сказать тетя Хуса, если будет решаться вопрос с общежитием.

Старичок расспросил о моих итоговых школьных оценках, при этом вспоминал учителей нашей школы, как старых знакомых, потом уточнил результаты моего вступительного теста. И очень обрадовался, когда узнал, что я неплохо владею русским языком и прилежно учу английский.

Через два дня меня приняли в педагогическое училище, где готовили учителей начальных классов. До конца лета я помогала тете Хусе и дяде Алиму на бахче, а в первый день осени заехала в общежитие.

Сначала в Гуричане мне было очень трудно. С тремя девочками в комнате я не смогла близко сойтись, они критически смотрели на мою одежду и посмеивались над деревенской простотой, сами-то жили в пригороде и на каждые выходные разъезжались по домам. И все же многому меня научили, порой через жгучий стыд.

Помню, как первый раз постирала белье и вывесила его на маленький балкончик при кухне. Девочки подняли крик, что я их позорю.

– Немедленно убирай с общего вида свои старые тряпки! Скоро под окнами толпа соберется.

Оказывается, здесь было принято сушить вещи прямо в комнате на спинках кроватей, чтобы никто с улицы не замечал. По соседству находилось общежитие сельхоза. Там жили в основном мальчики, они часто прохаживались мимо нашего корпуса, махали руками, свистели, звали погулять.

Мои соседки улыбались им и порой соглашались, а я зарывалась в учебники, радуясь тишине. Правда, одна девочка пыталась со мной подружиться. Спрашивала, чем я мажу лицо, и почему у меня волосы так блестят. Мои ответы ее разочаровали, никаким кремом я не пользовалась, а шампунь применяла обычный, на травах. Разве что иногда протирала волосы хной, как делала тетя Хуса.

Еще у нас в комнате вышла ссора из-за моего таза, в котором я стирала одежду. Как-то раз заметила, что девочки моют в нем свою уличную обувь и начала прятать под кровать. Меня обозвали жадной и злой. Я не выдержала.

– А вы, значит, добрые? Каждую субботу ездите домой, привозите сумки яблок и ни одного соседке не предложите.

Но в ответ мне прилетели новые обвинения.

– А ты почему не угостишь нас знаменитыми дынями из Чаргана? Почему тебе никто посылки не оставляет? Твои родственники совсем нищие или не любят тебя?

Я незаметно перевела дыхание и тихо сказала:

– Мы богаты духом. Когда мне пришлют еду из дома, я вас всех угощу.

– Не надо нам твоих гнилых дынь, лучше попроси сыра и мяса.

– И деньги на новый лифчик… Твой, видимо, еще от мамы достался.

Девочки дружно фыркнули и стали обсуждать собственные наряды и украшения, достали косметику. Я потрясенно молчала, а на следующий день пришла к старшей по общежитию и предложила мыть полы в коридоре и помещениях, где сидели старушки-вахтерши.

Первую небольшую зарплату я разделила на две части и на свою долю купила белье – простенькое, но лучше моего прежнего. Те деньги, что переслала тете Хусе, скоро вернулись обратно вместе с письмом от нее. Она дала понять, что пока не нуждается в моих крохах, но и присылать продукты часто не сможет. Дорога от Чаргана до Гуричана долгая и плохая, и своих детей тете Хусе надо содержать.

Я подсчитала примерные расходы на месяц и поняла, что со стипендией и зарплатой смогу нормально питаться, а на хорошую одежду и ноутбук придется долго копить.

Учеба мне давалась легко, я помогала некоторым студенткам с переводами и подготовкой к зачетам. В благодарность со мной делились домашними припасами и так я смогла сэкономить деньги на теплые ботинки, над которыми не будут потешаться соседки.

Зимой я подружилась с девушкой из комнаты напротив, Хадича была старше меня и строже, любила разговаривать только на тему Священной книги и своего будущего замужества.

В доме тети Хусы к традициям относились уважительно, но без рвения. А вот мамины братья были очень набожны, они верили в карающего Творца, который непримирим к падшим. Зная, как строги они были к маме, я настороженно относилась и к Священной книге. Мне казалась, она вся состоит из паутины запретов, особенно для женщин.

Узнав, что я не имею личного экземпляра Дарама, перед отъездом из города Хадича подарила мне свой – потрепанный, в темно-синем переплете. Перед сном я стала его читать и даже завела тетрадку для перевода на русский. Это была непростая, но интересная практика. Некоторых слов я не нашла даже в старых словарях, пришлось спрашивать у преподавателей.

Постепенно я стала понимать, что разные люди трактуют стихи Дарама по своему усмотрению. Мне даже стало казаться, что строки волшебным образом меняются в зависимости от того, кто их читает. Если человек с добрым сердцем, то в Книге он найдет призыв любить и уважать людей, помогать им в трудную минуту, а если надменный и алчный, встретит оправдание своей жадности и спеси.

Перед летними экзаменами из Чаргана мне прислали сладкий гостинец. Я полюбовалась клубникой и оставила ее под столом на общей кухне, а сама ушла мыть лестницу и окна в коридоре. Когда вернулась, ведерко с бечевкой вместо ручки уже опустело, на дне в ворохе зеленых чашелистиков валялись лишь четыре сморщенных ягодки.

Двоих соседок не было, на кровати дремала третья – та самая, что спрашивала меня про волосы. Ее звали Уреза, кажется, она бы охотно общалась со мной, если бы не чопорные подруги.

Я спросила Урезу, как же так, почему мне оставили мало ягод, почему честно на всех не разделили, а потом, глядя в ее сонные глаза, принялась трясти за плечи.

– За что вы меня ненавидите? Что я плохого вам сделала? Отвечай!

Уреза подавила зевок и лениво сказала, что девочки мне завидуют. Моей внешности, хорошей учебе, расположению учителей. Тому, что никогда не вступаю в спор, не кричу и не плачу на их глазах. Держусь отстраненно, секретами не делюсь.

"Да какие же у меня секреты!"

Я и раньше хотела попросить комендантшу отселить меня в другую комнату, но вдруг там будет компания не лучше. В Книге сказано, что надо терпеть невзгоды и смиряться, но в этот день я впервые устроила бунт. Самой себе хотела доказать, что не всегда покорна и пуглива… Сейчас вспоминать немного смешно и стыдно. Я с размаху уронила на пол табуретку, и у нее ножка сломалась.

Подошедшие девочки стали меня успокаивать. Кажется, чувствовали, что поступили нехорошо. И в знак примирения предложили вместе с ними сходить к старой гадалке. О ней, якобы, шла слава по всему Гуричану. Но, скорее всего, по нашему району, где располагались женские студенческие общежития.

– Для нее наше будущее как открытая книга. Мудрая Саида по руке читает и все сбывается, – с сияющими глазами убеждали соседки.

– Наверно, ее услуги дороги? – усомнилась я, вспомнив свой скромный доход.

Девочки переглянулись и обещали добавить немножко денег, если у меня не хватит. Я все еще колебалась, не хотелось тратиться на пустую забаву. А с другой стороны, почему бы не спросить у гадалки, встречусь ли я когда-нибудь с отцом? Даже придуманный хороший ответ меня поддержит.

В ближайший выходной мы направились к домику знающей Саиды. В затемненную комнату с горящей на столе толстой свечой я зашла последней. Девочки уже получили ценную информацию и шушукались в ограде. По их веселому настрою я поняла, что каждую ждет большая удача в жизни: легкая работа, заботливый муж и здоровые детки. Значит, за мои деньги и мне ничего страшного гадалка не скажет.

Саида оказалась вовсе не такой старой, как я себе представляла. На стене у нее почему-то висели атрибуты разных религий: металлический крест, иконы с изображением печальных святых, картинка со стихами из Дарама, а на кресле был свернут молитвенный коврик вроде того, что был у Хадичи. Тогда я подумала, что все эти вещи нужны для впечатлительных посетителей и спокойно положила руки на стол.

Саида долго водила пальцем по линиям на моих ладонях, сравнивая левую и правую руку. Потом посчитала черточки на запястье и попросила крепко сжать кулаки.

Мое сердце билось нетерпеливо, но в то же время хотелось рассмеяться. Неужели опытная гадалка уже все сказки рассказала другим, а для меня ничего интересного не осталось?

Наконец Саида заглянула в мои глаза и вынула из черного шелкового мешочка новенькие карты. Я насторожилась. Тетя Хуса говорила, что карты – большое зло, недаром дядя Алим прятал их в коробке на шкафу, я однажды нашла, когда вытирала пыль и осторожно положила на место.

И теперь мне вдруг захотелось побыстрее покинуть комнату гадалки, чтобы не искушать судьбу.

– Спасибо! Подруги ждут, в общежитие рано закрывают двери.

Саида подняла голову от карточного расклада, уставилась на меня и свистящим шепотом произнесла:

– Ты, наверно, хотела спросить о женихе, так знай, скоро явится в наши края. Он жестокий человек, но тебя будет любить и беречь. Только он смерти служит, а смерть измену не прощает, от себя до конца не отпустит. Так и будет между вами стоять, манить на свою сторону.

– Но поеду ли я в другую страну? Туда, где отец живет. Смогу его найти?

Саида протянула руки, словно хотела убрать паутинку с моего лица.

– Подожди… вот и другой мужчина рядом с тобой. Тоже возьмешь его сердце, заставишь страдать.

– Куда мне столько женихов? – всхлипнула я, не веря ни одному ее слову, – Мне бы узнать про отца.

Но Саида совсем меня не слушала, погрузившись в свои видения.

– Много дорог пройдешь, много слез прольешь, а потом будешь богата, и люди тебя похвалят.

– А дети… дети у меня будут? – тихо спросила я.

– Двух сыновей вижу, но похожи будут на своих…

Когда она продолжила фразу, я вскочила с места и начала торопливо прощаться. Вдруг пришла в голову скверная мысль, что девчонки нарочно договорились с гадалкой. Ее слова не могли нести правду, я никогда такого не допущу.

Саиду не удивило мое бегство, пока я застегивала ботинки у порога, она метнула мне вдогонку еще одну отравленную стрелу:

– И настоящей свадьбы не получишь. Сама откажешься. И даже подарки вернешь, а он не возьмет.

По дороге в общежитие девочки беззаботно болтали, обсуждая свои предсказания, а я вспоминала все услышанное от гадалки и помалкивала. Как же так, что муж мой будет служить смерти? Он разве гробовщик или копатель могил? Спаси Всевышний! У нас в Чаргане этим занимались пожилые мужчины.

Глава 3. Сложная обстановка

Домой на каникулы я отправилась с тяжелым сердцем, но и там не укрылась от дурных новостей. В соседнем государстве убили президента и началась смута. Махраб и раньше был беспокойной страной, а теперь, если верить прогнозам наших политиков, там вовсю расцветет терроризм и торговля наркотиками.

Когда дядя Алим включал телевизор, тетя Хуса выходила из комнаты, у нее душа ныла. Граница с Махрабом проходит недалеко от Чаргана, вдруг к власти придут бандиты и захотят на нас напасть. Прежде в истории Саржистана такое случалось. Именно наш район несколько лет находился под оккупацией, но это было давно.

Тетя Хуса вслух жаловалась мягкотелому дяде Алиму, что теперь нас даже некому защищать.

– Все молодые, сильные мужчины уехали на заработки в Россию, нашли там других жен и не спешат домой. Но тебя никуда не пущу, даже не мечтай! Не дам себя позорить на старости лет.

Оказалось, он собирался вместе с родственником везти в Россию урожай фруктов, хотел большие деньги заработать, а тут война по соседству, как оставить семью? Да еще такую ревнивую супругу…

Я заметила, что тетя Хуса стала особенно нервной. Начала придираться ко мне, ей показалось, что дядя Алим смотрит на меня ласково, старается чаще оставаться наедине. Напрасно я оправдывалась и клялась, что никогда ее не обижу подобным коварством.

А потом случился новый повод для ссоры. Но сначала расскажу о важном. Саржистанское правительство обратилось к России за поддержкой, и скоро через наш поселок потянулась колонна миротворцев. Солдаты планировали разместить у границ с Махрабом военную технику на случай неожиданной атаки.

Мы немного успокоились в надежде, что русские нас защитят. В один жаркий летний день у нашего дома остановилась машина с трехцветным флажком. Желтоволосый парень в запыленной форме утирал с лица пот, оглядывался вокруг, будто кого-то искал.

Я немного подумала и подошла к калитке. Мне хотелось посмотреть на русских вблизи. Солдат заметил меня и весело окликнул:

– Эй, девушка! Как доехать до Сугдаша, мы заблудились. А еще можно у вас дыню купить? Нам сказали – здесь растут самые сладкие, теперь я легко поверю.

Его дерзкий взгляд меня смутил, а пока собиралась с ответом, второй военный тоже выбрался из машины и коротко бросил:

– Зря суету разводишь, она же не понимает.

Он был высоким и статным, но лицо хмурое, неприветливое. В мою сторону едва посмотрел и достал сигареты.

А у меня сердце заколотилось, сейчас докажу, что в маленьком провинциальном Чаргане знают русский язык.

– Здравствуйте! Дыню я вам принесу. А воды хотите? Или орехов?

Первый солдат озорно присвистнул и подмигнул.

– Ну, привет, красавица! Вода у нас есть, только сладкого очень хочется.

Хмурому почему-то не понравились эти слова. Он велел товарищу замолчать и снова сесть в машину, наверно, был старше по званию, раз тот послушался и крикнул на прощанье:

– Как хоть тебя зовут, красавица? Где русскому научилась?

– Марьяна. У меня родственники живут в Кургане. Это город в России, вы знаете?

Теперь Хмурый задержался у открытой кабины и медленно повернулся ко мне.

– Западная Сибирь? У меня мать под Курганом в поселке. Надо же, какое совпадение.

– А у меня отец… хотя мы не знакомы, я видела его только по фото.

Солдат немного помолчал, а потом велел принести дыню, которую я обещала. Взамен сунул мне крупную денежную купюру. Я замахала руками, отказываясь.

– Это много, что вы! Подождите, я сдачу найду.

– Не надо. Оставь себе. Мы спешим.

– А дорогу знаете?

– Знаем. Рыжий с тобой просто пошутил. Любит с девушками знакомиться.

– А-а-ах… понятно. Доброй дороги!

Я вышла за ворота и долго смотрела вслед уезжавшей машине, пока со стороны города приближалась еще одна. Каждый день что-то возят, неужели такое серьезное положение на границе? Страшно…

От тревожных мыслей меня отвлек сердитый окрик тети Хусы:

– Иди в дом, бесстыжая! Хоть бы поправила платок, хоть бы глаза опустила. Тьфу!

Когда я протянула ей деньги, вырученные за дыню, она стала еще больше ругаться:

– Вот чему ты научилась в Гуричанской общаге! Скоро собой начнешь торговать? Только прошу, к русским не лезь, у них не принято за женщин много платить, закончишь как блудливая мать, притащишь мне своего… (брань), на порог не пущу.

– Но ведь я ничего плохого…

– Бедная Сауля! Хорошо, что не дожила до этого дня, не видит, куда катится ее дочь.

– Не надо так про маму говорить!

– Учить меня вздумала? Сначала свой дом заведи!

Три дня мы не общались с тетей Хусой, а дядя Алим лишь сочувственно вздыхал, не смея ко мне приблизиться. Боялся строгую жену, как огня.

Я возилась с ребятишками, мыла комнаты и стирала белье, кормила пуховых коз. Была уверена, что мы скоро помиримся, ведь тетя Хуса отходчивая, не сможет сердиться долго. Но в этот раз все вышло по другому. До конца каникул оставалось еще две недели, когда мне бросили под ноги старенький чемодан.

– Собирайся в город. Видеть тебя не могу. Уже во сне снится, что ты с Алимом на кровати лежишь. По глазам его вижу, что хочется молодого тела.

Ближайшая автобусная станция в сорока восьми километрах от Чаргана, утром меня должен был отвезти туда сосед с урожаем арбузов. Перегруженный автомобильчик тряхнуло на ухабе, шина стала спускать. Пока меняли колесо, мимо пролетали фургоны с российским триколором. Один из них внезапно остановилась, из окна показалось знакомое лицо.

– Мария из Чаргана? Что у вас тут стряслось?

Я не стала поправлять свое имя, просто объяснила Хмурому, что хочу попасть в районный центр, а там до города всего пять часов по шоссе.

– Тебе надо в Гуричан?

– Да, – выдохнула я.

– С нами поедешь? Подбросим до Бештема, там совсем близко.

– Нет-нет! – я в смятении замотала головой, вспомнив жестокие прогнозы тети Хусы.

– Не бойся, не обидим! Зачем нам с местными ссориться, мы же у вас в гостях. Садись рядом со мной, а Саня назад перейдет. С ветерком домчимся.

Я умоляюще посмотрела на земляка, ждала мудрого совета. Но тот равнодушно махнул рукой, решив избавить свой ветхий транспорт от лишней пассажирки.

– Езжай с русскими, а то опоздаешь на автобус, придется вечером возвращаться в Чарган. Не на вокзале же ночевать.

В районном центре жил брат мамы, но я не осмелилась бы просить у него ночлег, и тетя Хуса со мной уже простилась. Назад нет дороги. Я вытащила из маленькой машины чемоданчик и подошла к Хмурому.

Когда он взял меня за талию, чтобы поднять на сидение, щеки мои полыхнули стыдом. Потом я закуталась в платок и притворилась уснувшей. Военный тоже молчал, о чем ему со мной говорить? Он даже мое имя не запомнил, а я не решилась спросить, как его зовут.

Так и добрались до Бештема, слова друг другу не сказав, вот и хорошо, будь на месте Хмурого веселый рыжий солдат, наверно, не дал бы мне покоя расспросами. И что интересного я могла бы ему сообщить? У меня скромная, простая жизнь. Без мамочки плохо, конечно. Вчера была на ее холмике, выплакала все слезы, на сердце стало спокойно и тихо.

Одна девочка из нашей комнаты съехала, может, в новом учебном году Всевышний пошлет мне добрую соседку, и мы подружимся. Летом я усердно читала Дарам, но молилась обычными словами. Просила здоровья родным, просила мира в стране.

Небеса молчат, но я верю, они меня слышат.

Глава 4. Подруга

Как я и думала, в общежитие еще не было молодежи. Зато комендантша обрадовалась моему приезду, поручила наклеить обои в нашей комнате и покрасить коридор. За работу обещала немного заплатить, а в помощники дала своего сына, которого не приняли в армию из-за болезни. Физических изъянов он не имел, если не считать косящего глаза, но вахтерши намекнули, что Садык слабоват умом.

Сначала я робела его, а потом поняла, что без моей подсказки он ничего правильно сделать не сможет, мышление как у ребенка. Тогда попросила починить сломанный табурет, а сама начинала обдирать старые обои. Мусор выносили вместе, и комендантша, посматривая на нас из окна, почему-то улыбалась. Уж не решила ли взять меня в невестки? Садык мой ровесник, но мужем своим я не могу его представить даже в страшном сне.

После уборки в общежитии, комендантша отвела нас в здание пустого училища через дорогу и нашла новое дело – разбирать чулан, заваленный всяким хламом: списанными учебниками, картонными пособиями и картами. Большую часть вещей требовалось упаковать в коробки и вынести на улицу до приезда грузовика. Списанную мебель аккуратно сложить у стены и вымыть пол.

Многие книги отсырели или были повреждены крысами, но я нашла несколько хороших изданий по русскому языку с картинками. Попросила комендантшу забрать их и сразу получила разрешение.

– Бери что хочешь! Никому не нужно это старье. Все сожгут.

Поэтому, когда на полке в шкафу обнаружились плотные бежевые шторы с обтрепавшейся на концах бахромой, я не стала рассказывать ей про находку. Свернула шторы, спрятала в пакет и унесла к себе. «Все сожгут!» А мне добротная ткань пригодится, из нее выйдет отличное платье и брюки под него. Я сама раскрою и подгоню комплект по фигуре, остальное придется доделывать в ателье.

Мне очень хотелось получить обновку к учебному году, и я с легким сердцем потратила на платье, кофточку и туфли почти все сбережения. Зато последнюю неделю августа жила на паре яблок, горсти орехов и лепешке в день, – самая дешевая и сытная еда. Вот когда припомнились медовые чарганские дыни и душистый рассыпчатый плов в казане посреди двора!

Но без сладкого чая я не оставалась, старушки-вахтерши называли меня доченькой и усаживали вместе с собой смотреть крохотный телевизор, где сутками крутили новости о бесчинствах в соседней стране.

Также меня печалило то, что с тетей Хусой мы плохо простились, позже я обязательно напишу ей письмо и пришлю подарок, вот только получу деньги. Но зарплата задерживается. Недавно Садык схватил меня за руку и стал тяжело дышать, пуская слюни. У него в тот момент было такое противное лицо с глядящим на сторону черным глазом, что я испугалась и убежала.

Он, конечно, богом обижен и мне его жаль, но быть в таком случае утешительницей могу только на словах. Если Садык и дальше будет стараться меня потрогать, придется отказаться от работы с ним в паре. И как это расценит его мать… Спаси Всевышний!

В тот вечер я вернулась в комнату уставшей и очень голодной. На вахте дежурила сама комендантша, а рядом сыночек-тугодум, пришлось прошмыгнуть мимо них по лестнице на второй этаж. Значит, даже ложки сливового варенья от добрых бабушек мне сегодня не увидать, даже кусочка пересохшей пахлавы…

Я настроилась на тоскливый вечер в одиночестве и была очень удивлена, ощутив с порога запах вареного мяса и специй. Наша тесная кухонька была пуста, а на плите дымилась кастрюля с супом. В прозрачном бульоне с жирными блестками плавали кружочки моркови и луковые кольца. На дне белыми лентами свернулась пухлая лапша. Как давно я не пробовала такой вкусноты!

Неужели кто-то из бывших соседок заехал в общежитие раньше срока? Две знакомые девушки никогда прежде не торопились на учебу, а уж готовили посредственно. Я внимательно оглядела комнату и заметила под одной кроватью баулы с вещами, а рядом ящики с фруктами. Яблоки, груши, абрикосы, гранаты… Видно, что лучшие плоды с любовью отобраны для дочки.

Я смотрела на все это изобилие, как на чудо. Голова закружилась. Наверно, не будет считаться воровством, если возьму самый маленький абрикос и налью себе пиалу супа. У меня как раз остался черствый бочок от вчерашней лепешки, можно устроить роскошный ужин. Или лучше дождаться хозяйку припасов…

Но аппетитные запахи сводили с ума, и я не выдержала. Поднесла ко рту одну ложку с супом, вторую – и тут дверь широко открылась, в проем пятилась задом какая-то девушка. Увидев, что она с трудом волочит по полу тяжелый мешок, я бросилась помогать. Вдвоем мы затащили в комнату очередную коробку, она прохудилась на дне, подмокла от фруктов и оставляла на линолеуме багровые пятна, которые я быстренько затерла.

Убедившись, что в коридоре больше нет ни корзин, ни мешков, девушка поправила зеленый платок, съехавший на ухо, и благодарно улыбнулась мне.

– Вот я и заселилась к вам. Спасибо, моя дорогая! Спасибо!

У нее было румяное, милое лицо с блестящими черными глазами, но вряд ли она была чистой саржистанкой, может, тоже метиска, как и я.

Пора было знакомиться.

– Меня зовут Марьяна, но тете из Чаргана больше нравилось Мариам. Я на оба имя откликаюсь, выбирай любое.

– О, у меня все так же! Одни родственники зовут Айсу, другие Айза. Как хочешь, так и зови.

– Айза – красивое имя, звучное. Откуда ты?

– С предгорий Куджава, там у отца дом, большой сад и пастбища.

– Но это же очень далеко! Как ты сюда попала?

Айза засмеялась.

– Отец отправил учиться. Думает, Кемаль про меня забудет и найдет другую жену.

– Опять неугодный жених? – сочувственно вздохнула я, но Айза даже руками замахала.

– Нет, я люблю Кемаля, мы все равно поженимся, если отец не разрешит, убегу из дома.

– Смелая ты!

Я не знала, что еще сказать, пожала плечами и бросила мимолетный взгляд на пиалу с супом. Скоро совсем остынет. Айза все поняла.

– Садись, садись, кушать будем. Видишь, сколько мне всего доставили. Одной много, разделишь со мной?

– Предлагаешь сообща готовить еду? – уточнила я и призналась, что не могу ничего прибавить к продуктам.

– А зачем прибавить? И так все есть, – Айза с гордостью показала на свою кровать.

Я решила объяснить свои сомнения.

– В прошлом году у нас три девочки питались вскладчину, а я сама по себе. Кому как удобно, понимаешь? Чтобы никто не упрекал, что с его стороны идет больше затрат.

Айза изумленно вытаращила глаза.

– Раз ты бедная, они тебя и за стол не звали! Вот же… (бранное слово).

Жаль, я не могла одновременно плакать и смеяться. Айза была забавная и решительная. И ведь попала в самое больное место, но я все равно ее поправила.

– Я не считаю себя бедной. У меня сейчас работа есть, и стипендия выручает. Мне осталось учиться два года, а потом устроюсь учительницей.

– Ага! Ясно… Но не знала, что мой суп слабо посолен.

– Нет, он замечательный. У тебя руки золотые, жених будет доволен.

– Тогда зачем в мой суп слезы льешь? Давай, я тебе мясо достану. Ай, жирный баранчик был, по вольной травке скакал и к Марьяне в тарелку попал. А вот попробуй баклажаны и перцы. Отец сам делал. Я у него одна осталась, после гибели мамы балует меня отец. А где твои родители?

Я рассказала Айзе свою историю, ничего не скрывая. Даже поделилась нашей размолвкой с тетей Хусой, – впервые за несколько лет со мной был человек, которому хотелось душу открыть без страха осуждения.

Мы сидели на моей кровати и, не зажигая свет, проболтали почти до утра, лакомясь абрикосами. Конечно, я спросила, почему отец прячет Айзу от жениха, но ответ мне показался странным, будто она что-то скрывала.

– Кемаль хороший, богатый, умный. Готов отцу много денег за меня дать.

– Так что мешает вам быть счастливыми?

Айза понизила голос.

– Кемаль связался с дурными людьми. Они дают ему листовки, в которых сказано, что власть в Саржистане надо сменить, как в Махрабе, а потом напасть на другие страны. Кемаль всему верит и готов сражаться за чужие идеи. Я надеюсь только на дядю Шадара, он скоро приедет и убедит… отца или Кемаля. Пусть Всевышний рассудит! Но я-то свой выбор сделала. Я за Кемалем в огонь пойду, мне больше никто не нужен.

– А твой дядя большой шейх, раз его должны слушать?

Айза опять замолчала, сомневаясь, надо ли меня посвящать в секреты семьи.

– Шадар аль-Халем – очень уважаемый человек. Он дальний родственник отца, тоже родом с Палестины.

– А где он сейчас? – меня клонило в сон, едва могла скрыть зевоту.

Айза накрыла меня одеялом и встала у темного окна. Наверно, думала, что я уже сплю и не слышу.

– Где он сейчас… Иногда мне кажется, его приносит война. Он всегда там, где выстрелы и взрывы. Плохо будет в Саржистане, если сюда собирается ехать дядя Шадар.

Глава 5. Палестинец

С появлением Айзы моя жизнь в городе изменилась к лучшему. Первое время я боялась, что новая соседка подружится с остальными девочками и скоро переймет их снисходительное отношение ко мне. Но, слава Всевышнему, этого не случилось. Айза для них тоже была «деревенщиной», хотя не в пример мне более громкоголосой и склонной к выяснению отношений.

Она сразу разделила посуду и полки в холодильнике, разрешала брать девочкам свои продукты, но взамен беззастенчиво пользовалась их припасами. При всех советовала мне, как себя держать с «зазнайками и гордецами», по вечерам пела протяжные песни гор и рассказывала смешные случаи из быта односельчан.

К концу сентября Уреза ее немного побаивалась, остальные держались отстраненно и уважительно. А для меня наступили благодатные дни. И хотя тетя Хуса по-прежнему не отвечала на мои сообщения и не присылала гостинцев, я верила, что зима остудит ее гнев, и мы еще выпьем вместе душистого чая под тополем в чарганском дворе.

Лишь одна неприятность омрачала мой покой. Стоило Садыку меня увидеть в коридоре общежития, как тут же бежал следом и пытался заговорить, вернее, тряс головой и таращил глаза, пока язык путался во рту. Айза бы с ним живо разобралась, но жаловаться я не хотела, а при ней он не подходил.

Больше всего я любила выходные дни, когда девочки разъезжались по домам, а мы с Айзой оставались вдвоем в комнате. Вместе пекли хворост и сладкие слоеные пирожки, церемонно угощали друг друга, придумывали, что еще можно сшить из остатков штор. Ткани могло хватить на скатерть или наволочку, надо только подобрать золотую тесьму.

Айза была очень любопытная, несмотря на мой легкий ропот, в отсутствие соседок трогала их вещи, заглядывала в прикроватные тумбочки. Особенно ее интересовала косметика и бижутерия. Однажды она выудила из-под чужой подушки журнал с описанием разных видов макияжа и загорелась сменой образа.

На следующий день Айза купила несколько тюбиков дешевой помады, тени, румяна и тушь. Мы славно поиграли, раскрашивая друг друга, а потом долго вертелись у зеркала. Я впервые использовала краску для лица и смотрела на себя с удивлением.

– Ты очень красивая девушка, Мариам, – похвалила Айза. – Но ты прячешь свою красоту, никуда не ходишь, и родные не заботятся о твоем будущем. Как достойный мужчина о тебе узнает? Кто ему скажет?

– Я не тороплюсь с замужеством. Хочу получить диплом и учить детей.

– Но в младшей школе нет состоятельных мужчин, одни ворчливые старухи. Ты там быстро завянешь и состаришься зря.

– Значит, такая моя судьба, – беззаботно смеялась я над ее страхами.

Айза была настроена очень серьезно.

– Если у тебя будет богатый муж, зачем работать? Он всем тебя обеспечит.

– И как ты предлагаешь искать богатого мужа? – в шутку заинтересовалась я.

– Для такого дела нужна помощь уважаемой женщины… – задумалась Айза.

– Свахи – сводни? – с моих накрашенных губ не сходила улыбка.

– Можно и так сказать. В Кирташе я бы тебе такую быстро нашла и за умеренную плату, а здесь я тоже птичка с подвязанными крыльями. Никого не знаю. Ах, как жаль!

Неподдельная грусть Айзы передалась и мне, поэтому я предложила смыть краску и отправиться в лавочку за углом, чтобы купить горячих лепешек к супу и оставить девичьи мечты ради прекрасного обеда.

– Зачем же нам умываться? – возразила Айза. – Мы наденем лучшие наряды и прогуляемся до банка у сквера. Там много дорогих машин, значит, должны быть подходящие мужчины.

– Это нехорошо. Надо хотя бы убрать помаду, она слишком яркая. Я тебя не пойму, Айза. Чего ты хочешь?

– Для себя – ничего. У меня есть жених, но я и тебе счастья желаю. Не бойся. Мы просто зайдем в банк и проверим счет. Видишь карточку? Мне дал ее отец, обещал каждые три месяца пополнять. Ты умеешь пользоваться этой штукой, которая выдает деньги?

– Банкомат? Конечно, мне переводят стипендию на карту.

– Да-да… ты же учишься на бюджете. Значит, поможешь узнать, сколько денег осталось. Мне хочется компьютер с Интернетом. Отец не разрешит купить, но мы его обхитрим. Возьмем ноутбук тебе, а пользоваться будем вместе. Согласна?

Когда я озвучила стоимость приличного ноутбука, Айза испуганно ахнула.

– Так дорого? Вот шайтан! Ну, что ж, будем копить. А сейчас все равно сходим в банк, посмотрим на машины.

– И богачей… – с упреком в голосе сказала я. – Не боишься, что тебя украдут?

– Саржистан – светское государство, девушек воруют только у нас в горах и то по предварительному сговору, – хихикнула Айза. – Я тоже могу разыграть представление с Кемалем, да отец будет против.

А мне не нравилась ее идея гулять по городу с накрашенным лицом, но ведь многие так делают, взять хотя бы наших соседок по комнате. Для них это обычное дело. Они даже не носят платков. Может, Айза права, и мне стоит быть посмелее. Не ради поисков жениха, а чтобы уверенней чувствовать себя среди незнакомых людей.

Для прогулки Айза захотела надеть мои брюки и короткую кофточку – вместе они не сочетались, на мой взгляд, но подруга была в восторге, и я спорить не стала, а попросила взамен ее длинное зеленое платье и расшитую жилетку. Так, забавы ради мы поменялись нарядами. Теперь Айза выглядела как модная горожанка, а я скромная родственница, приехавшая из дальнего поселка и еще не перенявшая повадки местной молодежи.

До сквера добрались без происшествий, только мне казалось, все прохожие смотрят на нас чересчур пристально. Разве мы выделяемся из толпы? Айза улыбалась и высоко держала подбородок с точкой румян, а я наклоняла голову и облизывала губы, чтобы стереть помаду.

На стоянке перед банком действительно было много больших блестящих машин, но войти в здание нам так и не удалось, потому что сзади раздался возмущенный окрик:

– Безобразие! Не успела вылететь из гнезда, уже перышки распушила. Айсу! Стой! Я кому сказал – остановись сейчас же.

Подруга моя вздрогнула и сорвала с шеи платок, чтобы поспешно спрятать распущенные по плечам волосы.

– Кто это? – успела спросить я.

– Отец! Приехал на неделю раньше. Ой, что сейчас будет… Заступись за меня, не бросай одну.

Приняв самый покорный вид, мы подошли к джипу, припаркованному в тени акаций. Возле него, уперев кулаки в бока, стоял смуглый полноватый мужчина с черной бородкой. Не обращая на меня внимания, он немедленно напустился на Айзу.

– Ты рвалась в Гуричан, чтобы разгуливать по улицам с голым пупком? Специально напялила узкие штаны, чтобы каждый мужчина мог разглядеть твою толстую задницу? Размалевалась, как последняя шлюха… Стыд и позор!

Я выждала короткую паузу в потоке ругани и попыталась защитить подругу.

– Это моя вина, я одолжила одежду. Мы живем в одной комнате общежития и делимся вещами.

Отец Айзы смерил меня испытующим взглядом. Презрительно поцокал языком.

– Значит, дочь мою ты вырядила как доступную девку, а из себя скромницу строишь? Мать порядку не научила?

– Не надо кричать на Мариам. У нее нет ни отца ни матери, она бедная сирота, сама сшила эти брюки из старых штор, а я только разок примерила и поленилась снять, когда мы вышли за хлебом. Мариам моя лучшая подруга, – горячо прошептала Айза, без страха надвигаясь на сурового родителя.

Двери джипа распахнулись, оказывается, там сидел еще один человек, незаметный прежде за тонированным стеклом. Неужели тот самый загадочный родственник – палестинец? Он был в темных очках, аккуратно подстрижен и выбрит. И голос его журчал как река в равнине.

– Малышка Айза так выросла! Не видел ее два года, а теперь узнать не могу. Красавицей стала. Ее бы прятать за семью замками, а ты в город отпустил. Эх, Зуфри, где ум потерял?

– Дядя Шадар! – взвизгнула Айза, бросившись к мужчине в очках.

Но обнять не посмела, а лишь пожала протянутую руку. Тот добродушно что-то проворчал в ответ, а потом посмотрел на меня поверх ее склонившейся головы.

Я облегченно выдохнула и вежливо улыбнулась. Теперь у подруги есть защитник, не понадобится моя помощь. Но про банк, конечно, придется забыть, Айзе надо встретить гостей, наверно, они ее с собой увезут. А мне осталось еще раз извиниться и отправиться назад пешком. Строгий Зуфри вряд ли захочет подвезти…

– Что стоишь, как чужая, Мариам? – вдруг обратился ко мне Шадар. – Садись с нами.

– Благодарю! Я планировала купить хлеб и чай по пути.

Зуфри недовольно пробормотал:

– Мы уже были в магазине, собирались к вам с подарками. А теперь хоть плетку бери ради этой непутевой кобылицы!

– Не стоит учить детей прилюдно, друг. Прежде Айза тебя слушалась, я уверен, и сейчас все поймет, – мягко убеждал Шадар.

Немного поколебавшись, я присела на заднее сидение, потому что Айза разместилась на переднем, рядом с отцом.

Глава 6. Господин Шадар

Дорога до общежития заняла меньше семи минут, я была рада маленькому приключению, но беспокоилась о том, что будет, когда войдем в комнату. Зуфри мог строго наказать Айзу, и мне придется выслушать немало упреков. И в то же время я чувствовала досаду, зачем она назвала меня сиротой, да еще и бедной… Не может язык держать за зубами, болтушка!

– О чем ты грустишь? – тихо спросил Шадар, а я стеснялась посмотреть на него прямо и не сразу ответила.

Он был старше меня, но не такой пожилой, как отец Айзы. От него исходила спокойная уверенность. Он знал себе цену. Всего несколько слов вкрадчивым, бархатистым голосом усмирили сердитого Зуфри. Недаром подруга назвала его уважаемым человеком.

– Так о чем ты грустишь, Мариам?

– Мне жаль, если отец моей подруги решит, будто я учу ее плохому.

Господин Шадар рассмеялся.

– Я давно знаю Айзу, она не похожа на овечку, которая пойдет за любым пастухом.

– Только туда, куда позовет сердце… – вздохнула я.

– А твое сердце куда зовет?

Я поняла, что он из вежливости поддерживает беседу и кратко ответила, что хотела бы закончить учебу и работать в начальной школе.

– Родные поддерживают тебя? – спросил Шадар.

– Да…

– Неправда! – вскричала Айза. – Тетка прогнала ее из дому, чтобы старый муж не ослеп, глядя на такую красоту.

– Больше не буду тебе ничего рассказывать! – с обидой бросила я, чувствуя, как лицо заливает краска.

Меня охватило возмущение, Айза совсем не имеет такта. Быстро же прошла ее робость перед грозным отцом… Черный джип остановился у крыльца общежития, и Зуфри извиняющимся тоном обратился к господину Шадару:

– Я отнесу девочкам подарки и сразу вернусь. Знаю, тебя ждут дела.

– Я не спешу. Вместе отнесем. Хочу посмотреть, как устроилась твоя дочь, – предложил Шадар и тогда Зуфри впервые бросил на меня долгий, изучающий взгляд, будто именно во мне крылась причина того, что почтенный занятой человек собирается подняться по разбитому крыльцу старой общаги.

К тому времени, как мы вошли в комнату, Айза окончательно успокоилась и даже не думала переодеваться, только накинула на себя халат поверх кофточки и туго завязала пояс. Отец открыто любовался ее порывистыми движениями и быстрой, веселой речью.

– Успокой мое сердце, скажи, как приняли тебя в училище.

– Было трудно поначалу, но Мариам помогает мне делать конспекты и объясняет трудные темы. Смотрите, сколько у нее книг!

Айза бесцеремонно приподняла край покрывала с моей кровати и тут же прокомментировала кипу учебников, которые я натаскала из чулана во время летнего ремонта.

– Наша Мариам очень умная – это сразу видно. Я сплю на коробках с яблоками, а у нее под матрасом вся мировая педагогика собрана с историей вместе.

Зуфри недоверчиво покачал головой и подошел к моей тумбочке, где лежала толстая книга Священного писания.

– Если прилежно читает Дарам, значит, не совсем заблудшая душа. Зачем же ты позволяешь чужим людям на улице себя разглядывать?

Я села на кровать и бережно коснулась синего переплета.

– Здесь не сказано, что женщине нужно прятать лицо.

– Там, откуда я родом, были другие обычаи… – с оттенком сожаления пробормотал Зуфри, оглядываясь на Шадара. – Многие хотят принести их и в этот благодатный край. На все воля Всевышнего.

Шадар молчал, рассеянно прикусив зубами дужку солнцезащитных очков, и я украдкой заметила, что глаза у него разного цвета. Один темный, другой светлее и, кажется, отдает зеленью. Нехорошие глаза, сказала бы тетя Хуса. Злые глаза. Опасные.

Айза убежала на кухню и там начала разбирать гостинцы, вслух восторженно обсуждая содержимое каждого пакета, пока отец ее с гордостью демонстрировал дары собственного сада.

– Нигде больше не найдешь таких сочных груш! А сколько приправ мы заготовили, сколько сварили алычи…

Меня тоже пригласили к столу, но я отказалась и хотела уйти в свой уголок, решив, что родным нужно обсудить личные новости. Шадар не отпустил.

– Останься с нами, Мариам.

Тогда я предложила разогреть суп и накормить гостей горячим обедом.

– Я не голоден. Мы заехали в чайхану при дороге. Правда, плов был суховат, зато манты хороши, – ответил Зуфри, поглаживая круглый живот.

Айза обхватила отца за плечи и нежно поцеловала в левую залысину надо лбом. Подлизывается, баловница… Видно, что он не может долго сердится на любимую дочку.

А вот Шадар неожиданно согласился попробовать угощения.

– Ты сама варила суп, Мариам? Налей-ка мне… и себе тоже.

Я поставила на плоскую тарелочку глубокую пиалу с душистым супом и на отдельное блюдо выложила кусочки курицы.

Айза многозначительно переглянулась с отцом и вдруг громко сказала:

– Ты, наверно, не знаешь, Мариам, по нашим традициям сговоренная невеста угощает жениха именно курицей, которую она приготовила специально для него. Ты не думаешь скоро жениться, дядя Шадар?

Опять длинный язык Айзы и неловкая ситуация. Эта девчонка много себя позволяет! Мне хотелось строго ее осадить, но лучше это сделать после ухода гостей. А пока пришлось уткнуться взглядом в свою тарелку и немного нахмуриться. Даже ложку бульона проглотить не смогу из-за этого разговора.

Заметив мое состояние, Шадар пришел на помощь:

– Не волнуйся, Мариам, тебе еще рано играть свадьбу, а мне уже поздно. Я бы назвал тебя сестричкой, если позволишь. Выбери мне лучший кусочек.

– Да-да… вздохнул Зуфри. – Сейчас девушки не торопятся под опеку мужа, хотят прежде сами встать на ноги. Но разве это правильно? Тем более для бедной сироты. В городе без пригляда старших недолго свернуть на кривую дорожку.

– Я не оступлюсь.

Может, мои слова прозвучали немного дерзко, но пусть мужчины знают, что не позволю себя жалеть и обижать. А между тем я приглядывалась к кускам курицы на блюде, чтобы выполнить просьбу Шадара.

Здесь кроется какой-то подвох? Очередная проверка? Я могу ориентироваться на свой вкус или нужно угадать пожелание гостя? Что предпочтет господин Шадар – крылышко… половину волокнистой грудки или мягкое бедро…

Я аккуратно отделила от кости голени упругое темное мясо и вдруг поняла, что точно так же кормила сынишку тети Хусы, когда он поранил руку и капризничал, отказываясь брать еду.

– Спасибо, сестричка! – усмехнулся Шадар. – Чем отплатить тебе за доброту?

На мгновение мне показалось, что он дразнит меня ради общей потехи, принимает за наивную глупышку. Зачем-то сестричкой зовет – что в этом смешного.

– Ей нужен ноутбук для учебы! – выпалила Айза, поглаживая отцовскую бородку и даже не глядя в нашу сторону.

– Ноутбук? Это правда? – Шадар поднял темные брови и на меня в упор глянули глаза разного цвета. Захотелось отшатнуться и убежать.

– Я могу сама купить в кредит или взять рассрочку…

– Ух, какая самостоятельная! – невнятно пробурчал Зуфри. То ли осудил, то ли похвалил.

Хорошо, что больше эта тема не поднималась. Даже если Шадар богат, вряд ли он будет бросать деньги на ветер, даря дорогую технику случайной знакомой. Богатые люди обычно бережливы и даже скупы. И уж, конечно, я никогда не приму такую ценную вещь от чужого человека.

Шадар забудет о моем существовании, едва покинет общежитие. Он и зашел сюда от скуки, смотрит на унылый наш быт, как на декорации шоу из студенческой жизни. Напрасно Айза хвастается непочатой баночкой растворимого кофе и пачкой дешевых конфет, напрасно показывает ему обшарпанный, дважды покрашенный холодильник и полки с посудой, прикрытые кокетливой занавеской (прореху я вчера удачно залатала, девочки обещали из дома новые привезти, но постоянно забывали).

Я уверена, Шадар пьет только очень качественный свежемолотый кофе и занимается солидным бизнесом. То есть ему не приходится весь день сидеть у прилавка с овощами и фруктами, зазывая народ. У Шадара сильные, чистые руки. Судя по дорогой обуви, очкам, часам и спортивному костюму, он начальник и работает по свободному графику. Часто ездит в командировки. Посещает тренажерный зал.

Но самое главное, не брезгует общаться с простыми, грубоватыми родственниками вроде Зуфри и его дочки.

– Почему ты не ешь, Мариам? – спрашивает Айза. – Задумалась о будущем муже?

– Нет, подруга, мечтаю сначала отпраздновать твою свадьбу.

– Весной! Да, отец? Ты дал ему срок до весны? Кемаль выбросит глупости из головы и снова попросит меня, а ты не откажешь.

– Одним девушкам хочется поскорей замуж, а другие видят во сне ноутбуки… – снисходительно протянул Шадар, вытирая пальцы полотенцем, которое я подала вместо салфетки. – Отчего так бывает, Мариам, ты не знаешь?

– Всему свое время и место, – скромно ответила я и осмелилась ему улыбнуться.

И тогда он посмотрел на мои губы, а я с запоздалым сожалением решила, что помада недостаточно стерлась.

Айза ушла провожать гостей, а я стояла у окна на втором этаже, прижимала ладони к горячим щекам и не могла отвести взгляда от крепкого мужчины в черных очках. Он даже не обернулся.

Глава 7. Спаситель

В тот вечер мы с Айзой впервые чуть не поссорились. Вернувшись в комнату, она снова принялась посмеиваться, и я вспылила не на шутку.

– Не могла придержать язык! И кто тебе разрешил трогать мои вещи? Ты еще забыла похвастать, что треть книг у меня на русском языке и отец живет в России.

– Нет! Ему нельзя это знать. Шадар не любит русских, – спокойно ответила Айза и будто невзначай добавила. – Но ты ему очень понравилась.

Теплая волна затопила сердце. Я сразу притихла и раздумала дальше ругать подругу. Разве можно изменить ее бойкий характер и живое воображение? Надо же такое придумать – понравилась… Мы больше никогда не увидимся. Нет причин ему здесь появляться.

– Айза, скажи, он по-настоящему тебе дядей приходится? Иначе подумала бы, что ты ревнуешь.

Она снисходительно улыбнулась и даже показала кончик языка.

– Может быть… Я давно его знаю, а ведь младшей сестричкой он меня не называл. Ты угадала, мы не родня по крови, но Шадару жизнью обязаны. Когда наш дом разбомбили, он помог схоронить маму и скрыться из города. Иногда по нескольку лет не видим Шадара, и отец каждый день молится за его здоровье.

– Чем он зарабатывает? Есть у него семья?

– Эге! У тебя щеки горят, я сбегаю за водой, не то шторы вспыхнут.

Вот как на нее сердиться всерьез… Скоро Айза действительно принесла бутыль, только не с водой, а с гранатовым соком, напоила меня и, сбросив мягкие туфли, забралась с ногами на мою кровать.

– Господин аль – Халем словно перекати-поле, сегодня здесь, завтра в другом месте. Он одинокий и свободный, как ветер, попробуй, поймай, не удержишь, не догонишь… не пленишь.

– Да ты в него влюблена! – поддела я, тщетно пытаясь скрыть собственную досаду.

Айза печально вздохнула, уложила голову мне на колени.

– Это давно было, по-детски совсем, хотя один раз я даже плакала в разлуке, что взять с глупой девчонки? А сейчас я люблю Кемаля по-настоящему, и мы поклялись быть вместе на могиле святого Мусы у родника. Значит, все сбудется!

Я молчала, гладила ее волосы, а у самой в груди что-то сладко ныло, – мне хотелось узнать такую же сильную любовь, но было немножко страшно. Мамочку она погубила, сделала предметом насмешек и грубости.

Иногда я смутно представляла себе будущего возлюбленного, почему-то видела его высоким и плечистым, со светлыми волосами. Начиталась сказок про могучих витязей дальней страны… Может, мне никогда там и не бывать.

– Забудь Шадара, – еле слышно шепчет Айза. – Женщине он принесет несчастье, так сказал отец.

– Почему?

– Он не создан для мирной жизни. Не будет собирать яблоки или стричь овец, он ничего не строит и не перевозит, не дает деньги в долг, никому не служит.

– Но ты назвала его богатым человеком…

– Отец сказал, ему платят за обучение. Но больше я тебе ничего не скажу, Мариам. Давай лучше разберем продукты и ляжем спать. Завтра много дел. Поможешь мне написать доклад по истории? В учебнике скучно написано, я ничего не поняла про греческие школы.

Два следующих дня прошли в привычных заботах. После занятий в училище комендантша отправила меня подметать широкий двор и собирать в кучи опавшие с тополей листья. В помощь мне опять был послан Садык, он должен был таскать мешки с мусором к баку, обитому железными листами.

Небо хмурилось, грозило дождем. Ветер мешал работе, руки мои скоро озябли, надо впредь запастись теплыми перчатками. Старенькие кроссовки тоже не спасали от холода.

Заметив, что я часто потираю ладони и подскакиваю на месте, Садык вздумал меня погреть.

– Сейчас костер разожгу, будет красиво.

Я ему строго настрого запретила доставать спички. Жечь мусор в баке может только дворник или сама комендантша. В такую погоду это опасно, искры могут далеко улететь, на пустыре за общежитием хранятся под толем сухие доски.

– На сегодня наша работа закончена, Садык. Давай спрячем метлу и грабли в сарай.

Он тупо смотрел на меня, выпятив нижнюю губу.

– Я хочу видеть огонь. Хочу огонь!

– Завтра, Садык. Не спорь, пожалуйста. Пойдем со мной. Я замерзла.

Наверно, он по-своему истолковал мои слова. Слишком крепко сжал руку и повел к сараю, держа под мышкой свернутые мешки. И все равно не ждала от него ничего плохого. Мы много часов провели вместе, обдирая обои или раскладывая по коробкам макулатуру. Садык казался мне странным, но безобидным. А сейчас в него будто иблис вселился…

Он толкнул меня в открытый сарай и глухо заворчал, как голодный пес перед куском мяса. Я отступила к стене, наткнулась на ведро в полумраке и упала. Подняться Садык не дал, придавил коленом ноги и стал дергать кофточку на груди. Я закричала изо всех сил, тогда он зажал мне рот грязной ладонью и больно сжал шею.

Помню, как укусила его пальцы, горько пахнущие палой листвой, и снова закричала, забилась на земляном полу. «Пусть лучше задушит, убьет со злости…»

Перед глазами запрыгали красные полосы, а потом тело стало легким, потому что Садык куда-то исчез. Нет, резко поднялся, а потом ахнул и свалился рядом. Я пригляделась и увидела над собой темный силуэт.

– Мариам, ты цела?

Этот хрипловатый, низкий голос я уже слышала, только не могла вспомнить, кому он принадлежит, мысли путались. Мужчина коснулся моих плеч, бережно помог сесть, а тут Садык застонал и пошевелился. Меня охватил ужас, я дернулась назад, к стене. Загрохотали грабли, попадали в разные стороны.

– Не бойся, я Шадар. Узнала? Тише, Мариам… Эта падаль тебя больше не тронет.

– Да… Да! Узнала. Как вы сюда попали?

– На вахте сказали, ты ушла подметать двор. Я тебя искал и вдруг услышал крик. Значит, так у вас принято убирать мусор! Почему ты этим занимаешься?

– Хотела заработать немного…

– Кто он? – Шадар пнул Садыка в живот, и я вздрогнула.

– Не надо его бить. Хватит! Это сын комендантши общежития.

«Что же теперь будет…»

– Тебе здесь оставаться нельзя, – в голосе Шадара зазвучали холодные нотки.

– Куда же мне деться… Она строгая женщина, у нее все схвачено, выставит так, будто я сама приставала к Садыку.

Я скорее вслух рассуждала о своем печальном положении, чем советовалась с Шадаром. Не могла даже представить, что он может решить мою проблему. И так очень помог, спас от большой беды.

Мы вышли из сарая, и только теперь я заметила, что все еще опираюсь на его руку.

– Спасибо вам! Пусть Всевышний осыплет милостями.

Он засмеялся, расправляя по спине мои волосы, выбившиеся из-под платка.

– Так принято благодарить в твоих умных книжках? Теперь я чувствую себя падишахом. Правильно Айза говорила, что ты витаешь в облаках и забываешь смотреть под ноги. Жаль, если достанешься какому-нибудь ублюдку. Что же не смогла за себя постоять? Вокруг были палки, ведра, я даже заметил топор.

– Я испугалась, не ожидала…

– Должна была его отвлечь, заговорить. У слабой женщины в арсенале есть много оружия. В неравном бою хороши любые средства, лишь бы уцелеть.

– Я не умею… «Да что со мной? Он решит, что я глупая, бестолковая»

– Это случилось внезапно. Больше такого не повторится, – уже тверже пробормотала я.

– Хочу быть полностью уверен, сестричка.

Заметив, что я с тоской оглядываюсь на сарай, Шадар развернул меня к себе и сказал:

– Завтра мы найдем вам квартиру в городе. Ты же согласишься жить с Айзой? Она называла тебя подругой.

Я не успела ничего спросить, Шадар приложил большой палец к моим губам.

– Тебе ничего не придется платить за жилье. Хватит того, что помогаешь Айзе с учебой. Она не очень умна и тоже любит искать приключения. Но в твоем благоразумии я уверен. Ты же меня не подведешь, Мариам? Тебе нравится, когда так произносят твое имя? По документам ты Марьяна Шумилова.

– Откуда вы…

Шадар провел пальцем по моему подбородку.

– Мы должны знать, с кем дружит наша Айза. Зуфри хочет быть спокоен за дочь.

В комнату свою я вернулась не сразу. Сначала бабушкам на вахте сообщила, что Садык собирался поджечь мусор, пусть вызовут комендантшу, она знает, как поступить с сыном. Надеюсь, он не слишком пострадал от действий Шадара, зато получил хороший урок. Если потребуется, я всю правду расскажу, ничего не постыжусь, на моем месте может оказаться любая девушка.

Неужели скоро покину общежитие… Надо обсудить с подругой, виделась ли она с "дядей", ведь не сразу же Шадар отправился меня искать на заднем дворе. Айза встретила таинственным взглядом, а потом радостно завизжала и принялась обнимать. Я скоро поняла причину ее восторгов. На тумбочке возле моей кровати стоял раскрытым новенький ноутбук. Рядом на полу цветная коробка и пакет инструкций.

Глава 8. Нетерпение сердец

Одежды у нас было немного. Дольше всего пришлось паковать книги и продуктовые запасы. Мы притащила картонные коробки из ближайшего магазина и полдня готовились к переезду. И все же мои потрепанные тома не давали Айзе покоя, казались напрасным грузом. Она села на пол и принялась листать первую книгу, что подвернулась под руку.

– Смотри, какая старая и страницы в пятнах. Ты достаточно хорошо понимаешь русский язык? Может, выбросить?

– Я не все слова знаю, но попробую уловить смысл, может, в будущем пригодится. Это ««Искусство любви», 1987 год издания. Пособие для уроков Этики и психологии семейной жизни, сейчас такой предмет снят с программы училища.

– И чему здесь учат? – живо заинтересовалась Айза. – Как угодить мужу в кровати? Правда?

Она не могла прочесть русский текст, но скоро нашла интересные картинки и схемы. В книге подробно рассказывалось о женской и мужской физиологии, психологии браке, проблемах сексуального характера.

– Ой, голый мужчина нарисован! Переведи, что здесь про него сказано.

Мы увлеклись и дошли до главы о первом интимном опыте девушки. Сначала мне было неловко читать вслух, но Айза слушала очень серьезно, затаив дыхание. Дальше в книге говорилось о методах предохранения от беременности и опасности беспорядочных половых связей.

За окном стояла глубокая ночь, в комнату постучала комендантша. Сначала сердито спросила:

– Почему у вас все еще свет горит? Кто-то заболел?

У меня дрожали руки, когда попросила выписать нас из общежития в связи с переездом. Боялась, что комендантша припомнит Садыка, но вместо каких-либо попреков она вдруг обняла меня и поцеловала в щеку.

– Лети птичка, ищи кормушку получше. Прости, если чем-то обидели. Завтра на вахте оставлю деньги за уборку.

Мне показалось, в ее глазах мелькнули слезы, но скоро лицо приняло обычное строгое выражение.

– Ложитесь спать! Завтра наведете порядок и сдадите комнату как положено. Иначе не отпущу.

Два следующих дня пролетели как на расписной карусели в городском парке. Я ни разу не каталась, но представляю, как волшебно это может быть. Отец Айзы поселил нас в однокомнатной квартире через две улицы от училища. Всего десять минут пешком.

Комната просторная, чистая, окна выходят на тихий двор с яблонями. В кухне большой набор посуды, вместительная духовка, холодильник почти новый. Зуфри забил нам камеру мясом и велел жить дружно. Оставшись одни, мы с Айзой тут же схватились за руки и запрыгали по широкому коридору, визжа от радости. Потом, конечно, притихли и смеялись уже вполголоса, чтобы не тревожить соседей.

Через неделю нам подключили Интернет, и Айза совсем забросила учебники, жадно ловя информацию из разных источников в Сети. Только просила меня перевести с русского или английского, я уже неплохо освоила последний. Спектр интересов Айзы меня тоже увлекал, открывал новые горизонты. Мы смотрели откровенные мелодрамы и научные ролики о медицине, показы мод и кулинарные шоу. Также я старалась следить за политическими новостями и часто пугала Айзу тревожными прогнозами.

– Армия Саржистана переходит на военное положение. В горах обнаружены базы боевиков Махраба. За поимку их лидеров обещано крупное вознаграждение.

Всякий раз открывая ноутбук я вспоминала Шадара и нашу последнюю встречу, тихонько пыталась узнать у Айзы, в городе ли ее сводный дядя, но она и сама не знала, только насмешливо качала головой.

– Зачем он тебе?

– Хочу поблагодарить за ноутбук.

– Захочет твоей благодарности, сам придет, – цедила она сквозь зубы.

Однажды я не сдержалась, и прямо спросила:

– Разве ты не собиралась посватать меня ему?

Айза виновато вздохнула:

– Теперь жалею о своей шутке. Она плохую службу сыграла, задела твое бедное сердечко. Поверь, Шадар не тот мужчина, который тебе нужен. Отец как-то сказал, что он похож на тигра с перебитой и плохо сросшейся лапой. В нем живет боль и месть, и совсем нет места для любви. А тебе нужен крепкий дом и горящий очаг.

– И много цветов в саду…

А ведь я ничего не сказала подруге о нападении Садыка в сарае и той неоценимой услуге, которую мне оказал Шадар. Я чувствовала, что мы еще встретимся. Я его ждала. Мне хотелось снова слышать его голос – то тягучий, завораживающий, то резкий, как удар плети. Хотелось заглянуть ему в глаза и долго не отводить взгляд. В этом я никому не могла бы признаться, даже единственной подруге.

Пришла зима. Стало рано темнеть, подули холодные ветра. Неуемная Айза записалась на курсы по обучению восточным танцам. И меня звала, но я предложила другой вариант, более экономный.

– Будешь приходить домой и показывать мне движения, а я подготовлю тебя к экзаменам по истории педагогики.

Теперь по вечерам у нас в комнате звучала арабская музыка, и горели ароматические свечи с миндальным маслом. Айза наряжалась в костюм одалиски и лихо вертела бедрами в такт барабанному ритму. Я смеялась, хлопала в ладоши и пыталась повторить. В помощь мне были неисчерпаемые сокровища всемирной паутины Интернета. Осталось распустить волосы, надеть браслеты и пояс с монетками.

Постепенно я так увлеклась танцами на дому, что купила в ателье обрезки разноцветного атласа и тюли, кружевную тесьму с кисточками, набор бусин и сшила настоящий наряд восточной красавицы. Увидев меня в бледно-зеленом лифе и лиловых шароварах, Айза всплеснула руками и завистливо застонала.

– У тебя точеная фигурка, Мариам! А ведь мы едим одинаково, и я больше двигаюсь. Почему не получается похудеть?

– Потому что не ставишь себе такой цели, – рассудила я, умолчав о нюансах генетики, – И ты любишь сладкое на ночь. У тебя финики обжились под подушкой, скоро прорастут.

Мы решили скорректировать режим питания и в программу танцев включить упражнения для стройности и хорошей осанки. Мне нравилась роль наставницы, я представляла, как буду учить детей в школе, и будущее казалось светлым.

Тетя Хуса не ответила на мои поздравления и вопросы, поэтому на новый год я осталась в городе вместе с Айзой.

Она сначала тоже рвалась домой в Куджавские горы, но отец запретил приезжать одной, а сам встретить не мог, много работы по хозяйству да и время неспокойное, в окрестностях правительство проводило рейд по поимке боевиков.

– Оставайтесь с Марьям в городской квартире, накройте хороший стол, помолитесь о том, чтобы в новом году Всевышний послал вам удачу в учебе, – наставлял Зуфри.

А наш Гуричан вовсю готовился к празднику, заведенному здесь еще с советских времен: на улицах развешивались фонари, главную площадь украсили высокой нарядной елкой.

В канун главного торжества мы поздравили друзей из училища, посмотрели короткое праздничное представление в сквере, купили домашних конфет и халвы у знакомой бабушки, приготовили чудесный ужин на двоих. Но к ароматным сырным лепешкам почти не притронулись.

Айзе позвонил сначала отец, потом жених, она закрылась в ванной и после эмоционального разговора вышла заплаканной. У Кемаля какие-то проблемы с родителями, кажется, они тоже против их брака. Пока я успокаивала подругу, президент пожелал саржистанцам успехов в новом году и поднял бокал с шампанским. Наплакавшись, Айза так и уснула в одежде, а я плотно прикрыла двери в комнату, зажгла свечи на кухне и налила себе зеленого чая.

Ни о чем не мечтала, пыталась одолеть легкую грусть и мысли невольно возвращались к Шадару. Где он сейчас… Празднует новый год один или с привлекательной женщиной…

Дважды пересекались наши пути, может, случится и новая встреча. Пусть мимолетно, на бегу, но хотя бы еще раз увидеть его глаза. Больше ничего не надо. Он старше, у него другая жизнь, тайная, опасная. Мне в ней нет места.

Этажом выше звучала громкая музыка, потом резко стихла, взамен раздались велеречивые тосты и звон бокалов, за окном рассыпался зелеными искрами первый фейерверк. Совсем не хотелось спать в такую ночь.

Сначала я решила, что мне послышался стук из коридора, а потом подошла к входной двери и посмотрела в глазок. Может, гости соседей перепутали квартиры? На лестничной площадке стоял человек в меховом капюшоне, надвинутом низко на лоб, я не различала его лица.

– Кто там?

– Здравствуй, Мариам. Опять меня не узнала. Почему звонок не работает? Открой скорее, жалко двери ломать.

Я не раздумывала ни секунды, сердце прыгало в груди. Шадар пришел. Настоящее чудо.

Куртка его была щедро припорошена снегом, рюкзак мокрый. У порога тотчас натекла лужа от сапог.

– Где Айза? Спит. Хорошо. Не надо будить. Вы одни?

– Конечно! – удивилась вопросу я.

– А ты почему не ложишься? Меня ждешь?

В его голосе плескалось веселье, но я уже не опускала взгляд и не скрывала радости. Добрый знак, если на большой праздник случаются приятные сюрпризы, приходят дорогие гости.

– Позволишь у вас переночевать? – спросил Шадар, роясь в рюкзаке.

– Да-а… только в кухне диван маленький, – взволнованно пролепетала я и тут же вспомнила про нетронутый ужин.

– Пойдемте к столу! Наверно, вы голодны с дороги?

– Очень голоден. Но сначала умоюсь.

Когда он скрылся в ванной и включил воду, я осторожно проверила Айзу и с облегчением убедилась, что она крепко спит. Я ни с кем не хотела делить Шадара. Я сама нарежу для него мясо и разогрею долму. Сама налью чай и красиво разложу на тарелке сладости. Хотелось понравиться. Запоздало пожалела, что не захватила из комнаты крохотную коробочку духов – подарок Айзы к празднику.

Пока заново накрывала стол, заметила, что Шадар стоит в кухонном проеме и наблюдает за мной без улыбки. Когда заговорил, голос его звучал почему-то отчужденно, совсем не так легко и шутливо, как в первые минуты встречи:

– Я доставил тебе много хлопот, Мариам. Уже поздно, иди к себе, отдыхай.

У меня опустились руки. Неужели он гонит меня, ему совсем не нужно мое присутствие? Разумом я понимала, что правильней будет пожелать ему доброй ночи и вернуться к Айзе, но медлила, подбирая любой жалкий повод остаться.

– Мне все равно не уснуть. Можно, посижу здесь и допью чай, пока вы ужинаете?

Он пожал плечами, выше подтянул длинные рукава серой футболки, потом шумно вдохнул носом, то ли успокаиваясь, то ли желая ощутить запахи горячих блюд.

– Ты здесь хозяйка. Делай, что хочешь.

Ел он задумчиво – медленно, поднося вилку ко рту, почему-то все время смотрел на меня. А я держала обещание ему не мешать, забилась в угол дивана с чашкой и делала вид, что жду новый вспышки салюта во дворе.

– Загадываешь желание? Интересно, о чем оно, – хрипловато спросил Шадар, пальцем вытирая уголки губ.

– Нельзя говорить, иначе не сбудется.

Я вспомнила, что на столе нет салфеток и бросилась к настенному шкафчику за спиной Шадара. Ему даже пришлось отодвинуть стул пока я, стоя на цыпочках, изучала полку. Да где же они, голубые со снегирями, неужели закончились… Когда развернулась, довольная находкой, Шадар стоял передо мной – большой, мрачный. Заслонил собой свечи.

– Ой! Что вы…

Он выхватил у меня из рук пакет и швырнул в сторону, а потом взял мое лицо в ладони, прижимая волосы, и тихо спросил:

– Будешь ласкова со мной?

Я в страхе замотала головой и прошептала еле слышно: «Не-ет! Нет!»

– Чш-ш-ш, мы договоримся. Я дам тебе много денег. Ну же?

Наконец смогла внятно ответить:

– Не трогайте, я позову Айзу. Вам будет стыдно.

– Все на свете можно купить. Назови цену.

– Отпустите!

– И как намерена вырываться? У тебя губы дрожат. Соберись, Мариам!

Мы разговаривали вполголоса, он не пытался поцеловать или потискать грудь, да и держал не так уж сильно, вдруг показалось, что это злая шутка, проверка. Я возмущенно дернула плечом, стараясь добраться до стола и сбросить на пол тарелку. Пускай Айза прибежит и посмотрит, что вытворяет дядюшка с ее лучшей подругой.

У меня не получилось даже коснуться скатерти, Шадар прижал к себе, обхватил руками так, что едва могла дышать.

– Ты потеряла время. И почему до сих пор не кричишь? Покой соседки дороже чести?

Я мотнула головой, пытаясь задеть его подбородок, но Шадар легко уклонился. Мне не вырваться из его хватки. Значит, нужно расслабиться и смириться, пока не смогу использовать другое оружие. Он сам когда-то учил…

– И сколько ты готов заплатить?

Он зарылся лицом в мои волосы, через них же потерся носом о шею.

– Ты дорого стоишь, девочка. Я знаю.

– Почему не принес вина?

– Не успел купить. Завтра исправлюсь. Все, что захочешь – завтра.

Он посмеивался мне в ухо, щекотал кожу небритой щекой. Происходящее казалось дурным фильмом, чужим сном. Зачем Шадар так поступает, чего добивается на самом деле?

– Мне больно, я устала, давай сядем на диван. Прошу тебя…

– А ты молодец.

– Будешь доволен.

Шадар наклонился, чтобы взять меня на руки, но я оказалась проворнее, – воспользовавшись мгновеньем свободы, схватила со стола большую керамическую чашку и ударила его по голове. Потом прыгнула к окну и выставила перед собой нож. Правда, он ходуном ходил в моих слабых руках.

– Больше не смей! Слышишь? Я доверяла тебе, я впустила тебя в дом. Не смей играть со мной!

Шадар держался за левую сторону головы и еле слышно стонал, а мне было все равно – притворяется или на самом деле страдает. Внезапно он выпрямился и посмотрел на свою ладонь, перебирая пальцами.

– Кровь… Моя кровь, а не твоя. Неплохо. Можно и так для начала.

Он усмехнулся и пошел в ванную, бормоча что-то на незнакомом языке, а я кинулась в комнату, где спала Айза. Нож оставался со мной до утра. Лезвие пахло яблочным пирогом, а рукоятка кожаной курткой Шадара. Ненавижу его. Больше никогда не хочу видеть.

Глава 9. Новый день

На рассвете мне удалось немного забыться, но и сквозь рыхлый сон я слышала, как поднимается Айза – осторожно, чтобы не потревожить меня, выходит из общей комнаты. Дальше я не стала прислушиваться, усталость взяла свое. А когда снова открыла глаза, часы на стене показывали половину первого, на балконе играло солнце, в квартире стояла душная тишина, двери в коридор все еще были прикрыты.

Один вопрос меня волновал, Шадар у нас или уже ушел?

Только подумала о нем, как в кухне засвистел чайник, значит, подруга хозяйничает. Я потянулась и сразу вспомнила о ноже, начала искать его под подушкой, но там было пусто. Свесившись с дивана, я обшарила пол, переставила тапочки – нет ножа. События вчерашнего вечера расплывались, как краски в воде, может, и гостя ночного я выдумала?

Пока терла глаза и распутывала волосы, дверь приоткрылась, в комнату проник запах кофе, а потом вошел Шадар с чашкой в руках.

– Выспалась? – буднично спросил меня.

– А где Айза? – я закуталась в одеяло, делая вид, что не намерена покидать диван.

– Отправил в магазин. Люблю кофе со сливками, а у вас только молоко. Хочешь?

– Что?

– Кофе. Сейчас принесу.

Он как будто шел на примирение, но я держалась настороже. Его вкрадчивый голос и мягкие манеры больше меня не проведут. Шадар непредсказуем и порывист. Живет сиюминутными прихотями, не заботясь о чувствах других.

Я взяла со спинки дивана пульт и включила телевизор. Первое же сообщение заставило на время забыть личные переживания. Диктор с трагическим лицом сообщил, что в новогоднюю ночь было совершено покушение на заместителя главы парламента Саржистана. Этот политик всегда яростно осуждал переворот в Махрабе и требовал усиления наших границ российским миротворческим контингентом. А сейчас он с тяжелыми травмами лежит в реанимации лучшей столичной клиники.

Шадар опустил рядом с моим диваном табурет, на котором стоял поднос с кофе и бутербродами.

– Угощайся, Мариам!

– Вы слышали новости? – небрежно спросила я, чтобы хоть что-то сказать в ответ.

– Грязная работа, – заметил Шадар, усаживаясь на ковер возле табурета.

Намеревался разделить со мной поздний завтрак? Я поспешно забрала свою чашку с подноса и отодвинулась подальше.

– Почему грязная?

– Кто же так работает? Один задержан, двоих расстреляла охрана. Фанатики!

Я не поняла, кому адресовалось последняя реплика, но не стала уточнять, отхлебнула кофе, заметив, что он приготовлен так, как мне нравится – много молока и сахара в меру. Шадар умеет мысли читать?

Какое-то время он лениво жевал бутерброды с сыром и колбасой, следил за сменой кадров на экране, потом, не поворачиваясь ко мне, спросил:

– Сердишься за вчерашнее?

Я задумалась, прежде чем ответить.

– Наверно, я должна быть вам благодарна за урок. Нельзя никому доверять. Особенно чужим гостям ночью.

– Мы ведь уже перешли на «ты»? Зови просто Шадар, как Айза.

– Может, и мне дядей вас называть? – смело бросила я, крепко сжимая остывающую чашку.

– Это лишнее. И повода не будет. Я надолго уеду. Ты рада? Потерпи до семи вечера.

Он внимательно посмотрел на меня, и я не стала смущаться своего неумытого лица и сбившихся волос. Мне больше не хотелось ему нравиться, напротив, охватила жгучая досада за вчерашний порыв.

Наверно, такие, как Шадар, видят в женщине только предмет забавы и удовольствия. Ведь Айза намекала, что у него нет дома, нет родных, он кочует по странам и городам, как бродяга. Правда, с солидным счетом на карточке. «Все можно купить. Назови цену!»

– У тебя красивые глаза, Мариам.

– А у тебя они разного цвета…

– Я знаю. Но ты первая, кто мне об этом прямо сказал. Все твои слова идут от сердца.

– Разве это всегда хорошо?

– Думаю, нет. Но оставайся такой же искренней и чистой. И не держи на меня зла.

Я не ответила, демонстративно отвернулась к телевизору, где показывали, как группа активистов собралась на главной площади столицы, чтобы выразить протест возможным беспорядкам в стране.

Шадар вздохнул, гулко поставив пустую чашку на металлический поднос в пятнышках ржавчины.

– Даже не спросишь, болит ли моя голова? Эх, Мариам… какая ты строгая. И на самом деле могла бы ударить ножом? Тогда я легко отделался.

Он засмеялся, опустив локти на край дивана, и у меня все сжалось внутри. Неужели я готова простить его и снова жадно ловить каждое слово? Страшный человек, он зачем-то нарочно меня испытывает и некуда убежать. Скорей бы вернулась Айза.

А вдруг он специально ее отослал? Вдруг они сговорились, и подруга оставила нас вдвоем по его просьбе?

От этой мысли и близости Шадара мне стало плохо, даже кофе изменил вкус, показался приторно-сладким, противным.

– Что с тобой, Мариам?

– Голова болит, не люблю спать до обеда.

– У меня есть хорошие таблетки, но ведь ты не возьмешь…

– Нет.

– Здесь душно. Откроем дверь на балкон?

Я кивнула, а потом, воспользовавшись тем, что Шадар отошел в другой конец комнаты, убежала в коридор и закрылась в ванной. Пусть делает, что хочет. Я не выйду отсюда, пока Айза не появится. Не будет же он ломать дверь, тогда я стану кричать и сбегутся соседи. А он не желает привлекать внимание, он исчезает и появляется, как порыв ветра. Свидетели ему не нужны.

Но еще раньше подруги в домофон позвонил доставщик продуктов из супермаркета. Шадар занес в кухню шуршащие пакеты и не пытался узнать, долго ли я буду прятаться. Поэтому без помех приняла душ и вымыла голову, а потом услышала в коридоре громкий голос Айзы.

Она с воодушевлением рассказывала гостю о нашем нехитром житье, страхе перед первой для нее экзаменационной сессией и городе, затаившемся после тревожных новостей.

Когда я, наконец, покинула убежище и осмелилась заглянуть в кухню, на столе были разложены всякие деликатесы, а в центре красовалась пузатая бутыль дорогого вина. Шадар жестом пригласил меня присоединиться к трапезе, но я сказала, что чувствую себя нехорошо, извинилась и ушла в комнату.

Спустя пять минут ко мне прибежала Айза, начала упрекать за то, что не разбудила ее вчера и сейчас веду себя, как глупая трусиха или зазнайка.

– Что происходит, Мариам? Наша компания тебе не подходит? Не рано ли задираешь нос?

Шадар заступился за меня, хотя я в этом и не нуждалась. С приходом Айзы он вообще стал задумчив и серьезен, будто мыслями находился уже далеко. Казалось, его немного развлекло только прощальное представление, которое решила устроить неугомонная Айза.

Я опомниться не успела, как она нарядилась в костюм для исполнения восточного танца, правда, выступающий животик скромно повязала шелковым платком с кистями. Скоро по комнате поплыли щемящие душу арабские мелодии: зазвучали барабаны, зазвенели сагаты, застонала лютня.

Когда Айза прошлась по залу, энергично двигая бедрами и делая руками плывущего лебедя, я прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Мне было немножко неловко, но Шадар сохранял важный вид, одобрительно кивал, пряча снисходительную улыбку.

Запыхавшаяся Айза рухнула перед ним на колени, отвела торс назад и укрыла ковер распущенными волосами. Холмики ее груди часто поднимались и опадали, я невольно покосилась на Шадара, и тот весело подмигнул мне.

– В этом доме только одна искусная танцовщица?

– У Мариам намного лучше получается, но она сегодня слишком скромна, – ответила Айза, тяжело поднимаясь с пола и глядя на меня с неодобрением.

– Жаль, – вздохнул Шадар, – иначе я бы вообразил себя истинным падишахом. Но тогда мне бы вовсе от вас не уехать сегодня. Молодец, Мариам, сохраняешь мою голову светлой.

Айза смеялась, поводя голыми плечами, а я разрывалась от мучительного желания подсесть на ковер к Шадару и попросить вина, которое он медленно тянул из высокого бокала. Между нами продолжался безмолвный диалог взглядов и полунамеков.

Сердце мое отчаянно билось. Скорее бы этот мучитель исчез… нет, пусть время до семи вечера ползет, как черепаха на гору.

Я не знала, какую позу принять, куда деть руки, у меня горело лицо, и голос срывался, если нужно было что-то отвечать. Я чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся на чужом празднике. И он прекрасно об этом знал, в любой момент готов был посадить себе на колени и накормить глянцевым виноградом, но продолжал держать расстояние и наблюдать со стороны.

Украдкой пыталась представить, как могла закончиться минувшая ночь, будь я покорной овцой. Шадар отнес бы меня на диван и сел рядом или даже прилег…

Я вспоминала силу его объятий, теплое дыхание на своем лице, сводящий с ума шепот. Я проклинала часы, неумолимо приближавшие разлуку, меня раздражал открытый наряд Айзы и ее свободное обращение с «дядюшкой».

Танцы давно закончились, но она продолжала бегать по комнате в шароварах и коротенькой кофточке, вольно прижималась к плечу Шадара и просила повлиять на отца в свадебном вопросе. А получив такое обещание, вслух возблагодарила небеса за грядущее счастье.

Под конец вечера я стала замечать, что Шадар устал от ее щебетания и уже торопился нас оставить. У порога он поцеловал Айзу в щеку и протянул руки в мою сторону.

– Пожелай мне удачи, Мариам! Может, больше никогда не увидимся.

Я приблизилась и опустила ресницы, тогда он сдержанно обнял меня и поцеловал прямо в губы, то есть на мгновение коснулся моих губ и сразу поднял голову.

– Береги себя, Мариам! Время неспокойное, прошу, будь осторожна.

Дверь за ним закрылась, Айза побежала на кухню с пакетом, который на прощание дал ей Шадар, а я помедлила немного и выглянула на лестничную площадку. Жалобно скрежетал старый лифт, увозя моего демона в бездну подступающей ночи, а на ступеньках, ведущих к последнему этажу, сидел одинокий взъерошенный голубь.

Он широко раскрывал клюв и топорщил крылья, а потом завалился набок и дернул лапками. В округе было много больных голубей, недаром в Гуричане еще осенью объявляли о птичьей эпидемии. Дворники хватали мертвые тушки за крылья и выбрасывали в мусорные баки.

Но никогда прежде птицы не забирались в наш подъезд, наверно, работник коммунальной службы оставил открытым люк на чердаке, и голубь просто свалился на последний этаж, а после не смог подняться обратно.

Я захлопнула дверь с тяжелым сердцем. Плохая примета в первый день нового года. Зато у Айзы был повод радоваться, в том числе и за меня.

– Смотри, сколько денег Шадар подарил на праздник! Просил, чтобы я тебе купила сотовый телефон, какой пожелаешь. Здесь хватит на смартфон последней модели, осталось выбрать в салоне. Хватит уже грустить, Мариам! Я весь вечер присматриваюсь к тебе, ты сама не своя. Влюбилась?

– Нет… наверно, немного завидую тебе. Ты уж прости. У тебя есть отец и Шадар, а я одна.

– Ты не одна. Я с тобой. Подожди, доживем до лета, отвезу тебя в Кирташ, там очень красиво и такой пьяный воздух, когда все цветет. В горах легко забываешь любые печали. В новом году ты обязательно найдешь свое счастье, Мариам. Вот увидишь…

Мне очень хотелось ей верить. Я начинала ждать лета и мечтала о горах, которые должны вернуть покой душе. Засыпая, я видела синее, безоблачное небо высоко над головой и представляла себя тоненьким молодым деревцем, растущим на склоне. Только солнце, ветер и небо… Больше ничего не нужно.

Глава 10. Поселок в предгорье

Полгода пролетело незаметно в учебе и бытовых хлопотах. Зима в Гуричане выдалась мягкой и, как обычно, малоснежной. Ближе к весне нас навестил отец Айзы, привез продукты и деньги. Выглядел озабоченным, постаревшим, будто решение о свадьбе любимой дочери с подозрительным типом стоило ему много сил.

Айза же праздновала победу в семейном споре и бурно планировала, как интереснее провести важнейшее событие в своей молодой жизни. О Шадаре ничего не было слышно, да я и не осмеливалась спрашивать подругу. Шадар мне никто.

В конце марта зацвели тюльпаны и мои любимые желтые ирисы, с детских лет напоминают мне цыпляток с пушистыми хохолками. Стало совсем тепло. Айза забросила учебу и убегала в парк, признаваясь, что тоскует по саду в Кирташе. Вечерами я усаживала ее за учебники и строго спрашивала:

– Неужели хочешь обратно в поселок? Не лучше ли остаться в городе, выучишься, найдешь работу, станешь независимой женщиной.

– И сейчас делаю, что хочу, – смеялась Айза, примеряя новое платье.

– Но потом будешь подчиняться мужу, – напоминала я.

– Кемаль добрый, он любит меня. Руки у него сильные, а сердце мягкое, податливое. Он всегда будет меня слушать.

Я молчала и мысленно спрашивала себя, смогла бы уважать такого мужа, который выполняет все мои прихоти. Однажды в сквере со мной познакомился долговязый студент сельхозакадемии. Казался начитанным, остроумным, интересно рассказывал о своей полевой практике. Звали его Алихан, то есть по-русски Александр. Саша. Он мне понравился, с ним было весело и мы стали встречаться в городе, пару раз сходили в кино и цирк.

Как-то проводив меня домой он долго не отпускал руку и неожиданно наклонился, чтобы поцеловать в щеку. Я не очень этого хотела, но вытерпела, чтобы проверить себя, а потом быстро забежала в подъезд и с ненавистью вспомнила Шадара. Наваждение не отступало, теперь я всех мужчин буду сравнивать с ним. А что в нем особенного…

Самодовольный, неуловимый, чужой. Почему же не могу выбросить его из своей бедной головы! Это похоже на колдовские чары, которыми пугала тетя Хуса. Мужчины с разными глазами владеют магией и могут заставить женщину выполнять любое свое желание. Теперь могу в это поверить.

На следующий день Алихан вызвал меня во двор для важного разговора, признался, что полюбил с первого взгляда и намерения имеет серьезные. Хотел познакомить с родственниками. Я обещала подумать и попросила больше не звонить до моего решения.

Айза успешно сдала последний экзамен и собирала сумку домой, когда я взволнованно ходила по комнате, репетируя фразы, которыми лучше отказать Алихану. Подруга заметила мои переживания и велела открыть душу, а потом заявила:

– Что ты мучаешь себя и его? Прямо скажи, что вообще не хочешь выходить замуж, так и состаришься на работе.

– Глупости ты говоришь, – обиделась я.

Подумав немного, Айза подошла к вопросу с другой стороны:

– А вдруг он из бедной семьи и нечем платить за невесту? Вот и вцепился в тебя – сироту. Тетка много не попросит. Ах, Мариам… сил нет смотреть, как ты чахнешь. Совсем похудела с этими книжками и прогулки с болтунами из сельхоза не лечат. Заберу тебя в Кирташ и там сама найду богатого жениха.

– Старого, толстого и скупого… – насупилась я, едва сдерживая смех.

Блестя влажными глазами, Айза обняла меня и счастливым шепотом поделилась:

– Десятого июля у меня свадьба. Хочу, чтобы ты была рядом. У меня нет матери и сестры, не откажи в просьбе, подруга. Без тебя праздник будет неполон.

Я искренне радовалась за нее и, конечно же, обещала поехать на все лето в Кирташ. Алихану так и не позвонила, отправила сообщение, извинилась, выразила надежду, что останемся друзьями. Он не ответил, и я с легким сердцем стала ждать отъезда. Ни разу в жизни не каталась на поезде. Настоящее приключение.

Тете Хусе я не дозвонилась и сообщила в «смс», что экзамены сдала на отлично, а теперь пару месяцев проведу у подруги, помогу собрать урожай, вернусь с гостинцами. В душе опасалась, что тетя позовет мириться в Чарган, как же быть со свадьбой Айзы. Не смогу обещание нарушить.

Но зря волновалась, скоро пришел короткий ответ с пожеланием доброй дороги. Я поцеловала на экране телефона эти два слова и попросила, чтобы Всевышний сохранил мою далекую родню, послал мир на плодородную чарганскую землю.

Для себя же решила так – вернусь из Кирташа и сразу поеду к тете Хусе с подарками. У обеих спадет груз с души, когда обнимемся и вдоволь наговоримся. А пока одним глазом слежу за пухлой пеной облаков над горными вершинами, слушаю перестук колес и улыбаюсь Айзе, которая без умолку щебечет по телефону с Кемалем. Надеюсь, он заслуживает такую славную невесту.

Отец Айзы выслал своего работника встретить нас, со станции до поселка пришлось добираться на машине более трех часов, на дорогах блокпосты, много вооруженных людей. Несколько раз проверяли документы и сумки, дотошно расспрашивали о цели визита в район.

Речь местной полиции звучала с особым акцентом, я с любопытством прислушивалась к чужому говору, жадно дышала свежим воздухом ближайших лугов, старалась прогнать легкую тревогу. Здесь все говорили о недавнем столкновении в ущелье, о сбитом российском военном самолете, о поисковой операции.

В Кирташ мы попали глубокой ночью, за высоким забором усадьбы бешено хрипели псы, едва перекрывая концерт кузнечиков и цикад. Где-то неподалеку блеяли овцы в загоне. У меня еще в пути разболелась голова, я отказалась от ужина и легла спать, пока Айза беседовала с отцом о предстоящем семейном празднике.

* * *

В усадьбе господина Зуфри проживало пятеро человек, включая сезонных работников – пожилую семейную пару. Хозяин давно их знал и считал почти за родню. Но и наша помощь с Айзу лишней не будет. В Кирташе поспела черешня и слива, наливались абрикосы и персики, успевай собирать и паковать ящики на продажу, вари сладкие приправы и компоты на зиму.

С первого же утра я вышла работать в сад, прямо сказав Зуфри, что не буду даром есть его хлеб. А денег с собой мало привезла. Все, что удалось скопить со стипендии за полгода. Но здесь тратить и не пришлось, каждый день свежие фрукты и овощи на столе, молоко и сыр со своей маленькой фермы. Зуфри держал коз, овец и кур. Сам уводил скот на пастбище, окруженное электрическим «пастухом».

Мне нравился Кирташ. Селение располагалось между равниной и горами – на пологом холме, заросшем лесом. Айза обещала показать любимые места с тайными ручейками и зарослями дикой облепихи, но нам строго-настрого запретили покидать усадьбу. Зуфри в выражениях не стеснялся.

– С верховий спускаются нехорошие люди, увезут вас и надругаются или того хуже… посадят на цепь как собак.

Особенно доставалось непоседливой Айзе. Вместе с двумя соседскими девушками он заставил ее шить рубаху и пояс Кемалю, а также платье для себя. В этом не было необходимости, свадебный наряд должны были привезти из городского ателье, но Зуфри хотел соблюсти традиции. Сговоренная невеста должна прятаться в комнате, шить подарки жениху и лить горькие слезы, прощаясь с девичеством.

Через неделю после нашего приезда в дом пришла сваха с дарами от родителей жениха. Потупившись для приличия, счастливая Айза разломила лепешку и отведала сладкого плова с изюмом и курагой. Я, как подружка невесты, тоже поблагодарила сваху и обещала разделить с Айзой все волнения грядущего торжества. Ну, почти все…

Мне хотелось казаться взрослой и знающей жизнь, как могла бы вести себя настоящая сестра или тетя. И в то же время я жадно прислушивалась ко всем тонкостям свадебной церемонии, ведь одна дурная примета может испортить настроение молодой паре и почтенным гостям.

Пока Зуфри беседовал с посланницей Кемаля, мы с Айзой сбежали в сад, а там спрятались под ореховым деревом и обнялись от избытка чувств. Я только спросила, почему сваха ни разу не улыбнулась и вела себя так, будто делает одолжение.

Айза беззаботно пояснила, что свадьбы в Кирташе принято справлять осенью после сбора урожая, вот уважаемая Алия и сердится на нетерпение молодых.

– Так отчего бы вам не подождать в самом деле?

– Я не хочу пропускать занятия, – лукаво заметила Айза и тут же тяжело вздохнула. – Отец настаивает на моей учебе. Уже договорился с родителями Кемаля о съемном жилье в Гуричане. А позже нам купят квартиру. Хорошо иметь богатого мужа, правда?

– Мужа или свекра? – уточнила я. – Кемаль так же молод, как и ты. Где он будет работать?

Айза прижалась к моему плечу, прижала палец к губам в знак тишины, а потом показала на маленькое гнездышко высоко в ветвях.

– В Священной книге сказано, что птицы угодны богу. Они рождаются уже мудрыми, всю жизнь трудятся и не знают печали. Не сеют, не пашут, не заводят скота, а имеют пищу на каждый день.

– А ты о чем грустишь? Сомневаешься в своем выборе?

Но мои опасения были напрасны, Айза страдала по другому поводу.

– Я не знаю, как еще день без него прожить. Кемалю только в пятницу разрешат прийти. Я приготовлю традиционную курицу, и мы сможем немного побыть наедине. Ах, Мариам, я так рада! Пусть и тебе Всевышний пошлет любимого в этом году. Пусть небеса будут щедры к тебе, дорогая!

– Завтра с рассветом я заставлю тебя обирать ягоды и варенье варить. Некогда будет скучать и плакать, – мрачно обещала я, пока на сердце таял щербет от слов подруги.

Мы снова горячо обнялись, потом я сняла с головы платок и вытерла ее слезы. Со двора неслись запахи жареного на решетке мяса с перцем и баклажанами. У меня рот наполнился слюной.

– Как думаешь, нам перепадет хоть кусочек?

Мы выглянули из-за вишневых кустов и увидели, что Зуфри сидит на коврике, поджав ноги, и на пару с работником пьет молодое вино. Значит, сваха уже ушла. Айза хотела броситься к отцу, но я удержала, велела скромно приблизиться и поблагодарить.

Ночью я долго не могла уснуть, слушала, как поскрипывала где-то далеко в лесу птица, и боролась с желанием сбежать в темный сад. Казалось, меня там ждут. Я знала, что это неправда, но так приятно было помечтать. В разгар лета и предсвадебной суматохи все в усадьбе дышало негой и любовным томлением.

Глава 11. Встреча

Внешне Кемаль мне понравился, хотя показался немного женственным и жеманным. Красивый юноша. Стройный, высокий. Черные ресницы длинные, как стрелы, а глаза убийственно ласковые. Не позволит он Айзе собой помыкать.

В старой арабской сказке вычитала, что некоторые тираны с возрастом становятся послушны жене, как дети матери, а есть напротив – вначале чувствительные тихони, которые войдя в зрелую пору начинают почем зря лупить свою «газель», вымещая досаду за каждый личный промах.

Кемаль – темная норовистая лошадка, нет, правильней сказать – жеребец. Я невольно усмехнулась своему мысленному сравнению, и он тут же повернулся ко мне, сверкая жгучими очами. Слишком яркий, слишком заметный. Но нашу Айзу тоже не в соломе нашли, она за себя постоит.

Мы перекинулись парой вежливых фраз с женихом, а потом я поняла, что должна оставить влюбленную пару наедине. Зуфри позволил дочери показать Кемалю сад, полный птичьих шорохов, спелых плодов и укромных местечек, где можно скрыться от посторонних взглядов.

Я помогла работнице убрать посуду и немного почитала у себя в комнате. Не могла отвлечься от мыслей о предстоящих переменах. Кемаль и Айза снимут квартиру, куда мне деваться? Быть при них приживалкой не хочу, значит, придется вернуться в общежитие.

Невольно вспомнила о гнездышке на ореховом дереве. Жаль, не могу сама построить себе дом. Но птицы делают это вдвоем и лишь для одной цели – вывести птенцов, так уж устроены по воле создателя. А передо мной лежат несколько дорог, осталось выбрать ту, что близка сердцу.

Наступил теплый вечер, из раскрытого окна несло запах медовых яблок. Я снова вернулась во двор, чтобы найти Айзу, наверно, Кемаль уже ушел, а она снова грустит где-нибудь за сараем. Зуфри развалился на веранде, опять с работником пьет вино, жалуется на низкие закупочные цены, урожай придется по дешевке продать.

Я обошла дом и вступила в приветливый сумрак сада. Еще пара недель в деревне и придется вернуться в город, дальше Чарган и сложный разговор с тетей. Я даже начала подбирать слова, пока неспешно бродила между деревьями, как вдруг расслышала тихий довольный смех. Подкралась ближе и обомлела – Кемаль прижал Айзу к стене сарая и быстро-быстро целовал, трогая ее плечи и ниже…

– Вот дурные! Не могут свадьбы дождаться, – прошептала я.

И все равно смотрела, не в силах отвернуться от бесстыжей картины. Вот Кемаль задрал подол ее платья и шарил рукой по бедрам. Айза запрокинула голову и позволяла целовать шею в расстегнутом вырезе. Рот ее был приоткрыт, казался горячим и влажным.

Мне стало жарко, тяжело дышать, грудь словно набухла, пришлось прижать ее ладонями, хотелось накричать на них, прогнать из сада, но я прикусила палец и смотрела дальше. Только прошептала про себя:

– Дурные… как же так можно…

И тогда волосы мои сбоку пошевелились от чужого дыхания, а на плечо опустился чей-то подбородок.

– Зачем тут стоишь, если не нравится? Иди домой, спать ложись.

Я стремительно повернулась и увидела Шадара. На мгновение испугалась, конечно, не сразу узнала. Он бороду отпустил, казался старше, под глазами тени. Надо бы мне убежать, а я качнулась навстречу.

– Давно ты здесь?

– Минут пять за тобой наблюдаю. Измучалась, бедная, – улыбнулся он, – меж темными губами блеснули ровные зубы.

– Не смейся! Если Зуфри узнает… – упрекнула я.

– Мы же не скажем, – он склонился надо мной и пригладил волосы. – Совсем не изменилась, сестричка.

– А ты очень…

У меня не было других слов, я хотела упасть ему на грудь и пусть делает то же, что Кемаль с Айзой. Но Шадар принес с собой тревожный запах леса. Я вспомнила, что наши пути никогда не сойдутся. Нельзя терять голову.

– Ты пришел на праздник?

– Меня не будет на свадьбе, но я передал подарки Зуфри.

– И снова исчезнешь? – вырвалось у меня.

Шадар медленно кивнул, и я зажмурилась перед тем, как сказать ужасные слова:

– Возьми с собой. Увези.

Он не сразу ответил, сначала бережно привлек к себе так, чтобы я уткнулась носом в ямочку у горла.

– Если бы раньше лет на десять. Сейчас не могу.

Я наигранно засмеялась, хватаясь за края его распахнутой ветровки. Плотная темная ткань пахла землей и дымом.

– Десять лет назад я совсем ребенок была.

– Ты и сейчас ребенок, Мариам. Не хочу тебя обидеть.

– Я буду ласкова с тобой, как ты просил, – мои слова звучали тайным паролем, но Шадар остался непреклонен.

Он взял мое лицо в жесткие ладони и заглянул в глаза:

– Зимой у вас на квартире я плохо поступил. Тогда был очень зол, меня подвели, и я сам мог большую ошибку совершить. Зато ты все сделала правильно, Мариам. Хочу и дальше тебя уважать.

Когда он произносил мое имя, то голос его неуловимо менялся, отчего меня с головы до ног пронзала крупная дрожь. Мне представлялось, что язык его в это время сладкий, как мед, а каждое слово касается моей голой кожи.

– Люблю тебя, – жалобно прошептала я.

– Глупая девочка! Нельзя меня любить. Или ты пьяна? На тебя так случка подействовала?

Он посмотрел поверх моей головы, а потом заставил обернуться. Айзу я не увидела, но поняла, что она лежит на траве, потому что Кемаль был сверху.

– Такова жизнь, Мариам! – сказал Шадар. – Не надо их судить. Айза сделала свой выбор, понимает, что больше ни на что не годится. А тебе советую подождать.

– Я бы ждала тебя, – жалобно простонала я.

– Хватит! Ты же не той породы женщин, которые таскаются за мужчинами, как собачки. Ты мне не нужна, – презрительно заявил он. Немножко наигранно…

– Тогда исчезни из моей головы! – вполголоса закричала я, толкнув его в грудь. – Зачем появляешься снова и снова? Ты мне тоже не нужен, только мешаешь. Мне никто не нужен, я привыкла быть одна.

Шадар удовлетворенно кивнул.

– Хорошо! А то я уже собирался дать тебе оплеуху. Правда, некоторых женщин это еще больше распаляет.

Не могу слышать от него про других женщин. Мне захотелось сказать что-то обидное, по-настоящему рассердить и, собравшись с мыслями, я выпалила на одном дыхании:

– Ты сухой человек с отрубленными корнями. Бродишь по лесу как зверь, шерстью оброс, спишь в чужих норах… разоряешь гнезда.

– А кровью еще не пахну? – перебил Шадар. – Вчера при мне двум обоссавшимся юнцам отрезали головы. Ты зря приехала в Кирташ, Мариам. Пока дороги открыты, вернись в город. Скоро здесь будет бойня.

– Специально хочешь напугать?

– Разве сама не слышишь? В горах проснулись лавины, – загадочно прошептал он.

– Я только тебя боюсь.

– А сказала, что любишь…

– Это как воздух. Как вдох и выдох. Как стук сердца – разуму не подвластно, – горько призналась я. – Но больше не потревожу тебя. Ни слова от меня не услышишь.

Я оперлась спиной о скрученный ствол яблони, короткий сучок больно врезался в поясницу. Шадар смотрел холодно, ноздри его носа нервно подрагивали.

– Хочу оставить память в знак нашей короткой дружбы. Амулет передал мне один старый друг перед смертью, внушал, что вещица старая и хранит владельца от всяких бед. Я много лет носил его при себе. Пусть теперь тебя бережет, сестричка. Если кто-нибудь спросит, откуда у тебя кулон или попробует забрать – скажи, Жнец подарил. Запомнишь?

Я удивленно пожала плечами. Не знаю никакого жнеца.

Шадар снял с себя золотую цепочку с кулоном и протянул мне, но я нарочно подняла руки к губам и подула на них, словно пытаясь согреть, не желала больше касаться его вещей. Шадар повесил цепочку на ветку яблони и направился в сторону калитки на другом конце сада.

Я долго смотрела ему вслед. Наверно, через семь шагов обо мне забыл. Если мужчине необходима определенная женщина, он будет любой ценой ее добиваться. Применит все свое обаяние, власть, деньги и даже силу.

А если женщине нужен один мужчина – что она может? У меня нет ума и внешности Шехерезады, нет пещеры сокровищ Али-бабы. Я никогда не стану путаться у него в ногах жалкой собачонкой. Как я вообще могла признаться ему в любви? Чем он меня околдовал? Всевышний! Не допусти новой встречи. Она погубит меня.

Сегодня я наконец узнала, что бывает, когда вместо крови течет по венам терпкое гранатовое вино. Надеюсь, Айза ни о чем не будет жалеть. А ведь я могла им помешать, если бы Шадар не отвлек. Его послали чистые небеса или демоны преисподней. Кто он сам?

Я сняла с ветки золотую цепочку и поднесла к глазам, чтобы лучше рассмотреть кулон в виде полумесяца или глаза со звездочкой вместо зрачка. В центр ее был вставлен крохотный черный камешек. Через сколько рук прошел этот талисман, пока не попал к Шадару? Он с ним не расставался ни днем ни ночью, значит, металл еще хранит дыхание его кожи. Я торопливо надела на себя цепочку.

А вдруг Шадар потеряет удачу, лишившись амулета? Так ему и надо! Тогда он снова захочет меня найти, но больше о любви не услышит. К тому времени у меня будет большой дом и солидный муж, а Шадар станет беззубым сутулым старцем. Я вызвала в воображении эту сцену и замотала головой от смеха, стараясь унять боль в груди.

Меня окликнула Айза. Стояла, держась за ствол соседнего дерева. Спокойная, неулыбчивая.

– Пойдем со мной в дом. Если отец спросит, скажешь, гуляли вместе.

– Гость уже ушел? – невинно спросила я.

Айза окинула меня диким взглядом, на щеках пылали неровные красные пятна.

– Ты все видела? Сердишься?

– Так получилось. Это твоя жизнь.

Обратно мы шли тихие, погруженные в свои мысли. Айза ушла спать на второй этаж, оставив меня одну в комнате. Ночью я поцеловала кулон и попросила, чтобы Всевышний разделил его удачу надвое. Одну – мне, вторую – Шадару.

А кто такой жнец я так и не поняла.

Глава 12. Свадьба

Дыни в Кирташе не сравнятся с чарганскими ни размерами, ни сладостью, но мандариновое варенье с имбирем я впервые попробовала здесь и никогда не забуду вечер, когда варили его вместе с Айзой, отгоняя вертлявых ос от медного таза, в котором слабо ворочались оранжевые дольки, предварительно порезанные на две части.

Айза остепенилась за последние дни, держала себя строго, в разговоре с отцом приобрела уважительно-сдержанный тон вместо прежнего легкомысленного. Я не узнавала подругу и чувствовала, что мы отдаляемся. Сейчас к Айзе часто приходили местные девушки, закрывались в комнате, обсуждали наряды и кушанья.

Я продолжала работать в саду или на кухне, пока пожилая помощница Зуфри расшивала шапочку, в которой буду достойно выглядеть на свадьбе. В Кирташе много искусных мастериц. Зато в Чаргане сохранилась старая кузница. Я начинала скучать по дому и тете Хусе, сердце мое сжимала тревога. Вот пройдет свадьба, и я уеду.

Конечно, на мое настроение сильно повлияла встреча с Шадаром. Потом я три дня казнила себя за безрассудство, пыталась отказаться от еды, чтобы изгнать дурные фантазии из головы, но Зуфри заметил и отругал. А еще пригрозил, что врача вызовет и тот поставит мне на живот самых больших и страшных пиявок.

– Сразу забудешь все глупости!

Мне стало стыдно за свое поведение. Приехала в чужую семью и капризничаю, как принцесса. Наверно, от мандаринового варенья и Всевышний бы не отказался. Иногда представляю его в образе доброго маленького старичка с длинной белой бородой. Он опирается на посох и качает головой в чалме, досадуя на наши распри и слабости.

Вечерами я читаю Дарам, а когда глаза начинают смыкаться, кладу ее под подушку и простыми словами желаю Творцу доброй ночи. Мне кажется, он улыбается в ответ и ласково гладит мои волосы. И когда мне вспоминаются холодные насмешливые глаза разного цвета, я шепчу молитву и легко засыпаю, сжимая на груди амулет.

Больше Шадар не имеет власти над моим сердцем.

* * *

Кажется, Айза так долго и отчаянно боролась за свой союз с Кемалем, так ждала свадьбы, что сам торжественный день ее немного разочаровал. С утра она выглядела уставшей и покрикивала на подружек, но те все прощали и только хихикали. Наверно, один из кирташских обычаев, чтобы невеста бросала в стены туфли и прыгала на кровати как горная коза. Я заговорила с ней ласково, потом спела одну из старых песен тети Хусы, отчего Айза расплакалась и, как бывало прежде, порывисто меня обняла.

Пора было выходить к Кемалю. Во дворе усадьбы Зуфри уже накрыли столы, собирались гости.

Я заметила у ворот группу мужчин в одежде защитного цвета, чем-то неуловимо напомнившей куртку Шадара. Они держались особняком в тени чинары, внимательно осматривали входящих соседей.

– Ты их знаешь? – спросила я у Айзы.

Она рассеянно глянула в сторону ворот и ответила, что троицу бородачей мог Кемаль пригласить. Странные у него друзья. На вид гораздо старше, не похожи на простых земледельцев или скотоводов. Мрачные лица под кепками, вальяжные движения хищников на отдыхе.

За стол они сели в последнюю очередь, причем так, чтобы сохранить обзор над всем двором. Зуфри сам поставил перед ними блюдо с тушеным ягненком. Я ненадолго отвлеклась на местных музыкантов, вместе со всеми хлопала в ладоши и смеялась, а когда обвела взглядом гостей, желая убедиться, что все разделяют веселье – обомлела, потому что один из бородачей, не мигая, смотрел на меня.

Товарищи его активно двигали челюстями, разгрызая молоденькие косточки, а он только смотрел в мою сторону, забыв о еде. Это было жутко и неприлично. Может, я напомнила ему какую-то знакомую девушку, сейчас разглядит получше и убедится в ошибке.

Спустя некоторое время я искоса глянула на него и тут же опустила глаза. Теперь он не просто смотрел, а спрашивал о чем-то нашу работницу, которая подливала в кувшин вино. Неужели речь обо мне? Вдруг захотелось убежать в дом, сорвать с себя красивые наряды и шапочку, схватить почти собранный чемоданчик и покинуть Кирташ.

Но рядом Айза сидит, сжимает под столом мою руку, вот – вот снова заплачет то ли от радости, то ли по закону традиций.

– Мариам, почему ничего не ешь, у тебя снова живот болит? – спрашивает Зуфри. – Сейчас пиявок принесу.

Пронзительно визжали дудки, позвякивали маленькие бубенцы на длинных широких рукавах, – подружки Айзы затеяли танец, чтобы развлечь гостей. Кемаль потянул в круг меня.

– Зачем? Не хочу.

Вокруг смеялись. Оказывается – это шутка, заранее продуманный розыгрыш. Кемаль нарочно невесту перепутал. Вместо Айзы меня на руки подхватил и собирался унести с праздника. Наряженные джигитами пожилые соседки его остановили, потребовали богатый выкуп. Кемаль расплатился и только потом якобы понял, что настоящая невеста сидит за столом и трет глазки в печали.

Пришлось повиниться перед Айзой, принять из ее пальцев комочек плова и чашу с вином – только губы смочить. Молодоженам нельзя пить спиртное на свадьбе. Загремели кружки, закричали тосты. Я с облегчением убедилась, что суровый бородач больше не смотрит на меня. Он встал с места и отошел к яблоням, где работник жарил шашлык.

Во двор заходили новые гости, Зуфри каждого привечал, даже двух парней в полицейской форме. Но они отказались разделить угощенье, а вместо того, чтобы поздравить молодых, начали задавать вопросы Кемалю о какой-то поездке в горы. Его отец шумно возмутился, стал соседей в свидетели призывать.

– Не портите людям праздник! Здесь все меня знают. Здесь все свои.

– Все? – полицейский задумчиво посмотрел на меня, а может, на бородачей за моим плечом.

От волнения у меня дыханье сбилось, и голос звучал хрипло:

– Я приехала из Гуричана. Могу показать паспорт.

Полицейский кивнул, а сам пошел к приятелям Кемаля, которые даже не думали подниматься навстречу. Решив ускорить проверку, я кинулась в дом за документами. Распахнула чемоданчик, залезла в тайный кармашек, – и тут со двора послышался гулкий выстрел. Вспорхнули потревоженные вороны с высоких крон.

Я нагнулась над раскрытым чемоданом и слышала, как в страхе вопили люди, а потом раздался чей-то повелительный грубый возглас и все стихло. Ни музыки, не пения, не щебета птиц. Я прижала к груди Дарам, но не могла молиться. Прошло немного времени, и в прихожей застучали ботинки.

– Девушка, где ты?

Даже если бы захотела, не смогла и пропищать в ответ. Глупая, глупая… не закрыла за собой двери. Но они здесь такие старые, что плечом толкни и рассыплются.

Шаги звучали все ближе и, наконец, замерли у моего порога. Я осмелилась поднять голову. Тот самый бородач, который смотрел на меня за столом, сейчас держал в руке автомат. Привычно, легко, будто палку, чтобы собак отгонять.

– Пойдем!

Я отрицательно покачала головой и сильнее впилась ногтями в переплет священной книги. Мужчина вошел в комнату, присел на корточки напротив меня и, не выпуская оружия, второй рукой неловко раскрыл мой паспорт.

– Марьяна… а мне сказали, тебя зовут Мариам… Твои вещи?

– Мои.

– Дай книгу. Вместе будем читать.

Он выхватил у меня Дарам, бросил в чемодан вместе с паспортом и закрыл его, надавив коленом.

– Поедешь с нами. Кричать не надо, и так люди расстроены. Шакалы хорошую свадьбу сорвали.

Он вывел меня во двор, где ожидал маленький грузовик с дырявым тентом. Прихрамывая, старый работник Зуфри таскал в нее мешки с продуктами. Сам хозяин стоял рядом бледный, как простокваша, гости безмолвно застыли над столом, полицейских не было видно и молодоженов тоже.

Я отказывалась лезть в кузов, я сопротивлялась изо всех сил, но бородач схватил меня за косы, а потом бросил на мешки, как овцу. Чуть разума не лишилась от страха и боли. Куда меня увезут, что со мной сделают…

– Будешь называть меня Хабир. Поняла? Отвечай! Поняла или нет?

– Да.

– Хорошо. Мне сказали, у тебя нет никого из родных. Правду сказали?

– Есть… тетя, мамина сестра.

– Где она живет?

– Мы давно не общаемся. Никого нет родных, – поспешно исправилась я.

«Нельзя бандитам говорить адрес», – молоточком стучало во лбу. – "Выкуп за меня тете Хусе не собрать!"

Бородач замолчал и снова разглядывал меня, словно хотел выпить глазами, потом пересел на коробки ближе.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Жених у тебя есть?

Я почему-то сразу вспомнила Алихана, но ответила отрицательно. И даже пыталась разжалобить.

– Я совсем одна, родители умерли. Зуфри и Айза приняли меня в доме. Пожалуйста, отпустите к ним. Ради Всевышнего, отпустите!

Хабир важно покачал головой, медленно разгладил бороду.

– Всевышний велел заботиться о сиротах. Если я возьму тебя в жены, мне зачтется на небесах.

– Так нельзя… по закону нельзя людей похищать.

Он нехорошо рассмеялся.

– Какому закону, Мариам? Для меня один закон – слово Всевышнего в сердце и горное эхо. И тебя слышать научу. Ты же не глухая? Или в тебе есть какой-то изъян? Ты правильной веры, я же не ошибаюсь?

– Да-а… и вы плохо поступаете.

Пыталась в отчаянии закрыть лицо руками, но он перехватил мои запястья и потянул к себе.

– Что за украшение носишь на шее? Покажи.

Хабир сорвал с меня мятый платок, а потом вытащил из-за ворота платья цепочку, долго разглядывал кулон.

– Я уже видел такую звезду раньше, не могу вспомнить где. Откуда она у тебя?

– Жнец подарил.

– Кто-о? Еще раз скажи.

Я судорожно вздохнула.

– Жнец.

Бородач удивленно раскрыл глаза, продолжая вертеть в руках мой амулет. Цепочка натянулась, сдавила шею.

– Кто тебе Жнец?

Я не знала, что ответить и бросила наугад:

– Он к нам приходил. Я кормила его супом… из курицы. Он похвалил и назвал меня сестрой.

– Значит, сестрой… – проворчал Хабир. – Ну, что ж, придется его найти и договориться.

Глава 13. В горах

Ехали долго, дорога плохая, ухабистая, машина заваливалась из стороны в сторону или подпрыгивала на кочках. Хабир держался за борт и не сводил с меня темных глаз. Жалея о нарядной расшитой шапочке, я накинула на голову платок и спрятала волосы, потом обхватила руками чемодан, словно он мог меня защитить. Осмелилась задать вопрос похитителю:

– Я слышала выстрел на свадьбе. Молодые не пострадали? Что с Айзой и Кемалем?

– Все хорошо, – Хабир прикрыл тяжелые веки в подтверждение своих слов. – Едут другой машиной.

– Куда? – вырвалось у меня.

– Кемаль мне почти как брат. У нас общее дело.

Я вспомнила сетования Зуфри на дурные связи жениха дочери, и душа встрепенулась раненой птицей. Неужели Айзу тоже заберут в горы? Ох, страшно!

Наконец машина остановилась. Хабир спрыгнул первым, а мне велел сидеть тихо. Я слышала, как мужчины переговариваются на чужом языке. Тент приподнялся, снова показалась черная борода. Мне бросили мешок с широкими лямками.

– Переложи свои вещи, так нести удобней. Дальше пешком пойдем.

– А как же чемодан? – испугалась я.

– Твой ящик ободранный? – Хабир обидно засмеялся. – Должен гореть хорошо.

– Не надо, пожалуйста. Это память о маме…

– Не спорь!

До того момента я еще как-то крепилась, а тут начала тихонько плакать. Но вещи переложила и документы и Дарам. Хабир смотрел на мои руки, молчал, ждал. Потом подхватил под локоть, помогая выбраться из кузова. Двое мужчин стояли рядом, переговаривались, цокали языками, наверно, обсуждали меня. Я еще сильней натянула платок на лицо.

Мы шли по еле приметной тропе в сторону заходящего солнца все выше по склону. Уже в сумерках сделали короткий привал, Хабир предложил мне воды. Усталости я не чувствовала, но лямки мешка натерли плечо и ступни горели, завтра будет совсем тяжело идти.

Когда на небе уже показалась круглая луна в розоватой дымке, впереди раздался собачий лай. Судя по звуку, пес размером с теленка. Он едва не опрокинул Хабира, настолько был рад встрече. Возле маленькой хижины мужчины развели огонь, достали еду.

Смущаясь, я сказала Хабиру, что мне надо отойти за деревья, боялась, что не отпустит одну, так он послал своего пса сторожить. Лохматый, черный пастух под стать хозяину бесшумной тенью стоял рядом. Одно слово Хабира – глотку перегрызет.

– Мариам! Почему долго? – послышался недовольный голос.

– Иду-иду…

Мне сунули в руки кусок лепешки и горсть мятых слив, но не оставили у огня, велели ложиться в хижине на тюфяке, пахнущем овечьей шерстью и сеном. Сквозь щель в покосившихся дверях я видела, как мужчины завершают ужин и расходятся. Когда Хабир направился в мою сторону, сердце упало в пятки. Я забралась в угол, вытащила из мешка Дарам и по памяти стала громко шептать молитву.

Хабир минут пять стоял надо мной, слушал, склонив голову, а потом лег на тюфяк у другой стены.

– Если бы не Жнец, сегодня бы сделал тебя женой. Не хочу ссориться с уважаемым человеком. Спи, Мариам!

* * *

К исходу следующего дня мы добрались до небольшого горного поселения. Остаток пути Хабир нес мой мешок, и сама я опиралась на его руку, потому что едва могла двигаться от усталости. Большой черный пес бежал впереди. Второй мужчина замыкал шествие. Третий спутник-бородач вовсе куда-то исчез.

Сначала я удивилась, что в ауле попадаются на глаза одни крепкие мужчины средних лет, у нас бы в Чаргане навстречу гостям давно бежали любопытные мальчишки или выглядывали из двориков пожилые тетушки. А здесь ни женщин, ни детей… ни собак, ни кур не слыхать.

Домишки казались очень старыми на вид, – вросли в землю, покосились, глина на стенах растрескалась, почерневшие деревянные опоры густо оплел вьюнок, но соломенная кровля местами была укреплена свежими дранками.

Хабир велел дожидаться в тени одного из таких строений, оставил фляжку с водой, а сам куда-то ушел. Лохматый пес остался меня охранять. Лежал на утоптанной площадке у крыльца, косился в мою сторону умным лиловым глазом, часто дышал, высунув от жары багровый язык.

К рассохшемуся плетню подходили мужчины, смотрели на меня жаркими маслиновыми глазами, переговаривались на чужом наречии, смеялись. Я заметила у них в руках автоматы, опустила голову, спрятала лицо, жалея, что не могу с ног до головы закутаться в короткий платок.

Опять вспомнила свою расшитую шапочку подружки невесты, которая осталась лежать в пыли на дороге у дома Зуфри. Слезы набежали, стало и себя жалко и бедную Айзу. В какое страшное дело втянул ее молодой супруг? А что меня спасет?

Непослушными пальцами вытащила из мешка Дарам, но строчки расплывались перед глазами, не могла читать. А потом мне послышался знакомый голос. Я узнала Шадара, и сердце набухло надеждой. «Спасибо, Всевышний!»

– Не думал, что скоро увидимся, Мариам! Как твое здоровье?

Я несмело подняла голову, прикрыв нос краем платка, не хотела, чтобы заметил слезы.

– Благодарю, господин Шадар! Все хорошо, только очень устала.

Он круто обернулся к Хабиру и сердито заговорил на незнакомом языке, будто в чем-то упрекая. Тот отвечал с достоинством, приложил руку к груди и даже слегка поклонился. На меня они уже не смотрели, но я чувствовала, что Шадар очень раздражен. Вот он махнул рукой и грубо прикрикнул на парней у ограды. Они разошлись молча, нет, скорее разбежались.

Тогда я поняла, что Шадара здесь слушают и, укрепившись в надежде, подала голос:

– Пожалуйста, помоги!

Теперь он обрушил негодование на меня. Наклонился, стиснул плечо пальцами и прошипел:

– Я же просил убираться из Кирташа! Ты зачем осталась, глупая? Я тебя предупреждал.

Ответила, задыхаясь от нового страха:

– Я в лес не ходила, даже за ограду ни ногой, меня увезли прямо из дома. На свадьбе Зуфри человека убили, может, не одного. Я не знаю, что с Айзой. Сам спроси у него…

Я мотнула головой в сторону Хабира, и мужчины снова начали спорить, подкрепляя слова выразительными жестами. Никогда не видела Шадара таким жестким, надменным, сердитым. Прижала к себе Дарам и начала шептать молитву, тихонько раскачиваясь из стороны в сторону.

Разговор рядом утих, Хабир бросил на меня последний испепеляющий взгляд и сухо поклонился Шадару прежде чем уйти. А я покорно ждала новых упреков, хотя не знала за собой никакой вины.

– Ты меня очень подвела. Не думал, что принесешь столько проблем, – процедил Шадар.

Морщась от боли в ногах, я медленно поднялась с крыльца.

– Покажи тропинку, которая ведет в долину, я вернусь на станцию, уеду в город.

Шадар ухмыльнулся, поправил закатанный рукав защитной рубахи.

– Не все так просто! Хабир решил, что ты моя родственница, предлагал хорошую шарту. У него жена умерла, хочет обзавестись новой.

– Да кто он такой?! – вскрикнула я.

– Один из полевых командиров Абдуля. Слышала про переворот в Махрабе? Такой же сценарий и для Саржистана готовится.

– Значит, ты с ними… ты – Жнец.

Страшная догадка лишила сил, пришлось опереться о стену мазанки. Шадар огляделся по сторонам, протянул мне руку.

– Нельзя тебе тут стоять. Отведу к шейху. Пока не придумаю, как с тобой поступить, останешься у него.

– Айза где?

– В лагере Хабира со своим дорогим мужем. Где же еще быть верной жене?

– Почему ты ей не сказал о боевиках? Она тебя почитала… любила…

– Айза прекрасно понимала, что ее ждет, но вы – женщины, верите только в свои сказки. И ведь некоторые сбываются на удивление быстро. Помнишь, как ты меня просила? «Забери с собой…»

Он еще несколько слов добавил на чужом языке. Наверно, очень обидных и гадких. Шадар думает, что я за ним прибежала в горы по доброй воле. Влюбленная дурочка, готовая весь мир забыть ради мимолетной ласки. Но если Шадар – террорист, не могу желать ему добра, не могу просить за него Всевышнего.

Пока шли по пыльной дорожке на другой конец аула, я заметила у колодца женщину в черном покрывале. Хотела узнать про нее у Шадара, но тот опередил с вопросом:

– Ты ночь провела в лесу. Хабир сказал, что не трогал тебя – это правда?

– Да.

– И как смогла его убедить? Он вряд ли слышал имя, под которым ты меня знаешь.

– Я показала твой подарок, – быстро ответила я, воскрешая в памяти ужасы похищения. – Я верну тебе цепочку, сразу хотела вернуть…

– А-а-а, теперь ясно. Хабир видел на мне амулет и узнал. Будто нарочно судьба нас опять свела. Что ты об этом думаешь, Мариам?

Он говорил насмешливо, но я чувствовала, что злость не прошла, а все еще плещется в нем, выбирая форму, в которой прочно застынет.

– Я очень хочу домой попасть.

– А ведь я не могу тебя отпустить, Мариам. Больше скажу – права не имею тебя отпустить. Никто просто так из Хамсуша не уходит.

– Что это за место?

– Учебный лагерь для сторонников Абдуля. Один из многих в здешних горах.

– А ты зачем здесь…

Шадар приобнял меня левой рукой, забирая в правую мешок, который я уже волокла по земле, обессилев.

– Я учу парней выполнять поставленные задачи. Это моя работа.

– Какие задачи? – пробормотала я, боясь его рассердить. – Взрывать мирных граждан, брать заложников…

Шадар подтолкнул меня вперед, ускорил шаги.

– Ты лучше подумай, кем сама для меня будешь. Сестричкой уже не могу называть, иначе Хабир смертельно обидится, ведь я отказался брать шарту и с ним породниться, а он человек весомый, его здесь ценят. Ты поставила меня в очень трудную ситуацию, Мариам. Если бы мне раньше сказали, что в такие сети попадусь – ни за что бы не поверил!

Шадар прищурился, разглядывая в небесах большую птицу. Наверно, коршун или орел. Я уже несколько таких видела, пока добирались до аула.

– Какие сети? – дрожащим голосом прошептала я.

– Есть только одна уважительная причина отказа Хабиру – я тебя другому обещал или берегу для себя.

– И что ты ему сказал…

– Радуйся, Мариам, твое желание сбылось, придется мне все-таки стать твоим мужем.

– Нет… нет…

Он нехорошо рассмеялся.

– Видит Бог, я сам этого не хотел, но ведь ты столько стараний приложила. До самого Хамсуша добралась, вот что значит женское упорство.

– Я не хочу замуж.

Теперь в его голосе звучало нескрываемое презрение:

– Скулить поздно, моя дорогая. Здесь нечего делать свободной молодой девушке – это ее позорит и вызывает излишний интерес со стороны сотни голодных парней. Я могу оставить тебя только в качестве жены. Попрошу шейха как можно скорее провести церемонию. Наверно, ты завидовала Айзе и усердно просила Всевышнего об удачном замужестве. Твои молитвы услышаны. Выйдешь за любимого человека.

– Ты – убийца…

– Это было давно и в другой стране. Сейчас я только инструктор, за мою работу хорошо платят и риска меньше. Не бойся, Мариам, я тебя обеспечу до конца жизни.

Он опять засмеялся, будто нарочно дразнил. Я шмыгала носом и спотыкалась, бредя за ним к кирпичному домику на отшибе.

Глава 14. Обет почтенного Мусы

Давным-давно на месте этих развалин стоял большой дом, огороженный двумя рядами каменной ограды. Сейчас от нее мало что осталось, верхний этаж дома был полностью разрушен, а нижний густо оплетал плющ, скрывая также маленькие окна.

Во дворе был вырыт колодец, неподалеку в земле печь с глиняными стенками, тут же брошен хворост, сушатся на веревке длинные узкие полотнища серой и зеленой ткани. Все в заплатах. Я много чего успела рассмотреть, пока Шадар зашел в дом.

Шейхом здесь называют пожилого человека, преуспевшего на духовном пути. Мухаммед Насыр Муса Зиэтдин может нас поженить. Как я буду возражать? Заявлю, что меня украли из дома и тете нужно сначала нужно принести богатые подарки. Сошлюсь на слова Дарама о том, что женщину нельзя продавать, как скот. Первой уверовала в Мудрейшего – женщина, первой умерла за веру – женщина.

Я сжимала в руках лямки пыльного мешка и с грустью вспоминала, что некоторые духовные лица считают молодых симпатичных женщин «сетями иблиса». Вдруг Муса Зиетдин именно такой… Велит мне покориться и надеть чадру. Даже мамочка моя ее не носила, даже тетя Хуса.

Двери скрипнули, во двор вышел согбенный старец в белой чалме. Жиденькая длинная борода совсем седая. Шадар поддерживал его руку, у самого вид торжественно-мрачный, укоризненно кивнул мне и глаза широко раскрыл, мол, чего расселась дуреха. Я тут же опомнилась, вскочила на ноги, морщась от боли, и приветствовала шейха, как подобает.

Шадар отвел его под навес, усадил на низенький топчан под окном и тут же расстелил коврик для себя. За домом пронзительно заорал петух, я вздрогнула и тоже плюхнулась на краешек потрепанного ковра.

Муса Зиэтдин засмеялся и поманил меня скрюченным пальцем.

– Я иногда слышу плохо. Смотря кто и что говорит. Тебя зовут Мариам?

– Да, почтенный.

– А где твоя мать?

– Умерла, почтенный.

Муса Зиэтдин пробормотал несколько слов из Дарама, воздел сморщенные ладони к небу, из рукава его выпали четки из темного дерева.

– А где твой отец?

– Он… жив, наверно, только в другой стране, – замялась я.

– На заработках или воюет?

Шадар нахмурился и вступил в разговор:

– Ее родители развелись, когда она была маленькой. Мариам не помнит отца.

Муса Зиетдин зажал четки в горсть, перебирал по одной бусине, на меня даже не смотрел.

– Твой отец правоверный?

Я глубоко вздохнула и беспомощно покачала головой.

– Не знаю.

Шадар наклонился к шейху и что-то сказал ему в самое ухо, мне только послышалось слово «гяфур». Самое время признаться, что меня насильно привезли в горы и не хотят отпускать.

Не успела собраться с мыслями, как Муса Зиэтдин прямо спросил:

– Значит, твой отец русский? Ты знаешь его язык?

– Да, – просто ответила я.

У шейха были добрые выцветшие глаза, выглядел он очень довольным моим ответом.

– Сможешь перевести на русский слова из Дарама?

– Конечно… то есть, попробую.

Шадар взмахнул руками и теперь смотрел на меня с нескрываемым возмущением, будто я выдала страшную тайну. Потом они снова заговорили с шейхом на чужом наречии, в котором угадывался махрабский диалект.

Шадар о чем-то просил или даже настаивал, Муса Зиэтдин не соглашался, потом вдруг резко обратился ко мне:

– Ты очень торопишься получить мужа?

– Нет, вовсе нет, – быстро сказала я, чувствуя, что решается моя судьба.

– Это хорошо.

Шейх улыбнулся, погладив бороду на груди, задумчиво посмотрел вдаль за неровную линию темнеющего на холме леса.

– Дед мой дрался с большевиками, а отец с гитлеровскими собаками в Сталинграде. Я сам прожил долгую, трудную жизнь и под старость стал искать мира. Я хотел найти мир в священных книгах и дал обет привести к Всевышнему девяносто девять неверных. Милостивый Господь послал мне такую возможность. Видишь эти бусины, Мариам?

Я уважительно кивнула, не решаясь поднять взгляд на Шадара.

– Так вот… – продолжил шейх. – Девяносто восемь бусин посветлели от моих трудов, осталась одна темная. Если еще один мужчина укрепится в истинной вере, я могу с чистой душой покинуть землю. Ты не случайно здесь оказалась. Ты должна мне помочь, Мариам.

Шадар сердито ерзал на ковре, явно тяготясь разговором, а я неуверенно спросила:

– Что же мне сделать для вас, почтенный Муса?

Шейх пожевал губами, прикрыв веки, словно раздумывал, потом тихо и внятно произнес:

– Абдуль Мирза, которого зовут еще Мясником, недавно привел сюда пленного русского солдата. Его хотели резать на кусочки и по частям отослать в долину для устрашения шакалов, но я не позволил. Дни мои на исходе. Где взять другого неверного? Я должен этого русского обратить в истинную веру. Каждому сладок язык родины… Завтра ты пойдешь со мной и переведешь, чего я хочу. Если не согласится принять Дарам и слова Мудрейшего в сердце, ему отрежут голову. И очень жаль, ведь он крепкий и храбрый мужчина. Мог бы принести пользу нашим делам.

Я окаменела. Я отказывалась верить в то, что здесь среди старых валунов и сонных трав творится настоящая драма. Может, Муса Зиэтдин шутит… Шадар криво улыбался, наслаждаясь моим замешательством.

«Теперь поняла, куда ты попала, сестренка?» Только сестренкой он меня больше не назовет. Но и женой его я не стану по доброй воле.

Старый шейх вгляделся в мое лицо тусклыми, слезящимися глазами и пригласил войти в дом. Мне выделили комнату с треснувшей кирпичной стеной. Пока осматривалась, слышала, как Шадар продолжает спорить с хозяином. Неужели все еще обо мне говорят… Наконец, слышно стало лишь слабое бормотание Мусы Зиэтдина. Казалось, он чем-то расстроен. А потом раздался возмущенный птичий клекот, но быстро смолк.

Я выглянула в окно и увидела, что Шадар несет к воротам молодого голенастого петуха, тот волочил по земле крылья, красный гребень в песке. Немного поколебалась и вернулась к шейху.

– Вы разрешили?

Муса Зиэтдин печально кивнул.

– Он научился громко орать, как свойственно всему петушиному роду. В горах много разных людей бродит, нельзя привлекать внимание к жилью.

– А куда Шадар его понес?

– Хочет сцедить кровь на развалинах молельного дома. Еще смазать ствол священного дерева. Так поступали наши предки, готовясь к войне с неверными.

– Шадар приехал издалека. За что он здесь воюет?

Муса Зиэтдин усмехнулся в седую бороду.

– За большие деньги, Мариам. Всевышний этого не осуждает, но по заслугам будет и расчет. Каждый выбирает цель и награду по себе. Мою цель ты теперь знаешь. А чем тебя отблагодарить?

– Я хочу вернуться в город.

– Вернешься, – уверенно произнес Муса Зиэтдин, – вернешься, когда время придет. Ты долгий путь сюда проделала, наверно, голодна. Сейчас посмотрим, что у нас есть…

Мы вместе выпили по две пиалы душистого чая с вяленой сливой на ниточке, потом шейх дал понять, что хочет остаться один, а мне показал, где можно нагреть воду и помыться. Ноги мои были стерты до крови и очень болели, долго не могла уснуть. Слышала, как к шейху кто-то приходил в сумерках, боялась увидеться с Шадаром, но никто меня не тревожил.

Если бы не ныли ступни, я бы непременно встала и вышла во двор. Лохматый пес Хабира больше не сторожит, беги, куда хочешь, но у меня не хватит смелости и смекалки. В ночном лесу заблужусь, а днем на меня наткнется тот же Хабир. И, возможно, уже не захочет отвести к Жнецу. Себе оставит…

Ночь была удивительно тихая, казалось, слышно, как небо дышит над нами холодными звездами. Я думала о русском солдате. Верит ли он в своего русского бога, так же сильно, как Муса Зиэтдин в своего… Завтра я это узнаю.

Глава 15. «Запомни адрес!»

Раньше в сарае держали овец, а сейчас на привязи у стены сидел оборванный грязный мужчина. Муса Зиэтдин взял из рук охранника скамью и сам основательно утвердил ее на земляном полу, усаживаясь напротив загородки.

Я стояла рядом, сжимая в руках Дарам, словно он был залогом наших мирных намерений, но в сердце разгорался протест. Разве можно принуждать человека к вере? Можно заставить любить Всевышнего каким-то особым способом?

Шейх оглянулся на охранника и жестом велел ему отойти к дверям. Потом медленно вынул из рукава четки и вполголоса стал молиться, настраиваясь на непростую беседу. А я смогла наконец разглядеть пленника. Какой жуткий сюрприз меня ожидал! Очень оброс и осунулся, но это был тот солдат, который покупал у нас дыню в Чаргане и помог мне добраться до Бештема.

– Как вас зовут? – шепотом спросила я.

Прищурив один глаз, он посмотрел исподлобья и вдруг резко вскинул голову – тоже вспомнил и теперь думал, как вести себя дальше. Я немного испугалась, что русский начнет ругаться или наоборот замкнется. Хотела опередить.

– Я- Марьяна. Я оказалась здесь случайно и попробую вам помочь. Есть только один способ сохранить жизнь, не торопитесь с решением. Пожалуйста, выслушайте меня спокойно.

– Ты здесь зачем? – глухо спросил он.

Я покосилась на шейха, который прикрыв глаза, раскачивался всем телом в священном трансе.

– Вам нужно принять его предложение.

– Кого? – насмешливо спросил русский. – Хоттабыча старого?

– Пожалуйста, отнеситесь с уважением…

– Тебя специально прислали для переговоров? – русский подтянул ногу, звякнув цепью. – Так о чем говорить… Менять меня не будут, птица не велика, держать тоже смысла нет – скоро сюда наши придут. Я знаю, что меня ждет, Маша. Сигареты сможешь достать? Курить хочу.

Он корчился, стараясь принять удобную позу на черной гнилой соломе. Брюки в бурых разводах, рука перевязана обрывком рубашки, на виске запеклась кровь, – там, где надулся синий рубец от удара. Мне хотелось выбежать на свежий воздух и закричать, чтобы с гор сорвалось эхо. Так нельзя обращаться с живым человеком! И с мертвым тоже нельзя… Какой бог это позволяет и одобряет?

Муса Зиэтдин дернул за край моего платья, обращая на себя внимание.

– Прочти ему этот стих. Скажи, что Всевышний дарует прощение и залечит раны.

– Да-да…

Я наклонилась на деревянную загородку и теперь смотрела на русского в упор.

– Слушайте внимательно и повторяйте за мной, тогда вам сигареты дадут. "Может быть…"

– Ну, давай – затягивай свою песню!

– Вы носите крестик? – перевела я вопрос шейха.

– Нет. Я в эти сказки никогда не верил.

– Как мне вас называть? Скажите имя.

– А-а-ай… (брань), – скривился он.

– Вам лекарства нужны? – прошептала я.

Он снова застонал, схватившись за голову, как будто от невыносимой боли. Я растерянно ждала, когда успокоится и ответит. Но никак не ожидала, что попросит совсем другое.

– Маш, я тебе адрес скажу, напишешь Тамаре Ивановне Чемакиной в Курганскую область, что Михаил геройски погиб в куджавском лесу, защищая… ну, скажем, твою родную деревню от боевиков. И что ты сама мне глаза закрыла. Запомнишь? И пусть ни в какие больше инстанции не звонит и не ищет.

– Я… я из Чаргана, вы помните?

– Нет. Погоди… это с тобой мы ехали вместе до города, ты еще стеснялась на меня смотреть? Смешная такая. Дикая. Маш, мне очень надо, чтобы она перестала искать, не мотала себе нервы. У нее сердце больное.

– Вы будете за мной повторять? Сами скажете ей, когда выберетесь.

– Мало верится, Маш. Ты еще придешь или меня вечером того…

– Это зависит от вас и шейха, – строго сказала я, стараясь, чтобы голос не очень дрожал. – Вы все равно в бога не верите, тогда просто повторяйте за мной и доживете до завтра.

Он послышно проговорил несколько важных текстов и устало прислонился к стене. Опираясь на свой посох, шейх Муса Зиэтдин побрел к выходу, а я подхватила скамейку и побежала его догонять.

Я запомнила адрес Тамары Ивановны в селе Малышово, но не хочу закрывать Михаилу глаза. Пусть вернется домой к матери. Все вернутся домой и займутся мирными делами.

На обед у нас был куриный суп с домашней лапшой, но я не смогла его есть, почему-то представила, что он из того молодого петушка, которому Шадар свернул шею. Осторожно спросила шейха про сигареты. Нет, конечно! Никто не даст русскому курить, но можно отнести вчерашние сухие лепешки, воду и бинт.

– Не беспокойся, ему передадут.

Мне казалось, что Муса Зиэтдин мной не очень доволен, большего ожидал от разговора с пленником. Я робко посоветовала набраться терпения.

Неожиданно шейх согласился.

– Ты права, Мариам. Терпение – это способность сохранять радостный дух среди любой печали. Это умение идти к цели сквозь преграды и твердо верить в победу. Сегодня прогулка меня утомила, зато тебе, вижу, сил придала. Хе-хе… Я замечал, как ты пламенеешь духом, желая помочь старому дервишу. Благодарю!

Я убрала посуду и села у ног шейха, желая слушать дальше.

– Немного читала об этом древнем учении, но даже подумать не могла, что встречу такого удивительного человека. Вы последователь суфизма?

– Нет-нет, – смутился он, – это лишь отрезок большого пути. Я искал истину в одиночестве и среди толпы ученых толкователей Дарама. Я находил и терял, но каждый опыт оставался в сердце, пока оно не разбухло так, что стало мешать свободе дыхания. Пора остановиться и помолчать.

Он улыбался и его добрый взгляд меня подбодрил, иначе не решилась бы снова спрашивать.

– Уважаемый Муса Зиэтдин, я слышала, что суфии не почитают Дарам и обращаются к Всевышнему вольно, будто к соседу или приятелю.

– Так-так… – затряс он маленькой головой в большой чалме, а глаза прикрыл, делая вид, что дремлет.

– Разве суфии не проповедуют милосердие? – прошептала я.

– Все верно, – зевнул Муса Зиэтдин и, приоткрыв один глаз, остро глянул на меня.

– Почему вы вместе с людьми, которые готовятся убивать мирных жителей? Чем провинились простые граждане Саржистана?

– На все воля Всевышнего! Ты – женщина, Мариам, тебе трудно понять. Вижу, тебе ненавистна война, однако ты станешь спутницей Жнеца, а он хорошо учит отнимать жизни.

– Ведь я всю правду вам рассказала! Меня насильно увезли… я не искала его.

Шейх недоверчиво ухмыльнулся.

– Чувствую указание небес в твоем появлении. К девяноста годам я понял, что случайности посланы свыше и несут свою миссию. Может, ты здесь для меня или для этого русского… После падения вертолета он один выжил, значит, еще не все дела на земле завершил. Что думаешь? Не только ты здесь говоришь на его языке, но других он слушаться не стал, даже когда его били. А за тобой повторял… Как ты смогла?

– Я напомнила ему про мать.

– И только? – шейх опустился на подушки, приложил к груди сморщенную ладонь в темных пятнышках старости. – Здесь у меня болит. Принеси лекарство из короба у кровати. Там сердце нарисовано на обертке, а название я забыл. Жнец весной из города мне привез. Сказал пить каждый день, но я никогда не любил таблетки. Сейчас в крайнем случае принимаю. Умереть мне еще нельзя, дело не окончено.

Я сразу нашла новенькую упаковку лекарства против аритмии среди вороха пожелтевших надорванных пачек фурацилина и парацетамола. Большинство лекарств были прострочены, наверно, Муса Зиэтдин не заметит, если некоторые просто исчезнут. Скажу, что выбросила.

Когда шейху стало полегче, я попыталась узнать у него про женщину в черном покрывале. Отвечал он неохотно и грубовато:

– Это старшая жена Мясника. Чем-то ему не угодила, вот и отправил в Хамсуш.

– Она живет одна? Можно мне ее навестить?

– Не лезть в чужие дела. Не ходи по домам, не дразни мужчин. Скучать я тебе не дам. Принесешь воду, постираешь одежду, спечешь хлеб. Стену своей комнаты глиной замажешь.

– А где же здесь взять подходящую глину? Ее нужно еще с чем-то смешать?

Шейх подумал, посопел носом, хмуро поглядывая на меня.

– Забыл, что ты городская и ничего не умеешь. Жнец проводит тебя к реке, там ямы на берегу, наберешь в корзину сухой глины, а здесь разведешь водой. Я покажу…

Не стала его разубеждать, пусть и дальше считает белоручкой. Шадар пришел вечером, когда я присела отдохнуть во дворе, выполнив все поручения шейха. Вместо меня подхватил корзину и велел следовать за собой. Опять ворчал, как гончий пес, которому не дали порвать зайчишку.

– Что вы там копаетесь с русским? Ему все равно не жить.

– Но Муса Зиэтдин сказал…

– В детство впал наш премудрый шейх. Я удивляюсь, он же долгую жизнь прожил, должен видеть человека насквозь, а на пороге могилы затеял пустую игру. Тебя еще взял в помощницы. Не нравится мне затея с русским. Ничего, скоро мой контракт кончится, мы с тобой из Хамсуша уйдем.

– Куда? – робко спросила я.

– Найдем место спокойнее.

– И домик с грушевым садом?

– Придется подождать, Марьяна. Сезон охоты в разгаре.

Он сидел на взгорке, смотрел, как я отскребаю комочки глины и наполняю корзину. Рядом на сухой траве черный автомат – аккуратный, небольшой, словно игрушка. До сих пор мне трудно верить, что он настоящий.

– Что-нибудь слышно про Айзу?

– Она при любимом муже. Что еще нужно для счастья женщине? Станет досаждать или забеременеет, Кемаль отправит ее к отцу.

От его спокойного тона во мне закипела злость. Не выдержала, поднялась во весь рост и пнула корзину так, что прут выскочил.

– Если б я знала, что он бандит, день и ночь бы ее отговаривала, любой ценой свадьбу предотвратила.

– Легче удержать бегущую воду, чем девушку, которой приспичило выйти замуж, – насмешливо заявил Шадар.

– Это ты во всем виноват! Они считали тебя другом семьи, они тебе доверяли, а ты отдал Айзу этим шакалам.

Шадар спрыгнул ко мне и грубо схватил за плечи.

– Выбирай слова! Кемаль – амбициозный образованный человек из хорошего рода. Кто-то из его предков занимал высокий пост в царские времена. Достойно выглядит и красиво говорит. Когда сменится власть в стране, ему найдется кресло в новом правительстве. Такие кадры нужны Мяснику. Сам-то он до конца жизни вынужден лицо прятать, слишком много черной работы успел провернуть.

– Я не хочу в этом участвовать. Отпусти меня или вместе уйдем. Только сразу, сейчас.

– Невозможно!

Он попытался снять с меня платок, а я начала вырываться. Потом оказалась на земле с растрепанными волосами. Шадар сидел рядом, только уже не трогал меня, а настороженно прислушивался, оглядываясь по сторонам. Неподалеку в кустарнике верещали птицы.

Я осторожно обняла Шадара, прижимаясь щекой к спине.

– Попроси, чтобы русского не убивали.

– Тебе он зачем?

– Он шейху нужен…

– Так объясни русскому, если хочет жить, пусть старика потешит, примет Всевышнего и ему позволят ковылять на цепи.

– Почему на цепи? – усомнилась я.

Шадар передернул плечами, сбрасывая мои руки.

– А ты что же думаешь, стоит ему пробормотать пару священных стихов, так сразу получит оружие? Хотя, трудно сказать, как бы я поступил на его месте. Жаль умирать напрасно среди вонючих шакалов. Может, я притворился бы червяком, ползал на брюхе, лизал чужие сапоги, а потом выждал момент и вцепился в горло врагу. Ну, что ты опять дрожишь? Кого тебе жалко?

Не похоже на Шадара, чтобы он пресмыкался ради спасения жизни, может, нарочно так сказал. Очередная проверка. Или хочет, чтобы донесла эту скользкую мысль до Миши. Тогда притворюсь, что мне очень страшно. Я кивнула, закрыла глаза и снова обняла его, будто в поисках защиты. Шадар смягчился, привлек к себе и прошептал возле моих губ:

– Но я бы хотел забрать с собой не одного, а многих… многих, Мариам. Я бы взял очень дорогую плату за унижение. Обильная жертва всегда угодна небесам. Смотри, какой у них жадный, голодный рот. Сумеешь насытить его – все тебе простится. Разве не в это мы верим? Не для того мы здесь?

Он повернул мою голову за подбородок, заставляя посмотреть наверх, в сторону багровой реки заката.

– Дарам учит состраданию и любви к ближним, – напомнила я.

– Сейчас ближе тебя у меня никого нет.

Шадар стал целовать – медленно, мучительно, жестко. Расстегнул ворот, положил горячую ладонь на горло. Я задыхалась и не могла ничего возразить. Опомнилась, заслышав над обрывом приглушенные голоса мужчин.

Ответив своим, Шадар велел мне поправить одежду и закончить с корзиной. Сам сидел в стороне, продолжая смотреть в сторону падающего за гору солнца. Высоко в небе застыла зловещая улыбка небес. Раньше я никогда их не боялась, но сегодня смотрю вперед с тревогой. Неужели самому Шадару не страшно спорить с Всевышним…

А вдруг он прав?

Глава 16. Рузана

На следующий день вместе с хлебом я передала Мише лекарства. Шейх не заметил или сделал вид, что не заметил, во всяком случае, не вмешивался в наш разговор. Сидел на своей скамеечке ближе к выходу, перебирал четки и снова дремал.

Я читала Дарам и между стихами просила Мишу выполнить условия шейха. Миша долго молчал, а потом спросил, как я сюда попала и как со мной обращаются. Его вопрос задел прямо в сердце, больше никто здесь не проявлял сочувствие и не считал, что я нахожусь в Хамсуше по большой несправедливости.

Когда же я снова повторила предложение Мусы Зиэтдина, он немного вспылил:

– Меня заставят своих убивать. Кровью повяжут. Я вообще не должен был в плен попасть, у нас четкие инструкции на такой случай…

Он произнес на русском несколько слов, значения которых я не поняла, кажется, это была грубая брань. Автоматически врезалась в память. Муса Зиэтдин сразу очнулся и попросил меня перевести. Я подозреваю, он притворяется, будто не понимает Мишину речь и дремлет, пока мы беседуем о Священном учении, а на самом деле прекрасно все слышит. Хоть стар, но себе на уме.

На прощанье он велел передать Мише, что осталось два дня, а потом нужно будет решить – умрет он «как падаль вонючая» или пополнит братство бойцов за чистый закон Всевышнего.

Разволновавшись, я прибавила от себя, что держалась бы за любую возможность уцелеть. Невольно повторила бурную тираду Шадара у реки.

Миша снова выругался вполголоса:

– Да какое…(брань) дело, если руки связаны! Если выберешься, сообщи, куда я просил. Именем твоего Всевышнего прошу, не забудь.

Еще и передразнил меня:

– На моем месте… ха! Ты же баба, тебя бы под другие великие цели сразу определили. Чего ты мне тут мозги крутишь, лучше сдохнуть мужиком, чем с этими дикими (брань) один хлеб жрать… Наши придут, а меня уже обрили и нарядили, вот будет номер.

– А если начнут пытать?

– Маш, уйди, а!

И насмешливо поглядывая на шейха он вдруг начал нараспев читать строки из Дарама. Откровенно издевался. У меня взмокли ладони, показалось, что сейчас Муса Зиэтдин крикнет охрану, Мишу выволокут на двор и жестоко изобьют. Но к моему облегчению шейх благосклонно кивнул и пригладил бороду. Неужели остался доволен отчаянной выходкой человека на краю пропасти?

Если Господь милосерден, разве шейх не заслужил бы его похвалу просто отпустив пленника? Все люди созданы по воле Всевышнего, над каждым младенцем он простирает незримые ладони, каждому определяет судьбу.

Мише он повелел родиться в России и стать солдатом. Я родилась в Саржистане и мечтаю однажды попасть в Россию, увидеть отца. Но Шадар встал на моем пути, грубо развернул в сторону, а Миша просто камешек при дороге. Толкнут тяжелым ботинком и нет человека…

«Что мне сделать? Что я могу изменить?» – шептала про себя, поддерживая шейха по каменистой тропе. Возле дома нас встретила женщина в черном платье – брошенная жена Абдуля по прозвищу Мясник. Теперь я знала, что ее зовут Рузана. Наверно, принесла продукты в мешке. Нет, он полон грязной одежды, в поселок пришла группа из восьми человек, – мужчины отдохнут пару дней и снова растворятся в лесу.

От этой новости шейха словно подменили. Он выпрямился, лицом просветлел и засеменил ногами, торопясь к дымящемуся тандыру, где собрались люди. А нам с Рузаной поручено прокипятить одежду в котле, потом выполоскать ее в реке и высушить на камнях. Хмурый подросток помог нам с водой и убежал к сборищу слушать новости. Обещал вернуться позже, когда надо будет нести мокрые тряпки к обрыву.

Сначала мы работали молча, потом я попыталась Рузану разговорить и с удивлением узнала, что ей недавно исполнилось двадцать девять лет, а мне казалось уже под сорок. Две дочки растут в каком-то селении у родственников отца, третью малышку она потеряла в тяжелых родах. Абдуль Мясник очень хотел сыновей, но врач сказал, что Рузана вряд ли еще станет матерью. Так она получила развод, планирует к зиме перебраться обратно к родителям.

Пока одежда гостей бурлила в котле, мы смогли немного отдохнуть – пили чай вприкуску с желтым махрабским сахаром. Приторно сладко, а в конце тонкая горчинка. Рузана запарила листочки и цветы горного шалфея, принесла маленькие лепешки с засохшим овечьим сыром. У меня душа ныла и руки болели от непривычно тяжелой работы. Я ни в чем не хотела повторить судьбу этой несчастной женщины.

Наконец мы деревянными щипцами вытащили горячую одежду из котла и оставили стекать на решетку. Потом долгий спуск к реке и там пришлось немало потрудиться, на обратную дорогу у меня не хватило сил. Рузана с мальчиком ушли далеко вперед, а я задержалась на берегу. Ни о чем не могла думать, и чтобы отдышаться лежала в сухой траве, уставившись в небо, а когда послышался нарастающий гул, лениво решила, что будет гроза.

Но в поселке началась суматоха, забегали люди, раздались воинственные крики. Я догадалась отползти ближе к деревьям, и тут меня оглушил взрыв. Будто земля поднялась и ударила в лицо, лишила зрения и слуха. Потом еще и еще удар, мелькнула слабая мысль, что пришел конец света, и бездна раскрылась, сейчас всех проглотит, не разбирая, кто виноват, кто прав.

Очнулась я в тягучей зыбкой тишине, но скоро внутри моей головы тоненько зазвенела струна, почему-то вспомнилась музыка на свадьбе Айзы, счастливое лицо невесты и черные глаза Кемаля. Я на четвереньках миновала бугор вывороченной земли и увидела впереди обвалившийся угол сарая, где держали Мишу.

Плохо понимая, что делаю, я потащилась туда, обдирая до крови пальцы, разобрала камни, проникла внутрь. Наверно, хотела найти его, убедиться, что не пострадал от бомбежки. Меня вело вперед простое желание найти живого человека в этом аду, убедиться, что я не одна.

Говорить не могла, только слабо мычала и слышала себя будто через плотный слой воды в ушах. Двигаясь как машина, оттаскивала упавшую дранку с крыши и деревяшки забора, делившего сарай на две половины. Потом я увидела черную босую ногу и вцепилась в нее, силясь вытащить Мишу на свободное место.

Он показался мне очень тяжелым, удалось совсем немного его сдвинуть, и на меня вдруг напал странный смех. Пальцы ноги пошевелились, будто Миша пытался мне знак подать, мол, тащи быстрее. Не знаю, что тут смешного, но не могла остановиться, кашляла землей и пыталась представить, что это глупая игра скоро кончится.

Сейчас Миша бросит притворяться, встанет и уведет меня подальше отсюда, в большой мирный город или в родной поселок Малышово. Но это в России, туда не легко попасть, надо ехать на поезде или взять билет на самолет.

Все эти мысли беспорядочно крутились у меня в уме, пока я очищала Мишино лицо от соломы и глины, а на бок он уже сам перевернулся, насколько позволила цепь. Когда в небе снова засвистело, и снаряд упал где-то на берегу, я прижалась к Мише и чувствовала, что он закрывает мою голову рукой. Наверно что-то говорил или просто дул мне на щеку. Не знаю, сколько времени прошло, когда неподалеку зазвучала михрабская речь и вернулся страх.

Меня оторвали от Миши и грубо поволокли по развалинам сарая, потом бросили навзничь. Я приоткрыла глаза и увидела над собой силуэт мужчины с автоматом. Он размахивал рукой, отдавая приказы. Наверно, Шадар убьет меня за то, что была с русским во время бомбежки. За то, что выжила рядом с ним.

Я приподнялась на руках и села, вытряхивая глину из платка, очень хотелось прибрать волосы напоследок. Может, Рузана потом их помоет и расчешет, такие грязные, а перед Господом нужно предстать достойно… Где же Рузана? Я оглянулась, ища знакомые лица, но в толпе мужчин ее не было, а перед сараем на свернутой палатке лежал Муса Зиэтдин. Белую тонкую бороду его трепал ветерок. Нижняя половина тела была прикрыта одеялом, промокшим от крови.

Мишу тоже вывели из сарая и опустили на колени перед шейхом, заставили склонить голову, и когда он не сразу подчинился, ударили сбоку прикладом. Развернувшись по инерции, Миша уставился на меня с удивлением, будто только сейчас заметил и вспомнил, как недавно мы лежали в обнимку среди развалин. И так же с удивлением он сипло произнес священные слова, которые мы учили эти дня, которые так и не дождался от него Муса Зиэтдин.

– Предаюсь воле Всевышнего… Один бог на небе…

Потом Миша сложил руки на груди и уже серьезно повторил сокровенную фразу, принимая Дарам и все его древнейшие заветы. Я слышала, как в бессильной злобе скрипнул зубами Шадар, стоящий позади меня. Носок его ботинка болезненно ткнулся мне в поясницу, и я сжалась, готовясь принять худшее. Мужчины столпились вокруг Миши, спорили о чем-то, ругались до хрипоты.

Шадар схватил меня за плечо и заставил подняться, указал рукой в сторону дворика шейха.

– Иди туда, надо помочь. Попробуешь сбежать в лес, пристрелю. Ты что, не можешь идти? Мариам, ты хорошо слышишь меня?

Я смотрела на него и не могла поверить, что когда-то не спала ночи, мечтая о новой встрече, готова была убежать с ним на край земли, все отдать. Теперь меня трясло от единственного желания – никогда больше не видеть Шадара, забыть о нем до конца жизни. Шадар несет людям несчастья, он эпицентр зла.

Не добившись от меня внятного ответа, он счел нужным пояснить:

– Закопаем трупы и уйдем из Хамсуша. Будем пробиваться к махрабской границе. Там ждет работа поинтересней и заплатят больше.

Может, он надеялся, что начну возражать, добивался бурной реакции на свои слова, но я притворилась, что потеряла дар речи – трясла головой и разводила руками, улыбалась как дурочка.

Шадар снял ладонь с моего плеча, и я одна добралась до того места, где прежде стоял домик шейха. Среди развалин виднелся край черного платья Рузаны. Я села возле засыпанного колодца и закрыла лицо руками

Спустя примерно полчаса мы двинулись по тропе в горы. Кроме меня и Шадара еще пять человек с оружием. Остальные выбрали другой маршрут, наверно, Миша был среди них, если ему сохранили жизнь.

Я не знаю, что заставило его принять такую тяжелую ношу. Все произошло очень быстро. Нет, не страх мучительной смерти, что-то другое, может, он меня пожалел, хотел показать, что мы с шейхом старались не зря, надеялся выиграть немного времени. В искренность его обращения поверить сложно, разве что контузия во время взрыва. Я не врач, не психолог, не знаю мотив.

Но в застывших руках Мусы Зиэтдина были крепко зажаты светлые четки. Пусть Господь примет его в святую обитель и воздаст по заслугам. Если выберусь из этих лесов и гор и когда-нибудь снова попаду в город, прочту все, что смогу достать о суфиях. Может, тогда немножко пойму…

Глава 17. Дорога в Махраб

Я молчала весь день, а вечером на привале Шадар обещал сделать мне болезненный укол, если не стану отвечать на его вопросы.

– Если у тебя шок, быстро вылечу. Выбирай, куда иголку воткнуть – плечо, бедро или зад… Ну, скорее, некогда возиться!

Из кармашка на жилете он достал пакетик с ампулой и маленьким шприцом. Я сначала зажмурилась, а потом выдавила из себя тихое – «Не надо укол».

– Хорошо. Умница, – похвалил Шадар. – Иногда одно грубое слово помогает лучше десятка ласковых. А ведь я не хочу тебе грубить, Мариам, но вчера ты очень меня рассердила. Скажи-ка правду, ты пошла к русскому в сарай еще до обстрела?

– Нет, позже…

– Зачем? Надо было спрятаться в лесу.

– Я не знаю.

Шадар взял меня за подбородок, приподнял голову.

– Жалко тебе русского, да? А почему жалко, ответь. Если бы русский десант в поселок вошел, сразу убили бы и тебя и Рузану, и шейха. Они никого не щадят, зачищая территорию, – ни стариков, ни детей.

– Я не знаю.

Он легонько ударил меня по щеке, будто хотел привести в чувство. Потом уже спокойнее рассудил:

– Понимаю, ты добрая у меня, пожалела мужчину в крови, дерьме и на привязи. Хотела отпустить? Ничего бы не вышло. Зачем ты легла с ним, скажи?

– Я испугалась, упала, когда бомбили.

Шадар усмехнулся, застегнул один из многочисленных карманов жилета и обнял меня.

– И здесь я тебя вылечу, раз еще глупая у меня. Что ты знаешь об этом русском? Может, он дурной, на гражданке напивался как свинья, родителей и братишку бил.

– Нет, у него старшего брата убили ночью на улице, когда он с танцев девушку провожал. Отец еще раньше умер. Мама осталась одна, теперь ждет его, – горячо заговорила я.

– Вот как… – притворно удивился Шадар. – и когда же он тебе успел рассказать? А ты сразу всему поверила, да? А что у него самого трое малых детей остались и жена беременная – не сказал? Зря!

Хотела возразить, что Миша не женат, но вовремя прикусила язык. Я ведь правды не знаю. Хотелось верить, вот и верила каждому слову.

– А какого цвета глаза у него, напомни, я что-то подзабыл, – попросил Шадар.

Я задумалась и вдруг поняла, что и здесь не могу точно ответить. Серые? Зеленые? Голубые? Даже черты его лица в памяти размылись, вот один Миша – выбритый, подтянутый, хмурый – везет меня в Бештем, а вот совсем другой – грязный, обросший, избитый – лежит на гнилой соломе в овчарне.

– Не знаю, – призналась я.

Именно такой ответ устроил и успокоил Шадара. Он принес мне поесть и расстелил спальный мешок. Большой, двоим места хватит. Думала, что сразу провалюсь в сон, когда ляжем, но перед глазами поплыли картины минувшего дня: ямы в земле, искореженный котел и окровавленное тело шейха, обрывки одежды…

А еще я потеряла Дарам, книга осталась под камнями дома Мусы Зиэтдина. Словно замурована в склепе, где лежит бедная Рузана. Не нашлось времени ее похоронить. Заметив, что я дрожу, как в ознобе, Шадар теснее прижался ко мне и прошептал что-то на незнакомом языке, а потом повторил по- саржистански: "Спи, любимая девочка, спи, родная!"

Я вспомнила, какие были у Миши глаза – светло-серые с темными ободками. Вспомнила и сразу уснула, а утром вскочила, будто меня толкнули. Огляделась вокруг – никого. Вчерашний костер засыпан землей. На мгновение показалось, что все ушли, бросив меня одну. Я выбралась из спальника, аккуратно сложила его в мешок и села под деревом, обняв колени.

Ждала не напрасно, скоро на поляну вышел Шадар, коротко объявил, что дальше мы пойдем вдвоем, группа разделилась, так легче перейти границу незамеченными, и а я еще раз попросила его оставить меня в ближайшем поселке.

Ух, как он огрызнулся! Только я уже ничего не боялась, слушала его равнодушно. Тогда Шадар дал мне кусочек шоколада и стал успокаивать.

– Осталось выполнить в Махрабе серьезный заказ, потом возьму отпуск и устрою тебя как можно лучше. Как знать, может, ты теперь мой счастливый талисман, не хочу с тобой расставаться. Интуиция меня никогда не подводила.

Я понимала, что спорить бесполезно, он может меня ударить, если слишком разозлю, значит, надо притвориться покорной. На второй день хождения по лесу мы заблудились, а потом вышли к широкому ручью и услышали неподалеку блеяние коз. Уже в сумерках добрались до маленькой деревушки – всего пять домишек, обмазанных глиной. В крайнем из них Шадар договорился о ночлеге, наверно, хорошо заплатил, потому что нам сразу принесли вареное мясо и яйца, хлеб и большую бутыль айрана. Пожилая хозяйка дала чистую рубашку, сама расчесала мне волосы и заплела косу, ни о чем не расспрашивала, и я так устала, что едва могла поблагодарить. Постелили нам в сарае на отшибе, по стенам были развешаны пучки сохнущих трав, за хлипкой стеной раскинулся лес. Раньше я очень любила гулять в лесу, но это редко удавалось – вокруг родного Чаргана раскинулась распаханная степь, бахчи и сады. Но в последние дни заросли вблизи границы с Махрабом стали казаться мне мрачным чудовищем с колючими когтями ежевики и полчищем корявых веток, которые норовят хлестнуть по лицу. Я почти засыпала, когда в темноте Шадар требовательно коснулся моего плеча, разворачивая к себе. – Мариам… – Не трогай! Ты мне не муж. – А чего ждать? Пока я жив, у тебя другого мужчины все равно не будет, – ласково засмеялся он. – Силой возьмешь? Конечно, тебя ведь зовут Жнецом, наверно, ты людей как спички ломаешь. – С тобой я так не хочу, – он немного подумал и добавил: – Ну, если совсем выбора мне не дашь… Порой ведешь себя, как ребенок, а ведь ты уже взрослая девушка, Мариам, ты давно окончила школу. Могла бы уже своих детей иметь. – Если я глупая, так оставь, зачем тянешь за собой? – Я обещал о тебе позаботиться и слово сдержу. Он гладил меня по лицу и говорил спокойно, убежденный в правоте каждого слова. На мгновение мне захотелось прижаться к нему, чтобы согреться и перенять хотя бы часть его силы, но вовремя вспомнила дикую сцену в Хамсуше. Помедли Миша со словами из Дарама, жестокий Шадар заставил бы меня смотреть на его казнь. А потом снова пытался бы целовать… Как проклятье, как наваждение появился в моей судьбе. – Я погибну с тобой, как ты не понимаешь. Хочешь и мою жизнь принять на совесть, не тяжко будет? – Мы лишь гости на этом свете, Мариам, – вздохнул он. – И волос с человека не упадет без воли Всевышнего. Так о чем беспокоиться? Делай, что хочешь, только молиться не забывай. – Ты неправильно толкуешь Дарам, – возразила я. – Я считаю, некоторые страницы его так устарели, что готовы рассыпаться в прах, а потому каждый, кто способен мыслить готов их под себя переписать. Хабир, например, верит, что Аллаху угодна война, Муса Зиэтдин тоже так думал, пока не убили его жену и детей, потом он раскис, как овечий сыр на жаре, начал болтать о мире. – Тебе самому мир не нужен. Ты наживаешься на людских распрях, – упрекнула я. – Глупая девочка, разве не видишь? Мир лишь передышка между боями. Так было всегда. Я родился и вырос на войне, мне ли не знать. Так вышло, что больше ничего не умею. У меня перед глазами стоит палестинский поселок после налета израильских бомбардировщиков – реки крови текут по улочкам, стоны и нечеловеческий вой среди завалов. Забыть не смогу. – Айза сказала, ты не любишь русских, разве ты и с ними когда-нибудь воевал? Шадар задумался, а потом процедил сквозь зубы: – Русские в политике неповоротливы и нечисты на руку, меняют свои слова и пристрастия, как бабы тряпки на дешевом базаре. Сначала помогали Палестине бороться против израильской оккупации, потом поддержали Тель-Авив. Пытаются сохранить свои интересы и не слишком раздразнить западных стервятников, в итоге и там и здесь теряют очки. Русские солдаты умеют хорошо сражаться, но ими часто командуют жадные тупые бараны. Ты знаешь другую страну, где бы смиренным львам приказывали жирные кабаны? – Я знаю, что историю переписывают заново при смене власти. Я видела на складе старые учебники, там и про нас все иначе описано. Как узнать правду… Скажи, Шадар твое настоящее имя? Он переплел свои пальцы с моими, поцеловал мне руку, потом положил ее себе под небритую щеку. – Да. Не спрашивай больше ни о чем, доберемся до Махраба, помогу встретиться с Айзой. – Ах! Она уже там? Откуда ты знаешь? А можно еще спросить, не рассердишься? – Русского хотят показать Абдулю, дальше все зависит от его поведения и чистоты веры. – Шадар издевательски усмехнулся. – Ну, я угадал твой вопрос? Я молча попыталась освободить руку, но Шадар не отпускал, наша короткая борьба распалила его и скоро он навалился на меня, пытаясь раскрыть одежду. – Прошу тебя, не здесь на соломе… – умоляла я. – Ты сам говорил, я дорого стою, а сейчас мне стыдно, я хочу быть умытой и красивой для тебя. Он нехотя отпустил, и когда я поспешно отвернулась к стене, принялся гладить по голове, выбирая из косы отдельные пряди. – Твои волосы как осенняя река, можно в них утонуть. Это ты держишь меня, Мариам, ты меня поймала и не даешь уйти. Пробралась в мои мысли, похитила сердце. Легкая, словно ветер, гибкая, как лоза, сладко-медовая, за один поцелуй полжизни готов отдать. Наверно, то были певучие строки из какой-то старой любовной песни. Кончики его пальцев мягко касались моего затылка, и вся я от макушки до пяток замирала и таяла от его бархатистого голоса. «Мука моя – Шадар! Я лишь маленькая тростинка и лет мне не много и некому посоветовать-подсказать, а где уж набраться смелости и крепкой воли, неужели за одно доброе слово и глоток нежности отдам тебе душу и тело… Лишь бы душой уцелеть, тело уже не жалко».

Незадолго до рассвета хозяин разбудил нас и на своей арбе повез по пыльной дороге в холмах, а там передал вожжи мальчику и отправил домой, а сам повел нас дальше пешком. Мы сделали два коротких привала, к вечеру перешли границу и оказались на территории Махраба.

Глава 18. Чужой город

Когда подошли к блокпосту, Шадар велел мне прикрыть лицо и ни слова не произносить, что бы я не увидела.

– Женщины здесь тихи и незаметны как тени. Слушай только меня и все будет хорошо.

Город назывался Тугаб. Тесные улицы в центре окружены каменными двухэтажными домами с крохотными окошечками, на окраинах глинобитные хижины. Вдоль дороги валяется мусор, ветер гонит по пыльной дороге пакеты и бумагу, кругом шатаются буднично одетые мужчины с оружием.

На грязной машине с открытым верхом нас довезли до базарной площади, здесь в пестрой толпе я заметила черные покрывала женщин, укрытых с головы до ног. Какой контраст с милым Гуричаном! Если бы здесь Айза осмелилась прогуляться с открытым животом, тотчас растерзали бы возмущенные поборники закона.

Шадар спешил, а я украдкой посматривала на прилавки с овощами и фруктами, кругом были россыпи желтой хурмы и темного инжира, горки миндаля и грецкого ореха, треснувшие шары спелого граната. Очень хотелось есть и пить. Мешочек алычи, что дала хозяйка из приграничного поселения, давно опустел.

Наконец Шадар постучал в ворота одного из неприметных домиков в переулке. Ждать пришлось недолго, к нам спустился толстенький опрятный мужчина с благообразной бородкой. При виде Шадара рассыпался в любезностях, пригласил во двор. Испуганно посматривая накрашенными глазами, женщина унесла детей, играющих с котенком возле кадушки с высокой пальмой.

– Мы поживем у тебя пару недель, Вакид. Ты же не откажешь? – начал беседу Шадар.

Он успел умыться у фонтанчика и теперь вытирался полотенцем, которое принесла вторая женщина, судя по глазам – моложе и любопытнее той, что нас встретила во дворе. Глядя, как жадно Шадар пьет воду, я облизывала сухие губы и размышляла, можно мне хотя бы присесть в тени, не спросив разрешения.

Вакид теребил бородку, жаловался на беспорядки в городе и высокие цены на еду. Признался, что недавно взял в дом третью жену, а вторая недавно родила и всех-то надо кормить. Шадар сочувственно вздыхал и обещал хорошо расплатиться за комнаты.

– Деньги будут через два или три дня.

– Ты знаешь, я ведь в долг не даю – дело хлопотное, но тебе поверю. Тебя я знаю давно, ты надежный человек. И Аллах тебя хранит.

Женщина с любопытными глазами взяла меня за руку, чтобы увести внутрь дома. Я испуганно оглянулась на Шадара, и тот устало кивнул:

– Иди с ней, тебя покормят и покажут, где можно отдохнуть. Позже увидимся.

Я шла по узкому коридору с большим волнением, о чем только не передумала за несколько минут – вдруг Шадар хочет избавиться от меня, оставит в чужом доме и снова исчезнет.

Женщина опустила платок, и я увидела, что мы почти ровесницы, тогда решила заговорить первой.

– Я – Мариам, а как тебя зовут?

Она виновато покачала головой, а потом ответила:

– Я – Эмель, плохо понимаю саржистанский. Совсем мало говорю.

– Дай мне воды, пожалуйста. Пить… пить…

Коридор выходил на соседний дворик, который, видимо, и был частью женских покоев. Эмель подала мне кувшин с разбавленным гранатовым соком, а сама принялась качать ребенка, потом вынула его из коляски, стала кормить грудью, ласково что-то приговаривая.

Все это время я неприкаянно сидела на скамье, покрытой вытертым ковром, наблюдала, как две девочки примерно трех и пяти лет лепят из глины посуду. Босые ножонки их были перемазаны и подолы длинных рубашек тоже в грязи, а тут еще братик притащил на веревочке измученного котенка, и девочки с визгом кинулись его отнимать.

Вечером мне удалось помыться, Эмель подливала в бочку горячую воду и на корявом саржистанском рассказывала про себя. Вакид взял ее второй женой за невысокую плату, поскольку она из бедной семьи, а вот на молоденькую Хаиму пришлось здорово потратиться, зато теперь ночи Вакид проводит только с ней, на других сил не остается, но это не совсем плохо.

– Я могу спокойно спать с дочкой, а потом снова буду нравиться мужу. Когда младшая жена будет ходить с животом. Хи-хи…

Старшую в доме – сорокалетнюю Сабху Эмель немного побаивалась, но уважала.

– Никогда не придирается по пустякам. И мужчина ей совсем не нужен, она рада, что муж забавляется с младшей, говорит, я немало потрудилась на спине, пусть теперь другая натирает на лопатках мозоли.

Эмель смеялась, а мне становилось еще тоскливей. Даже обильный ужин со сладким десертом не прибавил радости и покоя. Когда ночью в мою комнату пришел Шадар, я не могла удержаться от упреков.

– Зачем ты меня сюда привел? Тут клетка, тюрьма, нельзя одной выйти на улицу. Телевизор нам нельзя смотреть. В доме кроме Дарама никаких книг, Эмель читает по складам, а младшая жена и вовсе неграмотная. Ей всего пятнадцать лет, она в мячик еще хочет играть и в куклы… В городе каждый день стреляют, дома взрываются, а что со мной будет, если тебя убьют? Четвертой женой к Вакиду не пойду, лучше умереть, чем такая жизнь.

Боялась, что Шадар опять посмеется или начнет ругаться, плакала тихо, в глазах будто насыпан песок, в горле першит. Зачем я ему больная нужна?

– Да-а-а… протянул Шадар, – от такой жизни ты скоро зачахнешь, долго нельзя здесь оставаться. Но придется потерпеть, у меня возникли небольшие проблемы.

– Уедем! Прошу тебя, уедем отсюда.

В этот миг я готова была в одной рубашке кинуться ему на шею, лишь бы согласился скорее покинуть Махраб.

Шадар поцеловал меня с лоб, как ребенка, потом вытер слезы с моих щек, я чувствовала, какие жесткие у него пальцы – каждый день приходится сжимать оружие.

– Мне предложили не ту работу, на которую я рассчитывал. Некстати конкурент появился – денег почти не просит, зато обещает сделать много. Подозрительный человек, я бы ему не доверился, но Хабир меня очернил перед Мясником. Не может простить, что отказался тебя в Хамсуше отдать. Вот что бывает, когда между мужчинами встает красивая женщина. Некоторые готовы забыть святое военное братство.

– Не поверю, чтобы ты называл братом этого головореза! – прошептала я.

– Ты меня плохо знаешь, – так же тихо сказал Шадар, зарываясь лицом в мои волосы.

Не давая опомниться, он опрокинул меня на постель и рванул ворот рубашки, стал жадно целовать открывшуюся грудь. Я дрожала и пыталась прикрыться, потом собралась с духом, оттолкнула его и крикнула:

– Ты мне не муж! Не смей.

– Тише! – приказал Шадар. – Завтра найду святошу, который нас соединит перед Богом, раз тебе это нужно. Больше ждать не хочу.

Я думала, он сразу уйдет, но нет… нет! Шадар снял с пояса ремень и несколько раз ударил меня по голым ногам. Потом сделал совсем немыслимое, стал целовать мои ступни, громко постанывая, водил ими по своему лицу, брал в рот и прикусывал пальцы, – я зажала рот подушкой, чтобы не кричать, казалось, он сошел с ума и теперь мы оба погибнем.

Мужчина здесь господин, а я бесправнее собаки. Напоследок он сорвал с меня рубашку и стал хлестать ею, не так больно, как унизительно.

– Запомни, кому ты принадлежишь! Навсегда запомни, Мариам! Я научу тебя слушаться. Я тебя воспитаю.

Собаки порой рвутся с привязи, а ведь я человек. Ухватилась за край мятой рубашки и дернула ее на себя, прошипела в перекошенное лицо Шадара:

– Рассчитаюсь с тобой за все! Отравлю, достану нож и зарежу. И сама спрыгну с крыши, никому не дамся.

Он тяжело дышал, разглядывая меня при скудном свете коптящей лампы, потом хрипло проговорил:

– С одного удара человека трудно убить, а ты и не знаешь, куда лучше колоть. Ну, поживешь со мной, многому научишься. Спи, любимая. Завтра договорим.

Я бросила ему в спину проклятье, меня трясло, как в лихорадке, сейчас я была готова на любой страшный поступок. Куда бежать? Где искать посольство Саржистана? Наверно, все убрались из страны – трусы проклятые! Знать бы, где русские… Можно просить у них защиты, но как… как добраться…

Не смогла уснуть до рассвета, а там уже пополз в щели аромат кофе, запищали во дворе дети, заплакала малышка Эмели. Надо встречать новый день с больной головой.

* * *

До обеда мы с младшей женой Вакида раскатывали тесто на катламу. Я старалась показать, что умею работать быстро и аккуратно. Тетя Хуса всему меня научила – лепешки получились тонкие, почти прозрачные. Я смазывала их растопленным маслом и раскладывала начинку – сыр или отварную говядину, потом закручивала в жгут, сворачивала в спираль и снова расплющивала полированной деревянной палкой. Оставалось смазать яичным желтком, посыпать черным кунжутом и спрятать в печи.

Наверно, очень голодной была – показалось, что не пробовала катламы вкуснее даже в доме тети Хусы. Слоистые кусочки таяли во рту, корочка хрустела. Ай, хороши!

Лепешек нужно много, как будут готовы Вакид сам отнесет их на базар и продаст. Заодно выслушает местные сплетни, передаст весточки нужным людям.

Шадар вернулся под вечер – мрачный, на меня едва посмотрел, долго совещался о чем-то с Вакидом, может, просил еще нас приютить в долг. Я не осмелилась спросить, подносила еду тихо, как мышка, расслышала лишь одно слово – "отомщу паршивой собаке!" – потом шмыгнула в каморку Эмель и уже от нее узнала, что завтра назначена моя свадьба.

Вот тогда сердце забилось птицей в силках, скоро охотник придет и кто знает, что у него на уме – свернет добыче голову или обрежет крылья для забавы.

В сумерках я вышла во двор и увидела, как старшая жена Вакида разминает Шадару спину и плечи, накладывает повязку с мазью. На смуглой коже виднелись ссадины и кровоподтеки. Душу кольнула обида – мне довериться не захотел, так еще и гонит.

– Иди к себе, Мариам! Нечего тут стоять. Или приглядываешь кувшин на завтра?

Я не сразу поняла, о чем говорит Шадар. Потом вспомнила, что в Саржистане неугодных женихов девушки высмеивают, разбив на пороге перед гостем глиняную посудину. Для мужчины это большой позор. А мне в чужом городе, в чужом доме и не поможет…

И все же попыталась его образумить.

– Если тебе нездоровится – какая свадьба? Зачем спешить?

Шадар вздохнул, опустил голову, будто морщился от боли.

– Завтра важный день, Мариам. И ночь впереди долгая, мне надо закончить дела.

– Ты куда-то уходишь? – насторожилась я.

– Враг моего врага – мой друг, – загадочно усмехнулся Шадар. – Недаром Аллах ему жизнь сохранил. Должно быть для моей мести.

– О ком ты? – недоумевала я.

Шадар дернул плечом, показывая, что лечение пора прекращать. Сабха безмолвно собрала свои тряпочки и притиранья, подала ему рубашку с широким вырезом. Я словно на месте застыла, вдруг охватил страх, что Шадар уйдет в ночь и не вернется, а мне придется погибать в Тугабе одной.

Долго заснуть не могла. Искала в себе искорки того огня, что когда-то загорался при встрече с палестинцем. Одни угли остались, еще страх и покорность.

Утром за мной пришла целая делегация женщин, повели в баню – низенькое помещение с глиняными стенами и отсыревшим потолком. Пожилая родственница Вакида велела раздеться и без стеснения рассматривала, как овцу на базаре – зубы, грудь, живот, бедра. Выйдет ли добрый ужин щедрому господину… Потом, удовлетворившись осмотром, натянула на морщинистые руки суконные рукавицы и принялась меня усердно тереть, пока Эмель подливала горячую воду в таз и разводила в баночке хну.

Напрасно я убеждала, что могу помыться сама, тетушка Сефиет скоблила меня с такой яростью, будто желала подготовить невесту на ложе султана. Да еще покрикивала:

– Повернись! Подними руку, губы не кусай и не вздумай плакать, время не пришло. Стой смирно, розовое масло дорого стоит, нельзя ни капли мимо пролить.

Эмель принесла скромное белое платье, очевидно, свое – свадебное и два платка. Скрывая смущение за ношеный наряд, принялась меня громко расхваливать:

– Какая ты красавица, Мариам! Твой муж должен тебя хорошо наградить после первой ночи.

Я равнодушно кивнула и стойко вытерпела дальнейшие ритуалы: затейливо уложить волосы, нанести румяна на лицо. Казалось, не меня готовят к брачному ложу, а украшают глупую куклу.

Помню, что праздник начался вскоре после того, как из дальней мечети прозвучал громкий протяжный зов в знак завершения молитвы. Вакид свернул коврик и начал поспешно распоряжаться, с тревогой посматривая на ворота. Женщины расстелили ковры, носили кушанья, бранили непоседливых ребятишек.

Шадар пришел с полуслепым стариком, которого насмешливо назвал почтенным имамом. Он и соединил наши руки, толком не разглядев наших лиц. Нелепый спектакль. Даже документ из местной администрации о браке показался подделкой. Все равно я не знала местного языка.

У меня горло сжималось, не могла даже кусочек душистого кебаба с шампура поглотить, зато Шадар напротив повеселел, перекладывая на мою тарелку яблоки и орехи в меду, другие неизвестные лакомства. Глаза у него были воспаленными после бессонной ночи, плечо болело, недаром морщился, если хотел поднять правую руку.

Где-то далеко в городе послышалась стрельба, в небе над улицей пронесся вертолет. Вакид забеспокоился, отвел Шадара в сторону и долго что-то доказывал, тыча пальцем в своих жен и детей. Я поняла, что надолго мы здесь не останемся. Эмель протянула мне половинку груши.

– Ешь, а то совсем ослабеешь! Сейчас муж тебя в спальню поведет, свалишься ему под ноги, а у него рука больная, как поднимет? Заботиться надо о муже. Больше тебе не на кого надеяться.

Наконец мы с Шадаром остались одни в сумрачной комнате. Через маленькое окошко пахло дымом из печи и тушеной говядиной с бобами. В городе раздался взрыв, у нас во дворе закричали испуганные куры и дети. Я забилась в угол, стала плакать и жаловаться.

– Зачем ты все это устроил? Не хочу так! Ничего не хочу.

Шадар грубовато стащил с меня никаб и развернул к себе.

– Деньги я раздобыл, завтра уедем. Найду для тебя чудесный домик с цветущим садом. Будем жить мирно, нас никто не найдет. Представь – плодовые деревья под окнами, ты сядешь на скамеечку почитать книгу, а я принесу тебе блюдце с алычой.

– Правда? И ты больше не поедешь на войну? – прошептала я.

– Останусь с тобой, Мариам. Без тебя ничего не нужно.

Он поцеловал меня торжественно, словно принося клятву. Я закрыла глаза и уже спокойно позволяла дальше снимать с себя одежду. Шадар знает мое тело, он уже много раз прикасался ко мне, не нужно стыдится.

Я смутно понимала, что не всегда он будет таким нежным и чутким, поэтому старалась запомнить каждое ласковое слово, каждый счастливый вздох. Разве я прежде не томилась от любви к этому мужчине? Сейчас он прижался колючей щекой к моей голой груди и жесткой ладонью медленно оглаживал живот. Шадар не спешит. Хочет, чтобы я сама потянулась к нему, допустила до себя.

Эмель права. Больше мне не на кого опереться, значит, должна быть послушной. Чтобы выжить и вернуться домой. Только где теперь мой дом? Не осталось ни маминого чемодана, ни заветной отцовской карточки. Тетя Хуса, наверно, на порог не пустит.

Резкая боль показалась заслуженной за все мои неудачи. В постели вдвоем было жарко и тесно, тяжелые полосатые покрывала источали душный застарелый запах мускуса и амбры. Хотелось оттолкнуть мужа и убежать мыться, долго-долго себя тереть, чтобы показалась новая кожа. Чистая, нетронутая. Шадар тяжело дышал и целовал мою шею мокрым, горячим ртом. Я молилась, чтобы поскорее оставил меня.

Не знаю, сколько времени прошло, для меня – вечность. Шадар заснул, обнимая меня здоровой рукой, но я осторожно выбралась из- под смятого одеяла, натянула домашнее платье и прибрала волосы. Внутри заворочал сяголод, хотелось прокрасться на кухню и хоть что-то от свадебного угощения ухватить.

Эмель мыла тарелки у фонтанчика. Завидев меня, осуждающе покачала головой.

– И чего прибежала? Управимся без тебя. Вот муж проснется и пойдет искать. Не стыдно?

– Найди мне поесть, – жалобно попросила я, кутаясь в черный платок с бахромой.

– Умойся сперва, – сочувственно сказала Эмель. – Смотреть жалко.

Мы сидели под старой грушей и ели холодное мясо, выбирая подливку кусками лепешек. Потом младшая жена Вакида прибежала, начала взахлеб рассказывать городские новости.

– У Абдуллы один человек взбесился. Где-то нашел "калаш" – пострелял охрану, выпустил трех пленных русских солдат. Сбежать в город им не дали, так они захватили склад с оружием и не подпускали никого. Требовали, чтобы русский посол пришел и забрал их с собой. Абдулла очень разозлился. Он приказал склад взорвать, вокруг уже толпа людей собралось. И из посольства тоже приехали. Стали договариваться, но русских не хотели живьем отдавать. Нельзя было про них знать никому.

– Что же с ними стало? – холодея, спросила я.

– Разное говорят, – вытаращила глаза Хаима. – Все слышали большой взрыв. Много народа погибло в центре. Сейчас военные все оцепили, ищут тела.

В ворота застучали, остервенело залаял пес. Эмель побежала за мужем, а я вернулась в спальню. Шадар уже одевался.

– Ты знаешь, что сегодня случилось в городе? – спросила я.

– Конечно, – пробормотал он. – Твой русский много шума наделал. Достойная смерть, я бы поступил так же. Но я жив и теперь мы с Абдулем в расчете, можно уходить.

Я не двинулась с места, словно ждала объяснений. Шадар обхватил голову руками, потом протер ладонью лицо, прогоняя наваждение сна. Глаза его смотрели холодно и свирепо.

– Что тебе еще сказать? Да, я принял в этом прямое участие. Враг моего врага – мой друг. На время. Пока полезен. Самому мне к Абдулю не подобраться, а твоего русского уже считали выжившим из ума. Хуже скотины. Осталось только подсказать насчет склада и пленников… Хватит, Мариам! Скоро забудешь Тугаб, как дурной сон. У нас начнется новая жизнь.

Мне очень хотелось ему верить.

Глава 19. Возвращение

Шадар одел мне на шею тяжелую золотую цепь, еще дал кольца и серьги, завязанные в платок. Велел спрятать и держать всегда при себе, как и банковскую карту.

– Со мной всякое может случиться! Ты не должна остаться без денег.

При выезде из города нас остановили для проверки документов. На границе Махраба собралась огромная толпа беженцев. Рядом был разбит палаточный городок. Видимо, ждать приходилось долго. Я заметила плакаты с красным крестом, российские флаги и другую символику миротворцев. От жары у меня кружилась голова. Шадар отвел меня в тень пыльной грузовой машины и принес воды.

– Скоро вернусь! Надо оформить документы и договориться, чтобы нас пропустили быстро.

Вокруг кричали женщины, плакали дети, ругались мужчины. Потом раздались автоматные очереди, толпа рванулась вперед, сминая заграждение. Раздался глухой взрыв. Я не знала, куда мне бежать, заползла под грузовик и закрыла глаза. Не знаю, сколько прошло времени. Помню, что меня уложили на носилки и долго куда-то несли, потом мужчина на разных языках пытался узнать мое имя.

Я отвечала по-саржистански, просила найти мужа, но в палаточном городке царила суматоха. Шадар исчез. Меня и других женщин отвезли в фильтрационный лагерь на границе с Саржистаном, а через два дня дотошных проверок отправили на родину. Так я попала в Чарган и вернулась в дом тети Хусы после долгой разлуки. Сбольшой тревогой постучала в знакомые ворота.

Думала, если не пустит в ограду, сяду на землю – и пусть тетя Хуса зовет соседей, чтобы вытолкали на дорогу бродяжку. Сама с места не сдвинусь. Некуда мне идти. Поселок будто вымер. Не видно людей, только худой рыжий пес роется в канаве.

Тетя Хуса долго вглядывалась в мое лицо, медленно ощупывала взглядом одежду. Потом сухо спросила:

– Ты замуж вышла, Мариам?

– Да. Муж за мной после приедет, – сбивчиво пояснила я. – Сначала должен получить документы. Пустишь пожить у вас? Я заплачу. У меня есть деньги.

Тетя Хуса нехотя отворила ворота, пропуская меня внутрь. Бесцветным голосом пояснила:

– Живи, места не жалко. Алим умер, мне помощь на бахче пригодится.

Ужин показался скромным – тушеные овощи и сухой лаваш. Ребятишки поглядывали на меня с любопытством, а я ничем их угостить не могла. Так стыдно.

– Как бы завтра добраться до райцентра? У меня деньги на карточке, в Чаргане же нет банкомата?

– Автобус не ходит уже вторую неделю. Совсем про нас забыли. Бабашев магазин прикрыл, уехал. Еле выживаем, – жаловалась тетя Хуса.

Я показала золотые украшения, которые оставил Шадар. Спросила с надеждой:

– Сможем продать?

– За мешок муки… Жалко. А дороже никто здесь не возьмет.

Все-таки она взяла у меня одно золотое кольцо и ушла к знакомым, в сумерках принесла яйца, масло и сыр. А я с благодарностью вспоминала Шадара, не приходится сидеть на шее у родни.

На самом деле я мало верила и ждала, что муж приедет за мной. И когда думала о его вероятной гибели, душа леденела. Горное селение и чужой город вспоминались кошмарным сном, только образ почтенного Мусы и русского солдата оставались светлыми пятнами… или кровавыми. Свадьба Айзы словно в другой жизни прошла. Когда я была еще веселой, невинной девочкой, ждала от жизни мира и любви.

Как-то вечером после садовых работ навалилась усталость, сердце затосковало. Я написала письмо Тамаре Ивановне в Курганскую область. Сами собой строки сложились в короткий рассказ о встрече с Мишей. Но завет его исполнить не смогла, окончила письмо сказкой, будто Миша ушел на секретное задание, очень важное для всех нас, простых граждан Саржистана.

Тетя Хуса завтра едет в райцентр, купит марки и отправит мое письмо в Россию. Обратный адрес я не стала указывать. Если Тамара Ивановна будет расспрашивать о сыне, я долго обманывать не смогу, и правду писать не хочу. Я ведь и половины правды не знаю.

* * *

На карточке Шадара оказалась крупная сумма в иностранной валюте. Нам удалось поменять часть денег по выгодному курсу. Тетя Хуса повеселела и смотрела на меня ласково, старалась получше кормить, отнимала тяжелую работу во дворе.

– Отдыхай, дочка! Тебе сейчас нельзя утомляться.

Никогда раньше она меня дочкой на звала. Я удивлялась недолго. Сама стала замечать, что со мной странные вещи творятся. По утрам чувствую сильный голод и тошноту, быстро устаю, часто хочется плакать. Испугалась, что нездорова, обузой родне быть не хочу. С лекарствами в Чаргане всегда было плохо. Неужели придется опять ехать в город?

Тетя Хуса меня успокоила.

– Это пройдет, Мариам. Еще неделю-другую походишь и станет легче. Какой у тебя срок?

Я не сразу поняла вопрос, а когда догадалась, первое чувство – удивление и недоверие.

– Не может быть!

Тетя Хуса грустно засмеялась, скользнула по мне надменным взглядом.

– А ты не знала, что от мужа дети бывают? Посчитай дни, когда ты с ним ложилась.

– Всего один раз, – прошептала я.

– Умные люди говорят, иногда и дыхания мужчины хватает для благой цели, – поддела тетя Хуса, потом тяжело вздохнула и поцеловала меня в щеку, как равную себе женщину.

Август выдался невиданно жарким и сухим. По району расползлась эпидемия овечьей оспы. Страну будоражил экономический кризис. Старики предрекали тяжелую зиму.

У нас не было транспорта для вывоза урожая в город, пришлось дешево продать дыни наглому перекупщику. Я уповала только на деньги Шадара и доброту тети Хусы. За минувшие полгода совсем разучилась молиться, очерствела душой. Только на могиле мамочки могла выплакаться и рассказать о своих страхах.

Просила ее с небес поберечь моего малыша, пусть он родится здоровым. Будет со мной родная душа, значит, не одна пойду по жизни. Небеса благословили ребенком, значит, помнят обо мне, пропасть не дадут.

С началом приграничных столкновений из Чаргана уехала семья учительницы начальных классов. Я попросилась на ее место. Директор обещал подумать. Может, скоро у меня появится работа, а пока нужно усердно повторить все, что успела выучить в городе за три года.

Я возвращалась с книгами из школьной библиотеки и заметила у ворот нашего дома незнакомую машину с затемненными стеклами. Сердце кольнула тревога. Покупатели овощей обычно приезжали на пыльных грузовиках, тетя Хуса и соседки торговались у дороги так громко, что шум стоял на всю улицу. А сейчас тишина.

Семилетний Умарчик – младшенький тети Хусы, строгал колышки во дворе. Увидел меня и радостно сообщил, что в доме гость, поэтому будут манты с бараниной. Я медленно поднялась по шаткому крыльцу и прошла в увитую виноградной лозой веранду, откуда слышались голоса.

Шадар сидел во главе стола, словно хозяин, играл кухонным ножом, проверяя его остроту. Как увидела его, пересохло во рту и ослабели колени.

– Здравствуй, Мариам! Наконец смог выбраться к тебе. Как поживаешь?

– Спасибо, неплохо, – прошептала я, потянувшись за кувшином с водой.

Тетя Хуса ловко подставила мне стакан и начала жаловаться:

– Как же – неплохо! Это она скромничает. Еле концы сводим. На ужин сегодня был бы пустой булгур с помидорами. Мясо берегу детям и нашей дорогой мамочке. Но для такого гостя все лучшее на стол…

– Какой мамочке? – рассеянно спросил Шадар.

– Радуйся, муж! – В голосе тети Хусы послышались визгливые нотки. – Хвала Всевышнему, жена твоя ждет ребенка!

Шадар чуть склонил голову набок, пробежался взглядом по моему телу, задержался на лице. Я смело смотрела, только губы немного дрожали.

– У тебя будет ребенок, Мариам?

Странно он спросил, без эмоций совсем и так, будто ребенок связан только со мной. Меня мысль пронзила: «Заберет карточку с деньгами, заберет золото и уедет. Зачем я ему нужна? И как буду жить…»

– Ну, что молчишь? – не повышая голоса, спокойно спросил Шадар.

– Да.

Я села на старенький диванчик у стены и заплакала, закрывшись руками. Все неправильно у нас, все должно было иначе случиться. Как хорошая жена, я должна была броситься мужу на шею или упасть в ноги, и уж тогда радостно голосить от счастья. А мы сидим как чужие. Наверно, и есть чужие. Я боюсь Шадара, но во мне растет его ребенок.

И вдруг ужас настиг, а что если Шадар велит избавиться от малыша и снова ехать в лес или в горы как полевая жена боевого наставника. Лучше умереть…

Я вытерла слезы и заметила, что Шадар идет ко мне, чтобы сесть рядом. Пришлось подвинуться. Тетя Хуса суетилась у плиты, укладывая манты в кастрюлю, деловито рассказывала:

– Не волнуйтесь! Все женщины в ее положении сперва плачут, боятся. А Мариам столько невзгод пришлось вынести. Подругу потеряла, в чужую страну попала, а там война, терроризм. Чтобы сдохнуть этим собакам свинячьим! Чтоб их на куски разорвало… Бедная наша Мариам! И кто позаботится о сироте кроме доброго мужа? Сами видите, у меня нет кормильца и детей полон дом. Всех надо поставить на ноги.

Шадар не обращал внимания на причитания тети, он наклонился ко мне, обдавая щеку запахом приятного парфюма, быстро спросил:

– Это же мой ребенок?

Я подскочила и хотела что-то резкое крикнуть в ответ, оттолкнуть его, но Шадар поймал мои руки и обнял, привлекая к себе.

– Тише-тише, я знаю, что мой, я хотел увидеть, как блестят твои глаза от возмущения. Ты очень красивая, когда сердишься, голубка моя. Как же я по тебе скучал, Мариам! Сердце мое, радость моей души… наконец я нашел для тебя дом и сад, как обещал. Собирайся, поедем.

Ничего не говорила в ответ, только позволила себя приласкать. Почему я такая слабая? Сейчас его поцелуи казались сладкими, как чарганские дыни, а слова любви таяли на губах, будто свежий мед. Я так намучилась в последние недели, так устала бояться за наше с малышом будущее, что была покорной тростинкой в руках своего жнеца.

Тетя Хуса улыбалась, глядя на нас, и даже не прогоняла голодных ребятишек, которые окружили стол, полный еды.

Глава 20. Сказочная земля у моря

Мы долго ехали на машине и на поезде, пересекли границы двух государств и провели несколько суток в гостиницах, пока не оказались в маленьком приморском городке, жители которого хорошо знали русский язык. А вообще, здесь было перемешено много наций и диалектов.

Я видела, что женщины на улице свободно ходят в коротких и очень открытых платьях, сарафанах и шортиках.

– Сезон туристов в разгаре, – ворчал Шадар. – Весь берег словно в горелом мясе. Сучки бесстыжие раскинули ноги, оголили грудь, думают, так быстрее найдут себе жеребцов.

Хотела спросить, зачем он привез меня в такое непристойное место, но побоялась рассердить. У Шадара есть свои причины найти убежище подальше от прежней охоты.

Он снял квартиру в центре, потом попросил составить список для магазинов.

– Мы долго здесь не останемся, уедем в поселок, там будет спокойнее для тебя и малыша. Хорошо подумай, что нужно купить, Мариам, – одежда, лекарства, книги. Я знаю, ты любишь читать на русском. Еще сходим в клинику, пусть врачи тебя посмотрят.

Неделя пролетела, как волшебный сон. Шадар был очень щедр и заботлив. Мне казалось, он совсем не считает деньги. Накупил мне множество красивых платьев и обуви, курточки и плащи на прохладную погоду, разные украшения и даже косметику. Каждую просьбу исполнял еще до того, как успевала ее озвучить, словно мысли мои читал.

– Хочу радовать тебя, любимая. Когда ты улыбаешься, Мариам, у меня сердце поет!

По словам врача дорогой частной клиники, наш ребеночек развивался хорошо, и тошнота меня перестала мучить, но аппетит не уменьшился. Шадар заказывал лучшие продукты, сам готовил поздний завтрак (мы просыпались ближе к обеду, а вечерами ходили в рестораны).

Я полюбила пляж. Шадар нашел укромное местечко недалеко от маленького элитного отеля, договорился с охраной. Мы гуляли по берегу, любовались огромной луной, нависшей над морем и разноцветными огоньками города.

Иногда казалось, что такое счастье не может продлиться долго, но я отгоняла плохие предчувствия и уже не страшилась того, что будет через месяц или год. Куда бы не забросила судьба, всегда буду с нежностью вспоминать вечера у теплого, милого моря. И жаркие ночи с Шадаром… Неловко признаться, но теперь я сама хотела близости, сама приасалась к нему, напрашиваясь на ласку, как сытая, балованная кошка. Может, беременность меня так изменила.

В первый раз это случилось еще в поезде. Мы были одни в купе, почти не разговаривали, я выспалась и чувствовала себя прекрасно. Шадар принес спелые абрикосы, начал разламывать их пальцами и выбирать косточки, а сладкие половинки передавал мне. Кормил с руки, глядя в глаза. И вдруг задержал мокрый от сока палец на моей нижней губе. Сразу стало приятно горячо внизу живота, и грудь словно отяжелела.

Потом Шадар поцеловал меня, и наши языки переплелись. Я наощупь расстегнула свою кофточку и положила ладонь Шадара себе на грудь, стало так хорошо. Мы разделись и осторожно прижались друг к другу. Это было очень приятно, внезапно я поняла, что значит – быть любимой и желанной женщиной. И удовольствие, когда позволяешь мужчине владеть тобой.

* * *

Спустя десять дней городских каникул Шадар вызвал такси и отвез меня в деревню с забавным названием Чакваш. Еще в машине показал документы, где было сказано, что дом куплен на мое имя. Так вот зачем нужно было встречаться с нотариусом и оформлять доверенность!

Я надеялась, что муж мой устал от войны и готовит себе убежище для преклонного возраста. Самое время завести семью и детей, забыть ужасы прошлого. Я буду рядом и помогу.

«Мактуб, надо принять свою участь», – сказал бы почтенный Муса Зиетдин, – «На все воля Всевышнего!»

Я много размышляла о своей роли в жизни Шадара и приготовилась трудиться для нашего мирного будущего. Буду хорошей женой и матерью, останемся в Чакваше до конца дней. Я заранее полюбила поселок и не обманулась. Это было чудесное местечко – от моря и города меньше часа езды на быстрой машине.

Дом, который купил для меня Шадар, показался старым, но крепким, стоял на окраине Чакваша в глубине заброшенного сада. Здесь росли яблони и черешня. В окна мансарды заглядывали корявые ветки грецкого ореха, а на крыльце лежали спелые плоды хурмы с соседнего дерева. Я собрала их в пакет и занесла в дом. Очень спешила попробовать, еще в дороге настигла тошнота.

– Что за сорт? Маленькие, а сладкие. Хочешь? – предложила мужу.

Шадар улыбался, пожимая плечами.

– Нет. Сначала осмотрю нашу скромную хижину. Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно! Спасибо тебе.

– За что же?

Он не дал ответить, принялся целовать, поглаживая поверх платья округлившийся животик.

– Что ты со мной делаешь, Мариам! Не могу и на минуту тебя оставить.

– А вчера полдня провел в банке, – с легким упреком напомнила я.

– Дела-дела… – уклончиво сказал Шадар. – Давай посмотрим спальню, а потом начнем вещи разбирать. Вернее, ты начнешь. Я должен с соседкой поговорить.

– Ты ее уже знаешь? – удивилась я.

– Достойная женщина. Замирой зовут. Она следила за домом, пока хозяева были в отъезде. Попрошу помочь с уборкой. Ей деньги нужны, она не откажет.

Мы задержались в спальне почти на час, лежали, обнявшись, на застеленной широкой кровати, обсуждали, как можно преобразить двор, почистить дорожки. Потом Шадар, и правда, ушел к соседям, а я осталась одна. Заглянула в маленькую кухню, проверила кран с водой, спугнула паучка с засушенного букета на столе. Цветы показались пыльными, я бросила их в мусорное ведро, а ветхое полотенце на стуле решила превратить в половую тряпку. Хочу поскорее навести порядок, обжиться на новом месте.

Шадар вернулся с невысокой полноватой женщиной в пестром платке, концы которого были завязаны сзади. Так мы познакомились с Замирой. Она принесла миску ежевики и корзинку теплых пирогов с зеленью и сыром. Очень вкусные! Пока Замира рассказывала о прежних хозяевах, я и не заметила, как съела один. Даже хорошо, что соседка так много говорит о себе и жителях Чакваша, мне сейчас не хотелось отвечать на вопросы о том, как встретила Шадара и оказалась далеко от родной земли.

Замира оставила меня заваривать чай, а сама пошла набирать воду для уборки дома. Было неловко видеть, как пожилая женщина возится с веником и железной шваброй, я тоже бросилась помогать, но меня бережно отстранили.

– Не лишай человека работы, здесь ее не так просто найти! – объяснил Шадар. – Пойдем, посмотрим, в каком состоянии виноградник. Я думаю, нужны новые шпалеры. И беседку тоже подновим. Завтра приглашу мастера. В Чакваше много умелых стариков.

– А молодежь?

– Молодежь старается поскорее уехать в город. Ты и сама так сделала.

Шадар ласково заглянул мне в глаза.

– Я ведь обещал, что выберу для тебя самое тихое и безопасное место на свете. Хочешь, завтра прогуляемся в лес? Тут недалеко заросли дикой ежевики.

– И горы близко, – тихо напомнила я. – Только не стоит высоко забираться.

– В горах есть бурная маленькая река, – соблазнял Шадар. – Не бойся, Мариам. Нас здесь никто не найдет. Я чувствую себя пришельцем с другой планеты. Там были взрывы и пожары, руины в крови, стоны раненых… а здесь цветущий рай, люди сыты и всем довольны.

– Лишь бы война и смерть следом за тобой сюда не пришли, – пробормотала я. – Айза как-то сказала, что твое появление сулит беду. Где сейчас Айза… Ты ничего о ней не знаешь или нарочно не говоришь мне?

– У нее все хорошо, – сухо ответил Шадар и нахмурился.

Вечером местная старушка принесла в пластиковой бутылке молодое вино и связку чурчхелы из грецкого ореха, фундука и миндаля. Пожелала нам всяческих благ на новом месте.

– С приездом вас! Очень рады, что дом не будет пустовать. В нем жила дружная семья. Я молилась, чтобы у нас появились такие же славные соседи.

Вино называлось "Добрый лекарь". Темно-красного цвета, заманчивый терпкий запах. Мне ужасно хотелось попробовать, но только губы смочила, когда передавала мужу полный стакан.

– Сделай маленький глоточек! – разрешил Шадар.

– Что ты! Нельзя, так можно ребенку навредить, – испугалась я.

– Тогда иди отдыхать, я еще посижу. Отличное вино!

Мне показалась, он чем-то взволнован и пытается скрыть. Я ушла во двор, а там обняла корявый ствол хурмы и смотрела из сумрака в открытое окно кухни. Прихлебывая бархатистый виноградный напиток, Шадар разговаривал по сотовому телефону, хмурился, сжимал кулаки, потом презрительно усмехнулся и запрокинул голову к серому потолку.

"Оставь мне этого мужчину, Всевышний!" – молилась я, кусая губы. – "Не забирай, пусть будет только мой! Подскажи, какими цепями привязать к дому. Научи любить так, чтобы не мог оторваться от меня, желал, как величайшую ценность, надышаться не мог, наглядеться…"

– Мариам, где ты? Иди домой, – Шадар стоял у окна, вглядывался в темень шуршащей листвы, искал меня.

"Сделай меня прекрасной, как гурия небесного сада, чтобы таял от моей ласки, жил от поцелуя до поцелуя…".

– Мариам! – сердился Шадар. – Что за шутки? Прятаться вздумала. Я приведу тебя в дом и отшлепаю на кровати.

Я рассмеялась больше своим наивным мечтам, чем его шутливой угрозе. И когда Шадар выпрыгнул из окна прямо на загремевшие старые ведра, с визгом метнулась в дом, скинула одежду и спряталась под одеялом. Дрожала от предвкушения, ждала его…

– Ты здесь, козочка моя? – горячим шепотом спросил Шадар.

– Давно сплю, зачем будишь? – я притворно зевнула и потянулась, откидывая одеяло с голой груди.

Шадар включил настольную лампу, оставшуюся от прежних хозяев, задернул шторы, нарочно медленно начал раздеваться.

Я без смущения смотрела на него, прикрывшись распущенными волосами, представляла себя настоящей гурией.

– Ты стала еще красивей, Мариам! Наверно, мальчика носишь. Родишь мне сына, золотом осыплю, буду носить на руках, ноги мыть…

– Просто люби и будь с нами всегда, – жалобно попросила я, протягивая к нему обе руки.

Как он меня целовал в эту ночь! Сколько нежных слов сказал, у меня голова кружилась. Даже стихи читал. Красивые восточные стихи…

Словно парой яблок на веточке, Очарован грудью твоей, Ты гибка, как тростинка, Быстронога, как горная лань, Очарован я статью твоей! Как виноградниками дивнымиОчарован твоими очами, Пьянящими словно вино, Очарован твоими речами.

Душа истерзалась. Что делать? Только стать покорным рабом…

Я смелой была. Впервые трогала его там, где раньше и подумать было стыдно. Узнавала своего мужчину с гордостью и восторгом. Наполнялась им и дарила себя щедро.

Шадар довольный уснул, а я долго успокоиться не могла. Осторожно выбралась из-под его руки и прокралась на кухню в расстегнутой рубашке. Отрезала кусочек сыра и, поколебавшись немного, плеснула в стакан сладко-терпкого вина. Закрыв глаза, с томлением вдыхала его аромат, потом чуть-чуть пригубила, напрасно раздразнила себя. Никогда не испытывала такой дикой жажды, с трудом смогла отодвинуть стакан. Наверно, ношу в себе маленького мужчину, он меняет мои вкусы и желания…

Что если будет похож на своего отца? Видела его разным – холодным, гневным и ласковым. Шадар как молчаливое бесстрастное небо. Переменчивое и бесконечно далекое от моих забот и тревог.

Глава 21. Чакваш

В доме установили душевую кабинку, отремонтировали – утеплили пристройку для туалета на зимний период, привезли из города бытовую технику, современный телевизор и ноутбук. Подключили интернет.

Некогда скучать, каждый день приносил сюрпризы. В начале октября Шадар купил подержанный внедорожник.

– Будем путешествовать по округе, гулять по берегу моря. Ты рада, Мариам?

Он оформил машину на мое имя, хотя у самого было несколько паспортов разных стран. По документам я была женой Шадара Халилова, но фамилия моя оставалось девичьей.

– Так надо, Мариам!

– Я понимаю, ты решил стать незаметным. А ребенок родится, как запишем? – волновалась я.

– Рустам Шадарович Шумилов! Хорошо звучит, правда?

Мне стало вдруг обидно, не сдержала упрека.

– Почему не хочешь свою фамилию дать? – со слезами спросила я.

– Так лучше для вас, просто поверь мне, спорить не надо.

Врач сказал, что у нас будет мальчик. В тот вечер мы приехали из города уставшие и счастливые, разложили на подносе всякие вкусности и хотели поужинать в большой комнате перед телевизором.

Шадар усадил меня в кресло – «выбери что-нибудь интересное!», а сам пошел на кухню за чаем. Я наугад рассеянно щелкала местные каналы и наткнулась на старый советский фильм «Сказание о Рустаме». Я раньше не видела эту картину, но сразу узнала сюжет прекрасной поэмы Фирдуоси «Шахнаме».

Ах, как замечательно актеры играли! Какие у них благородные мужественные лица, горящие глаза… И вечная тема войны и мира. Сколько есть мир, в нем всегда гнездится война. И начинается она, как раковая опухоль в головах жестоких и алчных правителей. Шадар сначала морщился недовольно, мол, что за древняя ерунда на экране, потом сел со мной смотреть, увлекся или просто отдыхал в полудреме, склонив голову на мои колени. Но сердито выключил телевизор, заметив, что я плачу.

– Это же сказка, Мариам! Чего ты расстроилась? В жизни все гораздо страшнее и без всяких красивых поз и стихов. Не успевают герои сказать последнее слово, никто их не слышит.

– Ты разрешишь сына назвать Рустамом? Мне нравится это имя, – попросила я.

Шадар помолчал немного, потом согласился.

– Если тебе нравится, пусть так и будет. Хм… Рустам… ну, хорошо-хорошо…

Я благодарно поцеловала его и потянулась за кусочком пахлавы на тарелке. Больше не буду плакать. Завтра, пока Шадар будет занят в саду со строителями, найду в интернете продолжение кинотрилогии – "Сказание о Сиявуше". А еще можно книгу найти. Давно ничего не читала.

– Когда ты снова в город поедешь? – спросила мужа. – Хочу зайти в книжный магазин.

– Тебе интернета мало? – сонно спросил Шадар. – Там все есть.

– Хочу купить Дарам, – неожиданно для себя призналась я.

– Может, тебе и коврик для молитвы привезти? – в голосе его звучала насмешка.

– Не нужно, Замира обещала подарить, – призналась я. – Она их делает на продажу, но мы соседи…

– И лицо прикрывать начнешь? – недобро смеялся Шадар. – Правильная у меня жена.

Я не ответила, и он ушел за вином. Наверно, сегодня опять ляжет поздно. Иногда становится раздражительным, места себе не находит, мечется по дому, будто ищет что не терял.

В эту ночь Шадар впервые рассказал о своей боевой юности. Отец его был учителем и погиб во время урока при бомбежке деревни. Мать позже умерла от нищеты и болезни, в лагере не хватало лекарств.

– Оккупанты выгнали нас в Сирию, потом мы бежали в Махраб, думали найти там вторую родину, но страну раздирали стервятники-иностранцы. Мне было тринадцать лет, когда я вступил в ополчение. Нас – юнцов скоро взяли в плен, пригрозили пытками. На моих глазах замучили двоих, и я согласился служить ублюдкам. Так попал в лагерь для подготовки предателей-диверсантов. Первую неделю нас запугивали, били, запирали на ночь в холодной пещере, лишали еды. Это называлось психологической обработкой. Помню, меня будили среди ночи и заставляли наизусть читать Дарам. Если сбивался, наказывали.

Они думали, что сломали меня, сделали послушную машину убийства. Четыре месяца меня учили стрелять из разного оружия, закладывать на дорогах мины, шифровать донесения. За успехи американский инструктор давал жвачку и колу. Первое задание я выполнил блестяще, мне стали полностью доверять. А потом…

Я не боялся погибнуть, Мариам, но хотел забрать с собой как можно больше наставников. И все сложилось удачно. Они погибли, я уцелел. Значит, такова воля небес.

Я не верю в бога, о котором написаны толстые книги. Я видел его в бою. Он помогает только сильным и уверенным в своей правоте. Сильным, удачливым, ловким. И таких же забирает к себе из ревности. Он безумен и порой играет нечестно. Мы с ним давно сошлись, поскольку очень похожи. Он меня бережет, значит, я ему еще нужен. Не бойся, Мариам. Забудь, что наговорил. Это все сказки… Они ведь не только добрые бывают.

Потрясенная его сумбурным рассказом, я лежала в темноте с широко открытыми глазами.

Я поняла, что однажды Шадар оставит нас. Ничем не удержим.

Только сказала обреченно:

– Мне война видится женщиной – старой беззубой каргой, которая не знала радости материнства. Ведьмой, что умывается в теплой крови, желая помолодеть. Будь она проклята!

* * *

Шадар познакомился с местным старым охотником и скоро купил у него щенка – метиса кавказской и немецкой овчарки.

– Хороший сторож будет! Верный, умный, – нахваливал старик Тандел. – И на охоту можно ходить. Такое сокровище почти даром отдаю.

Песика назвали Каратом. Я очень полюбила его, и он бегал за мной по двору, как мягкий привязчивый шарик. Первое время скучал, скулил по ночам, скребся в двери. Шадар запирал его на веранде, запрещал подходить, жалеть.

– Днем потискаешь! Пусть привыкает быть один.

Зато утром я первая бежала к щенку, наливала молока, брала на руки, прижимала к груди. Такой славный мягкий комочек, сердце замирало от нежности.

Шадар уехал в город, предупредил, что останется на ночь.

– Надо сделать много покупок, могу за день не успеть. Попрошу Замиру к тебе прийти.

– Я не боюсь. Только скорее возвращайся.

Вдруг показалось, он и меня хочет приучить оставаться без него и не хныкать. Я ведь уже большая, переживу разлуку.

– Мужчине нужно развеяться, – убеждала Замира. – Будет возле юбки сидеть – закиснет.

Для соседей мы придумали легенду, что Шадар работает дистанционно в большой торговой компании, а в Чакваш меня перевез из-за приморского климата, для поправки здоровья.

Замира помогла мне обобрать яблони и хурму, научила варить сладкую пастилу. Рассказывала о своей семье, мы вместе низали орехи на нитку для чурчхэлы. Муж у Замиры рано умер, дочь хорошо устроилась в городе.

– А сын погиб… Они на рассвете спустились с гор, напали на Чакваш, постреляли всех, кто был на улице и дальше пошли. Мы боялись выйти из домов, прятались в погребах. Потом их прогнали, говорят.

– Есть ли на свете такое место, где никогда не было войны? – тихо спросила я.

Замира задумчиво покачала головой и подняла палец вверх, указывая на пасмурное осеннее небо. Собирался дождь.

Из своей долгой поездки Шадар привез мне подарки и себе какую-то ценную вещицу в чехле. Уж так он любовно держал ее в руках, глаза горели от нетерпения.

– Что там? – спросила я с любопытством.

– Хорошая винтовка. Тандел на охоту звал. Хочу здешнюю живность попугать.

Шадар недобро смеялся, а у меня руки похолодели, когда начал на столе разбирать оружие. На другой день они со стариком, действительно, ушли в лес.

– Поднимались на горку маленькую, видели ту речку, что хотел тебе показать, – потом весело рассказывал Шадар.

Я видела, что долгая прогулка успокоила его и дальше отпускала с легким сердцем. Дома и в саду хватало дел, Замира в гости приглашала, мы вместе готовили ужин, пекли хлеб. Иногда к ней приходили пожилые подруги, приносили домашнее вино, пели песни на разных языках. Я отдыхала в их компании, рассказывала о своем детстве в Чаргане.

Поделилась наблюдением, что нашла приют в поселке, который близок по звучанию. Чарган – Чакваш. Господь сюда нас привел. Перст судьбы. Значит, так надо.

Женщины степенно кивали, со всем соглашались.

В начале зимы, когда Шадар снова уехал по делам на несколько суток, мне стало тоскливо в пустом доме. Карат подрос, очень меня забавлял, пыталась играть с ним во дворе, но холодный влажный ветер с моря загнал нас в дом. У Карата, конечно, была своя будка под хурмой, но в отсутствие хозяина я позволяла псу оставаться в комнатах.

Стала разбирать свои вещи, примеряла наряды у зеркала – все не то, чудилось, будто где-то далеко меня помнят и ждут. Может, у тети Хусы проблемы? Позвонила в Чарган – отвела душу. Потом помолилась за бедную Айзу – от нее никакой весточки не дождаться.

Пока лежала в сумраке на диване, вспомнились события прошлого лета, будто не со мной все случилось. Душа ныла, металась в четырех стенах. Тогда я аккуратно вырезала листочек из блокнота и начала писать письмо Тамаре Ивановне Чемакиной в Россию. Хотелось выговориться.

Рассказала, что у меня большой дом и сад, добрые соседи. Я вышла замуж и весной жду рождения сына, подробно описала, какие в Чакваше вкусные персики и груши. И адрес свой указала – «вдруг захотите ответить».

На другой день отнесла письмо на почту и забыла о нем. Сегодня муж приедет, готовлюсь к встрече.

* * *

Шадар не сдержал слово. Накануне новогодних праздников собрался в дорогу. Предупредил, что может на пару месяцев задержаться.

– Выпала интересная командировка. Привезу много денег.

– Разве нам не хватает? Будем скромнее жить.

– Не хочу скромнее, – оскалился Шадар. – Лев любит мясо и знает, как его добыть. Зачем ему питаться травой?

– Но у тебя работа опасная. А если не вернешься? Что с нами будет? – глухо спросила я.

– Настоящий воин ждет смерть как невесту, – напел Шадар, изображая пальцами, как перебирает струны гитары. – Для меня жизнь – это праздничный пир между боями. Я надолго застрял у стола, пора в путь. Не грусти, Мариам. Я уверен, ничего страшного со мной не случится. Просто подумай… у одних работа хлеб сеять и молоть муку, у других – скот резать. Некоторые люди как бестолковый скот, как сухая трава. Их не жалко.

– Ты страшные слова говоришь! Ты обещал мне другое…

Шадар положил руку мне на плечо, сжал в горсти волосы, потянул вниз, причиняя боль.

– Ты хорошая жена, Мариам. Сиди дома и жди мужа с работы. Думай о сыне. Соседи у нас надежные, всегда помогут.

В день отъезда Шадара пришло письмо из России. Тамара Ивановна ответила. Я с трепетом вскрывала конверт под пристальным взглядом мужа.

– Кто тебе пишет? – допрашивал он.

– Знакомая моего отца, – солгала я. – Сам он не хочет со мной общаться.

– Где это место – Курган?

Пришлось открывать карту на ноутбуке. Шадар долго изучал незнакомую территорию, потом довольно кивнул.

– В глубине страны – хорошо… В Сибири холодно, но спокойно. Ближайшая граница Казахстан, но вряд ли русские будут с ними воевать. Храни адрес, Мариам, вдруг пригодится.

Шадар заставил меня прочесть письмо вслух, а я боялась, что Тамара Ивановна будет о Мише спрашивать. Слова вязли в горле, строки расплывались перед глазами. Но женщина из далекой Сибири сообщала, как много выпало снега в декабре, хвалилась новой баней и воротами усадьбы. Спрашивала, какие цены в Чакваше на сахар и молоко. Приглашала в гости на лето, делилась планами на посадку картофеля, мечтала о теплице для помидор. Желала мне добра и крепкого здоровья. Ни слова о сыне-солдате.

У меня на душе полегчало. Тон письма был ровный и теплый, так мог писать только человек, у которого все хорошо.

– Так ты в Курган летом собралась? – прищурился Шадар.

– Она из вежливости зовет, – объяснила я. – Мы даже ни разу не виделись. Сам посуди, куда мне ехать с малышом?

– Я же везде тебя найду, Мариам. Помни! – пригрозил Шадар.

– Я знаю…

Первые дни без него плакала – тосковала, а потом привыкла. Замира правильно сказала, в моем положении нельзя печалиться.

– Ты что грустишь? У тебя муж за деньгами поехал, радоваться надо. Как без денег прожить?! Сколько помню, мужчины всегда вахтой работали. Отец мой на всю осень уезжал в горы, стриг овец. Своего месяцами не видела – стройки по всей стране. Заняться тебе нечем, Марьяна, без дела сидишь, руки не заняты, – ничего, скоро сынок родится, скуку сразу забудешь.

Я не хотела бездельничать. Еще осенью нашла в интернете курсы расширенного изучения английского языка, получила хорошую языковую практику, общаясь с личным коучем. Каждую субботу ходила в местную школу на лингвистический кружок. С учительницей подружилась. Она всего на пять лет старше меня, приехала из Осетии.

Мне бы тоже хотелось работать в школе, но за плечами лишь неоконченное Гуричанское училище. Можно поступить на заочное отделение университета в ближайшем городе. Прием заявок будет весной. Я буду готовиться. Об этом и написала Тамаре Ивановне во втором письме. Осторожно спросила, одна ли она живет, кто помогает по хозяйству. Не осмелилась про Мишу завести разговор. Если жив, сам может привет передать. А если нет – зачем бередить рану. На всякий случай указала в письме свой телефон. Вдруг Тамара Ивановна захочет позвонить…

Перед рождением Рустама Шадар снова уехал. Словно нарочно бежал от меня, сославшись на серьезный заказ. Я больше не спорила, не упрекала. Замкнулась в себе, засыпала и просыпалась с мыслями о маленьком человечке, который скоро криками огласит дом, переменит всю мою жизнь. Часто разговаривала с сыном:

– Рустамчик, птенчик мой! Золотце мое, сахарный пряничек, ласточонок ненаглядный! Буду тебя любить… Все тебе расскажу про себя, ничего не утаю. Ты моя опора, моя защита. Станешь большой и умный. Красивый и смелый. Лучше всех. Дороже всех.

Он родился ранним апрельским утром, изрядно намучив меня и врача, потом лежал на моей груди теплый, мокрый комочек – хотелось плакать от счастья. До чего крохотные и нежные пальчики, страшно коснуться. Беззащитный, несмышленый и самый родной.

Родственник Замиры привез нас из города в Чакваш, соседи приходили с подарками и поздравлениями. Я чувствовала себя царицей. Вот Шадар приедет – обрадуется! Сынок крепкий, здоровый, попьет маминого молочка и спокойно спит.

Через несколько дней муж с незнакомого номера позвонил.

– Как вы?

– Рустаму уже неделя. Когда приедешь, отец?

Я услышала в трубке глубокий вздох и несколько слов на чужом языке, наверно, Шадар, молился своему неведомому богу.

– Спасибо, любимая! Как там Карат, наверно, еще подрос?

– Да-да… – рассеянно отвечала я, немного обиженная.

"О собаке спрашивает наравне с сыном".

– У вас все хорошо, Мариам?

– Хорошо. Ждем тебя.

– Скоро приеду.

Шадар оставался дома два месяца. Рустамчик весной заболел – насморк, сыпь на спине и ножках. Сутками плакал, просился на руки, медленно прибавлял вес. Врачи подозревали аллергию на цветочную пыльцу, пришлось ехать в город, проходить многочисленные тесты. Я почти не спала, перестала за собой следить, дом запустила. Шадар бродил по лесам или выезжал к морю. Наверно, мы ему надоели.

Иногда я замечала, как он стоит у детской кроватки и серьезно рассматривает сына, а потом презрительно кривит губы. Как-то даже сказал:

– В тебя пошел, глаза синие, пугливые, как у загнанного зверька. Ничего моего не вижу! Хилый, плаксивый. Короста неделями не слазит. Что с ним такое, а? Какие лекарства еще нужны?

Я стерпела обиду. Окаменела душа. Вот уж правду говорят, не в деньгах счастье. Шадар не жалел средств, а сыну лучше не становилось. Я купала его в целебных травах, заговоры и молитвы читала по советам старой соседки. Потом заметила, Рустам тяжело переносит жару. Мы установили кондиционер и гуляли во дворе на рассвете или вечерами. Сынок посапывал в коляске, а я пыталась читать учебники, но ничего в голове не оставалось. Про заочное обучение пришлось забыть, как и про уроки английского.

В августе Шадар сообщил, что уезжает надолго. В последнюю ночь был непривычно откровенен. Казалось, его гложет недовольство. Что-то не ладится в жизни. И на войне и в миру. Я давно заметила, что у него были определенные принципы. Он отказывался напрямую сотрудничать с русскими или англоязычными агентами, но невольно поддерживал интересы тех или других.

Шадар пафосно заявлял, что родины у него давно нет. Ее предали, разграбили, уничтожили…

– Я работаю только за деньги! Доллар дороже, значит, выбираю доллар.

Но Шадар не был слепой машиной смерти, я знала, что в разгар опасной операции он мог принять собственное решение, изменить ход игры. Что им на самом деле руководило? Может, каприз, может, поиски справедливости и попытка хоть немного изменить чьи-то жестокие решения наверху.

– За мою голову обещана большая награда, Мариам! Ты спишь с мешком золота.

– Мне живой муж нужен, – шептала я со слезами. – Останься с нами, не покидай! Нам плохо без тебя.

Он только широко улыбнулся и вздохнул. Он уже не здесь.

Я убеждала себя, что люблю Шадара. Это была моя работа. За нее я получила дом и средства на содержание сына. Ноутбук, наряды, сладости, книги… И смысл моего жалкого существования.

Что я смогла бы одна? Мама не справилась, но завещала мне быть счастливой. Значит, я должна быть сильнее, переломить все невзгоды и найти свой путь.

Глава 22. Приглашение

Раньше я любила и очень ждала весну, теперь страшусь ее приближения. Сынок начинает болеть, а муж уезжает на свою опасную вахту. Туда, где жарко и ветрено, за каждым камнем или разрушенным зданием стережет смерть. За последний год у мужа прибавилось седины в бороде, а на голове не слишком заметно, стрижется коротко.

– Война нужна для поддержания баланса в социуме, – говорит Шадар. – Представь, что все люди на земле живут одинаково богато и сыто, медицина отодвинула старость, победила недуги. Люди начнут размножаться, как крысы – им не хватит еды и места. Они все равно передавят слабых, начнут жрать соседей и, в конце концов, подохнут от эпидемий. Война – есть великий регулятор и санитар.

– Но она забирает лучших! – спорила я. – Самых сильных и храбрых мужчин забирает.

– Может, самых невезучих, – смеялся Шадар. – Да, я против того, чтобы воевали мальчишки, пусть сначала оставят потомство. В итоге выживут те, кто сумеет сбиться в большую, крепкую стаю, в совершенстве освоят искусство борьбы. И моя скромная задача этому научить. За хорошие деньги, конечно.

Меня ужасала его холодная логика. Если по телевизору шла информация о сборе средств на операцию больному ребенку, Шадар заявлял, что эта пустая суета, поскольку младенцы с изъянами должны быть утилизированы, как ошибки природы – «человеческий мусор».

– Так честнее, Мариам! И сами не мучаются и родителей не заставляют страдать. Беда современного общества в излишней гуманности и сентиментальности. Цивилизация вырождается. Богатые чахнут, жиреют, впадают в разврат от пресыщенности и скуки, а бедные отупели от безысходности, боятся взять в руки оружие, трясутся над своим жалким пайком.

– Ты коммунистом стал? – усмехнулась я.

Шадар возмущенно вскинул брови.

– Я – реалист. Сумею выжить и приспособиться к любым условиям. Мне плевать на судьбы мира, всех ждет один конец. Но порой небеса посылают чудесные дары, дразнят иллюзией близкого счастья… надо брать его в руки, лишь остерегаться подделки.

– Ты разочарован в домашнем уюте? Тебе скучно с нами? – напрямик спросила.

– Я никогда не верил в чудеса, Мариам!

В каждом жесте, обращенном ко мне, чудился скрытый упрек. Может, я сама себя накрутила… Шадар больше не читал мне стихи и не называл ласковыми словами, стал уезжать на три-четыре месяца и возвращался без предупреждения – огрубевший, страшный, чужой. Рустам отвыкал от него и не шел на руки, заливался плачем, цепляясь за мою шею.

Сынок медленно рос, поздно заговорил, я объездила в городе лучших врачей, занималась с ним по разным методикам, делала массаж, учила рисовать пальчиками, заказывала дорогие развивающие игрушки. Радовалась каждому маленькому успеху.

Детский плач раздражал Шадара, потому он обустроил в мансарде комнату для себя, там курил и слушал в одиночестве заунывную тягучую музыку.

Когда уходил в лес, я осторожно забиралась наверх и, вдыхая сладковатый запах самокруток, забирала грязную посуду, торопливо протирала пол, находила маленькие пакеты с белым порошком или полусгоревшие бумажные деньги разных стран.

Находила утешение в переписке с Тамарой Ивановной. Летом она рассказывала о невиданном урожае огурцов и борьбе с колорадским жуком на картофельном поле. Зимой с юмором описывала побег двух крольчат из клетки, мягко упрекала, что я не отвечаю на звонки. И тут же оправдывала.

«Наверно, очень занята, я же понимаю – ребенок, хозяйство… Вот Рустамчик подрастет, и весной приедете к нам в гости, может, ему будет здесь легче. А понравится, так и совсем останетесь, дом большой, места всем хватит».

Я изорвала это письмо в страхе, что Шадар прочтет и рассердится. Набралась храбрости, позвонила Тамаре Ивановне, и с той поры переписка наша прекратилась. Стали общаться по телефону, поздравляли друг друга с праздниками, обсуждали погоду на юге и в Сибири. Мне было приятно слушать мягкий, рассудительный женский голос из местности, где, возможно, до сих пор живет мой отец. Так я становилась чуточку ближе к нему.

Накануне трехлетия Рустама я посоветовалась с врачом. Да, надо попробовать на время сменить климат. Осталось договориться с Шадаром и планировать поездку в Россию. Если отпустит…

– Это же ради сына! Всего на два месяца, самых тяжелых здесь, – умоляла я.

– Меня тоже не будет дома. Карата оставишь Замире? Не жалко?

– Ты больше думаешь о собаке, чем о Рустаме!

– Я не виноват, что ты больного ребенка родила!

Через неделю он уехал, а мы с Тамарой Ивановной подробно обсудили маршрут из приморского Чакваша до сибирского села Малыши. Сначала пересечь границу с Россией и добраться до аэропорта в Сочи, а там прямой рейс до Кургана.

– Марьяночка, прислать тебе деньги? Ты не стесняйся, моя хорошая, у меня есть…

– Спасибо, не нужно, нам хватит на дорогу и на проживание. Мы не нахлебниками приедем, – гордо отвечала я.

Срок вылета был назначен, билеты куплены, Тамара Ивановна заверила, что встретит нас в Курганском аэропорту. Теперь я волновалась за Карата, как он останется с соседкой. Замира не будет его выгуливать, просидит наш пес все лето на цепи. Жалко.

После мучительных сомнений еще раз позвонила Тамаре Ивановне: "Примете нас с мохнатым товарищем?" Получив положительный ответ, я начала торопливо готовить Карата к перелету, предстояло собрать нужные справки в городской ветклинике. И эту суету мы прошли быстро, хотя за приличные деньги.

* * *

Прилетели мы рано утром, в Кургане ливень, хорошо, я заранее посмотрела в Интернете погоду за Уралом, запаслась теплой одеждой. Рустамчик устал во время дороги, капризничал, а Карат, увидев меня после багажного отделения самолета разразился бешеным лаем радости и обиды одновременно. Тоже нервничал.

И вдруг к нам подошел Миша. Подхватил мой чемодан и буднично спросил:

– Как долетели? Привет!

Рустамчик хныкал, жался ко мне, Карат сердито рычал, натянув ремень, на нас возмущенно оглядывались люди, а я не могла слово сказать, только кивнула. Так молча и направились к выходу, на улице холодный ветер ударил мне в лицо, освежил чувства, вернул дар речи.

– Почему ты нас встречаешь? Где Тамара Ивановна?

– Дома ждет. Со мной собиралась, но я решил, что в машине одним вам будет комфортнее. Хороший пес! Я таким и представлял.

– Почему она не сказала про тебя? Я сама боялась спросить…

– Все нормально, Мариш, все нормально, – глухо повторял повторял Миша. – Залезайте внутрь, а то промокнете. А-а, вот сынишке твоему подарок!

На заднем сидении серебристой "Тойоты" лежала коробка с игрушечным роботом. Карат первым запрыгнул в салон, потом я с Рустамом.

– Все равно это как-то не правильно. Мог бы хоть строчку написать или позвонить.

Миша повернулся в водительском кресле, посмотрел мне прямо в глаза.

– А ты бы приехала к нам, если бы знала, что я здесь?

– Наверно, нет, – честно призналась.

– Ну, вот и ответ! Думаешь, я не хотел с тобой поговорить? А вдруг неприятности будут. У тебя, имею в виду.

– Все равно… – спорила я.

– А мне не все равно! – буркнул Миша.

Дождь заливал окна, Рустамчик занялся роботом – выдвинул из его плеч пушки, восторженно гудел, забыв тяготы долгой скучной дороги, Карат лизнул мне запястье и притих, переживая стресс клетки в багажном отсеке.

– Ты с мамой живешь? – робко спросила я Мишу.

– У меня в Кургане квартира, мать навещаю по выходным.

– А где работаешь?

– Частное охранное предприятие.

Я хотела еще много вопросов задать, но показалось, что он отвечает сдержанно, неохотно. И зачем нам общаться, Миша просто отвезет меня в Малыши, как просила Тамара Ивановна. Внезапно идея погостить в Сибири показалась ошибкой. Как нас примут в чужом доме? Сколько Рустам будет привыкать к новой обстановке? Может, уже через пару дней придется прощаться.

Заметила, что Миша часто поглядывает на нас в зеркало заднего вида.

– Устала? Ничего, в деревне тихо, спокойно, отдохнете.

– Я ведь тоже в маленьком поселке жила, не в столице. И кажется, не слишком перетрудилась.

– Надолго отпустили тебя? – поинтересовался Миша.

Задумалась, не сразу поймала внимательный взгляд его серых глаз. Наверно, хочет о муже спросить. Отвечала уклончиво:

– До середины лета останемся, если можно. Врач рекомендовал. Странно, да? Обычно советуют ездить к морю лечиться…

– А зря! У нас хвойный лес кругом, воздух чистый. Санатории с минеральной водой.

Миша говорил медленно, будто тщательно подбирая слова. А я украдкой рассматривала его, вспоминала. Вроде бы, не слишком изменился, голос только грубее стал.

Тамара Ивановна встретила нас во дворе. Худощавая пожилая женщина с добрыми глазами. Ее радость была такой искренней и бурной, что мне стало неловко. Также присутствие Миши стесняло. Он коротко приветствовал мать и стал вытаскивать вещи из машины. Рустам спал у меня на руках, я чувствовала себя измученной.

– Марьяночка, в дом, проходите скорее в дом! – приглашала Тамара Ивановна. – Вот сюда, в комнату, укладывай на кровать… Ни-ни-ни, пусть спит в ботиночках, нарочно покрывальце постелила.

Когда я вернулась на крыльцо за чемоданом, увидела, что Миша пытается накормить Карата возле новенькой собачьей будки.

– Он не будет брать еду от чужих!

– Я так и подумал. Даже воду не пьет. Преданный пес.

Карат успел будку пометить, теперь обнюхивал скамью, на которой сидел Миша, и вдруг вытянулся в сторону сарая, поднял уши.

– Там у нас кролики. А свою Герду я дяде Саше пока отвел, а то бы устроили свару. Ничего, обвыкнется пару дней, потом верну. Герда старая сука, спуску ему не даст.

Миша усмехнулся и посмотрел на меня, будто приглашая к разговору. Захотелось прикрыть лицо или вовсе убежать в дом. После рождения сына и частых его болезней я словно в незримом коконе жила, не обращала внимания на людей вокруг. Наверно, на меня и раньше мужчины смотрели, особенно в городе, но я не различала лиц, не оборачивалась на комплименты или восхищенное цоканье.

И себя почти перестала считать женщиной. Особенно, когда Шадар уезжал. Но взгляд Миши что-то напомнил, разбудил. Стало жарко и стыдно. И надо бы отвернуться, да побоялась, что Карат набедокурит в гостях. Пришлось самой его привязать и налить из бочки дождевой воды. Потом присела на колени, обняла мохнатую шею, долго успокаивала. Его и себя.

Миша стоял рядом, у меня сердце колотилось, щеки горели. Как не заметить…

– Ты не заболела? Мариш, у нас баня готова. Думал, помоетесь с дороги. А если температура, нельзя же.

– Меня зовут Марьяна. Марьяна Шумилова.

– Понял!

Показалось, я слишком жестко ответила, и не хотелось его обижать. Он даже на шаг отступил, вытащил из кармана куртки сигареты.

– Миша, прости. Я очень рада, что ты здесь.

«Не так… не так надо говорить…»

– Я рада, что ты вернулся домой. И письма мои, наверно, читал? Ну, хотя бы намекнуть могли…

«Опять не то, упреки какие-то глупые!»

– А что бы это изменило? – буркнул Миша. – О чем писать-то вообще? Я долго в больничке лежал, потом мать захворала, не мог ее оставить, а надо было искать работу. Я же со службы ушел, а на две пенсии не пошикуешь. Одни лекарства ее чего стоили. Ну, хату в городе сдавали – выручала первое время, пока меня не взяли в «Броню». Там хорошо платят, не жалуюсь.

– А семья? – вырвалось у меня.

– Не до этого было, – он тяжело вздохнул, опустился на скамью и закурил, глядя в сторону. – А как у тебя… все?

Тамара Ивановна открыла кухонное окно, замахала рукой, приглашая к столу.

– Сейчас придем! – негромко ответил Миша, смял сигарету и поднял на меня взгляд. – Посиди со мной, я через часик уеду.

Послушно опустилась на другой край скамьи, обеими руками сжала ворот курточки.

– Мы живем хорошо, Рустамчик только болеет часто. Врачи говорят, с возрастом окрепнет иммунитет.

– Муж не обижает?

Я замотала головой, и вдруг стало тесно в горле, больно дышать, сами собой полились слезы. Какой стыд! Миша неловко обнял меня, я спрятала лицо у него на груди и разрыдалась в голос. Давно никто не видел, как я плачу. Шадар бы скривился и ушел, но сначала отхлестал обидными словами. Рустаму тоже нельзя показывать, тотчас переймет настроение, будем реветь вдвоем.

Миша застал меня врасплох, сказалась усталость и тревога, да и он не совсем чужой – Миша. Я его знаю немножко.

Вот опять что-то странное шепчет над моей головой.

– Не бойся, Мариш, тебя никто больше не обидит. Слышишь? Никто больше не тронет. Я тебе обещаю.

Глава 23. Ветка черемухи

Мы прекрасно устроились в доме Тамары Ивановны. Рустамчик уже через три дня стал называть ее баба Тома (она научила), уверенно топал за ней кормить кроликов и кур, подружился со старой солидной Гердой, перестал хлюпать носом и даже немного округлился на личико.

А меня не оставляло смущение. Почему Тамара Ивановна так внимательна и заботлива? Приняла нас, как дорогую родню, отказалась взять мои деньги за проживание, обещала Рустамчика разговорить.

– У него глазки умные, к зиме он у нас начнет песни петь и стихи читать с выражением. Я его всему научу. Я умею.

Тамара Ивановна раньше заведовала в Малышах детским садом. Показывала фотографии и вырезки из районной газеты, где отмечали ее работу, хвалили методы.

– Детки – это же самое главное, Марьяночка. Как без деток жить? В них-то вся радость и смысл. Мы уйдем – детки останутся.

Иногда она казалась мне странной немного. Выключала телевизор, когда начинались новости или боевик. Со дня приезда считала меня членом семьи, причем общались мы исключительно на бытовые темы или вспоминали что-то из давней истории. Тамара Ивановна ни разу не спросила меня о родителях или муже. Она ограничила свой мир до размеров двора и с опаской выглядывала наружу.

Миша потом объяснил.

– Врачи говорят – результат стресса. Защитная реакция организма. Вытеснение чего-то там… А! Не важно. Может, просто возраст. Мать чудит иногда, ты не удивляйся. Хочет верить, что Рустам ее внук, так пускай. Тебе разве жалко?

Я смотрела на него испуганно, сердце заливала горячая волна. Теперь понимаю причину такой заботы.

– Но ведь это неправда!

– Ей надо кого-то нянчить-учить, пусть займется и тебе польза. Увидишь, парень, правда, скоро запоет.

Миша добродушно посмеивался, а мне хотелось зажмуриться. Не могла выносить его прямой взгляд, краснела, кусала губы.

– Ты не волнуйся. Она умеет с маленькими… еще бы работала, если б меня… – он кашлянул, прочищая горло. – Меня же тогда совсем разбитым привезли. Ну, с виду целый, а так… короче, долго отходил от контузии. Мать сидела со мной. А потом письмо твое получила. Спрашивает, кто такая Марьяна. Я говорю – девушка, которая меня спасла.

– Но все было не так! – ахнула я.

Миша устало покачал головой, закрывая глаза.

– Надо же было ей что-то сказать. Дальше-больше… теперь ты для нее – свет в оконце, а Рустамка – любимый внучок. Ей легче от этого, понимаешь?

– Вот женишься и настоящих внуков маме привезешь, – бормотала я.

– Это вряд ли, – тихо сказал Миша, прищурившись на облака, плывущие над ветвями большого раскидистого дерева с мокрыми, черными ветвями.

Когда листья пойдут, здесь все будет уютно и красиво. Скамейка наша спрячется внутри зеленого шатра. Я поймала ближайшую тонкую веточку с набухшей почкой, спросила Мишу, что это за растение.

– Черемуху не узнала? – усмехнулся он. – Ты потри кору и вспомнишь по запаху.

– Ой, не надо ломать!

– Можно мне тебя называть Маришей?

Неожиданно спросил, а сам сжимал двумя пальцами ветку и смотрел на меня в упор, чуть склонив голову. Больше не улыбался. Я растерялась, кивнула. А когда он попробовал обнять, дернулась в сторону и твердо сказала:

– Не делай так больше. У меня есть муж.

– Где он? – резко спросил Миша.

– Не знаю, уехал на заработки.

– Ты его любишь?

Я задержала ответ всего на секунду, на один удар сердца – хотела заглянуть в себя, но Миша поднял руки, словно запрещая мне говорить.

– Да все равно! Мне все равно. Я тебя вижу, и вот здесь тепло делается. Хочется дальше жить, ждать чего-то…

Он положил руку себе на грудь.

– Я тебя во сне видел. Еще там в Тугабе. Я не вру.

Меня охватил озноб, в глазах потемнело. Я подошла к Мише совсем близко.

– Это правда, что в Тугабе один человек ночью дал тебе оружие и рассказал, где держат русских солдат? На каком языке он с тобой говорил?

Миша пожал плечами, заметно напрягся.

– На нашем, как мы с тобой, только с большим акцентом, я еле понимал, чего хочет. Сначала думал, проверка.

– И как же поверил?

– Фу-фу-фу! – отрывисто выдохнул Миша, – а я рад, что ты сама начала. Я позже хотел на эту тему с тобой. Короче, он мне привет от тебя передал и спросил, не надоело ли дерьмо жрать и не хочу ли я кого-нибудь зарезать. И сунул нож. Хороший такой тесак. Потом в темноте собрал мне АК. Быстро, сука! Секунд за двадцать. Отомсти за Марьяну, говорит. Ее больше нет. Ну, мы пошли… Часового у ямы он сам снял, второго – я. Показал, как пройти к складу. А дальше все как в кино. Бах, трах – та-та-та-та… Не знаю, как выжил. Честно.

Миша очень замысловато выругался и покосился на меня.

– Прости.

– Это был Шадар, – чужим, сдавленным голосом сказала я.

– Кто? – нахмурился Миша.

– Шадар. Мой муж. Он хотел с Абдулем поквитаться. Я тут не причем. Я ничего не знала. Я слышала взрыв, мне сказали, что русских убили.

– Да мне просто повезло. Может, твоими молитвами. Я в госпитале думал о тебе, видел твои глаза. У тебя глаза красивые…

– Миша, не надо! Прошу тебя.

Я отчаянно замотала головой, ухватилась за ветку черемухи и случайно ее надломила.

– Ну, вот, теперь листочки не раскроются. Жалко.

– Да, фигня! – утешал Миша. – В банку с водой поставишь, еще и цветы пустит. Я люблю, когда черемуха цветет. Запах обалденный. Голова кругом идет. Уже скоро, в мае. Сама увидишь.

В эти выходные Миша остался ночевать в материнском доме, а не уехал в город, как бывало раньше. Я думаю, он из-за нас с Рустамом уезжал, давая возможность привыкнуть. Может, наш разговор у черемухи что-то изменил.

До вечера мы с Мишей больше ни слова друг другу не сказали, он ходил по двору задумчивый, хмурый, в сумерках долго гулял с собаками у реки. За ужином почти ничего не ел, хотя Тамара Ивановна испекла пирог с красной рыбой и пожарила сырники. Рустаму они нравятся, правда, лишь с подсахаренной сметаной.

А я первый раз попробовал такое блюдо, чтобы творожные лепешечки залить горячим малиновым киселем. Очень вкусно. Надо запомнить.

Тамара Ивановна постелила Мише на втором этаже, там оборудована маленькая теплая комната, и я невольно вспомнила Шадара, который тоже поднимался спать наверх, когда оставался дома. Сердце сжалось. Долго не могла уснуть, тихонечко целовала сынишку – пригрелся возле меня, любит укрываться с головой, будто чего-то боится. Но дышит легко, бесшумно – это меня радует. Отступает наша болезнь.

На рассвете меня разбудил дикий нечеловеческий вопль. Я подскочила на кровати, не знала, куда бежать, наклонилась к Рустаму – он только пошевелился и натянул одеяло на голову. Хорошо, что не проснулся. В комнату заглянула Тамара Ивановна в ночной рубашке с растрепанными седыми волосами.

– Это ничего, не волнуйтесь. Это у него бывает во сне. А вы не вставайте – не вставайте! Зачем? Рано еще.

Я выглянула в коридор и увидела, что она торопливо поднимается к Мише. Я поняла. И еще поняла, что мне не убежать, не спрятаться от войны. Она уже пометила меня черным знаком беды и везде отыщет, чтобы вцепиться в горло, лишить дыхания, заглянуть в лицо бездонными провалами глаз, забрать душу.

Шадар никогда не кричал во сне. Он преданный пес войны, неистовый паладин хаоса, способный комфортно существовать только на острие смертельной борьбы. Адреналин в крови как любимый наркотик. Это зависимость стала судьбой. Но я так не хочу, не могу – я слабая веточка, я сломаюсь.

Утро выдалось солнечным, теплым. Огуречная рассада на нашем подоконнике вытянулась, выпустила длинные пружинки усов. Земля в горшочках сухая, вот и нижние листики вянут. Скорее умыться и набрать воды.

Миша на кухне обсуждает с матерью покупку материала для второй теплицы, где будут высажены помидоры. Тамара Ивановна уже закаляет рассаду в веранде, выносит на несколько часов из дома. Каждый горшок аккуратно подписан.

– Шестьдесят корней в этом году! И все лучшие, проверенные сорта.

– У тебя каждое лето лучшие, – бурчит Миша, – потом не знаешь, куда помидоры девать. Раздаешь по соседям.

– Не раздаю, а меняю на молоко или ягоды, – убеждает Тамара Ивановна.

– И варенье киснет потом. Ты же его не ешь. И я не ем.

– А теперь у нас Рустам. Ему нужны витамины.

Я замираю в дверях, сомневаясь, не подождать ли пока Миша позавтракает и уйдет во двор. Пластмассовую синюю лейку могу и в душевой наполнить. Но меня замечают.

– Марьяночка, проходи, садись! Тебе зеленый чай заварить? Миша новый какой-то привез, наверно, хороший. И сыр я порезала. Вот бутерброды.

– Спасибо, я пока есть не хочу.

Миша откинулся на стуле, деловито похлопал ладонями по столу.

– Так. Кролики еще не надоели? Может, вас на карусели отвезти? Или в парке погуляем. Я тут пробил, где батутный центр и всякие аттракционы для маленьких…

– Нет нужно, – натянуто засмеялась я. – Нам больше нравится в Малышах. Сегодня опять пойдем с Каратом на берег.

– Ой-ой, только осторожно, чтобы Рустамчик ноги не промочил. Посмотрю, не проснулся ли…

Тамара Ивановна взяла мою лейку и выскользнула из кухни. Миша посмотрел ей вслед, встал из-за стола и уже другим тоном сказал:

– Тебя кто так запугал? Я ж не на танцы зову, а в городе погулять с ребенком. У меня выходной. Есть время и деньги. Я хочу тебе город показать.

– Я знаю, что такое город. Не в пещере росла. И не надо на нас тратиться лишний раз, мы и так живем здесь на всем готовом. Миша, ты не обязан нас развлекать.

– Меня видеть противно, так и скажи!

– Нет-нет! Почему ты так сразу…

– Марьяна, я не слепой. Ты боишься в кухню зайти, когда я один. Без меня вы тут с матерью смеетесь, а стоит мне появиться – щёлк замочек. Мать болтает, ты молчишь. Я тебя чем-то обидел? Скажи. Или плохие воспоминания?

– Ну, как ты не понимаешь!

Я пальцы переплела, прижала ладони к груди, пыталась объяснить, кажется, опять не о том говорила.

– Мы приехали не навсегда. Я уже столько домов поменяла. Боюсь привыкать. На чемоданах живем.

Миша ходил по кухне взад и вперед, рассуждал вслух.

– Это зависит только от тебя. Оформишь гражданство, останешься. Мы поможем, прописку сделаем – все, что нужно. Ты посмотри, как мать расцвела, перестала надо мной трястись. И Рустам не болеет. Уж не знаю, кто кому больше нужен и выгоден. Но я уже по твоим письмам понял, что хурма на юге бывает с кислинкой.

– Ты неправильно на меня смотришь! – чуть язык не прикусила, а вдруг обидится. – То есть на все это… и на меня тоже.

Миша остановился у плиты боком ко мне, удивленно пожал плечами, потом шагнул к окну, приоткрывал раму, чтобы впустить с улицы утренний холодок. Будто сам себе пробормотал:

– Влюбился, наверно. Со мной такое редко бывает. Как удар по затылку. И не увернешься.

– У меня есть муж… – простонала я.

– И это единственная проблема? – сухо спросил Миша, повернувшись. – Когда он приедет за тобой? Вот и поговорим. Мы ведь уже знакомы, хотя плохо запомнил его лицо. Для меня они все – как один…

– Ты не знаешь, какой он человек! – в ужасе прошептала я.

Невозможно даже представить подобную встречу в доме Тамары Ивановны.

– А ты разве меня хорошо знаешь? – почти весело спросил Миша и тоже осекся. – Все-все, хватит, забыли. А то наговорю тебе ерунды, завтра же сбежишь на вокзал.

Тамара Ивановна вернулась с мисочкой, полной куриных яиц. Довольная, раскрасневшаяся.

– Может, омлет вам сделать из свеженьких? Или оладушки? Миш, ты куда собрался, ты же не поел!

– Пройдусь, душно в доме.

Кажется, его раздражала чрезмерная опека матери. И сейчас он задерживается на все выходные только ради меня. Думать об этом было мучительно и приятно. Ах, если бы между нами возникли легкие дружеские отношения! Но приличная замужняя женщина не может дружить с чужими мужчинами, если они не совсем дряхлые старики. Мише до такого возраста еще далеко.

Значит, меня ждет очередной беспокойный весенний день, и будут случайные взгляды и короткие отрывистые фразы о погоде и ласточках, и прогулка втроем у реки, не считая собак – заводного Карата и степенной, хромающей Герды. И захочется, чтобы замедлилось время, когда придется прощаться с Мишей до следующих выходных. А потом я начну считать: понедельник, вторник… четверг, пятница…

В этот раз я одна вышла за ворота его провожать. Тамара Ивановна осталась с Рустамом, слишком он рвался в машину к «дяде Мисе», а я хорошо знаю, что мужчин нервируют детские истерики.

– Ну чего он плачет? И так долго по селу катались. Буду в Кургане, позвоню ему, трубку не отбирай. Он уже взрослый пацан, у нас свои разговоры.

– У Рустама скоро день рождения. Ему надо новую обувь посмотреть на лето и какую-то развивающую игрушку… краски, фломастеры. Свозишь нас в город, когда будет время?

– Позвоню на неделе, решим, – кивает Миша и уже за рулем рассуждает:

– В пятницу отпрошусь у Шумилова, потом отработаю в праздник.

– У кого отпросишься? – удивилась я.

– Начальник мой. Глеб Андреич Шумилов, – Миша с досадой сжал пустую сигаретную пачку. – Младший хозяин. А что такое? А-а… Точно! Однофамилец твой. Случайно не родня?

– Почему младший? – деревянным голосом переспросила я.

– Так всем же Старик управляет. Шумилов-старший. Группа компаний «Сибстрой». Не слышала? Гремит на всю область. Большой строительный бизнес плюс фермерское хозяйство. Вроде хобби Старика. В Малышах тоже арендует поля, недавно тепличный комплекс построил. Но все равно у матери томаты вкуснее. Мариш, ты чего?

Он замолчал, тревожно поглядывая на меня.

– Задумалась. Рустама не слышно. Чем его баба Тома отвлекла?

– Садись. Съездим до магазина, куплю вам мороженого, – у Миши почему-то голос дрогнул.

– Спасибо! Мы сами.

– Ну, тогда просто посиди со мной еще пять минут. Чтобы на неделю хватило. Ладно-ладно, шучу, беги домой!

Он захлопнул дверь, и машина рванулась с обочины на дорогу. Из дома напротив смотрели в окна любопытные соседи, шушукались. А я стояла у ворот и повторяла про себя знакомое имя. Редкое имя.

Глеб Шумилов. Так зовут моего отца. Сейчас попрошу Тамару Ивановну посидеть с сыном, а сама включу ноутбук, найду информацию о директоре "Сибстроя".

Я хочу видеть его лицо, сравнить. И хотя потертой фотографии молодого русского мужчины у меня больше нет, до малейшей черточки помню лицо.

Глава 24. Май в Малышах

День рождения Рустама мы отметили в курганском детском центре «Муравьишка». Заказали аниматора в костюме пирата и шоу мыльных пузырей. После каруселей и горок Миша отвез нас в кафе. Пока ждали пиццу, у меня телефон зазвонил. Шадар хотел поздравить сына с трехлетием, потом спросил как у меня дела.

– Почему деньги с карточки не тратишь? Кто вас кормит?

Я торопливо вышла из-за стола, не могла говорить под тяжелым Мишиным взглядом. Только спртавшись за искусственную пальму возле окна, смогла отвечать мужу:

– Мы в селе живем, у Тамары Ивановны свое хозяйство. А сегодня я накупила Рустаму одежды. И себе тоже… Когда приедешь в Чакваш?

– Не скоро. Нравится тебе Курган?

– Мы же в селе… Рустам поправился, капли не нужны, а еще он стал больше говорить. Подрос.

– Значит, все хорошо. Я рад.

– Спасибо, что позвонил. Боялась, забудешь.

– Я помню все.

У Шадара сдавленный, приглушенный голос – уставший, больной. Я ждала вопроса о нашем возвращении. И еще о Карате. Шадар ведь не знает, что пса мы забрали в Россию.

– Береги сына, Мариам. Себя береги. Люблю вас.

Он редко говорит такое по телефону, у меня заныла душа.

– Шадар! Шадар, приезжай… Спаси Всевышний… что с тобой?

В ответ гудки. К столику вернулась сама не своя, сынок почувствовал тревогу, сразу потянулся ко мне. Для него отец – человек, из-за которого мама плачет. Который редко бывает дома, но вдруг появившись, забирает маму в комнату только для себя.

– Проблемы? – тихо спросил Миша.

– Нет. Просто он давно не звонил, я волновалась.

Миша криво улыбнулся, глядя в сторону. Пробормотал себе под нос странную фразу:

– Угораздило же меня, а? Прямо кино!

Казалось, он сердится. Не знала, что ему сказать.

– Спасибо за все, что для нас делаешь.

– А что я делаю? – неожиданно взвился он. – Хочу с девушкой посидеть в кафе. Вот и сижу. Вечером к матери торт для Рустама привезут. Он же сам выбирал – в форме зеленой машинки. Ну как, ждешь торт, Шумахер?

Рустамчик завертелся на стуле, довольный, уморительно попросил:

– Поедем скалей к бабе Томе! Ну, скалей!

– Пиццу доешь сначала, – благосклонно предложил Миша. – Не-не, колу тебе мать не разрешает, забыл? Это для взрослых. Вот сок пей. Ты ж яблочный любишь.

Слушала их разговор и сердце оттаивало. Наверно, я плохая жена своему мужу. Мне приятно гулять по городу с другим мужчиной, приятно кататься в его машине, смеяться его грубоватым шуткам. Рустам с Мишей подружились, а у нас натянутые отношения. Но уже не краснею и не отвожу взгляда, когда Миша на меня смотрит. Тепло делается в груди. Хочется быть красивой.

Сегодня в торговом центре я долго выбирала себе белье. Потом купила несколько заколок и дорогих резиночек для волос. И еще духи. Я вообще редко пользуюсь ароматами, ни один флакончик не привезла с собой из Чакваша. Но у женщины должны быть духи для настроения. Просто так. Хочу запомнить сегодняшний день.

Наверно, я плохая жена. Трачу деньги Шадара, чтобы немножко нравиться другому мужчине. Но небеса молчат, забыли обо мне. Промыты весенним дождем, обласканы русским солнцем. Не до моих грехов.

Миша сворачивает на узкую улочку, обсаженную крупными деревьями, уверенно заезжает во двор.

– Здесь на третьем этаже моя квартира. Отцово наследство. Черемуха прямо под окнами, видишь? А у соседнего подъезда сирень. Зайдете в гости?

– Неудобно, что ты! – отказываюсь я.

– Сказал бы я чего неудобно… – ворчит Миша.

Зато Рустаму интересно. Во дворе новенькая детская площадка, расписной городок, ребятишки играют.

– Ма-ам, туда!

– Оставь пацана, пусть поскачет.

Некоторое время мы наблюдаем, как Рустам возится в песочнице с двумя малышами. На мгновение меня охватывает грусть. В Чаргане бы уже давно зацвели яблони, а здесь только собираются разворачиваться листья. И погода обманчива. Миша сказал, даже в мае может выпасть снег.

– На черемуху всегда холода!

С детской площадки послышался шум. Рустам ссорится с мальчиком, отбирает его лопатку. Я испуганно бегу к песочнице, обещаю купить набор «копательных инструментов», но уговоры не помогают – дети ревут. Наконец, Миша хватает Рустама на плечи, уносит к машине.

– Что за выкрутасы! Маму надо слушаться. Маму надо беречь. И мне такие грязные, зареванные гости не нужны. Ты разве не знаешь, что сопливых парней в лифт не пускают?

Рустам шмыгает носом и судорожно всхлипывает.

– Хочу в лиф!

Миша заносит его в подъезд и мне приходится бежать следом. В квартире чудом обнаруживаются игрушки для мальчиков. Набор кубиков для строительства домов и пластмассовая дорога с паровозиками. Умытый, краснощекий Рустамчик ползает по полу, забыв о недавней истерике, а мы с Мишей проходим на кухню.

Я замечаю в раковине пару тарелок и стакан, собираюсь помыть, Миша не позволяет.

– Да брось ты чашки! Это с утра еще… Пошли, балкон покажу. Летом тут благодать. Птицы свистят. Хороший район, старый, обжитый.

– У тебя все есть – дом, работа, почему живешь один? – с легким упреком спрашиваю я.

– А с кем надо? – насмешливо спрашивает он.

– С женой. С детьми.

– Так я тебя ждал, а ты не очень торопилась.

– Я говорю серьезно.

– Я тоже.

– Здесь есть красивые девушки… – продолжаю я.

– Есть, – соглашается Миша. – Но меня на тебе переклинило, что поделать. Это еще с писем началось. Или раньше… Что-то в тебе такое… – он вздохнул. – Не знаю.

И вдруг схватил меня за плечи, притянул к себе.

– Только не надо сейчас про мужа заливать! Я все понимаю. И сам не подарок. Психованный. Ночами дергаюсь, бессонница достает. Выписали таблетки, еще хуже – начал днем глюки ловить. Смотрю на снег в материной ограде, а он в пятнах крови, зажмурюсь – проморгаюсь, уже зеленый или оранжевый. Что за хрень! Плюнул на лекарства, на… (брань) нужна такая помощь!

– Не ругайся, пожалуйста! – выдохнула я.

– Какая на… жена! Кому я нужен!

– Миша! Вызови нам такси. Наверно, мы зря зашли.

Он сразу притих. Отпустил меня, прижался лбом к стеклу.

– Не надо. Сам отвезу. Да я в норме, не бойся. Находит иногда.

Уже по дороге Миша сообщил, что в следующие выходные будет занят.

– Юбилей предприятия. Старик собирает на турбазе начальство. Потом у них сабантуй, шашлыки, музыка. Культурная программа, короче. Мне надо там быть.

– Можно с тобой?

– Так это не детский праздник, – Миша заметно удивился моему вопросу.

– Я без Рустама, конечно. Хочу послушать концерт. Или только сотрудников пускают?

– Да почему… Со мной пройдешь. А с чего вдруг? Не помню, чтобы рвалась в местное общество. Ну, хочешь – поедем.

Он не понимал моего желания попасть на чужой корпоратив. И я не могла объяснить больше. Мне бы только увидеть человека по имени Глеб Шумилов. Я к нему даже не подойду, посмотрю со стороны и прошепчу себе: "Мамочка, вот я его и нашла". А что дальше, сердце подскажет.

* * *

Тамара Ивановна достала со шкафа проигрыватель и стопку пластинок, хотела найти сказки и стишки для развития речи Рустама.

– У меня где-то были записи «радионяни», там веселые песенки и диалоги, пусть слушает.

– Я ведь ему и так каждый день читаю, еще мы хорошие мультики смотрим, разговариваем обо всем.

– Ребенку компания нужна. Может, попробовать в детский сад ходить? Хоть на полденечка до обеда. Привыкнет, сам будет проситься.

– А нас возьмут в Малышах? – усомнилась я. – Мы приезжие.

Тамара Ивановна обещала договориться. И включила магнитофон. Детские потешки Рустам слушал равнодушно, не отвлекаясь от своих машинок, а вот когда запел кубанский хор, живо оставил игрушки и подбежал к проигрывателю. Переводил восхищенный взгляд то на меня, то на Тамару Ивановну, вытянул губешки в трубочку, растопырил пальчики.

– Ого, как «гломко-о»! Ого-о! Там большие дяди поют.

Мы посмеялись, Рустам забавный был в этот момент. Он еще несколько песен прослушал и попросился на улицу, раскапывать собственную грядку под клубнику.

А после обеда к Чемакиным гость пришел. Я развешивала белье, когда послышался грозный лай Карата, а вот Герда не проявляла волнения, видимо, гость был ей знаком. У ворот стоял высокий худощавый мужчина в нарядной белой рубашке и черный брюках, на вид больше шестидесяти лет, – уперев ладони в бока, он сверху вниз сурово посматривал на Рустама.

И вдруг ехидно спросил:

– А эт-то что за цыганенок? Ты откуда взялся, малёк?

– Я не малёк! Я уже больсой! – набычился Рустам.

У меня сердце дрогнуло. Я бросила простыню обратно в таз и побежала к воротам.

– Это мой сын и мы не цыгане! Что вам нужно? – задыхалась от возмущения.

Мужчина откинул назад белобрысую голову и смерил меня пристальным взглядом, прежде чем нехотя процедить:

– Я пришел к Тамаре – давней подруге. А вас прежде здесь не встречал. Вот и спрашиваю, кто такие будете?

Отвечать мне не пришлось. Тамара Ивановна вышла на крыльцо, примирительно замахала руками.

– Максим Спиридоныч – это же гости наши! Марьяночка и Рустамчик. На лето приехали.

– Ну-ну! А Михаил часто бывает? – мужчина продолжал хмуриться. – Михаил в курсе?

– Так каждую пятницу и среди недели порой. Знает он – знает. Ты надолго, Максим? Пойдем в дом – напою чаем или чего покрепче найдем… Давайте-ка все за стол! Я вас познакомлю… Марьяна! Ты куда?

Я отказалась, увела сына за дом в огород, схватила лопату и сама взялась копать землю под луковую гряду. Руки дрожали. Пыталась успокоиться, ведь ничего плохого не случилось. Может, высокий старик не хотел нас обидеть. У Рустама, правда, волосы отросли, завились в смоляные кольца надо лбом – надо подстричь, летом будет жарко такую шапку на голове таскать.

«Цыганенок!»

Может, надо посмеяться и забыть, а у меня слезы в глазах.

– Мама! Летит… летит!

– Это бабочка, сынок. Пусть живет.

Я поправила платок, расстегнула верхние пуговицы на кофте, – отдыхала, опираясь на лопату, думала про себя, что работа от любой печали спасает. Теперь надо грабли найти в сарае, вот и готова грядка. А рядом будет морковь и свекла. Чуть дальше посадим горох. У Тамары Ивановны все тщательно спланировано и расчерчено в тетради. Мне нравится разглядывать и задавать вопросы про сорта и уход. Природа свои сроки знает, никуда не спешит, все придет в свое время – поднимется, листья расправит, принесет плод.

За моей спиной раздалось старческое покашливание.

– Ну-ка, девушка, одолжи инструмент!

– Какой? – растерялась я.

Максим Спиридонович снисходительно улыбается и протягивает руку за лопатой. Приходится мне отступить на шаг.

И все же не думала, что строгий старик станет копать землю в своей чистой выходной одежде. Но ошиблась. Скоро на белой рубашке Максима Спиридоновича показались влажные пятна от пота. Работал он лихо, то и дело удобнее перехватывая лопату и сплевывая на широкие ладони.

Я не стала стоять над душой, принесла грабли, занялась своей грядкой. Какое-то время мы молча трудились бок о бок, потом Спиридонович весело сказал:

– Значит, Марьяна… А по отчеству вас как звать-величать?

– Глебовна.

– Ух, ты!

– Да, у меня русский отец, только он обо мне даже не знает.

– Так покажись! – советует Спиридонович. – Предъяви внука! Ишь, какой красавец. Одни глазища… Вот вырастет – чую, девкам беда!

– Цыганенок? – насмешливо повторила я.

Максим Спиридонович строго поджал сухие бледноватые губы.

– А что – цыгане не люди? Ты бы слышала, как поют! Любишь народные песни?

Пришел мой черед немного смутиться.

– Люблю. Я раньше жила в Чакваше, там соседки пели на абхазском языке. Я слов не понимала, но угадывала о чем.

Максим Спиридонович обрадовался, лопату отставил, потер ладони.

– Сегодня в клубе встреча ветеранов. Уговори Тамару поддержать. Раньше она была у нас первая заводила, столько вечеров вместе… И сама приходи с сыном. Чаепитие, гармонь – честь по чести. Кузнецов из города будет с коллективом. Ой, как они играют – Тамарочке всегда нравилось. Сколько можно дома сидеть, редис сеять да тыкву полоть.

Я согласилась. А Спиридонович снова взялся за лопату и уже не умолкал.

– На Тамару много бед свалилось – мужа похоронила, сына… только живым в могилу не ляжешь, надо дальше копошиться. Михаил теперь близко, осталось женить и тешиться внуками. Я уж ему сватал не одну кралю – и разведенку с довеском и учительницу нашу молоденькую, – нет, говорит, зря стараешься, дядька Максим.

Я грешным делом думал, испортили на войне мужика, бывает же такое, что ранение ниже пояса или в голове что-то разошлось после контузии… Нет, говорит, все на месте и работает, как надо, а душа не лежит. Говорит, я себе бабу на час всегда найду, а жить не хочу ни с кем. А ведь наш Мишка не под забором сделан… таких нынче не на каждом углу… жидковатый народишко пошел супротив прежнего. Я уж про наше поколению молчу – сделано из железа и стали.

Спиридонович согнулся над грядкой и сердито посмотрел на меня, будто я собиралась спорить.

– А Михаил Чемакин – золотой мужик! Гляди, какой матери домище отгрохал, газ-воду провел, баню поставил новую, гараж и амбар… Машину взял из салона – не катанную. Выбился в охранке в начальство. За коммуналку – льгота как участнику боевых… Водятся деньжата, водятся.

Меня тяготил этот странный разговор, я искала вежливый предлог, чтобы уйти, но старик Спиридонович продолжал сверлить взглядом из-под лохматых белесых бровей.

– Вот и думай! Чемакиных здесь все знают и уважают. Не абы кто…

Наконец осмелилась подать голос.

– Я знаю, что они хорошие люди. И меня тоже нашли не под забором. А вы брюки запачкали и рукав. Зачем взялись… Миша приедет, поможет.

– Вот и смекай, девушка! – многозначительно добавил Спиридонович, с досадой стряхивая с колен комочки земли. – Ладно, пора мне, еще в три дома надо зайти. Так я жду на встрече! Отказы не принимаются, так хозяйке и передай. Иначе смертельно обижусь.

Вечером мы с Тамарой Ивановной принарядились и пошли в клуб. Рустамчик между нами держался за руки, подпрыгивал в новых ботинках. Жаль, не успела его подстричь…

Встречные сельчане здоровались с нами, потом задерживали на мне взгляд, добродушно кивали.

– А что значит "разведенка с довеском"? – негромко спросила я.

Тамара Ивановна ненадолго задумалась и переспросила:

– Где ты такое слышала?

– По телевизору шел сериал, – выкрутилась я.

Не хотелось упоминать Спиридоновича.

– А-а… так это про женщин, которые разошлись с мужем, – нехотя отвечала Тамара Ивановна.

– А довесок – это что?

– Ребенок, наверно. Ой, Марьяночка, у каждого ведь своя жизнь, не люблю чужие кости перемывать. У самой забот хватит.

В клубе играла музыка, сразу у дверей столы были расставлены буквой "П", накрыты клеенчатыми скатертями. На каждом пыхал горячий самовар, а вокруг манили блюда с выпечкой. Но Рустам потянул меня к сцене, где мужчины возились с музыкальными колонками и микрофоном.

Откуда-то сзади вынырнул Спиридонович, взъерошил Рустаму волосенки на макушке, попытался за щеку потрепать.

– Ну, привет, джигит! Мамку привел? Молодец!

– Отстань, сталый дулак..!

Ахнуть не успела, как Рустамчик произнес бранное слово и замахнулся кулачком на колено Спиридоновича. Подхватила сына на руки, крепко стиснула и гневно зашипела в красное личико.

– Не смей ругаться! Не смей так на дедушку говорить! У кого научился?

– У дяди Мисы…

Женщины рядом засмеялись, потом я расслышала за спиной задорную реплику:

– Ага, получил, кавалер плешивый! Не лезь, куда не просят. Седина в бороду, а все к молодушкам его тянет. Не по Сеньке шапчонка… поезд ушел. Тю-тю…

Тамара Ивановна щурила глаза – улыбалась, а мне было ужасно стыдно.

– Максим Спиридонович, простите нас, пожалуйста! Я его еще дома накажу. Я ему дома устрою.

– Да я сам виноват, наверно, – смущенно кряхтел он. – Хороший у тебя защитник, шустрый. Ух, вырастет – девкам беда!

"Дались ему эти девки! Видать, сам не промах был по части молодецких забав".

Наконец Тамара Ивановна усадила меня за стол, налила чай, подвинула тарелку с поджареными лепешками. Я потом узнала, что сверху на тесто была выложен мятый картофель со сметаной. Называется шаньга. Со сцены заиграла гармонь, Спиридонович обнимался с дородной, пожилой женщиной в длинном тяжелом платье, громко шутил, сам же раскатисто хохотал. Был в своей стихии.

Я успокоилась, спустила Рустама с колен, позволила снова подойти с сцене. Какой он смелый стал – не боится чужих людей, мусолит во рту кусок ватрушки и пританцовывает под музыку. Слышу, как женщины за соседним столом нас обсуждают.

"Мишкин, что ли – не, совсем не похож… смуглый, чернявый. Другая порода".

"Так в мать пошел! Красивая девушка, держится прямо и скромно, Тамара ее хвалит…"

"Смотри-смотри, подпевает… ай, славный парнишка, дай Бог…"

В зале были еще дети, но меня больше заинтересовала парочка малышей характерной восточной внешности. На пятилетней девочке длинное полосатое платье из той же ткани, что и платочек. Заметно, что домашнее шитье. А вот и мама их пришла, выложила на стол пакет с хворостом. Я перехватила ее взгляд и подошла ближе. Всего пара слов на саржистанском и расцеловали друг друга.

Нуриза прекрасно знала Гуричан и слышала о знаменитых Чарганских дынях. Приехала в Россию за мужем, родила двух детей, получила гражданство.

– А хорошо живем, жаловаться не буду! В теплице работаем, еще я в клубе мою полы и окна. Нас много таких в районе – кто домой на зиму уезжает, кто в Курган перебирается на стройку… Ты приходи, расскажешь про себя.

Я была счастлива встретить земляков. Обещала навестить семью Нуризы, познакомиться с ее братом и мужем.

Вечер пролетел весело, шумно. В майских сумерках возвращались к Тамаре Ивановне – уставшие и довольные. У Рустама заплетались ножонки, но я запретила хныкать, строго себя вела. Сын растет грубияном, хватит баловать.

И вдруг Миша позвонил. Голос сердитый.

– Вы где все? Телефоны молчат, что стряслось?

– Мы ходили на праздник в клуб. Там музыка, разговоры, а сумки поставили на окно, не слышали твой звонок.

– Мать как себя чувствует?

Я покосилась на Тамару Ивановну и, поймав ее улыбку, заверила, что настроение отличное. И не удержалась от жалобы-упрека.

– Рустамчик меня огорчил. Повторяет твои плохие слова на людях. Позорит нас.

– Хм… да ладно?! Ну я счас приеду, разберусь.

– Зачем? Поздно уже! – испугалась я.

– Приеду, поговорим.

– Миша, тебе на работу завтра?

– Ага!

– Зачем приезжать?

– Хочу вас увидеть. Ты про слова еще какие-то… вот и обсудим на месте.

– Миша, это не срочно! – убеждаю я, а сердце колотится, как сумасшедшее.

Дома Тамара Ивановна сама раздела и уложила Рустама – умаялся птенчик, много впечатлений сегодня.

– Марьяночка, ты иди спать, я Мишу дождусь. И что за спешка в ночь ехать – не пойму.

– Нет, лучше вы отдыхайте. Сама его встречу, наверно, хочет субботний корпоратив обсудить.

– Ну, хорошо… Правда, устала, ноги гудят.

Я оставила в кухне зажженными только четыре крохотные лампочки над плитой. Думаю, Миша голодным приедет, а у нас в пакете лепешки с картофелем и кусок пирога с клубного застолья. Миша попьет чаю и уйдет наверх. Не всю же ночь разговаривать будем… Томится душа. Выхожу на крыльцо, замерев, долго разглядываю изогнутый ломтик луны, белый и сахаристый, как кусочек спелой дыни. Вернусь ли когда-нибудь в Чарган припасть к знакомому холмику, выплакаться, поведать свои горести и надежды…

"Мамочка, милая, где ты сейчас, слышишь ли меня… Была бы жива, обняла и пригладила волосы своей теплой рукой. Успокоила, рассмешила, дала набраться сил на своей груди. Зачем ты рано меня покинула, милая, зачем оставила одну? Сколько чужих дорог я прошла, сколько видела людского горя и страха… Правда, что на небесах не бывает войн, но вечно цветут сады, и праведные души не знают печали о нас, оставшихся? Поговори со мной, мама!"

Ветер донес из темноты сада тонкий запах цветущей черемухи, словно послание свыше – "все будет хорошо, доченька, я всегда с тобой, я тебя слышу".

За оградой остановилась машина. Я поспешно вытерла слезы, поправила шаль на плечах и пошла встречать.

Глава 25. Турбаза

На решетке ограды висело объявление: «Территория обработана от клещей». Миша пояснил, что весной и летом в здешних лесах могут встречаться мелкие, но опасные существа, чей укус способен вызвать смертельную болезнь. Я вслух посетовала, как нелегка жизнь в Сибири – и так зима здесь долго держится, а когда природа зацветет, разводится всякий вредитель – то клещи, то комары и противные мошки.

Я немного волновалась и оттого говорила непривычно для себя громко и много, вспомнила чарганские сады и разведение шелковичных червей. Трусила вылезать из машины, хотя мы стояли на парковке уже десять минут.

Миша внимательно слушал, задумчиво кивал, поглядывая из окна на проезжающий мимо транспорт, потом строго посмотрел на часы.

– Мне пора на службу, Мариш. Провожу тебя к столам, если спросят, скажи, что со мной приехала. Четко себя обозначь – Чемакина Михаила родня. И пусть не лезут. Визитку мою держи на всякий случай. Официальная часть скоро закончится, пойдет движуха веселей. Будут приставать, пресекай сразу. А то есть тут любители… Вон, видишь возле "Порше" рыжего пузача с усиками? Директор мебельной фабрики. Трое детей от разных жен, до сих пор гуляет, ездит по ночным мужским салонам, тратит кучу бабла на приватный стриптиз. Дядя с буйной фантазией. Сменщик мой видел, как он в сауне одну телку… кхм, ладно, проехали! Не надо тебе знать деталей.

Миша связался по рации с напарником и скоро оставил меня одну. Я направилась к роще, где гуляли люди. Пахло влажной хвоей и свежими досками от постамента, на котором выступал музыкальный коллектив. Три стройные девушки в блестящих облегающих платьях изгибались, как серебристые рыбки в ручье, пели вперемешку на русском и английском, посылали воздушные поцелуи гостям. Я засмотрелась, потом одернула себя и уже не тратила время на развлечения. У меня другая цель на этом мероприятии.

Но действовать приходилось осторожно, всматриваясь в лица мужчин, я часто получала острые, оценивающие взгляды в ответ и чувствовала, что краснею. Веду себя подозрительно. Неприлично. Напросилась на чужой праздник… Где же Шумилов? Обойдя несколько столов, я приуныла.

Народ моложе и ниже статусом кучковался вокруг шашлычных мангалов, а солидные господа прятались под сенью расписных деревянных беседок. Дымок жареного мяса смешался с запахом сигарет и женских духов. Во мне голод проснулся. Я решила стащить со стола бутерброд и стакан с минеральной водой.

Но когда уже отходила в сторону с бумажной тарелкой, рядом послышался властный голос.

– Еще одна фанатка диеты! Помешалась молодежь, – девчонки задницу отрастить боятся, листочком салата обедают.

– Я вовсе не боюсь потолстеть, смотрите, рыбу взяла и сыр.

– На один мышиный укус?

Статный седовласый человек насмешливо поглядывал на меня, держа в руке шампур, на котором кусочки мяса чередовались с красными целыми помидорками и толстыми кружками баклажан. Я заметила, как салфетка пропиталась жиром и сглотнула слюну.

– Присаживайся, красавица! Угощаю.

Я вернула на стол картонную тарелку со своим крошечным канапе и вежливо спросила:

– А это свинина?

Мужчина с досадой покачал головой.

– Увы, нет! Мне эскулапы сейчас только индейку разрешают. А еще хорошую рыбку… Эй!

Он повернул голову, небрежно помахал в воздухе двумя пальцами, к нам тут же подскочил молодой мужчина в костюме и официант. Заговорили в один голос, желая угодить:

– Что вам принести, Андрей Васильевич?

Седовласый прищурился в мою сторону, вытер руки бумажным полотенцем и сказал с расстановкой:

– Форель на гриле и зелени побольше. Сыр и колбаску – только Петровскую, понял? Не ту дрянь, что Абрамов гонит… Шампанское передай, и коньяк для меня… Да не лезь уже, сам налью.

Он вел себя по-хозяйски, наверно, тоже какой-то важный начальник. Нарядный шашлык небрежно подвинул мне.

– Как зовут такую красавицу?

– Марьяна, – представилась я и слегка улыбнулась.

У меня родился нехитрый план. Я отведаю угощения и спрошу про Глеба Шумилова. Начну разговор – да вот хотя бы с помидор, которые растут в теплице близ Малышей.

Не боясь испачкать белоснежные рукава рубашки, Седовласый оперся локтями на стол и теперь смотрел на меня, не мигая.

– Марьяной звали мою мать. Она родом с Полтавы. Сильная была женщина. С отцом прошла все севера, стояла у истоков газодобычи, так сказать. А ты откуда?

– Я приехала из Саржистана. Там сейчас уже помидоры созрели…

– О как! На работу сюда?

– Нет-нет! Я в гости, посмотреть Россию и еще сын…

Седовласый не позволял договорить, его интересовали конкретные вопросы.

– С мужем приехала?

– Нет, он остался.

– А тебе здесь работа нужна? – допытывался старик.

Я замолчала, собираясь с мыслями. А потом увидела отца. Он направлялся к нашему столу в окружении журналистов и вдруг остановился перед камерой оператора, начал что-то рассказывать, делая энергичные жесты руками. Я смотрела на него и ждала, что сердце мое раскроется, как весенний бутон. Но в груди было тихо, чересчур спокойно и тихо, словно остановились прежде назойливые ходики-часы. Я не ощутила родственной связи, не потянулась навстречу.

Глеб Шумилов выглядел повзрослевшим мужчиной с маминой фотографии, но мне не хотелось к нему приблизиться и заговорить. И вдруг он широко распахнул глаза и посмотрел прямо на меня, будто припоминая. Потом перевел вопросительный взгляд на Седовласого, задумчиво почесал переносицу, капризно поджал губы. Между ними было явное сходство.

И тут меня словно стрелой пронзило, да я же сижу рядом с дедушкой! Стало трудно дышать, наконец-то проснулось сердечко – вот они мои русские родственники, о которых столько думала и мечтала.

Что ж теперь? Представиться как подобает: "Здравствуйте, я ваша дочь и внучка! Пока вы строили бизнес и развлекались, мамочка моя гнула спину на тяжелой работе и выслушивала оскорбления. Скажете, сама виновата – глупая, податливая деревенщина, не устояла перед напором избалованного мажора…"

В глазах у меня закипели слезы, пришлось кусать губы, чтобы владеть собой хотя бы на виду стольких людей.

– Вот моя визитка, – проскрипел рядом старческий голос. – Что-нибудь придумаем для такой красавицы.

Когда сморщенная ладонь дедушки Андрея легла на мое колено, я вскочила и бросилась бежать прочь от стола, запоздало сообразив, что держу в кулаке гладкий кусочек картона.

Девелоперская компания "Сибстрой". Жилые многоэтажные дома в Кургане. Элитные коттеджи.

Отец строит дома для богатых, а мама умерла в нищете. Зачем я искала встречи с тем, кто остался равнодушен к моей судьбе? Хвала Всевышнему, у меня есть средства на жизнь и мой сын не голодает.

До наступления майских сумерек я бродила в рощице недалеко от парковки, прислушивалась к звукам музыки, смеха и чужого веселья, напевала старые мамины колыбельные и задорные огородные песенки тети Хусы – молитвы на урожай. Мир не без добрых людей. Если хорошенько припомнить, хватило мне в детстве тепла и ласки.

Постепенно таяла обида на Шумиловых, а грубоватый жест дедушки напоследок вызвал горькую усмешку. "Старый ты пес, дожил до седых висков, схоронил жену, а ручонки тянутся к молодым коленям".

Когда сотовый в сумочке зазвонил, я вздрогнула и долго не могла ответить, водя непослушными пальцами по экрану. Миша меня искал, велел возвращаться к машине. Голос напряженный, строгий.

В салоне сначала молчал, глядя перед собой, а потом резко спросил:

– Ну, как тебе вечерок?

– Ничего, – сдержанно сказала я, не понимая куда он клонит.

– Угу! Поедем ко мне?

– К тебе? – растерялась я.

– До города ближе, чем до Малышей. Ночуем в квартире, утром привезу, – пробормотал Миша, плавно подруливая к открытым воротам турбазы.

– Нет, мне нужно домой. К Тамаре Ивановне и Рустаму, – едва не вскричала я.

– Ну, конечно! Я-то тебе зачем… Ты понравилась нашему Старику, он уже наводил справки – кто и откуда, я видел, как он возле тебя терся, слюни пускал.

– Миша, о чем ты говоришь? – ужаснулась я.

– О чем?! – рявкнул он. – Не строй из себя дурочку, ты ведь за этим сюда рвалась, найти дружка побогаче на местной тусовке. Ходила – высматривала. Я наблюдал за тобой с самого начала, не вертись. А хорошо скромницей притворялась, – сказала бы сразу, что надо побольше денег.

О небеса, как же он злился! Машина виляла из стороны в сторону и скоро круто заехала на обочину. Миша вцепился в руль, тяжело дышал. Плечи ходили ходуном.

Я схватила его за рукав пиджака и четко сказала:

– Глеб Андреевич Шумилов – мой родной отец.

– Чего-о? Что за бред?

– Это не бред, а правда. Теперь я уверена. Может, не стоило приезжать на праздник, но я хотела увидеть его. Хотя бы один раз близко увидеть, и не вызывать подозрений. Все ходят и смотрят. Не думай плохое про меня, я не собираюсь у них ничего просить. От них ничего не нужно.

– Почему мне сразу не сказала? – медленно произнес Миша, наконец повернувшись. – Охренеть, не встать! Точно – Марьяна Шумилова! Ты и отчество его носишь?

– Да. Мама так записала.

– И он не знает?

Отрицательно покрутила головой, слезы текут по лицу, и в горле словно колючий куст расправляет ветки. Но я заставила себя улыбнуться, беспомощно развела руками.

– Прости. Я не знала, как правильно поступить. Тыкаюсь по жизни слепым котенком. А надо быть сильной и мудрой, у меня же сын.

Миша обнял меня, прижался щекой к щеке и глухо прошептал:

– Ты меня прости. Я накричал на тебя, дурак ревнивый. Когда увидел со старым чертом, хотелось его вколотить в березу…

– А там клещи живут, маленькие и вредные, – рассеянно пробормотала я, лишь бы что-то ответить.

Миша вдруг засмеялся и поцеловал меня в губы. Я не стала вырываться и он долго меня целовал – щеки, подбородок, шею и ухо… Тонкий запах одеколона и сигарет. Кружилась голова. И когда провел ладонью по всему телу – от горла до коленей, я не протестовала, чувствовала усталость и слабость. Безвольная, падшая – права была тетя Хуса. Не могу отказать, оттолкнуть мужчину, чьи прикосновения дарят радость.

– Ты не хочешь? – еле слышно спросил Миша. – Я не буду, если не хочешь.

– Отвези меня в Малыши, – жалобно попросила я.

– Может, все-таки в город ко мне… – голос его надломился, дрогнул, коснулся сердца, вызывая нежность и жалость.

Но вдруг перед глазами в темноте ярко вспомнилось суровое лицо мужа.

– Шадар меня убьет. Нас убьет, – рассудила я, (заплетается язык, как у пьяной).

– Ну не-ет, – протянул Миша. – Ты подашь на развод, будешь жить с нами. Я не отпущу вас, поняла? Если понадобится, Шумилов поможет. У него везде связи, даже с местными бандюками вась-вась… еще с девяностых.

– Ты что задумал? Отцу вовсе не надо знать.

– А зря ты решила молчать! – жестко сказал Миша. – Если не верит, пусть экспертизу проведет. Раз боишься мужа, такой крышей не стоит пренебрегать.

– А ты… не боишься?

– Отбоялись свое. Мать меня уже раз схоронила. Дальше – проще…

– Не хочу, чтобы из-за меня у вас были проблемы. Я уеду. Вернусь в Чакваш. Там мой дом.

Сама себя убеждала и вдруг поняла, что стою на распутье. Много дорог кругом, как узнать ту, что ведет к покою и миру.

В Малыши приехали поздно, Рустам спал давно, Тамара Ивановна бросилась собирать поздний ужин, Миша признался, что за день не удалось нормально поесть, и я не скрывала, что голодна. На столе салат из овощей, выращенных в теплице моего отца. Хочу завтра проведать Нуризу, муж ее собирает деньги на ремонт мечети в соседней деревне. Я тоже внесу свой вклад и помолюсь, чтобы Всевышний вразумил, как мне жить дальше.

Глава 26. Признание

Тамара Ивановна повела Рустама в детский сад, а я проводила их полдороги, строго напутствовала сына вести себя хорошо и сама направилась дальше, за село, в сторону комплекса полей и теплиц «Сибстроя».

Мы с Нуризой договорились встретиться в кафе, где кормят сотрудников, – там работает еще одна наша землячка, варит лагман и шурпу, печет хрустящую самсу и сладости. Недалеко от Малышей проходит трасса на Казахстан, так водители специально заезжают в «Дастархан», чтобы обедать и ужинать, настолько вкусные и свежие блюда. Две комнаты на втором этаже сдаются как гостиничные номера.

Нуриза заставила стол угощеньем, но я предупредила, что за все заплачу и еще оставлю деньги на благое дело.

– Это правильно! – горячо откликнулась Нуриза. – Всевышний создал мечети, чтобы душа человека, столкнувшись с земными горестями, не впадала в отчаяние. И хотя женщинам сказано молиться в укромных уголках дома, мулла не запрещает и нам посещать святое место. Ах, Мариам, ты же знаешь, как слаб человек… Он рожден, чтобы славить благословенное имя Аллаха, но вспоминает о нем лишь в минуты бедствий, а когда минует гроза, снова живет в суете и пороках, теряя стыд.

Я опустила глаза и кивнула, может, Нуриза искренне говорила, но мне послышался тонкий намек. Теперь в каждом чужом взгляде мерещится укор и досадное любопытство, – то извивается змеей моя нечистая совесть. Что знает обо мне Нуриза? В селе ходят слухи, что муж мой работает в соседней стране, а я здесь разъезжаю в машине с неженатым русским мужчиной, живу в доме его матери, ночую в соседней комнате… Как нехорошо!

А недавно позволила целовать себя. И сейчас даю Нуризе деньги, словно прошу отмолить свой дрянной поступок. Разве что-то спрячешь от небесных очей, которые видят даже зародыш мысли?

Но пусть судит меня лишь Тот, с кем веду беседы во тьме ночной, кто счел все волосы на моей голове и знает все изгибы души. Каждый шаг на земле отмечен волей Всевышнего, значит, мне нужно было попасть в Малыши и поселиться у Чемакиных, после ужасов горного села встретить невредимого Мишу, увидеть родного отца и деда.

Столько перемен за последние месяцы, может, небеса потребуют свою плату за добрые новости…

Довольная щедрым пожертвованием, Нуриза подливала зеленый чай и ласково расспрашивала о Рустаме. Но я быстро сменила тему.

– Ты говорила, в теплицу требуются сезонные работницы. Может, и меня примут?

– Тогда надо к начальнику сходить, оставить свои данные и телефон. Приезжим платят не много, без договоров и оформления, сама понимаешь, а ты вроде не бедствуешь. Зачем тебе? Муж и так хорошо помогает, и Чемакины тебя приняли.

– Я давно не получала деньги за свой труд. Хочу вспомнить, что это такое.

Нуриза понимающе кивнула.

– Надоело зависеть от мужчин? Ай-ай, Мариам, ведь нашими слабыми руками много не заработаешь. Поневоле приходится надеяться на милость других, приспосабливаться, терпеть, угождать… Такова наша женская доля. У тебя есть какое-то образование? Ты так правильно на русском говоришь, молодец!

– У меня и английского неплохая база. Я два года училась в колледже Гуричана, наверно, можно заказать подтверждающие документы, только в местную школу меня все равно не примут.

– М-м-м… слышала, в детский сад нянечка нужна. Я бы сама пошла, но там платят еще меньше, чем здесь.

Нуриза засмеялась, кокетливо поправила красный платочек на голове.

– Ты, кушай-кушай, моя дорогая, потом к начальнику отведу.

Кабинет начальника тепличного комплекса находился в соседнем здании, только самого Вячеслава Витальевича пришлось прождать около часа. И завидев меня, он не выразил большой радости, сухо спросил, где я проживаю и готова ли к физическим нагрузкам. Начал записывать имя на бланке.

– Шумилова Марьяна Глебовна. Так-так…

Он посмотрел на меня с кислым выражением лица, я напрасно пыталась угадать возраст. Может, чуть больше сорока, но волосы уже заметно прорежены, залысины вокруг высокого лба.

– Прямо анекдот! – вдруг заявил Вячеслав Витальевич. – Вы случайно не в родстве с кем-то из глав нашего предприятия?

Внутри меня натянулась тонкая, упругая струна, я выпрямилась на стуле и незаметно набрала в грудь больше воздуха, прежде чем ответить.

– Я дочь Глеба Андреевича Шумилова. Но мы не общаемся, и ему совершенно не нужно знать о моем заявлении. Так вы найдете для меня работу в теплице? Я умею ухаживать за помидорами и огурцами, все знаю о кинзе и петрушке. Быстро учусь.

Вячеслав Витальевич подпер кулаком щеку, склонился в сторону и смотрел на меня изумленно, а потом словно очнулся – резко дернул головой и визгливо закричал:

– Что за шутки? Мне такие сдвинутые не нужны даром. А будешь рядом крутиться и нести подобную чушь, вызову полицию или санитаров, живо упекут куда следует.

Я не спеша поднялась с продавленного стула, вернула на плечо сумочку.

– Это вы начали разговор о родственниках. Вы спросили – я честно ответила. А по поводу работы, Андрей Васильевич сам дал мне визитку, но я не собираюсь ему звонить. И к вам больше не подойду, вы грубый человек или нервы у вас расстроены, зачем так кричать? Я прекрасно слышу. Прощайте!

Я аккуратно положила золотистую визитку с оттиском «Сибстрой» на стол и развернулась.

Когда выходила из кабинета, щеки полыхали, звонко шумело в ушах. Начальник догнал меня в конце коридора, у дверей на улицу. Сдерживая одышку, забормотал суетливо:

– Да стойте вы! Ничего не понимаю, вас Андрей Васильич сюда направил? Вы объяснили бы толком, мне-то никто не сообщал.

– А зачем тратить время на сообщения? Вот я уже на месте, готова следить за капустной рассадой и обрабатывать луковые грядки. Официальное трудоустройство меня не интересует, знаю я ваши хитрости.

– Погодите… Шумилов в курсе, что вы… э-э… пришли к нам?

Пришел мой черед растеряться, но незримая тугая струна во мне оборвалась и больно хлестнула по сердцу. Неужели я буду вечно глотать слезы, разглядывая репортажи с отцом и дедом, слушая по новостям достижения их компании? Я не собираюсь клянчить деньги, но пусть знают, что я существую. Даже от чужих людей знают. Больше не хочу прятаться.

– Андрей Васильевич предлагал мне помощь в поиске работы, но я считаю, что могу сама справиться. Потому и пришла к вам. Очевидно, зря. Это вам нужен врач, а еще консультация психолога. Вы не умеете общаться с людьми, для вашей должности недопустимое упущение.

Начальник теплицы побагровел, в кармане его брюк зазвонил сотовый – пришлось отвлечься.

– Прошу извинить меня, я должен ответить. Марьяна… э-э… Глебовна, пройдемте, пожалуйста, в кабинет.

– Не вижу причины возвращаться к разговору. Вы выразились предельно ясно. Мне пора.

Я сделала попытку пройти в двери, но Вячеслав Витальевич преградил путь.

– Да подождите вы! Сегодня сумасшедшее утро, все будто с цепи сорвались. Дайте мне пять минут, потом решим насчет вас. Вон диванчик в углу, посидите… Ирина Сергевна! Кофе девушке предложи… Как машинка сломалась? Ну, растворимый же есть… А-а, вечно у вас так… никто не хочет работать, а деньги плати.

Не знаю, зачем я осталась. Диванчик казался нечистым, я застелила его газетами, которые валялись на обшарпанном столике рядом со стопкой буклетов строительных фирм и огородного инвентаря. На стене напротив висело мутное зеркало, такое же пыльное, как окно. Подоконник завален стопками матерчатых рукавиц, на полу ведра с землей, старый линолеуум исцарапан.

Пока ждала, по коридору проходили люди в спецовках, неопрятная толстая женщина повозилась с мокрой тряпкой, даже не заглянув в мой угол.

«Зачем я здесь? Тамара Ивановна не одобрит мое решение устроиться на работу в теплицу, а Миша так просто рассердится. Может, нужно было заглянуть в детский сад, может, меня взяли бы нянечкой в группу к Рустаму…»

Я уже хотела уйти, когда Вячеслав Витальевич плюхнулся на край дивана, вызвав неприятный скрип старых пружин.

– У вас при себе документы? Нужно сделать ксерокопию паспорта. И запишите номер телефона, я с вами свяжусь. Вы где проживаете? Улица Гагарина, 8 – понятно. Все понятно! До свидания, до новых встреч, как говорится.

В этот раз он говорил со мной подозрительно вежливо, но отводил взгляд.

Нуризы уже не было в кафе, я не стала ее искать, купила пирожков и отправилась домой, мечтая о велосипеде. Сейчас бы за пять минут была у садика, где остался Рустам. Хоть бы в окошечко на него посмотреть. Поладил ли с ребятишками, согласился ли лечь в кроватку на сон-час. Трепещет душа, как там моя кровиночка… Не пойду домой, дождусь на скамейке под яблонями.

Глава 27. Кисмет

Прошло два дня после моего посещения тепличного комплекса. В пятницу я возвращалась с Рустамом из детского сада очень расстроенная. Воспитательница жаловалась, что он отбирает игрушки у детей, шалит за обедом. Откуда такой характер! И вот сейчас ругаюсь вполголоса, а Рустам надулся, молчит. Как угадать, что в его голове? Придется наказать, лишить мультфильмов и сладкого. И Мишу попрошу строго с ним поговорить. Миша приедет вечером или завтра к обеду, если много работы.

У ворот дома Чемакиных стоит большая белая машина, может, Максим Спиридонович заскочил в гости. Кажется, у него солидная иномарка, но здесь и водитель имеется…

Незнакомый коренастый мужчина в кожаном пиджаке протирает запыленное лобовое стекло, равнодушно скользит по мне взглядом и усаживается за руль. Ждет пассажира.

Я крепче сжимаю теплую ладошку Рустама и захожу во двор. Карат встречает нас радостным лаем и, спустя пару минут, на пороге появляется Андрей Шумилов. Я отпускаю сына повидаться с собаками, а сама делаю шаг вперед. Немного не по себе от того, что нахожусь ниже на тропинке и вынуждена задирать голову, чтобы посмотреть деду в глаза, но Шумилов старший молодцевато спускается ко мне. В блеклых рыбьих глазах его застыл холодный, злой интерес.

– Значит, ты решила записаться к нам в родственницы? Вот сюрприз!

У меня не было времени на раздумья.

– Вячеслав Витальевич сообщил? Да, я дочь вашего сына – Глеба Андреевича Шумилова. Это просто факт. Никаких прав и привилегий он мне не дает. Напрашиваться в вашу семью я не буду. Хотела устроиться в теплицу, показала документы – вот и все…

Андрей Василевич сунул руки в карманы брюк и качнулся на носках тупоносых туфель.

– Ты знаешь, что я могу в двадцать четыре часа выгнать тебя из области? Знаешь?!

– Вместе с вашим внуком? За что же? Я не к вам приехала, мои документы в порядке. И потом, мы здесь только на лето, наш дом в Абхазии. Не стоит утруждаться.

Тамара Ивановна обошла Шумилова сзади, скрестила руки на груди.

– А вы тут не командуйте! Не то время сейчас. Можно и телевидение подключить и губернатору написать. Что еще за угрозы? У нас честная семья. Я заслуженный работник образования, Михаил имеет правительственные награды… Вы чего расшумелись, господин Шумилов, – эй, вы не в баре находитесь!

Андрей Васильевич картинно замахал руками.

– Тихо-тихо… против вас ничего не имею, даже жалко вас – и не таких заслуженных в секты загоняли, мозги понакручивали, а тут сирота-аферистка с дитем. Как не порадеть бедняжке… Я одно хочу понять, чего ей надо, вашей Марьяне Глебовне? Какова цена вопроса, чтоб закрыть раз и навсегда.

Мы с Тамарой Ивановной почему-то переглянулись, и вдруг она засмеялась, уперев кулаки в бока.

– Марьяночка, неужели он тебе, правда, дедом приходится? Да на кой же нам такой старый бобер? Черта лысого нужен нам такой дед! Ходите чаще – без вас веселей! Помидоры свои химикатами травите, до народа добрались…

Она засуетилась, кинулась к Рустаму, который едва ли слышал наш спор, тиская довольного Карата.

– Пойдем в дом, Рустамушка, пойдем, мой хороший. Как себя в садике вел? Хорошо ли спал?

– Баба Тома, я вообще не спал, – грустно пожаловался он. – Я пел нашу любимую песню, а все лебятишки слу-ушали.

– Какую же песенку ты в садике пел? – поинтересовалась Тамара Ивановна.

– Шел отляд по белегу, шел издалека-а, шел под классным знаменем командил полка… – затянул Рустам. – Голова обвязана, кловь на лукаве – е…

Он задумчиво посмотрел на Андрея Васильевича и проникновенно добавил:

– А когда меня поставили в угол, я стал петь: «Там вдали у леки заголались огни, в небе ясном заля доголала"… Гломко-плегломко, как ты учила. Я больше не хочу в садик, если там нельзя песни петь.

– Ох, ты батюшки!

Тамара Ивановна прыснула в кулачок и, взявши Рустама за подмышки, поставила его на крыльцо, а там он снял сандалики и зашел в дом, продолжая жаловаться на тяготы режима в детском саду.

Я перевела дух и обернулась к Андрею Васильевичу для финального разговора. Шумилов старший горбился, теребил пальцами покрасневший нос, раскачивался взад-вперед. Потом не глядя на меня, глуховато спросил:

– Выясню в городе насчет генетической экспертизы – пришлю тебе медика. Анализы добровольно сдашь? Чтоб без всяких выкрутасов – ты и ребенок?

– Да. Конечно. Я понимаю, вам хочется знать наверняка…

– Если мошенница – сотру в порошок. Лучше сразу прячься.

– А если я правду сказала?

– Там видно будет, – презрительно бросил Шумилов и быстрым шагом покинул ограду.

Я заметила, что глаза у него покраснели, так же как и набрякший нос. Наверно, от возмущения при мысли о нежданном родстве. Не от Рустамкиной же болтовни.

"Надо показать сына логопеду, пусть научит правильно говорить".

Вечером у меня поднялась температура, заболело горло, голос почти пропал. И где могла простудиться? Или много пила холодной воды из колодца в огороде, нравился ее непривычный солоноватый привкус. На юге совсем другая была вода.

Когда уже в сумерках Миша приехал, я рассказала о визите Шумилова и угрозах.

– Теперь из-за меня и тебе достанется. А вдруг уволят с работы?

Миша посмеивался.

– Ну и что? Уеду в Крым по контракту, там всегда набор и хорошие деньги за мою квалификацию.

– А как же Тамара Ивановна? – ахнула я.

– А чего бояться? Войны же не будет, – он криво усмехнулся, отвел взгляд, будто вспомнил что-то плохое. – Пока не будет.

Я покачала головой, сомневаясь.

– Война рядом всегда, под ногами ползает ядовитой гюрзой, поднимает плоскую головенку, шарит вокруг жадным языком… Страшно, Миша!

Он тяжело вздохнул.

– Может, я сам уехать хочу. Душно тут. И ты меня не любишь, Марьяна Шумилова. А теперь и вовсе пойдет карусель, с новой-то родней.

Я поджала губы, вспомнила мужа. Почему Всевышний посылает мне таких мужчин, что готовы бежать из дома в самое пекло, рвутся испытать свои силы и ум в опасной борьбе?

Кисмет… судьба… ничего не изменишь – так даровано свыше.

Именно даровано, ибо все, посланное небесами есть дар, как бы не были тяжки испытания. Надо принять. Надо выстоять.

* * *

Несколько дней я была больна, пыталась вставать с постели, что-то делать по дому – шатало от слабости. Миша взял отпуск на две недели. Без меня Чемакины посадили на поле картофель, перенесли в теплицу помидоры и перцы, я только помогла с капустной рассадой и ягодами. В огороде добавилась грядка клубники.

И вдруг погода переменилась, после весеннего солнца и тепла в июне зарядили дожди. Тамара Ивановна рассказывала, что начало лета в Кургане часто бывает прохладным.

Вот и пригодился запас курток, в которых на юге мы ходили зимой. Мне было зябко, непривычно, но Рустам легко приспособился, весело прыгал по лужам в желтых резиновых сапожках, втыкал в размокшую землю веточки клена – рассаживал леса, строил песочные крепости, и даже не вспоминал Чакваш, не спрашивал об отце. Каждый день мы с Рустамом делали специальные упражнения для язычка, учились правильно произносить звуки, записались на консультацию к логопеду.

По вечерам устраивали маленькие концерты, пели старые песни и читали стихи. Максим Спиридонович забегал на чай со своими конфетами и печеньем. Чинно со мной здоровался, хвастался успехами внучек и постепенно входил в доверие к Рустаму.

Миша рассказал, что в юности Максим Спиридонович ухаживал за Тамарой Ивановной, но она выбрала его лучшего друга. Пришлось отступиться, однако теплые чувства остались.

– Теперь оба свободны, так снова присватывается, мать в шутку переводит. А вообще, Спиридоныч – хороший мужик, надежный, всегда поможет. Я не против, если сойдутся на старости лет.

Если не было дождя, Миша уходил с собаками на прогулку, Карат его слушался, признавал за хозяина, выполнял все команды. Я жила ожиданием звонка – от Шадара или Шумилова, казалось, скоро в жизни случатся серьезные перемены, лучше бы к добру, но телефон молчал, нагоняя тревожные предчувствия.

И как-то в обед я подскочила от знакомой трели, не сразу узнала взволнованный голос Замиры – соседки в Чакваше. Новости были жуткими – в наш дом забрались грабители, устроили пожар, внутри все выгорело, уцелели только каменные стены.

– Марьяна, ты не переживай. У вас страховка, специалист уже приезжал осмотреть ущерб, – утешала Замира.

А я и не знала, что Шадар застраховал дом. Сидела на диване как оглушенная, потом тихо спросила, нет ли для меня писем или посылок.

Замира быстро поняла, наверно, Шадар оставлял ей четкие инструкции перед каждой своей поездкой.

– Если муж не сообщает о себе, значит, так нужно. Марьяночка, я думаю, тебе лучше сюда не приезжать с ребенком. Чего эти люди искали, зачем дом пожгли – одним небесам известно. Ай-ай, милая, я же все понимаю – муж у тебя никакой не строитель, не геолог. Связался с бандитами, что-то не поделили – вот и расплата. Так у нас все на улице говорят. Жалеют тебя. Крепись, дорогая, у тебя сын!

И часа не прошло, не успела опомниться, собраться с мыслями, как позвонил Вячеслав Витальевич из тепличного комплекса Шумиловых.

– Марьяна Глебовна? Нам нужен помощник секретаря в Малышах. За вами будет машина приезжать, и так же отвозить до дому. Рабочий день с девяти до пяти, перерыв на обед. Официальное трудоустройство, соцпакет, зарплата от двадцати тысяч плюс премия. Когда сможете приступить?

– Я… да, смогу. Завтра же суббота… у вас выходной?

– С понедельника можете выйти? – деловито осведомился Вячеслав Витальевич.

– Да… да, конечно!

Отключила звонок, смотрю на Мишу растерянно, а он прихлебывает из кружки чай, недобро щурится.

– Ну, давай сразу! Что там стряслось?

О доме не стала говорить, начала с хорошего:

– Шумилов на работу зовет. Только я не понимаю, что это за должность – помощник секретаря? Что я буду делать?

Миша пожал плечами, покачал головой, удивляясь моему вопросу:

– Ой, наивная… как что делать? Чаи гонять да поплевывать в потолок. Он тебя за внучку признал, хочет поддержать осторожно, приглядеться. Где еще такие условия найдешь в нашем захолустье, люди за пятнадцать тысяч горбятся от зари да зари, а тут в кабинете с бумажками сидеть, да еще премия. Сама посуди – без особого распоряжения Старика не обошлось. Прямо под тебя должность прописал. И чего опять грустная? Можешь отказаться, по мне так лучше бы дома сидела…

Я закрыла лицо руками, в душе полыхали горечь и стыд. Странное совпадение, едва пробыла месяц в гостях, как лишилась дома. Будто нарочно кто-то обрезал дорогу назад. Неужели таков ответ на мои молитвы в бессонные ночи?

Поделилась с Мишей бедой, он отставил чай, начал ходить по комнате, рассуждать вслух.

– А это не связано с делишками твоего… этого Шадара? Может, дружки его наведались.

– Мы с мужем не говорим о его работе. Никогда не говорим.

– С мужем? – передразнил Миша. – Ты по своей воле стала его женой? Ну, давай на чистоту, ведь заставил сволочь?

– Так получилось. Сама виновата.

Замолчала, кусая палец, слезы слепили глаза.

Миша продолжал:

– Ты молодая, глупая была, какой с тебя спрос. Сейчас он не может тебя заставлять, ты не его собственность. И должна думать о сыне, чтобы его жизнь была безопасна.

– Я думаю- думаю.

– Не плачь, ни о чем не переживай. Запомни, у тебя есть дом. Марьяна, слышишь? У вас с Рустамкой есть дом. Мой дом. Материн. Все наше – твое. И ты ничего нам не должна. Я жив благодаря тебе. И через меня мать жива. Я никогда этого не забуду.

Он смотрел вперед, мимо меня и слегка покачивался, сидя уже рядом на диване:

– Ты меня прости. Я тоже вел себя, как придурок. Руки распускал, на чувства давил. Думал тебя как-то взять, привязать, ну… чтобы осталась с нами. Ты же такая нежная вся, беззащитная – даже с виду, тебя нужно беречь, любить. Вот честно тебе скажу, – не представляю, как уедешь и будешь там одна. Словно в лесу с волками. Я с ума тут сойду.

Он взъерошил на голове волосы, казалось, мучительно ищет правильные слова.

– Живи спокойно, ничего не бойся, не буду к тебе приставать. Только с нами живи, хорошо? Может, потом привыкнешь, осмотришься, сама решишь, что тебе надо и кто нужен.

Я прислонилась к его плечу щекой, прошептала:

– Спасибо, Миша.

Он хотел меня обнять, уже занес руку, но просто положил ее на спинку дивана, нахмурился, смущенно кашлянул. Возле губ глубоко пролегли морщинки. В густых темных бровях откуда-то взялись белые волоски. И на висках тоже.

– Все равно я тебя дождусь, Мариш. Больше мне никого не надо.

Мне вспомнились его поцелуи, как отзывалось на них тело, как сладким вином оживала кровь. Первый раз всерьез подумалось о разводе с Шадаром. Не хочу его обманывать, но разве такие вещи по телефону говорят? Значит, придется увидеться и посмотреть в глаза. И что ему скажу? Полюбила другого? Я боюсь даже в мыслях это слово произносить – любовь… Это очень сложное слово, в нем много оттенков и смыслов.

Глава 28. Бродячие псы

Страховой агент уточнил мои паспортные данные и реквизиты счета, на который должна прийти выплата. Мне нужно завести новую карту в банке и оформить электронную подпись, если не собираюсь в ближайшее время возвращаться в Чакваш.

Потом снова позвонила Замира, хотела узнать, что я намерена делать с домом, якобы нашлись покупатели, но дают слишком малую цену за разоренное гнездышко.

– Я понимаю, ты одна не решишь. От мужа все еще нет вестей? Ой, сколько проблем! Полиция опять приезжала, допрашивала меня, а что я знаю? У нас в поселке всегда было тихо. Только в грузинскую войну стреляли.

– Спасибо за помощь, Замира!

Мне казалось, она меня упрекает. Мы и трех лет не прожили в Чакваше, как начались неприятности – разбой, пожар, полиция… Представляю, сколько пересудов на улице и дом наш стоит осиротевший, запущенный.

Я знала в нем короткое счастье с Шадаром, я внесла в него новорожденного сына, провела много бессонных ночей возле детской кроватки, а теперь предаю, боюсь показаться, смыть копоть пожара с разбитых рам.

Меня снова лишают дома, велят обжиться в чужих краях, гонят прочь из теплого края в сибирские зимы. Здесь корни моего отца, но сама я как сломанная ветка с опавшими листьями. Смогу ли снова набраться сил и цвести?

Тамара Ивановна ушла в клуб на встречу местных песельников, Рустама взяла с собой.

– Вот увидишь, мамочка, из него выйдет знаменитый солист, мы его отправим на конкурс "Голос", прославим Малыши на всю страну.

– Сначала пусть научиться правильно слова говорить, – наставляла я.

Рустамчик слушал, обиженно поджав губы, после рассказов Тамары Ивановны уже мечтал покорить Москву. С недавних пор замечаю в нем упорство и твердость в достижении даже крохотной цели. От Шадара или деда Андрея достался характер, я же мягче, уступчивей с рождения, боюсь обидеть людей неловким словом, причинить неудобства. Так меня мама учила, так воспитывала тетя Хуса. "Уважай старших, слушайся старших, спорить не смей…"

Оставшись дома одна, я включила телевизор и попала на программу новостей: в Саржистане снова меняется правительство, на улицах митинги-протесты, много пострадавших гражданских, в Махрабе каждую неделю теракты, страна на военном положении, страшные кадры разрушенных домов, раненых женщин и детей.

Тетя Хуса третий день не отвечает. А больше мне некому звонить и писать. Мой муж работает наемником смерти, на связь он выходит сам. Я могу только ждать и молиться.

* * *

В первый рабочий день я попросила Вячеслава Витальевича убрать с подоконников связки перчаток, хорошенько вымыла окна и пол в коридоре, спрятала садовые инструменты в кладовку, разобрала кипу макулатуры в углу и забрала шторы на стирку. В мои обязанности не входила уборка, но никто не спорил, офисные сотрудники только поглядывали с изумлением. А я не люблю жить в грязи.

Секретарша Ирина сказала, что стол и компьютер для меня должны привезти только в конце недели, значит, пока придется выполнять мелкие поручения, но раздавать их некому – начальник уехал.

Подошло время обеда, Нуриза принесла плов с пирожками. Я поделилась с Ириной и Александром Дмитричем – нашим бухгалтером и заодно кадровиком. Потом разбирала документацию по новой поливальной установке. Сложный технологический аппарат установили месяц назад и успели найти неисправность, вызвали специалиста из сервисного центра иностранной компании. Пока он не приехал я попыталась перевести инструкции на русский язык, но не слишком преуспела в специальной терминологии.

Мне хотелось поскорее вникнуть в дела предприятия, принести пользу. Увидев, что в офисе нечем заняться, я убежала в теплицу, познакомилась с работниками, тепло приветствовала земляков, записала их жалобы и предложения. До вечера время пролетело быстро, Вячеслав Витальевич отвез меня домой и вежливо попрощался. В ограду я как на крыльях влетела, а там Максим Спиридонович в гостях и Рустам просится на реку с Каратом и Гердой.

Я не стала ужинать, сменила одежду, отвязала собак и ушла гулять. Пусть Тамара Ивановна проведет время со старым товарищем. А мы с Рустамом по мостику перешли на другой берег реки, болтали, смеялись, планировали разные летние приключения, не заметили, как ушли далеко за село, – вдруг Карат насторожился и залаял, а Герда навострила уши.

Со стороны лесного массива к нам приближались три незнакомых пса. Они угрожающе рычали, будто желая прогнать нас со своей территории. Я попятилась назад.

– Рустам, маленький, только не беги. Медленно подходи ко мне.

Захлебываясь лаем, Карат прижимался к земле, прикрывая наше отступление, но самый крупный пес выскочил вперед и бросился на Герду, признав ее слабейшим звеном нашей компании. Завязалась драка. Вместо того, чтобы прятаться за меня, Рустам подхватил с тропинки корявый сук и замахнулся на второго пса пока третий сцепился с Каратом.

Я закрыла Рустама собой, отобрала у него ветку, готовясь обороняться. В трех шагах от меня бесновалась поджарая псина со свалявшейся шерстью, я видела, как с оскаленных клыков свисают нитки слюны. Дрожащие ручонки сына обхватили мои колени, тогда я тоже начал рычать, задыхаясь от ужаса. И со всей силы ударила собаку по морде, – ветка обломилась, запястье обожгла острая боль, сознание помутилось, но пронзительный крик Рустама придал сил. Я поняла, что любой ценой буду его защищать – руками, ногами, зубами, если потребуется.

Сзади раздался шум, будто стучали по железу.

Две собаки испуганно отскочили и скрылись в кустах, на поляну выбежал пожилой мужчина в выцветшем защитном костюме, бросил на землю тяжелый мешок, уставился на мою окровавленную ладонь.

– Цапнула тебя сучка? Это плохо, может быть бешеная. Есть кто знакомый с машиной? Надо в больницу скорей.

– Да… у меня телефон в рюкзаке, пожалуйста, помогите достать.

Карат облизывал раненое плечо Герды, а на разворошенной земле тихо поскуливал и сучил лапами его поверженный соперник. Неожиданно Рустам оторвался от меня, подскочил к псу и с размаху пнул его ботиночком в бок.

– Мама, не бойся! Он совсем дохлый. Видишь, уже не встает.

Я опустилась на колени, потому что ноги не слушались, пыталась набрать Спиридоновича, чтобы приехал за нами, а сама не сводила глаз с Рустама. На его покрасневшем личике не было страха, только злое торжество и гордость победителя. Сейчас он слишком напоминал своего отца, был маленькой копией Шадара. Когда вырастет, тоже оставит меня, найдет опасные игрушки. Хотелось завыть от отчаяния, обхватить сына руками, вернуть обратно в тело, баюкать в себе и вечно оберегать.

Только сейчас поняла – сын мне не принадлежит, оторвался от груди, ищет свои тропы, пойдет на шаг впереди. На целую жизнь впереди…

Врач поставил мне укол и забинтовал руку, велел прилечь на кушетке, пока заполнял документы. Рустам играл сломанным фонендоскопом, наверно, задумывал совместить сольную карьеру с медицинской.

На телефоне высветился незнакомый номер, и потом я не сразу узнала голос Шадара.

– У вас все хорошо? Как сын? Что-то тревожно на сердце.

– Дом в Чакваше сожгли, – простонала я.

– Я знаю. Тебе скоро переведут деньги по страховке. Разумно распорядись, в этот раз я не смогу много прислать.

– Кто это сделал? Зачем?

– Я же говорил, у меня есть враги.

– Мы с Рустамом останемся в России.

– Это правильно.

Он замолчал, и, морщась от боли в руке, я сорвалась, заговорила резко:

– Шадар, отпусти меня, дай развод!

– Нашла себе нового мужа? – тихо спросил он после короткой паузы.

– Я нашла отца и дедушку. Они здесь богатые, влиятельные люди. Хорошо приняли меня и Рустама, обещают во всем помогать, – я лгала без стыда, лишь бы поверил.

Он усмехнулся в трубку, спросил тем завораживающим тоном, что прежде сводил с ума, вызывая жгучую нежность:

– Тогда почему плачешь, любимая?

– Я желаю тебе добра, но… но больше не хочу с тобой жить. Не могу.

– Я тебя понял. А почему ты плачешь, Мариам? Что-то еще случилось?

– Если бы ты все бросил… был другим… и мы бы жили спокойно, – больше не могла говорить, всхлипывала.

Шадар почему-то молчал. Зато в коридоре послышался шум. Миша расспрашивал Спиридоновича о происшествии на берегу. Также звучал еще один мужской голос, и, заслышав его, я привстала с кушетки, боясь обмануться. Зачем здесь Андрей Шумилов? Неужели ему тоже сообщили о нападении собак? Вот о чем-то с Рустамом беседует… Смеются оба. Я приподнялась на подушке, ревниво напрягла слух.

– Мариам! – позвал Шадар в трубке.

– Позвать Рустама? – рассеянно спросила я.

– Не нужно. Хочу сказать, что ты свободна. От меня приедет человек, передаст письменное согласие на развод. Желаю тебе найти крепкую стаю. У меня этого не получилось. Я жил один и умру один, как бродячий пес. Обними за меня сына. Пусть его хранят небеса.

– Он похож на тебя, – выдохнула я. – Слышишь? Он твой сын с ног до головы, он вырастет сильным и храбрым.

Не знаю, успел ли расслышать, в трубке короткие гудки. Странный у нас разговор случился, может, мне приснилось, что Шадар вот так легко отпустил.

Двери в палату раскрылись широко, сразу несколько мужчин зашли. Шумилов подвинул стул к изголовью моей койки, начал ворчать:

– Чего тебя понесло в лес, на ночь глядя? Хорошо, парнишку не покусали.

И уже дружелюбней спросил:

– Болит рука?

– Мне дали хорошее лекарство. Только онемела немного. Место укола больше болит.

– У меня дом в Бархатовском. Погостите денек. Глеб хочет познакомиться с внуком.

– Давайте завтра договоримся о встрече, – ровным тоном ответила я. – Уже поздно, нам надо вернуться в Малыши.

– Я отвезу, – подтвердил Миша с порога.

Шумилов медленно развернулся к нему, долго разглядывал прежде чем заговорить.

– Это с тобой она живет?

– С нами, – кивнул Миша. Он был на голову выше Шумилова, держался прямо.

– Ну, завтра так завтра. Поправляйся!

Дедушка тяжело поднялся со стула и пошел к двери.

– Андрей Васильевич! – спохватилась я. – Спасибо, что приняли на работу.

– Куда вас девать… Утром не вздумай прикатить в теплицу, у тебя больничный. Отдыхай, лечись.

– Но я чувствую себя хорошо!

– С начальством не спорят, – буркнул Шумилов.

"А с дедушкой?" – чуть не вырвалось у меня, но смолчала, конечно, откинулась на подушку.

Глава 29. Родственные узы

Бархатовское – элитный пригородный поселок, где у Шумиловых построен трехэтажный коттедж в европейском стиле. Здесь поговорка про сапожника без сапог не работает. Мне не приходилось бывать в таких богатых домах, где одна кухня с гостиной по размеру больше, чем домик тети Хусы.

Рустаму понравилось в гостях – ну, еще бы – разрешили по гулким комнатам побегать, облазить широкий двор, поиграть с ленивым откормленным котом – «Он уже старенький у нас, долгожитель, сильно не тереби!», вымазаться в песке, попробовать кучу угощений – от фруктового салата до шоколадного торта.

А мне хватило короткой беседы с отцом. Глеб Андреич держался немного скованно, спросил про мамочку и замолчал, видимо, потрясенный ее судьбой в далеком Саржистане.

– Если бы я знал, что вам будет так трудно…

– Могли бы навестить, – усмехнулась я.

– Это же другая страна. У меня не было адреса! Ты, наверно, осуждаешь, но я очень переживал о Сауле, до сих пор не зажила рана. Ты похожа на мать, только глаза другие.

– Наши глаза, шумиловские, – перебил Андрей Васильевич. – Сильная кровь. И песни старые Рустам любит, прямо как моя мать. Я в детстве часто простужался, болел, она сидела ночами у моей кровати и тихонько баюкала: «Там вдали за рекой, за широкой рекой…». До сих пор во сне вижу. А как услышал Рустама, сразу понял, наш парнишка. Толковым вырастет, во всем поддержу.

Конечно, они расспрашивали меня о муже, и я прямо сказала, что хочу остаться в России, потому что дом в Чакваше сгорел, а с Шадаром Халиловым у меня напряженные отношения.

– Он согласен дать мне развод.

Шумилов старший заметно обрадовался:

– Вот и хорошо! С гражданством проблем не будет, я с нужными людьми уже обсудил. В крайнем случае, выдадим тебя за Мишку Чемакина, вы с ним и так вместе живете.

– Мы с Мишей просто друзья, – быстро уточнила я, чувствуя, как теплеют щеки.

Шумилов многозначительно вздохнул.

– Одно другому не мешает, Марьяночка. Жизнь – она штука непростая.

«Мне ли не знать…»

Вдруг почувствовала, что задыхаюсь. В который раз подхватывает неумолимое течение судьбы и несет, как щепку в бурном потоке. Неужели не хватит сил выбраться и что-то решать самой? Чтобы сменить тему, задала вопрос о сродной сестре Марине.

Младшая дочь Глеба Андреича учится в престижном ВУЗе Екатеринбурга, живет с матерью (работник финансовой сферы крупного предприятия), отца видит не чаще двух раз в году, но выплаты от него получает исправно. Молодая современная студентка с высокими запросами. Вряд ли захочет со мной знакомиться.

Провожая нас обратно в Малыши, дедушка Андрей уговорился на следующие выходные снова забрать Рустама.

– Он мечтает на лошади покататься, свожу его на местный ипподром.

Я засомневалась.

– Вечером в субботу Тамара Ивановна планировала взять Рустама на выступление в клубе. Вы же знаете, как он любит музыку. Может, лошади в другой раз.

На самом деле меня тревожило чрезмерное внимание новой родни, а вдруг старый Шумилов избалует правнука, настроит против меня, попытается забрать. В то же время не хочу мешать их общению. Договорились созвониться на неделе.

Прощаясь у кованых ворот с вензелями, отец коснулся моего плеча, но я невольно отодвинулась, делая вид, что спешу в машину. Вряд ли мы когда-то станем по-настоящему близки. С дедом Андреем почему-то разговаривать легче.

* * *

В середине лета наша жизнь пошла спокойно-размеренно. Я каждый вечер благодарила Всевышнего за свое тихое счастье, молилась за родных и просыпалась с улыбкой.

«Все хорошо!»

Рустамчик исправно посещал детский сад, привык к его правилам, больше не дрался, потому что лишь за хорошее поведение Тамара Ивановна брала его на собрания малышовских песельников и музыкантов. Для Рустама не было большей радости, чем добраться до микрофона на сцене. Во время исполнения он интуитивно подбирал нужные интонации и жесты, скорбно опускал голову или взмахивал руками, обводя зал пылающим взором.

Я удивлялась, как важно и уверенно он держится перед толпой взрослых людей, с каким достоинством принимает аплодисменты и раскланивается, прижав ладошку к груди. Спустя неделю после нападения собак Рустам начал выговаривать букву «р» – теперь речь его звучала особенно звонко и выразительно.

– Маленький артист! – умилялась Тамара Ивановна, а пожилые подруги ее соглашались, довольные, что сама она вернулась в коллектив после нескольких лет затворничества.

Одним словом, даже из уважения к Тамаре Ивановне мальчик наш купался в любви малышовских пенсионеров, а Максим Спиридонович обещал найти время в плотном графике и научить его играть на гармони.

"Чтобы уж наверняка покорить девчонок", – смеялась я.

На работе моей тоже дела пошли в гору. Секретарь Ирина выпросила у начальства отпуск, я взялась ее заменять и быстро привыкла к новым обязанностям – отвечала на звонки, печатала документы, проверяла и отправляла электронную почту, принимала заявления сотрудников, под руководством бухгалтера освоила систему электронного учета кадров.

В приемной появились новые элегантные шторы и диван (вместо продавленного и засаленного), на подоконнике и стеллажах теперь красовались горшочки с фиалками. Я пыталась создать уют не только для себя. Уговорила Вячеслава Витальевича привезти землю и вазоны, разбить клумбу возле административного корпуса, отремонтировать столовую для работников.

С первой зарплаты я купила себе строгий бежевый костюм, а к нему пару блузок, подстригла волосы в городской парикмахерской. В новом образе выгляжу старше и серьезней, иногда представляю, как сама отвожу Рустама в город на карусели или в детский развлекательный центр. Шадар учил меня водить машину, я бы справилась.

* * *

Был теплый воскресный вечер. Дедушка Андрей привез Рустама с подарками, теперь он с Мишей пошел грядки поливать, вернее, стоял рядом с маленькой красно лейкой и вдохновенно рассказывал, как катался на пони и кормил уточек в пруду, я помогала Тамаре Ивановне готовить голубцы на ужин, – и вдруг зазвонил телефон. Номер незнакомый, я сразу подумала на Шадара, но молодой женский голос грубовато спросил:

– Ты Марьяна?

– Да.

– Ты из какой помойки вылезла, дрянь? Убирайся обратно в свою дыру и щенка своего прихвати.

– Кто вы?

– Это не важно. Ты русский язык понимаешь? Уматывай отсюда, пока просят по-хорошему.

– Что вам нужно?

В трубке раздался нервный смешок.

– Нужно чтобы вы свалили из России и забыли дорогу обратно. У тебя муж есть? Езжай к нему, а то с сыночком может несчастный случай произойти. Опять собачки покусают или наедет грузовик, костей не соберешь.

– Вы угрожаете? – я тянула время, мне хотелось понять мотив такой жгучей ненависти.

– Я предупреждаю и советую.

Кровь ударила мне в лицо, будто демон в душе проснулся, чужими словами заговорил:

– Тогда слушай и ты. Мой муж снайпер-наемник. Он прошел не одну войну, много лет убивает людей за деньги. Если со мной и с Рустамом что-то случится, он найдет виноватых и отомстит. Слышишь? Я отлично говорю на русском языке, ты должна меня понимать, девушка. Найдет и отомстит. Нас здесь не будет, но и ты уже не заснешь спокойно. Может, у тебя тоже дети есть. Или будут. Мой муж – терпеливый человек. Он подождет, выберет место, где больнее…

– Ссука-а!

Голос в трубке зашипел и оборвался. Я бросила сотовый на диван, оперлась руками о стол, стала медленно и глубоко дышать, потрясенная открытием. Я больше не слабое, беззащитное существо, у меня выросли когти. Никого не боюсь.

В среду на работе я узнала от Вячеслава Витальевича, что к Глебу Шумилову приезжала дочь из Екатеринбурга. Моложе меня на пять лет. Образованная, элегантная девушка. Будущий архитектор.

Больше мне с угрозами не звонили.

Глава 30. Пока небеса молчат

Десятого августа мы отметили юбилей Тамары Ивановны в местном клубе. Было много гостей, музыки и подарков. На столах деревенское изобилие – зелень, овощи, мясо и свежая выпечка. Арбузы, хоть не чарганские, но тоже хороши.

В разгар веселья ко мне подкралась Нуриза, быстро прошептала на ухо:

– У нас в гостинице остановилась женщина из Кирташа. Хочет повидаться с тобой. Говорит, землячка.

– Кирташ – Кирташ… – с тревогой вспоминала я. – А как ее зовут?

– Айза Рахматова. На вид немного старше тебя. Сказала, что вдова. Вы знакомы? – любопытствовала Нуриза. – Я сейчас с мужем на машине, могу отвести. Или утром придешь?

Поколебавшись, я решила оставить Рустама на попечение бабушки-подруги Тамары Ивановны, еще Миша за ним присмотрит. Я хотела только убедиться, что это действительно моя Айза…

Она изменилась за четыре года, что мы не виделись. После неудачной попытки переворота в стране, Кемаль оказался в тюрьме, в ходе жестоких допросов стал сотрудничать с правительством, а когда вышел на свободу, был убит кем-то из людей Абдуля Мясника.

Но это официальная версия. Айза считает, что мужа приговорили власти. Он выдал им все планы, имена, явки – стал не нужен. Сама Айза перенесла тяжелую беременность и роды в горном поселке. Дочку спасти не удалось, прожила всего несколько часов.

– Где ты теперь? – спрашивала я.

– Вернулась к отцу, но мы словно чужие. Он много пьет, забросил сад, разругался с соседями. Я одна работаю, как лошадь. Не жалуюсь. Заслужила свои беды.

– Зачем так говоришь? Ты еще молодая, Айза. Создашь новую семью…

– На меня в Кирташе смотрят, как на испорченную. Друзья отвернулись от нас, обходят стороной.

– А родные Кемаля?

– Их выгнали из поселка. Или сами убрались. Когда узнали, что внучки не будет, перестали звонить и посылать деньги.

– Разве так можно? – ахнула я. – Казались праведными людьми, почитали Дарам.

– По своим законам живут. Аллах им судья, а я уже простила. И ты меня прости, Марьяна.

Айза заплакала, взявшись за мою руку, потом сползла со стула на пол, обняла мне колени.

– Что ты говоришь, за тобой нет вины, – утешала я.

– Плохие вести тебе привезла. Шадар погиб.

Я оцепенела, едва могла разжать губы для вопроса.

– Как это случилось?

– После ранения он жил у друзей отца. Я хотела тебе сообщить раньше, Шадар запретил. Сказал, что все равно не вернется домой калекой. А потом у вас сожгли дом. Шадар сказал – это знак, теперь некуда возвращаться. Он согласился на одно опасное дело, взял за него большие деньги. Подробностей не знаю. Я все исполнила, как он просил – привезла тебе справку и банковскую карту, где все сбережения.

Она держалась за мои колени, задрав кверху худое лицо, обтянутое сероватой кожей. Ждала, что я зарыдаю или начну на голове волосы рвать.

– Как он погиб? – твердо спросила я.

Айза отодвинулась от меня, сцепила руки в замок, хищно усмехнулась. В потухших глазах ее сверкнуло безумие.

– Отомстил за ваше разоренное гнездо. Подорвал себя вместе с людьми Мясника на границе. А раньше сказал мне, что ты была права. Злая старуха очень ревнива, не захотела его отпускать. Я не понимаю, что значат эти слова, но думаю, ты украла его удачу, Марьяна. Ты забрала его ум и силу. Я виновата, что вас познакомила.

– Значит, на то воля небес, – равнодушно сказала я, поглаживая ее голову поверх черного хиджаба.

– Даже не заплачешь? – пробормотала Айза. – Думала, любишь его.

– И сейчас люблю, – согласилась я. – Только уже иначе. Как отца моего сына. В память обо всем хорошем, что было между нами. Хм. Ты видела его тело?

– Нет! Он сам захотел такой смерти… – всхлипнула Айза, пряча лицо в складках моего платья.

У меня дрожали руки и губы. Я пыталась улыбаться. Я не верю, что Шадар погиб. Нарочно меня Айза обманывает или он и ее провел. Шадар не мог исчезнуть без следа. Он отпустил меня и затаился на время. Я не буду плакать о нем. Много других забот.

– Останешься с нами? – спросила Айзу. – Попробую помочь с регистрацией и жильем. Здесь есть работа в теплице.

– Мне нужно вернуться к отцу. Иначе совсем зачахнет.

Она смотрела на меня испытующе, потом передала маленький сверток, в котором лежал документ Кирташской администрации, подтверждающий мое вдовство, старый амулет Шадара и карта международного банка.

– Теперь ты состоятельная женщина, подруга. Через полгода сможешь снова вступить в брак. Или раньше, если не соблюдаешь Дарам.

– Я не тороплюсь. Скажи, тебе нужны деньги? Когда собираешься возвращаться домой? Хочешь, сниму в городе квартиру?

Мысль о том, чтобы привести Айзу к Тамаре Ивановне показалась не слишком удачной.

– Спасибо за твою доброту, Марьяна. Поручение я выполнила, больше мне здесь нечего делать. Завтра уеду.

– Пусть так.

Она даже о Рустаме не спросила, зачем рассказывать ей о моем русском отце и дедушке? Айза в своем темном мире живет, чужая радость слишком слепит глаза.

– Прощай, Марьяна! Мне сказали, ты жертвуешь деньги на мечеть. Помолись за меня. Всевышний тебя всегда слышит и бережет. Я давно это заметила. Ты и в болоте останешься белым цветочком.

То ли похвалила, то ли осудила – не разберешь с ходу. Душа во мне затрепетала, как одинокий лист на ветру.

– Я хочу тебе помочь, только скажи, что надо сделать! Айза, мы жили вместе, ели за одним столом, помнишь общежитие в Гуричане? Я была ужасно голодная, и ты кормила меня лапшой и защищала от придирок соседок.

– А Шадар купил нам телефоны и ноутбук.

Мы обнялись и заплакали. В мире столько тепла и света, столько хороших книг и фильмов, красивой одежды и вкусной еды… Почему люди мучают друг друга, разжигая все новые войны? Неужели так задумано кем-то свыше? Почему Он молчит, позволяя твориться злу?

«Даже Муса Зиэтдин не нашел ответа, куда уж глупой девчонке из нищего Чаргана…»

Айза поцеловала меня в щеку мокрыми солеными губами.

– Иди домой, Марьяна. Наверно, тебя ждет сын.

Я умылась холодной водой на кухне столовой и начала искать номер Нуризы в телефоне. Уже стемнело, до Малышей больше двух километров. Попрошу, чтобы отвезли.

Во дворе «Дастархана» стояли груженые фуры, водители-дальнобойщики собирались переночевать в гостинице. Один мужчина выбросил сигарету в урну, посмотрел на меня с интересом.

– Работаешь?

– Нет, я жду мужа. Скоро приедет за мной.

«Наверно, Нуриза укладывает детей, телефон отключила».

Я встала на дорогу, ведущую в поселок. Впереди тьма, только высокие силуэты тополей на обочине, как грозная стража. Но я не боюсь. В лицо бросился теплый, сырой ветер – приласкал небрежно, растрепал волосы, напомнил о Черном море. Откуда в Кургане море? Память дразнит меня.

Если идти вперед даже так медленно, к полуночи доберусь до дома. Будь рядом Рустамчик, мы бы вместе запели об удалом Хасбулате из бедной сакли, о бесстрашном отряде, скачущем на врага, или пулях, свистящих по степи темной ночью. Шадар никогда не услышит, как здорово поет его сын старинные русские песни…

Ох, Шадар! Где ты сейчас?

Впереди засверкали фары, я сошла на край дороги, еще подумала, может, спрятаться за дерево, но машина уже остановилась. Из нее выскочил растрепанный Миша.

– Марьяна? Твою ж мать! Что случилось? Почему идешь пешком?

Он трогал мои волосы и лицо, кажется, я слышала, как громко стучит его сердце под белой праздничной рубашкой.

– Ты чего зареванная? Кто-то обидел? Да поговори со мной! Где тебя носит вообще? Рустама успокоить не можем, Спиридоныч спьяну сказал, что ты уехала от нас, а его здесь оставишь.

– Как же можно… Зачем он так сказал? – возмутилась я. – Поедем скорей.

– Сначала объясни, что с тобой творится! – потребовал Миша.

– У меня больше нет мужа, – глупо хихикнула я. – То есть, мне нарочно сказали, что нет, но я же знаю Шадара. Я чувствую, он не мог умереть. Он просто не мог..

Мне стало плохо, в голове зажужжали крохотные пчелки, перестала чувствовать ноги – все тело будто овечьей шерстью набито. Миша затащил меня в машину, круто развернулся и помчался назад. У ворот материнского дома дал мне воды из пластиковой бутылки, дождался, пока приду в себя.

Тамара Ивановна встретила нас на крыльце.

– Рустамчик только что заснул. Маму ждал и заснул. Наплакался, маленький. Что ж вы так долго?

Ее слова звучали прямым укором. Я сбросила босоножки, прокралась в нашу спальню. Неожиданно следом зашел Миша.

– Спит?

– Да, – прошептала я, усаживаясь на ковер у расправленного дивана.

Миша сел рядом, тяжело вздохнул.

– Устала?

Он, конечно, хотел другое спросить – я понимала, но мысли путались в тяжелой голове, слова сохли на языке.

– Прости, что праздник испортила. С землячкой могла бы встретиться завтра днем. Перед Тамарой Ивановной неудобно. Я объясню.

– Да ладно, гости уже расходились, когда Рустам стал тебя искать.

Миша шмыгнул носом, и снова протяжно вздохнул, откидывая голову на край дивана.

– Утром тебя еще сюрприз ждет. У Рустама глубокая царапина на локте. Свалился со сцены. Ну, в клубе аптечку нашли, тетя Вера обработала ранку, ничего страшного.

– Он ведь мог и руку сломать! – ужаснулась я.

– Мог… – спокойно сказал Миша. – И лоб разбить мог. И шею свернуть.

– Зачем ты страшные слова говоришь? – вздрогнула я.

– А не надо шляться по забегаловкам ночью! – он повысил голос. – Мамаша!

– Тише-тише… – я закрыла ему рот ладонью. – Пойдем в зал. Там все расскажу.

Он помог мне подняться и крепко держал за руку, пока выходили из комнаты. Настигло ощущение нереальности, вдруг представилось, как Миша станет меня целовать, и мы вместе поднимемся в его спальню наверху.

Мне сообщили о смерти мужа, но я отказываюсь верить. Это всего лишь уловка. Проверка. Способ спрятаться от врагов, уберечь меня с сыном, замести следы.

В таком случае единственный способ вернуть Шадара – сделать что-то ужасное в его глазах. Например, лечь в постель с русским мужчиной. Миша остановился посреди темного зала, и я уткнулась лицом в его спину, потом обняла за пояс.

– Ты хотела что-то сказать, – раздался его приглушенный голос.

– Да… Мне нужно завтра попасть в банк, проверить деньги на счетах. Я хочу купить в городе квартиру. Поможешь?

– Ты что-то про мужа говорила, я не разобрал. Так он приедет к вам?

– У меня свидетельство о его смерти. Если и приедет, то сына повидать, а не ко мне.

Миша сбросил мои руки, повернулся и быстро заговорил:

– С ума сошла? Или дура пьяная… Хватит нести чушь. Показывай бумаги, кто там тебе чего передал!

Мы зажгли торшер, стали разбирать сверток Айзы. Наконец Миша торжествующе заявил:

– Ну, вот – черным по белому, даже на двух языках. Это же копия на вашем, верно? Мои соболезнования и поздравления.

Он замолчал и наклонился, с тревогой заглядывая мне в лицо.

– Прости! Мариш, прости. Чего у вас говорят в таком случае? Земля пухом, все мы дети Аллаха и к нему вернемся. У каждого свой срок и час, так что нечего хныкать.

Я с удивлением подняла к нему лицо.

– Ты помнишь строки Дарама… Я читала тебе страницы, что выбирал Муса Зиэтдин.

– Запомнил? Ага! – передразнил Миша. – Да я всерьез начал богу молиться в сарае, когда наши бомбили Хамсуш. Никогда бы не признался. Только тебе скажу. И представь, даже чудилось, что он отвечает. «Терпи, брат, терпи, скоро полегчает…»

– Я думал – конец, а потом ты прибежала, откопала меня, давай щекотать. Значит, еще поживем.

У Миши было хмурое, уставшее лицо, бледное в желтоватом свете лампы. Искаженное гримасой нервной улыбки. И вдруг он встал на колени, потянувшись ко мне, прижимаясь щекой к моей груди, словно желая расслышать сердце.

– Маришка, я же люблю тебя. И Рустам ко мне привык. Хочешь, перевезу вас к себе в город? На море съездим в сентябре. Шумилов даст отпуск. А?

– На море – это хорошо… – задумалась я. – Тогда в Чакваш. Надо закончить дела с домом.

– Ну, решай сама, за тобой хоть на край земли, – пробурчал Миша.

А я гладила его стриженую макушку и прижатые к голове уши, разминала шею, плечи и все ждала, ждала, затаив дыхание, напрягаясь всем телом. Вот сейчас откроется дверь и войдет Шадар. Бросит мне в лицо что-то резкое и презрительное, разбудит сына, поднимет сонного с постели…

– Нет! – прошептала я. – Не отдам.

– Что? – откликнулся Миша, поднимая голову, щурил глаза на ночник у кресла. Успел задремать от моих прикосновений.

Я провела кончиками пальцев по его твердым сухим губам.

– Через полгода я буду жить с тобой, как жена. Если не передумаешь.

Миша зажмурился и наморщил лоб, что-то подсчитывая, потом буркнул: «Угу!» и снова повалился мне в колени. В груди зародилась щемящая нежность, тихой незримой рекой потекла к животу. Когда-то давным в Гуричане гадалка предсказала мне двух сыновей, которые будут похожи на своих отцов. Помню, я тогда огорчилась и возмутилась. Каждая девушка хочет один раз и навсегда выйти замуж, уважать и беречь мужа, да продлит его годы Всевышний…

А что меня ждет? Часто об этом думала в тишине бессонных ночей.

Вот и дождалась!

* * *

В сентябре мы с Мишей съездили в Чакваш. Я продала дом первому же покупателю, которого привела Замира. Торговались недолго, сердце мое рвалось обратно в Россию, где с бабушкой Томой остался Рустам.

На деньги от продажи дома и сумму страховки я купила в Кургане трехкомнатную квартиру в новостройке. Сделку помогал оформлять лучший юрист Шумилова. Бригаду отделочников тоже дедушка прислал, а мебель и бытовую технику мы постепенно выбрали с Мишей.

Под конец осени я записалась на курсы вождения и сменила работу. Вернее другая работа сама меня нашла. Через Нуризу со мной захотел встретиться представитель местной диаспоры саржистанцев, попросил вести в миграционном центре курс русского языка, рассказывать о своем опыте жизни в России. Возможно, тут главную роль сыграло мое родство с Шумиловыми, поскольку много приезжих работало именно на площадках «Сибстроя».

И так на мои плечи легла важная миссия быть посредником между двумя странами, двумя культурами. У каждой нации есть агрессивные и грубые люди, нечистые на руку, не уважающие свой-то дом, что уж о соседних говорить.

Мне приходится разбираться с нюансами законодательства в сфере миграционной политики, выслушивать устные жалобы, кропотливо изучать письменные претензии. Иногда было мучительно стыдно за поведение земляков, порой огорчало поведение местных жителей. Много взаимных обид и упреков. В то же время чувствовала, что люди прислушиваются к моему мнению, я вижу результаты своих трудов.

В начале декабря у меня появился свой кабинет в крупном офисном центре. На бежевой табличке золотой оттиск «Шумилова Марьяна Глебовна, консультант». Первую стопку визиток со своим именем рассматривала с восторженным изумлением, но скоро привыкла. Тетя Хуса в телефонных разговорах снова зовет меня доченькой, говорит, что гордиться моим успехом, приглашает в гости, но я пока не строю планов навестить Чарган. Должно пройти время.

Рустам занимается в детской студии вокала «Созвучие», его по-прежнему привлекает музыка народных инструментов, правда, еще не хватает терпения самому освоить маленький баян или флейту, как предлагают учителя. Станет старше – определится, и может, вовсе забросит свои песни, увлечется спортом или науками.

Недавно Рустам спрашивал меня про отца. Я сказала, что Шадар отправился в далекое опасное путешествие, чтобы найти землю, где люди живут в мире, согласии и любви, где никогда не бывает голода и войн.

– Он найдет такое прекрасное место и вернется, чтобы рассказать тебе. Или останется там навсегда, но обязательно пришлет весточку. Я в это верю, сыночек.

– А ты хочешь, чтобы он пришел, мама?

Мне трудно отвечать, я улыбаюсь и неопределенно пожимаю плечами. Я достойно приму все, что пошлют молчаливые небеса. Сверху жизнь человека видна, как долгая дорога, ровное или мятое полотно – от начала до края, а мы внизу подобны муравьям, ползаем по своим лоскуткам, дрожим над каждым зернышкам и порой с трудом замечаем верную тропу.

В начале зимы ко мне на прием пришла тридцатилетняя русская женщина на восьмом месяце беременности. Рассказала о том, как встречалась с мигрантом из Саржистана, теперь ждет ребенка, а он о нем не хочет и слышать.

– Говорит, ты меня обманула, – всхлипывала Люда, поправляя очки, – говорит, откуда я знаю, что это мой ребенок. Марьяна Глебовна, я все понимаю, сама виновата, что не предохранялась нормально, а дни высчитывала, только одно прошу, пусть Миржалол хотя бы иногда навещает сына. Я сама без отца росла, и своему мальчику такой доли не желаю. Пожалуйста, пусть хотя бы увидит его, у меня нет денег на экспертизу, но думаю, будет похож… Я хочу назвать его Тамерланом. Правда, красивое имя? Редкое. Необычное. Я же училась на историка, у меня дома множество книг, а вот с мужчинами не складывается…».

Очень хотела помочь Людмиле. Нашла Миржалола на стройке – симпатичный юноша с испуганными, как у оленя, глазами, сразу успокоила его насчет финансовых претензий.

"Люда не требует, чтобы ты женился, просто из роддома забери, когда придет срок, поддержи ее немного, может, потом признаешь сына, будешь к ним приходить, привыкнешь, создадите семью, а нет, так сохраните добрые отношения. Когда знаешь, что у тебя растет сын – по-другому смотришь на мир… по-другому работаешь и отдыхаешь, есть для чего жить…"

Я близко к сердцу приняла эту историю, а в роддом к Люде пришлось ехать самой, Миржалол отказался в последний момент, опять испугался чего-то. Малыш родился слабым, оставили в больнице подольше. Я сделала все, что могла, но слушая благодарность Люды была собой недовольна. Не нашла нужных слов, не уговорила своего земляка проведать Тамерланчика».

Вечером пересказала Мише, как прошел мой день, напустилась на мужчин, которые оставляют своих детей, наверно, в душе не остыла обида на отца.

Миша взялся меня утешать и остался на ночь, я сама так захотела. А на следующий день перевез в мою квартиру свои вещи. Мы стали жить втроем, Рустаму был рад.

Новый год отмечали дважды – сначала шумным корпоративом в городе, потом у Тамары Ивановны в Малышах. Максим Спиридонович катал Рустама на снегоходе, а дедушка Андрей организовал конную прогулку, пока Миша учил меня ходить на лыжах. Шумиловы хотели устроить нам пышную свадьбу, но я отказалась. Все равно живем, как муж и жена. Это наше дело, зачем привлекать внимание. Может, я немного суеверна, пусть Миша лучше так думает и не обижается.

Мои мечты о доме сбылись с избытком. И в глубине души твердо знаю, даже если человек с разными глазами явится посмотреть на меня, Всевышний не позволит нарушить наше тихое счастье.

Небеса распорядились, чтобы рядом со мной всегда был мужчина – воин, сильный духом и телом. Который всегда может защитить.

Мне остается только верить, хранить и помнить.

Оглавление

Глава 1. Марьяна

Глава 2. Общежитие в Гуричане

Глава 3. Сложная обстановка

Глава 4. Подруга

Глава 5. Палестинец

Глава 6. Господин Шадар

Глава 7. Спаситель

Глава 8. Нетерпение сердец

Глава 9. Новый день

Глава 10. Поселок в предгорье

Глава 11. Встреча

Глава 12. Свадьба

Глава 13. В горах

Глава 14. Обет почтенного Мусы

Глава 15. «Запомни адрес!»

Глава 16. Рузана

Глава 17. Дорога в Махраб

Глава 18. Чужой город

Глава 19. Возвращение

Глава 20. Сказочная земля у моря

Глава 21. Чакваш

Глава 22. Приглашение

Глава 23. Ветка черемухи

Глава 24. Май в Малышах

Глава 25. Турбаза

Глава 26. Признание

Глава 27. Кисмет

Глава 28. Бродячие псы

Глава 29. Родственные узы

Глава 30. Пока небеса молчат