Библиотека :)

Голый неандерталец. Происхождение, обычаи, ритуалы, интеллект древних родственников человека [litres] (пер. Андрей Сергеевич Пшеничнов) 1836K - Людовик Слимак (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Людовик Слимак Голый неандерталец. Происхождение, обычаи, ритуалы, интеллект древних родственников человека

Ludovic Slimak

Néandertal nu. Comprendre la créature humaine

© ODILE JACOB, JANVIER 2022

Перевод А. Пшеничновой

© Пшеничнова А./Pshenychnov A., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пробуя на вкус голого неандертальца

Человеку свойственно судить об окружающем мире на основании того, что он видит своими глазами, слышит своими ушами и воспринимает остальными человеческими чувствами. Трудно сказать, как выглядит наш мир в восприятии мухи или слона, и «наш» ли он в их глазах. Между тем человек всеми средствами стремится подчинить и уподобить себе мир, выражая эту страсть в пафосе фраз «победа над природой», «торжество разума», «прогресс цивилизации». Немногим удается хотя бы на мгновение избавиться от всепоглощающего гомоцентризма, подняться над плотной завесой человечности, включить шестое чувство, позволяющее ощутить иную реальность. Искусством этнографа и антрополога считается умение «влезть в шкуру туземца», что, однако, предполагает и способность вылезти из собственной шкуры. Для подобного переключения мало интересоваться внеземными цивилизациями или альтернативной онтологией; надо найти точку опоры – почву для фактов и знаний, открывающих неведомые прежде горизонты.

С «почвой» автору этой книги повезло: как исследователь он вырос в пещере людоедов. Представьте, уважаемый читатель, что бы вам снилось и чего бы хотелось, если бы лучшие годы жизни (ну хорошо, не годы, а месяцы – по два ежегодно шесть лет кряду) вы провели в компании с каннибалами? И не просто коротали время в облюбованной ими 100 тысяч лет назад Ардешской пещерке в долине Роны, но и беспрестанно думали об их жизни, одеяниях, настроении, пищеварении. Наверное, за шесть лет можно свыкнуться с мыслью, что каннибализм – дело обычное и даже полезное и что поедание людей имеет некое, как пишет автор, «волшебное, мистическое или религиозное значение» и даже несет смысл «позитивной антропофагии». Когда археолог перебирает окаменелости и размышляет о глубоких традициях людоедства, включая поедание своих (эндо-каннибализм) и чужих (экзо-каннибализм), христианское причастие и драму «самоедства» полярной экспедиции сэра Франклина 1848 г., выясняется, что ничто неандертальское человеку (и археологу) не чуждо.

И все же, при всей близости сопереживаний, автор настойчиво уводит читателя в иное мироощущение и «иное человечество»; кстати, его мысли о разных человечествах созвучны с концепцией разных галактик (и метагалактики). Он резко протестует против милой, на первый взгляд, склонности современных людей (Homo sapiens) наряжать неандертальцев в свои одежды (в том числе непременную шляпу) и тем самым играть в них, как в куклы, собранные «из кусочков трупа». Этот невинный с виду подход он называет «настоящим расизмом». Образ «голого неандертальца» сложился как раз из стремления автора избавить иное существо от назойливых услуг по облачению и осмыслению.

Удалось ли автору добиться своей цели и найти оригинальный путь к пониманию мира и души неандертальцев, судить читателю. Предисловие – не спойлер, и я не собираюсь забегать вперед и раскрывать авторские замыслы и секреты. Скажу лишь, что повествование в книге построено в жанре детектива, где разгадка (она же развязка, а в науке – открытие) приходит не сама собой, а в результате поисков и блужданий. В чем-то научное исследование напоминает криминальное расследование, успех которого в немалой степени зависит от случайного везения (ис)следователя: в данной книге это сцена встречи «двух человечеств» в пещере Мандрен. Автор использует и соответствующие выражения, например, «допрос археологического материала».

Пользуясь моментом, отмечу те авторские позиции, которые мне близки (и умолчу о тех, что далеки). Прежде всего, аплодирую Людовику за убежденность в том, что древние пралюди были настолько высоко адаптивны, что от них самих, а не от сторонних воздействий вроде климатических колебаний, зависел ход праистории. С этим связана и основная гипотеза исчезновения неандертальцев вследствие вооруженных конфликтов – я в «Феномене колонизации^[1]» вообще называю противоборство neanderthalensis и sapiens «первой мировой войной». Отмечу и наш общий интерес к значимости фактора Севера в древности. Наконец, хочу поблагодарить автора за искреннюю и взаимную симпатию к жителям России, которые, убежден, с интересом прочтут его книгу.

А. В. Головнёв,

член-корреспондент РАН, профессор, доктор исторических наук, директор Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого Российской академии наук (Кунсткамера)

Предисловие к русскому изданию

Дорогие друзья, должен вам сказать, что в этих строках речь идёт не об археологии и не о доисторических временах.

Эта книга рассказывает обо мне.

Эта книга рассказывает о вас.

Она говорит о нашей способности смотреть на странный мир, в который мы попали, на довольно короткое время.

Рассматривание неандертальца сводится к обозреванию огромного пейзажа прошлых времен, понимание которого остаётся нам недоступным.

Мои размышления прошлись по всему миру и наконец дошли до России. На дорогую мне землю. По прочтении книги вам станет это очевидно.

В этом рассматривании глубины времён и умирания человечеств, просвечивается в какой-то степени славянская душа. Что-то хрупкое, что не описать словами, но понятное всем русским, лучше, чем кому-либо другому.

Я рассказываю, в частности, о своих путешествиях. И вам, дорогие читатели, желаю попутных ветров…

Людовик Слимак

Глава 1 Неандерталец, положа руку на сердце

Другой разум

19 октября 2017 года в Гавайском университете телескоп Pan-STARRS1 заметил предмет в форме лепешки размером в несколько сотен метров, удаляющийся от Солнца на большой скорости. Немедленно телескопы всех континентов подключились к наблюдению. И правильно сделали, ведь скорость странного предмета составляла более 87 километров в секунду. Удивительный объект был первым межзвездным предметом, который наблюдали в нашей Солнечной системе.

Гавайцы сразу назвали его Оумуамуа – Светило, пришедшее издалека. Кроме его непривычной формы, этот торопыга ничем не походил ни на метеоры, ни на астероиды, он отличался высокой прерывающейся рефракцией, низкой тепловой отдачей и удивительной скоростью, которую он развил после прохождения рядом с Солнцем. И Абраам Леб, директор Института теории и вычислений при престижном Гарвардском университете, в очень серьезном издании Astrophisical Journal Letters предположил, что «Оумуамуа может быть действующим зондом или его осколком, намеренно запущенным рядом с Землей инопланетной цивилизацией». Гипотезу, конечно, попытались оспорить, но выдвинули‑то ее великие ученые одного из важнейших научных заведений мира и тем разожгли пожар в СМИ всех континентов.

Всего лишь гипотеза, межзвездный объект с захватывающим дух происхождением… и как это всех зачаровало!

А все почему? Потому что хочется верить в существование нечеловеческого разума, цельного, полностью осознающего себя и огромную сложность своей материальной действительности, не принадлежащей нам.

Неандерталец к тому же был первым из «последних дикарей», которых вновь и вновь открывало для себя каждое поколение.

Эта межзвездная перспектива, этот призыв дальних разумов напоминает нам о том, что ныне осиротевшее человечество единственное обладает сознанием, способным анализировать тайны окружающей нас Вселенной. Да, вокруг нас много животных разумов, но ни с одним из них мы не можем ни взаимодействовать, ни обменяться опытом, ни даже просто поговорить…

Далекие иные разумы, равные нашему, может быть, до сих пор существуют в необъятной Вселенной – кто знает. Ведь они точно существовали на нашей планете, кажется, что очень давно, но на самом деле совсем недавно.

Отчего‑то спустя тысячелетия эти разумы постепенно исчезли загадочным образом, и это стало поворотной точкой в истории Земли, когда сознание, не принадлежащее человеку, такому, каким мы его себе представляем, в последний раз существовало, встречалось и общалось с нами. И вот теперь потеря возможности соприкасаться с иным сознанием одновременно заставляет нас надеяться на новые встречи и бояться вновь столкнуться с чуждым разумом, особенно возрожденным искусственно.

В этой бездне домыслов рождаются потрясающие фантазии: мы пытаемся представить себе, каким было это неоднозначное пропавшее человечество. И все, что мы только ни представили об этом сознании, выходящем за рамки нашего понимания, об этом вымершем разуме, определено узкими основами нашего собственного, узнаваемого человеческого разума.

Неандерталец никогда не был нашим двойником, братом или родственником. По своим умственным структурам неандертальцы были другим полноценным человечеством.

Неандерталец – один из таких давних вымерших разумов, пожалуй, наиболее очаровательный из всех.

Давнее сосуществование человечеств способствовало развитию всех наших умственных конструкций: от поп‑культуры до научной мысли. Но неандерталец к тому же был первым из «последних дикарей», которых вновь и вновь открывало для себя каждое поколение. Геродот, Колумб, Руссо, Бугенвиль… Таким был Иши, последний представитель индейского неисследованного народа яхи в Калифорнии, исчезнувшего вместе с ним в начале XX века. Такими были «добрые Тазадеи», выдуманное племя «возраста ограненного камня», которое в 1971 году занимало в западном воображении завидное место последних пещерных людей. Подобные дикари всегда последние для каждого поколения, но они, естественно, никуда не пропадают. Они периодически появляются в СМИ и бесконечно воплощают последнее дыхание необъятной доистории в нашем воображении. На протяжении тысячелетий эти дикари мерещились нам и питали наши надежды отыскать затерянные миры, где снежный человек гуляет по загадочным пейзажам Жюля Верна.

Последние неандертальцы открывают нам окно в неизвестный мир, где отличающиеся от нас сознания бродят по заброшенным пустошам. И хотя мы заселили, захватили каждый сантиметр нашей планеты и изо всех сил пытаемся разрушить ее природу, эти разумы отказываются исчезать. Они продолжают просачиваться и пускать корни в наши представления о действительности, в закоулки, ущелья, убежища, заросли, на окраины, островки, континенты – в неопределенные пространства, с неясной географией, где‑то между мифическими Му и Атлантидой.

Свидетельства далекого прошлого позволили нам понять, что неандерталец никогда не был нашим двойником, братом или родственником. По своим умственным структурам неандертальцы были другим полноценным человечеством. Чтобы приблизиться к этому человечеству, необходимо прежде научиться особенному мастерству: смотреть на сознания, основательно отличающиеся от нашего.

Смело выйти на встречу с созданием

Вот уже 29 лет и бо́льшую часть своей жизни я скребу не покладая рук пещерную землю. Не простую пещерную землю, а грунт, в котором еще живет призрак неандертальца. Двадцать девять лет я преследую это создание, пробираясь по узким трещинам, где неандерталец жил, ел, спал, встречал других людей, своих и чужих, и иногда умирал. Но даже после стольких лет, с руками, пропитанными этой землей, этой пещерной грязью, я так и не сумел точно определить, кем был неандерталец. Я откапывал, изучал, размышлял, часто думал, что понимаю, особенно вначале, но потом оказывалось, что что‑то не клеится. Да, особенно вначале, ведь когда смотришь на создание издали, ощущается ложная очевидность, легкость понимания. Археолог же, как и антрополог, должен стараться смотреть, как писал Клод Леви-Стросс, и вблизи, и издали. А разве можно смотреть на неандертальца с точки зрения антрополога? Руссо рассматривал человечность больших обезьян, когда другие отрицали человечность «дикарей», которые на самом деле относятся к нашему биологическому виду, хотя и другой культуры. Границы человечности всегда были неустойчивые, нечеткие, и многие общества ставят животных на один уровень с людьми, смещая центр тяжести, считая человека частью одного целого. Его не увидеть сквозь наши общественные конструкции, которые искусственно отделяют и изолируют человека от его среды. Где же находится неандерталец в этом лабиринте? На каком полюсе, человека или создания, располагает его наше подсознание?

Во всех учебниках вам объяснят физиологию этого вымершего вида: отсутствие подбородка, убегающий лоб, надбровье, висящее над глазами, объем мозга, превышающий наш. Низкий, коренастый, сильный, превосходный ремесленник. У нас с ним был общий предок более 400 тысяч лет назад. В тех же учебниках вам покажут его замечательную мускулатуру и объяснят механику пальцев, из которой следует захват предметов, отличающийся от нашего. Вам расскажут об огромных территориях, на которых он жил: от атлантического побережья до Алтайского края, горной границы между Восточной Монголией и сибирскими просторами. А потом добавят, что это человечество внезапно вымерло 40 тысяч лет назад. На его суть они будут только намекать, так как, конечно же, ни форма нашего черепа, ни изгиб нашей бедренной кости, ни размещение нашего большого пальца не определяют нашу человечность. И, обойдя эти очевидные морфологические характеристики скелета, дальше даже лучшие из этих учебников пойти побоятся. Ну, а те книги, авторы которых точно уверены в сути этого вымершего человечества, может, лучше вообще не открывать…

У этих молчаливых обычно грязные ногти, потому что они бесконечно скребут землю, чтобы допросить оставленные созданием предметы.

На самом деле мы еще не закончили определять глубинную суть этого другого человечества… И это сомнение погружает нас в неопределенность природы как нашего, так и всех иных человечеств, с которыми мы разделяли планету на протяжении какого‑то времени.

Представьте себе, что вы разглядываете пейзаж с высоты горной вершины. Вам кажется, что всю бесконечность, открывающуюся перед вами, можно охватить одним взглядом. Но вместе с тем пейзаж с такой высоты – это многочисленные далекие рельефы. Какими бы прекрасными они ни были, вы не увидите людей, которые там живут, различите лишь намек на деревенские улочки и не почувствуете вкус хлеба из невидимой вашему глазу булочной. С высоты далеко видно, но никого не встретишь. И не узнать, чем пахнет из того ресторанчика, и не потрогать текстуру камня на стене вон той церквушки. Но если приблизиться, можно различить причудливые повороты этих деревенских улочек, по которым сотни человеческих поколений носили свои надежды.

Неужели мы действительно думаем, что у нас получится воскресить это исчезнувшее человечество, вызвать его душу, как в спиритическом сеансе? Бездарные чревовещатели из странной траурной игры кукольного театра!

Но картину будто бы рисовал импрессионист. После 300 тысяч лет в оставшемся огромном пазле не хватает слишком много кусочков, и приходится прибегать к нашему воображению, чтобы достроить картину. Что‑то тут не так. Создание убегает от нас. Неандерталец однозначно остается загадкой. И те, кто сегодня верит в обратное, недостаточно или с поверхностным энтузиазмом порылись в этой грязи. Забавно, но исследователей, которые рассуждают о создании, условно можно разделить на две категории: те, которые уверены в его сути, и те, которые все еще сомневаются и ищут. Первая категория так ярко и громко заполняет научное медиапространство, что кажется большой. Вторая категория менее заметна, поскольку, когда сомневаешься, стараешься молчать и не выскакивать слишком рано. У этих молчаливых обычно грязные ногти, потому что они бесконечно скребут эту землю, чтобы допросить оставленные созданием предметы. Кем же все‑таки был этот чертов неандерталец?

Как можно обсуждать неандертальца, если ты недостаточно долго бродил по его каменным убежищам и не откопал тысячи предметов, которые он бросил или спрятал в закоулках скал? Говорить о создании, не изучив его жизненное пространство, не держав его следа, как охотник, на протяжении десятилетий, – все равно что говорить ни о чем. Непосредственная добыча этих пещерных архивов на протяжении десятилетий – минимальное условие для того, чтобы иметь право хоть чуть‑чуть обоснованно высказываться об этом вымершем человечестве. Представлять себе, что можно сказать о нем что‑то дельное, повстречав его лишь в музейных коробках, – это, по‑моему, бессмысленно. Ни в его кремнях, ни в скелетах его добычи, ни даже в редких элементах его собственных останков нет смысла, если они заключены в коробки среди белых стен. Чтобы надеяться зачерпнуть хоть немного этого смысла, надо как следует потереться о стены пещер. Походить в поисках него по заросшим дорожкам. Если же просто несколько месяцев любительски покопать землю, можно, конечно, почувствовать его запах, но не вкус, и уж точно рано делать выводы, которые так хотелось бы сделать.

На неандертальских землях любителям делать нечего, неандерталец дается только живьем. Археолог не может надеяться понять человечество, открывая музейные ящики, так же как этнограф не может понять общество, посмотрев на древние украшения с перьями в стеклянной витрине или на черно‑белые фотографии в старом альбоме.

Теперь понятно, что создание, которое мы изучаем, не будет поддаваться ни нашим желаниям, ни нашим ожиданиям. Этот робкий гоминид – одно из самых неуловимых созданий, которые нам дано изучать. Оно в чем‑то сходно с монстром Франкенштейна, ведь его создатель вместо живого человека сотворил неуправляемое существо с собственным сознанием, непостижимое потому, что таится в тени мертвых и не имеет собственных мыслей и слов. С его исчезновения из живого мира прошло 42 тысячи лет, и ученые‑экспериментаторы, как ученики‑колдуны, пытаются одарить речью останки этого человечества, обреченного на молчание биологическим вымиранием. Мы пытаемся из кусков трупов собрать это создание и вернуть его к жизни. И для многих это исследование стало поиском Священного Грааля. Неужели мы действительно думаем, что у нас получится воскресить это исчезнувшее человечество, вызвать его душу, как в спиритическом сеансе? Бездарные чревовещатели из странной траурной игры кукольного театра!

Чтобы эта мертвая и немая материя заговорила, надо хорошенько покопаться в пещерной пыли. Поскрести землю, вытащить из нее миллионы кремней, костей, углей. Но все эти доказательства его былого существования говорят с нами только с помощью алхимии между разумом и воображением, в наших запутанных представлениях и концепциях, витиеватых теориях.

И вот создание висит на ниточке, как маятник, болтается между фактами и представлениями о нем, между близостью и чуждостью, между похожим и иным. Как мы, не как мы, как мы, не как мы… Бедное создание! Мягкая кукла в играх нашего сознания.

Но кем же все‑таки был этот чертов неандерталец? Для меня он как старый спутник, из тех, с которыми идешь плечом к плечу, но о которых толком ничего не знаешь. Много раз мне говорили, что он всего лишь нам подобный: наш любимый родственник, даже брат, жертва нашего расизма, нашей ксенофобии. Жертва своей небритой морды пещерного человека.

А действительно ли он был нам подобен? Хороший вопрос.

У меня складывается неприятное впечатление, что вместо того, чтобы, как этого можно было бы ожидать, научиться его понимать, пройдя с ним рядом длинный путь, мы постепенно слепили из него нашего двойника. Мы по‑другому не умеем, от одной лишь идеи, что могло существовать создание, осознающее себя и основательно отличающееся от людей, нас выворачивает и коробит. Поэтому мы снова и снова придумываем себе неандертальца, но не уточняем его образ. Мы, эгоисты, пытаемся его прилично одеть, но выходит пугало. Исчезновение неандертальца вынесло ему вечный приговор: вновь и вновь становиться в наших руках мертвой куклой. Виктор Франкенштейн был экспериментатором, авангардистом. Мы же замечательно научились создавать мертвых древних кукол.

Он, конечно, впечатляет и даже пугает, обряженный нами в яркие образы. Помните, иллюстраторы‑фантазеры рисовали его или как дикаря, что тащит самку за волосы, или в костюме и галстуке в метро?

Давайте вернемся к тем, кто «знает», кем был неандерталец. В научном сообществе идет грязная, страшная война. С одной стороны – те, кто считает, что неандерталец нам подобен. С другой стороны – те, кто думает, что это архаическое человечество и что его представители ниже нас по уровню ума. Ниже человека, почти как человек, но не человек…

Это не война идей, это идеологическая война, в которой обе стороны зашли в тупик и выходят из него только для того, чтобы снова упасть лицом в грязь: не в пещерную, к сожалению. Война в траншеях, где армию небритых солдат заменили одним небритым Homo pilosus.

Ну так кто же этот неандерталец, человек между природой и культурой или джентльмен из пещер?

Исследовать душу неандертальца

К какому борту ни пристань, наш сегодняшний портрет неандертальца или слишком ясный, очевидный, упрощенный, слишком чистый, чтобы быть серьезным, или полная мазня. Мы так хотели собрать его из кусочков трупов, а он убежал от нас. Ни как историческая или научная действительность, а как вымышленный и оживленный нами образ. Он бродит в нашем воображении, кем бы мы ни были, обывателями или учеными. Так, в последние годы в результате некоторых археологических открытий неандерталец начал представать нам с ожерельями из морских раковин и орлиных когтей, с перьями хищных птиц в волосах, играющий на дудочке, рисующий на стенах пещер. Он – первооткрыватель всех новшеств человеческого разума, вооруженный воин, северный король, такой же, а то и более развитый, чем наши биологические предки, которые в то же время еще сидели в тепле на азиатских и африканских территориях.

К середине ночи он наконец‑то пришел к такому выводу: «Ludovic, they have no soul» («Людовик, у них нет души»)…

На неандертальца‑творца всегда строго смотрит его столь же впечатляющее зеркальное отражение – лесного предка человека, древнего тролля. Каменно‑мшистого человека. Вспоминаются невольно два случая. В 2006 году после защиты моей докторской диссертации в Стэнфордском университете один известный учитель антропологии прочитал нам семинар о неандертальце. Он связывал когнитивные возможности неандертальцев с архаическими характеристиками их анатомии. При просмотре диапозитива с неандертальским черепом он прокомментировал: «Не знаю, как вы, но я, если сяду в самолет и увижу, что у пилота вот такой череп, я сразу выйду». Зал смеялся. Антрополог выбрал точный момент для юмора, чтобы заворожить аудиторию. Но в каждой шутке есть доля правды, а в этом случае профессор говорил всерьез. Сейчас станет понятнее. Несколько лет спустя в России я разговаривал с одним из светил Российской академии наук, который постоянно твердил мне «они другие», и подтолкнул его к развитию его концепции этой инаковости. К середине ночи он наконец‑то пришел к такому выводу: «Ludovic, they have no soul» («Людовик, у них нет души»)…

Спасибо бесконечное этому исследователю за эти слова. Они резко освещают все подтексты, все подсознательные предположения, из которых состоит значительная часть нашего понимания человечества.

Инстинктивно понятно, что две концепции несовместимы. Надо откинуть одну из них как химеру: или неандертальца‑художника, или лесного неандертальца. Компромисс между этими противоположными видениями невозможен.

Так кто он, трущобное создание или гений глубин?

Создание прячется в нашем подсознании, и на этом этапе пора наконец‑то сказать, что он ни то и ни другое. Неандерталец нам не брат, даже не двоюродный. Он – предмет для исследования. Неандертальца не подогнать ни под один знакомый нам шаблон. В нашем мире, где отличие, инаковость, классификация – не обязательно видовая – стали запретными, создание обязательно склоняет к мятежу. И эта запретность – вызов для нашего разума. А есть ли нам чем обдумывать такую тему?

Волк человеку волк…

На Западе, как и в любом традиционном обществе, тот, кто нарушил табу, жестоко исключается из группы.

Если неандерталец отличался от нас, был нечеловечным человеком, то нам, вероятно, тоже придется избавиться от самых глубинных запретов нашего общества. Зайти за грань общепринятой морали или же окультурить наши мысли, чтобы оставаться чистыми по отношению к нашим ценностям? Надо ли послушно смотреть лишь в удобную для общества сторону?

Удобство, некоторый цинизм, общественное мнение – все это требует не выходить за рамки. Ну, и что в итоге? Что, если истины не существует и ее надо создавать? Будем же строить ее ровно, зачем затруднять мировоззрение лабиринтами?

Истина эта заключается в тонком определении разума у человекоподобного создания, которое не описать ни с помощью нас самих, ни даже с помощью наших предков. Человек, который, может быть, даже не подчиняется умственным структурам, определяющим в нашем понимании бытие человеком. Другой разум, отделенный от нас сотнями тысячелетий независимой эволюции. В этом смысле создание можно считать в некоторой степени настолько же отдаленным от нас, как инопланетный субъект. Вымирание и разделяющее нас время стерли практически все.

В археологии, как и в этнологии, только личное свидетельство имеет глубокую ценность. Существуют целые библиотеки, посвященные конкретному сюжету, но только прямое общение с тем, что осталось от этих популяций, имеет хоть какой‑то смысл. Получается, что свидетель и сам субъект – это одно и то же лицо… Поэтому, вероятно, субъект от нас все время и убегает, систематически ускользает из наших рук. У создания до сих пор нет ощутимой формы. Есть тысячи описаний истории исследований, истории наших представлений о неандертальце, структуры его скелета, ареалов его обитания, его технологий или его генетики. Все это составляет колоссальные энциклопедические сборники. Под этой систематизацией не спрятать того факта, что из всех этих знаний так и не получилось вывести настоящую мысль, философию, отдаленную или приближенную концепцию.

Если вас интересует форма лобка неандертальца или геометрия кремневых блоков, которые он обрабатывал, вышеуказанные сборники дадут вам больше материала, чем можно переварить. Но если вы попробуете представить себе, даже поверхностно, каким был мир под влиянием другого человечества, эти книги вас только разочаруют.

Моя книга не об этом.

Необходимо выйти из библиотек и пойти разыскивать создание в самых дальних уголках его ареала, вплоть до его каменных убежищ, подобраться к нему как можно ближе, невзирая на время, которое нас разделяет, попробовать представить себе, как это создание вымерло.

И, так как занимающий нас сюжет перемешивается с его же очевидцами, я расскажу вам о нескольких эпизодах моего собственного опыта исследователя и охотника за неандертальцами. Мы побываем на склонах Полярного Урала, где я изучал самые древние арктические популяции, потом встретимся со странными людоедами в долине реки Роны и на склонах великой прованской горы Ванту, посмотрим на любопытных охотников за оленями – только самцами в расцвете сил – 100 тысяч лет назад в огромном первозданном европейском лесу, в последнее межледниковье. По дороге я буду заглядывать в глаза созданию и нам. Я буду представлять себе его обычаи, касающиеся жизни и смерти. Я буду изучать его образ пребывания в мире, и это осветит нашу собственную человечность, которая затрудняет взгляд на иные создания. Для меня неандерталец – оригинальный образ. Ни человек, ни обезьяна, существо со своей собственной человечностью, отличающейся от нашей… Мои исследовательские похождения, мысли, открытия, вопросы, сомнения приглашают вас в путешествие. Гомеровское и душой, и телом, как любое настоящее путешествие. Конечно, можно путешествовать не только в пространстве, но в нашем случае и во времени, стоя на коленях в темных пещерных закоулках или на берегах больших рек, где замерли окаменевшие несколько тысяч лет назад сцены, действия, тысячи маленьких событий, рассказывающих нам о народах, далеких от нас в пространстве и во времени. Народы, безвозвратно стертые из нашей памяти, страдающей провалами. Популяции, навсегда вымершие.

Вымирание

Да, они вымерли. И точка. Беспощадная и неожиданная точка. И это для нас загадка без подсказок и улик, но головокружительная загадка. Значит, человечества тоже могут вымирать без предупреждения? Исчезновение целого человечества не так уж давно – это постоянный вопросительный знак, висящий над нашими головами. Целое человечество действительно может вымереть?

Исчезновение целого человечества не так уж давно – это постоянный вопросительный знак, висящий над нашими головами.

Это самый простой из вопросов, поставленных в этой книге. Ответим на него сразу. Целое человечество совершенно точно может вымереть. Это вымирание – окончательно доказанный факт, хотя генетики недавно показали, что в геноме народов, живущих в наше время на территориях древних неандертальцев, присутствует определенное количество неандертальской примеси. Но эти же исследования выявили, что неандерталец не воплотился в нас генетически и что редкие гены, доказывающие взаимодействие с нашими предками, не показатели некоторой формы устойчивости этого населения. Эти генетические следы говорят о том, что очень давно сильно отличающиеся друг от друга популяции встретились и, вероятно, частично смешались. На основании этих генетических следов некоторые исследователи намекают на относительность вымирания. Якобы они не до конца вымерли, а, скорее, растворились в нас. Но эта научно‑ошибочная теория фундаментально несостоятельна.

Представим себе на минуту, что все «волки» на земле вдруг вымерли. Прощай, Canis lupus. Перенесем теперь на волка теорию «генетического растворения неандертальца» в нашем человечестве. В результате этой чертовой алхимии можно было бы утверждать, что волки на самом деле не вымерли, потому что большие отрезки их генов еще можно найти в геноме пуделя, относящегося к виду Canis lupus familiaris…

Волку повезло больше, чем неандертальцу. Он не вымер, и на его примере понятно, что переживший его пудель никак не может претендовать на наследство своего замечательного родственника. По отношению к неандертальцу пудели – это мы… Я не хочу сказать, что мы – миленькая домашняя версия оригинального хищника. Так же, как волк не живет в пуделе, неандерталец не живет в нас. Это человечество вымерло, вымерло насовсем. Этой человеческой линии больше нет, и ее гениальность, которую мы вместе будем исследовать, безвозвратно исчезла.

Это желание преуменьшить значение самого большого вымирания человечества, сравнив его с генетическим растворением, которого не было, на самом деле похоже на ревизионизм. Не является ли его целью отвести взгляд от замечательного совпадения экспансии Евразии человеком разумным с самым крупным вымиранием иного отдельного человечества, которое нам известно?

Конечно, очень удобно оправдать наших предков, колонизаторов Европы, в деле о неандертальском вымирании, так как обратное можно доказать, только если эти два события происходили одновременно. Но в те далекие дни время исчисляется тысячелетиями. Из‑за статистической неточности радиоуглеродного датирования мы округляем возраст на одну‑две тысячи лет. С подобной точностью можно предположить, что вчера вы ужинали одновременно с Карлом Великим, сидящим слева, и Юлием Цезарем, сидящим справа… Приятного аппетита…

Археологические данные, точно документирующие этот момент, на самом деле предельно разрозненны, а методы датирования слишком неточны, чтобы доказать какую‑либо связь между колонизацией Европы и вымиранием ее неандертальских аборигенов. Но, если вы хоть издалека интересуетесь неандертальцем и его вымиранием, вы, наверное, заметили в СМИ регулярный и возрастающий поток информации и новых сногсшибательных теорий о процессе, приведшем к этому вымиранию. Наблюдая этот поток информации, вы, вероятно, думаете, что в наше время неандертальский вопрос питается мощной динамикой археологических раскопок, которые основательно и в бешеном темпе обновляют наши знания. Даже не мечтайте о великих международных научных программах, изучающих в большом масштабе пещерные архивы, чтобы решить эту загадку. Их нет.

Во Франции, стране, которая считается самой активной в международных доисторических исследованиях, как минимум с начала восьмидесятых, ни одна археологическая экспедиция не обнаружила ни одного нового неандертальского тела, и практически ни одна новая полная археологическая последовательность, с кремнями, костями и человеческими останками, не обновила толком наши знания о последних тысячелетиях этой популяции.

С одной стороны, наши инструменты сильно улучшились с развитием биомолекулярного анализа, с другой стороны, на протяжении более 40 лет ни запланированные исследования, ни охранно-спасательная археология не позволили нам обновить фундаментальные основы нашей научной документации. Неандертальское вымирание – это просто факт, констатация исчезновения целого человечества со всеми его древними обычаями, внезапно замененными новой эрой позднего палеолита, появившегося в Европе на могучей волне поселений человека разумного.

Искусство прокладывает мосты через века

Необходимо окончательно выяснить, что означает возникновение новой эры, которая более сорока тысячелетий назад знаменуется, как холодным дыханием, тихой смертью неандертальца. Поздний палеолит, эра расписанных пещер и статуэток из слоновой кости, кажется вам далеким, как смутный сон об ударах камней и рычании? Вы ошибаетесь. Вы абсолютно и полностью ошибаетесь. Эра первого человека разумного в Европе – это наша эра. Этот человек действительно мы, целиком и полностью. Именно отсюда берут начало все человеческие общества, которые мы знаем после начала его царствования в Европе. Начиная с этого момента, 40 тысяч лет назад, всё в этих предках нам знакомо: их просторная домашняя архитектура, настоящие города кочевников в Центральной Европе, построенные из костей мамонтов; их ремесла, например, элегантные стилизованные статуэтки из полированных мамонтовых бивней. Символы, нарисованные на стенах их священных пещер 34 000 лет назад, приравниваются к величайшим шедеврам эпохи Возрождения или шедеврам импрессионизма в исполнении Дега, Моне, Ренуара и остальных.

От рисунков на стенах пещеры Ласко до картины «Герника» Пикассо – один шаг.

Сквозь палеолитическое искусство проглядывает все наше общество. Палеолит поддерживает с нами сильную, непрерывную, пронзающую время органическую связь, разматывая тысячелетия десятками, будто временны́х плотностей не существует, будто время – это всего лишь случайность, не имеющая действительного влияния. Простые запятые, не более, с первых петроглифов наших предков 40 тысячелетий назад до граффити в наших бетонных подвалах сегодня. Все художники, начиная с XIX века и до наших дней, настоящие творцы и трансгрессоры от Гогена до Пикассо, прочувствовали и высказали это. Словами, формами, цветами выразили это столкновение, объединяющее доисторическое и примитивное искусства, столкновение, которое их потрясло, в прямом смысле, как грубая очевидность, благодаря их собственной творческой сверхчувствительности.

Если честно, то надо признаться, что мы ничего не знаем о возможном искусстве неандертальцев. Но у человека разумного, как мы знаем, искусство едино. В смысле однородно.

От рисунков пещеры Ласко до картины «Герника» Пикассо один шаг. Один шаг, маленький, робкий, даже не ступенька, даже не продвижение. Кубисты, фовисты, импрессионисты всего лишь заново открыли уже выраженное десятки тысячелетий назад. Все они были поражены, когда поняли, что по всему миру, во все времена, искусство Homo sapiens едино, единородно. Андре Дерен в 1955 году в своих письмах другому великому фовисту, Вламинку, сообщал: «Я немного взволнован своими прогулками по Лондону, особенно посещениями Британского музея и Музея негритянского искусства. Это поразительно, выразительно до сумасшествия».

А Пикассо, когда вышел из прекрасной и самой известной расписанной пещеры Альтамира в Испании, воскликнул то ли от восхищения, то ли от удовлетворения: «Они уже всё придумали!»

Каким таким волшебным образом произведения искусства могут не считаться с тысячелетиями, переговариваясь между собой с такой легкостью, прокладывая мосты через века, во всей своей свободе и при полном самообладании, начиная с момента своего происхождения? Десятки тысячелетий без объяснений сходятся к одному чувству, одному взгляду, затрагивают одну и ту же тонкую струну души?

Этот мост, не поддающийся никаким временным пропастям, радикально объединяет первые творения человека разумного от доисторического периода до примитивного искусства. Наш вид един. Только пелена нашего воспитания мешает нам увидеть вход в пещеру универсальности человека современного типа. Ключами, нацарапанными в первых расписанных пещерах, можно открыть наш, отныне полностью антропогенный, абсолютно искусственный мир. Все ключи для понимания всех обществ были сделаны при восхождении нашего вида, а мы не видим их в упор, мы ослеплены многочисленными очевидностями. Дерен нащупал единственный настоящий вывод, который можно сделать из этого: «Необходимо оставаться вечно молодыми, вечными детьми: так можно производить красоту на протяжении всей своей жизни. Иначе, когда мы поддаемся цивилизации, мы становимся роботами, легко приспосабливающимися к жизни, и все!..»

Прощай, половинка моя, я так тебя любил…

Эти очевидности, привлекающие наш взгляд несмотря на толщину времен, также приводят нас к мысли, что неандерталец может оказаться совсем не тем человеком, которым мы его себе представляем.

Неандерталец, мой старый близкий друг, до сегодняшнего дня не рисовал интересные картины в пещерах, не носил причудливые украшения, сделанные из мамонтовых бивней и оленьих рогов, не вытачивал из цветного камня животных или человеческие изображения. У него были, конечно, красивые каменные орудия и ремесла, которыми он великолепно владел. Но разве можно свести человечество к его ножам, орудиям и оружию?

Ведь нет?

Может быть, вы слышали о наскальной неандертальской живописи? О поющих флейтах, которые создание вырезáло из кости? О красивых браслетах из орлиных когтей или просверленных морских раковин? О роскошных головных уборах из перьев хищных птиц, почти как у ацтеков или у племени Лакота?

Если все это разожгло ваше любопытство, не ждите, сразу переходите к части, рассказывающей о неандертальском искусстве. Но приготовьтесь к тому, что вы не сможете вставить его в свою картину мира, ведь если создание и проявляет особую чувствительность, она не сравнима с нашей, и позже мы увидим тонкость этой экзотической восприимчивости, до сих пор полностью не исследованной.

Неандерталец, вероятно, не наш двойник. Очевидности, по ощущениям свойственные всем людям с тех пор, как человек стал человеком, и которые я только что представил, похоже, не касаются нашего создания. Оно не только отличается от нас, но оно еще и исчезло. Но исчезло помимо нас, не растворилось в наших генах, как кусочек сахара в теплой воде. Его гены настолько редки и неравномерно распределены в человеческих народах, что мы можем сегодня с уверенностью утверждать: в основе объяснения этого вымирания нет какой‑либо невероятной истории людоедской любви, в которой исчезающий вид стал матрицей нового человечества. Исходя из этой странной, несбыточной идеи некоторые из нас – наследники одного из исчезнувших человечеств. На самом деле скрещивания, смешения между разными видами – довольно банальное явление в природе. Многие виды кошачьих, псовых, медвежьих и свиных регулярно скрещиваются, и мы окружены тигрольвами, лиграми, свинокабанами и кабаносвиньями, но эти биологические химеры вовсе не освещают судьбу львов, тигров, свиней или кабанов.

Какая странная идея, какой парадокс: ассоциировать вымирание целого человечества с красивой историей любви, любви цельной, абсолютной, каннибальской, в которой один растворяется во втором. Действительно, красивая история, приятно послушать. Человечество не вымерло, просто произошло любовное слияние, 1 + 1 = 1. Прощай, половинка моя, я так тебя любил…

Подумать только, мы, бедные исследователи, бедные археологи, мы даже не уверены, что эти два человечества, живое и вымершее, когда‑то встречались на огромных европейских территориях неандертальских аборигенов, на том самом месте, где они вымерли. И вот мы опять за столом, за этим удивительным ужином с Цезарем или Карлом Великим, уж не знаю…

Сегодня на всем европейском континенте практически не существует археологических объектов, для которых наши измерения времени были бы достаточно точными, чтобы с уверенностью подтвердить встречу между этими двумя человечествами. Жертва опознана, но нет трупа, и мы не знаем, кто убийца. Мы даже не знаем, встречались ли жертва и подозреваемый.

На этом этапе, дамы и господа присяжные, опускайте занавес: дело пустое, освобождайте подсудимого. Специалисты обычно торопятся сделать это. Некоторые даже пробуют представить себе, что наши предки могли обосноваться на полностью заброшенных территориях, свободных от человеческого присутствия на протяжении сотен, а то и тысяч лет… Невозможно узнать, было ли совершено убийство или геноцид, потому что археологически этого просто‑напросто не видно. Идеальное преступление. Конечно, причина преступления очевидна – упростить колонизацию, – но где орудие преступления? Даже телá жертв никогда не были найдены. И алиби у подозреваемого замечательное: физическая встреча между двумя человечествами не может быть точно доказана ни на одной европейский территории.

Но не будем заблуждаться, это тройное оправдание не работает. Оно говорит не о действительных фактах, а о плохом качестве археологических данных, которыми мы располагаем, о событиях, произошедших 44 тысячи лет назад.

И все же, можно ли считать, что колонизация европейского континента людьми разумными стала одновременно и причиной, и самим процессом вымирания целого человечества?

Этот вопрос нельзя обойти на основании имеющихся знаний. Похоже, на самом деле, если присмотреться с помощью новейших методов, археологические, генетические, а также хронологические данные предоставляют нам инструменты, позволяющие доказать, что встреча все‑таки имела место. Следствие даже может приподнять завесу над особенными отношениями, в которые могли вступать некоторые из этих человеческих групп. Мотив может быть установлен рационально, и алиби начинает рассыпаться…

Остается узнать, что именно произошло. Чтобы максимально приблизиться к действительности, необходимо основываться на как можно более конкретных и точных археологических данных, вести целевые археологические раскопки в долгосрочной перспективе с высоким разрешением. А еще, чтобы ухватить суть, нужно достаточно сильно удалиться от наших собственных умственных конструкций и от привычных схем восприятия, а также тех суждений, что высказывают о неандертальце в просвещенных кругах.

Чтобы добраться до голого неандертальца во всей его красе, надо снять с него без стыда всю мишуру, которую мы так долго на него вешали. А значит, надо вернуться к источникам, с самого начала изучить структуру неандертальских обществ, их ремесла, их решения, их образ пребывания в мире, чтобы переместить их в единые логические структуры, вытекающие напрямую из археологических фактов. Даже когда мы ставим поезд обратно на рельсы, оказывается, что сомнения, вопросы, неуверенность уже настолько тяжелы, что появляется неприятное ощущение, будто создание не поддается анализу и слишком простой категоризации.

А знаем ли мы действительно все места, которые эти популяции могли заселить? Наклоняясь над земными полюсами, мы вдруг выясняем, что ответить на этот простой вопрос – уже удивительно сложное испытание.

Глава 2 Бореальная Одиссея. От народов мамонта до народов кита

Ледяной мир?

Факты представлены. Теперь вы в курсе: тем, кто знает о неандертальце из музейных ящиков, не стоит говорить о нем. Лучше оставить это тем, кто общался с ним близко, бывал на месте его проживания, на диких бесконечных просторах и в пещерных дебрях, где окаменели едва различимые свидетельства его присутствия. Но как раз в ящике начинается одна из первых историй, которую я хочу вам рассказать. История, привязывающая меня к этим древним, вымершим обществам, началась в одном из ящиков, хранящихся в одном из зданий Уральского отделения Российской академии наук, в городе Сыктывкаре столице Республики Коми – на северо‑восточном краю Европы. Все археологические местоположения, рассказывающие нам о первых населениях Арктики и Субарктики, были открыты на огромных территориях России. И я начал искать неандертальца… прямо на Северном полярном круге. Какая странная идея.

И я начал искать неандертальца… прямо на Северном полярном круге. Какая странная идея.

Хотя сходные с полярными климатические условия лучше всего характеризуют среду, в которой развивались неандертальские общества в европейских континентальных пространствах, в ранних климатических архивах возрастом около 100 тысяч лет есть признаки мирового теплого климата и гораздо более благоприятных условий: когда погода на протяжении десятка тысячелетий была гораздо теплее сегодняшних земных температур. Еще до прихода льда и формирования обширных травяных степей, сотню тысячелетий назад на территории теплой Евразии расстилался огромный первозданный лес, необъятный, безграничный, в котором не было срублено ни одного дерева… Эти невероятные объемы выходят за рамки воображения, и скоро мы, чтобы согреться, вместе заглянем к этим лесным народам, неандертальцам, которых ученые только начинают по‑настоящему распознавать.

Но в интересующий нас момент Евразия была покрыта льдом, и неандерталец на протяжении десятков тысячелетий, вплоть до своего вымирания, жил в условиях Арктики. Археологические исследования в русской тайге доказывают, что несколько очень редких обществ палеолита заселили арктические территории в то время, когда вся планета находилась в ледниковом периоде.

Во время этой климатической фазы общие земные температуры резко упали. На протяжении нескольких десятков тысячелетий три скандинавские сестры – Норвегия, Швеция и Финляндия – были покрыты мощным ледниковым куполом. В самые холодные периоды фронт этих огромных ледников расширялся и накрывал почти всю Великобританию и Ирландию, оставляя свободной от ледяных объятий только южную окраину Британских островов. Уровень океана был тогда гораздо ниже, так как огромное количество воды замерзло и образовало эти ледники. Ла-Манш был не проливом, а широким ущельем, где река Манш вливалась в Атлантический океан гораздо западнее, между сегодняшней Бретанью и Корнуоллом.

Не исключено, что популяции людей времен палеолита набрались храбрости, чтобы посетить просторную ледяную Северную Европу, но археологических доказательств этого предположения на сегодняшний день нет. Удивительно, но немного восточнее, за полярным кругом, на территории нынешней Республики Коми, ледникового покрова в это время не было. Хотя огромная река Печора, которая впадает на севере в Северный ледовитый океан, все же какое‑то время была заблокирована льдами, образуя гигантское озеро. Но лед не выдержал и уступил колоссальному давлению водяных масс, навсегда освобождая эти полярные территории, которым не суждено было заледенеть, как и сибирским бореальным пространствам. Как объяснить, что на этих континентальных пространствах, которые сегодня считаются одними из самых холодных полярных регионов Северного полушария, во время последнего ледникового периода не развилось покровное оледенение? Похоже, что ответ на этот парадоксальный вопрос очень прост. Мощные ледники, покрывавшие Европу от Ирландии до Финляндии, создавали настоящий естественный барьер, отделяющий континентальные полярные земли от Атлантического океана. Осадки, приходящие по большей части с Атлантики, собирались в этих обширных ледниках и не переходили за эту огромную ледяную границу.

Полярный климат большого евразийского Севера был тогда очень холодным, но очень сухим и свободным от ледяного покрова. К тому же на этих землях в теплый сезон складывались условия, благоприятные для жизни. В Европе и Сибири обитало множество хоботных и копытных животных, создавших особенную среду, которую мы сейчас называем мамонтовыми степями.

Жить в холоде, жить за счет холода

Инуиты говорят: холод – не трудность для человека. Доступ к белкам и к животным жирам, главному питательному ресурсу, – один из важнейших факторов, ограничивающих человеческую экспансию. Между прочим, наше тело не слишком чувствительно к холоду, когда он сухой, а как раз сухой, вернее, даже очень сухой, холод характеризует эти евразийские полярные пространства последнего ледникового периода.

По ощущениям, в наши дни холоднее в феврале в Санкт-Петербурге в –16 °C, чем в Сибири в –30 °C. Мои исследования в полярной зоне заставили меня поэкспериментировать с реакцией моего собственного обмена веществ, когда на протяжении нескольких недель я жил там при температуре –25 °C. Чуть меньше чем через десять дней я обнаружил, что больше не страдаю от холода и могу целый день ходить по тайге, забывая о нем. Мой обмен веществ очень быстро перестроился, и от холода даже становилось приятно. Удивительно другое. Когда я участвовал в нескольких экспедициях при ужасной жаре, в Сахеле, в пустыне Гоби, на Африканском Роге, я практически не потел: мое тело так устроено. А тут в феврале, на европейских полярных пространствах, после дня ходьбы по снегу, когда я возвращался в квартиру, где было 18–20 градусов тепла, я потел до кончиков пальцев! Мой метаболизм перестроился на температуру –25 °C, мне было комфортно, а привычная до этого теплая атмосфера стала для меня баней. Этот удивительный факт приспособления моего тела весьма меняет наш взгляд на человеческую экспансию в северные просторы.

По ощущениям, в наши дни холоднее в феврале в Санкт-Петербурге в –16 °C, чем в Сибири в –30 °C.

Даже у очень хороших исследователей можно прочесть, что само заселение средних евразийских широт популяциями, вышедшими из африканских сред, уже, вероятно, говорит об их технологических и общественных способностях приспосабливаться посредством разработки технической защиты от холода и создания крепких связей взаимопомощи. Получается, что именно благодаря техническим разработкам и особенной общественной организации наши предки смогли освоить среду с одним из самых суровых климатов нашей планеты. Эти теории подразумевают, что главными были изобретательские способности и человеческие стратегии при метаболизме, естественно настроенном на тропические регионы. Скорее всего, это узкое представление, не считающееся с удивительными биологическими качествами человеческого метаболизма. И, скорее всего, это мировоззрение ошибочно и не позволяет нам понять ни нашу биологию, ни точную организацию этих далеких обществ палеолита. Несмотря на то что эти взгляды изначально научные, мы остаемся узниками наших собственных представлений о мире и о человеке. Эти взгляды говорят больше не о далеких доисторических обществах, а о нас самих, обитателях современного Запада, и о нашей неспособности воспринять действительность, радикально отличающуюся от нашей. Однако на этой основе в начале 2000‑х были построены разные теории о вымирании неандертальцев. Не найдя следов неандертальских поселений выше 55‑й северной параллели, исследователи предположили, что эти европейские популяции не смогли приспособиться к высоким широтам, поскольку были ограничены технологиями или неспособны выстроить связи взаимопомощи, необходимые для выживания в экстремальной среде. Неандертальцы якобы смогли занять только средние широты и не справились с климатическими изменениями, которые повлияли на их поселения в последние тысячелетия их существования. Отсюда следует, что причиной вымирания популяций неандертальцев были климатические изменения и неспособность адаптироваться к новым жизненным условиям. Многие гипотезы о вымирании строятся на совмещении разных факторов, потому что ни один из них сам по себе не может объяснить исчезновение целого человечества. Гипотезы об этом таинственном вымирании систематически строятся на совокупности экологических факторов, но очень мало принимают во внимание, не учитывают впечатляющую экспансию человека разумного на евразийском пространстве. Взятые по одному или в совокупности, эти предположения кажутся довольно хрупкими. Кто может действительно поверить, что неандерталец растаял, как снег на солнце? Данные о заселении очень высоких широт прямо ставят под сомнение климатические теории и вопрос об адаптивных ограничениях человеческих популяций.

Вим Хоф зимой 2007 года прошел полумарафон (около 21 километра) по полярному кругу босиком и в шортах.

Обмен веществ человекоподобных организмов в случае климатических изменений реагирует иначе, нежели растительный. Доказано опытным путем, что человеческие тела умеют замечательно приспосабливаться к любому климату нашей планеты. Вопрос столкновения архаических человеческих народов с полярными средами касается не только нашего взгляда на вымершие человечества, но и нашего представления о нашем собственном человечестве и его адаптивных способностях. Этому учит Вим Хоф, «Iceman» («ледяной человек»), как его прозвали англосаксы… Вим Хоф зимой 2007 года прошел полумарафон (около 21 километра) по полярному кругу босиком и в шортах. Несколько месяцев спустя он начал восхождение на Эверест со стороны Тибета без какой‑либо экипировки, защищающей от холода^[2]. Вим Хоф теперь настоящий объект для исследования человеческого обмена веществ. Одно из учений Вима Хофа – а ведь он не супергерой, он простой человек – гласит, что человеческое тело замечательно приспосабливается к холоду и что наши метаболические процессы, вероятно, никак не определены нашим африканским и тропическим биологическим происхождением. Мы снова в плену наших представлений, фантазий и страхов. Они все естественны, конечно, но зачастую не выдерживают экспериментальной проверки.

Палеолитическим обществам, вероятно, не понадобились замечательные технические или социальные способности, чтобы пережить столкновение со всеми биотопами планеты. Их тела и так неплохо с этим справлялись…

Лицом к лицу с необъятными полярными пространствами

Обширное полярное пространство во всем его разнообразии – замечательная точка отсчета для изучения организации и структуры далеких палеолитических обществ. В 2006 году я решил поехать в Западную Сибирь на Северный археологический конгресс, чтобы представить там свои исследования о последних неандертальских обществах. Это приключение привело меня на несколько лет на склоны Полярного Урала, где я шел по следам самых первых северных народов. Сегодня в диких просторах приполярной тайги можно встретить затерянные жилища и бывшие исправительно‑трудовые лагеря. Здесь очень кстати нашла убежище некая меланхолия славянской души, замкнутой в бетонных стенах многоэтажек, павшей среди огромных промышленных развалин – ржавых трупов советских идеалов. Эти железокаменные каркасы мне совсем не понравились, но в них живет глубокая человечность, трогательная, потрясающая. Я тоже хотел прочувствовать ее, тем более что меня всегда тянуло в тайгу.

Так был ли неандерталец полярным созданием? Промучился ли он бóльшую часть своего существования от холода последнего ледникового периода? Зачем последние общества палеолита приходили в полярную зону на протяжении самых суровых климатических фаз, зафиксированных на Земле за последний миллион лет?

Величайшие российские специалисты по изучению северных обществ собрались тогда на несколько дней в Ханты-Мансийске, в Западной Сибири, на этот конгресс. Был конец сентября, и первый снег начал покрывать берега Оби, одной из огромных северных рек самого что ни на есть сибирского масштаба. Ничего в этих пейзажах не напоминало мне о привычной Западной Европе. Обь пересекает всю Сибирь, с юга до севера, и один ее водосборный бассейн покрывает территорию в три миллиона квадратных километров, почти столько же, сколько бассейн самого Нила, самой длинной реки в мире, эквивалент более пяти Франций… Но эти огромные размеры дают точное представление об огромных диких землях, которые рождаются на европейских склонах Урала и умирают лишь на далеких берегах Американского континента.

Советские ученые в середине XX века разработали инновационную школу палеолитической археологии, выстроив исследовательские стратегии, гораздо позже позаимствованные исследователями из Восточной Европы, в частности Андре Леруа-Гураном, человеком редких умственных способностей, чьи интересы одновременно охватывали археологию, этнологию и философию. Леруа-Гуран был глубоко впечатлен масштабными археологическими исследовательскими программами, разработанными в Советском Союзе. Обширные территории бывшего СССР покрыты лёссом, мощной толщей суглинисто‑супесчаного грунта, нанесенного ветрами, в котором очень быстро окаменели и хорошо сохранились жилища охотников палеолита. К этим огромным потенциальным археологическим источникам советские ученые применили смелые методы щедрого снятия первых слоев, открывая сразу, так, будто охотники палеолита только что ушли, палеолитические уровни, усыпанные орудиями из кремня, местами застрявшими в настоящих грудах мамонтовых костей. Эти советские исследовательские программы оставили глубокий след в мировой археологии, несмотря на то что они сами больше не подстегиваются мегаломанией советской власти.

В наши дни российская наука, унаследовавшая это исключительное достояние, остается по‑прежнему динамичной, но археологам тяжело осилить эту задачу. Как полноценно и бережно управлять наследием, разбросанным от Европы до Америки? Россия – неоспоримо самая большая страна в мире, ее население, которое всего лишь в два раза больше населения Франции, располагает ¹/₈ частью мировых земель. Эта территория в два раза больше территорий любой из других больших стран: Канады, США, Китая. Представьте себе, что половина этих земель покрыта бескрайними первозданными лесами. Российская тайга составляет около четверти мировых лесных массивов и считается самым большим диким лесом на планете, оставляя далеко позади тропические экваториальные чащи. Современные жители Сибири обитают преимущественно в нескольких больших городах, похожих на человеческие колонии в океане зелени. Сибирь, особенно ее приполярные земли, вместе с Антарктикой, представляют собой теперь последние дикие места на планете. Сохранился для нас нетронутым и Дальний Восток, как когда‑то огромный американский Дальний Запад.

Бег против времени

Как на этих необъятных просторах управлять колоссальным археологическим наследием, зарытым под бесконечным лёссом? В северных широтах остатки древних поселений сохранялись в вечной мерзлоте на протяжении тысячелетий. Но сейчас климат этих широт драматически меняется прямо у нас на глазах: земля тает, являя свои археологические сокровища.

Спустя тысячелетия плоть, дерево, кожа, ткани, плетеные и вязаные изделия, сети вновь подвергаются естественному процессу гниения, от которого они были защищены с древности. Если редким жителям сибирских земель, звероловам и оленеводам Великого севера, легко распознать мамонтов и носорогов, то с останками охотников палеолита труднее… Невероятно, но самые прекрасные открытия здесь делают дети, ностальгически играющие на берегах рек, или талантливые скульпторы, ищущие бивни мамонтов. Прямо на берегу ручьев и в болотах они торчат из еще не вполне растаявшего доисторического льда. Приостановление хода времени, произошедшее благодаря заморозке, распространяется не только на дикую фауну, но и на человеческие останки. Вероятно, что эти тела палеолита уже показались изо льда, возвращаясь к разложению. Можно также допустить, что какое‑то количество этих тел из далекого палеолита уже нашли местные жители и что их уже достойно похоронили прямо там или на ближайшем кладбище. Если это так, то лежат они теперь под крестом из ели или лиственницы…

Таяние вечной мерзлоты обнажает спрятанные до сей поры археологические памятники, но одновременно влечет их быстрое и неизбежное разрушение.

Размораживание таежных земель, законсервированных льдом с поры последнего ледникового периода, приводит нас к жестокому парадоксу. Таяние вечной мерзлоты обнажает спрятанные до сей поры археологические памятники, но одновременно влечет за собой их быстрое и неизбежное разрушение. На обширных северных землях объекты остаются невидимыми, покрытые толстым слоем лёсса, обычно достигающим десятиметровой толщины. В отсутствие дорог к ним невозможно доставить землеройные машины, экскаваторы и бульдозеры. Часто за новые находки можно благодарить могучие сибирские реки. Течение высвобождает из берегов кости и кремни, которые уносятся потоком вниз по склону к краю русла реки, обнажая находки, которые были недоступны на протяжении десятков тысяч лет. Но в тот момент, когда объекты обнажаются, у них остается всего несколько сезонов перед тем, как мощное течение огромных рек унесет их: иногда это весьма зрелищно. Мои русские коллеги испытали это на себе. Их экспедиция воспользовалась несколькими неделями хорошей погоды на севере Сибири, чтобы высвободить замечательные артефакты, застывшие во льду около 30 тысячелетий назад. Памятник был открыт эрозией берегов реки Яны в Восточной Сибири и находился на высоте нескольких метров над берегом. Вернувшись после обеда, они обнаружили, что место раскопок просто исчезло. Куб замерзшей земли, 20 на 20 метров, только что обрушился целиком в воду.

Таким образом, археологи должны бежать впереди времени и проводить исследования в экстремальных условиях. Полярные находки полностью изолированы от человеческого присутствия. Ничего не дается просто. Попасть на раскопки можно только на лодке или вертолете. Надо спать в палатках, находить общий язык с местной дикой фауной – волками и медведями, чтобы за короткий теплый летний период попробовать извлечь древние артефакты. Но эти находки торчат в замерзшей земле, и их нельзя просто вытащить с помощью металлических инструментов: надо растапливать лед. Обычно их или обливают водой под сильным напором^[3], или… деликатно поливают из чайника теплой водой, чтобы высвободить археологические сокровища. В этих северных широтах работать тяжело, несмотря на то что глобальное потепление климата сделало некоторые археологические объекты более доступными.

Вот так и выражается археологический парадокс: одни и те же процессы размораживания земли дают возможность вычислить и добраться до ранее недоступных археологических объектов, но одновременно доводят их до неизбежного разрушения. Не на протяжении века или десятилетия, а практически на наших глазах, в прямом эфире. За всем диким сибирским пространством невозможно следить одновременно. Сезон за сезоном разрушение этого наследия становится повседневностью, перед которой мы должны признать свое бессилие. Палеолитические популяции арктических зон остаются лишь очень поверхностно доступными для нас.

По следам первых полярных народов

Представьте себе, что, несмотря на былые темпы развития советской археологии, сегодня на планете признаны всего три арктических археологических ансамбля давностью более 20 тысяч лет. Все эти три местоположения находятся на территории современной России. Два из них были найдены на европейском северном пространстве, недалеко от западных склонов Полярного Урала. Самое древнее, Мамонтовая Курья, возрастом 40 000 лет, находится как раз на арктическом полярном круге. Там было обнаружено всего семь орудий из обработанного камня и удивительный бивень мамонтенка, покрытый сплошной резьбой по всей длине. Надрезы глубокие и сделаны каменным орудием. Предмет остается загадкой, и точно такие же следы в евразийском палеолите более нигде не встречаются. Являются ли они узорами, насечками отсчета или просто следами от разделки туши? Трудно ответить на эти вопросы или придать этой находке действительно изобразительную ценность. На полярном круге объект доступен археологам лишь несколько недель, а в некоторые годы вообще всего несколько дней в году, когда уровень реки Усы достаточно низок, чтобы подобраться к остаткам. Раскопки скрываются под 18 метрами отложений, но размытые течением берега дают доступ к этим доисторическим остаткам всего лишь после выгребания 4–5 метров песка. Тогда появляются предметы и кости, оставленные 40 000 лет назад жителями палеолита.

Масштабные археологические экспедиции позволили освободить 50 квадратных метров этой древней земли, но было обнаружено всего лишь семь несчастных орудий из обработанного кремня, сланца и кварцита. Эти рукотворные изделия были в большинстве случаев найдены вместе с остатками мамонтов, но несколько костей принадлежали оленям, волкам и лошадям. Вероятно, первые полярные популяции охотились на особей этих четырех видов, но костей недостаточно, чтобы утверждать, что они все действительно были оставлены этими людьми после охоты на берегах реки Усы. Практически ничего более невозможно сказать об этом загадочном изначальном народе на Крайнем Севере Европы. Анализ этих слишком редких предметов, сотворенных руками доисторических людей, не позволяет определить с уверенностью, были ли эти палеолитические ремесленники наследниками древних техник неандертальца, или артефакты оставили люди современного типа, колонизировавшие полярное пространство практически одновременно с остальным европейским континентом. Где‑то здесь около 40 тысяч лет назад эти две популяции, возможно, встретились в Европе. Теперь необходимо рассмотреть два других поселения полярного евразийского пространства, чтобы попытаться дополнить наше понимание динамики заселения северных просторов. Но, прежде чем перейти к двум оставшимся древним стоянкам полярного палеолита, следует обратить внимание на несколько других удивительных следов человеческого присутствия на Дальнем Севере. Следов, которые могли бы передвинуть эту колонизацию на восемь тысячелетий до Мамонтовой Курьи. Могли ли люди действительно перебраться через Арктический полярный круг гораздо раньше этого знаменитого сорокового тысячелетия?

Невидимые полярные охотники сорок восьмого тысячелетия

Существуют всего три полярных древних объекта, предоставляющих нам предметы, сотворенные рукой человека. Но в 2016 году американский журнал Science объявил об обнаружении скелета мамонта со следами каменных орудий. Мамонт был найден на полуострове Таймыр в каких‑то 600 километрах севернее полярного круга. Полуостров Таймыр находится по ту сторону Уральских гор, на Крайнем севере Сибири. Это самый северный регион Евразии, и его площадь больше всей Скандинавии. На полуострове живет несколько десятков тысяч человек, преимущественно собранных в нескольких шахтерских городах, выросших из земли во времена СССР: бетонных островках, затерявшихся посреди бескрайней тайги и тундры. Остальная территория полуострова населена несколькими тысячами людей, разбросанных по этому огромному пейзажу. Долганы, нганасаны, ненцы – кочевники, в основном занимающиеся охотой и оленеводством, живущие в чумах, конических разборных жилищах из жердей и шкур. Это преимущественно нетронутые земли, в археологическом плане тоже, а мамонт, интересующий нас, был найден случайно Евгением Солиндером – школьником, гулявшим по берегу реки Енисей. Енисей берет свои истоки в Монголии. Он пересекает всю Сибирь и впадает на каких‑то 5000 километров севернее в полярные моря. Как и Обь, Енисей по‑сибирски необъятен. Остатки мамонта лежали в нескольких сотнях метров от полярной метеостанции Сопочная Карга. Сразу была организована археологическая экспедиция, которая смогла откопать всего толстокожего, вытащив его из земли цельным блоком и отослав в замороженном виде спецсамолетом в Петербургский зоологический институт Российской академии наук РАН. Мамонт оказался замечательно сохранившимся экземпляром, на котором еще находились остатки шкуры и шерсти. Анализ остатков явно показал следы, нанесенные человеческими каменными орудиями. Присутствовали следы убоя животного и срезания его плоти, в том числе его языка – этот обычай хорошо задокументирован, кстати, у разных народов охотников палеолита в более южных евразийских регионах. Но ни одно орудие, ни один след этих охотников не были найдены вокруг скелета. Судя по радиоуглеродному анализу, мамонту как минимум 48 000 лет.

Получается, что самые северные пространства планеты были заселены раньше самых важных этапов заселения высоких евразийских широт человеком разумным.

Это удивительное открытие доказывает, что люди жили на Крайнем Севере далеко за полярным кругом в эпоху, когда человек разумный еще даже не начал колонизировать Европейский континент^[4]… Нам неизвестен ни один археологический памятник такого возраста в арктической зоне ни в Сибири, ни в Европе. Никак не объяснить здесь эти кости, оставшиеся после охоты. На сегодняшний день археологические следы этих далеких полярных популяций остаются абсолютно невидимыми. Ни одного орудия из обработанного камня, ни любого другого материального доказательства присутствия этих первых северных народов – они остаются археологической загадкой. Скелет мамонта свидетельствует о полярной охоте популяции людей, полностью неизвестной научному сообществу.

Тем не менее на 2000 километров восточнее волчьи плечевые кости были найдены за полярным кругом, в Якутии, на берегах одного из притоков реки Яны. Анализ костей показывает, что ранения нанесены рукотворным оружием: кольями, копьями или стрелами. Но волк не умер от ран и смог убежать. Возраст одной кости левой передней лапы абсолютно совпадает с возрастом костей мамонта, убитого на Таймыре, и является результатом охоты, происходившей 48 тысяч лет назад. Но это опять далеко на севере, а также… на востоке. Наш бедный сибирский волк всего лишь в 2000 километров от Америки, на таком же расстоянии, которое его отделяет от таймырского мамонта… Получается, что самые северные пространства планеты были заселены очень давно, потенциально раньше самых важных этапов заселения высоких евразийских широт человеком разумным. Мы видим здесь следы этой охоты, но не находим ни единого орудия, прямо свидетельствующего об охотниках.

Тем не менее волк был найден в нескольких километрах от реки Яны на месте, где было обнаружено последнее из трех полярных открытий, документированных на Земле ранее 20 тысяч лет назад. Речь идет о раскопках Янской стоянки, также известной как Яна RHS.

Неизвестная северная цивилизация, застывшая во льду

RHS по‑английски расшифровывается как Rhino Horn Site (Участок с рогом носорога) – одно из первых открытий, давшее возможность исследовать эти неожиданные археологические ансамбли. Здесь, в 500 километрах севернее полярного круга, группа Владимира Питулько обнаружила остатки палеолитических стоянок, которые были заключены во льдах на протяжении 30 тысячелетий. То есть, к сожалению, это на 15 или 20 тысячелетий позднее изящных свидетельств полярных заселений, которые демонстрируют скелеты мамонта и волка.

Владимир Питулько исследует поселения севера Сибири благодаря масштабным экспедициям по всему северо‑востоку Сибири, позволившим обнаружить полярные объекты с технологиями, совершенно несовместимыми с уже знакомыми нам на средних евразийских широтах. Янская стоянка – это удивительное открытие, невероятно богатое с археологической точки зрения, счастливая случайность в его исследованиях. Она располагается в дельте Яны, скромной сибирской реки, с бассейном всего лишь в два раза больше чем у Луары. А главное – длина этой реки всего 872 километра и она не имеет прямого сообщения с пространствами Южной Сибири, так как ее источники сами находятся в субарктической зоне.

При раскопках Янской стоянки обнаружены десятки тысяч орудий из обработанного камня, а также много очень изысканных произведений искусства из мамонтовых бивней, показывающих большое мастерство в обработке и использовании этих материалов. Ученые откопали полторы тысячи бусин, высеченных из бивней, лисьих клыков и оленьих резцов. Также были найдены скульптурные, вырезанные из оленьих рогов маленькие фигурки, изображающие животных. Настоящие квадратные чашечки из мамонтовых бивней с тонкой резьбой, а также браслеты и украшения, опознанные как головные уборы и диадемы. Эти предметы весьма тонкой работы были найдены в изобилии; некоторые их них украшены изящными геометрическими узорами.

В Мамонтовой Курье обнаружено всего семь рукотворных предметов, каменных орудий возрастом 40 тысяч лет, а на Янской стоянке собраны полные ящики с тысячами изделий, показывающих совершенное мастерство в обработке всех видов сырья, от бивней до кремня, а также рогов оленя или носорога. Таким образом, на северных просторах обнаружилась развитая полярная культура, совершенно освоившая свою особенную среду и ранее не знакомая археологам. А 30 000 лет назад охотники эксплуатировали богатую природную среду, в которой водились мамонты, шерстистые носороги, бизоны, олени, бурые медведи, волки, росомахи, овцебыки, лошади, песцы, зайцы и белые куропатки. По всей очевидности, посреди ледникового периода эти народы Крайнего Севера не то что выживали, а полноценно жили за счет окружающей их среды, которая нам кажется экстремальной, а на самом деле была замечательно богатой. Раскопки также обнаружили тысячи останков зайцев, что говорит о том, что на них систематически ставили ловушки. Их скелеты были свалены в кучу, их не употребляли в пищу! Янский народ явно не проявлял никакого интереса к заячьему мясу и использовал только шкурки, мягкие, теплые, но такие непрочные. Жан Малори, французский полярный исследователь, живший в Гренландии с инуитами в Туле в 1950‑х годах, рассказывал, что маленькое сообщество, в котором он провел несколько сезонов, могло добывать до полутора тысяч зайцев каждый год только из‑за шкурок, находя заячье мясо безвкусным. С разницей в несколько тысячелетий полярные вкусы и обычаи абсолютно совпадают…

Тундростепи, лишенные деревьев, заставили древних людей приспособить свои технологии к отсутствию древесины, важнейшего материала, применяемого по всей Евразии на протяжении сотен тысяч лет для производства охотничьего оружия: копий, дротиков, а позже и стрел. Древки для оружия – ценное приспособление, абсолютно необходимое для охоты на оленя, лошадь, бизона, живших на полярных просторах. На Янской стоянке дерево ловко заменено бивнем. Охотники забивали мамонтов преимущественно для добычи их бивней. За исключением языка мамонта или мяса мамонтенка, которое, по‑видимому, мягче и вкуснее, мясо убитых толстокожих, похоже, их не интересовало. И особенно янские охотники специализировались на самках. Почему? Потому, что их бивни гораздо прямее бивней самцов. Люди все время добывали эти большие, не столь изогнутые бивни, чтобы использовать их как костяные основания для дротиков, столь нужных им для охоты; изготовить их из чего‑либо другого на северных просторах было невозможно.

Возможно, варианты генов древних северных сибиряков, унаследованные от неандертальцев, славящихся своей биологической устойчивостью к холоду, могли стать преимуществом в их успешном освоении Севера.

Кто эти жители Крайнего Севера? Просмотрев все археологические коллекции, мы можем без сомнений установить происхождение этих народов: эти технологии совершенно современны и по сей день остаются исключительно свидетельствами нашего биологического вида. Да, конечно, они кажутся необычными и очень мало совпадают с нашими знаниями о более южных народах палеолита в Сибири или даже в Европе, но эти технологии, эти знания легко узнаваемы, они однозначно принадлежат человеку разумному. Всё здесь носит отпечаток современных обществ: фигурки, узоры, дротики из бивней мамонта, даже миниатюрные швейные иглы. Такие тонкие технологии были необходимы для изготовления теплой, прочной и непромокаемой одежды. И, тем не менее, хотя эти знания принадлежат людям современного типа, присмотревшись, мы обнаружим, что их технологии все‑таки сильно отличаются от того, что мы знаем о более южных популяциях: некоторыми узорами, но, прежде всего, точными техническими прикладными знаниями этих ремесленников.

На Янской стоянке год за годом были раскопаны обширные площади с целью разгадать эту таинственную полярную популяцию. Ученым удалось найти два человеческих молочных зуба. Они сразу же запросили их генетический анализ. Эти зубы, сохранившиеся на протяжении 30 тысячелетий в замерзшей земле, продолжали содержать большую часть генетических данных. Анализ ДНК показал, что они действительно принадлежали группе современных людей, но из ранее не известной популяции. Эта северная ветвь человечества четко отличается от других палеолитических популяций, уже определенных генетикой. Генетики назвали вымерший народ «древними северными сибиряками». В их геноме также прослеживается некоторая неандертальская примесь, как у всех современных евразийских народов, но цепочки неандертальской ДНК гораздо длиннее, чем у нынешних людей, а это значит, что встреча между этими двумя популяциями случилась незадолго до времени заселения Янской стоянки. Она могла произойти от 80 до 100 поколений до рождения детей, потерявших молочные зубы на стоянке. И удивительным образом древние северные сибиряки не показывают никакого смешения с денисовскими людьми, еще одним вымершим человечеством, двоюродными братьями неандертальцев, найденными и определенными в южных сибирских горах на Алтае. При этом генетические следы денисовских людей есть у большинства современных народов от Юго-Восточной Азии до Австралии.

Происхождение древних северных сибиряков столь же туманно, как и их судьба^[5], но перед колонизацией полярных земель или даже, может быть, во время заселения предки этих таинственных популяций пересеклись с неандертальцами. Они несли в себе «генетическую память» этих вымерших людей. Метисация с неандертальцами вкупе с отсутствием денисовских генов может означать, что эта встреча случилась очень далеко от средних и низких широт Восточной Азии, где гены денисовцев до сих пор широко распространены. Значит, это было гораздо западнее, ближе к Европе и потенциально севернее, ближе к полярным землям, которые эти народы очень быстро заняли и освоили^[6]. Возможно, варианты генов древних северных сибиряков, унаследованные от неандертальцев, славящихся своей биологической устойчивостью к холоду, могли стать преимуществом в их успешном освоении Севера. Но простых биологических показателей, дающих лучшую переносимость холода, недостаточно.

Арктическая окружающая среда очень суровая, как свидетельствует история инуитов, требует, прежде всего, точных знаний об условиях этой среды и четко спланированного использования природных ресурсов в соответствии с каждым временем года. Только понимание особенностей этих высоких широт дает возможность выжить в период длинных лютых полярных зим. Но, к сожалению, на Янской стоянке фауна, извлеченная из вечной мерзлоты, лишена плоти и шерсти. Как это возможно? Ведь эти остатки хранились здесь со времен ледникового периода, и их так тяжело сейчас доставать из замерзшей земли.

Полярный рай?

Благодаря анализу мировых климатических архивов (что касается древних времен, эти архивы добываются из почвы или из ледниковых кернов) мы знаем, что древний климат характеризовался глубокими перепадами температур, которые придавали нашей биосфере размеренный ритм, чередуя теплые и ледниковые фазы.

Причина этих климатических изменений все еще плохо изучена, и их пока невозможно точно смоделировать. На текущем этапе наших познаний мы неспособны предвидеть следующий ледниковый период на Земле. Тем не менее, когда бы он ни наступил, похоже, нам его не избежать: эти естественные циклы включают в себя мощнейшие и быстрые климатические перепады. Сильные колебания могут быть связаны с периодическими изменениями земной орбиты. На протяжении десятков тысячелетий наша планета переживала контрастные климатические фазы, различавшиеся в высоких широтах сильнее, чем в средних и низких, где сегодня живет 99 процентов мирового населения. Мы сейчас находимся в одной из теплых фаз, начавшейся примерно 11 700 лет назад и положившей конец последнему оледенению. Дегляциация происходила в несколько этапов, некоторые из них фиксировали значительные резкие климатические изменения, особенно в Арктике. В Норвегии, как теперь известно благодаря работам местного гляциолога Яна Мангеруда, в начале потепления края больших ледников, заключенные в скандинавские фьорды, отступали каждый год на 160 метров. За десять лет эти обширные тысячелетние ледники отступили, таким образом, более чем на полтора километра… Этот распад ледников можно было наблюдать в масштабе человеческой жизни, она стала конкретным уникальным опытом для немногих людей Севера, физически испытавших изменение своих земель год за годом. Изменение климата было глобальным и повлияло на все мировые экосистемы, спровоцировав повышение уровня моря более чем на 60 метров.

Может ли такое быть, что на этих северных землях теплые периоды были гораздо менее гостеприимны, чем ледниковые?

Сейчас мы живем в межледниковой фазе – голоцене, который в наших широтах предоставляет нам условия, несравнимо более располагающие к жизненному разнообразию, чем на протяжении предыдущих десятков тысячелетий. Тем не менее как раз в начале голоцена климат Земли был еще теплее, чем в последние столетия. И 9000 лет назад летняя температура арктической зоны действительно была гораздо выше нынешней, что спровоцировало массивное таяние вечной мерзлоты в приполярных широтах. В настоящий момент все опять находится в замерзшем состоянии. Поэтому на Янской стоянке из вечной мерзлоты не удалось извлечь никакого органического разлагаемого материала: ни кожи, ни плоти, ни шерсти. Во многих других районах севера Сибири они прекрасно сохранились, время от времени из мерзлоты вытаивают фрагменты и целые туши мамонтов и носорогов с мясом, шерстью и кишечником, еще наполненным их последним обедом. Здесь же этот органический материал был утерян в начале голоцена, когда часть земли полностью разморозилась, предав разложению самые хрупкие археологические свидетельства. В 500 километрах севернее полярного круга зона вечной мерзлоты размораживалась на протяжении нескольких столетий, а потом все опять замерзло благодаря медленному падению глобальной температуры на протяжении более 6000 лет. Сейчас маятник качнулся в обратном направлении из‑за человеческой деятельности, меняющей природные циклы биосферы на наших глазах.

Что же касается точной структуры следующих климатических циклов, действительно предсказуемы только некоторые из их чисто астрономических параметров. Бесчисленные климатические пульсации, которые отразятся на Земле в следующие века и тысячелетия, теперь связаны с человеческой деятельностью, и эти мощные тысячелетние климатические вариации, к сожалению, невозможно смоделировать. А вот в гораздо более мелких временны́х масштабах мы видим, как вынужденно и быстро на наших глазах размораживается полярная зона, освобождая скелеты больших млекопитающих плейстоцена.

Особенно забавно рассматривать фотографии детей инуитов, играющих голышом в иглу. Когда на улице –45 °C, то в иглу при 0 °C действительно жарко.

Стоят перед глазами эти впечатляющие, отлично сохранившиеся тела мамонтов, которые земля сибирского Крайнего Севера обнажает каждый год, но эти дикие просторы освобождают регулярно остатки многих других видов: шерстистых носорогов, овцебыков, бизонов, бурых медведей, лошадей, оленей, песцов, волков… Эти находки свидетельствуют о биологическом разнообразии, превосходящем то, которое наблюдается сейчас на тех же широтах. Причем большим было не только разнообразие, но и плотность популяций этих животных.

Может ли такое быть, что на этих северных землях теплые периоды были гораздо менее гостеприимны, чем ледниковые? Анализ мамонтовых степей показывает необыкновенно обильную среду, создавая странную, почти парадоксальную картину биотопов последнего ледникового периода. Чтобы приютить эту многочисленную арктическую фауну, полярные пейзажи должны были иметь достаточные растительные ресурсы, покрывающие потребности больших травоядных животных. Слон употребляет от 60 до 300 килограммов травы в день, что позволяет представить себе масштаб полярных степей, не зря названных мамонтовыми. Значит, среда была богатой. Очень богатой – злаками, осоками и другими травянистыми растениями, но не только. Анализ древней пыльцы и выделенной из почвы ДНК показал, что весной арктические и субарктические просторы походили на огромные поля цветов с анемонами, маками, лютиками… Эти полярные регионы со стадами крупных травоядных животных тогда сильно отличались от сегодняшних болотистых тундр.

Неужели посреди ледникового периода крайние северные регионы были особенно благоприятны для жизни? Это предположение противоречит интуиции. Уже в более южных широтах теплой Европы ледниковый период ассоциируется с суровым экстремальным климатом. Может ли быть, что развитие человеческих обществ за полярным кругом – показатель существования среды, богатой дичью и особенно располагающей к развитию этих замечательных северных обществ?

Миф, связывающий колонизацию полярных регионов с общественными и техническими достижениями, может оказаться ошибочной общественной конструкцией. Нашей общественной конструкцией. Сложившимся мнением, таким же субъективным и неточным, как наши «жарко» и «холодно». Особенно забавно рассматривать фотографии детей инуитов, играющих голышом в иглу. Когда на улице –45 °C, то в иглу при 0 °C действительно жарко. Как такое может быть? Человеческое тело – не термометр, а замечательная машина, которой достаточно нескольких дней, чтобы приспособиться к новой окружающей среде. Это вовсе не поэтический образ, воспевающий удивительные адаптивные возможности, свойственные большим обезьянам, которыми мы являемся. И это не просто слова: каждый из нас может на себе прочувствовать бессознательную саморегуляцию собственного тела.

Убежище на краю света?

Эти рассуждения погружают меня в воспоминания о событиях февраля 2007 года, когда я изучал материалы научного центра Академии наук в Сыктывкаре, столице Республики Коми. Я говорил в начале книги о том, как открытие одного ящика привело меня в эту область исследований. Ну вот, как раз тогда это и случилось. Этот ящик содержал коллекции с Бызовой стоянки, третьего и последнего древнего полярного местонахождения, обнаруженного на Земле, которое мы еще не обсуждали.

Бызовая стоянка возвращает нас на западные склоны Полярного Урала, на самый край Европы. После моего выступления на сибирской конференции 2006 года меня пригласили поработать над коллекциями палеолита европейского Крайнего Севера. Эти археологические коллекции были собраны благодаря исследованиям Павла Павлова, ученого из Уральского отдела Российской академии наук. Павлов на протяжении нескольких лет возглавлял археологические экспедиции на западном склоне Урала к северу от полярного круга. Они позволили собрать первые невероятные данные о заселении северной оконечности Европы. Эти данные совсем не вписывались в наши знания о палеолитических популяциях того же периода, известных в Европе на более южных широтах. Коллекции, собранные за эти годы исследований, хранились в Республике Коми. В Евразии в полярных широтах расположены четыре страны: скандинавская троица – Норвегия, Швеция, Финляндия – и огромная Россия, в состав которой входит множество автономных республик, в том числе такие северные, как Саха, Карелия, Коми, чьи названия уже звучат как приглашение в путешествие…

Немногим хорошо известна Республика Коми… Это маленькая территория чуть больше Германии на просторах великой России, пересеченная Северным полярным кругом. Республика Коми в основном покрыта обширным первозданным лесом. Это самый большой европейский лес, оставшийся в диком состоянии и признанный по этой причине объектом всемирного наследия ЮНЕСКО. Столица Республики, Сыктывкар, находится в тысяче километров на северо‑восток от Москвы, и насчитывает немногим более 200 000 жителей. Земли эти в силу их расположения на северо‑восточном конце Европы на протяжении всей истории всегда оказывались вне больших торговых путей, которые на западе Евразии пролегали в основном в южных широтах Европы, по Средиземному морю и на Ближнем Востоке.

Эта слепая зона европейского континента издавна находилась под влиянием Сибири и севера. Она явно демонстрирует то, что лингвисты, социологи или антропологи называют периферической зоной: пространство, отдаленное от больших торговых путей, сохранившее не только старинные структуры речи, но и некоторые культурные и технические традиции, которые давно исчезли в других местах. Таким образом, в археологических коллекциях этого северного края можно встретить ремесленные средневековые изделия, похожие на доисторические. Например, изумительные костяные гарпуны с зубьями, созданные в XII веке. Их форма и техника обработки отчетливо напоминают технологии, которые в остальной Европе перестали использовать как минимум 4000 лет назад, когда им на смену пришли быстро освоенные способы обработки металла. Такие костяные гарпуны распространены в ту же эпоху по всей Сибири, а также очень хорошо известны у инуитов. Наши полярные французские исследователи Поль Эмиль Виктор и Жан Малори наблюдали их использование еще в середине прошлого века.

Некоторые древние традиции, преодолевшие тысячелетия, на самом деле сохраняют память об уникальных технологиях, которыми мы разучились пользоваться. Наше собственное техническое развитие сопровождается безвозвратной потерей ценнейших знаний.

История, традиции, техники, знания не подчиняются никакой универсальной кривой. Они всегда вплетаются, в первую очередь, в местные процессы развития или становятся их результатом. Археолог может лишь отобразить традиции и технологии и проанализировать их эволюцию во времени. Эти традиции никогда не распространяются одинаково по всему континенту. Они опявляются раздробленно, в отдельных местностях, а некоторые технологии даже могут прорываться сквозь время, вопреки прогрессу, который в иных местах привел к потере красивейших форм традиционных ремесел. Это не значит, что народы, сохранившие эти ремесла, отсталые. На данном этапе очень важно осознать относительность и даже неравномерность понятия технического прогресса. Некоторые древние традиции, преодолевшие тысячелетия, на самом деле сохраняют память об уникальных технологиях, которыми мы разучились пользоваться.

Наше собственное техническое развитие сопровождается, таким образом, безвозвратной потерей ценнейших знаний. И мы оказываемся неспособными оценить по достоинству некоторые древнейшие техники, несравненно превосходящие многие из современных технологий. Эти слова забавны только для циников, беспечно относящихся к положению нашего общества в структуре когда‑либо существовавших на земле человеческих обществ.

В 1950 годах XX века Леви Стросс в потрясающем заключении к своим «Грустным тропикам» пришел к тому же выводу и привел пример техники защиты от холода у полярных народов: «Только в последние годы нам стали известны физические и физиологические принципы изготовления одежды и постройки жилищ у эскимосов и то, как эти принципы, незнакомые нам, а не какая‑либо привычка или особое телосложение, позволяют им выживать в суровых климатических условиях. Они оказались настолько бесспорными, что мы сразу поняли, почему улучшения эскимосских костюмов, предложенные исследователями, оказались бесполезными и даже вызвали обратный эффект. Решение коренных народов было превосходным, и, чтобы в этом убедиться, нам не хватало лишь познать его теоретические основы». Этот пример более высокого, чем наш, уровня технологий термической защиты может быть показательным для всех подобных случаев: как много знаний мы, оказывается, растеряли за все это время. Мы открываем их для себя заново, по чуть‑чуть, во всех технических отраслях: японские сейсмоустойчивые дома матия, сельскохозяйственные технологии с высокой урожайностью, точные прикладные знания о молекулах, вырабатываемых некоторыми растениями. Эти тысячелетние навыки еще остались у некоторых носителей древней памяти и вызывают зависть у крупной фармацевтической промышленности…

Наверное, именно эти мысли о структуре традиционных технологий, их эволюции, их замене пришли мне на ум, когда я открыл этот ящик впервые в феврале 2007 года. Я нашел в нем технически однородную коллекцию: несколько сотен предметов из обработанного камня. Но обработан он был по старинным неандертальским ремесленным традициям, так хорошо мне знакомым! Ящик за ящиком я открывал для себя коллекции Бызовой стоянки, местонахождения, расположенного на полярном круге и точно датированного многочисленными лабораториями возрастом… 28 000 лет.

28 000 лет? Это же просто‑напросто более 14 тысяч лет после исчезновения неандертальских древних традиций во всей Евразии. Элемент за элементом я узнавал технологии, орудия, стиль, умения, характерные для традиций, исчезнувших повсюду с вытеснением неандертальца. Бызовая и Янская стоянки практически одного возраста. Но Янская находится далеко, очень далеко на востоке, располагаясь на тех же полярных широтах, но на 3000 километров восточнее Сибири. Эти памятники объединяет общая хронология, северное положение и большой интерес к использованию мамонтов. Но тысячи, а то и десятки тысяч изысканных предметов, сделанных из материалов животного происхождения, – кулонов, ожерелий, чашечек, дротиков, браслетов, найденных на Янской стоянке, на Бызовой просто отсутствуют. Если мамонты на Янской стоянке почти исключительно использовались из‑за прямых бивней, при этом их мясо в пищу не употреблялось, то в то же самое время в двух тысячах километров, с другой стороны Урала, люди на Бызовой стоянке вовсе не интересовались обработкой бивней, оленьих рогов или костей. Исследование останков мамонтов показало, что на хоботных вели охоту. Анализ скелетов выявил очень четкие следы их эксплуатации: вскрытие грудной клетки, вырезание филейной части; эти разделочные действия показывают, что замечательные травоядные использовались людьми этой стоянки совсем в других целях. В Бызовой вместо интереса к прямым бивням прослеживается интерес к мягким тканям животного.

Скелеты неандертальцев очень редкие и ценные. Большинство из них обнаружены давно, когда методы археологических раскопок в пещерах были основаны на рытье киркой.

Две разные логики, однозначно отличающие Бызовую от ее сибирской сестры – Янской. Что касается каменных орудий, то их легко отнести к большой мустьерской культуре, сложившейся у неандертальцев в Европе на протяжении сотен тысячелетий. Так о чем же говорят эти странные коллекции? О том, что в это время Европа и дальний сибирский север были заняты разными популяциями людей разумных, наследниками разных технических и культурных традиций. Все эти традиции сходятся в особенном отношении к животным, в поиске твердых материалов, от костей до бивней, методично превращаемых в орудия, с вкладыванием в них очень сильных скрытых смыслов. Узоры, украшения и изображения, найденные в Европе, присущи исключительно человеку разумному. Орудия из костей, оленьих рогов и бивней имеют замечательную символику. Украшая себя животными материалами, люди как будто позволяли животным прикрывать и преображать их. Также замечательно то, что охотиться с костяными дротиками – это убивать животное… животным. Эти действия напоминают традиции современных сибирских народов или индейцев прерий: они чувствуют необходимость защиты от духа убитого животного, способного вернуться, чтобы мучить своего убийцу. К этому духу следует обратиться перед охотой, с ним нужно договориться как с другом. И после охоты его тушу нужно успокоить поглаживаниями. Но не думайте, что охотники просят прощения. Они благодарят животное за то, что его плоть накормит их детей, а его шкура согреет их стариков. Волшебная сила его духа опасна, а значит, с ним нужно сотрудничать, сблизиться, так как он теперь стал частью людей. А если убить животное животным, то само животное вовлекается в охоту на себе подобных. Человек чувствует себя частью природной среды, с которой он взаимодействует. Это – анимистические и шаманские конструкты. Из этих жестов и действий людей европейского палеолита вырастают все логические связи современных народов охотников‑собирателей, до сих пор находящихся в естественном общении с природой. Эти тысячелетние закономерности европейских людей совершенно не прослеживаются на Бызовой стоянке, там есть только традиционные неандертальские ремесла совсем другого порядка, традиции, которых в принципе уже не должно существовать в такую позднюю эпоху. Вопрос сохранности неандертальца или, по крайней мере, его традиций, его ремесел позже сорок второго тысячелетия до наших дней много обсуждался за последние 20 лет в научных кругах. Тут и там по всему континенту всплыли неандертальские останки и мустьерские орудия знаменитой материальной неандертальской культуры, которые поначалу были отнесены к чуть более ранним фазам возрастом от 30 до 35 тысяч лет. А потом… Постепенно оказалось, что эти скелеты неандертальцев в Бельгии, Хорватии, Испании, на Кавказе, скорее всего, были не такие поздние и что датировали их ошибочно. Почему такие несовпадения? Скелеты неандертальцев очень редкие и ценные. Большинство из них обнаружены давно, когда методы археологических раскопок в пещерах были основаны на рытье киркой.

За несколько десятилетий вскапывались тысячи кубометров отложений больших европейских пещер, практически раскопки велись в промышленных масштабах. В этих экспедициях были обнаружены кости, зубы, иногда целые неандертальские черепа. Они по сей день – главные свидетельства вымерших популяций на континенте. И их археологический контекст, к сожалению, определяем с точностью кирки. Некоторые из этих пещер регулярно занимали неандертальцы. На протяжении более сотни тысячелетий охотники оставляли там десятки тысяч орудий, сотни тысяч костей, что свидетельствует о повседневной жизнедеятельности в этих пещерах. И эти огромные археологические коллекции были перемешаны, в них невозможно разделить, что неандертальцы оставили 42 000, а что – 120 000 лет назад… Все это, несомненно, принадлежит неандертальцам, но держите в памяти, что неандерталец, умерший в пещере 42 000 лет назад, гораздо ближе во времени к нам, чем к неандертальцу, погребенному там 120 000 лет назад.

В пещере Мандрен, где я веду раскопки, в среднем течении реки Роны, нам пришлось копать с помощью кисточек и маленьких бамбуковых палочек, от двух до четырех месяцев в году 30 лет подряд, чтобы спуститься на 60 сантиметров в археологических отложениях пещеры.

Гораздо ближе во времени к нам… Неплохо… И мы инстинктивно понимаем, что эти тела, что эти предметы, отныне лишенные точного контекста, не имеют практического смысла для археологии, находящейся перед огромным перемешанным пазлом или, если быть точнее, перед гигантским бассейном, в котором усердно перепутаны остатки миллионов пазлов, похожих друг на друга… Терпение приносит спасение… А еще эти неандертальские скелеты, такие красивые, такие редкие, хранили в коробках, в ящиках, в пакетах, склеивали для большей прочности, трогали на протяжении поколений потные руки ученых поклонников, приезжавших со всего мира с целью их исследования. И после 100–150 регулярных манипуляций в конце XX и в начале XXI века выдающиеся ученые приехали немного поскрести эти кости, чтобы извлечь некоторые данные: возраст с помощью радиоуглеродного анализа; генетическую историю, их изотопы и белки, окаменевшие в этих костях.

Наука – настоящая, истинная наука – точна, но она – колосс на глиняных ногах. Фундамент ее здания опасно неустойчив. И вся эта история, которую мы, ученые, построили и продолжаем строить, в большой степени основана на результатах новых молекулярных исследований с высочайшим разрешением, однако это все еще анализ разбросанных частиц пазлов, которые не с чем сравнивать и сверять. Без серьезного археологического фона любой возраст этих человеческих останков основан, в общем, только на нескольких радиоуглеродных датировках, без контекста. Нет ничего более хрупкого, чем молекулярный анализ без солидного контекста. Иначе правая часть кости может оказаться возрастом в 40 000 лет, а левая – в 20 000. Знайте, что целый ряд выводов, сделанных на основе этих молекулярных исследований, несомненно, оспорим. Эти выводы, эти гипотезы не могут опираться на современные археологические техники, единственные, позволяющие на первом этапе собрать пазл перед тем, как предать анализу его изображение (то есть можно соединить кусочки, но не анализировать общую картину, получившуюся из них). Представьте себе, в пещере Мандрен, где я веду раскопки, в среднем течении реки Роны, нам понадобилось копать с помощью кисточек и маленьких бамбуковых палочек, от двух до четырех месяцев в году 30 лет подряд, чтобы спуститься на 60 сантиметров в археологических отложениях пещеры. И что? А то, что неандертальские останки практически больше не встречаются. Последний более или менее целый скелет был найден во Франции в 1979 году, 45 лет назад. И его археологический контекст, его возраст или культура, присущая этому человеку, сами по себе совершенно неточные и подвергаются бурным обсуждениям, которые, скорее всего, ни к чему не приведут.

С таким уровнем достоверности наука не очень прочна, так как основывается исключительно на доверии, которое мы вкладываем в некоторые виды молекулярного анализа: все заключается в вере. Будем надеяться… Наши основные архивы, получается, связаны со старыми раскопками. И археологическая или молекулярная достоверность наших находок, наш анализ и выводы по поводу этих популяций предельно уязвимы. Исходя из этого даже научные тексты быстро устаревают, что само по себе признак хорошего здоровья нашей науки, но в интересующем нас контексте вовсе не помогает нам определить, кем действительно были неандертальцы, как они жили, а тем более, когда и почему они вымерли.

Итак… все‑таки существовал ли неандерталец позже чем 42 000 лет назад, как предполагали еще совсем недавно многие научные исследования? Это предположение кажется теперь все более и более маловероятным. Самые поздние неандертальские останки, один за другим, не выдерживают новых методов анализа, каждый раз старея чуть сильнее и перенося вымирание этих людей все дальше в хронологии. Некоторые местонахождения, похоже, еще сопротивляются этому критическому анализу археологической документации, касающейся последних неандертальских обществ. Но ученые бурно спорят, чтобы определить, выжили или нет неандертальские популяции на крайнем юге Европы, на юге Иберийского полуострова. Там нет неандертальских человеческих останков, а есть археологические коллекции, присвоенные неандертальским культурам путем анализа технологий, примененных для производства их каменных орудий. Эти мустьерские технологии, в Европе связанные исключительно с неандертальцем, якобы присутствовали там гораздо позднее и использовались еще каких‑нибудь 30 000 лет назад. Теперь ученые начинают сомневаться в качестве радиоуглеродного датирования. Эти коллекции южного края Европы подвергались влиянию жаркого климата средиземноморских территорий, и кости, один из лучших материалов для радиоуглеродного анализа, здесь выдают обычно нелепые результаты, показывая результаты намного более поздние, чем действительный возраст предметов. Малейшее загрязнение здесь приводит к серьезным ошибкам. Малейшая соринка, 1 процент позднего углерода, – и кость омолаживается на семь тысячелетий.

Эти трудности, связанные с сохранением и загрязнением костей, теперь хорошо известны, и одна из альтернативных стратегий – измерять не возраст костей, а возраст углей, сохранившихся в тех же археологических уровнях. Но результаты, честно говоря, довольно разочаровывающие. В одной и той же коллекции систематически выявляются большие расхождения между измеряемыми возрастами: одни оказываются в два раза старше других. Вероятно, проблема не в методе, а в том, что эти угольки передвигались по разным толщам отложений. Эти очень мелкие легкие предметы имеют свойство путешествовать по разным временным слоям под воздействием микрокорней или с просачивающейся водой. Эти угли однозначно поздние, но действительно ли они происходят от очагов неандертальцев в этих пещерах? Или это просто загулявшие непрошеные гости? В настоящее время невозможно научно закрыть этот спор о гипотетическом выживании местного древнего населения на крайнем юго‑западе Европы; он вынужден оставаться открытым.

А на Бызовой стоянке мы видим как раз обратную картину устойчивости неандертальских популяций. На северо‑восточном краю Европы в археологических уровнях, несомненно, возрастом 28 000 лет появились брошенные на полярном круге сотни предметов из обработанного камня, чисто мустьерские по технологиям, признанные в истории Европы неандертальскими, и практически ни с чем не сравнимые. А ведь Бызовая стоянка считается одним из трех самых старых археологических памятников в полярных широтах. Но в этот раз, в сравнении с Иберийским полуостровом, арктический климат абсолютно противоположно воздействовал на сохранение костей, датированных с помощью радиоуглеродного анализа. Кости более 40 возрастов были выявлены на Бызовой стоянке. В этих датировках нет расхождения, расползания замеров на тысячелетия, как в Испании; только четкие, плотно сгруппированные даты. Здесь все показатели зеленые (одобрено).

Кости на Бызовой стоянке сохранились прекрасно, что особенно располагает к радиоуглеродному анализу. Большую часть своего существования они провели в замерзшей земле, превосходно сохранившей их коллаген. Многочисленные измерения показывают одну фазу заселения в палеолите, сосредоточенную вокруг 28 000 лет. Замеры весомые, очень весомые. По словам профессора Тома Хайама из Оксфордского университета, одного из лучших специалистов по радиоуглеродному датированию в мире, Бызовая стоянка, пожалуй, один из самых хорошо датированных мустьерских объектов в мире. И в этот раз анализу подвергали не путешествующие микроугли, а скелеты мамонтов, целые, в анатомическом порядке. На этих костях присутствуют разделочные следы от мустьерских кремневых орудий. В 2007 году над этими ящиками, открытыми в Республике Коми, в моем сознании стал вырисовываться совсем неожиданный исторический сценарий. Как мустьерские артефакты оказались на полярном круге, 14 000 лет спустя после исчезновения этой культуры во всех других местах планеты?

Северные границы между Востоком и Западом…

Чтобы попытаться разгадать эту северную загадку, нужно было вернуться на полярный круг, на захватывающие дух берега большой реки Печоры. Французское Министерство иностранных дел поддержало нашу франко‑русскую экспедицию, намеревавшуюся прояснить вопрос заселения европейского полярного пространства. Работать в тайге мне понравилось, эти абсолютно дикие европейские территории очень похожи на некоторые из самых красивых северных канадских регионов. Великие таежные красоты…

«Трусы и шлепанцы» – их форма одежды даже в феврале при –25 °C. Для них не проблема голышом выйти из вагона и сгрызть рожок ванильного мороженого.

До Бызовой стоянки добираться долго, сначала несколько дней ехать поездом из Санкт-Петербурга на северо‑восток в город Печору. Несколько дней в поезде позволяют пересечь абсолютно дикие лесные просторы Европейского Севера. Поезд едет на круизной скорости примерно 60 километров в час, с ностальгической ноткой Восточного экспресса или первой паровозной версии Транссибирской магистрали. Каждый вагон, ловко сочетающий железо, дерево, алюминий и кружевные занавески, задуман как автономная база, способная обеспечить пассажиров водой, обогревом и едой на несколько дней в случае неполадки. Зима длится в этих широтах практически восемь месяцев в году… Так что во время длинной зимы при температуре –35 °C, в отсутствие других путей передвижения, неполадка или обрыв путей сообщения может заблокировать вас на несколько часов… или несколько дней… Автономность купе и постоянное поддержание жизненных функций – вовсе не дополнительные удобства. В конце каждого вагона стоит угольная печь, бесперебойно снабжающая горячей водой систему отопления, и красивый серебристый самовар. Земля круглая, и континенты Северного полушария соединяются своими северными границами… Патрик Плюме, крупнейший специалист по доисторическим обществам Крайнего Севера, говорил, что у всех американских народов в некоторых традициях прослеживается их северное происхождение, далекое воспоминание об их полярной исторической родине и первоначальном переходе через Берингов пролив.

Когда мы движемся к северу, Европа неумолимо приближается к Азии и Америке. На Крайнем Севере все границы в какой‑то момент пересекаются. Находясь на Европейском Крайнем Севере, мы оказываемся на границе с востоком… Вернемся же в наш поезд, напоминающий величавый Восточный экспресс. Чай, кофе и круглосуточно тепло… Просто люкс, одновременно старомодный и прелестный. Дети быстро осваивают общие помещения, бегают по коридорам из одного вагона в другой, жизнь течет по поезду без стеснения. На каждой остановке старики стучат в окна, предлагая купить у них чернику, грибы, сушеную рыбу, а зимой даже ванильное мороженое. На этих остановках, длительность которых непредсказуема, умилительно наблюдать за молодежью, спускающейся на перрон в шлепанцах и трусах, чтобы покурить на твердой земле. В таком путешествии лучше устроиться поудобнее, так как неизвестно, когда приедешь. «Трусы и шлепанцы» – их форма одежды даже в феврале при –25 °C. Для них не проблема голышом выйти из вагона и сгрызть рожок ванильного мороженого. Приспособление тела к экстремальным температурам вкупе с демонстрацией мужской выносливости перед обществом. Удовольствие для глаз и мыслей.

Медленное путешествие кажется бесконечным, но дикая тайга великолепна. Не очень приятно было пересекать на протяжении нескольких часов промышленные местности с огромным количеством старых бетонных или ржавых труб, расстилающихся от горизонта до горизонта. Эти необъятные заводы выплевывают ядовитый дым всех цветов радуги. На обочинах всех ведущих к ним тропинок – застоявшаяся вода, тоже странного цвета, скорее ярко‑зеленого, прямо как в постапокалиптических фильмах. Тошнит от всего этого. Скорей бы все это проехать! Ну вот, наконец‑то мы в Печоре, бывшем исправительно‑трудовом лагере, расположившемся на Северном полярном круге и построенном самими заключенными в 1940 году между вокзалом и портом посреди одноименной реки. Печора сохранила свою лагерную элегантность. За 20 лет она пропустила через себя десятки тысяч ссыльных. Сейчас в ней живет 40 000 человек. Снег тут не сходит 200 дней в году. И только два приятнейших месяца без мороза. Вас окружает ржавчина, вызывающая в памяти изображения конца света.

О грустном все, так как сами люди в Печоре душевные, как все русские, впрочем, даже если на лице стараются изобразить серьезность. В этой суровой среде искренняя доброта людей даже вызывает зависть. После посещения местного музея и анализа его коллекций мы заехали в промышленную зону за охотничье‑рыбацким снаряжением, чтобы экипироваться по местной моде. Непромокаемая куртка, высокие сапоги и, конечно, шляпа с сеткой, защищающей от мошки. Мошка — это северный «гибрид» комара и мухи. Комарик, который не жалит, а кусается, отрывая куски плоти. Летом они облепляют все тело, и они настолько маленькие, что пробираются даже сквозь сетку, свисающую с наших шляп.

На машине от старого лагеря мы за несколько часов доехали до Бызовой стоянки, находящейся на рукаве этой огромной северной реки. Здесь, наоборот, природа была повсюду, во всем ее естественном великолепии. Кроме мошки, из‑за которой приходится постоянно жечь сухие ветки ели и березы, чтобы окуривать нашу таежную стоянку на время исследований. Мы расположились на поляне рядом с археологическим объектом. Ослепительная картина: мы находимся над рекой, и лесные просторы расстилаются перед нами, а на горизонте – Северный Урал. По дороге нам встретился старик с самодельной удочкой на плече, идущий на рыбалку.

– Ты француз?

– Да.

Замечательный беззубый хохот.

– Даже Наполеон не дошел так далеко!

И отправил нас щедро в 1812 год, когда Наполеон отступал из России и, по легенде, упавшие лошади не могли встать из‑за холода, а солдаты сгорали, греясь слишком близко у костра. Но нас из четвероногих интересовали только мамонты…

Полярное убежище последних неандертальцев?

Бызовая стоянка находится на берегу реки, под несколькими метрами ила и песка, принесенного ветром на протяжении последнего ледникового периода. Благодаря спуску и эрозии берега остатки этих человеческих поселений стали доступны довольно легко, мы лишь прорыли нескольких траншей. Как только мы достигли археологических уровней слоя седиментов, сразу появились прекрасные остатки мамонтов и каменные орудия. На стоянке обнаружилось впечатляющее количество костей мамонтов, они сидели глубоко в земле и были соединены между собой. Похоже, что время совсем не испортило состояние объекта, все находилось в несомненно первоначальном виде. Анализ костей показал, что люди приходили сюда преимущественно для охоты на больших толстокожих. Моя разведка вдоль реки позволила собрать обработанные водой куски основных каменных пород, используемых доисторическими людьми. Будучи проездом в Печоре, я выпросил у одного ремесленника оленьи рога, подобранные им в соседней тайге. С этими рогами и камнями, найденными в реке, я попробовал воссоздать орудия, которые первобытные люди использовали для разделки мамонтов. Породы легко обрабатывались, у меня получилось воспроизвести большинство палеолитических орудий, изученных мной в Сыктывкаре.

Археологический контекст формируется из тщательной фиксации матрицы, положения и объединения находок. Контекст – это намного больше, чем просто место находки, так как включает хронологические и пространственные связи. Каждый человек, реконструющий деятельность человека или древние культурные системы, должен уделять внимание контексту каждой находки.

Очевидно, что древние мастера очень хорошо освоили материалы, так необходимые им для работы. Очевидно также, что из моих речных камней можно было сделать большое количество очень разных орудий и что у наших загадочных людей с Бызовой была возможность при желании обзавестись предметами самых разных форм. В конце экспедиции я несколько дней поработал с коллекциями печорского музея. Как всегда, приняли меня тепло, директриса принесла мне горячего чая и.… пластиковый пакет с красивейшим наконечником из обработанного кремня, отполированного водой. Наконечник типа леваллуа, характерный для неандертальских наборов инструментов. Он не с Бызовой стоянки, мальчишка нашел его прямо в городе…

Перед тем как проводить меня на вокзал, чтобы посадить на поезд, что вернет меня в более южные края, директриса музея показала мне место этой находки. Я провел там день, но, кроме развалившегося старого советского порта, ничего не увидел. Этот каменный наконечник останется одинокой точкой на карте. Еще одной северной загадкой.

Несколько недель спустя, вернувшись в Санкт-Петербург, я исследовал большое количество каменных индустрий, современных Бызовой стоянке и происходящих из раскопов, расположенных южнее, от субарктических зон до берегов Черного и Каспийского морей. Советской археологии нужно отдать должное, она централизировала археологические коллекции, и я, сидя, путешествовал через всю Центральную и Восточную Европу до границ Ирана, один за другим открывая большие деревянные ящики, стоящие под великолепными расписными потолками одного из бывших царских дворцов. Российские коллеги допустили меня, с искренней щедростью, которой можно только позавидовать, ко всем своим археологическим сокровищам. В этой уютной атмосфере, окруженный мило устаревшей постсоветской мебелью, я открывал ящики… Я изучил ремесла, с помощью которых было изготовлено огромное количество предметов из обработанного камня, и узнал в этих археологических коллекциях более южных регионов Восточной Европы вполне классические культуры европейского палеолита. Хотя речь шла о ремеслах обществ, современных Бызовой стоянке. Чтобы лучше понять традиции этих доисторических обществ, я включил в свое исследование местонахождения гораздо старше и гораздо младше этой стоянки, таким образом я получил огромную временну́ю панораму традиций палеолитических народов Восточной Европы.

Вывод удивительный, но неоспоримый. Бызовские орудия совсем не похожи на орудия из коллекции более южных соседних регионов, вплоть до Черного и Каспийского морей и Кавказа, которые я также ранее изучил. Эта коллекция, добытая на Северном полярном круге, технически очень однородна, в хорошем археологическом контексте^[7] и прекрасно датирована возрастом 28 500 лет. Я прекрасно знаю эти технологии, и, без сомнения, они абсолютно мустьерские. В Европе мустьерскую культуру всегда ассоциировали с неандертальским человеком, и только с ним. Мало того, человеческие останки настолько редки, что как раз эти мустьерские предметы и позволяют нам опознавать неандертальские объекты. А тут мы находимся на полярном круге, более чем в тысяче километров севернее самого северного неандертальского объекта. Но еще поразительней выглядит хронологический скачок. Эти находки на 14 000 лет моложе предполагаемого исчезновения неандертальца с нашей планеты.

Кто же этот человек с Бызовой стоянки?

В 2011 году под моим руководством в престижном журнале Science вышла статья об этом основополагающем вопросе. Ее название было «Late Mousterian persistence near the Arctic circle» («Поздняя преемственность мустьерской культуры около полярного круга»). Наша очень важная работа открыла спор об этой замечательной неразгаданной тайне. Но уже тогда можно было сделать три важнейших вывода: Бызовские ремесленные изделия абсолютно мустьерские, их возраст несомненно 28 500 лет, и в Европе только неандертальца связывают с этими ремесленными традициями^[8].

Выяснилось, что этой кости человеческой ноги 45 000 лет! Усть-Ишимская кость выдала самую древнюю человеческую ДНК, когда‑либо найденную на Земле.

Конечно, было бы лучше, если бы мы нашли человеческие кости, чтобы продолжить исследования. Ведь с этими единственными тремя стоянками, бросающими свет на заселение высоких полярных широт, мы можем только приоткрывать двери, строить гипотезы, а делать выводы не решаемся. Никто не знает, кем были эти загадочные народы. Но представим себе на секунду, что в Европе последними носителями мустьерской культуры были люди разумные… Это открытие было бы столь же замечательным, настолько же потрясающим для нашего понимания далеких северных культур палеолита.

По всей Африке вплоть до Ближнего Востока, но в гораздо более ранние периоды человек разумный действительно был носителем технических традиций, очень похожих на неандертальские. Но мы также знаем, что в момент заселения высоких широт Европы и Евразии в целом популяции людей разумных уже обладали традициями, сильно отличающимися от неандертальских. Их новые технологии, весьма современные, основывались на производстве однотипных каменных орудий. Лук и копьеметалка использовались для поражения добычи на большом расстоянии от охотника. Кроме того, искусство сапиенса и богатейшие украшения из кости и бивней определяли общую базу их развития в этот период. В южных регионах Ближнего Востока (как теперь принято говорить, Средиземный Левант), где присутствие человека разумного прослеживается на 100 тысяч лет в прошлое, новые технологии возникли очень рано, вероятно, раньше, чем 50 000 лет назад, и они быстро заменили на этих широтах старые мустьерские традиции. Только после освоения новых ремесел и приобретения новых умений человек разумный смог быстро завоевать все пространства Евразийского суперконтинента. Эта стремительная человеческая волна с удивительной скоростью заполнила традиционные территории неандертальских аборигенов. И новые технологии равномерно распространились во всех евразийских обществах за двадцать тысячелетий до появления Бызовой стоянки. То есть с пятидесятого тысячелетия до наших дней человек разумный забросил старые мустьерские традиции. Они сохранились только у неандертальцев континента, которые несколько тысячелетий спустя вымерли.

Мы также знаем, что в сибирских полярных широтах археологи обнаружили на Янской стоянке, современной Бызовой, два детских зуба с человеческой ДНК, показывающей генетический обмен с неандертальскими популяциями. Но Янская стоянка находится в 3000 километрах от Бызовой; ее обширная коллекция, обнаруживающая практически промышленное использование мамонтовых бивней и содержащая тысячи украшений и костяных швейных игл, относится к современным традициям.

В обеих древних популяциях человека разумного – древних северных сибиряках и тем более усть‑ишимце – прослеживается отпечаток неандертальца, в то время как денисовец, азиатский двоюродный брат неандертальца, не присутствует на семейном собрании…

Есть еще одно открытие, к сожалению, более южное, но подтверждающее присутствие на сибирских пространствах более ранних народов, признанных на сегодняшний день первыми сибирскими людьми. Это открытие изолированное. Одна кость, точнее, фрагмент бедренной кости, найденной в 2008 году Николаем Перистовым, русским скульптором, использующим мамонтовые бивни для украшений, бус и фигурок. Николай разглядел эту кость на берегу западносибирской реки Иртыш, притока Оби, и принес ее в местный участок милиции, где определили, что она человеческая^[9]. Черный налет, вес, минерализация не оставляли сомнений в ее древности. Так как в этом городе давно не было убийств, участковый сразу решил, что кость очень древняя, тем более что по текстуре она очень напоминала кости животных палеолита, к которым привык Николай. Провели датирование и генетический анализ… и обнаружили, что этой кости человеческой ноги 45 000 лет! ДНК прекрасно сохранилась, так как кость провела бо́льшую часть своей в мерзлой сибирской земле. Усть-Ишимская кость выдала самую древнюю человеческую ДНК, когда‑либо найденную на Земле. Дело происходило в Западной Сибири, восточнее Урала, на необъятных просторах между Индией и Таймыром. На родине того скелета мамонта (про которого рассказывается на стр. 44), убитого и разделанного с помощью каменных орудий. Но Усть-Ишимский человек более чем на 3000 лет младше наших старинных таймырских охотников^[10], но тут же еще и генетический анализ, а главное, он на 1500 километров южнее. Несовпадение во времени, несовпадение в пространстве, что‑то не сходится. Но эти генетические данные все‑таки заставляют нас задуматься. Усть-Ишимский народ полностью отличается от «древних северных сибиряков», обнаруженных на восточной Янской стоянке, но те и другие свидетельствуют о вымершей человеческой ветви, не оставившей прямых наследников в современных народах. Еще интереснее то, что, как и янские люди, усть‑ишимец не показывает никакой генетической связи с проживавшими неподалеку денисовцами. И, как и янская популяция, эти люди разумные без наследников являются потомками неандертальцев. Генетический анализ позволяет определить возраст этой встречи неандертальца с человеком разумным: примерно 88 поколений до рождения усть‑ишимца (это 1500–2000 лет)^[11]. Получается, что встреча имела место 46–47 тысячелетий назад^[12]. Значит, его неандертальское наследие не такое давнее и может совпадать с самыми первыми фазами полярного заселения, известными нам только из обнаружения останков мамонта и волка. В обеих древних популяциях человека разумного – древних северных сибиряках и тем более усть‑ишимце – прослеживается отпечаток неандертальца, в то время как денисовец, азиатский двоюродный брат неандертальца, не присутствует на семейном собрании… Из этого следует, что, вероятно, место встречи с неандертальцами было расположено северо‑западнее, ведь более южные регионы, занятые денисовцами, из уравнения исключены^[13], ^[14].

Но самые первые северные популяции возрастом 48 000 лет, чьи следы наблюдаются в 600 километрах севернее Северного полярного круга, остаются для нас абсолютной загадкой. Анализ остатков их добычи не подлежит сомнению. Человек здесь был. Мы знаем, что люди пришли на Крайний Север еще тогда, когда, судя по нашим знаниям, на средних евразийских широтах проживали только вымершие неандертальцы и денисовцы. Это случилось даже раньше встречи между неандертальцем и человеком разумным, о которой свидетельствуют гены усть‑ишимца. А на полярных широтах признаки присутствия человека нам еще не доступны. Мы знаем, что какие‑то люди здесь жили, охотились на мамонта и волка, но мы не нашли ни одного каменного орудия и ничего не знаем об их традициях, организации их общества, о путях, по которым они пересекли Северный полярный круг и не только его, чтобы попасть на край земли. Эти северные тайны мучают нас вопросами и остаются по сию пору совершенно непостижимыми.

Так был ли неандерталец полярным созданием? Никто не знает, но наши исследования привели нас к границе познания об этом народе, и все полярные экспедиции призывают нас сомневаться. Сомнение сопровождает каждый шаг ученого, силящегося рассмотреть и понять это вымершее человечество.

От народов мамонта к народам кита

Да, стоит задуматься о судьбе этих удивительных северных цивилизаций. Может оказаться, что высочайшие широты были заброшены при сильном похолодании, поразившем планету через несколько тысячелетий после того, как были заселены Янская и Бызовая стоянки; этот ледниковый эпизод длился 7–8 тысячелетий. Но это очень сомнительно. Нам не хватает данных, и пока эти древние народы Крайнего Севера остаются для нас невидимыми. Глобальное климатическое потепление, начавшееся 11 700 лет назад, сопровождалось важными изменениями окружающей среды, и эти пространства, когда‑то кишевшие дичью, радикально обеднели с исчезновением мамонтов, а также лошадей и бизонов в наиболее северных регионах. Полярные просторы покрылись болотами и более не способствовали размножению травоядных животных. Ответ населения Арктики на изменение климатических условий впечатляет. Через несколько тысячелетий после потепления люди вновь появляются на стоянках на острове Жохова, площадью 77 квадратных километров. Песчинка в Северном Ледовитом океане, но песчинка, находящаяся на 1000 километров севернее полярного круга!

На стоянках, датированных девятью тысячелетиями, наблюдаются следы удивительной охоты. Группы людей на острове Жохова основали свое хозяйство на систематической эксплуатации белого медведя, в то время главного крупного наземного млекопитающего, которым они располагали на этих широтах. Белые медведи – опасные хищники, но на них, несомненно, охотились на острове Жохова ради их мяса с помощью копий и дротиков, которые вонзали животному в район затылка. Эта стратегия выживания весьма опасна, и белый медведь не мог один заменить огромные ресурсы, когда‑то доступные в огромных мамонтовых степях во время ледникового периода. Более поздние археологические данные позволяют выяснить, что эти человеческие популяции позже естественным образом обратились к морским ресурсам, то есть перешли на пищу, которая ранее была добычей самого́ белого медведя. Хотя эти ресурсы могут показаться менее опасными, все же они потребовали полной реорганизации полярных обществ, изменения их оружия, ремесел, всех их тысячелетних образцов поведения. Эксплуатация морских ресурсов, рыбы и млекопитающих протягивает невидимую тысячелетнюю нить от народов мамонта к народам кита. Народы кита – прибрежные поселения инуитов, по сей день питающиеся морскими ресурсами канадского Крайнего Севера и Гренландии.

Но на этой невидимой северной границе мало древних объектов, и разделяющие нас тысячелетия не позволяют связать точки, с помощью которых мы смогли бы восстановить поразительную историю первых народов Крайнего Севера.

Глава 3 Каннибалы в лесу?

Неандерталец загадочен практически во всем: от его истинной природы до его полярной неуловимости. В других местах, в другие времена, более 100 000 лет назад, в наших широтах природа и значение его действий нам едва ли понятны. Как будто загадки и вопросы – руководство к изучению этого вымершего человечества. Итак, более 100 тысяч лет назад в богатых первозданных лесах, весьма далеких от полярных степей, только что нами пересеченных, были обнаружены человеческие кости, намеренно разломанные, расчлененные, изрезанные. Они наводили на мысли о существовании среди этих лесных народов каннибалов, антропофагов. Каннибалы? Правда?

Были обнаружены человеческие кости, намеренно разломанные, расчлененные, изрезанные. Они наводили на мысли о существовании среди этих лесных народов каннибалов, антропофагов.

Ешьте всё…

«Людоедство, похоже, относится к разряду тех обычаев, которые нам легче принять, чем отвергнуть». Это не цитата Ганнибала Лектера из фильма «Молчание ягнят», а слова этнолога Елены Кластр, рассказывавшей в 1968 году об очень распространенной в южноамериканских обществах антропофагии. Такое высказывание поначалу может показаться странным…

Может быть, вы, даже сами того не зная, людоед!

Антропофагия – это полное или частичное поедание человеческого тела. Превратить человеческую плоть в мясо… Если точнее – это употребление в пищу останков человека, так как поедается не обязательно его плоть, это могут быть, например, волосы или кости. Как раз кости обычно употребляли лесные тропические народы, о которых говорила Кластр, – кости или плоть, в зависимости от очень разных ритуальных обычаев. Людоедство отталкивает, чарует, ставит вопросы. Хотя на деле это удивительное явление всемирно распространено и прослеживается через века в разных формах, часто там, где мы меньше всего его ожидаем. Может быть, вы, даже сами того не зная, людоед! Потерпите еще несколько строк перед тем, как обижаться, сейчас вы поймете… Поглощение человеческих тканей вовсе не экзотическое явление, оно глубоко укоренилось в нашей истории. Оно наблюдается по всей Европе от палеолита до железного века без перерыва. Археологические данные не оставляют сомнений в том, что людоедство было частью быта во многих обществах, вплоть до галлов. В I веке нашей эры Плиний Старший описывает эти обычаи и их ритуальное значение среди некоторых кельтских народов.

Через эти строго определенные ритуалы вырисовывается тонкая линия, конечно, неосознанная, но очень четкая, связывающая любовь к существу с его поглощением.

Этот текст римского натуралиста не выглядит как осуждение и не ставит древних кельтов на уровень противных варваров. В наше время археология неоспоримо подтверждает очень широкое использование этих обычаев у коренных обществ железного века. Образ галльского героя Астерикса начинает хромать, хотя каннибализм добавил бы изюминки в финальный банкет комикса… Общий людоедский фон сохраняется в воображении людей Средневековья, и даже современные книги продолжают содержать обвинения в каннибализме. Учебники по волшебству, существующие со Средних веков до настоящего времени, а особенно распространенные в XIX веке, предлагают множество рецептов, требующих употребление человеческой плоти или крови. Самый популярный гримуар «Альбертик» XVII века советует: «Пустите себе кровь в пятницу по весне, дайте ей засохнуть в баночке вместе с двумя яичками зайца и печенью голубки, измельчите все до состояния пудры; человек, чьей любви вы хотите добиться, должен проглотить приблизительно полграмма этой пудры, применять до трех раз, если с первого раза не получится». Пользуйтесь на здоровье…

Хотя эти обычаи жестоко наказывались церковью и ее карающей рукой – инквизицией, католицизм сам не отставал в применении некоторых из них: ритуализировал их, сделал из них стержень самой религии.

«…приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов^[15].

Выражения недвусмысленные, и в 1551 году Тридентский собор постановил, что это пресуществление, то есть преображение в таинстве евхаристии хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы реальны. Хлеб и вино – не символы, они воплощают «действительное присутствие» этого тела и этой крови, которые следует употребить.

Как в гримуаре «Альбертик», через эти строго определенные ритуалы вырисовывается тонкая линия, конечно, неосознанная, но очень четкая, связывающая любовь к существу с его поглощением. Ведь не зря мы часто говорим: «Я тебя съем» – своим возлюбленным и детям…

Дикарь съедает своего врага для присвоения себе одновременно его качеств и его отважности, чтобы удвоить собственную силу.

Материал для исследования явно очень высокой плотности и ведет мысль неожиданными обходными путями. Людоедство повсюду, и, кажется, оно систематически избегает слишком жестких определений. В конце концов, каннибализм не ограничивается стейком из бабушки под соусом тартар, а говорит нам о структуре наших чувств, нашем отношении к любви и принятии смерти близких, обусловленном их выживанием, продолжением в нас самих. Людоеды бывают разные и озадачивают нас своими обрядами, одновременно столь привычными и отвергаемыми нашим обществом. Творения поп‑культуры дают нам интуитивно почувствовать, что каннибалы остаются древними варварами, расчеловеченными самым вульгарным образом. Слишком умный Ганнибал из «Молчания ягнят», оборотни, вампиры, которые восстанавливают силы, питаясь человеческой кровью. Все они – каннибалы, все – нелюди, но вместе с тем и сверхлюди. А вдруг каннибализм есть неосознанно отвергнутый путь к преодолению себя, к возвышению?.. «Иисус же сказал им: “Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни”»^[16].

Карл Фогт (1817–1895) – немецкий естествоиспытатель, зоолог, палеонтолог, врач и философ, представитель вульгарного материализма.

С середины XIX века этнологи и антропологи пришли к пониманию, что эти культурные обычаи на деле глубже, чем кажутся. Так возникла идея, что подобные обычаи слишком сложны, чтобы быть использованными неандертальцем, которого тогда называли мустьерцем: «Существует мнение о том, что этот варварский обычай подразумевает некоторый уровень цивилизации, наличие метафизических идей о различении души и тела. Дикарь съедает своего врага для присвоения себе одновременно его качеств и его отважности, чтобы удвоить собственную силу; также, уверенный в том, что он впитал в себя всю личность храброго человека, он часто меняет собственное имя на имя своей жертвы. Такая система понятий несовместима с тем, что нам известно о морали и уровне умственного развития мустьерца. Если теория немецкого антрополога XIX века Карла Фогта^[17] верна, то эти народы могли быть людоедами только от случая к случаю и, каким бы странным ни казалось это утверждение, они были недостаточно цивилизованными, чтобы стать антропофагами». Недостаточно цивилизованны, чтобы стать антропофагами! Эти слова были произнесены в 1873 году бароном де Любаком после его археологических исследований в пещере Нерона во французском регионе Ардеш, где он нашел в остатках очагов человеческие обгоревшие кости вперемешку с костями дичи, добытой неандертальцами.

Тринадцать человеческих останков, выеденных до мозга костей… показались под несколькими сантиметрами почвы

Необычные археологические коллекции пещеры Нерона были бессистемными, и никакое исследование тогда не позволило выяснить подробности обращения с телами неандертальцев на этой стоянке. Но 126 лет спустя в 1999 году в прорезавшем каменистые пещерные отложения узеньком раскопе все‑таки обнаружилось то, что позволило доказать реальность практики каннибализма в некоторых неандертальских обществах. Но о каком каннибализме идет речь? Я был одним из авторов исследования, опубликованного в журнале Science. В этой впечатляющей пещере я оказался в двадцатилетнем возрасте, и в ней я провел лучшие годы своего обучения доисторической археологии, участвуя в раскопках два месяца в году на протяжении шести лет. По окончании проекта у меня за плечами был целый год проживания в этом каменном укрытии. Работая в узком кругу, там я впервые близко столкнулся с этими неандертальскими популяциями.

Пещера имела вид естественного колодца в камне. Спускались мы туда по деревянной лестнице, оказываясь в плену каменного цирка площадью около 20 квадратных метров. Там мы ступали на археологические уровни сто двадцатого тысячелетия до наших дней. Интересная, плохо изученная эпоха, во время которой мировой климат резко перешел из ледникового периода в стадию умеренного климата. Очень умеренного. Гораздо более теплого, чем сейчас. Таким образом, огромные травянистые степи, подходящие для северного климата, быстро сменились очень плотными лесными просторами, превратив открытые пейзажи, схожие с необъятными современными монгольскими равнинами, в богатейшие густые леса^[18]. Огромные первозданные бесконечные леса… Леса, в которых ни одно дерево не было срублено, ни одна дорога не была проложена. Температура океана была в среднем на 2 °C выше сегодняшней, и в морских просторах тоже произошли большие перемены. За счет таяния громадных континентальных ледников уровень океана поднялся на несколько десятков метров, и океан оказался на 6–9 метров выше, чем сейчас. Пейзажи очень быстро поменялись. Не только растения, но и весь биотоп радикально изменился, равновесие сместилось. Лошади, олени, бизоны, до того превосходившие количеством всех остальных животных, быстро сменились лесными видами, в частности оленями: косулями, лосями и удивительными большерогими оленями (мегалоцеросами) – гигантами с размахом рогов до 3,5 метра. Это длина автомобиля… Лесные просторы также вмещали множество хищников, таких как гиены, львы, леопарды волки… Континентальные археологические данные свидетельствуют о чрезвычайном расцвете разнообразных биологических видов, который стал ответом на это резкое климатическое изменение. Мелкие виды, такие как грызуны, летучие мыши, амфибии и змеи, тоже отличаются поразительным разнообразием, видов становится в четыре‑пять раз больше, чем в предыдущий ледниковый период.

В каменном колодце дни текли в ритме утомительных операций раскопок: мы проводили их маленькими бамбуковыми орудиями, чтобы не повредить археологические предметы при извлечении из грунта. Отложения просеивались с водой на очень мелких ситах, затем в сухом виде перебирались для выявления костей и зубов самых мелких видов, таких важных для воссоздания картины климата и окружающей среды. Цель исследования захватывающая, а вот процесс скучный и часто неблагодарный. Мы нашли очень мало кремней и костей. Археологические уровни пострадали из‑за более ранних непрофессиональных раскопок местного любителя. Из‑за немногочисленности археологических артефактов пещеру долго недооценивали. В 1970 годы археологи предположили, что в ней сохранились только перемещенные остатки, по‑видимому, приплывшие по склону из огромной нависающей над ней полости, пещеры Нерона – настоящего палеолитического собора, состоящего в списке исторического наследия с 1965 года. Скорее всего, административные службы археологии разрешили любителю поработать в этом маленьком укрытии и воспользовались его содействием, чтобы добыть хоть какие‑то данные в одной из бесчисленных пещерок, таящихся в Ардешских холмах. Теперь разумность их стратегии очевидна. Сегодня ее можно считать экономным вариантом получить доступ к второстепенным данным, и не только… кто знает?

Их план мог действительно сработать, и Пьер – тот самый местный любитель – очень старался со своими малыми знаниями и большим желанием. Он спустился глубоко в осадочные породы полости, но скоро исчерпал свои силы. Это призвание свободного времени, ведь так поэтично спускаться в недра земли. Пьер не был профессионалом и занимался раскопками в свободное время. Такие занятия притягивают романтиков и охотников за впечатлениями. Он отсеял мало археологических находок в сравнении с объемом вырытого, но с любовью сохранил свои коллекции, вырезав в белом полистироле выемки для своих сокровищ: кремня, кости лошади, челюсти волка. Он рыл, подписывал, мечтал, путешествовал во времени. Затем… пришли 1980‑е годы, и время любителей в археологии закончилось. Ее профессионализация быстро стала нормой. Археологические службы наконец‑то решились посетить местонахождение и измерить объем работы, выполненной Пьером. А он хорошо продвинулся, приезжая каждые выходные на своем старом зеленом велосипеде с бутербродом в кошелке.

На месте работ Пьера обнаружилась шестиметровая дыра… Спускаясь в эту огромную яму, наблюдая богатую череду осадочных слоев, уровень за уровнем они постепенно погружались в прошлое. Эта шестиметровая толща запечатлела многочисленные фазы наполнения седиментами, очень четко отличающимися друг от друга цветом или текстурой отложений, составляющих будто бы огромный слоеный пирог. Шестиметровый слоеный пирог…

Между этой костью и этим кремнем, красиво лежащими вместе в специально вырезанной для них коробочке, всего 10 сантиметров, а во времени их могут разделять 100 000 лет…

Проанализировав разрезы, оставленные на краях этой огромной ямы, административные службы быстро поняли, что кремни и кости, найденные здесь, не могут происходить из большой соседней пещеры Нерона, располагающейся на несколько десятков метров выше. За долгие годы Пьер расчистил целый оригинальный объект, полный свидетельств многочисленных поселений неандертальских охотников. Пока Пьер не начал раскопки, кремни и кости, окаменевшие в полости, были законсервированы с тех самых пор, как неандертальцы покинули ее. Но когда это было? 45 или 200 тысяч лет назад? Коллекции, которые собрал Пьер, не позволяют узнать точное происхождение предметов, также невозможно определить их расположение на разных уровнях этой открытой дыры. Кости теплолюбивых животных перемешаны с костями животных, приспособленных к полярному климату. Между этой костью и этим кремнем, вместе красиво лежащими в специально вырезанной для них коробочке, всего 10 сантиметров, а во времени их могут разделять 100 тысяч лет… Мы никогда не сможем восстановить их настоящую историю. Раскопки были остановлены, но вред уже был нанесен. Тяжело навести порядок в ста тысячелетиях перемешанной истории… На протяжении десяти лет памятник не трогали, исследования были заморожены. Коллекции не изучали по причине смешанности. Все равно что попытаться понять период правления Ивана Грозного, изучая коллекции кельтских мечей, римских черепиц и статуй периода Возрождения. Получилась бы оригинальная и интересная цивилизация…

В начале 1990 годов молодой специалист доистории археолог Альбан Дефлёр попытался обнаружить археологические уровни в пещере Нерона, находящейся в нескольких шагах выше скального углубления, исследованного Пьером. Однако этот «неандертальский собор» за 120 лет рытья был перевернут вверх дном. Пять поколений археологов‑любителей пересеклись в этой огромной полости со времен больших археологических исследований 1870 года, проведенных бароном де Любаком и князем Лёриком. Альбан Дефлёр долго мучился, но так и не нашел нетронутых археологических уровней в пещере Нерона. Он переворачивал, убирал, расчищал хаотично разбросанные глыбы, перевернутые до него десятки раз любителями на протяжении 120 лет. Местные дети и те, что оставались детьми, повзрослев, приходили в пещеру Нерона охотиться на кремни и кости пещерных хищников. Но, право, кремни из пещеры Нерона хороши, они так и манят отправиться в путешествие во времени. Заодно молодой ученый воспользовался случаем, чтобы осуществить зондирование в соседней пещере – убежище Мула-Герси, в основании разрытой и оставленной Пьером ямы, на дне этой шестиметровой дыры. Всего квадратный метр, мимоходом… И он обомлел. Несколько десятков сантиметров вниз – и сразу показались 13 костей, из которых выделялись три зуба и семь фрагментов черепа. Тринадцать человеческих неандертальских останков. Одна из прекраснейших антропологических находок во Франции за последние 11 лет… Раскопки остановились, но зондирование продолжилось год спустя.

В 1993 году, еще совсем молодой, я случайно попал в состав этой экспедиции, откапывающей самые важные неандертальские коллекции из найденных во Франции за долгие годы. И разговоры в ней шли о неандертальце, об огромных лесах и о… каннибалах. Каннибалы в лесу? Эти исследователи тогда как раз только что опубликовали статью в журнале Nature: «Cannibals among Neanderthals?». Всего половина страницы, представляющая эти несколько человеческих костей. Они сильно фрагментированы, раздроблены на маленькие кусочки размером в несколько сантиметров, но их анализ показал, что они были поломаны намеренно и, несомненно, это было сделано, пока они еще были свежими, то есть в момент смерти этих неандертальцев. Анализ поверхности костей также выявил тонкие следы, подобные тем, которые оставляет лезвие кремня. Обычно такие следы появляются, когда орудие проходит по кости, отделяя от нее мясо. Кстати, человеческие останки были перемешаны с костями животных – оленей и коз, принесенных неандертальцами с охоты, и на этих животных костях были такие же переломы и следы от разделки туш, оставленных охотниками. Так ученым стало ясно, что в этой дыре разворачивались весьма драматические события. Все животные остатки, найденные рядом с человеческими, указывают на теплый климат, а это значит, что событие произошло более ста тысячелетий назад. Получается, что эти тела были разделаны, разломаны в далекую по времени эпоху, раньше последнего ледникового периода. Но разделаны и разломаны с какой целью? В своей первой работе 1993 года ученые уже предположили каннибализм, исключив ритуальные действия или погребальные обряды. Почему они сделали такие выводы? По мнению авторов этой работы, этнографические ритуальные каннибальские обычаи всегда показывают бережное отношение к костям: их никогда не переламывают. Именно по этой причине, когда ученые впервые обнародовали свое открытие, они предположили, что имел место каннибализм с целью пропитания. Эти ученые решили, что видимые следы на костях означают просто потребление человеческой плоти в строго питательных целях. Неандертальцев обработали, разделали и съели вплоть до костного мозга, чтобы насытиться всеми тканями, содержащими белки, то есть плотью и костным мозгом.

Каннибализм без аппетита

На самом деле задокументированные практики каннибализма во многих обществах невероятно разнообразны, и этнография никогда не устанавливала универсальных правил сохранения костей. Есть тысячи примеров таких переломов при проведении ритуалов, не связанных с простым поиском пищи. У гуаюпов, индейцев аруаки из Колумбии и Венесуэлы, например, есть верование, будто боги приказали людям раскалывать кости и поедать их. Здесь раскалывание и потребление костей имеет строго ритуальные цели без связи с какой‑либо формой пропитания. Эти ритуализированные обряды имеют отношение к смерти и позволяют совершить траурный процесс деликатно, с целью забыть беду и одновременно оставить память об усопшем. Эти ритуальные обряды касаются отношения к телам близких и выступают частью так называемого эндоканнибализм. Они противоположны зоканнибализму – множеству обрядов, в которых поедаются уже не части тел близких, а части вражеских тел. Будь то поедание своих или чужих, каннибализм всегда в высшей степени ритуализирован и преображен людьми в чудесные театрализованные представления, разыгрывающие стойкость живых, над которыми нависла опасность попасть под влияние мертвых. Эта великая борьба за выживание группы, где мертвые напоминают о себе тысячей образов повседневной жизни. Кластр, например, предположила, что в южноамериканских обществах каннибализм делится на две очень разные категории. Если потребляются кости, то тело принадлежит близкому родственнику, а если плоть – врагу.

Это различие между эндо– и экзоканнибализмом может быть довольно теоретизированным. Во всех южноамериканских группах покойника боятся. В его намерениях сомневаются. Знают, что он уже не член общества. Он на вражеской стороне. Таким образом, в этих процессах поедания умершего может заключаться прогрессивный отказ от него. Он уже не свой, он выходит из группы, он считается объектом, которому больше нельзя доверять. Обряды смешиваются, границы между эндо– и экзоканнибализмом становятся размытыми. Кому поедать плоть? Самым близким родственникам? Или, наоборот, самым далеким от покойника членам племени? Нужно ли поглощать плоть или кости? Нужно ли в конце ритуала разбить череп нашими луками, как мы это делаем с вражескими воинами? Мертвец, близкий, отец выходит из этнического или семейного круга и становится неким опасным объектом и даже врагом, и тогда его плоть надо съесть, как плоть вражеских пленников. Если в теории эндо– и экзоканнибализм признаны во многих обществах на земле, и их можно довольно четко различить, на практике эти различия не так‑то просто отследить. Обряды, производимые по отношению к телу и в целом к останкам, как последним свидетельствам о мертвом, всегда ритуальные, они могут сливаться, совмещаться, чередоваться.

Итак, начиная с 1993 года неандертальские останки воспринимались как свидетельство каннибальских обычаев среди народов, предающихся антропофагии не в ритуальных, а в пищевых целях. И это мнение основывалось лишь на том, что человеческие кости были намеренно переломаны. Полагаю, это ошибочная интерпретация этнографической действительности. Она ограничивает сложность феномена очень маленькой сферой социокультурных фактов, свойственных в той или иной степени большинству обществ на земле. И археология знает о них с тех пор, как начала собирать архивы.

Шесть лет копать, чтобы добраться до съеденных тел

В 1993 году в этой маленькой полости на шестиметровой глубине перед нами стояла задача расширить площадь дна. Дыра была выкопана лестничкой, позволявшей спускаться постепенно, уровень за уровнем. Она была похожа на перевернутую ступенчатую пирамиду с маленькой верхушкой в самом низу; доступная площадь на самом дне была минимальной. Эту площадь надо было увеличить, чтобы докопаться до древнейших уровней и попытаться уяснить значение переломанных костей и разделанных более 100 тысяч лет назад неандертальских тел. Решено было рыть с самого верха и по ходу сравнивать вырытые до этого Пьером стенки, чтобы оказаться на древней земле наших людоедов.

Экспедиция продолжалась шесть лет, по два месяца в год, малым составом археологов, висевших на старых брусьях по краям дыры. Понадобилось 12 долгих месяцев пещерной работы, чтобы расчистить значительную поверхность площадью в 20 квадратных метров на дне этой дыры. Площадь открыла нам окно в прошлое, в котором мы хотели рассмотреть значение найденных человеческих останков. В других технических условиях эту работу можно было бы выполнить за несколько часов, но в нашем случае 12 месяцев были необходимыми и несократимыми. Мы должны были копать, описывать, аккуратно изымать все археологические, геологические и палеонтологические данные, зарегистрированные в пещере, слой за слоем. Пещера была засыпана постепенно, на протяжении тысячелетий. Таким образом, нам пришлось заново изучать почвы, отталкиваясь от самой поздней из них, находящейся на самом верху дыры. Мы ожидали, что эта трудная работа позволит выяснить, что происходило за все это время с климатом и живущими здесь людьми. По окончании 12 долгих месяцев работы мы наконец‑то попали на 15‑й уровень, на котором жили пресловутые каннибалы. На этом этапе к нам присоединились замечательные американские антропологи из Калифорнийского университета в Беркли, которые подарили нашему проекту больше шансов отличить самые мелкие человеческие останки от животных. Двенадцать месяцев, проведенных взаперти в пещере, сблизили меня с каждым сантиметром, и вскоре мы были вознаграждены за нашу настойчивость. Все эти годы мы, подвешенные на досках, испытывали археологический голод, мы скребли эту землю, чтобы выровнять края дыры, которую начал рыть Пьер. И в результате мы получили хорошую рабочую поверхность на дне дыры.

Мы находились в нескольких сантиметрах от грунта, по которому ступали древние каннибалы, и наконец‑то перешли от вертикальной расчистки к горизонтальным раскопкам, благодаря которым смогли бы точнее прочесть происходившее. От вертикальной геологии к горизонтальной этнографии. Теперь надо было медленно снимать отложения, чтобы выявить останки, брошенные неандертальскими охотниками более 100 000 лет назад. Нам удалось обнаружить довольно разрозненные останки, но в большинстве своем они неплохо сохранились. Большая куча пепла говорила о том, что неандертальцы поддерживали очаг. Вокруг нее были раскиданы разломанные и разделанные остатки животных. Затем наконец‑то показались первые человеческие останки. Сначала изредка, а затем и постоянно, one day, one remain («в день по находке»), как говорили американцы. Действительно, коллекция неандертальских останков быстро выросла из 13, обнародованных в 1993 году, до 78 костей. Они относились ко всем частям тела, от черепа до пальцев ног, появляясь беспорядочно и рассеянно по всей площади раскопок вперемешку с останками животных, послуживших пищей, и иногда вокруг очага, но без следов обгорания. Все наши находки мы представили миру в 1999 году, дав первые характеристики отношения неандертальцев к телам своих усопших. Анализ костей позволяет доказать, что эти 78 маленьких костных фрагментов принадлежали шести разным индивидам, среди которых можно опознать минимум двух детей, двух подростков и двух взрослых. Определение остается приблизительным, так как основывается только на подсчете одноименных костей. Извлечь шесть индивидов из довольно маленькой раскопанной площади в одном археологическом слое – это много. К тому же все возрастные категории были представлены равномерно. Тем не менее мы нашли очень мало кремней; человеческих останков было больше, чем каменных орудий. Раскопки закончились на констатации этого факта. Уникальные и удивительные события происходили в этой пещере сто тысячелетий назад. Наши исследования позволили предположить существование каннибализма в его широком значении, без возможности точно его охарактеризовать.

Этнолог может своими глазами наблюдать за сложными инсценировками, происходящими между живыми и мертвыми, археолог же всего лишь находит брошенные останки, которые трудно интерпретировать. Где обряды? Где действия и жесты живых? С какой целью был расколот этот череп? Чтобы добыть из него питательный мозг? Чтобы отцовская материя выжила в сыне и стала его плотью? Или его разломали и раздробили все члены группы, наподобие южноамериканцев, потому что он воплощает в усопшем часть врага, чей дух может вернуться из загробного мира пугать нас и мстить нам?

Я тебя съем от любви или от голода?

Двадцать лет прошло без новостей от этих ардешских людоедов, и вот в 2019 году глава той археологической экспедиции опубликовал в Journal of Archaeological Science очень интересный анализ, смущавший уже тем, что он подразумевал. Ученый предположил, что неандертальцы из Мула-Герси поедали своих мертвых в периоды острого голодания. А нехватка пищи могла объясняться серьезными климатическими изменениями, из‑за которых старые таежные биотопы превратились в густые теплые леса. Степные народы, охотники на лошадей, получается, просто не смогли полноценно приспособиться к новой среде. В новых густых лесах исчезли большие стада травоядных, на которых они привыкли охотиться, и голод привел неандертальцев к поеданию своих мертвых. Этнография и история признают невероятную сложность отношения к телам усопших – и вдруг авторы приходят к такому предельно точному, однозначному, определяющему цепь событий сценарию, исключающему любые другие гипотезы. Авторы публикации основывали свое рассуждение на предполагаемом возрасте стоянки, около 120 000 лет, как раз в начале периода потепления. Они подчеркивали, что от этого теплого европейского периода осталось очень мало объектов, признавая только пять памятников в Европе и один во Франции.

Главные аргументы казались убедительными. Редкость находок в теплом периоде, таким образом, становилась доказательством падения численности населения при изменении биотопов, в которых неандертальцы больше не могли использовать традиционные охотничьи стратегии. Микроскопический анализ зубов как раз показывал, что в детстве эти неандертальцы переживали регулярные эпизоды голода. И тела были обработаны способом, вполне схожим с тем, которым обрабатывают добычу. После разделки и дробления костей животные и человеческие останки были брошены вперемешку. Так значит этот каннибализм совсем не был ритуальным. Ни эндо-, ни экзо-. Люди боролись за свое выживание в полностью меняющейся среде и были вынуждены питаться трупами соратников ради продолжения рода. В этот раз последствия потепления климата были роковыми, выживание популяций зависело от столь безнадежных действий. Не ходите, дети, в лес, там бродят голодные каннибалы…

Я не мог довольствоваться этой гипотезой и в 2020 году напечатал комментарий в том же научном журнале, разобрав один за другим элементы интерпретации этого объекта, на котором я фактически прожил несколько лет. Мой ответ – «Cannibals in the forest?» – давал другое, можно сказать, противоположное освещение вопроса и постулировал трудность утверждать что‑либо с такими археологическими фактами. Для начала я указал на то, что в Европе более 80 памятников, которые можно отнести к этому теплому периоду, вместо пяти изолированных по всему континенту. Разница может показаться колоссальной, но не удивляйтесь. Она сама по себе оспорима. Почему? Потому, что такие древние объекты очень тяжело датировать, и уж тем более точно.

Возможно, в будущем мой список из 80 поселений будет удлинен или укорочен. Эти колебания естественны в ходе эволюции знаний в науке. Тем не менее вряд ли наше развитие уничтожит большую часть этих археологических ансамблей. Их количество в любом случае намного больше, чем названо в работе 2019 года. Я также подчеркнул в своем комментарии, что критический анализ хронологии поселений должен был распространиться и на оценку возраста самого каннибальского эпизода в ардешской пещере. Возраст 15-го слоя в Мула-Герси на самом деле тоже очень спорный. На этом уровне было сделано всего несколько физико‑химических замеров, и эти исследования дают, если присмотреться, очень противоречивые результаты, так как датировки разнятся в пределах 20 000 или 30 000 лет. Если мы делаем измерения с погрешностью плюс‑минус 10 000 лет, то о каком точном определении периода может идти речь? Где‑то между 90 000 и 120 000 лет назад… И на какую из высших или средних оценок стоит ориентироваться? В любом случае практически ни один из анализов не указывал прямо на фазу теплого оптимума, которую обычно располагают между 123 000 и 116 000 лет назад. Ученые отталкивались, по‑видимому, от климатических показателей, выводимых посредством анализа фауны мелких позвоночных: змей, амфибий, грызунов и так далее, пытаясь выявить смесь фауны, приспособленной к жаркому климату, и откровенно холодоустойчивой фауны. По их мнению, эта совокупность животных может относиться к самому началу теплого оптимума, к эпохе, когда еще были распространены несколько видов животных, характерных для предыдущего ледникового периода. Эта аргументация, к сожалению, была неприемлема, так как «теплые» и «холодные» элементы фауны присутствовали во всей шестиметровой толще, на всех археологических уровнях укрытия, а значит, выживали рядом на протяжении примерно 80 000 лет… Объект возвышается над долиной реки Роны, представляющей главный миграционный коридор, соединяющий Средиземноморье и равнины Севера.

Соотношение теплолюбивых и холодолюбивых видов в составе фауны этой области регулярно и быстро колебалось: некоторые теплолюбивые виды могли подниматься вдоль этой естественной миграционной дороги на север, а более приспособленные к холодному континентальному климату – регулярно спускаться к югу, также пользуясь этой широкой магистралью. Сосуществование теплолюбивых и холодостойких видов – плохой хронологический показатель, он не позволяет привязать людоедскую деятельность к началу обширного изменения климата. Присутствие теплолюбивой и приледниковой фауны в одном археологическом грунте представляется одной из характеристик этого ронского биотопа, уже запечатлевшего континентальную атмосферу, но еще находящегося под средиземноморским влиянием. От столь хрупкого аргумента пришлось отказаться, так как он еще сильнее расшатывал наши убеждения насчет действительного возраста каннибалов. Сколько же на самом деле лет этим культурным слоям? 120 тысяч лет, 100 или 80? Вопрос определения возраста раскопок доисторического палеолита предельно важен и требует крайней осторожности, тем более что периоды настолько древние, что не поддаются радиоуглеродному анализу. Теоретически этим методом можно датировать кости возрастом в 55 000 лет, но на самом деле немногие лаборатории способны обработать пробы старше 40 000. Для того чтобы подтвердить точный возраст отложений в сто двадцать тысячелетий, необходимо произвести множество хронометрических замеров различными методами, часто гораздо менее точными, чем радиоуглеродный анализ.

Большое количество датирований разными методами помогает выстроить статистические модели, благодаря которым можно точнее оценить возраст того или иного слоя. Очень мало местонахождений отвечают таким строгим требованиям, что объясняет субъективное желание авторов ограничить количество европейских объектов, хронологически совместимых с этим эпизодом теплого оптимума. Не исключено, что на самом деле в масштабе континента таких памятников относительно много, но, чтобы их таковыми признать, надо разработать большие научные программы, задействовать лучших специалистов из разных стран. А пока лесные народы систематически «убегают» от нас. Несколько больших археологических находок позволяют нам говорить о достоверности неандертальских обществ и понять, как эти люди приспособились к изменению климата.

Теплый оптимум продлился 10–15 тысячелетий. С температурами приблизительно на три градуса выше сегодняшних он представляет собой самый теплый климатический эпизод на Земле за последние 400 000 лет. Мы говорим о глобальной температуре, температуре океана. Местами же, например в наших широтах, эти климатические условия могли отличаться от современных гораздо значительнее; посезонно температуры могли превышать современные на 10–15 градусов. На средних широтах неандертальские популяции, вероятно, постепенно приспосабливались к распространению огромных первозданных лесов.

Однако если каннибализм был прямым следствием климатических изменений, что тогда следует думать о популяциях, которые не смогли приспособиться к лесным пространствам, покрывавшим Европу на протяжении более десяти тысячелетий? Разве на наших широтах эти же леса не были хранилищами биоразнообразия, намного превышающего то, которое было доступно в предыдущие ледниковые периоды? Неужели эти популяции не заметили новые животные ресурсы или не смогли изменить старые охотничьи традиции?

Ведь хищники, которые обнаружены в этот период времени, – львы, гиены, леопарды, волки, медведи и росомахи – однозначно указывают на изобилие добычи. Эти хищники нуждаются в большом количестве животного белка.

Надо пересматривать весь сценарий. Каков бы ни был возраст местонахождения, жили ли наши людоеды в начале или в конце теплого периода, если эти межледниковые леса были такими богатыми, если эта среда была одной из самых насыщенных потенциальной добычей, которые когда‑либо знала Европа, то как можно предполагать, что неандертальцы, заселившие почти все биотопы Евразии, смогли обеспечить выживание этой конкретной группы только путем поедания плоти своих мертвых?

Любому обществу в случае катастрофы для выживания группы может потребоваться поедать своих мертвых. Однако научный труд, который я обсуждаю, вовсе не ограничивал это событие стечением страшных исключительных обстоятельств 100 000 лет назад в ардешской пещерке. Аргументация авторов строилась на глобальном крахе человеческих популяций по всей Евразии, крахе, проистекающем из неспособности неандертальцев подстроиться под богатую лесную среду.

В этой странной теории лесных каннибалов ничего не клеилось.

Тысячелетние знания и стратегии

Голодные эпизоды действительно регулярно имели место в истории человеческого общества, о чем свидетельствуют характерные следы в линиях роста неандертальских зубов. Но это обычные следы, они часто встречаются на зубах очень многих народов охотников‑собирателей, как доисторических, так и современных, например тех же инуитов. Инуиты – в наши дни самый северный народ на планете. Они разработали технологии, позволяющие эффективно выживать в экстремальных условиях, обеспечивать их группы постоянным доступом к питательным ресурсам, которые не использует ни один другой народ на земле. На этих крайне северных просторах ошибка недопустима, так как может подвергнуть опасности все сообщество. И, тем не менее, у инуитов никогда, даже эпизодически, не наблюдалось ни одной формы каннибализма.

У некоторых групп инуитов год разделен на шесть, а иногда и семь сезонов: начало осени, осень, начало зимы, зима, конец зимы, начало весны, весна, лето (!). Такой подход позволяет очень тонко и точно предвидеть использование природной среды.

Традиционные группы охотников‑собирателей обычно занимают огромные территории, которые они отлично освоили, планируя использование природных ресурсов, отличающихся большой вариативностью в зависимости от сезона. Деятельность группы четко определена и изменяется в зависимости от сезона; иногда жизнь группы буквально распланирована на несколько лет вперед. Традиционные кочевые ритмы соответствуют старинному учению, опирающемуся на точное знание поведения животных, их миграционных фаз, обычаев их передвижений. Эти навыки формировались веками, а то и тысячелетиями, и передавались путем устной традиции, обогащаясь из поколения в поколение прекрасным знанием собственных земель. Организация группы, ее выживание, ее равновесие строятся на древних эмпирических и аналитических знаниях, которые уже стоит считать научными, так как они глобально относятся к изучению мира. Так, у некоторых групп инуитов год разделен на шесть, а иногда и семь сезонов: начало осени, осень, начало зимы, зима, конец зимы, начало весны, весна, лето (!). Такой подход позволяет очень тонко и точно предвидеть использование природной среды. Конец зимы может оказаться критическим сезоном. Поздний холод и позднее появление дичи в начале весны могут нести разрушительные последствия. Эти фазы, потенциально подвергающие сообщество опасности из‑за колебаний климата, давно определены. Даже если они соответствуют абсолютно исключительным обстоятельствам, они все‑таки иногда наступают, и коллективная память группы запечатлевает пережитые предками испытания. Каждый член группы помнит о них, и это порождает стратегии, которые со стороны могут показаться контрпродуктивными и даже нерациональными. Празднование весеннего равноденствия отмечает конец зимы многолюдными собраниями и организацией больших соревнований, таких как гонки на санях, игры с мячом и стрельба из лука. Подобные собрания в конце зимы не только служат ориентиром во времени, но и позволяют изолированным зимой группам вновь встретиться, пользуясь случаем, поделиться на пирах зимними запасами, которые обычно оказываются невостребованными. Если празднования отмечают возвращение дичи и периода изобилия, то пиры на самом деле устраиваются не с целью выразить общую радость приходу тепла. Они представляют собой, прежде всего, одну из стратегий, позволяющую возобновить сплоченность группы и избавиться от зимних запасов еды, которые в противном случае понадобятся только в исключительных обстоятельствах. Кризис, непредсказуемый и неожиданный, все‑таки следует предотвращать запасами из непортящихся продуктов (сушеных, замороженных, заквашенных), в привычную длиннющую зиму обычно не нужных.

Если же весна не приходит, если зимой все же поели все зимние запасы, инуиты обращаются к соседним сообществам, чьи зимовки им прекрасно известны. Так общественные узы обеспечивают выживание всего народа. Празднование весны знаменует управление животными ресурсами и общественную сплоченность групп, театрализует две основы, обеспечивающие выживание народов Крайнего Севера. В негостеприимной среде всем человеческим обществам от природы свойственно помогать друг другу и делиться. В пустыне всегда дадут попить, даже чужому. И нет такого северного народа, который бы не поделился своими последними запасами с соседями, страдающими от болезни или голода.

Великолепное понимание природной среды определяет общественное устройство, а дружественные и союзные связи гарантируют долговременную устойчивость группы. Это прочный фундамент, обеспечивающий выживание индивидов и популяций. Именно такие сети взаимопомощи сделали возможной колонизацию всех сред на планете. Жизнестойкость человеческих народов скрепляется великой невидимой сетью, в большой степени освобождающей их от границ и сложностей заселенных ими биологических сред.

Народам охотников‑собирателей, по сути, незнаком тот дикий голод, который приводит к поеданию трупов в качестве последней стратегии для выживания группы.

Бегите! Бегите! Это нелюди!

Но каннибализм ради пропитания все‑таки существует. Он был широко описан в нашей собственной истории. Но в каких особенных условиях он может возникать?

Каннибалами становятся на территориях с недостаточно известными ресурсами, не предоставляющих доступа к сетям взаимопомощи местного населения.

Анализируя ситуации крайнего человеческого отчаяния, можно заметить точку соприкосновения, свойственную большинству из острых проявлений антропофагии. Подобные кризисы почти всегда поражают путешествующие группы – людей, попавших на незнакомые им земли. Каннибалами становятся на территориях с недостаточно известными ресурсами, не предоставляющих доступа к сетям взаимопомощи местного населения.

В 1845 году сэр Джон Франклин, капитан королевских британских судов «Эребус» и «Террор», возглавил полярную экспедицию для исследования «Северо-Восточного прохода». Целью исследования было открытие пути к северу от Америки, если плыть между островами и архипелагами, разделяющими канадский Крайний Север и Гренландию. В том году лед казался тонким, а англичане уже вроде слыли знатоками полярных экспедиций. Сэр Франклин, кстати, был признан экспертом северных океанов. Корабли взяли с собой огромные запасы еды, соответствующие трех‑четырехлетнему снабжению 129 членов двух экипажей. Когда корабли застряли во льдах с приходом сурового сезона, Франклин готовился к нескольким зимовкам. Но и в последующие годы солнце так и не разморозило лед даже в теплое время года, и весной 1848 года экипаж наконец‑то решился покинуть наполненные едой суда. В конце апреля, перед скорым потеплением экипаж собирался пройти пешком 1600 километров, отделяющих их от ближайшей фактории на берегах Гудзонова залива. Они должны были идти вдоль реки Блэк-Ривер и думали, что в ней водится достаточно рыбы, чтобы прокормиться. Ни один не остался в живых.

В 1854 году один канадский картограф привез с собой рассказ инуитов о людоедах Крайнего Севера. Эти события глубоко поразили несколько инуитских групп, которые рассказывали о существовании белых демонов‑людоедов нечеловеческого образа.

Где‑то с десяток членов экипажа Франклина достигли юго‑западной границы острова Кинг-Уильям, где располагалось одно из инуитских поселений. Встреча была настолько ужасной, что память о ней оставалась яркой у потомков инуитов 150 лет спустя. Дороти Эбер собрала некоторые из этих свидетельств в 1999 году. Одна из женщин первой увидела страшные шатающиеся синекожие силуэты с пустыми взглядами, неспособные говорить. Она побежала сломя голову к своему поселению с криком: «Бегите! Бегите! Это нелюди!»

В течение 170 лет лет ученые регулярно находили разбросанные остатки двух судов, и до сих пор полярные экспедиции натыкаются на останки членов экипажей. Анализ костей показывает следы отделения мяса, разбивания кости с целью вытащить костный мозг, и полировку, характерную для костей, из которых вываривают бульон. Собиралась каждая доступная калория. В реке Блэк-Ривер практически не оказалось рыбы; инуиты избегают этой местности, зная, что там недостаточно еды.

Итак, перед нами свидетельство масштабного каннибализма, поразившего весь экипаж двух британских судов, подтвержденного устными инуитскими традициями, а также анализом останков тел «каннибалов». Вот мрачное доказательство того, что каннибализм ради пропитания может поразить целую человеческую группу и довести более 100 человек до поедания друг друга в предсмертном состоянии. Эти отчаянные действия были совершены людьми, которые попали в ловушку неизвестной им местности, застряли в экстремальных условиях с недостаточными или неизвестными ресурсами для обеспечения потребностей всей группы. Но эти проявления каннибализма стали возможными только потому, что эти люди оказались абсолютно одни, вдали от себе подобных. Никто не мог помочь членам этих экипажей, чьи культурные и моральные ценности были погребены под влиянием обстоятельств. И когда члены экипажей «Эребуса» и «Террора» все‑таки достигли поселения людей, инуиты настолько испугались их зверского, нечеловеческого вида, что бежали от них морем, не признав в этих чудовищах‑каннибалах людей. Они подумали, что эти опасные создания вырвались из их самых темных, древних мифов… На людей эти оголодавшие существа были уже не похожи, и от них можно было только бежать.

Итак, обычно каннибализм с целью пропитания неизбежен для людей, изолированных от своей общественной группы, в исключительных обстоятельствах, в среде, лишенной питательных ресурсов. Этот рассказ также высвечивает отношение к каннибализму в нашем обществе: он олицетворяет невообразимое человеческое поведение, особенно если связан с приключениями, открытиями, прогрессом… Представьте себе, что первый полет на Марс закончился бы крушением космического корабля и поеданием членами экипажа друг друга. В нашем западном представлении мы ощущаем противоречие между благородством исследования непознанного и неприукрашенными границами человеческой сути.

Неандертальский обряд?

Насколько я знаю, эти редкие эпизоды каннибализма ради пропитания у одного человека или группы никогда не встречались в быту популяций охотников‑собирателей, живущих на своих родных землях в очень хорошо знакомой им среде.

В наших широтах изменения климата, какими бы резкими они ни были, не могут полностью изменить биотоп в масштабе одной человеческой жизни. Ни один степной неандерталец, охотник на лошадей, не мог при жизни оказаться в огромных теплых лесах, населенных оленями. В пещере Мула-Герси были найдены перемешанные неандертальские кремни и костные останки. Эти кремни доказывают использование пород, добытых на большой, хорошо изученной территории, покрывающей несколько десятков километров по обе стороны реки. Хорошее знание каменных ресурсов позволяет нам предположить, что эти неандертальцы издавна были хозяевами этой местности. Такой расклад вовсе не соответствует изолированной группе, путешествующей по чужой местности с незнакомыми или переоцененными ресурсами. Так что же тогда произошло в ардешской пещерке? Были ли каннибалы из Мула-Герси действительно каннибалами? А вдруг они не употребляли в пищу срезанную ими с тел плоть?

Срезание плоти с костей сомнению не поддается. Кстати, все органические составные были отделены от костей, не только мышцы, но и кожа, мозг, костный мозг и язык. Но был ли поглощен хоть один грамм этой плоти? А если и был, то с какой целью и какой это имело смысл для этих людей?

Стоит вспомнить, насколько богат человеческий опыт отношения к трупам. Эндоканнибализм и экзоканнибализм часто трудно отделить друг от друга как раз потому, что в поедание человеческой плоти всегда вкладывается глубокий смысл, оно имеет очень мощный символизм: люди будто бы воспроизводят последний танец живых в преддверии смерти. В определенной степени можно разглядеть неандертальское происхождение в средневековых траурных танцах… Вот мы и прикоснулись к сфере ритуализации и иррационального поведения, свойственных любому человеческому обществу.

Если всмотреться в найденные человеческие кости, можно увидеть совсем другую историю. Неандертальские останки представляли много следов, действительно остающихся при отделении плоти от костей. Много, даже слишком. Приглядевшись, мы можем заметить то, что следы отделения плоти присутствуют на половине из них, и это сильно расходится со следами, наблюдаемыми на животных костях, с которыми они перемешаны в одном грунте. Кости животных, добытых на охоте, имеют гораздо меньше следов, всего на одной из четырех видны следы срезания плоти кремневым орудием. Еще удивительнее то, что на человеческих костях найдены следы в том числе на анатомических частях, не представляющих большого питательного интереса. Следы, обнаруженные на длинных костях кистей и ступней, фалангах, ключице и челюсти, тяжело связать с использованием плоти в пищу. И, в отличие от костей животных, ни одна человеческая кость не была предана пламени.

Сравнительный анализ останков, даже довольно поверхностный, показал, что к людям и оленям было различное отношение. Как будто эти «разделочные» действия свидетельствовали об абсолютно не связанных между собой событиях. Разделка оленей и коз показывала использование неандертальцами животных питательных ресурсов. А образцы шести человеческих тел, похоже, рассказывали нам совсем другую историю. Чем больше я исследую точный контекст этих исторических событий, тем больше сомневаюсь в том, что имел место каннибализм для пропитания.

В апреле 2021 года испанская группа ученых впервые обнаружила сохранившуюся ядерную неандертальскую ДНК уже не в человеческих окаменевших останках, а в пещерном грунте.

Пещера Крапина в Хорватии, к сожалению, исследованная слишком давно, более 100 лет назад, преподнесла нам очень большое количество неандертальских человеческих останков. Именно на этом объекте была в первый раз выдвинута гипотеза, тогда встретившая большое сопротивление, о неандертальском каннибализме. Правда, археологические данные там тяжело поддаются интерпретации, коллекции сильно перемешаны, как и в раскопе убежища Мула-Герси, который вырыл любитель Пьер. В Крапине обнаруженные неандертальские останки занимают несколько ящиков. Но точный контекст отсутствует. Эти останки, вероятно, принадлежат десяткам неандертальцев. Предположения колеблются в пределах от 27 до 80 тел… В любом случае это – самая большая неандертальская коллекция, возможно, такого же возраста, как и лишенные плоти останки из ардешского местонахождения. Один из этих артефактов – фрагмент неандертальского лица – содержит удивительные следы, нанесенные кремнем. Около 20 параллельных черточек, которые довольно тяжело объяснить добыванием плоти. А вдруг и в Крапине, и в Мула-Герси неандертальцы выражали какое‑то особенное отношение к останкам своих мертвых? Неужели мы прикоснулись к неандертальскому обряду?

Похоже, что неандертальские обряды, символы и действия, направленные на духовную сферу, систематически ускользают от нас. Действительно ли неандертальцы хоронили своих мертвых? Этот вопрос может навсегда остаться открытым. В связи с большой редкостью неандертальских останков сам вопрос существования захоронений разделяет научное сообщество на два противоположных клана.

Существовал ли у неандертальца обряд отделения плоти от трупов для соплеменников? И вновь он не поддается нашему анализу. Нет простого, очевидного ответа. Положа руку на сердце… каждый думает то, что ему выгодно. Каждый делает свои выводы.

Тем не менее наши знания об этих популяциях в международном масштабе весьма динамично изменяются. В апреле 2021 года испанская группа ученых впервые обнаружила сохранившуюся ядерную неандертальскую ДНК уже не в человеческих окаменевших останках, а в пещерном грунте. Генетический анализ почв Галереи Де-Лас-Эстатуас рядом с Бургасом на севере Испании показал удивительное уплотнение неандертальского населения, разнообразие которого возросло как раз после периода Эемского межледниковья. На протяжении теплого оптимума 130 000 лет назад, согласно анализу, неандертальские популяции характеризовались явным генетическим разнообразием. Но, как ни странно, несколько тысячелетий спустя, около 100 000 лет назад, отложения пещеры запечатлели всего одну‑единственную генетическую ветвь. Как будто возвращение холодного климата повлекло за собой падение человеческого общества и на территориях, где в более благоприятные времена жило несколько разных народов, на тот момент остался один. Сквозь призму этих генетических данных вырисовывается уже не коллапс человеческой популяции в период глобального потепления, а нечто прямо противоположное. С повышением земной температуры увеличивалось биоразнообразие фауны, и точно так же теплый климат в наших широтах способствовал распространению человеческого разнообразия. Возвращение ледникового климата привело к коллапсу этого разнообразия, и животного, и человеческого, поскольку в те далекие времена человек тоже был разнообразным. Выводы, которые отсюда можно сделать, противоположны теориям, выдвинутым некоторыми учеными, видящими катастрофу для неандертальцев в климатическом потеплении. Понятие человеческого биоразнообразия естественно сопровождается понятием давнего разнообразия культур и обществ, о которых мы пока почти ничего не знаем. Мы располагаем слишком маленьким количеством памятников этих древних времен. К тому же они слишком плохо датированы. В них запечатлены только короткие эпизоды, всегда с перерывами во времени. Тут археологическое окно позволяет нам посмотреть на произошедшее 130 000 лет назад. А там некоторые данные рассказывают нам об обществе, проживавшем 100 000 лет назад. А где‑то в третьей пещере нам удается немного узнать о народах восьмидесятого тысячелетия до наших дней. Практически ни один объект не позволяет точно задокументировать устройство человеческого общества и изменения в окружающей среде на протяжении критической фазы, во время которой Земля из ледникового климата резко перешла в фазу потепления перед тем, как опять постепенно нырнуть в очередной ледниковый период. Таким образом, наши ардешские каннибалы оказываются вне контекста, и их невозможно точно привязать к изменению окружающей среды и общества в этой части Евразии. А без контекста понимание сути разделанных человеческих тел, будь то обряд или жест крайнего отчаяния, нам недоступно.

Были ли неандертальцы каннибалами любого рода, или эти останки свидетельствуют об обрядовом обращении с трупами? И можно ли вообще доказать или хотя бы допустить возможность малейшего следа обрядов у неандертальца?

Глава 4 Обряды и символы?

Зададим вопрос неандертальцу

Обсуждение неандертальской природы скорее касается нашего более общего понимания человеческой природы. Этот вопрос терзает нас с незапамятных времен, и у нас не получается дать точное определение. О природе человека задумывается каждое человеческое общество. В наше время она заполонила все области западной мысли, от философии до психиатрии. Когда Платон в свое время определил человека как двуногое существо без перьев, Диоген Синопский принес ему ощипанного петуха, чтобы доказать бессмысленность этого определения. «Вот человек Платона»… Но Платона это не вразумило, человек у него тогда стал двуногим существом без перьев и когтей… Заметьте, что можно бесконечно лишать атрибутов или наделять ими бедного петуха, но ясного определения человека от этого не получится, и, может, придется заключить, что человек – это просто человек. На что оппоненты ответят, что человек – всего лишь примат, сделавшийся домашним, а человеческая природа объясняется процессами, создавшими условия для его очеловечивания.

Смерть большой обезьяны. Принять траур наших предрассудков

Вполне вероятно, что вопрос наших представлений о неандертальцах – всего лишь некое краткое описание или неудачная карикатура тысячелетних мыслей, так и не приведших к выводу. Может быть, эти умозаключения невозможны потому, что человека не существует? Я имею в виду, что вне рамок наших хрупких умственных конструкций, может, и не существует никакой человеческой исключительности? Если вдуматься, действительно ли человек отличается от остальных животных? Каждый животный вид одновременно и похож на другие, и различается с ними. Может быть, человек тоже входит в эту общую вариативность живого? Чем больше мы знаем о поведении животных (этологии), тем яснее становится, что ни орудие, ни мысль, ни смех, ни сострадание, ни любовь, ни общественные структуры не делают наш вид уникальным по сравнению с великой вариативностью других живых существ. Во всех отраслях, когда‑то считавшихся свойственными только человеку, исследования животного поведения в настоящее время предоставляют возможность проследить глубокие связи между нашим видом и другими формами жизни. Мы вовсе не особенные в мире живого, уровень наших знаний теперь заставляет нас считать человека одним из животных видов. Больше нет четкой разницы, ясной и твердой границы, а есть степени действительности в определении всех наших человеческих свойств. Эта идея вызывает шок, только если добровольно оставаться в плену узких взглядов на концепцию живого.

Если вдуматься, действительно ли человек отличается от остальных животных?

Одна замечательная мысль Люсьена Скубла, философа и антрополога, позволяет осветить понятие человечества под другим углом: «Добавим, что, если когнитивисты отвергают, и правильно делают, идею о том, что люди разных культур обязательно живут в разных когнитивных мирах, они слишком быстро признают, на мой взгляд, идею о том, что разные виды обязательно живут в разных когнитивных мирах. Опять же, Леруа-Гуран, например, показывая, что один тип эстетических феноменов (перья и песни у птиц, украшения и музыкальные ритмы у людей и т. д.) может воплощать как идентичность вида, так и идентичность народа, как мне кажется, делает очевидным то, что живое едино, а у людей могут быть разные культуры».

Если было время, когда человека отличали от животного по куриным перьям, то теперь в археологии природа от культуры отличается по признаку появления символической мысли.

Мысль замечательная потому, что неожиданная. Она вписывает культурные проявления человеческого общества во множество проявлений всего живого. Ведь действительно, все человеческие общества подражают тысячей разных образов поведению, происходящему на наших глазах в мире животных, и нас это совсем не смущает.

Высказывание Скубла глубоко преображает вопрос, является ли неандерталец человеком, в смысле его отличия от животных. Я уже говорил, что два больших течения «научной мысли» борются в попытках решить, является ли неандерталец человеком, основательно отличающимся от нас, или же холстом, на который мы ex abrupto^[19] набрасываем все предположительно свойственные нашему виду качества. Я элегантно заключаю в кавычки словосочетание «научная мысль» потому, что в первую очередь не мысль тут научная, а орудия и методы анализа мира. Но научность орудий служит лишь тому, чтобы развить и оправдать эту мысль. А мысль не бывает научной. Она свободна и одновременно чаще всего в плену у самой себя.

Как именно мысль Скубла влияет на наше понимание неандертальца? А так, что теперь мы осознаем, что историки древности приравнивали поведение неандертальца к поведению нашего человечества, руководствуясь малым количеством показателей, которые мы считаем диагностическими для выявления человеческой природы. Такой, какой мы себе ее представляем. Если было время, когда человека отличали от животного по куриным перьям, то теперь в археологии природа от культуры отличается по признаку появления символической мысли. А что такое символическая мысль? Если коротко, то понятие заключается в следующем: если шляпа – это предмет, то головной убор – это функция. Функция шляпы и функция ее носителя. Головной убор не только защищает от солнца, он также многое, сознательно или бессознательно, сообщает о ценностях его владельца, а также выражает его статус в кругу людей той же группы. Под группой здесь подразумевается не народ, не племя и не нация, а все те, кто инстинктивно понимает функцию этого головного убора, все те, кому не надо объяснять, кому сразу видна разница между короной английской королевы и панамкой туриста. Инстинктивное и моментальное понимание выраженной здесь разницы значений подразумевает, что сто́ит увидеть эти предметы – и вы попадаете в мир, в котором негласные правила достаточно сильны, чтобы не нуждаться в оглашении. Эта функция знака была признана и давно проанализирована социологами и философами. И символическая мысль теперь одно из главных признаков отличия людей от «почти людей». Я говорю о «почти людях», так как, сознательно или нет, бо́льшая часть исследований ставит человека на вершину эволюционных процессов живого, подразумевая тем самым, что все живое, кроме человеческого вида, находится в низшей позиции с точки зрения эволюции. А на вопрос, является ли неандерталец «почти человеком», археолог отвечает бытовым списком, позволяющим определить, существует или нет символическая мысль у этих популяций. Нам, археологам, старающимся понять наших далеких предков и располагающим всего лишь окаменелостями и артефактами, эти символы можно было бы распознать, прежде всего, в искусстве, украшениях, захоронениях, обрядах…

Достоверность существования неандертальских захоронений – фундаментально конфликтное поле научного исследования.

Люсьен Скубла в нескольких фразах открывает горизонт, включающий человека в общую сферу живых существ. Обширное, щедрое видение, но оно также приравнивает главные выразители человеческой мысли, такие как песни, обряды, танцы, украшения, церемонии к общим проявлениям животного мира…

Вопрос неандертальских захоронений, которые так удобно приводить в доказательство того, что неандерталец очень на нас похож, преображается под этим необычным взглядом.

У меня также нет ни малейшего сомнения в том, что эти народы крайне бережно относились к самым слабым: детям, старикам, инвалидам.

Возьмем другой пример. Достоверность существования неандертальских захоронений – фундаментально конфликтное поле научного исследования, ведь если могилы и существуют, то многие исследователи с охотой приняли бы неандертальца за своего. Да, но почему? Потому, что погребение говорит о том, что группа осознает уникальность каждого ее члена. И осознает непоправимость потери каждого для живых. Захоронения, таким образом, дешифруют отношения между индивидами для этих человеческих народов. Так, можно предположить, что неандерталец считал каждого человека уникальным и незаменимым, и изменить наш собственный взгляд на сочувствие, уважение, чувствительность, присущие этим людям. Осознание самого себя, осознание ближнего. А погребение выражает желание защитить близкого любимого человека, что бы это ни повлекло, а значит, чего бы это ни стоило. У подобных популяций существуют понятия «я есть» и «ты есть». Археолог может приблизиться к понятиям осознания себя и ближнего также другими способами, такими как обнаружение человеческих останков, принадлежащих пожилым, инвалидам или потерявшим зубы, которые смогли выжить только за счет заботы остальных членов человеческой группы.

Хотя вопрос археологического существования неандертальских захоронений живо оспаривается международным научным сообществом, лично у меня нет ни малейшего сомнения в том, что неандерталец действительно хоронил мертвых членов своей группы, чтобы оберечь их тела, следуя тысячам традиций, развившихся в этих обществах на протяжении тысячелетий. У меня также нет ни малейшего сомнения в том, что эти народы крайне бережно относились к самым слабым: детям, старикам, инвалидам. Но надо довести наше размышление до логического конца… Действительно ли отношение к слабым и усопшим подтверждает наличие глубоких ментальных структур у этих людей? Действительно ли эти действия представляют собой что‑то уникальное и специфически человеческое? Что‑то, позволяющее нам признать неандертальца полностью разделяющим наше мировоззрение и соответствующим нашим образам бытия в мире?

В настоящее время этнологи убедительно доказали, что сочувствие и боль при утрате близких мы разделяем со многими животными, которые тоже их выражают: от больших обезьян до слонов и собак, спящих на могилах ушедших хозяев.

Исследовательский отчет Джеймса Р. Андерсона 2010 года в престижном журнале Current Biology давал описание смерти Панси, самки шимпанзе возрастом более 50 лет, проживавшей в зоопарке. Когда она находилась в предсмертном состоянии, дыхание Панси ускорилось. В последние десять минут ее жизни остальные шимпанзе приблизились к ней, окружили ее заботой и очень долго ее гладили, что совершенно не свойственно этой группе гоминидов. Когда она умерла, шимпанзе искали у Панси признаки жизни, прислушиваясь к ее дыханию, трогая ее конечности. После этой проверки взрослый самец атаковал тело Панси, что исследователи расценили как попытку ее оживить или же проявить гнев или обиду. После этого тело Панси оставили все, кроме ее дочери Рози, возрастом 20 лет, которая сидела рядом с телом матери всю ночь, время от времени убирая с нее блох. Рози до этого никогда на том месте не ночевала. Утром тело унесли служащие зоопарка, но на протяжении нескольких дней шимпанзе отказывались приближаться к месту смерти Панси. Все эти потрясающие события были засняты и достоверно задокументированы. Поведение этой группы гоминидов включает уход за самкой до смерти, внимательное обследование тела с целью поиска признаков жизни, попытку реанимации или выражение гнева самца, чистку трупа, настоящие поминки матери дочерью, а затем избегание того места, где самку застала смерть. Исследование доказывает самым неожиданным образом, что эти гоминиды обладают осознанием жизни и смерти, полным осознанием себя и своих близких, даже состраданием и любовью к родителям.

Если ранее мы думали, что это поведение свойственно исключительно человеку, теперь приходится смириться с тем, что оно совсем не отличает нас от остального мира животных, а скорее напоминает нам о неизбежном общем происхождении шимпанзе и людей. Это поведение заставляет нас вернуться как минимум на 13 000 лет назад, когда мы еще жили вместе, разделяя особенности, унаследованные когда‑то от общего предка, большой обезьяны. Этот древний предок, не человек и не обезьяна, а смесь двух возможностей, уже, оказывается, имел осознание самого себя, своего ближнего, осознавал жизнь и смерть, чувствовал любовь к родителям и испытывал сочувствие… Это наблюдение показывает, что сочетание чувств и действий, которые мы считали сугубо человеческими, такими не являются. В меньшей степени разные формы сочувствия и заботы о ближнем, между прочим, выявлены у большинства млекопитающих. Крысы и волки среди многих других видов выражают сочувствие и заботу друг о друге, а значит, понимают и связывают себя с остальными членами своей группы. Мало того, что это осознание себя в мире не уникально для человека, так оно еще может быть свойственно всему живому через далекого общего предка. Если руководствоваться характерными чертами, общими для человека и волка в их понимании мира, осознание ближнего должно было присутствовать у наших общих предков уже более ста миллионов лет назад… А мы, удивительные современные люди, глупые, продолжаем испытывать ошеломление или почтение, когда нам доказывают, что неандерталец, оказывается, заботился о своих близких, живых или мертвых…

Но давайте избавимся от недоразумений. Я не говорю, что нет разницы между человеком и животным. И также не говорю, что нет разницы между нами и неандертальцем. Я говорю, что мы неправильно ставим вопросы природы неандертальца, появившиеся у нас при доказывании существования погребений и заботы, которой неандерталец окружал слабейших членов своей группы. Сформулированные таким образом, эти вопросы никогда не позволят нам ни в какой степени понять структуру исчезнувших человечеств.

В археологии представленные факты часто интереснее, чем их объяснения.

Итак… получается, что посмертная забота неандертальца об усопших соратниках объясняется происхождением от гоминидов и вовсе не связывает его с осознанными или неосознанными концепциями, характеризующими наше собственное человечество. И это значит, что археологические находки нельзя считать ни недооцененными, ни переоцененными: чаще всего они остаются непонятыми. Недоступной сферой доисторических мыслей. А ведь сколько еще в мире данных, на которые можно взглянуть по‑иному, чтобы ответить на другие вопросы.

От этой неудовлетворенности возникает неприятное ощущение. В археологии представленные факты часто интереснее, чем их объяснения. Но если данных для интерпретации недостаточно, чтобы познать реальность этнографии прошлого этих обществ, что же нам остается?

А что, если эта социологическая действительность не была ни черной, ни белой, сугубо символической или сугубо полезной, а представляла собой многочисленные утонченные аспекты, в которых человеческую деятельность нельзя отнести к бинарным и карикатурным категориям? Тогда бы все эти споры о невообразимом происхождении человеческого символизма можно было бы считать поверхностными.

Все эти дебаты подразумевают, что символизм – понятие, чью хрупкость мы только что открыли, – всего лишь археологический показатель существования в нашем далеком прошлом действий, которые носили не только полезный характер. Но разве любой материальный промысел не представляет уже сам по себе пересечение этой границы? Мне кажется, что пересечение неизбежно, если, конечно, не считать, что техники, от обработки кремня до аэрокосмических, всего лишь простой пример слепого подражания, какие‑то рефлекторные действия. Обучение этим техникам в таком случае говорило бы только о существовании наследия функциональных знаний, не наполненных никаким интеллектуальным значением. Ну, кто в это серьезно поверит?

Итак… может быть, ответ на вопрос о происхождении символической мысли спрятан в самом вопросе? Ну да. Конечно. Но тогда, в конце концов, кем все‑таки был неандерталец и через какую призму можно получить доступ к некоторым проявлениям его существования в прошлом? Не существует словарика неандертальской мысли, но есть удивительные факты, дающие нам возможность задавать вопросы нашим археологическим архивам.

Если ни осознание себя и ближнего, ни сочувствие, ни отношение к смерти, ни уход за живыми не могут фундаментально отличить нас от животных родственников и рассказывают нам не о мышлении наших человеческих предков, а об очень давнем животном поведении, имевшем место миллионы лет назад, то как же можно приблизиться к концепции мира исчезнувших человечеств? Прощай, идеализация неандертальского погребения. Похоже, что эти деяния – всего лишь один из многочисленных этологических вариантов, произрастающих из животного мира и гораздо более древних, чем любая форма человечества. Отношение к смерти, боль от потери, понимание уникальности каждого члена – все рушится. И мы, археологи, также должны признать, что рушится причинно‑следственная связь между возникновением погребения и рождением целого человечества. Человеку свойственны не сам уход за телом усопшего и его погребение, а их ритуализация. Но обряды, в том числе с проявлением многообразной антропофагии, оставляют недоказуемые, оспоримые, хрупкие следы. Спор о существовании и значении каннибализма хорошо иллюстрирует всю сложность анализа действий неандертальских обществ.

Если теория каннибализма ради пропитания в большей части основывается на предположении крушения неандертальских обществ под влиянием изменений климата и окружающей среды, точный анализ археологических архивов доказывает, что мы совсем ничего не знаем об особенностях этой среды, ее точных ресурсах и организации человеческого общества, которое подвергалось воздействию среды…

Тем не менее, если внимательно изучить археологические данные за период времени, когда климат драматически изменялся, все‑таки можно немного осветить существование настоящих неандертальских обрядов.

Трещина во времени

Масштабные изменения климата произошли во всем мире, и многочисленные изъятия кернов из толщи морских донных отложений или из вечных льдов Антарктики и Гренландии достоверно подтверждают это. В пузырьках воздуха, найденных во льду, присутствуют вода и газы былой атмосферы. Эти атмосферные хранилища, пленники льда, позволяют нам с большой четкостью восстановить эволюцию земного климата. Тем не менее точное влияние климатических изменений на континентальное пространство остается плохо изученным. Реакция биосферы на происходившие изменения известна нам гораздо меньше. Можно начертить очень подробные графики земных температур, но тяжело определить, как именно биотопы отреагировали на эти вариации на разных континентах и на каждой широте. Окаменелые свидетельства эволюции естественной среды стоит поискать и в континентальном архиве. Но вдали от арктического и антарктического льда свидетельства встречаются все реже и реже и представляют собой короткие временны́е отрезки, лишенные связи с реальной постепенной эволюцией среды на протяжении десятков тысячелетий. Ископаемые архивы все‑таки можно наблюдать с помощью анализа древних болот, на долгое время сокрывших огромное количество пыльцы, тем самым запечатлевая первый эскиз исчезнувших биотопов. Анализ кальцитовых образований в пещерах – сталактитов и сталагмитов – также позволяет прикоснуться к климатическому прошлому, но, опять же, как правило, через окошко во времени размером в несколько столетий или тысячелетий.

Масштабное расследование с целью понять «теплолюбивых неандертальцев» смогло начаться только в 2008 году.

Так мы получаем показатели, иллюстрирующие реакцию естественной среды на мировые климатические изменения. Но эти континентальные регистры остаются неполными, и чаще всего из них получается разрозненная или очень локальная картина эволюции среды. Океанические и ледниковые архивы показывают нам, что эта умеренная фаза разделяется на пять хорошо отличающихся климатических циклов, включающих три жаркие фазы, чередующиеся с двумя более прохладными. Итак, на протяжении приблизительно пятидесяти тысячелетий, между 130 000 и 80 000 лет назад, человеческие общества находились под влиянием жаркого цикла. Первые десять тысячелетий «жаркой эры» были гораздо теплее сегодняшнего климата, но археологу тяжело отличить эти десять тысячелетий от двух других теплых периодов. Анализ углей, костей и пыльцы позволяет довольно четко восстановить климатические тенденции, но для периодов возрастом более 80 000 лет датировки, полученные этими методами, содержат погрешности в пределах нескольких тысячелетий. Привязка археологических уровней к той или иной теплой волне в большинстве случаев сомнительна. Во время этого длинного межледникового этапа Австралия и Америка, похоже, еще не были колонизированы человеческими обществами. Лишь Евразийский и Африканский континенты позволяют проследить эволюцию этих древних обществ под влиянием климатических изменений. И по всему старому миру, насколько мне известно, нет ни одного археологического ансамбля, передающего все теплые климатические скачки. А ведь только полное археологическое свидетельство таких скачков позволило бы нам точно проанализировать стратегии, вырабатываемые человеческими обществами под влиянием, вероятно, довольно быстрых преобразований в их среде. Использовали ли некоторые из этих лесных народов каннибализм как одну из последних стратегий, отвечающих за выживание? Или их действия представляют собой что‑то более глубокое, являясь хрупкими археологическими свидетельствами старинных обрядов, которые мы не смогли распознать?

Чтобы подобраться к каннибалам долины реки Роны, дотянуться до их «способа выживания или обряда», необходимо понять структуру этих лесных народов. Но «розеттский камень» этой длинной фазы последнего межледникового периода еще только предстоит расшифровать. Именно расшифровать, а не открыть, так как вполне вероятно, что в этой части средиземноморской Франции у нас уже есть свой «розеттский камень», с помощью которого можно было бы близко подобраться к огромным первозданным лесам, их особенным ресурсам и традициям, по которым жили эти лесные народы.

Этот «розеттский камень» нужно искать рядом с северными склонами горы Ванту, великанши Прованса. Ванту – самая высокая средиземноморская гора, застрявшая на берегах Роны. Этот монолит, заметный в пейзаже Роны издалека, за десятки километров, содержит немалые залежи кремня, разрабатываемого веками, а также несколько неандертальских стоянок первостепенной важности. Эти древние следы неандертальцев до недавнего времени оставались недостаточно исследованными. Масштабное расследование с целью понять «теплолюбивых неандертальцев» смогло начаться только в 2008 году. Надо сказать, что учуянный след складывался из мелочей. Этот объект ранее не привлекал внимание историков древности, не желавших, видимо, вкладывать свои силы в исследование на основании единственного кремня, найденного в 1960‑х годах прямо на земле в некой горизонтальной щели у подножия скалы из мягкого известняка. А ведь эта трещина как раз и должна была дать нам тот самый настоящий «розеттский камень», ключ к разгадке лесных народов. Менее чем за 10 лет исследований мы постепенно раскопали впечатляющий археологический ансамбль, где в двенадцатиметровой толще окаменели главные климатические свидетельства теплой фазы.

Кремень, найденный прямо на поверхности земли, оказался потом в музее естественной истории в Авиньоне, музее Рекиен, в маленькой картонной коробочке с горстью костей, обнаруженных в той же щели. Вернее, в широкой трещине 50 сантиметров в высоту, с обширным потолком и полом с гладкой поверхностью. Крошечная коллекция костей, состоящая из десятка фрагментов, представляла собой удивительное разнообразие фауны. Каждый кусочек кости принадлежал отдельному виду, что давало нам картину леса с многочисленными животными. Среди них был волк, два разных вида медведя, а также рысь, лошадь, косуля, бизон, козерог и черепаха. Один фрагмент принадлежал пещерной гиене. В горсточке костей – такой ассортимент! Сочетание волка, пещерного медведя, бурого медведя, рыси, гиены и козерога замечательно. Мы же находимся в регионе Воклюз, и только один известный памятник до этого представлял похожие сочетания. А присутствие пещерного медведя вообще практически уникально в Провансе. Единственный подтвержденный кремень, к сожалению, не дает достаточно данных о ремесленных традициях того, кто его оставил, но его анализ позволяет хотя бы утверждать, что этот мастер был, по всей вероятности, неандертальцем. Итак, неандертальское орудие, кости, подтверждающие лесную среду, и обильное биоразнообразие. Это стоило того, чтобы попробовать!

Местонахождение располагается в грандиозном ущелье реки Увез, впадающей в Рону слева. Ущелье длиной всего в несколько километров, но какая красота! Река плавно движется между огромными скалами светящегося желтого цвета. Чтобы добраться до места, где был найден кремень, нужно идти под сенью огромных впечатляющих естественных навесов, образованных скалой, густо поросших плющом. На стенах – толстый слой мха, над головами висят массивные кальцитовые натеки. Первые исследования, предпринятые между XIX веком и серединой XX века, показали, что в этом естественном убежище когда‑то ютились многочисленные доисторические поселения. Десяток тысячелетий назад здесь жили мезолитические рыбаки, несколько тысячелетий до этого – мадленские охотники на оленя, но нас в глубь этих гигантских скал привели еще более древние свидетельства человеческого обитания. Если наш кремень действительно из межледникового периода, то он в десять раз старше остальных признанных доисторических поселений Увезского ущелья. От таких цифр кружится голова. Но, когда я продвигался вдоль скалы, я понял, почему исследователи до нас перестали интересоваться следами доисторических поселений у подножия этих огромных скал. На земле, по которой мы шли, лежали груды впечатляющих граненых глыб размером от 3 до 10 кубических метров. Известняк оказался невероятно мягким, состоящим из песка древнего морского дна, нашпигованного окаменелостями. На камнях отпечатались созвездия из миллионов окаменелых морских раковин, ежей, кораллов, и они кишели акульими зубами.

Эти богатые окаменелостями породы очень хрупкие. Когда они разрушаются, то сначала поливают медленными дождями из тысячелетних мелких песчинок, а затем уже метеоритными потоками из глыб размером в несколько кубических метров… И, чтобы попасть на место раскопок, приходилось пробираться между этими хаотическими грудами огромных глыб. А стоило нам расчистить небольшую поверхность, как мы очень быстро упирались в огромные каменные лабиринты. Амбиции археологов разбились об очень твердую каменную действительность. Впервые оказавшись на объекте, мы поняли, почему его назвали «низкой пещерой»: это действительно всего лишь щель. Длина этой очень низкой горизонтальной щели около десяти метров, а расстояние между потолочной плитой и каменным полом в самом узком месте доходит до 50 сантиметров. Ее второе название, Большое блошиное убежище, также не вызывало доверия, и действительно, по возвращении из нашей первой экспедиции мы были щедро обкусаны этой милой тварью с ног до головы. Я решил пробраться в щель, чтобы выяснить, откуда могли взяться горсть костей и обточенный кремень. Я старательно полз, но ничего не было видно. Пол был беспорядочно усыпан камнями от 50 сантиметров до одного кубометра. Рыхлые наносы отсутствовали, но все 50 квадратных метров этой щели были завалены тяжеленными камнями. Когда я дополз до границ полости, передо мной встала маленькая сталагмитовая колонна. В ней можно было наблюдать погруженную в кальцит довольно массивную кость, возможно, принадлежавшую бизону, и большой, хорошо сохранившийся, кусок угля. Полы, исчезнувшие с тех пор, вероятно, были затейливо покрыты отложениями кальцита.

Несколько недель мы с кровоточащими носами и разорванной плотью ломали и выносили глыбы.

По возвращении из этой маленькой экспедиции в Увезе я принял решение хорошенько исследовать это Большое убежище с несколькими сотрудниками и бюджетом, приближенным к абсолютному нулю. Ну да… Кто бы сделал ставку на щель и одну кость в сталагмите? Но меня тогда только приняли на работу в Государственный центр научных исследований, и моей маленькой зарплаты начинающего исследователя должно было хватить на главное. Итак, с горсткой близких и друзей я пустился в это приключение. Здорово, когда ученому, например этнографу, не нужно ничего, кроме погружения в изучаемую среду. Достаточно одним прекрасным утром просто принять решение и сделать первый шаг. Наука здесь нужна в качестве образа действия, состоящего из простых логических методов, направляющих мысль и пальцы, и особого мировоззрения. Запастись едой, распланировать ночлег и, главное, – взять с собой много любви к своему делу и сил. Стратегия? Удалить глыбы и мелко просеять песчаные отложения, осыпающиеся между ними. Мы бережно собирали и просеивали их через сито с отверстиями в четверть миллиметра. Я не хотел пропустить ни малейшего признака неандертальских стоянок и признаков окружающего их климата, ведь миллиметровый зуб грызуна тоже может о многом рассказать. Но труд оказался титанический. Чтобы добыть несколько несчастных ведер древних отложений, надо было избавиться от глыб… Десяток просеянных ведер обошелся нам в 75 кубов вытащенного камня. А дело происходило в узкой щели. Сухая атмосфера быстро перенасыщалась пылью. Глаза слезились, нос и горло разъедало, и после нескольких дней ползания, толкания и дробления мы стали кашлять и сморкаться кровью. Мелкий песок, парящий в воздухе, состоял в основном из кремневой пыли от ископаемых морских раковин, а она особенно агрессивна для дыхательных путей. Акульи зубы, встречающиеся нам сотнями, сохранили свою предельную остроту. Несмотря на профессиональные перчатки, один из членов команды чуть не остался без пальца: красивый акулий зуб, выступающий из одной глыбы, порвал ему сухожилие. Глыбы не проходили через вход в щель, и нам приходилось их раскалывать молотком и зубилом в ограниченном пространстве, а потом выкатывать полученные куски по поднимающейся плите из щели и сталкивать по полому скальному спуску под место раскопа. Несколько недель мы с кровоточащими носами и разорванной плотью ломали и выносили глыбы.

После месяца этого тяжелого труда без отдыха мы обнаружили, что под набросанными глыбами на самом деле была не плита, а на удивление яркий желтый пол, состоящий из затвердевшего песка. Под грудой глыб известняка, оказывается, сохранились законсервированные под тяжестью культурные слои. Значит, здесь могли быть настоящие находки, а не просто несчастные остатки в натеках по краям! Как мы кричали от радости под этой скалой, где тогда уже можно было практически стоять во весь рост… На этом закончилась наша весенняя экспедиция, но находка была настолько прекрасна и так сильно нас обнадежила. Мы должны были вернуться следующей осенью: без денег, но с надеждой на великие открытия…

В следующем октябре в ущелье царил разгар бабьего лета. Вокруг объекта растут старые тополя, и благодаря им раскопки на протяжении нескольких недель были окрашены золотом. Свет источали и небо, и земля, или, может, это нам так казалось в ореоле надежд на великое открытие после стольких усилий и нескольких месяцев ожидания. Сначала мы исследовали два квадратных метра красивых светлых песков. И перед нашими глазами предстали выглядящие невероятно свежими кости, будто трупы животных только что разложились в этой пещере. Птицы, черепахи, олени и бобры… Огромное количество бобров! Столько бобров не было найдено ни в одном доисторическом памятнике континентальной Европы. Целые роскошные челюсти. И на костях очень хорошо видны следы разделки. Потом мы нашли остатки льва и львенка! Рыси, волки, от которых остались целые позвоночники. Невероятно, но каждый волчий позвонок имел серию параллельных надрезов, очень тонких, но четких. Они были нанесены кремневыми орудиями. Люди разрезали этого волка на отбивные! На костях рыси тоже четко виднелись следы разделки: на кончиках лап, на длинных плюсневых и пястных костях, в зонах, где нет особого доступа к мясу… Потом появился первый кремень.

У нас перехватило дух, он лежал на плоскости в песке… как новенький. Как будто его только что обработали. Невероятной свежести. Я возглавлял экспедиции от экватора до полярного круга, но даже в замерзших землях Крайнего Севера ранее нигде не видел столь свежего материала. Этот кремень, как будто только что выточенный, насыщенного карамельного цвета, совсем не был поврежден; на его лезвиях тоньше бритвы не было не единой зазубрины, заметной невооруженным глазом. Он лежал рядом с костями, там, где люди оставили его более 100 000 лет назад. Дата сомнению не подлежала, судя по окружающей его теплолюбивой фауне. Позже анализы это подтвердили. Угли позволили нам восстановить состав очень богатого теплого леса, а найденные в песках остатки тысяч грызунов, змей, лягушек и улиток подарили возможность воссоздать лесную среду с высочайшим биологическим разнообразием. Но как этим, будто застывшим во времени и ждавшим нас в глубине этой пещеры костям и кремням удалось так хорошо сохраниться? Это уже не щель в камне, а «трещина во времени»… Кости и каменные орудия были покрыты слоем ярко‑желтого песка, ссыпавшегося с разрушающегося потолка. Этот же песок сохранил остатки акул и морских рыб миоцена 15 миллионов лет назад. Невероятно хорошая сохранность кремней, костей и углей была следствием их захоронения в этом песке. Его консервационные качества помогли сохранить не только остатки миоценовых морских животных, но и свидетельства неандертальской охоты…

Позже наше исследование открыло маленькую, но замечательную коллекцию неандертальских останков. Чем дальше, тем удивительнее казались нам свойства песка, в котором все как будто застывало во времени. Постепенно из земли показались оленьи рога, не потерявшие свою красоту с тех самых пор, когда олени их сбросили, а также целый панцирь наземной черепахи, каких больше нет в европейском плейстоцене, маленький очаг, обустроенный охотниками, с пеплом, угольками и камнями, покрасневшими от огня, и… деревянными щепками. Не уголь, а несгоревшее дерево, щепки, законсервированные песками. Мы никогда прежде не видели таких процессов консервации. Но работа была титанической: среда, сохранившая доисторические останки, измучила археологов. У нас постоянно были исцарапаны локти и колени, было тяжело дышать и утомительно колоть, и толкать вверх огромное количество глыб, чтобы освободить пещеру. А ведь вдобавок надо было не изуродовать окружающую природу, и мы договорились с землевладельцами, что не оставим груды глыб, а сложим из них аккуратно ровные стеночки, как это делали наши предки с древних времен до XIX века…

Несмотря на тяжелые условия, мы решили продолжать и возвращались туда каждый год на два месяца на протяжении восьми лет. Год за годом расчистка полов раскрыла для нас природу этой щели в скале. Большая плита, покрывающая грунт всей десятиметровой входной зоны пещеры, оказывается, не была изначально полом, а была частью потолка, обрушившегося у входа. Под этой огромной плитой культурные слои углублялись. Так стало необходимо исследовать эту зону у входа в пещеру, где неандертальцы смогли обустроиться и оставить важные артефакты. Но в этот раз передвигать пришлось не камни в 50 сантиметров шириной, а огромную каменную плиту размером более четырех кубометров… Я позвал на помощь спелеологов. Среди них были мастера взрывных дел, привыкшие спасать пострадавших в аварии исследователей пещер, вытаскивать их из‑под земли. Они прекрасно знают, как правильно расположить взрывчатку в нескольких сантиметрах от лица спелеолога, чтобы спасти его и не навредить ему. Они нам очень помогли. И тогда под обширной входной плитой наконец‑то показались культурные уровни, так же хорошо сохранившиеся, как и в основном зале. А главное, очистка от десятков кубометров камня позволила нам наконец‑то увидеть изначальную морфологию пещеры, в которой мы работали. И мы поняли, что углубление не имеет ни одной стены. Вместо естественных бортов пещеры мы обнаружили, что стены на самом деле состоят из смеси отложений и груд глыб… Это не пещера и не укрытие. Это просто пространство под огромным камнем у входа в обширный лабиринт, образованный между беспорядочно упавшими блоками… Некоторые из этих блоков достигали 20 метров в ширину… Мы поняли, что люди поселились внутри гигантского естественного каменного хаоса. В этих Увезских ущельях высокие скалы, нависающие над рекой, когда‑то рухнули, образовав громадную груду камней, и случилось это гораздо раньше прихода людей. Пустоты, оставшиеся между гигантскими глыбами этого великого хаоса, образовали замечательный подземный лабиринт: объемный, заканчивающийся на самом краю впечатляющего обвала. Естественные укрытия заманили и приютили людей и хищников и постепенно наполнились отложениями, которые, окаменев, захватили в плен кости и кремни своих квартирантов.

Мы установили тарзанки и вагончики, местонахождение каждого археологического предмета было точно определено в пространстве, каждая горсть песка была просеяна через сито с отверстиями в четверть миллиметра.

Объект не ограничен несколькими десятками квадратных метров, которые мы раскапывали под первым блоком. На самом деле весь склон Увезских ущелий хранит ископаемые следы этих древних лесных народов. Изучение краев первого углубления позволило нам обнаружить кремни и кости. Куда бы мы ни смотрели на этом этапе, везде был археологический материал. Масштаб возможных исследований казался гигантским, и мы изучали находки, объединив наши умения с навыками спелеологов, привыкших к подземельям. Мы нашли еще один вход в лабиринт. Все входы были завалены камнями и отложениями, в которых сохранились следы пребывания неандертальцев. Несколько возможных входов угадывались сверху и по бокам нашего мегаблока. Прорыв всего несколько сантиметров в стороны от этих боковых внешних входов, мы сразу наткнулись на остатки теплолюбивой фауны. Однако мы находились на высоте 12 метров над полом, исследованным изначально в большом зале. И тогда мы начали понимать, что все 12 метров хранят исключительно свидетельства теплого межледникового периода. На протяжении шести лет мы старались соединить верхнюю и нижнюю части лабиринта. Мы установили тарзанки и вагончики, местонахождение каждого археологического предмета было точно определено в пространстве, каждая горсть песка была просеяна через сито с отверстиями в четверть миллиметра. Повсюду присутствовали археологические артефакты, чудесно сохранившиеся. Мы постепенно медленно продвигались по этой подземной среде. Нас задерживали груды глыб, которые нужно было дробить, вытаскивать ползком, одновременно фиксируя богатые археологические, геологические и топографические данные, встречавшиеся на нашем пути. Работа была изнурительная, но мы к тому времени уже начали хорошо понимать структуру этого обширного объекта. Одним воскресным вечером после шестилетнего подземного труда мы почувствовали настоящую радость: в тот день мы с нашим мастером‑пиротехником, Фредериком Шовеном, наконец‑то связали напрямую переходом верхнюю часть заполнения полости и заднюю часть первого зала, исследованного в 2008 году. Важность объекта наконец‑то становилась очевидной прямо на наших глазах. Наша работа после долгого труда позволила совместить разные зоны археологических исследований. Стали видны 12 метров толщи отложений. Теперь в них можно было отчетливо различить 15 последовательных культурных слоев. Большие коллекции костей и углей, которые мы нашли, подтверждали исключительно теплый климат, от основания до верха этого обширного подземного пространства. Оценив важность открытий, журнал National Geographic присудил нашим археологическим исследованиям две премии. Эти деньги позволили нам установить деревянные полы для безопасного передвижения внутри этого впечатляющего подземного лабиринта.

От лесных народов к народу оленя

Таким образом, мы могли теперь различать в этом археологическом ансамбле большие фазы, которые мы определяли самыми многочисленными представителями найденной фауны: фазы бобра, черепахи, оленя, гиены… Всего мы распознали 61 вид различных животных, от слона до льва и ужа. Это на сегодняшний день одна из самых значительных находок по своему разнообразию археозоологических коллекций. Анализ углей показал наличие очень густого леса. И стало ясно, что время накопления отложений памятника охватывает исключительно межледниковье возрастом около 100 000 лет. Начало формирования этой серии должно было быть связано с первым климатическим оптимумом этого периода, о чем было сказано в 2010 году в Journal of Archaeological Science. Оставалось по возможности уточнить возраст местонахождения. Наши партнеры из университетов Оксфорда в Великобритании и Аделаиды в Австралии сделали большое количество исследований, охватывающих все фазы заселения исторического памятника. Результаты превзошли все наши ожидания. Здесь сохранились следы поселений возрастом от 123 000 до 80 000 лет для самых поздних, находящихся на 12 метров выше. На этот раз не оставалось сомнений в том, что самые глубокие уровни убежища запечатлели самые ранние моменты межледникового периода. 123 000 лет назад температура превышала современную минимум на два градуса. Железобетонное доказательство: последовательность дат безупречно совпадает с последовательностью наших культурных слоев, они закономерно уменьшаются снизу вверх. Мы впервые обнаружили полностью сохранившийся для потомков природный архив межледниковья, демонстрирующий этапы эволюции лесных местообитаний на его протяжении, а также стратегии неандертальских популяций внутри этих биотопов. Ансамбль представляет, вероятно, самый полный в мире археологический архив разных фаз межледникового периода…

Железобетонное доказательство: последовательность дат безупречно совпадает с последовательностью наших культурных слоев.

Знания о лесных народах следует считать основополагающими. Прежде всего, стало очевидным место, которое занимали хищники в этой лесной среде. Все известные виды хищников, от пещерной гиены до дикой кошки, широко представлены в этих ущельях. Изобилие хищников подразумевает, что лесной биотоп мог их прокормить. Волк съедает в неделю пять килограммов мяса, гиене нужно четыре килограмма в день, а лев сыт девятью килограммами, но в лучшие дни способен сожрать все 25 килограммов… Все эти животные предпочитают общество себе подобных и живут преимущественно стаями, очень редко поодиночке. В наши дни пятнистые гиены живут большими группами, объединяющими до 80 особей… Анализ пыльцы, найденной в окаменелых экскрементах гиен, обнаруживает очень богатую лесную флору. Хотя принято считать, что этот вид приспособлен лишь к открытым травянистым ландшафтам с редкими деревьями. Похоже, в данном случае гиены чудесно адаптировались к теплым большим лесам…

Тут нет ни молодых, ни старых особей, а также нет самок… Охотники явно сосредоточились на убое самцов в расцвете сил.

Некоторые нижние слои заполнения полости были толщиной до двух метров и состояли не из отложений, а практически полностью из окаменелых экскрементов гиен. Большое количество этих хищников населяли ущелья и облюбовали эти территории. Во всех фазах межледниковья животный белок был изобильным ресурсом этих огромных лесов, позволяя выживать плотной популяции крупных хищников. Великий Эемский лес также богат другими ресурсами. А 61 вид животных, найденных нами, показывает невероятное биоразнообразие. И люди пользовались этим изобилием. Они охотились на все виды животных, включая крупных хищников, и использовали их. Кости волков, медведей, рысей имели следы разделки на мясо. Расположение разрезов позволяло предположить, что охотников не всегда интересовало мясо, иногда только шкура. Крупные хищники наряду с бобрами могут похвастаться шкурой хорошего качества. Анализ режущих кромок некоторых кремней давал возможность подтвердить кожевенные работы, в ходе которых для дезинфекции и размягчения кож использовалась охра. На тонких остриях этих кремней сохранились красноватые наслоения этого вещества, видимые невооруженным глазом… Если подземный лабиринт был регулярно обитаем и обживаем хищниками, люди тоже время от времени возвращались в это убежище. Даже в самом потаенном закоулке, в логове гиен, где пол был устлан костями носорогов и бизонов вперемешку с экскрементами самих гиен, мы, к нашему удивлению, нашли один каменный артефакт. Один‑единственный кремневый наконечник, тонко обработанный, с заостренным кончиком, сломанным от удара о кость. Неандертальцы проникли в подземелья в поиске пещерных гиен! В их естественную среду, в их собственное логово… Хотя добыча волка кажется менее рискованной, ее подтверждение все‑таки вызвало у нас удивление. Как можно застать волка врасплох? Он же почует и услышит вас за сотни метров, гораздо раньше, чем вы его заметите. Он слишком умен и предельно осторожен, его невозможно подстеречь. Он развивает за несколько секунд скорость в 60 километров в час и с легкостью обгонит любого олимпийского чемпиона как в спринте, так и в марафоне… И действительно, во многих традиционных обществах на волка не охотятся, а ставят ловушки.

Так постепенно вырисовался промысел предельно разнообразных ресурсов и владение очень разными стратегиями. Вероятно, вооруженные прочными копьями, древние люди не только вступали в схватку в подземной среде с опасными пещерными гиенами, но также умели ставить ловушки на наиболее недосягаемых животных. Мясо употреблялось в пищу, шкуры ценились за красоту. Но самое удивительное мы нашли в квадрате «альфа», в слое, названном оленьим. Он находится под землей, и дневной свет не проникает туда. Освещение возможно только с помощью факелов или костров. Все еще видна тонкая серая копоть, сажа, осевшая чуть больше ста тысячелетий назад, прекрасно сохранившаяся на каменных стенах углубления. В тот период подземный лабиринт не был занят хищниками, и все кости, обнаруженные в слое «оленя», принадлежали целым тушам оленей и косуль, принесенных неандертальскими охотниками в глубь этой пещеры. Сандрина Беро из Университета Бордо провела тщательный целевой анализ костей, найденных в этом квадрате, и пролила неожиданный свет на популяции этих животных. В классическом контексте палеолитических охотников анализ добытой фауны обычно показывает промысел всех возрастов и полов. Считается, что у этих популяций охотников‑собирателей добытая дичь состоит преимущественно из взрослых особей, которые дополняются несколькими молодыми и старыми особями, но самки и самцы всегда присутствуют в одинаковом количестве. Однако в слое «альфа» эта равномерность возраста и пола не соблюдается. Тут нет ни молодых, ни старых особей, а также нет самок… Охотники явно сосредоточились на убое самцов в расцвете сил. В этих коллекциях широко представлены рога, все еще торчащие на черепах добытых оленей. Охота была направлена на самых сильных и опасных особей. Их, вероятно, убивали копьями. Охота велась с близкого расстояния: кремневые орудия, которые мы нашли в этом слое, оказались длинными отточенными наконечниками, довольно массивными и тщательно обработанными.

Может, это неандертальский обряд для перехода во взрослый статус?

Стоит получше рассмотреть профиль этой охоты. Мало того, что охотники выбирали опасность в охоте на волка, медведя и рысь, а также сложность в охоте на волка, они еще углублялись в логова гиен, чтобы сразиться с этими большими хищниками на их территории. Запечатленный в слое «оленя» систематический выбор исключительно больших самцов в расцвете сил также не соответствовал жизненной потребности прокормиться. С этологической точки зрения в естественной среде самцы и самки обычно живут отдельными стадами, но с самцами живут молодые и старые особи, хотя некоторые из старых живут поодиночке. Но в этой охоте мы видим проявление особенных устремлений, которые с трудом можно увязать с логистическим или экономическим предназначением неандертальской охоты. Исключительный убой взрослых самцов, скорее, выражал нечто иное.

Ни один крупный хищник не ведет систематическую охоту на один конкретный вид, единственный пол или возрастную категорию. Это почерк человека.

Большой этнографический корпус, собранный на всех континентах, позволяет утверждать, что у человека охота никогда не ограничивается простым поиском белковой пищи. Она всегда ритуализирована, в нее вложен смысл, далеко превосходящий рациональную потребность в пропитании людей. Охота никогда не бывает просто для пропитания. Человек, прежде всего, нерационален. Хотя человек и зверь во многом похожи, особенное человеческое отношение к умерщвлению своей добычи простирается далеко за грань животной сферы, в область культуры, где все глубоко обусловлено. Ни один крупный хищник не ведет систематическую охоту на один конкретный вид, единственный пол или возрастную категорию^[20]. Это почерк человека. И особенно удивительный. Этнолог Бернард Хел в своей работе «Черная кровь», посвященной охоте и мифам древности в Европе, достоверно подтверждает, что с древних времен до наших дней в разных европейских обществах охота на оленя и, в частности, на крупных самцов, никогда не лишена особого замысла. Обычно замысел этот кроется в поединке. В традиционной охоте, один на один, неинтересны самки, молодые или старые особи; интерес представляют исключительно сильные здоровые самцы. Эта охота исключительно мужская и обозначает ритуальное вступление молодого охотника в мужское общество. Хил отмечает настоящее преображение охотника, вступающего в поединок, в человека‑оленя, лоб ко лбу с ним, как будто охотник сам стал оленем и борется с противником за самку. И, если мясо оленя не употребляется в пищу, то охота не имеет другой формальной причины, кроме как единоборство между оленем и человеко‑оленем. Обряд этот не руководствуется только звериными рациональными намерениями насытиться.

Итак, неандертальские погребения дали нам понять, что осознание ближнего, боль его утраты и уход за ним в момент смерти не отличают нас от животного мира, а наоборот, сближают с ним. Тут мы в первый раз прикасаемся к обряду, а значит, к чертам сугубо человеческого поведения. Конечно, можно параллельно изучить поведение животных и попытаться отыскать в животном мире некоторые формы ритуализации, и я уверен, что они действительно существуют. Изучение животного поведения давно доказало, что у многих видов есть настоящие традиции, передаваемые из поколения в поколение. Животные тоже выходят за рамки тупо звериного животного поведения, анализируют мир, изобретают и развивают стратегии и передают их своим потомкам. И таким образом развиваются стратегии, не свойственные всему их виду сорок или волков, а свойственные лишь одной семье сорок или волков на данной территории. Восхитительно осознавать, что животные сами переступают через принципы этологии и становятся подобно нам носителями традиций и наследуемой культуры. Культуры, свойственной только им… Будьте уверены, у полевых крыс и городских – разные ценности…

Эти структуры живого не минуют древнего неандертальца, вымершего человечества, так же как не минуют и нас самих. И мы, исследователи, должны полностью это осознать и не ограничивать более свой взгляд позитивистскими, механистическими, статистическими, измерительными, рациональными углами зрения, которые представляют собой откровенное отрицание самой человеческой природы. Наше мировоззрение искажено научным методом. Позитивизм, математически анализирующий в человеке лишь поверхностные, наблюдаемые структуры, – это провал, ошибка мышления. Он носит в себе некую форму отрицания и человеческой природы, и животной логики, присущей человеку. Он прячется за графиками, замерами, таблицами, чтобы не увидеть ненароком человеческой природы. Да, он точен. Но эта точность настолько же бесполезна, как скрупулезный подсчет количества капель воды в океане. Да, он осторожен. Но осторожен оттого, что старается не видеть смущающей его действительности…

Взять щепотку погребения, три щепотки телесных украшений, несколько предметов искусства, намек на настенную живопись, потушить на малом огне на протяжении ста тысячелетий. И вот у вас получился вкуснейший современный человек, готовый выразить всю глубину своей символической мысли…

Ограничивая человека измеряемой рациональностью, позитивизм надеется соответствовать научным принципам. По сути, он предлагает исследователям перестать думать. Точные науки превосходят гуманитарные… Но позитивизм наделяет человека нечеловеческой природой и нечеловеческими качествами. Как насчет того, чтобы выдержать настоящий взгляд человека на человека? Мы можем сделать это, изучая этнографию древних вымерших человечеств. Но не нужно выдумывать и стараться увидеть в них собственное изображение. Лучше принять существующее богатство всего живого, а также несомненную логику древнего поведения.

Неандертальские общества выработали собственный кодекс по отношению к этой, уже ритуализированной охоте, несмотря на ее стотысячелетнюю давность. Мы переходим от лесных народов к народу оленя. И мы пока толком ничего не знаем ни об этих лесных народах, ни об удивительном народе оленя, который мы впервые встретили в подземном лабиринте Увезского ущелья. У исследователей этих популяций все еще впереди.

Подтверждают ли наши археологические данные существование обрядов перехода во взрослый статус? Мы рассмотрели происхождение символической мысли, которую так хочется присвоить исключительно человеку, но которая скорее свойственна всему живому в разных пропорциях. Она, как нелепый кухонный рецепт, прослеживается в археологических находках отдельными признаками. Взять щепотку погребения, три щепотки телесных украшений, несколько предметов искусства, намек на настенную живопись, потушить на малом огне на протяжении ста тысячелетий. И вот у вас получился вкуснейший современный человек, готовый выразить всю глубину своей символической мысли…

В отличие от символической мысли, выявление обрядов основывается не на открытии исключительных предметов, таких как могилы и украшения, а на анализе общих структур человеческих обществ. Здесь, вероятно, вырисовываются обряды перехода во взрослый статус, а там – ритуализированные формы каннибализма. Теперь, чуть ближе познакомившись с этими лесными народами, давайте вернемся в пещеру к людоедам. В какую бы эпоху ни происходили эти события, 120 000 лет назад, одновременно с нашими увезскими охотниками на бобров, или 100 000 лет назад, в эпоху народа оленя, можно ли предположить, что неандертальские общества Ронской долины не смогли приспособиться к жизни в огромных лесах? Можно ли действительно предположить, что они не нашли себе подходящей добычи, хотя в трех днях ходьбы от того места леса были достаточно богаты, чтобы приютить самое большое разнообразие животных, когда‑либо установленное в Средиземноморье? Эти леса смогли прокормить семьи львов и не смогли прокормить человеческие?

Когда антропофагия не является признаком крайнего голода, она может иметь, как утверждал Леви Стросс, только волшебное, мистическое или религиозное значение… Это называется «позитивная антропофагия»…

Не только простой поиск предметов или действий, несущий смысл, но и структурный подход к этим вымершим обществам позволяет нам разглядеть у этих лесных народов намек на возможное существование обряда. Обряда перехода во взрослый статус, обряда отношения к телам усопших. Это может сменить статус нашего создания, приблизить его к человеку. Но к нашему ли человечеству? Позвольте усомниться…

Глава 5 О неандертальской эстетике

Существует ли у неандертальца эстетическое восприятие? У меня нет в этом сомнения, все его ремесла выражают нам это тысячами образов. Тысячи его рукотворных предметов доказывают, что равновесие и изящность его творений идут рука об руку с функциональным назначением. Но эти качества неандертальских орудий обычно редко обсуждаются, как будто их эстетика – лишь побочный эффект их функциональности. Ее даже считают сопутствующим ущербом, помехой, ведь она ничего не может сообщить нам о структурах неандертальского разума…

Неандертальское искусство, испаряющиеся мысли

Но все же целое подсообщество научного мира считает, что мы располагаем доказательствами настоящего неандертальского искусства, такими как ремесленные предметы, украшения и даже наскальная живопись, великое пещерное искусство… И они приходят к выводу, что структура разума этого создания полностью соответствует нашей и что только наш расизм не давал нам разглядеть его человечность. Пещерный человек оказывается еще одной жертвой дискриминации…

Не обольщайтесь, на самом деле эти доказательства неандертальского искусства хромают. Их следы гораздо более двусмысленны, чем обряды жизни и смерти у лесных народов… Когти и перья хищных птиц, продырявленные морские раковины – вот из чего состоит неандертальское ожерелье.

В 2014 году мы с итальянскими коллегами написали статью о двух обработанных орлиных когтях, обнаруженных на объектах, датированных 50 000 лет. Первый коготь происходил из пещеры Рио-Секо в Северной Италии, второй я сам нашел в долине Роны в пещере Мандрен, замечательном археологическом ансамбле, в котором сохранились человеческие стоянки периода длиной в 80 000 лет, от лесных народов вплоть до вымирания неандертальцев.

За три года до этого итальянцы уже поразили научный мир обнародованной ими работой. Анализ птичьих костей, найденных в пещере Фумане, на южном склоне венецианских Предальп, показывал использование древними людьми маховых перьев, находящихся на концах крыльев. Интерес неандертальцев к этим большим перьям был доказан в Фумане благодаря анализу костей многих видов птиц, таких как бородач, черный коршун, королевский орел, кобчик, вяхирь и клушица. Эти останки были обнаружены в отложениях, датированных 44 000 лет, вместе с сотнями кремневых орудий, несомненно, неандертальских. В эту эпоху человек разумный еще не достиг Западной Европы, а у исследователей не было причин считать использование этих больших перьев частью одной из функциональных стратегий. Значит, неандерталец собирал их только из‑за красоты. Наверное, чтобы преображать ими свое тело. СМИ ухватились за это предположение, и очень быстро в соцсетях появились изображения неандертальцев, украшенных большими разноцветными перьями. Наш взгляд на создание снова радикально изменился… Из неандертальца оно превратилось в «последнего из могикан»…

Заявления очень хорошо подыгрывали сенсации, которую произвела в 2010 году находка продырявленных морских раковин на неандертальских объектах Куева-Антон и Лас-Авионес на юго‑востоке Испании – морских раковин, которые тоже интерпретировали как неандертальские украшения.

Таким образом, четыре года спустя появление наших когтей хищных птиц потенциально могло подтвердить этот образ кокетливого неандертальца, украшенного символически богатыми птичьими атрибутами, как это бывало во многих традиционных человеческих обществах. Чуть раньше на нескольких французских неандертальских раскопках были найдены еще пять когтей. А в 2015 году на местонахождении Крапина в Хорватии обнаружили еще восемь когтей хищных птиц. В итоге в настоящее время мы имеем 15 обработанных когтей, признанных работой неандертальца. Хотя на объекте Крапина, открытом в 1905 году, точный возраст этих когтей сомнителен, их принадлежность неандертальцу, тем не менее, неоспорима.

Итак, все эти свидетельства, происходящие из неандертальских местонахождений средиземноморского побережья, были сразу же представлены как доказательство визуальных символических выражений неандертальских обществ со времени 120 000 лет назад вплоть до исчезновения этих популяций около 40 000 лет назад.

Наши испепеленные иллюзии

В феврале 2018 года журнал Science напечатал на первой странице исследование, которое должно было эффектно подытожить цепочку открытий, чтобы раз и навсегда искоренить архаический образ неандертальских популяций, безвозвратно принимая неандертальца в ряды полноценных людей. В наше человечество.

Исследователи объявляли, что нашли самую древнюю наскальную живопись в мире в трех испанских пещерах: Ардалес, Ла-Пасьега и Мальтравиесо. Различные знаки, нарисованные красной охрой, и даже негатив руки отодвигали пещерное искусство за грань 67 000 лет назад. Открытие было ошеломляющим: возраст 67 000 лет показала пленка кальцитовых натеков, покрывающая рисунки, выполненные охрой. Датировки соответствуют минимальному возрасту, а значит, графика на этих испанских пещерных стенах должна быть еще древнее. Но 67 000 лет – это дважды возраст пещеры Шове, объекта, до сих пор считавшегося самой древней пещерой с наскальными изображениями, и эти три испанские пещеры отодвигали нас в ту эпоху, когда неандерталец был единственным обитателем иберийских краев.

Таким образом, неандертальские искусства уходили все дальше и дальше во времени. Если в 2010 году первые публикации представляли неандертальские украшения довольно недавними, датированными возрастом между 44 000 и 50 000 лет назад, то с тех пор возраст останков этого типа все время рос. Он перешел постепенно от 50 000 до 70 000 лет и дорос до 120 000. Как будто неандертальское искусство существовало всегда. Как будто оно свойственно этому человечеству испокон веков. Но в 2019 году научная группа, работающая в израильской пещере Кесем, выявила целенаправленное отделение перьев лебедей, голубей, ворон и скворцов в культурных слоях… давностью 420 000 лет, что гораздо раньше неандертальской популяции и тем более человека разумного…

Получалось, что эти древние популяции, жившие гораздо раньше неандертальца, все больше и больше походили на нас. Что‑то тут не клеилось. Как можно надеяться увидеть на пещерных стенах столь мощные символические выражения, если неандертальские мастера, знакомые нам по миллионам других предметов, откопанных за последние 150 лет, ни разу не были замечены в наскальной живописи?

Микроскопический анализ, между прочим, показывает на их поверхностях следы полировки, которые могут соответствовать результату подвешенного состояния этих раковин на веревочке.

Но как же ожерелье неандертальца, спросите вы? Эти когти хищных птиц, эти продырявленные морские раковины, эти большие цветные маховые перья? На самом деле критический анализ стирает все иллюзии в пыль… Ни один из этих предметов не является рукотворным, ни на одном из них нет ни малейшего следа намеренного ремесленного изменения, и полтора века исследований на самом деле не обнаружили ни одной дырочки, сделанной неандертальцем для изготовления ожерелья! Перед нами не факты, конкретные, проверяемые, объективные, а интерпретации, предположения, выдумки.

Если так рассуждать, то птицы, такие как сорока, коллекционирующие блестящие или цветные предметы, настолько же развиты, как неандерталец. Самцы птиц шалашников в Новой Гвинее и Австралии собирают сотни предметов, камни, цветы, ракушки, перья, раскладывают их по категориям форм и цветов, затем, совмещая их, создают гостеприимную эстетическую атмосферу, украшая вход в архитектурно построенное гнездо, чтобы заманить самку. Неандерталец не дошел и до этого: птицы, чьими перьями создание якобы украшало себя, оказались умнее его. Действительно, давно признано, что неандерталец собирал особенные предметы, кристаллы, окаменелости, цветные камни, как три миллиона лет назад это делали австралопитеки, что доказано находкой маленького плоского куска яшмы удивительной формы на раскопках Макапансгат в Южной Африке. Вот куда мы вернулись, к птицам и австралопитекам, к древним животным формам поведения, никак не характеризующим понятие человечности.

Ну и что, выбросим неандертальское ожерелье в мусор, как еще один набросок нашей фантазии? Неужели? А продырявленные морские раковины?

Микроскопический анализ, между прочим, показывает на их поверхностях следы полировки, которые могут соответствовать результату подвешенного состояния этих раковин на веревочке или на растительных волокнах; исследование даже предполагает, что некоторые из них могли тереться друг о друга… Это было бы гораздо мощнее птиц и австралопитеков!

Но не увлекайтесь… Эти отверстия на самом деле проделаны… крабами. А неандерталец всего лишь подобрал горсть ракушек на пляже, некоторые из них оказались естественно продырявлены, другие нет. Означает ли это, что те, которые были продырявлены, были подобраны именно из‑за этого качества? Некоторые ученые утверждают, что, если собирать ракушки случайным образом, соотношение продырявленных и не продырявленных одинаковое; другие утверждают обратное. Не подумайте, что подобные попытки позволили бы нам уяснить функцию предмета, это всего лишь состязание разных статистических данных… Определяет ли дыра предназначение ракушки? Что точно доказано, так это то, что дыры естественные. И они не подразумевают, что ракушки были использованы в качестве бусинок. Индейцы равнин, например, использовали точно такие же категории ракушек в качестве звуковых орудий. Не для того, чтобы воспроизводить мелодии, а в качестве технических предметов, погремушек, которыми они шумели, чтобы направлять дичь в некоторых охотничьих техниках…

Но как же когти хищных птиц?

В 2014 году я согласился сотрудничать с итальянцами с условием, что мы очень аккуратно изучим символическую функцию этих предметов. Я предложил определить отрицательную очевидность… Положительной очевидностью был бы рукотворный предмет, и признаком его рукотворности была бы простая дырочка, сделанная человеком. Всего лишь дырочка. Но спустя 150 лет после первых находок археологов мы так и не нашли ни одной неандертальской дырочки. И абсолютно ничто не позволяет нам утверждать, что найденные предметы послужили бусинками в украшении. Коготь орла со своей роговой оболочкой может представлять собой замечательное орудие для прокалывания мягких материалов, таких как кожа. То место, за которое его брали в руку, может казаться отполированным, как на некоторых когтях в Крапине. В основании одного из этих когтей обнаружены остатки сухожилия под слоем смеси из охры и угля, что может означать, что это место было смазано смолой.

Использование смолы для закрепления рукоятки на орудиях весьма присуще неандертальцам, и для этих техник обычно используют волокна, смесь охры и угля, придающие использованным клеящим веществам прочность и эластичность. Но научная группа в Крапине не остановилась на такой интерпретации и даже не обсудила такую возможность, вновь возвращаясь к пресловутому неандертальскому ожерелью.

Получается, что красота объективна, универсальна и объединяет не только людей разных культур, но и животных.

Ну а перья? Перья обычно попадают в эту символическую сферу, так как в них не угадывается никакого непосредственного применения, ни питательного, ни функционального. А еще потому, что их красота очевидна. И эта красота действительно неоднократно использовалась традиционными обществами. Да, эта красота объективна и не является субпродуктом субъективного взгляда некоторых человеческих культур. В естественной среде одна из функций крупных цветных перьев напрямую связана с представлением самца для соблазнения самки. Этому служит хвост павлина… Может, человек просто подражал птице? Если так, то да, неандерталец мог украшать свое тело, придумывая способы самовыражения, напрямую напоминающие знакомые нам по нашим человеческим обществам. Получается, что красота объективна, универсальна и объединяет не только людей разных культур, но и животных. Красота пера не культурная, она трогает не только индейцев Великих равнин или индейцев каяпо, она может тронуть и впечатлить человека любой культуры, а также все живое, от человека разумного до глухаря, унося нас прямиком к размышлениям Люсьена Скубла и Андре Леруа-Гурана, которые связывали в некоторой степени человека с животным миром: перья и пение у птиц, украшения и музыкальные ритмы у людей. Но у человека перья не растут, а значит, сбор и преображение природных элементов в культурные украшения были бы признаками основательного диалектического скачка в обществе. И если можно сомневаться в реальном предназначении когтей хищных птиц или ракушек, которые не были специально продырявлены неандертальцем, систематический поиск больших перьев, несомненно, задает более глубокий вопрос, так как мы инстинктивно не видим для них никакого другого применения, кроме услаждения взора.

Перья – не мусор, лишенный белка, напротив, содержащиеся в них белки имеют довольно исключительные энергетические свойства и, оказывается, особенно востребованны у инуитов…

Значит перо наконец попало в точку? Боюсь, что нет… Можно было бы цинично заметить, что перья могли бы послужить в качестве прекрасных зубочисток и что использование зубочисток действительно признано у неандертальца благодаря анализу следов, оставленных на его зубах. Но я не желаю быть циником. Я хочу понять. Я хочу увидеть создание таким, каким оно было, отвергая мои собственные чувства, желания, проекции. Я хочу понять наперекор самому себе. Пойти против моего чутья, смело открыть глаза на создание и его далеких предков, ведь они собирали перья еще 420 000 лет тому назад.

К сожалению, перо было слишком быстро переложено в ненужное и несъедобное. Наши западные рефлексы плохо позволяют нам представить, что может быть съедобным в перьях. Это, возможно, один из показателей многих знаний, утерянных со времен охотников‑собирателей. Вспоминаются слова нашего полярного исследователя Жана Малори: «Я собирался охотиться, управлять повозкой, питаться сырым мясом, высасывать бело‑розовый и очень пахучий жир из стержней птичьих перьев и гнилых костей (знаменитый кивиак)». Сложно…

Перья – не мусор, лишенный белка, напротив, содержащиеся в них белки имеют довольно исключительные энергетические свойства и, оказывается, особенно востребованны у инуитов…

И перо величаво пало, присоединившись к продырявленным крабами морским раковинам и красивому браслету из орлиных когтей, уже перебравшихся в наше воображение, нашу фантазию, наши взгляды, наши проекции. Опять же, человек разумный смотрит на неандертальца. Одевает создание в свою суть. Представляет его своим двойником, так как мы неспособны представить себе отличающееся от нас человечество.

Ну где же они, после 150 лет археологических исследований, миллионов кубических метров перекопанных культурных слоев? Где они, сотворенные ремесленниками украшения? Где статуэтки из кости? Где сланцевые плиты, украшенные символами? Где кости с высеченными лошадьми и бизонами?

Недоброжелатели могли бы укорить меня в несправедливости, ведь то, что расценивается как украшение у нас, может расцениваться иначе у неандертальца. Это обвинение на самом деле было бы циничной ложью из‑за отказа принять, увидеть, представить. Почему? Потому что интерпретировать естественно продырявленную ракушку как украшение у людей разумных было бы простительной ошибкой, ведь нам знакомы у этого человечества миллионы ракушек, намеренно продырявленных и, несомненно, использованных в качестве украшений. Но также это означало бы, что мы забыли о самых древних украшениях из ракушек, найденных в Бломбосе в Южной Африке, возрастом 80 000 лет, которые уже тогда были обработаны и точно представляли собой нечто большее, нежели простое нанизывание на нить продырявленных крабами ракушек. И присутствие микроследа пигмента охры на ракушках или на когтях хищных птиц вовсе не обогащает их интерпретацию. Охра используется в очень многих технических процессах, от выделки кожи до защиты от солнца или приготовления клея для прикрепления рукояток к орудиям. Охру очень часто можно встретить тут и там в культурных слоях, где эта пудра окрашивает, по случаю, то орудия, то кости. Присутствие охры, гематита или любого другого материала, имеющего подобный эффект окрашивания, никак не связано с эстетической чувствительностью популяций.

Вероятно, некоторое количество продырявленных ракушек, найденных на палеолитических объектах, присвоенных человеку разумному и интерпретированных как украшения, на самом деле имело чисто техническое предназначение: перевес, охотничьи погремушки, приспособления, позволяющие натягивать волокна или веревки. Но в обществах людей достоверно найдены миллионы украшений из ракушек, иногда покрывавшие погребенные тела в могилах. В этом случае ошибка не особенно страшна. Эта ложная интерпретация никак не влияет на понимание человеческих популяций. Переложить эту схему на человечество, о котором нам так мало известно и для которого 150 лет исследований не показали даже намека на рукотворное украшение, – вот это грубая ошибка. Ошибка, которая может катастрофически повлиять на наше представление о реальном прошлом неандертальцев.

В чем бы она ни была проделана, в морской раковине, в зубе или кости, эта первая неандертальская дырочка просто‑напросто еще не найдена. А мы соглашаемся без малейшего сомнения, без оглядки заключить это человечество в наши собственные представления и образы существования в мире. Подобное согласие очень похоже на отказ изучать особенную суть этих популяций. Мы делаем из неандертальца безобразное чучело, изображающее нас самих. Мы во второй раз убиваем создание.

Теперь, вооруженные реальными знаниями об удивительных «неандертальских символах», мы можем взяться за происхождение пещерного искусства и за это исследование, царившее в 2018 году на обложке одного из престижнейших научных журналов в мире… Неандерталец рисовал в пещерах… Неужели?

Ну, не клеится. Совсем не срастается со множеством других данных, которые мы уже получили об этих популяциях. Зато очень хорошо совмещается с неким предвзятым видением, сложившимся за последние несколько десятилетий. А вот с точными археологическими фактами не сходится. Ну где же они, после 150 лет археологических исследований, миллионов кубических метров перекопанных культурных слоев? Где они, сотворенные ремесленниками украшения? Где статуэтки из кости? Где сланцевые плиты, украшенные символами? Где кости с высеченными лошадьми и бизонами? Эти предметы производились почти в промышленных количествах палеолитическими обществами людей разумных, заменивших неандертальца на том же месте и в то же время…

Неандерталец – замечательный ремесленник. Почему бы ему не изменить материю в эстетических, зрительных, символических целях? Если мы, археологи, не нашли эти измененные, обработанные рукотворно предметы, значит, они просто‑напросто не существуют или настолько исключительные, что мы, может быть, еще не встретили их или не сумели распознать. Если бы подобные предметы всплыли из старых неандертальских пещер, тогда их значение следовало бы пересмотреть, не пытаясь вложить в них наше собственное мировоззрение. Подобные открытия окунули бы нас непременно в мыслительные сферы, которые мы пока не в силах удостоверить, вероятно, еще и потому, что мы видим в неандертальце всего лишь человека разумного…

Отягощенные этими мыслями, мы с Жан-Мишелем Женест, директором научной группы пещеры Шове, собрали коллектив, чтобы изучить физико‑химические датировки, позволившие признать наскальное искусство неандертальским. Нашу работу опубликовали в том же журнале Science. Мы установили, что возрастам, полученным в этих испанских пещерах, нельзя доверять даже на физико‑химических основаниях, представленных в статье. Неандертальское пещерное искусство оказалось больше вопросом веры, чем вопросом науки…

Игра каракулей и другие обезьянничества

Итак, на данном этапе от неандертальского искусства осталось немногое. Интерпретация робких черточек, параллельных или скрещенных линий на кости, на камне или в пещерных отложениях. Черточки. Каракули…

В 1962 году знаменитый зоолог Десмонд Джон Моррис опубликовал замечательную обобщающую работу «Биология искусства. Изучение создания произведений искусства у больших обезьян и его связь с человеческим искусством». В ней он рассказал, как на обезьян повлияло обучение работе с мелками или кисточками и красками. Обезьянам очень понравилась игра в каракули, каждая особь развила свой собственный стиль, изменяя его из года в год, переходя от веерообразных черточек к кругообразным или крестообразным. Десмонд Моррис не смог полноценно связать свои исследования с доисторическими данными, которыми он плохо владел. Но Франк Бурдье, один из великих историков древности XX века, показал возможное применение опытов над обезьянами к тому, что археологи знают о неандертальце.

Шестьдесят лет спустя, несмотря на активные поиски хотя бы малейшего свидетельства, оставленного этими популяциями, аналитический взгляд не находит ничего лучше этих нескольких каракулей, чтобы подобраться к неандертальскому искусству, расплывающемуся на глазах. Может, создание слишком сильно отличается от нас в своих нейронных структурах? А может, мы просто плохо ищем. Может, мы не там ищем. Может, наши узкие проекции запрещают нам задать вопросы, ответы на которые позволили бы нам беспристрастно и объективно оценить эти популяции.

Но, какими бы ни были причины неандертальского парадокса, ни несколько ракушек, ни перья, ни когти, ни красители не доказывают неандертальской чувствительности. На сегодняшний день исключительно наш взгляд украшает создание эффектными висюльками. И, как всегда, ряженый в чужую одежку выглядит смешным…

Когда мы найдем первую дырочку, первую царапину, первый очевидный признак задуманного изменения предметов, необычных форм и цветов, вот тогда мы опять поговорим на эту тему. И подумаем над значением этих действий. А пока расходитесь, дело пустое. Или, наоборот слишком переполнено нашими предубеждениями о понимании человечества.

Мы пересмотрели 300 000 лет среднего палеолита, и ничего не осталось от неандертальского ожерелья. А что же тогда думать об украшениях, появившихся в самых последних тысячелетиях неандертальской эры, на протяжении которой шательперонская культура открыла нам древнейшие в Западной Европе подвески, намеренно обработанные: продырявленные зубы, рукотворные кругляшки из мамонтовой кости, расчерченные окаменелости…

Крушение нашей последней неандертальской фантазии? Неандерталец, ау!

Как в хорошем романе, история развязывается в последних строках, резко освещая цепь событий книги и переворачивая восприятие читателя. То же происходит с неандертальцем. Мы долго надеялись наконец постичь его суть, всматриваясь в его последние ремесленные творения, его последние орудия, свидетельствующие о его предсмертной гениальности. Ждали финального букета, прежде чем падет занавес, последнего момента, когда игрок показывает карты и все становится ясно. Итак, на протяжении долгого времени поиск неандертальского искусства упирался в квазикосмическую пустоту неандертальского символизма. Ну, нет украшений, и все. Ну, нет наскальной живописи и гравированных декораций. И вот исследования обернулись лихорадочным поиском малейших неандертальских каракулей, чтобы высмотреть в них творческое выражение создания, ставшего настоящей парейдолической химерой. Ученые продолжают увлекательную игру «распознай форму в облаке», но она не приводит к удовлетворительному результату, хотя некоторые любопытные данные были получены в последних культурных выражениях этих неандертальских обществ, в частности в шательперонской культуре.

И вот исследования обернулись лихорадочным поиском малейших неандертальских каракулей, чтобы высмотреть в них творческое выражение создания, ставшего настоящей парейдолической химерой. Ученые продолжают увлекательную игру «распознай форму в облаке», но она не приводит к удовлетворительному результату.

Шательперонская культура – доисторическая культура, узко локализованная в некоторых регионах Западной Европы. Во Франции как раз есть хороший пример ее проявления между Пиренеями и Бургундией, исключая Средиземноморье и широкую долину Роны, ставшей, однако, одним из самых важных миграционных коридоров Европейского континента. Несколько довольно изолированных точек удивительных шательперонских традиций параллельно найдены на Пиренейском полуострове между кантабрийским козырьком и побережьем Средиземного моря. Эта традиция четко ограничена во времени, ведь она заменяет классические неандертальские традиции в их последних тысячелетиях, от 40 000 до 45 000 лет назад. Последние 70 лет часть научного сообщества приписывает шательперонскую культуру последним неандертальским популяциям. Но некоторые исследователи, к которым я отношусь, категорически оспаривают это, так как происхождение этих традиций на самом деле оказывается довольно поверхностно связанным с неандертальскими навыками на тех же географических пространствах.

В шательперонской культуре продолговатые тонкие лезвия наконец‑то безвозвратно заменили тяжелые мустьерские остроконечники. Эти предметы, обточенные в форме острия с закругленной спинкой, относительно единообразные, очень слабо похожи на более древние неандертальские ремесленные произведения. Зато они имеют четкое сходство с орудиями и оружием современных популяций человека разумного, занявших Европу. Получается, что в шательперонской культуре, в период, когда человек разумный расселялся по Европе, неандерталец преобразил свои ремесла по моде нового мирового порядка… Как такое может быть? По какой удивительной случайности общество, чьи технологии обработки камня оставались стабильными на протяжении сотен тысячелетий, вдруг придумали новые технологии, которые в последующем будут столь характерны для их преемников, людей разумных, на протяжении последних тридцати тысячелетий доистории?

Как будто неандерталец вдруг в одночасье презрел собственные ремесла и прежнее мышление, хотя делал и мыслил так из поколения в поколение, практически испокон веков.

Начиная с 1950‑х годов археологические раскопки шательперонских поселений в Арси‑сюр-Кюр в Бургундии явили Андре Леруа-Гурану «человеческие останки, скромные, но присутствующие во всех слоях». Это были преимущественно зубы, с особенной морфологией, позволяющей думать, что именно неандерталец был автором этих удивительных шательперонских произведений. Доисторические изделия были по‑своему замечательными и состояли из прекрасных украшений, сделанных из зубов и костей, многочисленных наконечников из костей и оленьих рогов, маленьких бусинок, выточенных из окаменелостей. Получалось, что на протяжении сотен тысячелетий ремёсла подчинялись древним традициям – и вдруг резко устарели, и вся современность нового мира проявилась в этом новом шательперонском быте.

Принадлежность культуры неандертальцу была подтверждена в 1979 году, когда исследователи обнаружили неандертальский скелет в местечке Сен-Сезер в археологическом ансамбле, как раз принадлежащем самой шательперонской культуре. Как будто неандерталец вдруг в одночасье презрел собственные ремесла и прежнее мышление, хотя делал и мыслил так из поколения в поколение, практически испокон веков. Этот новый неандертальский мир был полон рукотворных предметов из животного материала и ярко выражал функции знаков, символических и эстетических утверждений индивида и группы.

Итак, на финишной линии, в самый момент их исчезновения неандертальские общества сбросили маски. Они оказались полноценно человечными, и их технический стазис, длившийся 300 тысячелетий, оказался всего лишь выражением особенных культурных выборов, в которых их глубокая современная природа просто не была видна.

Масштаб этой путаницы, для одних несущественной, для других катастрофической, был и остается предметом кровавых споров, в которых два научных клана приходят к категоричным мнениям, не предполагающим диалога.

Совпадение этого творческого взрыва и появления человека разумного в Европе выглядело маловероятным, и злые языки предположили, что неандерталец просто по мере своих сил подражал современным людям, прибывшим на его территории. Создание подражало, не понимая, повторяло, как попугай, грамматически неправильные предложения. Однако вся археологическая палитра шательперонского Арси содержала, вероятно, больше предметов, полных смысла, чем все вместе взятые археологические свидетельства первых современных людей по всему Европейскому континенту. Складывалась странная и сложная ситуация, в которой на одной стороне был гениальный неандерталец, а на другой – создание, подражающее новым современным искусствам. Сражение двух идеологий. И это – отнюдь не борьба между неандертальцем и современным человеком. Это наша борьба. Она разделяет научное сообщество на две непримиримые стороны. Неандертальца больше нет, он остался только в глубине нашей души. А в душе, как и в науке, разобраться непросто.

Вопрос уже, казалось, был закрыт на протяжении тридцати лет – и вдруг в 2010 году исследователи оксфордской лаборатории преподнесли новые подробности. Их работа детально анализировала шательперонские уровни из Арси‑сюр-Кюр. Многочисленные радиоуглеродные датирования дали потрясающие результаты. Возрасты культурных слоев из Арси растянулись на более чем 20 тысячелетий, между 25 000 и 45 000 лет назад. А ведь считалось, что шательперонские традиции продлились всего от четырех до пяти тысячелетий… Раскопки, тщательные, но старые, не смогли разделить археологические находки совершенно разного возраста, объединив предметы совершенно разного происхождения. Масштаб этой путаницы, для одних несущественной, для других катастрофической, был и остается предметом кровавых споров, в которых два научных клана приходят к категоричным мнениям, беспощадным, не предполагающим диалога. Монолог – золото, но никто не знает, говорил ли разумно неандерталец шательперонской культуры в Арси.

Этот вопрос мог бы осветить другой археологический объект. В 1979 году в Сен-Сезере, маленьком городке французского региона Шарант-Маритим, мастерок Франсуа Левека встретился с останками неандертальца. Громкое открытие: неандертальские кости редки, и с тех самых пор, кстати, во Франции их больше не находили. Очень важно, что тело было найдено в шательперонском уровне и как будто закрывало спор об авторе первых современных традиций. Но около сорока лет спустя, в 2018 году, коллектив из Университета Бордо, возглавляемый Брадом Гравина и Жан-Гиёмом Богдом, поставил под вопрос связь между артефактами этой культуры и этими костями, доказав, что неандертальский скелет мог принадлежать более ранним поселениям и вовсе не относиться к автору шательперонской культуры…

Тогда ансамбль Пещеры оленя в Арси‑сюр-Кюр остается единственным, который может помочь опознать авторов одной из первых современных культур Западной Европы… Но мы уже выяснили, что целостность археологических уровней в Арси до сих пор оспорима и за неимением новых открытий ученые «расспрашивают» каждую малейшую косточку из Арси, противопоставляя трудностям с возрастами и смешанности этих коллекций изобилие биомолекулярных анализов и радиоуглеродного датирования. Но это скорее похоже на допрос с пристрастием. Мы видели, насколько радиометрическим датированиям этого периода нельзя доверять. Мы также знаем, что биомолекулярные анализы базируются на предположении, что мы умеем хорошо различать неандертальцев и людей разумных на основе анализа древних белков, содержащихся в их костях… На сегодняшний день спор далеко не закрыт, и, если зубы, найденные в археологических уровнях Арси, несомненно, неандертальские, их связь с шательперонской культурой вовсе не очевидна. Кстати, анализ орудий из Арси показывает удивительное сосуществование верхнепалеолитических технологий с классическими неандертальскими. Как если бы мы нашли транзистор в галло‑римском дворце…

С 1970‑х годов ни один новый полный ансамбль, с кремнями, костяными артефактами и человеческими останками, не позволил нам выяснить точную структуру обществ, развивших эту культуру, хотя она является одной из первых культур современного человека, признанных во Франции. Так кто же ее автор? Человек разумный или неандерталец?

Кстати, анализ орудий из Арси показывает удивительное сосуществование верхнепалеолитических технологий с классическими неандертальскими. Как если бы мы нашли транзистор в галло‑римском дворце…

На тех нескольких новых шательперонских раскопках, которые открыли за последние 40 лет, не обнаружено ни одной человеческой кости, да и кости животных сохранились неважно. А без костей как познать эти популяции? Их охоту, их стратегии перемещения и устройство быта, их порядки – все это напрямую недоступно нашему восприятию. За 40 лет из редких новых объектов шательперонской культуры всего горсть костей, разъеденных грунтовыми водами и временем, дошла до нас, напрямую определяя наше точное понимание этих обществ. Вернемся к вопросу о том, кто породил эти традиции, неандерталец или мы. Если исключить сен‑сезерский скелет, чью связь с шательпероном никто не может подтвердить, нам в основном можно полагаться только на останки, изъятые из одного‑единственного местоположения более 60 лет назад. С тех пор не найдено ни одной достоверной человеческой косточки, ни одного зуба. Нет костяных орудий, украшений из мамонтовых бивней или оленьих костей, причем в самый момент появления этих орудий. Вот уж точно жаль, потому что как раз это ремесло переводит человеческие общества в позднюю доисторию и служит границей между царствованием неандертальца и человека в Европе.

Современная шательперонская культура может оказаться творением рук неандертальца. Но не исключено, что останки этого транзистора – не римские, и мы, сосредоточившись на его электронных составных, пройдем мимо главного, насильно и слишком быстро превращая создание в нас самих.

Процветающая палеогенетика, вероятно, наконец‑то докажет, что автор шательперонской культуры не тот, на кого мы надеялись. Может ли оказаться, что эта культура – не последнее проявление некоторых неандертальских обществ, а знак прибытия популяций человека разумного на эти европейские территории?

Я задаю этот вопрос без задней мысли, так же как в недавней статье без табу разобрался в удивительных связях между структурами шательперонской культуры и некоторыми более современными традициями, обнаруженными на средиземноморском Востоке. Мое исследование делало предположение, что географическим местом появления этой культуры был Левант. Но на склонах горы Ливан эти технические традиции, несомненно, связаны с человеком современного типа. Эта гипотеза предлагает полностью пересмотреть наше представление о первых современных традициях в Западной Европе и переносит шательперонскую культуру исключительно в поле действия человека разумного.

На этом этапе очень важно не терять способность сомневаться в своих рассуждениях. Допустим, будущие исследования подтвердят мою гипотезу, и, учитывая двусмысленность данных о существовании неандертальского искусства, у нас не останется никакой стойкой научной основы полагать, что неандерталец и человек разумный следовали сходными путями развития, одновременно придя к появлению единого символического мышления.

Я понимаю, что удивил многих из вас, как ученых, так и любителей. И это потому, что известные научные журналы и СМИ упорно рассматривают эти популяции под очень узким углом. Я считаю, что такое видение подменяет археологические факты. Оно не опирается на реальные произведения неандертальской культуры и ничего не сообщает об умственных структурах этих популяций.

Я затеял этот анализ не для того, чтобы разобрать на винтики миф о неандертальском искусстве. Это не провокация и не спортивный интерес к созданию. Я предлагаю просто переставить в центр обсуждения вопрос о его реальности, пересмотреть понятия исторической и этнологической правды об этих популяциях, о которых мы так мало знаем, и срочно перестать наряжать их в самих себя.

Нелепое чучело

Вам, наверное, уже говорили, что, если бы вы встретили неандертальца в метро, вы бы его не узнали? Так знайте, вас обманывали…

Подобное действительно заявляют под разными соусами многие, рассказывая о создании в книгах или интервью. Ученые подхватили этот парадокс у Уильяма Штрауса и Александера Кава, которые в 1957 году написали статью к столетию открытия первого представителя неандертальского человека. А они, в свою очередь, взяли ее у профессора Карлтона С. Куна, который в 1939 году в своей книге «Расы Европы» использовал этот образ свежевыбритого неандертальца, в костюме и шляпе по нью‑йоркской моде, с целью «доказать то, что наши впечатления о “расовых различиях” между человеческими группами часто зависят от причесок, наличия или отсутствия бороды, одежды». Это было в 1939 году, в период, когда понятия о классификации человеческих народов прямо привели Запад к его разрушению в ходе мировой войны.

Иллюстрация, напечатанная в 1939 году антропологом Карлтоном С. Куном в книге «Расы Европы» (The Macmillian Company cf.https://archive.org/details/in.ernet.dli.2015.222580/page/n5/mode/2up, p. 24)

В том же году Карлтон С. Кун обнаружил в пещере в Танжерском регионе Марокко фрагмент челюсти, который он приписал неандертальцу: теперь мы знаем, что на самом деле он принадлежал человеку разумному. В своей книге Кун разделял европейские популяции на семнадцать рас, некоторые из которых, по причине метисации с неандертальцем, он противопоставлял «чистым сапиенсам» средиземноморской Европы. Образ этого неандертальца, одетого по нью‑йоркской моде, в шляпе‑трильби, был для Куна не попыткой реабилитировать неандертальца, а злотворной теорией, предполагающей прослеживание заселений, а значит, и морфологических черт, в разных регионах мира.

Даже если этот неандерталец в метро не должен был изначально реабилитировать свой вид, он все равно остается чистейшей воды вымыслом. Тем более что под его шляпой прячутся главные морфологические черты, как раз располагающиеся в верхней части головы, от орбит до задней части черепа: супра‑орбитальный «затылочный шиньон», убегающий лоб. И надо признать, что никто не смог бы узнать неандертальца, спрятанного за тряпками, вуалями и аксессуарами, в метро. И вот мы чудом оказались в фольклорном сказочном мире Шарля Перро, в котором волк переодевается в свою жертву, но «выглядит странно». Но помните, что для «ряженых», как волка, так и неандертальца, история заканчивается трагическим образом…

Сегодня в черепе неандертальца остался лишь воздух. И даже сканер высокого разрешения ничего не расскажет нам о его умственных структурах. Естество неандертальца, его сущность не сохранились ни в одной костяной структуре его черепа.

Итак, этот вымышленный неандерталец в городском костюме или гуляющий инкогнито в метро прижился в материалах и выставках, направленных на широкую публику, с 1930‑х годов. Реабилитировала ли неандертальца городская прописка? Наряженный в нас самих, он лишь результат нашей фантазии и примечательный символ наших западных предубеждений. И дело не в популярных смешных образах, таких как пещерный человек, что тащит за волосы свою самку. Тут зло гораздо глубже. Этот образ, появившийся почти век назад, поколение за поколением поддерживается самим научным сообществом. Этот неандерталец в метро – вовсе не реабилитация создания, основанная на самых последних научных открытиях. Он принадлежит нашим выдумкам, мифам и представлениям. Неандерталец в метро – это чисто идеологический продукт, рассказывающий не о неандертальце, а о наших собственных обществах, наших табу и интеллектуальном пуританстве по отношению к самому понятию «инаковости».

Теперь понятно, чем чреват сам факт изображения неандертальца. Морфология костей, характеризующая его, сама по себе не очень важна для того, чтобы познать этот вымерший вид. Форма черепа была бы забавной мелочью, если бы неандерталец действительно смог полностью влиться в сегодняшних нас, «хомо костюмусов». Но форма черепа – всего лишь пустышка, легко узнаваемая, категоризируемая и морфологически анализируемая любым компьютером, без помощи гипотетического искусственного разума. Сегодня в черепе неандертальца остался лишь воздух. И даже сканер высокого разрешения ничего не расскажет нам о его умственных структурах. Естество неандертальца, его сущность не сохранились ни в одной костяной структуре его черепа. Понимание этого требует близкого знакомства с созданием. Но ни антропологи, ни генетики им не владеют, так как эта область им чужда. Структура мысли, по своему определению, тонкая, поддающаяся интерпретации и может основываться только на ближайшем знании следов, оставленных этими людьми.

Речь идет об их технических знаниях и их применении, об их отношении к миру органическому и минеральному, об их восприятии мира живых и мира мертвых, об их представлении о самих себе и об окружающих. Именно в этих понятиях заключен весь смысл. И как раз поэтому мы неосознанно, с такой легкостью, с закрытыми глазами примеряем на себя этот образ неандертальца в костюме. Потому что в этом случае мы судим по одежке. Одежка наделяет создание человечностью, но это наша собственная человечность. В любом человеческом обществе, традиционном или ультрасовременном, одежда придает человеку общественный статус и человечность. Это также значит, что, не доходя до определения структурных различий в умственных способностях, потенциально отличающих нас от неандертальца, простые культурные разногласия отличают людей от «почти людей». И это глубоко засело в нашем подсознании. Этнографическая литература содержит множество свидетельств связи между одеждой и человечностью в наших умах. И Сент-Экзюпери напоминает нам о том, что западное общество в этом плане, как и во всех остальных, не умеет взглянуть на себя со стороны, оно является пленником своих этнических кодексов: «У меня есть серьезные основания считать, что Маленький принц является пришельцем с планеты, знакомой нам под названием астероид B612. Кроме одного турецкого астронома в 1909 году, этот астероид больше никто не видел. Он детально представил свое открытие на одном из Международных астрономических конгрессов. Но ему никто не поверил из‑за его традиционного костюма. Да, взрослые вот такие. На счастье для репутации астероида B612 турецкий диктатор заставил свой народ под угрозой смерти одеваться по‑европейски. Астроном представил свое открытие повторно в 1920 году в элегантной одежде, и в этот раз с ним все согласились».

Сент-Экзюпери указывает здесь на структуры самосознания в этой поразительной книге, написанной в 1942 году, в эпоху, когда взрослые, пленники собственной истории, должны были показать свою самую отвратительную личину. Автор показывает, насколько бессмысленно судить отдельных индивидов и целые популяции по их внешнему виду, именно в ту эпоху, когда и появился наш неандерталец в метро, реабилитированный тем, что был одет как мы.

А. де Сент-Экзюпери. «Маленький принц». Издательство «Галлимар»

Преображение человека за счет одежды и поз, не принадлежащих его культуре, с целью его реабилитации на самом деле называется ассимиляцией. Мы смотрим в эту сторону и под поверхностным слоем добрых намерений видим более коварную действительность, возвращающую нас в постыдные часы западной истории. Неандерталец в метро неудержимо напоминает об американских ассимиляционных программах коренных американцев. Их развернули с подачи Джорджа Вашингтона и Генри Кнокса, ввязавших Америку с 1790‑е по 1920‑е годы в процессы насильственных культурных преобразований индейских народов. В 1879 году школа принудительного обучения Карлайл, основанная капитаном Ричардом Генри Праттом, имела лозунг: «Убейте Индейца… и спасите Человека». Детей там заставляли постричься, забросить родной язык, родные традиции и традиционную одежду, чтобы говорить по‑английски и одеваться по‑американски. Эта политика еще была в действии за десять лет до появления портрета неандертальца в костюме с галстуком.

Том Торлино из племени навахо, при поступлении в школу Карлайл в 1882 году и три года спустя (Госархив администрации, RG-75, серия 1327, ящик 18, папка 872, http://carlisleindian.dickinson.edu/student_files/tom-torlino-student-file)

Нацепить на неандертальца нью‑йоркскую шляпу – рискованная игра. Играя с огнем, всегда обжигаешься. Не беда, что шляпа прячет его низкий лоб, – морфология костей ничего не сообщает об умственных способностях определенного народа. Но, представив его в таком виде и продолжая это делать век спустя, мы полностью лишаем себя возможности проанализировать и понять суть неандертальца. Теперь это делается в основном с целью воздействовать на подсознание широкой публики, в которое уже намертво впечатан намеренно ограниченный школьным преподаванием образ этих популяций. Образ, не допускающий оспаривания. Кто такой неандерталец? Это мы. Точка. И это предубеждение и научный обман. Он буквально останавливает наше воображение, наше представление о реальном прошлом. И обманывают не только широкую публику: иллюзия напрямую влияет на научное сообщество; ученые играют в удивительную игру, кто громче сообщит в СМИ об очередном открытии, систематически пытаясь показать, доказать и закрыть тему принадлежности неандертальца к людям по своей сути. Они нам подобны, даже равны, мы в них видим себя.

Неужели создание нуждается в наших понятиях, чтобы реабилитироваться? Чтобы возвыситься до нашего уровня, которым мы так гордимся? Хотя о чем говорить, если уже в 1929 году многие ученые в своих мыслях придавали неандертальцу форму, соответствующую нашему представлению: «хомо костюмус галстукус». И неандерталец вновь оказался гуттаперчевой жуткой куклой в руках неопытных колдунов.

Не надо забывать о том, что урожденные американцы отличались от западных популяций всего лишь своими техническими и культурными традициями. Неандерталец же является трижды ископаемым человечеством в культурном, биологическом и поведенческом планах. Теперь надо определиться, придает ли ему его биология особенное поведение, свойственное лишь ему. И так как 99,9 процентов сохранившихся артефактов его культуры представляют собой орудия из твердого камня – кремня, кварца, обсидиана и кварцита, – мы располагаем только анализом этих предметов для представления об умственных структурах этих популяций. А что именно рассказывают эти предметы о своих ремесленниках? И что они говорят о других человечествах, проживавших в то же время? И конечно, нельзя ориентироваться лишь на технические навыки, ведь они всего лишь технические, а наше человечество определяется и отличается именно душой, вложенной в материю, приданием нашим предметам трансцендентальной, культурной и символической ценности. В наших предметах живут духи наших знаков, нашей нерациональности.

Мы все инстинктивно понимаем, что, если бы наши предметы не были, прежде всего, выражением наших фантазий, картины Ван Гога выглядели бы просто наляпанными цветными пятнами на натянутых полотнах. Все эти нерациональные формы украшений и искусства, души, вложенной в материю, на самом деле археологически легко узнаваемы и исследованы в очень большом количестве, начиная с первых обществ человека разумного и на протяжении всего раннего европейского палеолита, причем именно на территориях, прежде оставленных неандертальцем и позже присвоенных этим новым человечеством. Эти нерациональные формы, принадлежавшие нашим предкам, узнаваемы в десятках тысяч обработанных бусинок, человеческих и животных фигурках, флейтах, украшенных пещерах, абстрактных и фигуративных изображениях на многих материалах, таких как кость, бивни, камни, стены.

И мы очень хотели найти в неандертальце нас самих, наши собственные черты. В малейшем кусочке кости, слегка поцарапанном, систематически и усердно искали смыслы. Малейшую черточку хотелось интерпретировать и докопаться до души. Душа, ты здесь?

Глава 6 Понять человеческое создание

Если неандерталец никогда не был нашим двойником, то теперь заново надо определять, каким особенным он был человеком. Умопомрачительный проект, который не осилить, не познав основательно нас самих. Предстоит изучить нашу природу не как человечества, а как одного из человечеств.

О самосознании

В апреле 2021 года журнал Nature Molecular Psychiatry напечатал статью, о которой относительно мало говорили во французских СМИ. Хотя речь шла ни много ни мало о разгадке появления человеческого творчества. Исследователи сосредоточились на трех главных аспектах личности: эмоциональной отзывчивости, самоконтроле и самосознании. Ученые обнаружили у неандертальцев существование генетических структур, близких к тем, которые признаны у шимпанзе относящимися к эмоциональной отзывчивости, и определили их в среднее положение между шимпанзе и современным человеком, касательно самоконтроля и самосознания, что прямо влияет на их потенциальные творческие возможности, их самосознание и протосоциальное поведение.

Определить свойства человека через его молекулярный состав не проще, чем это было в древности для Платона, описавшего человека как двуногое существо без перьев…

Но не обольщайтесь, подобные анализы не изменят взгляды ученых, настаивающих на упрощении неандертальца до нас самих, хотя их убеждения опираются не только на догмы. Определить свойства человека через его молекулярный состав не проще, чем это было в древности для Платона, описавшего человека как двуногое существо без перьев… И действительно, если эти исследования могут впечатлять своей научностью, не забывайте о том, что ни генетики, ни физические антропологи не имеют инструментов познания общественных, ментальных, этологических и культурных структур этих вымерших обществ.

Тем не менее эти исследования являются напоминанием и серьезным предупреждением. Напоминают они об общем предке трех человекообразных. С точки зрения расхождения во времени, каких‑то десять миллионов лет назад существовало человекообразное создание, одновременно предок человечеств и обезьяны. И это временнóе расстояние всего лишь в двадцать раз больше того, которое отделяет нас от неандертальца (примерно полмиллиона лет назад). Утверждать, что эти 500 тысячелетий расхождения между неандертальцем и нами никак не повлияли на нейронные структуры наших двух популяций или что эта популяция независимо пришла к такому же, как у нас, этапу развития, по сути, новая форма креационизма. Наконец‑то приемлемого креационизма, версии 2.0. Генетика обнаруживает несжимаемую толщу времени, отделяющую нас от неандертальца. Если десять миллионов лет достаточно для того, чтобы отделить нас от шимпанзе, то эти полмиллиона лет тоже надо принять всерьез. Именно в этом плане исследование является страшным предупреждением.

Давайте вернемся к археологическому материалу. Его надо срочно допросить. Вернуться к этим древним культурам, предметам, брошенным исчезнувшим человечеством, и расспросить их. Под вопросом также встреча на одной территории наших предков и древних популяций неандертальцев. Она так и не была доказана и, с археологической точки зрения, все еще недоступна нашему взору. Мы пришли к выводу о возможности этой встречи только через генетические данные, показывающие смешение между народами, но ни один археологический объект четко не подтверждает эти странные свидания двух человечеств. Эти популяции слишком далеки от нас во времени, и сохранившиеся элементы оказываются слишком мимолетными и редкими, чтобы доказать эти встречи. Как жаль, ведь подобные встречи гоминидов становятся фундаментальными сочленениями в истории человечества.

Тогда, вероятно, и сыграли главные поворотные моменты в стремительном развитии нашего вида на планете. Именно в этот период была предпринята экспансия старого мира нашим человечеством. Эти моменты, вероятно, могут также считаться основными ключами к техническому развитию и образу мысли наших предков. Леви Стросс напоминает о том, что человеческие общества движимы потребностью отличаться от других, выделяться, в организации каждой группы подчеркивая ее особенность. Вовсе не удаление, а наоборот, близость человеческих групп, их взаимодействие, порождает культурное разнообразие, потребность выразить, в чем и как мы люди, зрительно выразить нашу особенность, а значит, выделить то, чем «иные» отличаются от нас и потому не могут считаться полноценными людьми. Эта потребность отличаться от других очень часто встречается в этнографии, но в нашем случае она проявляется между разными человечествами. Общественные и культурные изменения, произошедшие во время встреч людей разных видов, должны были основательно повлиять на представления всех популяций.

Радиоуглеродные датирования дают нам точность в несколько веков или тысячелетий, а это не позволяет предполагать одновременность в масштабе одной территории.

Но на редких европейских местонахождениях, одновременно сохранивших следы последних неандертальцев и первых людей современного типа, тяжело определить, сколько времени разделяет эти поселения. Это извечный вопрос. Нависающая над Роной пещера Мандрен, в которой я работаю с 1998 года, позволяет высветить особенный момент пересечения двух человечеств.

Однажды на раскопках появились два предмета: мустьерский наконечник, вытесанный из черного кремня, абсолютно характерный для этой неандертальской культуры, и белое лезвие, после анализа несомненно оказавшееся произведенным человеком современного типа. Они лежали в прямом соприкосновении друг с другом. Подобное свидетельство чрезвычайно интересно, хотя и сложно объяснимо. Занимали ли эти популяции пещеру одновременно? Или неандертальский наконечник пролежал там тысячу лет, пока человек разумный не оставил рядом с ним свое лезвие? Это всего лишь интересный случай, но как же подобраться к этому важному вопросу, если даже физическое совмещение двух типичных предметов, представляющих два общества, не подтверждает реальность возможной встречи между ними? В попытках опереться на данные костных остатков и физико‑химические анализы мы оказываемся в том же тупике. Радиоуглеродные датирования дают нам точность в несколько веков или тысячелетий, а это не позволяет предполагать одновременность в масштабе одной территории. Одновременность популяций в Европе, доказанная на основе анализа возраста последних неандертальских поселений и самых древних следов человека разумного, представляет собой статистическую вероятность, а не историческую или этнографическую действительность. В Европе встреча этих популяций невидима нашему глазу, а может быть, и не имела места… Пропасть нашего невежества, касающегося одного из самых важных событий в истории человечества, на самом деле поистине велика.

О памяти огня

Итак, мы оказались в тупике, который не связан с моими исследованиями в пещере Мандрен, а относится к развитию знаний всего научного сообщества. Но в пещере Мандрен нам повезло, мы смогли разработать замечательный метод, основанный на анализе кальцитовых натеков, образовавшихся на стенах пещеры. Этот метод опирался на исследование сажи, отложенной на своде пещеры тогда, когда доисторические люди разжигали в ней огонь. Сеголен Вандевельд в рамках своей докторской в первый раз выявила под микроскопом каждый эпизод появления палеолитических охотников. Осадок сажи на стенах пещеры Мандрен хорошо узнаваем и позволяет ясно отличать слои, оставленные неандертальскими огнями, от слоев, оставленных огнями человека разумного^[21]. Это настоящая «память огня», для нас она стала практически хроникой. В течение почти пятнадцати лет мы собирали пробы со сводов, запечатлевшие все периоды пребывания доисторических людей на протяжении более восьмидесяти тысячелетий!

И вот, по истечении 14 лет изысканий, неожиданное открытие принесли эти анализы с высоким разрешением; исследование этих пленок сажи показало, что прошел максимум год между посещением одной пещеры двумя человечествами! Это означает, что впервые в Европе мы прикоснулись к физической встрече двух человечеств на одной территории. Два человечества должны были встретиться здесь нос к носу на территории этого особенного места. Мы пока не можем добиться еще более высокого разрешения, но впервые доказано, что эти две человеческие группы действительно были современниками на конкретной территории, где бы ни произошла встреча: в долине реки Роны или же в самой пещере.

С учетом того, что неандертальские популяции приходили в пещеру Мандрен систематически на протяжении около 80 000 лет, тот факт, что момент этой встречи соответствует концу неандертальских обществ по всей Европе, с трудом можно отнести к числу несчастливых совпадений. Мало того, что после точного момента этой встречи не найдено следов неандертальских культур, похоже, что эти популяции биологически прекратили свое существование, за исключением редких, крайне периферических участков континента, соответствующих возможным убежищам на далеком севере, которые мы уже обсуждали.

И так как, в отличие от большинства моих коллег, я совершенно исключаю, что неандерталец умер от холода или испарился, как снег на солнце, я прихожу к естественному выводу, что причины исчезновения неандертальских популяций основательно связаны с приходом нового человечества. Какого бы рода ни были их отношения, в пещере Мандрен, так же, как и в других местах, новые популяции людей современного типа, похоже, очень проворные, поселились на этих территориях и подменили неандертальских аборигенов, проживавших на этом пространстве на протяжении десятков тысячелетий. Можно предположить, что появление человека разумного не было простым постепенным передвижением, медленной миграцией к западу на протяжении веков или тысячелетий. Нет: что они являлись настоящими завоевателями. Археологические свидетельства говорят о нескольких возможных волнах заселения.

Я думаю, что можно говорить о трех отчетливых волнах, из которых первые две не смогли привести к окончательному завоеванию территорий. А вот третья попытка представляет собой настоящую волну заселения, культурно однородную и заполнившую очень быстро все территории континента. Это первые формы ориньякского человека, потомки которого позже распишут пещеру Шове в этом же регионе долины реки Роны. Неандерталец уступил место людям и не вернулся, его род вымер повсюду, около 42 000 лет до наших дней. А здесь, в пещере Мандрен, мы выяснили, что это замещение произошло за несколько сезонов. Другими словами, неандертальские популяции уступили свое место предельно быстро. Эту мгновенность можно было бы считать побочным эффектом неточности нашего радиоуглеродного анализа, ведь он дает погрешность в века или тысячелетия. Датирования, опирающиеся на анализ генов ископаемых популяций, ненамного точнее и могут оказаться еще более неверными. Но наша сажа, наша память огня однозначно пересекает временные границы. Здесь видно, что замещение популяции не растянулось ни на несколько тысячелетий, ни на несколько столетий, ни даже на длительность человеческой жизни, а прямо‑таки «оглянуться не успели»…

Все‑таки неандерталец не испарился, так же, как и не растворился генетически в каждом из нас. Его не истребила комета, не сожгло извержение вулкана. Неандерталец также не стал бесплодным после 300 000 лет существования, причем сразу же в момент, когда на его территории прибыл человек разумный… Можно провести одну параллель: если популяции американских индейцев действительно были частично уничтожены вирусами и бактериями, занесенными европейцами, то ни один из этих коренных народов не вымер от оспы, краснухи, тифа или холеры. В первую очередь в истреблении американских аборигенов, конечно, виноваты европейцы. Исторические события связаны одной цепочкой – прибытием народов‑колонизаторов.

Я тебя люблю, и я тебя тоже нет…

Давайте вернемся к общественным течениям, пытающимся самым настоящим образом отрицать, полностью или частично, что ископаемые человечества вымерли, и предлагающим считать, что эти популяции биологически и генетически растворились в нас. Но генетика ничего не сообщает нам о судьбе последних неандертальцев, так как процентное соотношение неандертальской примеси генов, сохранившейся у современных народов, вытекает из более ранних скрещиваний, вероятно, около 100 000 лет назад где‑то в Азии. Что касается Европы, то при возможности восстановить часть их генетических данных мы обнаруживаем, что на наших широтах первые люди разумные систематически имеют неандертальских предков. Подобное родство было установлено при анализе костей, обнаруженных в Румынии, Болгарии, Чехии и Сибири. Но параллельно на протяжении этих фаз колонизации палеогенетика не показывает перемешивания с человеком разумным внутри последних неандертальских популяций. Другими словами, в момент вымирания неандертальцев не найдено неандертальских мулатов, которые могли произойти от скрещивания с человеком разумным. Генетический обмен, похоже, сработал только в одном направлении, от неандертальца к человеку разумному^[22].

Что касается Европы, то при возможности восстановить часть их генетических данных мы обнаруживаем, что на наших широтах первые люди разумные систематически имеют неандертальских предков.

В этом парадоксе, быть может, заключается одно из важнейших знаний об отношениях между этими двумя популяциями. Кстати, стоит заметить, что в этот период встреч между народами на Европейском континенте мало того, что среди первых популяций человека разумного установлено присутствие неандертальской или денисовской ДНК, так еще и обмен генами между разными популяциями плейстоцена с тех пор то и дело имеет место. Тем не менее обратное неверно, и генетическое секвенирование позднейших европейских неандертальцев доказывает отсутствие любой интрогрессии генетических вариантов от человека разумного в неандертальские геномы. Палеогенетический анализ совершенствуется, и каждое новое генетическое секвенирование подтверждает такую закономерность. То, что это подразумевает, может позволить нам впервые полностью понять суть исторических и этнографических взаимодействий, существовавших между двумя человечествами в момент колонизации Европы.

В отмеченном парадоксе может содержаться ключ к пониманию отношений, существовавших между этими популяциями во время завоевания человеком разумным дальнего евразийского Запада. Действительно, благодаря работе Леви-Стросса (1949 года) мы знаем, что обмен женщинами – фундаментальный вариант организации любого человеческого общества. В рамках союза между двумя человеческими группами женщины систематически переселяются к соседним мужчинам. И у неандертальца, как это подтверждает генетика, подобная патрилокальность уже была в ходу. Но этот обмен женщинами, обеспечивающий биологическое выживание популяции, основывается на взаимности: «Я даю тебе свою сестру, ты даешь мне свою сестру». Кроме того, что мы заботимся о простом генетическом выживании наших двух групп, мы еще заключаем или поддерживаем этим союз между нашими народами.

Отсутствие примеси человека разумного у последних неандертальцев, и наоборот, ее систематическое обнаружение у первых европейских людей может оказаться главной чертой отношений между этими популяциями, неважно, сложились они в Европе или в Азии. Можно сказать, что палеогенетика показывает неожиданную невзаимность, которую можно выразить так: «Я беру твою сестру, но свою тебе не даю». Отсутствие взаимности, нарушающей одну из важнейших структур отношений между народами, в данном случае следует считать тревожным сигналом. В этнографии обмен генами объясняется не любовью, а обязательным условием для союза между человеческими обществами, свойственным их структуре. Предположим, что в будущем палеогенетические исследования подтвердят систематически асимметричный характер подобной закономерности. Тогда у нас появится первый уверенный, но печальный ключ для расшифровки отношений между популяциями во время их встречи в Европе. И станет понятно, почему столь стремительно исчезли неандертальские популяции. Одновременно мы уясним происхождение некоторых неандертальских генов, присутствующих в ДНК сегодняшних народов Евразии. Палеогенетика, к сожалению, пока немногословна, но впервые хотя бы издалека мы увидели настоящую природу взаимодействий между неандертальцем и человеком разумным в момент колонизации последним Европейского континента.

Выслеживать неандертальца из долины в долину

Однако точные взаимодействия, существовавшие между этими популяциями в момент исчезновения неандертальцев, палеогенетика не документирует вовсе. Тем не менее, как только присутствие человека разумного начинает фигурировать в наших археологических памятниках, неандерталец из них исчезает. Этот археологический факт повторяется в каждом регионе Европы вплоть до полного вымирания этого вида. Причинно‑следственная связь очевидна.

Но необходимо уточнить, что неандерталец – вымершая популяция. Строго вымершая. Полностью вымершая. Если бы все волчьи популяции вымерли, считать это вымирание относительным лишь потому, что пудели, чихуахуа или шарпеи являются носителями почти всех генов волков, было бы глупым. Неандерталец умер, а бабушкин пудель – к бабушкиному счастью, не волк… И, кстати, парадоксально, что у этой породы собак, которая на волка ни капли не похожа, самое большое генетическое сходство с ним.

Археологические раскопки – это форточка, открытая в далекое прошлое. Через нее невозможно посмотреть на то, что происходило по сторонам пещеры.

Что касается областей поздней, близкой к неандертальской культуре, после 42 000 лет назад, например Бызовой стоянки на склонах Полярного Урала, я доказал там присутствие мустьерской культуры возрастом моложе 28 500 лет, но без человеческих останков, указывающих на ее автора. Маловероятно, что это популяции, бежавшие из Центральной Европы. Эти арктические общества, скорее всего, являлись автохтонными народами, продолжившими жить по‑старому, чьи традиции исчезли несколько тысячелетий спустя. И о судьбе этих сибирских обществ мы тоже ничего не знаем. Можно бесконечно обсуждать даты, климат, те или иные факторы, но надо смириться с тем, что перед нами картина строгого и радикального замещения популяции. С появлением человека разумного неандерталец исчезает.

Допустим, что конфликты имели место в двух километрах или даже всего в десяти метрах от нашей зоны исследования. Мы просто не найдем ни единого их следа.

Я подразумеваю именно то, что неандерталец не погиб естественной смертью. Несмотря на то что на протяжении этого периода археологически не было установлено ни одного следа конфликта. Для того чтобы археологически найти следы войны между неандертальцем и человеком, надо располагать гораздо большим количеством археологических объектов этого ключевого периода. В Европе очень мало раскопок, сохранивших богатые, хорошо изученные неандертальские стоянки, скажем, возрастом между 40 000 и 44 000 лет, с безупречными датами, вызывающими доверие, как в пещере Мандрен. И вероятность найти на этих местоположениях точную зону, где эти популяции могли сражаться, конечно, минимальная. Археологические раскопки – это форточка, открытая в далекое прошлое. Через нее невозможно посмотреть на то, что происходило по сторонам пещеры. Для этого надо, чтобы культурные слои продолжались за пределами пещеры, чтобы они были сохранены и чтобы исследователи задались целью их найти. Надо не только располагать исключительно хорошо сохранившимся ансамблем, но и устроить там основательные раскопки. Раскапывать не только пещеру, даже если она является стратегическим местом исследования, а целые холм, долину, выслеживать неандертальцев по соседним долинам, постараться проследить стоянки из долины в долину, из пещеры в пещеру… Такая конфигурация культурного слоя может существовать, и подобные исследования можно себе представить, что было бы образцовой научной программой, на разработку которой, насколько я знаю, до сих пор ни у кого не хватило амбиций. Мандрен – маленькая пещера, но в принципе пещеру вообще нельзя считать местом повседневного проживания для таких популяций. Оно по‑своему замечательное, так как его своды представляют собой отличную защиту, но естественное жизненное пространство этих популяций во время их остановок в Мандрене не имело препятствий и границ, в том смысле, в котором мы сейчас это понимаем. Мы не можем себе представить в нашем наследственном оседлом образе жизни, в нашем мире, искусственно ограниченном стенами, заборами, дорогами, сетками, что значит свобода для кочевых охотников, живущих в абсолютно естественном, не подверженном индустриализации мире. Раскопки вскрываются обычно всего на несколько десятков квадратных метров. Это маленькое окошко в прошлое, не соответствующее пространствам, которые на самом деле занимали эти группы. Допустим, что конфликты имели место в двух километрах или даже всего в десяти метрах от нашей зоны исследования. Мы просто не найдем ни единого их следа. И ничего об этой истории, вероятно, никогда не узнаем. Также можно предположить, что возможные свидетельства схваток просто‑напросто не сохранились с таких далеких времен. К сожалению, наши древние археологические источники невозможно сравнивать с некоторыми свидетельствами столкновений, сохранившимися с неолитического периода, так как эти свидетельства касаются периодов в десять раз моложе. С неолитического периода обнаружены коллективные захоронения, указывающие на военную резню, по той простой причине, что эти события произошли всего несколько тысяч лет назад. Неандерталец исчез несравнимо раньше. По сравнению с этими поздними периодами неандертальцы оставили нам очень мало следов своих стоянок и более‑менее целых скелетов. Всего 40 скелетов дошло до нас за 300 тысячелетий… Тот факт, что мы не наблюдаем следов сражений, всего лишь значит, что отсутствуют останки последних неандертальцев… Утверждать, что сражений не было, потому что мы не нашли их археологические следы, настолько же логично, как утверждать, что неандертальцы не исчезли, потому что их тела не были найдены… Весьма прозаично, мы находимся на краю археологической бездны, в тумане, и перед нами нет доказательства, что сражений не было.

От силы год разделяет наши последние неандертальские популяции от наших первых поселений людей разумных. Как здесь, так и, вероятно, в других местах они должны были встретиться. Что же касается вымирания и его синхронности, оно неоспоримо на основе археологических данных пещеры Мандрен. Теперь у нас на руках главные научные элементы, позволяющие анализировать вымирание неандертальцев: их физическая встреча с другим человечеством, немедленное замещение и, наконец, исчезновение вида.

Предположим, что мы нашли бы в пещере Мандрен несколько скелетов, расположенных рядом, но даже в этом случае резню было бы нелегко доказать. Распознавание следов, оставленных насильственными действиями, ограничено качеством сохранившихся костей. Также можно заметить, что обычно обнаруживается несколько неандертальских скелетов одновременно на одном объекте. На раскопках в пещере Шанидар в Ираке, например, было найдено десять из сорока признанных неандертальских скелетов после 150 лет исследований. Таким образом, только один этот ансамбль фиксирует четверть всех сведений об анатомии представителей популяции. То ли эта полость на протяжении веков служила кладбищем, то ли просто огромная пещера, замечательный элемент пейзажа, притягивала на протяжении тысячелетий большое количество неандертальцев. Тогда неудивительно, что некоторые из них остались здесь навсегда. Несколько скелетов в одном культурном слое или в одном месте всегда тяжело объяснить, так как один слой может регистрировать несколько человеческих посещений за века или тысячелетия. Благодаря анализу нашей сажи мы знаем, что последние неандертальские общества пещеры Мандрен возвращались туда больше ста раз и, похоже, не оставили там ни одного скелета. Потому ли это, что никто из них не умирал за время этих многочисленных стоянок? Или потому, что они не хоронили тела в этой пещере и у них были другие обычаи? Или же потому, что тела погребены где‑то в другом месте, снаружи пещеры, может быть, совсем рядом с нашими раскопками?

Тысячелетия спустя история повторяется

В любом случае сорок второе тысячелетие до наших дней является границей: теперь есть до и после него. Что касается пещеры Мандрен, она находится в долине Роны, в особенном миграционном пространстве, коридоре в Европу. Это вовсе не географически периферийная зона, а центральная артерия в масштабах континента. А значит, по логике вещей, мы не ожидаем обнаружить тут последних неандертальцев и последние свидетельства их культуры. Наоборот, мы видим первые следы людей современного типа, и так как мы предполагаем причинно‑следственную связь между прибытием одной популяции и исчезновением другой, мы можем надеяться найти здесь очень поздние следы неандертальцев, только если представить себе более сложные процессы, повлиявшие на вымирание вида.

А где узнаваемы останки последних неандертальцев или следы их культуры? Вероятно, на юге Испании и за полярным кругом, что возвращает нас на петлю русской реки Печоры к ее удивительным охотникам на мамонтов с Бызовой стоянки вблизи Полярного Урала.

Остается только то, что в Мандрене мы располагаем важнейшим пространством для передвижения, долиной Роны, где мы как раз и нашли свидетельства о последних неандертальских обществах и первых людях современного типа. Эти важные зоны вблизи торговой артерии отличаются от географически периферийных зон, запечатлевших ограниченную преемственность обществ. Но повсюду исчезновение неандертальца идет в паре с продвижением человека. И, кстати, нигде в разных регионах Евразии не встречается пустот между последними проявлениями мустьерской культуры и появлением позднего палеолита. Эти события просто раньше проявляются в долине Роны и позже – при удалении от миграционных артерий. Но та же схема замещения все время повторяется. Боюсь, что это может подтвердить гипотезу о том, что появление современного человека – не главный фактор, а прямая и единственная причина вымирания неандертальских популяций и их культуры. Также опасна дипломатическая оболочка вопросов о вымирании этого человечества – климатические изменения, генетическая и географическая слабость, болезни. Это ханжеская позиция по отношению к важнейшему историческому событию, потенциально тревожному. Как бы отказ от первородного колонизаторского греха.

Очевидно, что невозможно спроецировать данные единственного археологического объекта на общую проблему, но Мандрен является замечательным примером, опирающимся на тридцать лет непрерывных исследований, предоставивших надежные исходные данные и уникальное и неожиданное временное разрешение, делающие его показательным. В этой пещере периоды попадают под анализ особенно и удивительно крупным планом. Чтобы понять и иллюстрировать наши данные в пещере Мандрен, я обычно провожу параллель с колонизацией американского континента европейскими популяциями и их встречей с очень большим разнообразием обществ аборигенов, занимавших эту территорию на протяжении тысячелетий. Естественно, нельзя считать эти события единым целым. Истории этих встреч очень отличаются между канадским Крайним Севером, Амазонией и Огненной Землей. Тем не менее a posteriori эти процессы кажутся нам одинаковыми по их результату, мы отмечаем неизбежное замещение местного населения, что повлияло на древние традиционные знания, социальную организацию, ценности, образы жизни и языки аборигенов.

Общая структура популяций была разрушена на двух огромных континентах всего за несколько веков, и речь там шла об одном виде человека. Эта история недавней колонизации хорошо показывает, что даже если каждый регион имеет свою собственную историю, то общий процесс, влияющий на все человеческие общества Америки, остается все‑таки единым. За несколько поколений систематическое прибытие европейских поселенцев неизбежно дестабилизировало общества аборигенов и привело к их исчезновению, а точнее, к истреблению этих обществ. Анализ этих процессов, их стремительности, позволяет посмотреть под другим углом и в более ярком свете на загадочное неандертальское вымирание. Как будто с колонизацией Америки история колонизации евразийского Запада повторилась через тысячелетия.

Я думаю, что ни климат, ни условия окружающей среды, в широком смысле, не могут объяснить радикальное исчезновение целого человечества.

Мне кажется, что процессы такого типа, с научной точки зрения, хорошо прослеживаются в археологических источниках, и я удивлюсь, если в конце концов это не станет очевидным, даже если установление этого радикального процесса замещения человечества еще нужно дополнить, регион за регионом. Было бы очень удобно, если бы каждые 500 километров мы находили такую пещеру Мандрен. Тогда мы смогли бы явственно всмотреться в исторические структуры этого замещения, но я думаю, что сапиенса из этого уравнения исключить не удастся, он – логический цемент. Эта очевидность систематически преуменьшается многими из моих коллег. Некоторые возражают, что неандертальские группы слишком уменьшились численно, что привело к роковому генетическому сокращению их генофонда. Другие добавляют, что наступило легкое потепление, приведшее к развитию новых лесных покровов и еще больше изолировавшее эти человеческие группы; таким образом был нанесен решающий удар по этому человеческому виду. Многие предположения могли бы добавить нюансов этому процессу замещения. Я считаю, что делать этого не стоит. Неандертальские популяции предстают нам независимыми от климата и от среды, от которых они давным‑давно отделились. Я думаю, что ни климат, ни условия окружающей среды, в широком смысле, не могут объяснить радикальное исчезновение целого человечества. Синхронное заселение людей современного типа на неандертальские территории – объективное и единственное событие, позволяющее определить истоки вымирания этой популяции. И человека разумного в этой истории не оправдать. Разнообразие же ситуаций, специфичных для каждого региона Европы, можно экстраполировать на многообразие ситуаций, возникших при вытеснении аборигенов Америки и Австралии.

К оружию! Появляются разногласия

Даже если без единого научного обоснования допустить, что генетический материал неандертальцев той эпохи был слабее, придется объяснить, почему и как это человечество эволюционировало, не встретив ни одного серьезного препятствия для выживания своего вида от Испании до Сибири и, наверное, дальше, на протяжении сотен тысяч лет. Опять же, этот возможный демографический спад можно связать с особенными способностями людей разумных, чьи общества владели неоспоримым превосходством в охотничьих технологиях, дающим им гораздо более легкий доступ к животным ресурсам. Также надо учитывать, что этот доступ к ресурсам имел значительные последствия для возможностей демографической экспансии.

Вопрос вооружения кажется мне фундаментальным, чтобы понять не только этот феномен замещения, но и функционирование неандертальских и наших обществ в целом.

Итак, вопрос вооружения кажется мне фундаментальным, чтобы понять не только этот феномен замещения, но и функционирование неандертальских и наших обществ в целом. Охота на лошадь или на бизона на основе технологий, подразумевающих прямой физический контакт с добычей, – это одно. Добывать целыми днями без особенных усилий крупных травоядных одного за другим с помощью мощного метательного оружия – лука или копьеметалки – это другое. Эти технологии сами по себе обеспечивают обильный рациональный, хорошо спланированный доступ к животным ресурсам, как предположила Лор Метц в своей докторской диссертации «Вооруженный неандерталец?». Мы имеем тот самый доступ к ресурсам, несложный и предсказуемый, сыгравший главную роль в демографическом расхождении этих двух популяций.

Мы можем представить себе такой тип сценария потому, что оружие крайне редко встречается у неандертальца. Если взять серию из нескольких десятков тысяч предметов из кремня в любой неандертальской коллекции, то в ней будет очень мало оружия, от силы несколько экземпляров. И я бы выразился так: в некоторой степени, мы их видим потому, что ищем их «любой ценой». Эти предметы всегда массивные, гетероморфные и зачастую грубо обработаны. В лучшем случае, если это действительно оружие, то это наконечники копий, скорее для удара с близкого расстояния, чем для метания. Над этим вопросом работали многие ученые за последнее время, и они пришли к довольно двойственным выводам. Бешеный поиск неандертальского оружия прямо‑таки напоминает поиск неандертальского искусства, интеллектуальную хрупкость которого мы уже обсуждали. И та же четкая параллель от искусства к оружию прослеживается в научных трудах. Если вкратце, это звучит так: если неандерталец был вооружен, значит, он нам подобен, а значит, безо всякого ретроспективного анализа, эта популяция ничем не отличалась от современных ей популяций человека разумного.

В огромных неандертальских коллекциях предметов из кремня нужно изрядно покопаться, чтобы найти редкие возможные следы оружейных функций.

Но эти выводы и демонстрационные конструкции весьма парадоксальны. Если не участвовать в научных спорах, то сразу видно, что эмпирические данные показывают обратное. Несмотря на систематический поиск в очень богатых археологических коллекциях, оружие среди неандертальских произведений встречается удивительно редко. Это также означает то, что вопрос наличия оружия у неандертальца на сегодняшний день еще очень плохо изучен. Итак, мы имеем представление о приблизительных технологиях, ориентированных на производство копий и дротиков, довольно массивных, используемых на охоте, предполагающей близкий контакт с дичью. Охота ведется с применением одного копья, подразумевающего, что мы приблизились и сцепились в схватке с животным. В пещере Мандрен, как и в других местах, когда мы находим оружие в неандертальских культурных слоях, это всегда массивные элементы, использовавшиеся как составная часть древкового оружия. В таких условиях, вероятно, у них не было обильных мясных ресурсов, и этим группам было необходимо ограничивать свою численность. Напротив, найти оружие у человека легко, достаточно бегло просмотреть любую коллекцию, чтобы довольно быстро заметить многочисленные серии предметов, потенциально пригодных для охоты. В огромных неандертальских коллекциях предметов из кремня нужно изрядно покопаться, чтобы найти редкие возможные следы оружейных функций. Скромность оружия в неандертальском наследии поразительна. Оружие находится в центре внимания всех обществ начала европейского позднего палеолита, начиная с протоориньякской культуры 42 000 лет назад, и вероятно, более чем за 10 000 лет до этого, в обществах, которые можно назвать до‑протоориньякскими. В таком ракурсе, как и во многих других, можно сопоставить этот временно́й барьер между средним и поздним палеолитом с развитием метательного оружия, подразумевающего, по сути, стандартизацию производства необходимых для него каменных наконечников. Расхождения одновременно и качественные, и количественные. Суть технической и, вероятно, общественной организации, обществ людей современного типа, колонизировавших Европу, похоже, радикально изменилась под влиянием оружейных технологий. Использование метательного оружия, особенно стрельба из лука, изменили технические традиции и привели их к серийному производству и стандартизации.

Новые технологии буквально перестроили жизнь и уклад общества людей, а также их отношения с животным миром и их способность предвидеть свои потребности. Эти технологии повлияли не только на суть ремесел, но и на все логистические и социальные отношения, которые популяции могли выстраивать между собой и с природной средой. Все это позволяет нам увидеть изнанку общественных переворотов, изменений в их порядках, ценностях, их способности рационально распоряжаться миром природы, в котором они развивались. Из оружейного вопроса вытекают доступ к белкам, планирование, репродуктивный и демографический успех популяций.

Тут можно заметить фундаментальное расхождение в развитии между неандертальскими и человеческими обществами.

Экспансия территорий человеком разумным была свидетельством высокого динамизма этих обществ, владеющих незнакомыми оружейными технологиями и, похоже, не признанных аборигенами.

Неандертальцы, по‑видимому, охотились по‑своему, действуя иначе, чем люди, и к дичи, вероятно, относились по‑другому. Я просто констатирую фундаментально разные способы получения белковой пищи во время встречи этих двух популяций в Европе. Задействованные здесь процессы, конечно же, напоминают произошедшее при колонизации Америки, когда аборигены, вооруженные луками, встретились с европейцами, стреляющими из ружей. Отношения и расстановка сил изначально не равны. Вопрос оружейных технологий занимает центральное место в успехе этой колонизации, не только во время вооруженных конфликтов, но и когда в XIX веке поселенцы решили полностью истребить бизонов, вынудив индейцев голодать. Вспомним грустное изречение полковника Дэджа в 1867 году: «Every buffalo dead is an Indian gone» («Минус один бизон – минус один индеец»). Прокладка железных дорог, пересекающих Соединенные Штаты с востока на запад, велась по дорогам, которыми ходили колонны бизонов, поколение за поколением. При завоевании Дикого Запада выдавались премии за головы бизонов, и, таким образом, популяция этих животных была истреблена всего за какой‑то век; от нескольких десятков миллионов особей осталось несколько сотен голов, что заставило индейские племена подписать договоры о неравноправных аннексиях, которым позже не удалось соблюсти. Экспансия территорий человеком разумным была свидетельством высокого динамизма этих обществ, владеющих незнакомыми оружейными технологиями и, похоже, не признанных аборигенами. Подобные скорости передвижения и поведение людей современного типа не свидетельствуют об их положительных качествах. Напротив, они имеют отчетливый неприятный привкус по отношению к аборигенным популяциям.

По сути, оружейный вопрос интересен потому, что сообщает нам о поведении обществ и популяций. Если считать, как я думаю, что оружейные технологии – главный ключ к историческому пониманию замены одного человечества другим, то очевидно, что возможностей доступа к животным ресурсам у местных неандертальских групп было значительно меньше, что также подразумевает то, что эти группы были меньшей численности. Соотношение между этими популяциями, как выяснилось при встрече, было далеко не равным, как численно, так и технологически. Опять же, нам это напоминает колонизацию Америки, но там разница была исключительно технологическая и культурная, а когда неандерталец повстречал человека, их разделяло гораздо большее.

Наконец проявляются структуры основ двух человечеств

Пора рассмотреть еще один особенный уровень, уровень биологического разнообразия человечеств. Вдобавок к уже существующим расхождениям, можно ли предположить, что неандертальцы как‑то по‑своему чувствовали свое бытие в мире, по‑своему вписывались в окружающую среду и по‑своему ее понимали?

Другими словами, существует ли поведение неандертальца, отличающееся от поведения человека разумного?

Тот факт, что ни одна из неандертальских популяций не разработала регулярного оружейного производства, что их так и не заинтересовала нормализация и стандартизация производства, хотя это могло бы привести их к более обильной добыче животных ресурсов, намекает на существование среди неандертальских популяций иной структуры понимания мира, довольно самобытной и четко отличающейся от той, которой руководствовались наши предки. Анализ схем действий этих людей показывает, что на этом уровне эти сферы поведения являются потенциально показателями особенных нейрологических структур, действительно предполагающих существование отдельной человеческой этологии среди этих неандертальских популяций. Археология показывает нам то, что за техническими системами, за навыками и традициями, за способами получения добычи прячется что‑то более серьезное, чем простой культурный факт, и что именно в этих глубинах, вероятно, можно разглядеть другое человечество. Может оказаться, что неандертальские общества были организованы более прогрессивным образом, плыли по течению жизни, без интереса относились к планированию, столь влияющему на наши сегодняшние общества. Наблюдение за техническими системами человека разумного показывает, что они неизменно склонны к планированию и стандартизации. Ремесленные произведения человека разумного технически замечательны с первого взгляда, эти творческие формы инстинктивно отзываются в нас. Но эти произведения также удивительно скучны для специалиста по неандертальским обществам. Грубо говоря, палеолитические ремесленные произведения людей разумных – это всего лишь мы сами. Они говорят нам о нас самих, о наших обществах, о наших образах существования. Просмотрев сто кремней, мы легко постигнем логику их изготовления, нам очевидно, что следующие 100 000 будут такими же. Инстинктивно мы понимаем суть того, что хотел создать ремесленник. Этого никогда не происходит с неандертальскими произведениями.

Достаточно пройтись по улице, чтобы увидеть, что все наше разнообразие потихоньку сокращается до чехла, который мы надеваем на смартфон, или цвета, который мы выбираем для своей машины. На самом деле наше общество не принимает многообразия.

Мы приближаемся к фундаментальному различию двух человечеств. Мурашки бегут по спине при мысли о том, что каких‑то несколько десятков тысячелетий назад должны были существовать другие человечества, полноценно развитые, с собственными культурами, традициями и ремеслами, и не бывшие людьми в том узком смысле, к которому мы тупо привыкли. Надо бы постараться представить себе их, не проецируя на них собственные подходы, наши субъективные иерархизации, наши понятия превосходства и неполноценности. Бинарная схема – человек или не человек, конечно, исторически ошибочна. Действительно, если промотать пленку назад, когда‑то, но не так уж давно, на нашей планете гоминидов было не отличить друг от друга. С тех пор произошла эволюция – техническая, общественная, биологическая, – и наши сегодняшние схемы уже нельзя применить к древним человечествам. Тем более, к вымершим человечествам. Археология учит нас тому, что наши классификационные схемы выстраивают аккуратненькие твердые ячейки, по которым удобно раскладывать историю, невероятная сложность которой, по сути, ускользает от нас.

Однако существуют ярко выраженные неандертальские культуры. Мы, Homo sapiens эпохи урбанизации, полностью ограничены нормами нашего общества. Достаточно пройтись по улице, чтобы увидеть, что все наше разнообразие потихоньку сокращается до чехла, который мы надеваем на смартфон, или цвета, который мы выбираем для своей машины. На самом деле наше общество не принимает многообразия. Вся соль – в чехле. Если в нашем западном обществе женщины могут сегодня носить длинные или короткие волосы, брюки или юбки, краситься или нет, для мужчины выбора гораздо меньше. Мы заключили себя в сверхнормативное, склерозирующее общество, но это, по сути, свойственно всем человеческим обществам, настоящим, исторического и доисторического прошлого, а также, по всей очевидности, древним. Во всех обществах нашего вида, во все времена отличие от других плохо воспринималось и допускалось только в самых поверхностных отраслях. Это уже не просто культурный факт, а, вероятно, нечто из области этологии – феномен, глубоко укоренившийся в наших генах. Мы живем, заточенные в нормированные представления. В одежде, например, следуем дресс‑коду. Благодаря общественным условностям мы распознаем нашу группу и отделяем ее от других. Мы обвиняем другого во многих недопустимых деяниях и проступках, кстати, именно потому, что он не такой, как мы. Мы всегда все категоризируем. И вероятно, эти культурные коды передавались в прошлом через несколько десятков поколений, никогда не подвергаясь фундаментальному пересмотру.

У неандертальца, мне кажется, все гораздо тоньше. Не думайте, что он довольствовался первым попавшимся куском известняка, чтобы, потеребив его в руках, воспользоваться потом этим тупым осколком. Он владел ремеслами, технически довольно развитыми, он был великим каменотесом. Некоторые из его предметов представляют собой технический вызов для желающих их воспроизвести. В них ощутимы замечательные навыки, передававшиеся поколениями. Эти ремесленники на самом деле производили предметы, повседневно применявшиеся в однотипных процессах (нарезка мяса, обработка кожи и так далее), но каждый раз для этих действий использовались разные орудия. Все мустьерские орудия разные, и это удивительный факт. Тем не менее у многих из них есть свой стиль; такие стили можно считать маркерами отдельных неандертальских групп.

Нет сомнения в том, что особенные навыки передавались из поколения в поколение. Но в неандертальских культурах не было нормализации, стандартизации, систематического повторения, этой практически промышленной черты, присущей и определяющей одновременно и доисторические культуры людей разумных, и современные общества. Вот мы, наконец‑то, докопались до фундамента этих человечеств и до глубоких различий между неандертальцем и людьми. Каждое неандертальское орудие само по себе – творение. Ремесленник через осязание играл с естественными формами грубой материи, с текстурами и цветами камня. В мустьерском предмете есть баланс, абсолютное совершенство, почти неуловимое, но присутствующее и свидетельствующее о замечательном мировоззрении.

Постоянное взаимодействие между используемыми ими материалами и присущими им техническими традициями привело неандертальцев к абсолютной творческой плодотворности, недоступной нашему пониманию. Процесс бесконечного производства оригинальных произведений, тем не менее, направляемый хорошо обозначенными традициями, состоял в диалоге с материалами, текстурами, цветами камней, дававших направление для творения или составлявших итоговый баланс всего произведения. Перед нами бесконечная творческая сила, не сравнимая с техническими произведениями наших обществ. Тонкий диалог предмета с материалом, из которого он изготовлен, дает множество вариантов, связанных с культурным наследием каждой группы. Именно этот способ мышления, полагаю, лежит в основе уникальности каждого неандертальского предмета. Бесконечный спор между неандертальскими орудиями и свойствами материалов, из которых они изготовлены, приводил к замечательному разнообразию технических решений и позволял ремесленнику проявить максимальную гибкость при воплощении технического проекта.

Каждое полученное орудие было, по своей сути, уникальным предметом. Столь необычные качества ремесленных произведений прослеживаются во всех культурных традициях этих групп, хотя эти предметы применялись в разных, по сути, повторяющихся сферах повседневной деятельности. Каждый предмет одновременно был технически сверхоснащен и в то же время уникален по своей конструкции. Подобный подход к ремеслу неразрывно связан с особенностями ментальных структур ремесленников, какие бы технические традиции они ни унаследовали. Это творчество выражает абсолютную ремесленную свободу и, вероятно, глубинную свободу мировоззрения. Можно предположить, что ремесленное производство предметов неандертальцами указывает на их восприятие действительности мира, не отзывающееся в знакомых нам структурах человеческих обществ, неважно палеолитических или современных. Мустьерский предмет по своей философии отчасти приближен к некоторым восточным понятиям, например шибуи и ма в Японии или мана у маори. Вероятно, эти чувствительные сферы могут лучше всего определить для нас неандертальские материальные произведения.

Но если мы можем проложить параллели между неандертальскими ремесленными конструкциями и некоторыми современными духовными течениями, можно ли считать, что нет структурного различия между мировоззрениями неандертальца и человека разумного? Я не думаю, что это так. Мы ставим на одни весы все неандертальские общества, чьи традиции невероятно многообразны, и некоторые строго ограниченные течения человеческой мысли. Мы сравниваем структуру неандертальского мировоззрения с маргинальными и изолированными проявлениями современных культур. Мы сопоставляем структуру, вероятно, общую для целой биологической популяции, с некоторыми очень ограниченными культурными чувствительностями. Например: шибуи, ма и мана, нестандартные образы мышления и мировоззрения.

Эти размышления помогают нам уяснить некоторые основы поведения неандертальских популяций. И нам сразу становится понятно, что попытки брать количеством, очень популярные при анализе этих ископаемых обществ, не дают представления об этологических особенностях; они не смогут описать шибуи или мана одного или тысячи предметов. И перед нами встает вопрос существования неизмеримого – течений, ощущений, понятий, имеющих собственное существование, основ структуры целого общества.

На кону даже не осязаемость реальности этих понятий, а способность с помощью научного подхода, строго количественно описать эти структурные элементы человеческих обществ. Но ни чувственный, ни эстетический подход также не позволят картографировать ментальную вселенную неандертальских популяций. Эстетика лежит лишь на самой поверхности мустьерского предмета. Анализ выраженных ментальных структур намекает на то, что работы достаточно для целого отдела исследователей человеческого поведения, для целой новой дисциплины. Да и сам анализ технических систем, мощный, хотя и застрявший в самом начале на протяжении последних сорока лет, не позволил ни разглядеть, ни понять поведенческие различия. Не то чтобы этого нельзя было добиться, просто никто не задавался такой целью.

Мне кажется, что неандертальские творчество и чутье способны создавать произведения, далеко превосходящие произведения наших обществ, восхваляющих эго. Они доходят до универсальной формы красоты, в которой эго уже не в центре, а далеко на периферии.

Нас в этом методе всегда преследовали, как призраки, наши ментальные схемы, наши рациональные ограничения. И эта ложная рациональность до недавнего времени заставляла нас воспринимать экономику традиционных обществ как экономику выживания. Надо было дождаться замечательного анализа Маршала Сахлинса «Каменный век, век изобилия» (1972 год), чтобы осознать, что мы применяли наши собственные западные клише к обществам, о которых, по сути, ничего не знаем. И даже сегодня, в 2022 году, хотя и наметился какой‑то прогресс в нашем понимании традиционных обществ, понимание нами ископаемых обществ остается узко ограниченным нашими современными западными понятиями. Если не заставлять себя задавать некоторые дерзкие, но уместные вопросы, анализируя древние неандертальские традиции, мы никогда не сможем постичь их глубинный смысл, как бы точно мы ни пытались все подсчитать.

Этот «разум неандертальской руки», очевидный, но неописуемый, превосходит чисто технический разум, он превосходит все понятия эстетики, равновесия, нерациональной функции знака, демонстрируя удивительный характер рукотворного предмета и его творца. Ремесленные работы и произведения искусства человека разумного красивы. Но они всего лишь красивы, просто красивы… Они редко больше этого. У человека разумного искусство – всего лишь выражение, подтверждение эго. Мне кажется, что неандертальские творчество и чутье способны создавать произведения, далеко превосходящие произведения наших обществ, восхваляющих эго. Они доходят до универсальной формы красоты, в которой эго уже не в центре, а далеко на периферии. И в этой логике искусство, символ, знак, похоже, просто невозможно отделить от повседневных ремесленных творений. В этом нет надобности. У всего одна функция. Техническое и художественное выражение складываются в общую, цельную логику. Искусство ради искусства говорит о творце. Неандертальское искусство, слившиеся с технологией, уже не говорит о человеке и личности, об эго, оно повествует исключительно о присутствии в мире всей группы.

То, что описывает генетика, эти биологические расхождения популяций, отзывается во всех сферах, организующих человеческие общества: в ремеслах, оружейном деле, в искусстве.

Если эти выводы верны, мы приходим к неожиданному определению нашего собственного вида и к характеристике очень отличающегося от нас человечества, в котором искусство, символ необходимо искать за пределами тесного определения, к которому мы привыкли. Неандертальское искусство находит здесь отголоски в определении неандертальского оружия, которое мы обсуждали ранее. Если существовало неандертальское искусство, то, вероятно, как и в случае с оружием, оно заключалось в малом: в сборе замечательных предметов, соскобах, черчении неопределенных черточек, смысл которых остается неразгаданным. Необычные предметы, морские раковины, когти, минералы, но суть коллекции, ее предназначение творец не раскрывает. Мы все еще не нашли ни одной неандертальской дырочки в зубе, в морской раковине, в кости, за которую можно было бы их подвесить. Зато мы продолжаем всматриваться в редкие неопределенные черточки и, как и в случае с оружием, восклицаем: «Смотрите, они как мы!» И чем больше мы рассматриваем их оружие, редкое и гетероморфное, их искусство, такое парадоксальное, такое неубедительное, тем больше видно, что эту популяцию никак не вместить в наши узкие рамки, в наши упрощающие ячейки.

Нет, неандертальца нельзя считать суррогатом человека разумного. Он не только отличался от него, но по многим пунктам, вероятно, его превосходил как минимум в его полноценной творческой силе, постоянной и свободной от эго, которое у людей в большой степени определяет необходимость отличия особи от группы. В сравнении с неандертальцем наша популяция очень поверхностна, очень искусственна в творческом плане. И можно сказать, что в области творчества человек разумный, вероятно, в подметки не годился неандертальцу и что наши предки в этом плане были совершенно точно умственно неполноценны. А вот в плане материальной рационализации мира неандертальцу, напротив, пришлось им уступить.

Похоже, что нам, людям, сама наша природа не позволяет принять различие, поэтому нам так трудно постичь другое человечество и другие паттерны поведения. Нам надо сделать усилие над собой, чтобы в нашем сознании созрела мысль о реальности иного взгляда на мир. Но невозможно представить прошлые человечества как монолитный блок, без вариаций. Это наш креационизм 2.0. Палеогенетика говорит нам, что неандерталец – это не человек разумный, эти популяции разошлись в разные стороны сотни тысячелетий назад, эволюционировали по‑разному, параллельно, приспосабливаясь, каждый по‑своему, к разной окружающей среде.

То, что описывает генетика, эти биологические расхождения популяций, отзывается во всех сферах, организующих человеческие общества: в ремеслах, оружейном деле, в искусстве. Каждый раз, когда исследователи решали искать признаки сходства неандертальца с нами, они находили лишь вариации на несколько упрощенных тем, которые, на мой взгляд, вовсе не позволяют считать его нашим двойником. Но если задуматься, может быть, так даже лучше… Несколько черточек на кости или на камне не могут научно доказать художественные понятия в строгом смысле, используемом нами сегодня. Между нашими последними неандертальцами из пещеры Мандрен и художниками пещеры Шове прошло всего лишь 6000 лет, а это совсем ничего! Последние неандертальцы были носителями того же представления о мире, что и популяции, жившие 100 000, 200 000 или 300 000 лет назад. И в этой сфере, если не делать над собой усилия, чтобы рассмотреть эти общества сквозь призму их материальных произведений, которые нужно воспринимать в их целостности, мы неизбежно пройдем мимо сюжета. Вопрос не в том, чем неандертальские произведения могли быть похожи на наши, а в определении их базовой структуры. Фокусироваться на приблизительных мелочах, субъективно считающихся символическими признаками, – все равно что анализировать лист на дереве, не анализируя лес, в котором он одновременно и незаметен, и активно участвует. Неандерталец оставил нам в наследство миллионы замечательных артефактов, рассказывающих нам, с каждым разом все очевиднее, о его ментальных структурах. И это обсуждение, это размышление о том, кем был неандерталец, систематически сосредотачивается на нескольких предметах, нескольких устаревших понятиях, нескольких давно раскопанных объектах. Украшения и кости из Арси‑сюр-Кюр, шательперонская культура и ее неандертальский обитатель – все исследования крутятся вокруг этого, но ученым так и не удается приблизиться к фундаментальным структурам мышления и к действительной сути неандертальца.

Заключение Освободите создание…

Можно предложить другой подход, и его необходимо отстаивать. Вот уже почти 30 лет как я раскапываю неандертальские объекты от двух до четырех месяцев в году, и я не наблюдаю того, что нам пытаются внушить по поводу природы неандертальца. Жаль, что этот взгляд, довольно односторонний, на суть этого человечества – практически единственный, предложенный сегодня публике. Надо признать, что это аккуратное размышление представляет нам теперь приятного, приемлемого неандертальца, почтительного, в наших рамках. Обычно главный аргумент основывается на том, что неандертальца пора реабилитировать, ведь мы привыкли считать его не таким, как мы, а значит, зверем, из‑за склонности к расизму, оставшейся в нас с XIX и XX веков. Но, отмахиваясь от этого явления слишком быстро, мы отказываемся анализировать, в чем оно заключается. И вместе с этим отказываемся анализировать глубокие процессы, происходящие у нас на глазах. Настоящий расизм – это отказ от различия. Отвержение отличающегося, исторжение его за границы человечества. Расизм – это те старые фотографии степных индейцев в европейских костюмах, переодетых в нас.

Ограничивая неандертальца нами, мы обнажаем гримасу неосознанного расизма, до сих пор скрепляющего модели нашего собственного общества, так как мы неспособны представить себе любую форму иного, любое отличие. Ничто, отличающееся от нас, не может быть человеческим потому, что мы ограничиваем определение человечества нашей действительностью.

Настоящий расизм – это отказ от различия. Отвержение отличающегося, исторжение его за границы человечества. Расизм – это те старые фотографии степных индейцев в европейских костюмах, переодетых в нас.

И вот теперь две концепции лоб в лоб противостоят друг другу. Та, которую выражаю я, на мой взгляд, не просто способ восприятия субъективной действительности. Объективирует ее тот факт, что она стала результатом непредвзятого размышления, постепенно созревшим почти за тридцать лет повседневного общения с останками этих популяций. Сегодня я понимаю, что существовало много вариантов пребывания в этом мире. Нет ни одной объективной, логической, рациональной причины, по которой популяции, эволюционировавшие независимо на протяжении сотен тысячелетий, развили бы мировоззрения, совершенно совпадающие с нашими. Опять же, неосознанные структуры мышления демонстрируют нам, что в нашем обществе еще остались неосознанные концепции, соответствующие креационизму, для нас все разумные существа естественно становятся и строго ограничиваются, тем, чем стали мы сами.

Вот перед нами все элементы: поведение, традиции и технические системы, современность двух популяций на одной территории и замечательная асимметрия между популяциями.

Так что же произошло с неандертальцем? Если верить нашим замечательным исследованиям сажи в пещере Мандрен, представители этих двух человеческих видов действительно физически встречались на одной территории и, возможно, прямо в этой пещере. Если сравнить эту встречу с общей схемой колонизации Америки, можно увидеть, как отсутствие общего равновесия разрушило по принципу домино все традиционные общества. Это ничего не сообщает нам о сумме малых фактов, связанных с конкретными моментами этих встреч по всей Европе, но мы располагаем всеми элементами для понимания, позволяющими определить основные механизмы замещения популяции в географическом пространстве. Должны существовать другие места, где так же удачно сочетались бы элементы, как в пещере Мандрен. Было бы интересно регион за регионом прочесать и поискать их. Но, вероятно, их истории не будут аналогичны. Вот эти механизмы и эти процессы и привели к последнему великому вымиранию человечества, и археологические архивы дают важные сведения тем, кто знает, как их расшифровать, с разницей во времени в сорок тысячелетий.

Так вырисовываются новые подходы. Неужели неандерталец скоро перестанет играть свою грустную роль мима, которую мы ему определили? Обретет ли он вновь полную свободу?

Будем надеяться. Но пока что, боюсь, созданию еще долго, очень долго, придется оставаться в плену наших предубеждений. От себя нелегко убежать…

Советы для чтения

Каждая глава этой книги основывается на большом документальном материале, в большинстве случаев доступном на английском языке в специализированной литературе. Я обращаюсь в своем эссе о человеке неандертальского типа к самой широкой публике, открываю свои сугубо личные мысли об этих древних популяциях и рассказываю о некоторых этапах своего научного пути. То есть я не руководствуюсь никакой другой работой, уже написанной, о глубокой структуре неандертальских обществ, и не пытаюсь передать великие течения исследования, неважно, главные или второстепенные.

Таким образом, я выражаюсь свободно, изучая неожиданные грани вымершего человечества, часто показывая глубокое отражение нашего собственного человечества. В ссылках на литературу ниже мной предложены взгляды, человеческий опыт, которые, исследуя человека, позволяют дотронуться, хотя бы чуть‑чуть, до некоторых глубоких структур нашего собственного мировоззрения и которые были затронуты по ходу моих размышлений.

1. Дескола П. «По ту сторону природы и культуры» / П. Дескола: Новое литературное обозрение, 2012. – 584 с. (Descola P., Par-delà nature et culture, Gallimard, 2015)

2. Леви-Стросс К. «Грустные тропики». / К. Леви-Стросс: Лениздат, 1984. – 218 с. (Lévi-Strauss, C., Tristes tropiques, Plon, «Terre humaine», 1955)

3. Леви-Стросс К. «Первобытное мышление» / К. Леви-Стросс: Республика, 1994. – 384 с. (Lévi-Strauss, C., La Pensée sauvage, Plon, «Terre humaine», 1962)

4. Леви-Стросс К. «Раса и история» / К. Леви-Стросс (Lévi-Strauss, C., Race et histoire (1952), Denoël, 1987)

5. Леви-Стросс К. «Структурная антропология». / К. Леви-Стросс: Наука, 1985. – 536 с. (Lévi-Strauss, C., Anthropologie structurale, Plon, 1958)

6. Морис Д. Д. «Голая обезьяна» / Д. Д. Моррис: Азбука, 2021. – 288 с. (Morris D., Le Singe nu, Grasset, 1968)

7. Малори Ж. «Последние короли Тюле». (Malaurie J., Les Derniers Rois de Thulé, Plon, 1976)

1. Albert B., Dreyfus-Gamelon S., Razon J.-P. (dir), «Chroniques d’uneconquête», Ethnies, 1993, no. 7 (14), pp. 1–118.

2. Artières P., Le Dossier sauvage, Gallimard, «Verticales», 2019.

3. Bachelard G., La Formation de l’esprit scientifique. Contribution à une psychanalyse de la connaissance, Vrin, 2004.

4. Beuys J., Harlan V., Qu’est-ce que l’art? L’Arche, 2011.

5. Catarini, S., Les Non-Dits en anthropologie, suivi de Dialogue avec Maurice Godelier, Thierry Marchaisse, 2012.

6. Descola P., Taylor A. C. (dir.), La Remontée de l’Amazone. Anthropologie et histoire des sociétés amazoniennes, numéro spécial de L’Homme, 1993, pp. 126–128, avril-décembre.

7. Godelier, M., La Production des Grands Hommes, Flammarion, «Champs», 2009.

8. Godelier, M., Les Tribus dans l’histoire et face aux États, CNRS Éditions, 2010.

9. Hell B., Le Sang noir. Chasse et mythe du sauvage en Europe, Flammarion, 1994.

10. Kroeber T., Ishi. Testament du dernier Indien sauvage de l’Amérique du Nord, Plon, «Terre humaine», 1968.

11. Lee R. B., DeVore I., (dir.), Man the Hunter, Aldine Publishing Company, 1968.

12. Lévi-Strauss, C., Les Structures élémentaires de la parenté, Presses Universitaires de France, 1949.

13. Lévi-Strauss, C. (dir.), L’Identité. Séminaire interdisciplinaire dirigé par Claude Lévi-Strauss, professeur au Collège de France. 1974–1975, Grasset, 1977.

14. Lévi-Strauss, C., Le Regard éloigné, Plon, 1983.

15. Lewis M., Clark W., Far West. Journal de la traversée du continent nordaméricain 1804–1806, Phébus, «Libretto», 2000, 2 vol.

16. Loeb A., Le Premier Signe d’une vie intelligente extraterrestre, Seuil, 2021.

17. Malaurie J., L’Appel du Nord. Une ethnophotographie des Inuits du Groenland à la Sibérie: 1950–2000, La Martinière, 2001.

18. Malaurie J. (dir.), De la vérité en ethnologie… Séminaire de Jean Malaurie 2000–2001, Centre d’études arctiques/EHESS/Economica, «Polaires», 2002.

19. Morris D., Biologie de l’art, Stock, 1961.

20. Plumet P., Peuples du Grand Nord, Errance, 2004, 2 vol. 21. Quppersimaan G., Mon passé eskimo, Gallimard, 1992. 22. Sahlins M., Âge de Pierre, âge d’abondance. L’économie des sociétés primitives, allimard, 2017.

23. Solecki R. S., Shanidar, the First Flower People, Alfred A. Knopf, 1971.

24. Wachtel N., La Vision des vaincus, Les Indiens du Pérou devant la Conquête espagnole, 1530–1570, Gallimard, 1971.

А что, если мы полностью ошибались по поводу неандертальца?

В этом путешествии Людовик Слимак делится с нами своим научным багажом и вовлекает нас в удивительное археологическое расследование. На протяжении 30 лет он не покладая рук выслеживал того, кого он называет созданием. Создание, словно показавшееся вдали, в тумане, не совсем опознанное, не совсем обозначенное.

Его приключения проведут нас от ледяных просторов полярного круга до глубоких теплых средиземноморских лесов, где мы встретим следы загадочных людоедов. Сталкиваясь с останками неандертальца, он описывает существо, чья суть, оказывается, полностью от нас ускользала. Неужели мы неспособны представить себе разум, слишком непохожий на наш?

Автор рассуждает о создании смело, не без сарказма, без опасения подвергая критике наши фантазии и выдумки об этом вымершем человечестве.

Это человеческое создание, конечно, неандерталец. Но это еще и наш собственный портрет, неожиданный, проступающий сквозь тысячелетия, возникающий под взглядами, направленными на него с разных сторон.

Об авторе

Людовик Слимак – один из лучших специалистов по неандертальским обществам. Исследователь французского Государственного научно‑исследовательского центра и автор нескольких сотен научных работ, он провел археологические экспедиции от экватора до полярного круга. Он неустанно выслеживал неандертальца на протяжении 30 лет и теперь может предложить нам свой взгляд на это создание. Это эссе – диссонирующее с общественным мнением, в чем‑то неуютное, задает сложные вопросы по поводу природы вымершего человечества, а также по поводу того, как мы пытаемся его себе представить и каковы причины его внезапного вымирания.

Примечания

1

Головнёв А. В. Феномен колонизации. – Екатеринбург: УрО РАН, 2015. – С. 34.

(обратно)

2

Восхождение Вима Хофа на Эверест завершилось недалеко от базового лагеря на высоте 5–6 км по причине обморожения. На склонах Эвереста ближе к вершине до сих пор находятся тела сотен альпинистов, чьи адаптивные способности оказались не столь впечатляющими. Прим. науч. ред.

(обратно)

3

Размыв балластных (не содержащих следы деятельности человека) отложений археологического памятника, а тем более культурного слоя при помощи помпы или гидромонитора ведет к неизбежной и необратимой потере информации, утрате памятника (Питулько, 2008). В наши дни применяется при браконьерской добыче мамонтовых бивней, но не при археологических раскопках. Прим. науч. ред.

(обратно)

4

В другой своей работе (Slimak, 2023) автор обосновывает присутствие человека разумного в Европе уже 54 тысячи лет назад, хотя главный эпизод расселения вида происходит позже. Прим. науч. ред.

(обратно)

5

Палеопопуляция древних северных сибиряков (ANS) оставила небольшой след в геномах более поздних коренных жителей Сибири, происходящих преимущественно от других волн заселения региона (Sikora et al., 2019). Прим. науч. ред.

(обратно)

6

Гораздо шире принятой считается версия о гибридизации неандертальца и человека разумного где-то на юго-западе Азии, на Ближнем Востоке, где найдены многочисленные свидетельства присутствия обоих видов в эпоху, предшествующую заселению Северной Евразии. Прим. науч. ред.

(обратно)

7

Археологический контекст формируется из тщательной фиксации матрицы, положения и объединения находок. Контекст – это намного больше, чем просто место находки, так как включает хронологические и пространственные связи. В него входит оценка того, как находка попала в такое положение и что произошло с ней после того, как ее первоначальный владелец расстался с ней. Каждый человек, реконструющий деятельность человека или древние культурные системы, должен уделять внимание контексту каждой находки. Прим. перев.

(обратно)

8

Вывод автора о наличии на Бызовой только орудий мустьерского типа не бесспорен, также как и вывод о безусловной одновозрастности всего комплекса находок см. https://antropogenez.ru/article/328/ Прим. науч. ред.

(обратно)

9

Сохранена весьма вольная авторская интерпретация событий. Будучи непосредственным участником исследования Усть-ишимского человека, научный редактор считает необходимым сообщить, что кость была определена как человеческая и вероятно принадлежащая человеку разумному им лично в Омске, в ходе исследования коллекции остатков плейстоценовых млекопитающих, собранной Н.В. Перистовым, без какой-либо связи со службой редактора в экспертно-криминалистическом подразделении. Н.В. Перистов не обращался ни с какими из тысяч найденных им костей ни к одному участковому и, соответственно, не интерпретировал свои находки в свете криминогенной обстановки. Датирование находки было инициировано редактором совместно с д.г.н. Я.В. Кузьминым (ИГМ СО РАН), а после получения даты и подробного морфологического исследования кости нами совместно со специалистами из ИПОС СО РАН и ИЭРиЖ УрО РАН также было организовано палеогеномное исследование в сотрудничестве с зарубежными коллегами. Прим. науч. ред.

(обратно)

10

В действительности, с учетом доверительного интервала метода радиоуглеродного датирования, хронологический разрыв может быть значительно меньше или вовсе отсутствовать. Прим. науч. ред.

(обратно)

11

По другим оценкам, 232–430 поколений – 55 000 лет назад. Расчеты подобного рода могут и будут изменяться при совершенствовании методик. Прим. науч. ред.

(обратно)

12

Более точную дату интрогрессии у этих ранних сапиенсов северных регионов (70–80 поколений до) можно получить, отталкиваясь от черепа Златый Кун, который является ровесником усть‑ишимца. Все авторы этого исследования определяют этот обмен как состоявшийся в Леванте, а не в Сибири (согласно Джанет Кельсо, ответственной за эти исследования ДНК). Прим. автора.

(обратно)

13

Обнаруженные орудия не имеют аналогов в Азии, зато аналоги нашли на Ближнем Востоке в Леванте, с датировками 400–250 тысяч лет назад. Предполагается, что на Алтай денисовцы пришли с Ближнего Востока. Прим. автора.

(обратно)

14

На Ближнем Востоке до сих пор не найдено никаких останков, относимых к денисовскому человеку. Соответственно, причины исключать из рассмотрения юго-запад Евразии не было и нет. Прим. науч. ред.

(обратно)

15

 Евангелие от Матфея 26:25–28. Синодальный перевод

(обратно)

16

 Евангелие от Иоанна 6:53‑58. Синодальный перевод

(обратно)

17

Карл Фогт (1817–1895) – немецкий естествоиспытатель, зоолог, палеонтолог, врач и философ, представитель вульгарного материализма. Прим. перев.

(обратно)

18

Это, по всей видимости, преувеличение. Так, масштабный анализ архивов ископаемой пыльцы (Pearce et. al, 2023) показывает широкое развитие разреженных лесов и открытых травянистых ландшафтов на протяжении последнего межледниковья, занимавших совместно до половины площади Европы. Основным фактором, сдерживавшим повсеместное развитие сомкнутого лесного покрова, было воздействие крупных копытных и хоботных. Прим. науч. ред.

(обратно)

19

Без предварительной подготовки. Прим. ред.

(обратно)

20

Это не единственный пример предположительной селективной добычи самцов крупных млекопитающих неандертальцами. Так, на местонахождении Ноймарк-Норд-1 (Германия) возрастом около 125 тысяч лет найдено множество скелетов лесного прямобивневого слона со следами разделки. Они принадлежат преимущественно, хотя и не исключительно, взрослым самцам (Gaudzinski-Windheuser et al., 2023). Подобная селективность может объясняться одиночным образом жизни взрослых самцов слонов и потому меньшей организационной сложностью их добычи. С другой стороны, аналогичная селективная локальная гибель самцов хоботных зафиксирована и без установленного влияния человека, например для колумбова мамонта на местонахождении Хот Спрингс (США) (Louguet-Lefebvre, 2013). Прим. науч. ред.

(обратно)

21

Копоть, оставленная кострами неандертальца и человека разумного, едва ли различается сама по себе. Суть метода заключается в сопоставлении толщины и взаимного расположения сажевых прослоев в кальцитовых корках, совокупно составляющих последовательность, напоминающую штрих-код или ряд годичных колец деревьев. Падающие с потолка на поверхность формирующегося культурного слоя фрагменты корок перестают расти в толщину и накапливать частицы сажи, но зато фиксируют связь отдельных этапов заселения пещеры и узнаваемых последовательностей прослоев сажи, будучи привязанными к конкретным каменным индустриям палеолита. Сопоставление серии фрагментов корок позволило соотнести время формирования культурных слоев и оценить временно́й разрыв между ними (Vandevelde et al., 2017). Прим. науч. ред.

(обратно)

22

Изучение геномов алтайских неандертальцев показывает внедрение генетических вариантов из предковой линии человека разумного около 250 тысяч лет назад. Это означает, что гибридизация происходила неоднократно и с разным исходом. (Harris et.al, 2023). Прим. науч. ред.

(обратно)

Оглавление

Пробуя на вкус голого неандертальца

Предисловие к русскому изданию

Глава 1 Неандерталец, положа руку на сердце

  Другой разум

  Смело выйти на встречу с созданием

  Исследовать душу неандертальца

  Волк человеку волк…

  Вымирание

  Искусство прокладывает мосты через века

  Прощай, половинка моя, я так тебя любил…

Глава 2 Бореальная Одиссея. От народов мамонта до народов кита

  Ледяной мир?

  Жить в холоде, жить за счет холода

  Лицом к лицу с необъятными полярными пространствами

  Бег против времени

  По следам первых полярных народов

  Невидимые полярные охотники сорок восьмого тысячелетия

  Неизвестная северная цивилизация, застывшая во льду

  Полярный рай?

  Убежище на краю света?

  Северные границы между Востоком и Западом…

  Полярное убежище последних неандертальцев?

  Кто же этот человек с Бызовой стоянки?

  От народов мамонта к народам кита

Глава 3 Каннибалы в лесу?

  Ешьте всё…

  Тринадцать человеческих останков, выеденных до мозга костей… показались под несколькими сантиметрами почвы

  Каннибализм без аппетита

  Шесть лет копать, чтобы добраться до съеденных тел

  Я тебя съем от любви или от голода?

  Тысячелетние знания и стратегии

  Бегите! Бегите! Это нелюди!

  Неандертальский обряд?

Глава 4 Обряды и символы?

  Зададим вопрос неандертальцу

  Смерть большой обезьяны. Принять траур наших предрассудков

  Трещина во времени

  От лесных народов к народу оленя

  Может, это неандертальский обряд для перехода во взрослый статус?

Глава 5 О неандертальской эстетике

  Неандертальское искусство, испаряющиеся мысли

  Наши испепеленные иллюзии

  Игра каракулей и другие обезьянничества

  Крушение нашей последней неандертальской фантазии? Неандерталец, ау!

  Нелепое чучело

Глава 6 Понять человеческое создание

  О самосознании

  О памяти огня

  Я тебя люблю, и я тебя тоже нет…

  Выслеживать неандертальца из долины в долину

  Тысячелетия спустя история повторяется

  К оружию! Появляются разногласия

  Наконец проявляются структуры основ двух человечеств

Заключение Освободите создание…

  Советы для чтения

Об авторе