Хонас и розовый кит (fb2)

Хонас и розовый кит [litres][Jonás y la ballena rosada] (пер. Станислав Борисович Белецкий) 1356K - Хосе Вольфанго Монтес Ваннучи (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Хосе Вольфанго Монтес Ваннучи Хонас и розовый кит

Jonás y la ballena rosada

Дизайн обложки Meethos

* * *

Глава I

В один из дней, когда все идет наперекосяк, я осознал, что причина всех моих невзгод – моя жена. Она виновата в моем затяжном унынии, в появлении лысины, в нашей пресной сексуальной жизни, моем профессиональном крахе, свирепом кашле и полном безволии.

По натуре я человек пассивный. Даже обнаружив источник всех своих бед, я ничего не предпринял. Я надеялся на судьбу. Всякий раз, когда жена не возвращалась вовремя с работы и раздавался телефонный звонок, я подходил к аппарату с замиранием сердца. Мне было страшно и одновременно жутко хотелось услышать: «Талия погибла в ДТП». Пару мгновений я представлял себя вдовцом, принимающим соболезнования от разряженных в траур дам. Своим возвращением Талия лишала меня заветной мечты об освободительных похоронах. Каждый вечер она приходила домой целая и невредимая, словно курсирующий по расписанию прогулочный катер. Пришлось смириться с ее бессмертием. Из всех жителей Боливии Талия в наименьшей степени рискует попасть в аварию. Преодолев страх перед вождением, она превратилась в единственного известного мне автолюбителя, который следует сигналам светофора, сбавляет скорость, проезжая мимо школ и детских садов, не покидает правой полосы и выполняет все требования предписывающих знаков. Она из тех женщин, встречаться с которыми на дороге я ненавижу. Они едут впереди со скоростью ровно сорок километров в час и задерживают весь поток. Нет такой страховой компании, которая отказала бы им в страховке.

Неуязвимость Талии к авариям не мешала моему воображению обрекать ее на смерть от внезапных болезней. Я специально разобрался в патологии некоторых из них. Самой совершенной была та, что поразила жену одного приятеля. Имя этому чуду аневризма. При ней растягиваются и ослабевают сосуды, например такие крупные, как аорта. Болезнь выбирает молодых. Несчастные годами живут, не подозревая о хрупкости своих кровеносных путей, и в один прекрасный день их внезапный разрыв оборачивается мягкой и безболезненной смертью. Недуг, о котором можно только мечтать, достойный хвалы. Жена приятеля была погребена с улыбкой умиротворения на губах, более сдержанной, чем плохо скрываемый радостный оскал мужа. Аневризма не отбирает красоту, что должно утешать дам. Если бы женщины могли выбирать финал, многие предпочли бы именно такой. Думаю, сон Белоснежки был вызван именно расширением артерий.

Вплоть до сегодняшнего дня я надеялся, что судьба преподнесет мне на блюдечке блаженное вдовство, пока Ликург, коллега по адвокатскому ремеслу, не открыл мне глаза на невиновность Талии.

– Никакой оригинальности! Ты как мои клиенты. Все без исключения винят в своих бедах жен. Они приходят сюда в офис и просят помочь с разводом. Те, что порешительнее, сами бросают супруг и нанимают меня защищать их интересы в суде. Спустя годы выясняется, что, отделавшись от благоверных, никто из них жить лучше не стал – они продолжают барахтаться все в том же дерьме.

Он говорил с таким знанием дела, что убедил бы любого. Меня же его слова не впечатлили. Мы вместе учились в университете. Ликург был худшим студентом на потоке. Когда он сдавал итоговый экзамен, зал был полон любопытствующих. Публика пришла в надежде повеселиться над грандиозными глупостями. Никто не ушел разочарованным. Ликург не истолковал правильно ни одного закона. Гадалка, раскинувшая карты таро, менее изобретательна в ответах, чем Ликург, читающий кодекс. За годы учебы он прибегал к любым средствам, лишь бы сдать экзамен: списывал у соседа по парте, заискивал перед преподавателями. В профессии потребовалось меньше ловкости. В деле недостаток знаний он компенсировал хитростью и пренебрежением этикой – качествами, которые излечивают и гримируют самое дремучее невежество.

Закрыв глаза на недостатки Ликурга, в душе я согласился с его критикой. Обвинять жену в своих проблемах было верхом эгоизма и безрассудства. Однако дух противоречия заставил меня возразить:

– Ты же не станешь отрицать, что, если бы ты был женат на Катрин Денев, то жизнь казалась бы тебе намного интереснее.

Ликург разочарованно вздохнул, как если бы я был ребенком с задержкой в развитии. Он отвел взор в сторону и подпер подбородок руками, попытавшись занять задумчивую стоическую позу. Не справившись с ней, он решил изобразить глубокомысленный взгляд. Его глаза умеют выражать жадность, недоверие, подобострастие, растерянность или панику, но не интеллект. Им не хватает огня, это два погасших уголька.

– Даже женитьбой на королеве шлюх из святейшего вавилонского борделя ты не решишь своих проблем. Ты переживаешь не из-за женщин. Стоит на тебя взглянуть, как становится ясно, откуда твое беспокойство. У тебя кризис тридцатилетия. Классический случай.

– Не хотелось бы тебе возражать, – ответил я. – Но мне уже давно перевалило за тридцать. Мне уже тридцать три.

– Это сути не меняет. К одному он приходит в двадцать восемь, к другому – в тридцать пять.

– А к кому-то и в семь лет, как ко мне. Я был акселератом. Климактерическим ребенком. Коклюш приключился у меня одновременно с радикулитом, – ответил я.

– Сколько ни смейся над моими словами, все равно не поможет.

– Простите, доктор, но я не пойму вашего диагноза. Что за напасть свалилась на меня в тридцатый день рождения?

– Ты еще не заметил? Встретить тридцатилетие – самое большое несчастье. С этого времени ты больше не можешь кутить с чистой совестью. На этом заканчивается праздник жизни. Теперь ты взрослый человек, приятель. Такой же, как лысые старики, толстопузы и реакционеры, которых ты когда-то презирал.

Слова Ликурга прозвучали смертным приговором. С тех пор я не чувствовал себя беззаботным студентом, как раньше. Если существует четкая граница между юностью и взрослой жизнью, то Ликург подтолкнул меня преступить ее. По другую сторону было отвратительно. Там возраст свыше тридцати представлялся неприличным. Когда кто-нибудь допытывался, сколько мне исполнилось, я увиливал от ответа или бессовестно занижал цифру. Меня только что выставили из пристанища молодых. Я изгнанник. Ненавижу мир взрослых. Еще вчера от меня не требовали ни успеха, ни банковских счетов – я слыл перспективным молодым человеком.

Сейчас же, наоборот, никому в голову не придет сказать: «Это выдающийся юноша. Не будем к нему строги – из него еще выйдет толк». Те, кто предрекал мне триумф, сейчас требовали от меня дивидендов в форме свершения своих предсказаний, будто они вложили в меня капиталы. Если бы раньше я колебался с выбором профессии, прыгал с одной работы на другую, то друзья пришли бы на помощь с советами, кампаниями моего спасения, родственники раскошелились бы на психиатра. Тебе исполняется тридцать, и все – ты пропащий человек. Никто за тебя гроша ломаного не даст. Принимаешься за поиски работы, и компании требуют эту нелепую хронологию под названием автобиография. А что, если кто-то не догадывался все это время протоколировать свои достижения? Придется склонить голову перед двадцатидвухлетними кандидатами, начавшими собирать почести с колыбели. Все потому, что мир полон вундеркиндов – гениев, которые в младенчестве были живой пропагандой пользы детского питания, чемпионами в использовании горшка, а в восемнадцать лет били рекорды по IQ в европейских университетах. А чем занимался тем временем я? Пока другие расширяли свои послужные списки, я, по всей видимости, пребывал в спячке. Тот, кто думает, что профессиональную несостоятельность компенсирует успех на любовном поприще, заблуждается. Если раньше, в юности, ты мог обрадовать девушку пластинкой Хулио Иглесиаса, то сегодня она лишь благосклонно улыбнется в ответ на вынутые тобой из кармана кольца с брильянтами. Она способна быстрее ювелира отличить настоящее золото от фальшивого и драгоценные камни от дешевок.

Хотите верьте, хотите нет, но среди этой дисгармонии я позволил себе роскошь влюбиться. Влюбиться платонически, чрезмерно, мучительно и, наверное, неприлично – одним словом помешаться. Страсть разгоралась медленно – от пяток до макушки. Муки я сносил молча, возможно, причиняя их себе самостоятельно. Любовь развивалась в моей душе, подобно тому как некоторые восточные принцы принимают яды в малых дозах для приобретения иммунитета к ним. Так я и поступал со своей опасной девчонкой. Сначала я наслаждался ею на расстоянии, в минимальных дозах. Было приятно. Затем моя фантазия осмелилась на большее. В итоге я проглотил ее полностью, и она жила у меня внутри как влюбленный солитер. Я назвал ее Музой, чтобы вырвать у реальности. Это имя ей не подходило, поскольку никакого художника она не вдохновляла. Самую сильную реакцию, которую она вызывала, была моя продолжительная эрекция. Это возбуждение заставляло меня страдать и приводило в отчаяние. Из-за него я постоянно был не в себе, ходил неряшливый, с помутневшим рассудком, словно меня поцеловала паучиха, яд которой усыпляет и умертвляет.

Ликург заметил мое состояние и спросил:

– Ты что, траву куришь?

– С чего ты взял? – спросил я, прикинувшись наивным.

– У тебя на лице какое-то идиотское выражение, – объяснил он.

Не моргнув глазом, я выдумал для него историю, но сначала предупредил:

– Только никому не рассказывай. Ты должен сохранить все в секрете, а то, если жена узнает, она отправит меня на небеса… Со мной произошла самая обычная история – у меня появилась любовница.

Свою воображаемую возлюбленную я наделил чертами, которые такому неандертальцу, как Ликург, кажутся идеальными. Я обрисовал ему одну из тех девушек, что сами платят за напитки в баре и, дабы не рисковать твоей репутацией, отвозят тебя на отцовской машине в мотель. Они не могут случайно забеременеть, поскольку пользуются сверхнадежными контрацептивами. А если те подводят, они делают аборт, не говоря тебе ни слова. Такая понятливая волшебница никогда не вынудит тебя бросить жену, потому что испытывает мистическое уважение перед семейным очагом. Эти добродетели дополняются подчеркнутой деликатностью, которая заставляет девушку держаться на периферии твоей жизни, быть всегда к твоим услугам и покорно ждать звонка.

Ликург залпом проглотил легенду о Музе, обнаружив сказочную наивность. Он даже не потребовал от меня рассказать, кто она. Дело в том, что он уважал рыцарские законы, согласно которым кавалер должен охранять честь дамы сердца. Вместе с тем, Ликург явно питал надежды выяснить из собственных источников, кто такая эта Муза. Вызов был настоящим искушением, поскольку я дал понять, что это девушка из моего ближайшего окружения, бабочка, притаившаяся в моем саду.

Мне доставляло удовольствие подпитывать его зависть и любопытство. Бывало, я заходил к нему в офис и, переводя дыхание, рассказывал:

– Не понимаю, как не умер от приступа. Провел весь день в мотеле в сорокоградусной жаре, да еще с миллионом градусов внутри.

– Я знал одного типа, у которого так случилось обезвоживание. Из комнаты его вынесли на носилках. Разве ты не знаешь, что в тропическом климате лучше всего заниматься любовью ночью?

– Понимаешь, родители Музы постоянно следят за ней. Она не может позволить себе остаться в мотеле на ночь.

– Не рассказывай сказки. Ни за что не поверю, что твоя Муза – девочка из приличной семьи.

– Зависит от того, что для тебя значит приличная семья.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – объяснил он, хотя я все прекрасно понял. В снобизме Ликург превосходил рождественского гуся.

– По твоей шкале эта девочка категории А.

– Категории А? Там самые бесшабашные, – осудил Ликург, и позеленел, словно завистливый гном.

– Ошибаешься. На такой девочке ты женился бы не раздумывая, – возразил я.

– Жениться на твоих объедках? Эта Муза, должно быть, совсем распутная.

– Еще какая путная, я тебя уверяю.

– Давай начистоту. Ничего не скажу, если признаешься, что она подержанная. Какой у нее пробег? – спросил Ликург.

– Я не вру, новее не бывает. А сейчас давай сменим тему. Больше ни слова о ней.

– Утаиваешь от меня секреты? Разве я тебе не друг?

– Именно потому, что ты мой друг, не хочу говорить. Представь, что завтра я брошу Талию и женюсь на Музе. Мне не хотелось бы венчаться с девушкой, вся подноготная которой известна моим друзьям.

Разразившись таким признанием, я поднялся со стула, сделал глупое замечание по поводу погоды и сменил тему разговора.

Спустя несколько месяцев я раскаялся, что рассказал Ликургу о Музе. Случилось так, что за это время мой воображаемый роман превратился в настоящий, а выдумки стали правдой. Этот поворот событий заставил меня опасаться, что Ликург догадается, кто такая Муза на самом деле. Какая нелепость! Я сам побудил его раскрыть тайну, которая со дня на день может обернуться для меня катастрофой. Однако в тот день будущее предугадать было невозможно.

И без того дурное настроение окончательно отравил день рождения. Он свалился на меня как свинцовая гиря. Избежать торжества было невозможно. Все мои попытки забыть об этом дне провалились. Талия день за днем напоминала об именинах ^[1]. Мне хотелось попросить у времени амнистию, чтобы в ближайшие десять лет к моему возрасту не прибавляли ни года. Но в какое министерство направить прошение? Поскольку ответственного за течение времени не существует, мне остается лишь смириться или прибегнуть к какой-нибудь хитрости. Например, одна киноактриса, которой исполнилось пятьдесят два года, в ответ на вопрос о ее возрасте сказала: «Мне сорок двенадцать лет». Последую ее примеру. Буду говорить, что мне исполнилось «двадцать четырнадцать» или «десять двадцать четыре», или «ноль тридцать четыре» года. Может быть, изящнее признаться, что мне исполнилось тысяча минус девятьсот шестьдесят шесть лет? Или представить свой возраст в виде логарифма?

Праздные размышления о времени угнетали меня часами. Глупые мысли. Псевдоинтеллектуальная смесь под соусом из Эйнштейна и Ницше. Вокруг меня царил беспорядок. Но я не обращал внимания на хаос. По дороге в лицей моя машина заглохла на оживленном проспекте Каньото. Образовалась пробка. Я оставил автомобиль и продолжил путь пешком. Опоздав на занятие, я безучастно и сухо продиктовал урок. Хорошо, что никто в лицее не подозревал о моем дне рождения. Худшим, что я мог сегодня услышать, было бы: «Поздравляю».

Ликург заехал за мной под вечер. В это время я уже очнулся от апатии. Да и кто не вернулся бы к жизни? Миг, когда ученицы женского лицея покидают школу, чудесен. Двери открываются, и на улицу устремляются сотни девочек в белоснежной школьной форме, словно колышущиеся на воде лотосы, – они разбредаются, освещая все на своем пути, как будто каждая несет в руке зажженную свечу.

Ликург задумчиво сидел за рулем и не двигался. Его стопор был вызван не поэтическими фантазиями и не пробкой, а наслаждением от созерцания школьниц, невозможностью оторвать нахальный взгляд от их грудей, лобков, задов.

Ко мне подошла рыжеволосая Ракель, ученица выпускного класса.

– Учитель, я не дам вам исчезнуть, не поговорив со мной.

– Поговорим завтра.

– Завтра одноклассницы не дадут вам проходу, и я так и не поговорю с вами.

– Я найду для тебя время.

– Не будьте занудой. Выслушайте меня.

– Выкладывай быстро и по делу. Представь, что отправляешь телеграмму.

– Я провалила историю. Так?

– Так.

– Вам не кажется, что я заслуживаю второго шанса?

– Не заслуживаешь.

– Ради бога. Вы слишком жестоки.

– Я справедлив. Никому еще не ставил более заслуженную двойку, чем тебе. Ты даже не знаешь, кто открыл Америку.

– На контрольной я просто не могла вспомнить. И вообще, зачем спрашивать о таких далеких событиях? Кому интересно, что произошло пятьсот лет назад?

– Государство платит мне за то, чтобы я учил тебя этим глупостям.

– Я на самом деле все выучила, просто запуталась.

– Ты слишком часто все путаешь.

– Вы ошибаетесь. Обычно я уверена в себе, но когда передо мной энергичный и привлекательный мужчина, у меня дрожат коленки.

Конечно же, она меня подкупила таким ответом. Ликург посчитал своим долгом сунуть нос в это дело и заступиться за нее. В итоге я пообещал, что разрешу ей переписать контрольную.

Не успел улетучится запах дешевой туалетной воды Ракель, как Ликург выдвинул предположение:

– Мы только что говорили с Музой. Не так ли?

– Не говори глупостей, – ответил я.

Ликург не спешил заводить двигатель. Шумный поток машин двигался сбоку. Последние ученицы прощались со мной.

– Я не двинусь с места, пока не узнаю, кто Муза.

– Ты ищешь в неправильном месте. Поехали, давай.

– Подозреваю, что это Ирма, та, с феноменальной задницей.

– Это не она.

– Жанин, баскетболистка.

– Жанин лесбиянка, – ответил я и добавил оживленно: – Ликург, ты что, думаешь, я извращенец, который способен соблазнить невинную школьницу?

– Уверен, ты способен и не на такие гнусности.

Глава II

По дороге домой я молил судьбу, чтобы какой-нибудь тщеславный военачальник совершил очередной государственный переворот, провозгласил комендантский час и запретил собрания более чем трех человек. Мятеж спас бы меня от поздравлений и назойливого внимания.

Все то время, что я знаю Талию, не перестаю ей объяснять: «Терпеть не могу дни рождения. Меня бесят похлопывания по спине» ^[2]. На самом деле, без преувеличений. Именины меня угнетают. Наталкивают на мысли о самоубийстве. Гости напоминают родню, собравшуюся на поминках, чтобы почтить мою память. Супруга, однако, в упор не замечает моих чувств. Сойди я с ума, она вывела бы меня задувать свечи в смирительной рубашке. Заявления об отказе справлять день рождения не принимаются. Талия всегда выворачивает мои слова наизнанку. Она считает, что за возражениями кроется тайное желание пышного праздника. В результате жена устраивает его мне тайком. Особенность таких спонтанных торжеств в полном отсутствии импровизации. Они совсем не удивляют. С утра я натыкаюсь на спрятанный в шкафу торт, плавящийся от жары, и невольно подслушиваю секретные телефонные переговоры, которые жена ведет со своими родителями и друзьями. В итоге, когда я прихожу с работы, дом полон гостей, они распивают мой виски, дымят сигарами и изощряются в шуточках в мой адрес. Меня остается лишь заколоть и подать на стол, как пасхального ягненка.

В этом году Талия пошла на уступки, отказавшись от массовых напоминаний о моих именинах. Она решила рискнуть и положиться на память моих друзей.

Жена встречает меня у входа.

– Привет, дорогой! Как дела, Ликург?

Нетерпеливой, хрупкой и меланхоличной Талии присуще своеобразное изящество, которое раньше наполняло меня гордостью, но сейчас я практически перестал его замечать.

Она бормочет что-то невнятное.

– Что ты говоришь? – переспрашиваю я.

– Ты задержался. Мы так давно тебя ждем, – повторяет она нерешительно.

– Мы с Ликургом заехали в парк. Выпили пива. Я не подозревал, что ты меня ждешь.

– Не прикидывайся дурачком. Ты знал, что мы приготовим для тебя ужин-сюрприз.

– Откуда мне было знать, что вы устроите ужин-сюрприз? Ведь вы планировали его тайком.

– Уверена, что ты догадывался, иначе не опоздал бы. Не выкручивайся. Ты пошел в бар специально, чтобы позлить нас, – обвиняет меня Талия.

– Не слишком ли многого ты от меня требуешь? Разгадать твои планы и примчаться на прием, о котором меня никто не предупреждал?

– Ты оправдан. Но постарайся быть приветливым с мамой и папой.

– Пришли только они?

– Еще тебя ждут Эстебан с женой. Как ее там, Роза? – интересуется Талия.

За все пять лет семейной жизни на моем дне рождения не было так мало гостей. Представляю, как спустя годы мы с Талией останемся в одиночестве и, сидя в полумраке, словно две престарелые совы, будем любоваться замороженным тортом. Отсутствие гостей меня ужаснуло. Ну как меня понять?

Мужчины меня обнимали, женщины целовали. Теща извинилась за опоздание своих детей Пабло и Хулии. Пабло постоянно прогуливал семейные праздники. Он исчезал перед Новым годом, Рождеством, годовщиной свадьбы своего отца и Иры, перед Первым мая, равно как и Днем святых невинных младенцев Вифлеемских ^[3]. «Во время карнавала нельзя отыскать две вещи: пиво в магазинах и Пабло дома», – любила повторять Ира, его мачеха. В то время как отсутствие Пабло поддавалось прогнозированию, его появление предсказать было невозможно. Совершенно неожиданно он возникал на диване со стаканом кампари в руке и рассказывал сказки о своем новом бизнесе или, абсолютно измотанный, приходил в себя после бегства от судебных приставов, вооруженных десятком постановлений на его счет, одним словом, ставил честь семьи под удар. Хулия не имела привычки пропускать праздники, но всегда являлась с опозданием и в окружении толпы друзей, которые с волчьим аппетитом уничтожали все угощения, от чего хозяева чувствовали себя скрягами, пожалевшими зажарить на ужин быка.

Я обрадовался приходу Эстебана, моего давнего приятеля. Мы дружили с юности. Вместе учились в школе и были основателями пафосного кружка под названием «Свет и знание». Тогда Эстебан был рослым, потливым, державшимся неестественно прямо перфекционистом, готовым к любой конкуренции. Пятнадцать лет спустя он представляет собой уважаемого гинеколога, укротившего свои потовые железы и всеми силами стремящегося к профессиональным свершениям на благо клиенток и общества. Однако стоит ему сделать пару глотков, как он расслабляется и становится приятным собеседником. Моя жена и тесть с тещей его обожают. Я его ценю и любил бы как брата, если бы не его маниакальная одержимость убедить нас с Талией завести детей. Отсутствие отпрысков в нашей семье кажется ему аномалией, попранием законов природы. Стоит мне отвернуться, как он наступает на Талию с нравоучениями, как убедить меня не скупиться на сперматозоиды. Стоит рядом появиться коляске, как он тычет в нее в надежде пробудить в нас желание использовать пестик и тычинку по назначению. Он решился бы на любую выходку, лишь бы увидеть Талию беременной. Уверен, Эстебан без раздумий подменил бы меня в роли, которую я, по его словам, выполнять ленюсь.

– С днем рождения. В этом году я вручу аисту ваш адрес. Ему давно пора к вам наведаться, – поздравил меня Эстебан.

– Спасибо. Аист детей раздает бесплатно. А вот с вами, докторами, я связываться боюсь. Вы берете так дорого, что детям впору рождаться с чеком в кулачке.

Шутка вышла неуклюжей. Никто, включая меня, не засмеялся. Я совсем неостроумен – когда шучу, готов сам заткнуть уши ватой.

Другой причиной отсутствия чувства юмора у гостей был голод. Не успела Талия пригласить к трапезе, как все ринулись в столовую, опрокинув пару стульев, разбив рюмку и чуть не раздавив домработницу Эмилию.

При взгляде на подносы с едой с трудом верилось, что ужин был импровизированным. Жаренное на вертеле мясо. Салат из пальмовых побегов, помидоров, зелени, свеклы, моркови и других ингредиентов. Рис трех сортов. Курица. Свинина.

– Мясо великолепно. Уже пару недель не ел хорошего. Это такой дефицит. Где ты его достала? – спросил Ликург у моей жены.

Талия не знала, что ответить. Ее нога ни разу не ступала в мясную лавку. Пополнение наших съестных запасов сводилось к звонку папе, чтобы сообщить, что холодильник опустел.

Патрокл удовлетворил любопытство Ликурга:

– Пришлось добраться до Ла-Гуардии. Мы проехали двадцать километров, чтобы достать пару килограммов филе. Настоящее безумие!

Патрокл врал: мясо, что мы ели, было из его холодильника. Мясной бизнес – одно из его последних коммерческих начинаний. О деле, которое ему казалось малодостойным, он предпочитал умалчивать. Патрокл разделял труд на высокий и плебейский. Он посвятил свою жизнь выращиванию тростника и импорту бытовой техники. Однако экономический кризис обескровил его предприятия. Крестьяне схлынули с плантаций на поля коки, принадлежавшие наркоторговцам. Рецессия вынудила Патрокла обратиться к единственному рентабельному сектору – снабжению продовольствием. Благочестивому Патроклу было в самый раз открыть фабрику по производству церковной утвари, но вместо этого он вынужден торговать овощами и крупами. К своему стыду он угодил в одну нишу с метисами, стоящими за прилавками на рынке. С унылым видом он часто повторял: «Еще немного, и я скачусь до шашлыков на крыльце кинотеатра “Виктория”». Дочери трепетали от жалости к отцу, слушая его причитания. «Бедный, – думали они. – Чтобы содержать нас, он не отказывается ни от каких заработков и готов даже разводить собак».

Будучи этим вечером в менее доброжелательном настроении, чем его дочери, я спросил с недоверием в голосе:

– Вы ездили в Ла-Гуардию? Как непрактично. Не проще ли было достать мясо из холодильника?

– Ты же знаешь, я не захожу на склад с мясом. Он напоминает морг, и мне противно там находиться… Сегодня, когда я звонил администратору, не осталось даже потрохов, все запасы раскупили. Пришлось запылить ботинки – пробежаться по окрестностям в поисках мяса. Но я не жалуюсь на то, что вынужден охотиться на продукты. Сейчас мы все так живем.

Патрокл задрал подбородок и принял горделивый вид. Ему недоставало посоха и накидки из шкуры верблюда, чтобы сделаться библейским праведником. Он полагал, что никто не сомневается в его россказнях.

Весь вечер Патрокла было не унять. У него появилась возможность заняться излюбленным делом – пожаловаться на финансовые невзгоды. Коих не существовало. Но тесть уверял, будто они обрушились на него, тем самым не позволяя себе впасть в снобистское безразличие, типичное для нуворишей. Он старался избегать грубой демонстрации богатства. Отклонение от мелкобуржуазного стиля жизни, спокойного и сдержанного, он считал проявлением дурного вкуса. Мимикрия под демократа. Она превратила Патрокла в своего рода аристократа умеренного толка. Временами он доходил до крайности – отказывался носить новую одежду или являлся на коктейль в рабочей одежде, как будто приглашение резко сорвало его с плантаций.

– Именно сейчас правительство должно стабилизировать цены и пресечь контрабанду, иначе мы по миру пойдем.

Дождавшись, когда Патрокл произнес заключительную фразу своей тирады, я взял монету в пятьдесят сентаво ^[4] и попросил его:

– Протяните руку, тесть, – я положил монету ему на ладонь. – Пусть это будет помощью преподавателя-бюджетника страдающим от кризиса коммерсантам.

Патрокл не знал, рассмеяться ему или рассвирепеть. Ира, моя теща, не дала ему времени на размышления, забрав монету себе со словами:

– Я изымаю эти сентаво в пользу бедняков из Центра помощи нуждающимся.

Ира не терпит, чтобы кто-то в ее присутствии говорил о себе дольше пяти минут. Притягивать всеобщее внимание – это ее прерогатива. Она настоящая фокусница, у которой в запасе тысяча трюков, чтобы пленить публику. У нее всегда наготове темы для разговора. То она обрушивает на тебя кровавые подробности последней катастрофы, то смакует подробности громкого скандала. Она коллекционирует истории, собирая их день за днем. Поскольку ее единственным занятием является трата денег Патрокла на благотворительные нужды, перед ней разворачиваются бесчисленные трагедии, которыми она охотно приправляет свои рассказы.

Ира сражалась в рекордном количестве кампаний социальной помощи. Эпидемии, наводнения, безграмотность, безнравственность, нехватка жилья, подростковая преступность. Там, где прошлась беда, появляется Ира и организует крестовый поход помощи пострадавшим. Ей пожимал руку не один президент. Она даже получила титул «Женщина года», который, правда, пришлось разделить с жительницей Ла-Паса, обладательницей свирепой физиономии, которую Ира терпеть не могла.

В общем, с болтовней Иры я мирюсь охотнее, чем с речами Патрокла. Теща перестает быть приятной, только когда пытается всучить тебе пачку лотерейных билетов или заставляет выступить в роли кассира на народном гулянье в поддержку строительства онкологического центра.

За ужином Ира не умолкла ни на секунду – она потчевала гостей перипетиями эмигрантов с Альтиплано ^[5]. Перед нами возникали вши, грязные ноги в разорванных сандалиях, эпидемия туберкулеза и легочное кровотечение, жилища в плачевном состоянии и смрад от немытых тел.

Встав из-за стола с урчащими животами, мы ретировались в сад, чтобы там выпить кофе. Крики и смех огласили прибытие Хулии с подругами. Они даже не удосужились поздравить меня или хотя бы осведомиться, что здесь происходит: свадьба, похороны или конспиративная сходка. Девушки обрушились на стол, как стая попугаев на кукурузное поле.

Громкие, нахальные, чуть развратные. Порывшись в моих пластинках, они заявили, что у меня допотопные вкусы. Подняли на смех Эмилию, которой интуиция заблаговременно подсказала запереться в туалете. И совершили налет на кухню в ее отсутствие.

Девушек было четыре. Квартет избалованных кобылиц. Сильвия с огненно-рыжей шевелюрой, низкого роста, темпераментная и энергичная, словно начиненная взрывчаткой. Ольга, разительно копировавшая Хулию (или наоборот?) прической и одеждой. Марина, самая высокая, горделивая блондинка, не желавшая взрослеть, шла навстречу половозрелости неуверенно и впустую расточала свою милую улыбку. И наконец, Хулия, заводила группы.

Появление девушек нарушило беседу. Их кипучая энергия притягивала внимание. Мы продолжали разговаривать, но невольно прислушивались к их смеху, делая при этом вид, что внимаем друг другу.

Гости обменивались пустыми замечаниями:

– Страна живет бедно, потому что народ не хочет работать. Если бы я был в правительстве…

– Что бы ты сделал, если бы ты был в правительстве?

– Я приговорил бы каждого безработного к двадцати ударам плетью.

– У меня идея получше. В Боливии избыток бедноты. Мы можем спихивать ее развитым странам. Двадцать отборных нищих в обмен на одного богатея. Швеция согласится. Их социальная служба поддержки обанкротится, если не найдет бедняков, нуждающихся в помощи. Им просто необходимо импортировать нищих.

Я слушал речи гостей, развалившись на диване и прихлебывая пиво, и не имел ни малейшего желания вмешиваться в эти идиотские разговоры. Налегать на алкоголь было нельзя, поскольку в желудке и без того пекло.

Вдруг я заметил, что Ликург нас покинул. Этот проныра совершил маневр, о котором мечтали остальные. Он дезертировал из компании взрослых и уютно расположился среди девушек за столом с пустыми тарелками, остатками риса, забытыми стаканами и с кружащим над ним роем мух. Хорошо представляю себе зависть моего тестя к Ликургу. Роль благочестивого мужа исключает флирт. Однако я частенько заставал его тискающим подружек дочери. Он похлопывал их по спине с притворным отеческим радушием, которое плохо скрывало его истинные намерения.

Следую примеру Ликурга и присоединяюсь к компании. От моего появления девушки не в восторге, но и не прогоняют. Ликург завладел вниманием Сильвии. Она изучает право и выясняет у моего друга вопросы, интересующие всякого новичка.

– Не жди от университета знаний, – заявляет Ликург. – Получить диплом еще не значит смыслить что-то в профессии. В конце ты почувствуешь себя глупее, чем в начале, потому что от новичков не требуют знаний, а вот от выпускников хотят услышать все, что должен знать юрисконсульт.

– Если университет не дает четких ориентиров, то зачем тогда учиться?

– Чтобы получить диплом. Лишь для этого… Знание ты приобретешь из других источников, из повседневной практики, – балабол направлял разговор в нужное русло, неизбежно подводя к моменту, когда он пригласит ее попрактиковаться к себе в контору – как словом, так и делом.

Не прошло и минуты, как Ликург предложил Сильвии стать ее наставником.

– Обожаю учить. Не пойму, почему я не университетский преподаватель… В общем, начну с тебя. В понедельник преподам тебе первый урок.

– Ликург, я бы с радостью приняла твое предложение, но не могу, потому что знаю, что будет в понедельник. Ты начнешь меня лапать.

– Ни в коем случае, – пообещал мой друг.

– Ты наверняка попытаешься воспользоваться случаем, а я тебе отвечу хорошим пинком под зад, – пообещала Сильвия.

– Дефицит учтивых мужчин оправдывает твою настороженность. Но не стоит обобщать, не узнав человека близко.

– Мне кажется, ты такой, как все. У тебя морда любителя гнусностей, – заявила девушка.

– Ты совершенно права, я такой, как все, – признался Ликург, – но в офисе я совсем другой человек. Я не смешиваю дело с личной жизнью.

– Допустим. Но не строй иллюзий на мой счет. Если ты прикоснешься хотя бы к кончикам моих волос, я сломаю тебе ногу одним ударом, – пригрозила Сильвия.

– Оставь в покое мои кости, не собираюсь я тебя обманывать, – заявил Ликург с заметной дрожью в голосе.

Сильвия будет томиться в ожидании понедельника. Что за нахалка! Меня, настоящего, не в пример Ликургу, адвоката, она ни разу не просила поучить ее. А этому тупому животному, которому, кроме инстинктов, ей нечего предложить, она позволила себя обольстить.

Телефонный звонок. Хулия спешит взять трубку. В соседней комнате темно. Ее тень едва различима на стене, трубка прижата к плечу, голова наклонена, тело держит равновесие.

Через минуту она возвращается, раскрасневшись от волнения, словно неожиданно получила приятный подарок.

– Отгадайте, кто мне звонил, – предложила она нам.

– Твой дефективный инкогнито? – ответили мы хором.

– Что он тебе сказал? – спросила Ольга.

– Так. Ерунда, – ответила Хулия.

– Спорю, он тебе непристойности нашептывал, – предполагает Марина.

– Нет. Он ведет себя крайне воспитанно. Подозреваю, что он семинарист.

Девушки требуют от нее повторить слово в слово все, что сказал тайный поклонник. Хулия упирается. Ее щеки разгораются все сильнее. Думаю, она не хочет ни с кем делиться услышанными откровениями. Позже, в полумраке, она насладится ими сполна, как украденным инжиром.

– Если бы мне позвонил неизвестный, я бы не стала класть трубку и быстро сообщила бы о звонке на телефонную станцию. Не доверяю я всяким неизвестным павлинам. Вероятность, что у таких не все дома, выше средней, – заявляет рассудительная Сильвия.

– Хулия его подстрекает, потому что любит тайны. Я ее хорошо знаю. Этот тип понял, что она любопытная, и играет на ее слабости, – говорит Ольга.

Низким голосом, с внушительной серьезностью Ликург предупреждает:

– Девочки, советую вам не подогревать интерес незнакомца. Вокруг много насилия, и нет никаких гарантий, что он безобиден. Мне надоело слушать об историях, которые начинаются как шутки и заканчиваются как трагедии.

Девушки его игнорируют. Я этому рад. Они откровенно забавляются. Выдвигают догадки, называют имена того или иного подозреваемого. Играют в охоту на бандита. И без устали смеются.

– Странно то, – размышляет Хулия, – что он всегда знает, куда звонить. Сегодня, например, как он узнал, что я приду сюда? Кажется, он вездесущ и изучил мои привычки.

– Неужели, зная это, ты не догадываешься, кто он? – спрашиваю я Хулию.

– А как мне понять?

– Есть только одна персона, пребывающая всюду и знающая все о наших делах.

– И кто же это сказочное существо? – удивляется Хулия.

– Бог, – отвечаю я.

Хулия улыбается робко и застенчиво, воодушевленная и разочарованная ответом одновременно. Она купается в мужском внимании и не удивилась бы, если какой-нибудь мелкий бог, красивый, но изгнанный с небес, вздумал за ней приударить.

Глава III

Преподавать историю было делом неблагодарным. Ученицы не интересовались материями не первой свежести. Неделями я откровенно скучал. И тоска меня вконец одолела бы, не получай я время от времени – та-дам! – вознаграждение. Как, например, случилось в тот день, когда я рассказывал о борьбе Ганнибала с Римом.

Класс в плачевном состоянии. Краска на стенах вздулась от сырости, на известке грязные пятна, кирпичи трескаются из-за осадки здания, повсюду слышится шум челюстей неутомимых термитов. Представьте себе вековой склеп, и вы в некоторой степени оцените состояние помещения.

Меня глубоко впечатляет личность Ганнибала. Могучий карфагенянин, если верить историкам, «приучил тело к строгости, аппетит к умеренности, язык к тишине, а ум к беспристрастности». Ганнибал – факелоносец, принесший африканский огонь в Европу. Он перешел через Альпы, потеряв половину войска в снегах. Нанес поражение римлянам в череде боев. Ему оставалось сделать всего небольшой рывок, чтобы вдребезги разнести шумный курятник, которым был Рим, и позволить укорениться в Европе семитской культуре, загадочной и чувственной. Почему он этого не сделал? Что ему помешало? Ровным счетом ничего. Он принял необдуманное решение, откликнувшись на призыв брата о помощи. Ганнибал вернулся в Африку, оставив земли, завоеванные в десятках сражений. Какое досадное отступление!

Я старательно выговариваю названия баталий. Битва при Тицине, битва при Треббии, битва при Тразименском озере, битва при Каннах. Исподволь наблюдаю, как Ракель то рассеяно покусывает кончики волос, то подтачивает пилочкой ногти. Остальные для меня на одно лицо. Все в белой школьной форме. Будь я директором лицея, упразднил бы ее. В менее монотонном окружении преподавать было бы куда приятнее. Обилие белого опьяняет. Понятно, почему исследователи Арктики сходили с ума, скитаясь неделями по заснеженным просторам. Как хочется, чтобы среди белого вдруг появилась зелень или вспыхнули красные языки пламени.

Очевидно, меня никто не слушает. От их безразличия, никогда меня не волновавшего, сегодня мне сделалось досадно. Ведь я вкладываю душу в рассказ. Эта тема меня волнует.

Ищу взглядом Хильду, мою любимицу. Вот она, в первом ряду. Вижу на ее лице усталость, наверное, всю ночь веселилась на вечеринке. Она внимательно слушает, чему я несказанно рад. В награду я мысленно дарю ей полевой цветочек, хрупкий и скромный. Он настолько нежен, что, окажись в ее руке на самом деле, сломался бы. Идеальный подарок для чахоточной монахини.

Урок близится к концу. Осталось рассказать о развязке кампаний Ганнибала. Терпеть не могу эту часть. Опять объяснять глупое решение карфагенянина покончить с завоеваниями и вернуться домой. Слова сбились во рту и с неохотой его покидают, словно толпа, замершая в нерешительности на краю пропасти. Вдруг на ум приходит озорная мысль.

С головой погружаюсь в вымысел. Придумываю новое сражение. Пусть будет сражение при Каргафене. Ганнибал истребляет войско противника. Слоны топчут лошадей. Сто двадцать девять сенаторов, пронзенных кольями на холмах Рима. На полях сражений гниют пятьдесят тысяч трупов. Восемь тысяч патрицианок выданы замуж за карфагенских солдат. Семитская кровь смешалась с римской. Ганнибал – правитель Апеннинского полуострова. Волны африканской страсти и любовного безумия оживляют землю стоических латинян.

Хильда слушает с открытым ртом. Она понимает, что я все выдумал, и, в отличие от одноклассниц, подозревает: учитель сошел с ума. Я заговорщически ей подмигиваю, и теперь до нее доходит. Хильда умна и в то же время является обладательницей роскошного зада. Мне никак не удается свести в одну картинку оба этих качества: сексуальность и интеллект. Стоит сосредоточиться на уме, как из вида исчезает тело: смышленое личико с богатой мимикой парит в пустоте. И наоборот: глядя на ее прелести, я забываю о богатстве нейронов в ее голове и готов уткнуться в нее носом, как кобель в течную сучку.

Звенит звонок. Довольно углубляться в тему. Однако я покидаю класс с ощущением, будто что-то упустил. Я забыл поделиться с ними личным опытом. Разочарованием, которое испытал один мальчик, посмотрев двадцать лет назад фильм под названием «Ганнибал». Его огорчил финал. Паренек вышел из кинотеатра совершенно расстроенным. И вот сегодня этот молокосос возник в классе, вскочил на слона и увлек своего героя в сердце Римской империи.

Так он принял участие в великом сражении. Единственном, выигранном за всю свою жизнь.

На перемене Хильда подходит ко мне. Она обсасывает шоколадное мороженое на палочке, держа его на расстоянии, чтобы не запачкать школьную форму. Она говорит:

– Офигеть, учитель, такого про Ганнибала я раньше не слышала… Урок мне очень понравился. В какой книжке вы нашли эту историю?

– Ни в какой, ты же знаешь… Это была проверка. Ты единственная, кто это понял. Еще раз убедился в безразличии твоих одноклассниц. Они примут на веру бред первого встречного, заявившегося сюда. Только представь себе политические последствия такого отношения к делу.

Зря я выдумал оправдание. Пару минут назад я прогуливался по дворику лицея победителем, неуязвимым в схватке и исполненным собственного величия, словно был верхом на белом карфагенском слоне. Оправдавшись перед Хильдой, я свалился с него и теперь был достоин только плешивого мула. Почему я честно не признался ей, что придумал историю, чтобы повеселиться и заодно отыграться за прежние поражения?

Возможностей толковать историю на свой лад у меня впереди предостаточно. Но мои вымыслы уже не будут так вдохновенны. Я, конечно же, еще не раз поддамся искушению дать волю фантазии. Найдутся и те, кто будет благодарен мне за фальсификацию событий. Вспомним хотя бы о миллионах людей, которые в XIX веке боготворили Наполеона, ликовали, глядя, как перед ним склоняла головы европейская знать. Наполеон был великим героем XIX века, и с его поражением рухнули мечты определенной мятежной части человечества. Пусть невзгоды сломили его, но это не значит, что каждый год, в каждом классе, в каждой школе мы должны пересказывать историю его поражения. Ради собственного достоинства нам следовало бы превратить его в фантастического героя вроде Супермена.

Может быть, объявить историю жанром художественной литературы? Именно! Я на этом настаиваю. Идея многим придется по душе. Мой тесть был бы рад изменить некоторые факты современности. Он позволил бы Гитлеру победить. Патрокл – запоздалый нацист, обожающий разгромленное движение. Поверженное в ходе самой масштабной капитуляции царства теней, что заставляет меня задуматься о том, что в XX веке сочувствие вызывали не только святые, но и бандиты.

В общем, к концу дня мое душевное состояние мутировало из экстаза в депрессию. В то время радость моя была хрупкой, а отчаяние и скука безграничны.

Собираюсь домой, иду по коридору лицея. Во всех классах уроки – приглушенный шум, мерцающий свет. Такое ощущение, что я шагаю по айсбергу, который вот-вот треснет.

Заворачиваю в учительскую. Отто, сидя за столом, проверяет контрольные. Я зашел за своим портфелем и не хочу вступать с ним в разговор. По понедельникам, средам и пятницам Отто преподает физику, в остальные дни пьет. Когда трезв, он обладает тонким чувством юмора. Он мне нравится.

– Ты как раз вовремя. Дай мне взаймы пару песо, – говорит он без паузы и продолжает, получив деньги: – А теперь могу угостить тебя пивом.

– Сегодня я занят, – отвечаю я, хотя не принял бы его приглашение ни завтра, ни послезавтра.

Попойка с Отто для меня столь же невообразима, как полет на дирижабле. Мы коллеги, общаемся и похлопываем другу друга по спине в лицее, но за его стенами нас ничто не связывает. Окажись мы за одним столом в баре, нам не о чем было бы говорить. Весь вечер молча глядели бы друг на друга и неловко улыбались.

В ответ на мое прощание он предостерег:

– Завтра зарплата, – говорит он мне в спину, пока я открываю дверь, и продолжает: – Завтра наше жалование обесценится на двадцать процентов. Сходи на черный рынок, успеешь получить за него хотя бы двадцать два доллара. Ровно двадцать два.

Выхожу на улицу с мыслью об услышанном. «Двадцать два» вспыхивает и гаснет перед глазами, словно рекламная вывеска. Двадцать два доллара – просвещение в этой стране выставлено на барахолку. Столько же за полчаса зарабатывает бронкская проститутка. На эту зарплату я могу позволить себе в праздник полторы бутылки шотландского виски. Месяц работы сведен к литру жидкости цвета мочи. Туго пришлось бы бедному Отто, потребляй он импортный алкоголь, – стал бы трезвенником. Мысль о подачке в двадцать два доллара приводит меня в оцепенение. Это заработок меньше, чем у продавца мороженого на углу. Что мешает правительству поднять нам зарплату? Наверное, они думают, что во время экономического спада больше, чем бумажные деньги, обесценивается только образование. Они видят, что мы ничего не производим, и потому решили уморить нас голодом. Геноцид учителей идет полным ходом, и ни одна гнида не пикнет. Не исключено, что министерство образования решило сыграть с нами роковую шутку и надеется, что, взглянув в расчетный листок, мы наконец-то умрем – от смеха.

Понятно, что в моем случае смерть от голода всего лишь метафора. Ни для кого не секрет, что я зять Патрокла дель Пасо-и-Тронкосо, так же как и то, что тесть поддерживает тепло в моем семейном очаге. Коллегам прекрасно известно мое экономическое положение, отчего подозреваю, что где-то в городе весит ориентировка с информацией обо мне. Все, вплоть до школьных мух, жужжат о том, что я не нуждаюсь в учительской зарплате. А я дорожу работой. По словам жены, я «вредина», поскольку не бросаю лицей назло тем, кто советует мне так поступить. В чем-то она права. Из года в год я отклоняю предложения, о которых для меня настойчиво хлопочут родственники жены. Может быть, я так цепляюсь за учительское место именно для того, чтобы разочаровывать милосердные души, обеспокоенные моей судьбой.

Как бы то ни было, финансовая стабильность мне не в радость. Ведь ее обратной стороной стала зацикленность на проблемах, далеких от реальности. В семье жены я ощущаю себя пленником, племенным петухом, которого пичкают прививками от пятидесяти тысяч болезней.

Добравшись до улицы Либертад, я повернул в сторону центра. Чем дальше я продвигался, тем интенсивнее становилось движение. На перекрестках приходилось притормаживать. Машину сразу же брали в окружение менялы, предлагавшие доллары и крузейро ^[6]. Они правили бал в радиусе пятисот метров вокруг. Менял легко было узнать по черным чемоданчикам, по тому, как они нервно поджидали клиентов и их лица покрывались испариной вследствие интоксикации деньгами. Они покупали и продавали доллары прямо на улице без опаски и лишних церемоний, словно торговали картофелем.

Все во мне возмущалось, когда я видел, как эта армия спекулянтов, подобно одноруким бандитам, ведет в пучине народного бедствия беспрерывную торговлю. Сам собой напрашивался вопрос: откуда, черт подери, берутся участники этого несметного числа сделок. Может быть, они обмениваются долларами и песо беспрерывно по кругу, повышая после каждой операции стоимость валюты и пожирая полученную экономию с каждой новой покупкой, как мифический змей, поедающий собственный хвост?

Мне нравится ездить на машине по центру города. Пробираешься сквозь нерегулируемый поток. Правила движения никто не соблюдает. Работающих светофоров нет. Улицы словно ничейная земля. На перекрестках поворачивают храбрецы или те, что едут впереди всех. Выделенные полосы как будто упразднены. Машин с каждым днем все больше. Должно быть, где-то есть стальное чрево, порождающее их без устали. Они устремляются вперед, расталкивая друг друга. Бесчисленными вереницами. Словно корчатся от карнавального веселья, схватившись за бока. Естественная для шизофреников среда обитания.

Прямо на перекрестке с университетом я встретил, кого бы вы думали? Музу. Солнце ударило в глаза. Острейшие лазерные лучи. Поле зрения вмиг сузилось до мутной щелки. И вот в этой полосе света возникла Муза. Я резко затормозил. Водитель ехавшего сзади «доджа» бешено засигналил, но я сделал вид, что не слышу. Тип сдал назад и объехал меня сбоку.

В миг, когда Муза, приблизившись, наклонилась и заглянула в окно, облако поглотило солнце, и затмение миновало. Слепые, обретшие зрение, переживают похожий шок. Я готов был поверить, что Муза медленно спустилась с небес, приняв облик безымянной птицы, последней представительницы вымирающего вида. Открытое улыбчивое лицо. Мокрые после недавно принятой ванны волосы. Необузданно мокрые, как если бы она вынырнула из подземной реки. Без заднего умысла она вплотную подошла к машине, повинуясь порыву любопытства. Ее лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Я ощущал ее запах, бесхитростный аромат, равнодушный и безмятежный, – небрежно нацепленная драгоценность.

– Садись, – пригласил я, – отвезу тебя домой.

Она отказалась. Назвала нелепую отговорку. Дескать, идет в испанскую галерею за покупками. Навязаться сопроводить ее я не решился. Гулять вместе было не к чему. Она ничего обо мне не знала. Не догадывалась, что является Музой и вот уже несколько месяцев живет внутри меня, словно брильянт, который невозможно переварить. Она не представляла, что любое ее движение передавалось мне. Стоило ей моргнуть, как мне жгло глаза, и так сильно, что я моргал в ту же секунду. Она и подумать не могла, что обладает властью надо мной. Посади она меня в цветочный горшок и поставь его в своей комнате, из моих пальцев на радость ей распустились бы розы.

Однако Муза была ко мне безразлична. Она даже не задержалась у машины. Виляя бедрами, направилась по улице Хунин и пошла вдоль беспорядочных верениц менял. Раздалось посвистывание. Она молча продолжала двигаться, не ускоряя и не сбавляя шаг. Ее тело вдруг раздалось и заняло собой все пространство этой заполненной мужчинами улицы, сделавшись как будто даже слишком большим для узкого тротуара. Каравелла, проходящая по тесному каналу.

Меня огорчило полное отсутствие чуткости у Музы. Хелен Келлер ^[7] и та заметила бы, как меня кинуло в пот от волнения, ощутила бы вибрации моей утробы, которая, казалось, начала пульсировать вместо сердца, решив, что оно не годится для выражения любви, и вознамерившись силой занять его место.

Я взял себя в руки и принял решение. Решение, никак не связанное с произошедшим. Да, я таков – иррационален. Мечусь от любви к прагматизму, от африканской музыки к трактатам Фомы Кемпийского. Я решил, что никогда не признаюсь Ликургу, кто такая Муза. На днях этот идиот был совсем рядом с ней, ощутил ее дыхание и не узнал. Ликурга не исправят ни святость Иоанна Крестителя, ни беспутство Иродиады, проживи он с ними бок о бок хоть десять лет. Разве это тупое животное достойно кормиться моими тайнами? Ни в коем случае!

Глава IV

– В саду воняет. Вчера кто-то помочился на газон, – встретила меня Талия и потянула за руку во внутренний дворик. Ей хотелось, чтобы я лично засвидетельствовал происшествие. Она увлекла меня за собой, не дав даже положить портфель или очистить грязь с обуви.

У моей жены болезненная восприимчивость к запахам и продуктам гниения. Очутись Талия в угольной шахте, она опередила бы канареек в скорости определения утечки опасных газов.

Я не почувствовал ни нотки смрада. Не обнаружил также и влажных пятен – солнце сыграло роль промокательной бумаги.

– Точно, кто-то окропил твою любимую травку, – согласился я, чтобы покончить с делом.

– Эти дикари, эти свиньи не подозревают, что ли, что в доме есть туалет?

– Заявляю о своей невиновности, – поспешил объяснить я.

– Это кто-то из твоих гостей, – обвинила меня Талия.

– Подозреваю, что из гостей твоей матери, – предположил я.

– Не оскорбляй невиновных. Единственный, кто способен на такое свинство, Ликург.

Бедняга. Всегда виноват он. В школе учитель выставлял его из класса всякий раз, когда кто-нибудь отправлял атмосферу кишечными газами. Он родился с печатью Каина. И сейчас я готов поклясться на Библии и Талмуде в его невиновности. Безобразие совершила Хулия дель Пасо-и-Тронкосо.

Девушкой время от времени овладевает непреодолимое желание помочиться в необычных местах: на свежем воздухе, в пустом классе, у подножия алтаря или у пьедестала памятника какому-нибудь вельможе. Талии, как и ее родителям, известно об этой странности Хулии. Однако все делают вид, что ничего не знают. Поэтому я не отваживаюсь говорить о происшествии начистоту.

Домой я прибыл в настроении пошалить с Талией. Она идет чуть впереди. Нагоняю ее и прижимаюсь к ее ягодицам, руками вожу по ее телу. Делаю пару шагов вместе с ней. После задираю платье и ласкаю ее бедра.

– Пусти, пусти. Я устала, – просит она.

Усаживаю ее себе на колени. Никакой стимул не в силах оживить ее дремлющий взгляд. Глаза, словно два коматозных ребенка. Она сложила руки на груди, она холодна к моим ласкам. Большего не позволит. Сегодня четверг, придется дожидаться субботы – дня, когда она раскрывает объятия, как отворяет свои двери еженедельное кабаре.

Эрекцию не унять. Пытаюсь снять с Талии блузку.

– Не лезь. Давай поговорим как цивилизованные люди.

– Я могу говорить, пока руки работают.

– Не забывай, я еще не поправилась после цистита. Доктор советовал делать это реже.

Мои руки размыкаются – она улыбается, как инвалидка, спасенная от насильника.

Год от года организм Талии становится все более хрупок. Прикасаясь к ней, я предельно осторожен, как если бы удерживал на кончике пальца хрусталь из коллекции Романовых.

Мы здорово сэкономили бы, заключив бессрочный договор с гинекологом. Пару лет назад здоровье предало Талию. В ее влагалище разместился отель, где в жаркое время года находят приют трихомонады, в сезон дождей – бледная спирохета, а в межсезонье – микроорганизмы менее знатного происхождения. Врач, присматривающий за половыми органами Талии как за своей собственностью, всякий раз изгоняет нежеланных гостей. Но через пятнадцать дней Талия, смущаясь, снова появляется у него в кабинете. Она не осмеливается говорить. Словно целомудренная дева, утратившая дар речи, лишь указывает пальцем на свою вульву. Необычный зуд в этой области нарушает ее покой. Ни наружный осмотр, ни лабораторное исследование не в силах выявить отклонения. Однако недугу объективные выводы нипочем. В отсутствие видимых признаков жжение усиливается. Талия превращает свое недомогание в излюбленную тему для разговора. Она мастерски его описывает, ее речь становится строгой и точной в выражениях. Однако никто ей не верит. Семья, друзья, я – все сомневаются: Талия придумала себе проблему, ее воображение отныне порождает болезни вместо снов. Лишившись нашего доверия, жена замыкается в нездоровом молчании. Спустя десять дней – радостная весть: проявляются видимые симптомы. Боли при мочеиспускании. Настоящая кровь, красноватая примесь в моче. Они с гинекологом одержали победу над нами, скептиками. Вне всяких сомнений, цистит спас авторитет моей жены. Она выстрадала свою победу.

Кладу голову на ее колени. Все в Талии говорит: нет и нет, и нет. Прикрытые глаза, напряженное и удивленное собственной строгостью тело, медленное дыхание. Кутаюсь поудобнее в ее отказ, он мне послужит одеялом. Наплывают думы, надоедливые, неторопливые, тяжеловесные. Закрываю глаза. И словно распахивается входная дверь. Размышления – гости, ждущие меня дома. Все они из прошлого. Это воспоминания о наших первых с Талией любовных утехах, там, в гостиной у нее дома. Гляжу в наше недавнее прошлое, тихое и безоблачное. Талия с растрепанными волосами, возбужденная, полная жизни, еще не изнуренная браком. Рядом с ней я, трогательно худой, с бледным, как при лихорадке, лицом. Мы встаем, диван стонет. Вокруг царит тишина весеннего вечера. Она осматривается в доме: родители, как и следовало ожидать, в своей комнате у телевизора. Мы свободны, как кролики, сбежавшие от повара. Однако я ощущаю себя новобранцем, должно быть, потому, что год назад Талия играла в эту игру с Крисом Молиной. Замечательно! Теперь прилипла мысль о Крисе Молине. Еще немного, и он появится в образе учителя физкультуры, чтобы научить меня, как обращаться с возлюбленной. Идем вниз по лестнице. Дверь наверху закрыта на засов, та, что внизу, скрыта в темноте. Спускаемся по ступенькам, пока не оказываемся в полумраке. Талия остановилась на пару ступеней выше. Она словно на пьедестале, безмолвная и печальная, как статуя, которую решено сбросить в реку. Не замечаю в ней волнения. С Крисом Молиной она вела себя так же спокойно? Не обращаясь ко мне за помощью, она сама расстегивает молнию сзади на платье. Треск, шуршание одежды и распаляющий зной сливаются с полутьмой в единое целое. Она спускается ко мне, протягивая свои аккуратно сложенные вещи. Чувствую себя толстой медсестрой, подготавливающей пациентку к операции. Едва смотрю на нее в профессиональном жесте человека, привыкшего по долгу службы иметь дело с раздетыми женщинами. Чувствую в руках стопку вещей. Поднимаю взгляд. Она стоит, не двигаясь, довольная и немного смущенная тем, что на ней остались лишь красные туфли на каблуке. Я никогда не видел ее обнаженной. Но сейчас я не узнаю ее – у Талии не то тело, которым наградило ее мое воображение, оно более выразительно и агрессивно. Она приглаживает волосы и улыбается мне. Поглощаю ее наготу, доставшуюся мне внезапно и без лишних слов. Треугольник ее лобка – центр притяжения, точка, из которой, как лучи звезды, расходятся бедра и талия. У меня были женщины до нее, но ни одна из них не раздевалась передо мной, чтобы покрасоваться. Они сбрасывали с себя одежду, перед тем как улечься со мной в постель. Талия же предлагала мне именно наготу в качестве закуски, главного блюда и десерта. В тот миг все мое существо свелось к зрению. Талия может практиковаться на мне в искусстве эксгибиционизма, сколько хочет. В прошлом году неудачник Крис не совладал с возбуждением и принялся неистово мастурбировать перед ней. Та мастурбация чем-то напоминала неутешный плач. Держа в руках ее одежду и помня рассказ своего предшественника, я пытался найти более оригинальный выход. Наверняка у меня было страдальческое выражение лица, поскольку Талия, сжалившись, подозвала меня к себе. Ее руки, как два вертолета службы спасения, приземлились на моей ширинке. Она расстегнула молнию и высвободила моего птенчика из заточения. Наружу она его доставала с поспешностью, с которой тянут из воды утопающего, было больно, но я не подавал вида. Она осторожно взяла его в руку и начала неуверенно водить ею, сбиваясь с ритма и сжимая его с неодинаковой силой, как будто с каждым новым движением пыталась найти более совершенный способ доставить мне удовольствие. После того как я кончил, она вытерла его платком. Меня захлестнуло блаженство младенца, оказавшегося в руках первоклассной няньки.

Из нашего окна виден дом тестя и тещи. Пятьдесят метров отделяют меня от лестницы, где Талия разделась для меня в первый раз. Но я отброшен на миллионы световых лет от того молодого адвоката, который позволил поглотить себя взорвавшейся перед ним звезде из плоти и крови. В том парне я узнаю себя. Одни гены, схожие черты лица и то же водительское удостоверение. Несмотря на это, если нам дадут одно задание, например, описать пейзаж или оценить красоту женщины, мы дадим совершенно разные ответы. Он обнаружит чувственность, напор и бесшабашность, мой отчет будет грешить формализмом. Больно сознаваться в этом, но мы словно один и тот же автомобиль, с той лишь разницей, что некоторые мои детали покрылись ржавчиной.

Талия пробуждает меня от раздумий, извиняясь за то, что не пошла навстречу моим желаниям.

– В субботу я удовлетворю все твои капризы. Я даже решила, что в следующем году мы заведем ребенка. Ты же не откажешь мне в этом желании?

Со дня свадьбы Талия вынашивает замысел. Отпуск в Рио-де-Жанейро. В номере люкс отеля на Копакабане ее венчик раскроется навстречу хоботку этого трутня. Домой она вернется с осчастливленной маткой.

Между тем отсрочка нашей поездки в Рио вошла в привычку.

Талия слышать не может вопроса: «Когда ты уже забеременеешь?» Слова любопытствующих звучат для нее как обвинение. Ей кажется, что ее осуждают за нежелание завести потомство, смотрят на нее как на предательницу рода человеческого, ненормальную самку, угрожающую поставить точку в истории гомо сапиенс. Вина, однако, лежит на мне. Это я жадничаю делиться с ней хромосомами.

Наслушавшись советов Эстебана, она разворачивает целые кампании, чтобы убедить меня в достоинствах отцовства. Она демонстрирует шедевры военной стратегии, с помощью которых ей не один раз удавалось разгромить меня и заставить произнести:

– Сдаюсь. Я так больше не могу. Посевная открыта. Выбирай пол, цвет глаз и волос, и я тебе, как по картинке, изготовлю младенца.

– Правда? Ты был бы рад завести ребенка?

– От счастья я не умираю, но уступаю в угоду тебе.

– Мне хочется, чтобы ты испытывал радость, чтобы мы планировали и представляли себе будущее вместе, как все.

– Тебе недостаточно моего согласия? Хочешь, чтобы я прыгал от радости? Не проси слишком многого. Это невозможно. Я по-прежнему против этой идеи. Так что пользуйся побыстрее моей слабостью, а то посевная скоро закончится, – предупреждаю я.

– Я не стану пользоваться ничьей слабостью. Мне обидно твое отношение. Правильно было бы, чтобы мы оба хотели ребенка. Если один из нас против его рождения, то эта неприязнь нанесет вред его психике.

– Он никогда об этом не узнает.

– Он все отлично почувствует. Дети очень восприимчивы.

Литература по психологии изжила простодушие Талии. Постоянное стремление выполнить все наилучшим образом парализует ее жизнь. Чтобы забеременеть, ей нужно получить искреннее согласие от меня и своих родителей и правильно рассчитать время родов. Они должны прийтись на пору отпусков, когда и не жарко, и не прохладно. При этом ребенка нужно наградить правильным зодиакальным знаком, желательно Водолея или Тельца, поскольку они гармонируют с ее собственным.

Роды ни в коем случае не должны совпасть с отпуском ее гинеколога, его участием в курсах повышения квалификации или конгрессах.

Она также остерегается рожать в дни карнавала, Рождество или Новый год. Ведь во время этих праздников в клиниках пациентам уделяют меньше внимания. Также большое значение имеет фаза луны. Кроме того, политическая обстановка должна быть консервативно-умеренной. Идеальным для Талии было бы невоенное правоцентристское правительство, поддерживаемое Церковью.

Талии здорово не повезло родиться дочерью Иры. Величие матери плохо сказывалось на развитии ребенка. Девочка появилась на свет без единого шанса стать центром вселенной, она была обречена вращаться вокруг своей родительницы, одарявшей ее драгоценным сиянием. В жизни Иры моя жена играла роль спутника, второстепенного явления. Как будто она пришла в этот мир украдкой, через черный вход. С первого крика ей предстояло подстраиваться под нрав и вкусы матери. Однако попытки подражать ей были абсолютно тщетны. В результате возникала лишь уменьшенная копия материнских свершений. Достижениям матери дочь вторила миниатюрами: Талия, как социальный работник, участвовала лишь в парочке событий за год, а Ира организовывала благотворительные кампании национального размаха. Даже по тому, как они смеются, становится ясно, насколько они разные по характеру. Смех Иры сильный, выразительный, волнообразный, как кульминация в вальсе. Смех Талии, если его удастся расслышать, похож на бормотание, журчание далекого ручья, глухую молитву. Талия еще в детстве задула свой огонек, поскольку в свете рефлектора матери он был бесполезен. Сохрани она его, была бы намного счастливее. Но из-за преданности она отказалась сиять. Несмотря на это, Талия не питает ревности, не завидует, не соперничает с матерью. Она подпитывается энергией Иры. Трогательно видеть, как она всякий раз подходит к моей теще словно неуклюжий голодный теленок к матке.

На ужин то, что Эмилии удается лучше всего: рис, жареные бананы и бифштексы с яйцами. Эмилия, хотя и проработала пятнадцать лет в изысканном ресторане, хорошо готовит только простые блюда. Она любит хвастаться экзотическими рецептами, но лучше этот вызов не принимать: в последний раз, когда мы решили удостовериться в ее таланте, нам пришлось отправить обед в помойное ведро.

Тщательно жую, разрезая помидор. На аппетит я не жалуюсь. А вот Талия старается есть ровно столько, сколько необходимо. От природы она не прожорлива и отсутствие аппетита компенсирует упрямством, каждый день заставляя себя проглатывать ненужный ужин. Она воспринимает еду как инъекции энергии, полагая, что упадет в обморок, отказавшись от очередной порции.

– Ты заезжал сегодня в студию? – спрашивает она меня, имея в виду фотостудию, которую год назад, когда я уверял всех в своем желании заняться художественной фотографией, помог открыть ее отец.

Всякий, кто меня слушал, убеждался в том, что запечатлевать на пленке ближнего своего – мое нереализованное призвание. Меня поддержали в этом бизнесе, дабы я явил миру свое искусство. Через два дня после фуршета по поводу открытия фотостудии мой энтузиазм спал. Пик самолюбия миновал, и я вверил заведение болвану японцу, который управлял им с ловкостью эквилибриста: доходы и расходы никогда не сходились.

– Не заезжал. Завтра загляну туда.

– Папа говорит, что никакой бизнес не будет прибыльным, если не контролировать сотрудников.

– Я пришел на этот свет не для того, чтобы нянчиться с китаезой Таназаки.

– Тебе ведь нравилось фотографировать, Хонас, – напомнила мне Талия.

Она не оставляет надежды, что однажды мой творческий моторчик застучит и, как самый трудолюбивый мул, примется бешено работать.

– Я любил и люблю фотографию. Но только лишь из желания иметь хобби – я не собираюсь портить глаза, сидя в темной комнате, – объяснил я.

– Сколько человек мечтало бы оказаться на твоем месте. Ведь заниматься своим призванием чудесно.

– Неправда! Большинству людей нравится зарабатывать деньги. Срать они хотели на призвание. Если бы им предоставили выбор, быть нищим Микеланджело или заработать состояние, убирая туалеты борделя, они выбрали бы последнее… Что за бесовщину тебе рассказывали об устройстве мира в Университете Кордовы?

– Меня не интересует мир, меня интересуешь ты, Хонас, мой муж, – ответила она.

На столе появились креманки с поблескивающей черной массой.

– Это молочный пудинг, сеньор, – объяснила Эмилия.

Талия с отвращением смотрела на темную вязкую субстанцию. По аскетической привычке, усвоенной в детстве, она съедала все, что подавали. Однако даже факиру этот десерт показался бы ужасным – он напоминал слизь моллюска.

– Черный пудинг? Корова была мулаткой, – заметила Талия.

– На рынке нет рафинированного сахара, вот и пришлось купить черный, что тоже было непросто. За ним стояла очередь в два квартала.

– Зажмурься и вперед, – предложил я.

Талия, проникшись духом мистического самоотречения, зачерпнула ложкой комок пудинга и проглотила. Я, напротив, даже под гипнозом не решился бы отведать десерт, напоминающий сгусток спекшейся крови.

– Сегодня приходила мама, – продолжила разговор Талия, – мы проболтали два часа.

– Могла не говорить, и так понятно, – ответил я. – Когда я прихожу с работы и вижу тебя печальной, встревоженной и раздраженной, мне ясно, что в гости приходила твоя мама. От ее речей ты расстраиваешься больше, чем от экзистенциалистских романов. Ты не успокоишься, пока завтра не решишь изменить что-нибудь в своей жизни: записаться на курсы современного танца, выставить машину на продажу, написать заявление об увольнении или, еще хуже, попытаться изменить мою жизнь.

Талия меня не слушает. Она обладает поразительной способностью полностью отстраняться от разговора. Сложно заметить момент, когда она проваливается в параллельную вселенную. Бывает, я говорю с ней часами и останавливаюсь за десертом, осознавая, что она сейчас далеко, будто птица, парящая в небе с широко расправленными крыльями и дремлющим мозгом, и позабыла обо мне и моих глупостях. Эти скрытые обмороки приводят собеседника в бешенство. Они случаются с Талией, когда разговор ей неприятен. Легко понять, почему родители возили ее к неврологу и согласились на многолетний курс лечения от редкой формы эпилепсии. Она здорова. Но удобнее объяснять ее рассеянность болезнью, нежели скрытым отказом тебя слушать.

Талия со стоическим терпением прикончила пудинг и спросила:

– Ты даже не попробуешь?

– Нет. Можешь забрать, – ответил я, пододвинув ей креманку.

– Пудинг великолепен, – сказала она и съела еще немного.

Ее глаза загорелись. Она придвинула свой стул ближе к столу и сказала:

– Ты здорово подметил про визиты мамы. Сама я не обращала на это внимания. А сейчас поймала себя на мысли, что собралась завтра перекрасить волосы, стать рыжей.

– Тебе не пойдет.

– Мне наскучил мой внешний вид, хочу поменять образ… В глубине души я понимаю, что, хоть сейчас и говорю об этом, завтра не решусь перекраситься. Испугаюсь, что перемена будет радикальной и я изуродую себя, а стать прежней Талией не смогу.

Ложка описывает красивые дуги в воздухе. Талия ест с изяществом. Маленькими порциями, как канарейка. Она способна растянуть обед на пару веков. В отличие от меня, она никогда не спешит.

– Есть подходящее для тебя место. Мама заполучит его без проблем.

– Не сомневаюсь. Она мне уже отыскала восемьсот тысяч таких мест, – ответил я.

– Ты хотел бы работать в банке? Советником по правовым вопросам. Зарплата приличная.

– Терпеть не могу банки. У меня портится настроение, когда вижу кассиров, слюнявящих чужие деньги. Нет более жестокого занятия, все равно что охранять гарем, не будучи евнухом.

– Зато платить тебе будут намного больше, чем в образовании.

– К черту! Дать им удушить меня банкирским галстучком? Не шути так. У меня нежная шея. У них там, небось, строгий распорядок. Еще заставят работать больше четырех часов в день.

– Люди во всем мире работают как минимум по восемь часов в день. Самые удачливые работают по двенадцать. И в результате они добиваются успеха в своем деле.

– Не хочу успеха, – ответил я.

– Почему?

– Потому что я самый большой неудачник в своем выпуске. Единственное занятие, в котором я преуспел, это неудача. Я старался, годами заискивал перед ней. Нет причины отказываться от такого завидного положения. Добившись успеха, я стал бы аутсайдером.

Эмилия принесла две чашки кофе. Добавив в свою черного сахара, я превратил напиток в студень, который ей никогда не приготовить.

– Твое презрение к успеху кажется мне надуманным. Звучит неубедительно. Совершенно ясно, – заявила Талия, – что твоя беда не в отсутствии амбиций, а в их избытке. Ты предпочитаешь продолжать работать в лицее, сбивая с толку несчастных девочек, потому что должности, соразмерной твоей гордыне, еще не придумали. Ждешь, что тебе предложат стать президентом?

Какой бы ошибочной ни была трактовка Талии, она меня развеселила. Мои аплодисменты жене.

На самом деле не нужно быть стэндфордским доктором психологии, чтобы постичь мое скромное желание: оставьте меня прозябать в лицее.

К сожалению, добрые самаритяне меня не слышат, да и никогда не слышали. С самого рождения я сталкивался с перфекционистами. Им было мало, чтобы я счастливо лежал в колыбели, они научили меня ползать. И ведь никто не скажет, в чем польза этого умения – во взрослой жизни оно мне ни разу не пригодилось. Уверен, что первое произнесенное мною «да-да» вызвало у них недовольную улыбку. Они показали мне, как из «да-да» сделать «ма», а потом удвоить звукосочетание в «мама». А после того как я забил свою голову грамматикой, орфографией и синтаксисом, мне указали на ценность молчания. Они ничем не довольствовались. Постоянно выдумывали новые и новые навыки, которыми я должен был овладевать. Только вообразите: от представления о катехизисе до понимания политического устройства государства прошло двадцать потраченных впустую лет. Почему бы им не изобрести более радостные способы перемещения по жизни? Не хватает воображения? Разумеется, хватает. Раз уж они сумели придумать олимпийских богов, чьим самым высоким занятием было соблазнять земных дев, то могли бы давно подарить человечеству менее тягостный образ жизни.

Ликург утверждает, что я страдаю от кризиса тридцати лет. Это не так. Мой кризис начался в колыбели или еще раньше, в моем случае он дородовой, внутриутробный. Неважно, что прошли годы, прежде чем он проявился. Выдержка – его главная особенность. Он дождался, пока я созрею, как сыр. И разразился в день, когда я уже был обладателем диплома о высшем образовании, а в лацкане моего фрака пылала свадебная гвоздика. Я был одним из тех, кого социологи называют молодыми представителями зажиточной буржуазии. Это для таких потребителей, как я, открывают лавки виски, бутики, шикарные отели. Для нас через границу провозят контрабандой напитки и парфюмерию. Чтобы мне жилось безопасно, ведется борьба с терроризмом. Доктора дерутся за «клиентуру», как они нас называют. Сборщики тростника с севера – это не клиентура. Только задумайтесь, такие люди, как я, держат в состоянии боевой готовности целое войско медиков, стоматологов, парикмахеров, нянек, поваров, продавцов бытовой техники, мастеров по ремонту этих приборов, женщин на один вечер, шахерезад на тысячу и одну ночь, адвокатов, которые для нас организуют развод после тысяча второй ночи. Самолеты, отправляющиеся каждый день в Майами, рассчитывают на таких пассажиров, как я. Сам консул США выдает с улыбкой им визы – они ведь не останутся прозябать в латиноамериканском гетто в Нью-Йорке.

Не выдает ли нелюбовь к подобным привилегиям болезненное высокомерие? Не успел я снять мантию выпускника юридического факультета, как на меня обрушился вал чудесных предложений. Среди них светом драгоценного камня с другой планеты манила мечта всего моего поколения – работа в североамериканской нефтяной компании. Теплое доходное местечко. И какое же решение я принял, стоя у распахнутых ворот Эдема? Я замер. Предложение меня испугало. Нефтяная компания возникла передо мной, как кит из пучины перед моим тезкой Ионой, чтобы проглотить меня и через сорок лет выплюнуть дряхлым, беззубым, лысым и узколобым стариком. На предложение я ответил отказом. Безумным и непонятым семьей отказом, который был абсурднее песен Заратустры. Однако успех упрям, он продолжал преследовать меня. Мой путь был устлан предложениями трудоустройства, и я расшвыривал их в стороны, как кегли. Они мне были ни к чему. Родственники жены, моя мать из Ла-Паса, обеспокоенные друзья горевали оттого, что я упускаю уникальные возможности, а я бежал от них прочь, как бычок, заподозривший, что его собираются кастрировать.

– Разве не обидно, что парики вышли из моды? – говорит Талия.

Ее лицо мрачнеет от досады, на него ложится гармония теней и света, которая держится доли секунды и переходит в напыщенную свинцовую решимость.

– Вот бы мне десять, двадцать, пятьдесят париков всех цветов и фасонов – одни дурацкие, другие сексуальные. Было бы потрясающе: сегодня я блондинка, завтра у меня кудряшки из просмоленных волос африканки.

Талия заводится от мысли о перевоплощении в другую женщину. В эротических снах она становится то яркой и жизнерадостной проституткой, то самой сексуальной на свете обезьяной Читой, возлюбленной Тарзана и всей обезьяньей братии – шимпанзе, орангутангов и горилл, в ряды которых время от времени протискиваются крошечные игрунки. В снах она хитрит – не понимает, является ли она главной героиней или наблюдательницей. Путаница, однако, не мешает ей наслаждаться оргиями.

– Ты мне нравишься такой, какая есть, с естественным цветом волос, – сделал я притворное заявление, чтобы ободрить ее.

Я выпил полчашки кофе. Помешиваю жидкость ложкой. На поверхность всплывают белые ниточки: одни длинненькие, другие скрученные, эти неподвижные, те корчатся в странных конвульсиях. Зову домработницу.

– Эмилия, взгляни на кофе, что там в чашке?

– Червячки, – отвечает она бодро с невинным видом.

– Червячки? Откуда они взялись в моей чашке, черт возьми?

– В моей их тоже полно, – подтверждает с ужасом Талия.

– Они явно не из кофе, наверное, попали с сахаром, – выдвинула предположение домработница.

Чтобы проверить свою гипотезу, она высыпает содержимое сахарницы на тарелку. Черный сахар походит на влажную садовую землю, удобренную и плодородную, в которой нашли приют сотни извивающихся, переплетенных в клубки дождевых червей.

– Боже мой! Я ведь проглотила две порции пудинга, – восклицает Талия.

– Не беспокойтесь, сеньора, это червячки из сахарного тростника, они чистые и сладкие, – утешает ее Эмилия.

– И богаты протеином, – добавляю я, пытаясь убедить ее в диетической пользе существ.

Талия, бледная, поднимается, унимая дрожь, и произносит:

– Быстро принесите мне литр оливкового масла – я должна срочно выблевать этот перегной.

Глава V

Школьная рутина снова одолевала. Чтобы справиться с ней, приходилось изобретать особые методы обучения. В понедельник в голову мне пришла идея рассказать об исторических событиях, не используя имен и названий. Я решил сократить имена людей, названия городов, стран и местностей до их первых букв.

Сказано – сделано. Я опробовал систему на походах Юлия Цезаря. «Ю. Ц. пересек Р. и сразился с П. в битве при Ф.». Повествование без запретных слов требовало от меня сосредоточенности тибетского ламы. Ученицы оживились. Они делали записи в тетрадях со скоростью стенографисток ООН, протоколирующих речь пакистанского посла. Девочки заподозрили неладное: неужели министерство образования модифицировало образовательный процесс, чтобы занять делом потенциальных демонстрантов? Испуг не позволил им оценить преимущества новой технологии преподавания – экономию болтовни и сокращение круга тем до самых важных: войн и измен, смертей и вспышек чумы, как незаметных, так и масштабных.

Наигравшись вдоволь, я решил подписать мир с именами собственными. Инициалы на уроке истории уступили место машине времени. Своего рода автобусу, в котором я буду перевозить исторических деятелей из одной эпохи в другую.

Хильда внимает моим объяснениям с радостью комнатной собачки, которой дозволено побегать за бабочками. Мне чудятся слезы умиления в ее глазах. Такая радость от нововведения меня воодушевляет.

Предлагаю доставить в нашей машине времени в XX век персону, которая лучше других подошла бы на роль генерального секретаря ООН, чтобы выступать посредником в сложнейших конфликтах нашей эпохи.

Ракель предлагает царя Соломона, самого справедливого и мудрого правителя Античности. Переносим его в настоящее. К сожалению, он не может занять пост, поскольку на него давно заведено дело об убийстве младенца – он обвиняется в намерении разрубить его пополам.

Хильда настаивает на кандидатуре Диогена Синопского. Но по дороге на сессию ООН его арестовывают за нудизм.

Сошлись на Франциске Ассизском. Он явился целым и невредимым, но в аэропорту его сразу же помещают на карантин. Зная о его привычке жить среди зверей и подставлять тело под укусы москитов, санитарно-эпидемиологический контроль боится, что он станет разносчиком тысячи болезней. Небезосновательное опасение, ведь у него нет международного свидетельства о вакцинации.

Игру прервал телефонный звонок. Я вышел из класса, чтобы ответить. Звонила секретарша тестя.

– Сеньор Дель Пасо-и-Тронкосо хочет поговорить с вами немедленно.

– Что-то срочное? – спросил я.

– Да.

– Всегда говорит поторапливаться, когда меня вызывает.

– Он так говорит всем без исключения. Каждый раз приказывает созвать всех срочно. Но если дело по-настоящему важное, он не звонит, а отправляет шофера на поиски нужного ему человека.

– А-а, понятно.

Я отправился в кабинет директора попросить разрешения уйти. Хуана Рамос полновата, носит одежду в цветочек и контактные линзы. Уже успела развестись с двумя мужьями. На обоих бракоразводных процессах она заявляла, что стала жертвой ментальной жестокости.

– Мне нездоровится. Можно пойду домой?

– Это заразная болезнь? – поинтересовалась она с неудовольствием, поскольку я отвлек ее от чтения «Амалии», романа, который она начала читать, когда я только приступил к работе в лицее.

– У меня понос, – соврал я. Выбор пал на этот недуг, поскольку в этом случае ни одна учтивая дама не решиться расспрашивать о подробностях.

Дом тестя находится в пятидесяти метрах от моего, в спальном районе. Двухэтажный, классический и строгий, он окружен забором, по всей длине обнесенным колючей проволокой, которая некогда находилась под электричеством, пока на ней не встретил свою смерть юный Аполлон из бедняцкого квартала. Одни говорили, что он был влюблен в домработницу, другие утверждали, что в Хулию. Величие этого дома умаляет и уродует жилища во всей округе, включая и мое собственное. Когда я произношу «мой дом», я использую эвфемизм, потому что по большому счету он принадлежит Патроклу. Хоть он нам его и подарил, все равно расхаживает по нему хозяином, словно Санчо Панса по своему острову.

Пятнадцать лет назад тесть за гроши купил землю, на которой сегодня раскинулся целый район. Она быстро обесценилась из-за прогноза одного бельгийского инженера. Умник заявил, что здесь пролегало старое русло реки, и предрек, что по старой памяти она рано или поздно вернется почивать на эти просторы. Патрокл приобрел участок, да еще нанял на работу того бельгийца, чтобы тот не только отрекся от своего предсказания, но и разработал план застройки нового квартала. Спустя двенадцать месяцев все возведенные здесь дома были распроданы.

Неслышно и осторожно река течет в четырехстах метрах отсюда. Жители слышали о ее существовании, но редко добираются до нее, а иные вообще не знают, где она находится. Они считают, что городские нечистоты попадают прямиком в реку, и потому игнорируют ее, предпочитая купаться в бассейнах. Обитатели соседнего же района каждое лето бегают плескаться в ней.

Захожу во владения тестя и сталкиваюсь с Пабло, моим шурином. Он улыбается мне и протягивает руку. По его спокойствию понимаю, что он недавно обанкротился. Обычно финансовый крах вызывает у него смирение.

У него лицо отца. Типичная примета незаконнорожденных детей, чьи гены никогда не скроют истинного авторства. Он настолько похож на Патрокла, что кажется его братом, а не сыном. Такой путанице способствует его преждевременное старение. Пабло уже потерял половину шевелюры, а остатки волос покрыла седина. Никто не догадывается о его истинном возрасте, сам отец забыл год рождения своего чада. Вся семья знает, что Пабло моложе своих волос и старше безответственности.

– Тебе отец позвонил? Тогда мой тебе совет, не заходи. Беги во Вьетнам. Старик впал в маразм, – предупредил меня Пабло.

– Он в нем давно. Я привык, – ответил я. – Чем он тебя так напугал?

– Рассказом о своем новом проекте. Говорить ничего не буду, все равно не поверишь. Зайди и убедись сам.

Спокойствие его отпустило. Он вернулся в свое нормальное состояние – к неиссякаемому возбуждению, снова стал гончей, преследующей сделку века.

– Вижу, ты здоров и невредим, – сказал я, – несмотря на банкротство. Наверное, ты снова одурачил всех своих кредиторов.

– Дела у меня лучше, чем можно подумать. Я придумал бизнес, который меня озолотит.

Пабло не находится в настоящем, вся его жизнь протекает в вечном преддверии богатства, он живет за день до того, как станет миллионером. Но фортуна от него постоянно отворачивается и оставляет у его ног, вместо груд золота, связки писем от кредиторов. Однако он не падает духом. Его намерение стать богачом подобно хвосту ящерицы, регенерирующемуся из мельчайших остатков.

Он не преминул поведать мне о планах обогащения. Секретов он ни от кого не держал.

– Мы будем продавать кровь гаитян в больницы янки. Кровь сегодня котируется выше нефти, дороже золота. В рентабельности ее превосходит лишь кокаин.

– Как ты ее заполучишь? – спросил я скептически.

– Даже последний бедняк может ее получить. Просто никто не хочет заниматься этим делом, потому что кровь гаитян стоит сейчас дешевле навоза. Она обесценилась из-за подозрения, что вирус болезни педиков, СПИД, проник в Соединенные Штаты в плазме крови чернокожих с Карибов. Единственный способ спасти продукт – это переправить его в другую страну и оттуда продать гринго.

– А СПИД? Ты же не будешь предлагать зараженный товар?

– СПИДа не существует. ФБР придумало миф о нем, чтобы был повод преследовать гомосексуалистов.

– Верится с трудом.

– Его не существует, – настаивал Пабло. – Готов дать тебе сто миллионов песо, если покажешь мне хоть одного больного СПИДом.

– Лично я не знаком ни с одним таким больным. Но я видел фотографии в газетах и журналах.

– Это ни о чем не говорит. Я, к примеру, видел фотографии Кинг-Конга, но ведь его не существует.

Я отступил. Смысла настаивать не было. Пабло наверняка врал. Когда он не был занят настоящим делом, он его себе выдумывал. Сам он вряд ли определил бы, какие из его предприятий реальные, а какие вымышленные, поскольку и те и другие были химерами. Именно поэтому меня очень удивило то, что намерения Патрокла (человека более реалистичного) ошеломили Пабло.

Тесть принял меня в своем кабинете, просторном и пустом, как неф провинциальной капеллы. Его письменный стол был настолько велик, что, положи на него матрас, он служил бы кроватью, превосходящей по размерам брачное ложе Екатерины Великой. Вдоль стен стояли книжные шкафы с книгами в переплетах из кожи, с одинаковыми корешками.

– Познакомься с инженером Дрюу. Он бельгиец.

Я пожал руку субъекту. У него было красное лицо, он курил трубку и был одет как настоящий инженер: сапоги в глине, одежда защитного цвета. Сидел он вальяжно, словно отдыхал на груде кирпичей напротив своего незавершенного творения. Для полной картины у входа в дом не хватало лишь его тарахтевшего фургона с лебедкой. Интерес ко мне он проявил, только когда узнал, что я зять Патрокла.

– Дорогой мой Хонас, я узнал, что на работе у тебя не ладится, потому и распорядился позвать тебя, – заявил тесть.

– Я ценю вашу заботу, – ответил я, – но лицеем я полностью доволен.

Тесть встал и позвонил в колокольчик.

– Принеси виски сеньорам, – приказал он домработнице.

Женщина, глядя в пол, ответила:

– Виски? Сеньор мне категорически запретил подавать виски утром.

– Запрет снят, – сообщил он ей.

– Сеньор приказал мне пропускать мимо ушей снятие запрета, – напомнила ему служанка.

– Запрет на снятие запрета снят, – провозгласил Патрокл торжественным тоном, с которым диктатор провозглашает свободные выборы.

Когда женщина покинула комнату, Патрокл сказал:

– Как сложно объясняться с этим народом.

Но, судя по терпимости, с которой он говорил с домработницей, я сделал вывод, что она была либо его дальней бедной родственницей, либо внебрачной дочерью одного из друзей или знакомых, в угоду которому старик решил ее приютить, выплачивая ничтожное жалование, и воевать с ней до конца жизни.

Женщина принесла поднос с бутылкой виски, льдом и стаканами. Под ее осуждающим взглядом никто не притронулся к напитку.

– Хонас, я уверен, что ты сыт по горло своей работой, – сказал мне тесть.

– Никогда в жизни я не чувствовал себя более востребованным, – ответил я.

– Бьюсь об заклад, ты осчастливишь всех, уволившись из лицея. Девочек будет учить настоящий преподаватель, коллеги лишатся твоего дурного примера, а Талия снова воспрянет духом.

– Звучит убедительно для них, но не для меня, – заявил я.

– Это именно в твоих интересах. Не кажется ли тебе, Дрюу, что моему зятю работа осточертела больше, чем плешивому мерину?

– Вне всяких сомнений. Стоит взглянуть на него, как становится ясно, что он несчастен.

– Не смешите меня. Мне лучше знать, насколько я доволен своей работой, – возмутился я.

– Бедный. Ему нужно помочь. Он не может признать собственную неудачу, – посетовал Патрокл. – Ты напоминаешь мне того голого короля – мастера внушений, который, выйдя на улицу, убеждал придворных, что одет. Ты пародия на него. Все, кроме тебя, смотрят на дело трезво. Другие видят тебя насквозь, сам же ты ничего не замечаешь.

Вошла домработница. Она поставила на поднос новую чашу со льдом и забрала ту, к которой никто не притронулся.

– Долорес, тебе не кажется, что у этого парня такое выражение, словно его распяли на кресте?

– Еще бы! Одно лицо с иконами из храма Гроба Господня, – ответила она, не взглянув на меня.

– Что я говорил? От тебя несет тоской за версту. Я очень надеюсь, что ты наконец-то задумаешься о своей судьбе и отыщешь занятие, достойное моей дочери. Здесь можешь рассчитывать на меня. Я тебе охотно помогу. Я даже готов предложить тебе работу.

– Спасибо. Меня не интересует смена деятельности.

Патрокл открыл ящик с кубинскими сигарами, который красовался у него на столе уже несколько лет. Засунул одну в рот и взял со стола зажигалку. Ленивый прибор отказывался извергать пламя. Махнув на него рукой, тесть вернул сигару в ящик и сказал:

– Современные молодые люди мечтают работать в громадных офисах, где у них был бы кондиционер, гарем из шести секретарш и мини-АТС, чтобы названивать разным шлюхам. Если думаешь, что я собираюсь предложить тебе место вроде такого, ты ошибаешься. Лучше я заранее разрушу твои иллюзии.

– Вы только подкрепляете мое подозрение, что ваше предложение – сущая ерунда, – признался я.

– Предлагаю тебе взяться за управление уникальным в своем роде проектом. Всякий на твоем месте посчитал бы честью участвовать в таком достойном деле.

– Что за достойное дело?

– Не скажу, пока ты не проникнешься его значимостью.

Патрокл старался окутать дело загадочностью, что доставляло ему удовольствие. Инженер-бельгиец скучал, на его губах застыла натянутая улыбка. Долорес меняла одну нетронутую чашу со льдом на другую.

– Кто мой самый большой враг? – спросил меня Патрокл.

– Думаю, дьявол. Вы католик, не так ли?

– Не говори ерунды.

– Бедные родственники, которые просят денег в долг.

– Нет.

– Подоходный налог.

– Здесь его никто не взимает.

– Коммунисты.

– Никогда о них не думал.

– Комары, переносящие желтую лихорадку.

– Лихорадка – это мелочь.

– Навязчивые пьяницы. Подхалимы, которые пытаются сделать вас то душой компании, то крестным отцом, то свидетелем на свадьбе. Вы сами. Ваша жена.

– Не богохульствуй. Ира святая. И вообще довольно гадать. Мои злейшие враги – толкачи.

– Толкачи? Никогда не подумал бы. Что они вам сделали? – заинтересовался я.

– Они украли мою славу, – объяснил Патрокл.

Несчастье моего тестя, если верить его признаниям, заключалось в том, что, когда он прозябал в нищете, ему стоило огромного труда разбогатеть. А к тому времени, когда дела у него пошли в гору, правила игры изменились настолько, что молодые авантюристы смогли добиться всего за пару месяцев большего, чем он за всю жизнь. Патрокл почувствовал себя альпинистом, взобравшимся на вершину горы и обнаружившим там фуникулер, который проделывает весь тяжелый и опасный путь за пять минут. Яблоней с золотыми плодами, с которой новое поколение снимало обильный урожай, была кока. С тех пор как страна экспортирует тонны белого порошка, о моральных ценностях никто не беспокоится. Сегодня никто не думает о достойной прибыли, о соблюдении правил игры в капитализм, которых придерживался Патиньо ^[8], когда взрывал горы и извлекал олово руками целого войска индейцев, мнивших себя нужными по одной простой причине – их эксплуатировали. «Сегодня никто не видит в своем ближнем рабочий инструмент, – размышлял Патрокл, – никто не изобретает новых способов заставить сотрудника принести максимальную прибыль при минимальной оплате его труда. Не осталось кабальеро, способных объявить войну соседнему государству, чтобы отстоять свои каучуковые плантации. Исчез дух патриотизма. Сегодня люди не берут в расчет влюбленность потребителя в продукт, страсть, которая позволяет заигрывать с публикой и продавать ей за тысячу песо то, что стоит десять. Такая манера обогащения предполагает упорство, смекалку, вдохновение. Сейчас молодые люди не хотят прикладывать усилий. Святейший орден прошлого обречен». Патрокл дополнил свои переживания скорбными жестами. Расстроенный тесть вызвал во мне сочувствие. Он был похож на малолетнего гения с коробкой «Монополии» под мышкой, занятого тщетными поисками противника.

Производители кокаина, которых пресса именовала полицейским термином «наркоторговцы», а мой тесть называл попросту толкачами, кишмя кишели в городе. Патрокл возмущался: «Стоит выйти на улицу, как рискуешь погибнуть под колесами их мерседесов с тонированными стеклами».

На конкурсах красоты раньше побеждали цветочки из местной оранжереи, сегодня призы достаются дочерям толкачей. Министры и другие чиновники, обязанные соблюдать интересы просвещенного класса, пренебрегают ими, обмахиваясь веером кокаиновых долларов. При этом толкачи – люди нисколько не интересные. Это типы без воображения и вкуса. Они вставляют себе золотые зубы, покупают спортивные самолеты, которые через день падают в джунглях, нанимают духовые оркестры и марьячи ^[9] для исполнения серенад своим возлюбленным во время нескончаемого карнавала, которым является их жизнь.

– Почему, ты думаешь, я смирился с тем, что моя дочь до сих пор замужем за таким лентяем, как ты? Потому что под твоей защитой ни один толкач к ней не сунется. Меня больше волнует Хулия. Если кто-нибудь из этих бандитов осмелится волочиться за ней, я сделаю из нахала отбивную.

Патрокл прошелся по кабинету, глубоко вздохнул и с огорчением заявил:

– На самом деле они победили. Им удалось лишить нас власти и влияния.

Он вел свою кампанию против толкачей в закрытых клубах, коммерческих объединениях, церквях, политических партиях. Эта был крестовый поход против проникновения толкачей в приличное общество. Однако Патроклу пришлось признать поражение. Толкачи цвели повсюду буйным цветом, словно тропические растения, поглотившие руины доколумбовых городов.

– У них достаточно денег, чтобы заставить самых влиятельных политиков плясать под свою дудку. Страна, которую так лихорадит, идеальное место для выращивания коки. Даже за десять тысяч лет я не окрепну настолько, чтобы противостоять им. С ними невозможно бороться политикой или буквой закона. Однако есть особая сфера, где я смог бы заткнуть их за пояс. Я имею в виду смерть. Толкачи умеют красиво жить, они наслаждаются своим существованием больше, чем русский царь, однако примитивное получение удовольствия от жизни никому не делает чести. Любая свинья в состоянии наслаждаться удовлетворением своих потребностей и оргазмами. Для этого достаточно запереть их целым стадом в свинарнике, полном грязи и дерьма, и плеснуть помоев в корыто. Умереть намного сложнее. Величественно умеют уходить из жизни только аристократы по духу. Я как раз такой духовный аристократ. И еще покажу этим жуликам, как умирают порядочные люди.

– Вы совершите харакири, как самурай? – спросил я его с воодушевлением.

– Не будь романтиком. Я ни за что не совершу самоубийства. Я намерен дожить до двухсот лет. Мне пришло в голову соорудить самый прекрасный в Америке мавзолей… Хочешь легко заработать? – спросил он меня.

– Хочу, – ответил я не задумываясь.

– Тогда возьми на себя руководство строительством мавзолея.

– Руководить возведением склепа? Ни за что! Лучше подыщите могильщика.

Тесть прикрыл глаза с выражением уставшего Будды, который внимает бессмыслице, покидающей рот громогласной обезьяны, и терпеливо объяснил:

– Ты, пресмыкающееся, заведи мотор своего воображения и поднимись на высоту моих замыслов. Я построю не какой-нибудь сарай, а воздвигну первую в истории христианства пирамиду.

– Египетскую пирамиду, как у Хеопса?

– Ты имеешь в виду пирамиду Хиопса, – исправил меня тесть.

– Хеопс, – настаивал я авторитетно как учитель истории.

– Хиопс, – упрямился он принять мое исправление.

– Хеопс, – не сдавался я.

– Хиопс. Я сказал «Хиопс» и буду говорить так. Или, может быть, у тебя есть знакомый египтянин, который научил тебя произносить звуки его языка? Дрюу, ты разговаривал хоть с одним жителем Древнего Египта?

– Ни с одним, сеньор, – ответил инженер, который, очевидно, никогда не противоречил Патроклу. Тесть мог бы прошамкать название пирамиды хоть на обезьяньем языке, и бельгиец также подтвердил бы чистоту его фонетики.

Тесть преобразился. Он скинул оболочку простого смертного, приняв вид пророка Исаии, Заратустры, Распутина. С его губ срывались потоки крылатых выражений. Высокопарные слова, словно черные голуби, вылетали из его нутра. В тот миг говорил не Патрокл, он вверил свое горло неведомой сущности. Его речь была настолько пафосной, что он, без сомнения, одним ударом зашиб того, кто осмелился бы его прервать. Я сам угостил бы храбреца палкой, лишь бы не иссякло накатившее на тестя вдохновение. Я был под впечатлением, открыв в тесте поразительную сторону.

Он выкладывал на стол все новые и новые планы. С восхищением рассказывал об архитектурных деталях проекта. Я ровным счетом ничего не понимал, слушая его объяснения с чувством, с которым слушают музыку. Подобное возбуждение, как у Патрокла, должно быть, испытывал архитектор Великой Китайской стены, получив одобрение императора.

Он показывал проекции, описывал коридоры, камеры, оси, точки приложения подъемной силы. От технологии тесть перешел к астрологическим расчетам формы, размера и положения сооружения; воздвигаемая им пирамида обязана гармонировать с симфонией звезд.

Подобно неотесанным русским мужикам, ставшим праведниками после явления иконы Казанской Божией Матери, Патрокл обнаружил в пирамиде неопалимую купину своего существования. Я возвысился в собственных глазах от присутствия рядом с тестем в момент его духовного порыва такой силы. Фанатики всегда были мне симпатичны. Меня поражают люди, одержимые нелепыми фантазиями. Они прирожденные лидеры, мономаны с горящими глазами; толпа готова идти за ними в светлое будущее. Те из нас, кому не хватает уверенности в жизни, поддаются их гипнозу, впадая в слепую веру. Они сирены, лишающие своим пением воли слабых.

Через несколько мгновений Патрокл уже не говорил, а строил. Каждое его слово ложилось кирпичиком в основание архитектурного шедевра, который вздымался ввысь, как горный пик на плато, усеянном коровьими черепами.

Я налил себе стакан теплого виски. Льда не добавил. Мне хотелось, чтобы напиток обжег горло и расширил восприятие, как галлюциногенное снадобье. Трезвым я не мог говорить с тестем, иначе мой критический разум расценил бы его идеи как абсурд.

Своими планами тесть расставил западню прямо у моих ног, и я провалился в нее – в мистическую цивилизацию. Египет. Ни один другой народ не превзошел египтян в силе веры. Веры в непрерывность жизни после смерти. Веры в сохранность тела, жизненной силы Ка и души (которая, согласно их поэтическим воззрениям, сновала по телу, как птица в кроне дерева). Для победы над смертью, которая разрушает как плоть, так и Ка с душой, достаточно проявить предусмотрительность – не дать трупу разложиться. В итоге египтяне вошли в историю как непревзойденные мастера бальзамирования. При этом они не ограничивались лишь сохранением биологической материи, они щедро отмеряли покойнику продукты, воду и сокровища, которых ему должно было хватить на всю загробную жизнь. Древние фараоны приказывали погребать себя вместе с богатствами, женами и слугами. Поскольку жить они собирались вечно, то и оставлять наследство необходимости не было; каждый фараон забирал его с собой в склеп. В некоторых пирамидах находили даже ванные комнаты. Я не удивился бы, узнав, что они полагали, что Ка ходит в туалет, и потому изготавливали для нее ночные горшки. Одним словом, забота о смерти придавала им смысл жизни. Египтяне, не имея представления о восьмичасовом рабочем дне, пахали больше, чем менеджеры «Дженерал моторс», поскольку были движимы желанием скопить денег на собственный мавзолей. Отпуск на пляже в Фивах? Он никому не нужен. Все усилия брошены на последний туристический путь. Самым высокооплачиваемым специалистом был могильщик. Чтобы скопить денег на саркофаг, женщины отправлялись на панель, а самым дорогим подарком любимой была погребальная маска. В конце концов, весь этот духовный мир упокоился под толстым слоем песка. Однако одержимость моего тестя отыскала и раскопала его останки.

Несмотря на охвативший меня восторг, я не принял предложение тестя. В реальность меня вернул образ будущего. Я увидел себя среди груд кирпичей, мешков с цементом, ведер с раствором, камней и рабочих, создающих видимость усердия, чтобы я не обнаружил их истинной цели – наворовать побольше строительного материала. И еще инженера-бельгийца, спрятавшегося от солнца под зонтиком и наблюдающего за стройкой издалека, как и сотни зевак, хихикающих за моей спиной.

Мой отказ Патрокл встретил равнодушно:

– Так и думал, что ты отвергнешь мое предложение. Я спросил тебя, чтобы удостовериться, что ты не захочешь сделать над собой усилие, – объяснил он.

– И кого вы наймете вместо меня? – спросил я с любопытством.

– Никого. Я вручил бы тебе бесполезную и никчемную должность. И потому уверен, что не совершил бы ошибки, ведь у тебя не было бы полномочий. Я никогда не уволил бы тебя, потому что никогда не нанял бы по-настоящему. Разве тебе не жалко отказываться от такого выгодного места?

– Это должность, обязанности по которой я принял бы, не задумываясь. Сейчас у меня полномочий больше, чем у диктатора, – пожаловался инженер. Бельгиец боялся, что Патрокл не наймет ни одного рабочего и ему придется самому класть кирпичи. Жадность моего тестя делала эту возможность не такой уж маловероятной.

Захмелев, я вышел на улицу и отправился бесцельно бродить по городу. Когда мои башмаки увязли в песке, я осознал, что пришел к реке. Пирай текла тихо и спокойно, как мысли тучного сибарита. Вдалеке рыбачили белые цапли. Они находились на таком расстоянии, что, вполне возможно, были не цаплями, а прачками, стирающими простыни. Мне захотелось опустить ноги в воду. Всякий раз, когда я оказываюсь на берегу реки, на меня нападает это желание, этот старческий каприз, который я стоически сдерживаю.

Сажусь на берегу. Назойливые лучи солнца отражаются от воды, но ветер лишает их силы, превращая огонь в воздух.

Мысли о Египте никогда не покидали моего воображения. Религия фараонов отравляет, наполняет сознание гимнами из Книги мертвых и галереей богов в образе существ со звериными головами: у одного морда крокодила, у других шакала, сокола, жука, козла, барана или змеи. Мой мозг – маримба ^[10]: каждый раз, когда палочка касается металлической пластины, звучит имя одного из божеств. Имя, заученное в юности по любимым книгам. Казалось, я забыл их все, но вот они снова блестят, как коллекция медалей, случайно найденных на улице. Осирис, Амон, Ра, Гор, Хатхор, Тот, Анубис, Шу, Тефнут, Селкет, Нут. Они гремят, словно град комплиментов в мой адрес, который разбивается вдребезги о крышу. Я могу потратить всю жизнь на перепись древних богов и не закончу ее, поскольку божеств, которым поклонялись египтяне, было больше, чем ибисов в дельте Нила. Но из всего водопада этих звонких имен у меня в руке остается одно, на нем и заканчивается счет: Нефтида. Этим нежным словом называли одну богиню. Она напомнила мне о Музе. Я решил наречь ее этим египетским именем. Что означает «Нефтида»? Я не знаю. Четыре тысячи лет назад она была незначительной богиней с небольшим числом почитателей. Думаю, ее любил самый благочестивый из небесных юношей, память о котором потерялась в веках и чей образ остался лишь в изображении сокола с тремя фаллосами. Нефтида, прародительница Музы.

Глава VI

Хулия дель Пасо-и-Тронкосо подняла нас с кровати в воскресенье, чтобы заявить:

– Ночью меня изнасиловали.

Талия побледнела сильнее, чем сама жертва, и мгновенно натянула ночную сорочку от испуга, что насильник бродит где-то рядом. Ошеломленный, я ощутил прилив болезненного любопытства, мне хотелось разузнать самые грязные подробности случившегося.

Хулия смотрела на нас бесхитростным взглядом почтальона, принесшего телеграмму и ожидающего чаевых. Но как нам следовало поступить? Начни она хотя бы судорожно рыдать, у нас был бы повод обнять ее и утешить. Она, однако, была спокойна, словно кролик перед удавом, и трогательна в своем зеленом наряде, заставлявшем видеть в ней ребенка всякого, кто не замечал притягательной стройности ее бедер.

– Не знаю, что делать. Я в растерянности. Но, пожалуйста, пообещайте, что не расскажете папе и маме о случившемся, – попросила Хулия.

– Кто эта сволочь? – спросила Талия.

– Алекс Тамбас, – призналась Хулия.

Три года назад Алехандро Тамбас был влюблен в Хулию. Он принадлежал к моему поколению и кругу друзей. Об этом сообразительном, даровитом и харизматичном парне говорили, что он обладал большим числом талантов, чем любой другой смертный. С такими рекомендациями Алекс достиг бы вершин в искусстве, науке или политике, если бы к его добродетелям не прилипла одна менее лестная характеристика – сумасшествие. Пару лет назад его клали и выписывали из психиатрических лечебниц так же часто, как ярые католички странствуют к своим любимыми святыням. Он обследовался у стольких докторов и был удостоен такого количества диагнозов, прогнозов и заключений, что на сегодняшний день невозможно установить, безумен ли он, здоров, гениален или просто валяет дурака. Лучший способ узнать, как чувствует себя Алекс, – спросить его об этом и поверить ему на слово, ведь он скорее признается, что болен, чем солжет, что здоров. Несмотря на неоднозначность своего состояния, он ни разу пальцем не тронул и букашку и уж тем более не причинил вреда ни одному человеку. Поэтому сложно было представить его в роли насильника.

– Алекс Тамбас, тот самый? – начал я допрос.

– Алекс? Мальчик, который был в тебя влюблен и лечение которого когда-то оплатила наша мама?

Хулия утвердительно кивнула головой, не разжимая губ. Выбор в пользу жеста вызвал у меня подозрение, что она потеряла дар речи вследствие шока. К счастью, после этого она заговорила. Мое наглое любопытство смаковало ее рассказ с наслаждением. Хулия ничего не умалчивала. Она описывала события со всеми подробностями, как всякая жертва насилия.

Она рассказала нам, что вчера ночью в три часа десять минут ее друг Пако Гарсия привез ее домой на своем автомобиле «субару». Кавалер тотчас исчез. Он не проводил ее до входной двери, поскольку знал, что Хулия терпеть не может ухажеров, которые обходятся с дамами как с детьми-инвалидами: подставляют им руку, открывают двери и не позволяют ходить одним по темным переулкам. Не успела машина отъехать, как Хулия в двадцати метрах от себя заметила в темноте фигуру. Ей показалось, что это призрак неизвестного поклонника, распрощавшегося с жизнью на электрической проволоке. Силуэт приближался. Попав в свет фонаря, привидение превратилось в Алекса. Девушка облегченно улыбнулась, увидев друга. «Как дела, балбес? Чего слоняешься?» – спросила она. Похоже, Алекс был пьян, но, когда он подошел ближе, это впечатление рассеялось: от него не пахло алкоголем и рассудок его был ясен. В общем-то, она никогда не боялась Алекса, наоборот, это он робел в присутствии бывшей возлюбленной и изъяснялся с осторожностью застенчивого цыпленка. «Что же привело Алекса к дверям моего дома?» – поинтересовалась Хулия. Ответ последовал незамедлительно – он попросил разрешения позвонить по телефону. Невозможно отказать. На цыпочках они зашли в дом. В кабинете все еще горел свет, Патрокл изучал планы пирамиды. Они поднялись по платиновой от отблесков лестнице. Луна, там далеко, порождает звуки прилива. Телефон есть в библиотеке. Главное, никого не разбудить звонком. Алекс набрал номер. Минута, две, никто не отвечает. «Черт!» – воскликнул он и впился в Хулию пристальным взглядом. Девушка, бледная и неподвижная, почувствовала, как ей сдавило грудь от нехватки воздуха. От ужаса. Звяканье опущенной на аппарат трубки просигнализировало о перевоплощении Алекса. Глаза его стали одуревшими, движения резкими и ломаными. Луна за окном вползла в облака. Когда она скрылась, Алекс взял Хулию под руку и прошептал: «Давай поднимемся на крышу». Она почувствовала, как дрожь пробежала по бедрам – они слишком большие, слишком покорные. На лбу выступили капли пота. Вдруг она услышала свой голос: «Зачем нам подниматься на крышу?» – «Чтобы лечь там и любоваться звездами», – вроде бы ответил Алекс. И потянул ее за собой полуласково-полусилком – так полицейские уводят задержанных проституток. Ночь, отражаясь в глубоких колодцах посреди двора, приглашала к прогулке. Снизу доносился хохот двух пьяных прохожих. Алекс приказывает: «Спусти трусики». Она подчиняется, сгорая от стыда, что ее нижнее белье может оказаться не первой свежести.

Финал событий Хулия подытожила одной фразой:

– А потом он мною воспользовался по полной.

– Стоя? – спросил я.

– Лежа на голом полу. Он даже не заметил поблизости матраса, на котором я загораю. Не мне же было указывать ему на удобства, так ведь? – заявила она крайне рассудительно.

– Как безрассудно ты поступила, приведя в дом мужчину в три часа ночи в кромешной темноте! – осудила сестру Талия.

– В этом не было ничего опасного. Дома спала мама и работал папа. Достаточно было закричать, и они пришли бы мне на помощь.

– И почему ты не закричала? – потребовала объяснений Талия тоном окружного прокурора.

– Зачем мне было кричать? Ведь он мне ничего не сделал. Если бы я заорала, Алекс принял бы меня за сумасшедшую.

– Но когда он предложил пойти на крышу, у тебя была возможность убежать или позвать на помощь, – настаивала Талия.

– Я не решилась, – возразила Хулия. – Меня учили, что сопротивляться насильнику опасно. Сотни женщин погибли, потому что защищались.

– Сдается мне, ты сильно облегчила ему задачу. Алекс, наверное, думает, что соблазнил тебя, что ты с готовностью вступила в игру, – злобно предположила Талия.

Я не отказал себе в удовольствии заткнуть жену.

– Талия. Перестань перебивать сестру. Имей совесть. Вместо того чтобы вести допрос, лучше бы позвонила врачу. У нее наверняка травма. Давай займемся конкретными делами.

– Позвонить врачу? Ты считаешь, ее ножом резали? Этот тип занимался с ней любовью. И больше ничем. Нет повода сдавать ее в интенсивную терапию.

– Если бы я приползла, истекая кровью, ты была бы ко мне добрее. Господи, почему ты не позволил этому козлу выпустить мне кишки? Тогда моя сестра была бы довольна, – Хулия опустилась на колени и ударила себя кулаками по ляжкам.

Я схватил ее. Она рыдала в порыве бессильного гнева и пыталась вырваться. Я сжал ее запястья с такой силой, что ее руки посинели.

Обессиленная, Хулия сидела на полу. Талия присела на корточки рядом с сестрой, но не обняла ее. Она не умела выражать семейную привязанность ласками. Талия выразила ее словами:

– Прости меня. Я была строга с тобой, но это не специально. Мне часто приходится иметь дело со случаями изнасилования. Эти преступления приводят меня в бешенство. Я становлюсь непреклонной, не останавливаюсь, пока не добуду улики против преступника. При этом несчастным жертвам стоит большого труда подробно рассказать о слушавшемся. Они делают размытые описания, которые запутают любого судью. От этого я прихожу в отчаяние. Мне делается страшно, что обвинить насильника вообще не получится. Понимаешь?

– Понимаю. Но писать заявление на Алекса я не буду. В суде я сгорю от стыда, – ответила Хулия с заплаканными глазами и красным носом.

Я вмешиваюсь:

– Сейчас не время обсуждать такие вопросы. Сначала позаботимся о твоем здоровье. Он тебя пинал, бил, этот гад?

– Нет. Он не применял силу. Только лишь повторял: «Я люблю тебя. Я люблю тебя». Он произнес эту фразу столько раз, что я от нее опьянела. Потом он снял с меня все украшения.

– Он сорвал с тебя все украшения? – упорствовала Талия.

– Не совсем. Он попросил их у меня, и я отдала. «Поделись со мной своими безделушками, королева», – попросил он. Испугавшись его реакции на мой отказ, я сама ему их протянула.

Новость об ограблении лишила Талию самообладания. Она принялась проклинать убийц, сексистов и представителей мужского рода в целом. Она заверила нас, что ей хватило бы духу выколоть Алексу глаза, подвергнуть его пыткам бритвой, кастрировать тупым ножом. Талия редко приходила в ярость, но когда на нее находило, ее била дрожь и все вокруг содрогалось, как от небольшого вышедшего из-под контроля мотора, который вызывает вибрации по всему зданию.

Только когда Талия выплеснула все эмоции, у нас появилась возможность вставить слово. Но никто ею не воспользовался. Мы предпочли слиться с полумраком. Задернутые шторы дарили ощущение прохлады и безликости обстановки. Единственным тревожным напоминанием был луч света, который нарушал спокойствие в нашей камере, пробиваясь между штор и ампутируя правую ступню Хулии, ее великолепную ступню с красовавшейся на ней красной сандалией.

Но правильно ли было молчать? Даже абсолютная тишина была не в силах разрешить вопрос, который повис в комнате, словно запах рождественской елки. Как нам вести себя в свете случившегося? Ответа никто не знал. Можно было даже просто уйти от него. Но тогда пришлось бы сделать вид, что здесь нет этой девушки в зеленом наряде, которая своим присутствием превращала каждую фразу в вопрос. Просто проигнорировать ее темные круги под глазами, ее усталость и апатичную бледность. Однако она не позволила нам о себе забыть. Благоразумие заставило ее заявить:

– Одно я могу сказать вам точно. Я не буду проходить медицинскую экспертизу. Я не сумасшедшая покорно раздвигать ноги, чтобы они засунули мне во влагалище специальный аппарат. Такая экспертиза унижает больше, чем само насилие. Эти инструменты у них просто гигантские.

Своим решением она окончательно связала нам руки. Она запретила и обращаться в полицию, и рассказывать о случившемся родителям. Единственное, что нам оставалось, это взывать к Святому Духу. В чем причина такой чрезмерной осторожности? В боязни кровавой развязки. Было ясно, что Патрокл ликвидирует Алекса. Хулия отказывалась называть его преступником. Мы слушали ее доводы и ждали, что в конце концов она попросит нас простить насильника. Такого удовольствия мы ей никогда не доставили бы. Никто не мог гарантировать, что завтра Алекс не попытается повторить свой поступок.

– Сейчас меня меньше всего интересует судьба этого придурка, – сказала Хулия, – меня пугает вероятность беременности.

– Такая угроза существует? – спросила Талия.

– А как же. Я прекрасно помню, как он в меня помочился.

Я ухмыльнулся. Хулия только что обогатила глагол «мочиться» новым значением.

Я взглянул украдкой на ее живот. Хотите верьте, хотите нет, но мне показалось, что он увеличился. Готов поспорить, что она беременна, хотя ясно, что у однодневной беременности нет видимых признаков.

Телефонным звонком я разбудил Эстебана, своего друга-гинеколога. По воскресеньям он забывается беспробудным сном, поскольку за неделю устает так, что если его никто не разбудит, то он будет храпеть несколько недель, впадет в кому и умрет. Летаргия выходного дня – спасение от рожениц, готовых поднять его с кровати в пять утра. Если его не вызывают в клинику, то дети заботятся о том, чтобы разнообразить его досуг. В компании сыновей он пьет кофе, затем смотрит вместе с ними видеокассеты. Он предпочитает скучные фильмы. Эстебан единственный во всем видеоклубе выбирает посредственные ленты и отказывается от топовых. Он обзавелся этой привычкой в интересах своих пациенток. Если бы его прервали на середине фильма Хичкока ложным вызовом, то он, не задумываясь, обезглавил бы ту несчастную, что воззвала к его помощи. Если же фильм неинтересный, он благодарен всякому, кто вытащит его из дома.

– Прости, что разбудил, но мне срочно нужна твоя консультация, – объяснил я по телефону. – Посоветуй какое-нибудь средство экстренной контрацепции, чтобы принять, как только закончились шуры-муры. Двенадцати часов еще не прошло. Понятно?

– Понятно. У тебя рыльце в пушку, и ты хочешь, чтобы я его тебе почистил, – произнес он хриплым спросонья голосом.

Я услышал звук, похожий на зевоту.

– Сейчас прилечу к тебе, и ты мне выпишешь рецепт, – предупредил я.

– Ни за что на свете я не снабжу тебя этим проклятым снадобьем, – ответил он. – Я не допущу, чтобы ты отнял у Талии шанс стать матерью. Будь честен с ней, мой тебе совет. Смирись с отцовством, прекрати ребячество, не за горами день, когда ты превратишься в старика.

– Ты меня неправильно понял, – объяснил я. – Пациентка не Талия, это одна моя очень близкая подруга.

– Любовница? – предположил Эстебан.

– Ну да, – согласился я.

– Не корми меня сказками. Какая женщина связалась бы с тобой? Чую, что укол уготован Талии. Я этого не допущу. Дай мне поговорить с ней.

– Ты с ума сошел? Ты хочешь окончательно разрушить то, что осталось от нашего брака. Она ни о чем не догадывается. Поэтому держи в тайне мое признание.

Я заискивал перед ним, ныл и умолял, пока не уговорил помочь. И какой приз я получил за свои старания? Затрещину от Талии.

– Сказочный дурак. Неисправимый врун. Зачем ты выдумал всю эту трагедию?

– Это был единственный способ убедить его. Он одержим твоей беременностью, – объяснил я.

– Ты что, не мог сочинить историю, от которой не пострадала бы моя честь? Мне досталась роль обманутой жены. Стоит ему рассказать своей благоверной, что у тебя есть любовница, как весь город будет хихикать у меня за спиной, – предрекла Талия.

– Он ничего не скажет Розе. Эстебан врач, он обязан хранить профессиональную тайну, – ответил я, чтобы ее успокоить.

– Послушай мой прогноз и запиши, чтобы не забыть. В эту самую минуту Эстебан будит свою дуру-жену, которая без макияжа наверняка похожа на ощипанную курицу, и пересказывает ей вперемежку со своими догадками то, что ты ему выложил. Эстебана я не опасаюсь, он подкаблучник этой зазнавшейся гаурайю ^[11]. Не удивлюсь, если она знает наизусть все, что написано в медицинских карточках его пациенток. Поэтому я ни разу не ходила к нему на прием. Я не собиралась дарить его жене поводы для сплетен, – завершила она резко свою речь.

Я поспешил ответить:

– Ты не ходишь к Эстебану, потому что я против. Я давно почуял, что он в тебя влюблен. Его так заботят твое здоровье, твоя фертильность, твоя матка. Я что, дурак разрешать ему лапать тебя везде?

Хулия нас прервала.

– Захлопните клювы, вы, попугаи со словесным поносом. У вас обоих талант превращать чужие проблемы в поводы для собственных баталий. Вы забыли, что это у меня неприятности? Вы мне так и не сказали, сделают мне этот чертов укол или нет.

Несколько минут спустя я, следуя инструкциям Эстебана, ввел ей лекарство одноразовым шприцем, правда, не в одну из знойных ягодиц, как мне хотелось, а в правое плечо, которое она с готовностью оголила. Перед этим я боялся, что игла обломится и навсегда останется в теле Хулии. К моему удивлению, игла не встретила сопротивления и, под музыкальное сопровождение из вскрика, исчезла в мышцах Хулии. Пока я жал на поршень, меня терзала мысль, что я разрываю нерв и обрекаю руку на паралич, из-за чего она бездвижно повиснет, как дряхлое крыло. Но ничего такого не случилось. Единственным последствием было узкое отверстие от иглы, которое открылось на секунду моему взору, а затем исчезло под каплей выступившей крови. Я прижал кусок ваты к плечу Хулии, и красная капля попалась в него, как золотая рыбка в сачок. Только тогда я вздохнул с облегчением нейрохирурга, закончившего свою первую операцию по пересадке головного мозга.

Я сохранил пропитанную кровью ватку. Позже я ее целовал, лизал, сосал. Вкус алкоголя и лекарства меня разочаровал. Вата не вобрала в себя магию Музы, которой была Хулия. И когда сегодня утром она постучалась в дверь моего дома, фасад моего бытия рухнул. Предчувствие подсказывало, что она станет ближе, что дистанция между нами сократится, словно кто-то отпустит натянутую между нами резинку. До того дня Муза была неосязаемой материей, абстрактной ценностью, неуловимым вздохом, искусной выдумкой, о которой я день за днем рассказывал Ликургу. Однако в это воскресенье она явилась во плоти: воцарилась в конкретном измерении, стала видимой, обоняемой и осязаемой. Я пережил потрясение скептика, который шутки ради участвует в спиритическом сеансе и вдруг замечает, как материализуется силуэт его почившей возлюбленной.

В это воскресенье я открыл дверь и ослеп от солнца. Она вошла без улыбки на лице. Тот кувшин с оптимизмом, который она носила с собой повсюду, разбился. Хулия была подавлена. Она вошла в дом закутанная в дымку.

Я знал Хулию много лет. Она выросла на моих глазах. Я был свидетелем того, как она сменила материнский подол на колени поклонников. Однако, когда сегодня утром она пришла к нам с перекошенным от боли лицом, я уловил в ней сходство, даже родство с самим собой.

Обнаружив в ней новые черты, я взглянул на нее иначе. Возможно, новый портрет поможет мне лучше ее понять.

Хулия была любимым чадом родителей. Однако, как ни парадоксально, девочка считала себя обездоленной, обойденной родительской любовью. Чтобы восполнить этот недостаток, она постоянно требовала от них подтверждения чувств – не банальными ласками, а платьями, деньгами и повиновением – доказательствами более ощутимыми. Но она ничем не удовлетворялась. Хулия задыхалась от родительского внимания, но стоило им предоставить ей немного свободы, она обвиняла их в безразличии. С первого взгляда в нее влюбляются женственные мальчики, но она их презирает. Ее кровь закипает при виде волосатых мачо, которых она в то же время боится и избегает. С безынициативными мужчинами она играет роль властолюбивой и агрессивной провокаторши, однако в присутствии сильных мачо становится скромницей. Более независимая, чем воздушный змей без нитки, она никогда не говорит, куда направляется, так же как и не спрашивает у родителей разрешения отлучиться. В ее вселенной нет часов. Необязательная, она обожает заставлять ухажеров ждать. Решившему завоевать ее понадобится много терпения и минимум самоуважения Ей быстро надоедает мужское общество, и она проводит дни напролет с подругами, которые, по мнению Патрокла, ее используют, мародерствуют в ее гардеробе, пользуются ее украшениями и косметикой, тратят ее деньги, бьют ее машину и то и дело уводят у нее женихов. Дикости, которые ее совершенно не смущают.

Хулия изучает ветеринарию. Она терпеть не может домашних животных, но ей нравятся лошади – их резкие движения, оглушительное ржание. По ее словам, она выбрала эту профессию, потому что в день, когда она по ошибке убьет корову, она станет не убийцей, а всего лишь мясником. Она работоспособная студентка, ей удается умещать у себя на ляжках целые главы из книг за ночь перед экзаменом.

В восемь лет она упала с пони и рассекла бровь. Патрокл, невзирая на невиновность животного, приказал пристрелить его. Рана превратилась в шрам, который со временем стерся, от него осталась лишь бледная линия, выступающая над краем ее левой брови. Эта безобидная метка приводит Хулию в отчаяние. Пластический хирург посчитал свое вмешательство излишним, посоветовав ей поговорить с психологом, поскольку, по его мнению, след от падения остался в ее душе, а не на лице. Его слова на нее не подействовали, убежденность в собственном уродстве, невезении и несовершенстве часто угнетает Хулию. Эти чувства мешают ей во всем. Она бросила занятия теннисом, поскольку никогда не стала бы чемпионкой, а быть рядовым игроком ей не хотелось. С балетом произошла похожая история. Ира записала ее в детстве в балетную студию в надежде вырастить из нее заколдованную лебедь. Она была перспективной ученицей. Однако в подростковом возрасте гормоны сотворили над ней свое колдовство и обточили фигуру так, что в итоге она подходила больше для канкана, чем для исполнения роли Сильфиды. Занятия балетом рекомендовал также ортопед, поскольку у Хулии с рождения одна нога была длиннее другой. Много лет она носила обувь на одной ноге с более высокой платформой, чем на другой (ах, Золушка-бедняжка), и выполняла специальные упражнения. Я не знаю, исправила ли она этот недостаток.

Я абсолютно ничего не знал о любовных похождениях Хулии. Иногда мне представлялось, что она ведет тайную жизнь, полную неразборчивых связей со служащими и бродягами. Порой я думал, что она отвечает взаимностью своим женоподобным поклонникам или какому-нибудь волосатому мачо. Однако чаще всего я тешил себя средневековой верой в ее невинность. Родители строили похожие догадки, хотя в их страхах она впадала в другой грех – непристойные отношения с подругами. В общем, сексуальные привычки Хулии и для меня, и для ее семьи были так же загадочны, как и узор тибетской мандалы.

Талия питает к сестре что-то похожее на любовь-ненависть. Она ее не ненавидит. Она считает, что единственный способ повлиять на нее – воздействовать мягкой силой. Однако этим утром она перегнула палку, разговаривая с ней неоправданно строго.

– Ты была сурова с Хулией. Не нужно было говорить с ней так жестко, – упрекнул я Талию.

– Так ведь это было необходимо. Она спровоцировала насильника, разгуливая ночью одна. Хулия забывает, что она женщина, – шляется по улицам без царя в голове, хуже солдата в увольнении… Ты не представляешь, как мне хочется рассказать маме о произошедшем. Это они с папой во всем виноваты. Они неправильно ее воспитывают. Мне они такой свободы не давали.

Глава VII

Алекс жил чуть дальше полукилометра от моего дома, но уже в другом районе. Перебраться через несколько улиц, чтобы отыскать его, значило совершить путешествие в иное измерение. Современная архитектура уступала место скромным хижинам. На границе между двумя районами с верхушки обугленного дерева за путником наблюдала стая грифов. Их клонило в сон, я мог бы взять каждого голыми руками и с легкостью приручить. Повсюду босые дети, дикие кустарники, лужайки, которым не помешала бы стрижка, влажность, живые изгороди вместо заборов. Композиции из бетона закончились, здесь царит прохлада и буйствует хлорофилл. Жара в жилища не проникает.

Я подошел к двери дома, где жил Алекс, – дверь состояла из двух горизонтальных створок: верхняя была открыта, нижняя заперта. Кирпичные стены покрыты свежей росой. На столе бессменный вертеп, продлевающий Рождество на двенадцать месяцев.

Мать Алекса была женщиной со страдальческим выражением лица, смысл жизни которой заключался в заботе о сыне. Она одевалась скромно и старомодно. Никогда не разговаривала с его гостями, появлялась, только чтобы предложить закуски, с подносом в руках. Многие принимали ее за домработницу.

При входе в спальню Алекса запах табака перехватил мне дыхание. Вокруг пепла было больше, чем после извержения вулкана. Угарный газ полностью вытеснил кислород.

Растянувшись на кровати, Алекс дремал. Из проигрывателя звучал пьяный джаз. Не без труда я разобрал, что пластинку заело, и один и тот же фрагмент надоедливо повторялся. Сколько же часов аппарат отрыгивал эту монотонию? Алекс ее не слушал – бледный, со щетиной на щеках, он являл собою романтично-чахоточную версию Гамлета.

Алекс поднялся с кровати, поприветствовал меня и, ощупав мой карман, спросил:

– Сигареты не найдется?

Мирный прием меня обезоружил. Я предпочел бы, чтобы он сломал мне нос в порыве враждебности. Я явился сюда как Айвенго: спасти честь юной девы. Мой гнев требовал к ответу соперника, на чей щит я бы плюнул, вызвав его на поединок. Я же, напротив, увидел перед собой друга детства, спятившего и покорного. Голос дружбы советовал помолчать, призывал объявить его невиновным. Разве он не принадлежал к виду умалишенных, идиотов и прочих безответственных за свои действия существ?

Внезапно у меня в висках застучала ярость, артерии запульсировали, угрожая разорваться. Я поддался порыву ненависти с тем безразличием, с которым носят костюм с чужого плеча. С некоторой неохотой я схватил его за грудки, толкнул и прижал к стене, выкрикивая:

– Ублюдок, я пришел не угощать тебя сигаретами, а свести счеты. Ну-ка, покажи мне, как ты крут. Если тебе хватило духу изнасиловать Хулию, то хватит его и получить по морде.

– Я ничего не сделал Хулии, ничего не сделал. Клянусь тебе. Отпусти меня. Я тебе все объясню, – говорил он.

Его лицо было так близко к моему, что я с отвращением ощущал его отравленное табаком дыхание. Его челюсть дрожала. И губы синели каждый раз, когда я впечатывал его в стену.

– Сукин сын, я тебя за яйца подвешу. На клочки разорву. Не дай бог увижу хоть кусок твоего трупа рядом с Хулией, чтобы ни один волос с твоей башки к ней не прилип.

Словно воздух из проколотого воздушного шарика, мой гнев в одно мгновение улетучился. Покончив с угрозами, я сел на кровать, измученный собственной яростью. Алекс воспользовался моментом и удрал. От его бегства мне полегчало. Как хотелось, чтобы со страха он отыскал сверхзвуковые сапоги-скороходы, которые унесли бы его прочь на расстояние в тысячи световых лет. В противном случае мне придется выполнить садистские обещания. И честно говоря, мне вряд ли хватит сноровки, чтобы превратить человеческое тело в кровавый мешок с костями.

Я заглянул в тумбочку. В первом ящике грустно, словно воловьи глаза, поблескивали украшения Хулии. Этот дурак даже не потрудился их спрятать. По-моему, это свидетельство помрачения рассудка.

Мать Алекса, напуганная шумом, заглянула в комнату. Она ни в чем меня не упрекнула. Только смотрела умоляющим взглядом матери благоразумного разбойника, распятого по правую руку от Христа. Она не порицала вслух мою ярость. Но невидимый указательный палец был обращен в мою сторону. Я почувствовал себя обязанным объяснить ей, почему устроил такой кавардак.

Мы уселись в потертые кресла. В гостиной стоял запах свежей сырости, он единственный в этом доме напоминает о молодости. Я смотрел на эту женщину, и мне все меньше хотелось говорить. Понимаю, что она не будет слушать. С волосами, старомодно собранными в пучок, и крайне смущенным выражением лица она походит на оклеветанную мадонну.

Одним махом я выложил ей историю изнасилования. На ее лице не дрогнул ни один мускул. На нее даже мухи не садились, в то время как меня они не переставали донимать. Я объяснил ей, что мы не пойдем в полицию, но, если Алекс вновь примется за старое, ему придется несладко. Ее брови поднялись в растерянности. Я попросил ее отправить сына в психиатрическую лечебницу. Она кивнула, выразив согласие.

– Интуиция подсказывала мне, что он ведет себя нехорошо. Доказательств у меня не было, но я чувствовала, что с Алехандро происходит что-то дурное. Он менялся на глазах… Бедный мой сынок! Каждый день он теряет свое лучшее качество – мягкость. Но странно то, что после приступов агрессии к нему возвращается рассудок. Ясность разума дается ему ценой насилия. Но все впустую, ведь рано или поздно он вновь начинает нести бред.

Она говорила об Алексе как об озорном ребенке из знатного рода. Жизнь сыграла злую шутку с этой женщиной, превратив ее благородного эфеба ^[12] в никчемного шута. Мне стало больно за нее. Ее слова меня обезнадежили. Я отказался от напитков и с поникшей головой покинул дом.

На улице меня охватила ностальгия. Я мог бы прогнать ее, но вместо этого впустил в свою душу. Мне жутко захотелось прийти домой и посмотреть одну школьную фотографию. Тогда молодые и веселые, сегодня мы стали взрослыми и грустными. Я заставил воображение воскресить эту фотографию. На ней члены литературного общества «Свет и наука».

Хор голливудских улыбок. Юноши с идеально ровными зубами, привитые от двадцати тысяч напастей, накормленные витаминами на все буквы алфавита, нужными и ненужными микроэлементами, католики по традиции, среди которых затесались один-два инакомыслящих – приверженцы научного атеизма, неизбежного и простительного в восемнадцать лет. Они откликались на обычные и в то же время говорящие имена, достойные актеров театра абсурда. Теофило Фернандес, бросивший якорь в Греции времен Перикла; слушать его было – все равно что наслаждаться десертом на пиршестве платоников. Антонио Экстремадура, прирожденный лидер и амбициозный карьерист; тогда никто не мог предположить, что в итоге он займется наркоторговлей. Ликург и Эстебан – вечные вольнослушатели. Рауль Миллер, странная птица в нашей стае; волею судьбы он отправился в тур по заграничным психиатрическим больницам, откуда вернулся робким, краснеющим от смущения и, как ни странно, выздоровевшим. Лукас Руис – на фотографии он с приоткрытым ртом, в момент, когда собрался то ли улыбнуться, то ли возмутиться; его рот много лет спустя переживет прием двух пузырьков барбитурата и сальто-мортале, которое Лукас совершит с крыши самого высокого в городе здания, – этот несостоявшийся подвиг закрепит за ним славу короля неудавшихся самоубийств.

Фамилии девочек я забыл. Их имена в точности повторяли жития святых: Тересита, Марта, Мария дель Росарио. Они участвовали в собраниях общества под предлогом интеллектуального развития. Самые смелые из них задавали настолько глупые вопросы, что приходилось притворяться, будто мы верим в их умственные способности и теряемся в поисках ответа. Каждую субботу один из членов общества читал доклад на тему по его усмотрению. По завершении выступления, которое никто не слушал, разгорался спор. Досократики. Введение в каббалу. Карл или Граучо Маркс ^[13], с предпочтением второго. Папские энциклики. Темный колодец маркиза де Сада. Девочкам было наплевать на содержание бесед. Если бы даже дебаты велись на бенгальском языке, они все равно сидели бы и слушали. Разговоры были для них аперитивом, главным блюдом служили ночные вылазки в дискотеки. Поклонницы плотской диалектики кучковались в полутьме на танцплощадке. Практически все они были влюблены в Алехандро Тамбаса. Но поскольку он никогда им не давался, они в конце концов покорялись первой руке, хватавшей их за талию в темноте.

Алекс был центром притяжения, все общество вращалось вокруг него. Никто не сомневался в силе его интеллекта, включая его самого. Вера Алекса в свои способности была настолько сильна, что ему не приходилось их подтверждать. Он совершал лишь одно усилие – составлял речи, наполовину переписанные из учебника по ораторскому мастерству.

Обладая обаянием меланхоличного тореадора, в котором смешивались аскетичный идеализм и женственная чувственность, он ловко управлялся с поклонницами. И ловко ускользал от них. Ухаживал за девушками из богатых семей, услаждая их слух своим красноречием, но не позволяя себе большего.

Алекс был одним из тех счастливчиков, будущее которых определено с момента рождения. Лень и нерадивость объяснялись его уверенностью в завтрашнем дне. Если судьба ясна, зачем прилагать усилия? Нам казалось, что через пару лет он станет птицей высокого полета. Быть с ним рядом значило иметь возможность воспользоваться тенью его влияния в недалеком будущем.

Грядущий триумф Алекса просматривался настолько четко, насколько мутным было его происхождение. Он никогда не утверждал, что рожден от неизвестного отца, однако никто не мог сказать, кто его отец, и об этом все время судачили. На протяжении нескольких лет он оплакивал погибшего в катастрофе отца – пилота авиакомпании «Панагра». Затем намекал, что был зачат от испанского дворянина, который при первой удобной возможности бросил наследника и вернулся в Мадрид в объятия сонного царства. Ходили слухи, что его отец – генерал из Ла-Паса, недавно погибший при государственном перевороте. Версиям не было бы конца, не появись основная гипотеза: Алекс был зачат чудесным образом с помощью всего лишь одной яйцеклетки, отвергающей сперматозоиды и даже не нуждающейся в них вовсе. Говорят, что эту теорию ему внушила в детстве мать.

Помимо множества предполагаемых отцов и полного отсутствия реального у Алекса нашелся еще и духовный – Леон, испанский священник, член «Опус Деи» ^[14], который увидел в мальчике будущего христианского лидера. Своей опекой служитель культа украл у Алекса детство и юность. Пока мы играли в жмурки, он заучивал наизусть речи суровых иберийских правителей. В то время как мы делали первые вылазки в бордели, он препарировал абстрактные формулировки Ортеги-и-Гассета ^[15]. За Алексом смотрели как за наследным принцем. Короткими глотками он потягивал из бутылочки образцы искусства эпохи Возрождения, густой витаминный коктейль из трудов софистов и калорийное протеиновое питание из работ Макиавелли. Его упаковали и франкировали для доставки в мир власть имущих. Почему же посылка не дошла по адресу?

Он получил стипендию для обучения в одном из тех американских университетов, где средний IQ студентов превышает гималайские высоты. Спустя пять лет он вернулся домой обладателем непереводимой специальности и диплома, который никто так и не увидел. Говорили, что он стал кандидатом политических наук. Я также слышал, что он специализировался на средневековом искусстве. Кто-то думал, что он стал специалистом по Латинской Америке. Были и такие, кто подозревал, что он агент ЦРУ. Как бы то ни было, Алекс никогда не занимался приобретенной профессией. Но загадочное академическое звание открыло ему путь к синекурам в госучреждениях, где его эрудиция вызывала всеобщее восхищение.

Одним сентябрьским днем он заявил, что является сыном священника Леона. И потребовал наследство авансом. Его устроила бы половина приходского дома.

Заподозрили неладное с головой. Однако никто не мог поставить сколь-нибудь точный диагноз. Собирались консилиумы. Специалисты сыпали противоположными мнениями. Алекс тем временем угрожал отправиться на радио и потребовать в прямом эфире признать его происхождение. Чтобы больному не приходилось слоняться по коридорам разных клиник, его вверили психиатру старой закалки, который ни разу в своей жизни ни в чем не усомнился; всякий, кто заходил в его кабинет, выходил оттуда, волоча тройной крест из диагноза, прогноза и метода лечения. Врач, не моргнув глазом, обрек Алекса на интенсивную электротерапию. Парень пережил тридцать сеансов электрошока, по завершении которых он начисто забыл о своих генеалогических притязаниях (или просто отказался от них).

Глубоко опечаленный покровитель Алекса испросил разрешение перевестись в Арику ^[16]. Мне известно, что там он скинул сутану и взял в жены вдову, у которой было шесть детей. Ему требовалось многочисленное потомство, чтобы компенсировать утрату любимого ученика.

С тех пор в жизни Алекса здравомыслие чередуется с сумасшествием во время плановых и внеплановых курсов терапии. После лечения многочисленные руки помощи возвращают его в реальность. Он приступает к прежней работе, или друзья устраивают его на новое место, где самым сложным делом является своевременное получение зарплаты. Чтобы не разочаровывать публику, он приударяет за очередной молоденькой дочерью из буржуазного семейства, обходясь с ней как с принцессой Сиси ^[17]. Бывшие приятели, довольные шоу, поздравляют его с возвращением в действительность. В разгар улучшения он являет миру свою странность во всей красе. Например, утверждает, что он жених принцессы Монако. Поэтический бред? Ахинея? Никто не научился отличать разумного Алекса от безумного Алекса. Это умеет только несомневающийся психиатр. Он выносит приговор и определяет: отправить в лечебницу или оставить дома. И никто из родственников не оспаривает его решения.

Глава VIII

Сегодня Хулия навестила меня в лицее. На ней просторное платье цвета зрелого апельсина. Судя по легкости ткани, на свету оно просвечивает. Хулия пришла поговорить о деле, которое ее очень волнует. Но она не решается начинать, ее смущает присутствие других преподавателей в комнате отдыха. Поговорим позже. Меня охватывает искушение заманить ее на свет так, чтобы солнечные лучи сняли с нее одежду. Но для осуществления моего плана делать ничего не приходится. Она, телепатически повинуясь моей воле, поворачивается спиной к окну – наилучшая позиция. Мне остается только занять пункт наблюдения. Располагаюсь напротив нее. Солнце ясно очерчивает ее силуэт. Глазами принимаюсь рвать на ней одежду. Тщетно. Раздеть ее невозможно. Материал непроницаем, как яичная скорлупа.

Через пять минут мне начинать урок. Приглашаю Хулию поприсутствовать на нем. Она не догадывается, что станет свидетельницей моего последнего рабочего дня в лицее. Полчаса назад я тоже этого не знал. Директриса вызвала меня к себе в кабинет. Я застал ее в привычном положении – дремлющей за столом над романом «Амалия», вечным чтивом. Раздосадованная, она все-таки удостоила меня миллиметра своей улыбки. Обычно она удостаивает меня скупой симпатией, хорошо знакомой ее бывшим мужьям. Может, я похож на одного из них?

– Я получила телеграмму из Ла-Паса. Ты уволен.

Я не знал, огорчиться мне или обрадоваться.

– Как интересно! В каком нарушении меня обвиняют?

– Ни в каком, сынок. Их так поглощает бюрократическая возня, что не остается времени критиковать игроков третьей лиги. Но если ты настаиваешь, я поинтересуюсь причиной твоего увольнения. Разумеется, они соврут. Они всегда врут. Но их разъяснения, как правило, успокаивают заявителей.

– Я не хочу общаться с министерством. Проще и быстрее спросить у вас, у самого осведомленного человека в лицее. Не сомневаюсь, что на меня так и сыпались жалобы. Если даже мои друзья считают меня безответственным, наглым и неврастеничным снобом, то чего ждать от врагов?

– Никого не увольняют из-за промашек в работе или неуживчивого нрава. Любой отказ на самом деле объясняется только политическими мотивами.

– Политическими мотивами? Я не состою ни в одной партии. Никогда не выказывал предпочтений ни правым, ни левым. Обеими руками владею одинаково хорошо.

– Невозможно не симпатизировать какой-либо партии. За теми, кто не определился, внимательно наблюдают. Нанимают стукачей, которые информируют заказчиков о склонностях объекта. Они очень ловкие. Им удается обнаруживать симпатии, в которых не отдает себе отчета даже сам подозреваемый.

– Здесь, в лицее, действуют шпионы? – спросил я.

– Не думаю, что они здесь есть, но вероятность, так сказать, не исключена.

– Со шпионами или без них они допустили ошибку в отношении меня. Они забыли, что за мной стоят влиятельные люди, которые не позволят вышвырнуть меня на улицу, – объяснил я.

– Ты прав, – ответила директриса, – ты самый знатный из преподавателей. К тому же еще не было правительства, более благоприятного для кумовства. Покровительство сейчас распространилось настолько, что власти делают вид, будто борются с клановостью. Чтобы одурачить народ, они снимают с постов привилегированных. Это ли не повод для твоего увольнения? В общем, какими бы ни были причины, я разрешаю тебе приходить в лицей. Можешь оставаться здесь, пока тебя не вычеркнут из зарплатных ведомостей, если они вообще это сделают.

Наша директриса – кормилица с неиссякаемым запасом грудного молока. Из чувства благодарности мне захотелось прочитать «Амалию» и пересказать ей книгу. Однако я промолчал, чтобы не обидеть ее. А также отказался от продолжения работы в лицее, отвергнув государственное вымя.

В сопровождении свояченицы направляюсь в класс. Порыв ветра чудесным образом проскальзывает у нее между ног и раздувает платье. Подол распахивается, словно зонт, и Хулия, едва не взмыв на этих крыльях, прижимает ткань к бедрам. Была бы моя воля, я связал бы ей руки и отдал во власть ветра. Открывшиеся взору розовые трусики оживляют меня, вызывают мимолетное ликование, которое сразу же гаснет и уступает место досаде.

Я только что потерял идеальную работу. Пока я преподавал в лицее, у меня не было завистников: никто не горел желанием получать жалование, которое тает на глазах, словно мороженое в духовке. Находясь там, я гарантировано зарабатывал себе кубрик на небесах, поскольку на этой работе невозможно было поддаться соблазну растраты или коррупции. Моему сердцу не грозил инфаркт исполнительного директора, артериям – холестерин служащих, половым органам – олимпийский износ в ходе оргий. В любом другом заведении у тебя над душой стоят требовательные начальники. Здесь же имеешь дело с ученицами – академическими девственницами, чем меньше они знают, тем они довольнее. В офисе от твоего прогула директор свирепеет, в лицее ученицы будут молиться, чтобы тебя поместили в карантин. Если в этом месяце хирург вырвет у меня аппендикс, они потребуют, чтобы в следующем мне удалили миндалины, а еще через месяц – желчный пузырь. Они искренне радуются, если по воле рока, из-за забастовки или просто по моей лени занятие отменяется. Я полностью разделяю с ними это чувство. Цели наши совпадают. Мне приятно видеть их радостные лица, а девочки любят тех, кто заботится о том, чтобы они были довольны. Поэтому дарить им счастье так легко. Достаточно ставить отлично и христианкам, и язычницам. Постоянно переносить даты экзаменов. Никогда не контролировать посещаемость. Становиться близоруким в дни контрольных. От этих мелких благодеяний на их лицах всегда распускаются улыбки.

Заходим в класс. Я опоздал. Однако я не последний. Позади меня медленно и непоколебимо, как сборщики налогов, идут несколько учениц. Хулия садится на дальнюю скамейку. Слышны смешки и шепот.

Стучу по столу и произношу:

– Хочу сообщить, что я решил вам всем без исключения поставить отлично. Если вы заглянете в свое расписание, то увидите, что мы запланировали итоговую контрольную на вторник, пятнадцатое число. Можете его вычеркнуть. Я удостаиваю вас наилучшей оценки в меру персональных заслуг. За шестнадцать недель занятий вы не выучили ничего, вы представляете собой наиболее посредственный из виденных мною классов. Но поскольку даже Сократ желал всяческих благ тем, кто ничего не знает, и возвел незнание в ранг добродетели, я премирую вас за это качество. Взамен прошу вас об одолжении. Мне мешают на занятиях невнимательные ученицы. Поэтому я не держу здесь тех, кто предпочел бы подрумяниться этим солнечным днем во дворике. Мне хочется, чтобы свободу вкусили все, кто жаждет ею насладиться. Все идущие на поправку от сонной болезни. Недомогающие, которые живут, обстригая и подкармливая свои воспоминания. Все, кто страдает от менструальных колик. Те, кто до ужаса меня боится. Члены клуба влюбленных в профессора Отто, тающие от нежности, созерцая его через окно кабинета. Все пристрастившиеся грызть ногти. И остальные, кого я не назвал.

Девочки спешили покинуть класс. Я испугался, что кто-нибудь из них получит травму, пытаясь прорваться к двери. Можно было подумать, что в центре класса выпустили мышь-женоненавистницу. За партами осталась горстка учениц. Какая жалость. Я рассчитывал на коллективное дезертирство. Но не учел, что в каждом стаде есть паршивая овца. Сейчас мне совсем не хочется пересчитывать преданных мне лицеисток. Их меньше десятка. Предлагаю сесть кругом. Они волочат скамейки, опрокидывают стулья, царапают пол, пока не рассядутся правильно. Выхожу из-за кафедры и занимаю место рядом с Хулией, нарушая геометрическую фигуру.

– Постараюсь быть откровенным, – начал я, – позволю себе прекратить метать бисер перед свиньями и говорить начистоту. Мне было невыносимо вести у вас уроки, но я не подавал вида. Сегодня я покончу с молчанием. Положу конец лицемерию и признаюсь, как пропадает желание читать урок, когда ученицы с последней парты держат тебя за шута или с отчаянием смотрят на часы, как будто ты тетка, нагрянувшая некстати и отнимающая у них драгоценное время. Это несправедливо. Поменяемся ролями, чтобы я получил моральную компенсацию. Пусть одна из вас выйдет к доске и поделится с нами знаниями из своей любимой области: кулинарии, любвелогии или науке о сплетнях. Предлагаю дать фору первой вызвавшейся добровольно. Если никто не выйдет, придется выбирать новую учительницу голосованием.

Отвлекаюсь от девочек. Глаза, как влюбленные вороны, опускаются на бедра Хулии. Тем временем ученицы начинают путаный спор. Порядок устанавливается, когда они осознают богоданность свободных выборов. Однако моему демократическому духу уготовано предательство. В ходе контрреволюционного отступления они избрали меня в качестве учителя.

– Я отказываюсь. Никаких уловок. Объявляются новые выборы, – мои возражения, пронзительные поначалу выкрики, постепенно стихают. Должно быть, когда публика кричит бис, Хулио Иглесиас испытывает манию величия, подобную той, которая распирает сейчас мою грудь.

– Вы туго соображаете, – заявляю я. – Полагаете, что единственным человеком, способным учить вас, является преподаватель. Так же как и стоматолог, по-вашему, владеет искусством толкования кариеса, а священник – лучший специалист по небесному туризму. Вы ошибаетесь. Университетский диплом ни из кого не делает мастера своего дела. Для меня самым важным человеком в жизни, научившим меня большему, чем кто-либо, был двенадцатилетний головорез. Отец запрещал мне с ним общаться. Все матери в нашем квартале принимали меры предосторожности, чтобы их дети не попали под дурное влияние маленького разбойника. Они предостерегали своих детей, когда те сидели еще в колясках. Однако приемы, которые я перенял у Фелипе, способствовали моему развитию лучше, чем витаминные коктейли, рыбий жир и инъекции кальция.

Я рассказал им о трюках, которым меня научил Фелипе. Как воровать кур, чтобы ни хозяева, ни сами птицы этого не заметили. Где искать заводи, кишащие рыбой, жаждущей попасться на крючок. Как путешествовать по городу зайцем в грузовиках с тростником. Как никогда не проигрывать в карты. Можно ли выпить бутылку водки и не опьянеть? Фелипе мог. Также он был посвящен в тайны курения сигарет из травы, кукурузных волосков, газет и даже табака.

Я допустил ошибку, отправив его уроки в мусорную корзину. Он показал мне, что жизнь – это чужой сад, полный фруктовых деревьев, и нужно только набраться смелости, чтобы перемахнуть через забор и снять урожай. Я позабыл о его принципах и потратил впустую годы на учебу, как будто право существовать заслуживают на экзамене. Если бы я придерживался философии Фелипе, то был бы далеко отсюда, наслаждался ворованными манго и купался в диких лагунах.

Выйдя из лицея, я предложил Хулии выпить кофе. Дул приятный ветерок. Облака занавесили солнце.

– Мое мнение о тебе изменилось. Раньше я считала тебя невыносимым кретином, сейчас ты мне кажешься приятным кретином, – Хулия выразила свою зарождающуюся симпатию с полувосторженной улыбкой.

От присутствия на моем уроке у нее отключился мозг. Мне передалось ее состояние.

– Хотела бы я стать твоей ученицей. Послушав тебя сегодня, я поняла, что настоящие преподаватели рассказывают о намного более интересных вещах, чем теорема Пифагора. Учат воровать апельсины, например… Начиная с этого дня я буду ходить на твои занятия постоянно, – пообещала она, скорчив заговорщическую гримасу.

– К сожалению, я не могу удовлетворить твое желание. С сегодняшнего дня я больше не преподаватель. Меня уволили.

– Что за чушь! Почему они с тобой так поступили?

– Пришла телеграмма из Ла-Паса. Без объяснения причин.

– Бедный. Тебе, наверное, грустно.

– Нет. Знаешь почему? Потому что я никогда не был настоящим преподавателем. Поэтому тебе и понравился мой дидактический подход. Слово «дидактический» можешь взять в кавычки или вычеркнуть, потому что у меня нет квалификации и я никого ничему не учу. В этом секрет моего успеха и причина безразличия. Мне не жалко покинуть лицей, поскольку я никогда не был настоящим учителем.

Ее рука беспечно покоилась рядом с чашкой кофе. Как хочется погладить ее. Мне пришло в голову, что, если бы я схватил эту руку, словно сахарницу, Хулия не стала бы противиться. Но на полпути я пошел на попятную.

– Хулия, ты так и не объяснила, почему пришла в лицей.

– Я беспокоюсь за свою подругу Ольгу, – ответила она. – Рано или поздно ее изнасилуют. Уже два дня ей названивают по телефону так же, как мне.

– Они угрожают ей насилием?

– Нет. Этот тип ей зубы заговаривает. Повторяет до одурения, что любит ее. Мне он говорил то же самое. Это наверняка Алекс.

– Ты слышала его голос?

– Слышала. Это не голос Алекса и не голос моего тайного воздыхателя. Звучит совсем по-другому. Наглец меняет манеру говорить.

– Но если ты его не узнаёшь, если между этими голосами нет ничего общего, откуда тебе знать, что это Алекс?

– Я уверена, что это он, именно потому, что я его не узнаю. А не узнаю из-за того, что он притворяется. А притворяется он, так как с его стороны было бы некрасиво так нагло надоедать девушке.

Несколько секунд моя коленка под столом прикасалась к бедру Хулии. Я затаил дыхание. Моя конечность уперлась в ее плоть, устроилась в ней поудобнее и, довольная, уснула. Хулия убрала ноги. Твою мать!

Хулия не заметила вторжения. Она сосредоточенно продолжала рассказывать о странных телефонных звонках. От тревоги на ней не было лица, даже губы потеряли очертания. Как бы оно не превратилось в пустой овал. Я решил ее поддержать и позаботиться о том, чтобы Ольга была в безопасности. «Причин бояться Алекса нет, – сказал я. – Он находится в психиатрической лечебнице в Сукре, за сотни километров отсюда. Я поклялся лично запихнуть его в самолет Боливийских авиалиний, если семья не сдержала слова и не упекла его в больницу.

– Они повезут бедняжку в Сукре в смирительной рубашке. Страшно представить, – огорчилась Хулия.

– Связывать его необязательно. Укол парализующего препарата превратит его в статую. Чудодейственное средство.

– Не хочу знать, как над Алексом издеваются. Только не из-за меня.

– Тебя не отпускает чувство вины?

– Не всегда, Хонас. Я отдаюсь ему как хобби.

– Я был профессионалом в этом деле. В детстве мне приходилось нелегко. Я сочувствовал всему, что дышит. Отказывался от куриного мяса, потому что думал, что сжую мать своего любимого цыпленка. Не мог смотреть, как подстригают розовые кусты. Я думал, что растения чувствуют боль.

– Они действительно чувствуют. Я читала, – просветила меня Хулия.

– Не будь жестока, освободи меня от подробностей. Не хочу чувствовать себя убийцей, даря девушкам цветы.

Она схватила меня за кончик носа. От ее пальцев исходил аромат лаванды. С видом заговорщика она сказала:

– Зятек, не упоминал бы ты ни про цветы, ни про девушек в моем присутствии. Я ведь сплетница и могу рассказать все Талии… Неугомонный. Не забывай, ты только что превратился в безработного. Брось заигрывания. Лучше поищи новую работу.

– Зачем мне снова устраиваться на работу? У меня есть фотостудия.

– Хм, я и забыла. Помню, тебя захватывала фотография.

– Это мое тайное призвание. Я не афиширую свое пристрастие, чтобы меня не заставили им заниматься всерьез.

Впечатлительная Хулия прониклась моими словами. Ветер трепал ее волосы. Она слушала меня с легким отстранением, как слушают песни Мерседес Соса ^[18].

– Я тоже обожаю фотографию. Влюбилась в нее из-за одного фильма. Героиню изнасиловал циничный богач. У нее не было доказательств его вины. Она следила за ним несколько дней с маленьким фотоаппаратом, пока не сфотографировала в компрометирующей ситуации. Я смотрела этот фильм по телевизору. Хотя он меня не особо впечатлил.

– Странный фильм. Не припомню такой истории… Очевидно тот, кто его снял, не разбирается в искусстве фотографии. Представляешь себе Ван Гога, с палитрой и кистью выслеживающего преступника, чтобы написать его портрет? Для меня фотография никак не инструмент полицейского и не оружие частного детектива, ведущего слежку за неверными мужьями и женами.

Лишь закончив говорить, я понял, что, возможно, оскорбил Хулию. Ее интерес к фильму коренился в произошедшем с ней несчастье.

– Какие благородные суждения! Если сотрудничать с полицией для тебя зазорно, чем тогда планируешь заниматься? Снимать задницы ангелов?

– Нет. Я жажду снимать голых самок. У меня гипертяга к эротике. Ты не знала?

– Всегда так думала. У тебя лицо развратника, – сказала она с двусмысленной улыбкой.

– Не потерплю, чтобы ты обзывала меня развратником. Фотографировать обнаженное тело – это современное искусство в самом высоком понимании. Таким мужчинам, как я, недостаточно видеть красоту, которой женщины одаривают белый свет, мы хотим преподнести ее сервированной для наслаждения публики, – разговор становился все менее сухим и более открытым, как рот Хулии.

– А ты хорошо справляешься с сервировкой? – спросила Хулия.

– Она мне не интересна, я не люблю хвастаться. Мое единственное намерение – взволновать публику.

– Я пытаюсь понять уровень твоего профессионализма, потому что хочу у тебя учиться. Университет меня выматывает. Мне нужно хобби. Проявлять фотографии и тому подобное. Возьмешь меня в ученицы?

– Ты только что автоматически записалась на курс. Уроки прослушаешь в студии, – сказал я и пожалел, что так быстро согласился.

Женщинам нравится, чтобы их полировали безразличием. Нужно давать понять, что мы не спеша собираемся с мыслями, прежде чем вступить в разговор с ними.

– Спасибо тебе. Но сразу предупреждаю, позировать обнаженной я не буду, – заявила Хулия с серьезным видом.

– Я и не думал делать тебя своей моделью, – ответил я.

– Если все же тебе в голову придет крамольная мысль, то ты знаешь мой ответ, – подчеркнула она.

– Побереги красноречие, я никогда тебя о таком не попрошу.

– Никогда? Почему? Я некрасивая? – задала она провокационный вопрос.

– Твой недостаток в притягательности. Мне нужна худая, болезненная и измученная модель. В искусстве я ищу драматизм, плоть, истерзанную болью. Ты не обделена фигурой, весела и здорова. Мне не пригодишься. На обложке календаря в парикмахерской ты смотрелась бы великолепно. К сожалению, я не специализируюсь на таких портретах.

Улыбка слетела с ее губ. Взгляд стал растерянным, как в тот миг, когда она проиграла в соревновании по теннису.

– Предположим, у меня приключится хронический понос и через сто восемьдесят дней я превращусь в сухую и тощую жердь. Тогда ты пригласишь меня позировать?

– В состоянии скелета ты приблизишься к идеалу, который я ищу, – ответил я с воодушевлением.

– Даже если я исхудаю настолько, что превращусь в чахоточного дождевого червя, я все равно не приму твое предложение. Запомни это хорошенько своей чугунной башкой: Хулия не позирует обнаженной, – заявила она.

Я огорчился, сделал вид, что оценил шутку, и сменил тему.

Глава IX

Два дня назад к Талии вернулась мигрень. Она не жалуется. Страдает подозрительно молча, принимая цветные таблетки. Головная боль превращается в боязнь света. Талия прощается с солнцем. Закрывает двери и окна. В полумраке дом пропитывается влагой, и в нем плодятся микробы. В итоге Талия простывает. Из-за простуды притихшая мигрень снова дает о себе знать. Жена обмахивается веером из своих недугов, вырвать который у нее из рук под силу только волшебнику.

Уходя в лицей, я покидал дом без освещения. Вернувшись, вижу, что в нем света больше, чем в цирке, горящем всеми огнями. Талия выздоровела. Она весело меня спрашивает:

– Как дела?

– Превосходно.

– Какие новости?

– Ничего особенного… Меня выставили из лицея.

Талия довольна. Это увольнение – первый успех ее кампании по моей реабилитации. Ее рот слишком мал, чтобы выразить распирающее ее ликование. Радость Талии настолько велика, что я из скромности не решаюсь думать, что это я один ее так обрадовал. Наверное, у нее есть другие причины для восторга. Замечаю на ней зеленое летнее платье. В нем она всегда улыбается. То ли эта одежда ее так поднимает настроение, то ли она автоматически генерирует улыбку, чтобы хозяйка гармонично сочеталась с жизнерадостным цветом наряда.

Она оглушила меня звонким поцелуем в щеку, от которого мои барабанные перепонки еще долго сотрясались. И умчалась, чтобы сделать телефонный звонок, а затем пропала на кухне. Талия вернулась с двумя бокалами мартини, на дне стаканов торжественно покоились трупики черешен. Намек на секс?

– Не расстраивайся из-за случившегося. Нет худа без добра. Они тебе сделали одолжение. Завтра ты получишь должность, достойную тебя.

Она неуклюже плюхнулась мне на колени. Я понял, что жена намерена меня соблазнить. Ей не достает сноровки. Такая неловкость сведет попытку на нет. Она лишь становится угрозой для хрупких предметов. Ее страсть подобна лисице, проникшей в курятник.

Талия пролила мартини мне на рубашку. Ее ягодицы сдавили моего только что проснувшегося птенчика так крепко, что я испугался, как бы они его не задушили. Она поменяла позу, чем спасла мой пенис от гангрены. В момент облегчения, однако, она впилась в мои несчастные губы. В ее дыхании чувствовались карамель и алкоголь.

Удивительная женщина. Мартини вызвал в ней метаморфозы, сделал мастерицей бордельных дел. Но я не верил в ее профессионализм, который она стремилась продемонстрировать с таким рвением, что после первых ее ласк от моей рубашки отлетели пуговицы.

Звонок в дверь спас мою одежду от полного уничтожения. Пришли тесть с тещей.

– Не переживай о случившемся. Нет худа без добра, – утешила меня Ира дель Пасо-и-Тронкосо.

– Кому из вас принадлежат авторские права на советы? – шепнул я Талии. – Или это ты, дорогая, стащила у матери пословицу?

Ира и Патрокл ревностно беспокоились о нашем финансовом благополучии. Забота о нас была крестом, который они радостно несли. Без этой ноши они не смогли бы жить счастливо. Поэтому мы старались поддерживать запас проблем в хорошем состоянии и время от времени подкидывали родителям жены ту или иную неприятность для развлечения. Было бы несправедливо лишать их бессонницы, огорчений и головной боли по нашей вине.

Такие невзгоды, как мое увольнение, мобилизуют тестя с тещей, которые с помощью целого арсенала средств помощи спасают пострадавших. Способа сдержать их не существует. Из-за аллергии на доброту я реагировал на их вмешательства враждебным безразличием. Талия лезла из кожи вон, чтобы их отблагодарить.

Так и в этот раз она выбежала из гостиной и вернулась с подносом с четырьмя бокалами мартини. Не замолкая ни на минуту, Талия поставила его на стол и, хоть и не предложила напитки остальным, не забыла схватить свой бокал, из которого поминутно делала живительные глотки.

– Бьюсь об заклад, вы предложите мне работать в пирамиде, – высказал я свое предположение тестю.

– А я уверен, что ты отклонишь мое предложение, – ответил Патрокл.

– Тогда мы квиты, – заметил я. – Вы останетесь в выигрыше, так как я вам не нужен. Я не понимаю упрямства, с которым вы предлагаете мне работу, в то время как на вас уже трудится инженер из Бельгии.

– Инженер из Франции, – поправил он меня. – Я приказал ему сменить национальность. Его бельгийское происхождение не облагородит наше творение. Единственный известный мне бельгиец, заслуживающий уважения, – Эркюль Пуаро, который, если и существовал, то уже умер, а если был вымыслом, то тем более мертв. И поскольку Дрюу не сыщик, я намерен превратить его в такого же француза, какими были Эйфель, Брижит Бардо и Дорис Дэй.

– Дорис Дэй американка.

– Будет ею до тех пор, пока какой-нибудь чертов продюсер не устроит ей французское гражданство.

Патроклу нравилось, что я его злю. Наилучшим состоянием его души был гнев. Вспыльчивость в сочетании с командирским голосом лежали в основе его успеха, подпитываемого силой крика. То, что его рев не производил должного эффекта на Иру и дочерей, не в счет.

– У меня для тебя подарочек, – сообщил он мне и вытащил из сумки позолоченную пирамидку из металла, умещавшуюся на ладони.

Он перечислил некоторые из четырехсот семидесяти волшебных свойств, которыми обладал сувенир. Копилку она оплодотворит деньгами, а бесплодной женщине поможет зачать тройню. Она исцеляет от гайморита, геморроя, заражения крови и заворота кишок. Импотенту поможет поднять упавшее знамя, а сильным мира сего придаст свойства сатира. Кроме того, она будет охранять дом от незаконнорожденных детей и продавцов энциклопедий.

Этой ночью Талия, следуя советам из сопровождавшей пирамиду брошюры, поставила ее под брачное ложе. Она расположила ее по линии север – юг, в гармонии с положением Сириуса и Венеры. Силы любви призваны. Судя по ее томному голосу, стимулирование этими космическими афродизиаками для нее было излишним. Прилив лунной энергии она собиралась обрушить на меня. Но из-за плохого настроения я разрушил ее замысел беседой. Я обвинил ее в пособничестве родителям.

– Вы все сговорились, чтобы выкорчевать меня из лицея. Должно быть, вы воспользовались связями в Ла-Пасе. Теперь ты довольна? Добилась своего?

– Не будь несправедлив. Считаешь, мы способны на такую подлость? У тебя есть доказательства?

– Для меня очевидность заключается в отсутствии доказательств. Вам меня не обмануть. Запомни, я не стану играть по вашим правилам. Не обольщайся и не жди, что я соглашусь работать в банке.

Ночь мы проспали под прямым пирамидальным излучением. На следующий день я встал с кровати с горьким вкусом во рту. Талия поприветствовала меня убийственным предменструальным взглядом. Я выбросил пирамиду в мусор.

Первое занятие по фотографии было назначено на четыре часа. Я приехал в шесть. Я предполагал, что Хулия не придет. И поскольку мне не нравится высиживать собственные яйца, пока другие плюют на договоренности, я не явился на встречу. Терпеть не могу необязательных людей. Чтобы не злиться по пустякам, я не являюсь на встречи с ними.

Я зашел в студию. Андрес Таназаки, мой сотрудник, извинялся перед клиентом за задержку заказа.

– Сегодня заходила ваша свояченица, – сообщил он мне. – Она пришла в бешенство, не застав вас. У нее взрывной характер… Она попросила передать, чтобы вы засунули себе свои славные уроки фотографии, куда вздумается. Я ничего не понял.

Для меня послание было предельно ясным. Я зашел в кабинет и взял трубку телефона. Пока я набирал номер, Андрес в приемной выслушивал претензии другого клиента. Он отдал ему чужие фотографии. Мужчина заказал снимки с детского чаепития, а получил серию порнографических картинок. В конце концов он успокоился и вполне удовлетворился заменой. Андрес вырвал у него из рук эротические фотокарточки и вернул ему первоначальный заказ; держу пари, что голая девушка на фотографиях была его подружкой.

Трубку взяла сама Хулия.

– Ненавижу извинения по телефону, – сказала она.

– Не переживай. Я не стану требовать, чтобы ты оправдывалась за отсутствие терпения. Тебе нужно было подождать меня пятнадцать минут, – парировал я.

– Я целый час выслушивала комплименты твоего китайца.

– Японца, если быть точным.

– Будь он хоть вьетнамцем или корейцем, его комплименты были пресными и безвкусными, как их сладости из риса.

– Я передам ему, чтобы подбирал слова поострее, – пообещал я.

– Жду твоих извинений за прогул, – сказала она прямо.

– Я не пришел, потому что я думал, что ты не явишься. Ненавижу оставаться в дураках. Теперь, после того как ты продемонстрировала свою пунктуальность, я обязательно буду приходить.

– Знаешь, Хонас, как называется такая подозрительность?

– Реализм. Самолюбие.

– Она называется паранойя. Параноики всегда делают шаг назад, им кажется, что все вокруг к ним враждебно настроены.

– Ты изучаешь ветеринарию или психологию?

– Ветеринарию, нас учат иметь дело с такими, как ты.

На следующий день мы начали занятия. Было жалко проводить всю вторую половину дня в заточением в студии. Потерю драгоценного летнего времени Хулия компенсировала горячим желанием учиться и неуемным энтузиазмом. Меня забавляло происходящее. Я разобрал для нее фотоаппарат и рассказал о его электронной анатомии, функциях. «Это искусственный глаз, который улавливает изображение», – объяснял я. И старался очаровать ее светописью. Рисунок карандашами из света – дал я определение фотографии. Андрес, вошедший в этот момент в комнату, скептически улыбнулся. Он прерывал нас безо всякой на то причины. Когда я осознал его претензии на Хулию, то строго запретил вторгаться в кабинет без спросу.

– Не будь с ним суров. Ты мне напоминаешь папу, – сказала Хулия.

– Этот китаеза может и заревновать, – объяснил я.

– Заревновать кого?

– Тебя, меня, не важно кого. Раз у него есть свой кабинет, то нечего соваться в мой.

Ноги Хулии были настоящим соблазном. Не проходило и пяти минут, чтобы я украдкой не любовался ими. В то время как мои глаза ползли по ним вверх, кровь по всему телу испарялась, и я за секунду высыхал изнутри, словно виноградина, ставшая изюмом. В конце восхождения я горевал, что мои глаза не снабжены лазерами, которые позволили бы заглянуть глубже. Но впереди и без того угадывалось влажное приветливое ущелье.

Хулия выставляла свои бедра напоказ щедро и беззастенчиво, однако заботливо прикрывала их подолом, когда входил Андрес. Она слушала мои объяснения невнимательно. Ее рассеянность неожиданно сменялась рассказом об университетских делах, о прелести кастрации собак. Или она говорила о своих подругах, описывая их с нежностью – ретушь, которая не могла заставить меня забыть о том, как эти ангелочки ее эксплуатировали.

Я теряю счет дням, которые мы проводим вместе в студии. Она проникается доверием ко мне. Занимает более непринужденные позы, взору открывается продолжение ее бедер. Я огорчаюсь, когда она приходит не в юбке, поскольку теряю возможность следить за парадом ее трусиков. Каждый день она приходит в новых, их гамма насчитывает более двенадцати цветов. Иногда она делает откровенные признания.

– Расскажу – не поверишь. У меня паралич губ. После того как Алекс надо мною надругался, я никого не могу целовать в губы.

– Целуй в щеку, большинство проходимцев не заслуживают большего, – высказал я свое мнение.

– Сейчас за мной увивается кое-кто, и он мне нравится. Мы проводим вместе все выходные. У нас романтика, как в старинной любовной балладе. Мне хочется сблизиться с ним. Но когда наступает такой момент, во мне просыпается отвращение.

– И тебя это беспокоит, Хулия? Должно быть, твой кавалер походит на Квазимодо. Тогда понятно, почему ты его отвергаешь.

– Не говори глупостей. Он милый. Умный. Привлекательнее тебя. Хорошо зарабатывает.

– Хулия, я за километр вижу, что Алекс спровоцировал в тебе неприязнь ко всем мужчинам. Хочешь мой совет? Когда в следующий раз твой карамельный принц полезет целоваться, вместо поцелуя укуси его. Ты моментально преодолеешь свой паралич.

Походы в студию показали мне, на какую участь я обрек бизнес. Японец превратил эти квадратные метры в свои личные владения. Мое присутствие его раздражало. Только недостаток смелости мешал ему подсластить мой кофе цианидом. Однако открыто проявлять неудовольствие он не решался, ведя себя до приторности приветливо и льстиво. Он постоянно предлагал свою помощь, его покорность выводила меня из себя. В отместку я попросил показать мне счета.

– Таназаки, много ли мы заработали в этом месяце?

– Мы ничего не заработали и ничего не потеряли. Все как всегда.

– Говоря откровенно, мы увязли в болоте, – сказал я, повысив голос. – Отгадай, в чем причина застоя?

– Все благодаря моей финансовой смекалке, – объяснил Андрес. – Во время экономического кризиса, когда вчерашние богачи теряют свои состояния, закрывают фабрики и магазины, а предприниматели замышляют самоубийство, наш бизнес благодаря моему руководству продолжает существовать.

– Я другого мнения. Мы не развиваемся, потому что ты фальшивый японец, одна видимость камикадзе. Тебе недостает главных качеств твоей нации. Ты даже по-испански говоришь без японского акцента. Клиентов этот факт деморализует. Они ждут, что язык у тебя будет заплетаться. К японцу, говорящему с уморительным произношением, они прониклись бы безграничным доверием.

– Я не японец, я нисэй ^[19], сын эмигрантов, – возмутился Андрес.

– Наша паства в таких тонкостях не разбирается. Другой твой недостаток: ты не знаешь карате. Любой доходяга влепит тебе пощечину. От азиата требуется умение убивать неприятелей секретными приемами.

– Чтобы сеньол был лад, пойду в академию калате, – ответил Андрес в духе дипломатов Страны восходящего солнца, чем спасся от увольнения.

После этого разговора Андрес смирился с моим присутствием в студии. Это было несложно, места для двоих хватало с лихвой. Студия располагалась в доме, размеры которого превосходили наши потребности. Я не подыскивал место поменьше, поскольку с самого начала аренду платил тесть. В передних залах мы принимали клиентов, в глубине дома устроили темную комнату. Кроме того, мы оборудовали два кабинета, кухню, где Андрес готовил кофе, и комнату двусмысленного назначения – с кроватью, где мой неутомимый работник обхаживал своих гейш. Еще нашлось место для склада, утробу которого мы быстро набили всякой мелочью, и в этой среде в результате генетических мутаций вывелась белая разновидность тараканов.

Когда мы сняли дом, зимой потолок в нем протекал в десятках мест, а летом в него проникала жара и обезвоживала постояльцев. Строитель починил крышу и герметично заделал все помещения, чтобы можно было установить кондиционер. В итоге потолок сейчас мокрый круглый год, а когда кондиционеры выходят из строя, жаре в этом доме могут позавидовать плавильные печи.

В один из дней, когда мы занимались техникой проявки, Хулия пришла с новостью:

– Ольгу изнасиловали.

Стоявшая рядом подруга, бледная и прямая, как свеча, поправила ее:

– На самом деле я не знаю, изнасиловали меня или нет.

– И да, и нет, – ответила Хулия.

– В итоге он с ней занимался сексом или объяснял диалектику? – попробовал я выяснить. Они встревоженно посмотрели на меня, и я сменил тон: – Успокойтесь. Сейчас разберемся. Скажите мне, где, черт побери, произошла эта мерзость.

– У Ольги дома. Там перед входом есть глухой коридор между двумя дверьми. Она столкнулась с Алексом на улице, и он ее проводил до этого коридора. Ей в голову не могло прийти, что Алекс набросится на нее. В трех метрах от них родители Ольги смотрели по телевизору «Рабыню Изауру».

– Как подло! Сочувствую, – пролепетал я.

– Не сочувствуй понапрасну. Мы не знаем, произошло изнасилование или нет.

Мне следовало ответить: «Соболезную. Ты пропустила самую интересную серию». На этом тема была бы закрыта. Однако я настойчиво жал на одну и ту же кнопку:

– Какой ужас! Должно быть, он накормил тебя наркотиками.

– Он не давал мне наркотиков. Посмотрел на меня пристально и снял все ниже пояса. Больше ничего конкретного не помню.

– Наверняка шок вызвал у тебя потерю памяти, – предположил я.

– Возможно, да, возможно, нет. У меня в голове куча картинок, но они не кажутся настоящими. Думаю, что они возникли из-за паники, чтобы заполнить пустоту в моем сознании.

– Тогда сконцентрируйся на тех ненастоящих воспоминаниях, которые не покидают тебя, и ответь, изнасиловал ли он тебя в этом полусне.

– Я этого тоже не знаю. Меня никогда в жизни не насиловали. У меня нет опыта, чтобы судить.

Ольга хотела сказать, что не знает, сохранила ли она девственность. Целомудрие до вступления в брак было для нее крайне важно. Утрата невинности повлекла бы за собой смену жизненной роли. До этого момента она виртуозно справлялась с амплуа непорочной девы. Даже когда сидела, она держала ноги вместе. Никогда не использовала гинекологические тампоны, игнорируя уверения рекламы в их безвредности. Она научилась мастерски произносить слово «нет» – энергично и безапелляционно. Если она вытаскивала занозы из пальца влюбленного в нее парня, его кожа никогда не воспалялась. Этот влюбленный убеждался в ее недоступности так крепко, что в итоге она сама проникалась к нему неподкупным уважением. Даже если бы Ольга задыхалась в его объятиях, как рыба, вынутая из воды, он прекратил бы свое наступление за секунду до ее капитуляции. Видимо, чистота Ольги, как кружка из небьющегося фаянса, сама себе гарантировала свое существование, упади она хоть сто раз на пол, она не разбилась бы.

Ольга во многом походила на Хулию, однако признавала сходство, только если утверждалось обратное: это Хулия выглядит как Ольга. Спор разрешился бы ответом на вопрос: кто родился оригиналом, а кто копией? Но ответить на него никто не мог. Они обе претендовали на первое место. Конечно же, в сходстве были свои мелкие радости. Ольга наполнялась гордостью, глядя на окруженную поклонниками подругу, на ее хитрое личико с кокетливо спадающей на него челкой. Ведь из зеркала на нее смотрела Хулия. Однако созерцание схожего отражения ее огорчало, поскольку свидетельствовало о границах ее привлекательности. Она постоянно натыкалась на лицо двойника, как на бесконечную стену. Проклиная их сходство, Ольга обвиняла Хулию в том, что она подражает ей в одежде, копирует ее внешность и даже пытается украсть душу. Справившись с раздражением, она наглым образом покупала такие же вещи, как у Хулии. При этом она не раздумывала о масштабах совершаемого подлога, а как будто возвращала себе то, что другая у нее отняла.

Отец Ольги, суровый и предприимчивый коммерсант, одевал всех модников города в своем элитарном бутике. Управлять делами ему помогала жена, пережженная блондинка, совершившая в своей жизни всего одну ошибку: мужчину, за которого она вышла замуж, она наделила несуществующими качествами. Когда на нее обрушились климактерические метаморфозы, она позволила себе в первый и единственный раз в жизни развеяться, изменив мужу с его поставщиком. «Почему, черт возьми, я раньше этого не сделала?» – спросила она себя. Тем же вечером она присела у кровати пятнадцатилетней дочери и дала ей наставление:

– Не выходи замуж девственницей. Это самый ценный совет, который я могу тебе дать.

– Почему, мама?

– Потому что я вышла замуж девственницей и не перестаю в этом раскаиваться. Ты будешь обречена хлебать куриный бульон всю жизнь, даже не понюхав других блюд.

Ольга воспротивилась совету матери. В то время как ее подружки становились жертвами эпидемии абортов, на которых наживались подпольные гинекологи, она оберегала свою невинность, как бабочку с хрупкими крыльями. «Я не отдамся, пока не выйду замуж. Будь он хоть принц Уэльский. А замуж я выйду, только когда закончу университет». Обучение она, похоже, завершит только ко второму пришествию, когда в университете закончится год забастовок и за ним год оккупации военными. Несмотря на это, она не испытывала недостатка в терпеливых поклонниках, которые придерживались строгих правил ухаживания, сидя в гостиной и опустошая винный погреб семейства, разорение которого прижимистый отец втайне оплакивал. С годами она осознала, что чересчур категорично отвергла совет матери, и теперь горевала оттого, что очередной воздыхатель, застегнув ширинку, покидает ее распаленную и нетронутую. Как дать им понять, что она изменилась? Как показать мужчинам свою благосклонность к горяченькому? Ее кампания за чистоту была настолько успешной, что она вконец потеряла надежду увидеть, как на ее балкон взбирается какой-нибудь бесстыдник, чтобы обжечь ее страстными поцелуями. К сожалению, она убедила всех в своей холодности. Лишь безумного Алекса не сдержали сделанные ею ранее заявления. Поэтому произошедшее привело ее в замешательство. «Изнасиловал… не изнасиловал… Чуть-чуть… Очень… Совсем не изнасиловал?» Самым живым воспоминанием (оно ее больше всего и запутало) были слова Алекса, которые он ей нашептывал без остановки: «Я тебя люблю, Хулия. Я тебя люблю, Хулия».

Ольга незаметно для себя предъявляла нам обвинения. Хулия сжимала губы, мучаясь от угрызений совести, потому что скрыла от всех агрессию Алекса. Знай Ольга о том, что с ней случилось, она была бы осмотрительнее. Половина ответственности лежала на мне, поскольку я не проследил за тем, чтобы семья Алекса отправила его в сумасшедший дом на Сатурне. Между нами была Ольга, бледная, с неожиданно восторженной и робкой улыбкой, словно девочка, которой только что выдернули первый молочный зуб.

Я взял инициативу в свои руки.

– У меня есть друг-гинеколог. Эстебан. Разреши ему осмотреть тебя. Он определит, была ты изнасилована или нет.

– Меня уже осмотрела монахиня, которая служит медсестрой. Она с математической точностью все подсчитала. Сказала, что я на шестьдесят процентов девственница и на сорок процентов женщина, познавшая мужчину.

– Она ничего не понимает в этом деле, – возмутился я. – Такие вещи в процентах не измеряются. Это как рак – он или есть, или его нет.

– Ты прав, – сказала Ольга, – проверим, прежде чем рыдать. Пойдем к твоему другу.

Кабинет Эстебана был пуст. Заканчивался один из тех бесплодных дней, когда он просил небо помочь ему и послать какой-нибудь куртизанке рак матки, а другой воспаление яичников. На случай если Всевышний покровительствовал программам по охране здоровья, Эстебан молил его не переусердствовать, напоминая, что, кроме болезней, он создал еще и врачей.

После того как мы объяснили ему суть проблемы, он остался наедине с Ольгой в смотровой. Я заметил, что девочка испугалась гинекологического стола с подколенниками, которые должны удерживать ее ноги раздвинутыми.

Мы сидели в зале ожидания, перелистывая омерзительные медицинские журналы. Меня не удивило бы, если бы у всех пациенток Эстебана наблюдался общий симптом – рвота, ведь для того, чтобы вынести пять минут кошмарного чтива, нужен желудок, как у крокодила.

Ольга выбежала улыбаясь. От радости она забыла застегнуть молнию на брюках.

– Какое счастье! Ничего не произошло. Я целая и невредимая.

Я вошел в кабинет прикинуться, что собираюсь заплатить за осмотр, зная, что Эстебан скажет: «Не обижай меня! С друзей денег не берут».

– Ты не представляешь, какое облегчение ты подарил этой девочке, – сказал я.

– Очень даже представляю. Если бы я сказал ей правду, она сошла бы с ума.

– Какую правду?

– Что ее девственная плева полностью разорвана. Разрыв свежий, еще не успел зажить. Этот тип сделал свое дело, – объяснил Эстебан.

– Почему ты ей соврал? Разве не лучше было сказать правду?

– Мы, врачи, не только лечим, но и предупреждаем болезни. Ольга такая невинная и настолько ценит свою девственность, что, думаю, если бы я подтвердил ее дефлорацию, она совершила бы самоубийство или впала в истерику. Скрыв от нее горькую правду, я провел профилактику, – заявил Эстебан.

С этими словами он встал и принял важный вид, как если бы получал в этот момент награду из рук самого Гиппократа.

Глава X

Я терпеть не мог котов до тех пор, пока один из них не сблизил нас с Хулией. Это было существо неопределенной породы, малолетний уничтожитель обивки, о существовании которого я догадывался, только когда замечал запах кошачьего дерьма в гараже.

Случилось вот что. Во вторник полвторого дня Хулия пришла к нам, чтобы поговорить серьезно с Талией. В семействе Дель Пасо-и-Тронкосо принято наставлять более слабых членов клана на путь истинный. Каждый раз, когда Талия с головой погружалась в болезни, ее навещал представитель рода с целью прочитать проповедь длиной не меньше пасхального богослужения.

Их филиппики не воскрешали Талию, скорее, наоборот, угнетали. Однако они настойчиво продолжали свои наставления, сравнивая их со слабительным, которое сначала причиняет дискомфорт больному, а затем его исцеляет.

– Никогда не видела такой немощи. И ты называешь себя социальным работником. Если бы кто-то из твоих подопечных увидел тебя, сразу же поменял бы опекуншу. Как ты собираешься помогать людям, если сама не можешь справиться со своими болячками?

В комнате слышится кошачье мяуканье. Я читаю Кортасара. Рядом со мной Талия расчесывается резкими движениями. В зеркале отражается ее до жестокости безразличное лицо. Она не осознает степени своего гнева – поняв, насколько зла на самом деле, она выбежала бы на улицу, оставив сестру наедине с ее нравоучениями. Талия решает сдержать ярость и завершить макияж. Не так давно она завела привычку разукрашивать себя, когда отправляется на работу. Она собралась вернуть к жизни свое либидо? Я был бы не против, походи она на вульгарную проститутку, однако пока что она напоминает программистку-любительницу.

Талия целует меня. Помада с фруктовым вкусом. Яблоко или виноград? Раздается стук каблуков, она вышла на улицу, но эхо ее шагов еще гуляет по дому. Мне неинтересно знать, пошла ли она на работу или отправилась бродить по магазинам. Дома Хулия и я, только мы. Я перебираю темы для разговора. Дар речи меня покинул. Хулия в дурном настроении. Сегодня она проснулась не в себе. Лучше бы сбежать от нее, чего доброго обрушится на первого встречного. Уповаю на то, что она израсходовала весь запас негодования на Талию.

– Слышишь котика? Где он? Наверное, от голода плачет. Вы его кормите вообще?

Я думал, Хулия не любит домашних животных. Но это обессиленное мяуканье разжалобило бы маршала Геринга. Вездесущие попискивание просто витает в воздухе, как будто его издает неприкаянный призрак семейства кошачьих.

Мы заглянули под кровать, в гардеробную, в туалет. Никаких следов. Шум доносится с заднего дворика. Заходим туда, мяуканье усиливается. Оно исходит из канализации. Понимаю, в чем дело. Вода из этой части дома отводится в главный двор по трубе, открытой с одной стороны и перегороженной решеткой с другой. Животное забралось туда через вход и прошло по ней до перекрытого выхода. Вернуться оно не смогло. За решеткой виднелась кошачья голова.

– Пойдем во двор. Если он вошел с той стороны, то и выйдет там же. Мы будем звать его у конца трубы, чтобы он понял, куда возвращаться, – предложила Хулия и спросила меня затем: – Как зовут котика?

Никогда не интересовался, отзывается ли эта тварь на какое-нибудь имя. Я наскоро окрестил его:

– Петуния.

– Петуния? Как странно. Я думала, это кот, а не кошка.

– Это кот, но он расхаживает такой кокетливой женственной походкой, что я не удержался от соблазна дать ему кличку, соответствующую его наклонностям, – бесстыдно оклеветал я кота.

– Петуния, иди сюда, вернись, родной, – звала Хулия и слышала в ответ только отчаянное мяу-мяу. Я не понимал, почему зверь отказывался покидать трубу: в знак протеста против обращения его в другую ориентацию или в силу невозможности развернуться, потому что он, как мотоцикл, не способен передвигаться задним ходом.

Хулия звала его, пока не охрипла. Я видел в ее лице доброту, неподдельную, настоящую. Ее дружелюбие не было лишено эгоизма, чувства превосходства над простыми смертными, но ее самолюбие было детским и самозабвенным. Возможно, Хулия угадала в злоключении животного то же опрометчивое безрассудство, с которым она попадала в любовные перипетии. Как она не похожа на меня! Как мне не достает ее чистоты! Если бы мне вздумалось загрустить, то моя зрелость задушила бы печаль, а ее остатки развеяла бы похоть.

Мне было ясно, что кот не выберется из трубы и умрет там от голода. Вывод: ружейным выстрелом положить конец мучениям животного. Следствие: через сутки дом провоняет тухлятиной.

– А что, если позвонить пожарным? – предложила Хулия.

«Пожарным ни за что», – подумал я. Мне представился сюжет в воскресном выпуске новостей: «Пожарные спасли домашнего любимца милой девушки».

Мелкобуржуазная, приторная до тошноты история.

Печаль Хулии возбудила мои нейроны, и они предложили самое простое решение: «Сломай металлическую решетку на конце стока и вытащи кота».

Перегородка выдержала всего три удара лопатой. Но кот, смалодушничав, попятился назад, что заставило меня на секунду усомниться в возможности его спасения и затем засунуть руку в трубу по локоть. Я извлек зверька наружу и вручил его Хулии как плюшевого медвежонка.

Хулия плачет без остановки, как мать, родившая еле живого младенца, которого акушерка вернула к жизни шлепком по заду. Котенок, прижатый к ее груди, мотает головой, спасаясь от льющихся на него слез.

Я подхожу к ним. Неуклюже глажу Петунию по голове. Я лицемер. Хожу кругами, мне не знакома тактика прямого нападения. Моя рука соскальзывает с кошачьей головы на левую руку Хулии и медленно опускается в притворном обмороке. Беру ее кисть в свою. Наши пальцы сплетаются. Остаюсь в этом положении несколько мгновений. Переглядываемся с котом, мы с ним из одной шайки.

Что-то неправильное есть в том, чтобы держать руку Хулии. Ничто не говорит о взаимности, моя попытка бесплодна. Я как пес, вцепившийся в пластмассовую кость. Хуже всего то, что я ощущаю, как дико потею. От меня воняет старым козлом.

И почему мои потовые железы не вырабатывают одеколон?

Она тоже вспотела, но лишенной запаха жидкостью. Я обнимаю ее за плечи. Она не падает в обморок из-за исходящего от меня запаха. Он ей кажется мужественным? Обнявшись, мы идем в дом. Мы забыли, что там Эмилия. К счастью, в этот момент домработница сражалась с грязными тарелками. Она не догадывалась, что в нескольких метрах от нее мы втроем (Хулия с котенком на коленях и я, приобнявший ее) целомудренно уселись на диван, изображая Святое семейство, склонившееся над яслями. В этом святилище только мои грязные мысли отравляли атмосферу. Внутренний голос мне нашептывал: «Идиот, не расслабляйся. Почему бы тебе не впиться в ее губы?»

Оказавшись перед альтернативой – продолжить невинные объятия или броситься в бой, – я не смел пошевелить и пальцем. Я склонялся к варианту получить все или ничего одним броском. А что, если она меня укусит? Не стоит забывать о ее фобии поцелуев. «У меня на кончике языка лекарство от твоих страхов», – сказал я про себя. А она, вместо того чтобы попробовать на вкус мои губы, вытягивает свои к коту и говорит: «Молоком пахнет». Молоком? От него? Он несколько месяцев уже не сосет кошку.

Я потерял голову хуже озабоченной обезьяны. Весь день идиотская улыбка не сходила с моего лица. От меня несло любовью, я сделался глупым и размяк. Стервятники из этого семейства почуяли мою слабость и спикировали на останки умершего во мне джентльмена. Они думают, что каким-то чудом он воскрес? Вероятно, поскольку, испытывая мою снисходительность, они пичкают меня вакансиями, от которых не так-то просто увернуться. Наверняка они решили: если позволим ему месяц бездельничать, то он никогда не захочет работать. С намерением воспрепятствовать этому, они организовали мне встречу с директором Банка интеграции.

Я отправился на собеседование. Приближался полдень. В банке я не встретил ни души. Недостаток клиентов? Все ушли на обед? Я с наслаждением прошелся по чистому, навощенному и сверкающему полу, редко приходится ступать по зеркалам. Полная тишина, никто из сотрудников не поднимает головы. На них белые рубашки и синие галстуки. Напоминают летчиков преуспевающей авиакомпании.

Кабинет директора на третьем этаже, его охраняет строгая секретарша.

– Я хочу поговорить с директором.

– Сеньор Канес уехал в Панаму. Вы по какому вопросу?

– Меня зовут Хонас Ларрива. У меня назначена с ним встреча.

– Вы будущий юрисконсульт?

«Надеюсь, нет», – подумал я, улыбнувшись ей в знак согласия.

– Вас примет заместитель директора. Подождите немного.

Пятнадцать минут я сидел не шелохнувшись в стерильном помещении в компании секретарши, еще более молчаливой, чем восковая фигура.

Мне надоело ждать, и я спросил:

– Заместитель директора придет или нет?

– Он задерживается. Ушел на обед вместе с секретаршей. Иногда они запаздывают, понимаете? – разговор становится интересным. – Но его заменяет заместитель по вопросам внешней торговли, поговорите с ним.

Она позвонила некоему сеньору Мартинесу. Без результатов.

– Заместителя по вопросам внешней торговли сегодня нет на работе. Его укусила собака, у которой подозревают бешенство. Сейчас он пытается ее поймать. Но его заменяет руководитель кредитного отдела.

Она сделала еще один звонок и объяснила:

– Меня заверили, что его нет в кабинете, но я подозреваю, что его секретарша мне соврала. Он утверждает кредитные заявки, он нарасхват и часто прячется от людей.

– А его кто-нибудь заменяет?

– Конечно. У нас в банке непосредственные подчиненные исполняют обязанности отсутствующего на работе начальства. Как в армии. Сейчас позвоню…

– Не стоит беспокоиться. Лучше я пойду домой. В качестве своего представителя я отправлю к вам садовника. Назначьте ему встречу с охранником. Уверен, что они друг с другом договорятся.

Я поспешно вышел из кабинета. Пол в холле был таким гладким, что я не смог сдержать желания добраться до выхода движениями конькобежца. Никто из сотрудников не поднял головы.

Чтобы рассказать о случившемся в тот день, я бесконечно упорядочиваю, кромсаю и тасую свои воспоминания, но по-настоящему выразительной картины не получается. В своей памяти я воскрешал этот эпизод столько раз, что он истерся. Боюсь, события в моем рассказе разворачиваются менее красочно, чем цветок лайма. Однако в красках или нет, я обязан выставить его на обозрение.

После спасения котенка исчезла естественность в отношениях с Хулией. Я изо всех сил пытался произвести на нее впечатление. Подарил ей альбом с фотографиями из фильма «Билитис» ^[20], который мы листали вместе. Показывал ей портреты героев и пересказывал сюжет. От созерцания этих обнаженных, полных поэзии тел я пришел в восторг и принялся с упоением рассказывать о каждом кадре, как если бы они были сделаны мною, будто в меня вселился дух автора и я начал транслировать его мысли.

– Знаешь, в чем секрет удачного кадра с обнаженной женщиной? Нужно превратить камеру в пенис. Вглядись в эти фотографии. У автора камера – пенис, на некоторых он как мягкая кисть, на других – агрессивный аппарат, как фаллос у Попая ^[21].

Лесбийский уклон книги разочаровал и разозлил Хулию больше, чем мое напыщенное красноречие. Она вспылила:

– Не заговаривай мне зубы. Ты врешь, ты мастер фотографировать глоткой, а не камерой. Когда ты говорил, что вернешься к своему призванию, я думала, это серьезное решение. Со временем я разочаровалась. Ты никогда ничего не будешь делать. Ты собирался посвятить себя искусству обнаженной фотографии? Верится с трудом! Где ты прячешь своих моделей? – спросила она с жестокостью обезумевшей матери.

На ней были облегающие джинсы и голубая блузка.

– Ты еще увидишь моделей, стоящих в очереди, чтобы позировать мне.

В моем инфантильном ответе угадывалась нанесенная самолюбию рана.

– Куплю билет в первый ряд, чтобы посмотреть, как они будут маршировать, – иронизировала она.

– Ты убиваешь мое вдохновение, Хулия. Ты как закваска, которую нужно держать подальше от молока, чтобы оно не скисло.

– Я буду шпионить через окно. Хочу посмотреть на твоих Джоконд, на этих бледных и тощих дамочек.

– Я вас познакомлю.

– Должно быть, они красотки, каких свет не видывал. Туберкулез женщинам к лицу.

– В прошлом веке туберкулезницы были в цене. Вспомни хотя бы даму с камелиями.

– Сейчас тебе без нее не обойтись, Хонас. Разве ты не видишь, что я хочу помочь тебе? Я все отдала бы, чтобы превратиться в вяленую треску и участвовать в твоем начинании. Но не могу, я в два раза толще… Хоть я понимаю, что ты сгораешь от желания предложить мне позировать перед камерой.

– И в мыслях не было. На самом деле ты для меня теоретик в области позирования.

– Какая прелесть! Думаешь, у меня совсем нет опыта?

– Уверяю тебя, красоваться в бикини перед десятком лицемеров в закрытом клубе совсем не то, что выставлять себя напоказ голышом в свете прожекторов.

Хулия, взбесившись окончательно, спросила:

– Чего тебя еще нужно? Чтобы у меня был опыт занятий эксгибиционизмом в кабаре?

– Чтобы ты осознала свою неопытность, соплячка. Перестань корчить из себя всезнайку. Нельзя понять, как устроен мир, прочитав два романа Франсуазы Саган.

– Если я соплячка, то ты лицемер, который не может набраться смелости попросить меня позировать.

– Я тебя прошу об этом, Хулия.

– Видишь? Я с самого начала говорила, что все закончится тем, что ты пригласишь меня участвовать в своей порнографии.

– Я пригласил тебя, надеясь, что ты откажешься. Можешь с наслаждением ответить мне «нет». Так ты утолишь свое нарциссическое тщеславие.

– Ты ошибаешься, потому что я на самом деле готова позировать. Только при одном условии: не ниже пояса.

– Включая пупок?

– Пупок – это граница.

– Слава богу. Для меня женщина без пупка все равно что собака без хвоста – неполноценная.

– Другое требование: будешь снимать на полароид, никаких негативов.

– Хорошо.

– Ты сделаешь только одну фотографию, которую никому не покажешь.

– Клянусь.

– Съемка будет происходить в совершенно темной комнате.

– Это невозможно. Без света не бывает фотографий.

– У тебя что, вспышки нет?

– От яркого света у тебя получится испуганное лицо. Не хотелось бы, чтобы ты была похожа на невесту Франкенштейна в брачную ночь.

Она сняла блузку. Бюстгальтера на ней не было. Она улыбнулась, и ее губы растянулись в блаженстве. Ее груди были нежными и нетронутыми, как шарики мороженого. Бикини и лето оставили на ее груди следы, купальник наградил ее двумя белоснежными треугольниками, вокруг которых солнце вывело бронзовые круги. Я не мог оторвать взгляд от сосков – детских, розовых, без волос и родинок, на которых не было даже клейма страстных покусываний. Они, в отличие от сосков зрелых женщин, не походили на клубнику, ровные, покрытые той же нежной кожей, что и юные губы.

Если бы Хулия уменьшилась до этой пары сосков, я был бы несказанно рад, молока, которое я потягивал бы из них, хватило бы, чтобы пережить самую суровую зиму. Я с радостью провел бы рядом с ними не один год, как поросенок, присосавшийся к волшебной свиноматке. Ее округлости провоцировали; голубые вены, груди, как налившиеся апельсины, сливались в образ женщины, которую я вожделел. Груди ее обладали индивидуальностью, независимостью и голосом; если бы я заговорил с ними, они бы мне ответили, если бы я привел их в ЗАГС, регистратор бы нас поженил.

Однако получившаяся фотография меня не устроила. Привыкнув к «Никону», я позабыл об ограничениях мгновенной фотографии. Не имея возможности подобрать свет, настроить диафрагму и выдержку, я потерпел неудачу. В таких скромных условиях запечатлеть привлекательность Хулии было – все равно что охотиться на феникса с пращей.

Вначале я чуть было не упустил свой шанс. Когда она обнажила бюст и улыбнулась, меня бросило в дрожь. Чтобы совладать с собственным телом, я сделал несколько глубоких вдохов и даже испугался, что исчерпал весь запас воздуха в комнате и что Хулия умрет от удушья. К счастью, в одно мгновение я унял свои нервы, и на ее долю осталась порция кислорода. Я уже не дрожал, когда вытянул вперед руку и начал ласкать ее левый сосок. Я осознал резкость собственных движений, неуклюжесть, и постарался быть мягче. Под подушечками моих пальцев трепетало ее сердце. Ее губы, сухие и покорные, казались мне чрезмерно большими. Я целовал их с чувством, будто прикасался ртом к большому грейпфруту. Проникнув в ее рот, мой язык уперся в ее уснувший язык. Я облизывал его, пока не разбудил. И вот они принялись весело играть друг с другом.

Она несчетное количество раз повторяла «нет». Если бы я к ней прислушался, то остановил бы свое наступление после первого же поцелуя. Моя рука на ее голой спине натолкнулась на новое «нет». И когда я расстегивал ширинку на ее джинсах, металлический шорох слился с протяжным: «Пожалуйста, нет». Мне пришлось потрудиться, чтобы стянуть с нее узкие штаны, в то время как ее усталое, измученное «нет» крепко, как клеем, держало ткань на бедрах. Когда моя рука добралась до ее лобка, этот кустик зацвел: «Нам нельзя этого делать». Лицо Хулии все шире и шире расплывалось в неге, губы растворялись и горели жаром, в ней что-то разрасталось, словно огромная лупа приближала ее лицо к моему.

В миг, когда она осознала, что совершенно обнажена, она произнесла:

– Отпусти меня, пожалуйста.

А я попросил ее:

– Не будь жестока, дай мне войти в тебя совсем на чуть-чуть.

Я овладел ею с трудом. Промахнулся и вверх, и вниз. Я встретил сопротивление там, где должна была находиться девственная плева, как если бы Хулия была невинной, словно невидимый привратник упорно преграждал мне вход. Я нежно надавил и вошел в нее с силой, чем вызвал последнее «нет», жалобное и блаженное.

Мы закончили, оставив на столе запах гениталий. Шанель номер пять природной страсти. Влажные пятна на ковре. Исходивший от Хулии аромат секса усилился, потому что я изверг семя ей на живот. Я не знал, пользуется ли она контрацептивами, и не хотел рисковать.

Выйдя из студии, мы отправились перекусить гамбургерами. О случившемся мы не говорили.

Глава XI

Теща позвонила, чтобы узнать:

– Как все прошло в банке?

– Ужасно.

– Ты поговорил с директором?

– Ни с ним, ни с чистильщиком обуви на углу. Меня никто не принял.

– Замечательно. Тогда я займусь этим делом.

В банке на меня всем было наплевать. Такое безразличие подстегнуло мою тещу. Она симпатизирует недотепам, которые не способны завязать собственные шнурки. Например, она обожает Вуди Аллена, мечтает подавать ему костыли. Рядом с беспомощными Ира становится нужной, ей отрадно налаживать их жизнь.

Мою тещу зовут Ира, когда я с ней познакомился, мне ее представили как Ираси. Ее удостоверение личности разоблачает оба этих имени. В документе значится: Ирасема Лопес дель Пасо-и-Тронкосо. Она ампутировала половину своего имени, поскольку терпеть не может слова длиной более пяти букв.

«Пока кто-нибудь произносит всю вереницу моих фамилий, я могу устроить себе сиесту. Я что, солитер, чтобы иметь настолько длинное прозвище?»

Ира изящная женщина, не нуждающаяся в элегантных нарядах, чтобы быть красивой. Она воспитывает в себе шарм. Однако возраст заставляет ее инвестировать в одежду, крема, омолаживающие зелья. Ее кожа, светлая, как у жителей Средиземноморья, контрастно сочетается с черными стриженными под мальчишку волосами. Когда она смеется, вокруг ее глаз раскрывается веер морщинок. Улыбка старит ее на десять лет. Чтобы не платить так дорого, она держится серьезно и высокомерно. Ира гордится своими глазами осенне-зеленого цвета, которые в силу генетического эгоизма не передались ее дочерям. Она требует, чтобы Талия подарила ей внуков, которые унаследуют этот недобрый блеск во взгляде.

Ира ставит себя выше дочерей: она более женственная, более зрелая, более настойчивая, чем они. Ее разбирает гордость от превосходства над двумя прелестными девушками. Затмевая их, она спасается от зависти к своим крошкам. Однако в то же время ей страшно доминировать, она боится их ненависти. Ненависти настолько потаенной, что сами девочки о ней не догадываются, настолько сильной, что маскируется под маской привязанности.

Друзья видят ее терзания из-за материнского долга. Чтобы польстить ей, они говорят: «Ты похожа на сестру, а не на мать своих дочерей». Ей противна такая лесть, поскольку у Патрокла она вызывает приступы ярости, от которой он теряет дар речи. В один миг он стареет на двести лет и становится немногословным собеседником, будто прожил мафусаилов век.

Подозреваю, Ира предпочла бы быть мачехой своим дочерям. Тогда семейный очаг превратился бы в честный ринг. Без обязанности любить друг друга они могли бы искренне друг друга ненавидеть. Это было бы настоящее искусство вражды. Отравить девочек стаканом теплого молока. Раздавить тарантулов, которых дочки запустили в ее сапоги. Талия не отнимала бы у нее время своими неизвестными науке болезнями. И Хулия не трепала бы ей нервы, позволяя подружкам себя эксплуатировать.

Однако этого никогда не произойдет. Их отношения всегда будут неизменны. Дочери будут держать ее в напряжении, раздражении, страхе и желании обороняться, а она будет следить за тем, чтобы мир не обидел ее пташек. Потому что Ира их любит. Ее волчья любовь все усложняет. Судьба наградила ее даром царя Мидаса, только наоборот: кто бы к ней ни прикоснулся, становился слабым, неврастеничным и беспомощным. «А когда я буду нуждаться в помощи, кто обо мне позаботится?»

Если ей не докучает Талия, ее донимает Хулия.

– Хулия, твоя машина не ночевала дома.

– Я одолжила ее Сильвии.

– Так же, как и синее платье, и серьги, которые тебе подарила бабушка.

– Точно, – победоносно подтвердила Хулия.

– Ты мне можешь объяснить, зачем Сильвии понадобилась твоя машина на всю ночь?

– Чтобы съездить в «Аэропорт».

– В аэропорт? Она кого-то встречала?

– Не прикидывайся святой, мама. Даже монахини из Санта-Аны знают, что «Аэропорт» – это название мотеля.

– Но люди увидят твой «датсан» и подумают, что это наведываешься туда ты, а не она.

– Ничего подобного. Все знают, что Сильвия ездит на моей машине.

– Ты пребываешь в иллюзиях. Думаешь, Сильвия доверила бы тебе свою машину, если бы она тебе понадобилась? – спросила Ира.

– У нее нет машины. А если бы она ее купила, я не стала бы просить, потому что мне нравится ездить на своей, – объяснила Хулия.

– Какая щедрость! Поздравляю. Но хотя бы имей в виду, что они не просто одалживают у тебя вещи, они их ломают. В прошлом месяце одна твоя подружка помяла «датсан» и не оплатила ремонт.

– Это была Соня. Она собиралась заплатить механику. Я не позволила.

– Ты с ума сошла? Ты отказалась от оплаты ремонта? – вдруг узнала сбитая с толку Ира.

– Мы с Соней друг друга не перевариваем, – объяснила Хулия. – Мне захотелось поиграть в Кристину Онассис и пренебречь ее деньгами. Я ее унизила. Она до сих пор не оправилась от оскорбления.

– Раз так, то я тебе запрещаю хвастаться нашим благосостоянием. Почему бы тебе, вместо того чтобы пренебрегать деньгами своей подруги, не начать презирать наши?

– Ни за что. Я от вас не отрекусь. Разве незаметно, что я вас люблю?

– Лучше разозлись на нас немного. Так, чтобы сэкономить нам пару песо.

– Что за скряжничество, мама! Мне обидно слышать такое, я ведь родилась в богатейшей семье этой провинции… Я вам никогда не прощу, что вы не захотели попотеть еще немного, чтобы сделать нас мультимиллионерами. Сейчас у меня был бы свой самолет, не говоря уже об автомобилях и яхтах. Представляешь меня рядом со Сильвестром Сталлоне?

– Он не вынес бы твоего нрава. И поскольку наша фамилия не Онассис, я забираю у тебя машину на неделю. Чтобы ты научилась ценить то, что имеешь, – вынесла приговор мать.

Ира не сомневается, что завтра Патрокл вернет Хулии ключи от машины. Как ее воспитывать в таких условиях? Патрокл ведет себя мягко с дочерями и жестоко с остальными смертными за пределами семьи, с ними он беспощаден. Чрезмерный альтруизм жены беспокоит Патрокла, он не может допустить, чтобы она обрушивала свое сочувствие на молодых мужчин. Сердце Патрокла терзала заинтересованность, которую Ира проявила к Сиро, его подчиненному, он так и не понял, флиртовала она с этим парнем или выказывала таким образом материнскую заботу. Он предпочел не вникать в подробности. Ему советовали уволить подозреваемого, но он этого не сделал. Сиро ушел сам. Одни говорили, что он не захотел взбираться вверх по карьерной лестнице через кровать хозяйки, другие, что он оскорбился безосновательными слухами. Были и те, кто утверждал, что он влюбился в грубияна-водителя, который удовлетворял его истинные желания. Правду знает только Ира.

Мы с Хулией стали любовниками. Но никогда не говорили о нашей связи. В течение двадцати трех часов и пятидесяти минут мы вели себя как двое знакомых, а в оставшиеся десять минут, изголодавшись, страстно тискали друг друга. Курс фотографии мы не прервали. С еще заметным неумением Хулия начала проявлять фотографии, получая приемлемые снимки. Я со всей серьезностью исполнял роль маэстро. Однако в разгар занятия я укладывал ее на ковер. Через минуту нас окружали кучки одежды, разбросанной по полу. Прежде чем приступать к делу, я, исходя из педагогических соображений, заканчивал урок. После мы занимались любовью. От нашего пыла ковер покрывался влажными пятнами – единственными уликами нашего акта, росой, которую осушала жара и происхождение которой бесхитростный наблюдатель объяснил бы каплями с потолка, которые в отсутствие дождя загадочным образом орошали комнату.

Чтобы не повредить спину Хулии, я купил большую разноцветную подушку, на которую она откидывалась молча, жуя жвачку, с задранным подолом и покорным взглядом. Она с готовностью выставляла напоказ свою вульву, как будто нещадная жара заставляла ее охлаждаться. Я устремлялся к развилке между ее ног и подозревал, что Хулии, должно быть, все равно, порыв ли ветра, какой-нибудь кот или я вылизываю ей влагалище. После оргазма она вставала и оправляла платье, жуя жвачку, не произнося ни слова, как если бы только что закончила мастурбировать и вновь села за учебник.

Секс для Хулии был чем-то вроде эпизодов из сновидений, вмонтированных в череду дневных событий. Если бы ее мать зашла в комнату без предупреждения, между ними завязался бы такой разговор:

– Дочка! Что ты делаешь голая на полу рядом с зятем?

– Голая? Я?

– Ты не заметила? Посмотри на себя!

– И правда… Ты не поверишь, но мне приснилось, что я только что разделась.

– Но Хонас тоже в чем мать родила.

– Именно. В моем сне мы сняли одежду друг с друга.

– Какой позор!

– А потом пришла ты и начала меня ругать. Я почувствовала себя последней развратницей. И решила проснуться.

– Как остроумно! Проснуться от чего?

– Помоги мне, мама. Ущипни меня, чтобы я вспомнила, – попросила бы Хулия, расплакавшись.

Такая очная ставка никогда не состоится, так как из соображений безопасности я закрываю кабинет на ключ. Только выбив дверь, Ира застукала бы нас. Между тем никто ничего не подозревал. Ни моя, ни ее жизнь не изменились. Хулия встречалась с воспитанными мальчиками, которых презирала. Я продолжал брюзжать и выказывать недовольство, скрывая при этом свое счастье, как кот, который ворует припасы из кладовой и выблевывает съеденное, чтобы не выдать себя, растолстев.

Дурачить других мы вправе, однако нет прощения тому, что мы сами от себя скрываем нашу связь. Мы можем заняться сексом, когда нам вздумается, но разговоры о нем – табу… Что порождает загадочные диалоги.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, Хонас.

– Скажи.

– Они до сих пор не наступили.

– А когда ты их ждешь?

– Ждала три дня назад.

– Не волнуйся. Даже зарплата задерживается… и никто не переживает.

– Раньше все было вовремя.

– В чем может быть причина?

– Возможно, запаздывают из-за жары.

– Так и есть! В эти дни на улице такое пекло.

– Да, весь последний месяц.

– С сегодняшнего дня будем лучше соблюдать меры предосторожности.

– Для чего?

– Для того, чтобы жара не нанесла вреда твоему здоровью.

– А что, если они больше не наступят?

– Наступят, пусть и с опозданием в девять месяцев. Это как чек с неуказанной суммой. Рано или поздно его отзовут. Я вижу, что ты переживаешь.

– Это из-за неуверенности?

– Наверняка. Чтобы быть уверенной, со следующего месяца начни принимать таблетки.

– Не буду.

– Не веди себя как ребенок. Если хочешь, чтобы они настали вовремя, пользуйся соответствующими средствами.

– Я не веду себя как ребенок. Таблетки застревают у меня в горле. Выпью, только если ты мне раздобудешь их в форме сиропа.

– Дело в том, что это единственный медикамент, пробники которого для детей не выпускают. Есть детский аспирин, детский парацетамол и так далее, все, кроме этого продукта. Но я выясню в аптеке, существует ли суспензия. Лучше взять со вкусом апельсина?

– Вкус апельсина самый приятный.

Мне надоело пустословие. Я усадил ее к себе на колени и принялся объяснять:

– Девочка моя, я мужчина, ты женщина, мы существа с гениталиями, мы не оскопленные ангелы, как показывает наше поведение. Ты, должно быть, заметила, что уже месяц как я регулярно вхожу в тебя. Ты, наверное, также обратила внимание на белую жидкость, которую выделяет мой организм. К сожалению, это молочко обладает роковой способностью делать детей. В общем, ты или принимаешь таблетки, или покупаешь колыбельку. И вот что еще: я устал от твоего молчания. Большинство влюбленных, кроме совокупления, комментируют произошедшее, что, конечно, не так интересно, как сам процесс, но не менее важно.

– Дело в том, что мне жутко стыдно, – объяснила Хулия.

– Ты переживаешь, что спишь с мужем своей сестры?

– Нет, об этом никто никогда не узнает. Мне стыдно оттого, что ты видишь мой пупок, он выпуклый. Наверное, он кажется тебе мерзким и противоестественным.

– Мне нравится твой пупок, Хулия, не переживай. Меня огорчает твоя пассивность. Когда я занимаюсь с тобой любовью, мне кажется, что я тебя насилую, пользуюсь тобой.

– Какое совпадение! – произнесла Хулия изумленно. – В день, когда я первый раз позировала, мне приснилось, что орангутанг с огромным толстым членом вошел в меня. Он кончил и взобрался на дерево. И когда начал резвиться в ветвях, я разглядела в нем тебя.

– Что за ерунда! Не забывай, на самом деле тебя изнасиловал Алекс, со мной ты занялась любовью, поддавшись порыву страсти.

Она покраснела и объяснила, смущаясь:

– Прости, я ни в чем тебя не обвиняю. Но мои чувства не в ладу с логикой. Когда Алекс надругался надо мной, я почувствовала себя проституткой, в глубине души я корю себя за соучастие, хотя прекрасно осознаю, что я его не провоцировала. С тобой я, наоборот, чувствую себя невинной жертвой. Когда мы обнимаемся, мне кажется, что ты меня насилуешь. Я не сопротивляюсь, когда ты мной обладаешь, я принимаю тебя с удовольствием, но не по своей воле… Разумеется, на самом деле ты не пользуешься мной, но в глубине души я воспринимаю тебя как угрозу. Понимаешь?

– Не понимаю, – ответил я.

– Я не знаю, как объяснить. Я запуталась. Что мне делать?

– Выкинь из головы все эти странные переживания.

– Это невозможно. Я никогда не умела управлять своими чувствами… Но хочу, чтобы ты знал: ты мне очень нравишься.

– Спасибо. Это первые лестные слова, которые я от тебя слышу. Ведь если судья прочтет твой дневник, то приговорит меня к пятидесяти годам тюрьмы.

– Я буду навещать тебя по выходным, – пообещала она с добротой в голосе.

– Лучше сожги дневник и никому не рассказывай о своих фантазиях.

Глава XII

Мой предшественник на посту в Банке интеграции, доктор Гумусио, был мастером рассеянности. Покидая банк, он забыл в кабинете множество своих вещей. По наследству мне достались три полотенца с его инициалами, газовая зажигалка с гравировкой «От А… с любовью для А…», полдюжины презервативов, один из которых был вынут из упаковки, последняя чашка кофе, которую ему подали, но он к ней так и не притронулся, и секретарша по имени Арминда, на четвертом месяце беременности.

– Что произошло с твоим экс-шефом? Его выбросили в окно? – спросил я у девушки.

– Абель был спонтанным человеком. Он прочитал в гороскопе, что должен изменить свою жизнь и сразу же оставил работу.

– Перешел в другой банк?

– Нет. Он торгует фальшивыми долларами на улице Либертад. Дела у него идут очень хорошо.

Засмеявшись, она продемонстрировала белые зубы, улыбку, которая отвечает «да» на любую просьбу, на любое обещание. У Арминды были большие черные глаза с притворным близоруким прищуром и шелковистые волосы, отливающие ночным небом. В общем, девушка, в которую легко влюбиться.

Присутствие Арминды меня немного смутило. С неуклюжей поспешностью я принялся очищать кабинет от собственности Гумусио. В каталожном ящике я обнаружил капроновые колготки, розовые трусики и бюстгальтер.

– Доктор Гумусио был трансвеститом? – спросил я у Арминды.

– Не был, – ответила она. – Это мои вещи. Несколько месяцев назад в банке было так много работы, что я переодевалась прямо здесь, чтобы сэкономить время.

– Понятно, – ответил я.

Так же тепло, как секретарша, меня встретили и остальные работники банка. Ни для кого не было секретом, что меня взяли на работу не из-за победы в конкурсе на замещение должности, а по знакомству. Все понимали, что счастливчик, вышедший в финал конкурса, – эффективный всезнайка, который вот-вот кого-то подсидит. Я же не угрожал ничьей безопасности на рабочем месте. Они могли продолжать заниматься любовью друг с другом без опасений.

Банк интеграции обходился честно со своими сотрудниками. Премии выдавались за заслуги. Кадровая политика заведения оберегала вышестоящих начальников и ложилась ярмом на подчиненных. Тот, кто зарабатывал меньше, работал больше, и наоборот. Кассиры, секретари, курьеры и рецепционисты захлебывались в делах. Первый эшелон был в полной зависимости от группы уполномоченных, чья работа сводилась к тому, чтобы критиковать, контролировать и делать несчастными подчиненных. За уполномоченными наблюдали вышестоящие руководители, которые, в свою очередь, подчинялись заместителям директора, учтивым топ-менеджерам, в чьи обязанности входило ужинать с важными инвесторами и ухаживать за секретаршами. Чем важнее был начальник, тем красивее была его секретарша. Банком управлял генеральный директор. Его власть была настолько абсолютной, что ему не приходилось ею пользоваться. Пять раз в неделю он играл в гольф. Спорт помогал ему приводить мысли в порядок, чтобы принимать серьезные решения. При этом он так глубоко погружался в транс, что до принятия решений дело никогда не доходило. Он перекладывал свои полномочия на первого, кто заходил в его кабинет.

В ящиках письменного стола Гумусио скопились кипы тщательно составленных документов, на которых не хватало печатей и подписей. В них отражалось текущее состояние дел банка. Изучая их, я спрашивал себя, почему он их хранил, не пуская в дело. Я подписал три из них и передал Арминде, чтобы она отправила их по почте.

– Какая работоспособность! – похвалила меня девушка.

– То ли еще будет, когда заработают все мои турбины, – пригрозил я, воодушевившись.

В награду за мое усердие она постоянно готовила кофе. От кофеина в желудке пекло, а глаза не закрывались еще два дня.

Приехали Ольга с Хулией. С высоты председательского кресла они показались мне как никогда капризными и инфантильными. Чтобы не противоречить моему впечатлению, они принялись вести себя как две школьницы. Стучали по кнопкам пишущей машинки, как будто играли на пианино. Подрисовали рожки на портрете видного государственного деятеля. Хулия надела на голову бюстгальтер, забытый Арминдой. Ольга повязала как галстук колготки вокруг шеи.

– Невероятно, – выдохнула Хулия. – У тебя физиономия юриста. Ты внушаешь уверенность. Уверенность в том, что тебе нельзя доверять.

– Никогда не представляла тебя деловым и серьезным, – призналась Ольга. – Я рада, что ты изменился.

– Ольга мне не поверила, когда я ей сказала, что ты решил заняться своей профессией.

– Дело в том, что мне нужен адвокат.

– Тебе крупно повезло, Ольга. Ты станешь первой клиенткой Хонаса. Выкладывай, что стряслось.

Свет, фильтрованный оконным стеклом, освещал левые стороны лиц обеих, правые закрывали розоватые тени. Они сидели в соседних креслах, Хулия будто вторила Ольге световым эхом. Ревел кондиционер.

– Я хочу, чтобы ты упрятал в тюрьму своего друга Эстебана, – попросила Ольга.

– В чем ты его обвиняешь?

– В лишении меня девственности гинекологическими инструментами во время осмотра. Медикам вообще доверяться нельзя… Он меня заверил, что я сохранила невинность. Но нервозность, с которой он меня убеждал, навела меня на подозрение. Я сходила к другому врачу, и он подтвердил, что девственная плева разорвана.

– Он не лишал тебя девственности. Он солгал, что ты по-прежнему чиста, чтобы ты не расстроилась, – объяснил я ей.

– Так и знала, что ты будешь его защищать. Но если ты мне не поможешь, я найду другого адвокатишку. Этот безответственный коновал все равно сядет за решетку.

– Судья расхохочется от твоих требований. Кто в наши дни беспокоится о таких анатомических мелочах?

– Я беспокоюсь, – ответила Ольга. – И не хочу, чтобы об этом узнала мама. Она будет прыгать от радости, если ей скажут. Я не перенесу ее одобрения за то, что повела себя как хорошая девочка и потеряла невинность, как она мне посоветовала.

– Сходите на прием к моему коллеге Ликургу. Он специалист по девичьим бедам. Уверен, он вас сориентирует. По договору, я не имею права вести сторонние дела, – солгал я.

– Ликург – это не тот ли бесстыдник, в конторе у которого практиковалась Сильвия? Она нам рассказывала, как пинала его по левой ноге, когда он пытался схватить ее за грудь. Это он?

– Он самый, – подтвердила Хулия.

– Тогда не пойду, – заявила Ольга.

– Сходи к пластическому хирургу. Он вернет тебе невинность, – посоветовал я.

– Я хочу, чтобы этого гинеколога расстреляли.

– Тогда поговори с Ликургом. Если он не отыщет законного способа отомстить (а его точно нет, поскольку врач ни в чем не виноват), он сам вызовется ликвидировать Эстебана. За деньги Ликург вставит в задницу свечу самому дьяволу.

– К сожалению, я не выношу конкистадориков, распускающих руки, – заявила Ольга.

– Если он будет к тебе приставать, пни его по правой ноге, – предложил я.

– А почему не по левой?

– Потому что он до сих пор не выздоровел после общения с Сильвией. Или тебе хочется работать с адвокатом-инвалидом?

– Предпочитаю такого, который быстро бегает. Если он проиграет дело, ему придется спасаться от меня.

Довольные, они встали и направились в контору Ликурга.

Глава XIII

– Только посмотри, кто участвует в конкурсе «Мисс Боливия», – сказал он.

– Я ее не знаю. Но она восхитительна. Даже если найдутся брюнетки пороскошнее, она все равно не останется незамеченной, – ответил я и, снизив голос, поинтересовался: – Ваша подружка?

– Нет у меня подружек. Это дочка самого влиятельного толкача страны… Эти преступники заправляют во всех сферах общества. Завтра они примутся назначать судей, устанавливать свои бюсты на площадях, устраивать венчание своим дочерям в соборах. Нужно их остановить.

– Деньги правят миром. Вы сами проповедовали эту истину, – напомнил я ему.

Патрокл пребывал в печали. В течение нескольких недель досада не сходила с его лица. Причина была в том, что никто не осознавал общественной значимости возводимого им Великого Мавзолея. О сооружении пирамиды сообщалось всего в двух газетах, на внутренних полосах. За исключением двадцати строк лестных отзывов о проекте, материалы дискредитировали начинание. Один шутник пожаловался в мэрию, и в воскресенье вышла третья статья:

«Мэрия изучает дело о строительстве тайного кладбища».

Журналист писал: «По непроверенным данным, за городом ведется строительство частного кладбища. Такая инициатива не удивляет. В эпоху эпидемии банкротств капиталисты взялись, что вполне объяснимо, за неосвоенный бизнес – смерть. И преуспели в нем, заметив раньше властей, что на городском кладбище не осталось мест.

Через пару лет нам, горожанам, придется прибегать к услугам частного погоста. И если его владельцы назначат высокую цену за свою работу, как это часто бывает в бизнесе, мы окажемся в печальном положении. Могила перестанет быть вечным пристанищем для бедных. Тем, кого экономический кризис растерзал при жизни, не спастись от социальной обреченности и после смерти. Им придется подписывать долговые обязательства, которые закабалят их семьи на веки вечные».

– Эта статья – проделка завистников. Весь город знает, что я строю не частное кладбище, а мавзолей для своей семьи, – объяснял Патрокл руководителю администрации муниципального округа.

Чиновник курил без остановки и раздумывал над вариантами решения проблемы. Он изучил все уставы, нормативы и процедуры и не обнаружил ни строчки, где речь шла бы о пирамидах. Как узаконить строительство? Какой налог применить? Прежде всего он решил классифицировать сооружение. Сложная задача. Пирамида – это частная постройка общественного назначения, доступ к которой будут иметь лишь отдельные лица, возведенная в отдаленном месте и предусматривающая право запрета на вход в нее посторонним и нежелательным лицам. С такими характеристиками она попадала в редкую категорию, где значились эксклюзивные бордели.

К Патроклу направили ничего не подозревающего инспектора, который полагал, что идет на встречу с хозяином дома терпимости.

– Я пришел, чтобы проверить соблюдение санитарно-гигиенических норм и правил безопасности в заведении, – поставил он в известность Патрокла.

– Проверяйте, сколько заблагорассудится.

– У сооружения странная форма, – заметил специалист, лысый и сухопарый мужчина.

– Мы возводим египетскую пирамиду, гигантскую гробницу, – объяснил Патрокл.

– Как оригинально, никогда еще не видел пирамид, – ответил инспектор, подумав: «Пару лет назад достаточно было повесить красный фонарь на двери борделя, чтобы привлечь клиентов. А теперь тратят состояния на декорации».

– Покажите мне на плане помещение, где у вас будут девочки, – с живым интересом попросил инспектор.

– Если вы имеете в виду моих дочерей, то я молюсь, чтобы они никогда не переступили этот порог. Однако поскольку они не властны над законами природы, я молю Бога, чтобы этот момент наступил как можно позже… Как бы то ни было, камера, где будут располагаться покойники или покойницы, появится в этом месте.

– Покойники?

– Конечно. Я намерен воздвигнуть самый прекрасный альков для мертвых. Мои покойники будут лежать в самой элегантной спальне, которая не снилась ни одному фараону, – хвастался Патрокл.

– Меня удивляет то, как развивается наш город, – заявил этот мелкий чиновник. – Я читал, что похожие заведения работают в далеких мегаполисах. Никогда не подумал бы, что у нас в стране найдутся любители таких развлечений.

– Развлечением это не назовешь. Но мы обязаны вернуть достоинство нашим умершим. Обращаться с ними так же ласково, как с живыми… Вас – а вы кажетесь мне человеком, знающим толк в этих делах, – я приглашу на церемонию открытия.

– Спасибо, конечно, но я не могу принять ваше приглашение. Я человек нормальных наклонностей. В некрофилии я не силен. Предпочитаю заниматься любовью с живыми. Не поймите меня неправильно. Я вас не критикую. В наши дни бордель с мертвецами, должно быть, нормальное явление.

– Дрюу, это насекомое назвало меня извращенцем. Как мне с ним поступить?

– Не знаю, – ответил Дрюу, – давайте спросим у прораба.

Прораб сказал:

– Я бы его кастрировал. Но я очень жестокий, лучше передать его кому-нибудь из строителей. Флорес, ты бы его как наказал?

– Плюнул бы ему в рожу, – вынес вердикт строитель.

– Плюнь на него, Дрюу, – сказал Патрокл.

– Плюнь на этого убогого, – дал распоряжение Дрюу прорабу.

– Плюнь на этого сеньора, – приказал прораб строителю, который тотчас изверг три плевка в лицо инспектору.

– Было время, когда ни одна чиновничья морда не смела смотреть мне в глаза, – заметил брезгливо Патрокл.

После расправы над невиновным гордыня Патрокла не унялась. Его феодальный характер требовал победы в настоящей битве. Именно поэтому он развернул целый крестовый поход против толкачей. На ежегодном собрании клуба он обнажил клыки и добился запрета на членство в организации для торговцев кокаином и исключения из нее тех ловкачей, кто сумел туда проникнуть.

Поскольку профессия наркоторговца в удостоверении личности не указывается, он разработал ориентировку, чтобы их можно было с легкостью идентифицировать.

Толкачом признавался любой субъект, разбогатевший быстро и без усилий, за исключением почтенных горожан, добившихся процветания на ниве политики. Приметы: ношение толстых золотых цепей и массивных колец индивидуумами, которых воры никогда не грабят. Тонированные стекла автомобилей также наводят на подозрение о торговле кокаином. В целях проверки необходимо выплеснуть ведро воды на лобовое стекло, если оно станет прозрачным, то владелец машины просто свинья, а не толкач. Внесению в черный список также подлежат те, кто часто летает в Колумбию, Мексику или Майами первым классом за счет приглашающей стороны и при этом не работает ни в правительстве, ни в МВФ.

Следствие необходимо назначать в отношении завсегдатаев ресторанов, которые громогласно требуют специального обслуживания. В отношении того, кто живет в окружении полчищ друзей, беспрестанно смеющихся его пресным шуткам, в то время как тот платит за всех. В отношении субъектов, которых никогда не преследуют кредиторы. И, наконец, в отношении всякого чрезмерно счастливого человека.

После принятия этой резолюции Патрокл продолжил кампанию в других клубах, братствах и ассоциациях. «Обработаем моральным инсектицидом окружение уважаемых людей» – гласил его девиз.

Вышесказанное убедило уважаемых людей в том, что Патрокл не всегда стремился к наживе. На самом деле он не был чистым прагматиком. Его меркантилизм сглаживался дозированной духовностью. Из книг он знал, что даже Харон не спешил мочить весла, не получив монету, и потому верил, что святой Петр берет деньги за проход через небесные врата.

Его вера в сверхъестественные силы обнаружилась, когда он посоветовал Талии посетить последователей спиритизма. Врачи не справлялись с ее болячками. И одно спиритическое общество за умеренную плату взялось излечить капризную душу моей жены.

Их сеансы проходили по средам и пятницам в семь вечера. Зал был застелен коврами, уставлен массивной мебелью и украшен репродукциями картин Гойи. В центре стол, окруженный шестью стульями. Предзакатное солнце с трудом пробивалось сквозь шторы и рисовало на полу чахлые прямоугольники, над которыми дрожали частички света.

Стол служил посадочной площадкой для духов. Вокруг него рассаживались медиумы. Соглядатаи, которым запрещено приближаться, в тишине, не смея ни кашлянуть, ни вздохнуть, следили за церемонией на почтенном расстоянии.

Я хорошо помню Талию в тот единственный раз, когда сопроводил ее на сеанс. Она слегка дрожала и внешне казалась сосредоточенной, на самом деле сдерживая позывы к мочеиспусканию, которые на нее накатывали в моменты испуга. Она сжимала руку молодого брюнета, сидевшего слева, и руку толстушки справа от нее. Шесть участников сеанса замкнули жуткий круг, более похожий на иллюстрацию к каббале.

Целью ритуала было установление контакта с душами, преследовавшими Талию. Для того чтобы они явились, участники старались создать гостеприимную атмосферу, которая не смутила бы даже самого робкого духа.

По прошествии трех сеансов выяснилось, что Талия не работает на общую цель. Наставлений медиума сосредоточиться и открыться астральному воздействию было недостаточно. Моя боязливая супруга не поспевала за группой. В то время как остальные пятеро участников погружались в транс, она прикрывала глаза и сквозь щелочки век всматривалась в полумрак. Она не решалась ввериться темноте. Талия боялась, что весь этот спектакль окажется правдой и перед ней на самом деле появятся затаившие на нее зло духи.

Между тем на стол приземлялись и там располагались странные духи. Суета напоминала толкучку в аэропорту. Однако сущность, измучившая Талию, не спустилась даже на парашюте. Несомненно, эзотерики имели дело с редко заглядывающим в наш мир духом.

На четырнадцатом сеансе молодой брюнет, сидевший слева от Талии, вошел в транс и неожиданно заговорил на латыни. Его речь была насыщена словами «kiries» и «dominus» ^[22], как если бы он служил мессу. Неприкаянный римский патриций?

Поэт Вергилий? Они попросили духа назвать себя. Сменив латынь на испанский, брюнет поведал, что был португальским монахом, полюбившим Талию двумя столетиями ранее. Они познакомились в Испании, и к тому моменту он уже поклялся хранить верность Богу, а она – никогда не бывавшему дома мужу. Через какое-то время они поддались искушению измены. Спустя несколько месяцев дама поняла, что любит мужа. Она потребовала от служителя культа разорвать их связь, но тот отказался. И не просто отказался, а принялся шантажировать ее обещанием рассказать об измене мужу, если расстанется с ней. Отчаявшись от горя, женщина назначила ему свидание в лесу в шалаше. Когда любовник заснул, исполнив свою роль, она подожгла их любовное гнездышко. От монаха остались лишь головешки.

Но страсть несчастного была настолько сильна, что он принял даже собственную смерть, отказавшись возвращаться в круг перевоплощений, и преследовал Талию с нерыцарским намерением отомстить ей за выходку. Я всегда говорил, что моя жена не умеет выбирать друзей.

Двести лет спустя жена, к моему изумлению, вместо того чтобы отрешиться от своего прошлого, подружилась с молодым медиумом. Опасная ситуация, поскольку этот тип представлялся то земным воплощением влюбленного в нее монаха, то им самим в новой реинкарнации. С какой целью Талия сблизилась с ним? Возможно, она хотела получить прощение от бывшего возлюбленного за шалости с огнем. Или же, что не имело отношения к эзотерике, она хотела найти себе преданного собеседника.

У Лусио, упомянутого медиума, были круги под глазами, кустистые брови, мрачное лицо. Черты его были изящны и приятны, он походил на скромного старомодного поэта.

Талия пригласила Лусио на ужин. Парень пришел к нам вместе с подружкой, бледной газелью, похожей на несостоявшуюся пианистку, которая гармонично смотрелась с Лусио. Мы разговорились. Он искренне признался:

– Я рад, что вы не против дружбы между вашей женой и мной. Другой муж не понял бы. Я даже опасался приходить сегодня.

– Мое смущение сильнее твоей боязни, – ответил я. – Не забывай, что ты познакомился с ней раньше меня. У тебя фора в двести лет. Или ты думаешь, я не знаю о вашей интрижке в далеком прошлом?

Лусио покраснел. Подружка засмеялась. Темперамент у нее был менее меланхоличный, чем у ее спутника.

Чтобы сделать мне приятное, юный медиум уверил меня:

– Хочу сказать вам, со всем уважением, у вас замечательная жена.

– Не суди по внешности, – предупредил я его. – С тех пор как я знаю о ее пироманских наклонностях, я не ложусь спать, не спрятав надежно все спички в доме. Советую тебе быть с ней начеку.

Мы выпили по два стакана виски. За ужином, состоявшим из жареной утки, мы говорили о домах с привидениями – это любимая тема наших гостей.

Глава XIV

Раз в год мы устраиваем ужин бывших членов общества «Свет и наука». С каждой встречей я все больше убеждаюсь, что мы кучка неудачников. Я не знаю другого такого общества, которое превосходило бы наше по числу бездумных поступков, попыток самоубийства и очевидной ненужности в жизни. Мы победители международного конкурса неудачников.

В восемнадцать лет я предрекал, что к тридцати годам половина страны будет в наших руках. В преддверии своего тридцатилетия Лукас Руис, бросившись с крыши расположенного в центре здания на мостовую, совершил самую известную в тот год неудачную попытку самоубийства. У Алекса обнаружились самые неубедительные признаки безумия из тех, что я видел. Ужин в тот благословенный год был настолько захватывающим, что мы его закончили, только когда поняли, что у нас закончились деньги, так что мы остались должны хозяину шашлычной.

Прошлые неудачи объясняют нетерпение, с которым каждый хочет поскорее закончить встречу, и извиняют театральные демонстрации успеха, которые каждый из нас совершенствует год за годом.

Эстебана весь вечер просят к телефону. Похоже, что в городе разразилась эпидемия родов или сегодня девять месяцев с окончания карнавала. Кто-то пошутил, что Эстебан наказал жене звонить ему до изнеможения. Так он поддерживает имидж востребованного специалиста.

Рауль Миллер пьет минеральную воду, поскольку живет на успокоительных и врачи запретили ему алкоголь. Трезвый и собранный. Нам с трудом верится, что половину своей молодости он провел в психиатрических лечебницах.

Ликург наполняет пустые бокалы. Ведет себя чрезмерно услужливо, чего друзья терпеть не могут. Он пользуется моментом тишины, чтобы ввернуть свою рекламу.

– Тот, кто по уши увяз в любовных аферах, должен прийти ко мне на консультацию. Оплату беру в долларах, но зато даю гарантию.

– Гарантию на что?

– Он не обещает, что выиграет дело, но если проиграет, то отправит вам в тюрьму узелок конфет, – ответил за него я.

Луис Паредес, недоверчивый блондин, который винит мир в своих бедах, бросил презрительный взгляд на Ликурга, подчеркнув тем самым свое великодушное превосходство.

Единственным счастливым гостем был Антонио Экстремадура. Он так и не реализовал свою мечту стать экономистом. Если бы он пошел на поводу у своих юношеских причуд, жевал бы сейчас с нами ту же горечь разочарования. Однако по велению судьбы его попытка увенчалась провалом, и он стал представителем Чико Линдо, известного толкача, в Соединенных Штатах. Антонио жил в Майями и каждые два месяца наведывался на родину. Его жену часто можно было увидеть в центре города в красном кабриолете. В черных очках и шарфике, развевающемся по ветру. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы заподозрить ее в супружеской неверности, но впечатление не подкреплялось фактами. Антонио рассказывал старые шутки, которые из года в год веселили все больше. Все рассчитывали, что счет оплатит он.

Никто не ожидал, что придет Лукас. Он перестал посещать встречи три года назад. Воодушевленный и радостный, он заявился в своем репертуаре. Его восторг объяснялся тем, что он спланировал успешное самоубийство и предвкушал долгожданный триумф.

За десертом Эстебан начал перебирать наши приключения. Как мы воровали вино из школьной часовни. Как занимались групповым сексом с проституткой из Аргентины. На следующую встречу он пообещал принести фотографии к историям, чтобы избежать повторений.

– Звонок сеньору Хонасу Ларриве, – объявил официант.

Я встал из-за стола.

– Мы и не подозревали, что среди нас есть еще один гинеколог, – не преминул заметить Антонио.

Я подошел к аппарату, взял трубку и услышал голос Хулии.

– Зятек, я звоню тебе как связному. Мне нужно поговорить с Ликургом. Можешь его позвать?

Я позвал Ликурга и, когда тот подошел, отправился в находившийся рядом туалет. Стоя на пороге, я подслушивал.

– Какой сюрприз! Ты звонишь из автомата. Конечно, я хочу увидеться… Жена не подозревает… У тебя заканчиваются жетоны? Тогда давай быстро. Встретимся сегодня же… Завтра?.. В два часа… Как называется гостиница?.. Я знаю, где это, но там полно людей… Я буду ждать тебя в бассейне… Приеду пораньше.

Несомненно, Хулия – шлюха. Шлюха, супершлюха, мегашлюха. Это определение ей подходило, как никому другому. Оно ее изобличало, как клички, которые рождаются из звукоподражаний. Лили, Фифи, Шлюлю.

Мне захотелось двинуть Ликургу по морде. Но я справился с собой, потому что было бы нелепо выбить зубы другу по вине какой-то проститутки. Рассуждая рационально о случившемся, я понял, что Ликург сделал мне одолжение, показав, к какому типу женщин принадлежит Хулия. Однако мне недоставало самообладания, чтобы сказать ему спасибо. К тому же Ликург не подозревал, что Хулия была Музой. Обо все этом я размышлял в туалете, притворившись, что у меня понос. Понос и вправду нагрянул, сопровождаемый дрожью и холодным потом. Как унизительно! Я подумал: «Нужно очистить свою жизнь от Хулии с той же легкостью, с которой кишечник извергает это дерьмо». Я застегнул брюки и отправился домой, не попрощавшись и не расплатившись.

Я всерьез решил вычеркнуть Хулию из своей жизни. Утро прошло в попытках забыть ее. Но я так и не вытравил ее образ из своего сознания. Я решил подвергнуть себя шоковой терапии – увидеть ее вместе с Ликургом. Они назначили свидание на два часа дня. Ждать еще пять часов. Слишком долго. Мгновенным решением проблемы было бы влюбиться в простую и милую девушку. В то время как я обдумывал такой вариант, в кабинет вошла Арминда. Ко мне ее направила судьба. Пользуясь возможностью, я попытался убедить себя, что без ума от своей секретарши. Я старался внушить себе, что пылаю к ней безрассудной и непостижимой любовью, которая заставила бы меня усыновить ее будущего ребенка, не опасаясь, что я пригрею маленького Карамазова, который вскорости меня убьет.

На девушке было просторное платье цвета пера зеленого попугая.

– Арминда, хочу вам признаться, что я влюблен в вас.

Она засмеялась. И, указав на свой живот, спросила:

– И в живот и все такое?

– И в живот, и в вашу матку, и в аппендикс, и в желчный пузырь.

– Аппендикс мне удалили. А в желчном пузыре полно камней.

– Должно быть, они похожи на изумруды.

– Нет, они обычные, как речная галька.

– Я влюблен также и в ваши камни.

– Я вам не верю.

– Подумайте. И дайте завтра ответ, – предложил я.

– Я подумаю… Пока не забыла: сеньор директор хочет с вами поговорить.

В кабинете директора пахло нафталином и сыростью. Эти запахи старой мебели и ветхих домов гармонично сочетались со старомодным обликом Виктора Канеса. Усы как у Чаплина, костюм-тройка с узкими лацканами и старомодный широченный галстук. На лице страдальческое выражение президента республики, объявляющего новые выборы.

Он предложил мне сигару. Я согласился. Открыв ящик, я не обнаружил там ничего, кроме пустоты.

– Извините. Когда предлагаю закурить, все отказываются. Те, кто заходят ко мне в кабинет, находятся здесь не так долго, чтобы успеть покурить.

– Я не планирую разбивать здесь лагерь, – ответил я улыбаясь.

Из ящика стола он вытащил документы. Я их узнал. Это были бумаги, составленные моим предшественником и подписанные мною от своего имени. Директор сказал:

– Они безупречны. Если вы будете продолжать работать с таким усердием, то выиграете все процессы банка.

– Спасибо, – ответил я.

– Но я не хочу, чтобы вы выиграли даже одно единственное дело. Я вам приказываю проиграть все. Поэтому начиная с сегодняшнего дня сдерживайте свое усердие.

– Не понимаю, – сказал я.

– Вы, Ларрива, нас подвели. Мы наняли вас с уверенностью в том, что вы не выиграете ни одного суда. Ваш непредвиденный профессиональный перфекционизм нас изрядно напугал.

Он объяснил мне, что банк вел тяжбу с десятками нерадивых клиентов. Процессы начались два, три, а то и пять лет назад, еще до экономического кризиса. Инфляция от двадцати до шестидесяти процентов в день превратила долговые обязательства в бесполезные бумажки. Сейчас не было смысла выигрывать дела против должников, поскольку деньги, которые они обязаны выплатить (как ни велика была бы сумма), не покроют даже судебных издержек. Причина, по которой клиенты отчаянно надеялись, что суд обяжет их исполнить долговые обязательства, была в расчете на то, что завтра, когда экономика восстановится, стоимость займов будет пересмотрена.

– Не проще ли закрыть банк и открыть его снова спустя какое-то время? – предложил я. – В существовании банков нет никакого смысла, когда никто не делает вкладов. Наша национальная валюта обесценилась. По всей стране расчет идет в долларах.

– Мы не закрываемся из-за патриотизма. Граждане не должны догадываться о тотальном банкротстве.

– Но как вы собираетесь утаивать от людей полный крах? – продолжал допытываться я.

– Все очень просто. Людям нужно работать и получать зарплату, мы удовлетворяем эти потребности. Посмотрите на нас. Мои сотрудники сейчас заняты сведением балансов за прошлые годы. Бесполезная работа, однако она помогает нам оставаться в движении… Советую вам последовать их примеру. Активизируйтесь, но оставайтесь на месте, как мельничное колесо. Развиваться во времена кризиса – сумасбродство.

Слова директора примирили меня с самим собой и остальным миром. Это идиотское занятие, которое я начинал ненавидеть, оказалось идеальной для того времени работой. Вращаться, как мельничное колесо. Высшее мастерство, которое следует демонстрировать со всей сознательностью и чувством долга.

Глава XV

Послеобеденный зной усыплял. Жара побуждала потягивать у бортика бассейна мартини, в котором мокнут вишни, сладкие, как соски девственницы. Бассейн должен быть прохладным и укромным. Соски-вишенки, соски Хулии. Девственницам можно все.

Пустые переживания. Я поклялся изгнать Хулию из своей жизни. Два часа дня, я захожу в гостиницу с намерением накрыть любовников в разгар игры, как двух похотливых ящерок.

Моя непредусмотрительность чуть было не стала причиной отступления. Я оставил машину на пригорке. И не помнил, поставил ли ее на ручник. Будь что будет! Меня в тот момент не волновала судьба транспортного средства.

Я чуть не налетел на группу из трех человек. Изловчившись, проскользнул между ними. Один из них схватил меня за плечо и сказал:

– Эй! Не узнаешь старых друзей?

Это был Антонио Экстремадура. С ним были сорокалетний субъект и двадцатилетний парень. Первым делом он представил их мне. Человек в гуаябере ^[23] и красных штанах оказался Чико Линдо, известным толкачом. Смуглый, с закрученными усами, метис. Из-за сомбреро и гитары в руке его можно было принять за марьячи. От него исходила неизбывная радость, бесконтрольный разлив чувств, наблюдать который можно только у алкоголиков и юродивых. Он продемонстрировал самую дорогую из виденных мною улыбок. Она сразу воскресила в памяти витрину ювелирного магазина в самом центре города. Вот так чудо! Такое впечатление, что он сжевал золотой арбуз.

– Вы, Хонас, меня не узнали, – констатировал Чико Линдо, в то время как я бросил взгляд на часы, раздумывая, как бы улизнуть.

– Верно. Не помню, где мы познакомились.

– Я работал на вашего отца.

– Папа умер восемь лет назад.

– Я был у него разнорабочим, когда ему принадлежала «Ла-Сенда».

– «Ла-Сенда»… Да… С тех пор прошло почти двадцать лет.

– Помните Мандрагору, вашу собаку?

– Да.

– Это я ее вылечил, когда ей лапу отдавили.

Он улыбнулся, простив мне мою амнезию. От его жизнерадостности мне стало тоскливо. Я заклинал, чтобы какой-нибудь почтальон вручил ему печальную телеграмму, из-за которой он захлопнул бы свой рот с золотыми зубами.

– Я восхищался вашим отцом, – признался он. – Выдающийся был человек, политик, либерал. Он без лицемерия боролся за правое дело. За то, чтобы бедняки смирились с нищетой, надеялись попасть в царство небесное и не нарушали покой богатых, поскольку этим счастливчикам уготованы кара и вечные страдания. Истинно христианские идеи… Я, при всем уважении к религии, отказался от божественного наследства бедности. И выбрал земные удовольствия. Дела у меня с тех пор идут как надо.

– Поздравляю. Заметно, что вы процветаете.

– Более или менее. Наши делишки позволяют зарабатывать на хлеб с маслом. Ни больше ни меньше. Не так ли? – сказал он, похлопывая Антонио по спине.

После этого он схватил за плечи парня, который их сопровождал, и пододвинул его ближе ко мне.

– Познакомьтесь с моим сыном Григотой.

Только после этих слов я обратил внимание на мальчика. На вид ему двадцать два года, у него были выступающие скулы, смуглая лоснящаяся кожа, гладкие волосы, большие глаза. Его агрессивная стойка смягчалась легкой застенчивостью. Угадывалось что-то взрывоопасное в его молчании.

– Настоящий жеребенок. Я даю ему вдоволь денег, чтобы он пасся с лучшими кобылицами этого города.

Григоту тяготило бахвальство отца. С серьезным выражением лица он отвел взгляд в сторону. Он с радостью сбежал бы отсюда, как и я.

Я объяснил, что спешу. На прощание Чико Линдо спросил меня:

– Как ваша мама?

– Она живет а Ла-Пасе. За годы политической деятельности отца она полюбила этот город.

– Когда будете писать ей, передавайте привет.

Я побежал дальше. Они, наверное, подумали, что я работаю разносчиком телеграмм.

С замиранием сердца я приблизился к бассейну. Внимательно осмотрел столики вокруг. Никаких следов. Я спросил у официанта:

– Ты видел сеньора с красивой девушкой?

– Они в бассейне.

Я бросил взгляд в воду и ответил:

– Парочке, которую я ищу, не нравится купаться. Они… очень застенчивые. Я дам тебе чаевые, если скажешь, куда они пошли.

Не дожидаясь, пока он откроет рот, я сунул ему в руку десятидолларовую купюру.

– Они только что сняли номер люкс. Идите в ту сторону. Если побежите, успеете их догнать.

И я помчался. Налетел на двух туристов. Опрокинул цветочный горшок. Наступил на собаку, которой вздумалось погнаться за мной. И опоздал. Администратор на моих глазах открыл дверь номера, и они зашли внутрь. Последним, что я увидел, были ягодицы Хулии, туго обтянутые брюками, круглые и довольные, они исчезли, как пара воздушных шаров, похищенных ветром.

Я сел в машину. Удостоверился, что ручник не поднят. Но автомобиль, как ни странно, не съехал вниз. Проделки лесного духа. Какая несправедливость! Я трачу время на мысли о машине, вместо того чтобы уворачиваться от бомб в Бейруте.

Жара такая, что хоть картошку пеки. Ускоряюсь. Ветер осушает пот. Я не грущу. Это всего лишь причуды, как у беременной женщины, как будто Хулия, совратив, меня обрюхатила. Но я не думаю о ней. Мне жутко хочется сладкого. Еду по шоссе, представляя себе клубничные пирожные, шоколад, вареную сгущенку, профитроли.

Останавливаюсь около продавщицы напитков. Прошу газировку со вкусом красной смородины. Сладость, сладость, сладость, пусть она вымоет всю мою горечь. Подношу ко рту красный стакан, наполненный колотым льдом. После первого глотка начинают болеть три зуба. Два коренных и правый клык, здоровые полчаса назад, в знак протеста только что покрылись кариесом. Еще глоток – снова боль. Расплачиваюсь.

Я свернул в свой район. Солнце острыми лучами обесцветило брусчатку. Деревья поседели. На крышах серебряная черепица. Ощущение, что вокруг горит тысяча прожекторов. Природа обескровила и потеряла краски. Нужно надеть очки, чтобы спастись от смертоносной белизны.

Заворачиваю за угол дома. Угадайте, с кем сталкиваюсь. С Хулией. Единственная капля крови на солнечной простыне.

Жму на тормоз. Сомневаюсь, не галлюцинация ли это. Но она не рассеивается. Должно быть, в последнюю минуту она раскаялась и стрелой вылетела из номера. Она идет в мою сторону. Взгляд серьезный, губы счастливо приоткрытые, бедра колышутся под платьем в такт шагам, как волны, которые несутся навстречу мне, чтобы захлестнуть.

– Привет, котик! Какой ты бледный. У тебя понос? – спрашивает она.

Я пытаюсь скрыть радость от встречи, потому что в этот момент открывается дверь гаража и из него выезжает машина Патрокла. Моя эрекция угасает. Мы переглядываемся тайком.

Из случившегося не стоит делать вывод, что Хулия – средневековая святая, способная раздваиваться и творить чудеса в двух местах одновременно. Я сам в течение нескольких часов пребывал в заблуждении, что полюбил фантом. Позже Хулия развенчала этот миф. Произошла путаница, достойная мексиканской мелодрамы.

Если коротко, то спутницей Ликурга в гостинице была Ольга, которую я в силу ослепившей меня ревности принял за Хулию. Во всей этой истории Хулия сыграла роль сводницы, став связной между двумя нашими друзьями и утаив от меня свой поступок. Неразбериха произошла оттого, что, подслушав телефонный разговор, я не предположил, что Ликург говорит с Ольгой, а не с Хулией.

– Твоя подружка решилась на новое гинекологическое обследование? – спросил я.

– Нет, они влюбились друг в друга с первого взгляда… Встретились, чтобы поговорить о своих чувствах. А не для того, о чем ты подумал.

– Не сомневаюсь. Ликург обожает дискуссии, – ответил я.

Мне больше не хотелось думать об этой парочке. Я взял руку Хулии. В том, что она рядом, было что-то волшебное. Нас разделяли полметра, но я чувствовал себя внутри окружавшей ее ауры. Я вдыхал ее аромат и спрашивал себя: что заставило ее выбежать в самое пекло на улицу, даже не приняв душ после ванны с водорослями?

Глава XVI

Помните любовное признание, которое я сделал Арминде? Я позабыл о нем в тот же день. Оно воскресло в моей памяти на следующее утро, когда Арминда вошла в кабинет. Ответ прозвучал в движениях ее тела, а не в словах. Она покачивала бедрами чувственно и сладострастно. На ней было красное платье. Ее живот также мягко колыхался. Наверняка она вынашивала девочку, и та участвовала в материнском флирте.

Арминда зашла напомнить мне о делах на сегодня. Я встретил ее стоя. Она подошла ко мне и вручила ежедневник с повесткой дня.

– Вы его даже не уроните на пол? – спросила она.

– Почему я должен его ронять?

– Все мои начальники постоянно роняли документы. У них были кривые руки. Потом они охотно наклонялись и помогали мне собирать бумаги. Но на полу эти руки снова становились умелыми, – произнесла она лукаво.

– И много времени вы проводили вместе, подбирая бумаги? – спросил я.

– Это зависело от меня, – ответила она улыбаясь и усилила напор. – Вы к таким методам не прибегали. Меня подкупило то, что вы не стали искать предлог, и заявили обо всем прямо.

– Я не такой джентльмен, каким кажусь, – поспешил ответить я.

– Я подумала над вашим предложением… В начале я решила сказать «да». Потом начала колебаться – то ли оскорбиться, то ли обрадоваться вашему интересу ко мне.

– Разозлитесь на меня. Почувствуйте себя оскорбленной. Я вам наговорил глупостей под влиянием дурных намерений… Можете дать мне пощечину, если хотите.

Подозреваю, Арминда приняла меня за умалишенного. Однако мой отказ она встретила с облегчением. Влечения ко мне она не испытывала, но считала, что обязана меня ублажать. Должно быть, с предыдущими начальниками она оказывалась в такой ситуации часто. Стадо кретинов.

– А сейчас мне нужно идти в суд, – предупредил я ее. – Узнаю о текущих процессах банка. Я планирую завершить их один за другим.

Утро было прозрачным и светлым, как бокал белого мартини. Кроны деревьев служили фильтрами солнечного света. На голову прохожего лучи падали кротко и мягко. Прогулка под таким ионным дождиком наполнила меня абсурдной гордостью. Я представил себя соавтором действа. Как будто я мастер по утренним часам и сейчас оцениваю качество своей работы. Оттого, что Хулия любила меня, я раздувался манией величия. Она наполняла меня самодостаточностью, побуждала творить добрые дела, не приставать к своей секретарше и любить весь род человеческий, включая свою жену и Маргарет Тэтчер.

По дороге в суд я зашел в аптеку.

– Дайте презервативов. Тех, цветных. Покажите самые симпатичные, какие выпускают.

Из-за странной мании Хулии я покупал красивые презервативы. Она озвучила свое требование, когда увидела первый использованный мной презерватив, который ее очаровал. Ничего подобного она никогда не видела. Хулия взяла его в руки с осторожностью, с которой снимают шелковые чулки с куклы. Она постирала его и забрала домой. Церемония повторилась во второй раз. Что она с ними делала? Вклеивала в альбом. Под каждым трофеем она записывала дату и обстоятельства использования. Она хранила их, как пойманных сачком бабочек. Хулия была самым главным коллекционером изобретений доктора Кондома. Однажды она мне показала свой альбом. Трясущимися руками я листал страницы. Мне казалось, что я рассматриваю изображения своего собственного пениса. Культ моей мужской силы. Выказанный мне почет разгорячил меня настолько, что я, не упуская случая, удовлетворил Хулию четыре раза подряд. Позже я более внимательно просмотрел альбом, и презервативы показались мне маленькими. Они съежились. Если бы кто-нибудь измерил их длину, то подумал бы, что Хулия завела себе циркового карлика в качестве любовника. Я посоветовал ей растягивать их, прежде чем прикалывать к листам. Это было бы справедливо по отношению к моему реальному калибру.

Возбужденный, я жду ее в студии. Японец уже закончил работать и ушел домой. Только что я натянул на член красный презерватив. Не хотелось потом прерывать ласки, чтобы надеть его. Мы уже шесть дней не занимались любовью. Меня переполняет желание. Член рвется наружу, как перезрелый кукурузный початок. Она пришла. На ней обтягивающие голубые джинсы, рубашка в красную клеточку. Мы бросаемся друг на друга. Не хочу, чтобы она снимала рубашку, хочу овладеть ею наполовину одетой. Не успеваю сказать ей о своих желаниях. Она не дает вне времени, оголив торс, она уже снимает джинсы. Ее трусики влажные. Мне приятно. Идя на встречу, она думала обо мне, мужлане. Обожаю, когда она приходит мокрой. Это влажное пятно на ее нижнем белье стоит больше, чем Шагал, больше, чем Пикассо. Если бы только было возможно герметично упаковать ее трусики, чтобы сохранить эту влагу навечно. Но неважно, что сегодня они высохнут, завтра она снова подарит мне свои выделения, эту сладкую слизь, которая сочиться из губ любви.

Чувствую неуверенность. Я ведь старше ее и должен показать класс, хотя это глупо. Вхожу в нее. Благословенная теснота. Стенки ее влагалища придают форму моему птенчику, смыкаются вокруг него, как саркофаг. Я впадаю в животное неистовство. Двигаюсь вперед-назад. Комната наполняется ароматом Хулии. А Хулия – это секс, вагинальный сок, который пролился там, где она прошла. Обожаю ее запах. Если бы можно было получить ее генитальную эссенцию, я хранил бы этот флакон и вдыхал этот аромат в моменты депрессии. Но сегодня мне ее парфюм без надобности. Ведь у меня есть она. Ее таз. Ее таз и ее горло, так как сегодня она вскрикивает как никогда громко. И стонет искусно. Вторю ее музыке все более стремительными толчками. Если она перестанет стонать, я сразу же застыну. Меня подстегивают ее судорожные всхлипы. Шум усиливается. Вступает вагина. Она издает шлепки, как будто я еду по колено в воде на велосипеде. Я несусь по ее затопленным дорожкам. Она ненавидит эти звуки. Ей стыдно. Однажды она мне призналась: «Чувствую себя вконец пошлой и развратной». Но сегодня она их не замечает, словно отключилась. Взорвись за окном ракета, не услышала бы. Она была слепа и глуха до самого конца. Ее тело сжалось, она крепко обхватила меня. Вагина пульсирует. Я словно путник, пробирающийся по болоту. Соскальзываю в трясину собственного наслаждения. Она затихает на берегу.

Наконец наступает тишина. Мы лежим на пестрой подушке. Мне не верится, что мы занимались любовью на ней. У меня ощущение, будто мы перенеслись в другое измерение, а сейчас вернулись. Начинаю узнавать окружающий мир. Привычный пейзаж. Солнце нагло лезет в окно. Голубой и белый цвета чертят на небе мимолетные границы. Высоко в облаках птицы.

Хулия спрашивает меня:

– Почему ты в меня влюбился? Мне любопытно. Не хочешь рассказать?

Задай мне этот вопрос любая из женщин, которых я любил раньше, я не знал бы, что ответить, но Хулия представляет собой исключение. Я прекрасно помню, когда вспыхнула моя любовь к ней. «Хочу, очень хочу рассказать. Поначалу я влюбился не в тебя, а в твой запах. Когда ты еще занималась теннисом. Однажды, вернувшись из клуба, ты наткнулась на закрытую дверь, внутри никого не было, а ключи от дома ты забыла. Ты пришла к нам, чтобы принять душ и подождать возвращения родителей. Когда ты вышла из ванны, я зашел туда почистить зубы. На полу были лужицы воды и брошенный тобой спортивный костюм. Горка белых вещей привлекла мое внимание. Я присел на корточки. Брал вещи и по очереди подносил их к носу. Подобно археологу, реконструирующему дворец по фрагментам, я вдыхал твой аромат и рисовал в воображении твое тело. Двое суток я ходил ошалевший от этого запаха. С тех пор я называю тебя Музой и, страдая от неразделенной любви, хожу за тобой по следу, который приносит ветер».

В награду за признание она меня поцеловала. Поцелуй мягкий и глубокий, как глоток шерри-бренди. Она опустила руку мне на пах и погладила лобковые волосы. Я был готов закружиться в вальсе. В танце более размеренном, более изящном. Это мой любовный ритм: сначала исступленный, затем спокойный, этот ритм всегда был со мной. С женой в период влюбленности я вел себя так же. Первым номером программы было дзюдо, вторым – воздушный балет тай-чи ^[24]. Сегодня я повторяю репертуар. Я люблю ее, заглядывая в ее глаза, осыпая поцелуями шею, плечи, грудь с сосредоточенностью чемпиона. Я не размениваюсь на неистовые объятия, а пробую двигаться медленно, выделывать причудливые па. Ее вагина, мягкая, скользкая, похожа на навощенный паркет. Ощущения притуплены. Нас накрывают мягкие лучи солнца. То, что потерялось при натиске, нашлось в медленных движениях. Мы прогуливаемся. Поедаем друг друга глазами. Мы больше не носимся друг за дружкой, как козлята. Дуэтом играем на пианино. Добиваемся созвучия страсти, спонтанной гармонии.

Стоит немного остыть, как Хулия напоминает мне Талию. В моем восприятии одна подменяет другую. Я ненавижу этот воображаемый подлог. Хочу, чтобы Хулия была Хулией, и никем другим. Но желание не отменяет сходства. Мне остается только закрывать глаза.

Глава XVII

Я сгорал от нетерпения узнать что-нибудь о любовном прошлом Хулии. Оно мне представлялось распутным и прелестным. Оно меня притягивало, как афиша порнофильма. Как жаль, что она мало рассказывает о своей жизни. Мне приходится ее расспрашивать.

– Ты никогда не рассказывала мне о своем поклоннике, который погиб от удара током.

– От удара током?

– Парень, который попытался перемахнуть через забор твоего дома и зацепился за колючую проволоку под напряжением.

– Ах да. Я про него и забыла… Он не был моим поклонником. Он любил Марину, домработницу, которая забеременела от механика.

– Говорили, что он вокруг тебя круги нарезал, – сказал я.

– Я не опровергала слухи, даже, наоборот, подтверждала. Меня возмутило то, что парень погиб из-за Марины. Она была такая невзрачная, что даже механик ее забраковал, бросил ее под предлогом, что якобы это тот парень, погибший на заборе, ее обрюхатил.

– Как все запутано!

– Намекая на то, что погибший парень любил меня, я совершила благородный поступок – выручила домработницу и еще позлила Алекса, которого пора было растормошить.

– Да, тогда ты дружила с Алексом, сейчас припоминаю. Как ты терпела такого придурка? – спросил я.

– Он был симпатичный, умный, образованный, милый, привлекательный, рассудительный, послушный, верный. Одевался со вкусом. Он был довольно беден, словно в знак уважения перед нашей семьей, и в то же время достаточно благороден, чтобы вращаться в наших кругах. У него было блестящее будущее. Назови мне другого мужчину, который обладал бы всеми этими качествами.

Я посмотрел по сторонам и ответил:

– Принц на белом коне. Правда, феминистки его кастрировали.

Внезапно мое любопытство иссякло. Я попросил Хулию прекратить демонстрацию комедии по мотивам ее прошлого. Мне она больше нравилась застывшей, как пластмассовая кукла, в настоящем. Но вы же знаете женщин. На самый простой вопрос они отвечают романом на сто тысяч страниц.

Она встречалась с Алексом в восемнадцать лет. К тому времени на ее счету уже было несметное количество неудачных романов. Ринго, из Анд, которому Патрокл, регионалист, запретил показываться на пороге их дома. Затем красавец-чилиец, который подрабатывал барменом. Чтобы компенсировать бедность иностранца, она связалась с местным богачом, который оказался токсикоманом. Далее разведенный седовласый плейбой, напугавший моралистку Иру. На фоне такого контингента появился Алекс. Он был типичным претендентом из тех, кого Хулия отвергала. Мужчины такого типа всегда ставили ее в тупик: она обожала крепких и сильных мужиков, но боялась их и избегала, в то же время нежных молодых людей презирала, но, как ни парадоксально, пускала к себе в кровать. Однако моего друга она не отвергла.

Свой кроткий нрав Алекс компенсировал умом. С ним девушка чувствовала себя непринужденно. Им нравилось проводить вместе дни напролет. По субботам, наслаждаясь солнцем, они гуляли за ручку по плантациям сахарного тростника, принадлежавшим Патроклу. На свиданиях Алекс читал ей любовные стихи Неруды. Их души предавались страсти, тела – дружбе. Алекс прикасался лишь к ее лицу и рукам. Перед всем остальным он благоговел, как перед святыней. Сначала девушка приняла плотскую незаинтересованность за легкую форму слепого обожания. Прошли месяцы, она выучила наизусть сонеты Неруды и начала испытывать отвращение от мысли, что ее тело вдохновляется лишь на лирику. Она затосковала по навязчивым приставаниям нескромных кавалеров. Но боязнь решительных мужчин мешала реализовать свои желания. Тем летом Хулия заболела редкой разновидностью малярии. Ее мучили внезапные приступы горячки. В один из дней, когда Алекс дежурил у кровати шедшей на поправку Хулии, у нее неожиданно подскочила температура. Держась за руку любимого, она сражалась с конвульсиями и потом.

Уняв последний приступ дрожи, она почувствовала себя сильной, возбужденной и как никогда здоровой. Ей вдруг захотелось, чтобы Алекс ею овладел. Она разделась. Предзакатное солнце заливало спальню потоками жидкого меда. Алекс, раздевшись, лег рядом с ней. Он попытался войти в нее, но не сумел. «Вчера я съел три оранжевых манго, они портят потенцию», – оправдывался он. Он солгал, но Хулию не расстроила осечка, ей достаточно было горячего тепла мужских мускулов, возможности отдаться ласкам того, кто беспрепятственно путешествовал по ее телу. Алекс, дрожащий и пристыженный, осыпал ее поцелуями. Затем он встал, вытащил из вазы на тумбочке ветку гортензии и ввел ей между ног. Она стонала в ответ на его действия. Оборвав все лепестки с цветка, он потянул за чашечку, за которой ему открылась живая роза ее вагины. Его губы касались расщелины до тех пор, пока девушка не изогнулась всем телом и с силой не выдохнула. Но Алекс не заметил, какое наслаждение ей доставил. Расстроенный, он снова попытался войти в нее и не смог. С поникшей головой он покинул комнату.

Они продолжали встречаться, но в их отношения закралось разочарование. Больше никогда они не предавались близости, подобной той. И когда Хулия положила конец их отношениям, решив ответить на ухаживания кадета, который потом погиб во время нелепых военных маневров, Алекс сломался. Спустя полгода он сошел с ума. А Хулия подумала, что Алекс тронулся рассудком от скандальной сплетни, будто кадет принудил ее переспать с его сержантом и пятью рядовыми.

– Грязный кадетик оказался настоящим ублюдком, – сказал я.

– Кадет был замечательный. Сплетни распустил завидовавший ему сержант… К тому же я сомневаюсь, что Алекс поверил бы такой ерунде.

Я ненадолго задумался и спросил:

– Что-то я вас двоих не пойму. Если ты хотела переспать с Алексом, а он оказался на это неспособен, то почему, когда с потенцией у него был порядок, он тебя изнасиловал? Разве он не мог тебя попросить? Наверняка ты согласилась бы.

– Я согласилась бы? Прошло два года с тех пор, как мы расстались. Моя любовь к нему покрылась ржавчиной.

– К счастью, Хулия, твоя страсть не ржавеет. В противном случае, что бы я сейчас здесь делал?

– Не притворяйся, что я для тебя что-то значу, – возразила она разъяренно. – Уверяю тебя, что даже если бы я любила Алекса, тебе до того не было бы абсолютно никакого дела. Я не слепая. Я заметила, с каким удовольствием ты меня слушал, выспрашивал интимные подробности моего романа с Алексом, не выказав и капли ревности. Попробуй разубеди меня.

Как ее разубедить? Мне не знакомы чувства, о которых она говорила. Пожалуй, в начале рассказа я немного ревновал, но для того чтобы заставить меня страдать, ее словам недоставало театральной выразительности. Как бы то ни было, Хулия преувеличила, сделав из меня халифа-шовиниста.

– Должно быть, я кажусь тебе бесчувственным. Прости меня, – сказал я.

– Бесчувственным? Хуже. Ты жестокий, ты меня ранил. Говорить с тобой – все равно что исповедоваться священнику, который разгадывает кроссворд, в то время как ты признаешься ему в смертном грехе. Это оскорбительно! Ты ведь думаешь, что он сопереживает тебе.

– Ты ошибаешься, я не бездушная скотина. На самом деле ревность меня немного грызла, но я не показал виду – я погладил ее по щеке, она вяло отвела мою руку в сторону.

– Если так, то постарайся измениться. Не скупись на чувства, мне нужно много твоей ревности. Разве непонятно? У нас обычная связь. Мы оба такие порочные. Единственным нашим оправданием в глазах людей будет то, что мы стали жертвами слепой и беспощадной страсти… Мне хочется, чтобы, если кто-то нас застукает, он, по крайней мере, думал, что мы потеряли голову. Что если мы совершим самоубийство, то у нас при вскрытии обнаружат по опухоли мозга размером с апельсин, – заявила она.

Я трижды постучал по дереву. Зачем так преувеличивать масштабы нашего проступка? За меньшую, чем опухоль головного мозга, цену можно достать справку о психическом расстройстве.

– А что, если попросить Алекса научить нас сходить с ума от любви? – предложил я.

– Никто не сможет научить нас. Даже он здоровее нас с тобой… Моя проблема заключается в отсутствии чувства вины. Я совершила ошибку, но не потеряла ни сна, ни аппетита, и даже не раскаиваюсь.

– Со мной происходит то же самое, – сознался я. – Может, нам купить два килограмма угрызений совести?

– Лучше я тебе подарю два килограмма зуботычин, чтобы ты научился быть человеком. Ты пользуешься мной без всякой привязанности, без малейших обязательств. Признайся, что ты меня не любишь, и единственное, что тебя интересует, это секс со мной.

Как объяснить ей, что у меня за спиной выросли крылья, когда я ее увидел? Пару месяцев назад я был аморфной амебой, без амбиций и устремлений. Она придала мне сил. Стала банковским чеком с открытой суммой, который ветер принес мне в подарок. Я вписал в него далеко не астрономическую цифру. Я всего-то обналичил самодостаточность и интерес к жизни, покончил с ленью. Раньше я бы и сам не подумал, что за спиной директора, на свой страх и риск, возьмусь вести дела банка. Другое невероятное событие: связь с Хулией реанимировала мой брак с Талией. Злость на жену прошла, я простил ей вымышленную вину за мой жизненный крах. Не пойму, как мне удается жить с чувствами к двум этим женщинам. Предпочитаю не выяснять.

Хулия продолжала жаловаться:

– Наша история в разы хуже, чем любовные отношения монаха и набожной католички. Ты знаешь таких влюбленных, которые ни разу не ходили в кино по воскресеньям? Которые никогда не держатся за руку на людях? Которые не могут вместе съесть одно мороженое?.. Мы два монстра. Никакой психиатр не поможет. Они в состоянии понять гомосексуалистов, кровосмесителей, изменников, но не нас. Единственным сопоставимым с нашим преступлением является измена родине. Мы заслуживаем стенки. Единственный персонаж, с кем я могу себя сравнить, это Каин, а Талия – Авель. Я совершила братоубийство. Хладнокровно.

– Если проблема заключается в совместном походе в кино в воскресенье, мы можем ходить втроем, – предложил я.

Хулия ответила мне пощечиной, обвинив:

– Ты никогда не замечал, что ты дебил?

Я ответил:

– Я ищу варианты. Я стараюсь, потому что люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что возьму на себя вину за нас двоих… Чтобы наша связь не называлась братоубийством – если только у тебя нет таких планов, – я дам ей новое имя: зятецест. Я запатентую этот грех. И тот, кому вздумается им заняться, будет платить его изобретателю… Не тревожься из-за наказания, которое нас ждет. Я уверен, такое деяние пока не значится в списке преступлений.

Она улыбнулась. Ее губы меня манили. Я поцеловал ее, и стало ясно, что нам обоим больше нравится заниматься любовью, чем разговаривать.

Глава XVIII

Во вторник директор вызвал меня к себе и невероятно учтиво сообщил о моем увольнении.

– Вы несправедливо вышвыриваете меня с работы. Я выполнял свои обязанности, – возмутился я.

– Я не критикую твою работоспособность. Я увольняю тебя именно потому, что ты работаешь с чрезмерным усердием. Еще немного, и ты выиграешь все процессы и разоришь нас, – объяснил он мне с улыбкой говорящей рыбы.

На нем был костюм-тройка, давно вышедший из моды, и голубой галстук шириной с шейный платок.

– Если я обращусь в коллегию адвокатов, вам не поздоровится, – пригрозил я любезно.

– Самую малость, ведь твои коллеги поймут, какую пользу я принесу обществу, выставив на улицу такого субъекта, как ты. Представь себе, что случилось бы с нашей страной, если бы каждый «выполнял свои обязанности».

– Мы стали бы латиноамериканской Швейцарией, – ответил я, как отличник.

– Ты ошибаешься, нам пришел бы конец. Мы провалились бы из третьего мира в четвертый. Дай объясню. Представь, что, например, полиция, выполняя свои обязанности, арестовала бы всех наркоторговцев. В итоге иссяк бы единственный денежный приток, который питает нашу страну, и мы были бы обречены на голод, которого не знала история.

– Мне кажется, или вы оправдываете беззаконие? – спросил я.

– Я его не оправдываю. Я всего лишь привожу пример последствий «выполнения своего долга» каждым из нас. Представь, что будет в день, когда военные примутся охранять наши границы. Возникнут международные конфликты. Нам придется отвоевывать у соседей территории, которые они у нас когда-то отняли. В результате начнется война и нищета. Пусть лучше разбивают военные лагеря в городах и заискивают перед властью.

Мне захотелось, чтобы мой отец восстал из могилы и послушал эти доводы. А из другой могилы восстал бы брат Августин, мой учитель Закона Божия. Пусть старый либерал и духовный наставник сплетут кокон, чтобы защитить мой незрелый дух от разложения, поскольку в моем арсенале оставалось все меньше аргументов.

Директор не умолкал.

– Если мы будем выполнять свои обязанности, вымрет черный рынок. Где ты будешь покупать виски? Кто поменяет тебе песо на доллары, чтобы спасти твои сбережения от инфляции?

– Я предпочту отказаться от виски и сохранить собственное достоинство, – ответил я и услышал доносящиеся издалека аплодисменты сурового Августина.

– Красивыми словами сыт не будешь. Ты растерянный идеалист, который только что потерял работу из-за неумения адаптироваться. Я же, хоть и кажусь тебе аморальным, продолжу руководить этим учреждением. И я не сомневаюсь, для меня в этой стране всегда найдется теплое местечко, кто бы ею ни правил. Любому режиму нужные гибкие люди.

Мальчик, которого брат Августин готовил к первому причастию, продолжал сопротивляться и снова был удостоен аплодисментов своего духовного пастыря:

– Грош цена работе в банке, если из-за нее придется стать оппортунистом, – заявил я.

– Ты безрассудно геройствуешь, как Дон Кихот, только потому, что тебе покровительствует тесть. К сожалению, его опека не будет длиться вечно. Пользуясь возможностью, сообщаю тебе, что твой тесть прогорел.

– Не может быть.

– Самое яркое доказательство банкротства Патрокла – твое увольнение. Я не осмелился бы уволить тебя, если бы за тобой стоял влиятельный человек… Но не расстраивайся. Улыбнись, без чужой помощи у тебя появится возможность повзрослеть.

Я пытался радоваться, но не выходило. Ничего хорошего в зрелости я не видел. Я не из тех, кто смиренно принимает ревматизм, облысение и издевательства детей-подростков.

Директор уловил мое смятение и позволил себе покровительствующий тон. Он задрал вверх указательный палец и направил его на висевшее на стене изображение броненосца, роющего нору.

– Хочешь добиться успеха в жизни? – спросил он.

– Не знаю, – сказал я.

– Ясно, что хочешь, но ты слишком робок, чтобы признаться.

– Возможно, – промямлил я.

– В общем, если хочешь побеждать, будь как броненосец. Взамен гордыни, достоинства и стыдливости обзаведись броней, как у него. Не бойся рыться в грязи, чтобы отыскать пропитание. А если почуешь опасность, беги в свою нору. Не стоит смотреть в глаза врагам. Они сами ослабнут. Будь как броненосец, и станешь победителем.

Ему бы трактаты по этике писать. Он знаток своего дела.

– Почему вы призываете меня к осмотрительности? – спросил я.

– Потому что идущие ко дну предприниматели имеют обыкновение класть много денег в банк, чтобы заверить всех в своей платежеспособности. Благодаря этому цирку банк зарабатывает, а банкрот может обмануть какого-нибудь лопуха и поправить свои дела. Однако, если он поймет, что мы знаем о его несостоятельности, то игра теряет смысл. Не так ли?

После ухода из банка радость защекотала мне нервы. Я смаковал картины грядущей бедности. Мне представлялось, как мы с Хулией живем в глухой деревне, она шьет одежду для местных жителей, а я развожу кур и выращиваю кукурузу. Наслаждаться фантазиями пришлось недолго. Я взглянул на будущее с другой стороны и ужаснулся. Мы не знали, каково это – жить бедно. В нашем образовании недоставало практики нищеты. Что стоило нашим родителям отправить нас на семестр в рабочий квартал? Неподготовленных, банкротство застало нас врасплох.

Я зашел в дом и не обнаружил признаков экономического краха. Даже подумал, что директор меня обманул. В кладовой было полно запасов. Тесть с тещей, как всегда, снабдили нас фруктами, мясом и другими продуктами. Мухи, кружившие по дому, были, как и раньше, упитанные и ленивые.

Талия позвала меня из спальни. Она лежала на кровати. У нее было бледное лицо, макияж размыли слезы. Я поцеловал ее в щеку и спросил:

– Что случилось?

– Папа сошел с ума. Он прислал сюда скульптора, чтобы он сделал слепок моего лица для посмертной маски.

Я с изумлением спросил:

– Какого черта ему понадобилась твоя посмертная маска?

– Он собирает маски всех членов семьи, чтобы соорудить каждому по саркофагу. Говорит, что не станет хоронить нас в пирамиде в обычных ящиках… Как бы то ни было, этот человек пришел, но я его выставила вон. Я не позволила ему намазать мне лицо специальной массой. Мне так ярко представилось, что меня хотят замуровать заживо.

Как плохо тесть знал Талию! Он понятия не имел, насколько сложно ей было смириться с неотвратимостью собственной смерти. Из-за своей бесчувственности, вместо того чтобы унять ее тревогу, он отправил к ней портного, чтобы тот сшил погребальный наряд. Все равно что сардине с клаустрофобией подарить жестяную банку. Правда, его жестокость не была преднамеренной. Единственным, кто знал о желании Талии жить вечно, был я. Жена собиралась побить рекорд долголетия Мафусаила, даже если бы ей пришлось встретить тысячный день рождения беззубой мумией. Качество жизни ее не волновало, только количество. По этой причине одно лишь упоминание о пирамиде повергало ее в ужас. Приготовить ей могилу значило признать ее смертной. А она в глубине души считала себя бессмертной. Поэтому ей казалось бессмысленным бронировать номер в отеле, где она останавливаться не собиралась.

Талия сквозь слезы произнесла:

– Рыть могилы – это не шутка. Папа навлечет на нас смерть. Я уже слышу, как она кружит неподалеку. Я в ужасе. Мне кажется, что если я встану с кровати, то она на меня набросится. Я уверена, стоит мне выйти на улицу, как меня собьет машина, или я подхвачу смертельный вирус.

Я долго слушал ее литанию ^[25]. Страдание прочертило на ее лице шрамы уныния. Оно превратило ее в одну из тех бледных девушек, в которых влюбляется Дракула в английских фильмах. Эти молодые зомби меня раздражают.

Устав от ее причитаний, я сказал:

– Ты дура. Убиваешься без повода. Ты же знаешь, что никогда не умрешь при всем желании.

– Ты даешь гарантию, что я буду жить вечно?

– Готов поставить состояние на твое бессмертие, – воскликнул я.

– А я тебе, к сожалению, не верю, вот в чем дело.

– Не я один готов побиться об заклад. Среди тех, кто того же мнения, Иисус Христос, Моисей, Заратустра, Магомет, Платон, священник из нашей церкви, начальник полиции, Рональд Рейган. Это ли не люди, которым можно доверять больше, чем мне?

Талия рассмеялась и высморкалась. Нет более убедительного аргумента, чем ссылка на авторитеты.

– Дело с маской мы решим в два счета. Я попрошу Эмилию попозировать вместо тебя. Твой отец ничего не узнает, и все останутся довольны.

– Я не против, – ответила она. – Что один профиль, что другой.

Звонок в дверь. Иду открывать. На пороге Ликург. Лицо его как никогда неприятно, из-за похотливой оживленности он похож на неуемного развратника. На нем дорогие импортные вещи, которые, однако, ничуть не скрывают отсутствие у него вкуса.

– Не буду отнимать у тебя время. Я пришел за твоей машиной. Она тебе сегодня не понадобится?

– Сегодня я не планировал никуда ехать. Когда она тебе нужна?

– Чуть позже, но забрать ее я хотел бы сейчас. Я назначил Ольге свидание в мотеле. И не рискую ехать на своей, ты же знаешь, как ревностно жена следит за мной.

Ликург не преувеличивал. От его жены не ускользнула бы и карманная собачка. Следователи гестапо всегда мне представлялись похожими на Хустину.

– С Хустиной любых мер предосторожности мало. Будь начеку, – посоветовал я и полюбопытствовал: – Во сколько ты за ней заедешь?

– Я за ней не поеду. Мы встретимся в мотеле. Ольга возьмет машину Хулии.

Я сразу же связал события и не без причины заволновался.

– Как интересно! Моя машина и машина Хулии рядом перед мотелем. Что подумают люди, увидев их?

– Подумают, что это случайность. Вряд ли кто-то считает тебя извращенцем настолько, чтобы вообразить, что ты перепихиваешься с сестрой жены. Ведь так?

– Даже не знаю. Люди любят языком потрепать, – попробовал я слабо возразить, понимая, что прокат машины не запятнает мою честь.

Ликург принялся хвастаться своей победой. Он рассказал, что они с Ольгой решили побывать во всех мотелях города. Я ему позавидовал, поскольку сам был не прочь отправиться в такой увлекательный круиз. Но, чтобы не возжелать чужого счастья, я решил, что пятьдесят процентов россказней Ликурга ложь, а в остальном он преувеличивает.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? – спросил он меня.

– Не верю, – ответил я.

– Ты ошибаешься. Ольга втрескалась в меня при знакомстве. Но когда я предложить ей переспать, она отказалась.

Этот идиот считал себя двойником Марлона Брандо.

– Я не стал слушать ее отговорки. Наоборот, пригрозил рассказать ее матери и об Алексе, и о гинекологе. Вот она и сдалась, чтобы заставить меня молчать.

– Но если она в тебя влюбилась с первого взгляда, почему понадобилось ее шантажировать?

– Я люблю решать вопросы быстро. Ненавижу терять время на школьные ухаживания, – объяснил он.

Можно было ожидать, что, узнав Ликурга получше, Ольга в нем разочаруется. Но все произошло с точностью до наоборот. Ольга привязалась к нему, а он стал проникаться к ней ненавистью. Он ее ненавидел, потому что она обладала качествами, которых недоставало Хустине. Ольга была милой, сексуальной и умела шутить в постели. С ней можно было одновременно и заниматься сексом, и травить анекдоты. Хустина, напротив, всегда скучала и обдавала мужа холодом, секс с ней был делом чрезвычайно серьезным, сродни благодарственному песнопению. Рядом с Ольгой в глубине души он чувствовал необходимость задуматься над своей жизнью. Перебирая причины, по которым он до сих пор связан узами брака со своей ведьмой, он злился на девушку, потому что не находил поводов оставаться в браке, за исключением глупого сексистского упрямства.

– Смотрю, ты пышешь благополучием, – заметил он. – Держу пари, в банке тебе платят в долларах.

– Ты ошибаешься. Меня вышвырнули на улицу, – сообщил я ему.

– Судьба! Все твои начальники предпочитают видеть тебя по другую сторону входной двери. Устройся инспектором дорожного движения, и шеф будет тобой доволен.

Он дружески похлопал меня по спине и, выставляя на обозрение желтые зубы, отправился открывать дверь моей машины. И я понял, что, несмотря на весь кураж, он на самом деле любит Ольгу.

Глава XIX

Родственники не позволили мне насладиться праздностью и отдали в услужение Пабло дель Пасо-и-Тронкосо.

Мой шурин был состарившимся молодым человеком, которого принимали за брата, а не за незаконнорожденного сына Патрокла. Уцелевшие волосы на его практически лысой голове поседели рано и гармонично сочетались с белыми усами и мордой легавой собаки. Ответственность за преждевременное старение он возлагал на Патрокла.

– Знаешь, сколько мне лет? – спросил он однажды. – Двадцать девять. Я родился в один месяц и в один год с Талией. Но меня убедили, что я старше, чтобы скрыть походы отца налево. Из-за его вранья я считал себя на десять или пятнадцать лет старше. Когда у меня начали выпадать волосы, я подумал, что это естественный процесс. Мысли не было лечиться. Никогда ему этого не прощу.

– Потребуй, чтобы он оплатил тебе пересадку волос, – посоветовал я.

– Пересадка мне ни к чему, так делают только педики. Но отец просто так не уйдет от наказания… Никогда не мог понять, почему он не признавался Ире в изменах, ведь она ему нагло наставляет рога.

– Ира изменяет? Никогда не подозревал! – воскликнул я изумившись.

– Изменяет, как потаскуха. Помнишь парня, которого убило электричеством?

– Помню.

– Он был любовником Иры. Сомневаюсь, что его смерть была случайной… Патрокл специально приказал подвести ток к забору.

Меня не интересовали подробности романа Иры с погибшим парнем. Меня больше беспокоил Патрокл, но не его игры с электричеством, а возможное банкротство.

– Говорят, что твой старик прогорел.

– Не сомневаюсь. В последнее время он много транжирил. Пирамида и прочая дрянь. Фантастические проекты – признак надвигающейся катастрофы. Загибающиеся бизнесмены ведут себя как жабы. Видел, что они делают, когда пугаются? Они раздуваются и раздуваются. И если у них нет возможности сбежать, то они лопаются и разлетаются на тысячу кусочков.

– Патрокл превратился в бомбу замедленного действия. Хотел бы я быть подальше отсюда, когда прогремит этот ядерный взрыв, – сказал я, прикрывая рот ладонью, чтобы не засмеяться.

– И я хочу быть за тысячу километров от вас от всех, когда иссякнет вымя этой дойной коровы, – сказал Пабло.

– За себя я не боюсь. Меня беспокоят девочки, – заметил я.

– Папа сможет их прокормить, открыв школу для нуворишей. У нас куча богатых неотесанных толкачей, которым не мешало бы окунуться в цивилизацию и обзавестись хорошими манерами.

– Исключено. Он их ненавидит… Я боюсь, что Патрокл не перенесет краха.

– Не переживай, папашин бизнес не преподнесет нам сюрприза. Мы никогда не насладимся его громким и зрелищным провалом. Ему не достает опыта в этом деле. Самое время взять у меня пару уроков. Я оказываюсь банкротом каждые три месяца, и при этом не перестаю испытывать судьбу.

Пабло не врал, в финансовых провалах он был виртуозом. Я никогда не знал человека, более преуспевшего в разорениях, чем мой шурин. Предприятия века разваливались в его руках. Поставка гаитянской крови сорвалась, поскольку продукт свернулся. Тогда он продал его как бычью кровь консервному комбинату. С тех пор как мне стало это известно, я не ем кровяную колбасу.

Пабло сменил отрасль – принялся торговать тракторами. Его новая фирма «Агри-Интернасиональ» открыла офис в самом дорогом здании в центре города. Близорукая рыжеволосая секретарша, телетайп, который не работал, плакаты с изображениями пятнадцати моделей тракторов, машина для приготовления эспрессо.

Он нанял меня в качестве менеджера. Моя задача заключалась в том, чтобы врать покупателям, что их техника придет в следующем месяце.

Пабло продал шестьсот тракторов по самым низким в мире ценам. Бизнес он основал без какого-либо первоначального капитала. Он брал с клиентов предоплату в размере тысячи долларов и обещал поставить сельскохозяйственную технику через три месяца. Зная, что по самым низким ценам тракторы продаются в Чехословакии, он отправился туда с собранными деньгами. Он подписал договор с заводом на покупку в рассрочку. Однако производители обязались поставить продукцию только через полгода. Пабло рассчитывал, что заказчики смиренно дождутся прибытия товара.

Я принимал в офисе разгневанных фермеров. Предлагал им эспрессо и объяснял:

– Порт Владивостока во льду. Нужно дождаться, пока он растает и корабль с машинами поднимет якорь.

Меня поражало то простодушие, с которым они верили моим словам.

– Какую причину мне выдумать через месяц? – спрашиваю я Пабло.

– На корабле произошла авария посреди Японского моря. Придумай ураган или что-то вроде того… Эти невежды заслуживают обмана. Даже школьники знают, что Чехословакия находится в центре Европы.

– Если они заглянут в атлас, то перестанут верить твоим оправданиям.

– Никто не будет возмущаться, потому что прибытие тракторов никого не обрадует. Какое применение они найдут им дома? Им хватит ума не использовать их в сельском хозяйстве, поскольку общеизвестно, что единственной рентабельной культурой является кока. Большинство клиентов купили продукт, чтобы прикинуться крестьянами и взять стимулирующий заем на посевную, который выдает министерство. На полученные деньги они покупают роскошные машины или делают инвестиции в черный рынок. Короче говоря, меня никто не будет беспокоить.

– Дела ты ведешь гениально, – сказал я.

– Отцовская кровь дает о себе знать. Не понимаю, как он только мог заподозрить, будто я сын булочника из пекарни на углу.

Из всех, кого я знал, Пабло обладал самым корыстным умом, настоящим игровым автоматом, установленным в человеческой голове. Но талант не гарантировал ему успеха, наоборот, итогом всех его начинаний был крах. Не было таких легко осуществимых спекуляций, которые Пабло не провалил бы с треском. Однако ничто не могло убавить его оптимизма и желания пуститься в новую аферу.

Заварив кашу, Пабло обычно делегировал полномочия какому-нибудь подчиненному, как сейчас, например, заниматься импортом тракторов поручил мне. В свою очередь, я переложил ответственность за это дело на рыжеволосую секретаршу.

Пабло занимался верховой ездой, играл в карты или развлекался с проститутками. А я в это время сочинял витиеватые сонеты для Хулии, которые, не перечитывая, кремировал с помощью зажигалки «Дюпон».

В пригороде у «Агри-Интернасиональ» был склад, который я присвоил и превратил в полигон любовных стрельбищ. Под навесом издыхали шесть проржавевших бесхозных тракторов, которые Пабло раздобыл непонятно как. Большую, чем навес, ценность представляла сторожка несуществующего охранника, где я обнаружил полутороспальную кровать, застеленную обманчиво-чистым бельем, от контакта с которым мы заразились чесоткой, словно клиенты самого дешевого борделя.

Какое приятное жжение она вызывала! Продление акта любви. Почесываясь, я вспоминал о Хулии и веселился тому, что разделял с ней страстный зуд. Чтобы продлить это удовольствие, я пренебрегал лечением.

– Какая, к черту, романтика! Что забавного ты нашел в чесотке? – спросила меня Хулия.

– Общие проблемы объединяют влюбленных…

Я даже перестал принимать лекарства, чтобы наслаждаться этим божественным пощипыванием.

Ее глаза яростно заблестели, и она сказала:

– Подлец! Я никак не могла понять, почему не могу вылечиться. Я прокипятила одежду. Поменяла постельное белье. Мазалась вонючими лосьонами. И все напрасно! Теперь понятно почему. Мой романтичный кавалер даже ванну не принимает. И при каждом объятии осыпает меня этой дрянью. Не прикасайся ко мне! Я сейчас же ухожу домой. Чтобы я не видела ни одного комариного укуса на твоей коже, когда встретимся в следующий раз.

Я расстроился. Было очевидно, что Хулия меняется. Она больше не довольствовалась «раем в шалаше». Мы выросли. От детства нашей любви остались воспоминания и альбом с разноцветными презервативами. Наша страсть вступила в эпоху зрелости. Хулия начала принимать контрацептивы, вызывавшие у нее головные боли, тошноту, приступы плохого настроения, отеки ног, учащенное сердцебиение, риск тромбофлебита, из-за которого ей пришлось бросить курить, ненависть к мужчинам. Ей взбрело в голову, что она проститутка. Она старалась убедить меня в своем грехопадении, в том, что превратилась в неразборчивую и оттого несчастную девушку.

– Давно я не чувствовала себя такой вульгарной и продажной. До тебя только Роли, кадет, так меня унизил, в тот раз, когда заставил переспать с солдатами и сержантом.

– Хулия, ты уверяла, что между тобой и взводом ничего не было.

– Я не доверяла тебе настолько, чтобы рассказать правду, дорогой. К счастью, сволочь Роли погиб во время военных маневров.

– Я не планирую умирать в ближайшие восемьдесят лет, – заявил я ей, чтобы разрушить иллюзии.

Я догадывался, что она желала моей смерти, подобно тому как исчезновение Талии было главным спектаклем моего воображения несколько месяцев назад.

Мое существование вызывало у Хулии раздражение сродни чесотке, ей хотелось очиститься, освободиться от меня. Она жаждала, чтобы я ее разлюбил. От отчаяния она рассказывала грязные, порочащие ее истории. И ждала моего презрения. На следующий день, повеселев, она отрицала правдивость своих выдумок.

– Вчера я тебе наврала. Солдатики никогда по мне не маршировали. Я такая фантазерка. Придумываю всякие непристойности!

Я был с ней понятлив и ласков. Никогда ее не ругал и не досаждал вопросами. Я даже не сомневался в ее заверениях. Если бы она принялась уверять: «На улице огненный дождь, и трубы возвещают о Страшном суде», я обнял бы ее и ждал Апокалипсиса. Я любил ее, как медведица любит своих медвежат. Ее не удовлетворяла моя искренность, даже восхищение легиона любовников не излечило бы ее от ощущения падения. Бывали дни без скабрезных историй. Но в моменты особой нежности на меня обрушивались ее гнусные воспоминания. На ум приходит один яркий эпизод. Она положила голову мне на живот. Ее волосы растрепались. Наши голые тела сплелись, словно два осьминога во время медового месяца. Завороженная, Хулия играла с моим чупа-чупсом. Я приблизил ее голову к нему, предложив ей тем самым заняться оральным спортом.

– Не заставляй меня целовать его. Он противный.

– Не выдумывай. Уверен, тебе понравится. Ты ведь никогда не пробовала.

– Кто тебе сказал, что я не пробовала? – ответила она, вся вспыхнув.

У ее дяди Карлоса по кличке Чарльз обнаружили рак полового члена. Чарльз был ее крестным отцом. Она его обожала. В него было сложно не влюбиться: располагающий седовласый джентльмен всегда в приподнятом настроении, он часто бывал у них в гостях. В детстве Хулия играла в лошадку на коленях у дяди. Немного повзрослев, она осторожно садилась на колени этому мужчине и чувствовала исходившие от него волны мирного тепла. Болезнь положила конец играм, но не привязанности. Пятнадцатилетняя Хулия проводила дни напролет рядом с больничной кроватью. Ее удручало ожидание трагедии – дяде наверняка ампутируют член. Какой страшный финал, более мучительный, чем гильотинирование невинного принца… Внезапно она осознала, что тихонько закрывает дверь палаты. Издалека из коридора доносятся шаги медсестер. Она не понимает, совратил ли он ее или они оба поддались инстинктам… В ее руках член Чарльза, напряженный, изуродованный круглой язвой у основания. Она осторожно его сжимает. Склоняется над ним. Сосет его нежно, не дотрагиваясь до раны, с целомудрием монахини, омывающей язвы на теле нищего. Прямо средневековая святая, помогающая прокаженным. Сама жертвенность. Чарльз задыхается. Ему больно? Приятно? Она не обращает внимания, она не здесь, она отстранилась. Во рту Хулии разливается странного вкуса бульон. Она идет в ванную и выплевывает жидкость. Кровь с гноем. Дядя умер через два дня, она по нему не плакала. Но память о вкусе мертвечины во рту осталась навсегда.

– Он был болен, а я здоров, – аргументировал я.

– Не понимаешь, что ли? Дело не в отвращении. У меня к тебе его нет. Я боюсь поранить тебя, укусить.

– А ты не кусай. Представь, что лижешь мороженое.

– Мороженое я жую.

– Брось, Хулия, не увертывайся.

– Пожалуйста, не настаивай. У меня желудок сводит.

– Какая ты бледная, куколка моя. Не переживай. Он не обидится.

– Оставим это на завтра, Хонас. Мне не хватает храбрости.

– Взбодрись. Всем женщинам это нравится. Сейчас это самый популярный в мире вид спорта.

– Ладно… я сделаю тебе приятно, но только потому, что ты настаиваешь. Но я не отвечаю за последствия.

На первой секунде я вздрогнул. Я ощутил панику циркового артиста, который засовывает голову в пасть льва. Затем я почувствовал себя беззащитным воробушком в руках рассеянной девочки. Потом стал стекать пломбиром по рукам лакомки принцессы. Хулия почувствовала облегчение, заставив меня разразиться не струей крови, а фонтаном парного молока.

Я сполз вниз, чтобы облизать ее мохнатый фрукт. И собрал языком капли, источаемые им. Когда мы затем поцеловались, я ощутил на ее губах свой собственный странный вкус, так же как она обнаружила свой вкус на моих губах. Мы рассмеялись громко и непринужденно.

Хотя грустные и, возможно, выдуманные воспоминания о дяде подтолкнули нас к блаженству, не всегда события прошлого открывали путь бурным потокам страсти. Обычно одного брошенного или непроизнесенного мной слова или нахлынувшего невесть откуда воспоминания было достаточно, чтобы ранить ее в самое сердце. И тогда она пряталась за непробиваемой стеной обиды. Иногда она ее утаивала. Однако скрывать свое настроение мастерски ей не удавалось, и я замечал ее боль. Мои попытки понять, что с ней происходит, были ей неприятны. Между нами воцарялось молчание.

В такие дни я искал способ порадовать ее. Прибегал к школьным уловкам. Однажды я провел все утро в поисках подарка. И не мог ничего выбрать. Украшения, духи, шоколад меня не устраивали. В итоге я решил преподнести ей розу. Банальная галантность, оригинальнее которой я ничего не придумал.

У ворот кладбища я купил розу, белую, как молочные зубы. Я понимаю, что кладбище – не самое подходящее место для поиска романтичных подарков, но, по крайней мере, я спас цветок от увядания на надгробной плите.

Когда я пришел на склад, Хулия уже ждала меня. Она курила в сильном волнении. С тех пор как гинеколог запретила ей курить, употребление табака стало для нее еще одним мучительным попранием норм. Потушив окурок, она клялась, что он был последним. Спустя полчаса она рылась в сумочке в поисках пачки.

Отсутствие макияжа обнажило ее грусть. В последнее время она небрежно относилась к своей внешности. Ее губы без помады казались поблекшими, синюшными, она не успела согреться после утреннего холода. На рассвете похолодало, подул южный ветер. Но он уже унялся, и солнце припекало. Хулия, не заметившая перемену погоды, была в ненужном свитере.

Я поцеловал ее в уголок губ. В ее дыхании улавливалась легкая кислинка. Должно быть, она плохо спала ночью.

Я вручил ей розу. Она на нее даже не взглянула. Мне, разумеется, отведена роль паяца. Понимая, что я в дурацком положении, она не проронила ни слова, чтобы не усиливать пошлость обстановки.

Она взяла розу в руки, когда я начал ее раздевать. Подарок ее не впечатлил, я, в общем-то, и не рассчитывал, что она придет в восторг. Мне нравится заниматься с ней любовью в дни ее печали, поскольку тогда я пренебрегаю ее желаниями, тогда я не обязан доставлять ей удовольствие. Продолжаю молча. Сегодня я занимаюсь с ней сексом не как обычно, а словно ласкаю ее на пляже, даже когда вхожу в нее и самозабвенно странствую у нее внутри. Хулия хранит молчание, она отстранена, не участвует в происходящем, позволяя пользоваться собой, как в эротическом сне. Возможно, она считает, что рассеянный свет, белые простыни, мои руки созданы ее воображением. Оргазм настигает ее внезапно, цветы залпами распускаются у нее в матке, красивые обреченные бутоны.

Мы поломали розу. Не заметив, легли на нее и измяли. Хулия извинилась. Я сказал, что мне все равно. И не соврал, цветок ничего не значил для меня.

Глава XX

Хулия с каждым днем становилась все более неосмотрительной. Она осознанно шла на риск раскрытия нашей тайны. Так, она договорилась с Ольгой и Ликургом вместе провести выходные за городом.

Мне она об этом заявила простодушно, с раскрасневшимися щеками и увлажнившимися от радости глазами.

– Я против. Не хочу, чтобы Ликург нам свечку держал.

– Ничего не поделаешь, котик. Мы уже определили место и время.

– Ты с ума сошла? Ты собираешься объявить о нашей «помолвке» во всеуслышание? – спросил я ее, встревожившись.

– Они ни о чем не догадываются.

– Но поймут в одно мгновение, – продолжил я, раздраженный простодушием Хулии.

– Не думаю, что они догадаются.

– А как мы узнали об их шашнях? – заставил я ее задуматься.

– Нам стало известно, потому что они болтливые. Ольга за спиной у Ликурга рассказала мне, что они спят вместе. А Ликург втайне от Ольги признался мне, что они любовники. И никто из них не догадывается, что я разболтала их тайну тебе.

Меня не интересовали чистосердечные, во весь голос, признания наших друзей. Переживая за сохранность нашего секрета, я приступил к расследованию:

– А ты тоже рассказала Ольге о нас?

– И да, и нет. Я призналась ей намеком. Я ей сказала: «У Хонаса красивые глаза».

– Что это такое? Шпионский пароль?

– Это женский прием говорить о запретном. Я обратилась не к ее уму, а к ее интуиции. Теперь она обо всем знает, ничего не зная. Понятно, птенчик?

– Ни капли, Хулия.

– Чтобы понять такое, нужно быть женщиной. Теперь Ольга предупреждена, что существует запретная тема, в которой не следует копаться. Не волнуйся. Положись на меня. Мы вернемся в город, не дав никому и повода что-то заподозрить. Это тебе гарантирует мое шестое чувство.

Я так и не уговорил ее отменить поездку. В итоге мы с Ликургом были вынуждены соврать нашим надзирательницам, что отправляемся рыбачить на Рио-Гранде. Девочки, думаю, выдумали похожие предлоги. Я не углублялся в содержание их легенд, чтобы лишний раз не переживать из-за их несостоятельности.

Чтобы обеспечить компанию транспортом, Ликургу пришлось стереть пыль со своего военного джипа – отжившего свое механизма, ветерана Второй войны в ливийских песках, который с тех пор сменил три двигателя и шестнадцать владельцев. Мы набили его сумками, удочками, жареными курицами, питьем, хлебом, кофе и антимоскитными сетками.

Ликург изумил нас, притащив бочонок с водой, в котором плавала живая рыба семидесяти сантиметров в длину, она кружила по емкости, словно хмельная.

– Ты собираешься выпустить ее в реку? – спросил я.

– У меня другие планы. Если я не выловлю и старого башмака, то вернусь домой с этой рыбой, просто выпотрошу ее. Так я докажу жене, что был на рыбалке, а не в мотеле. Однажды я провел выходные с одной голландской туристской, а по дороге домой купил пару ставрид на рынке. Хустина не поверила и пригрозила в следующий раз провести вскрытие рыбы, чтобы проверить, не вытащил ли я их из заморозки в магазине.

– С какой грымзой ты живешь! – посочувствовала Хулия.

– Настоящая хищница, – подтвердил я.

Девочки прониклись чувствами к этой живности. Они с легкостью определил пол: самец. И не ошиблись, поскольку, когда Ликург или я опускали руку в воду, рыба нас кусала, их же она терпела. Они развлекались с ней всю дорогу. Смеялись и бросали ей хлебные крошки. Они очеловечили ее с помощью экстравагантного имени: Ринго Старр. По мнению Ольги, у рыбы было лицо экс-битла.

Мы выехали с первыми лучами солнца. Боялись, что будет пасмурно. Но по мере продвижения, километр за километром, небо становилось голубым. Проехав часть пути по шоссе, мы свернули и в итоге оказались на тайных лесных тропах, которыми пользовались или контрабандисты, или нефтяные компании. Листья деревьев бились о джип, отвешивая несмолкающие зеленые аплодисменты.

Сторожка находилась на западной границе участка, принадлежащего родственникам Ликурга. Прибыв на место, мы первым делом открыли настежь двери и окна, поскольку внутри сооружения, редко посещаемого людьми, скопились тонны влаги. В пятидесяти метрах от домика несла свои темные и пенные воды река, в которой обитали цапли и юркие рыбки.

Ликург заверил нас, что это тайное святилище рыбаков, где кишат тысячи рыб. Он не преувеличивал: от избытка рыбы вода казалась черной. Но эти существа были настолько сообразительны, что воровали наживку, не попадаясь на крючок. Огорчение от невозможности поймать хотя бы самого невзрачного пескаря было легкой досадой по сравнению с работой, которую нам задали девочки. Мы должны были насаживать наживку на крючки, забрасывать удочки в реку, а затем вручать им. К рыбалке они отнеслись серьезно. Не говоря ни слова, сосредоточенные, они ждали нападения водяных чудищ. От малейшего движения поплавка они визжали, топали ногами, призывали на помощь и со всей силы тащили леску из воды, пока она не цеплялась за что-нибудь на дне реки. Мы израсходовали три набора крючков и грузил. Когда Ликургу осточертело доставать новые каждые пятнадцать минут, мне в голову пришла идея.

– Почему бы вам не порыбачить без крючков?

– Без крючков? Шутишь? Ты с луны упал?

– Назовем это отдыхом мудрецов. Такая рыбалка была излюбленным видом спорта китайских философов. Сохранились картины. Это древнее занятие, которое проповедует ненасилие. Вы не лишите жизни ни одну рыбу, не нанесете урона окружающей среде. Просто привяжите наживку к концу лески и… накормите угрей.

Предложение им понравилось, и мы освободились от обязанности ежеминутно давать им ценные указания.

Спустя какое-то время Ликург шепнул мне, что идет побродить по лесу. Он заявил, что ищет одиночества. Никто не решился за ним увязаться.

– Смотри не столкнись с тигрицей, – предостерег я.

Через минуту Ольга отправилась на поиски диких фруктов. Сказала, что обожает их, пылает к ним страстью, и пообещала принести нам парочку на пробу.

Мне, в свою очередь, пришло в голову расчехлить фотоаппарат. Более «удачных» условий для съемок не придумать. Яркий свет, нарастающая жара. Все цвета стерлись, их следы можно обнаружить только в тени манговых деревьев. К этим сложностям прибавлялось нежелание Хулии позировать. Она не убирала волосы, падающие на лицо. Высовывала язык, если кадр затягивался. Я не сдавался. Мне хотелось поймать ее легкую непокорность, молчаливый отказ, который контрастировал с нездоровым буйством света. Для этого я снимал ее через волокнистую завесу из лиан, рядом со столетними деревьями, на фоне вспененных облаков.

Когда вернулась Ольга, Хулия потребовала у нее диких фруктов.

– Я всюду искала, но не нашла ни одного, сейчас для них не время.

– Но тебя так долго не было.

– Я гуляла.

– Ты что, упала? – просила Хулия.

– Нет. С чего ты взяла?

– Я так подумала, потому что у тебя в волосах кусочки сухих листьев, а на штанах влажные пятна от земли.

Ольга покраснела. Чтобы помочь ей скрыть смущение, я предложил пофотографировать ее. Позировать предложил на берегу реки. Нас прервало возвращение Ликурга. Его мучила жажда. Мы уселись на траве выпить вина.

Вторую бутылку мы открыли в обед. Рыбы на столе не было. Из-за зашкаливающего коэффициента интеллекта обитателей этой реки для их поимки требовалась помощь компьютера. Мы пообедали полуфабрикатами.

Заставить девушек разогреть еду стоило усилий. Они неохотно исполнили просьбу, поскольку из-за жары разводить огонь было настоящим испытанием. Самая страшная пытка была в полдень, когда солнце устраивало настоящее пиротехническое шоу. Уверен, сардины, выловленные в этот час, сразу готовы к употреблению.

Ближе к вечеру жара спала. И мы отважились снова выйти на берег реки.

Вода больше не пенилась, сменила грязно-коричневый цвет на зеленый и успокоилась. Забрасываем удочки. Но ни одной рыбы глупее нас не нашлось. Ликург, потеряв приманку больше четырех раз, убедился в бесполезности нашей затеи и сказал:

– Я в лес. Возьму с собой ружье. Может быть, встречу какого-нибудь броненосца.

Он не предложил никому составить ему компанию. Спустя пару мгновений Ольга, менее изощренная в выдумках, заявила:

– Пойду поищу дикие фрукты. Может, мне повезет больше, чем утром.

Хулии сделалось противно от того, что они снова сбежали. Я также не спешил кричать «аллилуйя» из-за возможности интимной близости. Жара превращала любой контакт в потогонное упражнение. А ленивый и слабый ветер не освежал воздух. Хулия сидела рядом со мной с распущенными волосами и обезумевшим взглядом и глубоко дышала. Жара лишила ее сил. Перепады температуры она переносила хуже, чем экзотическая бабочка.

– Черт, не могу больше в одежде, – сказала она и принялась раздеваться.

Я наслаждался видом ее белых ягодиц, направившихся к дому. Вернулась она в голубом купальнике с довольной и жестокой улыбкой на лице.

– Пойдем окунемся, – предложила она.

– Не хочу. Не люблю холодное течение, – ответил я.

– Оно теплое.

– Я забыл дома плавки.

– Купайся в трусах, – настаивала Хулия.

– Мама запрещала мне купаться в нижнем белье.

– Признайся, ты боишься воды, – обвинила она меня.

– Не боюсь. Я каждый день выпиваю ее целый литр.

– Какой храбрец! Спорим, если ты зайдешь в реку, то пойдешь ко дну, как топор. И мне придется вытаскивать тебя за волосы, чтобы ты не захлебнулся, – предрекла Хулия. – Ты трус… Пошли, здесь нет кайманов, никто тебя не укусит.

– На настаивай. В школе я терпеть не мог географию. У меня были двойки из-за того, что я не запоминал названия рек. Для меня это не шутка. Купаться в реке – все равно что залезать в тарелку ухи. Мерзко.

– Можешь не объяснять, – сказала она. – Тебе нравится куриный бульон, он тебе по характеру больше подходит.

Не дожидаясь моего ответа, она бросилась в воду, оставив за собой пенный след. Она отплывала от берега и возвращалась, чтобы обрызгать меня водой, позабавиться надо мной. Спасли меня Ольга с Ликургом. Они вернулись довольные, в пропотевшей одежде.

– Что у тебя на шее? – спросила Хулия Ольгу.

Ольга, не имея под рукой зеркала, не могла себя оглядеть. И потому ответила вопросом на вопрос:

– А что там?

– Гигантский синяк, – нарочно преувеличила Хулия.

– Должно быть, это укус москита. В зарослях их миллионы, – предположила Ольга.

– Странный москит на тебя напал. Похоже, у него были губы и зубы, потому что след, который он на тебе оставил, похож на засос.

От смущения Ольга разразилась притворным смехом. Ликург вмешался в разговор, чтобы отвлечь внимание на себя.

– Можете считать меня выдумщиком, но здесь обитают огромные москиты. Они настолько сильные, что не кусают, а как будто выкачивают из тебя кровь шприцем.

Выдумка никого не насмешила, но Ликург продолжал:

– Без шуток, советую вам пользоваться репеллентами. До захода солнца здесь все так и будет кишеть насекомыми и другими тварями. Забыл вам сказать, что здесь проходил национальный съезд москитологов.

– Ты захватил с собой репеллент? – спросил я его.

– Нет, потому что не собирался им пользоваться. Хочу, чтобы они меня искусали, и остались волдыри. Тогда жена поверит, что я ночевал на природе.

– Вот до чего доводит инстинкт самосохранения, – заметил я.

Ликург не упустил случая похвастаться:

– Я никогда не боялся насекомых. Они такие мелкие. Единственная опасность, которую они представляют, это малярия. Но в этих необитаемых краях такого риска нет.

– Ошибаешься, – предупредила Хулия. – Я ею переболела. Если тебя укусит комар, насосавшийся моей крови, ты тоже заболеешь.

Ликург с трудом поборол панику. Он ушел в дом. Уверен, решил принять душ из репеллентов. К моему удивлению, Ликург вернулся в одних лишь плавках. По всей видимости, ему надоела жара. Он присоединился к Хулии. Мы с Ольгой расположились на берегу. В пятидесяти метрах плавала стая уток. От наблюдения за течением мы пьянели. Солнечные лучи, отражаясь в воде, слепили. Все вокруг вызывало тошноту. Гигантские насекомые, кипящая солнечная блевотная масса, зеленая вода и эти двое, резвящиеся в ней, как свиньи.

Ночи в этих местах обычно ясные и пугающие. В кромешной тьме дом мерцал тусклым светом, словно маленький фонарик посреди пустыни. В лесу шумели обезьяны. То там, то здесь взрывались светлячки. Привлеченные светом насекомые упорно бились в окна.

Дом, не оборудованный антимоскитными сетками, превратился в сауну. Если откроем окна, нас загрызут насекомые, если будем сидеть взаперти, утонем в собственном поту.

Первым снял рубашку Ликург. Он не постеснялся выставить напоказ свое пузо. Я решился последовать его примеру. Девочки нам завидуют, очевидно, им тоже жарко, но они не потеют, им очень хочется освежиться.

Сидя за столом, играем в кости. Двумя командами. Девочки против мальчиков. Партии быстрые, сразу же забываем, кто выиграл. Я пьянею, мозг, отягощенный сингани ^[26] с кока-колой, больше не выдерживает стук стаканчика с кубиками. Ставлю на кон миллион. В то время гроши. На эти деньги было не купить даже двух буханок хлеба.

Постепенно нас охватывает азарт, как будто мы играем на поместья, стадо скота или наших жен.

Первым из игры вышел Ликург. В одно мгновение его воодушевление иссякло, и, завершив свой ход, он сказал:

– Извините. Я не могу больше в такой жаре. Пойду пройдусь. Обожаю ночную прохладу.

Хулия с грохотом опускает на стол стаканчик с костями, встает со стула и закуривает. Она не пытается скрыть свое неудовольствие, напротив, даже подчеркивает. Мы слышим ее твердый и беспощадный голос:

– Давайте престанем притворяться. Сколько можно лицемерить. Через минуту Ольга побежит ловить сов в кромешной темноте. Мы, по-вашему, идиоты, чтобы в это верить?

Ольга ничего не отвечает, на ее лице болезненная и пристыженная улыбка, как у девочки-подростка, которую заставили раздеться.

Хулия горделиво задирает подбородок. Настал ее звездный час. Ее лицо сияет, притягивая весь свет в комнате и оставляя нас в полутьме.

– Ольга, почему бы тебе не проветрить задницу и не поступить, как я? – предложила она подруге, снимая с себя рубашку.

Ее груди, белые и напряженные, поприветствовали нас, как две запоздавшие гостьи. Усевшись ко мне на колени, она принялась меня целовать. Соски выделяются на ее маленькой груди. Ольга с Ликургом последовали нашему примеру. Послышался треск снимаемой одежды, звуки поцелуев и шорох раздвигаемых ног.

Разрываюсь надвое: один занимается любовью с Хулией, другой шпионит за друзьями. Они тоже раздвоились. Мы пожираем другу друга глазами в порыве неудержимого вуайеристического каннибализма.

Мы кончаем, и девочки синхронно встают с пола. Размяв затекшие конечности, они садятся за стол выпить вина. Голые, со стаканами в руках, они хохочут, как крестьянки, которые только что разделали двух хряков. Выпив по бокалу, они отправляются в туалет между спальнями и возвращаются, демонстрируя пружинистые груди и упругие ягодицы.

Мы приглашаем их на второй раунд. Однако столь быстрый старт вызвал в нас самих отвращение. Щедрый аромат секса заставляет устыдиться содеянного, прежде чем мы прикоснемся к ним снова.

Мы с Ликургом забиваемся в угол, чтобы промочить горло. Жажда как у жеребцов после скачек! Нам бы напиться как следует. Девочки сияют безрассудными улыбками, раскачивают задницами, щеголяют крепкими и горделивыми грудями. Захмелев, мы с Ликургом не обращаем внимания на девочек. Хулия не выносит безразличия к своей персоне и подходит к нам, чтобы привести нас в чувство. Отхлебнув из стакана Ликурга, она делает нейтральное приглашение:

– Кто со мной купаться?

Ликург тотчас отзывается:

– Я с тобой.

Хулия подает ему руку и помогает подняться. Оба смотрят на нас с Ольгой, как бы спрашивая: «Вы нам составите компанию?» Ольга отнекивается болями в желудке. А от меня, верного вассала, ответа они не ждут, быстро скрываясь в знойной и белой от лунного света ночи.

Слышу, как вдалеке течет река, медленно, ровно, спокойно, как с мягким шумом дует ветер, проигрывая в споре с лягушачьим хором.

Ольга положила голову мне на бедро. Ее тело, несмотря на усталость, манит своей невинностью. Если бы она попросила, я с радостью убаюкал бы ее. Но я не хочу ее плоти, я изможден. Жду, когда она заснет, чтобы отправиться в свою кровать.

Хулия разбудила меня в девять утра. Что ей, черт возьми, понадобилось? Она одета, что меня изумляет, я думал, вчера она поклялась хранить верность заветам нудизма. У нее мокрые волосы, она собрала их в хвост.

– Приходите завтра. Я наслаждаюсь своим любимым эротическим сном. Пробуждение нанесет мне душевную травму.

– Перестань дурачиться, Хонас. Мне нужно поговорить с тобой. Я чувствую себя хуже последней шлюхи.

– Прими валиум.

– Валиум замаскирует мое расстройство. А я хочу, чтобы ты видел мои страдания.

– Перенеси представление на час дня. Я съем твою тоску на десерт, – пообещал я.

– Оставь свои шуточки. Я убита тем, что произошло вчера ночью. Мне нужна моральная поддержка.

Я приподнялся на кровати. Свет, переполнявший комнату, обжигал сетчатку.

– Я не тот, кого стоит будить, чтобы изливать душу из-за вчерашних прегрешений. Поищи настоящего священника.

– Мне не в чем каяться, с Ликургом у нас ничего не было. Мы просто купались вместе, пока не протрезвели, – объяснила Хулия.

– Поздравляю. Уверен, вы побили все рекорды самообладания среди нудистов, – заявил я.

Она ответила:

– Не будь так жесток. Я, между прочим, храню тебе верность. Я признаю, что вчера вела себя нехорошо. Но иногда мною овладевают безумные желания, в которых я потом раскаиваюсь.

– Раскаиваться не в чем, Хулия. Твое вчерашнее шоу прошло на ура. Неужели тебе не приятно быть в центре внимания?

– Я на пределе. Раньше со мной такого не было. Не понимаю, что вчера на меня нашло, – непроизвольные слезы тихо навернулись у нее на глаза в самый подходящий момент.

– Есть простое объяснение. Впустив меня в свою жизнь, ты стала несчастной. Наша любовь тяготит тебя, она тебя разрушает, – объяснил я.

– Не говори таких ужасов, – попросила Хулия.

– А что мне, по-твоему, говорить? Хочешь, чтобы я тебе соврал?

– Не знаю…

– Мы оба понимаем, что, с тех пор как ты в меня влюбилась, тебя преследуют несчастья. Даже жены Синей Бороды ^[27] так не хандрили. Твои страдания заставляют меня принять непростое решение и пожертвовать собой ради твоего благополучия. В такой ситуации я просто обязан положить конец нашим отношениям.

– Я тебя люблю, – поспешила заявить Хулия.

– Я тоже тебя люблю, – повторил я, как старый попугай.

Она погладила меня по руке и прошептала:

– Я не хочу рвать наши отношения. Но я подчинюсь твоему решению, тем более если ты не видишь иного пути.

Я ответил:

– Как интересно! У меня такое же впечатление. Я лезу из кожи вон, чтобы всегда быть вместе с тобой… И заговорил о разрыве только потому, что ты вынудила меня это сделать.

– Ты издеваешься? Я за язык тебя не тянула, это ты ни с того ни с сего решил меня бросить.

– Верно. Но заговорил об этом, только чтобы угодить тебе. Потому что чувствую, что ты хочешь прекратить отношения. И не только их. Ты также хочешь, чтобы это я захотел расстаться с тобой, потому что ты считаешь, что у любовников должны быть общие желания.

– Если бы ты написал то, что говоришь, я бы хоть немного поняла твою мысль.

– Поняла? Зачем?

Она всхлипнула и сказала:

– Так дальше невозможно. Тебе не кажется?

– Понятия «невозможно» не существует. По крайней мере, не существовало для моего учителя геометрии. Для него любая задача имела решение.

– Но я не равнобедренный треугольник.

– Простите, меня нужно прилюдно забросать камнями за то, что сразу не заметил.

– Не думай, что тебе удалось меня расстроить. Сначала твои слова меня даже позабавили, – извинила меня Хулия.

Я схватил ее за руку, почувствовав, как ее шелковистые волосы проскользнули сквозь мои пальцы. Говорю:

– Я спрашиваю себя, может быть, мы переигрываем? Действительно ли у наших отношений нет будущего?

– Нет, – подтвердила она незамедлительно.

– У меня есть друг, мачеха которого приходится ему теткой, – привел я шаткий аргумент.

– А что произошло с настоящей матерью?

– Умерла от артериосклероза.

– Если мы будем ждать, что нечто похожее произойдет с Талией, то нам лучше забронировать двуспальный номер в доме престарелых.

– Приготовиться к приходу старости – неплохая идея. Спустя годы я буду любить тебя, как прежде. Вечную страсть, конечно, обещать не могу. Однако буду ждать тебя до ста двадцати четырех лет, – пообещал я Хулии.

Глядя мне в глаза, она заверила:

– И я тебя не разлюблю. К тому времени мне исполнится сто одиннадцать лет. Прекрасный возраст, чтобы начать совместную жизнь.

– Как я тебя узнаю? – поинтересовался я.

– Нос у меня будет как клюв попугая, в руках трость из слоновой кости, а левая нога хромая – ревматизм, как ты догадываешься.

– Ничего страшного, если ты перестанешь передвигаться. Я посажу тебя к себе в инвалидную коляску. У меня на коленях тебе места хватит, – пообещал я, чувствуя комок в горле.

Глава XXI

Ольга, Хулия и я стали свидетелями убийства Ринго Старра. На наших глазах Ликург, кровожадно улыбаясь, расправился с рыбой. И никто из нас не остановил его мольбами о пощаде.

Через двадцать лет я забуду те выходные, разговор с Хулией, интрижку между Ликургом и Ольгой, амнезия сотрет имена, лица, мое собственное я, безрассудную прелесть Хулии, но казнь рыбы останется в моей памяти навсегда.

Как будто ночного происшествия было мало, чтобы выбить меня из колеи, так оно еще дополнилось жестокой расправой над рыбой. Погребальная повозка, на которой я вез почившую любовь, просела под гробом Ринго Старра.

То и дело мне снится сцена убийства. Ликург выкатывает бочонок из джипа. Я ему помогаю. Он оттаскивает его на несколько метров от машины. Одним пинком опрокидывает посудину на землю. Вместе с водой выплескивается и рыба, тотчас превращаясь в серебристый меч. Он тщетно режет воздух судорожными движениями. Безумный серебристый меч без руки, которая держала бы его, и без неприятеля, на которого может напасть. Судорожно ударяясь о землю, рыба не пробивает в ней брешь, а лишь убивает себя. Не вижу поблизости толстой палки, чтобы размозжить ей голову. Я не отваживаюсь положить конец ее мукам ударами ног. Я трус. День начался с малодушия. Разрыв с Хулией меня кастрировал.

Я утешаюсь верой в то, что рыба не понимает, что ее убивают: она думает, что совершает самоубийство. Эфемерное утешение. Нетерпеливый Ликург не дает ей умереть от удушья. Он подходит к ней, прижимает коленом к земле и ножом вспарывает ей брюхо. Ее глаза широко раскрываются, жабры судорожно глотают ненужный воздух. Ликург засовывает руку в рану и вытаскивает наружу внутренности. Затем он переворачивает ее и тем же ножом счищает чешую. На земле сверкают десятки перламутровых пластинок. Ее тело пульсирует. Когда же она умрет? Она бессмертна?

Хулия шмыгает носом. Сдерживаемый плач? Начало простуды? Не пойму. Нас разделяют тысячи непроизнесенных слов, недавних и свежих обид. Не исключено, что она переживает из-за меня, а не из-за Ринго. Несмотря ни на что, предпочитаю думать, что она страдает из-за рыбы. Ринго стоит на девятьсот слез больше, чем я. Он был стойким и выдающимся водяным пенисом. Пенисом без хозяина и души, век его был короток – длиною в одну эрекцию. Оплакивать его в самый раз своенравной молодой вдове.

Во вторник я пришел в контору к Ликургу и первым делом обвинил его в садизме. В комнате ожидания сидели два клиента. Он не спешил принимать их, чтобы они думали, будто имеют дело с очень занятым адвокатом. В очередях к настоящим профессионалам клиентура насиживает мозоли на заднице. Ликург, по его мнению, не какой-то там бармен, чтобы бегать за заказами.

– И это ты обвиняешь меня в жестокости по отношению к той рыбине? Вижу, ты по уши увяз в благотворительных чаепитиях своей тещи. Держись подальше от этих женщин, пока они окончательно не затянули тебя в свои нелепые кампании.

– Существуют более гуманные способы ликвидации животных.

– По-твоему, мне нужно было вызвать анестезиолога? – сказал он и, повысив голос, заметил: – Возможно, ты прав. Эта рыба заслужила лучшую участь. Она достойна награды за спасение нашего шоу. Хустина ничего не заподозрила… Предполагаю, Талия тоже. Для тебя, конечно, пикник закончился печально. Я знаю, что вы с Хулией поссорились. Если бы не ваша ссора, сейчас ты чувствовал бы себя лучше и не переживал из-за жестокого обращения с животными.

Он предложил мне сигару. Я согласился, не взглянув на марку: отечественный табак третьего сорта. Я с трудом сдерживал напиравший кашель.

– Смотрю, ты загрустил, упал духом. У тебя красные глаза, как будто ты плакал. Похоже, Хулия поставила тебе шах и мат в первой же партии, – произнес Ликург с участием в голосе.

– Хулия не поставит мат и бездомному, не говоря уже обо мне… Скорее всего, я перегрелся. От жары всегда чувствую себя неважно.

– Не ври мне. Мы одним лыком шиты. Тебе больше незачем все от меня скрывать. Я наконец-то узнал, кто Муза. У тебя отличный вкус!

Я расхохотался.

– Ха-ха-ха. Ты думаешь, что Хулия – это Муза? Не оскорбляй царицу Савскую сравнением с сопливой Хулией. То, что произошло между мной и моей безответственной золовкой в субботу, всего лишь эффект опьянения. Она нюхнула алкоголя и лишилась разума. Это никогда больше не повторится. Я хочу забыть о случившемся и прошу тебя также об этом не вспоминать… Представь, что будет, если тесть с тещей узнают, они меня кастрируют.

– По твоему лицу не скажешь, что это было мимолетное увлечение и что оно закончилось.

– Ну, если ты мне не веришь…

– Я тебе верю. Но не понимаю отсутствия у тебя интереса к ней. У тебя в руках восхитительная самочка, а ты от нее отказываешься, как от последней дурнушки. На день рождения подарю тебе очки с диоптриями.

– Восхитительная самочка? Ликург, ты заблуждаешься. Ты не рассмотрел ее внимательно. Я познакомился с ней близко и не сказал бы, что она красавица. Ты заметил ее растяжки на бедрах? И это в двадцать один год. А это угроза целлюлита. Пока незаметного, но неизбежного. И характер у нее как у тюремщицы.

Ликурга позабавил перечень изъянов Хулии. Он прервал их перечисление, чтобы признаться:

– Знаешь, я тебя понимаю. Ясно, что проблематично любить сестру жены. Ночью в субботу, когда мы с ней пошли купаться, я не притронулся к ней из-за нашей с тобой дружбы. Я был готов поклясться, что Хулия – это Муза… Твое объяснение успокоило мою совесть и дало зеленый свет, чтобы я к ней подкатил. Если только тебе такие сопливые девочки на самом деле не нравятся.

– Н-нра-вят-ся? Ко-не-ечно же нет, – язык меня не слушался и перемалывал слоги, как хотел. Я глубоко вдохнул, но не успокоился: – Мне все равно, если ты с ней начнешь крутить, но я тебе не советовал бы. Хулия обожает дискредитировать женатых мужчин. Она не знает, что такое предусмотрительность. Она способна позвонить Хустине и рассказать ей все. Не со зла, а чтобы повеселиться, – запинаясь, объяснил я Ликургу.

– Меня заводит ее бунтарский и наглый нрав. Мне нравятся строптивые девочки. Встретив настоящего мужчину, они становятся сговорчивыми. Не переживай, я не собираюсь нянчить ее как отец, – он по-дружески похлопал меня по плечу и, взглянув прямо в лицо, сказал: – Бог мой, какой ты бледный! Ты себя в зеркало видел? У тебя глаза красные. Не знай я тебя, подумал бы, что ты всю ночь рыдал. Похоже, у тебя солнечный удар. Сделай себе компресс… и поставь капельницу. В прошлом году я сильно сгорел на солнце и спасся литром физраствора.

Я пришел домой и первым делом подбежал к зеркалу. Глаза, словно грязью, заляпаны кровавыми пятнами. Отправляюсь в кровать и засыпаю. На следующее утро пытаюсь открыть глаза и не могу. Веки склеились гноем. Я заболел конъюнктивитом.

Проснуться слепым – это только начало невзгод, которые свалятся на меня на этой неделе. На углу дома меня укусит за ногу грязная плешивая собака. Прививка против бешенства практически отправит меня на тот свет, с пузырями изо рта меня увезут в отделение скорой помощи. У дверей больницы грузовик, сдавая назад, сомнет мою машину. Спустя два дня во время грозы молния обуглит финиковое дерево во дворе моего дома. Я в нескольких метрах от него чудом избегу поражения током. Отправляясь в кровать, я буду то просыпаться в пижаме, запачканной безудержными поллюциями, то всю ночь буду мучиться кошмарами. Мне захочется воскликнуть: «Иегова, я не фараон, чтобы насылать на меня семь египетских проклятий». В ответ ангел апокалипсиса наведается в офис Пабло, где я, несмотря на болезнь, буду упорно продолжать работать.

– Плохие новости, – объявляет Пабло, отхлебывая из чашечки эспрессо. Кипящая жидкость обжигает ему язык.

У меня так давно не было хороших новостей, что я в принципе сомневаюсь в их существовании. Мои глаза горят, поэтому я ношу солнечные очки. Врачи рекомендовали мне постельный режим, но я их не послушался.

– Корабль с тракторами затонул в Атлантическом океане.

– Да? То есть ты хочешь, чтобы я соврал клиентам о кораблекрушении? Думаешь, они поверят? В прошлом месяце корабль барахтался в Японском море.

– Пожалуйста, не говори об этом никому! Дело в том, что я крепко влип. Это правда.

– Какая неприятность, Пабло! Бедная страховая компания, ее обяжут выплатить стоимость шестисот тракторов, – сказал я, чтобы его успокоить.

– Нет никакой страховой компании. Я отказался от страховки, чтобы снизить стоимость.

– В таком случае завод должен возместить тебе убытки. Они ведь не передали тебе товар.

– Я покупал не на заводе, а у представительства в Париже. Вчера пробовал их разыскать, но они исчезли. Уже три месяца не платят за телефон, – сообщил явно расстроенный Пабло.

– Тогда тебе придется вернуть деньги клиентам из своего кармана.

– Я настолько беден, что в карманах, кроме дырок, у меня ничего нет. Я израсходовал все бабки на развитие дела и на девочек.

– Шестьсот тысяч долларов?

– Пятьсот девяносто девять тысяч. Ты не представляешь, как дорого давать взятки. Бюрократы глотают банкноты, как моль шубы. Мне повезло только в одном – я получил банковскую гарантию от Банка интеграции.

– Не обольщайся, – ответил я. – Я работал в этом банке. Он прогорел. У них в хранилище дети директора играют в ковбоев.

– Меня не пугает банкротство этой богадельни. За нее ручается Центральный банк. А это значит, что я сам за себя ручаюсь, поскольку я плачу налоги и являюсь полноправным членом общества. В общем, правительство заплатит.

– К слову говоря, когда я получу зарплату?

– Можешь взыскать ее с меня, объединившись с секретаршей и шестью сотнями заказчиков. Правительство выплатит мои долги всем. Сейчас я выпишу тебе чек на сумму, которую задолжал, – пообещал Пабло любезно.

– Он будет иметь какую-то ценность?

– Символическую. С финансовой точки зрения он ничто, поскольку я банкрот.

Два часа спустя я, практически ослепнув, доковылял до дома. Переступив через порог, едва различая силуэты сквозь залепивший глаза гной, я заметил молодого медиума в гостях у жены. Они пили кофе. На ломящемся от закусок столе не нашлось бы места даже для коробка спичек. Я разглядел четыре сорта хлеба, печенье, пирожки, шоколадный торт, торт со сливочным кремом, мармелад из малины, персика и яблок, молочные сладости, хамон, салями и мортаделлу, икру, паштеты из мяса и печени, фрукты, пару кипящих чайников.

– Что отмечаете? День рождения Аллана Кардека? ^[28]

– Мне просто захотелось пригласить Лусио на чай, – ответила мне Талия. Я продолжил свой путь по дому медленным хромым шагом, и она воскликнула: – Что за свинство. Ты замарал мне ковер. Какие ужасные пятна! Это что, глина?

– Это называется кровь. Вообщ, она должна бегать по моим венам. Но только что собака впилась мне в левую ногу.

– Она ведь позавчера на тебя напала, – возмутилась Талия, заклиная меня вернуться в прошлое, как если бы я был древним духом, который по ошибке просочился в настоящее и испортил ей чаепитие.

– Позавчера собака вцепилась мне в правую ногу. Думаю, она об этом забыла. Придется вручить ей письменное подтверждение в том, что она меня уже кусала, а то завтра опять набросится.

– Только не говори, что ты столкнулся с тем же животным.

– Если у него нет брата-близнеца, то это тот же рассадник блох, – подтвердил я.

Молодой медиум принялся оказывать мне первую помощь вместе с Талией. На кухне они промыли мне рану. По их словам, зубы проникли неглубоко, то есть собака ногу мне не ампутировала. Я отказывался смотреть на разорванное мясо. Осмотревшая рану Талия, назвала ее тяжелой и предложила:

– Нужно вызвать врача.

– Имейте сострадание, не звоните никому. Врач распорядится вколоть мне полную дозу вакцины. Еще один укол отправит меня на тот свет.

Домой я явился на своих двоих. А эти сердобольные сделали из меня инвалида. Чтобы помочь мне добраться до кровати, они подхватили меня под руки, как если бы я получил пулю. Паникерша Талия воспользовалась драматическим моментом, чтобы рассказать медиуму о череде несчастных случаев, которые меня преследовали. Жена предположила, что я стал магнитом, притягивающим невзгоды. Она потребовала срочной защиты от сверхъестественного невезения.

– Приведи его на сегодняшний спиритический сеанс, – посоветовал ей молодой медиум.

– Ни за что не пойду, – предупредил их я. – Я больше не встану с кровати. Подожду, пока меня не доконают слепота или бешенство. Или пока на мою голову не рухнет потолок. Уверен, что, если приму участие в сеансе, в меня вселится дух Торквемады ^[29].

Одним из лучших подарков, которые я мог преподнести жене, были болезни. Знай я об укусе заранее, завернулся бы в лощеную бумагу и в таком виде презентовал себя Талии. Однако обертки и не требовалось. Она без лишних церемоний обездвижила меня подушками и принялась практиковаться в помощи ближнему своему. Я предложил было нанять сиделку. Не настаивая. Я не настолько жесток, чтобы лишить Талию радости промывки моих ран. Тот факт, что сделанные ею повязки спадали через полчаса после наложения, меня не беспокоил, ей же он дарил возможность снова поковыряться в укусе. При этом она не забывала капать капли мне в глаза в положенное время. Кроме того, она удвоила дозу антибиотиков, поскольку ее рвению было мало того количества, которое выписал доктор. В итоге у меня разразился неудержимый понос. Врач объяснил, что избыток антибиотиков уничтожил нормальную флору кишечника. Талия в порыве заботы обрушилась как на врагов, так и на союзников.

Ее беспокойство обо мне не ограничивалось лишь терапевтическими вопросами, она также решила защитить меня от вредоносного излучения. Для этого она распорядилась установить на крыше дома громоотвод. Однако ей пришлось пожалеть о принятых мерах предосторожности, когда молодой медиум заверил ее, что штуковина притянет на наши головы негативное излучение со всего квартала. На следующий день она распорядилась демонтировать устройство и заодно телевизионную антенну, которая показалась ей подозрительной. Вечерний сериал превратился в импрессионистскую картину из световых пятен. Конъюнктивит мешал мне наслаждаться этим произведением искусства. С клоунадой покончил Патрокл, он явился, прочитал проповедь о вреде слепого фанатизма и распорядился вернуть на место антенну и громоотвод.

А чем все это время была занята Хулия? Спросите хоть у черта, потому я о ней знать ничего не хочу. Убедив себя, что видеться с ней я не желаю, я врал себе, что наша встреча будет мне крайне неприятна. Однако она продолжала паразитировать в моем воображении. В нем она существовала автономно, хоть и под прицелом моих ревнивых глаз. Не думайте, что моя фантазия обрекла ее на заключение в монастырь босых кармелиток. Она представлялась мне циничной и счастливой, путавшейся с никчемными типами, приходящей домой пьяной под утро. Я предпочитал переживать из-за ее воображаемых шашней и не видеться с ней в реальности, поскольку иначе прогнозировать ее поступки стало бы невозможно.

Но однажды она сама появилась на пороге моей спальни. Мое сердце затрепетало. Как по волшебству я излечился от воспаления, и зрение прояснилось. Я подумал, что она пришла, поддавшись ностальгии, однако надежду тут же задушило подозрение, что она забрела в наш дом по семейным делам. Веки снова запылали, а сердце оборвалось.

Талия опаздывала на работу, но не замечала этого. Ее стремление душить меня ласками затмевало все на свете. Боязнь заразиться глазной инфекцией не тормозила ее опеку ни на миг, равно как и вероятность того, что я, заболев бешенством, оторву зубами ей ухо, не такая уж призрачная вероятность для того, кто не прошел полный курс уколов от бешенства.

В конце концов, измучив меня сюсюканьем и передав Хулии, она, с нетронутыми ушами, отправилась на работу. Я ощутил, как ягодицы Музы опустились на матрас, поставив на нем печать похоти и ненасытности.

– Как дела? – спросила она.

– Замечательно, сегодня я подал объявление в газету. Ищу поводыря.

– Слепые мужчины харизматичны. Например, Хосе Филисиано ^[30] и…

– Если слепые в твоем вкусе, я познакомлю тебя с одним. Он просит милостыню у дверей собора. Влюбишься с первого взгляда.

– Слепые мы, потому что идем по жизни спотыкаясь, – заметила она с иронией. – А тебе не стоит беспокоиться из-за болезни. Скоро поправишься. Врач заверил в этом Талию, и я этому очень рада.

Ее утешения меня огорчили. Мне не нравилось, что Хулия говорила со мной как тетушка, пришедшая навестить племянника, заболевшего свинкой. Меня угнетали цветы, заверения в скором выздоровлении и прочие навязчивые знаки внимания, оказываемые мне Талией. Я противился всякому участию. В итоге ясно осознал, чего именно не хочу. Однако если бы кто-нибудь спросил меня: «А чего тебе хочется сейчас?» – ответить было бы непросто. Потеряв возможность разобраться со своими истинными мотивами, я сбился с толку, хотя в глубине души знал, что мои желания, даже самые потаенные, сможет удовлетворить только Хулия. Она представлялась мне доброй феей. К несчастью, конъюнктивит мешал мне разглядеть, как далека она была от образа волшебницы. Только глупец мог поверить в сказочные добродетели этой девушки с влажными волосами, которая без остановки жевала жвачку и принимала вызывающие позы, возбуждая и одновременно отталкивая чрезмерным ароматом своего тела.

– Думаешь, мне стоит познакомиться с другим мужчиной? – спросила она, не подозревая, что у меня был наготове ответ на подобный вопрос. Я решил встретить его безразличием.

– В мужской компании тебе было бы веселее, – предположил я.

– Даже не знаю… – сказала она с испуганно-отстраненным взглядом. И, поправив прическу, добавила: – Мне звонил Ликург.

– Зачем?

– Пригласил выпить чего-нибудь.

– Ты согласилась?

– Вот думаю. Мне кажется, прошло еще мало времени, чтобы ходить на свидания. Но раз ты разрешаешь, я сделаю над собой усилие и развеюсь немного.

– Я ничего не разрешаю, – воскликнул я встревожившись. – Я думал, ты имеешь в виду какого-нибудь парня из своих знакомых… Ликург женат.

– Ты тоже женат.

– Ты меня совратила.

– Это ревность? Замечательно! Не знала тебя с этой стороны.

– Дорогая, мои чувства не важны, но раз уж я жертвую собой ради тебя, то не хотел бы, чтобы тебя постигло новое разочарование, – заявил я.

Затем я превратил разговор в бесполезную болтовню. Я посоветовал ей иметь дело только с порядочными парнями. На самом деле я и не думал толкать ее в объятия других мужчин, но просто не мог уйти от этой темы, как старый мерин со своей борозды. Заметив, что она всерьез принимает мои наставления, я без особой надежды постарался исправить ситуацию:

– Не пойми меня неправильно. Я не уговариваю тебя спать с первым встречным. Ты сама знаешь, как мало стоящих мужчин. Из десяти тысяч найдется один подходящий. Когда этот идеальный появится на горизонте, рассчитывай на мою поддержку. Я помогу тебе влюбиться в него.

– Один из десяти тысяч? Сложнее, чем выиграть в лотерею.

– Намного сложнее, потому что реальная цифра приближается к одному на миллион. Я приуменьшил, чтобы не расстроить тебя. Но не отчаивайся, рано или поздно ты встретишь идеального любовника. Подобные всегда встречают подобных… А вот твоя связь с Ликургом мне не по душе. Лучше пусть тебя заточат в монастырь, чем ты станешь очередной жертвой этой свиньи.

– Не беспокойся. Я бы никогда его не выбрала. Он не в моем вкусе, – объяснила она.

После этих слов я понял все ее коварство: она рассказала о Ликурге, чтобы меня помучить. Эта садистка хорошо научилась сжимать яйца моего астрального тела.

– Если ты хотел меня задеть, то у тебя это получилось, – неожиданно обвинила она меня.

– Задеть? Ты что-то путаешь. Это ты меня режешь на куски. Ты без остановки повторяешь, что мечтаешь оказаться в объятиях другого мужчины.

– Я всего лишь пытаюсь жить дальше. И прошу у тебя совета. А ты готов отправить меня в постель к первому недоумку. Ты просто хочешь отделаться от меня. Неужели я тебе так сильно мешаю?

Я ничего не ответил. В словах Хулии была доля правды. Видеть ее страдания было так же важно для меня, как и для нее видеть мои муки. Мне жутко хотелось, чтобы на нее напала неизлечимая тоска и чтобы она неделями плакала по углам. Однако Хулия и не думала грустить, продолжая жевать жвачку и разгуливать по улице, виляя задом. Я же, напротив, остался без работы, почти ослеп, был покусан бешеной собакой и до смерти напуган молнией. Очевидная несправедливость наших судеб.

Чтобы уравнять наши страдания, она призналась, что в последнее время пребывает в унынии. Я усомнился. Чтобы проверить правдивость ее слов, мне следовало растревожить ее раны, последовав примеру апостола Фомы. Однако ран не было, поскольку ее мучили философские проблемы, чем я был разочарован. Вместо того чтобы порадовать меня рассказом о неудавшейся попытке самоубийства, она озвучила свои детские вопросы: есть ли любовь? я неудачница, которой не везет с поклонниками? со сколькими мужчинами нужно переспать, прежде чем я найду свой идеал? ни с одним? с десятком? с тысячей? Ей хотелось услышать точную цифру, достичь ее и сразу же идентифицировать прекрасного принца. Цифра была обязательным условием, которое ей хотелось как можно скорее выполнить. Ее не смущали кавалеры-уголовники, алкоголики или уроды, она прошла бы через эту толпу, как по углям в ночь святого Иоанна. Воображение рисовало ей желанную картину суровой и неразборчивой половой жизни, в которой она переспит с легионом мужчин, не поведя и бровью. Но когда реальность все больше походила на ее фантазии, она пугалась, вела себя как слабая и боязливая девочка. Она сидела в заточении дома, отдаваясь любимому виду спорта – истязанию родителей. Хулия посвящала себя этому занятию с тринадцати лет и достигла в нем совершенства. Я был самым преданным болельщиком этой искусной спортсменки и следил за тем, чтобы она отдавала все свое время тренировкам и не вспоминала о неотвратимой обязанности выполнить норматив по любовным связям.

Глава XXII

Талия решила меня откормить. Я объедался заморскими кушаньями, незнакомыми моему желудку, заедая их нежнейшими десертами, которые грозили кариесом и заставляли меня отчаянно чистить зубы до кровотечения десен. Жена не умерила пыл и после того как я вылечился. Она обращалась со мной как с выздоравливающим ребенком, вид которого доставляет радость домочадцам. Она названивала мне с работы. Усеивала дом записками с ласковыми посланиями: «Это поцелуй, который я не успела тебе подарить, отправляясь на работу. Ты спал. Пришлось сдержаться, чтобы не потревожить тебя» или «Если тебе станет тоскливо, отправь SOS своей верной сиделке».

Она переписала и перевела для Эмилии рецепты из французской поваренной книги, чтобы та превращала буквы в сладостные пытки для моего желудка. Как же мне хотелось обычного бифштекса!

Когда Талия уходила на работу, я пользовался возможностью поесть плебейских продуктов. Так, однажды утром я взял апельсин, осмотрелся в поисках ножа, чтобы снять с него кожуру, но ничего не нашел.

– Эмилия, где ножи?

– Хранятся под замком.

– Выдай мне один.

– Не могу, сеньора мне запретила.

– Запретила? Почему?

– Не знаю. Но она мне сказала, чтобы я чистила вам фрукты.

Я отправился через дорогу домой к тестю с тещей и одолжил у них нож. Вернувшись, я без утайки продемонстрировал столовый прибор домработнице. Эмилия, встревожившись, позвонила Талии.

Я не предполагал, что жена способна примчаться домой так быстро. В дверях показалось желтое платье, которое оттеняло бледность, мгновенно появившуюся на ее лице.

– Отдай мне нож.

– Что стряслось, Талия? Духи запретили есть апельсины?

– Не прикидывайся наивным. Сдай оружие.

Я отдал ей кинжал, она заперла его в шкафу на ключ и принялась безудержно рыдать.

– Почему ты хотел так поступить? Я для тебя совсем ничего не значу? Ты правда хочешь покинуть меня?

– Поступить как?

– Совершить самоубийство, конечно же. Не думай, что я не замечаю твою печаль. Причина мне тоже известна: ты же потерял работу.

– А как ты пришла к выводу, что я хочу свести счеты с жизнью?

– Я социальный работник, не забывай. Я знаю статистику – среди безработных число самоубийц выше.

– А если я тебе поклянусь, что не собирался убивать себя?

– Значит, соврешь. Я застала тебя на месте преступления с оружием в руках. Опоздай я на минуту, и потеряла бы тебя навсегда.

– Ты ошибаешься.

– Можешь не признаваться. Я понимаю, тебе стыдно и досадно оттого, что тебя застукали. Я хорошо изучила поведение самоубийц. В Кордове я ходила на занятия к доктору Энрикесу. Пришлось повторить курс, потому что тогда я очень легкомысленно отнеслась к теме.

– Какое богатое у тебя воображение! Я расстроен из-за… экзистенциальных конфликтов. А что касается банка, то я счастливый безработный.

– Ложь. Доктор Энрикес предупреждал, что наиболее саморазрушительные индивиды демонстрируют безразличие, даже эйфорию. Спустя несколько дней они преподносят тебе сюрприз, раскачиваясь под потолком в ванной.

Она села рядом со мной, распространяя аромат, напомнивший мне о поре нашей влюбленности. Талия обняла меня и объяснила:

– Если тебе в голову придет наложить на себя руки, предупреди меня заранее. Не люблю узнавать все в последний момент. Это как рождественские открытки, присланные после праздника. Я твоя жена. И никогда не совершала ни одного важного поступка, не обсудив его с тобой. Я требую, чтобы ты не принимал подобных решений, не посоветовавшись со мной. Утаивать их от меня нечестно и незаконно. Понимаешь? Ведь я все это время ищу тебе работу.

Никому в голову не пришла бы мысль, что во времена экономической дизентерии, когда третий мир сучит лапами, кто-то позволяет себе быть безработным. Мое блаженное безделье было греховным. Семья, общество, десять заповедей, небесный хор призывали откликнуться на увольнение скорбью дождевого червя, оказавшегося в песке. Мое положение осложнялось тем, что всем вокруг чудилось, будто я тоскую, потеряв работу. И они спешили найти противоядие: занятие. К счастью, слухи о банкротстве Патрокла подорвали готовность многих его друзей взять меня на работу.

В итоге, спустя четыре недели, семейство Дель Пасо-и-Тронкосо, устав бросаться не дававшими всходов обещаниями найти мне работу, определило меня в штат сотрудников офиса Иры – Центра помощи нуждающимся. Мне отвели ту же роль в организационной иерархии, что и в банке – должность юрисконсульта. Это название успело превратиться в универсальное слово, которым обозначали все, начиная с синекур и заканчивая исполнением самых ответственных заданий. Уже одно перечисление обязанностей обещало сложности, не считая пригревшегося в гнезде другого юриста, который встретил меня, оскалив зубы в приступе профессиональной ревности.

– Это заведение – настоящий рай. Не понимаю, почему Талия, будучи социальным работником, не соглашается трудиться вместе со мной, а предпочитает увядать в своей никчемной конторе, – заметила первым делом моя теща.

Помню, в тот день, когда я заключил трудовой договор, Ира была в приподнято-горделивом настроении, следовательно, я начал работать в ее центре до поездки Хулии в США.

Отъезд Хулии был косвенным следствием чрезмерного любопытства Иры. Роясь в вещах дочери, она обнаружила альбом с презервативами. Какое разочарование! У Хулии склонность к сексуальным извращениям. Ира не могла понять, почему ее младшенькая коллекционирует не лепестки роз или фигурки танцовщиц фламенко, которыми она увлекалась в подростковом возрасте, ну хотя бы марки, как сын кузины Кло, очкарик. Будучи современной матерью, Ира сходила на прием к сексологу, низенькому человеку с выдающимся носом, который, гнусавя, предположил, что коллекция презервативов вряд ли свидетельствует о неразборчивости девушки, это, скорее, игрушки, помогающие ей преодолеть обычный девичий страх перед настоящим пенисом. Чтобы побороть неприязнь, ей предлагалось продемонстрировать несколько пластиковых пенисов, она осмелеет и перейдет на реальные фаллосы. Ира забыла оплатить консультацию. Дома она спросила у дочери:

– Почему ты коллекционируешь презервативы?

– Потому что они дешевле кукол, меньше по размеру, и их легче хранить, – ответила девушка.

Удовлетворившись ответом дочери, Ира увеличила ее карманные расходы и спустя пару дней предложила отправиться в США подучить английский.

– Зачем мне английский?

– Французский вышел из моды, русский под запретом из идеологических соображений. Если же думать о корнях, то академий кечуа или гуарани ^[31] не существует.

Моя теща была утонченной натурой, которую, однако, больше ценили за красоту, чем за изящество. Она заблуждалась, когда объясняла свой общественный успех хорошими манерами. На внешность ставки она не делала, поскольку менялась в зависимости от условий. Сегодня она предстанет элегантной дамой, завтра – знающей жизнь плутовкой. Издалека она излучала чувственную недоступность обнаженной скульптуры. Вблизи грациозность превращала ее в простую приятную женщину, которую хотелось ущипнуть, как спелый плод манго, но никто не смел реализовать намерение, поскольку ее ясный холодный взгляд подвергал цензуре любые действия собеседника. На ее лице часто выступала испарина. «Моя кожа моложе меня на десять лет», – любила она повторять, хотя годы ей никто не прибавлял. Однако со стороны она казалась женщиной, находящейся в непростом возрасте. Окружающие подозревали, что вследствие возрастного кризиса она будет флиртовать со всяким приблизившимся к ней молодым человеком. Ира их разочаровывала. Ко взрослым мужчинам она демонстрировала безразличие, с детьми и стариками заигрывала, как изнеженная кошка.

Флорес, другой юрисконсульт, поначалу столбенел при виде Иры. В течение рабочего дня он заходил к ней в кабинет так часто, что Ира наконец обратила на него внимание. «Доктор Флорес, вам так нравится этот кабинет, что я готова вам его уступить. Не хотите поменяться?» Ира его презирала, поэтому не упускала возможности раскритиковать его работу и разнести в пух и прах его мнение. Флорес же выслушивал замечания с наслаждением, для него любое слово Иры было драгоценно.

Теща прошла службу в двух десятках организаций помощи ближнему. Она была ветераном филантропии, однако никто не подсчитывал ее боевой стаж. Стоило предположить, что в строю она лет тридцать, как она возмущалась. «Люди подумают, что я старуха», – отвечала она. Ира напрочь забыла, когда начала участвовать в благотворительных кампаниях, и не собиралась выяснять это. Она терпеть не могла журналистов, жаждущих конкретных цифр. Ей казалось, что подсчет времени – занятие малодостойное. Натуры возвышенные, подобно богам Олимпа, обитают во вневременных измерениях. А благородство каждого из них измеряется числом совершенных подвигов. Поэтому количество взваленных на себя дел в памяти у Иры не умещалось, равно как и в ежедневнике. Она прославилась привычкой не приходить на собрания, забывать оплачивать членские взносы и даже срывать своим отсутствием публичные мероприятия, на которых являлась главным оратором. При этом никому в голову не приходило обвинять ее в бездельничестве. По всей видимости она без всякого злого умысла ушла с головой в бесчисленные мелкие хлопоты. Единственным местом, куда она не опаздывала, был ЦПН – Центр помощи нуждающимся. Бедняки возвели ее в ранг бессменного директора и считали своей богиней. Никто не понимал, общественная это организация или частная. С одной стороны, правительство оказывало ей экономическую поддержку, с другой, центр работал как частный, поскольку ни перед кем не отчитывался о расходах.

– Чем здесь люди заняты? – спросил я.

– Мы организуем кампании, – объяснила Ира.

Усмехаясь, Флорес заметил:

– Забавно, сначала ты подписываешь трудовой договор, а потом выясняешь, чем занимаешься. А что, если мы тебе сейчас скажем, что торгуем сиротами?

– Флорес, замолчи. Веди себя прилично. У нас профессиональная беседа, – напомнила Ира и продолжила: – Мы устраиваем кампании, если случится какая-то беда, наводнение, например, тогда мы готовим благотворительные балы, народные гуляния…

– Какое интересное занятие. Пока кто-то страдает, мы пляшем, – подумал я вслух.

– Не шути так. Развлекаются другие, мы собираем деньги, чтобы помочь пострадавшим.

– И часто находится повод запустить кампанию?

– Слава богу, практически каждый день разыгрываются трагедии, причиняющие страдания людям и требующие нашего вмешательства, – подтвердила она.

Самый опытный специалист ООН возглавил бы кафедру, поработай он неделю в ЦПН. Увешанные детьми нищие женщины, мечтающие приучить свое потомство к государственной груди. Инвалиды, смирившиеся с утратой остатков здоровья и не думающие лечиться самостоятельно в надежде на бесплатные лекарства. Младенцы, появляющиеся в темных закоулках, как грибы после дождя.

Меня предупредили, что в центр наведываются прохвосты, притворяющиеся бедняками. Поэтому мне следовало требовать у новых клиентов подтверждения нехватки средств к существованию.

Встречи с ними проходили в тесном помещении.

– Я занимаюсь техническими вопросами, – объяснил я мужчине с бородой и седыми волосами. – И чтобы оказать вам поддержку, мне необходимо увидеть вашу справку о бедности.

– У меня ее нет. Я слышал, ее выдает судья, но у меня нет денег, чтобы заплатить за нее.

– И что вы предлагаете мне делать?

– Оцените мое состояние на глаз, как заправский врач.

– Разумное предложение. Помогите мне отыскать в вашей внешности признаки бедности.

– Я одет в лохмотья, присмотритесь к моей одежде.

– Это ненадежные данные. Одежду можно одолжить.

– Так и есть. Я настолько нищий, что даже это рванье на мне чужое.

– У вас есть чесотка, вши, клещи?

– Ничего такого нет.

– Вы потеряли несколько баллов. Не следует так часто мыться. Коллеги говорят, что нищие избегают контакта с водой. Злоупотребляете алкоголем?

– Я не пью, мне нельзя по состоянию здоровья.

– Пожалуйста, соберитесь! Если я не обнаружу ни одного признака бедности, я не пойду на нарушение предписаний.

– Какой признак вам нужен?

– Алкоголизм. Туберкулез. Бродяжничество. Избиение жены. Детоубийство. Изнасилование собственной дочери.

– Я страдаю простатитом. Подойдет?

– Нет, это буржуазное заболевание.

– Самое очевидное подтверждение моей нужды – отсутствие денег в кошельке. Я уже забыл, какого цвета у нас купюры.

– Я тоже… Так и быть, я выдам вам справку о бедности, такую же, какую выдает судья, чтобы коллеги из других отделов не чинили вам препятствий.

Флорес догадался, что я облегчал задачу клиентам, и пожаловался на меня Ире. Она пригласила нас в приемную на разговор. Обвинения в мой адрес она слушала нетерпеливо.

– Флорес, представьте доказательства того, что доктор Ларрива нарушает правила, фальсифицирует документы и потакает мошенникам.

– У меня нет доказательств.

– И как, вы думаете, мне следует распутывать это дело?

– Все решит мое слово против слова доктора Ларривы. Вы поверите тому, кто выдает липовые справки, или своему давнему сотруднику? Я верю в ваше чувство справедливости и не сомневаюсь, что его не притупят семейные связи между вами и новым юристом, – заявил лицемер Флорес.

– Я не доверяю тем, кто радостно фабрикует доносы, не подкрепляя их фактами, – твердо заявила Ира.

– Не ссорьтесь из-за меня. Флорес прав. Я пренебрег некоторыми бюрократическими условностями, потому что не могу выставлять вон людей, нуждающихся, по моему мнению, в помощи.

– В таком случае вы уволены, – вынесла приговор Ира.

– Браво. Безответственные инициативы нам ни к чему, – выразил свое мнение Флорес.

– Кого я только что уволила, так это вас, доктор Флорес. Вы показали себя косным чиновником, подобным выжившему из ума консерватору, который критикует творческий подход всей команды.

Ира разобралась с доносом мгновенно, поскольку нам пора было отправляться в аэропорт провожать Хулию. Мы прибыли туда с получасовым запасом времени.

Хулия была одета в салатовые тона, придававшие ей праздничный вид. Чтобы оттенить весеннюю гамму наряда, она надела темные очки, спрятав за ними свое душевное состояние. Дотошный Патрокл заставлял ее проверить документы. Ира встретила подруг и принялась болтать с ними. Талия между тем дополняла и сокращала все более грязный и никогда не завершающийся список дел.

По громкоговорителю объявили посадку для пассажиров, вылетающих в Майами. Хулия мгновенно с нами попрощалась. Из десятка ее поцелуев мне достался всего один. След от него исчез быстрее, чем испаряется капля бензина, – практически в тот же момент, когда я почувствовал прикосновение ее губ к моей щеке. Я был разочарован, поскольку намеревался забальзамировать этот поцелуй и сохранить до ее возвращения.

На паспортном контроле у нее потребовали свидетельство о вакцинации против желтой лихорадки.

– У меня его нет, – ответила она.

– Без этого документа мы вас не пустим на посадку.

Лицо Патрокла стало пунцовым.

– Сеньор, вам кажется, что моя дочь больна? Вы боитесь заразиться от контакта с ней?

– Нет, совсем нет.

– Раз вы не сомневаетесь в ее здравии, будьте последовательны, не создавайте лишних проблем.

– Дело в том, что прививка – международное требование.

– Немыслимо, – возмущался Патрокл. – Двадцать лет я пичкал свою дочь витаминами и протеинами, а сейчас ее не пускают в самолет, потому что какой-то невежда считает ее рассадником болезней. Прививки требуйте у этих жутких индейцев, а нормальным людям дайте спокойно пройти.

Ира убедила мужа в том, что таможенник ни в чем не виноват. Если бы что-то зависело от несчастного служащего, то он пропустил бы девушку, но в аэропорту прибытия ей просто не позволят выйти из самолета. На получение свидетельства оставалось полчаса. Хулия сразу же предупредила – она позволит сделать себе укол, только если ее свяжут. Отказ не оставил родителям выбора, им пришлось купить фальшивое свидетельство в туристическом агентстве.

Выставленный на улицу, Флорес пригрозил пожаловаться на центр в коллегию адвокатов. Он не сомневался, что его собратья объявили бы национальную забастовку до возвращения безработного в должность. Заручившись поддержкой Боливийского рабочего центра, они устроили бы бессрочную национальную стачку. Вся страна заговорила бы о справедливости.

Разумеется, Флореса вернули на работу, не позволив ему своими нелепыми заявлениями насмешить даже вахтера центра, не говоря уже об Ире. Причина: другого такого лизоблюда, способного служить ей карманной собачонкой, было не найти.

Со дня своего воскрешения Флорес усердно старался вернуть расположение Иры, которым, впрочем, никогда не пользовался. В числе его дурацких инициатив был и созыв ответственных для учреждения совета по чрезвычайным ситуациям.

Все собрались за столом переговоров: Ира, Ракель Линарес – социальный работник, вся размалеванная косметикой, – психолог Лурдес, две важные дамы и мы с Флоресом.

Флорес прочитал нам статью, опубликованную на днях. В своем пасквиле неизвестный автор обрушился на благотворительные организации, «кормящиеся с рук олигархов и превращающие бедняков в беспомощных младенцев, не способных вести народную борьбу». Короче говоря, якобы фонды помощи стараются держать бедняков в блаженной нищете, заботясь о том, чтобы они и впредь порождали новые поколения рабов.

– Я читала эту статью. В ней утверждается, что за десятилетия систематической социальной работы количество бедных возросло, а не сократилось, – вызвалась первой психолог.

– Они имели наглость написать, что мы заняты распространением бедности, – сказала одна из важных дам.

– Не обращай внимания, – посоветовала Ира. – В здравом уме мы никогда не будем плодить нищих. Такое обвинение абсурдно. Это все равно что обвинять врачей в существовании болезней.

– Но один из присутствующих и вправду произвел на свет несколько новых бедняков, – донес Флорес.

– Если ты намекаешь на меня, – принял я вызов, – то это правда. Я выдал четырнадцать справок о бедности.

– Не ведите себя как дети. Я думала, эта история в прошлом, – напомнила Ира.

Флорес, извинившись, заметил:

– Автор ошибается во всем, кроме одного: уровень бедности действительно вырос. С каждым днем к нам приходит все больше нуждающихся. Выходя из ресторана на улицу, пробиваешься через толпу попрошаек. Стоит припарковаться, как десяток бездомных детей борются за то, кто будет присматривать за твоей машиной. В больницах на места в общих палатах очередь на полгода вперед.

Никто не спорил с его примерами. Флорес, вдохновившись собственной речью, спросил нас, как школьников:

– В чем, по-вашему, причина этой разбушевавшейся нужды?

В один голос мы обвинили экономический кризис.

– Вы ошибаетесь, – ответил Флорес с триумфом. – Сейчас кризис – козел отпущения. Причина роста числа голодающих в другом. Я обнаружил ее недавно. Достаточно надеть очки, чтобы ее разглядеть. В наш город бедных импортируют. Горцы с плато решили выселить к нам своих убогих. Через два года наши места наводнятся теми, кто им не нужен. Горы станут землей богачей, и мы будем мечтать перебраться в Анды, потому что здесь будет царить нищета.

Тезисы Флореса были встречены одобрительным перешептыванием. В продолжение темы аудитория, вместо аплодисментов, разразилась идеями решения проблемы.

– Вернем на родину всех выходцев с плато.

– Депортируем их в Аргентину. Раньше многие туда эмигрировали.

– Давайте помогать только подведомственным нам беднякам. Будем регионалистами в вопросах милосердия.

Психолог высказала свое мнение:

– Бедности не существует, это психологический комплекс. Он, так же как и привидения, создан нашим воображением, чтобы беспрестанно проецировать на него вытесненные страхи.

Ира положила конец горячему обсуждению, заявив:

– Если я последую вашим советам, то ЦПН превратится в туристическое агентство или закрытый клуб. Или еще хуже – мне придется нанять шамана для изгнания злых духов. По этой причине я вынуждена проигнорировать ваши мнения и продолжить работать как обычно.

Речь ее была полна решимости, но уверенность присутствовала только в словах, во всем остальном в ее жизни правило сомнение. Она сомневалась последовательно, упрямо, неотступно. Сомневалась как не желая того, так и по собственной воле. Сомнения ее то мучили, то радовали. Неуязвимость Иры таяла на том же огне, что превращал в пар накопления ее мужа. Казалось, она отдавала в залог и продавала свою силу духа, подобно тому как Патрокл уступал за бесценок свои угодья, участки, некогда расположенные по всему городу, а сейчас постепенно исчезающие с карты семейных владений.

И это не считая других неприятностей. Младшая дочь ее глубоко огорчила. Она собиралась вырастить из нее новую принцессу Сиси. Однако, судя по поведению, Хулия больше походила на выпускницу академии Шер Хайт ^[32]. Ира еще не решила, перешла ли Хулия границы дозволенного или же она наивная девушка, в руках которой оказались запретные вещи. Тем же днем, сидя за своим письменным столом в тени портрета матери Терезы, она спросила меня:

– Нормально ли, что девушка коллекционирует презервативы? Дочь одной подруги завела себе такое хобби. Что мне посоветовать матери?

– Презервативы из ткани или латекса?

– Из латекса.

– Тогда ничего страшного. У нее здоровый интерес к индустрии секса.

– Я не подозревала, что они бывают из ткани.

– Я тоже.

Однако сомнения отравляли не только семейную жизнь Иры, они распространялись и на благотворительную деятельность. До настоящего времени Ира считала, что бедняки – это замысел Божий. Подобно тому, как ювелир наряду с драгоценностями изготавливает бижутерию, Господь создает нуждающихся. Именно этот презренный продукт Творцу милее других, как ребенок-инвалид смирившемуся с горем родителю. Поэтому самый простой способ снискать его любовь – быть или стать убогим. Ира же выбрала богатство, но не из тщеславия, а лишь потому, что не хотела завоевать благорасположение Господа без особых усилий. Она намеревалась попасть на небо через игольное ушко, посвятив свою жизнь помощи несчастным. И хотя только что они ее разочаровали, отступать она и не подумает. Раньше помогать бедным было проще. Сегодня их число, вместо того чтобы сокращаться, растет, и многие из новых нищих отказываются от поддержки – они не бояться бунтовать и обирать ближних. Какие же паразиты эти бунтовщики! Если им не нравится их страна, пусть отправляются к коммунистам. Она не раз вызывалась организовать кампанию по оплате их отъезда, однако так и не провела ни одной, поскольку в глубине души не верила в существование коммунистических стран. Они казались ей чем-то вроде страшилок из ее детства – ложью, необходимой для запугивания детей и воспитания в них послушания.

Лишь этими переживаниями разум ее не довольствовался, в нем всегда было место для других. Предположение психолога заставило ее задуматься: бедность – психологический комплекс. Если так, то все это время она пребывала в гипнозе, омывая воображаемые язвы. Из этого предположения можно было сделать вывод, что, хлопнув в ладоши, она проснется в другом реальном мире, свободном от материальных лишений. Она собрала экстренное совещание. В присутствии представителей от ЦПН она попросила психолога отказаться от своих слов.

Лурдес, психолог, носила темные очки, была небольшого роста, коротко стриглась и обожала читать мексиканские журналы по вольной борьбе.

– Донья Ира, судя по вашей просьбе, вы меня неправильно поняли. Вы не под гипнозом, наоборот, у вас ясное сознание. Это бедняки находятся под внушением. Они передают это состояние души своим детям в процессе воспитания. Как будто всегда слушают одну и ту же пластинку, которая повторяет, что они жалкие, у них нет будущего, что они не выбьются в люди и быть эксплуатируемыми – их судьба.

– Не слышала большей глупости, – прошептала социальный работник.

– Интересная теория. Некий переход от Фрейда к Марксу? – напыщенно спросил Флорес.

– Я требую практических решений. Что нужно сделать, чтобы пробудить народ от гипноза? – попыталась выяснить Ира.

– Свернуть всю благотворительную помощь и направить нищих на лечение. Необходимо заложить основу нового мировоззрения.

– Лечение будет быстрым?

– Должно пройти время, поскольку бедняки реагируют медленнее, чем состоятельные люди. Если толстосуму требуется от трех до пяти лет психотерапии, то у попрошайки на нее уйдет больше десяти.

– Предположим, здесь в офисе сто тысяч бедняков. На их реабилитацию нам понадобится миллион лет, – вела вслух подсчет Ира. – Плохая идея. С последним мы управимся только в эпоху звездных войн.

Флорес так просто не сдавался.

– Во сколько обойдется терапия одного человека?

– Исходя из пятнадцати долларов за сеанс и четырех сеансов в неделю, получаем двести сорок долларов в месяц.

Цены называли в долларах, поскольку национальная валюта испускала дух.

Флорес во что бы то ни стало хотел отличиться. Во время разговора он смотрел на Иру, отслеживая эффект своих слов. Он продолжал:

– Только представьте себе, в стране, где месячный доход на душу населения не превышает сорока долларов, мы потратим полугодовое жалование на месяц психотерапии для одного бедняка. И нам придется транжирить капиталы в течение десяти лет. Не проще ли вручить несчастному эти двести сорок долларов, вместо того чтобы отдать их психоаналитику? С такими деньгами пациент безо всякой помощи поднимется на ступеньку выше по социальной лестнице.

Психолог встала со стула. Никто этого не заметил, поскольку она была настолько мала ростом, что, казалось, продолжала сидеть.

– Что за поверхностные суждения! Какой прок человеку в деньгах, если он размышляет как нищий из Бангладеш?

– По мне так пусть лучше думает как бедняк и будет сыт, чем наоборот, – заявил Флорес.

– Ты не ценишь психическое здоровье, потому что никогда им не отличался. Ты подменяешь гармонию материализмом, – вынесла свой вердикт психолог под одобрительное шушуканье остальных.

В разгар дискуссии я погрузился в раздумья. Принялся перебирать воспоминания, отыскивая в них Хулию. Однако произошло нечто неожиданное. Пытаясь ее представить, я не смог выжать ни частички ее образа из памяти. Лицо Хулии стерлось. Вместо него я созерцал пустой овал. Я смотрел на Иру, стараясь использовать ее как модель, чтобы нарисовать забытое лицо. Ничего не получалось. Хулия не помещалась в материнскую оправу. Что случилось с нейронами, хранившими черты лица Хулии? Их иссушил преждевременный артериосклероз? Нужно было срочно восстановить ее облик. Необходимо взглянуть на фотографии. Иначе как мне ночью наслаждаться эротическими фантазиями, как ее представлять? В капюшоне? Или моя любовь к ней мутировала, или у меня интоксикация мозга.

Глава XXIII

Расставшись с Хулией, я не старался ее забыть. Не предпринимал самых простых действий: не охотился на цыпочек в центре города, не звонил своей любимой бывшей ученице. Я стоически пренебрегал удобными случаями и сделался целомудренным ягненком.

Первое же письмо от Хулии накрыло монашеской рясой остатки моей инициативности. С тех пор я, как летописец, проводил все свободное время за письменным столом, чудом избежав появления горба.

«Расскажи мне в мельчайших подробностях о своих делах, мыслях и снах. Пусть твои письма станут откровенным интимным дневником», – просил я.

Вжившись в роль вечного любовника, я перечитывал письма Хулии, веря, что в каждом конверте меня ждала часть ее подлинной жизни, рассказывать о которой я ее просил. От невыносимой тоски я наделял мертвые каракули способностью оживлять и материализовывать любимую. Еще более глубоким заблуждением была моя вера в то, что благодаря обмену посланиями мы спасем нашу любовь.

Самые обычные письма той поры сейчас вызывают у меня улыбку.

На вопрос, вспоминает ли она еще обо мне, Хулия ответила:

– Перестала ли я думать о тебе? Это невозможно. У меня в мозгу происходит короткое замыкание, стоит мне отвлечься от твоего образа. Весь репертуар моих мыслей сводится к одному: Хонас, Хонас. Как заевшая пластинка. И виной всему ты. Ты приучил мое тело к ласкам… И что мне теперь с ним делать? Сознание смирилось. Но тело не хочет понимать, что все закончилось, перестань я его контролировать, оно устремится на поиски тебя. Поэтому я заменяю тебя руками, чтобы его усмирить. Рука, которая сегодня пишет эти строки, вчера была тобой, пахла, как ты, самцом. Эта рука побывала всюду, словно рыболовная сеть, окутала меня. Пальцы устремлялись вглубь моего существа, как если бы искали там забытое драгоценное кольцо… Что за пытка! Зачем я распробовала вкус мяса? Лучше бы оставалась вегетарианкой.

Ее письма были изощренной пыткой. При первом прочтении они меня утешали, при втором разбивали мои надежды… Стоило вникнуть в их тайный смысл, как делалось грустно. Углубляясь в те фрагменты ее посланий, где она говорила о своем слепом и неуемном желании, я понимал, она дает знать, что скоро найдет мне замену. Такой развязке я не мог помешать, поскольку был не в силах удовлетворить ее телепатически. Я располагал лишь одним средством: молиться, чтобы подули ветры с Северного полюса и охладили ее пыл, превратив Хулию в безразличную ледяную сирену.

Несмотря ни на что, я старался поддерживать видимость настоящего разговора. Ее слова теплились в моем сердце до получения нового письма. Так мне удавалось продлевать жизнь нашему диалогу, хотя наши реплики разделяли тысяча часов и они складывались в беседу, которую я смогу реконструировать только спустя время.

Хулия: «Сегодня я поняла, что у нас нет будущего. Наша любовь – прошлогодний снег. Ее никогда больше не будет… Примириться с этим больно. Я лелею иллюзию, что мы никогда не порвем друг с другом. Я знаю, что это самообман, но в ней, как и во всякой лжи, есть доля правды. Поскольку ты не присутствуешь рядом со мной физически, я не расстаюсь с твоим идеальным образом. Ты образец мужчины, для которого я себя храню. Ты больше не ты, а воображаемый эталон, по которому я оцениваю других мужчин».

Хонас: «Сначала я обрадовался, узнав, что ты больше не страдаешь. Мне показалась замечательной твоя идея сохранения моего образа в платонической форме. Однако дома, перечитав письмо, я нашел повод возмутиться. На самом деле, создав мой идеал, ты меня забальзамировала. В результате метафизических усилий тебе удалось превратить меня в чучело павлина, набитое ватой, которое украшает твою комнату. Я предпочел бы запомниться тебе мерзавцем, чем быть заточенным в часовне своих воспоминаний, словно оскопленный ангел».

Хулия: «Извини меня, любимый, извини. Я не хочу тебя мучить, просто так выходит. Мы терзаем друг друга, сами того не желая, потому что столкнулись с дилеммой. Чтобы вернуться к спокойной жизни, я должна забыть тебя, но меня ужасает мысль о необходимости стереть тебя из памяти. Как несправедливо! Любовь к тебе – враг моего спокойствия… В начале все было наоборот – ты сделал мою жизнь наполненной. А потом в моей душе поселилась тревога, которую в последние месяцы я унимала успокоительными. Какое странное перевоплощение!»

Хонас: «Ты любила меня? Не верю. Твое последнее письмо подкрепило мои сомнения. Когда я понял, что ты принимала успокоительное, чтобы не возвращаться в реальность, я сказал себе: “Любить меня значило для Хулии жить в страхе, как в фильме ужасов. Она терпела меня, только наглотавшись таблеток”. Это, по-твоему, любовь? Разве Джульетта принимала валиум? Неужели Купидон обмазывал свои стрелы успокоительными? Конечно, нет. Любовь не знает покоя… Сожалею, что не заметил тогда твоего пристрастия к таблеткам. Знай я об этом, не заставил бы тебя терпеть мое общество».

Хулия: «Ты просишь рассказать о городе. Мне сложно его описать, я его до сих пор не изучила. Я мало где была, первые недели вообще провела сидя дома. Было бы нечестно знакомиться с местами, где мы никогда не побываем вместе… Но я, конечно, не собиралась становиться отшельницей и в конце концов покинула свою темницу. Город мне не нравится. Он кажется мне бескрайним светящимся кладбищем, где один-единственный покойник – наша любовь. Кладбище без покойников. В Майами, однако, есть свои плюсы: здесь ничто не вызывает у меня боли напоминаниями о тебе».

Хонас: «Я завидую тебе, ведь ты живешь вдали от наших воспоминаний. Я постоянно думаю о тебе».

Хулия: «Тебя не утомила наша бесконечная переписка? Я уже вижу заголовок в газете: “Романтик погиб под тоннами любовных писем”».

Хонас: «Читать твои послания приятнее, чем потягивать кампари с содовой. Продолжай писать. Я установил палатку в почтовом отделении, чтобы ждать прибытия корреспонденции».

Хулия: «Мои письма к тебе никогда не закончатся. Я ими живу. Не забывай, это я предложила обмениваться посланиями ежедневно. Просыпаясь утром, я размышляю, о чем напишу тебе сегодня. Я завтракаю и пишу страницу за страницей. Исправляю, зачеркиваю, снова исправляю. Чтобы не переписывать бесконечно, после обеда бросаю послание в почтовый ящик. Написание этого единственного письма меня опустошает. Но я получаю награду – спокойствие до конца дня. Я выжала из своего мозга все воспоминания, все страдания, я свободна. Впереди – часы благословенной пустоты».

Хонас: «Если ты будешь продолжать сочинять так же вдохновенно, исчерпаешь тему. Ты превратишь остаток чувства в сухой увядший апельсин… Но это не значит, что нужно писать реже, поскольку твое рвение смягчает страдания… Разумеется, любой здравомыслящий человек посоветовал бы тебе умерить пыл, заметив, что писанина тебя изнуряет».

Хулия: «Один кубинец пригласил меня в модный бар. Тип был страшный и неприятный. Чтобы вытерпеть его, пришлось выпить два коктейля. Алкоголь меня развеселил, сделал разговор интересным, а свидание более приятным, чем я ожидала».

Хонас: «Настанет день, когда мы будем говорить о своей любви к другим людям, не испытывая ревности. Этот день приближается неотвратимо. Но я предпочитаю думать, что он еще далек. До него осталось два месяца, десять лет или он уже завтра?»

К работе я относился крайне безответственно. Мои руки, развращенные любовными письмами, больше не хотели иметь дела с грубой деловой корреспонденцией. Все вокруг потеряло краски. Коллеги и жена напоминали мне хромоногих зомби. Флорес мешался под ногами, я смотрел на него с презрением фазана, глядящего на гусеницу. Я не только способствовал процветанию нищеты, но и впустил ее в свою душу. Будучи одержим Хулией, я исчерпал свои резервы, не оставив и сентаво на покупку у реальности настоящих чувств. Разбудить меня могли лишь новости, прямо или косвенно связанные с Хулией. В чувство меня обычно приводила Ира, как, например, в тот раз, когда она пришла и торжественно заявила:

– Сегодня я чуть не упала со стула, узнав об одном случае вопиющей несправедливости. Знаешь, кого держат взаперти в Пачеко, в полном здравии и безо всякой на то причины? Алекса Тамбаса. На основании каких таких дурацких соображений они запирают безобидных людей?

– В последний раз, когда я с ним виделся, он говорил, что ухаживает за Каролиной, принцессой Монакской.

– Миллионы молодых парней влюблены или в принцессу Монакскую, или в Брук Шилдс, – сказала Ира.

– На этот случай Алекс уже купил смокинг, который собирается надеть на церемонию бракосочетания.

– Ты рассуждаешь как восьмидесятилетний старик. Ты забыл, что у тебя тоже были мечты? Мне, например, в юности нравилось представлять себя невестой Рока Хадсона.

Бесполезно отговаривать Иру, если она задумала очередную активную деятельность.

Тем более если речь идет об Алексе, к которому Ира питала симпатию. Она начала считать его членом семьи, когда они встречались с Хулией, чувствовала за него ответственность и даже оплатила его первое лечение. Разговоры с психиатрами, формулировки, начиненные дубовыми терминами, заставили ее усомниться в их профессионализме. Алекс никогда не был душевнобольным, его безумие – результат медицинских ошибок и поспешных заключений. Придерживаясь такой точки зрения, она по телефону похлопотала о его выписке и выслала ему деньги на билет в город.

Я написал Хулии об освобождении Алекса, но затем порвал листок. Попробовал рассказать об этом в другом письме, но его постигла та же участь. Я пренебрег важностью события. Хулия далеко отсюда. Алекс, скорее всего, будет ошиваться у их дома, не представляя теперь угрозы для девушки.

Я решил приберечь новость про Алекса, тем более что мы стали реже писать друг другу. И я был избавлен от скрупулезного освещения событий дома.

Хотя количество писем уменьшилось, накал переписки не спадал, а, наоборот, даже усиливался. Поток откровенных посланий свидетельствовал о сексуальном зуде Хулии. Ее феромоны ощущались даже на расстоянии. Печально было осознавать, что ее американские друзья замечали то же, что чувствовал я за тысячи километров. Потому недостатка в кавалерах она не испытывала. Бразилец пригласил ее на ужин. На дискотеке они обжимались как сумасшедшие. Однако она не захотела переспать с ним. Об этом она рассказала так:

«Этот нахал обозвал меня пробной кобылой. Так называют кобыл, которые возбуждают жеребцов, но с которыми им не дают спариваться, подменяя их другими. Тининьо прав: я привлекаю, чтобы разочаровывать. И впредь буду так поступать. Пробная для других, настоящая – для тебя».

В другом письме:

«Этот клочок черных как смоль волос я срезала в том единственном месте, где у меня они кудрявые. Посади их в горшок. Если они дадут корни, то из них вырастет черная косматая роза».

Спустя неделю:

«Я устала от пустых слов. Сегодня я взяла страницу письма и прижала его к своему мокрому влагалищу. Я кончила на бумагу, и на ней остался след моего оргазма – это влажное пятнышко. Не хочешь лизнуть его? Жаль, что, прибыв к тебе, оно высохнет. Эта капля, к сожалению, единственный способ моей киски выразиться. У нее нет языка, чтобы сказать, как она по тебе тоскует».

В следующем письме:

«Я веду себя неприлично. Мне надоело писать наивные фразы. Меня одолевают безумные желания: я хочу выбежать на улицу с факелом и броситься на поиски самого большого на свете члена. Переспать с дьяволом на черной мессе. Соблазнить голубого. Опубликовать свои эротические мемуары, предисловие к которым напишет мама».

Я ответил:

«Я рад, что ты чувствуешь себя раскованно. К тебе вернулись твои знания и умения. Мне тоже наскучили глупые сантименты».

Она заявила:

«Люблю твою штучку. Хочу взобраться на нее, как на обелиск. Я хочу, чтобы твоя штуковина поселилась во мне, заснула в моей матке, как зародыш с генетическим сбоем. И чтобы она там осталась навсегда, даря мне ощущение, будто я беременна, но не ребенком, а крепким пенисом, который меня никогда не покинет».

После такой резкой эрекции письма стали приходить реже.

Хонас: «Поздравляю, Хулия. Вижу, что ты шлешь мне все меньше писем, считаешь, что почти отделалась от меня».

Хулия: «Я не заметила, что писем стало меньше. Просто писать не о чем. От меня ускользают самые очевидные вещи. Вместо них возникают дурацкие идеи. Сегодня я, например, накрасила губы ярко-красной помадой. Я почувствовала себя роскошной грешницей и представила, каким возбуждающим получилось бы письмо, написанное губной помадой. Чтобы постичь его смысл тебе пришлось бы читать цвет, а не текст. Однако я отказалась от своей затеи, но подписала это письмо поцелуем… творю черт знает что».

Хонас: «Я понял, что прекратить страдать проще простого, потому что твое присутствие в моей голове просто выдумка. Достаточно стереть твой образ из сознания и начать жить с нуля».

Хулия: «Среди моих друзей в Майами появился парень из Боливии. Мне нравится легкость, с которой он сходится с людьми. При первом же разговоре он мне дал совет: “Хулия, прими решение: или наслаждайся пребыванием здесь, или возвращайся в Боливию. Но только не живи сердцем в одной стране, а телом в другой”. Редкая проницательность для парня. Как он догадался, в чем моя проблема?»

Наше общение практически сошло на нет, но я не умер, а, наоборот, воспрянул духом. Наши письма разжигали потухший костер страсти. Как и все ненастоящее, они были обречены исчезнуть с приходом ясности сознания. За иллюзией я разглядел правду: мы расстались много месяцев назад. Оставалось только обрубить пару ложных корней. В результате я практически перестал отвечать Хулии, и наша переписка свелась к минимуму – едва слышному звону колокольчика раз в две недели.

Сегодня воскресенье. Мы с Талией пришли на обед к ее родителям. Я потягиваю аперитив. От холодного бокала мерзнут кончики пальцев. Рядом Талия листает журнал об интерьере.

– Посмотри, какой красивый столовый гарнитур. Я покажу мебельщику эту модель, чтобы он сделал для нас такой же.

– Не покажешь, потому что это неразумно, – отвечаю я.

– Покупать столы и стулья неразумно?

– Гарнитура, который у нас дома, достаточно, им еще внуки будут пользоваться. Мы не можем позволить себе лишние расходы.

– Расходы? Слышать больше не могу об экономическом кризисе.

– Я говорю не о кризисе, Талия, я имею в виду твоего отца. Говорят, у него финансовые трудности. А он нам помогает оплачивать счета.

– Все это сплетни.

– Спроси у его сотрудников. Он им должен зарплату за прошлый месяц.

– Он забыл. Иногда он безголовый.

– В последний раз, когда нам подавали кофе в этом доме, слуга остановился напротив меня в ожидании чаевых.

– Не преувеличивай, Хонас.

– Возведение пирамиды приостановили, – продолжил я.

– Наверное, папа осознал, что был кандидатом на получение премии «архитектурное чудачество года».

– Остановка означает потерю миллионов. Недостроенная пирамида всего лишь куча никому не нужных камней.

– А если ее достроят, какую выгоду она нам принесет? Сдадим ее Тутанхамону?

– Я сейчас говорю не об исторических развалинах, а об экономических, – поправил я.

– Я понимаю, что ты собрался испортить мне настроение. Если ты будешь продолжать, у меня застучит в висках и закружится голова. Когда меня осмотрит врач, то скажет, что я здорова и у меня проблема психологического характера. Я окажусь в дурацком положении, покажусь ему истеричкой. Тебе придутся по душе шуточки в мой адрес… Вот уже чувствую тяжесть в голове. Если мне не станет лучше, вызови врача.

– Зачем приглашать врача, если у тебя симптомы психологического расстройства?

– Чтобы оказаться в дурацком положении, идиот, и чтобы все считали меня притворщицей.

– Тогда беру свои слова обратно. В этом доме никаких проблем нет.

Патрокл ел без аппетита. Он перекладывал с подноса на тарелку куски мяса, резал их на мелкие кусочки и оставлял остывать, не прикасаясь к ним. Аппетита не было ни у кого, что притупило и мой неизбывный волчий голод.

Я никогда не чувствовал себя вольно в доме Патрокла из-за обилия в нем прислуги. Тем более сегодня, когда они не скрывали своего неудовольствия из-за задержки зарплаты. Тарелку у меня выхватили, не дождавшись, когда я закончу есть. Напитки подали безо льда. Рис был пересолен. Патрокл не возмущался. Он не замечал непорядка. Погруженный в свои мысли, он не заметил бы ничего, даже если бы стол начал левитировать у него перед носом.

Я спросил его, как продвигается строительство пирамиды. Глаза Талии метнули молнию.

– Я приостановил работы. Нет материала. Экономический кризис поразил строительный сектор. Нехватка цемента, кирпичные заводы сократили производство… К счастью, пирамида не объект первой необходимости. Никто из нас завтра не умрет. Если только ты, Хонас, не запланировал свои похороны на ближайшее время.

– В моем случае придется подождать до двухсот тридцати пяти лет, это возраст, до которого я планирую дожить, – предупредил его я.

– По мне, так можете забросить пирамиду, потому что, будь моя воля, я бы жила вечно, – взволнованно заметила Талия.

– Сейчас я сосредоточен на живых, – объявил Патрокл, наливая вино в мой бокал. – Это сложнее, чем руководить строительством, потому что есть один человек, из-за которого я состарюсь раньше времени.

– Не сомневаюсь, что ты говоришь о Хулии, – предположила Талия.

– В яблочко.

– Какие проблемы может создать бедная девочка? – спросил я с притворной наивностью.

– Самые тяжелые. Она позорит мое имя.

– У Патрокла чуть не случился инфаркт. Если наша девочка не образумится, то обречет папу на жизнь с кардиостимулятором, всегда подключенным к его груди, – возмутилась Ира.

– Ради бога, какую глупость вытворила моя сестра?

– Страшно сказать.

– Расскажи нам, папа, не делай тайны.

– Или молчите об этом до конца дней, – пошутил я.

Патрокл отхлебнул вина и признался:

– Эта дурочка влюбилась в сына толкача из нашего города. Я отправил ее в страну гринго, а она показала себя неотесанной провинциалкой и снюхалась с контрабандистом, который в подметки ей не годится.

Со мной приключился приступ кашля. Талия похлопала меня по спине.

– Чертово вино. В горле дерет. Не поверите, но мне попалась виноградная косточка. Где вы достали такое пойло?

Глава XXIV

Возвращение Хулии меня обрадовало: меня переполняло ликование, волнение дилетанта, созерцающего произведение искусства без желания обладать им. С момента ее прибытия время стало замедляться.

Лишь спустя неделю после ее прилета мы столкнулись в центре города. Она была увешана пакетами с традиционными боливийскими нарядами и сувенирами – подарки для друзей из Майами. Мы зашли в бар пообщаться. Взяли по коктейлю со льдом.

– Забавно. Ты изменился.

– Я такой же, как прежде.

– Нос у тебя стал больше, кожа светлее, а волосы реже. Изменения налицо.

– У меня все та же внешность. Я каждый день наблюдаю себя в зеркале.

– Может быть, ты прав. Когда люди расстаются, в памяти остаются самые яркие черты другого, как на стильных фотографиях.

– Другими словами, Хулия, твое воображение меня приукрасило. И вот ты смотришь на меня, и я развалина – шок.

– Ты немного более замученный, более противный, но в целом выглядишь сносно.

Как ни странно, я испытал похожее разочарование. Настоящая Хулия, потягивающая рядом со мной коктейль, позорно проиграла бы в конкурсе красоты Хулии из моих грез. Удивительно, что раньше я никогда внимательно ее не разглядывал. Никогда раньше ее недостатки не были заметны так отчетливо. Лоб узкий, руки длинные, движения неуклюжие и по-детски беспомощные. Я почувствовал себя иммигрантом из Австралии, который женился заочно по переписке и теперь сравнивает только что прибывшую жену с безупречным портретом, сподвигшим его на брачный выбор. Однако, будь даже Хулия волосатой и с хвостом, мои чувства к ней не иссякнут. Мою страсть удерживала двойная тяга, которая не дала бы им увязнуть в эстетических ухабах.

Я не хотел историй о Соединенных Штатах. Она часами рассказывала родным о своих перипетиях. Талия то и дело ее перебивала, добавляя детали в картину событий, так как провела год в США в рамках программы культурного обмена. После этих бесед я мог нарисовать карту Орландо, прочитать лекцию о насилии в городах или продекламировать поэму о тропических морях, экзотических рыбах и дельфинах с человеческими привычками.

Фотографии рассказывали мне больше, чем слова. Кто, черт возьми, потрудился нащелкать их такое количество? Те самые идиоты, которые по всему миру кружат вокруг одиноких девушек, ответил я на свой вопрос.

К счастью, Хулия не выучила английский. Сложности с языком наверняка ставили барьеры местным донжуанам. Даже если они будут утверждать, что любовь можно передать с помощью мимики глухонемых.

Семья, в отличие от меня, была бы рада узнать, что Хулия научилась лепетать по-английски. Однако ни говорить, ни молчать на языке гринго она не умела. Причина ее незнания была проста: она не посещала занятия, проводя все время в кругах выходцев из Латинской Америки. Она оправдывалась тем, что после прибытия в Майами у нее обострилось чувство патриотизма и она решила во что бы то ни стало защитить свой культурный багаж от иностранного влияния. Эта националистическая горячка вывела из себя Патрокла, который авансом оплатил ее обучение в лучшей языковой школе Флориды.

Я, в свою очередь, был поражен тем, что она переняла напевные карибские интонации. Хулия говорила не как житель Северной Америки, а, скорее, как продавщица кубинских сигар. Она все еще продолжала чирикать, когда мы сидели в баре. Чужой регистр, в котором звучал ее голос, сбивал меня с толку. Вслушиваясь в музыку ее слов, я упускал содержание, и наоборот.

Она заверила меня, что вернулась не по настоянию родителей. Никакие угрозы Патрокла не сдвинули бы ее с места против воли. Если бы ей перестали высылать деньги? Ничего страшного. Она выбрала бы из десятка претендентов того, кто был готов ее содержать, честный современный прием, к которому она прибегла бы без колебаний. Хулия вернулась из-за отвращения к американскому образу жизни, к замороженной еде и автоматам. Ей осточертело натыкаться за городом на неподкупных автоинспекторов, которым ничего не говорило имя Патрокла дель Пасо-и-Тронкосо. Для нее не существовало ничего более привлекательного, чем хаотичный бар, где у тебя не спешат принимать заказ и воруют сдачу.

Поклонник? Его звали Григота. Странное имя, оно вызвало у меня воспоминания о сыне Чико Линдо, толкача. По стечению обстоятельств, это был один и тот же человек. Парень учился в университете Майами. И забросил учебу, поехав за ней. Он был одержим Хулией настолько, что сопроводил бы ее в пустыню Гоби, лишь бы иметь возможность сидеть в ее тени и целовать ей ноги.

– Он лучше меня в постели? – спросил я.

– Не знаю. Я ни разу с ним не спала.

– Почему? Стесняешься?

– Он думает, я девственница. Уважает мою непорочность.

– Ты соврала ему?

– Нет, это он пришел к такому заключению. Говорит, у него натренированный нюх на хороших девочек.

– Какая досада. Парень оказался старомодным. Как жаль, что он ошибся. Иначе острая потребность в сексе, о которой ты писала, не осталась бы неудовлетворенной.

– Я ни о чем не жалею. Мне даже кажется, что я вот-вот взлечу от счастья. Я искала мужчину, который обходился бы со мной как с царицей, надевал бы мне каждый день корону. Нет на свете женщины, которая не ценила бы преклонения и которой не нравилось бы то и дело унижать воздыхателя: продержать его пару часов под дождем в томительном ожидании, как я однажды поступила с Григотой в Майами, а наутро с медсестрой получить от него записку «Я тебя люблю» из больницы, где он лежал в горячке, потеряв голос.

– Хулия, я готов поспорить, что ты избавилась от пристрастия к валиуму.

– К валиуму? Уже несколько месяцев к нему не прикасаюсь, – вспомнила она.

Григота слепо доверял Хулии. Он рассказал ей о своей жизни и мечтах. Она раскрыла мне полное досье на парня, пока мы сидели в ресторане.

Григота был парнем двадцати с небольшим лет, среднего роста, сильный, с выступающими скулами и пронзительным взглядом. Он обладал флегматичным характером. В школе учителя приняли его невозмутимость за умственное отставание. Они порекомендовали отцу отдать его в коррекционную школу. Отец, будучи находчивым человеком, перевел его в другое учебное заведение. Новые учителя разглядели у мальчика недюжинные способности. Однако сам Григота вырос с ощущением нехватки ума. После просмотра в кино нескольких итальянских вестернов, где он лицезрел Ринго или Джанго ^[33], открывающих рот, только чтобы залить туда виски, он осознал, что не слабоумен и стал ценить по достоинству свое умение молчать.

Если бы Григота мог выбирать, у него был бы другой отец. Отставной генерал с усыпанной орденами грудью или какой-нибудь деловитый промышленник. Родственная связь с Чико Линдо усложняла Григоте существование. Ему льстило то, что люди уважают и боятся его, зная, что он сын могущественного человека, однако лишь почитанием и страхом он довольствоваться не хотел. Сын жалел, что Чико Линдо не выбрал более достойную профессию. Будь папа, например, протестантским священником, люди смотрели бы на него другими глазами.

Григота был мачо. Эта черта характера гарантировала ему успех у американских девушек. Стоило ему приударить за какой-нибудь из них, как она тут же требовала от него проявления ревности и жесткости. Гринго, которых он соблазнял, нагло кокетничали с другими мужчинами, чтобы подстегнуть пыл своего «латиноса». Он научился подражать мастерству Рудольфа Валентино с этими нервными и взыскательными зрительницами, которые занимались гимнастикой от Джейн Фонды, мучили себя макробиотическими, вегетарианскими, лунными и йогическими диетами и таскали с собой вибраторы, чтобы доводить себя до полного удовлетворения, если любовник вдруг подведет.

Два года игр в твердолобого мачо его утомили. Роман с Хулией позволил сделать передышку. Временную передышку, поскольку Хулия, когда он начал заикаться о ревности, предупредила: «Прекрати выделываться, я не гринго, чтобы распускать передо мной хвост. У нас на родине даже простой работяга добивается женщины искуснее, чем ты». А он не мог разобрать, какого рода было стремление овладеть Хулией – бутафорским или настоящим.

Знакомство с Хулией обернулось зависимостью, он тянулся к ней, как телок к вымени. Однако эта любовь принесла ему так много беспокойств, что он был бы рад охладеть к девушке. Григота отдал бы свое право ухо, чтобы вернуться к студенческой жизни в Майами, где в университетских стенах ходили слухи о том, что он является сыном южноамериканского политика-олигарха, могущество которого он однажды унаследует.

Григота мечтал отделаться от Хулии и больше не попадать в затруднительные ситуации, которые ему были уготованы его роковой привязанностью, конфузы, вроде того, что произошел однажды в доме его возлюбленной.

Он ждал в гостиной Хулию, которая не знала счета времени. Она опаздывала настолько, что он заподозрил, что она или устроила себе сиесту, или собственноручно шьет наряд, в котором собирается прийти.

Вдруг в гостиную вошел человек с густыми бровями, который, заметив гостя, побагровел.

Они поздоровались, и пунцовый мужчина спросил:

– Могу я узнать, что вы делаете в моем доме, попивая мой виски, сидя на моем диване и прожигая в моем ковре дырки своей сигарой?

– Я жду Хулию. Она приводит себя в порядок. Мы собираемся пройтись.

– С чьего позволения вы собрались пройтись с моей дочерью?

– Извините, сеньор, я не знал, что на это нужно разрешение.

– Вы не знали, молодой человек? Для посадки в самолет, входа в чужой дом и даже употребления некоторых лекарств требуется разрешение. Вы думаете, что пройтись с моей дочерью так же просто, как выкопать из земли пару картофелин?

– Да ведь нет никакой проблемы, сеньор, я прошу у вас разрешения.

– Ответ отрицательный.

– Почему? – спросил Григота.

– Потому что вы чужак. Тот факт, что вы завладели моим баром, еще не делает вас членом семьи.

– Сейчас представлюсь и перестану быть чужаком. Меня зовут Григота Рамирес.

– Григота? Не шутите. Это не имя.

– Извините, но меня зовут именно так.

– Похоже, я познакомился с болваном, который сорвал учебу моей дочери. Предполагаю, что вы сын Чико Линдо… Его, должно быть, переполняет гордость от того, что семейное дело разрастается. Кокаин! Вот это бизнес!

– Сеньор Дель Пасо-и-Тронкосо, я надеюсь на вашу непредвзятость к детям нагрешивших отцов.

– Я никогда не страдал непредвзятостью. Я старорежимный, я фашист, расист, у меня полно предубеждений. В моем доме вам ничего не светит. Даже если бы вы отреклись от своего отца, я все равно запретил бы вам любить мою дочь, потому что вы, молодой человек, не того происхождения.

Позже Григота пожалел, что позволил оскорбить себя, не дав сдачи. Но в тот момент он не ответил, потому что, помня о просьбе Хулии, решил поступиться гордостью.

– А что, если я вам скажу, что у нас любовь и мы не можем жить друг без друга?

– Брехня. Любви не существует.

– Существует. Мы очень любим друг друга.

– Существует? – переспросил Патрокл, беря ведерко для льда со стола. – Тогда идите и принесите мне в этом ведре два килограмма.

– Это невозможно. Она у меня внутри, она нематериальна, – объяснил Григота.

Патрокл, нахмурив брови, ответил:

– Не устраивайте мне здесь поэтического поноса. Вы говорите со взрослым мужчиной, а не поете серенаду портнихе на углу. В чем дело? Вы меня приняли за трясущуюся старуху?

Я поаплодировал суровости Патрокла. Ведя слежку за каждым шагом сладкой парочки из своего наблюдательного пункта, я радовался каждой сложности, с которой они сталкивалась и которая не принесла бы мне барышей, поскольку я был уверен, что от нашего с Хулией романа остался лишь обглоданный скелет.

Однако Хулия уверяла меня, что Григота ничего для нее не значит. Чтобы доказать свое безразличие, она предложила мне забрать полученные от него подарки. Я взял пару безделушек лишь для того, чтобы посмеяться втихомолку над бедным дурачком. Захватив трофей, я записал на свой счет воображаемый и бесполезный гол, который не спас бы моего положения в финальном поединке, поскольку в реальном соревновании любой противник разгромил бы меня до первого свистка. Несомненно, меня уже исключили из матча, указав, как инвалиду, на выход с площадки.

Рассматривать подарки Григоты – все равно что проводить инвентаризацию китайской палатки с барахлом. Настольные часы с музыкой, футляры в форме пагод, крошечные гробницы и ящики Пандоры, золотая цепь с продетым в нее коптским крестом, пластинки, пластинки и еще раз пластинки, плюшевые коты и собаки, фигурки танцовщиц фламенко.

Я решил подарить Талии золотую цепочку. Она заслужила подарок. За последние месяцы жена менялась на глазах. Возможно, фея-крестная навестила мою золушку. Возможно, та же фея прикосновением своей волшебной палочки провела мне пересадку глаз, одолжив их у греческого пастора. Эти глаза видели Талию чистой и соблазнительной.

Однажды утром я с великой радостью разглядел ее чистоту, как будто в соке осели примеси и настало время перелить его в серебряную амфору. Зрелость? Биолог сказал бы, что она приблизилась к неотвратимому жизненному рубежу и ее тело насытилось гормонами. В таком состоянии она встретила утро окрыленная, глядя в окно, вдыхая свободу. Я ей не нужен, но бросать она меня не будет. Она заслужила подарок.

Вечером я шел домой с цепочкой в кармане. Синие языки солнца облизывали брусчатку. Зажглись фонари, которым не справиться с полумраком. Как в тумане, я шел в окружении длинных теней.

Свет в доме еще не зажегся. Я осторожно пробирался по коридору, сгорая от желания ее увидеть. Из гостиной доносились голоса. Не узнаю их. Судя по тому, что зазоры между дверью и косяком не освещены, они разговаривают в темноте.

Вопреки обыкновению, я подошел вплотную к двери и попытался расслышать разговор. Мои уши – алчные локаторы. Звон бокалов, запах спиртного. Голоса принадлежат Талии и молодому медиуму.

– Не настаивай, Талия, больше ни одного глотка. Иначе я не смогу вернуться домой на своих ногах.

– Переночуешь у нас. Здесь полно места.

– В твоей кровати?

– Да, она для троих, – ответила моя жена пьяным голосом. – Или ты стесняешься? Ты ведь не в первый раз будешь спать со мной. Пару столетий назад ты этого добивался.

– Но тебе это было не по душе, – сказал медиум. – В итоге ты превратила меня в пригоршню золы.

– Брось жаловаться, у той шалости не было серьезных последствий. Ведь сейчас ты передо мной живой и здоровый… Однако на всякий случай, перед тем как отправиться в кровать, запиши номер пожарных. Вдруг понадобится.

– Ты настолько горяча?

– Я проспала триста лет.

– Как спящая красавица.

Вставая, молодой медиум споткнулся и упал. Талия пришла ему на помощь. Потом они пошли на кухню. Слишком далеко, чтобы расслышать разговор. Я вышел на улицу.

Ненавижу квартал, бетон тротуара, бетон дороги, вездесущий бетон фасадов, бесплодные деревья, пешеходные переходы. Единственным проявлением жизни было яблоко луны, созревшее и готовое упасть с небес.

Я сел в машину и помчался по дороге. Другие автомобили казались мне гусеницами, кухонными тараканами, которых я обгонял и обгонял без оглядки. Я пересекал их траектории под лязг тормозов своей и чужих машин, водители которых мне возмущенно сигналили. В центр я приехал в мокрой от пота рубашке. Остановился у бара, в котором мы с Хулией разговаривали днем.

Кампари со льдом – прекрасное средство против нестерпимого отчаяния. Он возвращает к жизни, как скальпель, вскрывающий одним махом фурункул. Первую порцию я проглотил залпом, попросил вторую. Из-за позднего часа посетителей в баре поубавилось. Три немца-туриста: женщина и двое мужчин, блондины, отталкивающие, чванливые. Стайка подростков, чуть захмелевших, чуть трогательных. Торжественная молчаливая пара, словно павлины в момент совокупления. Среди этой публики я казался стервятником, клюющим собственные внутренности, которые в силу Божьего проклятия я был обречен глотать снова и снова.

В тот самый момент в баре возник Ликург. Он заметил меня раньше, чем я успел спрятаться под стол. Оставался один способ отделаться от него – притвориться в стельку пьяным. Я никудышный актер, ничего не поделать. Ликург подсел ко мне, опустошил одним махом стакан кампари и одарил меня своей желтой улыбкой.

– Плохой признак – пить в одиночку. Но я тебя понимаю. Если бы я тебя не заметил, я забился бы в угол, положил на стол свой револьвер и напился бы до беспамятства.

– С револьвером на столе? Ты изобрел идеальный способ отпугнуть официанта с чеком.

– Пистолет для самоубийства, – поправил Ликург.

Я не поверил Ликургу, будто он собирался покончить с жизнью. Он цеплялся за жизнь сильнее, чем моллюск. Если бы его одним ударом разрубили пополам, обе половинки продолжали бы жить. Он сгустил краски, чтобы завладеть моим вниманием. Мы давно не общались, но он по-прежнему был поверхностным и бестактным. Говорить с ним – все равно что слушать попугая-софиста. Ликург являл собой живой проигрыватель избитых истин. Я настолько хорошо знал его репертуар, что цитировал его по памяти, когда он закрывал свой клюв и давал мне возможность пропищать что-нибудь в ответ.

– Не встреть я тебя здесь, позвонил бы. Мне очень нужен друг, способный выслушать меня.

– Что стряслось? – спросил я. – Хустина выгнала тебя из дома?

– Если бы она меня выставила на улицу, то сделала бы одолжение. Проблема в другом. Я влюблен, в Ольгу.

– Рад слышать, что ты любишь кого-то.

– А мне нерадостно. С нее начались мои проблемы. Я втрескался в нее и сделал ей предложение. Я пообещал развестись или утопить Хустину в ванне. Ольга мне ответила решительным отказом. Я никогда еще не слышал такого жесткого нет. Не удовлетворившись крахом моих семейных планов, она порвала со мной. Знать обо мне ничего не хочет.

– Какая неожиданность! – воскликнул я. – Тебе объяснить причину разрыва?

– «Я бросаю тебя, потому что ты слишком уродлив», – сказала она. Потом заявила, что была слепа все те месяцы, что встречалась со мной, а теперь, слава богу, прозрела… Что скажешь?

– Любовная слепота не безнадежная болезнь. Есть счастливчики, к которым зрение возвращается… Нам обманываться ни к чему. Мы же с тобой знаем, что не были рождены от долота Праксителя ^[34].

Ликург ответил:

– Моя неприглядность не повод для разрыва. Я привлекательнее многих киноактеров, лучше, чем Бельмондо, например. Подозреваю, что она бросила меня по другой причине. И она не захотела ее назвать. До последней момента она говорила об эстетической стороне дела. Сказала, что, если бы родила ребенка с моим лицом, вернула бы его акушерке в знак протеста. Она меня так сильно оскорбила, что я пообещал покончить с собой. Она побежала в ближайший хозяйственный магазин и купила пять метров крепкой и надежной веревки. «С удовольствием посмотрю, как ты на ней будешь раскачиваться», – сказала она с жестокостью. Я ответил, что из-за плохой погоды шоу откладывается. Она заявила, что разочаровалась во мне, что ни за что не будет любить непоследовательного человека, который разбрасывается угрозами и не выполняет их. Настоящий мачо заявляет о суицидальных намерениях и приступает к делу. Я попросил у нее прощения за ложные обещания, у меня ведь нет опыта в таком деле – раньше я никогда не уходил с этого света, а новичкам все прощается, вот если бы я совершил самоубийство два-три раза до этого, мне не составило бы труда устроить ей показательное повешение. Я расстроился оттого, что веревка не пригодилась, и предложил ей использовать инвентарь по другому назначению. Завязать его у меня на шее и потащить меня за собой, как пса. Чтобы удовлетворить ее, я ползал бы на четвереньках, вилял хвостом и мочился на фонарные столбы. Она не приняла мое предложение. Если бы она захотела завести собаку, то выбрала бы породистую, никогда не связалась бы с жалким подобием.

Я перебил его, чтобы спросить:

– Какая помощь тебе нужна от меня? Чтобы я выдрессировал тебя, как ищейку, и на следующий день Ольга взяла тебя своим питомцем?

– Я не хочу становиться ее шавкой, я пытаюсь убедить ее в своей любви.

– Ерунда! Ты же знаешь, что она уверена, что ты ее любишь. Добейся другого – чтобы она тебя полюбила.

– Действительно, – согласился Ликург. – Что посоветуешь?

– Отступись от Ольги. Я знаю тысячу куриц получше.

– Отказаться от нее невозможно.

– Тогда запасись анестетиками, чтобы пережить унижения. Нет более жестокого садиста, чем разочаровавшаяся и презирающая тебя женщина.

– Хочешь сказать, что Ольга когда-то меня любила? Ты правда думаешь, что я ей хоть немного нравился? – он вцепился в это предположение, как собака в сахарную кость.

Ликург не помнил об изначальной привязанности Ольги к нему и жестокости, которой он ответил на ее теплые чувства.

– Я пошел, – поставил я его в известность – мне стало тошно от разговора…

– Останься еще ненадолго. Я не буду просить у тебя советов и докучать признаниями. Единственное, о чем тебя прошу, давай выпьем в тишине. Напьемся, как двое попрошаек. Будем опрокидывать стопку за стопкой, пока один из нас не грохнется в беспамятстве.

– Прости, Ликург, но не составлю тебе компанию, меня ждут важные дела. Чтобы скрасить твое одиночество, вот тебе подарочек. Заверни его в красивую обертку и преподнеси Ольге. Такие знаки внимания смягчают женские сердца.

– Она из легального золота? – спросил он.

Цепочка извивалась в его руках как жеманная гадюка.

– Из надежного золота. Она принадлежала элитной французской проститутке. Я переспал с ней, и она забыла украшение в мотеле. Не исключено, что она оставила его специально, как напоминание о нашем знакомстве.

Выдуманное мной происхождение цепочки впечатлило Ликурга. Упоминание о европейцах вознесло украшение до вершин Олимпа. Кроме этого, он смирился с моим уходом. В знак солидарности я заранее оплатил его выпивку и сказал официантке:

– Смотри внимательно, он страдает от любви. Когда допьет, приготовь ему бутылочку.

Несмотря на всю патетику, Ликург не показался мне безнадежно влюбленным. Мне не верилось в то, что он способен корчиться в муках страсти. Он принял брожение газов в кишках за любовную тоску. Несомненно, девушка его притягивала, но причина была не во влюбленности. Ольга завладела его воображением, потому что он полагал, что сможет превратиться в собаку рядом с ней. Она стимулировала его потаенную наклонность, требуя от него стать тем, кем он являлся на самом деле. А истинным обличьем Ликурга была собачья натура.

Я зашел в кинотеатр. Показывали старый итальянский фильм. Я видел его много лет назад, но сюжет меня интересовал, я искал убежища, защиту от наползающей тьмы.

Перед сном я листал журнал. Лежа в кровати рядом со мной, Талия с легким головокружением от алкоголя снимала ацетоном лак с ногтей. По телевизору шла музыкальная комедия, которую никто не смотрит.

– Я хочу рассказать тебе кое-что, о чем молчала до сих пор, – вдруг заявила Талия, должно быть, под воздействием выпитого. – Но сначала пообещай, что простишь меня за все, что я тебе скажу.

– Твой грех легкий или смертельный?

– Не сказала бы, что он легкий, скорее, это камень на совести.

– Ты получишь мое прощение, – обещаю я и жду признания о грехопадении с молодым медиумом.

– Помнишь того парня, который погиб на заборе папиного дома?

– Как такое забыть!

– В общем, он умер по моей вине. Он полюбил меня чистой любовью. Следовал за мной как тень, в те места, куда я заходила. Мне ужасно льстило иметь такого настойчивого поклонника. Однажды, когда он решился подойти ко мне на улице и спросить, как меня зовут, я соврала ему, что не замужем. Думаю, из-за моего вранья он решил, что я живу с родителями. Несчастный случай произошел в ту ночь, когда он залез на забор, чтобы увидеться со мной. Я много лет считала себя виновной в его смерти.

– Кем, черт подери, был это парень? Прямым потомком Дон Жуана?

– Не знаю. Он не назвал мне своего имени. Он влюбился в меня без лишних слов.

– Точно лунатик. Не убивайся из-за случившегося и не вини себя в безумствах дурака, – этими словами я закончил разговор, встал и отправился в ванную.

Пока чистил зубы, я размышлял о несчастном парне и сочувствовал ему. Прошло столько лет после его смерти, и то и дело какая-нибудь из женщин этого семейства объявляет его своим поклонником. Будь он тряпичной куклой, они давно растерзали бы его на клочки.

Глава XXV

Патрокл запретил Григоте приходить домой к Хулии и потребовал, чтобы ноги его не было поблизости. Но этого ограничения ему показалось мало, и он запретил парню появляться в их квартале, равно как и посещать клубы, рестораны, церкви, больницы и дома, куда обычно наведываются друзья семейства Дель Пасо-и-Тронкосо или их слуги. Оставалось только повесить на шею Григоте колокольчик, который своим звоном предвещал бы его приближение, словно он был средневековым прокаженным.

Моя радость от этой победы длилась недолго. Она закончилась в тот день, когда перед особняком Патрокла остановился «мерседес» с тонированными стеклами, за которыми не было видно ни зги. Это наталкивало на мысль, что автомобилем никто не управлял и он жил собственной жизнью. Открылись двери, и из недр транспортного средства возник Чико Линдо, сопровождаемый тремя громилами.

Патрокл и Чико Линдо довольно долго разговаривали. Этот промежуток времени сложно измерить в минутах, поскольку время перестало существовать. Речь не о том, что остановились часы, скорее о том, что сеньоры не обращали на них внимания, как не замечаешь назойливый дождь, стучащий в стекла, пока под ним не промокнешь.

Телохранители первым делом осмотрели въезд, сад, тропинки. Наискучнейшее занятие. Улица выглядела совершенно безобидной в своей наготе, предложенной солнцу. От жары плавился раствор, скреплявший брусчатку. Стаи бабочек перелетали от одной лужи к другой и самоубийственно врезались в проезжающие автомобили. Крылья погибших насекомых, желтые и белые, словно лепестки, сорвавшиеся с цветка, украшали проезжую часть.

Жара победила громил. Один заснул на заднем сиденье с включенным на всю громкость радио. Другой, расположившись на лужайке среди подсолнухов, чистил пистолет. Третий, перегнувшись через окно, заигрывал с поварихой, обладательницей внушительной груди, которая, обрадованная мужским вниманием, выплыла в сад с подносом прохладительных напитков.

С визита Чико Линдо в доме Дель Пасо-и-Тронкосо началась новая эра. Чико Линдо был воплощением евангелиста, который своей проповедью обратил их в новую религию. После разговора с ним Патрокл понял, что беспринципность толкачей не заразна. Она не распространялась через рукопожатие или питье из общего стакана. Также вирус беспринципности не заражал доллары наркоторговцев. Праведники запросто могли пользоваться этими деньгами, вести с их помощью своих дела, брать в долг, преумножать без малейшего риска для иммунитета. Патрокл понял, что можно оставаться достойным человеком, сосуществуя, общаясь и устанавливая кровные связи с нелегальным миром. Приняв эту мораль, тесть вздохнул с облегчением, как денди, сменивший фрак на футболки. Он спасся от банкротства и через пару недель закончил строительство пирамиды. Григота был допущен в семью.

– Твой отец продался толкачам, – заявил я Талии.

– Неправда. Папа просто смирился с выбором Хулии, – ответила жена.

Никто не разделял мою трактовку событий. Я поделился своим мнением с несколькими друзьями, мотаясь от одного к другому, как глухонемой, который стучится в двери и просит милостыню, но наталкивается на жестокосердных скептиков, которые громко кричат ему в уши в надежде раскрыть обман. Ликург назвал меня завистником, он считал моего тестя неподкупным. Эстебан поинтересовался, что я пил. Я не смог убедить даже Арминду, мою бывшую секретаршу. Она в конце концов сдалась под напором притворной страсти, но защищать Патрокла не перестала.

Арминда. Замечательная девушка. Я о ней позабыл. Заметив ее на автобусной остановке, я притормозил и пригласил сесть в машину. Толком не узнав меня, она согласилась. Будь за рулем другой, она также села бы в машину. Арминда полагала, что не конкретный мужчина, а сама судьба предложила ей прогуляться. Я отвез ее домой в Вилья-Мерседес. Она снимала квартиру вместе с Бетси, своей кузиной, медсестрой, вечно дежурившей в больнице.

Несколько недель назад Арминда произвела на свет ребенка, который задохнулся при родах, запутавшись в пуповине. Она была потрясена смертью младенца. Тогда она не проклинала бы его, нося в своей утробе, не строила бы планов вручить его какой-нибудь богатенькой гринго. Когда ей объявили, что у нее родился мертвец, она полюбила маленький трупик.

Она решила страдать каждый раз, когда ей будут напоминать о случившемся. Чтобы не изнывать от боли, она попросила меня никогда не поднимать эту тему. Я помнил о ее просьбе, а вот она нарушала договоренность, воскрешая младенца словами в самые неподходящие моменты, она являла мне его своим бледным телом и отсутствующим взглядом. Она всхлипывала у меня на груди, как сиамская кошка, потерявшая своего отпрыска где-то на далекой крыше. Она плакала, чтобы поглощать мое сострадание жадно и без стеснения, будучи уверена в том, что заслужила мою жалось и может вычерпать ее до дна, поскольку она принадлежит ей одной.

Сердце Арминды умело помнить. Несколько месяцев назад оно взяло меня на заметку и при новой встрече разразилось чувствами. Оно приоткрыло свои дверцы, и я в него вошел. Проход был не очень большим, поскольку большую часть времени оно принадлежало серьезного вида нотариусу, который имел неосторожность сделать Арминде предложение. Втискиваясь в часы, когда Арминда была предоставлена самой себе, я провел с ней пару ночей, когда Бетси несла пост в больнице. Мне нравилось гладить ее упругие бедра и все еще большой после родов живот, на который она не решалась смотреть из-за боязни увидеть на нем растяжки. Она с опаской вверила мне свою крепкую, раздосадованную невозможностью кормить грудь, и я осторожно взял ее, как только что пойманную птицу.

Я, в свою очередь, попытался отыскать в Арминде сочувствие ко мне, превратив наше ложе в постель больного, где я жаловался на тестя и сплетничал о его темных делишках, а она выслушивала мои недовольства. Арминда не подыгрывала, она считала, что ее тела достаточно, не понимая, что в сложившихся обстоятельствах я легко обошелся бы без интимной близости. Чтобы она меня выслушала, достаточно было сесть на карусель, и катание на лошадках заменило бы собой наши самые откровенные действия.

Однажды на работе, в поисках свободных ушей, я зашел в кабинет к Ире и рассказал ей о своих подозрениях. Поверила она мне или нет? На ее лице ничего не отразилось. Но судя по тому, как она моргнула, мои слова ее задели. Однако теща сохранила холодность до конца. Она поблагодарила меня за доверие и пообещала разобраться в этом деле.

На следующий день она перестала разговаривать с Патроклом и сладкой парочкой. Обедая, ужиная, прогуливаясь с ними или занимаясь сексом с мужем, она не издавала ни звука. Ира вела себя словно босая кармелитка, обреченная жить в таверне и прикладывающая все усилия, чтобы не нарушить обет. Она выражала неодобрение гордым молчанием, однако в то же время была солидарна с теми, кого критиковала, и молилась за них. Когда влюбленные вечером слушали в гостиной музыку, Ира садилась на отдалении от них, поворачиваясь к ним спиной, или располагалась на диване за колонной, где они ее не видели. Из своего укрытия она, запрокинув голову, как будто вдыхала духи Афродиты, распространяла волны своего порицания. Она не понимала, что ее дочь нашла в этом молчаливом парне заурядной внешности, не понимала, почему Григота почитает Хулию за испанскую святую и в то же время творит святотатства, аккуратно и настойчиво ощупывая ее тело, будто ищет на нем кабалистические знаки, утаиваемые шрамы. Она не осознавала причин, из-за которых следила за ними. Ею двигали не материнская ревность или инстинкт, она шпионила за ними, чтобы спровоцировать их на непристойность. Больше всего она боялась, что эти двое займутся любовью у родителей перед носом. Как ей следует реагировать в такой ситуации? Притвориться слепой? Принести Хулии на подносе пачку противозачаточных?

Однажды утром, с первыми лучами солнца, на ее тумбочке засверкало брильянтовое колье. Иру расстроил этот блеск, ей не хотелось принимать подачки от Патрокла. Она предпочла бы узнать, что перед ней снесла яйца птица Феникс. В этом же гнезде спустя неделю заблестели ключи от нового автомобиля. По всем углам этого дома судьба разбрасывала ей подарки. Ира единственная была несчастна. Остальные наслаждались дарами. Работники – жалованьем без задержки. Хулия – новеньким проигрывателем, который она сразу же одолжила подругам, поломавшим его через день. Патрокл – выкупленными земельными участками, подъемом бизнеса, легкими кредитами. Только она (Ира, неподкупный следователь) смотрела на них свысока – не как завистливая сова, а как экзотический ледяной цветок, чье присутствие охлаждало всеобщий пыл.

Однажды за воскресным обедом она нарушила обет молчания. Не объясняя причин своего перевоплощения, даже не отрывая взгляда от бокала вина, который держала в руке. Она скромно высказалась о десерте, поеданием которого все были заняты. Она вступила в разговор так непосредственно, будто с самого начала в нем участвовала.

– Десерт восхитительный, – сказала Хулия.

– Великолепный, – повторил Григота.

– Божественный, – подтвердил Патрокл.

– Отгадайте, кто его приготовил.

Троица посмотрела на нее с восхищением, достойным китайца, выдумавшего черепаший суп. Никто не сомневался, что только она способна приготовить такую амброзию. Все заулыбались и засыпали хозяйку комплиментами. В доме вновь воцарился мир.

Хулия меньше всех оценила возвращение спокойствия, поскольку в нем не нуждалась, она даже не заметила, что в семье случился разлад. Поиски того, что, по ее мнению, не терялось, не заслуживали ни малейшего внимания.

Причиной большего беспокойства для Хулии стало возвращение в город Алекса. Она увидела его на площади, он сгорал на солнце перед Центральным банком. На Алексе были белая рубашка и потерявшие цвет брюки – вечный наряд, который он носил с гордостью фронтовика, демонстрирующего свою военную форму, – эта одежда как будто была униформой его безумия.

Он стрелял сигареты у прохожих. Выкуривал каждую до половины и бросал на землю, чтобы попросить новую. Алекс обращался с табаком как с испортившимся плодом, у которого можно съесть только часть мякоти. Он останавливал пробегавших мимо старых знакомых, которые были или притворялись занятыми предпринимателями, и они, не позволяя Алексу украсть более трех минут своего драгоценного времени, нетерпеливо откупались от него и продолжали свой путь со спокойной совестью и уверенностью, что дурачок счастлив.

Хулия пришла ко мне расстроенная. Утро удивило нас приходом южных ветров, от которых дрожали стекла в окнах.

На город надвигалась зима. Грустная Хулия напоминала этот унылый ветер. На ней был красный спортивный костюм, через который проступали крупные бугорки ее сосков. На лице россыпь мелких прыщиков. Она не заботилась о коже.

– Алекс вернулся, – сообщила она.

– Я знаю. Хочешь устроить вечеринку в его честь? Попроси взнос у мамы, она организовала его освобождение.

– Мама не знает, что он со мной натворил.

– Ты не одна. Чем я могу тебе помочь?

– Ничем. Я уже свела с ним счеты, – побледнев, сказала она.

Я чувствовал, что ей не хотелось говорить о случившемся. Должно быть, она молчала в надежде забыть об этом. Я не торопил события. В итоге она сама рассказала об их встрече – с болью в голосе, сбивчиво, понемногу разматывая клубок спрессованных слов.

В миг, когда она увидела Алекса, ее сердце замерло, единственная часть тела, испугавшаяся насильника, оно бешено заколотилось в надежде вырваться из груди. Ночью она с трудом уснула. Ей пришлось проглотить три пилюли противозачаточного средства. Я напомнил ей, что контрацептивы – это не снотворное, она была иного мнения. Я не стал спорить, Хулия считала их настолько могущественными, что верила: десяти пилюль достаточно, чтобы покончить с собой. Я догадывался, что на самом деле она заснула от влажной прохлады и обильного запаха трав, отравившего наш квартал. Но ей хотелось верить в то, что ее сморил искусственный сон, за которым последовало искусственное пробуждение и день, в котором единственным настоящим впечатлением было безудержное биение сердца. Гардероб она не подбирала. Наряд ждал ее в шкафу готовый – соблазнительный и жизнеутверждающий. Коротенькое черное платье, которое она не осмеливалась надевать по воскресеньям, поскольку в нем не впустили бы в церковь. Белые колготки. Черные сапожки. Важнее одежды были духи, которыми она, руководствуясь эротической географией, натерла мочки ушей, шею, внутреннюю поверхность бедер и пупок. Больше всего внимания она уделила макияжу, щедро покрыв им лицо, ставшее похожим на лик молодой грустной проститутки, который с одинаковым успехом мог украшать как витрину борделя, так и полицейскую сводку. Вооружившись неподобающей красотой, она отправилась в дом к Алексу, не понимая, что и единственным средством обороны, и главной угрозой ее безопасности была ее ослепительная привлекательность.

Комната Алекса оказалась такой, как она предполагала, – в ней царил бардак: книги на стульях, чистая одежда на кровати, грязная одежда на полу, шкаф открытый и пустой, словно ненужная кладовая.

Не осознавая побуждений, которые привели ее сюда, Хулия зашла внутрь, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку. Алекс, увидев ее, понял, зачем она явилась. Он до малейших подробностей знал, что сейчас произойдет, как будто у него в кармане был сценарий этой пьесы. Хулия смутно догадывалась, что вернулась в эту комнату из-за того, что страх не оставил ей другого выбора. И вот, под сгустившимся светом, паутиной накрывшим хаос, в уютной полумгле к ней вернулся дар речи, она взяла судьбу в свои руки и неожиданно для себя услышала свой голос, приказывающий Алексу раздеться. Повинуясь, Алекс снял брюки и рубаху. Он мог сослаться на холод, мог выставить ее из спальни под все извиняющим предлогом собственного помешательства. Но внезапное появление девушки лишило его единственной защиты – спасительного безумия. И полуголый Алекс подтверждал, что ничего более здорового и ясного, чем его странный вид, в комнате не было. Спустив трусы, он оставил на себе одну странную деталь – психическое здоровье, которое он с себя снять не мог. Ему ничего не оставалось, как прикрыть руками пах, непроизвольным и наигранно детским жестом.

Подняв взгляд, Алекс увидел Хулию обнаженной. Она разделась незаметно. Он забыл, что девушка пришла к нему одетая, казалось, в комнату она зашла в чем мать родила. Как будто он читал ее мысли и узнавал о намерениях раньше, чем она сама. Он неясно предвидел эту встречу, и вот Хулия лежит перед ним на кровати с раздвинутыми ногами и с оскаленными в улыбке, будто вырезанными из слоновой кости, зубами, которые наводят на него ужас. «Изнасилуй меня, придурок. Хочешь меня изнасиловать? Тогда не мешкай». То ли она произнесла эту команду, то ли та читалась в изгибе ее тонких, как лезвия, губ. Это нельзя было назвать приглашением, скорее наоборот, она прозвучала как агрессивный вызов судьбе, как просьба к охотнику изнуренной жертвы, которая располагает лишь одним оружием – желанием быть проглоченной вместе с ядом.

Он взглянул на нее со сладким любопытством идиота. Приблизился к ней, поцеловал ступню и склонил поверженную голову на кровать. Хулия пнула его в лицо. Истекая кровью, он застонал, сидя на полу, одной рукой зажимая разбитые губы, другой прикрывая умертвленные ею гениталии, где рука выполняла роль уже не защиты, а, скорее, могильной плиты.

– Больше ко мне не сунется. Никогда меня не потревожит, – сказала Хулия и расхохоталась, вспомнив, как Алекс попросил у нее закурить, когда она выходила из комнаты.

– Ты его спровоцировала? – спросил я.

– Нет, – буркнула она, не переставая раздуваться гордостью от своей победы. Гордостью, которая заставила ее недружелюбно задрать подбородок вверх.

– А если бы он принял предложение и изнасиловал бы тебя?

– Он не посмел бы, я была в этом уверена.

– Но если допустить, что предчувствие тебя подвело и он набросился бы на тебя.

– Я не могу думать о том, чего не было.

– Напряги воображение.

– Не буду.

– Исходя из чего ты была уверена, что он тебя снова не изнасилует?

– Исходя из того, что сегодня я проснулась с чувством абсолютной уверенности в себе.

Безрассудство, на которое пошла Хулия, разбудило во мне ревность. И мне захотелось сказать: «Ты такая отважная и тщеславная. Думаю, твоя гордыня, прежде чем насладиться разгромом Алекса, была вскормлена приличной суммой, которую за тебя отдали. Скажи мне по секрету: сколько ты стоишь, голубка?» Я промолчал, потому что она не подозревала о торгах, на которые ее выставили. Не подозревала, что само ее представление о свободе было в корне ошибочно, что она принадлежала хозяину и стоила не больше пешки, убранной с шахматной доски.

Задушив свои вопросы, я также отрекся от права признаться ей в своих тайных планах. Какой прок посвящать тебя в мое последнее решение отправиться за границу с контрабандой кокаина? Я ничего ей не сказал, потому что для этого сначала ее нужно было просветить о делишках Патрокла. Рассказать об охватившем меня безумном порыве выбежать на улицу и, стуча в сковороду, кричать о том, что мой тесть – лицемер. О том, как я делился открытием то с одним, то с другим другом, и ни один не поверил. Как я пережил отчаяние человека, который увидел ночью НЛО, рассказал о нем миру, и тот потребовал предоставить доказательства, а я в качестве аргумента могу предложить только свою эфемерную честность.

Отсутствие отклика на мои слова заставило меня погрузиться в блаженное молчание. В ужасное молчание, которое заключило меня в свою утробу. Весь город был этой темной утробой. Мне осточертели городские виды. Иногда я сбегал из пригорода, шел к реке, ложился на песок и позволял себе быть погребенным журчанием воды. Во время такого отдыха моя мозговая активность активизировалась. Покой разжигал очаг моих нейронов. Как горячие пирожки, из этого огня возникали все новые и новые идеи. Безобидные чудачества. Похитить Арминду. Жениться на Хулии по обычаям индейцев чиригуано. Надеть смокинг и покончить с собой, выпив бутылек розового масла. Вступить в Союз бедных крестьян и баллотироваться в депутаты. Грезы все больше помрачали мой рассудок. Фантазия раздувала огонь в моих венах. Но огонь этот был блуждающим, планы эфемерными, и я без остановки тасовал их.

Из всех моих выдумок одна оказалась весьма живучей – подзаработать на перевозке кокаина. Масса людей занималась таким туризмом. Благородные дамы. Блудные дети. Ложные беременные. Отчаянные влюбленные. Бандиты выходного дня. Неизлечимо больные, желающие в последние часы жизни сколотить наследство для детей. Чтобы позволить мне сделаться одним из них, совесть потребовала озвучить причины, оправдывающие нарушение закона. Я искал их и не находил. Как ни парадоксально, единственным предлогом было отсутствие серьезных и уважительных причин не совершать этого шага. Приключение помогло бы мне заполнить пустоту. Вокруг меня исчезал старый мир. Мои родственники стали химерами. Патрокл, Ира, Хулия, Талия, друзья – все казались разлагающимися трупами, отказывающимися покоиться в могилах. Их реальность и порядок вещей, к которому меня приучали малыми дозами, начиная с уроков Закона Божия и заканчивая кодексами, изученными мною в университете, погружались в средневековую тьму. Вокруг только мертвецы и мгла. И когда, вместо призраков, они представали передо мной живыми и здоровыми, я пробовал рассеять этот мираж, убеждал себя, что они жильцы сожранного изнутри термитами дома, от которого остался лишь фасад. Я представлял, как от прикосновения пальцев сооружение рушится. Потом я сомневался в своих оценках. Не слишком ли сурово я поступлю с ними? Не ошибся ли я, осудив их? Недостаток уверенности погасил тлеющие огни сомнений, все еще мерцавшие перед глазами. В таких условиях лететь с четырьмя сумками кокаина, с пустыми руками или с контрабандой фиалок значило совершить одно и то же действие.

Для осуществления задуманного было необходимо, чтобы меня нанял наркоторговец. На ум пришел Антонио Экстремадура. Интересный жук этот Антонио Экстремадура. Мы вместе учились в школе. Более ответственного ученика я не знал. Он гнул спину перед учителями, потел на уроках, стараясь заработать самую высокую оценку. Образцово-показательный ребенок. Он отправился в Соединенные Штаты изучать экономику. Через несколько лет появился в Боливии, став одним из звеньев в цепи торговцев кокаином. Я ничуть не удивился. Вглядываясь в его биографию, не вижу противоречия между его примерным поведением в школе и занятием наркоторговлей теперь. В детстве он с той же готовностью присягал на верность учителям, с какой сейчас служил Чико Линдо. Если бы Антонио воспитывался в картезианском монастыре Гран Картуха, то вырос бы аскетом, в Треблинке ^[35] он прослыл бы самым усердным палачом. Антонио творил себя по образу и подобию своего хозяина. Рабский инстинкт заставлял его искать тень могущественного заступника. Его пластилиновая мораль модифицировалась под любую систему ценностей. Главный его талант заключался в полном отсутствии талантов. Он родился бесцветным, идеальным подчиненным, на фоне которого любой босс блистал. Чтобы скрасить свою посредственность, Антонио одевался дорого, одежду ему шил нью-йоркский портной. Однако тому не удавалось преобразить его, наоборот, получалось лишь подчеркнуть недостатки. Обладая небольшим ростом и выдающимся носом, Антонио делался незаметным в обычном костюме, в оригинальных нарядах он смотрелся пажом или шутом, в общем, одеяния, способного его приукрасить, не существовало. Он был прилипалой, которому суждено сгинуть вдали от кормивших его акул. Если его сфотографировать одного, то лицо его не появится на негативе.

Я отправился навестить его в гостиницу, где он расположился. Даже приезжая в наш город на полгода, он не снимал дом, а кичился тем, что жил в самом дорогом отеле.

Я зашел в его номер-люкс. Для начала он налил два бокала виски. Виски царил в этом номере, он был ароматом, преобладающим в интерьере цветом, благородной ноткой в плотном воздухе, навязчивой мелодией. За неимением конкретной темы для начала разговора он посетовал на отсутствие в гостиничной администрации телекса ^[36]. Узколобые латиноамериканцы. Пожаловался на невозможность найти секретаршу-полиглота. Он не искал ничего необыкновенного. Ему подошла бы курица, говорящая на английском, французском, немецком, фламандском и японском языках. Неужели для этого необходимо поместить объявление во всех газетах страны? В газетах половины континента? Девочки в этой стране не готовятся жить в условиях рыночной конкуренции. Он не из тех, кто приглашает девушку на работу за смазливую внешность.

Я заметил, что он преждевременно постарел. Годы не суммировались в морщины и недомогания, они высветили в карикатурном виде его характерные черты, подчеркнули размер носа, который жадно вбирал воздух, приковали внимание к свиным глазкам, лакейской покорности, что заставляло Антонио маскировать свой рабский удел высокопарными эпитетами.

Его удивило мое предложение нанять меня в качестве поставщика кокаина.

– Ты шутишь? Никогда бы не подумал услышать от тебя подобную просьбу. И не подумай, что ко мне мало обращаются. Ты даже не представляешь себе, какие люди меня разыскивали. Бывшие подруги, красотки, которых мы никогда не берем в дело, бывшие преподаватели, мои родственники, родственники знакомых. Никто из них меня не убедил. Но я шокирован, увидев тебя на месте просителя.

Он объяснил мне, что собаку съел на отборе курьеров. По его оценке, я был негоден для дела: я совсем не походил на тех молодых, честолюбивых, отважных и пышущих здоровьем, что развозили наркотики по всему миру. Ими двигали непомерные амбиции, они мечтали о спортивных машинах, сказочных шлюхах и денежных фонтанах. Они сдали бы на скотобойню своих толстых мамаш, чтобы получить желаемое. Антонио нравилось смотреть, как оптимисты и смельчаки отправляются в путь. Вербовка доставляла ему радость, подобную той, что испытывает директор училища, записывая в класс будущего мистика. Он не беспокоился о том, что впоследствии половина из них попадется полиции. Его подопечные обитали в тюрьмах Мексики, Соединенных Штатов и Европы. С большей частью он никогда больше не увидится, поскольку выйдут они дряхлыми стариками. Но те, кому удавалось перехитрить закон, появлялись на его пороге с улыбкой, иногда без зубов, иссушенные и больные. Он оплачивал им зубные протезы, давал поправиться на пару килограммов и снова отправлял в аэропорт, предвидя, что они будут продолжать летать до тех пор, пока их окончательно не упекут в колонию строгого режима или пока они не сгинут на улицах Бронкса.

– Хонас, я знаю, что ты творческий человек. Мне говорили, что ты занимаешься фотографией. Ты просто сбился с пути. Твое путешествие не принесет тебе барышей, а нам выгоды.

– Мне нужны деньги, – объяснил я.

– Тесть одолжит тебе намного больше, чем ты выручишь за контрабанду.

– Я хочу попробовать, – настаивал я.

Антонио согласился, но не из-за уверенности, а из-за спешки. Он зевнул, скрепляя сделку своим разинутым ртом.

Спустя три дня Антонио позвонил в мою дверь. Он принес кожаный чемодан.

– Внутри этого саквояжа десять килограммов кокаина. Ты по земле отвезешь его в Сан-Паулу ^[37] и доставишь по адресу, который я тебе дам.

– А на самолете нельзя?

– По земле не так опасно.

К моему ужасу, чемодан был пуст. Он что, играл со мной?

– У него есть потайной отсек между кожей и подкладкой. Не ковыряйся в нем, все равно не найдешь.

Антонио купил мне билет на ферробус ^[38]. Дал денег на проезд, пообещав вручить еще пачку купюр по возвращении. Он удалялся на своей машине, в то время как я считал часы до начала своей экспедиции.

Глава XXVI

В канун моего отъезда Талии привиделось крушение ферробуса. Среди дымящихся обломков вагона она различила перемолотые фрагменты моего тела, картина сопровождалась музыкальным фоном из стонов умирающих. Жена попросила меня отложить поездку. Я не поддался на уговоры. Предсказание меня впечатлило, однако отступать было не по-мужски, и я тешил себя надеждой, что Талия накачает меня транквилизаторами и я опоздаю на поезд. Иллюзия. Она легко смирилась с неминуемым вдовством.

Я вкусил привилегий узника, приговоренного к смерти. Вечером, вместо последней трапезы, она предложила мне себя в качестве аперитива, главного блюда и десерта. Она оседлала меня, вцепившись когтями мне в бока. Ей хотелось навечно остаться в моей памяти с воинствующим лицом валькирии, раскрывшей крылья в порыве страсти. Близость смерти ее возбуждала, превращала в активную любовницу, постельную снайпершу.

Наскакавшись вдоволь, она склонила голову мне на грудь и сказала:

– Я не понимаю твоего интереса к бизнесу. Он тебя никогда не привлекал, и вдруг ты едешь в Сан-Паулу за образцами текстиля. Если собираешься посвятить себя коммерции, то делаешь ошибку, более того, ты всю жизнь транжирил. Ты игнорируешь свое призвание. Ты творческая натура, ты фотограф, и пока не реализуешь свои способности, будешь чувствовать себя неудачником.

– Один человек мне сказал то же самое.

– Быть не может. Никто не знает тебя лучше, чем я, даже твоя мать.

Тогда я ответил:

– Ну а если серьезно, ты и вправду говоришь то, о чем думаешь? Я, по-твоему, художник?

– Художник ли ты, Хонас?

– Ответь.

– Сначала признайся, дорогой, ты сам себя считаешь художником?

– Нет. Мне далеко до такого звания.

– Тогда какой я, по-твоему, должна дать ответ, если ты сам себе не смеешь в этом признаться?

Я захотел привезти ей подарок из Сан-Паулу.

Сначала на ум пришли бриллианты, потом кольца, золотые браслеты, после – идеи менее дорогих, но более трогательных сувениров. В итоге, поддавшись прагматизму, я дал себе обещание привезти ей зеленое, цвета зависти, платье. Я не сдержал его, потому что не добрался до Сан-Паулу. Меня задержали в Пуэрто-Суаресе ^[39], не дав перейти границу.

Я пал жертвой невезения. Оно шло на два шага впереди меня, готовое притаиться и подставить мне подножку, что и происходило на всем протяжении моего пути. Ферробус, отъезжавший по расписанию в шесть вечера, отправился после полуночи, опоздание сорвало мои планы пересечь границу без остановки. Достойного пристанища я не нашел. Пришлось ночевать в самой отвратительной деревенской гостинице, которая легко могла бы претендовать на звание самого мерзкого свинарника третьего мира. В моей комнате энергично размножались малярийные комары, пауки, блохи и клопы. Приток свежей крови постояльцев был залогом выживания этого зоопарка.

Ранним утром явились агенты наркоконтроля, чтобы повязать меня. Они встали позже постояльцев гостиницы, которые опередили солнце и шумно умывались во внутреннем дворике, ведя беседы, разбудившие меня и соседских петухов, единственных, у кого в округе глаза на тот момент еще не открылись.

Стражи закона вломились ко мне в комнату, выбив пинком дверь. Одеты они были в гражданское. Не будь эти четверо вооружены, их можно было бы принять за контрабандистов. Двое из них сжимали револьверы, другая парочка – ручные пулеметы. Ими командовал смуглый усатый толстяк, назвавшийся инспектором Хуаресом.

– Вы задержаны. Хотите сохранить зубы в целости? Тогда отдайте кокаин и доллары, – потребовал инспектор.

– Я турист.

– Не врите. Нам все о вас рассказали. Мы знаем, что вы аргентинец и везете ценный груз в Сан-Паулу.

– Я не аргентинец, – отрицал я, показывая паспорт.

Один из них взял мой документ вверх ногами. Не перевернув, он глянул на него и спрятал у себя в кармане. Остальные тем временем вытряхнули из чемодана мою одежду и вспороли брюхо матрасу, устлав соломенными внутренностями всю комнату. Они разорвали костюмы и куртки, чтобы обнаружить потайные отделения.

– Ничего нет, – доложил Фелипе, беззубый худой агент.

– Задержим его. В участке он нам все выложит, – предложил начальник.

– Вы не обнаружили улик, на основании которых меня можно арестовать. Я адвокат. Я знаю законы.

– Заткнитесь. Я вас задерживаю за фальшивые документы. Что за наглость! Аргентинец с боливийским паспортом. Даже за менее значительные преступления дают пожизненное заключение.

Самый низкорослый агент предостерег шефа от ошибки. Аргентинский торговец, о котором сообщили на прошлой неделе, беспрепятственно уехал в Бразилию, поскольку в тот день полицейские не работали, отмечая день рождения Хуареса. В сегодняшней сводке речь шла о кудлатом боливийском адвокате.

– В чем моя ошибка, идиот? Разве не видно, что он и адвокат, и боливиец? – разозлившись, закричал инспектор Хуарес.

Надев на меня старые наручники с неисправными замками, они посадили меня в блестящий «лендровер». Мне приказали не шевелить руками, чтобы браслеты не упали на пол. Во внутреннем дворике светло, солнце обнажает скандальное происшествие. Крикливых, веселых полуголых постояльцев развлекает мое задержание.

В джипе низкорослый агент, севший слева от меня, прошептал:

– Ты влип по полной. Эти отморозки будут пытать тебя, пока не вырвут признание. Но я тебе помогу. Заплати мне двадцать тысяч, и я дам тебе сбежать.

– Двадцать тысяч крузейро? – спрашиваю я, имея в виду бразильские деньги, поскольку наша валюта не стоит ни гроша.

– Не смеши меня. Двадцать тысяч долларов.

– Мятые банкноты принимаешь? – спросил я.

В ответ получил слева удар в живот и потерял сознание. Когда пришел в себя, понял, что привязан к стулу. Меня слепит яркий свет. Фиолетовая лампа обжигает мне лицо. Рядом смутно различил стол с пустыми стаканами и графином воды. Шеф и Фелипе смотрят на меня с притворным состраданием.

– Я требую хабеас корпус ^[40], – тотчас выступил я в свою защиту.

– Что это? – спрашивает Хуарес у Фелипе.

– Должно быть, какие-то таблетки. Наверное, он болен и ему пора принимать лекарство. Помните того колумбийца с диабетом, который умер от отсутствия инкилина?

– Инсулина, идиот, – поправляет Суарес, с гордостью демонстрируя свою образованность. Он подходит ко мне и начинает отчитывать:

– Вы думаете, что находитесь в больнице? Не обольщайтесь, вы в агентстве по наркоконтролю, против вас серьезные обвинения.

– Я здоров, – ответил я.

– Тогда не просите лекарств.

– Вы подозреваете меня, не имея доказательств, – протестую я.

– Не имея доказательств? Что ж, да будет вам известно, что ваши сообщники вас выдали. Мне позвонили, чтобы я задержал вас до того, как груз пересечет границу. Нам известно, что вы везете сто тысяч долларов и наркотики. Отдайте кокаин по-хорошему, деньги не возьмем. Мы ведь не грабители.

– Заявляю о своей невиновности, – ответил я.

– Как ты думаешь, Фелипе, куда этот приятный молодой человек засунул наркотики?

– Подозреваю, он их проглотил. Сейчас модно заглатывать пластиковые контейнеры с кокаином.

В этот момент погас свет. Его отключили не из жалости к моей сетчатке, просто перегорела лампочка. Лица полицейских, темные и грязные, придвинулись ближе.

– Вы слышали, господин адвокат, что сказал Фелипе? У него нюх, его не проведешь.

Обращаясь к помощнику, он спросил:

– Что будем делать, чтобы проверить твое предположение?

– Отправим его на радиографию. Рентген покажет наркотики.

– Правильный ответ. Вижу, ты не спал, когда гринго из управления по борьбе с наркотиками рассказывал нам о своих хитростях. К сожалению, у нас здесь нет рентгена.

– Отсутствие техники не проблема, наоборот, это стимулирует воображение, заставляет нас импровизировать, – заявил Фелипе, кладя на стол мясницкий тесак. – И двух минут не пройдет, как я вспорю ему живот и достану наркотики. Зачем возиться со снимками, когда нет никаких сомнений? Помните, в прошлом месяце нам попался труп младенца, напичканный товаром?

Я ерзал на стуле, но не мог ослабить узел, меня связали крепче, чем жертвенного агнца.

– Не спешите. Есть другие варианты. Дайте мне выпить касторового масла, я проглочу его в один миг, выпью два литра, если прикажете. Или отвезите меня в город, поездку я оплачу. Я застрахован в Национальном фонде, рентген будет бесплатным. Если вы не доверяете фонду, отправимся в частую клинику… сделаем в цвете… вставим плакат с изображением моих внутренностей в рамку.

Они меня не слушали. Их не привлекают современные технологии, они предпочитают действовать по старинке. Они отвязали меня и, оголив живот, уложили на стол. Фелипе грубо и с азартом его ощупывал.

– Не трогайте меня. Я во всем признаюсь. Я наркоторговец. Наркотики спрятаны в чемодане. Под подкладкой находится секретное отделение.

Ножом, которым планировалось освежевать меня, они разрезали чемодан на кусочки и не обнаружили в нем ни грамма кокаина. Разочарованные, они смотрели на меня с ненавистью, когда зазвонил телефон. Шеф взял трубку, о чем-то говорил пару минут и объявил:

– Вы свободны. Мне только что сообщили, что донос на вас был шуткой.

– Шуткой?

– Приколом, от которого не рассмеялся бы и попугай. Вы думаете, правительство платит нам за просиживание штанов? Почему вы не заявили о своей невиновности сразу, а вынудили нас попотеть? Мы зарабатываем гроши и должны допрашивать всяких клоунов.

Я оделся. Они заметно огорчены. Подписал какие-то бумаги, где заявлял, что во время задержания со мной обращались уважительно. «Журналисты распространяют слухи о пытках – наглая клевета, от которой агентам приходится обороняться», – сказал мне шеф. Я спешу покончить с делом, боюсь, что они воспрянут духом и все-таки посадят меня за решетку.

На прощание инспектор Хуарес предостерег меня:

– Чтобы ноги вашей здесь больше не было! Возвращайтесь в Аргентину. У нас своих бандитов хватает без иностранцев.

– Я не аргентинец, – заявил я.

– Это только отягощает ваш случай. Вам стыдно за то, что вы боливиец? Гадко смотреть, как вы прикидываетесь аргентинцем. Исчезните сейчас же, иначе я вас задержу и прикажу расстрелять за измену родине.

Возвращаясь из пограничной зоны, я вдруг осознал, что ужасно скучаю по Талии и хочу поскорее ее увидеть. В моей душе распустились невиданные чувства и наполняли ее ароматом фруктового сиропа. Было ли это безумие скороспелой любовью? Боюсь сознаться себе в ней. Для меня это просто желание.

Войдя в дом, я понял, что я в своей крепости, а не в предопределенной судьбой гостинице, где я провел много лет с чувством, что рано или поздно ее покину.

Мы с Талией обнялись как давние любовники. Должно быть, весь день мы провели, держась за руки. С тех пор мы стали чаще выходить вдвоем. В кино, на выставки, парады, развеяться в клубе. На всех мероприятиях мы появлялись парой, как попугаи-неразлучники. Нам не было скучно друг с другом, мы не зевали, разглядывая людей вокруг. Во мне происходили разительные перемены.

Не сошел ли я с ума? Возможно, поскольку я наслаждался обществом не только Талии, мне нравилось проводить время с Эстебаном и его женой. Двумя парами мы часто ходили на дискотеки. Там мы танцевали каждый со своей супругой, как новоиспеченные выпускники курсов семейной жизни.

На этих приятельских вечеринках я понял, что Талия была далеко не третьесортной женщиной. И не я один так считал: Эстебан пускал слюни, глядя на мою жену. Я всегда замечал, что он тает при ее появлении. Сейчас мне открылся масштаб его заинтересованности. В ответ на восхищение она была с ним подозрительно заботлива, как хозяйка бара, обслуживающая богатого постоянного клиента. Таким образом, вне зависимости от того, где мы находились, и не обращая внимания на шоу или чужие разговоры, они увлеченно общались друг с другом, позабыв о своих половинках. Разговаривая, они воздвигали вокруг себя невидимую стену, за которой оставались я с вытянувшимся от недоумения лицом и жена Эстебана, не подозревавшая об изгнании, в которое ее отправили.

Я заявил ей, что у нее появился эксклюзивный слушатель. Она сразу изменила свое отношение ко мне, с удовольствием обнаружив в моих словах намек на интрижку. Вероятно, она приняла за вожделение мою заинтересованность, которую я не переставал демонстрировать. Мне эти притворные сантименты казались ложными цветками любовного дерева, нелепыми наростами на его коре. Я подозревал, что моя чувствительность была следствием уверенности, которую вселили в меня десять тысяч долларов. Антонио заплатил мне обещанную сумму, невзирая на то, что я не доставил в Сан-Паулу драгоценный груз. Его не волновало то, что я не передал чемодан адресату, поскольку он нарочно вручил мне его пустым. Он не сожалел о том, что агенты разорвали саквояж на кусочки, поскольку это он сообщил обо мне в полицию. Его ничуть не расстроила моя неудача, поскольку я сослужил огромную пользу наркоторговцам. Я выступил в роли приманки, которая отвлекла агентов на то время, когда через границу переправляли огромную партию наркотиков.

Связку банкнот я спрятал в коробке из-под датского печенья. Сокровище хранилось в платяном шкафу среди моих рубашек. Из него я не взял ни цента. Я даже не пересчитывал деньги. Мне достаточно было знать, что они лежат там, штабелями, как маленькие стволики, как высохшие листья табака или как старинные банкноты, доставшиеся в наследство от деда, которые, кажется, при первом же прикосновении рассыплются в прах.

Все годы нашего с Талией брака я мечтал иметь в распоряжении заработанную самостоятельно, а не доставшуюся мне от тестя или его жены кругленькую сумму. Сумму, которая стала бы крыльями моей свободы. Капитал, который позволил бы мне перебиться первые пару месяцев после развода, на пороге эпохи, когда я покончу с григорианском календарем и запущу свою безумную систему отсчета времени. У меня были друзья с подобными фантазиями. Одни воплотили их в жизнь, другие до сих пор ждут, что найдут волшебные крылатые сандалии и улетят прочь. Я же не сомневался, что день, когда я сорву банк, непременно наступит. Я наверняка огорчусь, увидев страдания Талии. Чтобы свыкнуться с горькой развязкой, я упражнялся в представлении последствий, которые повлечет за собой мое решение. Талия неделями плачет навзрыд, окруженная врачами и близкими. Она в траурном платье, бледна, ее терзают воспоминания – болезненная хроника любви, от которой ей никогда не оправиться. В моем воображении она не искала мне замену, жила в печали и упрямо продолжала меня любить.

Разжившись долларами, я, вместо того чтобы сказать жене «чао, бамбино», сроднился с ней, как никогда прежде. Предпочитаю не объяснять парадокс. Однако, если вы потребуете разъяснить противоречие, я скажу, что дух мой обычно питается огоньком костра из сырых прутьев, разжечь который можно не десятью тысячами долларов, а сотней тысяч пучков розог. Пока меня сполна не обеспечат горючим, я продолжу идти рука об руку с супругой… Разумеется, такого рода аргументы несостоятельны, поскольку тот, кто решился покинуть дом, сбежит оттуда голым и счастливым.

Хотите более откровенное признание? Я не чувствую желания поскорее оставить ее. Я врос в ее жизнь, как секвойя. Я настолько глубоко пустил в ней корни, что пришлось бы их ампутировать, чтобы покинуть Талию. Я смирился с тысячелетним существованием рядом со своей женой. Как мудрый Прометей, я решил полюбить свои оковы. Я стал фаталистом. Склонил голову и слепо следовал своей судьбе.

Смирение поразило и другие сферы моей жизни, помогло осознать, что я потерял Хулию. Принятие разрыва, однако, не переросло в пожелание им с Григотой счастья. Кроме того, я не отрицаю, что сердце щемило, когда я видел ее в объятиях любимого. Однако эта картина не вызывала у меня сердечного приступа.

Конечно же, я продолжаю наблюдать за ней на расстоянии. И прихожу к выводу, что она спит со своим кавалером. Мое подозрение выросло из мелких признаков. Возвращаясь домой, она распространяла запах гениталий. С каждым днем Григота обнимал ее все увереннее, с сознанием дела, с которым эрудит листает свою зачитанную энциклопедию. И если Хулия еще и не кормила его откушенным яблоком, то ждать этого оставалось недолго. Я знаю ее настолько хорошо, что вижу все этапы ее любви наперед. Близится период, когда она испортит идиллию своими грязными рассказами. Григоте придется пройти комнату страха из эротических фантазий Хулии. Ничто не спасет его, например, от знакомства с эпизодом с солдатами. Обидно, конечно, что Григоте зарисовок из прошлого Хулии достанется больше, чем мне, поскольку к старым воспоминаниям прибавятся грязные подробности наших встреч. Она придумает мне другое имя, сделает из меня несуществующего человека и выставит на сцену в неузнаваемом образе. Я вижу, как она смакует непристойности, которым мы предавались.

Я также понимаю, что Хулия никогда не закончит ветеринарный факультет. За полгода до окончания университета она огорошит семью заявлением, что ошиблась в выборе профессии. Отец определит ее в руководители мелкой конторы, которую она неизбежно приведет к разорению. После краха она перейдет в разряд руководителей среднего звена.

Она последней среди подружек выйдет замуж. В брак она вступит с опозданием (лет в двадцать восемь), но с уверенностью в себе, которую испытывают те гонщики, что приходят к финишу позже остальных, оправдываясь неисправностью своих автомобилей.

Она свяжет свою судьбу с серьезным, зрелым, покладистым мужчиной. Она его не полюбит и в отсутствие страсти будет довольствоваться стабильностью семейных отношений. Готов поспорить, что она не выйдет замуж за Григоту, но до финала их отношений она успеет попить ему крови.

Предвижу, что она сделает один или несколько абортов. Она настолько беспечна, что прямой дорогой идет в кресло гинеколога. Я молюсь, чтобы она подыскала надежного врача, а не какого-нибудь мясника, который вынет ее внутренности… В общем, я не вижу знаков удачи в ее будущем. Однако успокаиваю себя мыслью, что она не осознает масштабов своего несчастья, так же как она не разглядела удачу, которая ей улыбалась в начале наших отношений.

Вижу, как моя любовь к Хулии превращается в сострадание. Ко всем женщинам, появлявшимся в моей жизни, я испытываю сострадание, для зарождения которого им достаточно заикнуться о своих невзгодах. Вместе с Арминдой я спускаюсь в подземный мир каждый раз, когда она вспоминает о своем умершем ангелочке. Я не могу смотреть фильмы, где главные героини мучаются. Стоит Талии уколоть палец иголкой, как мое лицо каменеет от ужаса, будто я увидел Медузу Горгону. Вчера мое сердце сжалось, когда я наблюдал, как она выходит из магазина, нагруженная корзиной овощей и коробкой с яйцами. Бедняжке недоставало еще пары рук, нет, двух пар, чтобы отнести домой, помимо этих покупок, еще сумочку и кипу книг. Она прошла несколько шагов и остановилась, перекладывая вещи из одной руки в другую, и уронила на тротуар книги, которые несла, зажав подмышкой. Я подумал, какая это богатая добыча для малолетнего вора. Я понимал, что найдутся изверги, способные без надобности пырнуть ее ножом, чтобы забрать сумочку или просто позабавиться. Хрупкая лилия, плывущая по улице и своим тонким стеблем привлекающая садовников. Если бы я мог спрятать ее навсегда в бронированной машине папы римского. Если бы существовал страховой полис, способный уберечь ее от всех несчастий.

В моменты сомнений Талия ставит под вопрос мою любовь к ней, предполагает, что я женился на ней по расчету. Подозрения только крепче привязывают ее ко мне, я вырастаю в ее глазах, как будто она открывает во мне незнакомые добродетели.

– Папа предложил продать ему наш дом.

– Зачем? Он же нам его подарил.

– Он планирует подарить его нам снова, при условии, что я запишу его на свое имя. Еще он пообещал открыть для меня тайные счета в панамских банках, которые я должна держать втайне от тебя.

– Тогда действуй, как если бы я ничего не знал. Улаживай свои с ним секретные договоренности.

– Ты меня не разлюбишь, если все имущество будет записано на мое имя?

– Совсем нет, нет. Я буду любить тебя иначе.

– Иначе? Как?

– Как любят женщин с секретными счетами в Панаме. Понятно?

– Понятно. Но не подумай плохого. Я, конечно же, не последую советам отца. Если бы я его слушалась, то не рассказала бы тебе о нашем разговоре. Однако я не перестаю задаваться вопросом, женился бы ты на мне, если бы я была отчаянно бедна.

Если бы ты была отчаянно бедна, подумал я, ты не была бы Талией. Ты не искала бы в медицинской энциклопедии симптомы десятка твоих воображаемых болезней; была бы ты отчаянно бедна, ты не меняла бы недуги каждые два месяца; с неимущими судьба скупа, для них у нее наготове лишь простые общеизвестные напасти, такие как туберкулез например. Мы не волновались бы из-за истории с тайными счетами в Панаме. Нас развлекали бы восемь истощенных детей, два чесоточных пса, дом, купленный в кредит на сорок лет, постоянная угроза потерять работу, мой алкоголизм и твое вечно плохое настроение. Будучи отчаянно бедными, мы были бы бедными и отчаявшимися, а сейчас нам лишь немного грустно.

– Ты когда-нибудь мне изменял? – неожиданно резанул меня по ушам ее вопрос.

– Технически я никогда тебе не изменял.

– Что значит технически?

– То, что ты слышишь. С технической точки зрения я храню тебе верность. Понимаешь?

– Более или менее… А если бы я тебе изменила традиционно, с другим мужчиной, ты простил бы меня?

– Я простил бы тебя, Талия, даже не догадываясь об измене. Почему ты задаешь такие вопросы?

– Просто так… Я чуть было не наставила тебе рога.

– С кем?

– С Ильдефонсо.

– С медиумом?

– Нет, сейчас медиума зовут Лусио. В предыдущей реинкарнации его имя было Ильдефонсо, – произнесла она с невинным выражением и созналась: – Я переспала с ним.

– Где ты меня обманула, бесстыдница, в моем собственном доме?

– В шалаше в лесу триста лет назад… Ты удивился, как будто услышал новость? Я же тебе рассказывала эту историю. О любви, которая оставила спиритические следы в моей судьбе и до сих пор влияет на мою жизнь. Я все еще чувствую импульсы, побуждающие меня совершать постыдные действия, например, кокетничать с Лусио. А на него прошлое влияет еще сильнее, чем на меня, он делается безрассудным, неудержимым, как тогда, когда он, поцеловав меня, прижал к стене и схватил за левую грудь.

– Триста лет назад?

– Две недели назад. Но мы вовремя остановились, понимая, что совершаем ошибку.

– Разумеется, потому что ты вспомнила, что замужем за мной.

– И да, и нет… Прийти в себя мне помогла царившая вокруг суматоха. Я человек спокойный и вдруг ввязываюсь в балаган. Талия и Мария-Антуанетта против Лусио и Ильдефонсо. Мария-Антуанетта любила обоих, Талия ни одного из них. Ситуация усложнилась, когда после нескольких спиритических сеансов выяснилось, что с XVII века до настоящего дня мы прошли три перерождения. В чехарду включились еще шесть персонажей, угрожая разрушить только что установившийся порядок… Переспать с Лусио означало бы пустить в постель баскетбольную команду. Мне этого совсем не хотелось. Я предпочитаю иметь дело с одним мужчиной, а не с полчищем мужчин. С обоюдного согласия мы расстались. Решение оказалось правильным и для него, и для меня. Он понял, что влюблен в своего преподавателя политической экономики, который отвечает ему взаимностью, а я поняла, что люблю тебя.

– То есть Лусио снял маску и признался, что он голубой?

– Не пойми превратно, он настоящий мужчина. Дело в том, что в течение последних месяцев в нем преобладает женское начало, которое на протяжении веков дремало, а сейчас требует выхода.

– Раз ты уверяешь, что Лусио мачо, не буду спорить. Тебе лучше знать. Он же тебя поцеловал и схватил за левую грудь.

– Он целовал Марию-Антуанетту.

– В твои губы. Только не говори, что ты дала напрокат свое тело той самой Марии-Антуанетте.

– Тело само по себе мало что значит для спиритистов.

– Для меня оно означает многое, я не ангел.

– Ты ревнуешь. Но не волнуйся. Не произошло ровным счетом ничего. Я люблю тебя.

Она подошла к бару и налила два бокала мартини. Предложить аперитив на языке Талии означало пригласить к любовным прелюдиям. Первые тихие ноты, предвещавшие пикантный танец мамбо. Она села ко мне на колени, ее тело было теплым, как будто она только что загорала; как будто она поджарила его, словно тост, чтобы предложить мне кусочек свежеиспеченного кокетливого хлеба.

Глава XXVII

Все мои пророчества в адрес Хулии провалились. Мне было бы лестно стать ясновидящим и знать, что мои предсказания сбылись. К сожалению, я не попал в десятку, потому что действительность оказалась жестче, чем мое воображение. Ошибка предвидения коренилась в недооценке могущества смерти. Мне она казалась презренной мелочью, редкой напастью, которая обрушивается на истощенных детей и древних стариков, далеким бедствием наподобие черной чумы, которая существует только в книгах о Средневековье.

Однако Хулия умела мастерски шокировать семью. И в этот раз она приготовила для нас главный сюрприз. Ее бездыханное тело встретило рассвет в обнимку с телом Григоты на кровати внутри роскошного, как в Альпах, шале, расположенного на берегу реки вблизи улицы Сиркунваласьон. Два трупа синеватого цвета, словно заледеневшие ангелы. Врач объявил, что девушка находилась на четвертом месяце беременности.

«Не обманывайте, это невозможно», – хотелось кричать мне. Я не верил. Даже в такой унылый день, когда правдоподобной покажется любая трагедия. По окну барабанили серебристые капли. Дождь не переставал три дня, беспрестанный шумный ливень, словно толпа обезумевших плакальщиц слонялась по улицам. Три дня солнце давало о себе знать лишь нелепым свечением, которое появлялось перед закатом и тут же скрывалось за потоками воды.

Ненастье, хмурые облака, тяжелый воздух заставляли меня поверить в реальность трагедии, но я отказывался. Я оставался единственным скептиком. И, как следствие, наиболее спокойным, наименее печальным. Никто не подозревал, чего мне стоило принять удар. Вот бы кто-нибудь вставил мне в рот воронку и заставил проглотить вместе с оливковым маслом дурную весть. Но на это ни у кого не было времени. Хулия своим непредвиденным прощанием создала массу проблем, которые обязывали родителей, сестру и кузенов оставаться здравомыслящими и дееспособными, чтобы разгладить скомканный финал.

Войдя в шале, они тут же одели Хулию. Иру до глубины души возмутил тот факт, что никто не позаботился хотя бы набросить простыни на бедра. Чико Линдо, которому о трагедии сообщил владелец дома, прибыл раньше. Отец Григоты не озаботился тем, чтобы прикрыть тела. Он прочесывал окрестности в сопровождении четверых вооруженных телохранителей, не отдавая себе отчета, ищет ли он возможных убийц или душу сына, которая наверняка еще не успела вознестись над окрестностями.

Одеть два трупа – несложная работа. Намного труднее было задрапировать репутацию парочки. Никто не поверил бы, что эти двое, лежащие на кровати в сомнительных апартаментах, умерли от синхронного инфаркта, даже если предположить, что их занятие было настолько утомительным, что вконец ослабило их сердца. Ира предвидела, что эта сцена станет пищей для многочисленных слухов. По этой причине теща принялась перебирать возможные причины смерти, тасовала события, чтобы расположить их в гармоничный ряд, создающий видимость достойной кончины. Она была обязана опередить сплетников, жаждущих выстроить абсурдные догадки вкривь и вкось. Какую только нелепицу не сочинит народ, если даже Талия не в силах обуздать воображение и выдвинула предположение о том, что ее сестра совершила самоубийство. Как романтично. Эта парочка, опечаленная неизвестно чем, добровольно отправилась навстречу вечности.

– Ты с ума сошла? У тебя, что, дерьмо вместо мозгов? – возмутившись, растоптала ее домыслы Ира.

Хулия, которая не решалась пить кофе без сахара, ни за что не приняла бы внутрь ядовитую бурду. Она вспомнила, как Хулия днем раньше заявила, что садится на новую диету. Никто, озаботившись фигурой, не сводит счеты с жизнью.

Однако Талия была не единственной, кто допускал вероятность суицида. Врач, прибывший с полицейскими и осмотревший трупы, склонялся к такой же версии. Осмотрев Хулию, он обнаружил в ее недрах эмбрион. Принимая во внимание этот факт, врач предположил, что нежелательная беременность стала причинной ссоры. Вместо родительских обязанностей влюбленные выбрали вечный покой. «Чушь!» – подумала Ира. Решение пожертвовать собой не вязалось с Хулией. Она прекрасно знала, как поступить в случае беременности. Не исключено, что Хулия, обитавшая где-то на другой планете, просто не подозревала о своем состоянии. Она не следила за датами менструаций и просто могла не обратить внимания на их отсутствие на протяжении пары циклов. Нет, этот коновал не в себе. К счастью, его заключение ничего не значило, поскольку он не был официальным судебным врачом.

Подозрение в насильственной смерти возникло, когда не удалось найти вещей девушки. Их кто-то украл? Их спрятали? Сожгли? В камине слабо поблескивали догоравшие угольки, но не было ни частички ткани.

Странно было иметь камин в наших краях. Еще удивительнее было разводить в нем огонь.

К исчезновению одежды добавились другие факты. Пропала серьга с левого уха. На спине Хулии, измазанной свежей грязью, обнаружились небольшие ссадины, похоже, ее проволокли по внутреннему дворику. Изнасилование? Врач, нагло совавший повсюду свой нос, взял образцы семенной жидкости из влагалища девушки. Невозможно установить, оказался ли там материал в ходе добровольного полового акта или насильственного. «К сожалению, сперма насильников не отличается от спермы любовников», – посетовал врач, прежде чем Ира успела попросить его передать дело компетентным специалистам.

В общем, ситуация сбила бы столку последнюю сводницу, не говоря о даме вроде Иры. Теща знала истории молодых людей, погибавших в результате несчастных случаев, угасавших от лейкемии. Однако именно Хулии вздумалось выбрать скандальную смерть. Будучи младшей дочерью, она ушла по-детски безответственно. Однако Ира ее простила, поскольку девушка еще не успела достичь того возраста, в котором понимают социальную суть смерти. Когда человек осознает, что его кончина – самая важная церемония, венчающая и подводящая итог главным событиям его жизни: крещению, конфирмации и причастию, вхождению в общество, окончанию школы и вступлению в брак, он не ввязывается в сомнительные истории, грозящие ему постыдной смертью. Из-за легкомыслия Хулии Ира и Патрокл обязаны скрасить ее грязный финал, решить задачу не менее сложную, чем привести в порядок подвенечное платье на невесте, упавшей в лужу за пять минут до церемонии.

Обзор газет ее успокоил: «Загадочная смерть влюбленных. Полиция ведет расследование». Ира перечитала их внимательно. Она боялась разоблачения родства Григоты и Чико Линдо и выводов о том, что смерть пришла к несчастным из-за криминальных разборок между кланами наркоторговцев. Ни один журналист ничего подобного не написал.

Один из друзей раскритиковал холодность Дель Пасо-и-Тронкосо перед лицом их несчастья. Я попытался разубедить его. Однако своего мнения он не изменил.

Несмотря на обстоятельства, уход Хулии, несомненно, нанес непоправимый удар семейству моей жены. Каждый из ее членов пожертвовал бы собственной жизнью, лишь бы воскресить девушку. Однако свою скорбь они выражали в свойственной им манере, которую я называю спартанской. Они вели себя как взвод солдат, потерявший в сражении самого любимого товарища. Наиболее крепкие из выживших преувеличивали храбрость погибшего, чтобы воодушевить слабых и сохранить единство группы. В таких случаях печаль трансформируется в активность. Неизбежные действия, заключавшиеся в нашем случае в инструктировании горничных и приготовлении дома к приезду друзей на похороны. Так, одну из комнат переоборудовали в зал прощания. В других, до этого пустовавших, по периметру стен плотно поставили стулья. Когда дождь прекратился, их вереница покинула пределы дома, сделав петлю во внутреннем дворике, потеснив герани и подсолнухи.

Из всех подруг Хулии я узнал только Ольгу. Остальные для меня на одно лицо. Их имена – Мартита, Марсия, Ирис – напоминают о диковинных цветах, а не о своих обладательницах. На похороны они приехали в одинаковых нарядах, отчего мое замешательство усилилось. Синие юбки, белые шелковые блузки. Школьная форма. Они прошли в зал прощания и не сдерживали слез искреннего горя. Они не унимались, пока кто-нибудь из родных Хулии не обращал на них внимания. Ведь во время похорон наши рыдания нам не принадлежат, они подношение родственникам усопшего.

Ира появилась своевременно и собрала эти драгоценные слезы, прекрасно зная, что последующие за ними всхлипывания будут рождаться от жалости к себе или от лицемерия.

«Как романтично предать их земле вместе», – заметила Ольга, невольно польстив Ире. Она долго колебалась, прежде чем приняла такое решение. Общие похороны создавали более выгодное впечатление о паре. Церемония возводила их в сан овеянных легендами влюбленных и гарантировала снисхождение сплетников. Единственной неудобной деталью погребения пары было присутствие на нем Чико Линдо. Теща использовала весь свой такт, чтобы убедить его не омрачать ритуал присутствием на нем вооруженных людей. Он заверил ее, что при таинстве будут только близкие. Сложно было поверить в то, что десяток одетых в черное типов с подозрительно оттопыренными карманами близкие Григоты. Однако их оправдывало то, что они, по крайней мере, потрудились принять человеческий облик.

Недостатка в активной деятельности на этих похоронах не было. Изготовление приглашений, принятие венков, телеграмм и посланий, отпугивание журналистов, выслушивание соболезнований и контроль работы поваров, одним словом, подготовка поминок изнурила бы самого выносливого. Моей помощи почти не требовалось. Патрокл не останавливался передохнуть ни на минуту. В мгновение ока по его распоряжению привезли гроб для Хулии. Увидев ящик, мы поняли, что для каждого члена семьи уже изготовлен личный саркофаг. Они впечатляли. На крышках были выгравированы силуэты умерших, точно повторяющие особенности покоящихся в них тел.

Патрокл также отвечал за иллюминацию. Она представляла собой гигантский сверкающий крест в сопровождении светового шоу прожекторов, создававших золотистое сияние вокруг тела Хулии. Кроме того, Патрокл нашел время успокоить Талию, с которой случилась истерика то ли от тяжести пережитого, то ли от новости о том, что у нее есть новенький гроб. Я ушел раньше, чем у нее случился приступ. Мое присутствие все равно было бы бесполезно. Вернувшись в дом, я застал ее спящей. Врач щупал ее пульс, чувствовался запах этилового спирта после укола, у нее было умиротворенное лицо, как у девочки, доевшей свой мятный леденец.

Единственным обстоятельством, на которое Патрокл не мог влиять, была непогода. Он жаловался, что не бывает ни соответствующих связей, ни рычагов влияния на стихию. Тесть затрясся от бешенства, когда снова пошел дождь, и стулья во дворе намокли. Однако он совладал с гневом, понимая, что предъявлять претензии за неудобства некому.

Окончательно Патрокл пришел в себя, когда к дому подъехала скорая помощь. Она остановилась посреди улицы, перекрыв движение, поскольку во всем квартале не нашлось бы и пятидесяти сантиметров свободного пространства, чтобы припарковать игрушечный грузовичок.

– Я ни за что не позволю, чтобы даже иголка уколола тело моей дочери, – заорал Патрокл, после того как санитары объяснили ему, что прибыли забрать трупы для вскрытия.

– Вы не можете решать. Это процедура обязательна в случае подозрения на насильственную смерть.

– Я поговорю с вашими начальниками и решу дело.

– У нас распоряжение полиции.

– Идите командовать у себя дома, если вам жены разрешат. Здесь я самоуправства не потерплю. Если вы самостоятельно не исчезните с моей территории, я выставлю вас силой.

– Мы выполняем распоряжение главного инспектора.

– Передайте главному инспектору, чтобы зашел ко мне поговорить.

Я решился подойти к гробу на закате. Вдалеке ревела сирена. Только что закончился дождь, из-за которого в комнате весь день было сумрачно. Свет возвращается и создает иллюзию обратного хода времени, которое после заката рассеивается в отступлении. Красные всполохи горят за окнами, заливая пол кровавыми отсветами.

Лицо Хулии потеряло синеватый оттенок. Чудеса грима и бальзамирования. Алые губы, навеки по-девичьи румяная кожа. На меня находит страх. Неужели ее губы шевельнулись? Мелкая дрожь пробежала по коже? Пристально смотрю на нее. Даже если что-то с ней произошло, то это не было проявлением жизни. Это как механическое моргание пластмассовой куклы. Хулию превратили в зомби-манекен. Дизайнеры умертвили последнюю живую клетку в ее теле. Такую я ее не люблю. Я не хочу запомнить ее намазанной гримом, словно модницу на вечеринке. Я не смирился с ее смертью и не приемлю ее суррогат. Пластиковому яблоку я предпочту натуральный плод, пусть ему и суждено сгнить.

Выхожу из комнаты с ощущением, будто Хулия меня оттуда прогнала. Возможно, мои мысли осквернили ее память. В соседней комнате встречаю Ликурга с Хустиной. Они молча сидят рядом. На их лицах выражение голодающего, довольствующегося порцией чечевицы. Сажусь рядом с ними. Они считают, что обязаны выразить мне соболезнование. Набившие оскомину фразы. Ликург чем-то обеспокоен. Он хочет что-то мне рассказать. Взвешивает, уместно ли это в такой момент. Не может удержаться. Делиться со мной новостью о покупке машины. Новенький «Фольксваген-Сантана» темно-бордового цвета. Он описывает машину с лаской и благоговением, словно говорит о любимой женщине. Никогда не слышал от Ликурга более вдохновенных слов. Он не произносит, а творит молитву, говоря об автомобиле. Его не отвлекает суматоха вокруг. Он не обращает внимания ни на труп Хулии, ни на провокации со стороны Ольги, бросившей его навсегда. Он не замечает бедер Ольги, которая расположилась в прощальном зале у него на виду, задрав юбку, как бы приглашая насладиться видом ее крепких восхитительных ляжек.

В ответ на голодающее выражение лиц Ликурга и Хустины спрашиваю:

– Вам уделили внимание? Хотите выпить чего-нибудь?

Они отказываются. Я встаю. Темнеет. Дом все быстрее заполняется людьми. К ночи он ими переполнится. Думаю, необходимо отдохнуть. Мне еще стоять все службу на ногах. Я пообещал себе провести эти несколько часов рядом с гробом, сопровождая ее в последний путь. Стану вороном, влюбленным в пропащую душу. Кладбищенским барсуком, охраняющим двери ее склепа. Поднимаюсь по лестнице. Чтобы заснуть, мне нужна трехспальная кровать и женские звуки скрипок. Перед сном нужно проведать Талию. Я завидую глубокому сну жены.

Проходя мимо кабинета Патрокла, решаю зайти внутрь. Тесть разговаривает с инженером Дрюу. Они не тратят время на приветствия, я также не издаю ни звука и бесцеремонно валюсь на диван. Они обсуждают что-то без остановки. Их разговор похож на стрекот печатной машинки. Монотонная, усыпляющая болтовня. Мои веки неудержимо смыкаются.

Дрюу говорил о том, что уровень воды в реке поднялся до угрожающей отметки. Из-за таяния снега в горах и ливней нужно ждать наводнения. В ста километрах выше течение проглотило дом с тринадцатью жильцами. Сегодня утром по радио объявили, что река затопит пригород. По мнению Дрюу, журналисты не преувеличивали. Грядет самое бурное за сто лет половодье. Квартал лежит в зоне риска.

– Десять лет назад ты клялся, что район не уйдет под воду, – напомнил ему Патрокл.

– Я давал гарантии покупателям, потому что вы приказали мне решить вопрос с наводнениями. Мы ведь вели строительство в древнем русле реки, у клиентов были сомнения.

– Я распорядился покончить с пессимизмом, а не обманывать всех.

– Я и не обманывал, я просто вселил в них уверенность.

– Все подумают, что ты обвел их вокруг пальца… Несмотря ни на что, я не чувствую опасности. За последние десять лет произошло какое-нибудь наводнение? Нет. Вода не смыла ни одного песочного замка на пляже поблизости. Исходя из этого, я считаю, что пляж не подвластен природным стихиям. Не пойму, почему ты решил покаяться именно сейчас.

Дрюу подозревает, что ему никто не поверит. Такая у него судьба. Никто не признает в нем ни бельгийца, ни дипломированного инженера. Люди поговаривают, что проект пирамиды разработал Патрокл, а Дрюу лишь поставил под ним свою подпись, узаконив его работу. Ему никак не избавиться от дурной славы. В глазах общественности все, что он делает, – блеф. Его всегда подозревают в игре краплеными картами.

Я заснул, сидя на диване. Будь это в моей воле, я не просыпался бы до конца погребения. Мне претил дух праздника, созданный Дель Пасо-и-Тронкосо вокруг похорон. Мне хотелось, чтобы Хулию закопали в саду, без гроба, голую, завернув в шелковую штору. Ее плоть, разлагаясь, вернулась бы в этот мир, став лилиями, амарантами, орхидеями, вьюнками, мальвами и плевелами. Броня из средств для бальзамирования не даст ей вернуться в круговорот жизни.

Меня будит Пабло. Я спал не больше пяти минут. Приехал полицейский инспектор. Его живот закрывает практически все мое поле зрения. Узнаю усатое лицо инспектора Хуареса.

Патрокл представил меня своим зятем.

– Молодой человек, мне кажется, мы раньше встречались, – говорит он, – но не помню, где имел честь вас видеть.

– Если бы я был привязан к стулу и мне в лицо светила лампа, вы меня узнали бы. Вы меня как-то задержали.

– Смотрю, вы любите шутить.

– Правда. Это было на границе с Бразилией.

– Не может быть. Я мошенников вижу издалека. И всех, кого задерживал, помню очень хорошо. Я полагаюсь больше на память, чем на картотеку преступников, – этим безапелляционным утверждением полицейский покончил с делом.

Он потолстел, его брюхо нависало над ремнем, как выступ скалы, готовый вот-вот обвалиться. Присутствие Хуареса меня тяготило. Он напоминал мне полицейских из сериалов, которые в начале истории пашут в глуши, а когда действие переносится в город, чудесным образом оказываются и там. Прием, придуманный для экономии на актерах. Удивительно, но жизнь прибегает к приемам и вольностям сценаристов.

– Мне доложили, что вы препятствуете вскрытию, – сказал инспектор Патроклу.

– Я категорически против и выставлю взашей того, кто осмелиться снова завести об этом разговор. В мои времена следователи не выпускали кишки из беззащитных трупов, чтобы разобраться в деле. Они отправлялись на улицу, чтобы все разузнать. Обычно со своим делом они справлялись, – вскипел Патрокл.

– Я следователь старой закалки. Работаю быстро и успеваю раскрывать множество дел… Единственная моя проблема – дефицит ресурсов. Правительство нам не помогает и очень мало платит. Иногда транспорт заправить нечем. Мы сталкиваемся с тысячей проблем, затягивающих наши действия. Но если семья берет на себя оплату определенных расходов…

– Мы об этом подумали, – отвечает Патрокл. – За разгадку этой тайны назначена приличная сумма. Отец парня тоже заплатит… О своей предоплате поговорите завтра с моим сыном, – он указал на Пабло, велев тому: – Завтра не забудь отдать деньги следователю, – затем спросил Хуареса: – Есть у вас какие-то соображения по поводу этих смертей?

– Я начал знакомство с делом и пришел к выводу, что молодые люди погибли между восемью вечера и семью утра по неустановленной причине. Тела были обнаружены на кровати, что, однако, не означает, что они умерли там. Полагаю также, что у них не было возможности позвонить или зафиксировать письменно произошедшее с ними. До сих пор не ясно, были ли одежда и серьга девушки похищены или она прибыла в шале голая и без серьги.

– Как информативно! Вы с помощью компьютера такие результаты получили? – сказал Патрокл.

– Я понимаю, что озвучил очевидные выводы. Дело в том, что мой метод основан на движении от ясного к непонятному. Предположения я храню под замком, в своей голове.

– Ага, понимаю. Только меня тревожит то, что ваши подозрения сведутся к тому же, о чем уже ходят слухи. Что двое накачались наркотиками и умерли от передозировки или чего-то в этом роде… Советую вам при построении догадок не забывать, что моя дочь была приличной девушкой. Я не допустил, чтобы судебный врач надругался над ее телом, потому что при жизни к ней не прикоснулся ни один мужчина. Имейте в виду.

– Я ни на минуту не сомневался в порядочности вашей дочери, сеньор Дель Пасо-и-Тронкосо. Думаю, несчастье произошло по вине одной из международных преступных группировок, которые орудуют в городе.

– Даже не рассказывайте мне о них. У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в ход расследования или внушать вам свое мнение. Вы вольны вести расследование как считаете нужным.

Единственным виновным в наводнении был инженер Дрюу. Он предсказал его десять лет назад, а потом отказался от своих слов. Его вина была громадна, как та масса воды, которая в течение многих тысяч дней собиралась капля за каплей и в итоге обрушилась на поселок. За десять лет можно было неоднократно предупредить каждого соседа о беде, которая неминуемо нагрянет, можно было вручную соорудить сотню дамб. Но Дрюу пальцем о палец не ударил. Он как раз заявлял обратное, что, как ни парадоксально, освободило его от ответственности, поскольку люди считали его не прохвостом, а посредственным специалистом.

Прибывающая вода заставила нас покинуть дом в панике. Она не оставила времени позаботиться об имуществе. Однако каждый был рад, что спас собственную шкуру. Единственной из приглашенных, кто не успел убежать, была Хустина. Устав бодрствовать и сплетничать весь вечер, она прилегла в комнате на втором этаже. Помещение оказалось более звуконепроницаемым, чем бункер. Ни шум воды, ни крики спасающихся ее не разбудили.

Ликург задремал, сидя в кресле на втором этаже. Вероятно, ему снился его новый автомобиль. Должно быть, он целовал и ощупывал его со страстью, которой никогда не демонстрировал Ольге. Наводнение застало его врасплох. Стремительный поток воды накрыл пол этажом ниже. По улице неслась вспененная жидкость цвета кофе с молоком. Ликург ужаснулся. Течение могло увлечь за собой машину, также оно могло погубить Хустину. Вода в доме прибывала, в клокотании ему слышалось: «Поторопись, беги, пока не поздно». Интуитивно Ликург понимал, у него есть время спасти или автомобиль, или жену, но не обоих. Машина или Хустина, Хустина или машина? Он решил не раздумывать. Внутренний голос подсказывал: Хустина давно спаслась бегством. Логичное предположение, учитывая, что у нее чуткий сон и ноги как у легкоатлетки. Он заранее поблагодарил провидение за доброту к его жене и, шлепая по воде, рванул на поиски машины. Покидая поселок, он жал на газ – ему казалось, что его преследует бесформенное прожорливое чудовище. Он даже не останавливался подобрать голосовавших под проливным дождем пешеходов. Промокшие и грязные, они испачкали бы обивку «Сантаны». Кроме того, недостатка в транспорте, который мог их выручить, не было.

Проснувшись, Хустина не могла понять, что происходит. На мгновение ей показалось, что она плывет в утлом суденышке, которое волны раскачивают из стороны в сторону. В окна ударяли гигантские буруны, создавая в комнате легкую качку. Невероятно! Спальня ходила ходуном как будто была в какой-нибудь лачуге, а не на втором этаже самого добротного в округе дома. Желтоватый, мертвенный свет проникал из домов наружу, разливаясь за окном холодной лазурью.

С подозрением Хустина подошла к окну и выглянула наружу. От соседских домов (одноэтажных) остались лишь торчащие над водой крыши. Глядя на них, легко было рехнуться, приняв кровли за куски не успевшего расплавиться шоколада. Вода кружила стулья, столы, бумаги, ветки, стволы деревьев, подушки, матрасы. В тусклом свете, рассекаемом дождем, угадывался гроб с безмятежно дремлющей Хулией. Он плыл по течению, окутанный голубоватым сиянием и окруженный венками и цветами, в обилии плавающими вокруг. Гроб удалялся по прямой, словно река, не отклоняясь от курса, несла девушку в подводное царство.

Когда наводнение прошло, Ликург с группой добровольцев вызволил Хустину из плена. Растрепанная, с идиотским выражением лица, она отжимала на себе одежду. Один из спасателей, подумав, что она тронулась умом, схватил ее за руку с намерением вколоть снотворное. Она с силой оттолкнула его, подошла к Ликургу и дала ему пощечину. Домой они отправились в обнимку.

Кебрада Манса – Тихое Ущелье – небольшое поселение, живущее размеренной жизнью в семидесяти километрах ниже по реке. Его обитатели – крестьяне, пришедшие с плато Альтиплано, фермеры, существующие за счет возделывания кукурузы, табака, маниоки и, что греха таить, секретных плантаций коки. Половина из них не понимает испанского, остальные бормочут на нем что-то невнятное. В ходу у них язык кечуа, сохранившийся до наших дней наряду с некоторыми доколумбовыми традициями.

Гроб с телом Хулии причалил к пляжу возле поселения. Вода вынесла на песок также погребальные цветы и венки. Туземцы решили, что спящую деву и диковинные растения река преподнесла им в дар.

Крестьяне без тени сомнения приняли Хулию за святую. Она спустилась с гор в Кебраду Манса, чтобы исполнить священную миссию. Она могла остановиться в сотне поселений, но выбрала именно их. Темноволосая, чувственная, в смерти ее красота была явлена во всей полноте. Они чуть не приняли ее за статую. Однако было очевидно, что она из плоти и крови. Сверхъестественное явление. Спустя три дня, в течение которых ей воздавали почести, тело было по-прежнему нетленным. Она выглядела живой, и казалось, вот-вот откроет глаза. Поэтому ее не оставляли одну. Ведь кто-то должен помочь девушке встать, когда она проснется. Ей читали молитвы, для нее пели, за нее пили в хижине, ставшей ее личным храмом. В пятидесяти метрах, на пляже, началось облагораживание грота, куда планировалась перенести спящую деву навечно.

На какие насмешки обрекла Хулия инспектора Хуареса, который днями и ночами без сна курсировал по реке, взрывая динамитом воду, чтобы труп всплыл на поверхность, пешком обследовал заболоченные участки, по колено проваливаясь в грязь, и в конце концов обнаружил девушку смиренно покоящейся в лачуге, куда он зашел в надежде раздобыть еды. Сложнее, чем отыскать ее, было забрать тело у индейцев. За три дня они провозгласили ее своей покровительницей, вписали в свои традиции. Пара залпов в воздух наверняка убедила бы их передать труп представителям власти. Однако Хуарес был переведен из наркоконтроля в уголовный отдел недавно и пока занимал шаткое положение, не позволявшее ему пользоваться оружием в борьбе за покойников. Он избрал дипломатический путь. Инспектор долго беседовал с деревенскими предводителями. Они уступали при одном условии – позволить им донести труп до города и лично вручить его родителям.

Хулия вернулась под охраной десятков паломников. Гроб вез грузовичок, украшенный индейскими накидками, пальмовыми листьями, фруктами, цветами, поделками из серебра и меди. Позади шли музыканты, исполнявшие на флейтах и свирелях заунывные напевы своего народа. Остальные индейцы были частью молчаливой процессии, все в пончо, сандалиях из дубленой кожи, с поникшими головами, ведомые мелодией, которой они доверили честь выражать коллективную скорбь.

Как бы мне хотелось воскресить Хулию, чтобы спросить, где она предпочла бы быть похороненной. Не сомневаюсь, она выбрала бы Кебраду Манса. Грот на пляже в качестве последнего пристанища вполне в ее стиле. Цена за индейский приют была небольшой, требовалось всего лишь время от времени совершать для них мелкие чудеса, вроде хорошего урожая или исцеления мнимых хромоногих инвалидов. В обмен на эти детские забавы бесхитростные крестьяне осыпали бы ее подношениями.

Будь у нее выбор, Хулия отказалась бы лежать взаперти в пирамиде Патрокла. Однако она не могла открыть одеревеневший рот, не могла заявить об отказе, топнуть ногой, разбить пару тарелок, как она обычно делала при жизни. Бедняжка лишь бессильно усыхала. Легко было представить, как она в недовольстве на неповиновение семьи объявляет спиритический протест: «Пока вы меня не перевезете в теплый склеп, моя душа не явится ни на один спиритический сеанс, пусть меня будут вызывать хоть десять медиумов».

Мне было грустно знать, что Хулию похоронили одну. Григота ее не дождался. После того как наводнение прошло, его труп вырыли из-под тонн грязи. Спасенное тело пришлось сразу предать земле – оно начало вонять. Его сослали в синий мавзолей, вход в который стерегли два каменных ангела и башенка которого возвышалась в восточной части городского кладбища.

Нам, родственником, польстило почтение, с которым крестьяне обошлись с Хулией. Они внесли в ее смерть толику сострадания. Их песнопения вызвали больший эффект, чем погребальная месса на латыни. Они одновременно идеализировали загадочную смерть молодой пары и обострили интерес общественности к раскрытию дела. Индейские стенания были не по душе инспектору Хуаресу. Ему на каждом шагу приходилось отчитываться о ходе расследования. Интересовавший всех вопрос: «Узнали что-нибудь новое, инспектор?» вскоре превратился в давление по телефону от высоких начальников, требовавших скорейшего решения проблемы.

Помню задумчивое выражение лица Хуареса на похоронах. Расслабленный галстук, измазанные глиной ботинки, грязные стекла очков. Инспектор не смел смотреть в глаза незнакомцев. Они шептались о его провале. Его брюхо росло, это было женское, рыхлое, беззастенчивое брюхо. Оно увеличивалось в прямой зависимости от навалившихся на него забот.

Думаю, плохо скрываемые комментарии на похоронах сподвигли его к действиям. Должно быть, покидая кладбище, он начал перетасовывать предположения, и в момент озарения они привели его к разгадке тайны.

Во-первых, он убедился в том, что пару убили. К такому заключению он пришел, руководствуясь теми же соображениями, что и врач, который был уверен, что всякий приходящий к нему на прием болен, иначе зачем здоровому человеку платить деньги за консультацию. Кроме того, раз члены семьи, друзья, начальство и все любопытные стучатся в дверь уголовного отдела, желая получить объяснения, то делают они это, потому что произошло преступление.

Во-вторых, Хуарес удостоверился, что имеет дело с убийством, исполнители которого пренебрегли классическими инструментами (огнестрельное оружие, нож, удавка, бита или опасная бритва); наверняка они прибегли к хитрости, например отравленным стрелам и духовому ружью, ядовитой инъекции или спрею.

В-третьих, так тонко работают только иностранцы. Свои предпочитают умерщвлять грубой силой.

Эти логические расчеты пролили свет на дело, заставили Хуареса дать команду полицейским прочесать город в поисках праздно шатающихся иностранцев. Или, как инспектор предпочитал выражаться, приезжих. Последовали задержания. Недалеко от шале жили двое чилийцев, значившихся в картотеке отдела краж как карманники. При первом взгляде на них внутренний голос Хуареса завопил «пи-пи-пи», словно счетчик Гейгера, обнаруживший радиацию. Он разрешил своим агентам не стесняться в методах допроса. После ночи побоев дубинками задержанные сознались. Их признания были не совсем ясными, поскольку злодеи обычно противоречивы, поверхностны и нелогичны. Однако того, что они выложили, было достаточно, чтобы выдвинуть обвинение и посадить их в тюрьму как настоящих убийц.

Инспектор Хуарес не верил в правосудие. По опыту он хорошо знал, что в зале суда сознавшиеся преступники отказываются от собственных слов, путают судей и уходят от наказания. По этой причине он не спешил выставлять на обозрение судей результат своего расследования. Он не палач. Он никого не отправил бы на плаху без веской причины. С приезжими Хуарес практиковал «закон бегства». Идеальную проверку. Под предлогом ночного патруля он отзывал охрану из камеры с задержанными, давая тем явную возможность сбежать. Если они невиновны, то предпочтут остаться в тюрьме. Если же они виноваты, то попытаются сбежать. Высунув морду наружу, они встретят поджидающую их расстрельную команду, которая моментально их ликвидирует. Инспектор Хуарес хвастался своей деловитостью.

Глава XXVIII

Случаю было угодно, чтобы эта книга закончилась на двадцать восьмой главе. Данное обстоятельство наводит меня на размышления о закономерности совпадений. На молодежном сленге моей поры под выражением «позиция двадцать восемь» понималась оргия с участием группы мужчин и всего одной женщины. Так и представляется бездомная сучка в окружении своры кобелей. Среди подростков существовал жестокий по своей сути обычай: бандой они выходили на улицу и знакомились – при обоюдном согласии или без него – с легко доступной девушкой или проституткой, после чего овладевали ею по очереди, словно были агрессивным, враждебным и развратным стадом.

Я рассказал об этом ритуале, потому что чувствую себя сволочью. Раскрыв вам самые интимные подробности из жизни Хулии, я как будто отдал свою возлюбленную шайке мерзавцев, чтобы они практиковали с ней позицию двадцать восемь. Я подлец. Я выставил ее вам на обозрение. Раздвинул ее ноги, чтобы вы насладились видом ее розового ущелья. А ведь бедняжка мертва, она не в состоянии натянуть даже набедренную повязку. Я раскаиваюсь в том, что прилюдно ворошил ее грязное белье. Однако в то же время, думаю, это было неизбежно. Только так она остается живой. Всмотревшись в дело под таким углом, читатели почувствуют себя защитниками дьявола, которым представлен кандидат на канонизацию святого. Получите ваши роли. Я возлагаю на вас обязанность раздеть ее, осмотреть тело на предмет гниения, наличия следов анестезии и знаков святости.

В этот момент из-под каретки моей пишущей машинки должен бы родиться печальный афоризм, задающий отрывку тон, подобающий трауру по Хулии. Кстати было бы рассказать читателям и о панихиде на девятый день после похорон, службах по прошествии месяца, двух и так далее. Однако мне не удается подстроиться со своей гитарой под ритм похоронного шествия. В самый раз было бы признаться, что после смерти Хулии моя жизнь пошла под откос, рухнула, как подстреленный мул. Но скажи я это, я бы вам соврал. С исчезновением Хулии я обрел вместе с болью спокойствие. Что не означает безразличия, оно означает, что после ее смерти в моей душе настала суровая зима, сковавшая источники сил и разукрасившая их в ледяную лазурь, цвет зрелости и смирения. Сейчас моя жизнь полна ее оттенков. Порой мне хочется, чтобы краски сгустились, напитались слезами плакальщиц, поскольку привидения, как ни обидно, питаются нашим горем. Печаль проходит, и наши призраки покидают мир живых.

Вы ошибаетесь, если думаете, что я ее разлюбил. Я люблю ее, пусть моя страсть – затупившийся бур, и он никогда не пробьет мрамор, в который она заточена. Я представляю, как она гуляет по просторам, где нет ни звука, ни света, ни осязаемых форм и куда никогда не долетят мои слова.

Мои чувства к Хулии находили выражение в странных поступках, на которые меня толкали смутные импульсы. Они, например, побуждали меня выяснить, от чего они с Григотой умерли. Я как будто повиновался стрелке вынутого из кармана компаса, указывавшего, куда направлялась и где находилась Хулия. Иногда мне удавалось отыскать ее след, иногда я переставал слышать ее голос. Однако мои паранормальные ощущения не мешали мне брести по жизни дальше. В то время я реализовывал проекты и выделывал такие трюки, которые прежде казались мне невозможными.

Одним из моих достижений той поры была первая персональная фотовыставка. Она прошла в доме культуры. Ира с помощью мэра получила разрешение устроить ее в одном из помещений. Патрокл, в свою очередь, с великим нежеланием оплатил печать фотографий, рамки, приглашения, изготовление афиш и программок.

Я расхохотался, увидев свое имя на афише: «Хонас Ларрива. Портреты. Экспрессия и гуманизм». Я перечитал объявление, не веря своим глазам. Это не мое имя, а лишь омоним, фотографии сделаны другим человеком. К тому времени из моей памяти стерлись годы блужданий с прижатым к груди «Никоном», бессонные ночи выуживания лучших кадров из ворохов снимков. Бессонными ночами я работал более тщательно, чем старатель, моющий золото в заброшенной реке. Затем днями напролет упражнялся в алхимии, закрывшись в темной комнате. Результат – галерея портретов. Я решил не выставлять натюрморты, пейзажи или абстрактные зарисовки, ограничившись людьми. Развесил гроздья лиц со всевозможными выражениями: строгие, улыбчивые, загадочные, жадные, сладострастные, глупые, дикие. Я хотел, чтобы мои творения не позволили скользящим по ним взглядам подвергнуть себя насилию без борьбы, чтобы они поиздевались над посетителями, повыли на них, отхватили им зубами мочки ушей. Одни спокойные, другие свирепые – группа моих портретов образовывала первобытное племя. В галерее они, к моему сожалению, выглядели более цивилизованно, чем в студии. Развесив работы в салоне для публики, я их одомашнил. Я позволил обескровить их рамками, подгонкой, нумерацией, наименованиями и оценкой стоимости. Мое собственное имя, красовавшееся на плакате у входа, напечатанное на каждом приглашении и в каждой программке, превращалось в кастрированное слово, как молоко «Клим», «Кока-кола» или прокладки «Модесс». После выставки мне была уготована прямая дорога в супермаркет, где меня, пастеризованного, проспиртованного и с ярлыком, поместят в витрину.

Выставка прошла с успехом. Записям в гостевой книге не было конца. У меня заслезились глаза при попытке подсчитать их количество. В течение двух недель любопытные раскрывали рты, стоя напротив моих творений. Те, что посмелее, подходили ко мне с поздравлениями. Я выслушивал советы: дельные и дурацкие, от художников и людей с дурным вкусом, покровительственные, авторитарные, наивные. Лучший из них: темой следующих работ должна быть женская нагота, ничто не привлекает публику так, как аппетитный женский зад. Над этим предложением я до сих пор думаю.

Выставка прошла с успехом. Однако я не продал ни одной фотографии. Само по себе отсутствие желающих купить что-либо не огорчило меня. Нам, новичкам, тяжело расставаться с первыми работами. Коммерческая неудача предприятия встревожила бы меня меньше, если бы Талию из-за моего провала не мучила головная боль. Она была весьма обеспокоена. Причина: в доме нет места для складирования кучи портретов в рамках. Уверен, будь Талия смелее, она сожгла бы их, чтобы они не нарушали пространственный баланс внутри нашего жилища. Не исключено, что она предложила бы мне изготовить из них микрофильм и хранить его в наперстке.

Однако если бы Талия уничтожила мои произведения, то не из злого умысла, а из соображений поддержания порядка в доме. В глубине души она чрезвычайно радовалась моему занятию фотографией.

– Наконец-то ты отыскал свое призвание, – сказала она решительным тоном, и ее слова прозвучали как безапелляционное заявление.

В последнее время Талия стала заметно более волевой и уверенной в себе. Эта смелость сделала ее отчасти властной. С нею происходили метаморфозы – вплоть до одежды. Она всегда отдавала предпочтение шелку и женственным нарядам, сейчас же носила траурные одеяния в спортивном стиле, почти мужскую одежду, черные брюки и пиджак, маленький черный галстук. Уже несколько недель она не надевала юбку.

– Ты мне не ответил, – настаивала она. – Ты отыскал свое призвание в фотографии?

– Не знаю. Я неделями только и думал об организации этого дерьма.

– Не умаляй свои таланты. Выставка может стать отправной точкой в создании главного в твоей жизни произведения.

– Талия, я рад, что ты всерьез воспринимаешь мои потуги и не разделяешь мнения экспертов. В одной статье они называют меня перспективным любителем.

– Какая дерзость! Я считаю тебя профессионалом, – возмутилась она.

– Профессионалом? Не произноси это слово в присутствии своих родителей. Ведь это они создали мне образ любителя. В их представлении профессиональный фотограф – это тот, кто слоняется по торжествам и продает за гроши свои услуги или ставит свой штатив на городской площади, предлагая провинциалам сфотографироваться. Твои родители наложили вето на профессию фотографа. Это ремесло, не достойное их зятя, но в качестве хобби они его одобряют.

– В любом случае ты профессионал.

– Хотелось бы им стать. Но мне не хватает опыта.

– Работай усердно и наберешься, – сказала Талия.

Мне показалось, что меня пришпорили. Ощущение, что Талия оседлала меня и натягивает поводья, не покидало меня в то время. Смерть Хулии вызвала перемены в нас обоих. Вместе с Хулией в могилу отправилась и наша старая кожа. Однако сначала была лишь боль. Талия страдала сильнее всех. Для усмирения ее мук тут же были призваны успокоительные. Из плена транквилизаторов она вышла более крепкой, чем раньше. Я с трудом узнал в ней свою жену. Вчера она была покорна родителям, мужу и Римской курии ^[41], теперь она стала строптивой. Ее умение отстаивать свое мнение граничит с жестокостью. Она тиранит родителей, будучи к ним требовательной и не дает им спуску.

Я переживал смерть Хулии совсем иначе. В течение первых недель я постоянно ощущал ее присутствие. Тень Хулии навечно повисла облаком над моей головой. Тень, как от огромного влюбленного ската, который вот-вот меня проглотит. Пробуждаясь от сна, я слышал ее голос и потому воображал, что она провела ночь в беседе со мной, сидя на кровати. На улице она вселялась в школьниц, шедших мне навстречу. Однажды, расчесываясь, я увидел в зеркале вместо своего отражения лицо Хулии и остолбенел от испуга. Трагическая судьба у мертвых – становиться нашими наваждениями.

Справившись с потрясением, я подыскивал объяснение, пытался убедить себя, что мое воображение просто разбушевалось. Я нерешительно призывал разум к порядку, чтобы он снова меня не покинул. Не помогло. Следующей ночью ветер, перебирая листья, указал мне на Хулию, бегущую прочь в ночной сорочке. Ее явления превратили меня в адепта спиритизма. Чем больше я убеждался в том, что Хулия продолжает существовать на этом свете, тем больше находил тому доказательств. Самое красноречивое появилось в тот вечер, когда к нам на ужин пришли Эстебан и его жена. Встреча прошла самым обычным для того времени образом. Никакой музыки, море сигар, немного выпивки и неуклюжий траурный разговор – беседа, ограниченная цензурой, то продвигающаяся вперед, то отступающая назад из-за боязни вызвать болезненные воспоминания. Проводив гостей, я вернулся во внутренний дворик забрать стулья. На песке посреди одной из клумб красовалось пятно женской мочи. У кого, как не у Хулии, была привычка облегчаться за пределами туалета?

Я вступил с ней в воображаемый диалог:

– Черт подери, зачем ты помочилась в цветы?

– Если бы я помочилась на бетон, то забрызгала бы себе лодыжки.

Как бы рад я был знать, что дух Хулии материализовался среди моих розовых кустов, задрал юбку, сел на корточки и оросил цветник. С какой готовностью я подставил бы ладонь под струю этого цветочного одеколона.

Убежденность в том, что меня преследует писающий призрак, продлилась недолго. Спустя пару месяцев я понял, что ответственность за поливку сада лежала совсем не на Хулии. Объяснение случившемуся я обнаружил во время путешествия, в которое отправился с Талией и ее родителями. Мы прибыли в известный монастырь. Три сотни лет истории, картины в стиле Школы Куско ^[42], столетние оливковые деревья. Кроме нас, туристов не было. Монах принялся показывать нам колониальные картины кисти неизвестного художника. Талия исчезла на пару минут. Я отправился на ее поиски, полагая, что она осталась в церкви. Захожу в неф и вижу, как она сидит на корточках за исповедальней и мочится на пол. Она меня не заметила. Я на цыпочках вышел из церкви и вернулся к группе. С трудом сдерживаю радость. Талия переняла дурную привычку умершей сестры. Так выражалась ее боль. Она сменила Хулию в ее проделках с таким же чувством долга, с которым на место умершего часового заступает новый.

Однако прежде чем разувериться в сверхъестественном присутствии Хулии, я всерьез поддался спиритическим настроениям. Раздобыл книги. В них говорилось, что главной заботой Хулии было покинуть земной мир и войти в круг перевоплощений. Оставаясь в мире живых, она демонстрировала невоспитанность, как балагуры, которых прогоняют с вечеринки, но те не собираются покидать заведение.

Сильнее всего я испугался, когда, выйдя из церкви, наткнулся на Хулию, сидевшую на ступеньках спиной ко мне. Я узнал ее смолисто-черные волосы. На ней был бирюзовый пиджак и серая юбка, в которые она была одета (или которые сняла) в ночь убийства. Вместо радости от встречи с ней я испытал ужас. Девушка обернулась, и мое сердце перестало бешено колотиться. Это была гуарайю, одна из тех, что побираются по городу. Одежда на ней была дорогая, но грязная и поношенная. Эта вспышка страха убедила меня, что мертвым не нужно возвращаться. Своим возвращением они разрушают нашу жизнь.

Совладав с изумлением, я подошел к женщине. Она щеголяет в нарядах Хулии. Вижу этикетку на английском – из кармана выглядывает золотистая петелька.

Я обратился к ней. Мы с трудом понимали друг друга. После долгих раздумий она вспоминает, где ей подарили эту одежду. Вопрос о том, кто ей сделал этот подарок, оскорбителен. Она понятия не имеет. Не знает и не хочет знать имена тех, кто подает ей милостыню. Особые приметы? Все горожане бледные и воняют духами. Спрашиваю, может ли она показать мне дорогу туда, где ей вручили тряпки. Обещаю заплатить. Она соглашается и садится ко мне в машину.

Мои руки дрожат на руле. Солнце лижет мне лицо, и я обливаюсь потом. Внутри машины стоит вонь. Гуарайю не знакома с мылом. Наверняка от меня тоже разит. Мне все равно. Единственное, чего я хочу, это прибыть в то место. Однако не могу сориентироваться. Женщина не знает названий улиц. Мне приходиться ехать наугад, пытаясь следовать ее указательному пальцу, игнорирующему планировку города. Положись я на нее полностью, пришлось бы пересекать по диагонали апельсиновые рощи. Гуарайю полагает, что оседлала Пегаса. Сдерживаю растущее раздражение. Переведя ее знаки на язык города, я прибыл в западную зону. Она с недоумением оглядывает окрестности, окончательно сбившись с толку, пытается выйти из машины, говорит, что ее обманули. Поставленная на блокировку дверь не открывается. Я уговариваю ее продолжить поиски. Это моя вина, своими требованиями точных ориентиров я притупил инстинкт индианки. Решаю позволить ей вести меня вслед за своей интуицией. Мы виляем из одной улицы в другую. Машина ведет себя как пьяный жук. Два или три раза проезжаем одни и те же места. Дорога поворачивает сама, как будто нас несет течением. Мой проводник рассматривает солнце, деревья, ей весело. Наверное, потешается надо мной. Ничего страшного. Если ей так хочется, я готов проехаться по какой угодно клоаке или рухнуть в реку.

К тому моменту, когда мой оптимизм иссяк, мы выехали на знакомую улицу. Остановились у зеленого дома с деревянными ставнями и дверью из двух равных горизонтальных створок. Верхняя створка открыта. Палец гуарайю указал на него как на место, где ей подарили одежду. Это дом Алекса. Черт! Как я раньше не догадался, что это Алекс измазал кровью руки Хулии? Представляю, с каким хладнокровием я вручу его инспектору Хуаресу – как рыбу бросают на сковороду. Я идиот, потому что не подозревал Алекса.

Войдя внутрь, я остолбенел от неожиданности. Алекс в полном здравии. Он бледен, выбрит, опрятен, улыбается, мокрые волосы аккуратно причесаны – он безупречен, как труп выпускника. Алекс обезоружил меня своим психическим здоровьем. Я почти готов извиниться за вторжение. Он приглашает меня в свою комнату. В ту каморку, где все еще слышится шелест снимаемой Хулией одежды, удар ее ноги в его морду, ноги, которая в моем представлении не пинает, а лишь дарит поцелуи. В комнате пахнет сыростью, старой одеждой, все предметы покоятся в полном порядке, кровать убрана, обувь стоит под ней ровно, на полках книги в потертых обложках с религиозными названиями.

Единственным следом былого безумия Алекса остается страсть к табаку. Кончики его пальцев пожелтели от никотина. Воздух в комнате спертый и насыщен пеплом. Алекс прикуривает сигареты одну за другой. Он не отрицает, что наряд гуарайю принадлежал Хулии. Он не должен был его дарить, так как не являлся его владельцем. В качестве компенсации он оставил себе сережку с левого уха девушки.

«Ты думаешь, что я ее убил», – говорит Алекс. Мое подозрение его не оскорбляет. На протяжении недель он сам считал себя убийцей. При виде людей в униформе пускался наутек. Услышав стук в дверь, думал, что его ищет банда, готовая его линчевать. Он боялся, что оставил на месте преступления отпечатки пальцев – доказательства, по которым полиция могла вычислить его в любой момент. В отсутствие улик его выдал бы исходящий от рук запах. Они настолько остро пахли кровью, что любому стало бы ясно. Он мыл руки по пятьдесят раз на дню.

Со временем его рассудок успокоился, здравомыслие вернулось, и он вспомнил, что произошло.

Алекс завел привычку следить за Хулией. Он ее боготворил. Выучил наизусть ее распорядок дня, запомнил все места, где она бывала со своим возлюбленным, подсчитал, сколько времени ей требовалось на сон, узнал о привычке мочиться на улице. Он мог с легкостью сказать, на каких зубах у Хулии стояли пломбы, а какие были еще не тронуты кариесом.

Чтобы заняться любовью, Григота и Хулия обычно отправлялись в шале на улице Сиркунваласьон. Беспечная парочка часто забывала задернуть шторы, что давало возможность Алексу шпионить за ними через окно. Он любил ее настолько самоотреченно, что видеть, как она совокупляется с другим мужчиной, доставляло ему удовольствие. Алекс наблюдал за тем, как парочка занимается сексом, с чувством, какое испытывает поклонник известной актрисы, глядя на экран, где она целуется с другим мужчиной. Он представлял себя на месте ее партнера.

Любовники наведывались в шале строго каждую пятницу, как на молитву. В ночь, когда случилась трагедия, они, пребывая в романтическом настроении, разожгли камин. Разводить огонь было незачем, в городе никогда не случалось заморозков. Идея сама по себе абсурдная, имитация обычаев гринго. Но поскольку Алекс был непрошенным гостем, то не вмешался. Пару минут он глядел на них в растерянности, а потом отправился прогуляться. В то время он странствовал больше, чем иной паломник. Он часами бродил по улицам, в то время как в его галлюцинирующем разуме бурлили бредовые сюжеты. Алекс ходил кругами, как скорпион, окруженный кольцом огня; огромными километровыми кругами, которые снова и снова приводили его к исходному пункту. Той ночью, перед рассветом, он снова оказался рядом с шале. Он удивился тому, что огни в доме все еще горели. Обычно в это время парочка разъезжалась по родительским домам. Он подошел к окну. За ним его ждала одновременно прекрасная и ужасная сцена. Он увидел обнаженные тела, неподвижно лежащие на кровати, напоминающие своей синевой греческие статуи, опрокинутые землетрясением. Раскаленные угли заливали комнату кровавым светом.

Неподвижность тел смутила Алекса. Он не понимает, что произошло. Вдруг всплывает похожая картина – несчастный случай, произошедший зимой в пригороде Бостона со знакомой семейной парой. Отравление угарным газом. Это безболезненная смерть, сон, более глубокий, чем путешествие на дно озера. Дверь не заперта. Он заходит внутрь. Тщетно пытается привести Хулию в чувство. Вытаскивает тело во двор. Ни ночной воздух, ни искусственное дыхание не возвращают ее к жизни. Он пробует все известные ему методы реанимации. В лихорадке он вспомнил один детский прием. Когда ребятам из его квартала попадалась умирающая птица, они, чтобы оживить ее, вдували в несчастную воздух через анальное отверстие. Он признался, что той ночью испробовал и этот способ, но Хулия даже не моргнула. Она была мертва. И умерла еще до того, как он потащил ее тело в синеющую мглу, еще до того, как он вернулся к шале. Ему оставалась последняя задача – вернуть ее в кровать. Что за мука! Теперь она показалась ему настолько тяжелой, насколько невесомой была, когда он выносил ее во двор. Не поднять. Обратно в спальню ее пришлось тащить по земле. Перед уходом он прихватил одежду и серьгу. На следующий день он сам себя обвинил в убийстве пары.

На прощание он дарит мне серьгу Хулии. По его мнению, никто, кроме меня, не заслуживает этой реликвии. Алекс понимает, что я питаю к своей родственнице особенно теплые чувства. «Уверен, ты ей нравился, – заявил он и добавил: – Жаль, что меня она терпеть не могла».

Вечером я рассказываю Талии об одиссее с гуарайю и разговоре с Алексом. Она смотрит на меня растерянно. На ней короткая ночная сорочка, под которой виднеются крепкие и теплые груди. Пока я вещаю, ее ноги заигрывают с моими. Замечаю, что они полные и розоватые, точь-в-точь как у Хулии. Семейные гены. Готовились в одном очаге. Странно, что раньше я этого не замечал. В последнее время вижу большое сходство между ними: форма головы, профиль, манера кокетливо кивать головой. Своим открытием я как бы удваиваю жену, наживаюсь, как при скупке товаров из ликвидируемого магазина: «Возьмите две коробки конфет по цене одной».

Я адаптирую рассказ для Талии, добавляю, убавляю, заменяю факты. Невозможно оставаться объективным. В самых непристойных выражениях я говорю о пристрастии Алекса к вуайеризму, о том, как он пускал слюни при созерцании любовников. Сочиняю чушь. Сообщаю, что Алекс, глядя на мертвую Хулию, пожелал заиметь мраморный член, чтобы войти в окаменевшую вагину и застрять в ней, словно они слившиеся в инцесте сиамские близнецы. Чушь, чушь, чушь. Хочу спровоцировать ее. Но она не проглатывает мой рассказ целиком, слушает его, как будто ест костлявую рыбу, выбирая мякоть. Ее безразличие меня не останавливает. Просунув руку под ее шевелюру, я глажу ее шею. Шея у нее изящная, затылок скошен под тем же углом, как у Иры и Хулии. Ласкаю этот шедевр семейной архитектуры. Мои руки спускаются ниже, и все, к чему я прикасаюсь: зад, талия, лобок, – воплощение общего замысла, семейное наследие. Я сплю с целым кланом.

Я ставлю в проигрыватель «Вальс снежинок» Чайковского. Мы занимаемся любовью в такт музыке. Звуки нас ласкают и возносят. В них, как в тайных фантазиях монахини, таится тонкий эротизм. Мы двигаемся, соблюдая гармонию мелодии. После нас оглушает вальс, и мы сотрясаем кровать, игнорируя ритм.

Музыка стихла, и нас разморила нега.

– Мне не хватает Хулии, – признаюсь я.

– Я тоже по ней очень скучаю. После ее смерти люди здесь изменились.

– Я тоже это заметил.

– Мне кажется, сейчас подходящий момент уехать из города, из страны… Я тебе не рассказывала, я изучила проспекты курсов фотографии в Нью-Йорке. Я знаю, что ты был бы рад поучиться профессии. Мы могли бы уехать туда. Я составила бы тебе компанию, поступив в какую-нибудь магистратуру.

– На какие деньги? – спрашиваю я и сразу же вспоминаю о долларах, которые мне вручил Антонио Экстремадура. Наводнение унесло коробку с деньгами и очистило мою совесть. Чудесным образом я не переживал из-за утраты денег, живу так, как будто никогда не клал их в свой карман.

– Я попрошу папу помочь нам, Хонас. Я пойду на любую жертву, лишь бы ты снова не впал в апатию. В тебе зажглась творческая искра. Мы обязаны раздуть ее. Один из способов поддержать твое стремление – совершенствоваться в техниках фотографии.

План мне показался разумным. Вижу себя прогуливающимся по Бродвею. Вокруг Нью-Йорк Вуди Аллена, Джорджа Гершвина, Майкла Портного. Шагаю под «Рапсодию в стиле блюз». Негритята и пуэрториканские дети играют в ножички в грязном углу. По Центральному парку идут, держась за руки, две лесбиянки. Непременно нужно уехать туда. Мне все будет страшно любопытно, как еврею, прибывшему в Древний Рим. Время распростерлось предо мною. Вчера я планировал лишь следующий день или выходные. Сегодня я думаю на год вперед, до конца десятилетия, до начала нового века.

Планы освободили меня от тысячи килограммов лишнего веса. Мне так легко, что, если бы я задался такой целью, я взлетел бы. Позади осталось то время, когда я был рабом абсурдной работы и не менее абсурдной безработицы. Та эпоха, когда единственный луч света на мою жизнь проливала иллюзорная любовь Хулии, когда единственной частью моего тела, избежавшей атрофии, были гениталии.

Никаких сомнений. Судьба велит мне изучать фотографию в Нью-Йорке. Мы с Талией отправимся туда как можно скорее. Но сначала подготовим наши мозги к культурному шоку. Станем толстокожими, чтобы выдержать дискриминацию, в которой нас убеждает Ликург: «Ты идиот. У нас в городе тебя уважают. В США для людей белой кости мы, латиноамериканцы, все равно что негры или собаки. Хочешь унижений?.. Тогда поезжай». Я отвечаю, что готов жить хоть в аду, лишь бы двигаться навстречу своим мечтам.

Но наша задумка проваливается. Патрокл отказывается содержать нас в США. Талия не сдается. Она симулирует жесточайший кризис, даже пускает пену изо рта. Благоразумный отец вколол бы дочери вакцину против бешенства. Патрокл соглашается поддержать нас в Штатах при одном условии: я должен записаться на юридические курсы. Патрокл практичный человек. Он советует международное право. Ему хочется иметь послов среди родственников. Он пользуется случаем и ставит Талии ультиматум. Вместо того, чтобы еще глубже увязать в дурацкой социальной работе, она обязана родить ребенка. Если она произведет на свет внучка, Патрокл позаботится о нас троих. Жена обещает поразмыслить над предложением.

Я снова склонил голову и позволил надеть себе намордник. Смиренно вползу в свою конуру и буду вынужден признать, что такова моя судьба, пусть даже этот питомник – гигантский Нью-Йорк.

Талия обнадеживает меня. Она не растерялась. Как только мы покинем страну, жена родит хоть десятерых. Она готова разрешаться от бремени каждый год. Пора стать хозяевами своей судьбы. Когда мы напишем ее отцу из Нью-Йорка, что она беременна, старик умерит немилость, впадет в слабоумие от радости. Мы будем вертеть тестем, как слюнявым идиотом.

Я одержим грядущим, хотя одновременно испытываю сильные опасения. Я вновь стал пессимистом. В моем сознании многочисленные «однако» и «если» снуют между мечтами, как крысы между мышеловками. Что будет, если Талия в последний момент передумает беременеть? Что, если мы за последние годы стали бесплодны? Смягчится ли Патрокл? А мне еще придется заканчивать нудную магистратуру по международному праву.

Меня бесят собственные слабости. Унижает зависимость от других. В нынешней обстановке я мог бы вести себя храбро и достойно и отправить Патрокла к черту, не задумываясь о том, что мне придется мыть тарелки, чтобы оплатить курсы фотографии. Чувствую, что готов к самостоятельности и что единственный урок, который мне пора выучить, это свобода.

Закрываю глаза. Представляю, как взлетаю в самолете. И в тот же миг у меня появляется сомнение, что я не решусь уехать. Может быть, цепи вросли в мою плоть и обрекают меня на прозябание. Неуверенность терзает меня пару секунд. Затем я ощущаю прилив новых сил от уверенности в том, что в решающий момент я, как лягушка, выпрыгну из своей лужицы.

Сумею или не сумею? Мне бы хрустальный шар, чтобы заглянуть в будущее.

КОНЕЦ

Об авторе

Хосе Вольфанго Монтес Ваннучи (род. 1951) – боливийский писатель и практикующий психиатр. Автор романов «Хонас и розовый кит», «Болеро неудачника» (El bolero del perdedor), «Тропик коррупции» (Trópico de corrupción) и др. Лауреат премии Casa de las Americas.

Примечания

1

День рождения главного героя, которого зовут Хонас, приходится на день памяти библейского пророка Ионы (в католической традиции – 21 или 22 сентября). На испанском языке имя героя полностью совпадает по написанию с именем этого пророка. В названии книги содержится отсылка к ветхозаветным событиям, связанным с пребыванием пророка Ионы во чреве кита. – Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

2

Знак выражения симпатии, широко распространенный в испаноязычном мире.

(обратно)

3

Отмечается западными христианами 28 декабря в память о новозаветном избиении невинных младенцев Вифлеемских. В Испании и ряде других испаноговорящих стран также известен как День святых простаков – аналог Дня дурака, который празднуется всем остальным миром 1 апреля.

(обратно)

4

Сентаво – разменная денежная единица ряда испано- и португалоязычных стран, равная 1⁄100 базовой валюты. Название происходит от лат. сentum, что означает «сто».

(обратно)

5

Альтиплано – обширное плато в Андах.

(обратно)

6

Крузейро – денежная единица Бразилии в 1942–1967, 1970–1986 и 1990–1993 годах и под названием «новый крузейро» в 1967–1970 годах.

(обратно)

7

Хелен Келлер (1880–1968) – слепоглухая американская писательница, преподаватель и общественный деятель.

(обратно)

8

Симон Итури Патиньо (1860–1947) – боливийский магнат, разбогатевший на добыче олова.

(обратно)

9

Марьячи – жанр мексиканской народной музыки, получивший широкое распространение во многих регионах Латинской Америки.

(обратно)

10

Маримба – ударный музыкальный инструмент, родственник ксилофона. На маримбе играют специальными палочками с обмотанными нитками головками.

(обратно)

11

Гуарайю – индейский народ общей численностью около пяти тысяч человек, проживающий на территории Боливии; имеют свой язык – гаурайю; религиозная принадлежность – католики.

(обратно)

12

Эфеб – в древнегреческом обществе – юноша, достигший возраста возмужалости.

(обратно)

13

Джулиус Генри «Гра́учо» Маркс (1890–1977) – американский актер, комик, участник комик-труппы «Братья Маркс».

(обратно)

14

«Опус Деи» (лат. Opus Dei – дело Божие) – персональная прелатура Католической церкви, религиозная организация, основанная в Мадриде в 1928 году католическим священником Хосемарией Эскривой де Балагером (1902–1975).

(обратно)

15

Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955) – испанский философ и публицист.

(обратно)

16

Арика – город и морской порт в Чили, административный центр одноименной коммуны провинции Арика и области Арика-и-Паринакота.

(обратно)

17

Герцогиня Амалия Евгения Елизавета Баварская (1837–1898) – баварская принцесса, супруга императора Франца Иосифа I. Известна под уменьшительно-ласкательным именем Сиси (нем. Sisi), которым ее называли родные и друзья.

(обратно)

18

Мерседес Соса (1935–2009) – аргентинская певица, известная как «голос Латинской Америки», одна из наиболее ярких представительниц движения 1960-х годов «Новая песня».

(обратно)

19

Нисэй – японский термин, используемый в странах Северной и Южной Америки, а также в Австралии для обозначения японцев, родившихся в этих странах.

(обратно)

20

«Билитис» – художественный фильм 1977 года совместного производства Франции и Италии, эротическая мелодрама режиссера Дэвида Гамильтона.

(обратно)

21

Моряк Попай – герой американских комиксов и мультфильмов, один из самых известных мультперсонажей студии Paramount Pictures, наряду с Каспером.

(обратно)

22

Кирие элейсон (от греч. Κύριε ἐλέησον; лат. Kyrie eleison, рус. Господи, помилуй) – призывание, часто используемое в молитвословии и богослужении. Dominus vobiscum (Господь с вами) – у католиков формула благословения или формула прощания.

(обратно)

23

Гуаябера – крестьянская рубашка, считается традиционной для стран Латинской Америки.

(обратно)

24

Тай-чи – древнее китайское боевое искусство; сегодня так называют систему физических упражнений, сочетающую в себе плавные движения, контроль дыхания и концентрацию мыслей и ума.

(обратно)

25

Литания – в христианстве молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

(обратно)

26

Сингани – боливийская водка или бренди, получается из белого муската александрийского винограда.

(обратно)

27

«Синяя Борода» – французская народная сказка, легенда о коварном муже, убивающем своих жен, литературно обработанная Шарлем Перро.

(обратно)

28

Аллан Кардек (1804–1869) – педагог, философ, исследователь психических явлений, основатель французского спиритизма.

(обратно)

29

Томас де Торквемада (1420–1498) – основатель испанской инквизиции, был инициатором преследования мавров и евреев в Испании.

(обратно)

30

Хосе Фелисиано (род. 1945) – слепой пуэрториканский музыкант, гитарист-виртуоз, композитор и певец.

(обратно)

31

Кечуа – язык южноамериканского индейского народа кечуа. Гуарани – индейский язык, распространенный в ряде стран Южной Америки.

(обратно)

32

Шер Хайт (1942–2020) – феминистка, исследовательница женской сексуальности.

(обратно)

33

«Возвращение Ринго» – итальянский спагетти-вестерн 1965 года, режиссер Дуччо Тессари; «Джанго» – спагетти-вестерн 1966 года, режиссер Серджо Корбуччи. Фильмы породили множество неофициальных продолжений и ремейков.

(обратно)

34

Пракситель – древнегреческий скульптор IV века до н. э. Создатель «Афродиты Книдской», известной по письменным источникам как первое изображение обнаженной женщины в Античности. Его имя используется как нарицательное.

(обратно)

35

Треблинка – комплекс из двух концентрационных лагерей, организованных Германией во время Второй мировой войны.

(обратно)

36

Телекс – телекоммуникационная услуга, обеспечивающая обмен текстовыми сообщениями по каналам коммутируемой телефонной сети общего пользования либо по частным линиям.

(обратно)

37

Сан-Паулу – мегаполис в Бразилии, расположенный в юго-восточной части страны.

(обратно)

38

Ферробус (Ferrobus) – рельсовый автобус, уникальный вид импровизированного общественного транспорта, встречающийся в горных районах Южной Америки, используется на старых железных дорогах.

(обратно)

39

Пуэрто-Суарес – внутренний речной порт и муниципалитет в департаменте Санта-Крус, Боливия. Расположен в 10 километрах к западу от границы с Бразилией.

(обратно)

40

Хабеас корпус – обращение в суд, посредством которого можно сообщить о незаконном задержании и просить, чтобы суд приказал опекуну задержанного, обычно тюремному чиновнику, доставить его в суд, чтобы определить, является ли задержание законным.

(обратно)

41

Римская курия (Папская курия) – главный административный орган Святого Престола и Ватикана и один из основных в Католической церкви.

(обратно)

42

Имеется в виду католическая художественная традиция, сложившаяся в Куско (Перу) во время колониального периода, в XVI–XVIII веках. Распространилась также на территории современных Боливии и Эквадора.

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация