Библиотека :)

Вечный путник 503K - Катерина Анцупова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Катерина Анцупова Вечный путник

Чур от чернил!

Глянь — звезда!

Всё — судьба,

планов нет, –

есть лишь закон

этих словес¹.

М. Данилевский. Дом листьев

Грустный Пьеро

— Когда человек умирает, что становится с его мыслями, впечатлениями, всем тем, чем он жил? — спрашивал Марат. — Не может же быть, чтобы они исчезли без следа.

Редкие мартовские снежинки медленно, нехотя, как будто кто-то свыше заставил их, падали на промерзшую землю. Желтый свет от фонарей шел рядом с нами, и от этого казалось, что на улице стало теплее, несмотря на ветер, толкавшийся в спины.

И правда — куда деваются все эти невидимые глазу миры?

Знаю, Марат вовсе не ждал никакого ответа, как не ждал, наверное, что я пойму его вопрос. Но когда мимо нас прогромыхал и исчез за поворотом трамвай, мне показалось, что я знаю ответ. Знала еще давно, только не думала об этом.

Ну конечно, думала я тогда, эти внутренние миры никуда не исчезают, они остаются здесь, наполняя наш, внешний мир. Иначе как объяснить то странное чувство, которое появляется в определенных местах — будь то проулок или станция вокзала, — чувство, что этот проулок или эта станция знакомы тебе всю жизнь, хотя ты видишь их впервые. И что еще удивительнее — ты как будто знаешь, что в этом проулке произошло что-то очень важное для тебя, а на станции когда-то очень давно виднелась знакомая тебе фигура. И когда ты наконец понимаешь, что́ на несколько мгновений открылось тебе, появляется легкая грусть, и не совсем понятно, отчего на душе становится так тоскливо, — то ли оттого, что все эти мысли и образы давно в прошлом, то ли оттого, что они не были твоими.

Я ничего не стала говорить Марату, и какое-то время мы шли молча, думая об одном и том же.

Наверное, кому-то может показаться странным, что двух молодых людей так интересует тема смерти, ведь, кажется, человек начинает думать о смерти только тогда, когда она уже дышит ему в спину. Но что поделать?

Нас с Маратом познакомила смерть.

За день до этой прогулки я оказалась в зале, полном родных, знакомых и незнакомцев, которые оплакивали моего старшего брата. Среди них был и Марат.

До этого дня я знала о Марате только из рассказов брата — как-никак они были лучшими друзьями, — но ни разу его не видела, и поэтому мне было интересно узнать, какой он.

Когда Марат пришел, кто-то из сидевших рядом сказал, что выражением лица он похож на Пьеро. И действительно, казалось, что грустнее него нет никого из собравшихся: лицо было очень бледно, в карих глазах поселилась мягкая, но невыносимая грусть, а темные брови поднимались выше переносицы, когда к нему обращались с каким-нибудь вопросом.

Отвечал Марат невпопад, чаще всего кивал, приговаривая: «Да… да, да… ага», — затем просил подождать минутку, но проходили одна, две, три минуты, а он продолжал молча сидеть, глядя в пустоту и медленно покачиваясь. Вывести его из этого пограничного состояния между забытьем и реальностью можно было, только тряхнув легонько за плечо или взяв за руку. Тогда Марат на несколько минут приходил в себя, но затем снова проваливался в пустоту. Так повторялось до самой поздней ночи, когда наконец настало время расходиться по домам.

Многие из присутствовавших, увидев скорбь Марата, на время забывали о своем горе и начинали ему сочувствовать. Даже мне моя боль иногда казалась мелкой и недостойной, стоило только взглянуть на отрешенное маратово лицо. В душу закрадывалось ощущение, будто я только притворяюсь и что мне на самом деле не очень-то и плохо. К счастью, Марат вышел из этого тягостного оцепенения на следующий день. Боль еще не утихла — она и не могла утихнуть за столь короткий срок, — но способность осознавать происходящее все-таки вернулась.

Дон Хуан и начало пути

Спустя несколько недель, в начале апреля, Марат немного повеселел, и темы наших разговоров стали менее мрачными и печальными. Он стал говорить о себе, о своих знакомых и странных ситуациях, в которых он оказывался. С каждым нашим разговором я все больше убеждалась, что мое первое впечатление о Марате верно: это был потерявшийся сын Свободы, который искал ее всюду, несмотря на страх, что при встрече она может оказаться суровой и пустой; это был возлюбленный Земли, который не уставал любоваться ее красотой; это был старинный друг Прошлого, который с нежной грустью тосковал по нему.

Марат был хорошим рассказчиком. Нет, он не обладал красноречием, но то, о чем он говорил, всегда было важно для него, и поэтому герои его историй сразу оживали в моем воображении, вызывая смех, грусть или удивление. Люди, о которых Марат мне рассказывал, были хорошо знакомы ему, их образы он дополнял своими суждениями об их характерах и поведении.

Я хорошо помню одну из первых историй, которую он мне рассказал, когда мы гуляли на Чистых прудах. День выдался холодным, вечер же был еще холоднее, и если бы не затейливые узоры из теней, которые выводили на асфальте прожекторы, было бы совсем тоскливо. Мы с Маратом почти все время молчали, изредка делясь впечатлениями, пойманными на ходу. Не знаю, о чем думал тогда Марат, но я постоянно возвращалась в мыслях к событию, из-за которого мы оказались вдвоем на Чистых прудах, из-за которого мы вообще встретились.

Внезапно Марат легонько дернул меня за рукав и указал на скамейку, мимо которой мы проходили:

— Видишь эту скамейку? Помню, мы как-то сидели на ней с Саньком, разговаривали буквально обо всем, фантазировали о том, есть ли другие миры и каково в них. И вдруг к нам подсел странный дед. Он был похож на бомжа — весь грязный, в вонючих обносках и… Понимаешь, — Марат внезапно прервал свой рассказ, — некоторые события просто обязаны случиться, тут уж ничего не поделаешь. И есть люди, которые непонятно как появляются в твоей жизни, говорят о том, что просто переворачивает твой мир, и тут же исчезают. Это как раз такой случай.

И Марат продолжил рассказ об этом странном человеке. Из его слов мне трудно было понять, о чем именно говорил старик и что в его речи так сильно взволновало Марата, но каким-то образом я догадалась, что речь они вели примерно о тех же предметах, что и Дон Хуан с Кастанедой, не говоря, наверное, только о магических ритуалах и предметах силы. Хотя… мне-то откуда знать?

— После нашей беседы с дедом Игорем, — говорил Марат, — прошло месяца четыре. И вдруг на Арбате мы с твоим братом снова его встречаем! А я почти и забыл о нем. Ты можешь мне не верить, но все так и было, — начал уверять меня Марат, хотя я никак не показала, что не верю его словам. Напротив, такие неожиданные встречи порой случались и со мной, и для меня они не были чем-то невероятным. Любые совпадения всегда интересовали меня, и мне отчаянно хотелось проникнуть в их суть, понять, что это такое и для чего они. Однако понять истинный смысл никак не удавалось, или же его не было вовсе, так что я решила не ломать голову над каждым таким совпадением, позволяя ему оставаться нераскрытым.

— Так вот, этот дед Игорь тоже нас узнал, даже обрадовался и решил познакомить нас со своими друзьями. А! Забыл тебе сказать: этот старик оказался директором одной финансовой компании… Да-да! Клянусь тебе, я сам бы не поверил, ведь он и во вторую нашу встречу выглядел, наверное, еще грязнее и потрепаннее, чем в первую. Нет, ты представь: он провел нас по служебному ходу на спектакль в Доме актера. Там, значит, сидят богатеи в дорогих костюмах со своими женами, а к ним в ложу заходит дед Игорь и ведет нас за собой. Все с ним здороваются как со старым другом, а он представляет нас этим людям как близких по духу и разуму приятелей.

Можно было, конечно, усомниться в этой истории, но почему-то тогда мне не хотелось. К тому же по прошествии времени я достаточно узнала о Марате, чтобы почти с уверенностью сказать: эта история не была ложью.

— Последний раз я видел деда Игоря в Крыму, несколько лет назад, — закончил рассказ Марат, — и, знаешь, мы с ним даже не удивились этой встрече. Он дал мне свою визитку, а я ее где-то потерял. Но я думаю, наши пути еще пересекутся. Если честно, я очень надеюсь на это.

В этом и был весь Марат: он не чурался никаких знакомств, и повсюду у него были друзья. За их счет он частенько жил, брал, у кого мог, в долг и редко возвращал долги кому-то, причем делал это так искусно, что ему прощали многое. Марат часто катался из одного конца страны в другой — из Москвы на юг и обратно, домой.

По правде говоря, я не уверена, что у него был дом как таковой. Район Крылатское, где он вырос, Марат любил до беспамятства, но своего угла там не имел. То немногое, что я знаю о его детстве, как-то уж слишком печально. Когда Марат был еще ребенком, мать оставила его с отцом, решив жить своей жизнью. Эта красивая женщина, с тонкими чертами лица, острыми скулами и темно-карими глазами, хотела, быть может, чего-то большего, и не удивительно: в прошлом модель и любимица фотокамер, — она стала простой женой и матерью в небольшом тихом районе на окраине Москвы.

Несмотря на то что мать оставила маленького сына заботам отца, Марат твердил, что не держит на нее зла и обиды за порушенное детство. Он очень тепло отзывался о матери, поддерживал с ней связь, причем звонил в основном он, мать же давала ему знать о себе крайне редко.

Я не знаю, откуда Марат черпал всю эту нежность к матери, ведь он имел полное право презирать ее и осуждать. Он и сам знал об этих правах и понимал, что в вину ему это никто не будет вменять, и поэтому сказал мне как-то:

— Нет у меня никаких обид на мать. Я на самом деле хотел бы многое для нее сделать. Когда-нибудь я повезу ее путешествовать.

Это заявление меня не слишком убедило — складывалось ощущение, будто Марат либо старался получить любовь матери, которой она не слишком щедро его одарила, либо пытался избавиться от тех самых обид, о которых он смутно подозревал, но не желал признаться себе в их существовании.

В пятнадцать лет Марат лишился отца — тот умер, оставив после себя немного памяти, чуть больше фотографий и квартиру, сильно походившую на наркоманский притон. Теперь воспитанием Марата обязаны были заняться дед с бабкой, которые с молчаливым недовольством приняли на себя эту тяжкую ношу. К своему внуку они относились терпимо, с удивительным для старости холодом и безразличием, и Марат, не ожидавший такого обращения, не пытался наладить теплые отношения со стариками и в то же время не ожесточался против них. Да и какое было дело пятнадцатилетнему мальчишке до этих почти чужих ему людей? Все свое время он проводил на улице, катаясь на доске, на тусовках в каких-нибудь подвальных клубах, или оставался у кого-то из друзей. Дома он бывал нечасто.

Едва Марату исполнилось восемнадцать, он тут же бросился путешествовать по стране, как будто только этого и ждал всю свою жизнь и вот час наконец пробил. Первым делом он отправился в Крым автостопом и без единого гроша в кармане.

Пещерные люди

О красотах Крыма я впервые услышала от брата. Он таким же путем, как и Марат, отправился туда несколькими годами позднее, пробыл там почти все лето и вернулся в Москву немного похудевшим, с темным загаром и ярким, но спокойным блеском в глазах, — такой блеск, наверное, был лишь в глазах бодхисаттв, пробудившихся от мирского сна.

Я хорошо помню вечера, когда брат рассказывал мне о том, что он видел в Крыму, как жил, каких людей там встретил. Многое из рассказанного я позабыла, о чем сейчас очень жалею, но то, что сохранилось в моей памяти, я бережно храню.

Больше всего брату полюбился мыс Фиолент, с его лазурно-бирюзовыми прозрачными водами прямо у подножий высоких скал. Там, на высоком холме, поросшем дикими травами и кустарниками, он, бывало, днями лежал в гамаке, курил самодельную трубку из кукурузного початка и смотрел, полузакрыв глаза, на ярко-синее небо, которое бывает только на юге.

Правда, далеко не все города в Крыму были приятны и годились для курортного отдыха.

— Мне кажется, Керчь — самое отвратительное место не только в Крыму, но и на всей планете, — рассказывал брат. — Вот представь себе воздух в тропических лесах — душный и влажный, его тяжесть даже кожей можно ощутить… Так вот в Керчи, когда выходишь в порту, он такой же, только еще липкий и воняет тухлой рыбой. Когда я первый раз вдохнул этот воздух, мне сделалось дурно. Погода еще была пасмурная, и тихо, как перед грозой. Мне стало так неуютно и грустно. А от вида берега сделалось еще хуже. Повсюду мусор валялся, пакеты, битое стекло, людей очень мало, а тех, кого я видел, ну… было жаль, что ли. Алкаши какие-то, девушки, одетые, как проститутки, грустные дети… И я сразу решил, что нужно побыстрее валить оттуда.

В первый год после присоединения Крыма полуостров, говорил брат, был немного древним и диким, и праздный турист еще не успел освоиться на нем. Древним Крым казался моему брату потому, что в нем были крохотные города с узенькими улочками, выложенными булыжником, и теснившимися на них аккуратными домами — как будто милая гравюра в книжке с детскими сказками; диким же он был из-за бесчисленных пещер в холмах, в которых обосновались люди — кто-то лишь на сезон, а кто-то на долгие годы. Этих людей не очень-то интересовал внешний мир с его проблемами, они жили для себя и находили в такой жизни истинный смысл существования. Жизнь этих современных «аборигенов», как называли пещерных людей приезжие и обычные жители Крыма, привела моего брата в восторг.

— Таких людей, как там, в Москве не бывает. Те, кого у нас называют странными и креативными, на самом деле не оригинальны совсем. В Крыму бы на них никто внимания не обратил. Больше всего меня впечатлил один пожилой монах — то ли грузин, то ли абхазец, я не смог точно определить. Он был очень смуглый, с орлиным носом и, представь себе, — с дредами. Да, у него были длинные седые дреды — очень красивые, никогда еще подобного не видел. А лицо у него было такое мудрое, как будто бы он знал все тайны вселенной. Хотя, возможно, он казался таким только потому, что курил травку, — заключил брат, посмеиваясь.

Кроме необычного монаха, в Крыму обитали и другие удивительные личности, которых брат не без насмешки называл «чудиками». Один старик прожил в пещере около тридцати лет. За это время он успел обустроить ее не хуже маленькой квартирки — горшки с цветами, ковры, книжные полки… У этого старика было хобби: он искал и собирал все то, что осталось земле на память о битвах времен Второй мировой войны — пули, осколки шлемов и снарядов, жалкие остатки военного обмундирования — пуговицы и пряжки. Найденное добро он никуда не сбывал, а ставил на свои самодельные полки, на самое видное место.

Другим чудаком на холмах был молодой мускулистый парень по прозвищу Казанова. Он не был постоянным жильцом в Крыму, приезжал лишь только летом, самое раннее — поздней весной. Свою пещеру Казанова обустраивал со всем шиком — внутри все в дорогих и мягких тканях, а у входа — словно сама природа потакала капризам этого распущенного малого — разрослись во все стороны дикие кусты с великолепными благоухающими цветами. У Казановы даже были подвесные качели с белоснежным шелковым пологом. На этих качелях он обыкновенно катал каждый вечер девушек, и каждый вечер — разных.

Я слушала рассказы брата и удивлялась, что такое и правда может быть на самом деле. Тогда я еще не знала, что жизнь, настоящая жизнь, куда страннее, чем кино и книги, в ней столько необыкновенных сюжетов, что порой кажется — они выдумка, и больше ничего. Поэтому неудивительно, что мне захотелось перенести все рассказы брата на бумагу, сделать их осязаемыми, существующими всегда, и брат, словно вторя моим мыслям, сказал:

— Я бы написал книгу про все, что видел в Крыму, если бы, конечно, знал, как это делается.

Первобытный страх

Марат прожил в Крыму четыре года. За это время он кем только ни работал — от мойщика автомобилей до смотрителя в картинной галерее. Раз даже сказал, что продал свой автопортрет одному богатому голландцу, но как это вышло и почему, не объяснил. Почти обо всем, что случалось с ним в Крыму, Марат рассказывал словно между прочим, не углубляясь в детали. Складывалось ощущение, что ему самому это было неинтересно. Подробно и с чувством он говорил только о своих мыслях, волнениях и страхах.

Как-то, в очередную нашу встречу, Марат рассказал о случае, когда он испугался не на шутку:

— Помню первую ночь в Крыму. Я тогда приехал со знакомыми ребятами, мы решили, что не будем селиться в гостиницу, а сразу устроимся на природе, поживем на холмах. В тот же день я спустился в город за продуктами, а когда возвращался, было уже темно. Я взобрался на холм, но там никого нет. Сначала подумал, что меня так разыграть решили, потом пригляделся и понял, что перепутал холмы. Сейчас я вообще не понимаю, почему тогда решил остаться на том холме. Хочешь верь, хочешь нет, но такого страха, как в ту ночь, я никогда в жизни не испытывал. Это… как бы тебе объяснить… Меня, можно сказать, одолел первобытный страх. В ту ночь я готов был поверить во что угодно, лежал на земле и без конца прислушивался к любому шороху. Я даже не мог пошевелиться. Это все из-за пещер, наверное. Им же тысячи лет, в них, может, еще первобытные люди жили! Я смотрел на эти пещеры, и мне казалось, что я переместился в другой мир. Сейчас это даже звучит смешно, но как знать? Может, есть во всем этом какой-то смысл.

Я кивнула. Мне был знаком такой страх перед неясным и необъяснимым. Это не страх перед призраками и чудовищами. Я бы назвала это страхом перед другим миром, перед тем миром, каков он есть на самом деле, а не тем, который многие тысячелетия создавал человек. В такие минуты начинает казаться, будто ты в чужой стороне и все окружающее тебя — враждебно и, что еще ужаснее, непонятно. Я тут же представила Марата, бегущего что есть мочи с холма, стоило только-только взойти солнцу. Претерпев ужасы ночи, сбежав от диких кущей и притаившихся в них зверей иного мира, Марат, по его словам, вернулся к своим знакомым совершенно другим человеком. Насколько другим — этого я никогда не узнаю. Если не считать коротких обрывочных историй, мне неизвестно так же и то, как все-таки он провел эти четыре года в Крыму.

В Москву из Крыма Марат привез неутолимое желание свободно путешествовать всюду и двух котов, назвав одного из них Астрал, а другого Уксус.

Тут вам не Калифорния

Когда улицы избавились от уже надоевших всем грязи и слякоти, а ветер потеплел и сделался мягким, мы с Маратом стали подолгу гулять. Вернее, подолгу мы бывали на Площади Защитников Неба, в Крылатском. Площадь стала уже культовым местом — сюда на своих досках пригоняли парни из других районов и даже с другого конца города лишь затем, чтобы повидать друзей и покататься. Уже лет двадцать, а может и больше, здесь, особенно весной и летом, слышны стук деревянных досок о плитку и мягкое шуршание жестких пластмассовых колесиков. Почему именно Крылатское стало маленьким центром этого большого уличного спорта? Неужели во всей Москве не нашлось такого места, где можно было бы вдоволь кататься и делать трюки? Да, в общем-то, нет. Возможно, дело было не только в том, что эта Площадь была как будто создана для катания. Возможно, дело было в едва уловимом настроении беспечной радости и умиротворения, которое плыло где-то вверху, над синими панельными домами и над Площадью. Пятнадцать лет назад здесь учился кататься мой брат. Теперь училась и я.

Кроме ребят, мамаш с колясками и стариков, на Площади частенько бывали необычные персоны, которые, стоило им только появиться, тут же завладевали вниманием всех присутствующих. Несколько раз я видела, как старики-оппозиционеры разворачивали здесь свои плакаты и долго, с жаром объясняли любопытным, что же их так беспокоит и против чего они выступают.

Их было всего четверо — три женщины и мужчина, который по виду был старше их всех: говорил он редко и очень тихо, все время опирался на трость трясущейся рукой и выглядел сильно уставшим и подавленным, так что при взгляде на него во мне просыпалась жалость и к старости, и к бедности, в которой жил старик, судя по одежде — такой засаленной и порванной, что даже черный цвет ткани не мог скрыть от посторонних глаз всех этих изъянов. Женщины же выглядели куда лучше. Они следили за своими прическами и макияжем, хоть сочетания ярких цветов теней и помады выглядели крайне нелепо на их сморщенных лицах. Предводителем этой маленькой оппозиции была женщина, которая казалась моложе остальных и самой рьяной. На ней были джинсы и джинсовая куртка, на носу — большие круглые очки, а волосы длинные, русые. Увидев ее, Марат сказал:

— О! Она очень известная. Она где только не протестовала. Я не удивился бы, если узнал, что она тайком перемахнула через океан и протестовала против Вьетнамской войны, а на обратном пути успела сказать свое слово еще и в Европе. Посмотри на нее — как будто и правда прямиком из шестидесятых сюда пришла.

Держа плакат с ярко-красной надписью: «ДОЛОЙ РОССИЙСКУЮ ИМПЕРИЮ!», женщина стала рассказывать, что, хотя наша страна считается демократической, она по-прежнему живет по царским порядкам, а правит ею самодержец, который не уступит свое место никому, пока не ляжет в могилу. Все это женщина говорила спокойно, но твердо, а в ее взгляде виднелась решительность напополам с тревогой и печалью. Ее речь могла бы взволновать нас, достать из глубин наших сердец чувства праведного гнева и справедливости, но ничего такого не произошло. Никто не хотел думать о политике, когда жизнь каждого в отдельности была не сахар. Куда там до судьбы целой страны?

Я смотрела на стройную фигуру этой женщины, на ее морщинистые руки, сжимавшие плакат, на ее спутников, которые стояли немного поодаль, и пыталась понять, какая сила в них находится. Что это за небывалый огонь, который, даже спустя много лет, все еще не угас? Я восхищалась этими людьми, хотя понимала, что те силы, которые они отдали на сопротивление властям, были растрачены попусту. Вместе с тем было досадно, что во мне нет такой же стойкости и столько же жизнелюбия в мои двадцать. Что же будет, когда мне перевалит за шестьдесят?

Пока женщина говорила, Марат не переставал кивать и иногда вставлял свое «да» или «именно». Ему было глубоко наплевать на политику, но людей, которые вели борьбу против неугодного им режима или которые не могли молчать, когда что-то их сильно задевало, он любил. Вообще, любая борьба его привлекала. Марат и сам без конца боролся с чем-то или кем-то. Например, видя, как рабочие в парке ставят вместо старой скамейки новую, он кричал им:

— Родные! Ну что это такое? Что это за новое уродство? — и, поворачиваясь ко мне, добавлял: — Антистильщики какие-то.

Рабочие обижались, начинали говорить, что все новое, наоборот, очень даже красиво, хотя они были ни в чем не виноваты, ясное дело.

Марат боролся и с людьми, которые вечно были чем-то недовольны. Обычно такие ругали нас за то, что мы, мол, оскверняем Площадь своим катанием.

— Тут вам не Калифорния! — возмущались они, едва не срываясь на крик.

Тогда Марат отвечал:

— Да вам просто не понять, что это место для нас самое святое, и чтим мы его, как нам больше нравится. Неужели плохо, что ребята, вместо того чтобы слоняться здесь со скорбными минами, отдыхают душой?

Но такой ответ никому из недовольных не нравился, так что они грозились вызвать полицию, если мы не уберемся с Площади сами. Но, как это обычно бывало, повозмущавшись вдоволь, они уходили, а Марат, глядя им вслед, тихо говорил:

— Мы здесь и есть святые. Разве нет?

Охранники всех магазинов, торговых центров и муниципальных учреждений не переносили нас на дух. Стоило зайти в одно из этих зданий, держа под мышкой доску, охранники, как один, впивались в нас взглядами, словно коршуны, и не отводили глаз, пока мы не уходили. Менее терпимые из них подходили к нам и без всяких церемоний выпроваживали нас, говоря, что мы мешаем остальным посетителям. Хотя как мы могли им помешать, было непонятно. Охранники, понимая, что вразумительного ответа на наши вопросы у них нет, раздражались, едва ли не впадали в бешенство и подталкивали нас к выходу. Раз, на возмущенные восклицания старого охранника, который решил, что это мы испортили деревянные кадки с кипарисами, Марат не выдержал и ответил, явно издеваясь над стариком:

— Да, это мы. Мы ничего больше не умеем, только все рушить. Мы же воры, убийцы и сатанисты, короче — маргиналы.

Зная любовь Марата ко всякого рода сопротивлениям, я и на этот раз не удивилась, когда он стал горячо стал поддерживать старую оппозицию. Видя, что группка начала сворачивать плакаты — знак, что протест в этом месте закончен, — Марат спешно подошел к предводительнице и попросил обменяться контактами: мало ли, вдруг захочется попротестовать с размахом. Та живо откликнулась на просьбу, даже попросила донести ее речь до всех, кому только сможем. Все дружно пообещали, правда, скорее из уважения, чем из личного желания. Женщина, чувствуя, что ее работа выполнена, ушла к дожидавшимся ее товарищам, которые уже не раз поторапливали ее, говоря, что у них сегодня еще много дел.

Взяв все свои сумки, они медленно уходили в закат, к другим площадям и дворам, где их ждали другие слушатели, может, даже куда более восприимчивые к вдохновенным речам и более неравнодушные к судьбам миллионов людей, чем мы.

Кинорежиссер

Наступления лета Марат ждал с нетерпением. Еще зимой у него появилась мечта — снять небольшой фильм о жизни в Крылатском. Последние месяцы весны он только и говорил о том, как начнет снимать. Эти планы отвлекали Марата от мрачного настоящего, весь май и июнь он как будто существовал только благодаря им, и я, поддавшись приподнятому настроению Марата, тоже воспрянула духом.

Марат часто и подробно рассказывал мне о том, как все будет. Случалось и так, что он, не успев еще договорить, придумывал что-то совершенно другое, что приводило его в восторг. Тогда он хватался за телефон, и через несколько секунд я уже слышала, как он быстро-быстро говорит:

— Алло, Ромчик! Скорее ко мне! С сегодняшнего дня начинаем снимать. Сроки — до конца лета… да… ага… Говорю тебе, фильм будет просто пушка! Отправим на Каннский фестиваль. Через минуту жду тебя у себя! С камерой!

Про Каннский фестиваль Марат, конечно, шутил. Ему и в голову не приходило как-то заработать на этом деле. Скорее, он пытался запечатлеть эпоху нулевых, которая умирала где-то на задворках.

Что в этой эпохе было такого особенного, кроме детства, которое она нам дала? Да, в общем-то, почти ничего. Если бы кто-то попросил описать ее, я бы сказала, что внешне она похожа на картины Баския: неуклюжая, но искренняя. Она могла бы быть ребенком, который, стремясь порадовать родителей, делает рисунок с таким множеством цветов и оттенков, что сам Поль Гоген позавидовал бы этой палитре. И нельзя сказать, что рисунок получился плохой, вовсе нет, очень даже хороший, но от разнообразия цвета начинает рябить в глазах. Иногда я думаю, что нелепее этого десятилетия уже не будет. И хорошо, пожалуй.

Так уж получилось, что воспоминания моего детства неотделимы от воспоминаний о брате. Даже о самых неприятных из них я думаю с большей охотой, чем о редких хороших днях, когда я стала постарше. В основном, я вспоминаю летние каникулы, которые мы всегда проводили у бабушки. Мой брат часто придумывал игры, в которых я никогда не могла не то чтобы обогнать его, но хотя бы быть с ним наравне: кто сможет перепрыгнуть с крыши гаража на крышу курятника? кто построит домик на самой высокой ветке дерева? кто бесшумнее залезет в чужой сад? кто дольше продержится в бою подушками? Во всех этих шуточных состязаниях я бесконечно проигрывала. Но меня это не особо огорчало: жизнь была хороша, пока состязания продолжались. Они прекратились, когда мы с братом повзрослели. Никто из нас больше не пытался соревноваться, и все же, несмотря на это, мне казалось, что я по-прежнему, как и в детстве, бегу за братом, боясь, что не поспею за ним. Уже мне его не догнать, потому что он, как будто крикнув напоследок: «Кто скорее умрет?» — тут же победил, и все, что я могу, это вздохнуть и сказать: «Ну и счастливый же сукин сын».

Теперь точно так же я гналась за Маратом, который живет и думает быстрее, чем я когда-либо могла или смогу. Он никогда не делает остановок, все летит и летит куда ему вздумается, а я, подражая ему, лечу следом, хотя знаю, что так и буду тащиться в хвосте всю жизнь. Знаю и то, что пройдет совсем немного времени и я потеряю Марата из виду насовсем. В этом они с братом похожи.

Наверное, поэтому мне хотелось, чтобы фильм получился, ведь память недолговечна, а чувства — непостоянны. Чтобы хоть немного ухватиться за то, что почти утеряно, мы с Маратом слонялись по старым дворам и переулкам, которые непонятно как смогли остаться почти такими же, как и двадцать лет назад. Мы рыскали в поисках чудаков и причудливых вещиц, которые наполнили бы собой наш фильм.

Как-то в начале мая, еще до полудня, мы с Маратом отправились на велотрек, который на Холмах. Так как холода ушли еще не насовсем, людей, к счастью, было немного. Мы сидели на вершине одного из холмов и вдруг услышали шум. Вверх по холму полз транспорт, по звуку напоминавший трактор. Наконец он вырулил к нам, на вершину, и нашим глазам предстало нелепое чудо.

Как описать это неуклюжее сооружение на колесах? Спереди оно напоминало кабину трактора, но поменьше и без боковых дверей, сзади к нему на небольшом расстоянии было прицеплено сидение, что-то среднее между стулом и креслом, а к этому сидению крепилась тележка, в которую сгружали всякий мусор. Не знаю, почему, но вид этой колымаги вызвал у нас восторги. С разрешения мусорщиков я забралась в кабину, с любопытством разглядела все рычаги, легонько покрутила руль-баранку и оперлась на спинку сидения, обтянутого леопардовой тканью. Признаться честно, это было самое удобное сидение из всех, какие мне попадались.

Возможно, это все глупости, и нет в этом ничего интересного, но в тот миг мы были как дети, которые, играя во дворе, нашли чью-то потерянную игрушку — поломанную и грязную. Несмотря на эти недостатки, новоприобретенная игрушка вмиг стала интереснее других игрушек, красивых и новых. И все из-за того, что у нее была история, которую нельзя было узнать.

Закончив со всеми делами, мусорщики завели свой транспорт, который, довольно урча, стал медленно съезжать с холма.

Тут Марат спохватился:

— Нужно разузнать, по каким дням они здесь бывают. Мы такого больше нигде не увидим!

Не спеша мы спустились на велотрек, где увидели наших друзей, снова занятых делом.

— Родной! — крикнул Марат мусорщику, который стоял ближе к нам. Тот обернулся и посмотрел на Марата как-то настороженно, словно боялся услышать то, что скажет Марат. Подошел второй мусорщик, и тогда Марат обратился к ним двоим:

— Мы тут фильм снимаем, про жизнь в Крылатском. Вы бы со своей машиной здорово в него вписались. Когда вы здесь еще будете?

Мусорщики переглянулись. После небольшой заминки тот, что постарше, все же ответил:

— Кино так кино. Мы, друг, тут каждый день.

Взяв на заметку его слова, мы поблагодарили мусорщиков и ушли восвояси.

Да, в этом весь Марат. Многие его знакомые любили его именно за эту страсть к чудному, нелепому и диковинному. Это мне тоже нравилось в Марате, тем более что он, не силясь искать все это чудное, нелепое и диковинное, все-таки постоянно с ним сталкивался. Будучи сам диким и чудаковатым Марат притягивал к себе таких же безумцев, и они тут же становились его друзьями, порой понимавшими его не хуже самых близких людей.

Одним из этих друзей, с которым мне довелось познакомиться, оказался Камиль.

Погоня

Как-то вечером, Камиль предложил отправиться к реке посмотреть на закат. Эта идея нам понравилась, так что решено было выдвигаться как можно скорее, чтобы успеть. Несмотря на то что идею поддержали многие, вышло так, что поехали всего трое: я, Марат и Камиль. Остальные рассыпались по всему району, и собрать всех вместе попросту не было времени.

На полпути к реке Камиль вдруг вышел из себя и начал громко материться.

— Ну все, …! Опоздали! — орал он на всю улицу, а мы с Маратом только катили за ним вслед и порой смотрели друг на друга удивленными взглядами, в которых плясали смешинки. Слева от нас лениво растянулся во всю ширь неба пламенеющий закат, и солнце, казалось, с каждой секундой все быстрее хотело спрятаться от нас за посиневшей от теней земли. «Не успеете, а вот и не успеете!» — словно говорило оно нам, опускаясь все ниже.

От быстрой и долгой езды на досках мы совсем выдохлись, а когда асфальт на убегавшей в даль дорожке сменился булыжником, подхватили доски и продолжили свой путь уже не спеша. Дорожка была узкая. Приходилось идти друг за другом. Нам повезло, что прохожих было немного — чем меньше их, тем меньше и ошеломленно-возмущенных взоров, которые они на нас бросали, при этом как бы говоря: «Вот ненормальные!».

По правде говоря, из нас троих один Камиль больше походил на ненормального. Всю дорогу он неистово матерился и упрекал нас в медлительности и беспечности. А мы только молча слушали его, с каждой минутой все больше удивляясь не прекращавшемуся ливню бранных слов, под который мы так неожиданно попали.

— Твою мать, друг, мне так обидно! — орал Камиль. — Я же, …, говорил, что нужно выдвигаться в восемь! Уже давно были бы на месте. А ты что, …, делал? Потратил все наше время на каких-то …! И нужно было тебе еще, …, отвечать на их звонки? — обращался он в основном к Марату. Но несмотря на это, чувствовалось, что часть упреков предназначалась и для меня.

— Ты пойми, — продолжал свою пламенную речь Камиль, — до конца лета осталось всего ничего, а мы так и не сняли этот чертов фильм! Если не начнем сейчас, то все, …! Никогда не сделаем! Сколько раз я говорил: ребята, надо снимать, пока тепло, пока ни у кого нет важных дел. Но, …, нет! Кто-то ноет, что работы полно, кто-то — что его девчонка дома ждет, а кто-то, …, вообще ленится свой зад из квартиры вытащить! Да этими своими отговорками все они как будто говорят мне: «Пошел бы ты …, Камиль»! Посмотрим еще, кто куда пойдет! Я, знаешь, только ради фильма сюда приехал, — сказал он, пытаясь объять руками весь пейзаж, окружавший нас, — ты это хоть понимаешь?! Я, …, даже свидание отменил! А девчонка просто класс! Режиссерша! Два высших! И что выходит? День прошел впустую! Ты подвел меня, друг!

Камиль говорил так, словно идея фильма принадлежала ему, а не Марату. Он, по сути, ничего не делал, приезжал внезапно на Площадь и так же внезапно уезжал. И в то же время считал себя ужасно оскорбленным, когда видел, что некоторые ребята праздно проводят дни. Этот крикливый Камиль как будто олицетворял голос совести всех нас, кроме, конечно, себя самого, — он-то был без греха. Я была немного удивлена тем, что Камиль так горячо поддержал идею с фильмом, правда, толку от этого было немного. Не знаю, что думал об этом Марат, но мне кажется, такое положение дел его вполне устраивало. Более того, внезапная злость Камиля его даже смешила, и он часто во время нашей поездки качал головой и с улыбкой произносил: «Вот же бешеный!».

Навстречу нам шла немолодая пара — муж и жена. Как только они увидели нас и услышали голос Камиля, то остановились в нерешительности, думая, безопасен ли путь. Затем, решив, видимо, что бояться нас не стоит, засеменили дальше, правда, обойдя нас стороной так, чтобы расстояние между нами было достаточно большим. Проделав этот маневр, они обернулись: недоумение и осуждение поселились на их лицах.

— Эти давно пропащие! — Камиль пренебрежительно махнул рукой в сторону удалявшейся пары. — Плевать они хотели на все, кроме самих себя! Думаешь, они хоть что-то здесь увидели? Да хрен там! Слепые они! А вот это, — резко взмахнув рукой, он указал на горизонт, — это самое важное в жизни! Самое, …, важное после семьи, то есть. Ты понимаешь, это, может, последнее лето, когда я могу посвятить себя этому делу. Потом женюсь, создам семью, и все! Камиль больше не у дел! — заключил он.

Мы остановились.

По другую сторону дороги, за деревьями и над ними небо полыхало красным огнем. На несколько минут воцарилась тишина.

Мы были почти у цели нашего спешного, шумного пути.

И хотя до нужного места оставалось совсем немного, никто из нас и не подумал в это мгновение двинуться дальше.

— Вот оно! — заговорил Камиль громко, но уже без злости. Затем, повернувшись к Марату, стал говорить ему, как лучше заснять на пленку все то, что открывалось нашим глазам и душам.

По пути к Москве-реке мы сняли еще несколько видов, и каждый раз Камиль, как обычно громко, матерно и с чувством говорил, как нравится ему то, что он видит.

— Ого, …! Вот это колесо! — заорал он, а затем, неожиданно спохватившись, добавил потише:

— Я про колесо обозрения говорю. А то мало ли, вдруг кто-то не так меня поймет. — Странно было услышать такие слова от человека, которого ни капли не интересовало чужое мнение.

Затем Камиль повернулся ко мне и сказал:

— Ты не думай, я не всегда такой. Но если что не так, ты извини меня.

Поняв, что мы не опоздали, а приехали как раз вовремя, Камиль заметно смягчился. Мы оставили свои доски лежать у валунов под мостом, а сами подошли к краю берега. Заглянув за него, можно было увидеть мутную воду, которая медленно гладила маленькие камешки и песок. Мутная у берега, тем не менее у самого горизонта она казалась чистейшим ярко-розовым блестящим стеклышком, на котором покоилось солнце — половинка красного граната. От всего этого света наши лица и руки как будто тоже порозовели. Затем вдруг стало как-то темно, мы не заметили, как солнце уже ушло под воду, а на горизонте появились темно-фиолетовые тучи, вытесняя с неба все яркие цвета. Больше делать у реки было нечего. Мы подняли с земли доски и поехали на Площадь уже другим путем.

Обратная дорога была неспешной и куда приятнее нашей погони за солнцем. Перебравшись через бетонные плиты, преграждавшие начало дороги, по которой давно не ездили машины, и зашагав дальше, к Гребному каналу, мы оставляли за своими спинами и мост, и тихую реку, с ее неспешным течением, в котором совсем недавно так неохотно потонул красный шар солнца. И все то время, пока мы шли, я думала о событиях уже минувшего дня, думала и о Камиле.

Когда сегодня Камиль приехал на Площадь, Марат сказал мне:

— Этот парень хоть и сумасшедший, бывает, творит всякую хрень, но то, каким он видит этот мир, как рассуждает… Вот за это я его люблю.

Если в первом можно было убедиться сразу, то второе нужно было высматривать долго, постепенно.

Действительно, Камиль, с его резкими напряженными движениями, взлохмаченными волосами, полуприкрытым правым глазом и постоянно меняющимся настроением, всем казался психом. С ним никто не хотел связываться. Не потому что боялись. Нет. Камиль не внушал ни капли страха, однако стоило его задеть, он распалялся невероятно, и трудно было остановить этот неиссякаемый поток брани и осуждений.

Кроме того, он был жутким параноиком. Как-то на Площадь пришли двое полицейских: кто-то пожаловался на нас из-за испорченных цветочных клумб. О эти бедные цветочные клумбы! Каждую неделю новые кусты погибали под колесиками досок, и каждую неделю уставшие и злые дворники вновь сажали эти несчастные цветы, обреченные на скорую смерть. Ничего бы этого не случилось, будь клумбы подальше от скамеечек — соблазнительных препятствий, через которые можно было перепрыгивать. Местные жители, видимо, давным-давно привыкли видеть на Площади сборище парней со скейтами и ничего против не имели, но все же находились неравнодушные, благодаря стараниям которых полиция не забывала про это место.

Так было и в тот день, когда Камиль был на Площади. Не успели полицейские спуститься по ступенькам и подойти к нам, а Камиля уже не было рядом: только его стремительно удаляющаяся фигурка виднелась вдалеке, но и она через мгновение исчезла за домами.

Позднее Камиль клятвенно уверял нас, что эти самые полицейские следили за ним весь день, и, останься бы он тогда на Площади, его бы уж точно загребли.

— С каждым годом их становится все больше, — говорил Камиль про полицейских, — и дело тут не в политике, не в стране, а в человечестве. На планете рождается огромное количество людей, многие из них тупые, и вот они и идут в мусарню. Все просто.

Такое умозаключение вызвало у всех громкий хохот, на который Камиль не обратил никакого внимания.

Никто не поверил в то, что за Камилем следят, потому что он не делал ровным счетом ничего противозаконного, так что упечь его в тюрьму было не за что. Но убеждать Камиля в обратном тоже никто не стал — в его голове крутилось слишком много теорий всевозможных заговоров, и отказываться от них он не собирался.

На Гребном канале мы с Маратом видели уже другого Камиля, хоть такого же шумного и беззастенчивого.

На всем обратном пути нам почти никто не встретился, только одинокий высокий старик, весь в черном, да небольшая компания у чахлого костра в лесочке: кто-то полулежал, кто-то сидел на корточках, обхватив колени руками, кто-то лениво водил палкой в костре. Одеты они были так, что нельзя было сказать наверняка, туристы это или бродяги. Хотя теперь мне кажется, что то же самое можно было подумать и про нас.

И снова впереди всех шел Камиль, и звук его голоса был единственным звуком, нарушавшим тишину едва вступившей в свои права ночи. Ни Марат, ни я не были против его сумбурной, резкой, беспокойной речи. Мы были безмолвными слушателями, жадными до слов, которые тут и там ронял наш слегка поехавший проводник.

Когда узкая тропинка исчезла, а вместо нее под нами появилась широкая ровная дорога, бегущая к горизонту наперегонки с каналом, мы снова встали на доски и поехали. И тогда Марат сунул мне в руку включенную камеру и сказал:

— Не выключай. Это нужно сохранить.

Камиль, кажется, не слышал нас. А если бы и услышал, то не обратил бы никакого внимания. Скажи ему кто-нибудь, что у него не все дома, он бы и тогда промолчал, — за вечер Марат несколько раз произнес, что Камиль псих, и я точно знаю, что Камиль слышал это, но никак не отреагировал, потому что возразить было трудно. Но если кто-то в присутствии Камиля высказывал свое мнение о чем-либо, что Камиля никак не касалось и что в корне противоречило его собственным представлениям об этом предмете, — его ничто не могло заткнуть. Складывалось впечатление, что он живет в своем мире лишь до тех пор, пока не настанет время поучить кого-нибудь житейским мудростям, — его речи о том, где варят лучший кофе и как надо погашать задолженности по кредитам, звучали как непреложные истины.

Несмотря на убежденность в своей правоте и чрезмерную резкость высказываний, многое из того, что он сказал в тот день, нашло отклик в наших сердцах.

Мне казалось, что мы бесконечного долго едем вдоль канала, которому не было конца, хотя если верить времени, которое показывал телефон, не прошло и часа. Часто я оборачивалась посмотреть на зеленое небо у самой земли, на высокие дома с их желтыми квадратиками-окнами, на деревья-тени, закрывавшие некоторые из домов своими силуэтами, и тогда мне казалось, что к увиденному пейзажу примешивались и какие-то ассоциации, словно я жила здесь всю жизнь, едва ли не каждый день видела этот канал, а теперь все воспоминания слились в одно ощущение домашнего тепла, смешанного с ностальгией по детству.

На остановке мы очень долго ждали автобус.

Камиль заметил светящийся красный огонек на камере, резко забрал ее у меня и, раздражаясь, сказал:

— Могла бы и смекнуть, что камера включена! — Он едва сдерживался от крика, а если бы знал, что она была включена не просто так, совсем бы вышел из себя. Но на наше с Маратом счастье, он ничего не заподозрил.

— Не смей никому давать эту кассету, слышишь? Никому! — обратился он к Марату, так как камера была именно его. — Вот так выскажешь мысль, тебя подловят, запишут, а потом на следующий день все знают, какую … сказал Камиль! И начнут осуждать или смеяться! Ты, …, эту кассету, как придешь домой, сразу прячь! Хоть, …, сейф для нее найди, только чтобы она у тебя была, ни у кого больше!

Я знала, что Марат никому не собирался ее давать. Это было бы совсем низко. Но я понимала, что он попросту не мог не записать этот поток вольных речей — иногда абсурдных, иногда слишком резких и не совсем приличных, но в целом абсолютно искренних, без притворства и позы, с желанием жить, звучавшем в каждом слоге.

И почему мы не можем хотя бы наполовину стать такими же свободными, как Камиль?

Хотя бы ненадолго.

Мысли мои блуждали, и я перестала слушать, что говорил Камиль, а когда вновь начала прислушиваться к его словам, в очередной раз удивилась способности этого человека переключать разговор с одной темы на другую, ничем не созвучную с предыдущей, и делал это он так легко и естественно, что трудно было понять, где заканчивается одна история и начинается другая: Камиль говорил про Марию Магданеллу, как он ее называл, про наказание, которое она понесла за блуд, и про что-то еще, что имело отношение к нему самому. Я так и не поняла, какая связь была у этих двух историй — а она, несомненно, была, понятная разве что одному Камилю. Марат слушал молча, время от времени кивая, но мыслями он был где-то далеко.

Камиль мог бы до бесконечности говорить о себе, приправляя свой рассказ непонятными или не совсем уместными сравнениями, которые он почерпнул из библии или откуда-то еще, но тут приехал автобус. Все мы обрадовались его прибытию. День был длинный, еще длиннее был вечер. Я порядком устала от болтовни Камиля. Послушать его — так все кругом порядочные сволочи. Кроме него самого, разумеется. От речей о смысле жизни и красоте не осталось и следа, и все то время, что мы ехали в автобусе, Камиль поносил кого только мог.

Уже подходя к своему дому, я вздохнула с облегчением: теперь можно было побыть в тишине и избавиться от того напряжения, которое не давало покоя весь вечер. Да, в чем-то Камиль был прав, иногда он мог рассуждать красиво и указывать на те стороны жизни, которые далеко не сразу бросаются в глаза. В иных обстоятельствах или в иной жизни он мог бы вдохновлять людей, но из-за раздирающих его противоречивых чувств, находиться рядом с Камилем было почти что невозможно. Поэтому я решила, что буду держаться подальше от таких безумцев. К тому же, думала я, Марат всегда мне обо всем расскажет.

Бездельники

В другой раз Марат познакомил меня с еще одним своим другом, который, в чем я скоро убедилась, во многом был похож на Марата.

Большинство Маратовых знакомых мы встречали случайно. Бывало, стоило зайти в какое-нибудь место, которое нравилось Марату или в котором он раньше изредка бывал, — магазин, закусочная или маленький сквер с памятником, — тут же поблизости оказывались его знакомые, со многими из которых мы потом подолгу разговаривали. Так на Новом Арбате мы наткнулись на Игоря. Первое впечатление о нем было противоречивым. Сперва он показался мне несколько высокомерным и самовлюбленным. Об этом как будто первым делом говорила его одежда — слишком опрятная и чистая для человека, который весь день только и делал, что катался: на нем была белоснежная футболка с маленьким словом «Худший» слева на груди, на спине же красовались нарисованные голые девицы, которые висели на дереве вниз головами; светлые брюки были будто только что поглажены. Игорь был немного резок и так же, как и Камиль, не боялся говорить напрямик, правда, делал он это куда мягче, чем тот взбалмошный приятель.

Как всегда, у Марата была с собой камера, и мы решили поснимать Игоря где-нибудь в центре, пока не стемнело. Когда все трюки были сделаны как надо и отсняты на совесть, а небо стало потихоньку темнеть, мы решили где-нибудь перекусить. Взяв в магазине еды и пива, мы не придумали ничего лучше, кроме как сесть у этого же магазина, немного поодаль от бесконечного потока пешеходов. Наша маленькая группка, удобно устроившаяся на досках и спокойно расправлявшаяся с едой, была островком умиротворения посреди шумного людского океана. Я смотрела на людей, которые бросали на нас быстрые, недоуменные взгляды, и пыталась угадать, что они о нас думают, но, похоже, они, отвернувшись, сразу о нас забывали. Я не слышала, о чем говорил тогда Игорь, но вдруг он, видимо, продолжая свой рассказ, взял в руки почти пустую бутылку и, направив ее горлышко в сторону группы людей, которые спешно переходили дорогу, громко сказал:

— Не хочу жить так, как они. Каждое утро спешить на ненавистную работу и каждый вечер бегом возвращаться с нее. И еще при этом думать, что делаешь что-то важное. Я хочу жить так, как мне хочется, разъезжать всюду, заниматься любимым делом. Не хочу нигде оседать.

Странно было слышать такие речи от двадцатипятилетнего парня, ведь обычно так говорят подростки, у которых еще сохранилась вера в то, что жизнь будет какой захочешь. Она бы и была такой, но чем старше становится человек, тем чаще он начинает думать, что счастье можно достичь, только став успешным, богатым и известным. Я не раз слышала от своих знакомых ровесников мечтательные речи о тех временах, когда они разбогатеют и станут почтенными и многоуважаемыми людьми. Теперь же рядом со мной сидел парень на четыре года старше меня и говорил о тех вещах, о которых, в общем, мечтает почти каждый. Только ему, в отличие от других, удалось сохранить эти мечты даже в двадцать пять, когда, по негласным общественным законам, человек должен твердо стоять на ногах и идти по жизни широким шагом.

Это не были пустые речи. Игорь действительно жил так, как хотел. Благодаря спонсорам, которых он представлял на соревнованиях, он спокойно мог заниматься любимым делом и при этом еще зарабатывать. А так как соревнования проходили в разных городах, то и сидеть на одном месте ему не приходилось.

Постепенно разговор переменился, и я была рада, что не придется больше говорить о будущем. Подобные темы всегда меня угнетали, ведь я понятия не имела, чем заниматься в дальнейшем, после учебы. Взглянув на часы, я удивилась тому времени, которое они показывали: мы довольно долго сидели у магазинчика, но никто этого, похоже, не заметил. Кто-то мне что-то сказал, и я, с тяжким вздохом, произнесла, что мне завтра на работу. Тут Игорь спросил:

— Тогда зачем ты работаешь, если работа так тебя угнетает?

Я не знала, что на это ответить. Ради денег? Увы, платили слишком мало, чтобы я могла думать, будто эта работа меня обогащает. Сказать правду, что меня погнали на работу родители, грозя, в случае моего отказа, вышвырнуть меня из дома, было стыдно. Поэтому я молча смотрела на Игоря. Поняв, что мне нечего сказать, он улыбнулся и покачал головой. От этого мне стало еще хуже. Внезапно я стала человеком, который не может быть хозяином своей судьбы, и более того — человеком, который и не собирается что-то с этим делать. В ту минуту мне стало невыносимо тяжело быть собой.

Наконец Игорь стал прощаться с нами.

— Приезжай как-нибудь в Крылатское, — сказал Марат напоследок.

— Никогда, — быстро ответил Игорь и укатил.

После этой встречи остались неприятный осадок в душе и непрошеная мысль о том, что чем дальше, тем хуже придется всем нам.

И все же, несмотря на беспокойство о будущем и печаль о настоящем, которые закрались мне в сердце после разговора с Игорем, я испытывала небольшую радость оттого, что такие люди все-таки есть. Это утешало.

Утешало также и то, что похожие взгляды разделяли люди, намного старше нас. В основном, это были старики, которые зарабатывали себе на жизнь тем, что играли на музыкальных инструментах в парках и сквериках. Понятно, что для большинства людей они — всего лишь отребье, клянчущее жалкие копейки, но для многих из нас они были примером того, что, несмотря на всю невыносимую тяжесть, жизнь можно любить так же, как и в двадцать лет.

— Неприятно, когда тебе говорят, что надо идти работать, — говорил нам один старик с флейтой, — даже молодые парни — нет-нет да и упрекнут. Один такой недавно подошел, стал говорить, мол, лучше бы делом каким занялся, а какое в мои годы дело? Я так батрачил в молодости, что теперь могу себе позволить отдых. Вот я и сказал парню: «Недалеко от парка есть рынок, пойдем-ка потаскаем вместе мешки с овощами, как это делал я в твои годы», — он тут же замялся, махнул рукой и ушел. Или вот солдат молодой — тоже пристал, говорит, иди, дед, работать. А я его спрашиваю: «Вот когда полк маршировать идет, кто во главе его? Конечно же, оркестр — барабаны и флейты. Иначе как боевой дух поднимать?». Я разве кому плохо делаю? Да и не мешаю вроде тоже. Ведь игра — это такой же труд, как и все остальное. Жаль, что не все люди это понимают.

Последнюю фразу старик говорил вовсе не с грустью, а так, будто привык к этой очевидной истине и относился к ней, как к чему-то само собой разумеющемуся. Не согласиться с ним было трудно.

Честный человек

Если зарабатывание денег игрой на флейте было в некоторой степени даже благородным, то откровенное назойливое попрошайничество меня раздражало. Правда, попрошайки были в основном безобидны. С одним таким мне удалось познакомиться на Площади. Он подошел просить мелочь, и Марат, сперва недоуменно взглянув на него, вдруг просветлел.

— А! Это ты, дружочек! — воскликнул он радостно и, повернувшись к ребятам, которые были поблизости, представил незнакомца:

— Это мой друг детства. Мы раньше вместе вот так ходили. Смотрю, ты и сейчас этим занимаешься? — обратился он к другу. Друг только пожал плечами, потупив хитрые глазки и бестолково улыбаясь. Внешне он чем-то походил на общипанного куренка — кожа на шее и лице была розовой, светлые волосы коротко-коротко стрижены, черты лица маленькие, нос заостренный. И только огонек в его глазах выдавал в нем что-то лисье. Движения его небольшого щуплого тела были нервными и напряженными. Он без конца то переминался с ноги на ногу, то легонько пошатывался, держа при этом руки в карманах.

— Ну что? — спросил у него Марат. — Много сегодня собрал?

Дружочек с хитрыми глазками заулыбался и ответил:

— Да, в общем, неплохо. Я был сегодня в Москва-Сити. Один мужик дал мне пять косых и спросил, не нужно ли еще? Но мне стыдно стало, я ответил, что мне хватит.

Все, кто слышал его слова, тут же рассмеялись. Марат сказал:

— Вот как! Так ты, значит, у нас скромник!

— Ну ведь я не совсем еще совесть потерял, — отвечал этот Скромный Проситель, все так же улыбаясь.

Разговор всех заинтересовал. Кто-то спросил, сколько можно насобирать за день.

— Ну… обычно в день я собираю где-то десять-пятнадцать штук, — не без самодовольства отвечал Скромный Проситель.

Не исключено, что он врал. Мог, скорее всего, и подворовывать, но не буду все-таки строить необоснованные догадки.

Снова задавали вопросы, а один мальчишка, не старше пятнадцати лет, вдруг сказал, ни к кому в частности не обращаясь:

— Не одобряю я это. А как же учеба? Работа? Ведь люди должны работать. Всем нужно чем-то заниматься в этой жизни.

Марат несколько секунд пристально смотрел на мальчишку, а потом засмеялся громко и неудержимо:

— Ну ты и сказал! Вы слышали? Работать! Да не нужно это все! Это — пыль! — и, указав на меня, Марат добавил: — Вот она понимает. Она знает, о чем я. Не нужно нам тлеть на этих поганых работах, друг! Только творчество и развитый дух! Стремись к тому, что нравится тебе. Остальное все к черту.

Но мальчишка не унимался:

— Да все равно нельзя без дела. Без цели. Вот у него, — он указал на Скромного Просителя, — у него какие цели?

Марат обернулся к своему другу:

— Что ты хочешь от этой жизни? — смеясь, спросил он.

— У меня почти все есть, — улыбаясь, отвечал тот, — разве что компьютер новый не помешал бы. Вот накоплю и куплю, еще немного осталось.

— Видишь? — радостно обратился Марат к мальчишке. — Человек счастлив!

Все время, пока шел разговор, я смотрела на этого маленького человека с лисьими глазками и думала, какие мысли роятся в его голове. Вот он стоит такой довольный жизнью, и ничего-то ему не надо, кроме некоторых материальных благ, которые могли бы скрасить его праздное существование. С Маратом я была согласна лишь отчасти: мучить себя на ненавистных работах просто смертный грех, если есть желание, а тем более возможность заниматься чем-то, ради чего хочется просыпаться по утрам. Если кому-то безделье приносит радость, что ж, пускай. Только сложно назвать такую жизнь настоящей. Слишком она пуста.

Скромный Проситель собрался было уходить, но тут Марат остановил его:

— Слушай! Пока ты не ушел, давай обменяемся контактами. Я тут решил: а может, нам вместе заняться этим делом? Я как в детстве стрелял, так и все. Больше эти не занимался. Что думаешь, а?

— Можно и так, — с неизменной улыбкой ответил Проситель.

Я очень надеялась, что Марат шутит. Его приятель был как будто создан для подобных дел — об этом говорил и весь его вид, и поведение, и голос, — Марат же был слишком независим и прямодушен, чтобы ходить с протянутой рукой и клянчить мелочь у прохожих. Мне кажется, если бы их вылазка и правда состоялась, Марат тут же нарвался на неприятности, такой у него характер. Я не к тому, что он грубый и вспыльчивый. Совсем нет. Просто для такого дела нужно уметь быть покладистым и благодарным, даже немного кланяться перед теми, кто отдает свои кровно заработанные гроши бедолаге-неудачнику с улицы, — это способствует расположению покровителя, и тогда деньги отдаются с большей охотой, как если бы это была благотворительность, за которую воздастся в раю. Но в том-то и дело, что Марат так не умел. Ему было проще задолжать всем на свете, чем днями ходить по городу и клянчить для себя копейку-другую.

Муки творчества

Не умел Марат также найти себе дело, которым бы он мог заниматься. Он метался от одного проекта к другому — съемка фильма, создание собственного брэнда одежды или роспись стен в собственной квартире — и от одной работы к другой — от повара до автомойщика. Многие его идеи было трудно воплотить в жизнь без помощи друзей, которые, надо сказать, с охотой соглашались заняться делом вместе с Маратом.

Обычно поначалу все шло хорошо: ребята были поглощены проектом, и разговоры шли только о нем. Но потом вдруг что-то не ладилось — либо друзья были слишком требовательны к Марату и тем самым давали понять ему, что их творческие дороги разошлись, либо все вдруг переставали понимать, в какую сторону двигаться дальше — мнения на этот счет были слишком разными и потому не приводили к конечному результату. То же самое произошло и с фильмом — самым главным и самым желанным проектом Марата. На мой вопрос, что случилось, Марат вздохнул и ответил так:

— Ребята слишком насели, каждый взял в привычку постоянно меня спрашивать: ты чего не снимаешь-то? Я уже устал говорить, что, во-первых, я это уже снял, а, во-вторых, и половина отснятого материала нам может не пригодиться. Я с камерой и на день не расстаюсь, а они еще винят меня в том, что я что-то там упускаю. Я хочу все с душой сделать, а парни, наоборот, напряглись и ходят, как тучи, из-за этого фильма. Нет, я не могу снимать, когда мне в спину кидают осуждающие взгляды. Сделаю все как надо без них. Жаль, что Санька рядом нет, он бы все понял.

Для Марата мой брат был не только лучшим другом, но и, если угодно, духовным наставником. Хотя если бы кто сказал такое Марату, он бы не согласился. Духовным наставником? Ну, это слишком. Скорее всего, Марат, будучи очень интуитивным и чутким, понимал моего брата на таком уровне, что порой для общения им не требовались слова. Идеи, которыми делился с ним мой брат, Марат тут же подхватывал, они как будто становились частью его. Увы, многое из задуманного они так и не осуществили.

Было тяжело видеть Марата таким грустным. Целых два месяца его держала мысль, что он наконец снимет фильм, о котором мечтал еще вместе с моим братом. Два месяца Марат был неиссякаемым источником энергии, который, сам того не замечая, подпитывал собой всех остальных. Теперь ничего этого не было. Теплое лето кончилось. На его смену пришли холодные июльские дожди.

Я уже было подумала, что Марат больше ничего не скажет, как вдруг в его глазах загорелся хитрый огонек, и Марат тут же произнес:

— Поеду лучше в Крым. Не сейчас, через месяц. Думаю задержаться там подольше, может, до зимы или даже до весны. Здесь мне делать больше нечего.

Эта мысль была лишним подтверждением его отчаяния. Когда что-то начинало рушиться и поправить это не было никакой возможности, Марат тут же отправлялся в путь, туда, где он мог отвлечься и заняться воплощением совершенно других идей. Иногда я думаю, что, если бы было можно менять свою судьбу на совершенно другую и в случае недовольства новой поменять ее еще на какую-нибудь, Марат так и сделал бы. Но поскольку это было невозможно, он с каждым днем становился все тусклее и вместе с тем более резким и упрямым. Случалось, что из-за какого-то моего замечания или предположения он вдруг раздражался и, глядя на меня, медленно и с расстановкой произносил:

— А вот в этом ты ничего не понимаешь.

Такое отношение меня задевало. Я чувствовала себя младшей сестрой, которую отчитывал старший брат. Будь он и правда моим братом, я за его грубость состроила бы ему рожу или показала красноречиво-неприличный жест пальцами, а потом и вовсе забыла о неприятном разговоре. Но в том-то и дело, что Марат не был моим братом. Приходилось отмахиваться от возмущения, хотя это было не так просто. Ладно, думала я тогда, ничего я тебе не скажу.

Если забыть об этих редких неприятных замечаниях, обижаться на Марата было очень сложно. Возможно, он даже не всегда понимал, что задел кого-то неосторожным словом или резкой шуткой, и, пока человек еще решал, как отреагировать на этот выпад, Марат, как ни в чем не бывало, думал уже о совершенно иных вещах, причем делал он это не специально, просто так он был устроен — его мысль постоянно летела вперед. Пожалуй, именно это легкомысленное отношение к неприятностям помогло Марату не впасть в отчаяние окончательно.

И все же, несмотря на неудачу с фильмом, пока Марат не уехал в Крым, бывали редкие дни, когда он находился в состоянии радостного спокойствия. Тогда он начинал говорить, что главное в жизни — это искусство, а чтобы оно пробирало до дрожи, нужно выжать из себя все самое искреннее и светлое и не поскупиться, не оставлять про запас. Делать с размахом, как если бы это было единственным делом в жизни. Все это Марат говорил мне, когда мы выходили с выставки картин Баския.

— Самое забавное, что парень даже рисовать не умел, — продолжал свою речь Марат, — но вышло даже лучше, чем у художников, которые заканчивали академии. Потому что он не оглядывался на других и не пытался никого впечатлить. Думаю, в этом и есть проблема современных художников — они пытаются создать что-то невероятно оригинальное, ни на что не похожее, такое, чтобы все ахнули. И что выходит на деле? Какой-нибудь брэнд, например, выпускает целую линию одежды с простой нарисованной полосочкой, допустим. И все! Это хит! И все антистильщики тут же бегут в магазин за этой паршивой тряпкой, а потом ходят, как идиоты, в одинаковых шмотках. В этом и беда — люди разленились, никто даже не может сделать что-то действительно красивое. Хотя для этого нужно просто хорошо постараться. Хотя вот если подумать, никто же сейчас не хочет действительно стоящих вещей.

Я уже было решила, что Марат начал впадать в свою обычную меланхолию, но после недолгого молчания он улыбнулся и заговорил совсем о другом:

— Есть невыразимое желание что-то делать, что-то рисовать или снимать. Как же хорошо! Вот она — цель жизни! Приеду в Крылатское, обязательно сделаю что-нибудь.

Но в тот день Марат ничего не сделал. Вместо создания новых произведений искусства он отправился к знакомому татуировщику и набил себе на груди крокодилью морду — ту самую, которую он видел на картине Баския.

Маленькая серая кошка

К концу лета у Марата совсем не осталось ни воодушевления, которое не давало ему опускать руки весь май и июнь, ни желания чем-то заниматься. Был период, когда стало случаться все плохое: ссоры с давними друзьями, телефонные угрозы кредиторов. Раз даже пришла новость — умер старый друг Марата. Он не рассказал, что произошло, и я не стала расспрашивать, видя, что он совсем не в духе и не станет мне ничего объяснять.

— Господи, да что не так с этим миром?! — спрашивал Марат, и глаза его, горевшие гневным отчаянием, потухали.

Тоска сгущалась и тогда, когда на Площадь приезжали давние знакомые, с которыми Марат не виделся едва ли не с детских лет. Бывало, он, кивая на кого-то из них, с грустью говорил мне:

— Гошанчик совсем спился. Жалко.

Тогда я оборачивалась посмотреть на этого Гошанчика. Лицо, которое мне удавалось разглядеть в тени, отбрасываемой кепкой, было еще молодое, но уже опухшее, с синяками под глазами и расслабленно-отсутствующим выражением, которое становилось еще расслабленнее, когда Гошанчик улыбался.

— Мы с ним еще малыми здесь катались, — сказал Марат, — ужасно видеть его таким.

Гошанчик, заметив, что мы смотрим на него, подошел. Резко запахло алкоголем. Вблизи он совсем не казался таким беспечно-расслабленным, как издалека. В его лице поселилась едва заметная грусть, которую ничем нельзя было прогнать. Но надо признать, что Гошанчик мастерски скрывал ее ото всех, — он весь вечер шутил, смеялся и рассказывал про удивительные свойства сушеных мухоморов, так что всем на Площади, кроме, пожалуй, Марата, было хорошо и весело в его присутствии. Марат решил не выдавать своего опасения за друга и, так же, как и Гошанчик, был бодр.

Когда же в тот день Площадь почти опустела, Марат с тяжким вздохом опустился на скамейку рядом со мной.

— Да-а-а, — протянул он, желая вернуться к прерванному разговору, — многие ребята спиваются, прям жестко. Кто-то на наркоту крепко подсел. Никто просто не знает, как жить эту жизнь, и если честно — мало кто хочет знать. Мы как будто потерянные, что ли… Хотя нет. Не так, как новое поколение. Эти совсем жестят. Недавно видел группу девятиклассников, травились чем-то во дворах. Вид у них совершенно жуткий — все худые, с впалыми щеками, синяки под глазами, а кожа на вид такая сухая, что, кажется, скоро кусками будет отваливаться. Нет, я, конечно, в их возрасте тоже всякую хрень творил, был мелким дурнем, но так сильно все же не опускался.

В подростковые годы Марат сильно увлекся всевозможными наркотиками, и это ничуть не удивительно — порушенное детство, взросление в стенах чужого дома и абсолютная свобода сделали свое дело. Бывали такие периоды, когда мой брат не на шутку переживал за Марта, я помню это, хоть и смутно. Исправить как-то ситуацию никто не мог. Дело едва ли не доходило до летального исхода. Об одном таком случае Марат рассказывал шутливо, но не без упрека, адресованного пятнадцатилетнему себе:

— Лютый, конечно, был период, — говорил он, — я тогда столько всякой дряни принимал. И вот от одного порошочка чуть не откинулся. Как раз вот на той скамейке. — Марат указал на старую кривую скамейку темно-коричневого цвета, которая находилась по другую сторону Площади. — Я лег на нее и вдруг подумал, что еще немного, и я улечу в астрал, и все. Я прям чувствовал, как меня куда-то затягивает, и как-то не особо сопротивлялся. Но потом я услышал, как ребята, которые со мной тусили, вдруг начали орать: «Кошка! Кошка! На нем кошка!». Я еще тогда подумал: чего они орут? А потом вдруг почувствовал, как из меня будто что-то вытягивают, какую-то черноту, прямо из груди, и меня стало отпускать. Потом уже мне рассказали, что пришла кошка — маленькая такая, серая. Пришла как будто из ниоткуда, прыгнула на скамейку и села мне на грудь. Просидела немного и убежала. Вот бывает же такое.

После этого рассказа невольно удивляешься, когда узнаешь, что у Марата теперь не было зависимости не только от наркотиков, но и от сигарет.

— Наверное, я сейчас давно был бы мертв или топтался где-то у края пропасти, но меня спасла любовь, — закончил Марат свой рассказ.

Для стороннего человека такая концовка казалась бы счастливой, но я знала, что эта самая любовь бросила Марата и два года он не находил себе места. Потом все, конечно, более или менее утряслось, но не успел Марат оправиться окончательно, как столкнулся с еще одной потерей, куда серьезнее, чем разрыв отношений. Иногда мне кажется, что он таким навсегда и останется — неприкаянным, одиноким, с болью в груди, которая нет-нет да изредка даст о себе знать.

Мудрые тибетские монахи

В Крым Марат уехал не в конце июля, как планировал, а в начале сентября. Месяц от него не было никаких вестей, если не считать просьбы одолжить несколько тысяч. Вернулся он в октябре, но таким убитым, что я, казалось бы, уже привыкшая к различным его состояниям, была удивлена.

Сначала Марат рассказал мне немного о том, что происходило с ним в Крыму, а потом неожиданно ушел в политику и затем в философию.

— В ураган дикий попал, — начал он, — в первый день устроился на пляже, в палатке, и тут началось — ветер жуткий, дождь… Палатку сдуло прям со свистом, когда я из нее выбрался. Все свои шмотки потерял, кое-как добрался до города, там знакомых нашел — вот они мне и одежду подогнали, и переночевать разрешили. По телевизору сказали, что от урагана умерло несколько сотен человек, но это все, конечно, вранье. Умерло куда больше. И никто даже здесь, в Москве, не знает об этом. Я думаю, это замалчивание ни к чему хорошему не приведет. Просто в какой-то момент людям надоест вся эта ложь, что-то назреет, только должен быть какой-то толчок для этого.

Немного помолчав, Марат неожиданно добавил:

— Я стал материалистом. Раньше я хотел весь мир украсть — в том смысле, что много в нем красивого было, а сейчас я просто доволен, когда у меня хоть что-то есть для хорошей, удобной жизни.

Тут я уже поняла, что Марата понесло куда-то не туда и сейчас он скажет нечто такое, чего я от него никогда не услышала бы, будь он в хорошем расположении духа. И правда, через несколько минут Марат завел такие речи, которые, видимо, обдумывал весь последний месяц:

— Я все чаще думаю, что мне больше ничего не нужно, только чувствовать себя комфортно. А для этого у меня почти все есть. Только бы деньги еще были.

Я поспешила сказать ему, что не стоит так сильно заземляться и обращать все свое внимание на материальные блага, но Марат ответил так:

— Что плохого в том, что я хочу позаботиться о своей жизни, сейчас, здесь, на этой земле? Я хочу, чтобы мне было хорошо. А разговоры о космосе, Будде или внеземной жизни приносят только путаницу. Зачем они? Мы никогда не узнаем правду, ты это понимаешь? Так зачем носиться с религией — не важно, какой? Человек не должен погружаться во все эти темы. Если мы можем сделать что-то стоящее здесь, тогда все просто замечательно! Ты, наверное, думаешь, что я бред несу. Но эти речи не просто так. Вот послушай, лет в шестнадцать я познакомился с одним скейтером — он был просто легендой. Так люто, как он, мало кто вообще катался. Самые крутые брэнды звали его к себе в команду. Он и правда какое-то время был на спонсорстве у одного из них. А потом вдруг исчез. Ничего о нем не было слышно. Только потом мы с Саньком случайно встретили его на «Молодежной». Я когда увидел этого парня, глазам не поверил — он книжками торговал! Непонятно, что в его голове произошло, раз он бросил скейт и стал заниматься такой мелочью. Мне даже обидно стало от этого. Я так и сказал ему, что, вот, друг, не нужно тебе это, возвращайся к скейту, ты столько всего можешь сделать просто потому, что ты катаешься. Он, конечно, и не думал прислушиваться к моим словам, и можно понять, почему, — ну что этот малой вообще может понимать? Потом стало известно, что этот парень уехал в тибетский монастырь, был в ретрите несколько лет, в общем, с головой ушел в буддизм. Он бы так и остался там, только ламы ему стали говорить, мол, друг, тебе все это не нужно, ты принесешь в мир больше света и пользы, только если будешь кататься. Ну и парень, естественно, вернулся в мир. Сейчас ему уже за тридцать, он до сих пор катается и всюду путешествует. Я очень рад за него, живет тем, что любит, и вдохновляет собой других. Как видишь — религия далеко не так важна, как кажется. Мне, пожалуй, хочется и без нее пожить. Без нее все становится яснее.

На это я ничего не ответила. Меня тревожила очередная крайность, в которую попал Марат, — уж очень сильно она была похожа на отказ от всего.

Вспомнился наш последний с братом длинный разговор о Вселенной, других мирах и о том, что нас ждет после смерти. Мы смеялись над одними убеждениями и придумывали другие, новые теории, но в конце концов решили, что человеку никогда не добраться до сути и на деле все домыслы, касающиеся этих тонких материй, могут быть правдивы одновременно. Марат же обычно говорил о подобных вещах так, словно он единственный обладал истинным знанием о чем-либо. И говорил так убедительно, что его слушатели во всем с ним соглашались. Но меня порой отталкивала эта чрезмерная категоричность его взглядов, так что дальше продолжать разговор с Маратом в тот вечер мне не хотелось. Вскоре мы попрощались и разошлись по домам, и только через неделю я снова его увидела — как раз за день или два до его очередного отъезда, только теперь не в Крым, а в Краснодар.

Беспечный ездок

Краснодар на первый взгляд кажется очень провинциальным — старые покосившиеся домишки с шаткими деревянными ставнями, на каждом углу крошечные магазины-ларьки и нелепо-наивные вывески над кафешками. Уже в девять часов вечера на улицах, если немного отойти от центра города, становится тихо, и только трамвай или автомобиль внезапно нарушают эту тишину. И все же город располагает к себе — своими старыми желтыми трамваями, дорогами из булыжника, на которых покоятся трамвайные рельсы, старинными домами из красного и белого кирпича, и граффити, которыми расписан весь город. Каждые выходные главную улицу перекрывают, и по ней весь день и почти всю ночь гуляют люди, танцуют, поют. Особенно хорошо в Краснодаре весной — когда деревья еще не совсем озеленились и на них только-только появились белые и розовые цветы и не наступила та удушающая летняя жара, какая бывает только на юге. Но Марат ехал не только ради теплых дней, которые выпадали на октябрь. Последние несколько лет в Краснодар съезжались многие из знакомых Марата — покататься, а может, и остаться насовсем, а так как оттуда до Крыма рукой подать, то в городе вдруг оказались и крымские приятели, так что Марат решил выехать почти сразу после возвращения в Москву.

— Южные ребята намного добрее и душевнее московских, — говорил Марат. — Да, есть там, конечно, и дурачки, куда без них, полно агрессивных кавказцев, которые скейтеров в клочки готовы порвать, но уж лучше где-то на юге, чем здесь.

Особо не сговариваясь, к вечеру на Площадь подтянулись друзья и знакомые Марата, чтобы попрощаться с ним перед отъездом. Пили все, но немного. Однако Марат в тот вечер решил напиться основательно, как будто в последний раз. Кто-то подходил к нему, уговаривал больше не пить, но Марат не слушал. Когда спиртное все же закончилось, он вдруг повернулся ко мне и спросил:

— Как думаешь, выпить еще?

Я ответила, что нет, все-таки не нужно, но решать ему самому. Марату мой ответ не понравился и он, недовольно покачав головой, резко спросил:

— То есть, ты говоришь, чтобы я решал — пить мне еще или нет? По-твоему, это нормально — позволять пьяному человеку решать самому?

Он выглядел куда пьянее, чем был на самом деле. Мне хотелось ответить, что не важно, в каком ты находишься состоянии — пьяный или трезвый, — решения принимать должен только ты, потому что не всегда рядом будут друзья, которые помогут тебе в случае чего, и что вообще ты давно не подросток, чтобы не понимать таких очевидных вещей. Меня раздражал откровенный инфантилизм Марата. Но я ничего не сказала. В последнее время мне становилось все труднее понимать Марата. Какие-то мелочи в его поведении отталкивали меня от него все чаще. Мне совершенно не хотелось чтобы так продолжалось и дальше — Марат был единственным другом, который почти так же, как и брат, тонко чувствовал мир и любил его самозабвенно. Просто он немного запутался, а я не знала, как помочь. Возможно, я не могла помочь Марату отчасти и потому, что видела в нем своего рода наставника. Почти все взгляды, идеи и чувства, о которых он говорил, были мне знакомы и близки, но вместе с тем они приобретали новое значение в его речах. Когда мне становилось грустно, он спрашивал, о чем я думаю, что у меня на душе. На эти вопросы я не могла ответить, потому что Марат тут же назвал бы с десяток причин, из-за которых жизнь можно назвать вполне неплохой, если не хорошей. И он, конечно, был бы прав.

Но в тот вечер Марату самому нужен был такой человек, который с легкостью убедил бы его, что не было и нет ни единой причины для грусти.

После моего молчания Марат заговорил уже спокойно, но именно спокойствие его голоса заставило меня насторожиться.

— Для меня единственный вариант — оставаться всегда пьяным. Я только так и смогу держаться на плаву. Да, и не смотри на меня так, пожалуйста. — С каждой секундой он словно все сильнее и сильнее пьянел, хотя спиртное уже давно закончилось, а за новым пока никто не думал отправляться.

— Хотя, может, мне и не нужно ни за что держаться, — продолжал Марат, — потому что нет ничего — ни здесь, ни на другой стороне. Какая же все это тяжесть! Было бы легче, если бы сейчас меня сбила машина. Неплохо, да? Но этого, конечно, не произойдет. Саньку повезло — угарный газ, и все. Так неожиданно, так легко! Ему-то всегда везет.

О моем брате Марат всегда говорил в настоящем времени, и я была благодарна ему за это, но только не сейчас.

Тяжко вздохнув, Марат поднялся со скамеечки, на которой мы сидели, и во всеуслышание объявил, что собирается в магазин за пивом. Его поддержали, и мы, человек десять — почти столько, сколько было на Площади, — пошли следом. В воздухе чувствовалось тихое отчаяние, которое готово было проявиться в чем угодно — в тоне голоса, жесте, шелесте листвы или в бледном круге света под фонарным столбом. Или, может, так казалось только мне, потому что все кругом были веселы и попросту не могли заметить те печальные знаки, которые встречались едва ли не на каждом шагу. Разве что Марат тоже все видел и понимал, и его отчасти наигранное, приподнятое алкоголем настроение было только для отвода глаз — чтобы никто не задавал неприятных вопросов.

На краю Площади Марат вдруг заметил табличку, которой там раньше не было. Табличка гласила, что кататься на роликовых досках на Площади строго запрещено. Казалось бы, ничего необычного в этом нет, — ну да, памятник воинам, сражавшимся за Москву, ну да, надо чтить это место, и все в таком духе. Но вместе с тем табличка была здесь совершенно неуместна, и никаких других чувств, кроме раздражения, она не вызывала.

— Ну и новость, — с недовольным смешком сказал Марат, разглядывая табличку. — Двадцать лет тут все катаются, и ничего. Но нет же, надо все это испортить! Ну и мы тоже тут кое-что подправим.

С этими словами он стал изо всех сил бить кулаками по несчастной картонке и бил до тех пор, пока она не затрещала и не проломилась в нескольких местах.

— Не идеально, но лучше чем было, — заключил Марат, довольный своей работой. Он даже не заметил, как сбил все руки до крови и испачкал кровью лицо, когда прикасался к нему.

— Господи, да ты же весь в крови, — заметил кто-то. Марат тут же посмотрел на свои руки и, хитро улыбаясь, провел пальцами по губам так, что его обычная улыбка превратилась в широкую и кровавую. В таком виде он продолжил шествие к магазину.

Я до сих пор удивляюсь, как охранники не выперли Марата из магазина, потому что то, что он делал, трудно было не заметить. То он делал сальто между полок с хрупкими стеклянными бутылками всевозможного алкоголя, то заходил за прилавок прямо к продавщицам и что-то спрашивал у них, то брал из корзины с фруктами грушу или яблоко и, надкусив несчастный чахлый плод, клал на место.

— Эти фрукты и половины указанной цены не стоят, — как будто бы отвечал на незаданный вопрос Марат, — так что никто ничего не теряет.

Мне хотелось поскорее уйти из магазина, пока не случилось какой-нибудь неприятности. Но когда мы наконец вышли на улицу, легче не стало. Очередная порция алкоголя для Марата оказалась уже лишней. Он едва понимал, где он находится и с кем, хотя, наверное, это и было его целью.

Когда вернулись на Площадь, Марат вдруг спохватился: ни доски, ни камеры нигде не было. Я вспомнила, что каких-то полчаса назад Марат, в состоянии отчаяния, сменившегося тревожной веселостью, забросил доску в кусты, заявив, что она ему уже не пригодится. Возможно, думала я, камера тоже находилась где-то поблизости. Так все и оказалось, и, пока я доставала из кустов доску и поднимала с земли камеру, аккуратно лежавшую на виду, Марат, слегка пошатываясь, долго и настойчиво разъяснял какие-то истины тем немногим его друзьям, которые остались на Площади.

С каждой минутой ощущение тоски и пустоты усиливалось. Мне казалось, что-то рухнуло и это что-то уже нельзя отстроить заново. Было далеко за полночь, и я решила, что пора возвращаться домой.

На прощание Марат даже не обнял меня. Скорее всего, он даже не понимал, что я ухожу. Ко мне подошел его близкий друг и, прощаясь, сказал:

— Ты не обижайся на него. Уж он такой есть и был таким всегда. И я за это его люблю. Да и все здесь его любят именно потому, что он такой.

Я ответила, что ничуть не обижаюсь на Марата, и это была правда.

Да, не будь Марат собой, о нем можно было бы и не писать вовсе. Кое-кто считал его расчетливым приспособленцем, потому что Марату помогали почти всегда и везде, так что едва ли не в любом уголке Земли он нашел бы себе приют. Но я знаю, что ни в одном действии Марата не было никакой расчетливости, — его ум был занят совершенно другими мыслями, которые были далеки от корысти и личной выгоды. Марат руководствовался эмоциями и делал это так хорошо, что казалось, будто за ним повсюду следует удача.

Вот и на сей раз этот беспечный ездок отправлялся в путь по одному лишь велению души. Только теперь душа его была в смятении и не знала наверняка, чего она хочет.

Мне было грустно вот так расставаться с Маратом. Никто не знал, насколько он уезжает, скоро ли вернется и вернется ли вообще. Марат не скрывал своей неприязни к Москве, так что можно было почти с уверенностью сказать, что в Краснодаре он останется надолго. А дальше — кто знает? Может, дальше снова в Крым или в Африку — например, в Кению, где Марат еще совсем ребенком успел побывать с матерью, — или в Восточную Азию. Он был свободен как ветер и даже сам едва представлял, где окажется на следующей неделе и чем будет заниматься.

Мне не хотелось, чтобы Марат уезжал, но задержать его в городе хотя бы ненадолго было невозможно. И, если подумать, совершенно ни к чему.

Глядя напоследок на Марата, на его бессмысленно пошатывавшуюся фигуру, на грустно-хмельное лицо, испачканное кровью, я думала о том, какой путь предстоит ему завтра и потом — через год, через десять лет, через вечность. Этот путь не может быть легким, и порой — так же, как и в этот вечер, — у Марата не будет ни желания, ни сил по нему идти. Но он должен пройти хотя бы половину, и, чтобы это произошло, оставалось надеяться, что там, куда направляется Марат, будет лучше, чем здесь. Хотя бы немного лучше.

Примечания

1

Перевод В.Т. Бабенко.

(обратно)

Оглавление

Грустный Пьеро

Дон Хуан и начало пути

Пещерные люди

Первобытный страх

Тут вам не Калифорния

Кинорежиссер

Погоня

Бездельники

Честный человек

Муки творчества

Маленькая серая кошка

Мудрые тибетские монахи

Беспечный ездок