Библиотека :)

По ту сторону огня [litres] 2084K - Ева Вишнева (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ева Вишнева По ту сторону огня

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Ева Вишнева, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Глава 1 Прощание

Во сне я была зверем, искавшим теплую пещеру, чтобы пережить в ней холода. Под лапами хрустел тонкий лед, из пасти вырывался пар. Я натыкалась на норы, прикрытые еловыми ветвями или настилом из грязно-серого снега, но они оказывались слишком узкими. Я находила пещеры, но из уютной темноты шипели и гавкали: «Тебе здесь не место. Уходи, уходи, уходи!» Когда холод сковал тело и сил не осталось, я заползла под ворох сухих веток, прижалась к стволу поваленного дерева, закрыла глаза и стала ждать весны.

– Энрике, пора вставать, – позвали издалека.

Поздно, слишком поздно. Я притянула колени к груди, пытаясь сохранить ускользающее тепло.

– Энрике, вставайте, пожалуйста, иначе останетесь без завтрака. Ваша мама рассердится.

Мама рассердится?.. Нет, она просто подожмет губы и отвернется, будто не хочет меня видеть.

– Энрике…

– Встаю, встаю.

Все же не хотелось сердить маму в утро перед долгой разлукой. Я опустила ноги на холодный пол, оставив в прерванном сне осенний лес, чуткий нос и пещеры, ни в одну из которых меня не пустили.

– Вы встали? Тогда я пойду…

Удаляющиеся шаги помощницы по хозяйству грохотали, нарушая тишину вокруг. Не успела я подарить ей новые туфли, так и ходит в старых, совсем разношенных. Мои туфли не краше. Я окинула взглядом обувь и серое дорожное платье, висевшее на ручке шкафа. Грубая ткань будет колоться, натирать. Дюжина мелких пуговок, тугие петли.

Я застегивала их, стоя у окна. Туман стелился по земле, тек по саду, размазывал очертания деревьев, делая их похожими на призраков. Осень в Алерте сырая, сумеречная, бедная на краски.

Помню случай из детства: я посмотрела в окно и увидела лишь густой волокнистый туман. В любимой «Большой книге легенд», которую мне подарили на шестилетие, была одна история. Про страшных существ, которые живут в тумане и путают дороги. Человек, вышедший из дома в такую погоду, рискует навсегда потеряться.

В то далекое утро папа уезжал по делам. Я плакала, пыталась отговорить его, но папа лишь смеялся. Когда за ним закрылась дверь, мама сказала строго: «Энрике, что за концерт ты устроила? В начале осени всегда такая погода. Веди себя прилично». Я убежала в свою комнату, закуталась в одеяло и спряталась под кровать. Старушка Илая выманила меня сладким печеньем, обняла и успокоила: «Что ты, милая, я о таком ничегошеньки не слышала. Туман – это лишь дыхание богини Отоны. Она дышит надрывно и вот-вот заплачет. Отона хоронит любимого брата – летнего мальчика, зеленоглазого Этта. И грустит, потому что умрет прежде, чем он успеет переродиться».

Илая была моей нянюшкой. Она рано обзавелась морщинами, сгорбилась. Только руки остались гладкими, с нежной кожей. Это было странно, ведь Илая много работала по дому, шила, убирала комнаты, возилась со мной, с моим старшим братом Рейнаром и младшей сестрой Лилией.

Она умерла, когда мне было семь лет, в один из таких же туманных осенних дней. А в начале весны у меня родилась вторая сестра. Я молилась, чтобы ее назвали Илаей. Это было бы честно, ведь старушка так ждала ее, мечтала подержать на руках.

Няня до последнего дня верила, что доживет. Я помню, как держалась, чтобы не заплакать, когда мы, дети, под руки выводили Илаю в сад. К тому времени она уже ослепла, и приходилось каждый раз подсказывать, где ступенька, плавная дуга моста через ручей, лавка. Мы стелили одеяла, чтобы ей было теплее, сидели рядом, развлекали: читали книги, делились новостями из своей детской жизни, играли.

Порой Илае казалось, что ребенок уже родился, и она пела колыбельные, двигая ногой так, словно качает кроватку. В такие моменты нянюшка выглядела счастливой, и мы не осмеливались открыть ей правду.

Но вторую мою сестренку назвали Вэйной…

Раздался стук.

– Мила, извини, сейчас выйду, – крикнула я помощнице, стряхивая задумчивость.

Скрипнула, открываясь, дверь.

– Мила, я же сказала, я сейчас…

Но в комнату вошла не помощница, а Лилия, моя сестра. Подбоченилась, заправила за ухо светлую прядь.

– Мы должны были позавтракать вместе. Полчаса назад. Ты ошиблась, полагая, будто мы будем ждать тебя над остывшими тарелками. Мама просит передать, что ты можешь не торопиться, завтрак завернем и положим в карету, съешь по дороге, – Лилия окинула меня недовольным взглядом. – Знаешь, Энрике, хорошо, что ты уезжаешь.

С этими словами она вышла из комнаты.

– Радуешься, что «кукушонок» покидает гнездо? – крикнула я вдогонку.

Характером Лилия пошла в маму, такая же упрямая и строгая. Придирается по мелочам. В детстве много жаловалась, размазывала слезы по щекам: «Энрике меня толкнула, она нарочно!» Меня – в угол, сестру – на руки. Подруги, в окружении которых мама пряталась от одиночества, принимались ворковать, жалели «милую крошку Лили», дарили ей наряды и заколки.

Красота Лилии – тоже мамина. Сестра белокурая, голубоглазая. Талантливая: пишет стихи, играет на фортепиано, плетет венки из цветов и листьев. Лилия на два года младше меня, ей пятнадцать, почти все юноши нашего края делают ей дорогие подарки и пишут длинные письма.

Есть среди ее ухажеров один, беловолосый и черноглазый. Ричард. Моя тайная любовь.

Позапрошлым летом Ричарда по долгу службы занесло в наши северные края. Он приехал издалека, из солнечного города на южной границе страны. Привез орехи, гранаты, сливы и странный фрукт, похожий на сердце.

Ричард заблудился в нашем саду и случайно забрел в мое тайное место под плакучей ивой, склонившейся над ручьем. Тогда ива болела, с одной стороны покров листьев пожелтел и истончился. Ричард раздвинул ветви-косички, и его лицо озарилось такой радостью, будто он всю жизнь меня искал.

– Ох, как я рад, что нашел вас. Вы ведь горничная? Подскажите, пожалуйста, как выйти на тропу, ведущую к замку?

Я молча смотрела на него, и сердце частило. В тот момент мне показалось, что на свете не сыскать человека красивее. Загорелая кожа, высокий рост, широкие плечи – Ричард так отличался от бледнокожих и тонкокостных северян.

– Не стоит пугаться, я пришел к молодой хозяйке, к Лилии…

В груди затянулся тугой узел. Я не смогла и слова выдавить, просто взяла Ричарда за руку и повела к замку. Пока шли, он рассказывал о далеком доме, о дорогом друге, к которому порой заезжает в гости. О том, как познакомился с Лилией в городском парке у подножия холма. «Нужно признаться, что мы сестры, – думала я, – рассказать Ричарду, какая Лилия на самом деле. Водить его кругами, улыбаться и флиртовать так, чтобы, когда доберемся до замка, он о Лилии и не вспомнил». Но мне не хватило смелости. У ворот Ричард поблагодарил, я молча ушла. Потом целый день была сама не своя, плакала и думала о том, что никогда не прощу себе эту робость.

Впрочем, мне представился шанс поправить положение: Ричард приехал в гости еще раз, затем повторил визит, а после и вовсе зачастил. До самого отъезда он навещал нас регулярно, каждую неделю.

Я сделала все, чтобы обратить на себя внимание Ричарда, но добилась лишь дружбы. Мы часами гуляли по окрестностям, обсуждали литературу и музыку, делились воспоминаниями. Однажды мы даже забрались на дерево, устроились на крепкой широкой ветке, словно две птицы. С холма, где стояло то дерево, открывался чудесный вид на долину и на красное заходящее солнце.

Время, когда мы оставались наедине, было прекрасным, но стоило Лилии появиться на горизонте, все стремительно менялось. Ричард будто переставал меня замечать, отдавал сестре все внимание. Смотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня. Чувство беспомощности накрывало с головой, я кусала губы, лишь бы не закричать: «Разве не видишь, ты ей не интересен!» И это было правдой: Лилия, совершенно не стесняясь, играла чувствами, забавлялась. Притворялась, будто ее нет дома, когда Ричард приходил в гости. Или объявляла, что очень занята, заставляла часами ждать. Могла бросить резкую, пренебрежительную фразу.

Она и слезинки не проронила, когда Ричарду пришлось уехать. А вот я…

Закончив застегивать пуговички дорожного платья, я отошла от окна. Воспоминания о Ричарде теснились в голове, не давали покоя. Стоит мне уехать, и тонкая ниточка, связывающая нас, разорвется. Но если я останусь…

Я больше не могла считать домом место, в котором жила. Старинный замок на вершине холма издалека казался красивым. Но вблизи видно, что время осело копотью на стенах, трещинами легло на камни, травой проросло на развалинах крепостной стены. Несколько веков назад, когда страна была разделена на княжества, наш род, Алерт, правил этими землями, а маленький одноименный город у подножия холма считался столицей. В те времена в замке располагались гарнизон, склады, конюшни, штат прислуги.

Теперь от былой роскоши и следа не осталось, а наша древняя кровь и титул едва ли воспринимаются кем-то всерьез. Замок сочится холодом, даже летом приходится кутаться в свитера и спать под теплыми одеялами. Много запертых дверей: маленькой семье ни к чему огромные пространства, и нет денег на то, чтобы поддерживать залы и анфилады в приличном состоянии.

В замке я постоянно чувствовала себя одиноко. И все же мне не хотелось уезжать.

Из-за Ричарда.

Почту обычно разносили по субботам, рано утром. Я привыкла вставать в эти дни ни свет ни заря, спускаться к воротам и караулить почтальона. Забирала конверты в гостиную, искала среди них тот, что с солнцем на марке, подписан аккуратным почерком. В своей комнате, предварительно заперев дверь, распечатывала трясущимися руками.

Знала бы Лилия, что я бессовестно воровала ее письма! Ричард присылал весточку раз в месяц, делился новостями, смешными и трогательными случаями из жизни. Последний раз осматривая комнату, проверяя, что могла забыть, я думала: «Ты не отвечаешь ему, Лили, но молчание Ричарда не смущает. Это ли не любовь?.. Если бы так любили меня, я была бы самым счастливым человеком на свете. Но на листах, исписанных его рукой, только „Лилия“, „Лилия“, „Лилия“… У меня уже девять писем, и очень хочется прочесть десятое, но, когда оно придет, я буду далеко от дома. Ты, наверное, удивишься, получив его».

Еще не хотелось уезжать из-за воспоминаний о нянюшке Илае. Время постепенно стирало черты ее лица из моей памяти, и я боялась, что, проснувшись однажды, не смогу вспомнить, как она выглядела. От Илаи я унаследовала любовь к мифам и преданиям; перечитывая «Большую книгу легенд», я воображала, будто это нянюшка рассказывает мне истории. Теперь книга лежала на дне чемодана. В следующий раз я открою ее уже в столице.

Закончив собираться, я спустилась по лестнице, ежась от утреннего холода, погруженная в мысли. Родители ждали в гостиной, тихо разговаривали. Их голоса смолкли, едва я переступила порог. Повисла неуютная пауза. Мила взглянула с жалостью, убирая со стола пустые тарелки.

– Я хочу попрощаться с Вэйной, – объявила я.

Вэйна была третьей причиной, по которой мне не хотелось покидать дом.

– Она спит. Не нужно ее будить.

Мама, наверное, была права: самая младшая сестра, Вэйна, едва выздоровела после затяжной болезни с сильным жаром, кашлем и приступами. Сон у Вэйны чуткий: не ровен час, под моей ногой скрипнет иссохшая доска, сестра проснется и заснуть больше не сможет. И все же я не представляла, как могу уехать, не взглянув на нее напоследок.

– Ладно, Агата, пусть попрощается, – папа махнул рукой. Мама недовольно поджала губы, но возражать не стала.

Я тихонько прокралась в комнату Вэйны. Маленькая сестра спала, вжавшись лицом в подушку. Она была похожа на Лилию: пшеничные кудри, большие голубые глаза, покатые плечи, изящные руки. Вырастет сестренка, и к ней тоже выстроится очередь из женихов. В отличие от Лилии, характер у Вэйны покладистый, сердце доброе. Через полгода ей исполнится десять – первый в жизни юбилей. Я постараюсь приехать. Куплю в подарок самое красивое платье, денег не пожалею.

Вэйна с рождения ничего не слышит и всегда молчит. Иногда она видит будущее. Это один из даров, которым боги наделили род Алертов. Наш род.

…Но мой ли?

«Не знаешь, кукушонок?» – мысль звенит голосом Лилии. Порой мне кажется, что и сам замок задается этим вопросом: я слышу его в шуршании крыс под полом, в гуляющем по трубам гуле, в каждом шорохе и скрипе, в криках птиц, гнездящихся под крышей. И у меня нет другого ответа, кроме как: «Не знаю».

Я осторожно спустила угол одеяла, погладила Вэйну по руке. А сестренка вдруг задышала часто-часто, распахнула глаза. Подскочила на кровати, прижала руки к груди, согнулась пополам. Правильно мама говорила, не надо было ходить к Вэйне. Я не только ее разбудила, но и испугала так, что у девочки случился приступ.

Что же делать, звать родителей? Потеряю время. Сестра может упасть с кровати или начнет задыхаться, как случилось в прошлый раз, во время болезни. Но тогда доктор был рядом, а теперь…

Я прижала Вэйну к себе, набрала в грудь воздуха.

– Чувствуешь, как я дышу? Повторяй за мной, милая. Давай. Вдох, выдох, вдох…

Сестра дернулась, всхлипнула, и – о, счастье! – задышала. Подняла на меня глаза – в темноте радужки светились зеленью. Словно кошачьи…

Значит, это вовсе не приступ. Сейчас Вэйна видела будущее. Вспышками, приступами, ночными кошмарами или приятными снами – видения всегда приходили по-разному.

Секунды капали. Сестра сидела неподвижно, затем зашарила руками по постели. Я подхватила Вэйну, посадила за письменный стол, положила чистый лист и карандаш. Вэйна потянулась к нему левой рукой. Ей сестра обычно рисовала правду. Прижавшиеся к стене пузатые бочки на заднем дворе, подгнившие, поросшие мхом и мелкими цветами. Натруженные руки отца, латающие собачью будку или пропускающие рыжую шерсть сквозь пальцы. Развалившуюся на ступенях тощую кошку с разодранным ухом. Наш замок с трещинами и облетевшим орнаментом под окнами, со всеми башнями, включая самую страшную, северную.

Все сбывалось: на старой бочке распускались белые звездочки, будка стала протекать, кошка ввязалась в драку, не сумев поделить рыбу с ободранными товарками, а цветок, украшавший мое окно, осыпался.

Правой рукой Вэйна рисовала ложь. Точнее, лубочные картинки: сказочные пейзажи и здания, людей в великолепных одеждах, юные лица родителей и друзей.

Кажется, сестра научилась разбираться в карандашах раньше, чем сделала первый шаг, а рисовать – задолго до того, как мы смогли побеседовать друг с другом. Рисунки стали нашим языком. Мы упорно ждали от Вэйны слов, не подозревая, что ее мир безмолвный. После одного из ранних видений сестра стала изображать руки, сложенные лодочкой или сжатые в кулаки с большим пальцем наружу, поднятые на уровень лица или касающиеся груди. Со временем мы поняли, что это значит. И выучили второй язык, жестовый.

Вэйна росла умной девочкой, все схватывала на лету: словно стараясь поскорее стереть границу между нами, она быстро освоила письмо, часами наблюдая за тем, как мы с Лилией пишем дневники или заполняем тетради. Со временем она научилась разбирать по губам некоторые слова, но все равно не могла сама их повторить.

В комнате Вэйны не было ничего постоянного: предметы меняли цвета, картинки на стенах, спинке кровати, дверцах шкафа исчезали и появлялись снова, дополнялись деталями, сползали на пол. На бельевых веревках, протянутых под потолком, висели рубашки и платья, на разрисованных спинах, манжетах и воротниках сохла краска.

Мы любили Вэйну и боялись за нее: девочка была слаба, часто простужалась, иногда ни с того ни с сего начинала задыхаться. Слава богам, такие приступы длились недолго.

Карандаш выпал из левой руки Вэйны, покатился по полу. Я подняла его, положила перед сестрой, но она уже закончила рисунок. Зевнула, потерла кулачком заспанные глаза.

– Ну-ка покажи, что получилось, Вэй…

Я зажгла настольную лампу, поднесла листок к глазам.

Портрет незнакомого мужчины. Молодое лицо: тонкие губы, красивый ровный нос, взгляд, кажущийся насмешливым, зачесанные набок волосы, явно темные: карандашные линии яркие, толстые.

«Кто это?» – жестами спросила я.

Вэйна пожала плечами. Затем выхватила рисунок, перевернула, написала на обороте: «Я точно не понимать, но, кажется, с ним быть что-то плохое. Страшно. Если встретить его, обходить десятой дорогой. Не нужно с ним дружить». Я улыбнулась и жестами пообещала: не буду. Вэйна свернула листок, положила в карман моего платья.

Мы обнялись на прощание.

За окнами посветлело. Я отвела сестру обратно в постель, укрыла одеялом, спустилась в гостиную. Папа не повернул головы, мама и Лилия обменялись взглядами.

Мы вышли на улицу, в туманный осенний холод. Холодно попрощались.

Глава 2 Стена

Я почувствовала облегчение, когда карета тронулась и замок остался позади. Показалось, будто с моей шеи наконец исчез ошейник-удавка… Как у охотничьих собак, которых разводит мой отец. Огромные, зубастые, злобные, они нападают, едва почуяв страх. Порода такая. С этими собаками не договориться по-хорошему, если боишься – поэтому отец и заказал для них ошейники-удавки. Чем больше собака бесится, рвется с цепи, тем туже затягивается ошейник, а шипы на изнанке болезненно вдавливаются в кожу. Такая дрессировка продолжается три месяца, в худшем случае – полгода.

Свой невидимый ошейник я носила всю жизнь. Шипы – колкие замечания Лилии, тяжелые вздохи матери, молчание отца, пустая комната брата и слепое окно страшной северной башни, напротив которой моя комната.

Теперь я направлялась в столицу. За окном тянулись улицы городка с одноэтажными домами, палисадниками и огородами. Первые прохожие сонно плелись вдоль низких оград. На моем месте Лилия обязательно составила бы списки покупок и интересных местечек для посещения. Театры, выставки, светские рауты. Но меня привлекали не они.

Я ехала к дяде, которого никогда в жизни не видела. Они с отцом с детства враждовали, прямо как мы с Лилией, а много лет назад совсем рассорились, оборвали связи. Дядя перестал бывать у нас дома. Он посвятил жизнь науке, основал академию для талантливых детей и, по слухам, был близким другом короля. Его имя, Фернвальд Алерт, мелькало в газетах и журналах, которые доставлялись из столицы в наш город у подножия холма. Из статей я узнавала, над чем он работает и в каких кругах вращается. Однажды набралась смелости, отыскала в семейных архивах дядин адрес в столице и написала письмо, умоляла взять меня в помощницы.

Ответ пришел спустя несколько месяцев, когда я уже отчаялась ждать. В тот день, за завтраком, папа, морщась, объявил, что Фернвальд Алерт (насколько помню, он всегда звал брата именно полным именем) пригласил одну из его дочерей в столицу. Лилия тогда приосанилась, глазки заблестели. Но папа сказал:

– Поедет Энрике.

– Но почему? Почему она? – Лилия даже побледнела.

Колючего маминого взгляда хватило, чтобы осадить ее. А я обрадовалась, что дядя Фернвальд выполнил сразу две моих просьбы: пригласил в столицу, сделав вид, что инициатива исходит от него, и скрыл от родителей мое участие.

Когда я складывала вещи, Лилия зашла в комнату, села на кровать.

– Папа говорит, у дяди скверный характер, богатство совсем его развратило. Тех, у кого нет денег, он и за людей не считает. Зря я завидовала, тебе наверняка там несладко придется. Бедняжка. Он сделает тебя девочкой на побегушках, чтобы папе насолить.

Тогда за окнами шел дождь. Я слушала сестру вполуха, поглядывала на хмурое небо и думала: лучше уехать куда угодно, лишь бы оказаться подальше от дома. Адрес Ричарда я помнила наизусть, если хватит смелости, смогу написать ему из столицы, а дальше будь что будет. А вот Вэйна…

– Знаешь, почему они решили отправить тебя? Мне, конечно, прямо не говорили, но догадаться несложно. Спустишься в город – там только и спрашивают: появился ли наконец у старшей дочки Алертов дар? Сплетничают, что мама тебя вовсе не от отца родила.

Я скрипнула зубами от злости. Лилия продолжила:

– Я недавно была в гостях у моего хорошего друга, Льюиса. Представляешь, на званом ужине его дедушка отпустил скабрезную шутку в наш адрес. И тогда я подумала: боги, хорошо, что Энрике уезжает – может, это утихомирит сплетников.

Перед глазами встало рыхлое лицо Льюиса с блестящими щеками и зализанной челкой. Семья Льюиса владела фермами, городским рынком и парой закусочных. Сам парень, ровесник Лилии, часто приходил к нам в гости. Льюис очень громко разговаривал, гремел шагами по старому полу замка, а на лице то и дело мелькало брезгливое выражение: в его-то доме все было с иголочки.

– Я бы глаза выцарапала за подобные шуточки.

– И что бы это изменило?

Я выдворила сестру из комнаты, а вечером отправилась покупать билеты на поезд. Выбрала самый долгий маршрут, которым пользовались либо бедняки, либо отчаянные авантюристы. Что же, меня, пожалуй, можно отнести и к тем, и к другим.

Я откинулась на спинку сиденья, углубившись в раздумья.

Род Алертов относился к старой знати, начало ему положил один из богов. В большой книге легенд говорилось, что каждому ребенку из своей большой семьи дедушки-боги делают особенный подарок.

Так Вэйну наделили способностью видеть будущее, Лилию – взращивать семена. Овощи и специи из ее теплиц были необычайно вкусны, а цветы добавляли красок старому замку. Однако частые дожди и холода не позволяли Лилии развернуться, многие растения не приживались, несмотря на ее старания. Излишков почти не оставалось; все, что вырастало в теплицах, отправлялось на кухню, распределялось между нами и прислугой.

Брату Рейнару не нужны были ни звезды, ни компас, чтобы отыскать путь в открытом море. Глядя на водную гладь, он безошибочно угадывал, где скрываются рифы, где водятся акулы и другие морские чудовища, где можно бросить сети, чтобы они вернулись полными рыбы. Брат был старше меня на восемь лет, он уехал из дома давно, когда мы с Лилией еще не так враждовали. В его комнатах до сих пор хранятся книги о неизведанных землях и морских странствиях.

Мама относилась к другому знатному роду; она рано потеряла родителей и успела пожить в нескольких семьях своих тетушек и дядюшек, везде чувствуя себя чужой. Лишь после замужества она обрела собственный дом и, кажется, полюбила Алерт всем сердцем. Мама умела замораживать воду. Она рассказывала, что в ранней юности могла превращать реки в ледяные тракты, проехать по которым не составляло труда. Тетушки и дядюшки, у которых мама тогда жила, вовсю пользовались ее способностями, не оставляя времени на отдых. Поэтому мамин дар вскоре ослаб, а после замужества она и вовсе стала прибегать к нему в самых редких случаях. Теперь мама разве что лед для вина готовила, но и это отнимало много сил.

А отец говорил с животными. Наша корова, куры и прочий скот свободно бродили по холму без пастуха или погонщика и возвращались домой точно к назначенному часу. Лисицы с волками их не трогали: соблюдали договор, согласно которому на холме не появится капканов, сетей и охотников с ружьями до тех пор, пока те не посягнут на замковых животных.

Казалось, наша семья не должна была ни в чем знать нужды, но на деле выходило по-другому. Возможно, мы слишком сильно полагались на древнюю кровь и не могли подстроиться под изменившиеся времена, где больше ценились деловая хватка и расчет. Мы продолжали жить, как жили наши предки, не рисковали, выискивая способы преуспеть в торговле, начать какое-нибудь прибыльное дело.

Между тем замок быстро ветшал, мы то и дело вызывали рабочих, покупали материалы. В свое время на здоровье Вэйны пришлось потратить немало средств, а еще на наших с Лилией учителей. Порой приходилось помогать семьям прислуги – людям, таким, как Илая, которые поколениями работали на нашу семью. Многие могли бы устроиться в другие места, где платили бы больше, но они предпочитали оставаться.

Из окна своей комнаты я могла наблюдать за жизнью двора: за тем, как прачка развешивает и собирает белье, как дети работников замка играют в резиночку или прятки, как кошки бродят по крышам хозяйственных пристроек, дерутся и милуются. И все же мой взгляд притягивала вовсе не кипучая простая жизнь, а мутное окно страшной северной башни. Почерневшая и накренившаяся, башня высилась над самой древней и самой ветхой частью замка.

В северной башне жила моя бабушка.

В молодости бабушка была прекрасна. Я видела портрет в семейной книге – девушку с глазами синими, как море на рассвете, с вьющимися волосами, белыми как снег. Куда там Лилии с ее пшеничными косами, куда там маме с ее зелеными глазами! Бабушка была красивее всех женщин: тех, кто смотрел с портретов семейной книги, и тех, что жили в замке сейчас.

Боги наделили ее страшным даром. Я приставала к Илае с расспросами, но нянюшка отмалчивалась. И все же иногда в ее взгляде проскальзывала тоска по прошлому, а с губ срывалось: «Ох, как скучаю я по прежней хозяйке!» Она принималась рассказывать. Правда, ее истории больше походили на сказки, чем на воспоминания о реальном человеке. «Она смотрела долго-долго, не моргала, не отводила взгляда. А он менялся в лице, становился белый как мел и падал к ее ногам. Готов был сделать все, что она скажет».

Однажды Илая обмолвилась: бабушкин дар сперва помогал, а потом стал разрушать. Его было слишком много, и те, кто находился рядом, чахли, усыхали, часто болели.

– Как она, бедная, гнала от себя Карла, вашего деда, запиралась в чулане, подальше от любопытных глаз, и плакала. А Карл шел ко мне, угощал конфетами – я тогда еще совсем молоденькой была. Умолял отвести его к вашей бабушке, и мне так жалко было, так грустно. Я вела его к чулану, и они разговаривали через дверь, а я пряталась за углом и слушала.

– О чем же они говорили?

Илая качала головой:

– Не помню, милая, столько лет уж прошло.

Но по глазам ее я понимала: няня не забыла ни слова.

Из рассказов Илаи я узнала, что дедушка раздобыл в столице сдерживающие и защитные амулеты. Их и сейчас сложно достать, а в то время и подавно. Он потратил на них почти все свои деньги, продал дом и земли, поэтому поселился в нашем северном герцогстве, а не забрал молодую жену к себе на восток.

Благодаря амулетам дедушка прожил долго, папа и его брат выросли здоровыми и сильными. И, казалось, все бы ничего, но…

С возрастом дар обычно слабеет. Но изредка происходит наоборот. Бабушка оказалась исключением: с каждым годом ее дар креп, усиливался и в какой-то момент хлынул, будто прорвавший плотину поток воды. Бабушка не смогла больше его сдерживать, не помогли и дедушкины амулеты, устаревшие, работавшие вполсилы.

– Я тогда в городе покупки делала, своими глазами не видела. Но говорят, страшно это было. Люди и животные будто враз с ума посходили. Некоторые набрасывались друг на друга ни с того ни с сего, несли околесицу, делали что-то странное. Сестра моя покойная на кухне работала. Так вот, когда это все приключилось, она сняла с огня суп, что для хозяев готовила, и начала его жадно есть. Полкастрюли умяла, весь язык обожгла.

Я тихонько спросила:

– А как бабушкин дар сдержать удалось?

– Тогда она сама как-то справилась. – Старая Илая промокнула платком слезящиеся глаза. – Люди испугались, многие попросили расчета. Как она переживала, бедная. Но не это самое страшное. Когда ее дар вот так вот вырвался, дедушка твой, старый хозяин, не совладал с ногами, кубарем полетел с лестницы. Весь в синяках ходил, но от помощи доктора отказался. Сразу в столицу направился, за новыми амулетами. Поезда тогда не ходили, а путь-то неблизкий. Старый хозяин заболел. Умер вскоре после того, как вернулся с амулетами.

Я откинулась на жесткую спинку сиденья и прикрыла глаза, вспоминая обрывки наших с Илаей разговоров.

Бабушка держалась после смерти деда, новые амулеты помогали. Вела дела, нанимала работников, поднимала сыновей на ноги. Жизнь потихоньку налаживалась. Но потом пришла беда, случилось что-то очень страшное. «Опять не совладала с даром?», «Заболела?» – донимала я Илаю, но на эту тему она совершенно отказывалась говорить, слова не вытянешь. Я и у работников пыталась разузнать, но те разводили руками, не зная или не желая открывать секреты.

То, что случилось, свело бабушку с ума, изменило, превратило в человека, который больше не хотел сдерживать дар, не желал никого видеть. В итоге она добровольно замуровала себя в северной башне, запретила входить туда всем, кроме прислуги, доставлявшей еду.

Она до сих пор живет там. Под замком, с решетками на окнах. Два раза в день работница кухни поднимается по ветхой лестнице и ставит поднос с едой в специальную нишу. Это не те блюда, которые подают нам на обед или ужин: повар добавляет к бабушкиным похлебкам сонной травы.

Только у отца есть ключи от замка на двери. Много лет назад еще один ключ был у работницы, которая в то время ставила еду в нишу. Помню, мне было, кажется, лет шесть, если не меньше, когда эта женщина поймала дворовых мальчишек на странной игре. Они ходили на болото, набивали карманы лягушками и относили их в нишу.

Женщина потребовала объяснений, к расследованию привлекла и отца. В итоге мальчишки во всем сознались, но не смогли объяснить, почему решили так жестоко подшутить. Их наказали.

Через несколько дней работница вбежала в столовую, дрожа от страха. Оказалось, поднос с едой остался нетронут, и работница решила удостовериться, что с бабушкой все в порядке, прибрать в ее комнате, вынести оставшихся лягушек. Открыла дверь…

Служанка рассказала действительно странную историю. Может быть, выдумала. Якобы она видела, как бабушка превращает лягушек в крохотных девочек. И весь пол усеян маленькими тельцами, словно кукольными, но как будто живыми…

Меня долго тревожила эта история, не давала заснуть. Нам, детям, не разрешалось близко подходить к северной башне, а вот смотреть никто не запрещал. В какой-то момент это превратилось в своеобразное испытание на смелость: перед сном я подходила к окну и прирастала взглядом к потемневшей кирпичной кладке напротив. Чем дольше смотрела, тем страшнее становилось: казалось, напротив, за пыльными стеклами, бабушка следит за мной. Коленки тряслись, зубы стучали, но я впивалась пальцами в подоконник и продолжала стоять.

«Она спит, ей незачем на меня смотреть», – шептала я одними губами, словно молитву. Если страх не проходил, я звала Илаю. Старушка сонно терла глаза; из лампы, которую она приносила, лился теплый свет.

– Нянюшка, почему она сошла с ума?

– Спи, милая, зачем тебе знать? Это не твоя печаль.

Карету ощутимо тряхнуло, и я отвлеклась от воспоминаний. Отодвинула шторку, выглянула в окно. Туман рассеялся, но светлее не стало. Сизые облака цеплялись за ветки деревьев, моросил дождь. Дорога сворачивалась в полукруг, впереди показались огни станции.

В ранний час людей почти не было. Станционный смотритель прохаживался по платформе, на скамейке под козырьком дремал пожилой мужчина, рядом с ним женщина в красной шляпке тихонько напевала младенцу, которого удерживала одной рукой. А за другую ее ладонь цеплялся мальчишка лет пяти, тер глаза.

Прибывший поезд дышал густым паром, пах копотью и разогретым металлом. Купе оказалось потрепанным и душным, зато чистым. Едва поезд тронулся, принесли завтрак. Я ела, не чувствуя вкуса, смотрела на проносящиеся мимо пейзажи. И, чего уж скрывать, жалела себя.

Меня раздражало, когда окружающие указывали на различия между мной и остальными членами семьи. «Бери пример с Лилии: она младше тебя, а такая прилежная, аккуратная! И родители твои люди образованные. А ты вот, Энрике, совсем не стараешься», – сетовали учителя, которых родители выписывали из города.

Мамины подруги, а потом и гости Лилии, добавляли масла в огонь, с удивлением отмечая, что и внешность моя «ну совершенно не в Алертов». Я была низкой, русоволосой и сероглазой, с коричневыми веснушками, рассыпанными по щекам, плечам и груди. Ни одной семейной черты: высокого роста, изящного сложения, вьющихся светлых локонов.

Но самым страшным оказалось то, что у богов не нашлось для меня дара.

Специалисты, к которым возили меня родители, только руками разводили. А пять лет назад один из них, самый именитый, сказал, что я «пустая». Обычная девчонка, в жилах которой нет древней крови. Таким дар не полагается. Тогда-то я и превратилась в «кукушонка».

Это стало ударом по репутации семьи. Правда, слухи ползли и до этого: одни сомневались в верности моей матери, другие полагали, что настоящая дочка Алертов умерла еще в родильном доме или ее похитили, а меня подкинули.

Покончив с завтраком, я попыталась заснуть, но сон не шел. Полистала взятые на станции журналы, остановилась на «Театральном Вестнике». Прочитала увлекательную статью о скандальной постановке некоего М. Рипс Кеша (как он сам себя называл) и решила во что бы то ни стало сходить на этот спектакль. Но потом обнаружила, что с момента выхода этого номера «Вестника» успел смениться не один театральный сезон.

Делать было совершенно нечего. Поэтому я просто стала ждать, когда за окном покажется Стена.

Меня угораздило задремать. Разбудил голос, доносящийся из коридора:

– Вот же она, вот!

Кричал мальчишка, которого я видела на станции вместе с матерью. Сейчас он был один в коридоре поезда, стоял на цыпочках, вжавшись носом в стекло. Я тоже выглянула в окно. Наискосок, в просветах между рядом болезненно-тонких деревьев, клубилось серое марево. Издали его можно было принять за дым, поднимающийся от заводских труб, или за грозовую тучу. Здесь оканчивался привычный мир, марево простиралось от неба до земли, от запада до востока. Его и называли Стеной.

За нее отправляли преступников.

– Вы случайно не знаете, сегодня будут кого-нибудь казнить?

Я покачала головой. Мать ребенка, уже без красной шляпки, высунулась из купе и сердито выкрикнула:

– Что за глупые вопросы? И к людям не приставай! Простите, мой сын вас потревожил.

– Что вы, все в порядке, – я украдкой подмигнула мальчику, он улыбнулся.

Лишнего не говори, стой тихо – все это было мне знакомо… Еще пара таких окриков, и мальчишка впредь будет стыдиться своих мыслей.

В купе заплакал младенец, женщина поспешила вернуться к нему. Мы с мальчиком снова остались наедине.

Поезд медленно поворачивал. Стена выросла перед нами, исполинская дуга от горизонта до горизонта. «Все боится времени, а время боится Стены» – такая ходила пословица. Еще древние ученые и философы писали о ней на глиняных табличках и бумаге, изготовленной из шкур животных.

После наступило время самоубийц и безумцев, которые искали в сером мареве спасения от предательств, несчастной любви или собственных горьких мыслей. В нашей с Лилией обязательной программе встречались произведения, герои которых в самом конце отправлялись к Стене. Это значило, что они совсем отчаялись, потеряли смысл жизни.

Затем Стена стала считаться символом свободы. Эксцентричные жители городов и поселков сбивались в группы и каждый год совершали паломничество, некоторые и вовсе переселялись на границу. Жили в палатках, близко-близко, играли в игру под названием «чанда». Бросали кости: те, кому выпадали единицы, на спор приближались к Стене – кто подойдет вплотную? Кто окунет руку? Кто погрузится с головой?.. Выигрывал, конечно, тот, кто уходил насовсем. Его имя вырезали на стволе дерева и считали героем, сбросившим оковы зримого мира. Позже игроков в чанду окрестили «потерянным поколением».

А после войны выражение «уйти за Стену» стало синонимом казни. Приговоренным давался выбор: принять яд или окунуться в серое марево. Поползли слухи, что за клубящимся маревом бушует пламя, в котором будешь гореть – но так и не сгоришь, а вот мучения продолжатся вечность. Что там огромные пыточные машины и невозможно умереть, пока не пройдешь их все. Большинство осужденных выбирали яд, но были и те, кто все-таки надеялся на чудо.

Между тем мальчик отошел от окна и разочарованно протянул:

– Ничего интересного. А я так хотел посмотреть, как казнят преступника.

Теперь на смерть осуждали очень редко, только в исключительных и скандальных случаях. И Стена превратилась в одну из тех вещей, которые снятся в кошмарах и которыми родители пугают непослушных детей.

Постепенно поезд удалился от Стены, я вернулась в купе. Пустота в мыслях сменилась обычными переживаниями. «Кукушонок, кукушонок», – слышалось в грохоте колес. В письме я и словом не обмолвилась о своей особенности, неполноценности. Наверняка Фернвальд не догадывается, что дара у меня нет: ведь он разорвал отношения с семьей, когда я была еще младенцем. А слухи о том, что я «кукушонок», вряд ли доползли до столицы: теперь древняя кровь не добавляла ни статуса, ни важности, а титулы сохранились как дань истории и имели значение только для тех, кто их носил.

Интересно, что скажет Фернвальд, когда я открою ему правду? Подожмет губы, как мама? Ограничится холодным молчанием? Если у дяди окажется хуже, чем дома, тогда…

Наверное, тогда я сбегу. Будет больно и горько отказываться от цели, ради которой я и еду в столицу, ради которой написала дяде. Но ничего. Сбежав, я попробую устроиться – посудомойкой, уборщицей, хоть кем-то – на судно, плавающее по неспокойным западным морям. Там дуют свирепые ветра; может, они смогут унести мои мысли.

Глава 3 Прибытие

Ночь лязгала колесами, будила плачем ребенка и убаюкивала колыбельной его матери. Стены купе оказались тонкими, я слышала каждый звук и шорох, вертелась на жесткой кровати. Проснувшись утром, не почувствовала себя отдохнувшей. Захотелось выйти на свежий воздух, но до столицы остановок больше не планировалось.

В уборной, рядом с зеркалом в мыльных разводах, обнаружилось окно с откидной форточкой. Я приникла к нему, жадно глотая сырой воздух, пахнущий металлом и машинным маслом.

В пригород столицы поезд въехал ближе к полудню. Я с удивлением смотрела на плотно примыкающие друг к другу высокие дома в три, четыре и даже пять этажей, на улицы, заполненные экипажами. Когда поезд остановился, я не сразу поняла, что прибыла на вокзал, таким величественным было это здание.

На платформе толпились люди с чемоданами, сумками, мешками и корзинками. Пестрые, громкие, не похожие на жителей моего тихого города. Незнакомые. Я растерялась: предстояло выйти из вагона, пройти сквозь толпу встречающих, свериться с картой, разобраться в расписании рейсовых карет. Раньше такие мысли меня не пугали: в кармане лежали записка с адресом и подготовленная заранее карта. Я полагала, этого будет достаточно, чтобы не растерять уверенность.

Подхватила сумку и вышла на платформу, тут же умудрилась наступить кому-то на ногу. Краем глаза увидела, как из вагона выходит мальчишка, с которым мы вместе смотрели на Стену. Срывается, бежит, перепрыгивая через чемоданы, не обращая внимания на возмущенные возгласы. Чуть поодаль один из толпы незнакомцев, мужчина, раскидывает руки, готовясь встретить мальчишку объятиями. От этой картины на душе стало чуть легче.

Внезапно кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулась и с удивлением посмотрела на мужчину. Приятное лицо. Голубые, как у отца, глаза. В уложенных светлых волосах совершенно не проглядывалась проседь. Отлично сидящее, явно дорогое пальто, узорчатый шейный платок.

– Здравствуйте… – начала я, но замолчала, вдруг догадавшись, что слово «дядя» будет не к месту. По сути, мы незнакомцы, и упоминание о родственных связях может вызвать не самые приятные чувства. Обратиться по имени?.. Он уважаемый человек, а я девчонка, приехавшая из провинции.

Пауза затягивалась, дядя не спешил ее нарушать. Стоял, чуть склонив голову, внимательно разглядывал меня.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – выдала я, смутившись.

– Так официально, – светлая бровь приподнялась. – Ладно. Приветствую, юная герцогиня. Позвольте помочь с багажом.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Холеные, унизанные перстнями пальцы дяди аккуратно перехватили ручку чемодана. Фернвальд сделал знак следовать за ним. Вместе мы протиснулись через толпу, пересекли прохладный вокзал, немного подождали на площади, в центре которой возвышалась статуя паровоза. Я заметила, что проходящие мимо люди прикасаются к колесам и беззвучно, одними губами, что-то шепчут. Наверное, просят богов, чтобы в дороге не встретилось трудностей. Милая традиция.

Между тем к нам подъехала карета, дядя услужливо открыл дверцу, помог мне забраться. Сам уселся на противоположное сиденье.

Тишина нервировала.

– Я могла бы сама добраться, – я почти прошептала, голос сел от волнения. – Большое спасибо, что встретили. Но откуда вы узнали, какой поезд нужен? Я ведь даже родителям билеты не показывала.

– Мой дом находится в пригороде. Боюсь, вы бы очень долго туда добирались. Тем более с чемоданом. А что насчет вопроса… За несколько дней до отправки списки пассажиров передаются на все станции. Так что найти информацию не составляет труда. Если, конечно, владеешь нужными связями, – слова Фернвальда были пропитаны самодовольством.

И снова карету наполнила неуютная тишина. Я бы отвлекалась, глядя в окно, но не решилась раздвинуть шторки, сидела, сцепив руки на коленях. Фернвальд же, окончательно потеряв ко мне интерес, достал свернутую газету из небольшой кожаной сумки, на которую я прежде не обратила внимания. Развернул, углубился в чтение.

Мой взгляд привлекло маленькое изображение трехмачтового корабля на первой полосе, паруса раздувал ветер. Я сощурилась, вглядываясь в текст, но он оказался слишком мелким. Вскоре дядя сложил газету поудобнее, и корабль скрылся меж страниц.

Мне показалось, дорога заняла не меньше сорока минут. Наконец карета остановилась, дядя ловко выбрался, подал мне руку. Я обомлела, увидев поместье: ровный ковер стриженой травы вел к светлому зданию, похожему на многоярусный свадебный торт. Коржи, украшенные барельефами животных и растительными орнаментами, шоколадные вставки – кованые решетки балкончиков, крыша из бежевого марципана. Я невольно сглотнула слюну.

Несмотря на декорации, поместье не выглядело помпезным. Скорее, странным. «Нужно будет подробнее рассмотреть барельефы, как появится время», – подумала я. Дядя между тем легонько похлопал меня по плечу, приглашая внутрь.

– Дом, милый дом, – протянул он довольно, отдавая мой чемодан подошедшей горничной, миловидной девушке в сером платье с кружевным воротничком. – Дорогая, отнеси, пожалуйста, багаж в комнату Энрике. Затем попроси организовать обед в моем кабинете.

Дорогие ткани, чистота и свет. Каждый уголок поместья дышал роскошью. Дом больше походил на музей, чем на жилье: пушистые ковры, в которых тонули ноги, тянулись по галереям. Картины на стенах изображали наземные баталии и морские сражения, девушек в полупрозрачных одеждах, натюрморты и пейзажи. «Это все подарки от друзей», – объяснил Фернвальд, поймав мой смущенный взгляд.

Мне даже стало как-то обидно за наш родовой замок, слишком просторный для одной маленькой семьи со всеми ее вещами, прислугой и животными. Плохо отапливаемый, с целыми этажами заброшенных комнат и коридоров, пустыми чердаками и подвалами. Я изредка забредала туда – ради интереса или мечтая побыть одной. Но вскоре возвращалась, принося в складках одежды запах пыли и древности.

Небольшая экскурсия завершилась в библиотеке. Я подумала, что в первое время это место станет для меня самым важным. Привлекли меня вовсе не уютные кресла рядом с камином, а информация, которую можно раздобыть на полках и в ящиках.

Когда мы добрались до кабинета, там уже был накрыт стол, аппетитные запахи дразнили. Лишь теперь я поняла, насколько голодна.

– Ну что же, поговорим за обедом? – подмигнул дядя.

Я внутренне напряглась, почувствовав, что разговор будет не из легких. Кукушка, кукушка, сколько мне жить?.. Можно, конечно, отмолчаться, как-то замять тему о моем даре. Или солгать. Но правда все равно откроется, будет еще неприятней. Да и потом, это ведь подло.

– Во-первых, давайте договоримся насчет условностей. Не нужно звать меня официально, я буду рад быть просто «дядей». Или на крайний случай «Фернвальдом». Я же могу называть вас просто «Энрике». – Подождав, пока я кивну, он продолжил: – Скажу честно, я очень удивился, получив ваше письмо. Но и обрадовался: мне как раз нужен был помощник в одном серьезном и очень важном деле. К счастью, нас, Алертов, боги любят и щедро одаривают. Поэтому я с удовольствием выслал вам приглашение.

Повисла неуютная пауза. Фраза «щедро одаривают» разом отбила весь аппетит, заставила с трудом проглотить ком в горле. Я понимала, что он имеет в виду. Фернвальд между тем смотрел очень внимательно.

– Вы знаете, я…

– Что такое, Энрике?

Так, сосредоточиться, и на одном дыхании…

– Я не знаю, получится ли мне вам помочь. Простите, это не из-за… Просто у меня нет дара. Совсем никакого, с рождения. Роды были преждевременные, родители думают, что их настоящий ребенок умер, а меня им подложила повивальная бабка. Испугалась гнева отца и подложила…

Я закусила губу. Во рту была какая-то каша, и гладкое, грамотно выстроенное объяснение, которое я придумала накануне в поезде, расползлось невнятными словами. Но дядя понял. Я с грустью смотрела, как недоумение на его лице сменяется гневом.

– Надо же, какие нравы царят в нашей провинции! Какая потрясающая забота о чести семьи! – Фернвальд вскочил с кресла, едва не опрокинув столик. – Братец, наверное, специально устроил этот розыгрыш, захотел напомнить о себе, послав сюда – в столицу! В мой дом! Бездарную пустышку! О, этот скверный мальчишка давно точил на меня зуб.

Ну все. Хватит. Дома натерпелась! Да и при чем здесь отец? Не знаю, что между ними произошло, но это не повод поливать его грязью. Внутри разливалась злость, кипела и бурлила.

– Теперь вижу, почему папа однажды назвал вас свином, высоко задравшим пятачок. Это сущая правда, герцог Фернвальд Алерт. – Неправда, папа никогда не называл его так. Он вообще почти не рассказывал о дяде. – Теперь я жалею, что написала вам.

Фернвальд резко замолчал, застыл с потемневшим лицом. Я испугалась: вдруг ударит? Он замахнулся… Я зажмурилась. Сердце билось быстро-быстро, и я дрожала, ожидая хлесткой пощечины.

Чужая рука коснулась волос. Сейчас сожмется, дернет… Но вместо этого дядя ласково погладил меня по голове. Удивившись, я распахнула глаза. Лицо Фернвальда было спокойным и дружелюбным.

– Что, тебя дома обижали, Энрике? – спросил он удивительно теплым голосом.

Я разрыдалась.

Следующие пятнадцать минут Фернвальд участливо похлопывал меня по спине, подливал в чашку горячего чая, а я все никак не могла успокоиться.

– Ну, не сердитесь, Энрике. Простите задравшему нос свину эту свинскую выходку.

– Зачем вы… это сделали… – хлюпала я. – Что вы, издевались, да?

– И в мыслях не держал!

– Тогда… я тре… Требую объяснений.

– Хорошо. Но только когда вы успокоитесь.

Я попыталась взять себя в руки. Однако прошло минут десять, прежде чем получилось унять рыдания. Я стерла рукавом слезы, кивнула Фернвальду. Тот вздохнул:

– Я давно знаю, что у вас нет дара. За много лет брат не написал мне ни строчки, но, поверьте, в вашем замке еще остались люди, которым не все равно. Например, ваш старенький повар, несколько служанок и прачек, садовник.

Я поняла, о ком идет речь: эти люди поколениями работали на семью Алертов, с тех дремучих времен, когда наши земли были еще самостоятельным княжеством, а замок окружал глубокий ров, который теперь порос травой.

Дядя между тем продолжил:

– Я не хотел так шутить, право слово. Не поверите, я сам очень волновался, ожидая встречи. Но вы вышли из поезда такая холодная и чопорная. За всю дорогу ни разу не посмотрели мне в глаза. Вот я и решил вывести вас на эмоции.

– Ужасное решение!

– Признаться честно, ваша реакция мне нравится: меня по-всякому называли, но чтобы «свином»… Скажите, Энрике, вы ведь сами это выдумали?

Я обиженно шмыгнула носом, не удостоив дядю ответом. Выдумала, ну и что? Следовало бы промолчать, но я не сдержалась:

– Для них я была «кукушонком». А вы заявили, что я «бездарная пустышка». Я имела право назвать вас как угодно.

Пару минут мы сидели молча. У меня началась жуткая икота, пришлось залпом выпить полную чашку чая, хотя он не успел остыть до конца.

– Эни – можно вас так называть? Я прошу прощения. За себя и за них. В моем доме вас никто не посмеет обидеть, а что касается дара… Что же, я встречал людей с даром, но без совести. И других, честных, смелых и добрых – но без дара. Вы же сами понимаете: в наше время благородная кровь почти перестала иметь значение. Человек ведь не выбирает, в какой семье родиться. А у богов в любимчиках только свои потомки.

Он говорил низким бархатным голосом. Я прикрыла глаза, и меня словно захлестнуло теплой волной. Кажется, даже покачиваться начала. Сказала невпопад:

– У меня есть совесть.

– Постараюсь запомнить. Кстати, милая Энрике! Чтобы вы окончательно меня простили, я позволю вам завтра спать, сколько пожелаете. Когда проснетесь – поезжайте, посмотрите город. Кстати, рекомендую заглянуть на Аллею Красоты. Там находятся лучшие лавки с дамской одеждой, шляпками и украшениями. Я дам денег.

На мои колени опустился кошель со вздувшимися боками. Я нахмурилась.

– Спасибо, но у меня есть свои. – Конечно, я подготовилась на случай, если дядя меня все же не примет. Собрала все сбережения; в отличие от Лилии, я не тратила на безделушки деньги, выдаваемые отцом. Забралась даже в комнату брата и, скрепя сердце, забрала несколько купюр, вложенные меж страниц книги про древние деревянные корабли.

– Все равно берите. А то вдруг на самую красивую шляпку не хватит? – Дядя лукаво подмигнул.

Я улыбнулась и подумала, что, кажется, начинаю привыкать к его манере общения. Главное, чтобы он больше не давил на больное.

Проводив меня до комнаты, Фернвальд пожелал спокойной ночи.

Я не стала зажигать все светильники, обошлась одним, над кроватью. Быстро умылась, переоделась, легла в постель, мягкую, с запахом свежести. На потолке были изображены пузатые дракончики: раздували пламя, учились летать, прыгали через жердь. Краски порядком выцвели, но лапки, хвостики и белые нагрудники не стерлись. Рассматривая потолок, я почувствовала себя маленькой девочкой.

Приподнялась на локтях, дернула цепочку-выключатель.

Глава 4 Алан

Проснулась я поздно и в плохом настроении: снилось, будто я на борту корабля. Стою на палубе, вглядываясь в горизонт, жду, когда покажется полоса земли – но ее все нет. А компас сошел с ума, бешено раскручивает стрелку. Карта же неуловимо меняется: стоит отвлечься на несколько секунд, материки и океаны перемещаются.

«Ничего, это лишь сон, – вздохнула я, разглядывая дракончиков на потолке. – Какие милые. Если бы в этой комнате жил ребенок, он был бы в восторге». Я поднялась, добрела до умывальни. Ужаснулась, заметив, как сильно опухли веки после вчерашних рыданий. И почему я не сдержалась? Мне ведь и слова пообиднее говорили.

Я принялась методично приводить себя в порядок. Разобрала чемодан, переоделась в удобное платье, уложила волосы. Вздохнула, бросив взгляд в зеркало перед тем, как выйти в коридор: казалось, я совершенно не сочеталась с роскошной обстановкой. Воробей, случайно залетевший в королевский сад, где водились лебеди.

Поместье было погружено в уютную тишину, по галереям носился легкий сквозняк. Попадавшаяся навстречу прислуга поглядывала с любопытством, вежливо интересовалась, нужна ли помощь. Одна из девушек проводила меня до столовой и сообщила, что Фернвальд отбыл рано утром и, возможно, вернется лишь завтра. Ну и слава богам! Значит, сегодня не придется смущаться, мириться с его странными манерами. И жалеть, что взгляд дяди ласковый, такой, каким папа на меня никогда не смотрел. Не думать! Не думать и не вспоминать.

Покончив с завтраком, я задумалась: а что теперь делать? Поместье огромное, его, кажется, и за неделю не обойти. Галереи и залы украшены картинами и скульптурами – дядя, судя по всему, любил коллекционировать искусство. Вот только я в нем не разбиралась. Прогуляться по скверу, который виднелся из окна моей новой комнаты? Погода хорошая; осень в столице мягкая, не похожая на алертовскую, туманную, с колючим ветром и первыми заморозками.

И все же я отправилась в библиотеку. Еще вчера хорошо запомнила дорогу туда. «Дурочка, отдохнула бы сегодня. Еще найдешь время», – злилась я на себя, но продолжала путь.

Библиотека показалась мне величественной. Она походила на лабиринт: коридоры из высоких книжных шкафов разветвлялись и сплетались; некоторые упирались в запасные выходы или подсобные помещения, другие вели в самое сердце, где находился камин. Пол перед ним был устлан ворсистыми коврами. Чуть дальше – несколько кресел с торшерами, пара столов, глобус в половину моего роста. А еще тумбочка, в которой оказалась бумага, карандаши, конверты, открытки и другие полезные мелочи.

Корешки изданий манили, хотелось провести по ним пальцами. Казалось, под каждой обложкой – шедевр. Сперва я бездумно бродила вдоль шкафов и полок, читала знакомые и незнакомые названия. Затем стала искать книги о Стене, пособия об устройстве кораблей, о морском деле, подводных течениях и чудовищах, встречающихся в океане.

Время пролетело незаметно. За несколько часов мне удалось отыскать картотеку, разобраться с нумерацией полок и отсеков, бегло пролистать несколько книг, которые могли оказаться полезными. Я раскладывала их на столе, когда живот скрутило от голода. Решив вернуться после обеда, я спешно направилась к выходу.

Библиотека занимала добрых три этажа, причем дверь располагалась на верхнем, почти под самым потолком. Видимо, работавший над поместьем архитектор хотел, чтобы каждый входящий мог сразу восхититься масштабом, взглянув сверху на лабиринт книжных шкафов. Чтобы покинуть библиотеку, нужно было подняться по красивой лестнице, закручивающейся мягкой спиралью.

Я быстро шла по ступеням, оглянулась лишь на секунду: определить, нет ли более прямого прохода к камину – как вдруг…

Удар! Я замахала руками, заваливаясь назад, пытаясь схватиться за перила. Почти получилось!.. вот только пальцы соскользнули с лакированного дерева – хорошо, хоть мне удалось изменить траекторию падения и не удариться спиной о ступеньки. Но пришедшая в следующую секунду боль все равно выбила воздух из легких.

– Ой-ооой, – раздался над головой удивленный возглас.

Меня бесцеремонно подхватили под мышки, вздернули на ноги. Я застонала.

– Досадно. Вы неудачно упали. Можно я посмотрю… – голос мужской, незнакомый.

Перед глазами все плыло. Начинало тошнить. Еще немного, и я потеряю сознание. Сквозь морок проступило лицо человека. Серые глаза, полные губы, русые волосы. Виноватое выражение – явно не хотел, случайно получилось.

– Вам плохо? Подождите, постараюсь помочь.

– Я… слышу вас.

– Что вы сказали?.. Простите, не разобрал. Потерпите немного.

Незнакомец подхватил меня на руки.

– Ну что вы… не стоит… Поставьте обратно.

Он что-то ответил, но я уже не слышала. Перед глазами потемнело, потом стало белым-бело. Как ткань для подвенечного платья. Как снег. Как чистый лист, на котором можно написать письмо домой.

В себя приходила медленно. Казалось, словно я тону, путаюсь в водорослях, похожих на длинные волосы.

– Энрике! – позвали меня.

«Рейнар!» Хоть бы брат догадался, что я в беде! Нырнет следом, поможет выбраться. Как в тот день…

Время шло, но никто не спешил на помощь. Воздух кончился, и я, не сдержавшись, вздохнула. Легкие словно наполнились огнем; водоросли исчезли, и меня вытолкнуло на поверхность. Я лишь успела подумать, что плохо плаваю. С опаской приоткрыла глаза, боясь, что их зальет соленая вода. И вдруг обнаружила, что лежу на кушетке.

– Энрике, выпейте. Это поможет прийти в себя, – кто-то прижал стакан к моим губам.

Я с трудом проглотила горькую настойку, зажмурилась, сдерживая подступающие слезы. В правой руке пульсировала боль; наверное, падая, я выставила ее, чтобы смягчить удар. Еще ныли колени.

Я с трудом поднялась, осмотрелась. Небольшое светлое помещение с низким потолком, из мебели – кушетка, шкафчик, стол, стулья и неожиданно раковина, возле которой суетился мужчина средних лет.

А незнакомец, в которого я врезалась, устроился на кушетке, у меня в ногах. Он был молод, худощав и, судя по всему, высок. Меня удивили его руки – изящные, почти женские, если не считать широких ногтей. Лицо красивое; тем не менее оно казалось незавершенным. Словно в этом лице не хватало какой-то важной, запоминающейся черты.

Поймав мой взгляд, незнакомец сказал:

– Простите. Я очень торопился. Думал сократить через библиотеку. А тут вы неожиданно выскочили, я не сумел сориентироваться.

– Вечно вы витаете в облаках, – усмехнулся второй мужчина. – Уж простите его, Энрике. Этот чудак не впервые сбивает людей с ног. А меня, кстати, зовут Верьо. Я личный врач Фернвальда. Ну и вы можете обращаться с любыми жалобами.

– Большое спасибо, что помогли.

– Ну что вы, это моя работа. С рукой поаккуратней, старайтесь не перенапрягать. Если разболится, не терпите, живо ко мне. Если даже ночь будет, не стесняйтесь разбудить, – Верьо подхватил с пола пухлый портфель. – А теперь вынужден откланяться. Вешенка вот-вот разродится. Как почувствуете себя лучше, приходите смотреть жеребенка.

С этими словами он вышел. Я осталась один на один с незнакомцем, который, кажется, за весь разговор с доктором ни разу не отвел от меня взгляда.

– Верьо обычно не лечит животных, но Фернвальд подпускает к своим лошадям только самых надежных людей, – зачем-то уточнил он. – Ваш дядя называет лошадок «мои красавицы». И ужасно ревнует ко всем. Даже к Верьо, хоть он и доктор.

Я смущенно улыбнулась, попыталась поддержать разговор:

– Мой папа разводит охотничьих собак и ни к кому их не ревнует. Зато они готовы любого загрызть, защищая его.

– Приятно познакомиться, Энрике. Меня зовут Алан. – Честно сказать, резкая смена темы мне не понравилась. – Просто Алан. Без фамилии.

– Ну здравствуйте, просто Алан. Мое имя вы знаете. Правда, если хотите, можете называть меня «Эни».

– У вас очень красивое имя, Эни.

Повисла неловкая пауза. Я не привыкла получать комплименты, поэтому, кажется, слегка покраснела. Алан тоже покраснел: он выглядел так, словно не привык эти самые комплименты делать. Мне вдруг стало легко и весело, захотелось пошутить по этому поводу. Но, увы, ничего остроумного я так и не придумала.

– От кого вы прятались в библиотеке?

Тоже мне вопрос!

– Ни от кого не пряталась, книги выбирала. А вот к кому вы так торопились, что даже сбили меня с ног?

– Хотел посмотреть на жеребенка.

– Лукавите, Алан.

– Почему же лукавлю, Эни? – Он усмехнулся, копируя мои интонации.

– К возлюбленной вы торопились, верно? Какая она, ваша возлюбленная? Наверняка красавица и умница. С даром… Ну, скажем… Замедлять ход времени, когда вы вдвоем. Ведь, говорят, влюбленных время не щадит, пролетает быстро и незаметно, – я подмигнула.

Кажется, эта фраза встречалась в одном из романов, которые Лилия читала часами напролет, забравшись с ногами в мое любимое кресло. Когда я просила уступить, она делала вид, будто не слышит.

– А вы, значит, наделены даром узнавать чужие мысли?

Я неуверенно улыбнулась. Судя по изменившемуся тону, моя милая шутка задела молодого человека.

– Надо же, я ошибся, – добавил Алан. – Совершенно забыл, что у вас нет дара.

Слова прозвучали как хлесткая пощечина, в душе поднялась бессильная злость: как же так, дядя ведь обещал, что в его доме никто не будет указывать на мой недостаток. Что, и тут терпеть подколки? Я вскочила с кушетки, стремительно вышла за дверь.

– Энрике, куда вы?! – Алан бросился за мной, схватил за больную руку. – Я что-то не так сказал?

– Ау! Отпустите. Не желаю находиться с вами в одной комнате.

– Из-за дара, да? Мне Фернвальд об этом рассказал. Простите, я не думал, что обижу вас, подняв эту тему.

– Какой вы нечуткий.

Я немного успокоилась и решила поддержать начатую ранее игру:

– Нечуткий. Поэтому у вас и нет возлюбленной. Я права?

– Прошу, давайте оставим эту тему, – Алан дернул плечом. – Лучше посмотрим жеребенка.

Прежде чем направиться в конюшню, мы зашли на кухню, перехватили по ароматной лепешке с мясом. Прикрыв глаза от удовольствия – специи дразнили кончик языка, – я думала о том, что, оказывается, умею флиртовать. Пусть наивно и нелепо, но умею. Откуда только взялась эта смелость – спрашивать незнакомого человека про возлюбленную, нести околесицу, цитируя девичьи романы?.. И почему этой смелости не было, когда Ричард нашел меня под плакучей ивой?

В конюшне Вешенка, серая в яблоках, встретила нас приветственным ржанием. Сил ей хватало лишь на то, чтобы время от времени приподнимать голову. Доктор Верьо возился с жеребенком. Я аккуратно присела рядом, похлопала Вешенку по шее, по вздымающемуся и опадающему боку.

– У тебя красивый малыш. Ты умница.

Лошадь тихонько заржала, словно ответила.

– Да уж, роды были не из легких, – Верьо выглядел измученным. – Но Вешенка у нас храбрая и умная, замечательно справилась.

Алан застыл посреди стойла, словно впервые тут оказался. Взглянул вниз, брезгливо поморщился, постучал туфлями друг от друга, стряхивая приставшее к носку сено.

– Кстати, – вдруг воскликнул доктор. – Этот жеребенок – подарок богов вам, леди Энрике. Давненько у нас не бывало гостей и не рождалось жеребят. А тут разом и вы, и этот малыш. Так что, думаю, именно вам следует выбрать ему имя.

Предложение оказалось неожиданным. Не то чтобы я была против… Просто есть такое поверье: выбираешь имя – выбираешь судьбу.

– Ну что, как бы вы хотели его назвать?

– Даже не знаю… – замялась я. Беспомощно оглянулась на Алана. – Может, вместе имя выберем? Мы с вами знакомы всего ничего, а уже успели и рассердиться друг на друга, и примириться. Пусть это имя станет знаком начавшейся дружбы. Как вы на это смотрите?

Несколько секунд Алан обескураженно молчал, а доктор смеялся:

– Боюсь, милая Энрике, этому парню раньше никто дружбы не предлагал. Между нами говоря, характер у него противный, вы скоро сами об этом узнаете. Фернвальд брал для Алана помощниц, но они сбегали одна за одной.

– Надеюсь, Верьо, я не пожалею. Враги в дядином поместье мне не нужны. А от друзей бы не отказалась.

Алан между тем прочистил горло, сказал чуть хрипло, проигнорировав доктора:

– Я не сердился, Эни. А что до имени, как насчет «Ойто»?

Вешенка тихонько заржала.

– Похоже, маме нравится. Пусть будет Ойто. Красивое имя. Кстати, раз уж мы теперь друзья, может, перейдем на «ты»?

Глава 5 Сделка

Попрощавшись с доктором, мы покинули конюшни. Алан молчал, я разглядывала ухоженный сквер с остроконечными деревьями. Рука, на которую пришелся удар, отзывалась глухой болью при каждом неосторожном движении, а вот колени уже были в порядке.

– Вдруг Фернвальд рассердится из-за того, что мы дали имя жеребенку? – нарушила молчание я.

– Почему ты считаешь, что он должен рассердиться?

– Понимаешь, – было волнительно переходить на «ты», хотя я сама это предложила, – я только вчера приехала и пока не знаю, по каким законам живет этот дом. Гости ведь не должны навязывать собственные порядки, называть чужих лошадей, тем более настолько любимых.

– Думаю, Фернвальд не рассердится, что бы ты ни сделала. Ты ведь дорога ему, Эни. Он очень тебя ждал.

Я опешила. Дядя ждал? Я ему дорога? Вот уж новости! Он бы и не вспомнил о племяннице, не пришли я ему письмо.

– Чему удивляешься, Эни? Специально для тебя он приказал полностью переделать комнату. Потратил много времени и денег, лично выбирал мебель и декор. Приказал прислуге отдраить поместье, следил, чтобы каждый кустик был пострижен. – Алан рассмеялся. Улыбка удивительно ему шла, делала значительно моложе, совсем мальчишкой.

Я немного помолчала, пытаясь осмыслить прозвучавшие слова. Затем осторожно спросила:

– Какой он человек, мой дядя?

Алан задумчиво почесал подбородок.

– Фернвальд любит красивые вещи, занимает высокий пост, имеет хорошие связи, дружит с королевской семьей. Но несмотря на все это, общаться с ним довольно легко. Если пошутишь или же скажешь в сердцах что-нибудь резкое, он не обидится. Еще ваш дядя любит детей. Думаю, это главная причина, почему он основал академию.

Я задумалась. В столичных газетах, попадавших в Алерт вместе с путешественниками и торговцами, упоминалось про академию Фернвальда: будто она отличается от других школ, предназначенных для детей богатых родителей. Но чем именно, я уже не помнила. Воспользовавшись случаем, спросила об этом Алана. Он удивился:

– Ты не знаешь?.. Если вкратце, академия твоего дяди очень престижная, сам король ратовал за ее создание. Фернвальд рассказывал, они не один вечер провели, планируя, как все будет, рисовали схемы, писали план обучения. Однажды чуть не подрались – только я в это, знаешь ли, не верю. Твой дядюшка порой тот еще выдумщик. Что-то я отвлекся. В общем, в академии не важно, богатые у тебя родители или бедные. Главное, что ты сумел выдержать сложный вступительный экзамен и усердно учишься.

Алан замолчал, прикусив нижнюю губу. Бросил на меня осторожный взгляд, словно размышлял, продолжать рассказывать или не стоит.

– Еще академия Фернвальда стала первой, где учат управлять даром. Ведь раньше все пускалось на самотек, просвещением в этой области занималась семья ребенка. Но, понимаешь, далеко не всем родителям, тетушкам-дедушкам удавалось справиться с неконтролируемыми вспышками. Несчастные случаи происходили довольно часто. А если дар был слабым, его не пытались развить – все отдавалось в руки судьбы. Но ваш дядя выдвинул гипотезу, что дар можно усилить, раскрыть его полный потенциал. Или, наоборот, сдержать, если его слишком много для одного человека, сделать так, чтобы он не выплескивался, не ранил носителя и тех, кто рядом.

«Так случилось с моей бабушкой», – подумала я. Холодок пополз по спине, обычно он появлялся, когда я смотрела на страшную северную башню из своего окна. Алан между тем продолжал:

– Если подумать, дар, данный богами, – почти то же самое, что и дар в широком его понимании. Например, художественный талант: многие могут взять кисть и что-нибудь изобразить, но нужно много трудиться, чтобы стать мастером. В общем, академия – любопытное место. Многие выпускники с радостью возвращаются туда как преподаватели и исследователи. Я один из них.

– Что преподаешь?

– Не преподаю. Изучаю. Артефакты и амулеты. А ваш дядя, кстати, специализируется на дарах, отслеживает силу и частоту их появления, преемственность из поколения в поколение. Это довольно интересно.

«Не для всех», – подумала я. Вообще-то я всегда старалась избегать тем, связанных с даром. Незачем бередить душу.

– Что такое артефакты?

Амулеты часто встречались в сказках, которыми я зачитывалась в детстве. Про злого колдуна, который вырезал из дерева девичью фигуру и приклеил к ней волосы мертвеца – в ту же ночь погибшая накануне девушка восстала из могилы. Еще была история про ведьму, остановившую время с помощью амулета в виде карманных часов. А вот про артефакты я почти ничего не знала: помнила лишь вычитанную где-то фразу: «Амулеты создают люди, артефакты – боги».

– Это такие предметы… С виду обыкновенные. Например, камень, гитара с порванной струной, старый кулон вашей бабушки, пыльное зеркало на чердаке. Словом, все, что угодно. Это ненужные вещи, в которых вдруг, неизвестно по каким причинам, просыпается дар. Боги зачем-то вкладывают в них свою силу.

Я почувствовала, как в груди неудобно закололось раздражение, бессильная обида.

– Мне они и крупицы не дали. А какие-то вещи… Кулоны и камни, значит. Что же, полагаю…

Хлесткие слова так и не сорвались с языка: сильнейший порыв ветра ударил в лицо, заставил зажмуриться. Когда я открыла глаза, то заметила, что Алан смотрит на меня удивленно.

– На самом деле не все так просто, – тихо сказал он, зачем-то оглядываясь. Мы уже успели далеко отойти от конюшен и поместья, углубились в парк. Сгущались сумерки, вокруг никого не было. – Существуют безобидные артефакты, можно пользоваться ими сколько угодно. Но их мало. В основном встречаются опасные. Они тянут из человека жизнь, взамен даря силу. С силой он сможет осуществить желания, но будет гнить заживо.

– Кошмар. Кто бы на такое согласился, – меня передернуло.

– Таких людей немало, Энрике. Кто-то не подозревает, какую опасность несут артефакты. Но по-настоящему опасны те, кто знает: им не жаль ни своей жизни, ни чужой. Поэтому в академии есть люди, которые занимаются поисками артефактов, пока те не попали в неправильные руки. Я же изучаю их свойства и сортирую.

– Вот оно как… – я поежилась: к вечеру слегка похолодало. – А как вы познакомились с дядей?

– Я был несносным ребенком, а Фернвальд – терпеливым взрослым. Я многим ему обязан.

Алан замолчал, и я поняла, что говорить о прошлом мы сегодня не будем. Да и вообще… У меня вдруг возникло ощущение, что Алану надоело проводить со мной время: его лицо становилось все более угрюмым, а голос звучал устало, глухо. Но, видимо, Алан был слишком хорошо воспитан и не мог отказать мне. А еще, сдается, есть у этого молодого человека возлюбленная: он ведь выглядит таким ухоженным, опрятным… Явно женские руки гладили эту одежду – как гладили плечи, которые она защищала от осеннего холода.

Плохо я поступила с Аланом. Вела себя как дура, пыталась кокетничать, прицепилась зачем-то с именем для жеребенка. Стало неуютно и стыдно за свой нелепый порыв. Я решила попрощаться и отправиться в свою комнату. Отдохнуть и прийти в себя.

Но Алан вдруг сказал:

– Вижу, ты грустишь, Энрике. Не стоит. Теперь все будет хорошо. Поверь, я тоже был в твоем положении.

– В моем?..

– У меня не было дара. То есть все полагали, будто его нет. Но потом случился ваш дядя, случилась академия. Фернвальд назначил меня, тогда еще несмышленого мальчишку, своим помощникам. Заставлял заниматься, развивать выносливость, таскал по разным городам и даже за границу. Учеба давалась нелегко, зато в процессе выяснилось, что у меня на самом деле есть дар. И всегда был, просто очень редкий: я чувствую артефакты. Они словно зовут меня. Там, где другие видят только вещь, я вижу силу. Жаль, с людьми так не получается: иначе я с удовольствием рассказал бы тебе – про тебя.

– И хорошо, что людей не видишь, – резко ответила я. – Меня водили к разным умельцам-кудесникам. Они в один голос заявляли, что я пустышка. Но спасибо за попытку поддержать, для меня это важно.

Мы достигли конца парка. Агатом сверкнула влажная после недавнего дождя ограда.

– Вернемся?

– Пожалуй.

Возвращались мы по другой тропинке, более узкой и витиеватой. Алан сказал, она выведет не к конюшням, а к черному входу в кухню. Так и получилось. В поместье молодой человек решил проводить меня до комнаты. Перед самой дверью сказал:

– Эни, уверен, у тебя есть дар. Только еще не пробудился. Но однажды обязательно наступит момент, когда ты сделаешь то, чего еще никогда не делала. Честно, совершенно не стоит волноваться – с таким-то дядей! Уверяю, Фернвальд сделает все возможное, чтобы… – он замолчал на полуслове и отвел взгляд.

Что-то меня насторожило, но я поспешила отбросить неприятное предчувствие.

– Что, разболтал, о чем тебя просили молчать? – Алан смутился и покраснел, и я вдруг поняла, что попала в яблочко. – Что ты имел в виду?

Молодой человек не успел ответить – за моей спиной раздался приятный голос Фернвальда:

– Ах, Алан, вы совершенно не умеете хранить секреты.

Я обернулась. Дядино лицо выглядело расслабленным, а вот скрещенные на груди руки с перстнями на среднем и указательном пальцах, которые он носил поверх перчаток, казались напряженными.

– Я как раз направлялся к вам, милая Энрике. Вчера, после нашей бурной встречи, вы были слишком уставшей, и мне пришлось вас пощадить. Но теперь я хотел бы продолжить разговор. Милости прошу в мой кабинет. Алан, можете пойти с нами.

В кабинете горели светильники, добавляя желтизны в окружающую палитру. Вставленные в подставку перья бросали на стену причудливо вытянутые тени – кто вообще еще пользуется таким раритетом? В чае, который дядя разлил по чашкам, было что-то дурманящее. Я хотела открыть окно, но Фернвальд остановил, положив руку на плечо:

– Не стоит, будет сквозняк. Должен признаться, вы здесь не случайно. Именно вы, Энрике. И дело вовсе не в письме, хотя оно подтолкнуло меня к активным действиям. Не буду скрывать, ваша ситуация интересует меня как ученого. Дочь Освальда, моего брата, и без дара? Сложно в это поверить. И я сделаю все возможное, чтобы отыскать причину. Буду рад, если согласитесь на время стать помощницей Алана: вижу, вы неплохо поладили. Но если откажетесь – не обижусь. Ведь ваша главная задача будет заключаться в том, чтобы слушаться меня и безоговорочно выполнять все поручения.

Вчерашняя беседа с Фернвальдом, рассказ Алана об академии, его странные взгляды и осторожные слова, перескакивание с темы на тему – все словно сошлось в одной точке. Я почувствовала себя глупой мышкой, которую заманили в мышеловку кусочком сыра.

Обида клокотала, сворачивалась в комок, подступала к горлу. Внутренний голос, голос разума, злой и ехидный, замечал: ну а чего ты ждала? Куда бы ты ни отправилась, везде останешься кукушонком. Я прикрыла глаза.

– Энрике, вы в порядке? Понимаю, надавил на больное. Но пора взрослеть, девочка. Я не предлагаю ничего постыдного, лишь взаимовыгодный обмен. Вы обретете дар или поймете, чем отличаетесь. Я удовлетворю любопытство, опубликую научный труд.

Я постаралась успокоиться, напомнить себе, что отправилась в столицу не просто так. У меня было сложное, важное дело, ради которого могут понадобиться дядины связи и возможности. То есть я тоже хотела воспользоваться Фернвальдом и готова была за это заплатить. Но… Но мне, наверное, очень сильно хотелось поверить, что для кого-то я смогу быть просто Энрике. Девушкой, которой не обязательно иметь дар, чтобы ее любили. Видимо, ошиблась.

Онемение, вызванное удивлением и обидой, постепенно отпускало. По крупинке, по капельке. Я разлепила ссохшиеся губы:

– Не хочу…

– Хотите, милая. Будь это не так, мои вчерашние слова не довели бы вас до слез. Ведь нас невозможно ранить тем, чем мы сами себя не раним, – Фернвальд приблизился ко мне, навис, опершись о стол; глаза его были по-кошачьи прищурены. – Соглашайтесь, Энрике. Игра стоит свеч.

– Что именно мне… нужно будет делать? – Голос не слушался.

– Сущие пустяки, моя милая. Пить специальные настойки. Еще я буду с вами заниматься. Конечно, со временем появятся некоторые нюансы, но на первых порах этого хватит. Несложно, правда? Бояться вам нечего. Терять, в сущности, тоже.

– А если я все же «пустая»?

Фернвальд усмехнулся:

– Если мои предположения не подтвердятся и действительность окажется настолько банальной, в таком случае… Хм, я все равно останусь вашим дядей, и вы всегда сможете на меня положиться.

Я чувствовала себя бабочкой, которую коллекционер насадил на иголку. Но я точно решила, что не заплачу. Чай был сладок, медовая пряность растекалась по языку, грела горло. Огонек в лампе слегка дрожал, и тени на стене подергивались легкой рябью. Я встретилась взглядом с Аланом. Молодой человек сидел в кресле, утопающем в тени, и смотрел на меня с непонятным выражением.

– Соглашайся, Эни, – мягко сказал он. – Все будет хорошо.

Я ответила, криво улыбнувшись:

– Боги вас прокляни. Уговорили.

– С самого начала бы так! – Фернвальд захлопал в ладоши. – Милая племянница, скоро поймете, что волноваться было ну совершенно не из-за чего. Мой дом – ваш дом, да и без денег я вас не оставлю. Тем более в столице столько интересного и увлекательного, что скоро вы и думать забудете о своей провинции.

Я слушала его голос и кивала, словно заведенная механическая игрушка. Не помню, как добралась до комнаты. Может, сама добрела. Или Алан довел. Помню только, что опрокинула чашку с остатками чая, когда вставала из-за стола. Попыталась свернуть мокрую скатерть, но Фернвальд сказал:

– Об этом не беспокойтесь, прислуга все уберет.

Прежде чем заснуть, я долго лежала в кровати и бездумно разглядывала картинки на потолке. Чувствовала себя опустошенной, выжатой, использованной. И казалось мне, что дракончики больше не веселятся.

Они скалятся.

Глава 6 Академия

На следующий день после нашего с дядей негласного договора меня повезли на прогулку.

Столица была разделена на две части: новую и старую. Новая, богатая достопримечательностями, оказалась утонченно-опрятной, светской, оживленной. Украшенные орнаментами дома отражались в воде каналов – словно смотрелись в зеркальце. Другая часть, по дядиным рассказам, представляла собой рабочие кварталы, сгрудившиеся вокруг суконной фабрики. На задворках ютились домики бедняков: кривые, кое-как собранные из подручных материалов, разделенные узкими, дурно пахнущими проходами. «Туда мы, конечно, не пойдем: зрелище не для ваших прекрасных глазок», – сказал Фернвальд в своей обычной манере. За недолгое время знакомства я привыкла к его мягкому голосу, витиеватым речам, привычке называть меня милой и отвешивать комплименты как бы между прочим. Все это располагало и подкупало, и я старалась почаще напоминать себе, что для дяди я скорее лабораторная мышь.

Фернвальд сказал, у столицы переменчивое настроение и сложный характер: по утрам она бывает туманно-задумчивой, ближе к полудню окидывает дома и улицы солнечным взглядом. Часто плачет (хотя накануне ничто не предвещало дождя). Вечерами румянится закатными красками или хмурится, затягивая небо тучами. «Она похожа на стареющую женщину, которая всеми силами пытается привлечь к себе внимание», – усмехнулся дядя.

Это сравнение меня удивило, а сам город утомил. Здесь было слишком многоцветно и многолюдно. Яркие вывески, крикуны на площадях, уличные концерты, заунывно-тягучие голоса попрошаек, пронзительный смех детей и материнские окрики, скрип колес экипажей.

Заметив мою робость, дядя заключил:

– Она хоть и с крутым нравом, но гостеприимная. Вы свыкнетесь, Эни.

Академию в тот день я не увидела. Точнее, увидела, но мельком – она располагалась на Университетской улице, по которой мы проезжали, возвращаясь в поместье, и занимала весьма обширную территорию: кованый забор долго тянулся вдоль дороги. Стриженые лужайки, мощенные плиткой тропинки, бледно-желтый ансамбль с колоннами, фонтан. Академия больше походила на дворец, чем на учебное заведение, хотя в последних я не разбиралась.

Когда мы добрались до поместья, дядя отвел меня на кухню, попросил прислугу оставить нас на полчаса. Раскрывал шкафчики, извлекал мешочки с какими-то порошками, измельченными травами.

Поставил воду греться, отмерил порошков в нужных пропорциях, перемешал. В накинутой поверх волос косынке и в поварском фартуке Фернвальд казался колдуном. Не понять, злым или добрым.

Последними стали три капли; стеклянный флакончик мелькнул между длинных пальцев и скрылся в нагрудном кармане дядиного пиджака. Фернвальд протянул мне дымящуюся чашку.

– Пей.

Я подула на пар, ноздри защекотал терпкий запах. Осторожно глотнула.

– … Горько! – Я попыталась отставить чашку, но дядя остановил, сильно сжав мои руки, не дав сделать этого.

– Оно не должно остывать. Пей.

Я задержала дыхание и допила залпом. Напиток обжег горло, оставил неприятное послевкусие. Дядя сочувственно покачал головой и протянул стакан воды. Прохладная, сладковатая. Я пила долго, маленькими глотками, затем попросила добавки.

Внезапно я почувствовала: что-то не так. В следующую секунду живот скрутило, стакан выпал из ослабевших пальцев, разбившись на мелкие осколки. И я чуть не упала на них, но Фернвальд успел подхватить. Тошнота подступила к горлу, виски словно обручем сдавило.

Пытка продолжалась минут пять, а потом муть перед глазами рассеялась, боль отступила. Я прокашлялась. Собственный голос прозвучал сипло:

– Ваши настойки всегда… будут такими?

– На первых порах – к сожалению, да. Но ваш организм привыкнет со временем, – дядя достал из кармана небольшую книжку с прикрепленным к ней карандашом. Ловко зажал его между пальцами, что-то записал. – Не волнуйтесь. Вам это не повредит. Все будет…

Я чуть не застонала. На что только подписалась! Слова «все будет хорошо» сыпались с языков жителей поместья как перезревшие яблоки. Чем чаще я их слышала, тем меньше верила.

– Завтра Алан покажет вам академию. А после можете делать что хотите. Если будете успевать, прогуляйтесь еще по городу, купите журналов, обновите гардероб. Деньги на первое время я дал.

Утром я впервые за долгое время почувствовала себя воодушевленной. За окном светило солнце, и осень была такой, как рисуют на открытках: яркой, с огненно-золотой палитрой. Я быстро позавтракала и отправилась на улицу: до отъезда в академию оставалось больше получаса. Хотелось прогуляться по скверу, проведать жеребенка.

«Похоже, наши встречи всегда будут начинаться одинаково», – подумала я, столкнувшись с Аланом на лестнице и потеряв равновесие. Слава богам, успела вцепиться в перила, травмированная рука отозвалась болью.

– Что ты так быстро ходишь?! Кто-то гонится?

– Извини, извини. Я как раз к тебе бежал. Карету уже подали, и я хотел узнать, могли бы мы выйти пораньше. Как хорошо, что ты уже готова!

– Что-то случилось?

Алан ответил, пряча глаза:

– Все в порядке. Просто у меня накопилось много работы, боюсь не успеть, – и он, по своему обыкновению, резко сменил тему: – Кстати, Эни, ты выпила сегодня настойку?

Порошок принесли на подносе вместе с завтраком. Я развела его в маленькой чашке, на одну треть заполненной водой. Выпила залпом, едва успев ощутить приторную сладость напитка. Просидела на кровати несколько минут, ожидая боли, но ее не было. А еще на подносе обнаружилась записка, в которой дядя желал мне прекрасного дня.

– Да, выпила.

Мы сели в карету, просторную и уютную: обитый бордовым бархатом салон, шторки, подушечки под спину. На дорогах родного Алерта такого транспорта отродясь не бывало. Экипажи, в которых мы с сестрами добирались до города, грохотали по выбоинам, дребезжали стеклами на поворотах, а от неудобных сидений побаливала спина.

– Вам как обычно, на Университетскую? – улыбнулся возничий, поприветствовав нас с Аланом.

– Да, конечно! Только проедьте, пожалуйста, через сквер Феодула Горги.

– Вы уверены? Это значительный крюк, да и на Горги повозок тьма, можем надолго увязнуть.

– Не спорьте! – грубо оборвал Алан. – Если дело в оплате, то не сомневайтесь, она будет.

– Я вас услышал, – холодно бросил возничий и рывком опустил шторку, отделяющую салон.

Я удивленно взглянула на Алана: что с ним сегодня? Наверное, не стоило приставать с расспросами. Оставалось лишь надеяться, что настроение молодого человека улучшится. Или хотя бы, что меня не ошпарит его вспыльчивость.

Сонный город оживал, прохожие торопились по делам, некоторые жевали на ходу круассаны или булочки. Мы проехали три храма, посвященных разным богам и богиням. Увы, карета прибавила скорость, поэтому я не успела рассмотреть фасады.

С каждой минутой экипажей на дороге становилось больше, и они ехали или останавливались на переходах так близко, что полностью перекрывали вид. Один раз, правда, окошко напротив оказалось не занавешенным, и я увидела девочку возрастом не старше Вэйны. Улыбнувшись, она помахала мне, и я не смогла не ответить тем же. Несколько минут мы показывали друг другу смешные рожицы, а затем я услышала недовольное «Кх-м-м!» и повернулась к Алану.

Молодой человек неодобрительно покачал головой, сложив руки на груди. «Да ну тебя!» – в сердцах подумала я и решила продолжить начатое. Но девочки уже не было, а после и наша карета тронулась, сворачивая на очередную улицу. Проехала несколько домов и встала, увязнув в густом транспортном потоке.

– Все, как я и говорил. Сколько теперь тут торчать? – из-за шторки донесся приглушенный голос возничего.

Алан не ответил. Нервно теребя край пиджака, он выглядывал в окно, то наклоняясь, то, наоборот, вжимаясь в спинку сиденья. Я придвинулась ближе, стараясь понять, что же Алан увидел на своей стороне. Каменный лев, охранявший вход в здание, мелькнул и исчез, вытесненный желтой листвой сквера. Сквозь прорехи в кронах выглядывало солнце, бросало пятнистую тень на мощенную плиткой дорожку.

В этот час по скверу прогуливались пожилые пары и женщины с детьми. Я залюбовалась одеждой этих людей, яркой, элегантной. Взгляд привлекла одна из женщин, стоявшая в стороне от игровой площадки. Она склонилась над маленькой девочкой и, придерживая ее за плечо, указывала на деревья. Наверное, учила запоминать названия, различать растения.

Я вспомнила, как в детстве мама водила нас с Лилией на познавательные прогулки. Мне они нравились: время словно останавливалось, и все на свете казалось неважным, кроме качающегося на ветру листа, сорванной ольховой сережки, упавшего каштана, найденной шишки.

Мне слегка взгрустнулось, когда сквер кончился и карета поехала по более свободной, но скучной улице. Алан тоже вдруг потерял интерес, повернулся ко мне.

Напротив моего лица оказалась металлическая пуговица, украшавшая его пиджак: чеканный профиль девушки, волосы собраны в пучок. Как получилось, что мы с Аланом сидели так близко друг к другу?..

– Энрике?

Профиль девушки приблизился настолько, что я смогла разглядеть сережку. Какая тонкая работа. Теплое дыхание Алана коснулось моей кожи; я ничего толком не успела понять – он прижался губами к моему лбу. Отпрянув, я воскликнула:

– Почему вдруг?..

– Извинение, – пожал плечами Алан. – Кажется, с утра я вел себя не слишком дружелюбно. Только сейчас это осознал.

– Да. Но совсем не обязательно…

Я не успела завершить фразу: карета остановилась, кучер поднял шторку.

– Приехали, господа.

В академии мне удалось немного развеяться. Алан показывал мне кабинеты и лаборатории, залы. В одном из них проводилось спортивное состязание; мы недолго понаблюдали, после направились к жилому корпусу. Заглянули в незапертые комнаты, ожидавшие новых учеников – просторные и опрятные, но без излишеств.

– Навевает воспоминания, – задумчиво сказал Алан, остановившись у двери с табличкой «№ 56». Дернул ручку, но дверь не поддалась. Прежде чем я успела спросить, что он имел в виду, Алан перевел тему.

С его слов, дворцовый комплекс, где теперь располагалась академия, прежде служил летней резиденцией для королевской семьи. Он стал последней работой архитектора, который к старости практически ослеп, но все же остался любимчиком богини Фро, покровительницы художественного таланта. На одном из камней облицовки остались его инициалы «Т. Н.». Алан показал мне их:

– Перед экзаменами здесь выстраиваются очереди: есть поверье, что инициалы приносят удачу. Нужно провести по ним каждым пальцем левой руки – архитектор ведь был левшой. Давай покажу, – Алан взял меня за руку.

Краснея, я смотрела, как он осторожно, по очереди, загибает мои пальцы. Прикосновения казались мне очень личными, трогательными. Затем Алан прижал мой мизинец к шершавому камню, провел по выдавленной «Т».

– Значит, ты тоже здесь удачи просил? – окончательно смутившись, я отдернула руку.

– Ну вот еще! Я и без этого прекрасно справлялся с учебой. Хотя однажды было дело. Только не из-за экзамена, – и Алан снова вернулся к рассказу про академию.

Восемьдесят лет назад казну высушила война с Джилией, соседней горной страной. Насколько я помнила из рассказов учителя, мы до сих пор спорили из-за хребта Великана с залежами угля, с козами, скачущими по скалистым отвесам, и с мысом Джар, вокруг которого сложилось много легенд.

В общем, королевской семье стало не до резиденции. В разные годы ветшающие здания отдавали различным учреждениям. Но за дворцами, пережившими не один век, сложно ухаживать, поэтому арендаторы быстро съезжали.

Так что дядя благодаря дружбе с королем и ценной идее получил резиденцию и прилегающую к ней землю почти даром. С реставрацией помогли меценаты.

Останавливая взгляд на увитых мраморным плющом колоннах, добротной мебели и оконных витражах, я пыталась представить, сколько денег ушло на восстановление. Мне бы хотелось однажды увидеть наш родовой замок в Алерте таким же светлым, обновленным. Без бегущих по стенам трещин, сквозняков, гула в дымоходах и трубах.

– Пойдем, покажу кое-что интересное, – отвлек меня от раздумий Алан.

Крутая винтовая лестница, стеклянная дверь, за которой влажный воздух, море зелени и приятный аромат: Алан привел меня в зимний сад. Стайка учеников семи или восьми лет столпилась вокруг молодой учительницы; ребята вытягивали шеи, рассматривая цветок за оградой.

Я легко представила Лилию в окружении детей и растений. Сестре бы понравилась такая работа – выращивать редкие цветы, рассказывать о них всем, кто готов слушать. В Алерте семена часто погибали от холода, а у людей не было ни времени, ни желания вникать в дела соседа.

Зато здесь Лилия бы развернулась. Я усмехнулась, представив, как стены галерей и залов зарастают диким виноградом, а в кабинетах с потолка свисают лианы.

– Что такое?

– Ничего, просто… Подумала о семье, – я вдруг вспомнила, что обещала написать маме, когда приеду и устроюсь. Совсем вылетело из головы.

– Уже скучаешь?.. Кстати, как насчет библиотеки? Кажется, ты любишь находиться в окружении книг.

Когда мы вышли из зимнего сада, прозвучал звонок на обеденный перерыв. Галереи быстро заполнились детьми. Младшие, шебутные и непоседливые, носились друг за другом. Ребята постарше расселись на подоконниках, что-то обсуждали.

– Болтают о политике, – поморщился Алан, когда мы проходили мимо одной из групп. – Думают, что разбираются в ней.

– Ты не любишь такие темы? – спросила я, делая стежок на память на воображаемом платке.

– Стараюсь избегать субъективных суждений.

Библиотека занимала отдельный этаж и была разделена на зоны: книги по специальностям, литература на иностранных языках. Ровные проходы, ясные указатели: не заблудишься, даже если захочешь. Дядина библиотека-лабиринт, слегка хаотичная, с запыленными верхними полками, казалась мне уютнее.

– …В алфавитном порядке, – вырвал меня из размышлений голос Алана. – Видишь тот указатель, на стрелках написаны популярные разделы. Что там?.. – Он сощурился. – А, точно. Медицина и торговля.

– А есть здесь что-нибудь о кораблях?

– Поищи, может, найдется, – Алан ответил довольно резко, а после и вовсе развернулся, направился к пожилому мужчине, который стоял чуть дальше по проходу, листая научный журнал.

«Какой-то он дикий», – в который раз подумала я. Интересно, привыкну ли когда-нибудь к такой манере общения? Да и стоит ли привыкать?

– А, юноша! – Пожилой мужчина приветливо улыбнулся, перевел взгляд на меня, поманил. – Представьте, пожалуйста, вашу спутницу. Что же вы ее там бросили.

– Энрике Алерт, племянница нашего герцога, – ответил Алан чрезвычайно сухо.

– Ах, рад, очень рад. Энрике, позвольте украсть вашего сопровождающего на минуту-другую.

– Крадите. Можно и на часок, – я пожала плечами.

Глава 7 Кладбище кораблей

Для меня библиотека оказалась бесполезной: в ней не нашлось пособий по морскому делу, которых я не встречала бы в комнате брата. Слегка расстроившись, я бесцельно бродила вдоль стеллажей. Алан долго не появлялся, а идея отправиться куда-нибудь без него не казалась мне привлекательной: вдруг потеряюсь. Да и денег на обратную дорогу не хватит.

– Энрике, вот вы где, – окликнул меня уже знакомый пожилой мужчина; видимо, они обсудили с Аланом все, что требовалось; вот только недавно приобретенный друг не торопился меня найти. – Я подумал, что хотел бы вам кое-что предложить. Мне как раз нужна помощница. По условиям не обижу, график под вас подстроим.

Не успела я собраться с мыслями, как за спиной прозвучало резкое:

– Она не может, – Алан приблизился, бесцеремонно оттеснил меня плечом. – Энрике уже согласилась помогать мне.

– Жаль. Если не сработаетесь, мое предложение в силе.

Пробормотав что-то невразумительное, Алан схватил меня за руку и поволок дальше по проходу. Когда он сбавил шаг, я возмутилась:

– Кто тебе дал право решать за меня?

– Извини. Поверь на слово, тебе бы не понравилось с ним работать. Уважаемая семья, заслуги перед королевством, регалии. С виду чинно-благородно. А на самом деле… – Алан вздохнул, помолчал несколько секунд. Видимо, раздумывал, стоит ли говорить. Продолжил, понизив голос до шепота: – По слухам, шантажирует девушек из бедных семей и детей очень строгих родителей. Запугивает. Но все молчат, поэтому и предъявить ему нечего. Не получается схватить на горячем. Ну хоть появляется здесь редко, пристает ко всем со своими чертежами. Видите ли, конструирует механизмы, которые никогда не заработают.

Алан отпустил мою руку и – что бы вы думали?! – вытер ладонь о край пиджака. Увиденное возмутило меня до глубины души: да что со мной не так? Грязной он меня считает, больной?

– Это вообще нормально? Сбиваешь с ног, резко перескакиваешь с темы на тему. Нагрубил возничему, а ведь он был вежливым. И теперь вон руку вытираешь, словно я ее запачкала. Не надо было хватать меня, раз такой брезгливый.

– Энрике, Эни, тише! Прости, я не специально, само как-то получилось. Больше не буду.

Я отвернулась, принялась стирать слезы. Поймав мой взгляд, девочка, украдкой наблюдавшая за некрасивой сценой, юркнула в соседний проход.

– Эни, я очень постараюсь стать хорошим другом. Понимаешь, я трудно схожусь с людьми, много работаю. Отвык, видимо. Но я исправлюсь. Только обязательно говори, если где-то опять ошибусь. И не плачь, ой! Где-то у меня был платок…

Голос Алана звучал жалко, а лицо было обескураженным, виноватым. Я слегка смягчилась:

– Ладно, поверю на слово. Но знай: ты на испытательном сроке.

– Да я… То есть спасибо. А платок… Наверное, я его выложил. Рядом мой кабинет, там есть салфетки. Зайдем? Заодно покажу тебе, как и что. Я надеялся, Эни, ты согласишься стать моей помощницей. Но теперь, наверное…

– Давай скорее! – поторопила я: салфетки очень бы мне пригодились.

Вскоре мы оказались у маленькой неказистой дверцы. Я бы в жизни не подумала, что за ней может прятаться чей-то кабинет: скорее уж, подсобное помещение. Алан долго возился с замком, звенел ключами. Наконец толкнул дверь. Жалобно скрипнув, она открылась, и…

Из кабинета, словно живая, вырвалась тьма. Нахлынула, ослепила. Сжала виски, надавила на горло, толкнула в спину, заставив шагнуть вперед. «Алан!» – я не услышала собственного голоса; губ и языка коснулся холод, словно меня поцеловал мертвец. Стало так противно, я едва смогла подавить подступившую к горлу тошноту.

Недалеко, в нескольких метрах, появился крошечный огонек, золотистая капелька. Я облегченно выдохнула: теплый свет свечи, разгоняющий тьму, успокаивал.

Вот только это была не свеча. С каждой секундой огонек увеличивался. Свет из оранжевого превратился в белый, выхватил из темноты очертания рук и профиль Алана.

– Подойди сюда. Не бойся.

Я осторожно приблизилась. Светящаяся сфера в ладонях Алана пухла, внутрь ее просачивались черные струйки.

– Что это?

– Защитный амулет. Вообще-то, красивое зрелище. Не это, чуть позже начнется.

Мы постояли немного, окутанные безмолвием. А затем и впрямь началось: тьма скручивалась в жгуты, тянулась к тускнеющей сфере, кольцами оборачивала ее внутренности, словно змея. Отчего-то я вспомнила сосредоточенное лицо мамы над вязанием, спицы в изящных руках, мотки темной пряжи.

– Никогда такого не видела, – воскликнула я, когда кончик последнего жгута скрылся в сфере, погасив последнюю светящуюся точку. Все, что осталось – шарик из черного стекла, и только. Поставишь на дальнюю полку, никто не заметит. – А зачем нужна такая защита? Вообще-то сначала было очень жутко. Мог бы предупредить.

Мы стояли посреди небольшой, порядком захламленной комнаты. Узкое окошко под самым потолком; длинный, почти во все стену, шкаф со множеством отсеков; на полу раскрытые и запечатанные коробки. Заметив грязные щербатые чашки, расставленные на столе и полках, я поморщилась.

– Да, извини еще раз. Я растерялся, а так бы, конечно, предупредил… – пробормотал Алан, принявшись поочередно открывать ящики, ворошить лежащие в них вещи. Спустя несколько минут он наконец протянул мне платок и карманное зеркальце. – Здесь, в кабинете, хранятся артефакты. Помнишь, я говорил, как они опасны. У кого-то может возникнуть соблазн.

– А вдруг он возникнет у меня? Разве ты не думал об этом, прежде чем предложить место помощницы? Наверное, здорово обладать вещью, которая наделит даром. Самой взять то, чего боги для меня пожалели.

– Понимаю. Но поверь, не иметь дара – не так уж и страшно. Фернвальд не давал мне инструкций, но… Думаю, я могу показать тебе одно тайное место. Изнанку академии.

– Ну покажи, – я заинтересованно склонила голову.

Алан вновь поднял сферу. Мгновение, и комната погрузилась в вязкую холодную темноту. Теплая рука коснулась моей спины. «Теперь не страшно, правда?» – прозвучал мягкий шепот. А в отдалении раздался звон, предвещая начало очередного занятия.

Алан, беспокойно оглядываясь, быстро вел меня мимо ученических корпусов, аккуратных хозяйственных построек, вдоль площадок и двориков. Затем по тропинке, едва различимой в высокой траве, мы прошли небольшой перелесок. «К чему такие сложности?» – подумала я, когда каблук в очередной раз увяз в рыхлой земле, а ветка ближайшего куста хлестнула по руке.

– Алан, неужели нет более короткого пути?

– Есть. Но тебе пока его лучше не знать.

Я хмыкнула: Алан, похоже, никогда не изменится. Нет ему дела до моих уставших ног, грязных туфель и сочащейся кровью царапины. Наконец трава кончилась, в просвете меж крон показалась каменная стена, местами обветшавшая, заросшая плющом. Приблизившись к ней, я увидела дверь с массивным замком.

Алан порылся в карманах, извлек маленький ключик, легко повернул в скважине – а мне почему-то казалось, замок не поддастся. Дверь открылась плавно, без скрипа, и так же бесшумно захлопнулась за нашими спинами.

Я увидела ряд приземистых строений: белые квадраты, сгрудившиеся вдоль мощенной плиткой дороги. Будто зубы бродяги. Почувствовав неладное, я замерла. Спину обдало ознобом, руки покрылись мурашками. Взгляд коснулся решеток на окнах. Они были погнутыми, искривленными – какая сила могла сотворить такое с металлом?

– Догадалась? – спросил Алан, внимательно следя за моей реакцией.

«Нет. О чем?» – собралась спросить я, но вместо этого осела на землю, ноги перестали держать. Прямо как в тот день много лет назад.

Тогда мы жили в части замка, которая звалась «детским крылом». Мы с Лилией делили одну комнату, соседнюю занимал брат Рейнар. Он мечтал о море, собирал макеты кораблей, давал им имена, как мы с сестрой – куклам. Рассказывал страшные истории о пиратах и русалках, о затонувших фрегатах, полных сокровищ, о призраках, которые в тумане зажигают огни, чтобы заманить моряков в ловушку, разбить о камни. Лилии не нравились такие сказки, я же готова была часами их слушать.

В тот день брат складывал из бумаги кораблики, я пускала их по ручью в парке возле замка. Разноцветная флотилия неслась на север. Самый красивый кораблик получился из листа с нарисованными розами, я решила оставить его на память, отложила в сторону. Но забыла сказать об этом брату, и он пустил кораблик на воду. Розы мелькнули меж камней и скрылись за порожком. Я бросилась вслед, вниз по ручью, крапива обожгла голые икры. Брат закричал, но я не обернулась: боялась потерять свой кораблик из виду.

Когда его прибило к противоположному берегу, я перешла ручей вброд: это было легко, вода едва доходила до пояса. Подняла кораблик, стала разглядывать, не размякло ли дно, не испачкались ли розы. Убедившись, что все в порядке, попыталась шагнуть обратно в воду и не смогла, тело онемело. Затем голову прострелило болью, возникло чувство, будто внутрь, под кости черепа, просыпали зерно, и оно пустило побеги. Еще немного, и пробьют затылок. Я осела на траву, уронила кораблик, пальцами сжала виски. В глазах помутнело, кораблик потерял очертания, размазался розовым пятном.

Где-то наверху страшно закричала птица. Потом еще раз и еще. Я испугалась, что она набросится, заклюет. Собравшись с силами, поползла искать убежище. Вскоре ладони нащупали холодную шершавую поверхность. Я прижалась к ней щекой, пытаясь унять пульсирующую в голове боль. Рывок! Меня вдруг подбросило вверх, выбивая воздух из легких. Боль в голове стала невыносимой, и я потеряла сознание.

В себя приходила медленно. Брат растирал мне лицо смоченной в ручье тканью, ругался сквозь зубы:

– Вот дура! Посмотри, что ты наделала!

Мои руки покрылись царапинами, под ногти забилась грязь, а светлое платье совсем измазалось.

– Мне стало плохо.

– Хочешь узнать, почему? – спросил Рейнар, слегка успокоившись.

Конечно, кто бы не захотел? Я кивнула. Брат указал рукой на рощицу, но я не заметила ничего странного среди деревьев. Тогда, нервно дернув плечами, Рейнар подтянул меня к себе за шиворот, заставил задрать голову, сказав сердито:

– Смотри выше!

Я задрала голову, и сердце ушло в пятки: над макушками деревьев нависла страшная северная башня. Нам, детям, запрещали подходить к ней близко.

– Ты разлеглась на самом крыльце. А если бы я не успел вовремя?

– Что бы тогда случилось?

– Не знаю. И хорошо, что узнать не пришлось. Какой же у нее ужасный дар!

– Но Марта! – всполошилась я, вспомнив служанку с подносом. – Она каждый день внутрь заходит. А помнишь случай с лягушками, те мальчишки в башне были, и с ними ничего не случилось…

– Марту защищают амулеты. И от других обязанностей, кроме как носить бабушке еду, ее освободили. Неспроста ведь, как думаешь? А что касается лягушек… Странная эта история, пора бы ее уже забыть. И впредь старайся не подходить близко: дар бабушки яростный, растекается по округе, отравляет всех, до кого может дотянуться.

– Как же нам не повезло! – воскликнула я в сердцах. – У остальных дома как дома. А у нас зарастающий травой замок, в старых частях можно шею свернуть. Так еще сумасшедшая старуха в башне сидит, словно ведьма в какой-нибудь дурацкой сказке. Вот бы ее совсем не было!

Рейнар грубо меня встряхнул, закричал в лицо:

– Сказка, да? Вы с сестрой балуетесь, несете ерунду, нет у вас никаких забот. В вашем возрасте я куда больше понимал. Ну тогда сейчас я объясню тебе, что к чему!

Брат схватил меня поперек туловища и потащил к нежилой части замка. Я кричала, пиналась, но лишь зря тратила силы. Рейнар внес меня в первую попавшуюся грязную комнату, швырнул на пол и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Вскочив, я принялась дергать ручку, но та не поддавалась. Била ногами, врезалась в дверь с разбега – напрасно. Истошно кричала, но с той стороны никто не отвечал.

В комнате было сыро и холодно, хотя на улице стоял летний зной. Окно выходило в пустой грязный двор, на подоконнике застыли лапками кверху сдохшие жуки. Устав кричать, я села, обхватила колени руками и заплакала.

Кажется, минуло несколько часов, прежде чем Рейнар вернулся. Вид у него был виноватый:

– Прости, Энрике. Я хотел только, чтобы ты поняла: дверь комнаты, где живет наша бабушка, не первый год остается закрытой. Она там совсем одна, даже в тюрьмах людям легче приходится. А родная внучка, которая еще ничего в жизни не видела, желает ей сгинуть.

Тогда я не дослушала, выбежала из комнаты – Рейнар только и успел крикнуть в спину: «Подожди, мы не закончили, дай мне договорить!»

Я злилась на брата до самого его отъезда в училище. Уходила, едва завидев его. Даже не захотела попрощаться. А после нашла под подушкой конверт с запасным ключом от его комнаты и запиской. Рейнар разрешил листать оставленные книги, играть с моделями фрегатов, парусников и лодок, к которым прежде запрещал прикасаться.

Я по брату очень скучала. Радовалась письмам, с удовольствием читала о буднях, поверьях и традициях моряков. В ответ делилась новостями, но о многом умалчивала. О том, что с чужих губ сорвалось первое слово «кукушонок» в мой адрес. Что Вэйна никогда не заговорит, не услышит музыку, пение птиц, свист ветра в трубах, который можно принять за голоса призраков. Что мы с Лилией разъехались по разным комнатам.

Из ее окон был виден сад, из моих – кусочек парка, хозяйственные постройки и, в отдалении, северная башня. В солнечные дни ее искривленная тень приползала к моей комнате, словно змея – и я вспоминала, что мы с Рейнаром не закончили разговор. Примерно тогда же в домашней библиотеке я нашла странную книгу – сборник без названия и автора. Ветхий переплет, желтые страницы, крючковатый шрифт. Никто из домашних не помнил, откуда взялась эта книга. Многие истории я знала: такие же, с небольшими различиями, встречались в моей «Большой книге легенд». Но одна из глав выделялась. Она была посвящена человеку, чье тело покрылось перьями, а руки превратились в крылья, но полностью птицей он не стал. Не мог ни подняться в небо, ни удержать ребенка – в легенде говорилось, так боги наказали человека за гордыню.

Мое воображение рисовало смутную фигуру за столом, пол усыпан перьями. Сгорбленную спину, острые лопатки. Человек, не сумевший стать птицей, писал эту историю – диктовал помощнице или сам стискивал карандаш зубами. Корил себя за гордыню, хотя дело – я чувствовала – было вовсе не в ней. А в чем-то совершенно непонятном; в чем-то, что замуровало бабушку в башне.

В семейном архиве я отыскала ее портрет.

У бабушки были синие глаза, такие же, как у Рейнара.

– Энрике, Эни! – На секунду показалось, что у стоящего рядом человека тоже синие глаза. Я моргнула раз, другой и поняла, что ошиблась: глаза Алана серые, как затянутое тучами осеннее небо. Он осторожно поднял меня с земли, заставил опереться на себя, медленно повел к ближайшему зданию. – Сейчас станет лучше. Подожди немного.

Шаги давались тяжело. Алан привел меня в небольшую комнату, усадил за стол. Здесь на стенах и на протянутых под потолком веревках были развешаны амулеты: деревянные дощечки с символами. Мне действительно стало немного лучше, в глазах прояснилось. Между тем Алан суетился возле раковины, ставил чайник. Говорил быстро:

– Ну, ты поняла, да? Здесь воспитываются особенные дети. Собственный дар сводит их с ума, выплескивается, разливается по округе. Мы делаем для этих бедняг что можем. Точнее, Фернвальд делает, а от меня толку немного. Подбираю защитные амулеты, иногда составляю компанию, говорю с ними через дверь. Ох, чай почти закончился. Ну, на чашку хватит, только слабенький будет. Ничего ведь, да?.. – Алан замялся. – Есть здесь один мальчишка: прислонится к стене – пойдут трещины, ляжет на кровать – посыплются щепки. Его комната изнутри обита тремя слоями досок, а спит он на полу. А у других… впрочем, ты и сама прекрасно знаешь, что и как бывает.

– Не знаю. Совершенно не знаю.

Мы с Рейнаром так и не вернулись к разговору о бабушке. Брат с отличием окончил училище, поступил на службу в престижную торговую компанию, влюбился в девушку, встреченную в порту. А затем… Рейнар однажды рассказывал, что с погибшими в море или пропавшими без вести прощаются, ставя в склеп пустую урну. Я в страшном сне не могла представить, что моей семье придется это пережить.

Три года назад судно, перевозившее специи и ткани с дальних островов на материк, попало в страшный шторм. Сильнейшим течением его отнесло к Стене. Позже спасатели прочесали пристенные воды, но ничего не нашли: судно исчезло, от него не осталось и щепки. Членов экипажа, включая Рейнара, признали пропавшими без вести.

Я стала называть комнату брата «кладбищем кораблей», но отказывалась верить в смерть ее хозяина. Рылась в домашней библиотеке, выписывала книги из крупных городов, читала об океане, об устройствах торговых кораблей и о Стене.

– Я слышал о твоей бабушке, Фернвальд упоминал, – Алан поставил на стол дымящуюся чашку, сел напротив. – Но он старается избегать этой темы, а мне любопытно, – в его глазах искрилось нетерпение.

В помещении было прохладно; на мгновение показалось, словно я вернулась в комнату с дохлыми жуками на подоконнике. Как бы мне хотелось оказаться там сейчас, мерзнуть на грязном полу – но только чтобы за дверью, как тогда, ждал Рейнар.

– Ты ее любила? Свою бабушку? – не унимался Алан.

– Нет. Я даже не была с ней знакома, – резко ответила я. – Но мой пропавший без вести брат, кажется, ее помнил.

И, кажется, он ее любил.

Глава 8 Столица

Прислуга поместья, преподаватели и ученики академии в дяде души не чаяли: опрятный, щедрый, внимательный. Стоило Фернвальду где-нибудь появиться, он будто заполнял собой все пространство, привлекал внимание, даже если ничего не делал. Казалось, он никогда не уставал: увлеченно работал, успевал встречаться со своими бесчисленными знакомыми, собирать сплетни, а еще много возился со мной: часами водил по центру города, рассказывал про историю, архитектуру, театры.

В столице было на что посмотреть! Например, обсерватория. Мы с дядей несколько часов простояли в очереди, заплатили порядочную сумму на входе, после чего долго поднимались по спиральной лестнице. Последние ступени – и над нашими головами засияли звезды. На улицах яркий свет фонарей и магазинных вывесок заглушал небо, делал его пустым и скучным. Но обсерватория находилась в стороне от людных проспектов, на вершине холма. Ее купол был погружен в темноту.

В телескоп я увидела звезду, которая пятьсот лет назад подсказала первому королю Айне-Гили место, где должен быть построен город. Затем спустилась в подземный ярус, прикоснулась к осколку этой звезды.

В моей «Большой книге легенд» была история о первом короле. Тысячу лет назад Айне-Гили отправился на охоту. Погнавшись за оленем, король заблудился в густом лесу. Долго блуждал он, пытаясь отыскать дорогу. Разводил костры, чтобы согреться и пожарить пойманную дичь, строил шалаши из веток, получал раны от хищников, утолял жажду гнилой водой. На исходе тринадцатого дня пал конь, верный помощник и соратник, прошедший не одну битву. А еще через вечер и сам Айне-Гили выбился из сил. Лежал на траве, молил смерть скорее прийти и быть милосердной. Стемнело, в просвете меж крон показалась звезда. Айне-Гили подумал, что никогда прежде не видел таких ярких звезд. Вдруг она раскололась, и осколок соскользнул с небосклона, с грохотом устремился к земле.

Айне-Гили почувствовал небывалый прилив сил, боль исчезла. Он поднялся на ноги, бросился за осколком, осветившим небо. Бежал, не разбирая дороги, не замечая, как острые камни раздирают ступни, а шипы диких растений впиваются в кожу, словно хотят остановить, пригвоздить к месту. Но едва осколок приблизился к земле, все прекратилось: исчез грохот, лес снова погрузился в темноту и молчание. Айне-Гили выбрался на поляну, в центре которой лежал черный камень. Едва забрезжил рассвет, с другой стороны леса показались приближенные короля. Никто из них не видел падающего осколка, зато звезда подсказывала дорогу.

В честь чудесного спасения Айне-Гили решил возвести на этом месте город, который позднее стал столицей королевства.

– Что-то из этой легенды может быть правдой? – спросила я у астронома, объяснявшего нам с дядей устройство обсерватории.

– Очень сомневаюсь. Этот осколок и впрямь упал на землю, да только не тысячу лет назад, а гораздо, гораздо больше. Тогда в этих краях и люди-то, наверное, не водились. Да и наукой не доказано, что звезды умеют шептаться, – весело подмигнул астроном.

А дядя добавил:

– В основе каждого города, милая моя, лежит экономика. Древесина, полноводная река, хороший климат – отчего не возвести город? Но чтобы слух о нем гремел по всем окрестностям, притягивал деньги и таланты, нужно придумать красивую сказку.

Кто бы ни придумал сказку, сделал он это старательно: многие места столицы носили астрономические названия, были окружены поверьями. Так, восточную часть города украшала знаменитая опера Восхода Солнца. По этому зданию предсказывали погоду. Если первый луч упал на позолоченный купол – жди безоблачного неба. Скользнул по цветочному барельефу – крепко держи шляпу, будет сильный ветер. Осветил плачущее лицо богини Орфы – к дождю. Может быть, даже к грозе.

Столица плевать хотела на прогнозы. Ясная погода в начале дня к вечеру оборачивалась пасмурной сыростью. Вслед за дождем могла прийти духота. Бьющий в лицо ветер то усиливался, то резко стихал.

Не думала столица и о том, звездную ли ночь пообещал горожанам театр Луны, построенный в западной части города.

Однажды вечером мы с дядей проходили по площади, названной в честь богини плодородия. На ступенях величественного здания с белыми колоннами стоял человек, вскидывал руки и говорил громко, нараспев. Из-за гула толпы я ни слова не понимала, но голос человека, звучный и красивый, заворожил. Я бездумно пошла на него, расталкивая людей.

Толпа пришла в движение неожиданно. Мужчина на ступенях замолчал и стал отступать – вверх по лестнице, с каждым шагом забирая вправо, в тень колонн. На меня навалились, вдавили в широкую спину впереди стоящего человека. Воздуха стало не хватать.

Грозные окрики.

Гулкие хлопки.

Это были выстрелы?..

Я вздрагивала, не понимая, куда смотреть. Затем наступила тишина, нарушаемая только плачем ребенка и тяжелым дыханием со всех сторон.

К горлу подступила тошнота. Я попыталась отыскать глазами Фернвальда, но видела только чужие лица и спины. От накатившей паники колени подогнулись, я упала.

И вдруг в голове прояснилось, я поняла, что можно сделать. Стараясь успокоиться, поползла между чужих ног, цепляясь за украшения на туфлях и юбках, поскальзываясь на лакированных ботинках.

Впереди замаячил просвет. Последний рывок, и я распласталась на плитке, жадно втягивая свежий воздух.

В следующую секунду меня грубо вздернули за шиворот. Перед глазами замаячило плохо выбритое лицо. Гвардеец – узнала я по шапке и нашивке на сюртуке.

– Кто такая? – скрипучий голос прошелся по нервам. – Одна из этих?..

– Нет, стойте! – подоспевший Фернвальд бесцеремонно отпихнул гвардейца. – Моя племянница. Спасибо, что нашли ее. А теперь позвольте вас покинуть.

– Протокол… – начал было гвардеец.

Дядя остановил его:

– Я сказал, позвольте вас покинуть. Все возражения прошу предоставить в письменной форме. Адрес герцога Фернвальда Алерта найдете в реестре. Вы в порядке, милая? – обратился он ко мне, осторожно погладил по спине. – Не ушиблись? Я так испугался. Обернулся, а вас и след простыл.

Мы свернули на узкую улочку. Дядя завел меня в чайную, где пахло свежей выпечкой. Усадил за столик, распорядился подать горячие напитки, булочки с корицей и вишневые пирожки, мои любимые. Когда сердце перестало суматошно биться и болезненное напряжение от пережитого ослабло, я спросила:

– Что это было?

– Недовольные королем. Такие всегда существовали. В последнее время дебоширят: собирают толпы, приманивают прохожих сладкими речами. После их подельники стреляют в воздух. Пугают, в общем, народ, поднимают гвардию на уши.

– Я не знаю, как там оказалась. Помню все, только туманно, путано.

– Немудрено, – дядино лицо ожесточилось. – Они используют амулеты. Непонятно только, откуда берут, словно кто-то их снабжает. Из-за этого академию не раз обыскивали, пугали ребят и преподавателей. Но они чисты, я-то уж в этом уверен. Да и проверяющие всегда ни с чем уходили.

После этого случая я опасалась людных мест. Поэтому Фернвальд водил меня по тихим живописным улицам, избегая шумных аллей и проспектов; показывал места, скрытые от посторонних глаз: дворики с историей, скульптуры и фонтаны, затерявшиеся в лабиринтах между домов. Постепенно я привыкла и стала ходить сама, без сопровождения.

Дядя очень любил поговорить о погоде и светских приемах, – словом, о чем угодно, только не о себе. За первый месяц в поместье мне лишь единожды удалось побеседовать с ним почти нормально, узнать о его жизни от него самого, а не из газетных статей.

Это случилось в гостиной. Я выпила очередную порцию настоек и собралась вернуться к себе, но дядя остановил, пристал с уговорами. Он хотел, чтобы я посещала лекции по дарам вместе с воспитанниками академии. Вот еще – сидеть среди детворы, ловить косые взгляды. Их мне и дома с лихвой хватило, вспомнить хотя бы учителей, которых родители приглашали для нас с Лилией.

Особенно я не любила долговязого чванливого Моули. Моули ненавидел, когда ему задавали вопросы, сетовал на мою невнимательность и глупость, постоянно придирался к тону. «Девчонка, ты говоришь так, словно уличить меня в чем-то хочешь. Мне это не нравится, совершенно не нравится. К твоему сведению, терпеть хамство я не нанимался, мне недостаточно за это платят». Часто наши уроки на этом и заканчивались, Моули выгонял меня за дверь «подумать над своим поведением».

Разумеется, я не возвращалась. Отправлялась гулять, исследовала подвалы и чердаки замка. Или запиралась в комнате, читала книги. Если Моули жаловался родителям – извинялась, изображала раскаяние, но исправляться, впрочем, не спешила. В конце концов меня оставили в покое.

Зато Фернвальд оставлять меня в покое не собирался; ни тон мой, ни мои вопросы не казались ему дерзкими. Добродушно улыбаясь, он наседал, изящно перекрывал возражения, расписывал пользу и важность курса. Не остановился, даже когда время перевалило за полночь, и я начала клевать носом. Тогда мне взбрела в голову идея пойти в контратаку.

– Если вы расскажете про свой дар, так уж и быть, похожу на лекции, – нахально заявила я.

Дядя прервался на полуслове, улыбка сползла с его лица. Четко прорисовались морщины вокруг губ, слегка обвис подбородок. Я подумала, что, возможно, мой вопрос прозвучал бестактно.

В прежние века дар считался главным достоянием знатной семьи, ценился гораздо выше богатств и положения. Ценность молодого человека или девушки зависела от того, насколько полезен и редок их дар.

Так, девочки со слабыми, едва ощутимыми дарами жили тихой жизнью старых дев, растили детей своих сестер и братьев, которых боги щедро наградили. А мужчинам в таком случае никогда не доставалось наследство.

Это было так давно, что и не вспомнить. В темные, дремучие времена, когда герцогства были разрозненны, а сами герцоги беспрестанно воевали. Строили высокие стены, заполняли рвы водой, устанавливали на дне штыри и острые колья. Всех сплотил первый король, Айне-Гили, повел против общего врага – кочевого народа, вторгшегося с юга.

В нашем замке в Алерте я находила участки, где виднелась старая каменная кладка, сохранившаяся с дремучих времен. Удивительно: тогда многих вещей – например, поездов и бумаги – вовсе не существовало, а моя семья уже была. Корни нашего рода проросли так глубоко, что и не вырвешь.

Но еще сложнее выдрать старые предрассудки, которые нет-нет да и соскальзывают с губ членов знатных семей, не только моей. Они, словно споры сорняков, пробиваются даже в ухоженных садах. Так, некоторых детей до сих пор стыдят за дар, если тот непригоден.

Пока я вспоминала историю, Фернвальд молчал, рассматривая меня в упор. Наконец он едва заметно пожал плечами и протянул руку.

– Сними ее.

Я не сразу поняла, что дядя имел в виду. Затем вдруг осознала: да я ведь прежде не видела его рук без перчаток! Тонкие, бежевые, они не привлекали внимания. Я поспешно стянула перчатку с правой руки… И с усилием сглотнула образовавшийся в горле комок, увидев дряблую кожу, синеватую, словно у покойника. Вены бугрились.

– Я умею забирать чужую боль, раньше пригоршнями собирал ее в ладони. Боль льнула к рукам, цеплялась за них. Пальцы словно горели, – тихо сказал Фернвальд. Я перевернула его руку ладонью вверх. Линию жизни перечеркивал уродливый шрам. Дядя вдруг добавил с какой-то особенной злобой: – В этом не было почти никакого смысла. Всю боль не отнимешь, она вернется к хозяину и возьмет реванш. В итоге страдать будете оба. Единственный верный способ – вылечить. Но как раз лечить я не умею.

– Руки сильно болят?

– Уже нет. Ноют в непогоду.

Фернвальд надел перчатку, легко помассировал запястье.

– После смерти дочки я полгода не мог и пальцем пошевелить.

– Дочки?..

– Я разве не говорил? Ты живешь в ее комнате.

Он впервые перешел на «ты». Потолок в форме купола, нарисованные дракончики: теперь все встало на свои места.

– Не говорили.

– Расскажу. Не сейчас, позже, – Фернвальд снова замолчал, в этот раз надолго.

Решив, что разговор окончен, я собралась уходить. Дядя произнес мне в спину:

– Представляешь, у тебя теперь могла быть сестра-ровесница. Кузина, – поправился он. – Всего полгода разницы… Вы бы подружились.

– Я была бы очень рада, – ответила я честно.

На следующий день Фернвальд, казалось, забыл о нашем разговоре. Впрочем, я не приставала с расспросами: имеет право нести свою боль в одиночку. Тем более что даже Алану дядя многое не рассказывал, а ведь ассистент уже который год жил с ним под одной крышей, помогал в делах.

К слову, об Алане… В отличие от дяди, его не слишком любили: считали замкнутым, хмурым, неспособным поддержать светский разговор. Алан много работал, редко выбирался из поместья или из своего маленького кабинета в академии. Меня до сих пор раздражали его прямота и привычка резко менять тему, но мы все-таки сдружились по-настоящему. Рядом с Фернвальдом я чувствовала себя неуютно, тщательно следила за словами, боялась сделать что-нибудь не так, а с Аланом было спокойно и свободно.

Я согласилась стать его помощницей: делала записи под диктовку, приводила в порядок архив, относила письма на почту, передавала сообщения другим работникам. Иногда выдавались сложные дни, когда и мне приходилось до ночи задерживаться в академии. Но в остальное время Алан старался отпускать пораньше, давал время заняться своими делами. И украдкой наблюдал за мной.

Однажды, когда я, закончив работу, склонилась над очередной картой пристенных вод, Алан спросил:

– Что ты ищешь?

– Доказательства, что Рейнар выжил. Лазейки. Может, течением его судно отнесло в другую сторону от Стены, и искать нужно было в другом месте. Вдруг он пытается выжить на необитаемом острове? С командой или совсем один. Островов так много в тех краях, – я поежилась от холода: часто, говоря о брате, я чувствовала озноб. – Даже если он за Стеной – кто сказал, что там невозможно выжить? Никто ведь точно не знает.

Алан молчал довольно долго. Не выдержав, я спросила с горечью:

– Думаешь, я теряю время, гоняясь за призраком?

Лилия однажды сказала это, я смертельно на нее обиделась. «Это же и твой брат, если ты еще не забыла!» Но правда заключалась в том, что с Лилией Рейнар общался гораздо реже, у них почти не было общих интересов.

– Думаю, это достойная цель, – ответ Алана меня удивил; впрочем, я решила, что он просто не хотел ссориться, поэтому не стал продолжать разговор.

Но вскоре Алан снова удивил меня: через несколько дней после разговора подарил книгу моряка, обогнувшего весь мир два века назад. «Я отыскал ее на блошином рынке. Не знаю, найдешь ли ты там что-нибудь полезное». Страницы пожелтели от времени, но разобрать шрифт труда не составило: достоверные описания перемежались с совершенно фантастическими историями, якобы приключившимися с автором и членами его команды. Больше всего меня поразил рассказ про корабль, проглоченный огромной рыбой. Несколько дней экипаж провел в душной темноте, затем им удалось прорезать брюхо рыбы и выбраться наружу. И хотя ничего полезного из книги я не узнала, истории доставили мне немало приятных минут, а поддержка Алана согрела душу.

К середине третьего месяца я почувствовала усталость. Казалось, дни удлинились, отрастили хвосты. Каждое утро я отправлялась в академию вместе с дядей и Аланом. Работы стало гораздо больше, и вся рутинная: подписать почтовые конверты и наклеить марки, распределить бумаги, занести в каталог характеристики новых артефактов. Часто приходилось бегать по этажам, разыскивая то одного, то другого преподавателя, выезжать в торговые ряды, заказывать бумагу, перья, карандаши и книги.

Иногда я оставалась ночевать в академии: хотелось побыть одной, вдали от лоска дядиного поместья. В опустевших корпусах стояла прохлада, окна поскрипывали от сквозняка, и это напоминало о доме.

Раз в несколько недель я получала письма. Родители писали коротко и по делу, Лилия ограничивалась открыткой. А конверты от Вэйны были пухлыми, полными рисунков. Я показывала их дяде и Алану; последний молча кивал, а Фернвальд приходил в восторг. Выпросил на память рисунок с неработающим фонтаном, усыпанным осенними листьями.

– Эни, вы когда-нибудь видели, как работает этот фонтан?

– Нет, кажется, он сломался еще до моего рождения.

– Очень жаль. Мощная струя бьет высоко вверх. Словно целая башня из воды вырастает. Помню, мы с Освальдом, вашим отцом, как-то до хрипоты спорили, достает ли она до верхушек деревьев.

– Когда вы приезжали в Алерт в последний раз?

– Извините, милая, дату не вспомню. Ах да, выпейте, пожалуйста, настойку. Вы ведь не забыли?

Я не забывала. Пила настойки три раза в день. Горечь растекалась по языку, начинал болеть живот, но к этой монотонной боли мне удалось привыкнуть.

Некоторые дядины настойки мне даже нравились. Пряные и сладкие, они пахли чем-то далеким, нездешним. Я вдыхала аромат и вспоминала поезд в столицу, проносящиеся за окном поля и перелески, аккуратные деревушки. И Стену – густое марево от неба до земли. И мальчика, мечтавшего посмотреть на казнь. Жаль только, такие настойки попадались редко, одна из десяти.

По вечерам я заглядывала в дядин кабинет, рассказывала о том, что чувствую, не потеряла ли аппетит, замечаю ли, что постепенно меняюсь. Ничего такого я не ощущала. Дядя задумчиво качал головой, делал записи в блокноте; его рука двигалась быстро, кончик пера раскачивался из стороны в сторону. На указательном пальце поблескивал перстень с эмблемой академии.

Лишь однажды со мной приключилось кое-что необычное. Тогда я целый день разбирала архив, раскладывала документы за прошедший год по месяцам и темам. Бумаг было много, приходилось вчитываться, вникать в суть. Я подошла к очередной полке с папками, когда Алан за моей спиной удивленно воскликнул. Я обернулась и едва не заплакала: бумаги, которые я так долго раскладывала по стопкам, кружили по комнате, словно подхваченные ветром листья. Затем они упали, рассыпались по пыльному полу.

– Это твой артефакт постарался?

– Нет, – Алан покачал головой. – Странно, ведь окна закрыты…

По дороге в уборную я догадалась, в чем дело: по коридору гулял ветер, хлопал ставнями. Дверь в наш кабинет, наверное, приоткрылась. Но Алан, услышав об этом, покачал головой: «Ну я же запер ее, совершенно точно запер!» Едва мы прибыли в поместье, потащил меня в кабинет Фернвальда, стал докладывать о случившемся. «Да ничего такого…» – начала я, но они оба на меня шикнули, заставив замолчать.

Слушая Алана, дядя задумчиво кивал, затем обратился ко мне:

– Эни, милая, вы сегодня пили настойки? По расписанию, как договаривались?

Я кивнула.

– Хорошо. Очень хорошо.

Неужели он думает, что разметавший бумаги ветер – моих рук дело? Будь это так, я бы, наверное, что-то почувствовала.

Дядя снова повернулся к Алану, их разговор продолжился. А я представила, как щелкаю пальцами, приманивая ветер, заставляю его унестись в далекий Алерт, простучать по трубам: «У Энрике есть дар! У Энрике есть дар!», спутать волосы Лилии, растрепать мамины юбки и закружить Вэйну в веселом танце. Еще попрошу его швырнуть горсть каминного пепла на семейный портрет, перед которым я провела немало долгих часов, выискивая сходства между собой и родителями, но находя лишь отличия.

Гадкий утенок, угодивший в стаю лебедей: низкая, нескладная девчонка с серыми глазами и волосами мышиного цвета, хоть и густыми. Слева на портрете стояла Лилия, и плетеный поясок ее платья подчеркивал тонкую талию, а светлые локоны разметались по плечам. Справа лучезарно улыбался брат. Тем летом он окончил училище – первый в потоке, с блестящими результатами и рекомендациями. Привез в подарок позолоченную раковину; мы с Лилией по очереди прикладывали ее к уху, слушали шум волн. Загорелая кожа Рейнара пахла морем. Таким он и вышел на портрете: поцелованный солнцем, синеглазый. И совершенно на меня не похожий.

Картина висела в гостиной. Я ее ненавидела.

Глава 9 Аврора

Очередная неделя выдалась непростой, суматошной: ученики и преподаватели готовились к промежуточному срезу знаний. В перерывах ребята занимали все лавки и подоконники, даже на пол садились, лихорадочно повторяли материал, проверяли друг друга по билетам. Одни хвастались, что все знают и умеют, другие плакали, запершись в туалетных кабинках.

Фернвальд прогуливался по коридорам, высоко подняв голову, словно нес на ней корону, и лучезарно улыбался. Порой он подсаживался к одной из групп и помогал, разбирая ошибки и задавая наводящие вопросы. Заплаканных детей забирал к себе в кабинет, отпаивал чаем, подбадривал. «Ребята из небогатых семей слишком эмоциональны, – объяснил он мне в одном из перерывов. – За их учебу платят король и меценаты. Если такой ребенок завалит экзамены, ему придется уехать домой».

Преподаватели тоже нервничали, боясь не успеть: заполняли документы, готовили экзаменационные листы, проверяли кабинеты и лаборатории.

Посовещавшись с Фернвальдом, Алан отдал меня академии на растерзание, отправил участвовать во всем и сразу. Меня гоняли с поручениями, заставляли оформлять бланки, ставить печати, раскладывать листы, перья и карандаши по столам, вынимать шпаргалки из внутренних полок. От перехваченного на бегу бутерброда и дядиных настоек скручивало живот. Под вечер у меня не оставалось сил, чтобы вернуться в поместье.

Поэтому свой третий месяц в столице я встретила в одной из комнат общежития академии. Едва успела привести себя в порядок, как в дверь постучали. Алан. Опустив приветствия, он сразу перешел к делу.

– Мне попался сложный артефакт. Помоги, а? Не хочу отвлекаться на записи.

Я кивнула, накинула плащ на плечи, вышла в пустой коридор.

– Как срез?

– Начался уже.

Срез продлится целый день, охватит все группы, предметы, профили и направления. Затем ребята и преподаватели наконец выдохнут, и жизнь вернется в спокойное русло.

Артефакты доставлялись в академию из закрытого хранилища при королевском дворе. Я принимала плотно упакованные посылки, расписывалась, ставила бирку – номер в очереди к Алану.

Сейчас на его столе лежал игрушечный паровозик. С виду такая безделица, но я едва успевала записывать свойства этого предмета. Оказывается, паровозик заставлял детей бродить во сне, покидать дома, бегать по улицам босиком, в одной лишь ночной сорочке. Ребята постарше рассказывали, что в своих снах попадали в место, где сбываются мечты. Стоит пожелать что-то, оно сразу появлялось. Любая кукла, лошадка, модный костюмчик. Даже умершая бабушка. Или бросивший семью отец.

Алан разбирал игрушку на части, надрезал специальными инструментами, поливал растворами. Задавал вопросы на безмолвном неведомом языке, который боги вложили в его горло, сердце и уши, позволив общаться с наделенными даром вещами, слушать их истории.

– Пометь: «условно опасен».

«Условно опасен». Паровозик отправится в отдел безопасности при дворце, где его либо уничтожат, либо превратят в амулет, сохранив только полезные свойства, убрав все вредное, опасное.

Я принялась разминать уставшие от записей пальцы, поглядывая на Алана. Он казался очень красивым, когда сосредоточенно работал: блестели глаза, губы то и дело трогала улыбка, на бледных щеках проступал румянец. «Мне становится очень хорошо, когда пользуюсь даром, – вспомнила я слова Лилии, сказанные во время штиля в наших сложных, неспокойных отношениях. – Появляется чувство, словно все на свете можешь сделать. Жалко, что ты никогда такого не испытывала».

– Ох, давно я такого не видел! – вдруг воскликнул Алан. – Зеркальный камень. Такие обычно вырастают в подвалах или на чердаках старых домов. Словом, в местах, куда складывают ненужные вещи. Стоит зеркальному камню появиться, в доме начнут болеть и ссориться. Для этого артефакта человек словно очередная выброшенная вещь: он будет вытягивать жизненные силы, здоровье, дар. Впрочем, человек тоже может заставить камень работать на себя: вытянуть из него любую сущность, свойство другого предмета или явления природы.

– Записать «опасен»?

– Верно. Хотя… Подожди, не записывай, – Алан задумался. – Хочу еще немного изучить его. Кстати, Энрике!

– Что? – Я вздрогнула от того, как изменился его голос. Смутилась, поспешно отвела взгляд. Интересно, Алан заметил, как я на него смотрела?

– Время.

Он протянул чашку с порошком на дне. Я удивилась, сверилась с часами: и правда, стрелка уже приползла к четырем. Как быстро движется время. Долила воды, быстро выпила, стараясь не обращать внимания на горький вкус. Заела ложкой меда – Алан купил его для меня несколько недель назад, как он сказал, «чтобы подсластить горькую пилюлю».

Едва я сполоснула чашку, за дверью, совсем рядом, послышался женский смех. Я удивленно взглянула на Алана, отметила, как он напрягся. В следующую секунду дверь, скрипнув, распахнулась, на пороге показалась белокурая девушка в розовом платье, похожая на куклу.

– Ах, ты, как всегда, здесь! – Она вдруг бросилась к Алану, обняла его. По кабинету поплыл аромат дорогих духов. – Ты долго не заглядывал в гости. Я очень скучала, а Эдит еще сильнее.

Секундная пауза. Затем Алан медленно поднял руки, заключил девушку в объятия. На лице его, частично спрятанном за пышной светлой прической, появилось такое счастливое выражение, что мне стало не по себе. Отчего-то я почувствовала, как кольнуло сердце. «Что за бред, какое мне дело… – подумала удивленно. – Я ведь не влюблена в него. В самом деле, куда Алану до Ричарда! Просто мне одиноко смотреть на них, вот и все».

– Приходи завтра в гости, обязательно-обязательно, – проговорила между тем девушка. – Завтра выходной, работать не нужно.

– Боюсь, не получится. У меня очень много дел, – Алан выдавливал слова, словно они были тяжелыми камнями.

– Это каких же дел? Срез, считай, позади. Больше вас дергать не будут.

В кабинет вошел Фернвальд. Миг, и Алан резко оттолкнул девушку, отвернулся, смутившись. Девушка, впрочем, не обиделась. С веселой улыбкой она повернулась ко мне, протянула капризно:

– Герцог Фернвальд, что же вы меня не познакомили со своей племянницей? Между прочим, я видела вас вместе в театре. И однажды на прогулке. Но вы были далековато и так быстро шли, что я побоялась отвлечь.

– Виноват, виноват. Знакомьтесь: Энрике, моя драгоценная племянница и незаменимая помощница. Эни, а это Аврора. Светская львица, законодательница мод и, самое главное, очень умная женщина. Поучитесь у нее.

– Вы мне льстите. Во время учебы у меня были средние результаты. А уж как вы со мной намучились, с моими шутками. Что же, приятно время от времени вот так прогуляться по академии. И радостно, и печально, так и хочется вернуться назад хотя бы на день. Что же, Энрике – какое, однако, странное имя для девушки. Странное, но красивое.

Аврора подошла ближе, взяла меня за руки. Наконец удалось разглядеть ее хорошенько: миловидное личико, голубые глаза, пухлые губы. Она слегка напомнила Лилию. Но меня смутило, что вблизи девушка не казалась такой уж молодой. Едва заметная паутинка морщинок вокруг глаз, складочка на шее.

– Энрике, как вам столица? Уже освоились?

– Да, спасибо. Здесь интересно. Веселее, чем дома.

– Конечно! – Аврора лучезарно улыбнулась. – Но я, право слово, не понимаю, почему за столько времени ни ваш дядя, ни Алан нас не познакомили. Слушайте, приходите завтра все вместе. Фернвальд, вы сможете?

Раздался звон: Алан уронил стеклянный флакон, осколки рассыпались по полу. Пробормотав извинения, он спешно принялся подбирать их.

– Ох, ты все такой же неуклюжий, – Аврора покачала головой. – Давай помогу.

– Нет, не надо! Поранишься еще.

– Ну да ладно. Мы будем ждать вас завтра, в шесть часов. Обязательно приходите. Энрике, приятно познакомиться. Алан, старайся чаще выходить на улицу, ты слишком бледный. Герцог, я бы хотела посетить еще одно место, проводите?

– Конечно.

Они вышли за дверь, каблучки Авроры простучали по плиткам библиотечного пола. Я опустилась на колени, стала собирать осколки. Алан не остановил меня. Стрелка настенных часов гулко отбивала ритм, мы молчали. Неуютная, колючая тишина. Лицо Алана теперь было расстроенным – кажется, я понимала, из-за чего. Сказала тихонько:

– Не волнуйся, я завтра никуда не пойду. И дядю попрошу помочь, чтобы он тоже остался.

– Зачем? – Алан глянул удивленно. – Аврора тебе не понравилась?

– Что ты, она замечательная! Просто… Ну…

Я замялась. Алан вдруг рассмеялся:

– Энрике, ты все неправильно поняла. Аврора устраивает званые вечера, как раз завтра состоится один из них. Там обычно бывает человек двадцать, от первых лиц королевства до уличных художников. Я не люблю такие сборища. Но Аврора мне как сестра, нас много чего связывает. Поэтому нужно хоть иногда заглядывать в гости. Сама знаешь, дел в последнее время было много, мы давно не виделись. Соскучились друг по другу.

– Вот оно что… Извини…

– Не стоит. Просто давай поедем завтра. Вместе, – Алан потрепал меня по плечу.

Еще в первую неделю в поместье я подружилась с горничными: кудрявой Магдой и веснушчатой Агнес, с другими тоже неплохо общалась. Управляющую старалась избегать: женщина слишком сильно любила жаловаться, в красках расписывать свои болезни. Ей едва ли можно было дать пятьдесят лет; приятная внешность, опрятная одежда. Работу, насколько я заметила, управляющая любила. Правда, была строга сверх меры. «Понимаете, она одна на всем белом свете, ни мужа, ни детей», – рассказывала мне Магда, нервно теребя юбку.

Тогда они с Агнес, закадычные подружки, попросились переждать в моей комнате обеденное время, чтобы не попасться управляющей на глаза. Поначалу девушки очень стеснялись, но я быстро убедила их, что в Алерте к прислуге относятся как к членам большой семьи и что в столице я не намерена переучиваться. «Так вот почему ваш дядя такой добрый, – подала голос тихоня Агнес. – В свой первый день я дорогую вазу разбила, стыдно вспоминать. Уж думала, придется полжизни долг выплачивать, но его сиятельство Фернвальд сказал, это всего лишь вещь, не стоит сильно из-за нее переживать».

Совсем скоро их робость сменилась непринужденностью. Девушки оказались славными подругами: делились новостями, веселыми историями и печальными подробностями – до службы у дяди им приходилось жить впроголодь в бедняцких кварталах. Охотно подсказывали, на какой наряд обратить внимание, отправляясь в театр или на прогулку. Еще мы делали друг другу прически, проверяя, какая больше подходит к лицу. С Магдой и Агнес я чувствовала себя спокойно и свободно.

Теперь, вернувшись в поместье после работы, я направилась в комнату возле кухни, которую девушки облюбовали для посиделок в перерывах. Мне повезло застать их там, за чаем с пряниками. Также за столом сидела пожилая кухарка; она суетливо вскочила, стоило мне войти.

– Сидите, сидите. Магда, Агнес, я кое с кем сегодня познакомилась… – я рассказала о произошедшем.

Меня волновал Алан, его объятия с Авророй не шли из головы. Было в этой тесноте между телами, в положении рук и голов что-то особенное, очень личное. «Алан слукавил, что она ему как сестра», – подозревала я. Мы с Рейнаром тоже обнимались, особенно после долгой разлуки. Но едва ли, глядя на нас, окружающие чувствовали себя неловко.

Переглянувшись, девушки заговорили:

– Ой, как я вам завидую! – Магда начала издалека. – Я бы тоже хотела попасть на такой вечер. Говорят, у Авроры самые богатые мужчины города собираются… – девушка замолчала, поймав строгий взгляд кухарки, которая неодобрительно качала головой.

– А я бы хотела быть как Аврора! – подхватила Агнес. – Удивительно, что вы про нее ни разу не слышали, Энрике. Она потрясающая, очень красивая и добрая. Ну Алан, конечно… Мы подробностей не знаем, хотя не раз пытались выведать…

– Алан – что?

– Ходят слухи, что много лет назад Аврора спасла его, помогла устроиться в жизни. Никто, кроме них двоих, в точности не знает, как это произошло. Алан только что в ярость не впадает, стоит об этом спросить. Мы больше и не пытаемся, да, Магда?.. Знаем только, что это Аврора уговорила нашего доброго герцога взять Алана в помощники, пристроить в академию.

– Да, да, – отмахнулась Магда. – А теперь к самому интересному: в академии она познакомилась с мужем, наследником огромного состояния. Уж сколько Аврора от него бегала… Уверяла, что он не сможет ее купить, что ему нужна ровня. Другой бы согласился и отвял, но только не он. Ох, это же мечта!

«Так она замужем?» – вопрос не успел соскочить с языка: в разговор вмешалась кухарка:

– Ты бы сразу сдалась, да, Магдонька?

– Нет, конечно! Еще дольше бы бегал!

– Ага, как же! Да он скорее от тебя бы улепетывал! Но от тебя, пожалуй, не убежишь…

Мы с Агнес рассмеялись, а Магда густо покраснела:

– Да не от меня, тетушка! За мной, за мной бы он бегал!

Но старая кухарка разошлась не на шутку, принялась расписывать многочисленные прегрешения Магды, которая, как оказалось, обладала весьма любвеобильным нравом. Агнес выпроводила меня из комнаты, шепнув: «Простите, это надолго, она не скоро угомонится… Да и вам, наверное, уже пора».

На следующий день девушки не смогли заглянуть ко мне, помочь с нарядом. Сомневаясь, я выбрала самое красивое платье в моем гардеробе, купленное на деньги Фернвальда. Оно подчеркивало талию, атласная юбка спускалась до щиколоток. Сказать по правде, Лилии это платье больше бы подошло, ведь она выше и талия у нее тоньше. На светском приеме сестра бы быстро всех очаровала. Но, слава богам, Лилия была далеко. Я по ней не скучала.

– Выглядишь замечательно, – похвалил Алан, когда я спустилась в холл. От этого бесхитростного комплимента в груди разлилось тепло. – Ваш дядя просил не ждать его. Сказал, позже подъедет.

Алан взял меня под руку, проводил до экипажа, открыл дверцу.

Карета взяла курс на центр столицы. Когда за окном показался сквер Феодула Горги, я вдруг вспомнила свою первую поездку в академию, грубость Алана, его пристальный, ищущий взгляд. Тогда мое внимание привлекла светловолосая женщина. Была ли это Аврора? Отчего-то мне показалось, я нащупала нужную нить. Осталось только подтвердить догадку.

Поворот, еще один, и карета остановилась перед красивым домом. Не таким помпезным, как поместье Фернвальда, но тоже впечатляющим: большие окна, словно накрытые золотыми колпачками, широкий балкон, лестница, плавной дугой спускавшаяся с крыльца.

Дверь открыл швейцар. Затем нас встретил дворецкий, проводил в гардеробную. Алан помог мне снять верхнюю одежду.

Едва мы вышли в холл, к нам подбежала девочка лет пяти, белокожая, румяная. Она посмотрела на Алана и, радостно взвизгнув, бросилась ему на шею.

– Рыцарь, рыцарь! Хочешь, расскажу тебе страшную сказку? – прощебетала девочка. – Сказку о темной башне, которая стоит на краю деревни. Знаешь, рыцарь, в ней бродят призраки. Они шепчутся, что душа моя горячая, а кровь холодная.

Я знала эту легенду – про затерянную среди гор деревню, на окраине которой высилась мистическая башня. В ней жили призраки; пройдешь мимо – услышишь призывный шепот: «Мы знаем все на свете, ответим на любой вопрос», «Исполним любое желание, стоит лишь попросить», «Только заплати нам, все сделаем». Но жители деревни не ходили к башне, ибо призраки назначали слишком высокую цену. Но однажды…

Легенда совершенно не вязалась с образом девочки в зефирно-розовом платье. Но ее голос, отчего-то совсем не детский, звучал проникновенно, словно обволакивал.

…Корин хорош собой, высок, черноволос и смел. Встретив его, деревенские девушки краснеют и прячут глаза, а их матери вздыхают: «Ах, кабы я была моложе!» Но Корин не смотрит ни на кого, кроме своей жены.

Жена Корина прекрасна, ее волосы темны и густы, губы спелы, стан тонок. Встречая ее, удивляются жители деревни: а ведь не так давно слыла дурнушкой. Как вытянулась, похорошела…

– Мама говорит, я прирожденная актриса! – Голос девочки на секунду сбивается, становится пронзительно-тонким. – Вот, Алан, послушай-ка еще…

…жена Корина раздирает лицо в кровь, рвет на голове волосы.

Жена Корина мечется по постели в лихорадке и воет: «Верни мне ее, верни, верни!» Она не может есть, пить, спать и все время плачет. Не дается доктору и повторяет одно и то же. Корин обнимает жену и говорит:

– Милая, у нас еще будут дети.

Голос маленькой рассказчицы вдруг сделался серьезным, и вся она подобралась, вытянулась, по-мужски выпятив грудь. И тут же обмякла, осела, скривила личико.

– Верни мне ее, верни, верни, верни!

Жена Корина лежит неподвижно, грязная седина в волосах и сухие губы. Шепчет мужу: «Это твоя вина, твоя, твоя, твоя!» Под утро Корин кладет азалию ей на грудь и выносит гроб. Соседи сочувственно качают головами, приговаривают: «Бедная Розмари. Такая молодая, и в могиле!»

Весь день Корин где-то бродит один, а под вечер возвращается с маленькой девочкой на руках. Встречные умиляются крохотным ручкам, вцепившимся в отцовское плечо, подрагивающим во сне ресничкам. И никто больше не помнит, что два месяца назад малютка Лада упала в колодец, когда играла в прятки с подружкой, рябой девочкой Ингрид.

Две недели не прекращается дождь, земля пьет воду, размякает, разливается грязными лужами. Люди закатывают штанины, надевают высокие сапоги. Лада берет ткань и пяльцы, вышивает портрет матери.

Два месяца не прекращается дождь. Люди перебираются на верхние этажи, ходят вброд и плачут о погибших посевах. Лада приникла к окну и ждет отца: утром он ушел к старосте за едой.

Два года прошло. Дождь прекратился, но вода не ушла, над кромкой торчат черепичные кладки, дымовые трубы и половина башни. Люди приходят на обрыв, чтобы посмотреть на залитую долину, качают головами и возвращаются в лес: надо охотиться, плести сети и латать размытое дождем укрепление: ведь в горном лесу водится чудовище. Люди знают, что чудовище охотится по ночам. При свете луны они видели его острые зубы и огромные красные глаза, лишающие воли всякого, кто в них заглянет. Находили растерзанные туши зверей и птиц. Оплакивали пропавшего Корина.

Лада не плачет. Лада не боится. Она рвет терпкие красные ягоды и не стирает с губ красный сок. Смеется и приговаривает:

– Посмотрите, какие у меня спелые губы!.. А какие густые, блестящие волосы! А кожа белая, молочная, нежная…

Девочка игриво намотала светлый локон на пальчик. Я подумала, что она действительно хорошо играет, но все-таки не похожа на Ладу. И не потому, что по легенде волосы воскресшей были темными.

…Рябая Ингрид следит за Ладой из-за ближайшего куста. Ее лицо мертвенно-белое, ужас в глазах. Она тянет пухлую руку, касается точеного плечика. Лада оборачивается и отталкивает подругу.

Боль искажает ее лицо, обида кривит губы:

– За что?

– Ты столкнула меня в колодец.

– Это вышло случайно! Мы играли в прятки.

– Нет, ты это специально сделала. Я знаю.

…Ингрид поднимается с земли. Ингрид смотрит, не моргая, и соглашается:

– Да. Специально. Все потому, что у тебя густые и блестящие волосы, а у меня нет. Потому, что губы твои спелые, а мои тонкие и кривые. И кожа у тебя беленькая как молочко, и стан тонок, а меня мальчишки так и продолжают дразнить толстой жабой.

– Не моя вина, что ты такой уродилась, – смеется Лада, с уголка губ стекает красный сок.

Ингрид подходит к кусту и срывает первую ягоду.

Люди смотрят на то, как вода уходит из долины. Обнажаются подгнившие скелеты домов. Еще немного, и можно будет вернуться.

Лада и Ингрид лежат на земле с распахнутыми глазами. В глазах отражаются облака, губы измазаны красным. Люди боятся смотреть на них, люди винят в их смерти чудовище: верно, девочки наелись ядовитых ягод, потому что увидели его глаза. Оно их заставило.

«Это все чудовище. Хорошо, что вода ушла. Вон виден мой дом».

Призраки смеются, призраки хохочут. Они знают, что никакого чудовища нет.

Они смотрят на девочек, застывших у порога. Ласково говорят Ингрид:

– Можешь остаться, будешь нашей королевой. Ты теперь наша, наша, наша!

Кричат Ладе:

– Убирайся! Уходи, уходи, уходи! Ты не наша! У тебя холодная кровь, но душонка все еще горячая!

Призраки беснуются, призраки рвут черные локоны Лады. Ранят белую кожу. И она убегает, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая. В деревню, навстречу людям. А они смотрят на нее и спрашивают:

– О боги, Ладонька, что с тобой? Что стряслось?

И никто уже не помнит, как она лежала, раскинув руки и глядя в небо.

Не помнят люди, как разжимали окоченевшие пальцы, переплетенные с пальцами Ингрид, как клали на грудь ветку самых спелых и самых красных ягод, как опускали гроб в землю.

– Я хорошо сыграла? – спросила девочка.

«Замечательно, – подумала я, пропуская мимо ушей ответ Алана. – Вот только это совсем недетская история». Хотя и мне ее рассказывали в весьма юном возрасте. Тогда нянюшка Илая сидела на краю постели, обтирала меня смоченным в прохладной воде полотенцем. Успокаивала, отвлекала сказками. Какое большое горе: семья на остаток лета уехала в нашу старую резиденцию, а мне пришлось остаться из-за болезни. Я отчаянно скучала по пологим берегам полноводной реки, по жеребятам и кроликам, которых разводила присматривающая за резиденцией семья. Дни проходили тоскливо без наших с Лилией игр, без сада с цветущими розами.

Илая пыталась успокоить, рассказывала все истории, которые знала: от самых светлых сказок до жутких легенд. Приговаривала: «Ничего, милая, в будущем году туда отправимся». Я ей верила, не зная, что в резиденцию больше никогда не попаду. Не зная также, что до следующего лета Илая не доживет, а у меня появится сестра Вэйна, и ее здоровье поставит крест на семейных путешествиях.

Когда Вэйна немного подросла, я попыталась рассказать ей об Илае и ее историях. Но мне не удалось аккуратно переложить их на язык жестов, да и я путалась, упускала детали. Только сказка о призраках проняла сестренку: неделями она рисовала затопленную деревню и девочек с красными губами, а я получала выволочки от родителей. Уж слишком они старались беречь Вэйну от всего, что могло причинить ей вред.

Глава 10 К самой звезде

– Ой, а вы кто? – спросила девочка, наконец заметив меня. Пока она показывала сценку и общалась с Аланом, я отошла в сторону, села на низкую лавочку у зеркала. – Извините, пожалуйста, я вас не заметила. Знаете, на эту танкетку обычно ставят сумочки. Ой, не стоило так говорить…

– Эдит, милая, вот ты где! – послышался приятный голос Авроры. Хозяйка вечера вошла в холл, плавно покачивая бедрами. – Я же просила тебя не убегать. Ах, вот оно что! Очень рада, что вы пришли.

Она подошла к Алану, поцеловала в гладко выбритую щеку. И опять я заметила, как его лицо на мгновение преобразилось, расслабилось.

– Мама, я устала стоять, ножки болят. Можно я полетаю немного? – Не дожидаясь разрешения, девочка встала на цыпочки, оттолкнулась от пола и… взлетела!

Аврора нахмурилась:

– Что я говорила о терпении и хороших манерах? Распугаешь мне всех гостей!

Эдит покраснела, сложила ручки на груди, развернулась прямо в воздухе, понеслась в сторону коридора.

– Прошу прощения, она в последнее время стала капризной. Возраст такой: дар усиливается, хочется постоянно его использовать. Ничего, побалуется и успокоится.

«Какой красивый дар», – подумала я с восхищением. Аврора выглядела великолепно в красном приталенном платье, с розой на запястье и золотыми серьгами. Интересно, какой у нее может быть дар? Наверняка что-нибудь экстравагантное или милое. Может быть, как и дочь, она умела летать.

Дочь.

Я скосила глаза на Алана, к которому снова вернулось бесстрастное выражение. Его отношение к Авроре все еще вызывало во мне беспокойство. Интересно, а если спросить его об этом прямо, не обидится? Мы ведь друзья.

– Проходите скорее в зал, я вас представлю. Впрочем, Алан в представлении не нуждается.

– Ну отчего же. Кажется, я не заходил сюда так долго, что меня все давно уже успели позабыть.

Шутка вышла неловкой.

В оформлении зала золото сочеталось с охрой и палевыми оттенками. Круглый столик в центре, за которым играли в карты, картины с натюрмортами в квадратных рамах, уютные кресла возле камина. В одном из них сидел старик, а возле его ноги, прямо на ковре, мальчишка лет семи собирал пазлы. Увидев нас, старик дружелюбно кивнул; Алан поспешил к нему.

– Даже с нами не поздоровался, – проворчал мужчина за круглым столом, сбросил карты. Он был весь рыжий, веснушчатый. Видимо, игра шла неважно: мужчина хмурился, закусывал губу.

– Господа, знакомьтесь, это Энрике, племянница нашего дорогого герцога Фернвальда. К слову, он обещал приехать позже.

– Генри Кастелрой, – представился рыжий мужчина, целуя мою руку. – Приятно познакомиться. Значит, племянница моего заклятого врага? Не советую вставать у меня на пути.

– Боги, Генри, не пугайте ее, – засмеялась Аврора. – Ваш юмор до добра не доведет.

– Я совершенно серьезен.

– Почему вы враги? – робко улыбнулась я.

Генри Кастелрой охотно пояснил:

– Видите ли, Энрике, я тоже руковожу школой. Каждые пять лет мы с вашим дядей соревнуемся за право получить королевскую дотацию. Мои документы всегда в порядке, не придраться: полноценные планы, прогнозы, пухлые тетради с расходами. А у старины Фернвальда дела безалаберно ведутся, но вот говорить он умеет красиво, как песню поет. Жаль, что король и комиссия отдают предпочтение ушам, не глазам.

– Но ведь средств у вас и без того хватает, Генри, – перебила женщина с длинными черными волосами и необычным для здешних краев разрезом глаз, – скажите прямо: вас раздражает, что в вашу школу попадают те, кого Фернвальд отсеял на первом этапе.

Кастелрой прошипел сквозь зубы:

– Будь вы мужчиной, Мария, мы бы стрелялись на следующей неделе.

– Ваше счастье, Генри, что я женщина, – парировала Мария. – Будь я мужчиной, ни за что бы не промазала.

Пару секунд они смотрели друг на друга с раскаленной добела враждебностью, а потом вдруг рассмеялись. Остальные к ним присоединились. Я тоже, хотя мне все еще было неловко.

– Ну, что-то вы отошли от темы, господа, – капризно протянул молодой человек с большими темными глазами, детским лицом и всклокоченными волосами. – Энрике, рад познакомиться. Вы такая красавица!

Я почувствовала, как запылали щеки. Голос слегка дрогнул:

– Спасибо.

– Это Роберт Коррик, – представила Аврора. – Поэт, сочиняет отличные стихи о любви, рекомендую почитать.

– А вот влюбляться в него не стоит, – добавила Мария. – Только время потеряете.

– Ох, острый же у вас язычок!

Марию сложно было назвать красавицей. Но в ее осанке, манере поправлять прическу и держать голову, в необычайно живом лице и голосе чувствовалось что-то особенное.

– Вот так бестактность: перебиваете друг друга, петушитесь, – донеслось со стороны камина. – Дайте девочке хоть слово сказать.

Сидящий в кресле старик улыбался. Я удивилась, увидев Алана у его ног, на ковре, склонившимся над пазлом вместе с мальчиком.

– Разве мы не даем? – пожал плечами Роберт Коррик, – Не робейте, Энрике. Лучше берите пример с Марии. У нее что на уме, то и на языке.

– А ты всегда был несносным! Поэтому я от тебя и ушла.

– Так-так, минуточку! – ощетинился молодой человек. Раскраснелся, залпом выпил остаток вина из бокала. – Попрошу не забывать, что это я тебя бросил!

Двое мужчин, которых мне еще не представили, вдруг оставили карты и поднялись.

– Прошу прощения, Аврора. Нам пора.

– Уже уходите? Так рано?

– Дела не терпят отлагательств.

– Какие дела? Сегодня выходной, и на улице почти стемнело. Стол еще не накрыт, гости только собираются. Впрочем… – она всмотрелась в лица мужчин. – Не хочу отвлекать вас от ваших, несомненно, очень важных дел.

– Не забудьте, вы обещали передать мужу…

– Разумеется.

Аврора ласково улыбнулась и велела дворецкому проводить отбывающих гостей. Некоторое время в холле царила тишина. Затем Генри Кастелрой осторожно заметил:

– Ненавижу, когда к нам попадают случайные люди. Чего они хотели?

– Чтобы я уговорила мужа подписать кое-какие документы.

– Вот пройдохи!

– Разумеется, я велела сжечь в камине кипу бумаг, что они мне всучили.

– Вы жестокая женщина, Аврора, – засмеялся Коррик. – Может статься, там и правда было что-то важное?

– Господа, мой муж редко бывает дома. И дома, – она сделала акцент на последнем слове, – для него нет ничего важнее меня и нашей дочери… Ах, игра испорчена, какая жалость. Дорогие гости, вижу, вы устали от карт. Что же, давайте выпьем вина и пойдем гулять в сад. Там можно поиграть в прятки.

Оказалось, малышка Эдит уже вернулась в холл, приютилась в кресле рядом со стариком. Она наблюдала за складывающимся на ковре пазлом, почесывая за ухом у толстой белой кошки. Услышав слова Авроры, девочка спихнула кошку с колен и закричала:

– Фонарики! Мама, ты забыла? Мы должны написать пожелания и запустить фонарики!

Кошка басовито мяукнула, махнула хвостом и прыгнула на другое кресло. Все заулыбались, а Аврора строго посмотрела на дочь. Еще я заметила, как заблестели глаза мальчишки у ног старика.

Аврора приказала прислуге доставить фонарики в сад. Мы направились к выходу во внутренний двор. Галереи сплетались, превращались в залы и вновь сужались. Портреты на стенах смотрели грозно и чванливо. Если в этом доме и обитали призраки, то точно почтенные дамы в пышных платьях и джентльмены в смокингах. Наверное, провожая взглядом нашу веселую процессию с крошкой Эдит во главе, которая смешно семенила ножками, а порой и вовсе взлетала, призраки недовольно шептались, что воспитание у нынешней молодежи ни в какие ворота. Не то, совсем не то, что двести, сто, пятьдесят лет назад.

В саду был разбит кустарный лабиринт, фонарь тускло блестел у входа.

Роберт Коррик наклонился ко мне с улыбкой заговорщика. Я вздрогнула, испугавшись, но он лишь рассмеялся и рассказал, что сад огромен и заблудиться в нем проще простого. Его создал муж Авроры, когда родилась дочка.

– Понимаете, он инспектор, постоянно в разъездах. Времени на семью остается мало. Когда Эдит подросла, а сад был завершен, отец сказал ей: «Когда тебе будет одиноко, гуляй по лабиринту и думай, что я жду тебя у выхода».

– По-моему, это жестоко, – заметила я. – Ведь когда Эдит выйдет из лабиринта, папы все равно не будет.

Граф Коррик усмехнулся, указал на щебетавшую без умолку девочку:

– Кажется, ей редко бывает одиноко.

Нам выдали сложенные фонарики. Я всегда любила эту традицию: по праздникам запускать в вечернее небо записки с желаниями. Каждый человек родился под определенной звездой, и, если его фонарик долетит до этой звезды, желание сбудется. И хотя астрономы давно вычислили, что до звезд долететь невозможно, традиция не спешила умирать.

Помню, в прошлый раз я загадала, чтобы Ричард в меня влюбился. После этого он вдруг перестал слать Лилии письма. Я обрадовалась: казалось, мое желание услышано, и теперь…

Спустя несколько месяцев Ричард нарушил молчание. Написал о смерти отца, которая выбила его из колеи, о неуютном, осиротевшем поместье. Письмо начиналось: «Любовь моя, Лилия…»

Звезды так далеко.

В тусклом свете фонаря, без опоры, писать желание было тяжело. Мы смеялись, мужчины подставляли спины. Я вывела на клочке бумаги «Дай мне узнать о Рейнаре», прикрепила записку к подкладке. Генри Кастелрой помог Эдит зажечь фитиль ее фонарика, следя за тем, чтобы она не поранила пальцы. Огонек дрожал, отражаясь в блестящих глазах девочки.

– Ну, давай: раз, два, три!

Купол раздулся, Кастелрой разжал ладони. Фонарь взмыл, но, поднявшись выше наших голов, замер в воздухе, потом стал медленно оседать, пока не упал в траву; огонек погас.

Повисло неловкое молчание. Эдит заплакала:

– Так значит, я теперь никогда-никогда не стану актрисой?

– Эдит, ну что за глупости. Ты станешь кем захочешь, – поддержала Аврора, но девочка продолжала горько рыдать.

Не выдержав, я подошла к ней:

– Хочешь, отдам тебе свой фонарик? Только оставь, пожалуйста, мое желание. Можно прикрепить еще одну записку.

Аврора мягко меня отстранила:

– Спасибо, Энрике, но моей дочери пора спать. Франц, проводи ее, – обратилась она к дворецкому. Тот поднял закричавшую девочку на руки и, не обращая внимания на пинки, унес ее в дом.

Я изумленно посмотрела на Аврору. Улыбнувшись, та пояснила:

– Не стоит потакать любому желанию ребенка. Иначе потом он сломается от болезненных уроков, которые преподаст жизнь.

Казалось, не было ничего общего между этой сосредоточенной женщиной и той задорной, озорной девушкой, что вчера ворвалась в кабинет и повисла у Алана на шее. Меня поразил и озадачил такой контраст. Но в следующую секунду Аврора рассмеялась и по-детски всплеснула руками:

– Давайте зажжем наконец фонарики и отправим их к нашим звездам!

Звезда Авроры называлась «Эрк», изображалась в виде прекрасного юноши с арфой. Это его мелодии мы слышим во снах, а проснувшись, забываем.

У меня была Элсир, девушка с повязкой на глазах. Она думает, что окружающая ее темнота и есть весь мир, поэтому страдает от одиночества. У Эдит – Мули, птица с красными перьями, которая рождается в огне заката и умирает в пламени восхода.

Беловолосая и печальная Салой с зеркалом в руках – у Алана. Она молода и прекрасна, а ее отражение все в морщинах.

У Роберта Коррика и Марии оказалась одна звезда, четырехликая Савин. Северянам она кажется ребенком, южанам – древней старухой; на восток Савин смотрит глазами невинной девушки и окидывает запад взглядом страстной женщины.

Остальные: старик с мальчиком и Генри Кастелрой – не признались, под какими звездами родились.

Все сосредоточились на собственных фонариках, а я медлила, наблюдала. Купола наливались жаром, огоньки трепетали, по земле ползли причудливые тени.

– Да что ж это такое! – воскликнул Коррик, когда его фонарь, зависнув в воздухе на несколько секунд, пошел на снижение.

– Руки-крюки, – засмеялась Мария.

Но тут и ее фонарик, поднявшийся выше остальных, стал падать. Роберт Коррик ухмыльнулся. Увы, но и остальные отправленные к небу желания до своих звезд не долетели.

– Ветра вроде бы нет, да и зажгли мы правильно, – Генри Кастелрой пожал плечами.

– Думаю, дело в фонарях, господа, – подал голос дворецкий. – Приношу свои извинения. Видимо, партия оказалась бракованной.

– Не страшно, – махнула рукой Аврора. – Сделаем это на следующей встрече. А что насчет пряток?

Боясь замерзнуть, мы отказались от игры и уже собирались покинуть сад, как вдруг Алан привлек всеобщее внимание:

– Энрике, почему же ты не зажгла фонарь?

– Но ведь все они сломаны… Фонарь все равно не взлетит, – растерянно ответила я. Но добавила, прочитав в глазах остальных любопытство. – Хорошо, можно попробовать.

– Я помогу, – Алан встал за моей спиной, скользнул ладонями вниз по рукам, провел большим пальцем по левому запястью, немало меня смутив. Затем занялся фонариком. Помог мне расправить его, поджег фитиль.

– Отпускай!

Я разжала руки. Фонарь даже не поднялся, сразу стал медленно падать, спускаться к земле, оставляя шлейф гари. Огонек дрожал, готовый вот-вот угаснуть.

– Вот видите…

Было обидно, хотя на удачу я и не рассчитывала.

Ветер налетел внезапно, ударил в спины. Мария испуганно охнула, когда ее густые волосы упали на лицо. Фонарь дернулся, устремился вверх. Ветер подхватил его, завертел как игрушку, поволок вдоль крыши, затем поднял на уровень труб, потом еще и еще выше. Все застыли в изумлении. Когда фонарик превратился в едва различимую точку в небе, Алан сказал:

– К самой звезде.

Коррик присвистнул:

– Ничего себе! Вы, верно, загадали что-то особенное.

– Нет, я загадала…

– Шшш, молчите! Иначе не сбудется.

– Не думал, что такое бывает. Такой ветер… – удивленно пробормотал старик. Еле слышно, но я почему-то обратила внимание.

Мальчишки рядом с ним уже не было.

Кто-то положил теплую руку мне на плечо. Я обернулась, но никого не увидела. Странное ощущение не исчезло, тепло ползло по спине, пощекотало шею. Стало не по себе: все смотрели на меня со странным выражением, словно чего-то ждали.

Тепло переместилось, опоясало мою грудь, ткнулось в ладонь. После недолгого замешательства я рискнула опустить голову.

Змея!..

Ее гибкое тело сомкнулось вокруг моей груди. За спиной, перекинутый через плечо, покачивался хвост, а чешуйчатая головка наматывала круги вокруг моей кисти, щекотала раздвоенным языком.

Я закричала, затряслась от страха. С детства боялась змей. Накатила тошнота, мысли стали спутанными, в глазах появились белые точки: такое бывает, если резко встать с кровати после сна. Или переволноваться.

Когда дрожь утихла, я обнаружила себя уткнувшейся лицом в грудь Алана; сладковатый запах его одеколона успокаивал.

– Ну вы даете, Аврора! – сказала Мария. – Не думала, что от вас можно ожидать таких шуток.

– Энрике, простите меня. Это было посвящение. Теперь вы полноправный член нашего маленького общества.

– Общества разгильдяев, – добавил Коррик.

Я отцепилась от Алана. Язык едва слушался:

– Где… змея?

– Я была змеей, Энрике, – улыбнулась Аврора. – Это мой дар. Ужасный, правда?.. Ах, пойдемте скорее в дом. Мне нужно сбросить оставшуюся кое-где чешую.

Все засмеялись, а я едва сдержала слезы. Ну зачем было так издеваться?.. Я чуть в обморок не упала. Здравый смысл велел посмеяться вместе со всеми, сделать вид, что ничего особенного не произошло. С огромным трудом я выдавила из себя улыбку.

Вернувшись в зал, гости разбрелись по группам. Я присоединилась к Марии, Коррику и Авроре за столом. Мне хотелось потихоньку переговорить с хозяйкой вечера, попросить больше не пугать меня. Ну и, конечно, любопытно было узнать чуть больше о ее странном, редчайшем даре.

В детстве от Илаи я слышала истории о людях, оборачивающихся в птиц, зверей и даже рыб. Нянюшка брала героев из фольклора и придумывала собственных, рассказывала об их удивительных приключениях. Увы, в реальности люди с таким даром встречаются редко и чаще всего не умеют оборачиваться полностью, от чего сильно страдают. Отращивают шерсть, звериные уши, когти или вовсе плавники. Начинают есть сырое мясо или, наоборот, траву.

«Наверное, встретить Аврору – настоящее везение», – подумала я, собираясь с духом, чтобы задать вопросы. Но едва я открыла рот, к столу подошел дворецкий и сообщил, что малышка Эдит плачет и отказывается засыпать без поцелуя на ночь. Извинившись, Аврора отправилась успокаивать дочь.

Коррик высказал пожелание выпить «Черную Розу», дворецкий разлил вино по бокалам.

– Вы все еще пьете эту приторную гадость? – спросила Мария. – У вас всегда был плохой вкус.

Коррика, казалось, ничуть не задели ее слова:

– Вы правы, вкус у меня ужасный. Именно поэтому я в свое время выбрал вас из всех девушек.

– Не забывайтесь, их было не так уж много. И это я вас выбрала.

– Значит, у вас тоже плохой вкус, милая Мари.

Они посмотрели друг на друга так, что я почувствовала себя лишней и поспешила отвести взгляд. Сосредоточилась на собственном бокале. Я подняла его к свету, вдохнула аромат, пригубила.

В Алерте мы пили вино по праздникам. Настоянное на ягодах, оно было сладким и очень крепким, кружило голову с одного глотка. А виноградное вино казалось мне пресным, хотя, наверное, я не умела пить его правильно.

Бокал опустел, и я отставила его в сторону. Дворецкий тут же приблизился, долил вина; в этот момент я отвлеклась, не успела отказаться. Оставлять бокал нетронутым посчитала неудобным, напиток наверняка не из дешевых.

Я выпила вино быстро, почти залпом, встала из-за стола. Решила найти Алана, зачем именно, я не знала. Точнее, вариантов было много. Мне хотелось поругать его за то, что почти весь вечер проводит отдельно, не помогает влиться в компанию. Что позволил Авроре обидно подшутить, не защитил, хотя мог бы. Что проявил заботу, помогая зажечь фонарь, только когда у него, Алана, были зрители.

Да и вопросов изрядно накопилось. «Что связывает вас двоих?», «Почему ты так часто бросаешь на нее многозначительные взгляды?», «Зачем делаешь крюк мимо ее дома по дороге в академию?»

Насколько я помнила, после прогулки Алан снова присоединился к старику у камина. Но подойдя ближе, я обнаружила в одном из кресел Генри Кастелроя. Высоко вздернув подбородок, он с помпезностью произносил речь. Единственный слушатель, старик, дремал, уронив голову на грудь, но Кастелроя это совсем не смущало.

Я усмехнулась, но тут же сникла. Алан как сквозь землю провалился, и все, что мне хотелось бы ему сказать, множилось, сдавливало горло. Моего плеча коснулась теплая рука. Я обернулась и увидела Аврору. Призналась, немного смутившись:

– Я искала Алана.

– Неужели он вас не предупредил? Ах, этот мальчишка! Не сердитесь, Эни, но Алану пришлось срочно уехать.

– Куда?

– Он получил сообщение от Фернвальда.

– Почему мне ничего не сказали? – Я не заметила, как повысила голос. Генри Кастелрой нахмурился, прервал монолог. Старик шумно всхрапнул.

Аврора подхватила меня под руку, вывела в галерею.

– Не волнуйтесь, Эни. Иногда ваш дядя просто требует внимания. Между нами говоря, Фернвальд очень одинок, и порой ему необходимо поговорить с кем-то близким. В данный момент это Алан, проживший с Фернвальдом под одной крышей больше десяти лет.

Здравый смысл подсказывал держать язык за зубами, но вино ударило мне в голову:

– Я очень за них рада! А вот мой близкий человек остался в Алерте. Я имею в виду Вэйну, сестренку со слабым здоровьем. Замок у нас хоть и красивый, но весь в трещинах, в нем сыро и ветрено. Постоянно думаю, как там она. А другой мой близкий человек, брат Рейнар, пропал без вести несколько лет назад, но я до сих пор его жду.

Я перевела дыхание, стерла выступившие слезы. Повисла неуютная пауза, Аврора выглядела обескураженной. Я продолжила:

– Мы с Аланом приехали сюда вместе. И мы вроде бы дружим. Так неужели я не заслуживаю простой вежливости? Отвлечься на минутку, объяснить ситуацию – разве сложно? Вместо этого он бросил меня в чужом доме. И еще, знаете, сложно сочувствовать одиночеству человека, которого любит полгорода, включая самого короля.

Я замолчала, опустила голову, рассматривая носки туфель Авроры. Хозяйка вечера молчала, и я боялась посмотреть ей в глаза. Зря я сорвалась. Аврора была приветливой, теплой; старалась, чтобы всем было уютно и приятно. Ну а шутка со змеей, верно, была своеобразным ритуалом.

– Прошу прощения. Я позволила себе лишнее.

– Энрике, сколько вам лет? – вдруг ласково спросила Аврора.

– Семнадцать.

– Вы еще так юны. Знаете, мой отец любил говорить, что все мы в молодости мягкие, как глина, и хрупкие, как хрусталь, а к старости превращаемся в камни. Кто-то – в булыжники, а кто-то – в алмазы. Я имею в виду…

Аврора хотела что-то добавить, но ее отвлек дворецкий.

– Прошу прощения, что прерываю. Мне только что передали срочное сообщение.

Он вручил хозяйке вечера записку, Аврора пробежалась по ней взглядом. Затем снова посмотрела на меня.

– Не знаю, что и сказать. Алан просит вас прямо сейчас приехать в академию.

– Что случилось?

– Об этом он не написал. Я провожу вас.

Глава 11 Ветер

В карете я задремала. Проснулась у самых ворот академии, с трудом выбралась наружу. Осенний холод вцепился в горло, заставил поежиться. Я поспешила к основному корпусу, проклиная свою несдержанность: от выпитого во рту пересохло, начинала болеть голова.

Просторные помещения пустовали, настенные лампы едва светились. Не верилось, что академия, такая людная и шумная днем, с наступлением темноты становилась неуютной и мрачной. Я добралась до четвертого этажа, пересекла библиотеку, постучала в дверь нашего с Аланом кабинета. Ни звука. Дернула ручку – заперто.

Я встревожилась. Алан должен был ждать меня, верно?.. Впрочем, он мог справиться с делами и уехать в поместье, забыв отправить мне еще одну записку. Меня бы такой расклад не удивил.

Мои шаги гулко разносились по коридорам; если бы в академии кто-то находился, давно бы меня нашел. Я добрела до дядиного кабинета, но в нем свет не горел. Выгравированная на ручке ящерица неприятно напомнила о змее.

Накатила тошнота – ох, зачем только пила это вино! Я осторожно опустилась, садясь на пол, постаралась отдышаться. Ноги и поясницу обдало холодом.

Холод.

Из-под двери кабинета сочилась осенняя сырость. Фернвальд, наверное, забыл закрыть окно, когда уходил. Утром будет кашлять, кутаться в одеяло, перебирать отсыревшие бумаги.

Когда нахлынувшая муть немного отступила, я поднялась, потянула за ручку. Ящерица сверкнула изумрудным глазом; дверь неожиданно поддалась.

Так и есть, окно нараспашку. Ветер трепал занавески, страницы записной книжки, рассыпанные по полу исписанные и чистые листы. Может, и правда случилось что-то серьезное? Незапертая дверь, раскрытое окно, беспорядок на столе, странная записка Алана.

Я постаралась отогнать тяжелые мысли, собрала бумаги, положила на стол. Он был слегка пыльным, а протереть нечем: тряпки находились в кладовой, ключом владела старшая горничная, но она появится утром.

Казалось бы, какое мне дело до чужого стола, да еще и среди ночи – нет же, я почувствовала острое желание прибраться. Наверное, это все проклятое вино играло в моей крови.

В Алерте, в родовом замке, я запирала дверь своей комнаты, когда злилась или увлекалась чтением. Сидела так много часов подряд, даже прислугу не пускала. Ведь молоденькая Марта, веселая и разговорчивая, всегда мешала. Убирая, напевала песни, болтала об ухажерах Лилии или о своих пареньках. А пожилая Карла могла потратить полдня на уборку одной комнаты, и не было спасения от скрипа ее башмаков. Мы дарили ей новую обувь на каждый праздник, но на старые ноги что ни надень, все скрипит.

Чистоту я любила, поэтому постепенно приучилась убираться самостоятельно. Простая работа помогала отвлечься. Оказалось, это не так уж сложно – перестелить и проветрить кровать, стереть пыль со стола и полок, подмести пол, помыть его, вооружившись шваброй, чистой тряпкой и ведром. Однажды Лилия засмеялась, увидев, как я выношу грязную воду. Сказала: «Теперь-то уж точно понятно, что ты кукушонок. Видимо, прислуживать у тебя в крови».

Мне захотелось ударить сестру, но в этот момент в комнату вошла мама. По выражению ее лица я поняла, что она слышала последнюю фразу. Мама ничего не сказала, только отвернулась к окну, и мне внезапно захотелось ударить и ее тоже. Я так испугалась этого желания, что выбежала из комнаты.

Кажется, тогда стояла поздняя весна.

В палисаднике я ломала тонкие стебли, топтала сестрины цветы.

За оградой скулили и лаяли собаки. А может, то ругался отец и плакала Лилия. Уже и не вспомнить.

Вынырнув из воспоминаний, я взяла в руки дядину записную книжку, чтобы положить ее поверх остальных бумаг. Почерк – изящный, с наклоном вправо, с витиеватыми буквами «д» и «у» – привлек внимание. Лилия тоже пишет красиво. Красиво и сладко – всем своим ухажерам, надеющимся заполучить ее сердце.

У Ричарда размашистый почерк. Я отвечала ему, аккуратно выводя букву за буквой, но все равно получалось криво. Впрочем, какая разница, если я так и не отправила ни одного письма?

Алан совсем о почерке не заботится. Небрежные буквы, пляшущие строки. Когда мы только начинали работать вместе, я едва могла разобрать его записи. Впрочем, быстро привыкла.

Я пролистала несколько страниц дядиной книжки, любуясь почерком. Не вчитываясь, скользнула взглядом по ровным строчкам, названиям и формулам. Остановилась, зацепившись за собственное имя.

«День семидесятый, реакция на…», «Стоит оставить эту настойку без изменений, лишь увеличить дозу…»

Две недели назад, судя по дате. Я прикрыла глаза, вспоминая. В тот день дядя сказал, что немного изменил состав настойки. Она вызвала легкий зуд в желудке, а к вечеру меня затошнило. Прямо как теперь, после крепкого вина. Обеспокоенная, я кинулась к Фернвальду, но он лишь сказал: «Не страшно, милая, привыкнете».

Я просмотрела еще несколько страниц. Везде встречалось мое имя – и десятки сложных названий ингредиентов. Схватила листы, которые только что собрала с пола – кажется, там мелькали похожие слова. Так и есть: выписки о свойствах растений, рецепты. Страница, аккуратно вырезанная из какой-то энциклопедии: изображение стебля, усеянного колючками, уродливые листья топорщились в разные стороны. Рядом строчки, словно стелющиеся по земле побеги. Растение называлось «Тардус Вененум», в простонародье – «моредора», и встречалось почти в каждой моей настойке.

Я читала и перечитывала, пока воздух в легких не кончился, пока не задрожали пальцы, пока записная книжка не выпала из рук. Я не стала ее поднимать. Погасила свет и вышла из кабинета.

Виски ломило. Хотелось добрести до какой-нибудь кровати или дивана, хотя бы до скамейки. Но, как назло, в этой части корпуса не было лишней мебели. Я дергала за ручки каждой двери, мимо которой проходила, но они не поддавались.

Вдруг мне показалось: кто-то дышит в спину, крадется шаг в шаг, ступает так тихо, что не услышишь – почувствуешь. Я обернулась.

– Что ты здесь делаешь?! – Голос едва не сорвался на крик.

Я не ожидала увидеть в академии ребенка, который всего пару часов назад собирал пазлы, сидя на ковре в зале Авроры. Мальчишка выглядел растерянным и напуганным. Я протянула руку, чтобы погладить его по голове, успокоить, но ребенок увернулся от прикосновения.

– Как ты здесь очутился?

Он промолчал. Впрочем, у меня было предположение. Скорее всего, мальчик решил сыграть в прятки и забрался в мою карету, а взрослые не заметили за разговорами и вином. Или, может быть, он ухватился за ручку, встал на подножку: я не раз видела на улицах города, как мальчишки развлекаются, катаясь таким образом. Их, правда, гоняют; но сейчас ночь, в потемках никто не заметил детскую фигурку. А дальше все просто: мальчик спрятался, когда я выходила, незаметно проследовал в академию. Хорошо, хоть живой и здоровый, не сорвался по пути, не покалечился.

– Ты в порядке? Ничего не болит? Не волнуйся, утром разберемся, как отвезти тебя обратно к… твоему дедушке? – Имя старика, с которым Алан провел почти весь вечер, я не запомнила.

Мальчик кивнул, схватил мою руку, прижал к щеке. Его кожа была очень горячей. О, боги, так не вовремя! Еще жара не хватало! Я сама мучилась от головной боли и хотела спать, а теперь придется, видимо, поднимать на уши общежитие, выяснять, в каком из жилых корпусов искать доктора. Да и остается ли он в академии на ночь?..

Не успела я и слова сказать, как мальчик откинул мою руку и бросился бежать по коридору.

– Стой, куда ты?

Я ринулась следом, молясь богам, чтобы мальчишка не упал на лестнице и не вздумал выбежать на улицу: лишнее переохлаждение ни к чему. Бежать было тяжело, кровь стучала в висках. Я спустилась на этаж ниже, пронеслась по галерее. Цепочка фонарей за окнами, свет – по глазам, по нервам.

В конце концов я упустила мальчишку из вида. Остановилась, привалилась к стене. По коридору прокатился надрывный стон, за ним – другой, на высокой ноте. Кто-то – нет сомнения, несносный ребенок, решивший поиграть ночью в догонялки, – остервенело бил по клавишам рояля. Тяжело вздохнув, я побрела к музыкальному залу.

Едва переступила порог, зажмурилась: три напольных торшера ярко светились. Мальчик сидел на табурете у рояля, поджав ноги, обхватив колени тонкими руками. Увидев меня, он рассмеялся, вытянул руку, указывая на противоположную стену:

– Смотри!

Я взглянула туда и едва не захлебнулась криком. Тени предметов вытягивались, изгибались, ломались. Миг, и привычные формы разлетелись летучими мышами. Сгрудились, прокишели по потолку, снова рассыпались. На мгновения вернулись обычные очертания: тени столиков и музыкальных инструментов. Затем они расползлись змеями.

– Прекрати это! Мне страшно!

Мальчик вздрогнул. Змеи замерли, затем сползли на пол и устремились ко мне. Нужно было выбираться, но я не смогла сдвинуться с места. Ноги словно приросли к полу, капкан захлопнулся: черное кольцо из змей замкнулось. Страх захлестнул; я крепко зажмурилась.

Что-то произошло. Что-то едва уловимое, мимолетное. Словно внутри моего тела, в суставе или позвоночнике, хрустнула, вставая на место, кость.

В следующую секунду меня швырнуло на пол. Послышался звон стекла, я едва успела прикрыть голову руками. Кисть обожгло, тепло заструилось меж пальцев. Холодный ветер ударил в лицо, занес пыль в глаза. Сквозь выступившие слезы я увидела хаос: перевернутые стулья, опрокинутые столики, прореха в арочном окне, ощетинившаяся осколками. Затем свет погас, зал погрузился в полумрак.

Где-то рядом рыдал испуганный мальчишка. Меня же трясло от холода: казалось, забившийся в помещение ветер вгрызался в кожу.

«Слишком много для одного дня», – подумала я и прикрыла глаза, позволяя сознанию ускользнуть.

– Эни… Энрике! – Меня подхватили под мышки, поставили на ноги, прямо под порывы ветра. – Ты в порядке?

Я потянулась к знакомому голосу и запаху, прижалась щекой к ткани, за которой, под кожей, билось сердце.

Ветер вдруг стих, уронив на пол мелкие предметы и осколки.

– Идти сможешь?

Голос Алана был наполнен неподдельной тревогой; и от этого его неравнодушия мне стало легче. Алан вывел меня из зала, попросил подождать, а сам бросился обратно. Спустя пару минут он вышел в коридор, неся на руках мальчишку. Лицо ребенка было измазано кровью, но Алан поспешил успокоить:

– Все в порядке, он не пострадал. Пара крупных царапин, множество мелких. Сможешь дойти до моего кабинета и подождать? Я сейчас быстренько со всем разберусь и приду.

Я кивнула. Правда, добраться до кабинета Алана не смогла: едва войдя в библиотеку, я упала в первое попавшееся кресло, свернулась калачиком. Закрыла глаза и очень удивилась, провалившись ногой в зыбкую почву. Земля дрожала, намереваясь меня поглотить, где-то в ее толще копошились черви. Я вздрогнула и открыла глаза, села, разминая затекшую руку. Плед сполз с груди.

Плед? Кажется, я ненадолго заснула.

– Ты, оказывается, боишься змей? – Алан приблизился, поставил на подлокотник чашку. Над поверхностью клубился дымок.

– Очень. И летучих мышей тоже.

Алан вздохнул:

– Ладно. Пей чай, потом поедем домой, в поместье. Хорошо, что завтра выходной.

Он потянулся, сонно потер глаза. Эта картина, умиротворенно-обыденная, казалась совершенно неправильной.

– Сперва объясни мне все.

Алан тяжело вздохнул:

– Я совершил ошибку. Не нужно было красть мальчишку, чтобы дедушка смог с ним увидеться.

– Что?

– Господин Бертольд – тот пожилой мужчина, с которым мы встретились у Авроры. Его дети погибли, несчастный случай. Остался только внук, но он… почти необучаем. Его дар – угадывать чужие страхи, и он слишком силен. Бедняга Руди пугает людей их собственными кошмарами, и ничего с этим не может поделать. В прошлом году он довел до сумасшествия воспитательницу, женщина до сих пор лечится…

– Ничего себе! – Я почувствовала, как спина становится липкой от выступившего пота. – Боги, зачем ты притащил его к Авроре?

– Бертольд неоднократно просил о встрече, но Фернвальд не позволял. И тогда старик принялся изматывать меня. Нашел, понимаешь, слабое звено. Ну, я не выдержал. – Алан нервно провел рукой по волосам. – Руди получает специальные средства, они делают его почти нормальным. Только вялым из-за больших доз. Ну, я и решил, что ничего страшного не произойдет, если разок позволю дедушке увидеться с внуком. Вот только в академию сложно провести постороннего: слишком много охранных амулетов. Тайно вывести ребенка оказалось куда проще…

Я вспомнила забор, белые домики с решетками на окнах, боль в висках.

– И Аврора согласилась принять таких гостей?

– Она не знала. Личности особенных детей не разглашаются. А Бертольд и вовсе скрывает, что у него есть внук. Он представил мальчика как далекого родственника, за которым попросили приглядеть. И ведь все почти получилось! Но Руди вырвался, едва мы подошли к закрытой части. Не сумев его найти, я пришел в ужас и отправил тебе записку.

Алан замолчал, отведя взгляд. После длинной паузы он неуверенно произнес:

– Ты ведь не скажешь дяде о произошедшем?

– Разрушенный музыкальный зал. Как мы это объясним?

– Ну так Руди здесь ни при чем. Зал разрушила ты.

Я опешила. Усмехнувшись, Алан пояснил:

– Ты разве еще не поняла? Твой ветер разбил окна, устроил погром.

– Мой ветер?..

– Да. Твой дар.

Я едва не опрокинула на себя чашку с кипятком.

– Это невозможно!

– Почему же? Вечером, в саду Авроры, твой фонарь взлетел, потому что ты этого захотела. А теперь, защищаясь, ты призвала на помощь ветер. До этого тоже были моменты, которые мы списывали на сквозняк, не желая углубляться в причины и следствия. Но теперь наконец все ясно. Фернвальд обрадуется, узнав, что настойки подействовали.

Настойки. Чернильная вязь, рисунок растения. Я спросила с робкой надеждой:

– Если это и правда дар, мне больше не придется пить настойки?

Алан задумался.

– Боюсь, придется. Но ровно до тех пор, пока не освоишься, не войдешь в полную силу, научишься пользоваться.

– Сколько времени это займет?

– Зависит только от тебя. От способностей и старания. – Алан зевнул, прикрыв рот ладонью. А затем вдруг приблизился ко мне, крепко обнял. Я почувствовала, как его дыхание щекочет кожу на затылке. – Все обязательно будет хорошо. Я помогу тебе, поддержу.

Сердце гулко забилось. Очень медленно я подняла руки, сомкнула на спине Алана.

– И по поводу зала не беспокойся. Фернвальд обрадуется твоему дару, поэтому не будет ругать. Знай, ты всегда можешь на меня положиться, рассказать, что тебя беспокоит, – и он добавил после небольшой заминки: – Мы ведь друзья.

В карете было темно. Свет фонарей размазывался по стеклу, по полупрозрачной занавеске.

Я почувствовала, что исчезаю, становлюсь частью тьмы. И эти светлые пятна, бившие по глазам каждый раз, когда карета проезжала мимо очередного фонаря, – гнилушки, которые я зажигаю, чтобы заманить в свои сети заблудившихся путников.

Огонек сияет вдали, манит мечтой о доме, и человек бросается ему навстречу. Бежит, не разбирая дороги, раня руки и ноги о корявые ветви, спотыкается и падает в грязь, чтобы тут же подняться и помчаться дальше. А огоньки все отдаляются и отдаляются.

Капкан захлопывается в конце пути – когда кажется, что еще чуть-чуть, и в кромешной тьме проступят очертания дома со свечой за окошком. Мошка попадает в сети.

О, я хитра и уродлива. Я стара как мир, и жадность моя больше, чем жадность всех ростовщиков на свете. Я черна и смотрю на несчастных глазами голодного зверя. Когда попавший в ловушку путник ловит мой взгляд, он сходит с ума. И тогда я припадаю губами к бьющейся на шее жилке, прокусываю кожу и жадно пью кровь – до тех пор, пока мои седые волосы не превратятся в роскошные черные кудри. До тех пор, пока лицо не разгладится и пока губы мои не станут алыми, как сок самых спелых ягод.

Алан сидел передо мной в карете и молчал, и я вдруг представила, что это он заблудился в лесу и попал к чудовищу.

– Отпусти меня. Далеко-далеко отсюда живет девушка, к которой я хочу вернуться.

– Знаю, мой агнец, – ответила бы тьма. – У этой девушки светлые локоны и синие глаза. Она очень мила; когда смеется, невозможно не улыбнуться в ответ. У нее есть муж, дочь, поклонники и прислуга. Роскошное поместье с садом, где играют в прятки. Ты ей не нужен. Так куда тебе возвращаться?

– Нет, – ответит Алан, – ты описала не ту. У женщины, которую я люблю, глаза вовсе не синие, а серые, волосы длинные и темно-русые. У нее есть замок, но там ее зовут «кукушонком». Кроме этого, у нее нет ничего, даже дара. И нет ни одного друга, кроме меня. Поэтому я должен вернуться.

Тьма засмеется и скажет:

– Какой глупый агнец. Если бы ты сказал, что не нужен своей девушке, я бы отпустила тебя, ибо кровь неудачников кислая и пахнет плесенью. Но счастливцы, которых любят и ждут, – настоящее лакомство. Кровь таких людей – вино; оно выдерживалось столько, сколько возлюбленные ждали их возвращения. Причем каждый день равен году. Сколько лет твоему вину, мальчик?

– Нисколько. Боюсь, ты разочаруешься. Девушка, к которой я тороплюсь, об этом не знает. Она не выбежит за порог в холодную ночь, заслышав стрекот колес и стук лошадиных копыт. Так что мое вино такое же кислое. Только, может быть, заплесневеть еще не успело.

– Иди ко мне, мальчик. Я проверю, правду ли ты сказал.

Тьма поглотит Алана, и он так и не узнает, что его кровь была самым вкусным вином.

– Эни… Энрике! Ты в порядке?

Я вздрогнула. Исчез запах лесной сырости, волшебные гнилушки превратились в обычные фонари. Алан был жив, он сжимал мою руку.

– Да уж, нелегкий выдался день. А сейчас еще и Фернвальд тобой займется.

– Давайте расскажем ему завтра. Я спать хочу.

Алан рассмеялся:

– Боюсь, завтра будет поздно объяснять, почему музыкальный зал превратился в руины.

Я решила, что тьма все-таки съест Алана…

Фернвальд выглядел заспанным, недовольным. Он проводил нас в кабинет, усадил меня в кресло. Алан остался стоять.

– Ну, и о чем вы хотите поговорить среди ночи, молодые люди?

Алан начал издалека: рассказал про вечер у Авроры, про случай с фонариком и про розыгрыш со змеей. Солгал, что очень захотел вернуться к работе прямо ночью, внезапно догадавшись о свойствах одного из артефактов.

Он лгал уверенно и гладко, а я сидела, опустив голову, рассматривая носки туфель и узор на ковре. Наконец Алан добрался до главного – до музыкального зала, в который я, по выдуманной версии, забрела, заблудившись. Не смогла сориентироваться в темноте, да еще перебрала с вином. Услышала шорох со стороны окна, испугалась, и…

И разнесла весь зал, разбив стекло с помощью своего дара.

Рассказ окончился. Фернвальд молчал. Подняв голову, я увидела лихорадочный блеск в его взгляде. Наверное, такими же глазами смотрят мальчишки, когда отрывают лапки насекомым. Захотелось убежать, спрятаться, но я осталась на месте, напряженная до боли в мышцах.

Лицо вдруг обдало ледяным ветром. Я обернулась, взглянула на закрытые окна.

– Результат не заставил себя ждать, – губы Фернвальда растянулись в хищной улыбке. Его голос с трудом пробился сквозь ветер, который вдруг зашумел у меня в ушах и которого на самом деле не было в комнате.

Алан ушел, а потом вернулся, неся в руках сундучок. Маленький, словно из детских сказок, с цветочным узором на выпуклых боковинах. Фернвальд откинул крышку, достал толстые свечи, расставил их по периметру своего стола, поджег. Воск странно зашипел.

– Теперь-то я возьмусь за вас всерьез, милая Эни.

Ветер вжал меня в спинку кресла; я постаралась поднять руку, но не смогла.

– Вот, это поможет, – в руках у дяди вдруг появилась лента. Широкая, из плотной темной ткани.

Он накрыл ею мои глаза. Попросил:

– Сосредоточьтесь, девочка. Вспомните: дома, в Алерте, в это время года бушует Ере, свирепый северный ветер, предвестник зимы.

– Да. Это он, – невпопад согласилась я. Не с Фернвальдом, а с тем, что это именно Ере шумит у меня в ушах.

– Очень, очень хорошо. А теперь представьте, что вы и есть этот ветер. Несетесь по миру, гоните облака, набухшие, полные студеной воды…

Дядя говорил что-то еще, но я не слышала. Ере вырвал меня из кресла, швырнул на пол, поволок словно тряпичную куклу.

Боли почему-то не было.

Миг, удар сердца, и я несусь над макушками деревьев, ныряю, блуждаю среди стволов. Вдруг перед самыми глазами появляется Вэйна. Я тяну руки, чтобы обнять ее, но вместо этого путаюсь пальцами в волосах, дергаю за пряди, лохмачу, набрасываю на лицо. Вэйна жмурится и надевает на голову платок. Меня охватывает ярость, я пытаюсь сорвать его, но узелок крепко завязан, лишь края ткани трепещут.

Вэйна очень красивая.

Я вижу, как ей холодно; сестренка подносит руки ко рту, чтобы дыханием отогреть их. Почему она одна, почему не дома? Где мама с папой, где Лилия или кто-нибудь из прислуги, в конце концов? Нужно скорее отвести Вэйну туда, где тепло, напоить горячим молоком. Проследить, чтобы не случился приступ. «Пойдем», – говорю я жестами, но сестра не понимает. Смотрит на меня и не видит.

Шум в ушах постепенно стихает, ветер больше не толкает меня в спину.

Чужие пальцы прикасаются к вискам, сдвигают повязку. Я вижу не Вэйну, а Фернвальда. Он взглядом указывает на свой стол. Свечи больше не горят, только бледный дымок курится над остывающими фитилями. Это я сделала?

Дядя смеется и хлопает в ладоши, словно ребенок:

– Теперь никто не посмеет назвать вас «кукушонком», моя милая. Ветер – чудесный дар!

Я пытаюсь обрадоваться, но вместо этого на глаза наворачиваются слезы.

– Ну полно, полно! Вам надо отдохнуть…

Я думаю о Вэйне.

Я продолжаю думать о ней, пока меня ведут в спальню, ловко переодевают и помогают умыться.

Во сне Вэйна приходит ко мне, садится на край кровати и смотрит. Мне кажется, что, если я спрошу сестру о чем-нибудь, она ответит, как отвечают обыкновенные люди. Голосом, а не знаками и запиской.

Я хочу спросить ее, но слова застревают в горле.

Вэйна улыбается и молчит.

Глава 12 Откровения

В первый день зимы бог Вельдис покидает чертоги на самой высокой горе архипелага, чтобы принести одуванчики на могилу матери. Он собирал их по всей земле, срывал очень аккуратно, чтобы не потревожить пушистые венчики.

Но Вельдис не знает, где похоронена его мать: может быть, в деревне, которая ютится у подножия горы. А может, и на другом конце земли. Он дует на одуванчики, чтобы замороженные его дыханием пушинки покрыли всю землю от края до края. Где-то там мать Вельдиса, и в этом году она обязательно получит любимые цветы.

В первый зимний день водяная дева Анеледа покидает свои чертоги на дне Великой реки и отправляется в Северный приток. Там чернеет остов корабля, на котором когда-то плыл ее возлюбленный; шпиль торчит из воды. Рыбаки говорят: проклятое место! – и обходят его стороной.

В каюте возлюбленного Анеледа видит то, чего нет в ее богатых чертогах. Зеркало. Дева впервые за долгое время смотрит на свое отражение и вспоминает, что уже стара. Она плачет, закрыв руками морщинистое лицо, ее слезы поднимаются на поверхность и превращаются в лед. Каждую зиму замерзает приток.

А старые рыбаки все жалуются, что мелеет река.

В последний осенний рассвет бог Ларсис отправляется на охоту. Только в этот день его пленница Эйле может покинуть опостылевшие чертоги в лесной чаще.

В первый день зимы Ларсис отправляется на поиски Эйле. Это стало традицией. Бог говорит свите: мол, специально позволил пленнице сбежать. Смеется: «Надеюсь, эта охота будет забавнее прошлой». И хвастает, что до захода солнца отыщет Эйле.

У Ларсиса есть только день, чтобы вернуть пленницу. Ведь в его чертогах нет времени. И уже много веков прошло с тех пор, как бог похитил юную принцессу с брачного ложа и заточил в своих владениях, где год превращается в день и не оставляет седины на висках.

Но Эйле этого не знает. Кажется ей, что где-то там, далеко, все еще ждут родители и муж. Но даже страны ее нет больше на картах, а язык, на котором она говорит, забыли. Не знает принцесса и того, что в обычном мире магия божественных чертогов продлит ее юность всего на один день. А потом время отыграется с лихвой, и девушка умрет, прахом рассыплется по земле.

Ларсис ищет сбежавшую пленницу. Чей облик приняла она, чтобы скрыться?

Вон сгорбилась древняя старуха. Привалилась к колонне, вытянула дрожащую руку и впивается в прохожих жадным взглядом. Может, у нее глаза Эйле.

А вот куртизанка. Укуталась в рваные одежды, прячет под тканью гнойные нарывы. Вдруг у нее голос Эйле.

А у молодой исхудавшей девушки, которая смотрит на улицу из окна спальни и что-то шепчет бескровными губами, роскошные волосы. Такие же, как у Эйле… Узнает ли Ларсис ее в этом году, не потеряет ли?

Он хвастает перед свитой, что быстро поймает беглянку. Свита слушает и молчит: знают доблестные спутники бога, что в последний день осени Ларсис собственноручно отпирает замки и открывает ворота, а всю стражу забирает на охоту.

Помнят они, что жених принцессы не ведал жалости, убил собственного отца и посадил в темницу сестру. Родители знали об этом, и все равно отдали дочь замуж ради выгодного союза.

Понимает свита, что Ларсис никогда не откроет Эйле эту горькую правду.

Обо всем знает свита.

Знает, но молчит.

Я перечитывала эту легенду вслух, Алан внимательно слушал, в его обращенных к камину глазах плясали отблески пламени. «Большая книга легенд» приятно грела мне колени. За окном небо раздирали молнии, хлестал дождь. Мы с Аланом радовались, что защищены от бушующей ночи теплыми стенами поместья.

– Какая глупая легенда. И глупая Эйле. Неужели не ясно, что именно Ларсис отмыкает замки? – Алан подул на горячий чай. – А почему он ей обо всем не рассказал? Нелогично.

– Ларсис любит Эйле, но для нее он как был похитителем и насильником, так и остался, – я пожала плечами. – Надежда на возвращение домой – все, что у нее есть. Это единственное, за что она держится. Правда разобьет Эйле сердце, и Ларсис об этом знает, поэтому мирится с ролью злодея.

Алан хмыкнул и посмотрел на меня так, как обычно смотрят на маленьких детей, когда те говорят глупости.

– Значит, чтобы не разбить ее сердце, он разбивает свое. Допустим. Но тогда, скажи на милость, почему Ларсис позволяет ей сбежать? Ведь Эйле умрет, если он не найдет ее вовремя.

– Ну… – я задумалась. Алан ошибался, это я знала твердо. Но объяснить, в чем именно заключалась ошибка, не могла.

– Какая глупая легенда.

Я хотела возмутиться, встать на защиту любимой с детства истории, но тут в комнату вошел Фернвальд. По спине пробежал холодок, слова умерли, не успев сорваться с языка. «С каких пор я стала бояться дядю?..»

Резкий незнакомый запах – будто въедается в кожу. Мягкость полупрозрачной повязки на глазах. Ощущение, будто лишилась опоры и вот-вот упаду. Дядин голос: монотонный, убаюкивающий, вытесняющийся шумом и свистом. Бьющий в лицо ветер; грязь, пыль – в глаза. Погасшие свечи, разбитые окна. Черные буквы на белой бумаге, слова-цепочки.

– Вы, Алан, все-таки еще слишком юны, раз не понимаете такие очевидные вещи, – покачал головой Фернвальд. – Мальчишка.

– А вы сами-то понимаете?

Затянутые в перчатки руки – перед моими глазами. Приказ: «Глотай!» Горечь на языке, в горле, слезы на глазах. Выкрик-рыдание: «Не хочу!» Дядя качает головой, на лице странное выражение. Не сочувствие и даже не жалость. Любопытство. «А теперь…»

– Отмыкая замки и отводя стражу, Ларсис надеется, что в этот раз Эйле не сбежит.

Алан хмыкнул:

– И какой в этом смысл?..

Историю о Ларсисе и Эйле начинают активно вспоминать и пересказывать в конце осени, когда в воздухе появляется неуловимый запах приближающихся холодов. Люди обсуждают не только легенду, но и предстоящий бал-маскарад, который традиционно устраивается в первый день зимы.

Бал-маскарад – традиция, дошедшая до нас сквозь бездну поколений. Многие называют этот праздник днем признаний в любви – конечно, легенда при этом искажается. Ведь сбежавшая из чертогов бога девушка делает все, чтобы ее не нашли. Люди же надеются, что их узнают под масками. А некоторые Эйле и вовсе приходят на бал лишь затем, чтобы какой-нибудь Ларсис поскорее взял их в плен…

Какая пошлость. Я однажды сказала об этом Лилии, но она лишь покрутила пальцем у виска и отчего-то покраснела.

В столице бал-маскарад, наверное, намного зрелищнее, чем в нашем северном городке, в Алерте. В газетах вчера писали, что в этом году королевская семья откроет для гостей свои двери и что бал посетит принц из соседней страны. У магазинов с нарядами и тканями ажиотаж, украшения расходятся за полдня. Эйле всех возрастов тщательно продумывают наряды, Ларсисы от них не отстают.

– Вы уже выбрали наряд, Эни? – спросил Фернвальд.

Я промолчала, растерявшись.

– О, так это тайна? Уверяю, я никому не скажу. Тем более что не мне быть вашим Ларсисом.

Фернвальд подмигнул Алану. Я смутилась, отвела взгляд. Вспомнила свой первый и последний бал несколько лет назад: духоту, шум, пестроту. Тесный корсет, сдавивший грудь, слишком длинную юбку, в которой путались ноги. Пронзительный восторг Лилии на обратном пути – тогда как мне хотелось закрыть глаза и провалиться в сон. Недовольство родителей – потому что отказалась танцевать с навязчивым, обильно потеющим господином.

После этого я оставалась дома, с моей ласковой Вэйной, которую не брали на бал из-за слабого здоровья.

– Я не пойду.

– Почему? – удивился Алан.

Я сказала, что не люблю шумные мероприятия, однако Фернвальд будто не услышал моих слов.

– Милая, вы должны восполнить все, чего не получили в Алерте, – воскликнул дядя. – Там ведь скука смертная, каждый день повторяет предыдущий. Я, признаюсь, считал, что столичная жизнь быстро захлестнет вас. Как же я ошибался! Вы больше похожи на Алана, не стремитесь окружить себя людьми. Скажите, Эни, вам не нравится в столице?

«Мне не нравитесь вы» – хотела бы я ответить так. Хотела бы я иметь больше смелости и прямо спросить, что за настойки дядя в меня вливает, почему от них становится так плохо. Почему я мерзну, хотя все вокруг твердят, что осень в этом году выдалась необычайно теплой, и только частые дожди портят картину. Впрочем, я знаю, почему это происходит. Я видела – в его записной книжке и в глазах, где не было жалости.

Иногда, оставшись одна, я думала, что надо бы собрать вещи и уехать домой. Но ждут ли меня там? Письма от родителей приходили сухие и короткие, почти официальные. И у меня рука не поднималась написать в ответ, что мне плохо и хочется назад.

Мои ответы тоже получались сухими, в них было все на свете, кроме самого важного. В них не было превратившейся в змею Авроры, не было мальчика, показавшего мне мой страх. Не было настоек и упражнений Фернвальда и не было ветра. Ни слова о том, что дар, столь долгожданный, меня пугает, что я его совершенно не чувствую, не могу научиться управлять.

Слова сами сорвались с языка:

– Столица меня пугает.

Фернвальд рассмеялся:

– Всего три месяца прошло, Эни. Одна-единственная осень. Когда выпадет снег, здесь будет сказочно. Улицы украсят фонарями и гирляндами. А весной пройдет фестиваль цветов – это точно придется вам по вкусу.

«Если смогу дожить до весны», – отстраненно подумала я.

Внезапно Алан громко стукнул чашкой о стол, привлекая к себе внимание. Сказал:

– Необязательно мучиться на балу всю ночь. Поболтаем со знакомыми, если кого-нибудь из них узнаем, станцуем пару раз и сбежим, – помолчав немного, Алан добавил: – Эвга, дочь Его Величества, будет открывать бал. На это стоит посмотреть.

– О, да! Девочка готовится днями и ночами, – усмехнулся Фернвальд.

И я сдалась. Не из-за дочери короля, нет. Согласилась, только чтобы меня оставили в покое.

На следующее утро выспаться мне не дали. Говорливая Магда разбудила ни свет ни заря: раздвинув шторы, она впустила в комнату солнце. Заставила поесть, проводила до экипажа, где обнаружился заспанный Алан.

– К чему такая спешка? – спросила я, зевая. – Новые артефакты завезли?

Алан пожал плечами, помог забраться в карету. Выглянув в окно, я усмехнулась: мы опять ехали по длинной дороге, через парк. Покосилась на Алана – неужели не стыдно? Могли бы еще немного поспать.

К моему удивлению, карета замедлила ход, затем и вовсе остановилась у ворот, украшенных коваными золочеными розами.

Алан пояснил:

– Сегодняшний день ты проведешь с Авророй. Она поможет выбрать наряд для бала. Поболтаете о всяких женских штучках.

– Это Фернвальд попросил ее побыть моей нянькой?

Алан пожал плечами: дескать, не знаю, да и какое мне до этого дело. Я прикрыла глаза, попыталась почувствовать ветер, призвать его. Хотелось хлестнуть Алана ледяным потоком – за это его отстраненное, равнодушное выражение.

Но ветер не приходил.

Я приподняла веки и встретилась с любопытным взглядом Алана:

– Не получилось? – уточнил он язвительно, угадав мои намерения.

– К сожалению.

– Да ладно тебе, не злись на Фернвальда. Он очень старается.

Я хотела ответить кое-что едкое, но сдержалась. Выскочила из кареты, рванула на себя ручку.

Увидев меня, Аврора разулыбалась, мы обменялись любезностями, из которых я узнала, что малышка Эдит отправилась на выездное занятие. Затем Аврора провела меня в гостиную, приказала подать чай.

– Боги, как здесь душно. Милая, – крикнула она удаляющейся девушке-прислуге. – Откройте, пожалуйста, окно.

– Душно? А я с самого утра мерзну… – пробормотала я, поежившись.

– Мерзнете?.. – Аврора приподняла светлые брови, затем цепко схватила мое запястье, нащупала пульс. Мне захотелось выдернуть руку: перед глазами так и стояла блестящая змеиная чешуя. Посчитав удары сердца, Аврора положила прохладную ладонь мне на лоб. – Да у вас, кажется, небольшой жар!

Последнее слово потонуло в шуме. Я перевела взгляд за окно. Сильный ветер гнул верхушки садовых деревьев, шумел сквозь открытую форточку.

Аврора ловко укутала меня в плед, поставила градусник.

– В это время года всегда так, – пробормотала она, сосредоточенно натирая мне виски какой-то остро пахнущей мазью. – Эдит тоже температурила, недавно выздоровела.

В отличие от вечера с фонарями, сегодня Аврора выглядела сдержанной, серьезной.

– Выпейте, – она протянула мне кружку. Напиток оказался приторным, медово-мятным, совсем не похожим на горькие дядины настойки. – Это лекарство от простуды. Из старых запасов, позже я для вас еще приготовлю.

– Не стоит, – смущенно пробормотала я.

Аврора улыбнулась:

– Мне это в удовольствие. Вы, может быть, не знаете, но я училась медицине. После рождения Эдит пришлось отойти от практики, но мелкие заказы выполняю. Даже ваш дядя, представьте, иногда обращается за помощью… – она вдруг замолчала, отвела взгляд. – Эни, я хотела бы попросить прощения за тот случай. Алан рассказал, что вы, оказывается, сильно боитесь змей. Если бы я знала раньше…

Голос Авроры успокаивал. Я почему-то вспомнила, как мама пела нам с Лилией колыбельную, когда мы были маленькими. Плавный, тягучий напев тек по воздуху словно патока, казалось, обволакивал от макушки до кончиков пальцев.

Я вдруг поняла, почему людей так влечет к этой голубоглазой женщине: Аврора была такой же, как та колыбельная: мягкой, теплой. Она пахла чем-то родным, знакомым и близким, чем-то, что вызывало ностальгию.

Теперь было трудно поверить, что недавно я злилась на эту женщину.

Неверно расценив мое молчание, Аврора тяжело вздохнула, а после воскликнула искусственно веселым голосом:

– Кажется, будет ураган! Вы ведь знакомы с ветром, Энрике? Пожалуйста, скажите ему, негоднику, чтобы обошел стороной мой сад. Мне жаль молодые деревья с тонкими стволами.

– Я еще не умею им управлять. Простите.

– Я пошутила. А окно, пожалуй, стоит закрыть.

Хлопнула форточка. Гул ветра, забившегося между рамами, гоняющего пыль по улицам, отдалился, вытеснился тишиной.

Я вдруг подумала об Алане. Как у него дела? Наверное, уже подъехал к академии. Сгорбился над очередным артефактом, грызет кончик карандаша – вредная привычка, но ему идет. Отметив новое свойство, начинает торопливо говорить, проглатывая окончания слов. Говорит, говорит, а потом спохватывается: некому записать.

Нет, скорее всего, Алан молчит. Раньше, до меня, он прекрасно справлялся в одиночку. Его почерк небрежен, но понятен, а разбить информацию по нужным графам – несложная задача…

– Алан, помогите мне, – Фернвальд протягивает ассистенту книгу. Прежде чем повязка ложится мне на глаза, успеваю разглядеть переплет. Витиеватые буквы, напоминающие изображение растения, увиденного в дядином кабинете в ту ужасную ночь. Шипастое, остролистое. Горькое. На обложке надпись, которую я не могу разобрать.

В этот раз повязка плотная, черная. И темнота, которую она приносит – сплошная. Непроглядная. Алан произносит слова. Незнакомые, на другом языке. Я повторяю их про себя, пытаясь запомнить, но тут же забываю.

Заговор, заклинание. В памяти всплывают тысячи историй про колдунов, про старинные обряды, когда шаманы били в бубны и пели песни, а девушки и юноши танцевали вокруг костров; вплетенные в венки ленты трепетали на ветру.

– Иди! – шепчет Фернвальд.

– Куда идти?

– Куда захочешь.

Но с повязкой я ведь слепа, мне нужен проводник или хотя бы трость.

– Иди сама.

И я иду – туда, где, как мне кажется, находится выход. Прочь от этого безумия.

Ветер толкает в спину, шепчет в кронах, но я не знаю его языка, а он не знает моего, поэтому ведет не в комнату, а на улицу. Там колючий холод, а мое платье домашнее, легкое. «Прекрати», – прошу я его. Чужие пальцы касаются узла на затылке, повязка исчезает. Я оказываюсь на запасной лестнице, здесь сквозняк. Алан набрасывает свой пиджак мне на плечи, говорит:

– Я отведу тебя в комнату.

Я проснулась, почувствовав, что стало жарко. Выползла из-под пледа, коснулась прохладного пола голыми стопами, на секунду зажмурилась от удовольствия. А заметив Аврору, смутилась: женщина сидела рядом, в кресле, читала книгу. Боги, и как только я умудрилась заснуть в гостях?

– Вам лучше, Эни?

Я кивнула, извинилась за то, что доставила столько проблем. Аврора, отложив книгу, тщательно меня осмотрела, потрогала лоб, а затем вдруг взяла меня за руки, закружила по комнате:

– Раз вам лучше, давайте выбирать платья и маски! Ах, это такое удовольствие – наряжаться! Покружитесь-ка!

Я выполнила просьбу, юбка надулась куполом.

– У вас хорошая фигура. Мне кажется, синий цвет вам подойдет… Но, насколько я поняла, вы предпочитаете серый и бежевый?

Серый и бежевый. Ткани таких цветов продавались в Алерте. Был еще болотно-зеленый, но он мне не нравился.

– Не то чтобы предпочитаю… Просто мама сшила мне эти платья, – тихо сказала я.

Фернвальд давал мне деньги; хватило бы на наряды не хуже, чем у Авроры. Но в магазинах я была редкой гостьей, продолжала носить сшитую мамой одежду.

У нее не получались изящные стежки и воздушные оборки, которые были в моде и которыми Лилия любовалась, листая страницы журналов. Моя сестра заказывала наряды из столицы, и они подчеркивали ее красоту, делали ярче и без того яркие глаза. А у меня никогда не получалось выбрать что-то путное, доставленные наряды приходилось перешивать. Более того, примеряя их, я казалась себе подделкой под собственную сестру, неаккуратной, несовершенной. Ей-то все подходило, что ни выбери.

В конце концов мама не выдержала и решила шить мне сама. С тех пор я часто мерзла в одном белье в продуваемой мастерской, где мама снимала мерки, делала пометки на ткани белым мелом.

– Мама, наверное, очень вами гордится. Особенно теперь, когда у вас есть ветер.

– Я ей об этом… не писала. Мне не нравится мой дар.

– Отчего же? – удивилась Аврора.

– Есть ветра, которые поднимают волны и топят корабли. И превращают комнаты людей в музеи, склад печальных воспоминаний. Я говорю о комнате моего брата.

– Эни, думаете, родители не примут ваш дар из-за этой трагедии? – Аврора осторожно подбирала слова, словно пробовала их на вкус.

Она не хотела обидеть. Не знала, что случилось в Алерте несколько лет назад. Да и как она могла узнать? Неужели от Фернвальда, который забыл дорогу домой? Тем не менее ее фраза вызвала раздражение. Поморщившись, я сказала, роняя слова, будто камни:

– Мой брат Рейнар с детства был одержим морем. Но судно, на котором он работал, потерпело крушение. Точнее, просто исчезло, обломков не нашли. Был сильный шторм. Рейнара объявили пропавшим без вести; родители уже не надеются, что он вернется. Но я чувствую: брат еще жив.

Шторм, высокие волны и ветер, выкидывающий моряков за борт. Наверняка родители не свяжут мой дар и пропажу судна Рейнара одной нитью. Но я связала, и этого оказалось достаточно.

– В детстве я свой дар ненавидела, – вдруг усмехнулась Аврора. – Из-за него меня считали странной. Тогда моя семья жила бедно, на окраине столицы, рядом с неблагополучными кварталами. По ночам я часто просыпалась из-за лая бродячих собак, а утром бежала на учебу со всех ног, боясь столкнуться с беспризорниками. Отец хотел выгодно выдать меня замуж, начал постоянно устраивать знакомства, едва мне стукнуло четырнадцать. Но выгодные партии срывались… Некоторые не хотели ждать несколько лет, пока я достигну брачного возраста. Другие…

Аврора громко рассмеялась, даже слезы на глазах выступили.

– Другие чувствовали омерзение, стоило мне обернуться змеей. Сбегали из дома, сверкая пятками. Родителям я врала, что сильно волнуюсь и превращение происходит не по моей воле. Но на самом деле делала это специально. Женихи мне не нравились, да и не хотелось становиться жертвенным ягненком.

– Вы тогда познакомились с дядей? – осторожно спросила я. – Еще в детстве?

– Верно. Однажды мне в руки попалась газета со статьей об открытии академии. Я тут же собралась и поехала туда. Оказалось, что номер был старым, и отбор уже прошел. С этим я смириться не смогла. За несколько дней выяснила, кто за что отвечает, к кому обращаться. Встретилась с Фернвальдом, подкараулив его у входа, заставила выслушать меня, посмотреть, как оборачиваюсь. Взять если не в ученицы, то в помощницы, да хоть в посудомойки.

Аврора помолчала, улыбаясь воспоминаниям. Затем продолжила:

– Я люблю и уважаю вашего дядю. Если бы не он, ничего хорошего в моей жизни не случилось бы. Учась в академии, я встретила будущего мужа, поправила положение, навсегда распрощалась с домом в бедных кварталах. А еще обрела настоящих друзей.

– Там вы встретили Алана? – Я затаила дыхание, ожидая ответа. Их отношения с Авророй до сих пор смущали меня, вызывали интерес.

– Нет, мы с детства общались. Так уж получилось, что мы с Аланом оказались слишком похожи: оба тяготились своим положением. Остальные дети нас часто дразнили, ни в какую не принимали в свой круг. Наверное, были по-своему правы – все же мы сильно выделялись. Мы не умели быть беспечными и чаще всего обсуждали амбициозные планы вместо игр. Долгое время мы с Аланом только и были друг у друга. Разница в пять лет не мешала, часто я считала Алана умнее и взрослее собственных сверстников… Знаешь, Эни, когда я попала в академию, то постаралась сделать все, чтобы хорошо зарекомендовать себя: прекрасно училась, помогала преподавателям, участвовала в мероприятиях. Меня ведь взяли вне конкурса, моя семья не могла оплатить даже малую часть содержания, не говоря о пожертвованиях. Но я очень старалась оставаться на хорошем счету, и когда пришло время, попросила Фернвальда взять Алана. Так он стал его учеником и помощником.

– Ого!

Я была впечатлена и теперь смотрела на Аврору совершенно другими глазами. Прежде она казалась избалованной молодой женщиной, которая в жизни бед не знала. Но теперь мне стало ясно, почему Алан смотрел на Аврору с таким выражением, почему тянулся к ней, искал глазами, проезжая мимо сквера. Единственный друг детства, девочка, сделавшая для него, может быть, даже больше, чем сделали родители. «А кто ему ты? – шепнул внутренний голос. – Тебя Алану просто навязали, вот ему и приходится быть вежливым». Я постаралась отогнать непрошеные мысли.

Заметив мое хмурое выражение, Аврора спросила:

– Вам нравится Алан, Эни?

– Нет! То есть не знаю!

Мой голос прозвучал нервно и жалко. Но я и в самом деле не могла понять, нравится ли мне Алан. Я слишком долго была влюблена в Ричарда, цеплялась за это чувство, писала письма. Но я давно его не видела, да мы и никогда не могли быть вместе. Алан же…

Алан мог бесить до невозможности: когда забывал предупредить меня о чем-то важном, поступал эгоистично. Но когда он проявлял знаки внимания, помогал с поисками информации о Рейнаре, называл себя моим другом, сердце радостно вздрагивало.

– Если бы Алан дал понять, что я ему интересна, то, может быть…

– Эни, Алан очень замкнутый, быстро обрастает скорлупой. Боюсь, сам он никогда ни на что не решится. Но если вы поговорите с ним, обозначите свой интерес, Алан точно оценит. И наверняка согласится попробовать.

Мы надолго замолчали, обдумывая разговор. Удивительно, но с Авророй было не страшно делиться секретами. И раз уж у нас выдался день откровений, я решила спросить:

– А как это все произошло у вас с мужем? Как вы поняли, что хотите попробовать?

Лицо Авроры словно засияло, в глазах появился блеск.

– Обожаю эту историю! Если честно, не думала, что в этом городе остались люди, которые ничего о ней не слышали, – Аврора заливисто рассмеялась, и я тоже не сдержала улыбки. – Как я уже сказала, мы встретились в академии. Старшекурсник, первый на потоке, наследник приличного состояния. До нашей встречи Густав слыл повесой, поэтому я не воспринимала его всерьез. Но Густав так красиво ухаживал, терпел капризы, встречал и провожал, исполнял малейшие прихоти. Знаешь, Эни, страшно влюбляться в человека, которому ты совершенно не ровня. Тем более был нюанс, о котором он не знал. В общем, однажды, когда мы с ним уединились, я решила провернуть то же, что проворачивала и со всеми остальными ухажерами. Обернулась змеей в самый… волнующий момент.

Я на секунду представила сбитые простыни, полупрозрачный полог, два силуэта, мужской и женский. Кажется, густо покраснела. Аврора продолжила:

– Я думала, Густав испугается, почувствует отвращение. Как и многие до него. В первый миг у Густава были такие глаза! Вы бы видели, Эни! Я собиралась уползти, но он вдруг схватил меня за хвост и сказал, что никуда не отпустит… И вот мы уже десять лет живем душа в душу. Кажется, Густаву просто-напросто нравятся змеи: иногда он носит меня на плечах, оборачивает вокруг шеи, как шарф.

По спине пробежал холодок. Жуткое, наверное, зрелище…

– Что-то мы с вами засиделись. Пора отправляться за платьями! Тем более что погода наладилась.

После такого откровенного разговора думать о платьях не хотелось. Еще больше не хотелось пить настойку – Фернвальд клал ее в боковой кармашек моей сумки. Часовая стрелка застыла на четырех; я попросила у Авроры воды.

В этот раз в кармашке обнаружился пакет с порошком и колба с мутной, вязкой жидкостью. Прилагавшаяся записка гласила, что все это нужно хорошенько размешать в прохладной воде. Красивые буквы, изящный почерк…

Напиток горчил. Когда я допила до дна, в глазах потемнело, словно наступила ночь. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть, поморгала. Улыбнулась, когда морок рассеялся:

– Пойдемте?

Аврора, не сводившая с меня глаз, спросила:

– Фернвальд дал вам эту настойку?

Я кивнула.

Интересно, как бы она отреагировала, вздумай я рассказать о составе настойки?.. Раскрыть, о чем прочла в дядиной записной книжке?..

Мы долго бродили по бутикам, шляпным лавкам, магазинчикам с украшениями.

День тянулся медленно, я чувствовала себя камнем, лежащим на дне реки. Камнем, который смотрит на проплывающих мимо рыб.

Аврора то и дело знакомила меня с новыми людьми. Среди множества лиц больше всего запомнилось одно: с большими глазами, рыжими ресницами, с веснушками на переносице.

Многочисленные знакомые Авроры, которых мы встречали в магазинах и на улицах, обсуждали предстоящий бал, смеялись и сплетничали. На меня они поглядывали с любопытством, давали советы, обещали непременно узнать под маской.

Платье, которое я выбрала, было довольно простым. Белое, с красными вставками. Я разглядывала свое отражение и вспоминала красногрудую птицу, которая прошлой зимой садилась ко мне на окно в Алерте. Я кормила ее хлебными крошками с руки, а она, прежде чем взять угощение, наклоняла головку и смотрела на меня долгим, немигающим взглядом. Хотелось дать ей красивое имя, но никак не получалось его придумать…

– Вам очень идет, Эни, – Аврора отвлекла меня от воспоминаний. – Я подарю вам маску. Я купила ее два года назад, очень уж понравилась. Но ни разу не надевала, наряды не подходили. А к вашему платью маска подойдет идеально. Наверное, она и попала мне в руки, чтобы дождаться вас.

Маска закрывала половину лица и напоминала пламя. Красная, с золотыми и оранжевыми прожилками, чернеющая к вискам, словно крашенная углем. Мои глаза в прорезях казались голубыми, яркими.

Аврора сказала, они станут еще ярче, если подкрасить веки темными тенями. И до глубокой ночи колдовала над моей внешностью, учила пользоваться кистями, валиками, пуховками.

Глава 13 Бал

– Энрике, проснитесь, пожалуйста, – меня легонько потрясли за плечо.

Утренний воздух в Алерте холоден, камин к этому часу уже успевает остыть. Я подтянула колени к груди, сжалась в комок. Хорошо, хоть кровать не отсырела, как обычно бывает в эту пору. И папины собаки под окном не лают…

Остатки сна исчезли вмиг, стоило вспомнить, что Алерт остался далеко позади. Резко села в кровати, оглядываясь по сторонам. Светлые стены, мебель розовая, словно марципановая. Рядом, на краю кровати сидела девочка в персиковом платье: пухлые ручки сложены на груди, личико насупленное.

– Доброе утро, – недовольно произнесла дочка Авроры. – Мама запретила подавать завтрак, пока вы не проснетесь. А я голодная, так что просыпайтесь поскорее, пожалуйста.

– Конечно, Эдит, уже встаю. Извини, что так получилось.

Девочка сменила гнев на милость:

– Да не страшно. Кстати, совсем утром приезжал дядя Ферни. Но уже уехал.

Я удивилась. Быстро оделась, спустилась к завтраку. Чувствовала себя неуютно: раньше я никогда ни у кого не гостила столь долго. К тому же не могла понять, желанная ли я гостья или меня терпят только из-за дяди.

Аврора встретила так ласково, что я поспешила отбросить грустные мысли.

– Доброе утро, Эни. Поздравляю с первым днем зимы! – И она рассказала, что Фернвальд действительно заглянул на чашку чая ранним утром, когда я еще спала. – Очень торопился, не погостил и пятнадцати минут, передал два флакона с настойками. Не волнуйтесь, вы встретитесь вечером, на балу. Впрочем, вам ведь будет не до него, – Аврора лукаво подмигнула. – Давайте сделаем ставки, узнает ли вас Алан. И если узнает, насколько быстро это произойдет?

На бал-маскарад собиралось полгорода; на улицах, в театрах и салонах в последние недели только про него и говорили. Я представила: духота, рябь от нарядов и масок. Глаза в прорезях, среди которых я пытаюсь найти знакомые, серые.

– А если я его не узнаю?

– Нет-нет, Алана легко вычислить, моя дорогая. Впрочем, как и нашего старого друга, вашего дядюшку. Походка, осанка, наклон головы, жесты. Голос, наконец. Уверяю, вы их узнаете… – Аврора вдруг замолчала на полуслове, задумалась. – А впрочем, не ищите их. Наслаждайтесь вечером, веселитесь, знакомьтесь. Можете пообещать одному круг, а станцевать с другим. Вы ведь ветер, а ветер должен быть опасен и переменчив. Водить за нос капитанов и лоцманов, сбивать с курса и насылать шторм.

Упоминание о море вызвало досаду.

– Спокойный ветер куда лучше. Он помогает морякам добраться до дома.

– Если ветер не будет грозить гибелью, разве поймут моряки, насколько дорог им дом?

Зачем она так, особенно после вчерашних откровений? Я хотела возразить, но захлебнулась словами, не успев их произнести. Перед глазами встало лицо Рейнара, красивое и загорелое. Подвеска с кораллом на шее. «На земле много богов, а в море только один. Бог ветра. Самый капризный, свирепый и самый опасный». И дар мой – слабый, едва ощутимый – от него.

Кажется, Аврора говорила не совсем про море. Да и я слабый ветер.

Легче бриза.

Бал-маскарад начинался в семь. Все время до этого было занято подготовкой: нам укладывали волосы, красили лицо, готовили наряды. Аврора дала мне несколько уроков, выяснив, что я плохо танцую. Крошка Эдит путалась под ногами, разглядывала украшения, уверяла всех и каждого, что уж у нее-то платье будет намного красивее, и станцует она так, что все сразу в нее влюбятся.

Иногда Эдит впадала в раж, начинала носиться по комнатам и сильно кричать. В какой-то момент Аврора не выдержала; ссора вспыхнула и быстро угасла. Обиженная девочка взлетела на шкаф, забилась в угол под потолком, всхлипывая и шумно сопя. Я жалела ее, но, честно говоря, выговор был справедливым.

Затем подали обед. В этот раз дядина настойка оказалась сладкой. После – опять кутерьма и сборы. Наконец приготовления были закончены, до отъезда оставался час. Аврора ушла раздавать приказы, а я опустилась в кресло, чувствуя себя совершенно вымотанной. Внезапно послышалась какая-то возня, раздалось тонкое «ой». Взъерошенная Эдит, про которую все забыли, свесила ноги, затем плавно опустилась на пол. Подошла ко мне вплотную:

– Хотите, покажу глаза совы?

Я кивнула. Девочка встала так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мы соприкоснулись лбами.

В детстве я играла в «совиные глаза» с Лилией, Рейнаром и даже с папой, ему почему-то нравилась эта детская забава. А с Вэйной не получалось. Она нервничала, терялась. Ей не казалось смешным то, как искажаются черты лица, когда двое смотрят друг на друга с настолько близкого расстояния.

– Вы будете танцевать с Аланом? – шепнула Эдит.

– Нет. Если мы узнаем друг друга, то, скорее всего, сбежим.

Девочка отпрянула, зажала рот ладошкой. Пришлось объяснить:

– Я не очень-то умею танцевать. Да и Алан не любит находиться в обществе слишком долго.

В столице было несколько мест, где устраивали маскарады. Двери театра Луны открывались для всех желающих. Со слов Авроры, там не смотрели на богатство и статус; было многолюдно, разношерстно, душно.

Совсем другое дело – бал в здании оперы. Ценами на билеты интересовались с лета, количество держалось в тайне. Своеобразная лотерея: никто, кроме организаторов, не знал, какой из проданных билетов окажется последним. В этом году об окончании продаж объявили, как всегда, неожиданно, и под конец осени город трясло, будто в лихорадке; оперу осаждали и штурмовали. Сейчас, наверное, туда стянута вся гвардия.

Бал в королевском дворце был самым роскошным, гостей пускали строго по приглашениям. Мое имя значилось в списках – с легкой руки Фернвальда. С руки, затянутой в перчатку, со старинным перстнем на указательном пальце.

Интересно, настоящих Эйле и Ларсиса пригласили бы во дворец? «Какая глупая легенда», – я вспомнила насмешливые слова Алана, его снисходительный тон. Из-за любви к сказкам и легендам я наверняка казалась ему ребенком, а ведь Алан ненамного старше меня. Что же, годы, проведенные под крылом у Фернвальда, в окружении пожилых ученых и библиотекарей, наложили отпечаток.

Кого он узнает – меня или белокурую подругу детства в платье из блестящей аквамариновой ткани? Останется ли он ради нее – или сбежит со мной?

Впервые за прошедшее время мне захотелось написать письмо брату. Рассказать о том, что со мной произошло и продолжает происходить. Казалось бы, что тут такого, возьми и напиши. Родители раньше писали, отправляли письма на адрес, где он останавливался в последний раз.

Боюсь, я буду представлять лицо Рейнара под каждой маской.

«Ты и впрямь часто вспоминаешь брата, – после занятия с дядей Алан провожает меня до комнаты и отчего-то не спешит уходить. Садится рядом, кладет голову мне на плечо, устало вздыхает. – Я очень стараюсь помочь тебе в поисках, но пока мы и на шаг не продвинулись. Ни в одном архиве, ни в одном документе, ни в одной газете нет информации, которую бы ты не знала».

«Извини», – шепчу я.

«Не извиняйся, я все понимаю. Я не против и дальше помогать. Только расскажи мне о нем, пожалуйста: хочу знать, какого именно человека я помогаю искать».

«Это он дал мне имя. „Энрике“ – так звали одного мореплавателя, который строил корабли и прокладывал маршруты, открывал новые земли. После него остались карты и записанные истории, которые однажды попали в руки Рейнара. Так началась его любовь к морю». Алан смотрит участливо, чуть склонив голову набок. Я облизываю пересохшие губы.

«Только он хотел брата, а получилась я. Имя, выбранное для мальчика, почему-то не стали менять».

– Добро пожаловать, прекрасные Эйле, – с поклоном сказал человек в черном, едва мы вошли. Он коротко представил нас остальным гостям: – Таинственная леди в белом и статная леди в синем.

На секунду внимание зала окутало нас. Почти осязаемое внимание.

– Нравится? – шепнула на ухо Аврора.

– Конечно, – солгала я, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Что же, значит, все не зря. Смотрите, к нам уже идут. Как думаете, кто из этих очаровательных господ предложит вам танец?..

Мой первый кавалер оказался низким и тучным, зато весьма учтивым. Танцевал ловко, вел меня аккуратно и говорил о девушке, пленившей его много лет назад, во время такого же бала в честь первого дня зимы. Рассказ получился грустным: мужчина постеснялся спросить имя незнакомки, а после потерял ее в ворохе нарядов и масок. Я удивилась: как можно полюбить человека всего за несколько минут танца, даже не увидав лица? И вспоминать всю жизнь, лелеять это чувство.

Когда танец закончился, мужчина подвел меня к Авроре. Она улыбнулась:

– Господин казначей отменный танцор, не так ли?

– Это был казначей?! Как вы узнали?

– Светская жизнь учит считывать жесты, манеры, походку, ужимки.

Зазвучала музыка, меня опять пригласили.

Похожий на петуха мужчина постоянно наступал на ноги, до боли стискивал мою талию, называл Эллой и умолял снять маску. Мне было жалко и себя, и его.

– Это граф Декантье, – засмеялась Аврора, встретив меня после круга. – Безответно влюблен в дочку начальника стражи. Вы с ней и правда немного похожи. Рост такой же, цвет глаз. Но Декантье ошибся, она танцевала с другим мужчиной.

– Значит, не сильно он ее любит, раз не узнал.

– Как знать.

Мой третий кавалер выделялся из толпы. Он был очень высоким и статным, в танце вел уверенно и аккуратно. За все время третьего круга я встретилась с ним глазами, наверное, всего пару раз: было неудобно, приходилось запрокидывать голову. Все остальное время я разглядывала серебристые пуговицы на его камзоле.

– Это мой муж, – сказала Аврора. – Как он вам, Энрике?

– Ой, не знала… – смутилась я.

– После выступления Их Высочеств мы с ним покинем бал.

«А я тогда начну искать Алана», – решила я. Едва начавшийся вечер утомил, с непривычки от громкой музыки и танцев кружилась голова. После пятого круга – партнеров я почти не запомнила – зал пришел в движение, наполнился гулом. «Клео… Клео… Эвга… Эвга…».

Гости потихоньку стекались в соседний зал, опускались в кресла, останавливались в проходах и вдоль стен. Я с трудом протиснулась к Авроре: она заняла лучшие места, вручила мне карманный бинокль, хотя рояль и сцена были прямо перед нами.

После десяти минут суеты воцарилась тишина, я слышала лишь дыхание соседей за спиной и шорох платьев. Затем погасили свет, оставив лишь крохотный островок рядом с кулисами.

По залу пронесся вздох, когда они появились. Девочка, красивая как кукла, с венком из белых цветов в волосах. И мальчик. Я стала их разглядывать, затем схватилась за бинокль – показалось, ну точно ведь показалось! Нет, глаза меня не обманули: рядом с Эвгой, цепляясь за ее руку, шел не мальчик – старик. Я растерянно посмотрела на Аврору, ожидая объяснений, но женщина лишь хлопала в ладоши.

Старичок взгромоздился на банкетку, тонкие узловатые пальцы замерли над клавишами. Эвга заняла место в центре зала.

– А где Клео? – спросила я Аврору. Вроде бы тихо, но со всех сторон тут же зашикали.

Женщина удивленно посмотрела на меня:

– Вот же он, – кивок в сторону маленького пианиста.

– Но он же старый! А Клео с Эвгой родились в один день…

– Ох, Эни… О чем только ваш дядя думает?! Сделаю ему выговор. Милая, такой уж у Клео дар. Он может менять внешность: выглядеть на тот возраст, который ему хочется. Конечно, странно, что сегодня он кажется старичком. Впрочем, мы уже привыкли к подобным причудам.

Я задумалась. Многие дети мечтают выглядеть старше, надеясь, что к ним будут относиться как ко взрослым. Я и сама была таким ребенком, а когда выросла, поняла, что ничего не изменилось. Да и встречала людей, которые гнались за молодостью и с каждым прожитым годом ненавидели свое лицо чуточку больше. Клео, десятилетний мальчик, способный становиться то младенцем, то стариком – может ли он понять и тех и других, посочувствовать? Какой интересный и редкий дар! Не то что мой, относящийся к стихийному разряду. Или даже дар Лилии – способность взращивать семена.

Полилась музыка, нежная и незнакомая. Интересно, знает ли сестра эту мелодию, сможет ли ее наиграть? Не станет, даже если попрошу. Лилия, наверное, очень завидует, читая мои письма.

Эвга начала петь, и мысли о сестре исчезли.

У девочки был необычный голос, обволакивал, завораживал. Казалось, будто, покидая ее грудь, он превращается в воду. Секунда-другая – и я в самом деле вижу мелкие ручьи, струящиеся по потолку, стенам, по полу, огибая ботинки и туфельки. Голос – громче, на высоких нотах… Вода все прибывает, поднимается к коленям, к поясу, к горлу и накрывает с головой. Я задерживаю дыхание, зажмуриваюсь. Страха нет.

Когда открываю глаза, то вижу богиню времени Орлию. Она идет вдоль поваленного дерева, такого огромного, что я могу разглядеть лишь крохотную его часть. В какой стороне крона, где остались вырванные из земли корни?.. В руках у Орлии ножницы, она срезает сухие ветки…

Я знаю, там, где крона, – новые побеги и набухающие почки. Но ближе к корням веток не осталось. Засохли. Богиня срезала их и отдала своему младшему брату Малу.

Мал берет ветку из ее рук и разламывает на две части.

Мал сжигает ветки, которые сумел разломить. А те, что не сумел, отдает обратно сестре. Она обвязывает их цветными лентами и ставит в вазы.

Мне жаль сухие ветки. Я тянусь к Орлии, хочу попросить, чтобы она их не обрезала. Ветки, может быть, еще зацветут. Я попрошу сестру: она справится, она однажды оживила почти засохший цветок, мамин любимый…

Но голос перестает звучать, музыка отдаляется, унося с собой дерево, богиню и ее брата. Я тону, погружаюсь в черные воды, а затем свет бьет по глазам, и я вновь оказываюсь в зале рядом с Авророй.

Она мечтательно улыбается и дышит часто. Спрашивает:

– Что вам виделось, Эни?

Я рассказываю ей про Орлию и легенду о дереве жизни. Женщина задумчиво кивает.

– Все видят разное?

Вопрос повисает в воздухе, а потом сзади кто-то сдавленно охает. Я оборачиваюсь: одна дама усиленно обмахивается веером, и руки ее дрожат.

Что же, каждому свое.

Когда я пробиралась в основной зал, то потеряла Аврору. Неожиданно: шли рядом, а потом я замешкалась, пропуская вперед особо ретивую женщину. Поиски пришлось отложить: начался следующий круг, и ко мне подошел мужчина в маске ворона. «Танцуете?» Я согласилась. Вальс, медленный и мелодичный. Позволяющий украдкой поглядывать по сторонам, чем я и воспользовалась.

На очередном витке круга я увидела Алана. О, права была Аврора, его ни с кем не спутать. Чуть ссутулился, сложил руки на груди. Да и маска закрывает лицо не полностью, только глаза. Все остальное – то же, привычное: бледные тонкие губы, острый подбородок, высокий лоб, светлая челка, зачесанная назад. Алан стоял, прислонившись к колонне, рассматривал танцующих. «Меня ищет?..»

Мы с партнером-вороном проплыли рядом, и я поймала взгляд Алана. «Не узнал…» Потом знакомая фигура скрылась за чужими платьями и костюмами.

– Благодарю за танец, – я поспешно поклонилась, едва вспомнив о партнере. Стало стыдно: наверное, стоило завязать разговор, поинтересоваться выбором маски. Сделать комплимент, наконец, ведь партнер танцевал отменно. Вместо этого я вертела головой, глазела по сторонам. Попрощавшись с вороном, я решила, что с меня хватит на сегодня.

Вновь нашла глазами Алана, подобралась к нему ближе, прислонилась к соседней колонне. Пригласить его на танец? Пройти мимо, хорошенько задев плечом? Или дождаться, пока Алан сам меня найдет? А он вообще ищет?

Давай же, узнай меня! Я уже утомилась. Если бы умела управлять своим даром, ветром, то ворвалась бы в зал сквозь открытую форточку. Но я не умею…

Мне жарко, мне хочется окунуться в новорожденную зиму, прогуляться по тихим улицам. Где-нибудь, где почище, я скину тесные туфли и коснусь земли босыми стопами. Постою немного, несколько минут. Знаешь, Алан, я так делала в детстве – тайком, пока никто не видит. А после болела; мама сидела рядом и пела колыбельные, а нянюшка Илая хлопотала – обтирала и укутывала.

Алан вдруг вздрогнул и посмотрел на меня в упор. Словно почувствовал мой взгляд или подслушал мысли. Он улыбнулся и помахал рукой – поманил, и я бросилась вперед. Шагов пятнадцать, не больше – и мы сбежим отсюда, как и договаривались.

Вдруг незнакомый мужчина преградил мне дорогу; все случилось настолько быстро, что я, не сориентировавшись, оступилась. Упасть мне не дали: мужчина схватил меня за руки и поволок в круг танцующих. Я попыталась возмутиться, но он грубо осек:

– Вы обещали мне танец. Забыли?

Красивый голос, маска стального цвета, сплошная, на все лицо, зеленые глаза в прорезях. Острый, неприветливый взгляд, от которого спина покрылась мурашками. Я и слова не успела сказать – незнакомец переложил мою руку себе на плечо, подхватил за талию.

– Вы… ошиблись, – я едва не задохнулась, настолько быстрым оказался ритм.

– Неужели, Алерт? Мне казалось, нам нужно кое-что обсудить.

Все внутри сжалось.

– Откуда вы меня знаете? – Мой взгляд блуждал по красной вышивке на серой ткани явно дорогого костюма: в глаза я боялась заглядывать.

– Лукавите? – Незнакомец хрипло засмеялся. – Вы ведь догадались, кто я. И о чем хочу поговорить.

– Нет!

Круг кончился, но мужчина не спешил убирать руки с моей талии. Я попыталась вырваться, но он держал крепко. На глаза навернулись слезы: «Неужели никто не поможет? Разве не видно, что я не хочу? Где Алан? Фернвальд? Аврора, наконец?» Вновь зазвучала музыка, следующий круг начался.

Поворот, наклон, еще поворот. В глазах зарябило, к горлу подкатила тошнота. Все же я была испугана и совершенно не подготовлена к танцам в таком бешеном ритме.

– Вам не надоело меня шантажировать?

– Боги, о чем вы?

Повисла тяжелая пауза. Шаг, еще шаг. Поворот, наклон. Нога к ноге, сцепленные руки – вверх. Руки-арки.

– Я думал, вы хотя бы честная. А на деле… Прекратите этот фарс, Лилия.

Я чуть не рассмеялась от облегчения. Надо же, оказалась втянутой в разборки с одним из ухажеров собственной сестры. Жаль, что не с Ричардом, моей первой любовью, молодым человеком, которому я написала столько писем, но ни одного не отправила. Я бы хотела повидаться с ним, чтобы понять, были ли мои чувства настоящими или я просто выдумала их, страдая от одиночества в холодном Алерте.

– То, что я вам написал тогда, было ошибкой. Наша помолвка отменена, и это окончательное решение.

Помолвка?.. Только я собралась спросить о ней, как меня неожиданно перебили. Череда громких хлопков перекрыла музыку, ударила по нервам. Сюрприз? Аврора говорила, иногда на балах их устраивают – приятные неожиданности. В прошлом году – выступление известной цирковой труппы, прибытие которой держали в тайне вплоть до самого бала…

Музыка, лившаяся свободно, со стоном оборвалась. Откуда-то послышалось бульканье и хрип, женщина рядом истошно закричала.

Нет. Сюрпризы так не преподносят.

Мы едва не налетели на остановившуюся пару, и кто-то налетел на нас. Меня сбили с ног, толкнули на пол. Я попыталась подняться – осторожно, стараясь не порвать платье. Но меня снова неаккуратно задели.

Ощущение дежавю. Вспомнились площадь и здание суда, человек на ступенях, сгрудившаяся вокруг него толпа. Широкая спина, к которой меня прижали напиравшие сзади люди. Паника. Мелькнувшая вдалеке форма гвардейцев. Оцепление. Я тогда чудом выбралась, проползла между чужих ног.

Хлопок, еще хлопок. Гулкий, громкий. Словно брат богини времени Мал ломает сухие ветки…

В тот день на площади тоже были хлопки, но тише, гораздо тише…

Незнакомец подхватил меня поперек пояса, поставил на ноги, прошептал, опалив ухо дыханием: «Держитесь. Попробуем выбраться». Каждый шаг давался тяжело, приходилось грубо расталкивать людей. Напуганных, поддавшихся панике, растерянных: некоторые застыли на одном месте, словно приросли к полу. Другие суетились: как и мы, ломились куда-то, нещадно топчась по ногам. В суматохе потерялись ориентиры, пропало ощущение реальности происходящего. Сердце бешено колотилось где-то под горлом. «Алан. Аврора. Фернвальд, – отбивала кровь в моих висках. – Вот бы найти их».

– Лилия, осторожно! – Незнакомец схватил меня за плечо, дернул на себя. Я прижалась к его боку, ноги словно налились свинцом. Из толпы, прямо перед нами, вынырнул человек в маске ворона, с которым я недавно танцевала. Рукав его костюма был оборван: крыло лишилось вязаных перьев, распустилось, некрасиво торчали разноцветные нитки.

В правой руке ворон что-то сжимал. Что-то маленькое и блестящее.

Хлопок раздался совсем близко, оглушил и ослепил. На секунду стало совсем темно. А потом…

Я почувствовала, что падаю. С большой высоты.

Ветер свистит в ушах, хлещет по лицу. «Дай мне оседлать тебя, иначе разобьюсь», – умоляю я. Ветер смеется почти по-человечески. Не дает сосредоточиться, не разрешает управлять собой.

Где-то невообразимо далеко Орлия, идущая вдоль поваленного дерева, останавливается у одной ветки. «У основания сухая, а конец вырастил листья. Как думаешь, срезать ее?» – спрашивает богиня.

И берет из рук Мала ножницы.

Глава 14 На другой стороне

Волны захлестывают меня с головой, черная бездна утягивает на глубину. Все ниже и ниже, туда, где лишь огромные светящиеся рыбы с зубами острыми, как кинжалы.

Вдруг кто-то резко выдергивает меня из воды, хлопает по спине.

Я оказываюсь в лодке.

Напротив сидит Кельгос, бог весел и неводов. Сегодня у него плохой улов, всего одна девчонка. И это странно, ведь я танцевала на балу. Умереть могла от чего угодно, только тонуть было негде. Впрочем, какая разница, от чего и куда потом…

Мне хочется спросить Кельгоса о брате: видел ли он его, вытаскивал ли неводом, как вытаскивает других утопленников? Но бог лодок не ответит: он всегда молчит, потому что внутри него вода. Кельгос захлебнулся, когда Анеледа, воспылав страстью, утянула его корабль на дно. И теперь каждый год, в первый день зимы, она возвращается на то место, оплакивает несбывшуюся любовь и увядшую молодость.

Кельгос вдруг бросает весла, тянется ко мне, трясет за плечи. Боль прошивает мысли, руки-ноги немеют, под веки забивается песок. А ведь в легенде говорилось, мертвецы ничего не чувствуют… «Глупая легенда», – так сказал бы Алан.

– Хватит, пожалуйста, – прошу я, но из горла вырывается лишь стон.

Внезапно все прекращается, Кельгос отступает. Чувствую, как меня сажают, протирают мне лицо мягкой тканью. Мучительно долго пытаюсь открыть глаза, разодрать слипшиеся веки, привыкнуть к яркому свету. Понять, почему я больше не в лодке. И даже не в воде.

Я в крови.

В ней, горячей и липкой, утопают мои руки. А недалеко от них, тоже наполовину утопленная, лежит простая маска без узоров. Не моя, у меня была другая. Изящная, тонкой работы. Поднимаю голову и вижу: багровое марево простирается до самого горизонта. Приглядеться не успеваю, обзор мне закрывают.

Измятая темно-синяя ткань, пуговицы с гербами. Я цепляюсь за них взглядом, поднимаюсь выше, к воротнику, забрызганному каплями подсохшей крови. Наконец добираюсь до лица. Сердце пропускает удар. Я неуклюже пячусь, раскаленная кровь обжигает руки и оголенные щиколотки.

Я не встречалась с этим человеком, но сразу его узнала. В день, когда мы прощались, Вэйна написала на обратной стороне его портрета: «Если встретишь его, обходи десятой дорогой». Кажется, рисунок так и остался в кармане дорожного платья, сложенный вчетверо.

– Почему вы смотрите так, будто увидели чудовище? – усмехается незнакомец красивым, чуть хриплым голосом.

– Я вас… знаю.

– Разумеется, Лилия. А теперь давайте попробуем подняться.

Незнакомец протягивает руку, я цепляюсь за нее. Но ослабевшие ноги не держат, и я снова сползаю вниз, падаю тряпичной куклой. Незнакомец раздраженно выдыхает сквозь зубы.

– Где мы? Почему здесь кровь? – спрашиваю я прежде, чем он успеет произнести хоть слово.

– Это не кровь, приглядитесь. Песок, просто красный. Кажется, мы угодили в пустыню, – незнакомец проводит по спутанным волосам, резко дергает, выдирая небольшой клок. Бормочет. – Странно, что дворец так плохо охранялся. Или в гвардии нашлись предатели?..

Я облизываю спекшиеся губы, киваю. Слухи о тайных обществах, плетущих заговор против королевской семьи, гуляли по столице, обсуждались даже в самых респектабельных местах.

– Перед нами появился человек. Я провела с ним один танец, поэтому хорошо запомнила его маску ворона, – пытаюсь собрать спутанные мысли. Хотя бы их, раз тело не слушается. – И этот человек что-то сжимал в руке. Это не было похоже на пистолет, скорее на… Амулет. Я недавно видела похожий.

Нам с Аланом однажды пришлось поработать с амулетами. Их доставили в академию в чемодане со множеством защитных механизмов: защитные коды, потайные отделения. Алан нервничал, его руки тряслись; я старалась разбавить атмосферу, задавая вопросы. «Я люблю артефакты, потому что они близки к природе, – объяснил мне тогда Алан. – Они появились сами по себе, без цели и смысла. Словно осколки зеркала, отразили то, что было перед ними. Амулеты же сделали люди для своих сумасшедших игр во власть».

Я возразила тогда: «Ты ведь говорил, артефакты тоже опасны. Кто знает, в чьи руки они попадут?»

Алан ответил: «Да, но артефактом невозможно воспользоваться без ущерба для себя. Хочешь что-то получить, придется что-то отдать. По сути, ты получишь свое же, только преобразованное, замененное на то, что действительно хочешь. Амулеты не требуют жертвы: пользуйся, пока не иссякнут. Только такая власть порождает безнаказанность, ощущение вседозволенности».

«Но мы ведь работаем над защитными амулетами, – возразила я. – Разве это плохо?»

– Амулеты, значит? – Незнакомец вырывает меня из мыслей. Солнце слепит глаза, и я не могу ясно разглядеть черты его лица. – Лилия, с каких пор вы в них разбираетесь? Почему не упоминали об этом в письмах?

– Может, потому, что я не Лилия?

– Такого не может быть.

– Почему?

– Надо же, вы опять за свое, даже в такой ситуации. Неужели в вас совсем нет гордости? После расторжения помолвки я просил больше не писать. Вы продолжили. Более того, приехали в столицу. На светских приемах о вас постоянно вспоминали – о юной леди Алерт, прибывшей к дядюшке с далекого севера. Но я-то, я-то знал, за чем именно вы приехали.

В голосе незнакомца столько пренебрежения, что мне становится не по себе. Я до сих пор не понимаю, о чем он говорит, поэтому не могу возразить. Но сейчас не время и не место выяснять отношения, даже будь я на самом деле Лилией. Помолвка, переписка – что еще скрывали от меня в семье? Впрочем, не стоит этому удивляться…

Незнакомец снова вздергивает меня на ноги, и на этот раз я, к удивлению, не падаю. Вспыхнувшее раздражение придает сил. Даже горло перестает хрипеть.

– Меня зовут Энрике. Девушка, о которой вы говорите, моя сестра. Мы не слишком ладим друг с другом, но вам я все равно не позволю говорить о ней таким тоном, – не дожидаясь ответа, я отворачиваюсь, бреду прочь.

В этом странном месте солнце кажется слишком большим. Горизонта не видно, он скрыт за дюнами и барханами. Я словно в ловушке: везде, насколько хватает глаз, лишь багровый песок с темными и светло-желтыми проплешинами. Все еще греет стопы, но уже не так сильно, как прежде. Наверное, ночь будет холодной. Нужно поспешить и найти ночлег, а я даже не знаю, в какую сторону идти. Мне бы сейчас дар Рейнара…

Незнакомец следует на несколько шагов позади, песок хрустит под его подошвами. У подножия дюны он нагоняет меня, спрашивает уже спокойно:

– Это правда?

Я отмечаю, что у него яркие зеленые глаза. В другое время я бы, наверное, восхитилась их красотой.

– Я ничего не знаю о помолвке. Но неужели вы ни разу не видели портрета Лилии?

– В этом не было нужды. Ее выбрал отец, не я. После его смерти я отменил помолвку, о чем уведомил вашу семью. Но Лилия продолжила мне писать.

– Это не мое дело, не нужно оправдываться. Сложившаяся ситуация и ваше обращение на балу, да и после, мне неприятны. Давайте постараемся поскорее вернуться домой – и больше никогда друг о друге не вспоминать.

Незнакомец спрашивает с усмешкой:

– Домой? Как вы думаете, где мы? Насколько я знаю, ближайшая пустыня находится в Галлии. Милая маленькая страна, население которой наполовину состоит из кочевников. А их понятия… во многом отличаются от наших.

– Что вы имеете в виду?

– Вы разве не слышали, что кочевники просто обожают мясо? Конину, баранину. Человеческим тоже не брезгуют… Что вы так на меня смотрите, это общеизвестный факт.

«Издевается, – думаю я. – Не похоже, будто он боится кочевников». Медленно взбираюсь на дюну, постоянно поскальзываясь. Песок осыпается под ногами, каждый шаг дается с трудом. Спина неприятно намокает, застежка платья царапает шею. Когда в очередной раз теряю равновесие, незнакомец подхватывает меня под руку:

– Не могу больше на это смотреть. Давайте помогу вам, что ли. Смотрите, мы почти добрались до вершины.

И правда… Еще несколько десятков шагов, и мы наверху. От этой мысли становится чуточку легче. Но внутренний голос предательски нашептывает: «А потом? Как ты выживешь в пустыне, без еды и воды? Как выберешься из Галлии, если это действительно она?»

Подъем забирает слишком много сил, и я решаю отдохнуть, совсем немного не дойдя до вершины. Обещаю незнакомцу, что скоро догоню. Сажусь на песок, отмечаю с тревогой, что он уже совсем остыл, да и в воздухе не чувствуется былого жара. Смотрю, как незнакомец карабкается по склону, утопая в песке по щиколотку. Ничего, совсем немного осталось, всего пара шагов.

И вот он застывает на вершине. Откидывает голову и смеется страшным, сумасшедшим смехом. Эхо этого смеха звенит в ушах, заставляет подорваться, почти взлететь по склону, не замечая усталости. И когда я останавливаюсь рядом и вижу то, что видит он, по телу прокатывается дрожь, а разум отказывается понимать происходящее.

Картинки прошлого мелькают перед глазами пестрым калейдоскопом.

Вэйна рисует портрет незнакомца, который теперь стоит рядом со мной.

Продавщица билетов с жаром убеждает не выбирать самый долгий маршрут, скидывает цены на другие, быстрые и удобные поезда. Я же упорно стою на своем.

В коридоре вагона мальчишка, прильнув к окну, шепчет: «Я хочу увидеть, как казнят преступника».

Серое марево от неба до земли, словно вертикальная туча. Давление на виски, на всю голову, будто надели тугой обруч.

– Как это?.. Быть не может… – повторяю трясущимися губами.

Стена тянется по герцогству Перел, соседнему с Алертом. Почти вся земля там мерзлая и бесплодная, вдоль железной дороги ютится с десяток деревень и всего три города с низкими зданиями. Сам герцог Перел, пожилой и тонкий, словно высохший, изредка покупает у моего отца собак и зерна для теплиц. Перерезав землю Перела, Стена забирает еще дальше на север и замыкается в кольцо где-то в океане.

Вот и все, что я знаю о местах, где приводились в исполнение смертные приговоры. Еще, пожалуй, могу вспомнить несколько легенд – вот только ни в одной из них нет пустыни. Нет ее ни в преданиях, ни на одной карте, ни в одном отчете исследователей.

– Вы уже догадались? – В голосе незнакомца слышится обреченность. – Догадались, что мы за Стеной?

«Этого не может быть», – хочется закричать мне.

Не верю. Я не сделала ничего плохого, чтобы оказаться здесь.

Я закрываю глаза и зову: так, как учил Фернвальд. Но ветер и раньше почти не обращал на меня внимания, и теперь пустыня остается немой, неподвижной. Боги, здесь вообще бывает ветер?

Неожиданно для себя я срываюсь с места и бегу. Вниз по склону, мимо наполовину утопленной в песок маски незнакомца.

– Стой, куда? – кричит он вдогонку.

«Неужели все зря? – Мысли царапают, колются. – Я позволила Фернвальду проводить эксперимент. Хотела почувствовать, каково это – иметь дар. И ведь кое-что стало получаться, ветер иногда отзывался, вбирал меня, делал своей частью. С его помощью я задувала свечи и не только… И что теперь? Я зря пила настойки, зря мучилась? Все зря… Нужно успокоиться, успокоиться!»

И я начинаю тихонько, нараспев, рассказывать себе историю.

«Ой-ле-ла-ле, их мать была хороша. Ой-ле-ла-ле, ее волосы были белы. Не потому, что седы…» – строки старинной песни, песни-легенды о Стене. И о сыновьях, которые упорно боролись друг с другом за родительскую любовь.

«Ой-ле, ее волосы были прекрасны… Ой-ле-ла-ле, белы и прекрасны…»

И сказала мать сыновьям своим: тому из вас, кто принесет мне снежный цветок, отдам всю землю, все горы, реки и долины. Другому же придется самому искать вещи, которые он сможет назвать своими.

Братья пустились в дорогу, и долго продлились их поиски. Они видели цветы, которые мороз рисовал на окнах, но как их сорвать? Видели замерзшие озера, на поверхности которых вода и соль сливались в кристаллы, похожие на едва распустившиеся бутоны – но как удержать их в ладонях, донести? Так бродили они по миру, свидетели рассветов и закатов, рождения и гибели королевств.

Луга, леса, сады и клумбы были полны цветов, и ни один не был похож на снежный. Даже белые, которые невесты собирали в букеты.

Поиски завершились лишь на самом краю земли, где можно рукой коснуться горизонта. Там люди не жили: боялись случайно распороть шов, которым земля была сшита с небом.

Снежный комок на тонком стебле. Они увидели его одновременно, одновременно бросились вперед. Младший брат успел первым. Но когда он наклонился, чтобы сорвать цветок, старший ударил его в спину, пронзил мечом. Затем он выкопал цветок вместе с корнем и пересадил в горшок, чтобы он не завял по дороге домой. И накрыл волшебным куполом, чтобы не осыпались снежинки.

Кровь преданного брата превратилась в яд и стала растекаться по земле. Разъела шов, и небо стало высоким и далеким, а земля согнулась под собственной тяжестью, скукожилась, слиплась в круглый ком. Горы сдвинулись с мест, моря выбросили на берег волны, затопив многие города. Прошло немало времени, прежде чем земля обновилась, обросла новыми травами, заструилась новыми реками и заселилась новыми людьми. И только кровь мертвого бога продолжала течь по миру и отравлять все живое. Чтобы остановить ее, старшему брату пришлось построить Стену.

«Ой ле-ла-ле, ее волосы были как снег белы… Ой-ле-ла-ле, ее губы были как кровь красны… А глаза ее были прекрасны».

Вернувшись, старший брат увидел, что гора, на склоне которой стоял дом матери, осталась на прежнем месте. Но сама мать не ждала у очага, не выбежала на крыльцо, заметив его приближение. Позже вернувшийся сын узнал, что в тот день, когда они с братом отправились на поиски, волосы матери поседели, губы побледнели, а лицо сморщилось. На следующее утро она ушла пешком. Спустилась с горы, вошла в деревню, которая ютилась у подножия, влилась в толпу обычных людей и жила среди них до тех пор, пока сама не стала человеком.

Сын посадил цветок у крыльца и отправился на поиски могилы матери.

Через несколько лет снежные цветы стали расти у всех во дворах. Оказалось, у них было две жизни – золотая и снежная. В золотую пору девушки плели венки для своих возлюбленных. А снежную особенно любили дети: дули на венчики и смотрели, как разлетаются снежинки.

«Ой-ле-ла-ле…» – пел мне кто-то очень давно. То ли нянюшка Илая, то ли мама.

То ли я сама пела эту песню Лилии, когда мы еще крепко дружили и ночевали вместе.

Ой-ле…

Я уже не бегу – медленно бреду. Словно механическая кукла, переставляющая ноги после того, как в спине провернули ключик. В детстве у нас была такая игрушка, и мы с Лилией постоянно спорили, пытаясь угадать момент, когда кукла замрет.

Вдруг до меня доносится крик. Кричат где-то рядом, кажется, за ближайшим барханом. Я останавливаюсь в нерешительности. Почудилось? Крик повторяется. И тут я едва не закричала сама, потому что узнала этот голос.

Нет, это невозможно! Она не может здесь находиться. Где угодно, но только не здесь.

Я бросаюсь вперед, но измученные, вконец ослабевшие ноги двигаются слишком медленно. Ближайший бархан в сгущающихся сумерках кажется особенно красным. Словно кровавый нарыв…

Затем я вижу ее. Сердце обрывается; кажется, я на секунду теряю сознание.

Она сидит, скорчившись, прижав колени к груди. Дрожит и тонко всхлипывает. Зову осторожно:

– Лилия?..

Сестра вскидывает голову, пытается встать, но не может. Ползет по песку, утыкается мне в ноги. Последние силы оставляют меня; я не опускаюсь – падаю. Лилия утыкается лицом мне в плечо, обхватывает холодными руками. Я обнимаю сестру в ответ, пытаясь согреть.

– Как ты здесь оказалась? – Голос хрипит.

Лилия пытается ответить, но рвущиеся из горла рыдания душат ее, и слова переходят в бульканье. Я слегка отстраняюсь, осторожно осматриваю и ощупываю сестру. Ран или сильных ушибов нет, но вот платье… Непонятного кроя, мешковатое, грязно-розовое. Странно, Лилия ведь не любит этот цвет…

– Я танцевала. А потом вдруг – вспышка! – и я… Здесь.

– У меня почти так же… Ладно, вставай. Если не двигаться, то совсем заледенеем.

Лилия держится за мою руку, больно царапая кожу длинными ногтями. Мы поднимаемся, бездумно тащимся куда-то, лишь бы не стоять на месте, замерзая. Я с опаской поглядываю на солнце: еще немного, и оно скроется за горизонтом.

Тишина давит, поэтому я стараюсь не молчать, говорю обо всем подряд: о своей жизни в столице, об Авроре и Эдит, о бале, о таинственном незнакомце, который почему-то оказался женихом Лилии («Надеюсь, ты мне расскажешь, сестренка, как же так получилось?»). О стрельбе, о чем-то блестящем в руке возникшего перед нами человека. О том, как очнулась и увидела Стену.

– Ты думала обо мне? – вдруг перебивает сестра.

Чуть помедлив, решаю ответить честно:

– Иногда. Не часто.

– Нет, я имею в виду перед тем, как попасть сюда?

Почему она спрашивает о таком?.. Вообще-то да, думала. Это ведь ее жених нарушил мои планы, не дал мне уйти с Аланом. Я снова отвечаю честно.

Глаза Лилии наполняются злобой. Я не успеваю спросить, что случилось, почему она смотрит так страшно – грубый толчок сбивает с ног.

– Эй, ты с ума сошла?

Лилия утирает слезы тыльной стороной ладони, кричит:

– Это ты во всем виновата!

– В чем же?

– В том, что я здесь.

– Да как я могла…

– Если бы ты не пропускала занятия… То знала бы, что амулеты могут действовать и на людей, с которыми ты связана. Например, на тех, кого держишь за руку. Или на тех, о ком думаешь.

– Мы были далеко друг от друга!

– Расстояние не имеет значения.

Мне хочется возразить, что она врет, что такого не бывает – но правды я не знаю. Алан говорил, у амулета может быть множество свойств, и только его создатель может сказать, что именно заложил в свое изделие. А в академии я посещала лекции нечасто и, кажется, снова пропустила все важные уроки. Но даже если я виновата…

– Лилия, не сваливай все на меня! Это ты писала своему жениху, не принимая отказа. Надоела ему до такой степени, что он решил во всем разобраться. И перепутал тебя со мной. Так что это я оказалась здесь по твоей вине. Если бы не твой жених, я бы ушла из дворца до того, как началась стрельба!

Сестра опустилась рядом, наклонилась ко мне близко-близко. Глаза в глаза.

– Не твое дело, кому я писала. Тебе всегда было плевать на меня. На меня, на маму с папой. Только Вэйну ты, кажется, любила. Но потом уехала в столицу и про нее даже не вспомнила.

– Замолчи! – Я отвешиваю сестре хлесткую пощечину.

– А разве не так? Ты нам почти не писала. Не навещала.

– Так мало времени прошло!

– Три месяца. Порядочный срок. Если тебе еще интересно, Вэйна сильно заболела. Едва не умерла от очередного приступа. Теперь она пришла в себя, но доктора говорят, ненадолго… А ты? Что делала ты? Где ты была все это время?

– Я не знала! – прижимаю ладони к ушам, зажмуриваюсь.

Вэйна – под моими веками. Хрупкая девочка, которая никогда не жаловалась, даже в самые тяжелые моменты. Узнав об ее болезни, я бы в тот же день села на поезд до дома. Только ни в одном письме об этом не было ни строчки. А теперь…

– Ты всегда всем мешала, кукушонок.

Хоть я и зажала уши, ее голос проник в голову, отзывался острой болью где-то под черепом. Руки Лилии, холодные и неожиданно скользкие, ложатся на шею, сдавливают. «Перестань», – хриплю я, но она не слушает. Глаза сестры полны слез, они очень близко, поэтому кажутся огромными. «Хотите, покажу глаза совы?» – некстати вспоминаются слова маленькой Эдит.

– Эдит. Аврора. Фернвальд. Алан. Ты променяла нас на них. А еще меня осуждаешь за письма…

Кольцо рук на горле сжимается, я царапаюсь, пытаюсь вырваться, но тщетно. Воздуха не хватает, накатывает слабость.

Внезапно голос сестры срывается на крик, хватка слабеет. Я открываю глаза и в первую секунду не понимаю, что происходит. Горло саднит, взгляд проясняется слишком медленно. Слышится возня, визг.

Все вокруг уже залито закатным светом, горизонт горит.

В десяти шагах – две фигуры, то сплетающиеся, то разделяющиеся. Солнце бьет по глазам… Моргаю раз, другой. Одна фигура высокая, крупная, другая…

– Нет!

Незнакомец, которого я оставила на дюне перед Стеной, избивает мою сестру. Она пытается подняться, но он хватает ее за шею. Лилия хрипит, стонет. Я выхожу из оцепенения, кидаюсь на незнакомца. Он дергается, пытается стряхнуть меня со спины, но я держусь крепко. Бью, царапаю, кусаюсь.

Но моих сил недостаточно. Хрипы сестры становятся тише, переходят в бульканье.

Последнее, что я слышу – хруст.

Словно сломалась шея.

Глава 15 Влюбленные

Наступившая тишина оглушает. Незнакомец закидывает руку за спину, хватает меня, легко отрывает от спины, оттаскивает подальше от тела сестры. Я с ненавистью смотрю на его спокойное лицо, выплевываю слова:

– Моя очередь умирать, да, женишок?

Все тело трясется; незнакомец удерживает меня практически на весу. И почему-то не спешит… убивать.

– В чем я, по-вашему, виноват? Вы были бы мертвы, не успей я вовремя.

– Нет. Лилия не смогла бы…

Сестра была напугана и расстроена. Но несмотря на скверный характер, она не злая. Точно не довела бы начатое до конца, разжала бы руки.

– Это не ваша сестра. Посмотрите, – пожав плечами, незнакомец волочет меня обратно. Я с трудом заставляю себя взглянуть на мертвую сестру. И рвано вскрикиваю от ужаса, смешанного, впрочем, с облегчением.

Это не Лилия.

На песке лежит нечто. Существо, отдаленно напоминающее человека. Тонкое черное тельце; на месте рук – отростки разной длины, каждый оканчивается трехпалой культей. Словно щупальца. Вдавленные глаза на… если так можно сказать, лице. Закатившиеся зрачки – черные точки без радужки. Беззубый провал на месте рта. Голова плоская, вытянутая, безволосая.

– Насмотрелись? – Незнакомец отходит, аккуратно ставит меня на песок.

– Что это?

– Чудовище. Как вы могли перепутать с ним сестру?

– Не знаю! Мы долго шли рядом, – меня передергивает. – Разговаривали. Это точно была Лилия. Я не понимаю…

– Забудьте про эту гадость. Настоящая Лилия, наверное, натанцевалась вдоволь, вернулась домой и села строчить мне очередное письмецо.

Мне очень хочется в это верить. И в то, что Вэйна в порядке. Что неведомое чудовище просто воспользовалось моим страхом.

Кисть незнакомца заметно опухла, а на скуле краснеет ссадина. Интересно, это я так постаралась?

– Спасибо за помощь, – шепчу, смутившись. – Простите, что сделала больно. Я очень испугалась.

Незнакомец вздыхает, массирует травмированную руку.

– Не страшно. Честно говоря, теперь я особенно рад, что отказался от женитьбы на вашей сестре. Вы бы меня загрызли.

– И пальцем бы не тронула!

– Я пошутил. Идти сможете? Вижу, что нет. Придется взять вас на руки. Нужно поскорее убраться из этого места.

Я не сопротивляюсь: от пережитого мутит. В какой-то момент холод сменяется теплом. И становится совершенно неважно, куда мы направляемся и что ищем, спасет ли нас кто-нибудь или придется погибать. Только вот пить хочется, но жажда не кажется нестерпимой.

– Можно я посплю немного?

– Конечно, – легко соглашается незнакомец и добавляет: – Кстати, если вам интересно, меня зовут Диего. Диего Арсис.

Мне нравится это имя. Оно южное, как и у меня. Навевает мысли о каменистых берегах, высоких волнах и ракушках.

– А меня зовут Энрике. Брат назвал в честь одного мореплавателя…

Я собираюсь добавить, что Энрике Мореплаватель родился в Арсисе, ему – дому – посвящал свои морские баллады о русалках, обменявших хвосты на ноги, об огромных кракенах и сиренах. Интересно, знает ли незнакомец Диего эти истории? Теплая, уютная темнота втягивает меня без остатка, и я не успеваю спросить его об этом.

Проснувшись, чувствую себя хуже. Сильно болит голова, перед глазами плывет туман. Все та же красная пустыня, тот же закат.

– Сколько я проспала?

– Совсем немного. Думаю, около получаса.

По ощущениям часа три, не меньше.

– Было что-нибудь… интересное? – ужасно сложно подбирать слова. Как еще спросить? Не встретилось ли Диего чудовище, притворившееся моей сестрой или кем-нибудь еще? Наверное, не встретилось, иначе я проснулась бы раньше. Или вовсе бы не проснулась.

Боги, возможно ли вообще кого-нибудь здесь отыскать? Если разобраться, прошло немало времени, а мы все еще живы. А ведь ходили слухи, будто за Стеной бездонная пропасть, или пылающая лава, или вовсе лес ядовитых растений. Какую-то тварь мы все же встретили, но Диего справился с ней относительно легко. Может быть, мой брат Рейнар тоже…

Мы устраиваемся передохнуть, садимся на песок.

– Людей раньше отправляли за Стену… – начинаю я, но не договариваю.

Да, отправляли. Особо опасных преступников. Осужденных на казнь. Еще были паломники, авантюристы и искатели, пытавшиеся раздвинуть границы мира. Но никто из них не вернулся.

– Я знаю, о чем вы думаете. Но ведь после казней и потерянного поколения прошло много лет. Вы верите, что кому-то удалось выжить в песках? Не скончаться от голода и жажды, не быть съеденным чудовищем? Если так, я был бы рад встретить здесь хоть кого-нибудь – пусть даже бывшего убийцу. Главное, человека. А знаете что, Энрике? Хоть в одном можете быть спокойны: от холода вы не умрете.

Я не успеваю задать вопрос – Диего вытягивает руку, и воздух над его ладонью дрожит, вспыхивает оранжевым пламенем.

– А у вас какой дар, Энрике?

Поддавшись внезапному порыву, я усмехаюсь:

– Закройте глаза. Только не подглядывайте.

Диего, поколебавшись, выполняет просьбу. Я набираю в грудь побольше воздуха и дую. Упавшая на лоб черная прядь отлетает к виску. Тонкие губы трогает улыбка. Когда Диего открывает глаза, я поясняю:

– Мой дар – ветер. Правда, очень слабый, недавно проявился.

Диего кивает задумчиво; пламя играет на его ладони, завораживает. Я смотрю на огонек так долго, что начинают болеть глаза. Моргаю – раз, другой – и вдруг понимаю, что меня знобит. Помимо воли вспоминается Лилия: то, как она сидела на песке, сжавшись. Полные слез глаза, родинка на правой скуле, привычка слегка прикусывать нижнюю губу во время разговора. Боги, да разве возможно подделать человека с такой ювелирной точностью? «Хватит», – одергиваю себя: ведь я видела темное нечто с отростками, не похожими на руки и ноги. С лицом, не напоминавшим человеческое.

Чтобы отвлечься, разглядываю профиль Диего – и отмечаю, что мужчина красив. Определенно, есть во что влюбиться. Вдруг приходит запоздалая мысль, что он, сидящий рядом, едва касающийся меня плечом, может оказаться… не человеком.

Диего ли я оставила на дюне перед Стеной?

Почему он догнал меня не сразу, где задержался?

Где он был, когда я встретила Лилию?

Но ведь Диего спас меня. А потом уснувшую нес на руках. Если бы он задумал что-то плохое, то воспользовался бы моментом.

– О чем вы задумались, девушка с морским именем? – Диего прерывает молчание. Устал, видимо, от моего взгляда.

– Лилия и вы. Как это произошло?

– Я появился на свет, когда отец был уже в преклонных годах. Недовольный жизнью, избалованный богатством старик, требующий удовлетворять его малейшие прихоти, – Диего тяжело сглатывает; наверное, его уже мучает жажда. Затем сипло продолжает: – Едва мне исполнилось семнадцать, я подался на службу, дома появлялся редко. Оказывается, пока я служил, у отца возникла идея вывести особенную породу быков; именно для этого он обратился к герцогу Алерту. Как видите, они договорились не только о быках.

Я помню ту особенную породу. Огромные черные звери с изогнутыми рогами и удивительно добрыми глазами. Их выращивали в соседней деревне, куда я ходить не любила. А вот отец проводил там дни и ночи, его дар – слышать животных и говорить с ними – в то время кормил всю нашу семью.

Мне становилось страшно, когда я пыталась представить, как папа просит зверей не рваться из клеток, слушать людей, подчиняться им. Что чувствует, разговаривая с теми, кого выращивают ради мяса? Я никогда не спрашивала папу об этом.

Диего продолжает после короткого молчания:

– Сначала это не беспокоило. Когда меня поставили перед фактом, девочка-невеста была еще маленькой, всего-то двенадцать лет. Казалось, впереди еще бездна времени. Я тогда не пошел против отца: он стал часто болеть, и я старался лишний раз не волновать его. Делал вид, что играю по его правилам. Но с вашей сестрой, Энрике, я был честен: сразу написал ей, что как только появится возможность, расторгну помолвку. Лилия согласилась, но попросила… стать ее другом. Писала об одиночестве, о музыке и о книгах. Я согласился поддержать общение.

– У Лилии всегда было много поклонников, даже в детстве все хотели с ней дружить… – я чувствую себя странно, потерянно.

Одиноко – моей сестре, которую все вокруг считали первой красавицей? Которую постоянно приглашали на светские вечера, которой присылали подарки и письма? Разве все это можно назвать одиночеством?

– Значит, она лукавила, – вздыхает Диего. – Раньше Лилия не навязывалась, письма были редкими. В конце июля мой отец умер, и я напомнил вашей сестре о соглашении. Она повела себя… странно. Написала, что ничего не помнит, с нетерпением ждет свадьбы. Пообещала, что ее родители примут меры, если я откажусь. Словом, полнейшая чушь. Я переехал в столицу; адрес держал в секрете. А потом…

– Вы узнали обо мне.

– …О том, что некая девушка из рода Алерт приехала погостить у дядюшки.

– Но почему вы ждали бала? Связались бы с Фернвальдом, назначили встречу. Зачем было вести себя так грубо, хватать меня за руку, против воли тащить на танец?

– Не хотел втягивать в это дело лишних людей. Но, как видите, втянул. Благими намерениями…

Нас прерывает странный шум. Скрежет.

С каждой секундой звук нарастает. Что-то стремительно приближается, ползет.

Мы с Диего вскакиваем, пытаемся убежать – но быстро понимаем, что времени нет, да и сил тоже. Непонятный шум давит на нервы, бросает в дрожь. Между барханами мелькает что-то темное, громадное.

– Чудовище… это чудовище!

– Замрите. Не двигайтесь, – одними губами шепчет Диего. – Может, оно обойдет нас стороной.

В какой-то момент звук стихает. Затем ближайший бархан взрывается, протараненный насквозь. Нас обдает колючим песком. Неведомое существо, горбатое, с округлыми боками и угловатой головой, замирает в нескольких метрах. Лап не видно; что-то в теле этого гигантского жука дребезжит и лязгает. Пустые, будто стеклянные глаза невидяще смотрят на нас. «Он слепой, – думаю я с внезапным облегчением. – Может, принюхивается?»

В следующую секунду громадное туловище сплющивается, происходит что-то необъяснимое, невозможное: бок жука вскрывается, будто его вспарывают изнутри. Диего заслоняет меня. Из-за его плеча я смотрю на то, как из жука высыпают черные фигуры.

Люди.

Разного роста и телосложения, одетые в странные одежды, с оружием в руках – с чем-то, похожим на дубины или самодельные лезвия. Лица жуткие, словно сшитые неумелой мастерицей из обрезков тканей: они покрыты пятнами и шрамами, землисто-серые, синеватые, сожженные солнцем до черноты. Очень разные, пестрые; одутловатые и плотно натянутые на черепа. Я пытаюсь сосчитать людей, по после тридцати сбиваюсь и путаюсь. А заново уже не начать.

– Кто вы такие? – звучный голос разносится по пустыне. Язык наш, но говор странный, ударения стоят не там, где им положено. Вперед выходит огромный человек; даже не знала, что люди могут быть такими высокими. Я, наверное, и до пояса ему не достану. Лицо и лысая голова человека покрыты причудливым рисунком из шрамов. Глаза маленькие, вдавленные, но от взгляда, прямого и пронзительного, становится не по себе. Должно быть, этот человек главный здесь.

– Изгнанники, – отвечает Диего необычайно спокойным голосом.

– Выродки? – шуршит по толпе. Лица искажаются от страха.

Диего ощутимо напрягается. Я догадываюсь: он не знает, как повести себя дальше, не ошибиться. Пауза затягивается, наступившая тишина кажется предвестником беды. Необходимо что-то срочно решать, что-то говорить.

«Выродки», – я катаю это слово по языку, от корня до кончика, шепчу одними губами, вслушиваясь в звучание. И, кажется, понимаю, что эти люди имели в виду. Кричу что есть сил, лишь бы услышали:

– Мой отец торгует пряностями, Диего – сын кузнеца! Нас хотели выдать за других, но мы сбежали вместе. А потом…

Мгновенно сориентировавшись, Диего подхватывает:

– Денег почти не было; тянули все, что плохо лежало. И однажды нарвались на одного богатея. Он организовал целую охоту, и нам ничего не оставалось, кроме как уйти за Стену.

По толпе прокатывает рокот. Я перехватываю руку Диего, крепко сжимаю, думаю с отчаянием: «Пожалуйста, поверьте нам». Кто-то из людей кричит:

– Прикончим мальчишку, слишком он хилый. А девку отведем в лагерь. Наши дохнут, скоро за хозяйством смотреть некому будет.

– Не пойду! – возражаю я.

– Да кто тебя спросит, малявка?

– Я откушу себе язык!

– Смелая девочка, – мужчина со шрамами смеется. У него необычный голос, заставляет всех остальных умолкнуть; даже пустыня словно замирает, вслушивается. – Ладно, сопляки. Устроим поединок. Ты, – он приближается, хватает Диего за плечи, отводит в сторону, подальше от меня. – Будешь драться с Трехпалым. Победишь, и мы примем, лишнего слова не скажем. Хотя ручки у тебя слишком нежные для сына кузнеца.

– Я готов драться. До первой крови?

– До смерти.

Я едва не вскрикиваю. Диего не сможет победить, он слишком устал, давно не ел и не пил. К тому же запястье опухло.

– То есть вы позволите мне убить одного из ваших?

Мужчина со шрамами наклоняется к Диего, что-то тихо говорит – я смогла различить только слово «обмен». Помедлив, Диего напряженно кивает.

– Дайте ему хотя бы напиться!

– Это можно, – мужчина со шрамами отстегивает флягу с пояса. Взглянув на меня с благодарностью, Диего припадает к ней, долго пьет, дергая кадыком.

В следующую секунду толпа растекается, образовывает круг. Вперед выходит человек, которого назвали «Трехпалым». Кожа его белая, с синеватым отливом, голова с проплешинами. Грузная перекошенная фигура – словно в этом теле когда-то переломали все кости, и они срослись криво, неправильно. Серое лицо, водянистые глаза.

В сумерках мне приходится напрягать зрение, подмечать детали.

Трехпалый. Одна рука нормальная, а вторая длинная, почти достает до колена. Оканчивается тремя отростками, смутно напоминающими пальцы. Меня передергивает: в который раз вспоминается чудовище, притворившееся Лилией.

Диего снимает рубашку, отбрасывает в сторону, обнажая подтянутый торс с развитыми мускулами. Человек со шрамами объявляет начало боя.

Тело на тело. Удары. Напряженные лица, пот по вискам, по лбу. Когда Диего опрокидывают на землю, я закрываю глаза. За спиной люди что-то хрипло выкрикивают – видимо, поддерживают своего. «Грифы и стервятники, – думаю про них. – Больше никто не смог бы выжить в таком месте».

Не открывая глаз, я опускаюсь на песок.

Из кого-то выбивают стон, кто-то падает.

Как странно. Бал, ожидание встречи с Аланом – кажется, будто это было в другой жизни. С кем-то еще, не со мной. Едва ли сутки прошли, а все так изменилось. Еще вчера я точно знала, от чего умру, а теперь могу лишь гадать.

Внезапно толпа затихла. Сердце оборвалось: все закончилось? Нет, борьба продолжается, слышатся удары, рваное дыхание. Только люди, образовавшие кольцо, молчат. Я осмеливаюсь открыть глаза как раз в самый страшный момент: Диего опрокидывает противника, тот хрипит; из горла вместе со слюной толчками выходит кровь. Поднявшись, Диего плавным движением сворачивает противнику шею.

Кто-то цепляет меня под мышки, вздергивает на ноги. «Ну что, малявка? Рада?» – хриплый голос в самое ухо. Я поворачиваю голову и оказываюсь лицом к лицу с человеком со шрамами. Глаза у него в красных прожилках, с грязно-желтыми радужками.

Резко отстраняюсь; остальные начинают смеяться, когда я, споткнувшись о собственную ногу, теряю равновесие и снова оказываюсь на песке. «Бу!» – то ли в шутку, то ли всерьез один из людей пошел на меня, высоко поднимая колени, грозя затоптать.

– Хватит, – громко просит Диего, и его слушают.

Я думаю о том, что нужно встать, броситься к нему в объятия… Ведь так поступила бы влюбленная девочка? Но мертвое тело со свернутой шеей так близко, а перед глазами то и дело встает заплаканное лицо Лилии. Тогда Диего легко убил чудовище, теперь – жителя пустыни. Ни разу не потерял самообладания; стоит весь в поту и крови, с трудом переводит дыхание – но на лице ни тени растерянности, страха или смятения.

– Пойдемте, голубки.

Время, до того казавшееся застывшим, будто муха в янтаре, ускорило свой бег.

Притупилось ощущение, что происходящее – ночной кошмар, далекий от реальности. Теперь мы точно знали, что в этой пустыне, кишащей чудовищами, живут люди. Оставалось выяснить, какие они.

Нас ввели внутрь жука-повозки. Я огляделась, не вполне понимая, что именно вижу: внутри оказалось пусто, с потолка свисали странные отростки, похожие на порванные жилы. Они светились слабым голубоватым светом, который уродовал лица, мазал черным под глазами и носом. Пол и стены – бока и брюхо? – состояли из сцепленных пластин. Словно выпотрошили жука-носорога (летом ими кишел весь Алерт), точнее, его многократно увеличенную копию.

Мужчина со шрамами потянулся к одной из светящихся жил, дернул: наполовину утопленная в песок пластина медленно поползла, закрывая проем. Мы с Диего удивленно переглянулись. Пол закачался: жук поднимался на ножки.

Люди рассаживались вдоль стен, мы с Диего присоединились к ним, но выбрали отдаленное место.

– Что же, теперь мы влюбленные?

– Простите. Это была глупая идея.

– Не извиняйтесь. Вы были напуганы, однако сумели взять себя в руки. И придумали что-то… оригинальное, но правдоподобное. В тот момент я бы лучшего и не придумал.

– Считаете, нам поверили?

Диего вдруг положил руку мне на затылок, притянул ближе – и поцеловал! Сердце подступило к горлу, кровь зашумела в висках. Мне стало страшно и неприятно, захотелось отстраниться, вырваться. Но вместо этого я сидела не шевелясь. В мыслях набатом било: «Но ведь он только что убил человека, он весь в его крови».

– Теперь, может, поверят, – Диего отстранился. – И еще: нам нужно перейти на «ты». Ведь странно, что сын кузнеца и дочь торговца, да еще и влюбленные, так сдержанны в разговорах.

– Ты! – прошептала я едва слышно. – Не делай так больше.

Диего гортанно рассмеялся.

Я почти стерла рукавом незнакомый привкус со своих губ, когда к нам подошел один из жителей пустыни. Сел рядом на корточки, сгорбился. Принялся объяснять, коряво и нескладно, что мы направляемся в поселение и что жилы освещают не только механического жука, но и шатры. Они никогда не гаснут, ни днем, ни ночью.

– Откуда взялись эти жилы? – поинтересовался Диего. – Никогда раньше такого не видел.

Голос жителя пустыни упал до шепота.

– Жилы и все остальное, все вещи, оружие и даже сам жук – все это взяли из тела зверя, – он попытался объяснить, что это за зверь, но ничего не получилось: слова выходили невнятными, переставали складываться в предложения, речь стала похожа на бессвязное бормотание маленького ребенка.

– Как зовут вашего предводителя? Или как он у вас называется? – прервал Диего.

– Главный. Так и зовут. Может, когда-то и было настоящее имя, да он его забыл. И вы свои имена тоже забудьте, раз вам сделали плохо на той стороне. Пустынники все забывают. Ырк вон свое имя тоже забыл. Выдумал новое.

– Тебя зовут «Ырк»? – Я догадалась, что он говорит о себе.

– Ыыыы, – протянул житель пустыни довольно, обнажив острые зубы. – Р-каааааа.

Его лицо вдруг стало бессмысленно счастливым, и меня от этого передернуло.

Ырк все еще тянул букву «а», когда тряска стихла и бок механического жука снова раскрылся, словно разрезанный. Я ступила на холодный песок, выдохнула облачко пара. Кажется, еще немного, и воздух превратится в лед, и слова будут таять на языке, не успев прозвучать.

Взгляду открылись смутные очертания барханов, голубые макушки шатров. Ткань некоторых шатров была тонкой: сквозь нее проглядывали темные фигуры людей. В памяти всплыли спектакли гастролирующего театра теней, на котором я побывала однажды, много лет назад.

Главный подвел нас к небольшому шатру, сказал:

– Теперь ваше. Наслаждайтесь.

Внутри оказалось неуютно. Кучи тряпья да странные предметы – наверное, служили заменой мебели. Неровные поверхности, с потолка-конуса спускались светящиеся жилы, оплетали палку, удерживающую ткань над головой. В синем свете лицо Диего казалось мертвенно-бледным, но все равно красивым.

Он проводил меня к некоему подобию кровати – возвышению, укрытому странными шкурами, неровно сшитыми толстыми нитками. Шерсть была жесткой, неприятной на ощупь, пахла странно.

Главный откинул полог, прорычал что-то неразборчиво. Диего вышел на улицу, оставив меня в одиночестве. Я не вслушивалась в их разговор; обходила шатер, ощупывала предметы, ища в них знакомые черты. И находила: решила, что можно приспособить под стол, под тумбочку, под разные нужды. Все было изготовлено из странных, незнакомых материалов – кажется, из какого-то металла. Впрочем, в сплавах я не разбиралась.

Когда Диего вернулся, я спросила:

– О чем вы говорили?

– Об охоте. Представляешь, в пустыне есть места, где водятся разные зверьки, чье мясо пригодно к пище. Местные жители почти каждый день охотятся, выкуривают их из норок. Они обнаружили наши следы как раз во время охоты, решили догнать. И вот мы с ними. Честно признаться, устал страшно. Никогда в жизни еще так не уставал. Давай, что ли, ложиться спать.

Мы оба долго молчали, вдруг смутившись. Затем Диего тихо проговорил:

– Если боишься, могу лечь на полу.

– Ты замерзнешь, – я покачала головой.

Забралась под одеяло из шкур. Простыня и подушки были сшиты из плотной грубой ткани, похожей на парусину. Поколебавшись, Диего лег рядом, близко-близко. Мне стало очень тепло.

Я лежу на песке едва дыша, боясь пошевелиться, а темное, смутное нечто с человеческой фигурой, но без очертаний (без лица, без волос и без кожи) ощупывает мое тело. Холодные скользкие пальцы проводят линии по плечам, по животу, бедрам. «Пожалуйста, не надо», – молю я, а чудовище отвечает голосом сестры: «Сама виновата».

Я поворачиваю голову – песок царапает щеку – и вижу других чудовищ. Они тянутся ко мне и шипят, визжат, воют о том, как долго меня ждали и как сильно хотят есть.

Дернувшись, я проснулась и почти сразу поняла, что больше не засну. Диего лежал рядом, дышал размеренно; лицо его оставалось спокойным, безмятежным. «Как он может – после того, что с нами произошло?» – подумала я с завистью. Мне бы поспать нормально, без кошмаров. Стертые еще на балу ноги болели, перед глазами плясали круги. Я казалась себе сломанной куклой, выброшенной вдоволь наигравшимся ребенком.

Отчаянно хотелось домой. Я уткнулась лицом в колени и заплакала. Старалась потише, но всхлипы рвались из груди, эхо дробило их под куполом шатра.

Проснувшись, Диего резко сел; безмятежность пропала с его лица. Он хмуро кивнул мне, поднялся на ноги, подошел к куче тряпья, собранной у входа. Вытянул что-то, похожее на неумело сшитую рубашку, ношенную боги знают сколько раз. Брезгливо встряхнул, удерживая двумя пальцами, надел. Чуть отодвинул полог, прислушался к ночной тишине.

Я наблюдала за ним, затаив дыхание, забыв о слезах. Слабо вскрикнула, когда Диего быстро вернулся, подхватил меня, ловко завернул в шкурное одеяло. Оно было тяжелым, это одеяло, да и во мне порядочно веса, но Диего, кажется, это не беспокоило.

– Что ты делаешь?

Не ответил, лишь улыбнулся таинственно. Откинул полог, вышел в ночь, в пустыню, подальше от шатров. Опустился на песок; меня из рук не выпустил, устроил у себя на коленях.

– Зачем вы меня вытащили?

– Ты плакала, – Диего особенно выделил «ты», словно напоминая о нашем соглашении. – Извини, не умею успокаивать женщин. Я думал посмотреть с тобой на звезды, но их не видно. Интересно, можно ли здесь вообще увидеть звезды?

Я хотела ответить кое-что резкое и колкое, но заметила движение в стороне шатров. Ничего особенного, словно кто-то откинул полог и выглянул на секунду – наверное, услышав мой голос. Скорее всего, показалось, но рисковать не стоит.

Лучше вернуться: так будет безопаснее, да и мало ли кто водится в этих землях. Раз уж тут есть зверьки, роющие норы, то наверняка могут быть и змеи. Не стоит сбрасывать со счетов и… чудовищ.

Но я отчего-то не решилась попроситься обратно в шатер. В руках Диего – в этих случайных объятиях – было уютно. Настолько, что мысли стали невесомыми. Холодный воздух щекотал горло при дыхании и отчего-то казался пряным. Я запрокинула голову, прислонившись затылком к плечу Диего, вдохнула полной грудью.

Небо завораживало – бездонностью, беззвездной чернотой. Манило: возьми кисти и краски, нарисуй какие хочешь созвездия.

– Иногда моя мать исчезала, и домашние сбивались с ног, пытаясь ее отыскать. Все углы обходили – впустую. А стоило ей вернуться, нападали с расспросами; мама отмалчивалась, переводила стрелки… Она умела хранить секреты, – вдруг сказал Диего. Я постаралась сосредоточиться. – Однажды в день моего рождения – на шесть лет, кажется, – она показала мне свое тайное место. Небольшое углубление на крыше дома, осталось на месте старого дымохода. Когда маме бывало плохо, она забиралась туда и долго смотрела на небо. Я к ней присоединился, это стало и моим тайным местом. Однажды я всю ночь провел на той крыше. Помню, звезд было так много. А еще помню вопли искавших меня слуг.

Я подумала, что мама Диего, наверное, была очень красивой. Затем перед глазами встала склонившаяся к воде ива. Ветки-косички.

– У меня тоже было тайное место.

…А еще подвалы и пустые комнаты старой части замка, где гулял ветер и наверняка водились призраки.

– И не одно.

И закрытая на ключ комната брата.

– Только меня никто не искал.

Звучало жалко, но что поделать. Так уж получилось в моей жизни.

Мы долго сидели – молча, неподвижно. В какой-то момент я закрыла глаза и вдруг провалилась в то лето.

То лето пахло крыжовником и розами. Мне было совсем мало лет.

Тускло светился ночник, я лежала в мягкой постели и смотрела на маму. Светлые волосы забраны в высокий пучок, на лоб упала непослушная прядь. Ресницы длинные-длинные, от них на щеки ложились лучистые тени.

Мама обтирала мое пылающее лицо полотенцем, смоченным в холодной воде. И пела колыбельную. О том, как бог полюбил простую девушку, и как она полюбила его. О кознях родни и насмешках вчерашних подруг. О том, как в деревне объявили сумасшедшей ту, что полюбила бога.

Днем я резвилась с младшей сестренкой, бегала за папиными собаками, играла в прятки с Рейнаром. А к вечеру поднялся сильный жар, и теперь казалось, что я плыву по горячим волнам… А окно открыто, за ним цветущий куст. В этом году у нас сплошные розы. Маленькой Лили они очень нравятся, ей уже два года. Наша крошка смотрит на розы, трогает их лепестки, затаив дыхание.

Мама говорила, сестру надо любить – говорила еще давно, с того времени я помню только большую лужу, в которой так хотелось искупаться – но до нее мне не дали дойти. И старую собаку Марлу тоже помню, ее шершавый язык на щеке. И сверток, из которого высунулась пухлая ручка.

Тем летом я твердо знала, что больше всего на свете люблю свою крохотную сестренку, голубоглазую малютку Лили…

То было мое четвертое лето.

Глава 16 Тело мертвого бога

Я проснулась в слезах, увидела над головой свод шатра. Позвала Диего, но он не ответил. Тишина казалась вязкой, подвешенные к своду жилы неведомого бога тускло светились, добавляли предметам синевы. Я отогнула полог, но снаружи тоже никого не оказалось. Верно, Диего куда-то ушел.

Я долго сидела, подтянув колени к груди, не двигаясь: не знала, чем заняться, куда идти. Мятое, местами порванное бальное платье липло к коже, воняло потом. Духота сковывала, душила.

Беспомощная и грязная, я была противна самой себе. Вчерашний день вспоминался урывками – словно я когда-то прочитала о нем в книге и успела позабыть. Небрежно завернула уголок, бросила книгу на полку. А когда вернулась к ней спустя время, выяснила, что лучше прочитать заново.

Кажется, вчера Диего упоминал про реку: будто она сумела проложить русло по проклятым землям. Должно быть, вода в ней – точь-в-точь кровь, ведь вся пустыня багрового цвета… Мне бы только вымыться дочиста – все равно в чем. Но лучше сперва переодеться.

Я принялась рыться в ворохе сваленного на полу тряпья. Обнаружила что-то вроде рубахи и длинной юбки – вещи были странными, скособоченными, скроенными кое-как. Хорошо, хоть не пахли чужим телом. Ткань грубая, кололась и совершенно не сидела по фигуре.

Я внимательно рассмотрела остальную одежду. Десять рубашек разной длины, две юбки, шесть штанов, пятнадцать кусков ткани разных размеров – видимо, чтобы шить самостоятельно. Все неказистое, с торчащими нитками.

Аккуратно разложив вещи по стопкам, решилась выйти наружу. Солнце ударило по глазам, пришлось с минуту оставаться на месте, размазывать по щекам выступившие слезы. Горло мгновенно пересохло. «Нужно срочно отыскать воду…» – подумала я. Но разве может здесь быть хоть какая-то вода? Ведь под ногами – горячая, сухая растрескавшаяся земля, припорошенная песком. Найденная в шатре обувь – что-то вроде сандалий, слишком больших для моих ног – не спасала, жар проходил через подошву.

Глубоко вздохнув, я решилась отдалиться от входа. Вокруг стояли такие же шатры, серые, неотличимые друг от друга. Разве что некоторые казались более широкими.

Когда к моей тени присоединилась другая, я обрадовалась. Почему-то сразу подумалось, что это Диего. Но, вглядевшись, поняла, что это не он: тень казалась горбатой, изломанной, двигалась рывками. «Человеческая? Или… Вдруг еще одно чудовище? Вдруг там снова ненастоящая Лилия?»

Ускорила шаг, свернула в узкий проулок между шатрами. Тень последовала за мной. Я свернула еще раз, но тень не отстала. Я бросилась бежать.

Меня тут же догнали, толкнули в спину так сильно, что я упала, обожгла щеку. Подняться не успела: обладатель изломанной тени схватил меня за руку, дернул на себя, обдал зловонным дыханием:

– Трехпалый был моим другом, но из-за вас он теперь…

Сильные руки сдавили ребра, я начала задыхаться. С трудом повернула голову, увидела безумные глаза: зрачки в мутно-красных радужках, нитка слюны сбегала по губам, в бороду.

Не чудовище. Всего лишь человек.

Я закричала звонко и пронзительно, вывернулась и что есть силы ударила ногой. Не знаю, на какое место пришелся мой удар, но пустынник, охнув, отступил. Замер в паре шагов, стал раскачиваться словно маятник. Затем, зарычав, бросился на меня, снова вдавил в песок. Я отбивалась, но силы были неравны.

Внезапно пустынник ослабил хватку; что-то теплое капнуло мне на щеку, потекло к шее. Пустынник забулькал, замычал нечленораздельно; его голос перестал походить на человеческий.

Я барахталась, пытаясь выползти из-под отяжелевшего тела – и прочь, прочь отсюда, хотя бы в шатер, зря я его покинула. Прочь, забиться в самый темный угол, в какую-нибудь нору, словно крыса, ждать спасения или смерти. Ее так много вокруг: уже третья за короткое время, на моих глазах. И все одинаковые: в конце – хрип и бульканье.

– Вставай, малявка, – меня рывком поставили на ноги.

Это был Главный. Человек без имени, огромный, похожий на персонажа страшных историй.

– Глупая совсем. Выперлась одна, хотя совсем ничего здесь не знаешь, – короткие фразы – как брошенные в лицо камни. На скуластом лице отражалась брезгливость, словно я была насекомым: тараканом или червем. – Он тоже виноват, дурак. Чтоб ты знала, малявка, тем, кто не подчиняется, – смерть. Вот он, – кивок в сторону мертвеца, – не подчинился. Вчера я приказал вас не трогать.

– Спасибо, – прошептала я еле слышно, дрожащими губами.

Главный сощурился. Колючий взгляд, почти осязаемый. Указал на распростертое на земле тело:

– Достань мой нож.

Я задержала дыхание, словно приготовившись нырять. Запинаясь, цепляясь ногой за ногу, склонилась над мертвецом. Едва сдержала рвотный позыв, заметив пену на губах и рукоять ножа, превратившего шею в кровавое месиво.

Сжала рукоять, потянула изо всех сил. Нож едва поддавался, кровь брызгала на юбку. «Лучше бы он и впрямь убил меня, – подумала со злостью. – Тогда не пришлось бы переживать весь этот ужас».

Едва я вытащила нож, меня вывернуло наизнанку. Рвота почти сразу прекратилась, ведь я ничего не ела со вчерашнего дня. Главный снова вздернул меня на ноги. Улыбнулся так широко, что кожа на его лице натянулась, шрамы обозначились четче.

– Мне нравится твой страх, малявка. Он вкусный.

Перед глазами все поплыло, смазалось, словно художник облил водой только что завершенную картину.

Придя в себя, я обнаружила, что меня несут, перекинув через плечо. Неудобно и страшно, ребра болели, дышать получалось через раз.

Больше всего меня удивило, что нож так и остался зажатым в ладони. Я очень сильно стиснула рукоять, и даже потеря сознания не заставила пальцы разомкнуться. Собственный голос оцарапал горло:

– У меня нож.

– Да ничего я тебе не сделаю, дура, – ответил Главный.

Странно, но его слова успокоили; отчего-то я поверила, что этот человек и правда не сделает плохого.

Но оставался Диего, его исчезновение из шатра тревожило. И тревожил он сам – вчерашний незнакомец, который спас меня от чудовища, нес на руках по пустыне, согревал своим даром, а вчера рассказывал о маме. В темноте я не видела лица Диего – и хорошо, потому что до сих пор не покидало чувство, будто я услышала что-то очень личное.

Главный остановился. Цепочка следов на красном песке, далекие макушки шатров. Жар под ногами – когда меня сняли с плеча. Развернувшись, я увидела воду, вязкую, мутную, вялотекущую, похожую на кровь. Как река смогла приложить русло по таким землям, почему не пересохла?.. Я опустилась на колени, закатала рукава. Зачерпнула горсть, процедила воду сквозь пальцы. В ладонях остался багровый песчаный осадок.

Зачерпнула еще раз, по самой поверхности. Вода оказалась теплой, горьковатой на вкус. Я пила ее, и песок хрустел на зубах. Неприятно, зато муть уходила из головы.

Нож я тоже помыла, ногтями отодрала присохшую кровь. После протянула Главному – он спрятал нож за пояс, в складки ткани, при этом ни на секунду не отводя взгляда от реки.

– Здравствуй, милая моя. Давно я к тебе не приходил, – вдруг сказал Главный.

– Что? – Я опешила.

– Это я не тебе. Ей. Когда-то эта малышка была притоком вашей… Как ее там?

– Реки Анеледы.

– Точно. Она не смогла уйти, потому что Стена отрезала ей ноги. Не смогла ходить к Анеледе, вот и пришлось изменить русло. Представляешь, эта малышка ползет к Стене, потом вдоль нее. А куда дальше сворачивает, никто не знает: те места кишат чудовищами. А еще там случаются такие пыльные бури, из которых живым не выбраться.

– А исток? – тихо спросила я.

Главный пожал плечами. Наверное, и до истока невозможно было добраться.

Я вновь зачерпнула воды, умылась, протерла шею.

На другом берегу виднелись островки желтой выгоревшей травы. Рядом с моими коленями тоже оказался такой островок, незаметный с первого взгляда. Я протянула руку – под пальцами с сухим треском сломались стебли нераспустившихся цветов. А может, и не цветов вовсе, но какая разница?

– Мыться можешь здесь, с остальными женщинами. Потом тебе покажут, что к чему. – Помолчав немного, Главный добавил: – Остальные не такие, как он. Тот, что тебя тронул. Он давно умом двинулся, рассвирепел, но я жалел прикончить, хотя знал, что надо бы. Но о своих руки всегда неохота марать.

И Главный добавил, вновь посмотрев на реку:

– Я приду к тебе снова вечером, уже один. Расскажу то, что в прошлый раз не успел. Жди, моя хорошая.

Мне снова стало не по себе от этих слов, но была и более важная тема для волнения. «Диего, все ли с ним в порядке?» Стоило представить, что с мужчиной что-то случилось, меня начинало знобить, несмотря на жару. Ведь одна я здесь вряд ли выживу.

Словно прочитав мои мысли, Главный обронил:

– Твой паренек ловкий малый. С первого раза это все нелегко, но у него неожиданно хорошо получилось. И слова лишнего не сказал – ни одной жалобы, а ведь мы его не жалели. Правда, руки ободрал. И ребро ушиб.

– Где Диего?

– Пойдем, покажу. Не боись, его быстро на ноги поставят.

Мы направились обратно к шатрам.

Чем дальше от реки, тем больше песка становилось под ногами. Теперь он не обжигал; тени вытянулись, истончились. Дышать стало легче, исчез тот удушливый зной, который еще недавно оседал в горле.

Только стопы саднили при каждом шаге. Голые: найденная в шатре обувь, верно, так и валялась рядом с телом убитого Главным пустынника.

Шатры стояли рядами, образуя узкие улицы, наполовину утопающие в тени. Встречные с почтением уступали Главному дорогу, а на меня смотрели с удивлением. И я понимала, почему: я сильно ошиблась с выбором одежды. Здешние жители были закутаны с ног до головы, их тела укрывало несколько слоев ткани, снаружи оставались только любопытные глаза, изредка – лица…

Лица серые, неприметные. Запавшие, невыразительные глаза. «А чего ты ждала? Жизнь в проклятых землях явно не сладкая, не сравнить со столичной. Через пару месяцев и ты с ними сольешься, да так, что не отличишь», – горько усмехнулась я.

Наконец Главный подвел меня к большому шатру, отогнул полог:

– Там твой милый.

Воздух внутри был тяжелым, душным, пах неприятно. Диего лежал на подстилке. Прикрытые глаза, грудь туго перетянута. Лицо бледное, нездоровое. Я осторожно опустилась рядом. Видимо, почувствовав мое присутствие, Диего сказал тихонько:

– Ничего, жить буду. Меня взяли на охоту. Зверьки, на которых мы охотились, клерсы, ужасно прыткие. Я поймал одного, а на подступах к повозке-жуку он вдруг так дернулся, что я не удержал равновесия. Глупо, конечно, синяк будет знатный.

– Почему ты меня не разбудил? Я испугалась. Не знала, что и думать.

– Главный обещал, что с тобой ничего не случится. Мель должна была тебя встретить и все рассказать. Это ведь она тебя привела?

– Кто?

– Она наложила мне повязку, попросила подождать. Я думал, ушла звать тебя.

– Нет…

Снаружи раздался шорох. В шатер проскользнула женщина, развязала узелок под подбородком, размотала тюрбан. Рукавом вытерла пот со лба. Увидев меня, вздрогнула, замерла в полушаге.

Голос ее оказался по-детски тонким:

– У старой Маа опять нога разболелась. Пришлось идти к ней. Я надеялась, что успею, но сегодня все из рук валится. И вот, – она указала в сторону Диего. – Этот ударился, а у другого нога ободрана, пришлось латать. Прости меня.

– Вы Мель?

Женщина кивнула; ее правое плечо дернулось. Мель пробормотала, придерживая его рукой: «Извини, с ночи не слушается». Приблизилась – осторожно, словно я была диким животным. Внимательно рассмотрела меня, слегка сощурившись.

– Да ты обгорелая вся! Подожди, принесу мазь, – и стремительно выбежала из шатра.

Диего, усмехнувшись, пояснил:

– Мель тут вместо доктора. Очень занятная леди, должен сказать. А Маа – старуха, которая общается с мертвыми, она здешняя сумасшедшая. Мне многое успели рассказать во время охоты. А ты что? Кто в итоге тебя привел?

– Главный. Я встретила его… – едва успела прикусить язык; проглотила слова про смерть на горячем песке. Диего незачем знать, что меня пытались убить. Наверняка ему и так больно, лишнее волнение ни к чему.

В бледно-синем свете глаза Диего казались черными, бездонными.

– Я отправилась искать тебя и по дороге встретила Главного. Наверное, вы тогда как раз вернулись с охоты. Кстати, он хвалил тебя, думаю, это дорогого стоит. Молодец.

– Видела бы ты, как они его слушают. Вытянувшись, едва дыша, с благоговением. Мне кажется, редкий король удостаивается такой чести от своих подданных, а тут… От этого мне не по себе.

– Мне тоже.

– Еще эта река, на воду которой страшно смотреть. Странного вида животные. Не то змеи, не то ящерицы – как их называют, не запомнил. Жирные, но юркие. А клерсы похожи на крыс, только крупнее раз в пять. И чудовища, мне немного про них рассказали… Знаешь, почему пустынники убивают людей с даром? Потому что…

Снаружи раздались голоса, мы замолчали. Но вскоре все стихло. Я прошептала:

– Мне показалось, Главному можно доверять. Конечно, в разумных пределах.

Диего нахмурился:

– Ты не дослушала, что я хотел сказать. Пустынники верят, что в чудовищ превращаются люди с даром. Это же надо было такое выдумать? Скажи, существо, которое мы встретили, было похоже на человека?

– Оно было похоже на Лилию.

Неловкая пауза. Я молчала, опустив голову, перебирая события вчерашнего дня.

Потом Диего снова заговорил, уже о другом:

– Не знаю, помнишь ли ты, но вчера мы проходили мимо шатров с полупрозрачными стенами, сквозь которые виднелись фигуры людей.

Я кивнула. Это место напомнило театр теней, в котором я однажды побывала в детстве. Мерцающий синевой свет просачивался сквозь ткань, четко просматривались человеческие фигуры, жесты, движения. Только лиц не увидать.

– Пустынники говорят, что людей внутри нет. Этот ряд – семь шатров – для мертвых. Здешние жители всерьез верят, что после смерти их тела сливаются с пустыней, а души возвращаются домой. Вот для них, для этих душ, и ставят шатры. Пустынники задают им вопросы, а старуха Маа, которая якобы слышит мертвых, передает ответы.

Диего был настолько взволнован, что не обратил внимания на шорох отодвигаемого полога.

– Тише, – я дотронулась пальцами до губ мужчины. Смутилась, убрала руку.

– Я помешала? – Мель замерла у входа, настороженная, напряженная.

– Все в порядке, это вы нас простите.

Она приблизилась, попросила меня вытянуть ноги. Я поморщилась от боли, когда женщина прикоснулась к обожженным ступням.

– Ничего, сейчас намажу, и заживет. Повезло, что не в самое пекло вышла. Если бы в пекло, было бы намного хуже.

Мазь принесла облегчение: будто по коже прошлись прохладным влажным полотенцем. Мель закончила работу, обвязала мои ноги тканью – по лоскутку на каждую ступню, закрепила на щиколотках.

– Только так и можно ходить. Особенно днем. Я дам тебе мазь – некоторое время смазывай ноги перед выходом. Как закончится, приходи за новой.

– Спасибо.

Мель кивнула и улыбнулась. Несмело, кончиками губ. И эта улыбка удивительным образом преобразила ее лицо, смягчила черты.

– Можно потрогать твои волосы? – вдруг спросила она. – Такие длинные… Красивые.

Я смутилась. Вообще-то мне нравились мои волосы, но сейчас они были грязными, с остатками лака и бальных блесток.

– Расчесать бы их…

– О, это можно, – оживилась Мель, шумно сорвалась с места, скрылась из виду. Вернулась, неся в руках гребень. Аккуратный, с тонкими зубцами. Искусная работа, хотя материал я по-прежнему не смогла опознать.

Мель села за моей спиной, принялась распутывать волосы, расчесывать каждую прядь. Прикосновения к голове были приятными, ласковыми.

– Тебе нужно их беречь, прятать от солнца. Я позже научу тебя наматывать тюрбан. И всему другому тоже научу.

Мы с Диего переглянулись. Он высвободил руку из-под одеяла, сжал мои пальцы в ладони; я поразилась тому, насколько горячей была его кожа. Не знаю, что отразилось в моих глазах, но мужчина счел должным успокоить:

– Я неважно себя чувствую, но к вечеру буду в порядке.

Мы переплелись пальцами. А Мель отложила гребень в сторону и прикоснулась ко лбу Диего.

– Ох, а я так надеялась, что обойдется. Но жар все равно пошел… Это ничего, это мы быстро, – женщина снова сорвалась с места, метнулась в один угол, чем-то пошуршала, затем в другой. Видимо, не отыскав нужной вещи, Мель попросила нас подождать и спешно покинула шатер.

– Она мне нравится, – улыбнулась я. И добавила встревоженно: – Скажи, что происходит? Мне казалось, с помощью дара огня можно менять температуру своего тела. Ты ведь согрел меня вчера ночью, в такой лютый холод…

– Можно, – Диего явно не хотел поднимать эту тему, но теперь мы с ним плыли в одной лодке, и я изо всех сил старалась не утонуть. Я пыталась собрать воедино все, что успела увидеть в этом багровом, исковерканном мире, и все, что услышала от пустынников (от Ырка и Главного) и от Диего, повторившего чужие слова.

– Значит, они убивают людей с даром, потому что те превращаются в чудовищ. А ты не спрашивал, что заставило их так думать? Были какие-нибудь… случаи? Если были, почему нас так легко приняли?..

– Это всего лишь слухи, поверья – про чудовищ и все остальное. Не бери в голову. Лучше ложись рядом, согреемся. Боги, здесь так холодно…

– Диего, в шатре очень, очень душно. Ты уверен, что это не из-за дара? Что тебя не…

– Умирать я не собираюсь, – в его голосе послышался металл; мужчина довольно грубо оттолкнул меня. – Становиться чудовищем тоже.

Стало обидно. Я хотела ответить кое-что резкое, но тут в шатер вошла Мель, удерживая под мышками кучу свертков. Села возле Диего, скрестив ноги, сказала мне:

– На улице уже совсем хорошо. Не жарко и не холодно, можно не закутываться в ткань. Погуляй, милая, пока я тут до конца управлюсь. А то еще подхватишь болезнь.

По-настоящему влюбленная девочка, наверное, осталась бы – сидеть рядом, держать за руку, молиться о здоровье.

Но я просто ушла.

Бездумно бродила по рядам одинаковых шатров, не запоминая дороги. Огибала встречных, не глядя на них, не кивая в ответ.

Я столько раз притворялась: пыталась стать примерной дочерью, любящей сестрой, послушной племянницей. Прежде казалось, все это зачем-то нужно, ради высокой цели, которую я и сама не могла сформулировать. А теперь все резко изменилось, стало во много раз сложнее.

«Хотя какая разница, – вдруг подумала я со злостью. – Глупая девочка, у тебя все равно осталась только одна дорога. И ты не имеешь права жаловаться, потому что сама ее выбрала. Выбрала, решив принимать дядины настойки, даже узнав, из чего они сделаны. Нет, еще раньше – когда согласилась остаться в столице, поняв, что нужна исключительно для эксперимента. И когда в многочисленных архивах не нашлось ничего нового об исчезнувшем без вести корабле брата».

Я остановилась, почувствовав рядом движение. Испуганно замерла – вдруг очередной сумасшедший решил выместить гнев потери? Медленно повернулась.

На плотной ткани ожили тени. Строгий профиль – кажется, женщина. Сидит на полу, что-то перебирает, руки так и мелькают. А мужчина ходит из стороны в сторону, явно чем-то обеспокоенный.

Диего сказал, семь шатров этого ряда – для мертвых. Ложь или нет, сказка, легенда? Я задержала дыхание и откинула полог. Пустота. Ни людей, ни вещей, лишь светящиеся жилы.

Выбралась наружу, посмотрела на женщину: та уже принялась за шитье, а мужчина помогал ей, поддерживая ткань. На меня не обратили внимания, хотя я вторглась в чужой дом как незваный гость.

Мой голос дрожал, когда я, подхваченная каким-то смутным порывом, позвала их:

– Эй, вы меня слышите?.. Может быть, вы встречали среди мертвых моего брата? Или кого-нибудь из его команды?

Женщина с мужчиной повернули головы – и мне показалось, они смотрят на меня, прислушиваются.

– Корабль назывался «Симфония морей». Он попал в сильный шторм и сбился с курса, исчез вблизи от Стены. Поиски не привели к успеху, никого из команды не нашли, ни одного тела, – слова тонули в остывающем воздухе.

– Они не ответят. – Я вздрогнула, обернулась. Главный стоял, скрестив руки на груди. Узкие, глубоко посаженные глаза опасно блестели. – Они ничего не знают про тех, кто за Стеной. Спроси чего полегче. Например, где клерсы роют норы? Где можно нарваться на чудовище? Есть ли знаки надвигающейся песчаной бури? Они ответят, если сочтут нужным. Маа расскажет об этом у вечернего огня.

Я промолчала.

– Брат, значит?

– Да. Самый красивый из всех, кого я знала. Самый умный: выучил четыре языка, по двум мама с папой даже учителей не нанимали. Сам поступил в морскую академию, нанялся в престижную компанию, перевозящую специи. Я очень сильно по нему скучаю.

Главный молчал очень долго. Затем, тяжело вздохнув, указал на тени:

– Это муж нынешней Маа и ее дочь. Их шатер стоял на краю поселения. Чудовище подкралось незаметно, гадость этакая. Разорвало их на куски. Маа после такого поседела и однажды ушла; мы с трудом отыскали ее в песках. Думали, снова попытается уйти, чтобы сгинуть, но она присмирела, только совсем перестала есть. А потом к ней пришла другая, прежняя Маа и научила шептаться с мертвыми, а затем и вовсе отдала ей свое имя. Может, мы встретим ее, прежнюю Маа – но только она не часто приходит… Если хочешь, расскажу про остальных.

Мы пошли вдоль шатров. Главный говорил об умерших людях, и их тени приобретали ясность. Мы останавливались, я до рези в глазах всматривалась в темные фигуры. Казалось, еще чуть-чуть, и увижу лица, волосы, одежду.

Большинство умерли на охоте, кто-то сгорел на солнце, заблудившись в пустыне, а некоторых скосили болезни. Один был весельчаком, но трусом, другие отличались смелостью, третий сделал сито, чтобы процеживать воду, очищать ее от песка – и научил этому остальных. Четвертый строил шатры. Пятый, шестой… Пустыня была полна мертвых тел.

– Я знаю, у кого ты можешь спросить о своем брате, – сказал Главный, когда мы приблизились к концу ряда. – Только он может рассердиться, что потревожили его покой – тогда ты умрешь. Это очень большой риск. Многие люди, которые о чем-то его просили, плохо кончили. Ты, конечно, не согласишься.

– Соглашусь, – я вскинула подбородок.

«У тебя одна дорога, и ты сама ее выбрала», – звенело в мыслях, в каждом вдохе, в каждой капле крови, шумящей в ушах. И вот уже показалось, будто под ногами и впрямь вьется тропа, и мне нужно поторопиться, потому что за спиной она зарастает сорной травой и покрывается пылью, растворяется, исчезает.

– А как же твой Ловкий, малявка? – нахмурился Главный. – Как он без тебя?

– Я все равно для него лишь обуза.

– Ну и дура же ты. Ладно. Может, обойдется. Только надо нам сейчас дойти до повозки, я ее далеко бросил.

Поселение пустынников имело форму солнца: площадь в центре, от нее лучи – улицы. Правда, улицы оказались неравными, длинные перемежались короткими, словно обрубленными. Я спросила у Главного, из-за чего так, но внятного ответа не получила. Казалось, об этом просто не задумывались, выбирали шатер рядом с хорошими соседями или складами, с общей кухней – кому что больше по душе. А некоторые селились рядом с мертвыми, уповая на их защиту.

В повозке-жуке мы молчали, и я была благодарна Главному за эту тишину. Сидела, привалившись спиной к стене, и вспоминала брата, свою жизнь в Алерте, небогатую на краски и события. Дни, тягучие как смола. Холодное прощание с родителями. А еще недописанное письмо, оставшееся лежать в моем столе в поместье. Я планировала завершить его после бала, отправить вместе с открытками и подарками. И вот как получилось…

– Эй, приехали. Выметайся, – Главный выкинул меня в отверстие в «брюхе».

Я часто заморгала, привыкая к закатному свету и прохладному воздуху после душной повозки. Подумала: вроде и ехали недолго, а так быстро стемнело. Когда привыкли глаза, обнаружила, что стою в тени. Закат остался сбоку, затянутый дымкой, а впереди, в паре сотен шагов, высилось нечто огромное, смутное, похожее на останки какого-то гигантского животного. Бесформенная груда, приглядись – увидишь волокна. Может быть, мышцы, связки, вены, артерии? Светлые проплешины, гладкие на вид, напоминали кости. И кое-где, завитками в разные стороны, – тускло светящиеся жилы, уже знакомые, почти привычные.

– Что это?

– Тело мертвого бога, которого прикончил собственный брат.

– Но ведь это всего лишь легенда.

– Для вас, застенных – ну ладно, бывших застенных, – может, все так и есть. Но не для нас. Я однажды понял, что все это, – Главный обвел рукой вокруг, – его могила. Получается, нас насильно впихнули в этот склеп. Нарушили покой усопшего – и теперь мы ходим под мертвым богом, а он решает, кого оставить, а кого убить, обратить в чудовище, высушить изнутри. Мы довольны тем, что он дает нам кров и разводит съедобных тварей. И еще оставляет мертвых рядом.

Я почувствовала, как онемели пальцы, а голову словно набили камнями, отчего она стала тяжелой, а мысли путаными. Нечто похожее, кажется – только во много раз острее, – я испытала рядом с закрытым корпусом академии, где держали детей, потерявших контроль над даром.

– …Кров?

– Шатры, ткань, другая утварь – все это сделано из его внутренностей, – глухо отозвался Главный. – Даже повозка. Если пройти вдоль тела, найдешь небольшой изгиб, возвышение. Там легко пролезаешь внутрь, берешь, что надо. Но только из всех, кто брал, до своих лет дожил только я. Из тех, кто приходил сюда чего-то просить, тоже немногие остались. Так ты еще хочешь задать свои глупые вопросы, малявка?

– Да, – ответила я и подумала: «Они того стоят».

– Так задавай. Я отойду.

«Что стало с Рейнаром? – подумала я, и перед глазами встало улыбающееся лицо брата, знакомое до мельчайшей черточки. – И еще я хотела бы узнать про Вэйну. Все ли у нее в порядке? Как мама и папа?» Не то, не то! Я будто прочитала фразы из оставленного в столе письма. Дома все в порядке, мне прислали бы весточку, случись что-то действительно плохое. Но все же, все же… Слова притворившегося Лилией чудовища не шли из головы.

Вопросы сменялись, роились в моей голове, но один повторялся, настойчиво теснил остальные мысли. Самый нелюбимый, жестокий, эгоистичный, бесчисленное количество раз произнесенный в мыслях и всего однажды вслух – в комнате, в которую никто больше не вернется. Я почти возненавидела себя, когда с губ сорвалось тихое:

– Правда ли я «кукушонок»?

Погасшие свечи, разбитые окна, полет с черной повязкой на глазах, обветренные губы. Непослушный ветер, рожденный горькими настойками – все это было, не приснилось ли? «Ты такая дура, Энрике: изо всех по-настоящему важных вопросов выбрала тот, ответ на который прекрасно знаешь. Только вот не решаешься до конца в него поверить, признать: „Я дочь своих родителей“».

– Я ошиблась. Пожалуйста, прости меня. На самом деле я хотела спросить, вернется ли мой брат домой.

– Может, он и не знает об этом, и неизвестно, выходит ли за Стену, – говорил Главный по пути назад. – Но все-таки бог есть бог, пусть и мертвый. Пока трудно сказать, понравилась ты ему или нет. Если нет, то завтра жди черных пятен по телу. Смерти жди, – он невесело усмехнулся. – Вообще-то даже приближаться к этому месту опасно. Скажи я кому: «Пойдем вместе!» – попрячутся по шатрам. Впрочем, сейчас-то и незачем уже ходить: все, что надо, давно натаскали. А я уже так, по мелочи, что сумею унести. Любит он меня почему-то. Терпит.

Я вяло кивнула, ощущая пустоту внутри. Словно это из меня вытащили все до последнего органы.

– А ты смелая, малявка. Но только смелость твоя вся от глупости.

Я не ответила.

Дальнейший путь проделали молча. Лишь в самом конце Главный нарушил тишину, сказал задумчиво:

– Так странно… Сегодня на охоте я обследовал окрестности, пока другие ловили клерсов. Отошел далеко от наших обычных мест и увидел тело. Это была девушка с длинными светлыми волосами. Жаль, мы не нашли ее раньше, живой: не уберегли такую красоту.

На секунду в глазах потемнело. Я будто со стороны услышала собственный голос – глухой, надрывный, эхом отдающийся от стен жука-повозки:

– Что вы сказали?

– Песок в уши попал? Так вытряхни его.

– Я слышала, тут водятся чудовища, которые могут притвориться людьми. Подслушают мысли, чувства – и обратятся хорошо знакомым человеком. Убьют, когда потеряешь бдительность.

Главный сощурился:

– Кто сказал тебе такую чушь? Пустыня создает миражи и насылает разных тварей, но таких я что-то не упомню. Иначе мы все давно бы вымерли.

Словно воздух выбили из груди; я хватала его ртом, но вдохнуть никак не получалось. «Это ты во всем виновата, ты!» – полные боли глаза сестры, ее обвиняющий голос. Закрыть глаза, впиться пальцами в волосы, ногтями – в кожу, раздирая до крови: «Не может быть, не может быть, не может быть!» Но с чего Главному лгать, какая выгода?..

Когда повозка остановилась, пустынник передал меня в руки Мель. Женщина ждала нас, верно, кто-то рассказал, куда мы отправились. Ее объятия были теплыми, ее руки ласково проводили по моим волосам.

– Милая, совсем замерзла. Пойдем-пойдем, укутаю тебя хорошенько. А после уж с остальными посидим. Маа послушаешь.

– А Диего?

– О, Ловкий уже в шатре вашем отдыхает, его пока лучше не волновать… Стой! – Но я уже вывернулась из объятий.

– Оставь ее, пусть идет. Не видишь, что ли: соскучилась, – Главный усмехнулся, затем в два шага нагнал меня. Едва уловимый жест, тускло блеснуло лезвие: Главный вложил нож в мою руку. – На вот, малявка. Пусть будет у тебя. Защищаться от всяких там… чудовищ.

Диего сидел на подстилке, скрестив ноги. В его глазах читалась тревога.

– Не знал, что и думать. Мне сказали, тебя увез Главный, но не уточнили, куда… Зачем тебе нож?

– Сам догадайся, – онемевшие губы едва слушались.

– Он сделал тебе что-то плохое? – Диего поднялся. Я не дала ему приблизиться: отшатнулась, вытянула руку, приставила лезвие к его горлу. Оно рвано порхало над кожей, едва прикасаясь, царапая; локоть отзывался тянущей болью, было неудобно из-за разницы в росте и телосложении.

– Что он тебе сказал, Энрике?

– Что здесь не водятся чудовища, которые умеют притворяться людьми. А значит, это все ты. Ты, наверное, как-то использовал свой дар, заставил поверить, что Лилии там не было!

Мгновение, и руку обожгло болью, нож выпал из ослабевших пальцев. Диего скрутил меня, отволок на кровать, прижал к душной, сохранившей запах животного шкуре, заломил руки за спину.

– Ну тогда убей, убей и меня тоже!

– Замолчи.

– Отпусти, – вывернутые руки жгло. – Больно!

– Отпущу, когда успокоишься.

Успокоилась я не скоро – когда совсем лишилась сил, выплакала все слезы. Даже не почувствовала, в какой момент хватка исчезла, дышать стало чуточку легче.

Диего посадил меня, словно тряпичную куклу. Его лицо текло, изменялось, черты расплывались. Я моргнула раз-другой, но картинка не сложилась воедино, и это показалось таким нелепым, что я засмеялась. Давилась смехом, захлебывалась и кашляла.

– Мне не понравилось причинять тебе боль, и я не хотел бы снова это делать. Поэтому, пожалуйста, успокойся. Мне больно, что ты поверила этому недочеловеку, преступнику и убийце, которого когда-то отправили за Стену вместо казни.

– Девушка… на песке. Светлые волосы. Он не мог… знать всего этого.

– Ты звала сестру во сне, пока я нес тебя к шатру. Кто-то мог подслушать, передать Главному, а о внешности, глядя на тебя, не так сложно догадаться. Он опасный человек. Подумай сама: он легко позволил мне убить одного из своих людей. И во время охоты никого не щадил, заставлял пустынников выступать в роли приманки. Это он дал тебе нож, правда?

Я кивнула. Вздрогнула, когда Диего прикоснулся к моей шее. Думала, задушит. Но мужчина лишь принялся разминать затекшие мышцы, продолжая говорить:

– Неужели Главный и правда думал, что ты, такая хрупкая и маленькая, сможешь меня убить?.. Что тебе хватит на это сил и смелости?

Я морщилась от боли, когда его пальцы разминали мои кисти и запястья, проходились по предплечьям, возвращая им чувствительность.

– Думаешь, я не смогу?

Диего замер, внимательно посмотрел мне в глаза. Словно найдя в них какой-то ответ, кивнул:

– Сейчас вряд ли. Но в будущем, если продолжишь верить всем подряд – и не такое сделаешь. Тобой воспользуются как инструментом, а после выбросят. Но знаешь, хоть я и в опасности, но все-таки не буду прятать или выбрасывать твой нож. Может, с ним тебе станет спокойнее. А теперь извини, но я лягу спать – и засну, непременно засну, потому что сегодня меня выворачивало наизнанку с самого утра. Сначала на охоте, когда я изжарил первого пойманного клерса: хотел обездвижить, повысив температуру его тела, сделав больным. И не смог остановиться. А потом кто-то словно повысил мою собственную температуру, я чувствовал себя как свинья на вертеле.

На шее Диего билась жилка, и я не могла отвести от нее взгляда. Внезапно вспомнились слова Главного: «Мне нравится твой страх. Он вкусный». Что он имел в виду? И почему так усмехался, протягивая мне нож?.. А еще тело мертвого бога – зачем Главный привел меня к нему, из одного лишь сострадания? Но это слово – «сострадание» – не вязалось с его образом, с этой массивной устрашающей фигурой, жестким голосом и шрамами по всему лицу.

Чем больше я успокаивалась, тем сильнее прояснялось в мыслях. Наверное, нас вчера подслушивали. Это даже неудивительно, ведь мы здесь чужаки. Вчера ночью, отдыхая на руках Диего и слушая его историю про звезды, я и правда почувствовала чье-то присутствие в стороне шатров.

Между тем Диего переодевался, собирался ко сну. Лишь вглядевшись повнимательнее, я поняла, насколько вялыми были его движения; иногда мужчина останавливался, тер виски. Он выглядел уставшим, но старался не показывать этого.

Мне хотелось верить Диего.

Даже не так.

Мне хотелось верить хоть кому-нибудь в этом проклятом месте. Хоть об кого-то греться. И сейчас именно Диего – на расстоянии вытянутой руки, так близко.

– Я не буду тебя убивать. Даже если ты лжешь, это в конце концов останется на твоей совести. Я все равно ничего не смогу изменить. И никогда не могла, как бы ни пыталась, – я горько усмехнулась. – Я всем пожертвовала, все отдала, но этого оказалось мало. Скорее всего, меня не станет через несколько месяцев.

– Что?.. – Диего замер, неровная щербатая кружка выпала из его пальцев.

– Оказалось, что мой дядя – сумасшедший ученый. Он разрешил мне пожить под его крышей, только чтобы провести эксперимент. Нужно было пробудить во мне дар; я и сама этого очень хотела, ведь из-за меня про маму ходили ужасные слухи. И я, глупая, так радовалась, когда хоть что-то стало получаться. Да только потом выяснила, что дядя добавлял моредору в мои настойки. Ядовитое растение, его называют «медленной смертью»: симптомы появляются не сразу, легко вводят в заблуждение. Внезапная слабость, резь в животе, ощущение, словно вот-вот потеряешь сознание. Легко списать на отравление, малокровие, усталость, правда? Он смеялся, когда я жаловалась, говорил: «Это с непривычки, скоро все пройдет».

Диего опустился рядом, едва коснувшись меня плечом.

– Я нашла рецепты настоек в его записной книжке; туда же дядя вносил записи обо мне, как о каком-то подопытном животном. Поведение, реакции, изменения. Я узнала про увеличившиеся дозы моредоры, сопоставила со своим состоянием: от каждой выпитой порции мне становилось все хуже.

После той страшной ночи я засела за книги: в библиотеках академии и поместья по крупицам собирала сведения о моредоре, о ее разновидностях, о местах произрастания. О корнях, утопающих в илистом дне болот, о жгучих листьях. Растение было редким, но действенным, его давно включили в список ядов и запрещали использовать где бы то ни было, даже в маленьких дозах. Но Фернвальд со своими связями и обаянием мог достать все, что угодно. Я расспрашивала Алана и пришла к выводу, что дядя сделал его невольным соучастником, не посвятив в свои замыслы.

Идея Фернвальда оказалась простой: заставить тело сопротивляться, задействовать внутренние силы, даже те, что спят, что глубоко сокрыты. Я нарисовала график, точками обозначила дни, когда мне было особенно плохо, соединила линией. Получились холмы, подъемы и спады.

Во время спадов дядя мучил меня упражнениями: они действовали, ветра становилось больше. Иной раз он ластился, цеплялся к пальцам, путался в волосах, послушно гасил свечи и поднимал в воздух бумажных птиц. В такие дни настойки пились легко, от них почти не саднило горло. А вот в другие дни…

Я устало прикрыла глаза, закончив рассказывать.

– А что было потом? – уточнил Диего.

– Ничего особенного. Я решила продолжать. Поздно было поворачивать назад, я уже была отравлена. Да и ветер… Всю жизнь я мечтала о даре, и он наконец появился. А еще ведь брат, мой любимый Рейнар: я так отчаянно искала информацию о нем, но ничего не находила. Если подумать, в конце я почти смирилась, что если мы и встретимся, то уже на другой стороне.

– Все равно слишком высокая цена.

Я пожала плечами:

– А что же мне было делать? В Алерт я все равно не хотела возвращаться, в нем столько грустных воспоминаний. А в столице у меня хотя бы появились друзья. Аврора, например. А еще Алан, – на глаза навернулись слезы, когда я произнесла это имя. Интересно, как он там? Не задело ли его пулей на балу? Могло ли у нас что-то получиться, или Алан так и остался бы непоколебимым, до последнего преданным Авроре? И привязалась бы я к нему так сильно, если бы не ощущение близкого конца, не это одиночество, пропитавшее меня не меньше моредоры? Так, что не вытравить.

– Мы с тобой похожи, – глухо сказал Диего после недолгого молчания. – Я, наверное, буду постепенно превращаться в чудовище. Как остальные люди с даром, про которых столько рассказывали на охоте. Меня убьют, как только заметят выбивающееся из-под пальцев пламя. Или как сегодня, обуглившуюся тушку животного, запах паленой шерсти.

– Ты сумеешь удержаться, Диего. Вчера после всего случившегося ты нашел в себе силы, чтобы успокоить меня. Просто усталость влияет на дар. Отдохни, и все пройдет, вот увидишь, – говорила я, а сама не верила. Казалось, закрою глаза, и под веками окажутся зарешеченные окошки особого корпуса академии. Везде одно и то же, по ту и по эту сторону Стены. Там – дети, не научившиеся управлять даром. Моя бабушка в страшной северной башне. Здесь – чудовища.

– Ты странная девушка. Неразборчивая, легко принимаешь все на веру. Но я рад, что очутился здесь именно с тобой, а не с кем-то другим, – Диего тепло улыбнулся.

Как-то случилось, что наши лица оказались очень близко. Я лишь подумала: «Какое у него красивое лицо». Придвинулась еще ближе, почти вплотную. Прошептала:

– Тогда не мог бы ты…

У его губ был сладковатый вкус.

Мы закрывали глаза, мы дышали ночной пустыней.

Мы забывали, что у шатра есть остроконечная крыша.

Мы путали отблески светящихся жил со звездами.

Глава 17 Кость

Время шло, а на моем теле не появлялись черные пятна: видно, бог проклятых земель на меня не злился.

Однажды ночью вода ластилась к ногам, приглашала ступить на лунную дорожку. Вынесла на мель блестящую раковину: посмотри, какая красота, какое сокровище. Пойдем со мной: увидишь столько богатств, сколько и не снилось; а коли захочешь корабль – достану из пучины. Форму тебе сплету из тины и водорослей. Коль устанешь, обволоку, убаюкаю, наиграю симфонию. Осталось лишь очистить инструменты от морского ила.

Сердце изнывало от нежности и тоски, улыбка не сходила с лица. А слизанные с губ брызги оказались солеными и горькими.

Большая теплая рука легла на мое плечо. Я закусила губу, одновременно желая и боясь обернуться: знала, кого увижу.

– Так и будешь стоять, маленькая упрямица? – засмеялся Рейнар. – Ты же сама настаивала, чтобы я пришел.

– Я хотела, чтобы ты вернулся домой, а не явился мне вот так – не то во сне, не то в видении. Чтобы родители и сестры смогли обнять тебя, послушать твои истории. Ты нам нужен.

Собравшись с духом, повернулась. Рейнар остался таким же, каким я его запомнила: красивым человеком с открытым, добрым лицом. Только теперь блеска в его глазах поубавилось, а на губах играла печальная улыбка.

– Ты так выросла, Энрике, стала настоящей красавицей.

– Не говори глупости. Ты Лилию не видел. И Вэйну. Вот уж кто по-настоящему красив. И не уводи разговор в другую сторону, ответь прямо: ты вернешься?

– Прости, не могу.

Я не сумела сдержать слез; холодные, они потекли по щекам, закапали в воду под нашими ногами. Рейнар заключил меня в объятия. Мы долго стояли так, слушая мягкий шелест волн.

– Когда тебя объявили пропавшим без вести, мама выплакала все глаза, теперь они у нее в морщинах, и темные круги не сходят. А папина голова совсем поседела. Хоть вы с Лилией не дружили так, как дружили мы с тобой, она сильно похудела и сутками напролет мучила рояль. В замке стало невыносимо, Рейнар.

– Мне больно это слышать. Но теперь я там, откуда невозможно вернуться. Так уж заведено: рано или поздно все птенцы покидают гнезда, а дороги братьев и сестер расходятся. Но вам не стоит переживать: я счастлив быть там, где я есть. И даже если бы у меня была возможность уйти отсюда, я предпочел бы остаться. Но ты, Энрике, ты еще можешь обнять родителей и сестер, передать от меня теплые напутствия.

– Но ведь я тоже… Я теперь тоже… Кажется, не вернусь. Из-за Стены еще никто не возвращался.

– Ты гораздо сильнее, чем привыкла себя считать. Видишь: так желала встретиться со мной, что даже богам пришлось подчиниться, соединить нас хотя бы так, – Рейнар засмеялся, а я закрыла глаза, чувствуя бесконечное отчаяние.

За той ночью последовал день, обыкновенный для жителей пустыни. Утром я охотно помогала на общих кухнях всем, кому могла: разделывала клерсов, освобождала от костей, очищала шкурки, разглаживала шерсть. Бегала к реке мыть нашу простую самодельную посуду, цедила воду, разносила ее по шатрам. Рыла ямы – туда мы складывали подносы с мясом, накрывали тканями во много слоев, сверху присыпали песком.

Мель ходила гордая, приговаривала: «Давеча даже потрогать клерса боялась, а теперь смотрите, какая шустрая, все первой делает». Кто-то кивал с одобрением, кто-то добродушно фыркал: «Не загадывай, посмотрим, что будет завтра», а одна женщина бросала косые взгляды.

Ее звали Га, она была матерью единственного ребенка в поселении. Острая на язык, спесивая, вечно недовольная вкусом еды и воды, убогостью жилища, поведением сына и других пустынников, Га любила ссориться и часто доводила собеседниц до истерики. А еще она питала особую страсть к костям, умела мастерить из них ухватки, посуду, пуговицы, рукояти для ножей, игрушки. И хотя ее вещи выглядели грубоватыми, неизящными, все же свое назначение выполняли.

Га освобождала сырое мясо от костей без помощи ножа. Ее руки были сильными, с красивыми длинными пальцами – таким бы порхать над клавишами рояля. Впрочем, Га, как и большинство остальных пустынников, родилась уже за Стеной и о музыкальных инструментах знала лишь понаслышке. И вряд ли увидит хотя бы один из них.

– О! – По восторженному возгласу мы все поняли, что она обнаружила какую-то особенную кость. «Очередная любимица», – шепнула мне добродушная Нун, и я улыбнулась: Га действительно видела в костях нечто большее, чем часть тела или материал для изделий.

– Экая красота! Ровненькая вся, пряменькая.

Раньше меня бы наизнанку вывернуло от ее слов, а теперь все, привыкла. Даже забавно. Восторг на лице Га вдруг сменился яростью:

– Да чтоб им пусто было! Будто не могут убить так, чтобы не переломать все косточки!

– Ты же сама чуть ли не в порошок их стираешь, прежде чем смастерить что-то, – добродушно заметила Мель.

А стоило бы промолчать! Знает же, что характер у Га отвратительный.

– Что ты вообще понимаешь! – чуть ли не прорычала Га. Ноздри ее раздулись, словно у дикого животного перед нападением. Она угрожающе потрясла зажатой в кулаке костью, которая действительно была ровной, только обломанной с одной стороны.

Женщины начали спорить. Мель стояла на том, что кое-что она все-таки понимает, но с каждой минутой голос ее становился тише. А Га, чувствуя силу, распалялась, наседала. Послушав еще немного, я не выдержала:

– Подари мне эту кость, Га, если не жалко.

Кажется, она на миг потеряла дар речи. Обратила на меня колючий взгляд.

– А на что она тебе? Ты же такая… неженка, – и демонстративно сплюнула на песок.

– Да так, хочу кое-что попробовать, – я приготовилась к очередной порции оскорблений: Га щедро выдавала их, стоило мне что-нибудь сделать не так. А я пропускала мимо ушей, не отвечала, хотя порой ее слова задевали.

В этот раз Га меня удивила: швырнула кость мне под ноги, сказала отрывисто, приказным тоном, словно отдала команду собаке:

– Бери!

Мель подняла кость, отряхнула от песка, свободной рукой обняла меня за плечи, прошептала: «Пойдем, пойдем». Она вовремя увела меня на другой конец кухонь: еще секунда, и я бы бросилась на эту мерзавку, вцепилась бы ей в волосы.

– Зачем она тебе, а?

Я пожала плечами, подумав: «Чтобы ты снова не заплакала». Не буду же я, в самом деле, говорить Мель, что мне просто не хотелось в очередной раз ее успокаивать. Га опять довела бы ее до слез: Мель с ее мягким характером принимала провокации за чистую монету, очень расстраивалась из-за жестких слов.

На ощупь кость оказалась липкой. Я решила, что выброшу ее, едва останусь одна. Если спросят – скажу, что задумка не удалась. Однако, когда мы шли к реке мыть посуду, у меня возникла другая идея. Я так воодушевилась, что кучу времени потратила, отмывая кость, отскабливая ее, полируя чуть ли не до блеска.

В часы дневного зноя Мель увела меня в шатер, сунула в руки мешочек с самодельными мазями и сушеными внутренностями. Все это высоко ценилось в песках. Из-за этих сокровищ другие пустынники старались угодить Мель, торговались, молили выдать лишнюю капельку – чтобы смазать случайный ожог или ушиб, облегчить боль.

У Мель были золотые руки: казалось, все, к чему она прикасается, становится лекарством. Я часто ловила себя на мысли, что она похожа на Фернвальда страстью к экспериментам: каждую мазь, каждую вязкую настойку Мель изготавливала из того, что казалось бесполезным, что хотели выбросить, закопать в песок. Несъедобные внутренности, обрывки кожи… Сходство с дядей, даже такое маленькое, мне не нравилось.

Я вежливо отказалась от мешочка, справедливо полагая, что лекарства не стоит отдавать просто так – тем, кто нравится.

– Мы с Диего молодые, сильные. И у нас еще с прошлого раза многое осталось.

Мужчине везло на охоте, а меня, кажется, берегли – не слишком мучили общей работой, позволяли лишний раз передохнуть. «Это потому, что мертвый бог тебя не тронул, – объяснила однажды Мель. – Мы верим: те, кто встретился с ним и не заболел, благословлены».

– Бери-бери. А взамен расскажи мне одну из твоих сказок.

Когда Мель слушала легенды, в ее глазах появлялся особенный блеск.

В тот день я рассказала ей про Этта, который правит землей ровно три месяца. Ждет свою сестру Отону, бережет для нее самые вкусные яблоки, терн, рябину. И не дает созреть раньше осени другим фруктам, ягодам и овощам, чтобы сестра успела ими насладиться.

Умирает, так и не дождавшись, а опоздавшая Отона хоронит его, оплакивает.

Пока я рассказывала, Мель плела мне косу, и руки ее дрожали, а на глазах выступили слезы. Я принялась успокаивать, объяснять: Этт – бог лета, в Алерте, да и в прочих землях, оно теплое, душистое, солнечное. Но вот осень, зима и половина весны кажутся бесконечно долгим пасмурным днем. Постоянные дожди, мокрые снега, туманы – вот и родилась легенда о сестринской тоске.

Мель слушала, едва дыша. Интересовалась, как пахнут яблоки и цветы, как выглядят кроны, как распускаются листья, да и что вообще такое эта таинственная весна, чем она отличается от других времен года. Казалось бы, такие простые вещи… Но у меня отчего-то никак не получалось объяснить понятно, емко; я путалась, злилась. А Мель просила виновато: «Ну же, не сердись, не сердись на меня, пожалуйста. Я ведь тут родилась, а в пустыне везде одно и то же. Другие – кто знает и видел – не любят вспоминать, от них и слова не дождешься. А ты рассказывай, рассказывай дальше. Обещаю, буду молчать».

Я вспомнила свою первую встречу с малюткой Эдит и попыталась рассказать историю о башне призраков в горной долине так, как это сделала девочка – разными голосами. Тонким, надломленным: «Верни мне ее, верни!» Низким и грудным: про то, как Корин успокаивал жену. Мелодичным – от лица красавицы Лады, и своим собственным – повторяя слова рябой Ингрид: «Да, я специально столкнула тебя в колодец. А все потому, что волосы твои густые и блестящие, губы спелые и кожа белая как молоко. А меня мальчишки до сих пор зовут толстой жабой».

Мель вслушивалась в каждое слово, а в конце спросила:

– А не в сказке… В обычной жизни за Стеной ты видела чудовищ?

– Нет. Но порой там встречаются такие люди, что иначе их не назовешь.

– А призраки водятся?

Я собиралась снова ответить «нет», но замерла на полуслове.

– Мы с братом однажды искали их в нежилой части замка. Ветер свистел, проходя сквозь рассохшиеся рамы, выл в старых дымоходах – но мы тогда не знали всего этого. Хотя Рейнар, наверное, знал, но притворялся ради меня, подыгрывал. А я-то действительно верила, что это призраки пытаются поговорить.

– Как бы мне хотелось взглянуть, хоть одним глазком! До того, как ты появилась, я и не думала, что волосы могут быть такими длинными, такими блестящими, а кожа мягкой-мягкой. Как у Лады, правда? Как у Лады?

– Я скорее Ингрид. Вот если бы ты увидела мою сестру, Лилию…

И перед глазами снова встала картина: мертвая девушка на песке, полные боли голубые глаза… Повторить в сотый – нет, тысячный раз – как заклинание: «Диего ее не убивал, это было чудовище». Приказала себе больше не вспоминать.

– Да разве может быть краше?..

Ладони у Мель мозолистые, шершавые. Бесцветные глаза, высушенные солнцем кожа и волосы. А голос звонкий, детский. Иногда становился хриплым – особенно после того, как Мель сгибало пополам в приступе сильнейшего кашля. Откашлявшись, она неизменно просила прощения за беспокойство у тех, кто оказался рядом. Отводила взгляд, словно действительно в чем-то виновата.

Хорошо, что кашель нападал нечасто.

– Что бы ты хотела увидеть больше всего? Я имею в виду, за Стеной.

Мель долго думала, а затем ответила неуверенно:

– Наверное, траву. Все, что растет в пустыне – блеклое, выгоревшее. И я не понимаю, как трава может быть – как ты там говорила? – ярко-зеленой. Что это вообще за цвет, как он выглядит.

– Посмотри в глаза Диего, – засмеялась я. – Вот такой цвет у травы.

Вечером Диего возвращается с охоты, но Мель в глаза ему не смотрит. Она торопливо наматывает тюрбан, спрашивает:

– Ты же расскажешь еще? Завтра, правда? Завтра расскажешь, Сказочница?

– Хорошо. Я расскажу про первый день зимы, про Ларсиса и Эйле. Про Анеледу. Может быть, про Орлию, если успею.

– Спасибо!

Она убегает, заинтригованная незнакомыми именами.

Диего устало трет виски – болит голова? Случилось что-то плохое? Но он ни за что не расскажет. Мужчина держит все в себе, и только огонь порой вырывается на волю; в такие моменты мне становится по-настоящему страшно.

Переодевшись, Диего садится на кровать, бездумно глядит перед собой. В последнее время он все чаще бывает потерянным и грустным. «Но все еще человеком», – успокаиваю себя. Начинаю болтать о пустяках, чтобы разбавить тишину, взбодрить и обнадежить Диего. Слушая, он кивает отстраненно, словно механическая кукла. Повернули ключик и бросили: руки-ноги перестали двигаться, а оставшегося заряда хватило лишь на кивок.

Вздохнув, я говорю:

– Мне порой кажется: мы здесь, потому что Орлия срезала наши ветки, и теперь они ждут в очереди к Малу.

Диего, видимо, тоже вспоминает первый день зимы, который по странному и нелепому стечению обстоятельств стал нашим последним днем по ту сторону. Отвечает:

– Мне кажется, мою ветку Мал легко разломит.

– А мою, значит, уже разломил и бросил в огонь. Теперь солнце сушит меня, истончает кожу так, что просвечивают вены. Скоро меня перемелет в кровавый песок, а на следующий день пустынники забудут мое лицо.

Диего морщится:

– Может, хватит себя жалеть?.. И знаешь, мне по душе гореть, а не стоять в вазе. Как-никак огонь – моя стихия. Можно хотя бы прижечь раны.

– Мой друг Алан сказал бы, что это всего лишь легенда и проводить параллели глупо, – я улыбаюсь, припомнив детское упрямство на лице Алана, когда он убеждал меня не верить легендам так сильно, не искать в них ответов и утешения.

Диего прикусывает губу, меж бровей пролегает темная полоса.

– Жалеешь, что оказалась здесь не с ним?

– Жалею, что вообще оказалась здесь. Знаешь, из Алана получилось бы особенно нудное чудовище: люди умирали бы от скуки, просто находясь рядом. Поэтому, наверное, хорошо, что я здесь с тобой.

Диего смеется, только вот в смехе его не слышно веселья.

Нам сложно скрываться, сложно жить среди пустынников. Мне некому пожаловаться, поведать о том, что научилась просыпаться от малейшего шороха, от глухого стона. О том, что я часто не сплю ночами, обтираю тело Диего влажной тканью. Учусь закреплять полог так, чтобы снаружи никто не заметил узкое отверстие, пропускающее ледяной воздух внутрь шатра. Гашу пламя: иногда Диего случайно поджигает подстилку и покрывало. Запах гари держится долго, пропитывает ткани, оседает на волосах и в складках одежды.

Обычно мужчина уходит на охоту на рассвете. Проводив его, я чувствую себя так, будто лежу на морском дне и толща воды давит, не дает пошевелиться. «Что будет, если Диего сегодня не совладает с огнем? Убьют? Изгонят?» Охотиться тяжело. А после охоты пустынники часто подшучивают друг над другом, и шутки их жестокие, а поручения, которые приходится выполнять проигравшим, – унизительные. Диего старается не участвовать, но мне все равно страшно. Вдруг его принудят присоединиться, и он не сможет сдержать свой дар?

Но Диего каждый раз возвращается живой, невредимый.

Ему удалось заслужить уважение. Пустынники зовут Диего «Ловким» и ценят за меткость и скорость. Мужчине нет равных в охоте на равейл – небольших, меньше кошки, зверьков, у которых вкусное мясо и пушистые шкуры. Они юркие, верткие, гибкие… Он ловит их быстро, голыми руками – угадывает траекторию бега. Мель научила меня потрошить равейл, готовить мясо, снимать шкурку так, чтобы ее можно было обменять. Сперва руки дрожали, накатывала тошнота, но потом я свыклась.

Диего продолжает хмуриться, глядя в одну точку.

– Что произошло? – спрашиваю осторожно.

Он пожимает плечами и молчит. Мне это не нравится, но лезть в душу не собираюсь. Захочет – расскажет.

– А мне сегодня снился Рейнар. Он стоял на берегу, живой и здоровый. Любовался морем и лунной дорогой.

– Тот же сон? Вчера ты уже рассказывала о нем.

– Правда? Наверное, я совсем потеряла счет времени.

Границы дней и ночей давно смазались. Горизонт, вечно затянутый дымкой, беззвездные ледяные ночи, сутки – повторение предыдущих. Надо будет спросить у Мель, не пересказываю ли я ей одни и те же сказки.

В глазах Диего тревога:

– Как ты себя чувствуешь?

Улыбаюсь: все хорошо, все в порядке. Чуть-чуть устала, но это пройдет.

Мужчина обнимает меня; вжимаюсь в его тепло, закрываю глаза.

Мы две мыши, угодившие в капкан, случайные любовники. Заботимся друг о друге, как умеем. Любим? Я стараюсь не думать о сложном, и без этого хватает забот.

Бежать, не останавливаясь, – до судорог, до жжения в каждом рваном вдохе, до белых кругов перед глазами. Падать, увязать коленями в ледяном рыхлом песке, запрокидывать голову и кричать что есть силы в пустое небо: «Забери меня отсюда! Забери назад! Я выпью какую хочешь настойку. Все, что прикажешь, сделаю. Только не оставляй меня здесь, пожалуйста!»

И слышать лишь тишину, и вспоминать, что никто не ответит. Закрывать глаза, и – как там учили? Словно в другой жизни, где повязка и погасшие свечи. Позвать ветер, пропустить его через себя, прогнать поток по венам. Если получится, я устрою бурю, заставлю реку потечь вспять – и будь что будет.

Но пустыня молчит.

Бег по песку ночью, полный отчаяния крик, несущийся по венам ветер, который так и не выплеснулся наружу – было, нет? Приснилось? Скорее всего.

Я думала об этом вечером, положив голову на плечо Диего. Он тоже не спал, путался пальцами в моих волосах.

– Раз мы бодрствуем, может, сыграем в одну игру?

Мужчина потянулся всем телом, зевнул. И ответил чуть насмешливо, словно ребенку:

– Кажется, завтра тебе тоже рано вставать. Лучше постарайся заснуть.

– Ты что, моя мама? Если не хочешь, не буду настаивать.

Я демонстративно отвернулась. Диего хмыкнул, погладил меня по спине, наклонился к уху и прошептал:

– Хорошо, затейница. Так во что будем играть?

– Ты знаешь эту игру, ее все знают: «Верю-нет».

– Ну вот, – Диего тяжело вздохнул, разворачивая меня к себе лицом. – Я-то думал, мы будем играть в более занятные игры.

Кажется, я сильно покраснела. Хотела снова отвернуться, но мужчина не позволил. Смотрел внимательно, изучающе. Увиденное его развеселило:

– Какая ты все-таки еще невинная. Молодо-зелено, эх…

Я насупилась – ничего не могла с собой поделать: когда он обращался ко мне так, с игривым снисхождением, я и вправду чувствовала себя маленькой девочкой. Молча поднялась с подстилки, принялась связывать ткани.

Обычно для игры в «Верю-нет» использовалась длинная веревка с узелками и специальные палочки, выкрашенные в яркие цвета. Количество вопросов оговаривалось заранее: от них зависело количество узелков. Участвовали два игрока и наблюдатель: игроки занимали позиции у противоположных концов веревки, наблюдатель вставал по центру и подбрасывал палочки. Выкрашенные в красный и синий, они были устроены так, что легко перекручивались в воздухе и мягко падали на землю, не отскакивая и не ломаясь даже при сильном ударе.

Игрок, на половину которого падала синяя палочка, задавал вопрос, а тот, к кому оказалась ближе красная, отвечал. После спросивший делал выбор – верить или нет в правдивость ответа. Если верил, то позволял другому игроку сделать шаг вперед, к следующему узелку. Если не верил – все оставались на местах. А победителем считался тот, кто ближе всех подошел к центру.

Что же, веревки и палочек у нас не было. Зато я связала друг с другом куски ткани, а палочки заменила костью.

– Будем бросать по очереди. Хоть это и не по правилам, но наблюдателя у нас нет, поэтому придется отходить от узелков. Тот, в чью сторону смотрит целый конец, задает вопросы, у кого обломок – отвечает.

Мы заняли позиции. Я не стала предлагать Диего кидать кость первым, сама начала игру.

В мою сторону кость повернулась гладким концом.

– Почему ты не хотел жениться на моей сестре?

Глаза Диего расширились от удивления, он сказал с легкой усмешкой:

– Значит, мы оба остаемся на месте?

– Почему?

– Мы уже об этом говорили, Энрике, и не раз. Ну что ты еще хочешь услышать?

Да, мы говорили. Но я долго не могла понять, что же меня смущает, а потом догадалась: Диего не раскрыл всю правду. О чем бы его ни попросила Лилия, Диего не стал бы поддерживать переписку, если бы сам не был в ней заинтересован.

При мысли об этом внутри появлялось неприятное жжение. И обида: столько времени прошло, несколько месяцев, растянувшихся в вечность. Диего – первый мужчина, которого я подпустила к себе настолько близко, наплевав на все законы и правила. С которым разделила не только постель, но и кров, еду, одежду, все остальное.

– Ты отказался, даже не встретившись с ней.

– А зачем? Встреча, даже на дружеской ноте, дала бы твоей влюбчивой сестре ложную надежду.

– Ничего она не влюбчивая! – возмутилась я, вспомнив, как холодно общалась Лилия с поклонниками. И с каким щенячьим восторгом те заглядывали ей в глаза, надеясь получить улыбку.

Нет, не прав Диего: моя сестра умела с ювелирной точностью отмерять крупицы тепла и преподносила их так, словно они были бриллиантами. По крайней мере, Ричарду таких крупиц хватало, чтобы раз за разом писать нежные письма без надежды на ответ.

Ричард. Солнечные блики по лбу и скулам, живые тени от волнующихся на ветру веток ивы. Раньше казалось, я его лицо на всю жизнь запомнила, выжгла под веками. А теперь… Наверное, если я встречу Ричарда теперь, то не узнаю.

Впрочем, уже никогда не встречу.

– Привязаться к совершенно незнакомому человеку, – разве не влюбчивость?

– Иногда достаточно одного лишь письма, доброго слова, взгляда. А ты поддерживал переписку. Этого с лихвой хватило: твоих ответов, портрета и всего остального. Только я не понимаю, зачем писать, если равнодушен, если не собираешься…

– Энрике, мы уже об этом говорили. Лилия попросила стать ее другом. Ей было одиноко.

– А каково было тебе? Зачем тебе нужны были эти письма?

Мужчина долго молчал, а затем глубоко вздохнул.

– Хорошо. Твоя взяла. Тогда я безответно любил одну женщину. Теперь довольна?

– Подойди к следующему узлу, – попросила я, снова подняв кость.

Подкинула, едва взглянула на гладкую сторону, спросила:

– Какой она была?

– Хорошенькой. Дурной. Перелетной птичкой с яркими перьями. Манила, привязывала. Наобещала с три короба и вдруг вышла замуж за другого. Я слишком поздно понял, что был игрушкой, мальчишкой на побегушках. А когда понял, испугался того, что захотел сделать.

– Сделать что? – Отчего-то мое сердце забилось гулко, рвано, неожиданно громко.

– Я захотел убить ее мужа, этого чванливого старика. А ее выкрасть, запереть в нашем поместье. Прямо как мой ревнивый отец запер мать, запретив ей выходить на улицу. Помнишь, я рассказывал, как мы проводили время на крыше? Это было единственное место, где она чувствовала себя свободной… Она смеялась в лицо отцу, когда он впадал в ярость, подозревал о любовниках. А когда и я стал исчезать… Отец догадался, что я тоже вовлечен. Что я знаю ее тайну.

Диего открыл глаза. Он выглядел спокойным, только очень усталым, словно несколько дней не спал. И во взгляде мужчины я прочитала: «Ты об этом так хотела узнать? На, получай, раз влезла в душу. Кушай, не подавись». Мне стало стыдно.

– Прости меня, пожалуйста.

– За что?

Смутившись, я пролепетала:

– Я забыла подкинуть кость, прежде чем спросить.

Диего улыбнулся, взгляд его потеплел.

– Ну так кидай.

Я взяла косточку, коротко помолилась богам, чтобы скол на этот раз достался мне. Но они не услышали: перекрутившись в воздухе, кость снова упала гладкой стороной.

Я долго стояла, опустив голову, не решаясь задать вопрос. Когда Диего позвал меня, я лишь пожала плечами. Тогда он сказал:

– Это всего лишь прошлое. Мне не нравится о нем говорить, но ты считаешь это важным, поэтому я не против. На чем я остановился… Ах да. Это я рассказал отцу про крышу.

– Зачем? – Я вскинула голову.

– Он насел на меня. Я вообще-то боялся отца, а в тот день он был особенно страшным. И я сознался. На следующий день лазейка – люк в потолке, пыльный чердак и приставная лестница – все исчезло. Люк был замурован, лестницу я увидел среди мусора. Отец специально подвел, показал. Ухмылялся. А мама с того дня перестала на меня смотреть. Я просил прощения, но она молчала. Обдирал клумбы, приносил ей букеты – она забывала ставить их в воду. А однажды я проснулся посреди ночи от непонятной возни, криков. Помню, как вышел из комнаты, как меня поймал старый слуга – управляющий плантацией. Он, обычно строгий и неприветливый, в тот день был невероятно добр. Носил меня на плечах, предлагал поиграть, развлекал и отвлекал. Но я видел: в доме царит суета, лицо отца стало темным и страшным, у прислуги красные от слез глаза, через ворота то и дело проходят незнакомцы. Я вынудил управляющего все рассказать; и он солгал, что мама сбежала. Тогда я, дурак, искренне обрадовался: видел ведь, как плохо ей было. После я много раз представлял, как она живет в маленьком уютном доме где-то далеко и, улыбаясь, смотрит на звезды. А потом я обнаружил ее могилу у дальнего края ограды, за всеми постройками и плантациями.

Я подошла к Диего, прижалась к нему. Он рассеянно обнял меня в ответ. Прошептал глухо:

– Я ненавидел отца, а в итоге поймал себя на мысли, что хочу поступить так же, как он поступил с матерью: запереть, присвоить себе. Слава богам, одумался. А вскоре муж увез ту женщину в другие края; адреса она не оставила. Я несколько раз порывался все бросить и отправиться на поиски. И тут появилась Лилия, твоя сестра. Ее письма, наивные и нежные. Был миг, когда я и впрямь подумал, что эта девочка – мое спасение. Что она исцелит меня. Но быстро понял, что не хочу вешать такой груз на плечи другого человека.

– Лилия смогла бы, – сказала я в сердцах, едва сдерживая слезы.

Кого я имела в виду – сестру или себя?..

Диего мягко отстранил меня, вытер слезы тыльной стороной ладони.

– Теперь веришь?.. Так сколько узлов мне нужно сделать?

– Неважно. Ты выиграл.

Диего усмехнулся:

– Надо же, я так и не задал ни одного вопроса. Если не возражаешь, теперь я буду бросать.

Я вернулась на свою позицию.

– Что бы спросить… Точно! Какой была твоя первая любовь?

– Его звали Ричард, – начала я.

Хотя между нами так ничего и не случилось, это были теплые воспоминания. И я улыбалась, рассказывая, о чем мы беседовали, как гуляли по окрестностям, встречали закат, сидя на ветке высокого дерева. Не умолчала я и о томительном ожидании писем, об озябших ступнях и плечах, – когда я стояла на крыльце выглядывая почтальона.

– Сразу видно – сестры… Обе повернуты на письмах. Обе влюбились в тех, кто, возможно, этого совсем не заслуживает. Хотя Ричард паренек упорный, достоин похвалы. Ладно, переходи к следующему узлу. – И Диего, снова бросив кость, задал несколько вопросов про семью: про Фернвальда, родителей, малышку Вэйну.

Узелок за узелком, шаг за шагом – и вот мы оба стоим в центре, лицом к лицу. Так близко. Чужое дыхание на коже, шепот:

– Я рад, что оказался здесь именно с тобой. Ты невозможная, мнительная, недоверчивая. Зато честная. И ты так непохожа на…

– На твою любимую. Не бойся, я не обижусь.

Диего обнял меня, прижал к себе.

– Ты ни на кого на свете не похожа.

– Звучит как признание.

– Пусть им и будет.

Я улыбнулась: наша игра во влюбленных порой приносила удовольствие.

Ночью Диего принес мне плошку с ароматной кровью клерса, сладкой, хмельной. Напившись вдоволь, я не заметила, как заснула.

«Сон или нет?» – гадала я, чувствуя, как ветер волнует пряди волос. Он пах цветами и свежеиспеченным хлебом. Казалось, открою глаза – увижу потолок своей спальни в Алерте. Распахну окна, попрошу прислугу принести завтрак…

Не потолок и не комната – я сидела в своем тайном месте под ивой; листья блестели, пахло недавним дождем. Ноги затекли от неудобной позы, я выбралась из-под свесившейся кроны, пошла по парковой дорожке. Вскоре в просвете между деревьями показалась северная башня, покосившаяся, древняя. Темнело единственное зарешеченное окно. Но мне почудилось вдруг, что бабушка стоит, положив морщинистую руку на стекло.

Смотрит прямо на меня и шепчет бескровными губами: «Я и забыла, как выглядит и пахнет трава, ведь сквозь грязное окно все кажется серым. Мои волосы поседели, а когда-то были густые и длинные…» Я застываю на месте, силясь понять, почему могу слышать ее голос, ведь от меня до башни еще идти и идти.

В следующую секунду солнце бьет по глазам, я моргаю раз, другой, третий. Очертания парка смазываются, меркнут, отдаляются.

Я вдруг оказываюсь внутри башни. Стою, прижав руку к стеклу. Окно все пыльное, в разводах, едва видны очертания деревьев. Я плюю на ладони, отрываю кусок от подола – это несложно, ткань истончилась за долгие годы носки. Тру стекло; пальцы скользят, срываются. С трудом удается расчистить маленький участок-глазок. Я прижимаюсь к нему, всматриваюсь, пытаюсь взглядом отыскать девушку, гуляющую по парку.

Но дорожка пуста.

Когда кончились все мои сказки, Мель начала рассказывать свои – путано и невнятно, с трудом подбирая слова. Но мне нравилось слушать: ее истории были правдивыми, хоть и касались странных, необъяснимых вещей.

– Однажды туман развеялся, и я увидела большой-пребольшой город. Пошла к нему, да меня остановили. Ненастоящий, – когда Мель рассказывала про мираж, я нет-нет да и бросала взгляды на затянутый дымкой горизонт, на расплывшееся кляксой солнце.

– Как ты поняла, что это город? Ты же никогда не видела городов.

– Но слышала ведь о них, слышала! Там башни и много домов. Жалко, что меня не пустили; хотя он был так далеко, я бы точно не дошла. Да и совсем скоро исчез, уполз в туман.

Мель, кажется, всерьез верила, что в том городе живет их мертвый бог вместе с погибшими пустынниками. Последние время от времени гостят в пустых шатрах, смотрят, что да как, а потом возвращаются в свои городские дома. Настоящие, из дерева или камня.

– Я спрашивала, есть ли у них сады и мост через речку, но Маа не передала ответ.

Мель рассказала и про другой мираж – огромное озеро, появившееся однажды на рассвете. Вода отражала небо, она подступила так близко, что Главный присвистнул: «Пожалуй, пора просить у бога лодки», а остальные пустынники не на шутку встревожились за шатры и припасы. Мало ли, озеро увеличится, расползется, затопит поселение? Но оно вскоре исчезло так же внезапно, как и появилось.

– Песок был сухим.

Еще одну странную историю рассказал Диего. В тот вечер он вернулся обессиленным, на скуле наливался синяк.

– Мы сегодня были рядом со Стеной: вчера Маа поведала, что в тех краях развелись сильки и клерсы. Поднялись на дюну, чтобы проверить, не бродят ли рядом чудовища. Никого не было. Мы уже готовились к спуску, когда я заметил внизу, у самой Стены… человека. Он стоял неподвижно, весь в белом – так выделялся на фоне багрового песка… Жаль, мне не удалось разглядеть лицо.

– Может, чудовище?

Но Диего покачал головой.

– Пустынники засмеялись, когда я привлек их внимание. Сказали, что мне мерещится, затылок, видимо, напекло. Но тот человек продолжал стоять, и в какой-то момент – я не знаю, что произошло – мне показалось, он именно на меня смотрит, подзывает. Ноги сами понесли вниз по склону, а потом Главный догнал, ударил так, что я потерял сознание. Когда пришел в себя, у Стены уже никого не было.

– Как он тебя звал? Ты слышал его голос?

– Нет, вокруг было тихо. Не знаю, как это объяснить.

– Мель рассказывала о чудовище, которое уводило детей, когда те оставались без присмотра. Они пропадали тихо и незаметно, а поиски не давали результатов. Так продолжалось довольно долго, а затем одного мальчика все же удалось спасти, охотники перехватили его на границе поселения. Мальчик рассказал, что его позвала мама, со дня смерти которой и месяца не прошло. Сказал, будто мама плакала, просила поторопиться. И он побежал к ней, не разбирая дороги. Хорошо, что охотники успели вовремя. А потом они выследили и убили чудовище, и с тех пор дети не исчезают. Кстати, тем ребенком был Ырк. Расспроси его как-нибудь о чудовищах. Он вроде бы много о них знает.

Ырк привязался к Диего едва ли не сильнее, чем Мель ко мне. Мужчина часто жаловался, что на охоте тот ни на шаг от него не отходит, а в минуты отдыха пристает с расспросами. А стоит Диего задать ему вопрос, пустынник расцветает, обнажает кривые зубы в улыбке. Ответив, долго гудит тихонько: «Ырк хороший. Ырк молодец».

Ырк и в самом деле хороший: никогда не отказывает в помощи, ни с кем не ссорится, делится тканями, утварью. На первых порах помогал носить воду из речки, учил правильно ее процеживать.

Хороший Ырк, что и говорить, да только тайны ему не откроешь, не объяснишь, почему женщины на общей кухне, разбирая улов, удивляются: где-то шкуры подпалены, а у иного клерса и вовсе мясо несъедобное, темное, пахнет гарью. «Словно кровь вскипела, – удивилась как-то Га, пытаясь вырезать сердце у равейлы и не находя его, – внутренности слиплись, перемешались. Дохлого зверя, что ли, подобрали?»

– Было бы славно подежурить у Стены денек-другой, но тайком этого не сделать.

– Диего, может, тебе и правда показалось, что там стоял человек?

– И ты мне не веришь? – спросил мужчина упавшим голосом.

– Я очень хочу верить. Но меня беспокоит, что тебе с каждым днем все хуже. И, честно говоря, не понимаю, почему этот странный человек так тебя взволновал, будь то чудовище или мираж. Кажется, мы сталкивались и с более удивительными вещами.

К таким вещам я относила багровый туман, который однажды пришел со стороны реки. Неравномерный, сбившийся в клочковатые сгустки, он льнул к земле, тек по ней, словно сироп. Помню, как сердце ушло в пятки, когда я вместо горизонта увидела лишь бесконечное марево. Красный песок, красный туман… Словно кто-то поставил вторую Стену, только на этот раз не серую, а багровую.

Тогда меня успокоили. Сказали, такое случается время от времени: просто мертвому богу снится, как его убивает брат. Целые сутки мы жили в чужом воспоминании, а потом туман рассеялся. И бледное дымчатое небо впервые показалось мне красивым.

– Как ты не понимаешь?! – между тем продолжал Диего. – Тот человек выглядел совсем нездешним. Словно пришел с той стороны Стены. А что другие не видели… Нас было шесть человек на дюне, по двое на сторону. Каждый осматривал свой участок, так что неудивительно, что остальные не заметили. А когда я привлек их внимание… Да они все к Главному как к божеству какому-то относятся, разумеется, они заняли его сторону. А он мог и солгать!..

Диего перевел дыхание, продолжил спокойнее:

– Я подумал: может быть, кто-то все-таки умеет проходить сквозь Стену и возвращаться. А мы гнием тут заживо, сразу сдались, даже не попробовав выбраться. А вдруг получится? Вдруг Стена не сплошная, и мы можем отыскать проход.

Я удивилась так, что на пару секунд потеряла дар речи. Не предположению Диего – оно было чем-то вроде сна, несбыточной фантазии. А его страху. Надежде. Которая, к сожалению, противоречила всякой логике.

– Пустынники поколениями ведут здесь хозяйство. Если бы существовал проход, они давно бы его нашли. А еще чудовища, те бы тоже своего не упустили.

Во взгляде Диего читалась досада.

– Я жить вообще-то хочу. Это ты пила настойки, зная, что они ядовитые, – чтобы что-то там доказать себе и окружающим. А меня плавит собственный дар, и это не мой выбор. Поэтому я буду хвататься за любую лазейку, за любой мираж или видение, только чтобы не чувствовать себя бурлящим котлом, с которого вот-вот сорвет крышку.

Оборвав разговор, мы разбрелись по разным углам шатрового поселка. Я весь вечер просидела у огня в общем кругу, вместе с Мель. Языки пламени плясали, жар дарил ощущение уюта. Кровь клерса, передаваемая из рук в руки в глубокой плошке, дурманила. Я закрывала глаза и проваливалась туда.

Там пестрело, цвело и пахло. Лилия ухаживала за растениями в оранжерее, папа возился с собаками, мама с Вэйной степенно прогуливались по парку, а я управляла ветром. Он был ласковым, как котенок, послушным. Шелестел в кронах, пускал рябь по речке, волновал травы. Казалось – не открывай глаза, и останешься там. Не нужно ничего придумывать, идти к Стене, искать неведомого спасения – все просто и ясно. Главное – не открывать глаза.

Но Мель безжалостно вырвала меня оттуда, потрясла за плечи. И на следующем круге не передала мне плошку, шепнула: «Тебе уже хватит!» Остаток вечера я смотрела на остальных пустынников: по их землисто-серым, измученным лицам блуждала мечтательная улыбка, каждый казался отстраненным, видящим сны наяву.

Я вдруг подумала о том, что пойду за Диего куда угодно, и эта мысль меня испугала.

Казалось, время текло по красному песку вместе с рекой. Текло очень медленно, было вязким и липким. Я чувствовала себя мухой, угодившей в банку меда. Не выберешься, сколько ни бейся.

Каждый день повторял предыдущий. Из событий – бури, смерти на охоте и в поселении от неведомых болезней. Я почти свыклась с мыслью, что однажды и вокруг нашего с Диего шатра соберутся пустынники. Помолчат, опустив головы. Омоют мое тело в воде, отнесут на другой берег, закопают в песок. А затем как ни в чем не бывало отправятся по своим делам.

Я старалась не думать об этом, но цепочка картинок упорно возникала перед глазами.

Впервые – когда я стала натыкаться на предметы, не вписываться в повороты. Тогда ноги вдруг онемели, я их не чувствовала, а руки безвольно повисли вдоль тела. Сделать шаг – усилие, поднять с пола ткань или какую-нибудь утварь – усилие. Вроде бы ничего не болит, и как-то смешно от собственной неловкости. А вот Диего смешно не было; он упорно разминал мои ноги-руки, растирал до красноты – и добился-таки того, что к ним вернулась чувствительность.

Другой раз – когда я налегке выбежала в ночь за водой для Диего, подстилка под которым грозила задымиться. И только на обратном пути поняла, что иду босиком, в легкой одежде, – и не чувствую холода.

И после было много странных моментов. Меня настораживало, что они не слишком походили на симптомы отравления моредорой, о которых я узнала из справочников в библиотеках академии и дядиного поместья. Наверное, из-за климата проклятых земель моя болезнь потекла по другому руслу.

Безусловно, были и подходящие под описания симптомы, один из них – отсутствие боли. Неприятные ощущения, легкая тошнота, головокружение – да, но зато рези, раньше появлявшиеся после каждой настойки, сошли на нет.

Больше всего я полюбила время заката: в такие моменты пустыня словно оживала, пускала рыжие прожилки по песку. Мутные тени вытягивались, растекались по барханам. Пустынники ловили миг, когда можно было освободиться от лишних слоев ткани, сбросить ее, словно шелуху, распустить волосы. Миг, когда жара спадала, а холод еще не наступил.

По моим ощущениям, миг длился около сорока минут. В это время мы собирались в круг на площади, от которой расходились лучи-улочки. Пели песни без слов, только переливами голоса. Что-то рассказывали – чаще всего меня просили в очередной раз поведать одну из застенных легенд. Вслед за Мель люди в поселке называли меня «Сказочницей».

Еще качали единственного ребенка в поселке, сына Га. Я свою очередь пропускала, потому что не могла смотреть на мальчика без грусти. Уже не крошка, он умел только ползать и складывал слоги в простые слова – бездумно, не постигая значений.

Га смеялась над мечтами Мель – бесхитростными, в общем-то, мечтами: пройтись босиком по траве, почувствовать ее запах, увидеть море: бескрайнюю синеву до самого горизонта. Смех Га был злым, а слова хлесткими:

– Как будто нужна ты кому-то в застенье. Да и здесь не нужна. Но тут ты хотя бы своя, какую-то пользу приносишь.

Мель заливалась слезами. Я успокаивала ее, шептала: «Да она просто злится, что ты ей снадобье не отдала, от горла. Тебе кашель лечить надо, а на ней как на клерсе все заживает».

Порой я чувствовала вину за то, что рассказала Мель все свои сказки, поделилась своей тоской по дому. Мель тоже заразилась – только тоской по несбыточному.

– Я знаю, что никогда, никогда туда не попаду. Но хотя бы представить можно?

– Нельзя, – от хмурого взгляда Га мурашки бежали по коже. – Ты слишком сильно во все веришь. Скажешь тебе: «Вот это красиво», ткнешь пальцем в любую гадость – а ты и будешь ходить, улыбаться, повторять: «Да, это красиво, красиво». А своего мнения у тебя и нет.

Обычно спор оканчивался истерикой Мель. Женщина убегала к себе; я, разумеется, шла за ней. Остальные прятали глаза, словно стыдились своей безучастности, а Га выбирала новую жертву.

Иногда споры прерывал тихий голос Маа: «Слышу, слы-ы-ышу!» Седые волосы почти скрывали лицо, по которому сеткой расползались тонкие морщины. Издали Маа казалась совсем юной, почти ребенком, а вблизи – древней старухой. Она обычно садилась поодаль, прижимала руки к стынущему песку, закрывала глаза и слушала. Не наши скрипучие, обожженные пустыней голоса, а нечто, ей одной ведомое. Потом Маа входила в круг и передавала слова мертвых, предостережения и пожелания.

В такие минуты страшно было смотреть на тех, кто еще не смирился с потерей: они сидели без движения, напрягались так, что жилы проступали на руках и на шее.

После круга я возвращалась в объятия Диего. Шептала, что если умру раньше, то буду передавать ему приветы через Маа. Просила: «А ты обязательно приходи к шатрам мертвых». Диего хмурился, просил замолчать.

Так мы и жили – две мыши в мышеловке.

Однажды утром мы проснулись и поняли, что окончательно потеряли счет времени. Пустынники часами не пользовались. Мы с Диего делали надрезы на куске ткани, отмечая дни. А когда стали пересчитывать, обнаружили, что где-то допустили ошибку.

Диего отправился на охоту, а я задремала. Вообще-то я старалась не спать после его ухода: утренние сны были особенно жуткими, после них где-то внутри, под ребрами, заседал липкий страх. Но та ночь выдалась на удивление спокойной.

Проснулась я, не услышав – почувствовав чужое присутствие. Вскочила, оделась, забрала волосы в тюрбан, замотала ноги в тканевые мешки. Подняла утрамбованный ворох одежды, вышла. Мель ждала у входа в шатер, мяла пальцами край рубашки. Вещи для стирки прикрепила за спиной, скатала в клубок.

– Ловкий ушел уже?

Я кивнула, мы отправились к реке. Не успевшая нагреться вода приятно холодила кожу.

Кое-как оттерев засохшие пятна крови, оставшиеся на одежде Диего после охоты, мы вернулись к шатрам, закрепили вещи на покатых стенах.

На общие кухни идти не хотелось: накануне Га с Мель опять поругались, да так сильно, что находившийся поблизости Ырк заплакал и спрятался за спиной Илли, девушки с огромным пятном на правой щеке, то ли родимым, то ли оставшимся после неведомой болезни. Почти глухая, она до дрожи напоминала мне Вэйну – не внешностью и не характером. Чем-то другим, неуловимой мелочью, присущей неслышащим. Разумеется, языка жестов она не знала и по губам читать не умела. Когда Ырк подполз к Илли, испуганный, трясущийся, девушка зажала ему уши и очень долго смотрела в глаза.

Меня удивила реакция Ырка на ссору, ведь он слыл одним из лучших охотников. Хотя распалившаяся Га пострашнее иного чудовища будет.

Дорогу до общих кухонь мы с Мель растягивали как могли. А когда пришли, то увидели, что женщины напуганы и растеряны. Напряжение витало в воздухе, все движения – дерганые, резкие, нервные. Это означало лишь одно: что-то произошло. Не здесь, на охоте. А мы опоздали… Я обвела взглядом площадь, нашла Маа, бросилась к ней, проигнорировав предостерегающий оклик Мель.

Седая женщина сидела на песке, ссутулившись. Ее тело в слоях ткани казалось бесформенным, лишенным костей.

– Что случилось?

Маа подняла на меня глаза, но, кажется, не увидела, не поняла, кто перед ней. Промолчала. Ее плечи оказались такими хрупкими, что я на секунду испугалась: вдруг сломаю, если сожму сильнее.

– Ну же?! Что сказали тебе твои мертвые? – Я трясла Маа, а она не двигалась, не пыталась вырваться. Словно была тряпичной куклой.

Чужая рука легла на плечо, крепко сжала.

– Оставь ее, – в этот раз ни на лице Га, ни в ее голосе не было издевки. – Я тебе расскажу.

Она оттащила меня в сторону, сунула в руки плошку с кровью клерса на донышке, заставила выпить залпом.

– Еще ничего не ясно. В смысле, кто жив, а кто мертв. Маа сказала, охотники столкнулись с неведомым доселе чудовищем.

Кто-то из женщин, находившихся поблизости, сдавленно вскрикнул, другая заплакала.

– Как оно выглядит? На что оно похоже?

Пустынники разделяли чудовищ на виды, давали имена тем, кто встречался чаще остальных.

Дерстом называли чудовище с выпуклыми глазами без зрачков, слепое, но с превосходным слухом, с когтями, полными яда, от которого жертвы умирали за считаные минуты. Кастень был страшной тварью с длинными руками-ногами, двигался как паук, перекусывал пополам упавшего или замешкавшегося. Сзилла вырастала из песка, облепляла человека с ног до головы и высасывала кровь. А были и те, что не подходили ни под одну категорию.

– Маа не сказала, как оно выглядит.

– Темное, сильное, страшное. Пустыня боится его, песок дрожит… – вдруг сказала Маа; она, кажется, очнулась, попыталась подняться на ноги. Га стала помогать ей, а мне бросила:

– Довольна? Приступай к работе.

Я прошла к своему месту, где уже ждали сложенные горкой шкуры. Что же, утреннее распределение обязанностей мы тоже пропустили, поэтому придется довольствоваться тем, от чего отказались другие. Выделка – занятие кропотливое, тяжело продвигается по жаре. Но я обрадовалась, подумав, что сегодня эта сложная работа сможет хоть как-то меня отвлечь.

Не помогло, никак не получалось сосредоточиться на чем-то, кроме Диего.

Я думала о нем, доверившись памяти рук.

Он смеялся звонко, по-мальчишески, когда рассказывал мне о том, как в детстве давил виноград: прямо босыми ногами в большой бочке. Играл, прятался среди виноградных лоз от управляющего плантацией, перебегал с одного ряда на другой. Как собирал гроздья, помогая работникам, и как однажды пробрался в погреб с оравой мальчишек и на спор выпил по стакану из каждой бочки (а их было немало).

«Поедем со мной, Энрике. Погуляем по тем местам, выпьем вина», – сказал однажды Диего в шутку.

Я согласилась: «Обязательно, спасибо за приглашение».

«Я на самом деле очень хотел бы показать тебе все это. Дом, в котором жил. Плантации. Ближайший город со всеми его пригородами… Жаль, что мы не встретились раньше».

Тогда мы сидели плечом к плечу, едва касаясь друг друга. Я откровенно любовалась профилем Диего. Для южанина у него была слишком светлая кожа и глаза удивительного изумрудного цвета, которые достались ему от мамы – от той странной женщины, повторившей судьбу Эйле из легенды.

Вспомнилось, как перед балом Фернвальд сказал, что, отмыкая замки, открывая ворота и убирая стражу, Ларсис надеется, что похищенная принцесса не сбежит, останется с ним по доброй воле. Тогда я долго размышляла про любовь и свободу, про непроизнесенные и сказанные слова. Я ставила Ларсиса и Эйле в новые условия, пыталась вообразить, что будет, если… Таких «если» было много. Но что, если бог вообще перестанет выпускать пленницу, не будет первого дня зимы, перевоплощений и погони? Об этом я ни разу не задумалась, зато теперь знала ответ.

«Я люблю тебя», – сказала я Диего в тот день. Впервые в жизни я призналась кому-то в любви, и – до чего же нелепо! – тут же потеряла сознание, разморенная жарой.

Очнулась у реки. Диего сидел рядом, разминал мои плечи, шею, тер виски. «Ну и напугала же ты меня!» Он выглядел таким растерянным, что я рассмеялась, зачерпнула горсть воды, брызнула: «Какой трусишка». Диего вытер рукавом лицо, ухмыльнулся, а в глазах заплясали искры: «Ну, держись!»

Я взвизгнула, уворачиваясь от брызг, побежала вдоль реки. Мужчина рванул за мной. Нагнал, повалил – нет, мягко опустил на песок, – наклонился. Я прикрыла глаза, ожидая поцелуя, но этот мерзавец… принялся меня щекотать! Я смеялась, извивалась, пытаясь стряхнуть руки Диего. Кое-как вырвалась, побежала, песок летел из-под босых пяток.

«Энрике!» – истошный вопль заставил меня замереть.

Миг, и перед глазами возникло что-то черное, перекрыло пустынный пейзаж. Я не сразу поняла, что происходит, а когда пригляделась, было уже поздно.

«Не двигайся. Видишь, у него нет глаз», – прошептал Диего, остановившись где-то у меня за спиной.

Чудовище застыло в десяти шагах, оно было похоже на огромного паука: вывернутые наружу колени и локти, нереально длинные руки и ноги – тонкие, жилистые. Что-то между дерстом и кастенем – и ни то, ни другое. И еще у пустынной твари было почти человеческое лицо: нос, глаза с пустыми глазницами, безгубый рот. Остатки волос на кривой голове.

Несколько секунд мы оставались неподвижны, словно шахматные фигуры, ждущие решения игрока. А потом чудовище протянуло ко мне длинную руку, пальцы замерли в считаных сантиметрах от лица. Запахло гнилью. Я задержала дыхание. Вдруг в горле твари заклокотало, будто она силилась что-то произнести. Отвратительный запах усилился настолько, что защипало в глазах. Я не выдержала, закашлялась, отступила на пару шагов.

Тут же все пришло в движение. Чудовище угрожающе надвинулось, Диего сбил меня с ног, отбросил в сторону. А когда я поднялась, то едва не закричала от ужаса.

Диего стоял, вытянув руки, над которыми дрожал воздух. А чудовище корчилось, визжало и плакало. Кривящийся рот, слезы из слепых глаз, потерявшие контроль руки и ноги бились о песок. И, кажется, в криках творения проклятых земель я все-таки слышала что-то похожее на слова, вот только понять их не могла. Приблизилась, вслушиваясь. «Стой, где стоишь, – резко одернул Диего. И добавил мягче: – Тебя может задеть».

«Убей его, зачем так долго мучить», – попросила я, но Диего или не услышал, или не смог обуздать свой дар.

«Е-ы-р-а-ш», – хрипела тварь, и это было так жутко, что я взмолилась: «Замолчи, пожалуйста, замолчи».

Хрипы оборвались. Чудовище повернуло ко мне лицо, уставилось черными провалами на месте глаз; его руки и ноги так и продолжали извиваться, бессильно биться о песок.

«Хватит, – мои нервы не выдержали этого пустого взгляда. – Умри, пожалуйста. Уже пора».

Чудовище тонко проверещало, будто отвечая, а потом его тело обмякло. Я выдохнула с облегчением, перевела взгляд на Диего и поняла, что еще не все кончено. Мужчина так и не опустил руки, и воздух над ними теперь не просто дрожал – потрескивал, словно в ладонях горел невидимый огонь.

В следующую секунду тело твари мелко затряслось; было видно, как перекатываются мышцы под тонкой кожей, водят по сторонам глаза под опущенными веками.

«Прекрати!»

«Если б мог, прекратил бы», – зло бросил Диего.

В тот момент я окончательно убедилась в двух вещах. Первое: чудовища когда-то действительно были людьми. Такими, как я, мои родители и сестры, Фернвальд или Алан. Встреченная у речки тварь и впрямь казалась человеком, которого разобрали по частям и собрали в произвольном порядке, перепутав все, что только можно было перепутать.

Второе: Диего менялся. Меня охватил животный страх, когда я смотрела на него, терзавшего уже мертвое существо. А еще обида на собственное бессилие. Не зная, чем помочь, я позвала ветер, но он, как всегда, не ответил. Запахи – гари, паленой кожи и волос – сводили с ума.

В какой-то момент я словно поддалась этому безумию: бросилась на Диего, вцепилась ему в спину, повалила в воду. Вода зашипела, запузырилась. Мужчина дернулся, скривился от боли; ему потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. А после он поднялся, выжал одежду и волосы – они сильно отросли за последнее время, доставали до плеч. Сказал: «Спасибо. Мне жаль, что тебе пришлось увидеть меня в таком состоянии».

В шатре Диего успокаивал меня, пел колыбельную своей земли. Голос его, бархатистый баритон, был настолько красив, что я завороженно слушала и просила петь еще и еще.

С этой охоты мужчины вернутся без змей, равейл, песчаников и прочей живности, которой можно насытиться. Только бы живые. А день или несколько без еды можно перетерпеть.

– Не боись за Ловкого. Он даровитый, справится, – Мель прервала мои мысли.

Я вздрогнула, услышав слово «даровитый». Проглотила рвущиеся наружу оправдания: ведь женщина вряд ли подразумевала то, о чем я сразу подумала. Все-таки Мель была моим единственным другом, поддерживала, пыталась отвлечь; защищала меня во многих ситуациях, даже если я была виновата.

Ей бы родиться где-нибудь в южных герцогствах, в приморском городке, притаившемся в горной лощине. Гулять по склонам, собирать травы. Устроиться помощницей доктора, лечить людей или скот. А вместо этого – одинокая жизнь, надсадный кашель, от которого, как она сказала, «будто скручиваются внутренности». Мель была слабой, и я боялась ее потерять. Но за Диего боялась гораздо, гораздо больше.

– Зайдешь ко мне, когда наступит полуденный зной? Хочу тебе кое-что отдать.

– Что?

– Увидишь. Это мелочь, мне когда-то мама подарила. Сказала передать дочке, как появится, но дочки-то у меня нет, – и добавила быстро, пряча глаза: – Не бери, если не понравится.

– Спасибо, – я крепко обняла Мель.

Время до полуденного зноя прошло в немом отупении. «Что, если Диего не вернется? – трепетало в мыслях. – И если это все-таки случится, что будет со мной?» Ведь тогда ничего не останется, ни единой ниточки из прошлого за Стеной. От мыслей об этом кровь стыла в жилах.

Когда Мель подошла ко мне, нервно кусая губы и что-то бормоча, я не сразу поняла, чего она хочет. Затем вспомнила про подарок, кивнула, поплелась следом. Играла в странную игру по дороге – ступала так, чтобы каждый раз четко попадать в след Мель. За спиной оставалась цепочка следов, словно только один человек шел по красному песку.

Подарком оказался медальон, полупрозрачный круглый камешек. Мель перевернула весь шатер вверх дном, прежде чем отыскала его. Медальон был небольшим и очень красивым: голубоватый свет жил, чудно преломлялся в сердцевине; казалось, внутри замурован светлячок. Как детская забава – жуки в янтаре.

– Спасибо. Очень красиво.

– Это папа подарил моей маме, когда уезжал из деревни, где они жили. Сказал, так она в любой момент сможет найти его. Но она его не нашла. Он ее обманул, да? Я знаю. И мама знала, но всегда берегла эту вещь.

Я с тоской подумала о своих родителях: порой мне казалось, каждый из них уже давно живет своей жизнью, но они всегда были неизменно вежливы и нежны друг с другом. Я обняла Мель, зарылась лицом в складки ее одежды, пряча слезы. Женщина мягко похлопала по спине: «Ну будет, будет».

Когда снаружи раздался шум, я выбежала из шатра и что есть духу помчалась к месту, где обычно останавливался жук-повозка.

– Боже, только бы жив был, только бы жив! – соседка Вольная бежала рядом, позабыв о своей хромой, недавно вновь воспалившейся ноге. Молилась мертвому богу по дороге.

Как и всегда, жук стоял на полусогнутых лапках и больше походил на живое существо, нежели на бездушную повозку. Мы столпились вокруг, время тянулось, а дверь все не открывалась. В наступившей тишине стук собственного сердца оглушал.

Когда брюхо жука все же раскрылось и из темноты вышел Главный, по толпе пронесся вздох облегчения. Пустынник оглядел нас, указал на двух человек, остальным жестом приказал расступиться. Вперед вышли Мель и Риги, крупная женщина, по силе уступавшая разве что Главному. Они вошли в темноту, откуда пару секунд спустя послышался протяжный стон. Я похолодела: показалось, это голос Диего.

Выйдя из оцепенения, я принялась расталкивать людей, прорываться вперед, не обращая внимания на недовольство. Едва не упала перед повозкой, успела ухватиться за край проема. Вздрогнула, когда мою руку накрыла чужая ладонь. Встретилась с внимательным зеленым взглядом. Кинулась Диего на шею, прильнула всем телом. Живой, живой, живой!

– Тише, запачкаешься… – пробормотал мужчина. Обратился к Главному: – Мы можем пойти домой? – и сразу получил согласие.

– Я хочу помочь.

– Там ты уже ничего не сделаешь. Лучше помоги мне.

Диего покачнулся, и я подставила ему плечо, обхватила талию, увлекла по живому коридору; расступившиеся пустынники провожали нас тревожными взглядами. Когда мы свернули в узкий проулок между шатрами – кратчайшая дорога домой, хоть и неудобная, – Диего вдруг выпрямился, отошел. Он больше не хромал.

– Что за неуместный спектакль? – возмутилась я.

– Тебя берег. Не нужно было тебе их видеть, погибших, – ответил он с едва скрываемым раздражением.

Я растерялась от неожиданности: что сделала не так? Поняв мое смятение, Диего пояснил:

– Мы разделились на группы, и свою я убил. Случайно, разумеется. Не смог совладать с огнем.

– Главный…

– Не знает. Ни он, ни другие. Разумеется, я не сказал. И ты, будь добра, держи рот на замке.

На секунду в глазах потемнело, земля ушла из-под ног. Я попыталась схватиться за шатровую стену, но лишь мазнула рукой по пустоте. Диего между тем оставался спокойным. Улыбался, словно ничего не произошло.

– Я тебе не верю. Я знаю тебя, ты не мог.

Мужчина поморщился:

– Как сильно мне надоела эта игра в голубков! Каждый день ложь, постоянное притворство. Но теперь, слава богам, можно немного выдохнуть. Ырк мертв. В ближайшее время никто не будет крутиться возле нашего шатра, подслушивать и подглядывать.

– Что ты имеешь в виду?

– Я думал, ты умнее. Разве еще не поняла? Главный приказал Ырку следить за нами. За мной. А за тебя отчитывается Мель – думала, делать ей больше нечего, лишь бы с тобой возиться? Мель ошивалась рядом с нашим шатром днем и вечером, Ырк ночью. Знаешь еще что? Оказывается, Ырк не мог чувствовать холод, таким вот особенным был.

Я хотела снова повторить, что не верю ни единому слову, но не смогла.

Моя добродушная, искренняя Мель всегда была рядом. Не успевала я удалиться от шатра – неизменно наталкивалась на нее. Поначалу я радовалась встречам, так как боялась заблудиться, наткнуться на чудовище или на очередного сумасшедшего. А потом мы сдружились, стали ходить друг к другу в гости; Мель встречала меня утром и провожала вечером, и я ничего плохого в этом не видела. Ошиблась?.. И кашель – не оттого ли он, что Мель караулит у нашего шатра поздними вечерами?..

– Разговорить этого дурня Ырка не составило труда. А вот заткнуть его было гораздо сложнее. Ырк частенько забывался, принимался расспрашивать меня о юге, о винограде, хотя я с ним и словом о таких вещах не обмолвился, я только тебе рассказывал о своем детстве. Ну все, хватит, – Диего схватил меня за руку, поволок за собой. И я шла, словно телок на привязи, не чувствуя ног.

Права была Вэйна, моя маленькая девочка: зачем же я доверяла этому человеку? Зачем подпустила его так близко?

Диего втолкнул меня в шатер, прошел к подстилке, сел, скрестив ноги, указал на место рядом с собой. Я и не подумала сделать шаг навстречу. Мужчина ухмыльнулся, в глазах заплясали искры.

– Что, теперь боишься меня?

– Не дождешься! – Вопреки заявлению сердце мое гулко билось. Я медленно приблизилась, опустилась на самый краешек. – Что тебе от меня надо?

– Обнять, поцеловать, – ответил он с издевкой. – А на самом деле… Помнишь, я рассказывал о человеке у Стены? Так вот, я видел еще одного. Сегодня, недалеко от тела мертвого бога. Снова издали, но на этот раз я сразу понял, что не ошибся: Ырк изменился в лице, остальные растерялись. Ведь Главного рядом не было, некому было подсказать, как поступить. Затем они, конечно, сообразили, но поздно. Я стал их расспрашивать. Упирались, глупые, так, что довели меня до белого каления, за что и поплатились. Но я, кажется, понял, что они скрывали.

– И что же?

– Проходы на ту сторону. Замаскированные, конечно же. Наверное, там какие-нибудь артефакты или еще что-то подобное.

– Так пошел бы и проверил! – не выдержала я.

Диего опасно сощурился. Потянулся, размял руки; мышцы перекатывались под кожей, демонстрируя силу. Кажется, в шатре стало гораздо теплее.

– Ты ведь кое-что знаешь про артефакты, работала с ними – хотя, насколько понял, не так уж много тебе поручали. Не считали способной на большее или не доверяли? Впрочем, неважно. Мертвому богу, кем бы ни было это существо, ты явно по душе: ведь ты не заболела, хотя подходила к нему вплотную. Так что какие-то плюсы от нашего вынужденного союза я все же смогу получить.

– С чего ты взял, что я стану тебе помогать?

– Иначе я сделаю твою жизнь невыносимой.

«Она уже такая», – подумала я и вдруг вспомнила про нож с искривленным лезвием: где он теперь? Наверное, уже не найду. Диего сперва вложил его в мою руку, сыграл на доверии. Я пользовалась им на кухне, но так и не смогла привыкнуть к рукояти. Потом Диего стал брать тот нож на охоту – и теперь наверняка хорошо его спрятал. Какая же я глупая, доверчивая!

Есть еще собственные руки. Может, когда мужчина заснет… «Кого обманываешь? Хочешь стать такой же, убийцей? А еще ты чуть ли не в два раза ниже, худая, слабая. А он почти – или уже – чудовище».

Тело моей Лилии на песке – было, нет? Я, наверное, уже никогда не узнаю.

А ведь Главный пытался предупредить, вспомнила я. Зря столько времени обходила его стороной, десятой дорогой, не здоровалась и не отвечала на приветствия. Ускоряла шаг, стоило его увидеть, сворачивала с дороги. А на самом деле…

– Я помогу тебе. Только у меня есть условие.

– Мне кажется, ты не в том положении, чтобы выдвигать их. Ладно, я сделаю милость и пойду навстречу.

– Если мы все-таки отыщем проход, но мне по каким-либо причинам не удастся вернуться, то расскажи обо мне Фернвальду. Попроси его написать моей семье, будто я сбежала. Уехала путешествовать, оборвала все связи.

– Договорились. Если это все, то давай спать. Я чудовищно устал, – Диего выделил предпоследнее слово, я поморщилась.

– Когда мы отправимся? И как доберемся до бога или до Стены?

– Не твоя забота, Энрике. Предоставь это мне.

Ырк, Свирепый, Ру, Сивый и Сонни: мы похоронили их на рассвете следующего дня. Стояли в кругу, взявшись за руки, пели. А после жизнь влилась в привычное русло: на общей кухне Га с Мель ссорились, остальные вяло их разнимали, кто-то шутил. Все как обычно, словно вчера не произошло ничего из ряда вон выходящего. Только на улице мертвых поставили еще один шатер, и вечером Маа примет новых гостей.

Меня знобило, и даже предполуденная жара не спасала. Кости ломило, запахи сырого и наполовину готового мяса вызывали тошноту, хотя я с самого утра ничего не ела. Мель, заметив неладное, тут же свернула спор, пристала:

– Ну что же ты, Сказочница, все в порядке. Ловкий твой жив, с ним все будет…

– Замолчи, – оборвала я. Не хотелось ни видеть ее, ни слышать.

Мель не обиделась, только головой покачала. Попросила подождать, после чего обошла всех женщин, с каждой тихо переговорила. Вернулась:

– Мы разделим на всех твою работу. Пойди, отдохни, а вечером я принесу вам с Ловким поесть.

Невнятно поблагодарив, я поплелась в шатер.

Почти не запомнила дороги, упала на подстилку. Дотянулась до тканей, распотрошила аккуратную стопку, разбросала поверх одеяла, надеясь согреться, закрыла глаза. Но заснуть не смогла. Попробовала заплакать – тоже не получилось. Смотрела на себя будто со стороны, удивлялась: что за слабая глупая девчонка, вечная жертва обстоятельств, пешка, разменная монетка? Ей остается только кричать: «Забери меня отсюда, я какую угодно настойку, какой угодно яд…»

Я выползла из-под вороха тканей, кое-как добралась до припасов. Кажется, что-то опрокинула по дороге. Выудила кривую бутыль с кровью клерса, вынула пробку. Пила прямо из горла, залпом.

Мель предупреждала, что много клерсовой крови пить нельзя: можно уснуть и не проснуться. Мель вообще боялась снов. Считала, что они затягивают в лабиринт, где можно заблудиться. Какая, однако, глупость…

Бутылка стремительно пустела – хватит ли этого, чтобы хотя бы на время забыть одного человека, его лицо, запах, обволакивающий голос, сильные руки? Надо попробовать.

Я закрыла глаза, стала считать секунды. Шестьдесят, пятьдесят девять, восемь, семь… Пряный вкус крови клерса на языке, запахи ткани.

Сорок пять, четыре, три… В голову лезли всякие глупости вроде удивленного лица Диего, когда он найдет меня. А что, я же предупреждала, что проживу недолго.

Восемнадцать, семнадцать… Столько мне лет. Хотя я счет времени давно потеряла и не знаю, какой теперь месяц. Наверное, мой день рождения давно прошел.

Двенадцать, одиннадцать, десять… Я обещала Вэйне красивое платье на ее первый юбилей. И обещание не выполнила. Какая плохая сестра. А так старалась быть хорошей – хотя бы для самой младшей сестренки. Ведь с Лилией не получилось.

Три, два, один…

Внезапный порыв свежего ветра ударил в лицо. Я поежилась и подумала, что надо было взять шарф, простужусь ведь. А болеть всегда так неприятно! Может быть, стоит сходить домой и одеться теплее? Но кроны шелестят, журчит ручей, и пахнет осенью. Сладковатый аромат прелых листьев и терпкая нотка хризантем. Она, эта нота, то невесомая, то навязчивая.

Я представляю, как ветер яростно треплет хризантемы, пытается избавиться от их запаха. А цветы смеются и отвечают: «Ты такая глупая, Энрике». Или обижаются: «Помнишь, ты срезала мои тюльпаны? Я тогда не сказала маме. Но если тронешь хризантемы – точно пожалуюсь». «А ты порвала мою любимую книгу, Лилия», – отвечаю я и приказываю ветру вырвать стебли с корнем, растерзать венчики.

Да, пожалуй, можно пойти к себе и одеться. Но осень пахнет прело и терпко, журчит ручей, и ветер что-то сердито шепчет цветам.

Я открываю глаза.

Парк, знакомая скамейка, откуда открывается вид на замок Алерт. Как давно я здесь не была! Взгляд скользит по орнаменту (дань моде века, когда эта часть была построена), по окошкам и башням. Цепляется за что-то. Я моргаю раз-другой, не понимая, что именно привлекло внимание. Взгляд проясняется.

Северная башня покрыта строительными лесами. Разве не сойдут с ума рабочие, находясь так близко?..

Внезапная догадка осеняет: пока я жила в столице, бабушка умерла, и родители решили отремонтировать ее пристанище-тюрьму. Но зачем? Разобрать проще и дешевле – тем более, судя по всему, даже рукам умелых мастеров не исправить былых ошибок. Башенка немного косит. А прежде она была такой кривой, что, казалось, обрушится под напором сильного ветра…

Над остальными частями замка тоже хорошо поработали: исчезли знакомые с детства трещины, фасад обновлен.

Сзади раздается звонкий смех, и я оборачиваюсь. По парковой дорожке идет Лилия под руку с высоким мужчиной. Ее роскошные светлые волосы завиты в локоны, а легкая полупрозрачная вуаль шляпки закрывает лицо. Такие головные уборы давно вышли из моды, но сестру шляпка украшает.

А у спутника Лилии русая голова, в глазах плещется задор.

– Лилия!

Я так рада ее видеть! Так рада, что, кажется, готова все забыть, простить все обиды. Встаю с лавочки, иду ей навстречу. Лилия, увидев меня, останавливается. Что-то тихо говорит на ухо своему спутнику – тот улыбается, кивает. Потом они поворачиваются ко мне спиной и идут прочь. Растерянная и обиженная, я бросаюсь за ними следом, но никак не могу нагнать.

– Лилия, нам надо поговорить! Не время играть в эти странные игры!

Сестра не слушает. Меняет тропинки в цветочном лабиринте, прячется за карликовыми деревьями, заливисто смеется. Я безнадежно отстаю и злюсь.

Ладно, ну ее! Не хочет – не надо! Сажусь на ближайшую скамейку, перевожу дыхание. Ежусь: все-таки холодно, осень. Нотка хризантемы слишком навязчива. Немного посижу и пойду домой.

Прикрываю глаза – под веками вспыхивает закатное солнце и багровый песок, барханы похожи на сгустки крови или тела, с которых содрали кожу. Испуганные глаза Лилии рядом. Она такая маленькая и хрупкая, мне во что бы то ни стало хочется спасти ее, сберечь… Когда это было? Наверное, приснилось, потому что я ничего не помню. Дурной сон, который я, кажется, до конца не досмотрела.

Совсем рядом шаги, каблучки стучат по мощеной дорожке. Образы пустыни гаснут, я открываю глаза. Лилия подходит ко мне, откидывает вуаль…

…И я вижу, что это вовсе не моя сестра.

Она краше Лилии. И краше всех женщин на земле. Я так решила, когда впервые увидела ее портрет в родовой книге.

Прошлое, значит.

– Прости, я хотела развеселить тебя. Но, кажется, тебе не до игр.

О боги, она ведь еще ничего не знает! Я собираюсь с мыслями: надо рассказать, что она сойдет с ума, потеряет способность управлять даром, и что северная башня станет ей тюрьмой. Предостеречь…

Но из моего горла не вырывается ни звука.

– Энрике?

Перед глазами все плывет, фигура молодой женщины тает в воздухе, который больше не пахнет осенью. Теперь он душный, горячий. Ко мне подходит бабушкин спутник, считает пульс, бьет по щекам, трет виски. Пытаюсь отгородиться, но он отбрасывает мои руки.

А волосы у него вовсе не русые – и почему мне так показалось? – черные, а глаза большие, зеленые, завораживающие…

– Диего, – узнаю я.

Прошлое снова становится неизменным.

Жестокий человек с удивительно красивыми глазами почти рычит:

– И чего ты добивалась? Нет, радость моя, даже не думай сбежать. Мы теперь крепко друг с другом связаны, – потом его голос падает до шепота: – И не забывай, что наша маленькая игра еще не закончена.

Глава 18 Сны о прошлом

Болела я долго и тяжело. Диего не скрывал раздражения, но все же заботился, переложил на свои плечи все бытовые обязанности. Поразмыслив, я решила, что кто-то из пустынников уже занял место Ырка, поэтому мужчина так старается.

Постоянно хотелось пить, я снова и снова посылала Диего к реке. Зато аппетита не было, я не чувствовала вкусов и запахов. Идея вовсе отказаться от еды в какой-то миг показалась заманчивой: так сил на выздоровление не хватит, и мне не придется становиться заложницей чужих амбиций.

Правда, Диего быстро раскусил мой план, сказал: «Если потребуется, я силой буду запихивать в тебя еду». Я поверила ему на слово.

Мель приходила каждый день, приносила лекарства. Диего не пускал ее в шатер; я часто просыпалась, услышав, как они спорят за пологом. Однако в часы полуденного зноя, когда мужчины охотились, Мель пробиралась внутрь. Я делала вид, что сплю; Мель не будила, просто сидела рядом, гладила меня по голове. В какой-то момент я не выдержала, обняла, уткнулась лицом в ее руки, пахнущие кровью пустынных зверей. Расплакалась.

Мы почти не говорили ни в тот день, ни позже. Убедившись, что я иду на поправку, Мель перестала приходить. И это оказалось в тысячу раз хуже: лучше бы следила, дежурила у шатра, отвлекала Диего – а так он все время смотрел на меня, ловил каждое мое движение. Я чувствовала себя мошкой под лупой.

Однажды к нам явился посыльный. Пустынник, чье имя я так и не запомнила, сказал:

– Главный тебя требует.

Диего поднялся, собираясь выйти из шатра. Напряженный, вытянувшийся.

– Да не тебя. Ее, – посланник неожиданно указал на меня.

Чуть помедлив, Диего неожиданно привлек меня к себе, обнял – лишь для того, чтобы прошептать в самое ухо: «Если скажешь или сделаешь что-то не то, клянусь…»

Главный обнаружился недалеко от нашего шатра. Сидел, скрестив ноги, водил пальцем по песку, вырисовывая непонятные узоры. Поднял на меня взгляд; в нем не было злости, поэтому я немного расслабилась.

– Пойдем, потолковать надо, – сказал он, поднимаясь.

Шли недолго. Главный шагал широко и размашисто, я семенила следом, едва поспевая. Остановились у реки. Я оказалась здесь впервые за последние дни. И хотя воздух в это время дня был горячим и сухим, у воды дышалось гораздо легче, чем в шатре.

– Можно я?..

Главный кивнул, и я принялась умываться. Задрала рукава, ополоснула руки до локтей. Поглядывала на пустынника краем глаза – он был хмурым, впрочем, как и всегда. Моей фантазии, увы, не хватало, чтобы предугадать, о чем пойдет речь.

– За Стеной все еще презирают за связь с благородными?

– Кажется, нет.

– Точно нет или ты не знаешь, малявка-Сказочница? В мое время их не просто презирали. Их судили. А детей, родившихся от такой связи, забирали. Если ребенок оказывался даровитым, его отдавали на воспитание в семью благородных, ежели нет – отправляли в воспитательный дом, затем в ремесленную мастерскую или обучали прислуживать.

Я попыталась вспомнить что-нибудь такое из уроков истории, но не смогла. А Главный продолжал:

– Одна сумасшедшая мамаша устроилась работать служанкой в дом, куда определили ее чадо. Ночью она забрала ребенка из колыбели, но убежать не успела, поймали. Так эта дура взяла да и перерезала ребенку горло. Типа, раз не наш, то не ваш. Ее отправили за Стену.

Меня прошиб холодный пот. А Главный смотрел спокойно, сощурившись. Кажется, чего-то ждал, но вот чего? Этого я не могла понять.

– В одном из краев жил богатый фермер. Был он бастардом в каком-то там поколении, с каплей благородной крови в жилах. Этой капли хватило, чтобы появился дар. Фермер, конечно, употребил его в дело: губил посевы и скот других фермеров, заставлял их жить в нищете. Соседи пытались повлиять на него, но деньги делали свое дело, затыкая рты стражам порядка и судьям. Однажды один из соседей, доведенный до отчаяния, под покровом ночи пробрался на земли богатого фермера и отравил колодцы. И после выбрал Стену, а не казнь.

И снова этот взгляд, пронзительный, выжидающий. Мое молчание. Новая история.

– А был и тот, кто поплатился за поджог и тоже отправился сюда, в проклятые земли. Он поджег целый город. Огонь перекидывался с крыши на крышу, полз по дверям и деревянным рамам. Многие оказались в ловушке, задохнулись в дыму.

– Я знаю! Пятьдесят лет назад, большая трагедия. Место, где начался пожар, назвали «Сосновая гарь», там даже памятник теперь стоит. Но везде написано, что это молния ударила в крышу, с нее все и началось.

Главный покачал головой, пробормотал: «Еще бы вам рассказали, как это было». Пробормотал тихо, но я услышала.

– Зачем вы мне все это говорите?

Пустынник долго молчал, прежде чем ответить.

– Правда не понимаешь? Хочу, чтоб хоть ты призналась, а то из Ловкого и слова не вытянешь.

– Призналась… В чем? – Горло резко пересохло, слова его оцарапали.

– Хватит юлить, малявка! Вранье у меня уже в печенках! Я с самого начала все видел, но старательно отводил взгляд. Думал, мертвый бог скоро приберет вас, особенно Ловкого, и мне не придется марать руки. На охоте я заставлял его делать втрое больше остальных, бороться с самыми опасными чудовищами, перетаскивать тяжелые туши с места на место. Мальчишка продолжал выполнять задания, стиснув зубы. Держался, паршивец, виду не подавал, – Главный вдруг замолчал, перевел взгляд на реку. Подошел ближе к воде, опустился на колени.

Я услышала его шепот:

– Прости, милая, мы расшумелись. Знала бы ты, как я устал. Знала бы ты, как тяжело убивать чудовищ, сохранивших человеческие черты. Глаза. Руки. Груди. Я здорово придумал: уничтожать их руками того, кто скоро сам станет таким же. Но я ошибся, я слишком много положил на его плечи, и теперь мои люди мертвы. И он, он тоже должен последовать за ними… Я должен убить его. Подло и бесчестно, ведь это не будет поединком, как тогда, с Трехпалым. И он еще человек, не чудовище, совсем не чудовище…

Мне бы оставить все как есть. Или, наоборот, попросить защиты от Диего, убежища. Но будто что-то тяжелое давит на грудь, заставляет вспоминать не ужасы последних дней, а то, как он отнес меня посмотреть на беззвездное небо. Его руки, согревавшие меня в холодной тьме шатра. Поэтому вместо того, что нужно сказать, я говорю совсем другое:

– Мы с Диего хотим отправиться к мертвому богу. Мы скоро покинем поселение, поэтому, пожалуйста, не убивайте.

Большое, изрезанное шрамами лицо повернулось ко мне. Бледные губы выпустили слова:

– Если вы сделаете это быстро, я не стану ничего предпринимать.

Пустынник снова отвернулся к реке, а я не могла оторвать взгляда от его профиля. Высокие скулы, грубая, плотно обтянувшая череп кожа. Ум, умение повести за собой, жесткость, но все-таки не жестокость. Кем вы, интересно, были за Стеной? Как вас звали и почему отправили на казнь?

Внезапно мое внимание привлек рисунок прямо под ухом пустынника. Раньше я его не замечала… Мочки не было: видимо, когда-то отрезали или оторвали. На месте, где голова переходит в шею, изображен листочек клевера.

В памяти заворочалось далекое прошлое, вытолкнуло на поверхность несколько, казалось бы, не связанных картинок.

Рейнар учит меня складывать бумажные кораблики.

Синяя ленточка – память о тех, кто погиб в море, – на груди женщины в черном. Мы с Лилией стоим рядом с этой женщиной и смотрим, как в землю опускают пустой гроб. Пустой, если не считать устланного клевером дна.

Комната брата, он рассказывает что-то невыносимо скучное – про татуировки моряков и их значение. О том, что под коленом принято хранить заглавную букву имени первого корабля, от сгиба локтя до запястья – пунктирной линией обозначать количество лет на службе. И, кажется, прятать воспоминание о земле за ухом – чтобы не видеть и не отвлекаться, но знать, что кусочек дома всегда с тобой. В качестве символа земли почему-то выбрали клевер… Рейнар, впрочем, не сделал ни одной татуировки. По крайней мере, нам он ничего не показывал.

– Кем вы были? – спросила я прямо.

Главный нехотя отвернулся от реки, смерил меня нечитаемым взглядом. Я прикоснулась к правому уху, указывая на место татуировки.

– Штурманом.

– А меня назвали в честь Энрике-мореплавателя.

– Угу. Сходство налицо, – пробормотал он подавленно и кивнул в сторону шатров: мол, разговор окончен.

Диего в шатре не оказалось, и я выдохнула с облегчением. Уже стемнело, наверняка он в круге у огня. Пусть там и остается, а я посплю – в конце концов, сил на еще один сложный разговор у меня не осталось.

Сны затягивали в воронку. Приходило хорошо забытое прошлое – теплая собачья шерсть, мокрые носы, недовольный мамин голос: «Она опять ночевала на псарне?» Мир с высоты папиного роста, макушка с проседью под моими ладонями. Колыбельная, ощущение, будто качаешься на теплых волнах.

Боль. Вгрызается в бедро, я вырываюсь, но она держит. Захлебываюсь криком, перед глазами все плывет, мелькают темные тени. В мыслях пусто, только бьется вместе с сердцем многократное «отпусти, отпусти, отпусти!»

На секунду взгляд проясняется, и я вижу: папины руки разжимают собачьи челюсти, из пасти капает кровь. Мамин истошный крик: «Я же говорила, однажды до этого дойдет». Папа отвечает, но его голос заглушает собачий визг.

– Замолчите, хватит! – кричу я. Голоса, лай, крики – все смешивается, бьет по вискам.

Но мир замолкает, словно подчиняясь моей просьбе. Я закрываю глаза и падаю в пропасть.

Рейнар жутко злился, когда я жаловалась ему на сына кухарки. Мальчишка постоянно норовил сделать мне какую-нибудь гадость: засовывал в туфли дохлых жуков, дергал за волосы и убегал, обзывал неряхой. Может, в последнем он был прав: пятна будто преследовали меня, я умудрялась сажать их на юбки и рукава, даже когда изо всех сил старалась быть аккуратной.

Сын кухарки был по-злому хитер, издевался, когда рядом не оказывалось взрослых. А при них – пай-мальчик, волосы в рыжину, веснушки, глаза цвета гречишного меда.

– Учись сама решать проблемы, – сказал Рейнар холодным тоном, когда я, рыдая от обиды, ворвалась в его комнату. – Если даже я дам ему оплеуху, он не перестанет тебя дразнить.

– А ты попробуй! Вдруг получится?

Но брат не захотел пробовать. Папа тогда неделями работал вдали от замка, а мама, услышав мою жалобу, сказала только: «Значит, не играй с ним».

В тот момент я поняла, что никто мне не поможет.

А рыжий еще и подговорил дворовых мальчишек, детей других слуг. Теперь те, с кем я раньше изредка играла, перестали даже здороваться.

Однажды я плакала, умостившись между веток поваленного дерева, а лес вокруг тонул в сумраке и что-то кричал пронзительными птичьими голосами. Я впервые оказалась так далеко от дома. В замке праздновали летнюю межу: гости заняли большой зал, украшенный специально к их приезду, Лилия блистала талантами. Я целую неделю готовилась к празднику, помогала мастерить кукол для пальчикового спектакля, который мы, дети, готовили под руководством Илаи. Разучивала стихотворение.

Перед самым праздником я крутилась у зеркала в нарядном платье, любовалась отражением. В дверь постучали. Я подумала, что это няня, открыла – и увидела ненавистное лицо в рыжую крапинку, всклокоченный вихрь на голове… Все произошло так быстро: мальчишка противно хихикнул, дернул глубоким подносом, который держал в руках. Холод пополз по груди и животу, стало сыро, неуютно. Резко запахло рыбой.

Случившееся после я почти не запомнила. Лишь обрывками: оглушающий визг, клочок рыжих волос зажат в кулаке, челюсти свело.

Прибежавшие на шум родители и прислуга еле разняли нас. Я кричала, что ни в чем не виновата, что все это из-за платья, а мальчишка валялся на полу, хватался то за сердце, то за голову, скулил и стонал. Плакал, что просто проходил мимо, нес поднос на кухню, а я налетела, сбила с ног, облилась, да еще и его избила в отместку.

Меня наказали – не пустили на праздник. Зато моего мучителя не тронули, даже доктора ему вызвали: я якобы так сильно ударила его, что бедняжка даже встать не смог без посторонней помощи. А я сразу догадалась, что он врет.

Обида жгла. Через открытое окно комнаты лилась музыка, звучащая этажом ниже. В какой-то момент я не выдержала, бросилась вон из дома. Шла до самого конца парка, до границы, очерченной клумбой и невысоким забором, перелезть через который не составило труда. Дальше – заброшенная деревушка; раньше здесь жила прислуга – давно, еще до моего рождения и даже до рождения Рейнара. Во времена, когда слова членов семьи Алерт значили много и когда ни одна комната замка не пустовала. Потом мир изменился. Кто-то умер, кто-то уехал, прислугу сократили и переселили в опустевшее крыло. А деревня обветшала, поросла сорной травой; летом мы с Илаей собирали там малину и кислые яблочки.

Вскоре и деревня осталась за спиной, но я этого даже не заметила. Очнулась, лишь когда почувствовала боль в ногах. Посмотрела вокруг, испугалась: почти стемнело, а я не заметила. Родители наверняка будут ругаться, обнаружив мой побег из-под домашнего ареста…

На пути обратно из сумрака выступили очертания поваленного дерева. Пахло хвоей. Ноги болели, и я решила немного отдохнуть. Пролезла меж веток, умостилась на стволе. Веки вдруг показались слишком тяжелыми, и я закрыла глаза. Начала засыпать. Внезапно совсем рядом пронзительно закричала птица.

Я надолго запомнила ее крик: порой он эхом отдавался у меня в голове, врывался в сны. А тогда, в лесу, я дернулась, не удержала равновесия, упала в рыхлую листву.

Когда добралась до замка, было уже совсем темно. Замерзшая, я прокралась в комнату и заснула на полу, не хватило сил добраться до кровати.

На следующий день выяснилось, что никто не заметил моего побега. А еще через два дня в столовую, где мы завтракали, вбежала обезумевшая служанка, рассказала о лягушатах, которых мальчишки выпустили в проем для подносов с едой, и о крошечных детских телах на полу бабушкиной комнаты.

После многочисленных разбирательств и скандалов ряды слуг значительно поредели – кого-то рассчитали, но многие уволились сами. Среди исчезнувших были и кухарка со своим рыжим веснушчатым сыном.

Просыпалась тяжело: сон-воспоминание таял, и я изо всех сил старалась удержать его. Казалось, внутри него кроется подсказка, важная деталь, которую не замечала раньше.

– Не хочешь поделиться итогами вчерашнего разговора?

Я подхватилась с постели, резко развернулась. Сидевший на другой стороне шатра Диего смотрел хмуро, исподлобья; на его лице была написана мрачная обреченность. Хотя, может, мне только так показалось.

– Главный давно уже знает про твой дар. Я не смогла его переубедить.

Не отводя от меня взгляда, Диего поднялся. Я сжалась в комок, зажмурилась, ожидая удара. Но почувствовала лишь ласковое прикосновение к голове.

– Главный умен. Интересно, почему он решил расспрашивать тебя, а не меня? – Голос мужчины звучал спокойно, мягко.

– Не знаю. Но он обещал помочь. Главный отвезет нас к телу мертвого бога, когда ты будешь готов.

– Ты вот так прямо попросила его об этом?.. Впрочем, неважно. Я рад, что этот вопрос решен.

– Послушай! – Меня пронзила внезапная догадка. – Если Главный знал про дар, то почему ничего не сделал, когда ты убил других пустынников?

– Потому что он видел все собственными глазами, – Диего глубоко вздохнул. – Видел, как за одним чудовищем подтянулись остальные. Видел, как они окружили отряд. Убив нас, они бы выследили остальных; никто не вернулся бы в шатровый лагерь. Когда я дал огню волю, многие из отряда уже были ранены.

– Лжец! Почему же ты корчил из себя непонятно кого, почему заставил ненавидеть себя, считать чудовищем?! Зачем было выставлять все в таком свете?

– Потому что я и есть чудовище, Энрике! Потому что некоторых раненых все же можно было спасти, но их добил мой огонь. Потому что я не хотел, чтобы ты плакала обо мне. Потому что… Боги, как ты меня раздражаешь своим характером, своей покорностью! – Диего почти кричал. – Ты прямо как моя мать, которая сдалась, даже не попытавшись бороться. Каково мне было слышать, что тебя травили, а ты принимала это как должное? Каково было сейчас, после того как ты чуть… Я ведь хотел всего лишь вызвать в тебе злость. Ту, что позволяет отстаивать себя, выгрызать у этого мира свой кусочек счастья. Но неужели здесь нет ничего, за что ты хотела бы сражаться? Что было бы для тебя настолько ценно?

– Замолчи! Замолчи, замолчи, замолчи!

Его слова ударяли по самому больному, заставляли сердце кровоточить. Потому что они были правдой, той правдой, в которой я боялась себе признаться. Когда я стала такой? Безвольной, бесконечно несчастной, не способной удержать в руках то, что дорого? Когда окончательно поверила, что я «кукушонок»? Когда пропал без вести Рейнар? Когда Ричард выбирал Лилию вместо меня, а Алан неизменно отдалялся, завидев Аврору?

Я закрыла уши ладонями, но слова Диего продолжали звучать глубоко внутри, вызывая тошноту. Мысли толпились, вытесняя друг друга. Грудь будто сдавило, воздух кончился; я задыхалась, словно выкинутая на берег рыба.

Вспомнилось вдруг, с каким теплом Диего рассказывал о времени, проведенном с матерью на крыше. Оно было у него, это время, эти звезды, ласковые материнские руки.

Это все было и у меня. Дом и семья. Родители, которые заботились, чтобы я была сыта и здорова. Нянюшка, рассказывавшая лучшие истории на свете. Брат, подаривший мне имя, поддерживавший все мои игры. Одна сестра, цветы и музыка которой делали старый холодный замок гораздо уютнее. И другая, маленькая сестренка, научившая меня общаться без слов. Плакучая ива, вечера в дядиной гостиной, все разговоры с Ричардом и Аланом, все полученные мною и отправленные письма…

Это все была любовь. Незаметная, тихая, та, что легко обесценивается и воспринимается как должное, та, которая заглушается грустными событиями, обидами, недомолвками. Но которая никуда не исчезает, помогает пройти через боль и препятствия.

Медленно, очень медленно я отвела руки от лица. Поняла вдруг, что все в порядке. Я могу дышать. Глубоко, полной грудью, как, кажется, никогда раньше не умела. В голове было легко и звонко. Подняв на Диего глаза, я сказала:

– Давай поскорее завершим все дела здесь и попробуем вернуться домой.

Когда Диего ушел на охоту, я принялась собирать вещи. На кухнях меня не ждали, все еще считали больной. Сборы увлекали. Я представляла, что вот-вот отправлюсь в кругосветное путешествие или совершу восхождение на гору – например, на Большую Западную, с пиком Морн. Кто был в тех краях (кто-то из знакомых Авроры), говорил, что по вечерам пик становится багровым, словно он проткнул солнце и из раны хлынула кровь. Интересно, таким же багровым, как барханы и дюны проклятых земель?

За спиной раздался кашель, я обернулась и увидела Мель. Сколько она здесь простояла? Я так погрузилась в мысли, что и не заметила.

– Куда ты собираешься? – спросила она напряженно.

– Просто делаю уборку.

Мель покачала головой, но возражать не стала. Пробормотала только:

– Вот, я принесла тебе немного…

Еда была как раз кстати. Нет, не в дорогу: о припасах нужно будет позаботиться перед самым выездом, чтобы ничего не испортилось раньше времени. А вот я проголодалась.

Мясо оказалось сочным. Пока ели, Мель жаловалась на Га, рассказывала о Маа, которая никого из недавно умерших не встретила. Зато в гости наведалась тень человека, которого все позабыли: его знавала предшественница нынешней Маа. Кем при жизни был этот человек, женщина не уточнила.

– Я помогу тебе убирать, – сказала Мель, когда с едой было покончено.

– На сегодня все, – я быстро перевела тему. – Слушай, давно хотела спросить кое-что. Сколько лет Главному?

Женщина взглянула удивленно, а я чуть язык не прикусила: конечно, откуда ей знать, ведь пустынники годы не считают.

– То есть помнишь ли ты его юношей?

– Не знаю, – пробормотала Мель после короткого раздумья. – Он всегда одинаковый. Такой же, как и сейчас.

– Ну, Мель, этого быть не может. Главный вряд ли намного старше тебя.

– Я помню Ырка, он был юношей. Мой брат тоже, но он так и не стал взрослым. А Главный остался таким же.

Это бесполезно, мысленно воскликнула я. Впрочем, это же Мель, не удивлюсь, если память ее как сшитое из лоскутов покрывало. Должно было получиться изображение, но оно не вышло, обрывки скреплены не по порядку, некоторые и вовсе отсутствуют.

Это не ее вина, просто проклятые земли заставляют жить одним днем. Впрочем, все истории Мель, запутанные, непонятно когда случившиеся, казались однозначно правдивыми, притягивали.

Я решила оставить эту тему. Тем более что другой вопрос волновал куда больше:

– Как умерли те, кто побывал у тела мертвого бога?

– Зачем тебе знать?! – Голос женщины дрогнул. – Ты… ты снова хочешь к нему отправиться? Не смей! – Прочитав ответ по моим глазам, Мель бросилась к отобранным, сложенным стопкой вещам. Стала раскидывать их в разные стороны, рвать с остервенением. Затем она схватила меня за плечи, зашептала исступленно: – Один раз тебе повезло, но повезет ли во второй? Если нет, у тебя после все волосы вылезут, твои хорошие волосы. Кожа пойдет синяками и волдырями. Ну зачем тебе туда, если из вещей что нужно, я все достану, если вопрос какой, то лучше к Маа сходим…

Она прошлась по шатру, слегка раскачиваясь, нервно теребя край накидки. Затем на лице ее появилось упрямое выражение, губы сжались в тонкую полоску.

– Когда-то у меня был сын, и звали его Вольным. Он получил это имя, потому что мечтал выбраться из проклятых земель. Обещал мне и всем остальным, что однажды это обязательно случится. Так вот, на собрании охотников он вызвался вытащить из тела бога еще одного жука. Главный о нем рассказывал: стоит там, в самом нутре, но в одиночку с места не сдвинешь, и как открыть его – тоже непонятно. Я не пускала Вольного, но разве его удержишь? Тем более, думаю, он не только ради жука все это затеял… Главный тоже долго сопротивлялся, не пускал, но в конце сдался.

Мель запрокинула голову, словно вынырнула из воды. Перевела дыхание. Продолжила глухим, едва узнаваемым голосом:

– Они вместе ездили туда несколько вечеров кряду, сказали, жук почти поддался. И все время мальчик мой такой сильный, здоровый был. Я подумала, мертвый бог милует его, как милует Главного. Потом случилась буря, потом – сложные охоты, а после, спустя время… Волдыри, кровь из глаз. Все-таки наказал бог моего Вольного. Забрал себе.

– Мне жаль твоего сына. Он приходил в шатры мертвых?

– Да, четыре раза. Мы долго смотрели друг на друга, но Вольный молчал, – Мель всхлипнула. – Только не думай, что я плохая. Я знаю про Ловкого, какой он. Ему и впрямь не помешает отправиться к мертвому богу, отдать ему в руки свою судьбу. Но тебе туда снова идти не обязательно, во второй раз все может плохо кончиться. Мертвый бог жесток и нетерпелив.

– Все кончится хорошо, – я постаралась, чтобы мой голос звучал уверенно.

И он прозвучал. Странно, но в ту секунду я поняла, что не вру ни Мель, ни себе.

Следующим утром я проводила Диего до места сбора. Поцеловала в щеку, пожелала удачи. Долго смотрела вслед удаляющейся повозке, потом слепо побрела по улочкам. Ноги сами вывели меня к шатрам мертвых. При свете дня они казались совершенно обычными, только чуть-чуть меньше и проще остальных. Теней видно не было, они появлялись только под вечер, когда темнело, и свет жил мертвого бога становился видимым, просачивался сквозь тонкую ткань.

Но Маа слышала их голоса в любое время суток.

Шорох за спиной, невнятное, едва различимое бормотание: где-то рядом Маа вела разговор. Я обошла по кругу один из шатров и увидела ее, сидящую на коленях, с прижатыми к ткани руками. Слепые глаза смотрели прямо перед собой. Я хотела пройти мимо, но женщина шевельнулась.

– Иногда они спрашивают о тебе, – прошелестела она. – Говорят, среди нас есть девушка, знающая множество историй. «Сказочница» – так тебя называют. Не злись, что они иногда подслушивают.

– Что же, подслушивают не только мертвые.

– Говорят, ты в них не веришь, хотя своими глазами видела тени.

Я задумалась. Кивнула осторожно:

– За Стеной с мертвыми не общаются. Когда человек умирает, его ветка на дереве жизни засыхает. Богиня времени Орлия срезает ее и отдает брату: если Мал разломит, то скормит обломки огню. Если нет, Орлия украсит ветку лентой и поставит в вазу к другим несломавшимся.

– Где это волшебное дерево, спрашивают они?

Если подслушивали, то должны были уже знать. Ведь эту легенду я много раз пересказывала у огня, а еще часто вспоминала ее в разговорах с Диего.

– На самой высокой горе архипелага. Недалеко от чертогов Ларсиса, брата вашего мертвого бога.

Голос Маа вдруг изменился, она выкрикнула что-то неразличимое птичьим голосом. Потом тонко взвизгнула, словно ребенок, которому прищемили палец. Затем сказала:

– Ты была там?

– На склоне горы? Нет, но хотела бы. Ходят слухи, в тех краях и правда растет огромное дерево, чей ствол не обнять руками, а крону не охватить взглядом. А если заблудишься, набредешь на руины замка. Местные верят, что в мире-без-времени, где живут боги, все наоборот: дерево упало и постепенно сохнет от макушки к корням. А замок стоит, в нем Ларсис держит пленницу Эйле.

Маа пару секунд сидела неподвижно, затем ответила свистящим шепотом:

– Наш господин говорит, что нет дерева.

Мне стало не по себе. Пришло ощущение нереальности происходящего. Словно проснувшись сегодня утром, я угодила в другой сон.

– А что тогда есть?

Маа промолчала. Странное ощущение усилилось, и я решила уйти: а то, не ровен час, сойду с ума. Но едва я отвернулась, раздался голос, не похожий на женский:

– Господин хотел забрать себе девочку, рассказывающую истории, как только та пришла к нему. Он любит потерявшихся и смелых. Но девочка попросила почти невозможное, теперь просит еще кое-что, трудновыполнимое. А таким, как она, не отказывают.

– Что это значит?

У мертвого бога я спрашивала о брате. И вскоре увидела сон, который посчитала ответом. Что еще я просила? И почему таким, как я, не отказывают?

Маа замахала руками, словно отгоняя мух.

– Так ты хочешь уйти? Наш господин говорит, с той стороны тебя держат за руку, и эта связь крепче, чем сама Стена. Он согласен отпустить тебя, если только… если…

– Что если? – Сердце пропустило удар.

Маа затрясла головой, зашептала беспорядочно: «Тише, я никак не различу, что вы говорите. Ничего не понимаю, гул сплошной».

Ощущение неправильности стало невыносимым. Кажется, еще секунда, и голоса мертвых хлынут в меня. Чтобы избежать этого, я быстро попрощалась и пошла прочь. Через несколько шагов сорвалась на бег; ноги сами вывели меня к шатру Мель. Хоть бы она не оказалась на общих кухнях! Нет, рано еще, охотники только-только уехали, до начала работ еще есть время.

Я не успела отодвинуть полог и проникнуть внутрь. Услышала голоса. Один принадлежал Мель, а другой…

– Я не собираюсь их останавливать. И тебе не советую, – голос Главного внушал страх. – Ты слишком прониклась, а ведь я предупреждал. Эта девчонка, Сказочница, обладает силой, которая в любой момент может стать очень опасной. Хорошо, что она сама этого не осознает.

Какая еще сила? Я вошла в шатер с твердым намерением выяснить, что такого важного я не знаю о себе. Я, обычная девушка, в которой уже умерли последние крохи дара. Но я не успела и слова сказать: Главный стремительно приблизился. Миг – и я не понимаю, стою ли все еще на ногах или болтаюсь в воздухе.

– Ты обещал не трогать ее, а сам… – вскрикивает Мель.

Главный вышвыривает меня из шатра. Падаю в красный песок; Мель подбегает, тянет меня за руку, помогает подняться. Вместе мы уходим.

В нашем с Диего шатре невыносимо душно. «Это потому, что у тебя снова жар», – объясняет Мель, кладет смоченную в воде тряпку мне на лоб.

Я хочу спросить о том, что только что услышала, но Мель легонько дотрагивается до моих губ, и они немеют. Я сиплю, хриплю, кашляю, но не могу выдавить ни слова. Мель произносит с мягкой улыбкой:

– Я люблю тебя. Ты дочь, которой у меня никогда не было, но которую очень хотелось иметь. Понимаешь теперь, почему я так боюсь тебя потерять? А теперь спи, Сказочница.

Прохладная ладонь ложится мне на глаза.

…Мне приснилось поваленное дерево. Оно было в огне, потрескивали сухие ветки, а еще свежие листья скручивались, чернели и превращались в пепел. Я повернулась и увидела богиню Орлию. Она плакала, крепко сжимая ножницы, которые ей больше не понадобятся.

До моего слуха донеслись протяжные стоны, надрывные, глухие. Так плачут больные дети, которым остается жить несколько дней. Так стонут старики, которым страшно умирать. Голоса исходили от объятых пламенем веток.

Сухие сгорали молча, их было не жаль, они бы все равно оказались в огне, если бы разломились. А вот новые побеги, цветущие, юные…

Недолго думая, я ринулась к стволу, чтобы сбить огонь хотя бы с некоторых веток. Руки обожгло так, что я закричала. Кто-то перехватил меня поперек туловища и потащил прочь.

– Проснись! Слышишь, давай же! – Хлесткий удар по щеке.

Я открыла глаза и увидела едва тронутое закатом небо. Попыталась сесть, руки отозвались резкой болью. Мель рывком подняла меня, подхватила, удерживая.

– Ты в порядке?

Несколько секунд я смотрела в ее лицо. Затем внимание привлекло что-то за спиной Мель.

Огненное зарево.

Горели шатры. Не только мой: целый ряд был объят пламенем, вверх поднимался черный дым. Кто-то закричал вдалеке. Кажется, от боли. Вскоре крик повторился, к нему присоединились другие голоса. Кто-то захрипел совсем близко, и я вздрогнула, словно очнувшись.

– Надо найти Диего.

– Нет, это опасно, – пальцы Мель впились в предплечье. – Давай уйдем подальше, мужчины сами разберутся. Они все знают и умеют, ведь у нас уже случались пожары.

Множество шатров были охвачены огнем, с каждой секундой дым распространялся, становился гуще. Мужчины уже должны были вернуться с охоты. Вывернувшись из рук Мель, я побежала к площади, где мы обычно собирались в вечерний круг. Где мог находиться Диего? Причастен ли он к пожару? Хотелось бы верить, что нет. Но надежды слишком мало, в глубине души я понимала, что, скорее всего, это его рук дело.

Чем глубже в шатровое поселение, тем сложнее было дышать. Едкий дым пек глаза, мне приходилось останавливаться, поправлять съехавшую с лица ткань, протирать глаза. Центральная улица была полна пустынников, люди пытались спасти из огня хоть какие-то вещи, некоторые старались сложить нетронутые огнем шатры.

Я свернула на боковую улочку, где дыма было меньше – короткий путь к площади. Несколько десятков шагов, и я на месте. Впереди, в просвете между шатрами, я увидела человека в огне. Он не метался, не катался по земле, чтобы сбить пламя. Шел медленно, а за ним тянулась колея черного обожженного песка.

Я бросилась вперед, но была сбита с ног. Кто-то навалился сверху, перехватил руки, вжал голову в песок так, что я стала задыхаться.

– Останься со мной, пожалуйста, – прохрипела Мель.

Я стала барахтаться, пытаясь освободиться. Но женщина схватила мою руку и вцепилась ногтями в обожженную кожу. Я взвыла от боли. Почувствовала, будто повисла на тонкой паутинке, которая вот-вот порвется под моим весом, а внизу – пропасть.

Едва удалось удержать ускользающее сознание. От дыхания Мель в ухе стало влажно.

– У меня больше нет сына. Я не хочу потерять еще и тебя!

На секунду хватка ослабла.

Я собрала последние силы, вывернула ногу под немыслимым углом, ударила. Не выбирая, куда придется. Женщина всхлипнула и обмякла. Я выползла из-под нее, кое-как поднялась на ноги, бросилась к Диего.

Первым, что я увидела, когда выбежала на площадь, были черные обугленные тела, над которыми вился дым. Упасть бы на колени, выплеснуть содержимое желудка, но рвать нечем, я не помнила, когда ела в последний раз.

Площадь заволокло дымом. Дышать получалось через раз, кожа вдруг показалась лишней, стала мешать. Картина перед моими глазами разбилась на фрагменты, я попыталась ухватиться за спасительную мысль: может, опять сон?

Обугленное тело. Чернеющий остов шатра. Человек в огне – мечущийся, воющий, катающийся по земле. Я едва успела отскочить.

И другая фигура – сильная, высокая. Прямая осанка, расправленные плечи, искры из раскрытых ладоней.

– Диего, – кричу я, но голос тонет в шуме. Лица в пламени не видно, но мне кажется, Диего услышал. – Подними руку, если ты меня понимаешь.

Миг – справа опаляет щеку, вспыхивает рукав, но я успеваю сбить пламя. Совсем рядом, чуть ли не под ногами – черная борозда, красный песок спекся, точно комки крови. А мне кричать захотелось от облегчения, ведь Диего поднял руку.

– Следуй за мной. Осторожнее.

Спина мокрая от пота, сзади идет жар, будто от огромной печки. Я увожу Диего дальше от шатров, мы огибаем поселение по широкой дуге.

Вскоре впереди становится различимым наш маяк – самый большой шатер, шатер Главного, а рядом с ним чернеет жук-повозка.

– Ты умеешь им управлять? – спросила я как-то раз у Диего.

– Я понимаю, как примерно устроен этот механизм, но ни разу не управлял. Главный никому этого не разрешает. – Видя, что я совсем приуныла, мужчина подмигнул: – Зато я умею открывать дверь.

Мы почти добрались, когда навстречу нам, наперерез, вышли четверо: Правая Рука, Сивый, Йолли и Ясви. У троих ножи, а у последнего – маленькие лезвия на веревочках. Диего рассказывал, это одно из самых опасных орудий пустынников. Оно позволяет не приближаться к жертве вплотную, не рисковать лишний раз, зато бьет смертельно.

– Сказочница, в сторону, – сипит Сивый. Тот, кто дал ему однажды имя, перепутал слова, и человек с вечно осипшим голосом получил конскую кличку.

– Нет. Пропустите нас, и мы уберемся отсюда. Больше никто не пострадает.

Короткое движение руки Ясви, свист разрезаемого лезвием воздуха – сбоку, совсем близко. Кажется, почти касаясь виска. Я обернулась: Диего был в порядке, успел уклониться.

Лица пустынников скривились от злости.

В следующую секунду мне и правда пришлось отпрыгнуть в сторону: жар хлынул волной. Диего вытянул руку, и от кончиков пальцев потянулась огненная нить. Она становилась толще с каждой секундой. Миг, я не успела моргнуть, как раздался истошный крик. Нить разветвлялась, образовывая сеть.

Правая Рука скрючился, упал на песок. Йолли попробовал вырваться, но отступил, зажимая плечо.

– Окружи их, только не убивай. Пожалуйста, – попросила я Диего.

– Будьте вы прокляты, – сплюнул Ясви.

– Сможешь удержать сеть до тех пор, пока мы не сядем в повозку?

Объятый огнем Диего качнул головой. Мы стали медленно обходить пленников огненной сети, шаг за шагом приближаясь к повозке. Издали мне казалось, что вход закрыт, но подойдя почти вплотную, увидела, что пластина-дверь чуть сдвинута. Проем казался узким, но не настолько, чтобы не впустить внутрь двоих.

Я старалась держать пустынников в поле зрения, следила за тем, чтобы сеть оставалась неподвижной, никого не ранила. Мужчины сгрудились вокруг тела Правой Руки, пытались привести его в чувство. Я не хотела вспоминать, но в голову почему-то лезли мелкие подробности, факты – все, что я знала о каждом из этих людей.

Например, о пустом рукаве Правой Руки. Сперва я думала, что это изощренное издевательство – назвать человека в честь части тела, которой у него нет. А Мель, смеясь, пояснила: «Руку он потерял, защитив свою семью от чудовища. Сунул нож в раскрытую пасть, в самое нёбо: как тут от зубов увернешься?»

Кажется, сеть истончалась, огонь больше не казался таким яростным… Я повернулась к Диего и с облегчением выдохнула, встретив его взгляд. Обычный, спокойный. Ресницы, волосы – все на месте, только лицо слишком красное, обгоревшее. И искры из пальцев, в волосах, вдоль по рукам и ногам. Черные налипшие комья сгоревшей одежды.

Мы почти добрались.

Внезапно жук поднялся на ножки, побрел, ускоряясь с каждой секундой. Я вскрикнула от неожиданности и бессилия, побежала. Вот он, проем, кажется, совсем рядом – но так высоко от земли. Добежать, забраться внутрь вполне возможно; провожая Диего, я иногда видела, как ловко это проделывали опоздавшие…

Потонувший в сумерках, плохо освещенный вокзал. Платформа слишком низкая, неудобная. Проводник ругается под нос, доставая ступеньки, крепит их трясущимися пальцами. Думает, наверное: «Вот на кой этой леди понадобилось гулять среди ночи. Воздухом подышать, понимаешь ли, захотела – так открыла бы окошко!»

– Готово. Стоянка десять минут.

Проводник помогает спуститься, я благодарю. Выхожу из вагона и будто опускаюсь в холодную ванну, нет, скорее, в колодец: воздух влажный, словно липнет к коже, а дыхание превращается в пар. Из-за того, что платформа очень низкая, на поезд смотришь, задрав голову. И кажется, что он нависает черной громадой. Такая темнота пугает: неужели все спят? Почему ни одно окошко не светится? «Это все нервы, – убеждаю себя. – Стена, вдоль которой мы ехали. Новый дом, неведомый дядя, чужие люди…»

Вспышки – мгновения из прошлого – в последнее время появлялись внезапно, и часто не вовремя. Они были яркими – до ощущения ползущего по коже холода – и пронзительно-точными, до мельчайших деталей. А порой я и вовсе вспоминала то, чего, кажется, не было. Я списывала это на затяжную болезнь или на последствия дядиного яда.

Я постаралась ускориться. Если добежим, заберемся внутрь, придется иметь дело с тем, кто управляет повозкой. Словно в подтверждение моих мыслей в проеме показалось лицо Главного.

– Остановитесь! Вы же обещали! – закричала я что было сил. На секунду показалось, что голос потонул в лязге механизма, но пустынник ответил:

– Я хотел помочь соратнику, но не твари, в которую он обратился.

– Он еще не стал чудовищем. Посмотрите же, он смог унять огонь.

Короткий взгляд поверх моей головы, мелькнувшая злость на скуластом, испещренном шрамами и рытвинами лице. Наконец Главный медленно кивнул, так, словно кто-то заставил его это сделать. Прорычал:

– Будь проклят тот день, когда ты попала сюда, Сказочница.

Рывок, ноги теряют опору, на пару секунд я зависаю в воздухе, а потом подсвеченная синевой жил темнота накрывает меня, вбирает. Я обрушиваюсь на пол, вскрикиваю от боли в обожженных руках. Глаза быстро привыкают к сумраку, к синеве, к слепяще-яркому пятну проема.

Я вижу, как Главный бросается наружу, черная фигура растворяется в ярком свете. Ползу к выходу посмотреть, не обманет ли, поможет – и облегченно выдыхаю, когда в повозке появляется Диего. Шарит руками по полу, хватается за стены проема, за край отстающей пластины. Поскальзывается, заваливается назад – но Главный не дает ему упасть, буквально впихивает внутрь.

Пол под Диего плавится, шипит, от тела исходит жар, – я даже представить не могу, каково сейчас Главному, во что обратились его большие ладони. Пустынник забирается следом, его движения скупые, уверенные. Держась за стены, проходит к рычагам, налегает на один из них, сдвигает. Лязгнув, пластина опускается, отрезая вид на красный песок.

Главный медленно поворачивается, смеется страшно, булькающим смехом:

– Радуйтесь, детки… Будет вам и мертвый бог, и все остальное.

И валится на пол, лицом вниз. Переглянувшись, мы с Диего бросаемся к нему.

– Переверни на спину. Сможешь? Я обожгу его, если дотронусь, – Диего старается говорить спокойно, но его всего трясет, голос срывается, в воздухе рядом с ним вспыхивают и быстро гаснут искры.

Я киваю, но тут же отдергиваю руки, ощутив липкую влагу.

– Диего, он ранен!

Я разрываю на Главном одежду, оголяю спину. Кожа пустынника шероховатая, покрытая шрамами. Под правой лопаткой рана, из нее выглядывает лезвие Ясви.

– Я больше не смог удерживать сеть, когда оказался в повозке. А они, видно, не поняли, на кого нацелились. Лучше бы… Лучше бы это был я, – Диего закрывает лицо руками, яростно трет, затем запускает пальцы в волосы и тянет, чуть ли не вырывая с корнем. Увидев, что я плачу, он добавляет чуть спокойнее: – Попробуй… Попробуй достать лезвие. Аккуратно, береги пальцы.

Кровь течет по рукам, приходится бороться с подступающей тошнотой. Наконец лезвие поддается, с глухим звуком падает на пол, потянув за собой остатки веревки, к которой было примотано.

Веревка.

Страшное подозрение заставило меня забыть о тошноте. Пальцы погрузились в липкую мякоть, с трудом нащупали остатки раскисшей веревки, потянули.

– Диего, тут еще одно лезвие, и глубоко. Вероятно, где-то и третье засело. Что делать?

– Если достанем, он истечет кровью в два раза быстрее.

– А как-нибудь… облегчить его боль мы можем?

– Расскажи одну из своих сказок.

Я внимательно посмотрела на Диего. Он был серьезен.

Я кое-как перевернула Главного на спину, положила тяжелую голову себе на колени. Через несколько минут он пришел в себя. Дышал шумно, со свистом, и смотрел-смотрел-смотрел на меня, не отрываясь. Нестерпимо хотелось отвернуться, но я не могла себе этого позволить. Начала рассказывать сказку, как посоветовал Диего, надеясь, что она чуть-чуть отвлечет от боли.

В далекой земле, где солнце встает на западе, а садится на востоке, жил король, и было у него два сына. Старшего звали Фидель. Боги наградили его даром видеть правду, под каким бы обличьем она ни скрывалась. Фидель ведал судами и тюрьмами, выносил приговоры. Люди не любили его: за жесткость и за то, что в темницах порой не оставалось свободных мест.

Младшему сыну короля, Сальву, боги подарили умение исцелять. Еще при жизни про него начали складывать легенды: говорили, будто травы, из которых он готовит настойки, привезли из далекой-далекой страны, жители которой вечно молоды и прекрасны. Чтобы добраться до нее, нужно плыть на юг сорок дней и сорок ночей, пересечь полосу смерти – место, где водоворот тянет на дно корабли. Кожа живущих в той стране темная как ночь, а глаза синие как небо; мужчины бреют головы наголо, а женщины плетут мелкие косы… Именно эти люди научили Сальва прогонять смерть от людских домов, даже если она уже постучала, занесла костлявую ногу через порог.

От года к году Сальв без устали объезжал королевство, лечил слепых, глухих, хромых, раздавал лекарства и обереги. Однажды рассерженный Фидель сказал брату:

– Ты лечишь всех подряд, без разбору. Людей стало слишком много, и умирают они не своей смертью, не от болезней, не от врожденных пороков и даже не от старости. Города и селения переполнены, окраины кишат ворами и душегубами, а дороги – разбойниками. Прекрати объезды, пусть время течет по собственному руслу.

Лишь посмеялся Сальв:

– Ты злишься, потому что хочешь забрать у меня их любовь. Но не послушаю я тебя, брат, покуда жителям нашей земли будет нужна моя помощь.

– Посмотри: дети больше не умирают, а семьи не могут прокормить столько голодных ртов. Лишние, не нужные даже своим родителям, они оказываются на улице, сбиваются в стаи, промышляют грабежом и разбоем.

– Это уже не моя работа. Поговори с отцом.

Фидель покачал головой: отец был немощен, упрям и любил младшего сына больше жизни. Когда Сальв говорил, король слушал его, словно чарующую песню, боялся прервать шумным старческим дыханием. Нет, не поймет и не примет он правды Фиделя.

– Тогда я буду казнить за малейшие проступки. Даже если это будет кража корки хлеба.

– Так меня еще больше полюбят, а тебя проклянут на века.

Увидел Фидель, что брат его глуп и ни о ком, кроме себя, не заботится. Промолчал, ушел к себе, а на следующее утро по его приказу слуги доставили связанного Сальва в здание суда.

– Я предупреждал, что буду наказывать за малейшие проступки. И первым, кого я казню, будешь ты. Тем более проступок твой не так уж мал: ты не протестовал против задуманной казни сотен невинных.

Он ждал от Сальва нужных слов, но брат лишь рыдал как младенец, просил не убивать его, обещал исполнить все, что Фидель пожелает. И Фидель пожелал:

– Уезжай из королевства. Со своим даром ты будешь нужным везде, куда бы ни привела тебя дорога. Завтра попрощаешься с отцом, скажешь, что отправляешься в очередной объезд. А позже, когда пересечешь границу, я сообщу Его Величеству, что в пути тебя постигло несчастье.

Он смотрел вослед брату, когда тот уезжал – с остриженной головой, в одежде странника, с котомкой за плечами. Хоронил отца – сердце старика не выдержало, когда тот узнал о гибели младшего сына. В урну с прахом опустили соколиное перо.

Фидель пил ложь на коронации – подданные славили нового короля, но слова их были полны сладкого яда. А после и смерть окончательно вернулась на земли. Голодная и рассерженная, она собрала жатву в тройном размере, забрала самых красивых и сильных.

Однажды Фидель увидел ее и у своего порога, узнал по узловатым рукам, по тонким паучьим пальцам. И вдруг вспомнил, что давным-давно, еще в детстве, уже с ней встречался.

– Как ты вырос, мой дорогой мальчик. Постарел, опротивел. А в десять лет ты был нежным, стройным, с ямочками на щеках, – о, как я хотела забрать тебя тогда, мой милый. Но тот, другой, твой братец, не давал. Но теперь, теперь-то я до тебя добралась. Увы, перезревший плод горек. Тогда я подарила бы тебе легкий, славный конец, но теперь ты будешь умирать долго, таять и тлеть, пока совсем не пропадешь.

– Холодно, – протянул вдруг Главный, тонко и жалобно, словно ребенок. Я осеклась. Мы с Диего переглянулись.

– Потерпите, скоро пройдет.

Рваные вдохи-выдохи, свистящий шепот:

– А что там было дальше в твоей сказке? – На губах Главного выступила кровь. Я аккуратно стерла ее рукавом.

– Смерть вскоре забрала Фиделя. Его тело сожгли без всяких торжеств, свеч и молитв. В урну положили перо стервятника и поставили на пол королевской усыпальницы. Если разобьется – не жалко. А королем стал Йалан, племянник старого короля.

– Глупости все, – Главный закашлялся. – Я узнаю, как было на самом деле. Отведите меня к ней. Я обниму ее и попрошу рассказать – она, наверное, помнит. Надеюсь, не забыла.

Главный сильно дернулся, а после затих. Я провела рукой над его лицом и не ощутила дыхания.

– О чем он говорил? – спросил Диего растерянно. – Предсмертный бред?

– Нет. Он говорил о реке. Я не раз видела, как Главный общался с ней, словно с человеком.

Диего долго возился, прежде чем смог остановить и посадить жука, открыть проем. Рычаги двигались со скрипом, мужчине приходилось налегать на них всем телом. Хлынувшее внутрь солнце осветило мои измазанные в крови руки и одежду, а еще бледное лицо мертвеца.

Слава богам, до реки было рукой подать.

Мы взяли Главного за руки и за ноги и потащили. Было тяжело, пот заливал глаза. Наконец теплая вода лизнула ноги. Мы зашли поглубже и положили Главного лицом вниз.

– Чтобы девочка – богиня реки – узнала ваше лицо, – объяснила я мертвецу. Попрощалась.

Медленное течение подхватило тело, поволокло прочь. Мы с Диего выбрались на берег, сели, стараясь отдышаться. Я обняла себя руками за плечи.

– Как думаешь, они встретятся там, в конце? Мне бы очень этого хотелось.

Диего кивнул.

Вдалеке к небу поднимался густой темный дым. До конца жизни я буду его помнить.

– Я не хотел всего этого… Все произошло случайно. После охоты пустынники решили пошутить, – голос Диего был глухим, безжизненным. – Главный задержался, сказал, что вернется своим ходом. Мы уже добрались до поселка, когда все произошло. Они набросили на меня мешок, крепко связали. Вывели из повозки, заставили прямо так добираться до площади, улюлюкали и смеялись. Я долго держался, но в какой-то миг вдруг…

Диего замолчал, сглотнув. Я решила дать ему время.

Жестокие игры были обычным делом среди охотников. Порой отбирали друг у друга вещи, прятали в укромных местах. Завязывали человеку глаза и кидали в него предметы. Диего же всегда держался в стороне. Но в этот день все сложилось иначе.

– Не знаю, как это случилось, но я вдруг оказался в доме своего отца. Секунду назад брел по песку с мешком на голове – и внезапно очутился в душной маленькой комнате. Помнишь, я рассказывал: отец часто запирал меня в кладовке. Оставлял одного в темноте на долгие часы, – Диего сцепил пальцы, судорожно вздохнул. Я мягко похлопала его по спине. Чуть успокоившись, мужчина продолжил: – Так он наказывал меня за слабость. За то, что я не мог отбиться от толпы уличных мальчишек. Позже я узнал, что именно отец приказывал им задирать меня, устраивать драки. За малейшие промахи в учебе, непослушание, робость. Я часами стучал в запертую дверь, бился об нее, надеясь открыть. Но дверь не поддавалась, и никто по ту сторону не отвечал. Знаешь, в детстве самая большая мечта моя была – разнести дверь в щепки, спалить ее. Уничтожить, чтобы и следа не осталось. Теперь, оказавшись вдруг в той кладовке, я так разозлился, что с пальцев посыпались искры. Так все и случилось. Я сжигал все вокруг, но до последнего не понимал, где на самом деле нахожусь.

От мужчины пахло гарью, потом и чем-то еще, едва уловимым.

– Как ты справился с тем состоянием?

– Услышал твой голос. А после стал различать, что происходит вокруг. Но огонь не сразу получилось унять. И теперь… Кто я теперь? Убийца? Никчемный человек, который губит все, к чему прикасается. В итоге все те ужасные слова, которые говорил обо мне отец, оказались правдивы. Лучше бы я, мертвый, плыл сейчас по реке… А еще лучше… Лучше бы я погиб до того, как попасть сюда.

– Нет! – перебила я, но больше ничего не смогла произнести. Лишь осторожно обняла Диего.

До тела мертвого бога мы добрались вечером. Странно, но в прошлый раз дорога не заняла столько времени. Наверняка Главный знал кратчайший путь.

Едва мы приблизились, моя кожа покрылась мурашками, виски болезненно сдавило. Я запрокинула голову, осматривая груду останков, возвышающуюся над песком. Синие жилы, осколки полых костей с металлическим отблеском, обрывки странной материи – возможно, кожи. Множество оттенков, от светло-розового до бурого. Ни за что не поверить, что все это когда-то было заключено в определенную форму.

Диего впервые оказался рядом с телом мертвого бога. Он побледнел, стал крепко сжимать кулаки и тут же расслаблять ладони.

– Немеют, да? Знаю. У меня так же, – что и говорить, я сама чувствовала себя странно. В прошлый раз Главный не позволил настолько приблизиться к богу. – Ну, где ты видел людей?

– С другой стороны. Там была чернота – наверное, проем.

– Давай поищем.

Шаги давались тяжело, перед глазами все расплывалось, к горлу подступала тошнота. «Это от усталости, от голода. От того, что мы сегодня пережили». Я цеплялась за эту мысль и гнала прочь другую: «Мертвый бог разозлился, он отомстит, уничтожит».

Когда первый холод коснулся кожи, мы наконец увидели проем. От облегчения в мыслях чуть прояснилось, сердце выровняло ритм. Взявшись за руки, мы с Диего сделали шаг в темноту. Когда глаза привыкли, стал различим слабый свет жил. Спертый воздух пах кисло. Под ногами чавкало, хрустело: казалось, я и впрямь ступаю по раздавленным внутренностям. Но бог погиб тысячелетия назад, а значит, эта сырость – от близости реки.

После, как мне показалось, часа бесцельных блужданий мы набрели на узкий проход. Диего зажег огонек на ладони: проступил низкий свод с уродливыми наростами, уходящая в темноту цепочка красных луж.

– Попробуем?.. – неуверенно предложил Диего.

Пожав плечами, я согласилась.

Едва мы вошли под свод, огонек погас, темнота набросилась, поглотила, вобрала меня в себя. Вспомнилась вдруг история, которую однажды рассказывал Рейнар – про огромную рыбину, глотающую корабли.

– Диего! – Я с ужасом осознала, что он больше не держит меня за руку. – Диего!

Ответа не было. Ноги подкосились от слабости и страха; я упала прямо в лужу. Одежда намокла, по телу прокатилась дрожь.

– Энрике! – вдруг раздался голос. Женский. Смутно знакомый. – Ты снова плачешь? Ах, что за капризная девчонка!

Чьи-то бережные руки подхватывают мое неожиданно маленькое тело. Чьи-то голубые глаза смотрят с непередаваемой нежностю. Кто-то убаюкивает меня, поет мне колыбельную. Шепчет в паузах между куплетами: «Спи, моя милая, моя хорошая».

Спать действительно очень хочется, но я упрямо держу глаза открытыми. «Спи!» – настойчивее повторяет женщина. Я сжимаю кулаки, внутренне собираюсь и прогоняю сон из своей головы: представляю его шляпкой, которую ветер срывает и уносит далеко-далеко.

На красивом лице женщины появляется испуганное выражение. Она шепчет, глотая слова: «Значит, это правда, я не ошиблась… Бедная моя девочка. Но я помогу, я постараюсь прожить дольше отпущенного срока, чтобы снять с тебя хоть на время эту ношу».

Потом то ли я и правда засыпаю, то ли куда-то лечу, да так быстро, что начинает укачивать. От скорости мир перед глазами смазывается в пестрый водоворот. Иногда на поверхность выплывают какие-то моменты из жизни, лица, слова, записанные на бумагу, – я не успеваю приглядеться, узнать, понять. А где-то далеко, на границе слышимости, жалобно кричит птица.

– Энрике! Энрике!

Вместо того чтобы затянуть, водоворот выталкивает меня на поверхность, со всей силы швыряет на камни. Я лишь успеваю подумать, что все кончено; секунда, и я разобьюсь.

– Энрике! Энрике!

Спине больно, боль стреляет по рукам, едва получается согнуть-разогнуть пальцы. Но в остальном я, кажется, в порядке.

– Энрике!

Темнота уже не кажется густой, сплошной. Я вижу, как Диего мечется в ней, натыкаясь на стены. Падает и тут же поднимается, продолжает звать меня. Собственное имя катится по тоннелю, бьется о стены и отскакивает – теперь почему-то звуча голосами Лилии, родителей, Фернвальда, Алана… И всех остальных, кого я когда-либо встречала в своей жизни.

– Диего? – Мой голос, отражаясь от стен, тоже искажается, становится чужим.

Мужчина замирает. Шепчет:

– Отец?..

– Да нет же! – повторяю, едва не плача. – Это я, Энрике.

– Энрике, – мягко повторяет Диего и в два шага оказывается рядом.

Нащупывает мою руку, сжимает – горячо и больно, но я терплю.

Мы покидаем страшный проход.

Едва мы пришли в себя, я спросила:

– Слушай, ты рассказывал, что видел людей у Стены. Может, пойдем туда?

– Тут мы хотя бы как-то ориентируемся. Боги знают, сколько времени придется тащиться вдоль Стены, чтобы обнаружить хоть какую-то зацепку. Да и места те кишат чудовищами. А еще у нас нет еды. Слушай, а вообще-то здесь не так уж плохо, если не заходить в тоннели, – сказал Диего притворно бодрым тоном. – Переждем здесь какое-то время. Я буду охотиться в окрестностях, приносить еду.

– Воспламеняться время от времени, – не сдержалась я.

– А ты иногда жестокая.

– Неужели забыл, как издевался надо мной? А еще… – я осеклась. Незачем теперь вспоминать обиды. Я и так держалась за них слишком долго, чуть ли не всю жизнь. Отгораживалась ими, словно под одеялом пряталась. Из-за этого пропускала и упускала много важного.

Мы долго молчали, двигались почти наугад. Обнаружили еще несколько сужающихся отростков, но сунуться в них не решились. Но у одного прохода Диего все же остановился. Сказал с тяжелым вздохом:

– Думаю, если где-то и есть способ выбраться, то только в конце одного из этих тоннелей. Будь он на виду, пустынники давно бы воспользовались… Нам надо попробовать прорваться, – заметив мое смятение, он добавил: – Нам все равно некуда возвращаться, никто нас уже не примет. В таком случае смерть – вопрос времени. А еще, несмотря ни на что, я все-таки верю своим глазам, ощущениям. Точно знаю, что видел людей.

– Хорошо, хорошо, – я нервно перебила, а потом закричала что есть силы: – Эй, мертвый бог! Мне передали, будто ты согласен отпустить меня. Так отпусти!

Не успело эхо от моих слов затихнуть, я ринулась в проход, стремительно увлекая за собой Диего. Боялась, что передумаю, если замедлюсь хоть на секунду.

Нет ни пола, ни стен, ни потолка, вокруг дымчато-красное марево – такое однажды накрыло поселение пустынников. Я иду по нему босая, ноги вязнут. Мне холодно, и я крепче сжимаю чужую руку, теплую, даже горячую. Шепчу имя. Ничего не происходит. Шепчу снова и снова, как заклинание.

Я радуюсь, когда тот, кого я зову, делает шаг навстречу из тумана. И в следующую секунду замираю от страха: кого тогда я держу за руку? Поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с безумными глазами Лилии. Рябь ползет по ее лицу, миг – и от скулы к подбородку тянется шрам, а губы Главного кривятся в ухмылке. Потом губы полнеют, наливаются чувственностью, блестят кровянистой слюной в уголках. Мель смотрит так, словно вот-вот заплачет.

Я пытаюсь вырваться, но руку держат крепко, тянут на себя. Упираюсь, но стопы скользят. Лишь бы не упасть…

– Энрике, – говорит Га голосом Диего. А другой Диего – тот, что стоит напротив, – рассыпается на осколки. Я теряю равновесие и падаю в распахнутые объятия многоликого чудовища.

Когда я открыла глаза, марева уже не было. Тепло разливалось по телу, родное, близкое. Диего рвано выдохнул.

– Ты тоже что-то видел? Что?

– Я… не понял. Земля в трещинах, два солнца. Одно большое, красное, очень низкое. На него не больно смотреть. Я шел куда-то, и за мной тянулась тень. Вытянутая, словно змея, без очертаний. Не моя.

– А второе солнце?

– Второе? – Диего сжал пальцами виски. Словно начал забывать, что видел и о чем рассказывал. – Оно… мелькало. То вспыхивало, то гасло. И когда вспыхивало, слепило глаза. Хотелось пить, но я никак не мог найти воду.

– Главное, что ты здесь. А дальше…

Дальше оказалось некуда: прямо перед нами был тупик. Неровная стена, оплетенная венами, едва светящимися и погасшими. Мне стало обидно до слез. Вроде бы пока ничего плохого не произошло, мы живы, есть еще несколько тоннелей, где, вполне возможно… Но обнадежить себя не получалось.

Диего вдруг напрягся, отпустил мою руку. Зажег огонь.

– Смотри.

Я не поняла, куда смотреть. Диего указал на утопающий в темноте угол. Мы приблизились. Из стены, покрытые влажной слизью, торчали отростки. Похожие были и в жуке-повозке.

– Ты думаешь…

Диего кивнул, попросил отойти подальше. Выбрал один из отростков, потянул. Потянул за другой. Раздавшийся скрежет оглушил. Пронесся по тоннелю и продолжил звучать в ушах после того, как стих. Вспышка! В помещение хлынул белый туман.

– Не дыши! – крикнул Диего, я задержала дыхание.

Туман нес сырость, лип к коже, заливал глаза и уши. Когда воздух кончился, я услышала голос.

«Ну что же ты, милая, – говорил Фернвальд. Я не видела его, но отчего-то знала: дядя сидит, опершись подбородком о затянутую в перчатку руку, легонько качает головой. Это было так странно: видеть и одновременно не видеть. – У меня на тебя были такие планы…»

Видение исчезло, как только я сделала вдох. Только воздух отчего-то пах свечным воском…

Когда туман исчез и взгляд прояснился, я испугалась: одна галлюцинация перешла в другую. Тоннель больше не оканчивался тупиком, в стене появилась прореха, в ней виднелся уходящий вдаль пустынный коридор, до боли знакомый.

Я вспомнила, как пробиралась по нему в кабинет Фернвальда, потеряв из виду мальчика, умеющего менять тени. Держалась за стены, чтобы не споткнуться в потемках. А от окон тянуло осенним холодом.

Картины по стенам. Цветы в напольных вазах. Окна с витражными вставками, а за ними – выложенная плиткой дорожка, фонари, клумбы. И никакого песка.

Меня подхватило, словно ветром – хотя откуда здесь ему взяться? – понесло вперед, к прорехе. Разбежаться, запрыгнуть внутрь – свобода, дом!

Мне едва удалось остановиться.

– Диего! Почему ты не…

Я обернулась, и слова замерли на губах.

Диего стоял, объятый пламенем.

– Я пойду обратно, к пустынникам. Постараюсь хоть что-нибудь сделать. Наверное, они уже справились с пожаром. Надо будет чинить шатры. Помогать с лечением.

– Диего, ты горишь! В таком состоянии ты никому не сможешь помочь. Даже если доберешься, тебя все равно убьют, – я шагнула к нему. – Давай вместе вернемся домой, умоляю.

Диего не ответил. Взгляд его сделался совершенно пустым, голова откинулась назад. Безвольное тело била крупная дрожь.

– Диего, Диего, Диего! – Я повторила его имя много раз, но спасавшее нас раньше волшебство больше не действовало. А из прорехи за моей спиной тянуло едва уловимым цветочным ароматом, запахами бумаги, чернил, лака для обуви.

Я не стала оборачиваться.

Жар усилился. Я зажмурилась, заслонила лицо рукавом, потянулась к Диего. Без него не уйду: мы прошли весь этот путь вместе – вместе его и окончим. Попробую дотащить Диего до прорехи, но если не получится…

Я сжала раскаленное запястье и закричала от боли. Попыталась сделать шаг, но все тело свело судорогой. Галереи академии начали расплываться, таять. Я рванулась, но, кажется, почти не сдвинулась с места, а потом…

Исчезла боль, и взгляд заволокло темнотой.

Глава 19 Цветы и перья

Память странная вещь.

В день своего шестилетия я стояла перед зеркалом и рассматривала лицо, шею, руки и ноги. Было обидно, что гости, пришедшие на мой праздник, так сильно восхищались Лилией: ее прической, платьем и в особенности игрой на фортепиано.

Один человек сказал после того, как стихла мелодия: «Малютка Лили – вот лучший подарок, который тебе сделали в жизни». Обычно я чувствовала гордость, когда сестру хвалили, но в тот раз едва удержалась от слез. Пожаловалась Илае и маме на усталость, сбежала в комнату.

Чем дольше я смотрела в зеркало в тот вечер, тем меньше мне нравилась девочка, которая в нем отражалась.

Казалось, прошедшие годы должны были вытеснить из памяти тот маленький эпизод. Однако я до сих пор хорошо помню и свое отражение, и проникавшие в комнату отголоски праздника. Будто шесть лет мне исполнилось только вчера.

Еще я помню дождливый, с громом и молниями, вечер, случившийся через несколько дней после торжества. Лилия дрожала, прижималась ко мне и шептала: «Давай пойдем к маме и папе!»

«Они уже спят, Цветочек. Будет плохо, если мы их разбудим».

«Ну почему, почему ты не хочешь отвести меня? Гадкая Энрике».

Происходящее за окном ослепляло и оглушало. Внутри все сжималось, но я не могла признаться сестре, что мне тоже очень страшно. Я ведь была старшей и этим гордилась. Пыталась вести себя по-взрослому.

«Ну же, Цветочек, помнишь, нас позавчера снимали на карточку. Ты ведь не заплакала, когда дядя выпустил белую птицу».

«Это совсем не то! Отведи меня к маме, тебе жалко?»

О, как бы я хотела вжаться в тепло маминой рубашки, в запах мяты. Мама обычно приказывала служанкам класть мешочки с сушеной травой в ящики с бельем и одеждой. А папа столько времени проводил с животными, что и сам стал похож на огромного добродушного зверя. Рядом с ним любая гроза не страшна.

Но чтобы увидеть родителей, нужно было выйти из комнаты в темный коридор, где сырость от окон, а за ними дождь и гроза; добраться до потонувшей в сумраке лестницы, подняться на этаж выше.

Мы все-таки собрались с силами и вышли из комнаты. Лилия повисла на моей руке, прижалась дрожащим боком.

Сначала брели, спотыкались друг о друга. А после неожиданно близкого, оглушающего раската побежали. Я молила богов, чтобы комнаты родителей не были заперты, и благодарила их, когда главная дверь поддалась.

Уютный холл, мягкие диванчики, шкаф с книгами и декоративными фигурками, картины, камин. Мы проводили здесь семейные вечера. Мама или Илая читали сказки. Я с замиранием сердца следила за сюжетом, а Лили сразу засыпала, опустив голову мне на плечо. Брат сидел на пуфике у выхода, с тоской поглядывал на дверь и демонстративно зевал.

Рейнару нравились другие истории: про моря, странствия, пиратов, про портовых красоток и верных друзей. Да и вообще, хмурился он, завтра рано вставать, готовиться к экзаменам в военно-морское училище. Столько всего зубрить!

Иногда в холл заглядывал папа. Он пах улицей, шерстью. Мама в шутку жаловалась на Рейнара, а папа говорил: «Глупый мальчишка! Ты будешь вспоминать эти вечера в общей каюте, на сырой койке. И, может быть, заплачешь, когда сядешь писать письмо – вдруг поймешь, что девочки уже выросли, и в нашем доме сказок больше не рассказывают».

«Ничего ты не понимаешь! Этого не будет!» – отвечал брат с раздражением.

«Посмотрим». – Рука отца трепала его волосы.

Я до сих пор не знаю, кто оказался прав. Письма Рейнара были пропитаны любовью к морю. Казалось, скомкаешь листок – и выжмешь соленую воду с обрывками водорослей.

Все изменилось, когда выяснилось, что Вэйна никогда не услышит и не заговорит. Папа стал угрюмым и замкнутым, мама нервной. Мы учили язык жестов по специальным пособиям, заказывали детские книги для глухонемых. Там тоже были сказки, правда, короткие и скучные; их сопровождали советы, как на языке жестов объяснить ребенку важные моменты. И ни в одной истории не было описания звуков.

Мне это не нравилось: ведь лес – не лес, если кроны не шумят, когда их волнует ветер, реки – не реки, если не журчат их воды, и лето – не лето, если не стрекочут кузнечики, не поют птицы. Не было больше сказок из нашего с Лилией детства. Холл в родительских покоях перестал превращаться то в волшебный грот, то в замок принцессы или колдуна.

Но в мои шесть лет шкаф и тумбы все еще бывали скалами, ковер – морем, столик, стулья и мамино любимое кресло – кораблями и островами. Из холла в спальню вела дверь с полупрозрачными стеклянными вставками. В ту грозовую ночь она была приоткрыта; мы услышали голоса родителей, которые о чем-то спорили на повышенных тонах.

В детстве многие чувства скоротечны. Таким оказался и наш страх: он мгновенно сменился любопытством. Мы с Лилией затаились вместо того, чтобы постучать.

Потом я услышала свое имя.

– Нет, этого не может быть! Я отказываюсь в это верить! – Мамин голос сорвался на крик.

– Но, милая, Карло не может ошибаться. Во всем королевстве не найти человека, который разбирается в дарах лучше него, считывает умения.

– Есть такой человек, и ты это прекрасно знаешь.

– Я с Фернвальдом ничего общего иметь не хочу. Кроме того, если он не стал лечить маму, то неужели возьмется за нашу дочь?

Повисла пауза. В приоткрытую дверь я видела мамин силуэт. Она сидела сгорбившись, спрятав лицо в ладони.

– Карло сказал, что Энрике пустая. Нет причин ему не верить. Что поделать, у девочки никогда не будет дара. Иначе он давно бы проявился, и ты сама это знаешь.

Мама всхлипнула, папа что-то зашептал. Я судорожно вцепилась в спинку кресла, за которым мы с Лилией прятались.

Вспомнила Карло: в прошлом месяце мы целую неделю гостили у этого добродушного пожилого господина. Он курил трубку и загадывал сложные загадки, ни одну из которых мне не удалось решить.

Один раз он завязал мне глаза черной лентой, заставил ходить по комнате и искать «клад». Я очень старалась, но ничего не нашла, и это стало последней каплей. Я возмутилась, сказала, что ни один клад не был бы найден, если бы кладоискателям завязывали глаза. Карло усмехнулся: «Одних только глаз недостаточно, чтобы отыскать редкие сокровища».

– Может, права была Морла? Когда Энрике только родилась, Морла сказала, она совсем на нас не похожа? Пошутила, что та бабушка, повитуха, сослепу перепутала детей… – мамин голос показался мне незнакомым. Тонкий, нервный. Как дрожащее пламя свечи, которая скоро погаснет.

– Да она завистливая дура, эта твоя Морла. Настоящая подруга такого бы не сказала. Так что держи себя в руках.

– А что, если это правда?

Молчание. А затем…

– Пожалуйста, давай поищем. На всякий случай. А вдруг и правда наша настоящая девочка осталась в той деревне?..

– Ладно, – согласился папа.

Внезапно сидевшая рядом со мной Лилия рассмеялась, ее пальчик больно ткнулся мне в грудь:

– Подкидыш, подкидыш! Энрике – подкидыш! Верни мне настоящую сестренку! Куда ты ее дела?

Родители выбежали на крик, отвели нас по кроватям. И мама не поцеловала меня в лоб, как делала это обычно. Той ночью мне снилась девочка, похожая на Лилию. Она смотрела с укором и шептала: «Ну почему же ты, а не я? Почему же именно ты?»

Я помню все, что было после того вечера. Всю цепь длинных и скучных дней. Каждое звено.

Помню, как однажды маялась со скуки. Хотела поиграть с Лилией, но передумала. Проходя по коридору, я чуть не столкнулась с мамой и, сама не зная почему, юркнула в ближайшую комнату. Приникла к замочной скважине; обрадовалась, когда мама прошла мимо, не заметив меня. Затем выбралась, побежала в комнату. Стала рассматривать подарки, хотя после дня рождения не обращала на них внимания. Потому что выпал первый снег. Я мяла его в пальцах, лепила фигурки зверей, протаптывала дорожки в саду и шла по собачьим следам, представляя, что я тоже собака; радовалась, что наконец-то выпустили из вольера.

Но в тот день гулять не хотелось.

Я рвала оберточную бумагу, вытряхивала на ковер содержимое коробок – вещи, которые дарят обычно шестилетним девочкам. Кукол, книги, платья, гребни, ленты, заколки, игры. Что-то у меня уже было, из чего-то я выросла, до чего-то не доросла…

Только один подарок привлек внимание. Обложка гласила: «Большая книга легенд». Я принялась читать.

Первая легенда – о начале.

О том, как боги слепили людей из глины, чтобы они возделывали поля и взращивали сады.

Умирая, люди возвращаются в землю в узких ящиках-гробах. Тому, кто прожил около девяноста лет, кладут в гроб бессмертие. Одним соцветия амаранта кажутся причудливой брошью, а других пробирает дрожь: «Боги, да у усопшего кровь на груди!»

В ручках умершего ребенка покоится короткое счастье. Бархатцы выглядят скорбно и торжественно в маленьких пальчиках.

Если у человека не осталось детей, в его гроб кладут одиночество, а на могилу кроме поминальных венков приносят вересковый мед.

Когда умирает молоденькая девушка, на ее грудь опускают невинность, а парни возвращаются в землю с юностью в руках. Хотя, казалось бы, не место маргариткам и первоцветам в могилах…

Я поняла, почему на дороге, ведущей мимо кладбища, так много лавок с цветами, живыми и искусственными. А я, глупая, однажды так просила маму купить мне букетик… Мы проезжали мимо, и снег хрустел под колесами кареты.

Людей слепили из глины, а мы стали огнем, который нужен для обжига. Мы – все, у кого есть дар. Боги выточили нас из оплавленных обломков упавшей звезды.

Наши тела не хоронят, а сжигают. В урну с прахом кладут перо птицы, на которую, по мнению родственников, был похож умерший. Ястреб, ласточка, ворона, синица или сова. Ибис, канарейка, коршун или… Я всегда боялась, что в мою урну положат перо кукушки, и очень хотела, чтобы там оказалось ястребиное. Да только на ястреба я никогда не была похожа.

Ни урны, ни перьев, ни праха.

Определенно, память – самое странное, что есть на свете.

Я помню огонь и сильную боль, которая то отступала, то накатывала снова. В какой-то момент мне показалось, что тону: открывала глаза и видела тусклый свет, словно солнце сквозь толщу воды. Хотела позвать на помощь одного человека, но внезапно обнаружила, что не помню, как его зовут.

Вдруг все пришло в движение. Меня хватали за руки и за ноги, давили на грудь, теребили. Кто-то невидимый говорил торопливо и сбивчиво, ему отвечали то громко, то сипло, то шепотом.

Я пробовала открыть глаза, но веки казались слишком тяжелыми. Не выдержав, я заплакала – от накатывающих волн боли и от обиды на подлую память, которая сохранила смутный образ, но не человека.

Голоса смолкли. Потом я услышала:

– Потерпи, милая, станет легче. Выпей. Все будет хорошо.

Губ коснулся край стакана. Я послушно сглотнула жидкость, кажется, топленое молоко. Захотелось, как в детстве, облизать уголки рта: там наверняка остались едва заметные белые «усики».

Когда я очнулась во второй раз, то увидела Фернвальда. Он сидел в кресле у окна, уронив голову на грудь. Я попробовала встать, но ноги не удержали.

– О боги, – пробормотал дядя, тут же проснувшись. – Алан!

Послышались торопливые шаги, скрипнула дверь. Ворвавшийся в комнату Алан усадил меня в кровати, подложил подушки под спину. Потом подошел к Фернвальду, взялся за спинку кресла – оно мягко тронулось, покатилось. Я удивилась: с каких пор дядя не ходит, почему?

Фернвальд улыбнулся:

– Скоро пройдет, не волнуйся. Как ты себя чувствуешь?

– Плохо. Что произошло? – Слова давались с трудом. Будто я молчала десять лет, а теперь приходится заново учиться говорить.

– Тише, тише… Тебе нельзя волноваться. Не долечилась еще.

Я осмотрелась. Почти пустая комната. Кровать, несколько стульев, столик. Белые стены, белые занавески, белое постельное белье.

– Эни, теперь все в порядке. Энрике!

Я не сразу поняла, что меня колотит. Зубы стучали, тело мелко тряслось. Алан повернул меня на бок, крепко сжал, не давая двинуться. Он что-то говорил, я не узнавала голос. Ожидала услышать другой – баритон, от которого тепло разливается по груди и сердце бьется чаще.

– Эни, пожалуйста, успокойся. Посмотри лучше, какая сирень в этом году, – Алан ринулся к окну, едва не споткнувшись о дядино кресло. Распахнул ставни, впустил в комнату ветер и цветочный аромат. – Я соберу для тебя огромный букет.

– Лекарство на тумбочке, выпей, – между тем попросил Фернвальд.

Жидкость грозила расплескаться, но мне все же удалось удержать стакан в дрожащих пальцах. Глоток топленого молока с разведенным в нем лекарством освежил, привел в чувство. И, кажется, добавил уверенности.

– Скажите, герцог Алерт, а в молоко вы тоже добавили яд?

Фернвальд дернулся всем телом, посмотрел на меня растерянно. Облизал губы, собираясь что-то сказать, но не сказал. Глубоко вдохнул, рвано выдохнул – и снова не сказал. Затем переглянулся с Аланом.

Ассистент понял без слов. Подошел, присел на корточки, стал закатывать рукава дядиной рубашки. Руки Фернвальда оказались туго перебинтованными; у локтей виднелись бурые пятна.

– Я даже двинуть ими не могу. Ни одеться, ни причесаться. Приходится просить помощи даже… скажем, в делах деликатного характера. Думаешь, стал бы я забирать твою боль, если бы желал смерти?

– Я видела ваши записи про моредору, планы моего лечения.

– Говорят, ожидание смерти делает жизнь особенно сладкой, – пробормотал дядя. И нехотя добавил: – Это был эксперимент, моя девочка. Никто не собирался тебя травить. Сильно испугать – и только. Чтобы пробудить в твоем организме скрытые ресурсы, если они есть. Ты пила настой из другого растения; оно не ядовитое, впрочем, дает легкий неприятный эффект. Можно спутать с моредорой.

– Не верю, – я переводила взгляд с Фернвальда на Алана, но видела в их лицах лишь растерянность и удивление. Наконец дядин ассистент прервал затянувшееся молчание:

– Сама посуди: герцог Алерт, всегда аккуратный, можно даже сказать, педантичный – и забыл закрыть дверь кабинета, оставил на столе важные записи. Причем из всех – именно те, что про тебя. Неужели ты ни разу не задумалась, что это странно?

Я прикрыла глаза, вспоминая бег по сумрачным галереям, усталость, тянущий сквозняк из замочной скважины дядиного кабинета.

– Я уехал от Авроры раньше, чтобы все подготовить. Объяснил мальчишке, куда бежать, как действовать. В ту ночь мы подготовили семь ловушек для твоего дара. Ты угодила в две, как мы полагали – змея Авроры и тени малыша Тони. Оказывается, была и третья, одна из ключевых, но ты о ней умолчала.

– Я, старый дурень, радовался, что тебе не пришлось проходить через остальные…

В какой-то момент меня оглушило. Кажется, я даже покачнулась, норовя завалиться лицом вперед, хорошо, что Алан успел подхватить.

Они продолжали говорить, но я ничего не слышала. Переводила взгляд с лица на лицо, следила за слезой, катящейся по щеке Фернвальда.

Когда звуки все же вернулись, сложились в слова, слеза сорвалась с плохо выбритого подбородка.

– Энрике, я много работал с людьми, страдавшими от тяжелых болезней. Они стремились получить от оставшейся жизни все, что прежде не удавалось. Этого как будто хотели и их тела. Так, у многих из них словно открывались внутренние шлюзы: дар начинал развиваться со стремительной скоростью, появлялись новые способности. Иногда он даже вырывался из-под контроля, – Фернвальд говорил скоро, сбивчиво. – У тебя, конечно, другая ситуация, твой ветер спал так крепко… Понимаешь теперь? Все эти меры – вызвать страх за себя, сильные эмоции – могли стать ключом к твоему дару.

– Эни, я и подумать не мог, что в ту ночь ты все же была в кабинете. Ты же вела себя как обычно, продолжала принимать настойки, делать все, что тебе говорили. Почему?

– Алан, тише, – дядя поморщился от резкого голоса ассистента. – Не требуй от Энрике ответов сейчас, она едва пришла в себя. Но мне бы тоже хотелось знать. Ведь это ненормально – оставаться в доме своего убийцы.

Я молчала долго. Поняла, что плачу, лишь когда Алан протянул мне платок.

– Мне ведь с шести лет хотелось… перестать быть кукушонком…

Договорить я не смогла. Захлебнулась рыданиями.

– Я хочу погладить тебя по голове, но не могу. Прошу, девочка, представь, что я это делаю. А впрочем, Алан…

Алан придвинул дядино кресло вплотную к кровати, бережно поднял забинтованную руку. Я дернулась, когда большая ладонь легла на макушку. Начала успокаиваться, почувствовав, как исчезают головокружение и слабость. Подняла глаза на лицо Фернвальда, близкое и очень бледное. Дядя улыбнулся и прошептал:

– Боги, мы не знаем, кто мы такие, но зато знаем, чем могли бы стать.

– Я… вам больно?

– Мелочи. Я по тебе очень скучал.

Внезапно мой взгляд привлекло окно, точнее, то, что было за ним. Сирень.

– Сейчас конец весны, – ответил Фернвальд на мой немой вопрос. – Что ты помнишь?

– Бал в честь первого дня зимы… Я искала Алана, хотела уехать с ним в поместье, но меня пригласили на танец. А потом – оборвавшаяся мелодия, суета, хлопки-выстрелы, выход из зала кажется таким далеким, крики…

– Фортепиано взорвалось, ты оказалась рядом, – Фернвальд говорил шепотом. – Покушение. Его Величество должен был приветствовать гостей в середине праздника – сыграть с дочерью в четыре руки. И надо бы поблагодарить стрелявших за то, что начали раньше: часть гостей успела покинуть зал. Но тебе не повезло.

Я силилась вспомнить подробности, но не могла. Мысли путались, от висков к затылку ползла тупая боль. Дядя поморщился, я дернулась, сбрасывая его руку.

– А тот, с кем я танцевала…

– Погиб.

– Как его звали?

Фернвальд пожал плечами. Странно, но я тоже не помнила ни костюма, ни маски. Представился ли он? О чем мы говорили, и говорили ли вообще? Почему-то это показалось очень важным.

Я помассировала висок – и замерла, когда пальцы, скользнув выше, наткнулись на колючую проплешину. Стала ощупывать голову – слишком коротко, вразнобой, разной длины. Где-то волос не было вообще – там пальцы проходились по больному.

Дрожь вернулась.

– Ничего страшного, отрастут. Тебя лечили шесть месяцев. Буквально собирали по частям.

Так долго! Вэйна отпраздновала день рождения, а я так и не купила ей платье. И свой день тоже пропустила – а ведь мне уже восемнадцать, важная дата.

– Что вы написали моим родителям?

– Что ты уехала путешествовать на архипелаг. То, что случилось на балу, сохраняется в тайне – настолько, насколько это возможно. Слухи ползут, конечно, очевидцам и пострадавшим трудно закрыть рты. Впрочем, среди приглашенных в королевский дворец не было случайных людей.

– В горы, значит, – я почувствовала облегчение. – Хорошо, что родителям не пришлось волноваться. Они в порядке?

– В полном. Мы отправляли им подарки от твоего имени, открытки, – ответил Алан.

Я попыталась поймать его взгляд, но не смогла: отчего-то Алан смотрел мимо, даже когда разговаривал со мной. Внутри зашевелилась обида: это потому, что я теперь такая? «А тот, другой, глаз бы не отвел», – вдруг пришла странная мысль.

– Спасибо.

Алан пробормотал, что у него есть важное дело, и вышел. Мне стало грустно. Дядя все понял:

– Прости этого дурня, он за тебя очень волновался. И тут я еще со своими болячками. Так что на Алане временно чуть ли не вся академия, а там, сама знаешь, дел невпроворот. Устал он.

– А как вы доберетесь до поместья? – забеспокоилась я.

– Не до поместья – до соседней палаты. Если тебе не сложно, Эни, позвони, пожалуйста, в колокольчик – вон он, на тумбочке. Полагаю, нам обоим нужно отдохнуть.

Я потянулась – голова закружилась от простого движения. После звонка в комнату вошла женщина в белом, направилась ко мне, помогла улечься удобней, взбила подушки. Затем взялась за спинку дядиного кресла, медленно покатила его к выходу.

Глава 20 Кларисса

Алан заглядывал каждый день, приносил цветы и угощения, передавал подарки от общих знакомых. Но наше общение не приносило радости ни мне, ни ему. Я расспрашивала о последних событиях, о новостях академии и столицы. Алан отвечал односложно, больше отмалчивался, глядя куда-то в сторону или поверх моей головы. Он будто совершенно отвык от меня, от нашей дружбы.

Других посетителей в больницу не пускали, и я мучилась от одиночества. Много спала – и видела странные, завораживающие сны. Забывала их сразу после пробуждения, но оставались смутные образы, ощущения: жар, прикосновение к волосам, шепот на ухо, отчаяние и страх, перетекающие в счастье и обратно. Было в этих снах что-то личное, поэтому я не решалась рассказать о них докторам.

Фернвальду между тем стало хуже, он лежал в соседней палате, прикованный к постели. В последнее время он взял столько боли, что не смог вынести.

Я сама смогла встать на ноги без посторонней помощи лишь спустя неделю после пробуждения. Вышла в коридор, добрела до соседней двери. Села в кресло рядом с дядиной кроватью. Он слабо улыбнулся, но после снова погрустнел:

– Так ты правда думала, что я мог травить тебя?

Хотелось ответить «нет», но солгать я не решилась:

– А что еще мне оставалось? Я плохо разбираюсь в людях, Фернвальд.

– Мне кажется, я тоже плохо в них разбираюсь. Не смог понять тебя. Да и со всей семьей своей не нашел общего языка…

– Еще не поздно.

Дядя лишь печально покачал головой: уже поздно. А мне?

Сырое осеннее утро, холодное прощание, скупые письма. Молчание длиной в полгода. Что я прочту по глазам родных, когда приеду в Алерт? Да и куда я приеду – домой или в гости?

Не обижусь, если мама посмотрит неласково и скажет что-то сухое и резкое, а папа уйдет на псарню. Может, я наберусь смелости обнять маму и предложу папе помощь.

И Лилия. Я должна извиниться за то, что воровала письма Ричарда, вернуть ей все до единого.

– Хотя бы расскажите, почему поссорились с ними.

– Расскажу. Позже.

Как всегда: о самом главном – позже. Я вышла из комнаты, вернулась в свою палату, выпила лекарство, которое по-прежнему имело вкус и запах топленого молока. И еще от него клонило в сон.

Вскоре я почувствовала прикосновение к волосам. Кто-то невидимый гладил меня по голове, перебирал пряди, и от этого щемило сердце.

Сошла ли я с ума – иначе почему так хочется перехватить чужую руку, переплестись пальцами? «Я люблю тебя», – прошептала едва слышно, чувствуя, как теплые слезы текут по щекам. А проснувшись, решила, что все-таки никому, даже дяде, о снах не расскажу.

На следующий день я снова пришла к его кровати. Спросила уже настойчивее:

– Хочу все услышать сейчас. Про бабушку, про папу. Про вашу собственную семью – помните, еще в самом начале вы обещали рассказать, но к разговору не вернулись?

– Но это очень грустная история, – Фернвальд нахмурился. – Зачем она тебе сейчас, моя девочка?

Я пожала плечами, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Сама не знаю, откуда взялось это упорство. Мы с Фернвальдом сцепились взглядами на несколько долгих минут, затем он отвел глаза. Вздохнув, сказал чуть нервно:

– Ну хорошо, хорошо. У меня была дочь, твоя кузина. Ее звали Кларисса. Правда в том, что за все четыре года ее жизни я виделся с ней лишь несколько раз, да и то мельком.

– Почему? – Имя его дочери показалось мне смутно знакомым.

Дядя потер пальцами виски. Он уже мог двигать руками, правда, движения выходили неуклюжими.

– Я очень любил жену, но она умерла, рожая Клариссу. Я не испытывал ненависти к дочери, не желал ей зла… Но и видеть ее не мог. Мама предложила позаботиться о Клариссе, пока я не приду в себя. Твои родители, Энрике, поддержали решение. В общем, я отвез дочку в Алерт. Думал, заберу через несколько месяцев, самое большее – год. Но так и не забрал. Я ударился в работу, и она захватила меня. Столько успехов! Получил субсидию, крепко подружился с королевской семьей, основал академию. У меня совсем не было свободного времени, и я не замечал, как быстро оно летит. В письмах родные умоляли меня хотя бы навещать Клариссу – я, кажется, сделал это всего два раза. Откупался деньгами, дорогими подарками, – дядя покачал головой. – Когда пришло первое письмо о болезни Клариссы, я не обратил на него внимания: дети ведь часто болеют. После были, кажется, и другие письма. Но я так уставал от работы, что порой забывал даже вскрывать конверты. А потом… потом приехала твоя мама, Энрике, вместе со своим белокурым сыном. Проделала длинный путь, хотя была в положении. Никогда не забуду тот ее взгляд и слова: «Хотя бы попрощайся со своей дочерью».

«Рейнар», – подумала я, услышав о мальчике, и сердце сжалось от нежности и скорби. Фернвальд надолго замолчал. Затем, рвано выдохнув, продолжил:

– Я отправился в Алерт, но дороги сильно замело, пришлось несколько дней пережидать в гостинице. И когда мне удалось наконец добраться до замка, урна Клариссы уже стояла в фамильном склепе. Мама… смерть моей дочери подтолкнула ее к безумию. Помню, она сидела, глядя в одну точку, извинялась. Разговаривала с Клариссой, будто она все еще была жива. Ее дар, и без того сильный, вырвался из-под контроля; я пытался забрать ее боль, но она была бездонной. Всех моих знаний на тот момент не хватило, чтобы помочь ей. Да и сейчас, после стольких лет, боюсь, не хватит. После всего случившегося Освальд больше не желал меня знать – и я прекрасно его понимаю, до сих пор понимаю. Вашей семье не нужен такой эгоистичный идиот. Правда, в течение долгих лет я пробовал наладить с ним отношения, но не вышло. Но однажды на письма мои ответила Агата.

– Мама?! – удивилась я.

– Да, Эни. Она рано осиротела – видимо, поэтому считала, что нужно держаться за родных, даже если они этого не стоят. Кстати, именно от нее я узнал о грустной девочке без дара. И когда ты связалась со мной, я первым делом написал Агате. Мы обсудили, как сделать так, чтобы твое пребывание в столице было комфортным. Она же попросила помочь тебе с даром, если это окажется возможным.

Я этого не знала. Даже не догадывалась.

– Что же, я в очередной раз подвел и ее, и своего брата.

– Ну, теперь со мной все в порядке. А что касается дара… – я пожала плечами. – Это все же плохая идея. Те крупицы, которые у меня были, я, наверное, уже растеряла. Да и не стоит он того, чтобы так сильно переживать.

Фернвальд потянулся, чтобы потрепать меня по волосам, но я отстранилась: рано пока ему пить боль, тем более что с ней я сейчас сама в силах справиться. А вот история Клариссы сильно задела, и я обязательно оплачу бедную девочку, когда доберусь до своей палаты. Подумать только, у меня могла быть еще одна сестра, мы могли вырасти вместе.

Теперь многие моменты из детства, прежде мне непонятные, приобретали ясность, выстраивались в ряд, словно звенья одной цепи. Поведение родителей и Илаи, опека Рейнара, иногда чрезмерная – вспоминал ли он Клариссу, играя со мной, помогая мне с уроками? Была ли я похожа на нее по характеру?

– Все у тебя будет, – прошептал мне Фернвальд. – Так, как ты этого заслуживаешь. Удивительно и ярко.

Два дня я оплакивала Клариссу, думала над историей Фернвальда. Злости не было, скорее, сочувствие и печаль, что не сложилось так, как могло – точнее, должно было сложиться.

А утро третьего дня выдалось настолько солнечным, что печальные мысли просто не приходили в голову. Правда, на улицу доктор не отпустил: все еще опасался за мое здоровье. После завтрака пришел, прихрамывая, Фернвальд. Улыбнулся, сказал, что чуть позже меня ждет сюрприз.

Сюрпризом оказалась Аврора. Она вошла вслед за Аланом с огромным букетом сирени в руках. Палата наполнилась душистым ароматом. Аврора, как обычно, восхищала красотой: она словно плыла, а не шла, и голос ее звенел, переливался.

Женщина крепко обняла меня, затем отстранилась, внимательно рассматривая. Поправила упавшую с моего плеча лямку рубашки, задумчиво пропустила волосы между пальцами.

– Слишком короткие, да?

– Ничего, я знаю волшебника, который все исправит. И вообще, сделает так, что все девушки города обзавидуются, побегут стричься.

Аврора достала из сумочки чай, передала Алану. Вскоре аромат сирени смешался с запахом мяты и других трав. Я взяла чашку обеими ладонями, почувствовала, как по телу растекается тепло.

Аврора между тем делилась свежими столичными новостями, сплетнями, впечатлениями от театральных премьер. Город, как всегда, жил насыщенно, ярко. Дядя блаженно жмурился, поправлял манжеты любимой рубашки, которая за проведенное в больнице время стала ему чуть велика.

Только Алан стоял поодаль. Он, кажется, решил выполнять роль прислуги – подливал чай, стирал капли со столика: по рукам Фернвальда порой проходила дрожь. Я жалела ассистента. Хотелось выяснить наконец, что случилось, почему Алан грустит в такой прекрасный день и вообще все время. Что произошло? Был ведь обычным молодым человеком – да, очень сдержанным, порой диковатым, но в целом приятным.

Спросить бы – но не лезть же в душу.

На следующей неделе Фернвальда отпустили домой. Доктор взял с него честное слово не нырять в работу с разбега. А мне наконец разрешили гулять по больничному парку, и я наслаждалась воздухом и отголосками шумного города. Порой замирала перед каким-нибудь цветком или листиком, долго-долго смотрела, сама себе удивлялась: отчего я так?..

В один из дней Аврора пришла вместе с Эдит. Сперва девочка испугалась, увидев меня, спряталась за маму. Но вскоре привыкла и даже заявила, что шрамы – в моем случае, след от ожога на виске – это, вообще-то, красиво.

Аврора, смеясь, объяснила, что Эдит увлеклась приключенческой историей про рыцаря и прекрасную даму. Малышка кивнула и с серьезным видом добавила: «Там написано, что шрамы украшают мужчин… Но мне кажется, женщин они тоже украшают, только об этом забыли написать».

Еще через неделю меня забрали из больницы. Было тепло, мы решили в последний раз прогуляться по больничному парку. Я шла с Авророй под руку, крошка Эдит носилась вокруг нас и на бегу рвала сирень. Фернвальд тоже шел рядом. Ровная спина, уверенная походка, зачесанные назад волосы, опрятность: и не догадаешься, что совсем недавно этот человек не мог пошевелиться самостоятельно.

Только Алан был, как всегда, не в духе, следовал за нами словно тень и громко шаркал.

– Ты прямо как старик, – пошутила я, обернувшись.

Ассистент не улыбнулся. Я подумала, ну этого Алана, пусть хандрит.

И внезапно почувствовала обиду.

Никто не заставлял его приходить в больницу и дежурить рядом с моей кроватью. Да, я подурнела. Болезнь сделала мою кожу грубой, я осунулась, с трудом передвигаюсь и прячу остатки волос под шапочкой, которую подарила Аврора. Я никогда не была красавицей, но до трагедии на балу, безусловно, выглядела гораздо лучше.

Но это ведь не повод постоянно отводить взгляд, отмалчиваться?..

Внезапно сильный порыв ветра чуть не сбил меня с ног. Хорошо, Аврора поддержала. Холодный, осенний, он пустил по телу колючую дрожь. Из какого далекого края прибыл этот ветер, ворвался в наш весенний день, пропахший сиренью и согретый солнцем?

– Ого! – Фернвальд остановился, изумленно посмотрел на меня. – Ну-ка, ну-ка, Эни! Ветер тебя не бросил, моя девочка, хотя столько времени прошло! Сложности нам на пользу, не так ли?

– Это… я сделала? Но я ведь ничего не…

– Поздравляю. Я всегда знал, что ты справишься, – на плечо легла тяжелая рука.

В этот раз Алан посмотрел прямо в глаза, но от его взгляда спину почему-то прошиб холодный пот. Я поежилась. Пролепетала «спасибо» и, подхватив Аврору под локоть, поспешила дальше.

– Алан сегодня какой-то особенно странный, да? – усмехнулась женщина. – Впрочем, не бери в голову. Кстати, я записала тебя к мастеру по прическам. Если готова, заедем к нему прямо сейчас!

Фернвальд пытался настоять на том, чтобы мы отправились домой – долечивать меня и заниматься даром. Но Аврора резко пресекла его:

– Герцог, Энрике никогда не поправится, если вы спрячете ее под пуховым одеялом и закормите вашими настойками. Да и не кажется ли вам, что девушке – а тем более вашей племяннице – не пристало ходить с гнездом на голове? Мы едем к парикмахеру, и точка. А гнезда оставьте птицам.

Я хотела сказать, что все в порядке и что мне почти нет дела до внешности, но Фернвальд опередил:

– Ладно уж, поезжайте. Только учтите, Аврора, с этой секунды вы отвечаете за Энрике своей хорошенькой головкой.

– Вас, герцог, не поймешь, – кокетливо повела плечом женщина. – То ли угрожаете, то ли комплимент делаете.

Я улыбнулась, подошла к дяде и обняла его. Кажется, Фернвальд удивился. Неловко похлопал меня по спине и, отстранившись, сказал смущенно:

– Береги себя. Кстати, Алан, может, проводишь наших милых девушек?

Наши с Аланом взгляды снова пересеклись.

– Прошу прощения, я сегодня плохо себя чувствую, – сказал он после секундной заминки. – Пожалуй, будет лучше, если вы отправитесь без меня.

– Старик, – хором хихикнули Эдит с Авророй, а Фернвальд укоризненно покачал головой.

Парикмахер и правда оказался волшебником! Он подстриг меня так, как стригут маленьких девочек, когда у тех исчезает пушок и появляются волосы. По крайней мере, мне так показалось, когда я посмотрела в зеркало. Выглядела я посвежевшей. Стрижка определенно шла мне и, самое главное, скрывала ожог, тянущийся от виска к щеке.

После мы с Авророй пили кофе во внутреннем дворике парикмахерской. Здесь было тихо, слышалось только журчание воды в фонтане.

– Аврора, я хотела бы спросить… На балу… – я решилась задать давно мучивший меня вопрос.

– Ш-ш-ш, – она прижала палец к губам. – Не стоит об этом, Эни.

– Это правда, что вам… всем, кто там был, запрещено рассказывать о случившемся?

Аврора долго молчала, прежде чем ответить.

– Не совсем так. Каждому выдали амулет на время – ничего особенного, камушек в серебряной оправе. Спроси у дяди. Хотя нет, лучше не спрашивай; послушай, что я скажу, и закончим на этом. Мы помним все, до мельчайших подробностей, но больше не придаем этому значения. Амулет сместил… как это называется? Ах да, точку опоры. Спроси нас о бале – сразу вспомним музыку, танцы, чудесную песню Эвги, угощения. Все остальное, страшное, тоже всплывет, но как какая-то глупость, досадная оплошность, которая подпортила впечатление, но о которой нет смысла упоминать.

– А погибшие? Как же их родные?

Аврора раздраженно дернула плечом, нахмурилась.

– Оплакали, похоронили. Пытаются жить дальше. Тем не менее их воспоминания о бале не тянут за собой мысли о смерти. Для этих людей праздник – отдельно, смерть – отдельно, пусть и рядом. Ты считаешь, это несправедливо?

Услышанное едва укладывалось в голове. Но, наверное, какая-то справедливость в таком решении все же была: иначе слишком многие ходили бы по кругу, снова и снова мысленно возвращаясь к вечеру, когда раздались выстрелы и взорвался рояль. Просыпались бы в холодном поту, вздрагивали от малейшего шороха. И, наверное, нашлись бы люди озлобившиеся, не сумевшие простить ни себя – за то, что привели на бал своих любимых, ни других – за то, что позволили страшному случиться. А так они хотя бы могут жить дальше.

Висок прострелило болью. Аврора, кажется, заметила, хотя виду не подала. Сменила тему, а потом и вовсе сказала, что пора ехать домой.

Фернвальд охнул, увидев мою новую прическу, осыпал меня комплиментами, Алан взглянул исподлобья, а потом вышел из комнаты.

Пообедав, я оставила Фернвальда и Аврору беседовать на террасе, поднялась к себе.

В комнате ничего не изменилось: все так же висели платья в шкафу, блестел позолоченными ручками комод, на письменном столе высилась стопка бумаг. Заправленная постель, дракончики на потолке. Везде чисто, ни пылинки. Словно я только вчера вышла через эту дверь, и не было шести месяцев, проведенных в больнице, без сознания…

В трехстворчатом зеркале отражались три Энрике. Они – точнее, я теперешняя – были тонкими, с худыми острыми локтями и коленями, с довольно темной кожей и короткими волосами. Я подняла руки и коснулась лица, провела по губам, положила пальцы на веки. Мои запястья пахли чем-то странным.

Я ездила в горы, на архипелаг. Фернвальд написал об этом моим родителям.

Строчки ложились на бумагу ровно, буквы были округлыми, уверенными. Передо мной лежали книги с закладками на страницах, где описывалась природа гор, мифы и легенды, родившиеся в тех местах. Черно-белые картинки. Надо бы попросить знакомого художника, друга Авроры, перерисовать их из книг, добавить красок. Я отправлю картины домой, в рамах, чтобы можно было повесить на стену. Это будет отличный подарок, ведь в дождливом Алерте так мало ярких цветов.

И да, платье для Вэйны. Голубое. Белокурым девушкам этот цвет к лицу.

Я отложила исписанные листы в сторону и, думая о младшей сестре, подошла к шкафу, достала из кармана дорожного платья сложенный пополам рисунок. Провела кончиками пальцев по словам: «Я точно не помню, но, кажется, с ним связано что-то плохое. Мне было страшно. Если встретишь его, обходи десятой дорогой. Не нужно с ним дружить», погладила написанные детским почерком строчки.

Снова спрятала рисунок, подтянула к себе книгу об архипелаге, пролистнула несколько страниц, особо не заботясь о том, в какой части повествования окажусь.

Оказалась в той, где шаманы предсказывали, скоро ли засохнет ветвь человека. В книге также описывался обряд, который мог сделать ветку прочнее алмаза – не разломить ни Малу, ни кому бы то ни было еще. Всего-то нужно целый год собирать оставшиеся на расческе волосы, выпадающие реснички, обрезки ногтей на руках и ногах, складывать все это в специальный мешочек и, когда он наполнится, передать шаманам вместе с круглой суммой.

Что будет с мешочком дальше – тайна, которую шаманы поклялись не разглашать. Кто-то свято верит, что они давно отыскали поваленное дерево и теперь вешают волосы и обрезки ногтей на нужные ветки, и когда Орлия их срезает, то не отдает своему брату, а сразу ставит в вазы.

Как глупо. Наверняка эти шаманы сжигают или выбрасывают мешочки, а деньги тратят на роскошные дома и ткани.

«Что толку вечно стоять в вазе?» – вспомнила я чьи-то слова. Кто спросил меня об этом? Точно не Алан. Может, Фернвальд – в конце концов, с ним мы порой обсуждали легенды.

Ночью я вплетаю пальцы в черные волосы, прижимаюсь щекой к другой щеке, горячей и шершавой. К губам прикасаются чужие губы, затем поднимаются выше, скользят по щеке, к виску. «Мне по душе гореть в огне», – шепчет низкий голос. Я хочу ответить: «Мне тоже», но с губ срывается лишь стон.

Я просыпаюсь и шарю руками по простыням, затем распахиваю окно и стою рядом до тех пор, пока не продрогну от утренней прохлады.

Рассвет золотит небо.

Я больше не ложусь, беру книгу, продолжаю исследовать места, где, по легенде, провела полгода. Подготовившись, отметив закладками нужные страницы, выхожу на улицу, нанимаю карету, еду в город. Иду по полусонным улицам, вглядываюсь в лица людей – кому еще не спится в это субботнее утро? Ищу знакомые черты. Не нахожу.

А ветер словно целует мои губы, едва уловимо шепчет, что все будет хорошо, что он хотел бы меня слушаться, но не может.

Я направляюсь к художнику со странным именем Джейли Джей-Джерон. «О, этот человек уникален. Тебе обязательно нужно его увидеть», – так говорила Аврора. В середине осени она вела меня по этой улице чуть ли не за руку. Не то чтобы я не хотела идти. Просто столица, яркая и шумная, пугала, а все ее обитатели казались участниками карнавала, длящегося от рассвета до заката.

Тогда, осенью, мастерская была закрыта от посетителей: Джейли писал новую картину – не на заказ, а по велению собственной души. Художник не пускал никого в мастерскую, но Аврора настолько умела расположить к себе людей, что ее пропускали всегда и везде. Именно благодаря ей мне удалось увидеть эксцентричного Джейли за работой: сосредоточенного, закусившего длинный черный ус. Другой ус был слишком задран вверх, блестел от воска.

Джейли Джей-Джерон писал картину, поглядывая на обнаженных натурщиц. Они стояли полукругом, первая держала в руках, на уровне груди, кабанью голову. Девушка была совсем юной, и свиная кровь текла по ее животу, по паху, тонкими струйками – по ногам. От Авроры я успела узнать, что художник часто изображает животных, поэтому во внутреннем дворике мастерской есть хлев, конюшня, птичьи клетки. Помню, как почувствовала тошноту, представив, как отрубают голову свинье.

В руках второй девушки был нож. Она держала его так, словно готовилась в любой момент нанести смертельный удар. Третья натурщица, немолодая женщина с седыми волосами и впалой грудью, стояла на коленях, сложив руки в молитве, и смотрела на лезвие. Она была центральным звеном.

Плечи четвертой девушки обвивала змея. Натурщица зажимала рукой ее голову, а хвост цеплялся за талию. Проследив за нашими взглядами, Джейли усмехнулся: «Аврора, может, хотите попозировать? Помните, у вас неплохо получалось…» Аврора засмеялась и ответила что-то вроде: «Я сейчас меняю кожу, свисающая чешуя будет отвлекать».

Пятая, последняя, девушка держала длинную палку. Точнее, ветку, кривую, с остатками коры и ножевыми пометками.

Художник поделился, что картина будет называться «Молитва». Теперь мне было интересно, закончил ли Джейли работу. Какие чувства я испытаю, увидев полотно, красные масляные подтеки, устремленные на нож глаза?

Может, я наберусь храбрости и спрошу: «Каким богам она молится?» А может, промолчу и подумаю: «В этом нет никакого смысла, просто Джейли любит эпатировать публику». Или, может…

Со слов Авроры, каждая его картина, сделанная не на заказ, широко обсуждалась (и осуждалась) в гостиных и ресторанах, в фойе театров и в других светских местах. Художник выбирал слишком странные темы. Я не разбиралась в искусстве, но, может быть, посмотрев на «Молитву», я вмиг поняла бы, что чувствовал Джейли, замуровавшись в своей мастерской с грязными полами, в прилипшей к телу одежде, заляпанной краской. О чем он грустил, обводя контуры, накладывая тени, добавляя оттенки. Что хотел показать, а что скрыть.

– С возвращением, – сказал Джейли, как только я переступила порог мастерской. Я так удивилась, что даже «спасибо» не сказала. Не надеялась, что он меня помнит.

– Вам Аврора рассказала? Ну, что я… уезжала?

– Герцог Алерт. Месяц назад он заказывал картину для своего кабинета.

Значит, художник вернулся к работе с заказами.

Я осмотрелась. Полы были чистыми, мольберты аккуратно расставлены в ряд, накрыты тканью. На столе покоился ящик с надписью «эскизы», рядом высилась стопка чистых листов. Я перевела взгляд на Джейли. Передо мной стоял опрятный мужчина средних лет, атлетически сложенный, гладко выбритый, с проседью в зачесанных назад волосах, в модном костюме. Теперь ничто не напоминало того человека, безумца или гения, которого я встретила больше полугода назад.

Художник улыбнулся:

– Вы удивлены? Зато теперь понимаете, почему я не пускаю посторонних во время серьезной работы.

Я кивнула.

– Стрижка вам очень идет. Может быть, вы не против поработать как-нибудь моей натурщицей? Разумеется, все в рамках приличий. А пока что… – Джейли отошел от мольберта. – По глазам вижу: у вас ко мне дело.

– Да, – я достала из сумки книгу с закладками. Полистала, показала маленькие изображения, горные пейзажи. – Я бы хотела, чтобы вы перерисовали эти картинки в цвете. Так, чтобы они были похожи на те, что продаются в сувенирных лавках.

– Понял. Работа легкая, но заказов сейчас многовато. Поэтому управлюсь за три недели.

– Я должна оставить задаток?

– Сделаю бесплатно, если согласитесь позировать мне.

Я задумалась. Затем кивнула.

– Будь по-вашему. Только если расскажете, что случилось с «Молитвой».

– Ну что вы вдруг вспомнили… Дописал, теперь пылится на чердаке. Мне не нравится, как она получилась, – Джейли махнул рукой, отвернулся. – Только не просите показать. Не хочу, чтобы кто-нибудь видел эту картину.

– Почему вы назвали ее «Молитвой»?

Художник вновь посмотрел на меня, на этот раз с любопытством.

– Многие люди до сих пор сопровождают молитвы жертвоприношениями. Например, заколов свинью и преподнеся ее тушу любителю сочных окороков, я помолюсь, чтобы он отдал деньги не мастерам, которые умеют строить мельницы, а моим людям, которые тоже это умеют, но гораздо хуже. Я принесу в жертву дерево – отправлю древесину тому, кто продаст мне задешево землю. Даже если на этой земле уже стоит чей-то дом.

– Слава богам, далеко не все приносят подобные жертвы.

– Извините, не сдержался, – взгляд Джейли смягчился. Он полистал книгу. – Горы очень красивые. С детских лет мечтал там побывать, но так и не собрался. А теперь работы много, не найти сил на дорогу. А столицу я люблю, но иногда она, как старая дева, так крепко обнимает в ответ, что не вырваться.

– Дядя тоже сравнивает столицу с женщиной.

– Наверняка с красоткой. А что насчет вас, Энрике?

Я задумалась.

– Она похожа на сцену. Как бы банально это ни звучало.

– В какой-то степени все, что нас окружает, – декорации, тогда как сами мы персонажи пьесы. Боги смотрят и делают ставки, чья игра окажется талантливее, – художник задумчиво почесал подбородок. – Расслабьтесь, это не мои слова, а основателя Театра Солнца. К слову, у меня есть два билета на сегодняшнее вечернее представление. Не хотите ли сходить с кем-нибудь из знакомых?

Аврора говорила, поклонники довольно часто дарят Джейли что-нибудь в этом роде: поэты – приглашения на творческие вечера, актеры и актрисы – билеты в театры, работники ателье дают хорошие скидки на пошив костюмов.

– А вы сами не хотите? Или работы много?

– Увы. Я пригласил одну даму, но она отказалась. Так что забирайте оба билета.

– Спасибо, – я немного помолчала. – Может быть, вы все-таки решитесь…

– Нет. Точно нет.

Пожала плечами, направилась к выходу. На пороге остановилась, сказала:

– Я никому не отдам второй билет. Если вы все-таки передумаете, то приходите. Буду ждать.

Джейли не ответил.

Глава 21 Розовая Аллея

Розовая Аллея утопала в зелени, на ветках декоративных деревьев волновались белые ленты. Молодая парочка, краснея от смущения, дрожащими руками повязывала свою ленточку на незанятую ветку. Она – за один край, он – за другой. Они путались и стыдливо опускали глаза, когда случайно соприкасались пальцами. Прохожие посмеивались и шли дальше с мечтательным выражением на лицах. Наверное, вспоминали свои белые ленты, своих девушек в белых платьях и своих юношей с белым пушком над верхней губой.

На Розовой Аллее розы не росли. Розы любят воду, тепло и солнце, а у столицы слишком переменчивый характер и мало терпения.

Розой звали девушку, которая когда-то жила на этой улице. Говорят, она была очень красива, но слепа. Роза играла на фортепиано и пела так, что по вечерам полгорода собиралось под окнами послушать ее песни.

Однажды, когда Роза была еще совсем маленькой, нянюшка потеряла слепую девочку на рыночной площади, и плохие люди завели ее в трущобы, раздели до исподнего, сняли с шеи серебряный кулон и кольцо с пальца – мамины подарки на день рождения – и оставили бродить по улицам да закоулкам, натыкаться на стены и прохожих. Люди торопились по своим делам, и никому не было дела до перепуганной Розы: в те времена в столице на каждом перекрестке нищие выпрашивали монету «на хлеб», а чумазые детишки промышляли мелким воровством.

Роза едва не угодила под колеса телеги, но в последний момент пробегавший мимо мальчишка Сван, сын цветочницы, успел ее спасти. Пожалел, довел до дома – правда, всю дорогу Сван робел и сомневался: разве может девочка благородного происхождения, да еще и слепая, бегать по улице без присмотра? «Врет, как есть врет!» Но ведь кожа у нее белая и гладкая, ноготки аккуратно подстрижены, кудри тяжелые, блестящие. А у всех его маленьких подружек руки в синяках и царапинах от уличных игр, ногти вечно обкусаны, волосы не ведают расчески. «Может, не врет?»

Родители Розы заплакали, отблагодарили Свана звонкой монетой. Сама девочка ласково погладила спасителя по руке, потянулась, чтобы поцеловать его в щеку, но ненароком ошиблась: поцелуй пришелся в губы. С тех пор сын цветочницы приходил под ее окна каждый вечер, вместе с другими зеваками, для которых Роза открывала окно и играла на фортепиано.

Слушатели расходились, когда пожилая учительница клала руку на плечо девочки, чьи пальцы не могли остановиться. «Ты сегодня молодец, хорошо поработала. Правда, были ошибки. Вот, смотри», – дальше шли слова, которых сын цветочницы не мог разобрать. Затем старушка извлекала из фортепиано еще несколько звуков – мальчику казалось, инструмент отзывается недовольно, лениво. Совсем не так было, когда играла Роза. «Что же, на сегодня урок окончен». Крышка опускалась на клавиши со стуком.

Сван ненавидел этот звук. Когда лилась музыка, ему отчего-то казалось, что они с Розой связаны невидимой нитью; крепко-накрепко, не разорвать и не разрезать. Но опускающаяся крышка фортепиано, тяжелая и лакированная, перерубала эту нить как топор. Роза оставалась в просторной комнате, в доме с чистыми полами, с кроватями, где пышные матрасы и одеяла, с прислугой, со стеклянными столиками, на которых несколько раз в день появлялись фарфоровые тарелочки и чашечки, булочки, кофе или чай.

Ей оставаться, ему уходить.

И он уходил, уходил позже всех. Вечер сгущал тени – словно пытался прикрыть прелести кокетки-столицы непрозрачной вуалью, и она, злясь, зажигала фонари и окна, отчего становилась чувственной, таинственной. Сван бросался в приближающуюся ночь, в ее запахи и аккорды, в улицы, вымощенные плиткой – словно усеянные клавишами. Роза никогда не увидит, как над городом догорает закат, а внизу уже темно: словно дым от пожара опускается не вверх, а вниз. Не узнает, как красиво подсвечивается дворец, канцелярия и казначейство: разноцветными огнями, красными, синими и желтыми. Никогда…

Таких «никогда» было много, и от этого хотелось плакать. Белые перья птиц на речной пристани; вода, напустившая рябь на отразившиеся в ней огни. Старый мостик, на нем сидит каменная горгулья, и если попасть монетой по ее носу, то сбудется одно желание.

Но у Свана нет денег.

Он всегда возвращается домой уставшим, измученным. Мама кутается в старенькую шаль, достает из корзины непроданные цветы. Качает головой, улыбается грустно: скупы нынче стали мужчины, не дарят дамам шикарных букетов. «Помнишь, твой папа мне всегда, на последние деньги…» Сван не помнит. Его отец много пил, иногда бил их с мамой. Когда этот человек умер, стало легче. Сван хочет сказать, что не было ни цветов, ни подарков, но в глазах матери укором застыло это ужасное «Помнишь?..» И он отвечает: «Конечно, помню».

Мама подносит цветы к его лицу:

«Приятно пахнут, да?»

«Да», – отвечает Сван и вдыхает запах, но не цветов, а шерсти. Перед глазами встает картина: он прижат к маминой груди щекой – к колючей шали, она прячет его от тяжелой руки отца.

«Как поживает та девочка, Сван? Я тут подумала, цветов в конце дня остается много. Ты мог бы заглядывать ко мне, прежде чем идти к ней».

«Там в каждой комнате вазы с букетами. Твои цветы выбросят, потому что они здешние, самые обычные, а не диковинные. Богатые любят то, что выращено в оранжереях из семян, которые привезли из далеких стран».

«А в далеких странах, небось, наши цветы растут в оранжереях. Ну, ты все-таки попробуй, милый. Я перевяжу стебельки лентой, получится очень красиво. Правда, к вечеру остаются только самые простые, белые ленты…»

На следующий день, после урока, Роза подошла к окну, чтобы закрыть ставни. В этот раз к привычным вечерним запахам добавился легкий цветочный аромат. Пальцы прошлись по подоконнику, нащупали перевязанные лентой стебельки. Где-то рядом треснула ветка. Роза замерла.

«Ты ведь тут, да? Тот, кто принес цветы?»

Сван кивнул, затем, спохватившись (ведь она не увидела), сказал: «Да, я здесь».

Роза счастливо улыбнулась: «Я знаю! Ты мальчик, который меня спас? У тебя голос такой… Я часто думала, как было бы хорошо, если бы мы подружились».

Сван растерялся, переступил с ноги на ногу: «Я тоже… хотел. Когда ты играешь, я…»

«Ты слышал? Понравилось?»

«Я каждый вечер здесь. С того дня, как мы встретились».

«Спасибо тебе, – девочка поднесла букетик к лицу. – Они чудесно пахнут! Наверное, это очень красивые цветы. Жалко, что я не вижу».

«Нет, они совсем обычные. Моя мама – цветочница, она передала их для тебя».

«Чудесные, – повторила Роза, – очень-очень».

Сван набрал в грудь побольше воздуха: «Тогда завтра я принесу еще! И послезавтра тоже!»

«А после послезавтра?»

«Принесу. Обязательно».

С этого дня, когда слушатели расходились и вечер сгущал тени, Сван оставался у окна Розы. Они долго разговаривали. Он описывал город, его улицы, закат, реку, наклонившуюся над водой горгулью. Она отвечала, что однажды злой колдун умрет, страшное заклятие спадет, и глаза ее станут зрячими. «Поскорее бы это случилось. Я хочу погулять с тобой по городу».

«На свете нет колдунов», – но об этом Сван молчал.

Дни шли своим чередом.

Однажды Роза вдруг заплакала во время разговора у окна: «Никто не виноват, что я такая. Нет ни колдунов, ни ведьм. Мама сегодня сказала, что я уже выросла из сказок».

«Из сказок не вырастают».

Она хотела что-то ответить, но передумала. Только напряженные, измученные клавишами пальцы теребили белую ленту. Цветок опустил головку, словно грустил вместе с хозяйкой.

Казалось, время текло по руслу городской реки вместе с водой. На дне лежали монеты, и горгулья смотрела на них, как на останки прошедших дней, месяцев и лет. Самую мелкую монетку два дня назад бросил мальчишка лет пяти. Совсем чуть-чуть промахнулся. Но горгулья любит малышей с ясными глазами, поэтому через неделю папа мальчика вернется из долгой поездки.

Прошел месяц с тех пор, как одна почтенная дама бросила крупную монету. Не попала, но горгулья и так не обратила бы внимания на ее просьбу: потому что нельзя желать зла другим людям.

И есть среди всех, крупных и мелких, блестящих и не очень, одна. Старая, ржавая, тяжелая монета. Много лет прошло, но горгулья помнит, как больно щелкнул ее по носу солидный человек с очками на переносице. Ей до сих пор стыдно, что не исполнила его желания. Не потому, что мужчина попал прямо в середину. Просто кое-что не по силам даже горгульям.

У горгульи тонкий слух. Поймав отголоски далекой музыки, она думает: «Прости, маленькая Роза. Я не смогла исполнить мечту твоего папы. Но, надеюсь, тебе нравится мой утешительный подарок». Мелодии плывут по улице, притягивают прохожих к открытому окну – словно река прибивает щепки к берегу. На мосту никого нет, и горгулья грустит, думая о том, что раньше ее слух был намного тоньше, и в такие одинокие минуты она слушала, как за городом стрекочут кузнечики, как кричат горные птицы на далеком западе, как на востоке мулатка поет колыбельную своему первенцу. А теперь – две улицы и площадь, а дальше не услыхать.

Словно весь мир сузился до этой площади и двух улиц.

«Мама говорит, мой жених красив, но я ей не верю, – музыка стихает, голос опускается до шепота. – У него слишком гладкое лицо, от него пальцы становятся липкими. Папа смеется, уверяет, что это мазь, что защищает от солнца и пыли. Но я и ему не верю».

«Твой жених действительно красив. Многие девушки засматриваются, но он на них не глядит – не сводит с тебя глаз».

«Вчера он подарил мне букет из роз, я взяла его и порезала пальцы. Поэтому сегодня играла так плохо, так плохо…»

«Ты играла прекрасно, Роза, а твой жених забыл срезать шипы. Прости ему эту оплошность. Если б я мог, то принес бы тебе такой же огромный букет. Но я могу подарить лишь то, что моя мама не распродала до вечера».

«Цветы твоей мамы особенные. Один цветок ароматнее, чем целый букет роз».

«Ты приколола его к платью, у самой шеи, поэтому аромат казался тебе сильным».

Роза помолчала, потом сказала: «Дай мне увидеть твое лицо». Сван вплотную подошел к окну, девушка опустила руки, провела по лбу, скользнула по векам, по переносице; ладони задержались на щеках.

«Мне нравятся гладкие стебли и колючие лица. Жаль, что у моего жениха все наоборот».

«Не надо, – он убрал ее руки со своего лица. – Твой жених хороший человек. Ты его обязательно полюбишь».

«Если забуду тебя».

Через полгода горгулья услышала свадебную музыку, легкий стук туфелек и ботинок; иногда ветер доносил обрывки поздравлений и напутствий. Весь город гулял на свадьбе Розы.

Только какой-то молодой мужчина рыдал, прислонившись к опоре – к ее спине, от которой росли крылья-ограды. С их помощью горгулья защищала неосторожных людей, подошедших к самому краю и норовящих свалиться в бурлящую реку.

Порывшись в карманах, Сван достал монетку, повертел в пальцах, размахнулся, бросил. Горгулья почувствовала боль под правым глазом, услышала: «Сделай ее счастливой».

Была бы не каменной – цокнула бы языком, сказала бы: это не в моих силах, такие чудеса надо творить самому, милый мой мальчик. Впрочем, тебе ли не знать – тому, кто после смерти матери на последние деньги покупал цветы и ленты.

Тебе ли не знать, мальчик. Тебе, застывшему возле нового дома чужой жены. Тебе, человеку, который поднял руку, но боялся постучать. Тебе – тому, кто подглядывал за уже замужней Розой через окно, ловил каждый жест, каждое движение губ. Она, в ночной сорочке, с прямой спиной пианистки, говорила что-то служанке, а та раскланивалась. Замерла на краю постели, в руках чашка с нарисованными птицами.

Роза сама похожа на птицу. Когда играет – словно крыльями машет. И в невидящих глазах ее что-то птичье, нездешнее.

Пальцы онемели от холода; Сван испугался, что цветы, которые он принес, замерзнут. Постучал. Роза отворила, протянула руки, легко обняла.

«Бедный мой, замерз».

«Твой муж…»

«Ему пришлось на неделю уехать по работе. Я думаю перебраться на это время в родительский дом. Хорошо, что он рядом, в конце аллеи».

Сван помолчал, подождал, пока Роза поставит букет в вазу.

«Тебе нужно зайти внутрь, погреться. Иди к двери, а я пока скажу служанке, чтобы впустила».

«Не нужно».

«Что-то произошло? У тебя такой тревожный голос».

Сван набрал в грудь воздуха:

«Я уезжаю в другой город, там можно неплохо заработать».

«Когда ты вернешься?»

Он промолчал.

«Значит, это прощание, – вздохнула Роза. – Что же, прощай, Сван. Спасибо тебе за все».

Ей оставаться, ему уходить. Так всегда было и будет.

На следующую ночь после отъезда Свана горгулья слышала крадущиеся, неверные шаги, невнятный шепот. «Я привяжу твою белую ленту к ветке этого дерева, чтобы ты, приехав в город и решив прогуляться по аллее, вспомнил обо мне», – вот что донес ветер.

Горгулья усмехнулась: ветер, этот любитель подслушивать, частенько врет, сплетает истории из оборванных фраз и брошенных слов. Но у самой слух уже не тот, поэтому приходится принимать на веру все эти сказки с примесью правды и всю эту правду с изрядной долей вымысла. Впрочем, горгулья не сомневается, что завтра кто-нибудь из проходящих по мосту скажет своему спутнику: «А вы видели, на аллее, на ветке одного дерева появилась лента. Что бы это могло значить?» Спутник ответит: «Кто-нибудь из влюбленных повесил. Их хлебом не корми – дай вырезать сердечки на стволах или что-нибудь куда-нибудь прицепить».

Проходивший мимо художник восхитился белым кусочком ткани, трепещущим на осеннем ветру, и черной, корявой веткой, которая давно лишилась листьев. Искавшего вдохновения поэта поразило сочетание светлой хрупкости ленты и темной незыблемости дерева. Один изобразил увиденное на картине, другой воспел. И в салонах сочли, что нынче модно вешать белые ленты на деревья.

Той зимой деревья радовались тому, что люди греют их нижние ветви, вешая на них тканевые лоскутки (теплые, пропитанные добрыми пожеланиями и мыслями, они помогали пережить зиму, выдавшуюся на редкость холодной).

В ту весну деревья цвели так, словно мечтали подарить по цветку каждой женщине в городе. А тем летом…

Тем летом они видели, как мужчины собирались на войну, а женщины плакали, прощаясь с ними.

В глазах Розы не было слез.

«Поцелуй меня на прощание, – попросил муж. И шепотом добавил: – Так, как целовала его».

«Я его никогда не целовала. Разве что в щеку. Поцеловать тебя в щеку?»

«Куда захочешь».

Роза прикоснулась губами к гладко выбритой, ухоженной коже.

«Еще раз?»

«Хватит. Давай лучше я тебя поцелую».

«Целуй. Куда захочешь».

С фронта он слал письма, но однажды перестал, и список погибших пополнился еще одним именем.

Через несколько лет после войны к Розе, которая все еще каждый вечер играла на фортепиано и в любую погоду отворяла окна, пришел человек. От него пахло цветами, далеким ветром и пылью чужих городов.

«Здравствуй, Роза», – сказал Сван.

Она усадила его за стол, налила чаю и стала слушать истории о нездешних землях. Когда вечер сгустил тени и кокетка-столица зажгла фонари, Сван взял руку Розы и прижал к своей груди.

«Много времени прошло, а я все так же люблю тебя. Я мечтал о встрече, замерзая на севере и сгорая на юге. Я слышал твой голос, когда работал в шахтах и на стройках; тобой пах ветер, которому я подставлял лицо на китобойном судне. Все, что я делал, было ради тебя. Теперь я богат, Роза. Все, что захочешь: драгоценности и шелка, новый дом с новым фортепиано – все дам, все куплю. Сними свой траурный наряд, будь моей женой».

Под ладонью Розы билось его сердце. Она подняла руку и начала изучать лицо Свана кончиками пальцев.

«Оно стало таким гладким…»

«Теперь я могу позволить себе бриться самой лучшей бритвой, – засмеялся Сван. – Совсем не то что раньше, правда? Впрочем, если захочешь, отращу бородку».

«Ты был на войне?»

«Нет. Я работал в то время на севере».

Роза убрала руку.

«Помнишь, я однажды сказала, что мне нравятся гладкие стебли и колючие лица. Когда я целовала мужа, провожая его на войну, то думала о тебе. Я всегда думала о тебе, и муж знал об этом. Когда он погиб… Мне сказали, он погиб смертью героя.

Я выбросила все ленты, которыми ты перевязывал букеты – я их хранила в заветной шкатулке, которую ото всех прятала. Теперь в ней лежат письма моего мужа. Даже то, недописанное, которое нашли в кармане его формы вместе с кусочком карандаша. Думаю, на войне мой муж не мог бриться каждый день. Если и была у него бритва, то точно не самая лучшая. А значит, щеки его были колючими. Такими, как я люблю».

«Каждому уготована своя судьба, Роза».

«Каждый сам свою судьбу выбирает. Я уже выбрала, а ты уходи искать свою. Я никогда тебя не забуду, Сван».

…Однажды старой горгулье показалось, что она снова слышит, как за городом стрекочут кузнечики, как кричат горные птицы на далеком западе, как на востоке мулатка поет колыбельную своему первенцу. По камню поползла трещина, затем вторая. Еще чуть-чуть – и броня расколется, упадет в воду. Горгулья взлетит, поднимется к солнцу и облакам, упадет в глубины океана, познакомится с западными птицами и увидит глаза восточной женщины. Пока она сидела на одном месте, на берегу бурной реки, которая много веков назад пленила ее своей красотой, успел вырасти город. Столица раскинула улицы и расставила площади, построила дома, дворцы и театры, вырастила детей и поручила горгулье следить, чтобы никто из них не упал в воду.

Пожалуй, если горгулья улетит, присматривать за людьми будет некому, да и желания их останутся неисполненными. Поэтому она, подумав, решила остаться. Тем более что рядом друг-ветер, у которого на каждый день припасена новая история. А на ее голову частенько садятся чайки, и можно расспросить их о море. Проходящие по мосту люди делятся с ней своими мыслями, а в ближайшей аллее колышутся белые ленты, и деревья шелестят о том, что они счастливы и им тепло.

Джейли так и не пришел. Я ждала его до второго звонка, стояла у колонны, поддерживающей потолочный свод. Свод был расписан облаками с солнечными прожилками, летали нарисованные ласточки. Мраморные рельефы на колоннах напоминали деревья.

Попасть в театр Солнца на премьеру было очень непросто. А отказываться от приглашения – невежливо. Так думала я, сидя рядом с пустым креслом. Горгулья пела свою печальную песню. Разворачивающаяся на сцене драма была обворожительно прекрасна.

– Этот спектакль уже давали в прошлом сезоне, так что я ничего не потерял, – сказал художник, когда я заглянула к нему на обратном пути. – Хотел только, чтобы дама, про которую я вам говорил, тоже его увидела.

Вид у Джейли был усталый.

– Вам понравился сюжет, Энрике?

– Конечно! Только вот жалко всех: Свана, Розу, ее мужа. И горгулью, конечно. Хотя ей больше всего повезло.

– Повезло?

Я вдруг подумала об Алане. Призналась:

– Я бы тоже хотела слышать мысли и желания. Чтобы люди не могли скрыть от меня, что их волнует, о чем они беспокоятся. И что думают обо мне.

– Если бы вы обладали такой способностью, то были бы самым несчастным человеком на земле.

Я пожала плечами. Джейли был явно не в духе. Конечно, он не ждал гостей: это мне почему-то захотелось снова наведаться в мастерскую.

Просто Джейли жил рядом с Розовой Аллеей, недалеко от Моста Горгульи, и после театра ноги сами принесли меня туда. Кошель заметно похудел, а в нос я так и не попала… Сочтет ли госпожа горгулья мое желание достойным сбыться?

Отдав Джейли купленный в театре сувенир, я поспешила уйти.

Гуляя по вечерним улицам, старалась почувствовать город так, как чувствовал его Сван. Но к вечеру заметно похолодало, поэтому пришлось кутаться в накидку и торопиться. Я оставила дяде записку перед уходом, но все же волновать его поздним возвращением не стоило.

В кабинете Фернвальда пахло яблочным пирогом. Дядя весело кивнул мне, протянул блюдце с ароматным кусочком, налил чаю.

Мне стало вдруг легко-легко, захотелось рассказать Фернвальду обо всем на свете. Но всего на свете я не знала, поэтому рассказала лишь про художника и спектакль. Фернвальд расстроился, что я не позвала его, однако потом признался, что сделал бы то же самое, ждал бы Джейли.

Мы попрощались, когда совсем стемнело. Я отправилась спать.

Во сне я танцую, ухватившись за чьи-то широкие плечи. Мы с партнером вливаемся в пестрый поток пар, кружимся так быстро. Едва удается вздохнуть на поворотах, но я отчего-то знаю: остановлюсь – и поток перемелет меня, выбросит, забудет. Разве думает река о капле, выплеснувшейся за границу берегов на крутом витке течения?

Танец длится и длится, теплые руки на талии поддерживают, не дают упасть, ведут. Зеленые глаза напротив, в прорезях маски. Насмешливый прищур. Музыка и свет.

Меня выдергивают из потока помимо воли. Кто-то трясет за плечи, приказывает открыть рот. В губы упирается край стакана, жидкость обжигает горло, а рука держит, не дает отстраниться.

Потом меня бросают обратно в поток, знакомые руки снова смыкаются за спиной, окутывают, обнимают.

И я вспоминаю.

Имя человека с зелеными глазами. Жару и холод проклятых земель, купола шатров, струящуюся прямо по песку речку. Женщину, мечтавшую увидеть траву, и мужчину, влюбившегося в безногую богиню. Чудовище с глазами Лилии и другое чудовище, с тонкими паучьими ногами-руками, с выгнутыми наружу суставами. Тело мертвого бога, сводящие с ума тоннели. Огонь и смерть.

Боль скручивает и ломает. Я кричу, человек с зелеными глазами шепчет на ухо: «Все закончилось. Теперь все будет хорошо».

– Диего. Диего, Диего, – шепчу, чтобы снова не забыть. – Диего.

– Да, Энрике. Я здесь.

Глава 22 Предатель

Я обняла его, вжалась в знакомый запах. Теплые ладони гладили спину. Мы больше не танцевали, видимо, поток выбросил нас на берег… Нет, это был всего лишь сон, на самом деле мы сидели в моей комнате, в поместье Фернвальда. Сам дядя стоял у окна, вытирал пот со лба белым платком. Вокруг лампы на прикроватном столике летали мотыльки, бились о стекло с глухим стуком.

Я медленно, сквозь зубы, выдохнула куда-то в шею Диего. Заключила его лицо в ладони, поцеловала веки, лоб, щеки, губы.

– Ты в порядке? Почему мы живы?

– Когда открылся проход, герцог Алерт обнаружил нас, вытащил. А после… Нас лечили. Тебя от ожогов, меня… кажется, от всего на свете. Вытравливали чудовище из моего тела. Не знаю, как, но им удалось. Правда, теперь я разве что спичку зажечь могу.

Я перевела взгляд на дядю.

– Почему я все забыла?

Губы Фернвальда дрожали, он смотрел на меня и молчал. Диего ответил за него:

– Энрике, я мог не выжить. И ты бы несла тяжелый груз, всю эту боль и память, в одиночку. Я не хотел, чтобы так случилось.

Внутри заскреблось неприятное чувство: мною опять манипулировали, за меня решали. «Больше не позволю, – подумала я с отчаянием. – Ни за что не позволю».

– Энрике, люди, которых я видел тогда в пустыне – не иллюзия, не ошибка воспаленного разума. В больнице я узнал, что проклятые земли уже много лет изучают. Сведения об этом засекречены. – И Диего рассказал, что мы попали за Стену по ошибке: среди блюстителей порядка на балу был человек, входивший в тайную исследовательскую группу. И дар его – перемещать предметы или людей в другие места – сыграл с нами злую шутку: мы должны были оказаться в безопасности, за пределами дворца, а оказались…

– Вам просто не повезло. Остальных тоже раскидало. Одного почтенного господина пришлось выкрадывать у предводителя дикого племени на крайнем Западе, – добавил дядя. – Но ваших следов найти так и не удалось.

– Многие за Стеной родились уже в проклятых землях и ничего страшного не совершили, – перед глазами обозначилось доброе лицо Мель и бессмысленная улыбка сынишки сварливой Га. – Они должны жить здесь, в нормальном мире. Так почему их еще не спасли?

– Помнишь, Мель рассказывала про чудовище, которое увело из поселения детей? Это было не чудовище. Их поселили здесь, по эту сторону Стены, но почти никто не дожил до пятнадцати лет. Послушай, Эни, мне сказали, что пустынников нельзя забирать из проклятых земель. Что-то то ли в воздухе, то ли в воде меняет их, делает другими. Если бы мы провели там лет десять, мы бы тоже… – Диего поморщился, словно боль прострелила виски, и сменил тему. – Если бы не твой дядя, меня бы сделали подопытной крысой. А тебя, Эни, собирались отправить домой, как только окончательно придешь в себя. С подправленной памятью. Ты стала бы заложницей в собственном доме.

– Я им этого не позволю, – перебил Фернвальд; его лицо было очень бледным, в глазах стояла решимость. – Поэтому вы уедете вместе. В другую страну.

– Когда мы должны уехать? – спросила я немеющими губами.

Все происходило так стремительно, что не укладывалось в голове.

– Сейчас, – шепнул Диего. А дядя добавил:

– За всеми нами следят. Мне с трудом удалось провести сюда Диего. Карета готова. Если вы отправитесь прямо сейчас, я успею замести следы. Или хотя бы выиграю время.

– Как вы это сделаете?

– Например, скажу, что отправил тебя к родителям, как и было оговорено. А Диего я и не видел, не меня к нему соглядатаем приставили.

– К родителям… – это слово горчило. Я повторяла его про себя снова и снова, катала на языке, как леденец. Думала о том, что, возможно, никогда больше не увижу маму и папу, сестер. Не задам важных вопросов, не попрошу прощения.

– Я проведу вас через черный ход. Каретой будет править человек, которому я доверяю: он знает, куда ехать. Внутри вы найдете вещи на первое время, конверт с документами и деньгами. Берегите их – вполне возможно, я не скоро смогу выслать вам еще. А теперь слушайте внимательно. Вы доедете до станции Эльяр, там придется подождать поезд в Нилию. Он прибудет в четыре тридцать утра, остановка длится ровно две минуты. Вы должны сесть тихо и быстро, не привлекая лишнего внимания. Не забудьте замкнуть купе. Ехать будете долго, до самого конца. Последняя остановка – городок Крестия в герцогстве Броншван. Там до границы рукой подать. Когда доберетесь, свяжитесь с этим человеком, – дядя вложил в руку Диего записку.

– Я понял. Все будет в порядке.

– Диего. Берегите ее, – дядя взглядом указал на меня.

– Обязательно.

– И, боюсь, вам придется взять Эни на руки, она явно не сможет твердо стоять на ногах.

Его слова и то, с каким выражением он их произнес, возмутили меня. Сил у меня было достаточно; чтобы доказать это, я спустила ноги на пол и встала, оттолкнувшись рукой от кровати. И тут же пол и потолок словно поменялись местами, щеки опалило жаром, а на зубах заскрипел песок.

Диего успел подхватить меня.

– Все в порядке, – быстро сказал дядя. – Это всего лишь воспоминания. Иногда ты будешь чувствовать, будто прошлое и настоящее смешиваются. Будешь узнавать в незнакомых людях черты жителей проклятых земель. Но это однажды пройдет.

Мы шли по лабиринту дядиного дома, по служебным коридорам, мимо маленьких спален, прачечной, кухни, купален. Мне все чудилось, что где-то вдалеке потрескивает огонь и кто-то глухо стонет, кашляет, надсадно дышит.

Один раз навстречу выскочила сонная служанка. Фернвальд что-то прошептал ей, девушка кивнула и скрылась в комнате, затем снова появилась – со стаканом воды. Вода помогла мне прийти в себя: ночная прохлада коснулась разгоряченной кожи, стон отдалился, почти стих.

У служебного выхода нас ждала простенькая карета. Все необходимые вещи были уже упакованы, меня посадили у завешенного шторой окна, укрыли пледом. Диего опустился рядом, а дядя, благословив нас – мазнув сухими губами по лбу, – попрощался.

– Дайте знать сразу, как обустроитесь на новом месте. И, Эни, напиши родителям.

Я кивнула. Фервальд отдал распоряжение, экипаж тронулся. Так просто, без долгого прощания и проводов, без объятий и слез.

Вскоре карета свернула на ведущую к центру улицу, ускорилась. Отодвинув шторку, я смотрела на темные, прижавшиеся друг к другу дома, на площади, где днем кипела жизнь. Когда мы проехали мимо дома художника, я заметила свет в окошке под самой крышей: наверняка Джейли все еще работал в своей мастерской. Или заснул, склонив голову на скрещенные на столе руки, среди холстов, кистей и банок с красками.

Меня знобило, я теснее прижалась к Диего.

Мысль, что мы могли остаться друг для друга незнакомцами, вселяла страх – до холодного пота по спине, до мурашек. После всего, что между нами было, после проклятых земель, разделенного на двоих шатра, общей кровати и общих надежд. Сложно представить, что мы не узнали бы друг друга, столкнувшись случайно на одной из шумных улиц столицы. Впрочем, нам бы не позволили столкнуться.

И никто бы из нас не вспомнил, как страшно пекло полуденное солнце и как ночью мы спасались от холода. Как лежали, тесно прижавшись друг к другу, и как утром смотрели на занимающийся рассвет.

– На моей шее, на веревке, что врезалась в кожу – сдерживающий амулет. Еще один вшит в штанину. Несколько в сумке. Мне жаль, что я не могу согреть тебя, – вдруг сказал Диего.

В темноте я дотянулась до его губ, поцеловала и ответила:

– Мне уже не холодно.

Он мягко отстранил меня, снова укутал в плед.

– Извини, мне неловко. А ты вся дрожишь, так что лучше укрыться.

В воздухе повисло напряжение. Мы немного помолчали, подождав, пока оно выветрится, просочится наружу сквозь неплотно закрытое окно кареты. Немного расслабившись, Диего сказал:

– В больнице меня лечили и сутками напролет расспрашивали о проклятых землях. Давали разные лекарства, от которых мысли путались. Я почти не мог спать, иногда лишь проваливался в дрему. В одну из таких ночей ко мне пришел герцог Алерт. Объяснил, как действовать дальше, как лучше притвориться, чтобы вопросов стало меньше.

– Что ты в итоге рассказал им?

– Правду про нашу жизнь по ту сторону.

– И про то, как я разделывала равейл, рассказал? Кровью измазывала руки до самых локтей?

– Нет. Интимные подробности, кстати, я тоже опускал.

Кажется, Диего улыбнулся. В полутьме кареты его черты сглаживались, терялись. Тело мужчины вдруг показалось мне огромным, словно он был медведем, заключенным в клетку. Свет случайного фонаря, угодивший в окно, резанул по глазам и обозначил огромную тень на противоположной стене, точь-в-точь медвежью. Тень задрожала и бросилась на меня, я отпрянула, обхватила голову руками, согнулась. Потом нащупала руку Диего, провела по ней от запястья к локтю. Обыкновенная, человеческая кожа, гладкая.

– А ты что делала… все это время?

– Ничего особенного. Написала родителям, заказала картины художнику. Скучная жизнь.

– Ты правда не помнила?

– Нет. Только снилось, как мы танцуем, но лица твоего не видела. А еще со мной происходили странные вещи, которые я не могла объяснить. Например, внезапно лицо обдавало жаром. Или вот однажды утром я спустила ноги с кровати, но вместо прохладного пола стопы словно коснулись раскаленного песка. Я думала, что схожу с ума. А еще мне было жалко свои волосы. До слез жалко.

Диего хмыкнул, погладил меня по голове.

– А мне нравится. С этой прической ты выглядишь такой юной… Там, где мы окажемся, наверное, распустят сплетни, что я украл молодую девушку у отца и сбегаю от погони… А теперь спи. Ехать еще долго, а тебе сегодня едва ли удалось отдохнуть.

Диего прижал мою голову к своей груди; его сердце билось гулко, размеренно. Я заворочалась, устраиваясь поудобней. Но сон не шел. В голове было тесно от воспоминаний, мыслей, образов, вопросов. Что стало с пустынниками, сумели ли они восстановить лагерь после пожара? В порядке ли Мель? Я ведь не сильно ее ударила?

Сегодня целый день небо было затянуто облаками, низкими, полными так и не пролившегося дождя. Я думала, ночью будет ураган, но он прошел стороной, не задев столицу. Воздух пах прохладой.

Центральные улицы и площади обычно хорошо освещались: барельефы, витые решетки заборов и лестниц, фонтаны и статуи купались в персиковом свете. Но наша карета добиралась до станции окольными путями – узкими кривыми улицами старого города. Словно мы были сказочными ворами, похитившими королевскую корону. Тусклые придорожные фонари выхватывали из темноты то кирпичную стену, то ствол с зеленой веткой, то закрытое ставнями окошко.

На одном из поворотов в карету просочился запах сирени.

– А ведь Мель не знает, как пахнет сирень, – подумала я, не заметив, что сказала это вслух. Поняла, когда Диего ответил:

– И не узнает. Давай не будем говорить о ней, пожалуйста. О них, обо всех. Мне невыносимо вспоминать о том, что произошло из-за меня. О том, что я не могу изменить.

– Прости, прости пожалуйста, но я все же спрошу. Ты уверен, что пустынников действительно нельзя вытащить оттуда? Тебе ведь могли солгать.

– Я об этом и не думал, – ответил Диего после небольшой заминки. – Я вообще не мог ясно думать во время лечения. Стоило закрыть глаза, я видел лица. Я задавался вопросом, живы ли эти люди или погибли от моего огня? А затем я узнал, что ты обо мне не вспомнишь. Хотелось рвать на голове волосы, кричать от отчаяния.

Я погладила Диего по голове. Наверное, он прав, лучше пока не думать о проклятых землях, о людях, которых мертвый бог лепит из песка, а безногая богиня реки скрепляет своей водой. Для них, этих людей, не нашлось ни глины, ни огня для обжига, поэтому они получаются корявыми, кривыми, но все равно необъяснимо прекрасными.

Даже после смерти они ходят друг к другу в гости, передают послания живым.

«Каждому охотнику нужно знать, что его кто-то ждет. Тогда он будет хорошо охотиться и ползти домой, даже если тяжело ранен, – вспомнились мне слова Мель. Она произнесла их после того, как я рассказала легенду об одуванчиках. – Как мертвый бог. На самом деле он никак не может умереть до конца, потому что где-то далеко его все еще ждет мать».

«Их мама умерла», – ответила я тогда; Мель прижала палец к моим губам.

«Ш-ш-ш, Сказочница. И чему вас только учат за Стеной. Ты же сама видела: на самом деле никто по-настоящему не умирает. Они всегда рядом – даже те, что не приходят в шатры мертвых».

Карету тряхнуло так, что мы едва не оказались на полу. Я отодвинула шторку, выглянула в окно, но ничего не увидела, кроме плотной темноты. Кажется, мы проезжали по хозяйственной части города, где располагались амбары и склады. Дорога была неровной, я с трудом удерживалась на неудобном сиденье.

Внезапно Диего сдернул меня, заставил прижаться к полу кареты, сам навис сверху.

– Извини. Не ударилась? Мы свернули не на ту дорогу – не знаю, случайно или намеренно. На всякий случай побудем здесь, внизу.

Тряска продолжалась минут десять, пол ходил ходуном, экипаж наклонялся то в одну, то в другую сторону; багаж, сложенный под сиденьями, грозил задавить нас, Диего едва удерживал его рукой. У меня жутко ныли колени и локти, держу пари, завтра пойдут синяки по всему телу…

Карета в очередной раз опасно наклонилась, полоснули по крыше низкие ветви. Через минуту все стихло. Мы остановились. Диего осторожно поднялся, открыл дверь, помог мне выйти: ноги едва держали, все тело онемело.

– Что произошло?

Бока лошадей тяжело вздымались. Возница, человек Фернвальда, был очень бледен и тоже двигался с трудом. Он теребил амулет на своей груди, прикладывал его к виску.

– Я ничего не понимаю, – бормотал он. – За нами две кареты, насилу оторвался. И как узнали только, мы же над маршрутом так много думали… Они близко, быстро нас нагонят. Что же делать?

Фонари в этой части города встречались редко; ближайший, прикрученный к водосточной трубе, выхватывал из темноты маленький тусклый островок. Вдоль дороги тянулись неказистые хозяйственные постройки с узкими окошками. Пахло чем-то кислым, порченым. Островок света дотягивался до уродливой бочки, привалившейся к увитой плющом решетке. За ней – густая, почти осязаемая темнота. Диего кивнул в ту сторону.

– Мы спрячемся здесь, а вы поезжайте вперед. Остановят – скажите, что заблудились или еще что-нибудь придумайте. Главное, чтобы поверили. А мы разберемся, как добраться до станции своим ходом.

Диего сжал мою руку. Обогнув бочку, мы направились вдоль решетки и шли до тех пор, пока не уткнулись в стену другой постройки. Здание находилось в глубине, далеко от дороги. Похожее на амбар, оно было совсем ветхим, с накренившейся крышей. Диего прошептал: «Давай поищем дверь».

Но дверь оказалась заколоченной. Мы прижались к стене.

Весна – обманчивое время: днем греет, ночью дает волю холодному ветру. Я закрыла глаза и представила, что от моих пальцев тянутся нити, и каждая заканчивается маленьким воздушным змеем. Они бросаются в поток, оплетают его, тянут ко мне в руки, и ветер, угодивший в оковы, становится послушным, ласковым. «Выбей дверь, чтобы мы могли спрятаться», – прошептала я. Но ветер просьбы не выполнил.

Вместо этого на мою щеку легла теплая рука. Женская.

Я открыла глаза и увидела Мель. Она наклонилась ко мне близко-близко, так, что наши лбы почти соприкоснулись. Ее дыхание обожгло кожу:

– Бедная, несчастная девочка. Лучше бы ты осталась со мной. Я бы плела тебе косы, а ты бы рассказывала истории.

Она отстранилась, и я смогла повернуть голову.

– Что такое? – спросил Диего шепотом, но я лишь покачала головой.

Ладонь Мель, шершавая, пахнущая гарью, заскользила по моему лицу. Затем тонкие пальцы зарылись в волосы.

– Совсем короткие… Ты говорила, тут хорошо, мир полон красок. Получается, обманула? Здесь же темно и воняет похлеще прогнившей туши клерса… И Ловкий здесь – совсем не ловкий, а трусливый, жмется по углам. И не понять, любит ли он тебя. Любил ли он тебя хоть когда-нибудь…

«Замолчи!», – хотела крикнуть я, но разве могла?

– Слышишь, карета едет, – сказал Диего. Мель удивленно посмотрела на него и отступила, растворилась в темноте.

Я прислушалась: и правда, колеса поскрипывали на неровной дороге, совсем близко. Вскоре показалась и сама карета. Маленькая, полностью черная. Ее тень почти дотянулась до бочки и замерла, не коснувшись водосточной трубы.

– Остановилась, Диего! Она остановилась!

– Тихо!

Вскоре к одной карете присоединилась вторая. Кто-то вышел; со своего места я могла разглядеть лишь темные фигуры – словно тени пожелали стать людьми и обзавелись собственными тенями, но людьми так и не стали. Они молча бродили вокруг экипажей, останавливались, будто прислушиваясь. Потом столпились, склонились друг к другу, обрели голос. Шепот, совсем тихий, не разобрать… Я вся обратилась в слух, пытаясь выцепить хоть слово, но ничего не получилось.

Внезапно одна фигура отделилась от остальных, медленно, словно на ощупь, побрела в нашем направлении, с каждым шагом становясь все меньше похожей на тень и все больше – на человека.

– Я воспользуюсь амулетом еще раз, – услышала я и сразу узнала этот голос.

– Алан!

– Что? – обескураженно прошептал Диего.

– Это Алан.

– Ассистент и воспитанник Фернвальда?

– Предатель.

«Спрячь в кармане амулет поиска, и твой нюх станет острым, как у собаки-ищейки, – давно, будто в прошлой жизни, диктовал мне Алан, склонившись над камнем под увеличительным стеклом. Совсем обычным, на мой взгляд, ничем не примечательным булыжником. – Опасен. Правда, разрушительного воздействия на организм не оказывает. Из побочных эффектов – полагаю, тошнота, слабость. Может быть, жар». Я послушно записывала, краем глаза поглядывая на длинные пальцы, скользящие по шероховатой поверхности, по выступам и изгибам.

В доме Фернвальда осталось много моих вещей. Но Алан наверняка и без них узнал бы мой запах.

– Вот они, здесь, – он указал рукой в нашу сторону и будто бы слепо, покачиваясь при каждом шаге, двинулся вперед.

Диего попятился, увлекая меня за собой, но бежать было некуда: стена постройки переходила в забор, но если идти вдоль него, попадешь на высветленный участок. Капкан захлопнулся.

Когда Алан приблизился к нам вплотную, Диего рванулся, ударил его по лицу, повалил на землю. Я зажала себе рот, чтобы не закричать, а к Диего уже подоспели другие люди. Одетые в черное (немудрено перепутать с тенями), они оттащили его от Алана, скрутили руки за спиной. Все случилось очень быстро и почти беззвучно.

Один человек подошел ко мне, откинул капюшон. У его лица были птичьи черты: острый нос, острые скулы, острый подбородок – словно клюв. И голос его не прозвучал – проклекотал:

– Госпожа, давайте без глупостей.

Я вцепилась в протянутую ладонь, с трудом поднялась, но тут же снова осела на землю.

– Вам плохо? Понимаю, – с этими словами человек легко подхватил меня на руки. Теперь его крючковатый нос-клюв был прямо перед глазами.

– Не смейте ее трогать! – прошипел Диего. – Пустите, сам понесу!

– Если вы настаиваете…

Его и правда освободили; Диего подлетел к птичьему человеку, вырвал меня из его рук.

Глава 23 Причина

Карета остановилась у серого здания в три этажа, с решетками на окнах. Небо уже было тронуто зарей, поэтому я хорошо разглядела и фактуру камня, и ковку на воротах, и эмблему в виде двухголовой змеи. Я не знала, что это за место и какой прием нам окажут. За время поездки никто и слова не проронил.

Алан ехал в другой карете. Какой предусмотрительный. Понимал, наверное, что я наброшусь на него. Сделаю все, на что хватит сил – чтобы задеть побольнее: не за себя и даже не за Диего. За Фернвальда, который заменил ему отца, пригрел, дал крышу над головой. Впилась бы ему в горло… Но Алан ехал в другой карете.

Руки Фернвальда дрожали; он горбился и отирал слезящиеся глаза. Я бросилась к нему, как только нас с Диего втолкнули в комнату.

– Что они с вами сделали?

– Все хорошо, Эни. Всего лишь стандартная процедура допроса с амулетом истины.

Из Алана вышел хороший учитель, горько подумала я. Я запомнила, что амулет истины выводит человека на границу между сном и явью. Тот, кого спрашивают, дает ясные и четкие ответы и не может солгать, а после, вернувшись в реальность, испытывает слабость и боли в сердце. Тот, кто спрашивает, постепенно глохнет: чем чаще он использует амулет, тем быстрее окружающий мир погружается в безмолвие.

– Все будет хорошо, Эни. Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Костьми лягу, – каждое слово давалось дяде с трудом. «Тише, тише», – зашептала я, но Фернвальд молчать не хотел. – Зачем Алан это сделал? Я виноват, посвятил его в наши планы, он помогал строить маршрут… Но я же не думал…

– Алан подлец, а вы все сделали правильно, – сказал Диего. Он сел с другой стороны от Фернвальда. – Спинка стула жесткая. Обопритесь на меня, так вам будет удобнее.

– Вас тоже… опросят.

Диего шумно втянул воздух, я оцепенела. Этого следовало ожидать, но, разумеется, никто из нас не был готов.

Сперва позвали Диего. Его не было минут тридцать.

Тридцать минут, проведенные в нервном ожидании. Я не заметила, что слишком сильно вцепилась в дядину руку; опомнилась, когда Фернвальд сдавленно охнул. На его коже остались лунки от моих ногтей.

Мы сидели в длинном, словно змея, коридоре, напротив двери. Что-то вроде приемной; за единственным окном серел засохший ствол. Одетые в черное люди проходили мимо, один из них принес нам чаю, но чашки со щербинками по краям остались нетронутыми.

Фернвальд опустил голову на мое плечо и прикрыл глаза – и не увидел, как Алан прошел мимо, сгорбившись, расположился через пять стульев от нас. Я проводила его злым взглядом, но промолчала, чтобы не тревожить Фернвальда и не тратить собственные силы.

Дверь отворилась, я бросилась к Диего. Мужчина почти упал ко мне на руки, с трудом удалось довести его до стула. Фернвальд усмехнулся:

– Что ж, Диего, настала ваша очередь опереться на меня.

– Энрике Алерт, – прозвучало со стороны двери.

Я глубоко вздохнула, прикрыла глаза. Диего неожиданно схватил меня за руку, с силой притянул к себе. Обнял, сдавил так, что стало тяжело дышать. Влажное дыхание в ухо, слова – шипящим шепотом: «Все будет хорошо. Мы и не через такое проходили». Его ладони были теплыми, это тепло передалось и мне.

Видят боги, мои руки не дрожали, когда я закрывала за собой дверь.

Они не дрожали, когда я по указу человека с птичьим лицом брала стакан с какой-то белой жидкостью.

– Залпом, – сказал он.

Я послушно проглотила что-то вязкое и соленое, и перед глазами все поплыло.

Человек с птичьим лицом и впрямь превратился в птицу, в белого голубя. Расправил крылья и оторвался от ветки липы, которая росла в нашем парке, в Алерте. Я посмотрела вверх: ветка покачивалась, облачная гряда плыла на восток, к морю.

Я и не думала, что дорога на границу между сном и явью приведет меня домой.

Здесь легко дышалось, хотелось смеяться. Я сорвалась, побежала – мимо псарни, мимо оранжереи и палисадника – ко входу и дальше, в комнату родителей, к Вэйне и Лилии. Ветер шумел, доносил обрывки слов; но стоило остановиться, прислушаться, и слова превращались в птичью песнь с ближайших крон.

Поэтому я решила больше не останавливаться.

Направляясь в комнату к родителям, я услышала мелодию. В каминном зале Лилия играла на фортепиано. «Чародейство», единственное произведение умершего тридцать лет назад композитора, плыло по воздуху, проникало в каждое отверстие, просачивалось в трещины, вившиеся по стенам. Я тихонько вошла в зал, прислонилась к стене. Грудь Лилии то вздымалась и медленно опускалась, то ходила ходуном, словно сестра дышала «Чародейством».

Когда угасли последние оттенки мелодии, она обернулась. На этот раз я не удивилась, увидев молодое бабушкино лицо: уже во второй раз я перепутала сестру с женщиной, чьими портретами любовалась в детстве. Вот только сейчас встретиться с Вэйной, Лилией, мамой и папой мне хотелось гораздо больше. Пусть даже во сне.

Бабушка нахмурилась, поймав мой взгляд. Сказала задумчиво:

– Мне всегда хотелось посмотреть на тебя.

– Зачем? – «Мне все это снится, так почему я спрашиваю?»

Постаралась напомнить себе, что в это же самое время настоящая я – безвольное, обмякшее тело, склоненная голова, упавшие на лицо волосы, пустые глаза – сидит в кресле в той душной маленькой комнате и рассказывает птичьему человеку о проклятых землях. А за дверью ждут Диего и Фернвальд. Все это казалось таким… далеким, утонувшим во времени. Ладно скроенной историей, которую кто-то когда-то мне рассказал.

А бабушка рядом, смотрит печально и нежно:

– Ты этого не помнишь, но ты стала последним ребенком, которого я держала на руках, которому пела песни.

Я сглотнула засевший в горле комок, прошептала: «Спасибо». Бабушка улыбнулась, протянула руку и погладила меня по голове. Первым порывом было отстраниться, вторым – обнять. Я не сделала ни того, ни другого. Просто замерла, словно дикая кошка, к которой впервые прикоснулись ласково. Стоит она, настороженно выгнув спину, и не может понять, оцарапать ли руку или потереться о ладонь.

– Ты придешь со мной попрощаться?

– Да. Если получится. Если когда-нибудь окажусь дома.

– Окажешься.

Бабушкина рука опустилась мне на щеку; погладила, стирая слезы. «Ой, – удивилась я, обнаружив, что плачу, – извини». Но очертания бабушкиного лица, рояля, комнаты уже размывались; лишенные границ, цвета и оттенки перемешивались. Я закрыла глаза, но мутное марево, казалось, проникло и под веки.

Бросило в дрожь, я притянула колени к груди, сжалась, чтобы согреться. На секунду показалось, что, проснувшись, я увижу шатровую крышу, корявую самодельную мебель, сложенную стопками одежду. А снаружи Маа прижмет к ткани ладони и спросит, что я хочу передать тем, кто еще не умер.

Но когда я наконец открыла глаза, то увидела мужчину с птичьим лицом. И поняла, что это он – не бабушка – гладил меня по голове и стирал слезы.

– Все будет хорошо, – сказал он тихо, не птичьим голосом. – Вы подпишете документ о неразглашении, и на этом все плохое закончится. Для вашего дяди. Его никто не тронет.

– А для меня? – Горло будто сдавили невидимые холодные руки.

– Вы ведь и сами понимаете, что еще нам понадобитесь. Похоже, зря мы отказались допрашивать вас наравне с Диего, – мужчина резко подался вперед. Я отпрянула: радужки его глаз пожелтели, словно и впрямь у хищной птицы. – Вы пробыли в проклятых землях не так долго, не успели измениться. Вы все еще можете дышать здешним воздухом и есть нормальную еду. А для большинства из нас – тех, кто входит в исследовательскую группу и регулярно путешествует за Стену, – многое теперь недоступно. Привычный, родной мир нас отторгает. Посмотрите на меня: чем дольше я нахожусь по эту сторону, тем выше поднимается температура моего тела. И эта лихорадка не лечится лекарствами, только пустыней, кишащей чудовищами. Жар тела… Ничего не напоминает?

Я кивнула, сглатывая вставший в горле комок.

– Верно. Диего. Но все же различия есть. Знаете, в исследовательской команде уже давно не было людей благородной крови. Конечно, их больше ценят. Но главная причина – слишком быстро проклятые земли соскабливают с них человеческое, оставляя один голый дар. Но вас, Энрике, это удивительным образом не затронуло…

– Потому что дар у меня слабый. Считайте, что его вовсе нет.

– Зачем же вы лжете? – мужчина вздернул бровь. – Впрочем, у меня нет времени спорить с вами. Добавлю лишь: то, что вы с Диего рассказали о поселении, тревожит. Мы наблюдали за жителями пустыни издалека, подмечали особенности. Жалкая кучка выживших, калеки, они не были нашим приоритетом. Но теперь… Общение с мертвыми, миражи. Способность некоторых входить в тело мертвого бога без амулетов – и выходить оттуда живыми.

Повисла неуютная тишина. За маленьким зарешеченным окошком начинало светлеть небо. Наконец, вздохнув, птичий человек сказал:

– Не смотрите на меня таким затравленным взглядом. В конце концов, мы здесь пока еще не чудовища. Месяц-два отдохните, приведите в порядок свои дела. А затем мы официально предложим вам присоединиться к исследовательской группе, только и всего.

Я с трудом поднялась. Голова кружилась, тело казалось налитым свинцом, болели ноги и спина. Птичий человек не подал мне руки, остался сидеть. Его голос нагнал меня у двери:

– Знаете, когда-то давно ваш дядя работал с людьми, на чью память неправильно наложили вуаль. Они не узнавали себя в зеркале, не отзывались на собственное имя. Должно быть, Фернвальд испугался, что и с вами произойдет нечто подобное. Это я вот к чему подвожу: то, что устроил ваш дядя – предательство короны. И только благодаря Алану нам удастся замять это дело. Если бы о вашем побеге узнали, к примеру, завтра вечером, Фернвальд легко бы не отделался. Его бы лишили всего и, скорее всего, казнили.

Я навалилась на ручку, вышла, прислонилась к стене. Тянуло спину, ноги словно онемели. Нужно было собраться с духом, чтобы сделать шаг. Диего медленно поднялся, держась за спинку стула, и застыл, покачиваясь. Фернвальд дернул его за руку, пробормотал: «Гиблое дело, даже не пытайся».

Алан, про которого, казалось, все забыли, вскочил со стула. Я посмотрела в его глаза и испугалась: они были красными, взгляд – безумным.

По телу прошла волна дрожи.

– Энрике! – Крик Диего был пронзительным.

Внезапно поняла, что не только я дрожу: все вокруг трясется. Сильнее и сильнее с каждой секундой. Пол заходил ходуном; столик накренился, упали чашки, брызнув недопитым чаем и фарфором. Стулья, смешно подпрыгивая, поползли в угол, один перевернулся, задрав к потолку тонкие ножки. Оконное стекло разлетелось, захлопали ставни. В помещение ворвался холодный, совсем не весенний ветер, закружил вихрем пыль и стекло, бросился мне в лицо. Я упала на колени, еле успев прикрыть руками голову.

– Эни, успокойся, – дядин голос едва пробивался через весь этот шум.

Попытка унять стихию успехом не увенчалась. Ветер закручивал воронку в тесной комнате, срывал шторы, толкал мебель на людей. Я пыталась считать секунды, но на второй минуте каждый раз сбивалась и начинала заново, путаясь в мыслях и числах.

Ветер стих внезапно. Сперва я не двигалась, боясь, что все повторится, но потом немного осмелела и открыла глаза.

Фернвальд глухо стонал, прижимая ладонь к ране на лбу, кровь сочилась меж пальцев, тонкой струйкой стекала к запястью. Руки Диего были исцарапаны; он, чуть сощурившись, смотрел на меня. Обеспокоенно и удивленно.

– Это не я… Я не…

– Это я сделал, – я повернулась на голос и увидела Алана.

Я совсем забыла о нем, испугавшись за Фернвальда и Диего.

Алан стоял, прислонившись к стене, весь бледный – но на его лице и руках не было царапин. Он запустил руку в карман, вынул что-то, поднес к глазам. Губы его тронула улыбка.

Внезапно Алан прикрыл глаза и упал. Страшно, как тряпичная кукла, лицом вперед.

Фернвальд рванулся, попытался встать, но не смог. Дополз до распростершегося на полу тела, с трудом перевернул его. Ощупал голову, измерил пульс, а затем вытащил из-под руки Алана небольшой камень с острыми ребрами и сверкающими гранями.

– Помогите! Кто-нибудь!

Дверь рядом со мной отворилась, птичий человек пронзительно крикнул. На его зов слетелись одетые в черное люди. Они подняли Алана и унесли, а дядя остался сидеть. По его щекам текли слезы.

Спустя несколько долгих минут дядя вскочил, бросился к выходу. Мы с Диего тоже хотели последовать за ним, но нас остановили. Отвели в специальную комнату, где заставили подписать документ о неразглашении и надеть на шею тонкую литую цепочку.

– На этом все, – сказал птичий человек. – Раз в месяц будете писать отчет о вашем местонахождении – о том, чем занимаетесь и с кем общаетесь. Цепочку постарайтесь не снимать лишний раз, иначе нам придется потревожить вас своим приездом. Подробные инструкции получите на днях, доставим в дом герцога Алерта.

Алан когда-то рассказывал, что зеркальные камни вырастают в подвалах или на чердаках домов, стены которых видели, как поколения сменялись поколениями, как мучительно умирали одни люди и рождались другие. Камень становился сердцем места, куда складывали ненужные вещи – и ненужную память; они искусно прятались в старых ковровых рулонах, прирастали к стенкам расстроенных роялей, ютились под тканевыми крышами вышедших из моды торшеров, бросали блики на пыльные бокалы. Казалось, они делали все вокруг своей частью, впитывали сущность окружающих предметов. Захочешь вернуть на стену старинную картину – рама рассыплется трухой, стоит лишь к ней прикоснуться; бросишь ключи на стол (например, зайдешь проверить, осталось ли на чердаке место для новой порции ненужного) – и он подогнет ножки, обвалится, вздымая пыль.

Зеркальный камень коварен: стоит ему появиться, в доме начнут болеть и ссориться. Царапины будут заживать в два, а то и в три раза медленнее обычного, а раны, которые, казалось, давно зарубцевались, вновь воспалятся. Но самую большую опасность камень представляет для человека, который решит им воспользоваться.

«Для зеркального камня человек словно очередная выброшенная вещь, пылящаяся на чердаке. Это ведь предмет, он не делает различий между живым и неживым, нужным и ненужным. Как и в случае с вещами, камень будет вытягивать суть человека, его жизненные силы, здоровье, дар, – объяснял Алан. Я записывала его слова, поэтому хорошо их запомнила. – Но и человек может заставить зеркальный камень работать на себя: вытянуть из него любую сущность, свойство другого предмета или явления природы. Здесь важно чувствовать меру, уметь вовремя остановиться. Ведь если в итоге от тебя останется лишь пустая оболочка, то какой в этом смысл?»

Какой смысл нашел ты, Алан?..

Я думала об этом по дороге к больнице. Диего шел рядом и не пытался заполнить тишину разговором: чувствовал, что любые слова, даже утешительные, сейчас бессмысленны. Только у самых ворот он пообещал, что не уйдет, даже если ждать придется очень долго. Целый день, как вчера или позавчера.

Дядя сидел в коридоре больницы и бездумно раскачивался из стороны в сторону. Он снова выглядел старым – как в тот день, когда я пришла в себя и обнаружила, что Фернвальд не может даже пальцем пошевелить.

Утреннее солнце, рассеянное полупрозрачными занавесками, разбавляло густую тень под дядиным подбородком, подчеркивало впалые щеки и круги под глазами. Я подумала, что и этой ночью Фернвальду не удалось поспать: двое суток он просидел у постели Алана, не отвлекаясь ни на сон, ни на еду. Когда молодой человек приходил в себя, дядя просил у него прощения: за то, что заваливал работой с опасными артефактами, уделял мало внимания, часто оставлял одного.

У меня он тоже просил прощения – когда выходил из палаты и садился вполоборота к окну, подставив лицо под свет. Говорил, что был слишком счастлив узнать о моем даре ветра, поэтому отбрасывал в сторону любое сомнение, любой подозрительный признак.

Я как могла успокаивала дядю и старалась припомнить все случаи, когда появлялся якобы мой ветер. Каждый раз рядом был Алан. Но почему же он решил помогать мне вот так, страшным для себя способом?.. Мы хорошо общались, дружили, порой я даже чувствовала взаимную симпатию и подумывала сделать шаг навстречу, предложить попробовать более глубокие отношения. Но стоило Авроре появиться в поле его зрения, я словно превращалась в бледную тень, призрака, на котором не задерживаются взгляды.

Очень хотелось расспросить Алана обо всем, но за прошедшие дни мне так ни разу и не разрешили войти в палату, хотя я и дежурила у двери по многу часов, выходила из больницы только лишь за едой, а еще на ночь.

И вот сегодня, на третий день, дядя произнес, едва шевеля губами:

– Я больше ничего не могу для него сделать. Нам придется погрузить Алана в глубокий сон до тех пор, пока не сумеем найти решение. Поэтому можешь зайти к нему, попрощаться.

Попрощаться. Какое горькое слово.

Алан был очень бледным. Впалые щеки, синеватые губы. Я дотронулась до его лба. Холодный. Будто Алан очень долго пробыл в ледяной воде. Я вздрогнула, когда на мою руку опустилась его рука.

– Я боялся, что ты не придешь.

– Я была здесь… все эти дни, – мой голос дрогнул.

– Не надо плакать, – Алан разжал пальцы, освобождая мою кисть.

– Зачем ты это сделал? Неужели ради меня? – Я озвучила вопрос, который задавала в пустоту снова и снова, который мешал спать и путал мысли. Он дался мне очень тяжело: словно камень засел в горле, не вздохнуть и не выдохнуть.

Алан покачал головой, слегка улыбнулся.

– Это не так. То есть сначала я и правда хотел тебя приободрить. Ты назвала меня другом, и это очень многое значило. Я ведь знаю, что говорят у меня за спиной: скверный характер, не умею ладить с людьми, странно одеваюсь, выгляжу, шучу. Будто все во мне – не то и не так. Но ты, несмотря ни на что, продолжала со мной общаться. И я подумал… Молчи, дай договорить. Энрике, я ведь много лет изучаю артефакты, мой дар позволяет тонко их чувствовать. Я хорошо понимаю, где граница, что можно делать, а что не стоит. Я много раз тестировал разные артефакты, проверяя их свойства, и никогда не выходил за грань. То же было и с тобой: я очень редко использовал камень, задействовал крохи от того, что он на самом деле может дать. Ну и цена за это, соответственно, была невысокой.

– А что же случилось потом? Почему ты передумал?

– То, что я решил все же перейти черту и взять больше – вот это уже было только для себя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ветер, Энрике. Эту силу, свободу. Это невероятно, когда ветер – часть меня, вторая пара рук. В последние месяцы я часто уезжал за город, устраивал ураганы, закручивал вихри. Я был сердцем стихии, глазом бури. Однажды я сорвал крышу с дома человека, который мне не нравился, и спас от дождя девушку без зонта. Мой собственный дар пропитан библиотечной пылью, складским запахом, а ветер… Управляя ветром, я был по-настоящему счастлив. До этого будто не жил вовсе. Ветер позволял не думать о тебе, пропавшей без вести после бала. И не думать об Авроре, которая меня не выбрала, но которую оказалось невозможно разлюбить. Разве можно отказаться от такого, когда хоть раз попробовал?.. Поэтому не смотри так печально, ведь я ни о чем не жалею.

Алан шептал едва слышно, поэтому мне пришлось наклониться, вплотную приблизиться к его лицу. И ответила я также шепотом:

– Ты мне нравился. Я даже думала предложить тебе после бала стать моим возлюбленным. Я бы очень постаралась вытеснить Аврору из твоего сердца. Ты бы обязательно влюбился в меня, узнав поближе.

Глаза Алана расширились на мгновение, затем он покачал головой:

– Что теперь думать об этом, ведь все сложилось иначе. Я не боюсь ни долгого сна, ни даже смерти, Энрике. Если нам доведется еще раз встретиться, я буду очень рад снова стать твоим другом. А если мы никогда не встретимся – прощай. Будь счастлива с тем человеком, Диего. Береги Фернвальда, повторяй ему почаще, что он замечательный. А сейчас оставь меня: хочу снова полетать вместе с ветром.

«Лжец», – почему-то подумала я, хотя слова Алана звучали искренне.

В дверях я столкнулась с женщиной с черной вуалью на лице. Дарящая покой. Люди с таким даром часто работали в больницах, облегчали последние часы умирающих или погружали тяжело больных в долгий сон, из которого не выбраться самостоятельно.

– Ну, милый, какой сон ты хочешь?.. – Это было последнее, что я услышала, закрывая за собой дверь.

«Лжец», – снова подумала я, когда спускалась по лестнице после короткого прощания с дядей.

«Лжец», – думала, засыпая рядом с Диего, уткнувшись лицом в его теплое плечо.

Позже я случайно узнаю, что Алан действительно солгал. Вместо полета над верхушками деревьев вместе с ветром он выбрал другой сон.

Сон, в котором Энрике Алерт взяла его за руку на балу в честь первого дня зимы, и они вместе покинули душный зал.

Глава 24 Окна и двери

В течение нескольких дней мы избегали друг друга. Казалось, стоит нам встретиться в одной комнате, тут же начнем говорить об Алане, плакать, жалея его и себя самих.

Диего часто уезжал, рассылал кипы писем: полгода отсутствия расстроили его дела, порвали едва наладившиеся связи. Фернвальд днями пропадал в больнице на процедурах или запирался в своей комнате. А я бездумно бродила из угла в угол, листала книги в библиотеке. Еще проводила время с Магдой и Агнес, девушками из прислуги. В поваренной книге мы отыскали самые сложные рецепты и решили посостязаться, чьи блюда окажутся вкуснее. Я выиграла без труда; после проклятых земель готовить из обычных продуктов казалось легче легкого.

В один из этих бессмысленных, одинаковых дней к нам пришел курьер от птичьего человека. Я бегло просмотрела принесенные им инструкции и бросила их в нижний ящик стола.

Спустя полтора месяца Фернвальд начал приходить в себя, перестал избегать общества. Мы поехали в академию, разобрались с частью накопившихся дел. Дядя пообщался с детьми, успокоил взволнованных родителей, даже отпустил незначительную шутку новому ассистенту, бойкому парнишке, который был совсем не похож на Алана. Он был невероятно болтлив, а еще каждый вечер пропадал с друзьями по кабакам.

Вернувшись из академии, Фернвальд приказал накрыть ужин в общей гостиной. Когда мы заняли свои места, Фернвальд поведал о письме, которое не так давно отправил моим родителям – о том, что я путешествовала по архипелагу не одна, а в компании Диего. Якобы поэтому я так долго не писала домой: стыдилась связи с бывшим женихом сестры.

– Разумеется, я упомянул о том, что ты не знала о помолвке.

– Они ответили? – Получив кивок, я добавила, нервно кусая губы: – Что, что они написали?

– Ждут вас. Хочешь почитать? – Фернвальд протянул сложенный вчетверо листок, но я не решилась взять его, покачала головой.

Наверняка там лишь несколько скупых строк: мама с папой никогда по-другому мне не писали. В глазах защипало.

– Знаю, это будет сложно, но тебе действительно нужно навестить родителей, Энрике. Представить им Диего. Я вас не гоню. Не понравится в Алерте – двери моего дома всегда открыты.

– Хорошая идея, – ответил Диего прежде, чем я успела произнести хоть слово. – Поможете выбрать подарки?

Когда мы прощались, Фернвальд выглядел одиноким. Несмотря на все опасения, я очень сильно хотела увидеться с родителями и сестрами, но в то же время боялась оставить дядю одного. Потерять жену, дочь, рассориться с семьей. А теперь еще и Алан, выросший под его крышей, ускользнул. Выбрал зеркальный камень, потому что был несчастен. Слишком много горя для одного человека.

Перед тем как сесть в карету, которая должна была отвезти нас на вокзал, я обняла Фернвальда покрепче и прошептала:

– Я скоро вернусь.

Он кивнул и улыбнулся в ответ, и от этой его улыбки, первой за долгое время, стало легче.

В этот раз поезд не проезжал участок вдоль Стены. И слава богам. Не знаю, как бы мы себя чувствовали, о чем бы думали, глядя на мутное марево и зная, что за ним – не бездна, не море льда или пламени, как полагают некоторые.

Я скучала по женщине с серыми глазами, которая научила меня плести косы и завязывать платок на голове так, чтобы он держался целый день. Ее фигура мерещилась мне на перроне, в коридоре поезда, в дверях соседнего купе. Закрывая глаза, я чувствовала песок под веками и песок на губах, если произносила хоть слово.

Я не знала, о чем думал Диего. Во время всего пути он не отводил взгляда от окна и, казалось, видел совсем не проплывающие мимо деревеньки, поля и перелески. Диего не шевельнулся, даже когда совсем стемнело и в купе принесли лампу.

В черном мареве за стеклом отражалось его лицо. Я смотрела на него – то на лицо, то на отражение – перед тем как заснуть. А когда проснулась, то подумала, что Диего, должно быть, не только не ложился, но и вообще не сдвинулся с места. Мы прибыли на рассвете, из теплого вагона выбрались на холодный воздух – будто нырнули в прорубь.

Земля, на которой я родилась, встретила меня птичьим криком. Он был тревожным – вырвал из полудремы, заставил вздрогнуть. Я обнаружила, что лежу, сжавшись на узком сиденье кареты, головой устроившись на коленях Диего. Он перебирал мои волосы, легко массировал макушку. Шея и спина затекли, я с трудом привела себя в вертикальное положение, отодвинула шторку, но увидела лишь тянущиеся к окну ветки.

Диего выглядел измотанным.

– Ты поспал? Хотя бы чуть-чуть?

Он покачал головой.

– А стоило бы.

Вспомнилось вдруг, как я волновалась по дороге в столицу, как думала сбежать и начать жизнь заново где-нибудь далеко от дома. Какой я была наивной тогда и какой взрослой казалась себе сейчас, хотя прошло чуть меньше года.

Мурашки пробегали по спине при мысли, что я скоро увижу родителей. Я попробую удержать себя в руках и не броситься им на шею, не расплакаться, благодаря всех богов за нашу встречу. Жаль, они не узнают, как сильно я скучала по ним в проклятых землях.

Я подписала бумаги о неразглашении, и теперь если хоть словом обмолвлюсь, последствия будут не из приятных. Поэтому придется врать и молча смотреть на то, как стремительно разрастается пропасть между мной и родителями.

Что чувствовали мама, папа и сестры, получая письма, написанные рукой Фернвальда, не моей? О чем думали, узнав, что их дочь сбежала за границу? И не одна, а с женихом собственной сестры… Чем же она там занималась, раз вернулась обратно исхудавшая, с огрубевшими руками и обрезанными волосами? Не зная правды, легко сделать выводы. Родители наверняка их уже сделали, поэтому не будет ни радости, ни объятий.

– Не переживай, – Диего поцеловал меня в щеку и внезапно пересадил к себе на колени. – Я скажу, что увез тебя чуть ли не силой. Попрошу у герцога Алерта твоей руки. Извинюсь перед Лилией.

– Ей будет больно.

– Твоя сестра еще встретит своего человека, – помолчав немного, он добавил: – Что бы ни случилось, я на твоей стороне. В конце концов, можно быстро повидаться и уехать.

За окном мелькали знакомые пейзажи. Посадки, высокая трава, зеленые деревья. Земля, на которой я выросла, была небогатой. Если бы не прабабушки и прадедушки, владевшие таким же, как у Лилии, даром, наша земля была бы мерзлой, не умела бы проращивать зерна.

Я вспоминала зимы, рассыпчатый снег, не тающий до второго месяца весны. В детстве я играла в снежки с дворовыми ребятишками, строила крепости, рисовала палочками картинки…

– Мы много раз ездили по этой дороге, когда я была маленькой, – начала я рассказывать, так как молчание давило. – Раньше в этих краях у нас была летняя дача. Потом брат уехал, родилась Вэйна; она часто болела, поэтому родители не рисковали надолго покидать дом. Дача постепенно опустела, стала ненужной. Тем более что у нас рядом с замком красивый сад, который плавно переходит в парк. А со стороны псарни к саду примыкает крытая оранжерея; там Лилия выращивает редкие южные цветы и лекарственные травы…

Перед глазами возникло чудовище, притворившееся моей сестрой. Секунда-другая, и морок исчез. Диего поднял руку и осторожно разгладил складку меж моих бровей.

– Не хмурься, тебе не идет. Расскажи мне еще что-нибудь.

Я стала вспоминать все истории, записанные в «Большой книге легенд», которые были связаны с этой землей. Диего слушал внимательно, иногда задавал вопросы, хотя все мои сказки он знал чуть ли не наизусть. Я часто пересказывала их в проклятых землях, в общем круге.

Когда карета сделала последний поворот и вдали показались очертания замка, я замолчала.

При въезде во двор я волновалась так, что тряслись руки. Диего пытался унять дрожь, разминая мне каждый палец. Долгих пять минут карета ехала по парковой дороге, затем вдоль замка, направляясь к площадке перед главным входом. Мелькнули в боковом окошке псарня и оранжерея.

Ход замедлился, колеса в последний раз стукнули, и все стихло. Я потихоньку выглянула наружу.

Там была мама.

Она шла быстро, почти бежала, и лицо ее было таким… Словно вырезанным из моих воспоминаний о раннем детстве. Не изможденным, каким оно было после рождения Вэйны и когда девочка болела. Не строгим, с поджатыми губами и складкой между нахмуренных бровей: так она обычно смотрела на меня.

Я всхлипнула, распахнула двери и бросилась маме навстречу.

Мама, обычно скупая на эмоции, крепко прижала меня к себе, зашептала что-то нежное. Стоя в кольце ее рук и слыша, как бьется ее сердце, я разрыдалась. Плакала, уткнувшись в плечо, пахнущее мятой: мама растирала душистые листья, смешивала их с мазью и добавляла в баночку каплю эфирного масла. Я вдруг вспомнила эти выветренные столицей и выжженные проклятыми землями детали – кое-что о ней, кое-что о других. И кое-что о себе.

Вспомнила, как маме однажды прислали дорогие духи в подарок, а она отдала их Лилии. Лилия так гордилась, так хвасталась, повторяла: «Знаешь, почему она подарила их именно мне, а не тебе?.. Потому что ты – кукушонок, кукушонок». «А ты попугай», – зло отвечала я. Когда Лилия ушла на урок музыки, я пробралась в комнату сестры и разбила флакон.

Лилия кричала, плакала; я все отрицала, а мама молчала и смотрела на что угодно, только не на нас. Словно ей было все равно, кто прав, кто виноват. И в особенности не было дела до судьбы флакона.

…Больше никто на моей памяти не растирал травы, не смешивал их с мазью. Никто.

Кроме меня.

Я любила не только мяту, но и лаванду, ромашку, гиацинты – они росли в теплице Лилии и всегда были под рукой. В цветочных лавках столицы не продавали этих растений, поэтому приходилось покупать душистые пакетики в чайной. Воздух в моей комнате пропитался травяным ароматом самодельных саше, им пахли мои платья, сорочки и простыни.

За маминым плечом я увидела Лилию. Что-то внутри оборвалось и ухнуло в самые пятки. Живая, живая, живая! Не мираж пустыни, настоящая девушка. Оказывается, за год я почти забыла, насколько красива моя сестра.

Она стояла в длинном платье, с распущенными волосами; ветер волновал светлые пряди, но не путал. Спокойное выражение на лице, а вот в глазах… Знать бы, что там: Лилия отвернулась сразу после того, как наши взгляды встретились.

Папа что-то сказал сестре, и она направилась обратно к крыльцу.

Папина бородка кололась, когда он целовал мои щеки, и я невольно вспомнила о гладкой, холеной коже Фернвальда. И вместе с тем отметила, насколько отец похож на своего брата. Это проявлялось не столько во внешности, сколько в неуловимых на первый взгляд деталях, которые открываешь, лишь прожив с человеком некоторое время: осанка, ясный и прямой взгляд, манера зачесывать волосы, морщинки вокруг глаз.

Когда папа отошел, меня чуть не сбил с ног теплый вихрь по имени Вэйна. Сестренка с разбегу обхватила меня руками. Как она выросла! Теперь светлая макушка доставала мне до ключицы.

Когда Вэй отстранилась, я стала целовать ее маленькое лицо. Сестра жмурилась и смеялась, а затем вдруг покачала головой и погладила меня по влажной щеке.

Когда с приветствиями было покончено, мы направились ко входу; мама поддерживала меня под левую руку, на правой повисла Вэйна. Папа шел рядом с Диего, они тихо беседовали. В обеденном зале было тепло и пахло цветами, собранными в напольные вазы. Я сразу поняла, что букеты составляла Лилия: лишь у нее получалось так гармонично сочетать цвета.

Меня усадили рядом с мамой, по правую руку сел Диего. Я улыбнулась мужчине, отметив про себя, что он очень напряжен. Неужели папа сказал ему что-то неприятное?..

Уголки губ Диего дрогнули, будто он хотел улыбнуться в ответ. Я подвинула свой стул, прижалась бедром к его ноге, жестом попросила наклониться:

– Видишь ту картину… – прошептала я, указав на противоположную стену.

Я на ней вышла нехорошо: гадкий утенок на фоне красивых родителей, белокурых сестер и синеглазого брата. Я стала рассказывать о том, как стояла тогда перед художником в неудобном платье, на неустойчивых каблучках. Ткань кололась под мышками, хотелось есть, но нам, детям, строго-настрого запретили своевольничать. Приходилось ждать, пока художник завершит эскизы.

Я постаралась сделать рассказ смешным, и в какой-то момент почувствовала, что Диего немного расслабился.

Лилия села напротив. С минуту она переводила пристальный взгляд с меня на Диего, а затем опустила глаза и весь вечер смотрела в тарелку. Мама с папой расспрашивали о жизни в столице, о погоде и развлечениях. Это была обыкновенная светская беседа, и Диего, знающий все ее тонкости, держался уверенно. Я боялась неловких пауз, поэтому всеми силами старалась поддержать ничего, в сущности, не значивший разговор. Пересказывала городские легенды, делилась впечатлениями о театральной постановке, на которой мне удалось побывать по милости художника Джейли Джея.

Я упомянула Фернвальда всего раз. Папа поморщился, поджал губы. Осеклась, отвела взгляд – и снова увидела бесстрастное лицо Лилии напротив. Ее молчание давило. Я понимала, что должна поговорить с сестрой, извиниться за нас с Диего, за украденные письма Ричарда, за много чего еще. Но, видят боги, это будет очень непросто.

Лилия вдруг отставила тарелку, кратко поблагодарила за ужин. Взяла за руку Вэйну и увела ее из зала. Я удивленно посмотрела на маму. Она хотела что-то сказать, но не успела, папа перебил ее:

– Я покажу вам псарню, – обратился он к Диего. – Месяц назад я привез из Краевых островов лопоухого щенка редкой породы. Удивительное создание, ушастое, пучеглазое. Смешное, но на удивление умное.

– Буду рад. Когда-то я мечтал держать собак.

– Пожалуй, и мы подышим свежим воздухом, Энрике, – сказала мама.

Как только мы вышли, папа похлопал Диего по плечу, увлекая в сторону псарни.

Я осталась с мамой один на один, и осознание этого заставило меня зябко поежиться. Я нервничала: уже и не вспомнить, когда мы общались с глазу на глаз.

– Прогуляемся по парку?

В памяти вспыхнула картина: пробивающееся сквозь густые кроны солнце превращает дорожку парка в причудливую мозаику, золотит утоптанную траву. Мамина рука холодная. Я молчу, смотрю под ноги, а мама говорит. Говорит долго, ее голос словно течет по знойному воздуху, вливается мне в уши, но я не разбираю слов. Затем она сжимает мою руку сильно-сильно, пальцы отзываются острой болью. Я вырываюсь, бегу вперед по дорожке. Она зовет, но я не оборачиваюсь.

Внезапное воспоминание погасло, оставив горький осадок и массу вопросов. О чем шел разговор, куда я бежала? Словно кто-то снова дал мне стирающую память настойку.

Солнечная мозаика и холодная рука.

Вопрос о том дне чуть не вырвался, но я вовремя прикусила язык: не так должен начинаться разговор после долгой разлуки.

Молчание затягивалось.

Мама, наверное, тоже не знала, как начать разговор. Наконец она глубоко вздохнула и сказала:

– Спасибо за подарки. Они чудесные.

– Не за что…

Перед отъездом мы с Диего накупили горных сушеных трав и крепких чаев, тканей, сладостей, оздоровительных микстур. Вручили все это перед обедом.

– Рада, что тебе понравились подарки.

Снова повисло неловкое молчание.

Затем мама задала вопрос, к которому я совершенно не была готова:

– Фернвальд тебя обижал?

– Нет. Почему ты спросила?

Она остановилась, положила руки мне на плечи, заглянула в глаза.

– Не ври мне. Почему ты сбежала из его дома? Он сделал тебе что-то плохое?

– Я влюбилась в Диего, – выпалила я, чувствуя, как краска заливает лицо. – Он предложил мне поехать с ним, и я согласилась. Дядя был не против, даже дал нам денег.

– Боюсь, Диего был лишь предлогом, удачно подвернувшимся шансом, – покачала головой мама. – Я не сомневаюсь в том, что ты любишь этого человека. Ему очень повезло. Но ты выросла на моих глазах, и я знаю, на что ты способна и чего никогда не сделаешь.

– Плохо ты меня знаешь. – Я повела плечом, стряхивая ее руки.

Они безвольно повисли вдоль маминого тела.

Я прикусила язык, поняв, что, вероятно, обидела ее.

– Извини. Я не хотела…

– Я не ждала длинных писем; тех, что ты посылала – коротких, в несколько предложений, – было достаточно. Я стала волноваться, когда ты вдруг совсем замолчала. Не могла спать, собирала вещи в чемодан и раскладывала обратно. А потом пришло письмо от Фернвальда. О том, что ты уехала и напишешь, когда устроишься на новом месте. Однажды я все-таки собралась с силами и приехала в столицу. Но выяснить ничего не удалось. И все твои вещи, Энрике, почему они были в комнате вместе с дорожным чемоданом?

– Я купила все новое!

Надо же, Фернвальд даже не обмолвился о том, что мама приезжала в город. Почему промолчал? Впрочем, ему, тяжело переживающему ситуацию с Аланом, было не до слов.

Мама крепко сжала мою руку.

– Так что он сделал?

В глазах ее было что-то такое, что заставило меня нервно облизнуть губы. И заговорить – медленно, словно выдавливая из горла слова:

– Он давал мне настойки, от которых крутило живот. Убедил, что это яд. Медленный, но верный. Потом он рассказал: это была попытка изменить сознание, снять барьеры, которые мешают моему дару. Да только…

Она не дала мне договорить, крепко обняв.

– Прости меня. Отпуская тебя, я надеялась, что Фернвальд тебе поможет. А он только все испортил.

– Нет. Я рада, что встретила его.

Мы немного постояли, а затем снова пошли по парковой дорожке.

– Когда мы с Диего познакомились, я и понятия не имела, что он жених Лилии.

– Отец Диего, Васко, прежде покупал у нас собак, однажды сделал хороший заказ на быков. Он растил сына в одиночку, вел большое хозяйство, приумножал богатства своей земли, – мама немного помолчала, затем добавила: – Прознав о даре Лилии, Васко вдруг пристал к нам с предложением породниться, свести детей. Мы насторожились, ведь прежде он никогда не выказывал дружеских чувств, не стремился сблизиться. Но все, что Васко рассказывал о Диего, нам нравилось: выдающиеся способности в учебе, начитанность, стремление поскорее встать на ноги. Мы показали Лилии портрет, поделились адресом Диего. Просто так, ничего не планировали, не загадывали. Ведь она тогда была еще совсем ребенком, ну какая любовь?

Солнце, вливавшееся в прорехи между кронами, слепило глаза. Мамин голос, казалось, патокой тек по летнему парку.

Я вдруг вспомнила, как звучал другой голос. «Она была хорошенькой. Дурной. Перелетной птичкой с яркими перьями. Наобещала с три короба и вышла замуж за другого. Вскоре муж увез ее в другие края; адреса она не оставила. Я несколько раз порывался все бросить и отправиться на поиски. И тут появилась Лилия. Ее письма, наивные и нежные. Был миг, когда я и впрямь подумал, что эта девочка – мое спасение. Что она исцелит меня», – голос Диего нарушал мертвую тишину пустыни, его дыхание вырывалось из груди облачками пара: та ночь выдалась особенно холодной. Я лежала обнаженная под ворохом тканей; казалось, мы с Диего одни во всем мире.

Хрустнула под ногами сухая ветка, где-то в кронах крикнула испуганная птица. Мама продолжила:

– Диего Лилии заочно понравился, они начали переписываться, и Васко уговорил нас заключить предварительное соглашение. Еще взял на себя поиск и покупку лекарств для Вэйны. Мы тогда очень нуждались в этой помощи, поэтому согласились. А после… Время шло, и ничего не менялось. Диего так и не приехал познакомиться, и я даже не знала, ведут ли они с Лилией все еще переписку. В какой-то момент Лилия стала слишком замыкаться в себе, и нас с отцом это напугало. Мы решили развлечь ее, стали вывозить на званые ужины, приглашать гостей к нам домой. Вроде бы все наладилось…

…Тогда, в пустыне, я вынырнула из-под одеяла, не подумав о холоде. Оседлала бедра Диего, наклонилась, выдохнула в самые губы: «А другую девочку из далекого Алерта… ты хочешь?» Я чувствовала себя преступницей, но не могла остановиться.

– Поздним летом, незадолго до твоего отъезда, мы получили извещение о смерти Васко, а вслед за ним пришло письмо Диего. Просьба разорвать помолвку, расторгнуть соглашение. Лилия не позволила нам этого сделать; как же сильно она, бедная, плакала. Умоляла дать ей шанс убедить Диего. Клялась, что только с ним хотела бы прожить всю жизнь, что никого никогда так не полюбит… Напасть какая, они ведь даже не виделись ни разу!

Мама вздохнула раздраженно – втянула воздух сквозь зубы.

– Лилия, наверное, меня ненавидит? – осторожно спросила я.

– Спроси у нее сама, – пожала плечами мама. – Кстати, сейчас она учит Вэйну играть на фортепиано. Тебе стоит заглянуть на урок.

– Зачем?! – ахнула я. – Она же…

– Вэйна сама попросила. Я сомневалась, что из этой затеи выйдет толк, но Вэй справляется. Это неожиданно, но она каким-то образом чувствует ритм. А на днях сказала, что занятия с Лилией помогают ей что-то слышать. Она не знает, это ли называется музыкой. Да и вообще, похоже ли то, что она различает, на звуки. Она большая фантазерка, не правда ли?

– Может быть, она всего лишь запоминает последовательность движений?

Мама засмеялась:

– Сразу видно, что ты не играешь на фортепиано, Энрике.

Я хотела что-то ответить, но все мысли вылетели из головы, когда впереди показалась фигура Диего.

Оказывается, мы сделали круг по парку. Я и не заметила. Кажется, впервые в жизни мы с мамой смогли поговорить так открыто, на равных.

– Боюсь, я больше не смогу составить тебе компанию. Дела ждут, – мягко сказала она, проследив за моим взглядом. – А на урок к Вэйне все-таки загляни. Они занимаются до шести.

На развилке мама коротко со мной попрощалась и пошла по дорожке, которая вела к замку. Я продолжила путь к псарне.

Диего был один. Наверное, папа тоже вернулся к домашним обязанностям.

– Как все прошло?

– Неплохо, – пожала я плечами. – Думала, будет сложнее. А у тебя как?

– Твой отец и Фернвальд Алерт – на самом деле братья? Не похожи, – Диего пожал плечами. – Он показывал щенков, играл с ними, словно сам был мальчишкой. Говорил о моем отце, пытался расспрашивать о нас с тобой, но делал это так осторожно. Будто стеснялся. Не то что Фернвальд – тот сразу прижал меня к ногтю и ждал, пока я выложу все начистоту.

Да, дядя мог: под холеной оболочкой, за мягким, чуть насмешливым взглядом скрывался стальной стержень.

Я подумала, что нужно отвлечься, немного расслабиться. Взяла Диего за руку:

– Хочешь, покажу свои любимые места?

Повела его по парку, по липовой аллее, туда, где над ручьем склонилась ива; недалеко располагались оранжереи Лилии и фонтан. Затем мы обошли пруд, в котором папа разводил перламутровых рыбок.

Прудик порядком зарос и подрастерял былой лоск, но Диего долго смотрел на воду; рыбки поднимались к поверхности, глотали воздух, и их чешуя переливалась на солнце.

Дерево, поднявшее над землей свои корни, служило своеобразным рубежом. Дальше начинался другой мир – дикий, необузданный. Заросший крапивой и высокой травой, в которую ляжешь – утонешь, с едва протоптанными тропинками, терновыми кустами, крыжовником, яблонями с кислыми маленькими плодами. В детстве мы с Лилией не раз помогали няне собирать их: из дичек получался отличный соус для мяса.

Я повела Диего дальше, за пределы ухоженного парка. Туда, где по воздуху тек густой, медово-горький травяной аромат. Я закрыла глаза, вдыхая полной грудью.

Раньше в этих местах располагались домики прислуги. Но потом людей переселили в замок, дома опустели, обветшали. Сады и огороды поросли дикой травой, но кое-что осталось: яблони, груши, кусты малины.

Нянюшка Илая рассказывала, что когда-то давно из-за частых дождей Алерт прозвали обителью слез. Якобы богиня – покровительница нашей земли много плачет, оттого что не может согреться. Поэтому здесь даже летом прохладная погода и сырость. Жаркие дни выпадают нечасто – тогда богиня отправляется в гости к соседям, и у тех идут дожди, а у нас сохнут посевы.

Мои ноги быстро промокли от пропитавшей землю сырости. Вскоре поросшие крапивой огороды кончились, и мы вошли в лес. Высокие кроны затянули небо, запахло хвоей. Дышать стало легче. Где-то здесь я нашла поваленное дерево, когда сбежала из комнаты посреди ночи…

Мы с Диего замедлили шаг.

– У тебя действительно все в порядке? – спросил он.

Я кивнула.

– Правда, самое сложное еще впереди. Надо поговорить с Лилией, – и повторила то, что сказала маме. – Она меня, наверное, ненавидит.

– Не думаю. Ты разве не заметила, как она смотрела на тебя за обедом?

– Что? – Я удивленно вскинула голову. – По-моему, она глаз от тарелки не поднимала.

– Иногда поднимала. На тебя. И знаешь, взгляд у нее был такой… Так на ненавистного человека не смотрят.

Я не стала уточнять, что он имел в виду. На языке крутилось: «А зачем ты на нее смотрел?», но мне хватило сил промолчать. Вместо этого я попросила Диего нагнуться и крепко его поцеловала. Сразу смутилась и пробормотала:

– Мама сказала, что Лилия учит Вэйну играть на фортепиано. Их урок еще не закончился. Пойду, послушаю. Хочешь со мной?

– В следующий раз. Я лучше отдохну в комнате.

Под ногой хрустнула сухая ветка. Лягушка, совсем крошечная, испугавшись, бросилась мне на юбку, да так и повисла. Диего засмеялся, аккуратно отцепил ее и положил мне на ладонь. Появилось чувство дежавю, закололо, словно призывая меня вспомнить кое-что очень важное.

Отчего-то мне было приятно держать лягушку. Она была прохладной, под тонкой кожей брюшка билось сердце – мне в руку. Я присела на корточки и позволила лягушке спрыгнуть на траву.

Странно, но, когда мы возвращались домой, ладонь немного покалывало. И кончики пальцев чесались.

Мне не верилось в то, что младшая сестра может сыграть композиции. Но из музыкального кабинета доносилась оформленная мелодия; игра была неуверенной, музыка то пускалась галопом, то текла медленно, словно река в проклятых землях.

Лилия не стала бы так играть.

…Тело – сломанная игрушка, песок вокруг кажется особенно красным. Разметавшиеся светлые волосы, запрокинутая голова, остекленевший взгляд. Спустя мгновение – нечто черное, скрюченное на том же месте. На том же песке…

Лилия обернулась на скрип двери, скользнула по мне равнодушным взглядом. «Она здесь, дома, в порядке», – подумала я, успокаиваясь.

Вэйна очень старалась. На ее лице застыло напряженное выражение. Когда девочка сбивалась с ритма, Лилия похлопывала ее по плечу.

Чем дольше Вэй играла, тем чаще ошибалась. Когда она совсем запуталась, Лилия объявила перерыв. Снова бросила на меня недовольный взгляд, сказала:

– Обычно Вэйна легко проскакивает это место. Ты сильно ее отвлекла.

Прежде я бы постаралась ответить что-нибудь колкое. Но теперь лишь покачала головой:

– Извини, я не хотела.

Лилия пожала плечами и вышла.

Мы с младшей сестрой переглянулись, и Вэйна стала играть другую мелодию. Ее пальцы уверенно порхали, выбирая ноты. Я не знаю, ошибалась ли она – в музыке я ничего не понимала. Просто наслаждалась, как наслаждаются пением птиц, шумом прибоя, шелестом крон.

Пение…

На мгновение перед глазами появилось лицо птичьего человека с его узкими, чуть приплюснутыми зрачками и хищными губами.

Он превратился в птицу, сидящую на ветке дерева в парке.

А в зале бабушка играла «Чародейство».

Я моргнула, прогоняя очередное наваждение.

Вэйна, всего лишь Вэйна – маленькая, тонкая – ударяла по клавишам.

Она закончила и повернулась ко мне, личико светилось от удовольствия.

– У тебя здорово получается, – я не стала дублировать слова жестами: Вэйна давно научилась читать по губам.

Сестренка улыбнулась, пожала плечами: мол, не знаю, со стороны виднее.

– Почему ты решила научиться?

Вэйна отвела взгляд, задумчиво поболтала ногой.

«Лилия предложила».

Я удивилась. Со стороны это выглядело издевательством – предложить глухой девочке сесть за рояль. Но Лилия не стала бы обижать Вэйну. Меня могла бы, но не младшую сестру.

Вэй, видимо, уловив мое смущение, пояснила:

«Когда я нажимаю на клавиши, играю – то как будто что-то слышу. Может, это лишь кажется. Это, наверное, не музыка и не звуки, как понимаете их вы. Но мне нравится – слышать».

Я удивилась, насколько точно мама передала ее слова. Наверное, девочке часто приходится объяснять, почему она выбрала такое странное увлечение.

В этот момент я вдруг поняла, как повзрослела сестра за год, проведенный без меня. Вытянулась, похорошела. Совсем скоро угловатые формы сменятся плавными, женскими очертаниями, и Вэйна превратится в настоящую красавицу.

Я скрестила руки и прижала их к груди – к самому сердцу, затем указала на Вэйну. На языке жестов это значило: «Я люблю тебя».

Сестра улыбнулась и ответила: «Я тебя слышу».

Потом в комнату вернулась Лилия, сообщила, что перерыв окончен. Я пожелала удачи и вышла.

Ужинали раздельно. Служанка принесла поднос, когда мы с Диего заканчивали разбирать багаж. Пару раз к нам заглянула мама, предложила помощь. Мы отказались, хотели побыть вдвоем.

По моей просьбе Диего подхватил поднос, и мы вышли на веранду. Там было ветрено и прохладно, зато открывался чудесный вид на крытую оранжерею и цветник, вьющуюся парковую дорожку.

Ужасно не хотелось молчать, но я не знала, как начать разговор. Да и о чем? Взгляд Диего блуждал по дорожке, по тем местам, где мы недавно гуляли.

– Что будем делать? – решилась я. Слова прозвучали неожиданно жалко.

Диего удивленно приподнял брови:

– Гостить, дышать свежим воздухом, я полагаю. А как надоест, соберем вещи и вернемся к Фернвальду. Тебе хочется чего-то другого?

Я покачала головой.

– Я не об этом. Что мы вообще будем делать? В проклятых землях все было просто и ясно. А здесь…

– Слишком много мест, куда можно пойти, и слишком много людей, с которыми нужно считаться. Тот же договор о неразглашении, – вздохнул Диего. – Зато мы можем жить, где захотим. И делать все, что взбредет нам в голову.

На душе стало тепло. Возникло ощущение, что я впервые за долгое время по-настоящему согрелась. Улыбнулась в ответ:

– Кое-что уже взбрело мне в голову. Кое-что очень увлекательное и приятное. Но для этого мне требуешься ты.

Недоумение на лице Диего быстро сменилось пониманием. Мужчина широко улыбнулся и посмотрел на меня так, как еще ни разу не смотрел по эту сторону Стены. Внимательно и требовательно, чуть прищурившись.

– Тогда пойдем, – и добавил шепотом: – Надеюсь, нам никто не помешает.

– Мы им не позволим.

Нам постелили в разных комнатах, но остаток вечера мы провели в моей. Диего хотел остаться и на ночь, но я выгнала его: конечно, все знали, в каких мы отношениях, но все-таки не хотелось слишком сильно смущать прислугу и родных.

Поцеловавшись с Диего у двери, я набросила сорочку, расправила кровать.

Распахнула окно, впуская холодный воздух. Постояла, глядя в ночь.

Уже собиралась вернуться в постель, когда заметила светящееся пятно. Тусклое, словно припорошенное пылью, таинственно мерцающее, оно приковало мое внимание – островок света в кромешной темноте.

Внезапно заныли кончики пальцев, в центре ладони что-то забилось. Словно внутри, под кожей, появилось маленькое сердце. Предчувствуя беду, я попыталась отвернуться, но не смогла отвести взгляд. И вдруг догадалась: это бабушкино окно.

Мое собственное сердце – то, что в груди, не на руке – билось невпопад, то пропуская удары, то несясь вскачь. То, что на руке, становилось горячее с каждой секундой. И не сбивалось с ритма.

Мне все же удалось закрыть глаза. Под веками полыхнуло огнем, наползло красное марево. Чувствовать жжение было невыносимо; я с трудом приподняла отяжелевшие веки.

Теперь бабушкино окно было прямо напротив. Рама к раме.

В столице, в рабочих кварталах, низкорослые домики ютятся по обочинам узких улиц. Они стоят так близко, что днем перекрывают друг другу свет. Чтобы попросить соль или перец у соседа, нужно всего лишь распахнуть ставни, постучать кочергой или кухонной лопаткой по стеклу окна дома напротив. А некоторые и вовсе могут дотянуться рукой, главное, не вывалиться. Хотя даже падать недалеко – мимо бельевых веревок, на коробки и ящики, солому и старую мебель, от которой избавились хозяева, но которую еще не успели растащить бедняки.

И теперь я словно оказалась в таком доме. Северная башня выросла перед глазами. Мутное окно слепо мигало – видимо, за ним, на подоконнике, дрожало свечное пламя.

Я почувствовала себя мотыльком, мечтающим о солнце. Оперлась о подоконник, перенесла вес на руки, подобралась, села. Свесила ноги. Холодный воздух вцепился в стопы, прошелся по голеням. Словно зачарованная, я протянула руку.

Подо мной не было веревок, ящиков, мебели и соломы: только пустота, каменный мешок внутреннего двора. Упадешь на дно – сломаешься, рассыплешься на составные, растечешься по плитке. Я жила высоко, очень высоко, бабушка – еще выше, и ее башня казалась узкой издалека.

Почему же теперь треклятое окно застыло напротив, и я тянусь к нему из последних сил. А тело медленно соскальзывает с подоконника, стопы больно бьются о камни, пытаясь нащупать опору.

Я почти коснулась стекла, за которым дрожала свеча.

И почти сорвалась.

Неведомая сила сдавила меня поперек талии, рванула назад, вглубь комнаты. Я упала на пол, больно ударившись затылком. Хлопнули, закрываясь, ставни. Что-то навалилось сверху, плотно прижав меня к полу, сдавив грудь.

Несколько минут я лежала неподвижно, с закрытыми глазами и почти не дыша. Было очень страшно, страшно до крика. Но из горла вырывался только хрип. Потом вес, придавивший меня к полу, исчез.

Я почувствовала сладкий цветочный аромат.

Длинные волосы упали мне на лицо.

Села рывком. Лилия отшатнулась, ее глаза были большими и испуганными.

– Энрике, ты чего?

Я оглядывалась по сторонам, словно видела комнату в первый раз.

Бьющийся о стекло ночника мотылек, одеяло на полу, сбитый матрас, кресло рядом с постелью.

Лилия помогла мне подняться, усадила в кресло, налила воды. Я пила быстро, мелкими глотками. Держала стакан обеими руками и все равно проливала мимо. Дрожь не унималась, тело словно оцепенело.

– Что… – голос не слушался.

– Прости, я задремала. Сильно ударилась?.. – Не дождавшись от меня ответа, Лилия продолжила: – Кажется, тебе приснился кошмар. Я проснулась, потому что ты стала стонать. И разбудить не получалось: ты дергалась, махала руками. Матрасы разъехались, я не успела тебя подхватить. Я так испугалась, Энрике!

Мои уши были словно забиты ватой.

Так это был сон!.. Медленно, капля за каплей, уходило напряжение.

– Почему ты тут, Лилия?

– Ты… разве не помнишь? Ну да, ты ведь…

– Я – что?..

Лилия взяла меня за руку.

– Только не волнуйся, Энрике. У тебя был сильный жар, целых два дня в себя не приходила… Диего всех на уши поставил, даже герцогу Фернвальду написал, хотя доктор сказал, что все будет в порядке. Сказал, что ты ослабела из-за переохлаждения и… сильных переживаний, – закончила она почти шепотом.

Два дня? Кажется, всего полчаса назад мы с Диего пожелали друг другу спокойной ночи, а потом… Помню, как надевала сорочку и открывала окно, как тянула руку к стеклу.

– А еще доктор после осмотра сказал, что ты в последнее время явно плохо питалась и мало спала. Папа пришел в ярость. Я боялась, он покалечит Диего. И… надеюсь, герцог Фернвальд не приедет. Иначе ему окажут не самый лучший прием, раз он тебя не смог уберечь.

– С Диего все в порядке?

– Да. Он очень за тебя переживает. Все время сидел у твоей постели. Ни на шаг не отходил. И от еды отказывался. Я с трудом отправила его спать. Все-таки лучше один больной, чем двое.

– Спасибо.

Немного помолчали. Только теперь я заметила, что у Лилии осунувшееся лицо.

– Выглядишь усталой. Тебе тоже нужно поспать.

– Чтобы ты снова треснулась головой об пол? Ну нет, твой Диего меня загрызет, – сестра недобро усмехнулась, особо выделив слово «твой».

Я смутилась.

– Прости меня.

– За Диего? – резко спросила Лилия.

Я кивнула. Знаю, не простит. Но она вдруг ответила:

– Постараюсь.

Вскинула голову. Лилия смотрела зло, наморщив лоб.

– Не делай такое несчастное лицо, Энрике! В детстве вы с Рейнаром всегда играли вместе, оставляли меня одну. И еще, знаешь, порой я так хотела, чтобы у меня тоже не было дара! Чтобы и меня родители жалели, возили ко всяким специалистам. Чтобы просили учителей быть со мной поласковее, – сестра закрыла лицо ладонями. Дальнейшие слова ее прозвучали глухо, невнятно. – Затем родилась Вэйна, и… Конечно, ей требовалось много внимания. Тогда я уже понимала, что родителям сложно приходится. Старалась не беспокоить их лишний раз. Мне было так одиноко! И тут появился Диего, его письма. С ним я делилась тем, чего никогда никому не рассказывала. Он так поддержал меня, когда пропал Рейнар.

Я вспомнила, что после трагедии мы все окончательно отдалились друг от друга. Родители загружали себя работой, мы с Лилией постоянно ссорились, у Вэйны участились припадки. В этот момент кто-то из нас должен был протянуть руку другим, сплотить. Но, увы, никто этого не сделал.

– А потом… – голос Лилии дрогнул. – Диего стал писать реже, более формально. Уже тогда я почувствовала, что мы вряд ли будем вместе. Но надежда, знаешь ли… Помню, я считала тебя такой дурочкой, Энрике: ты так верила всем этим легендам из книги, выполняла какие-то ритуалы, надеясь вернуть Рейнара.

Надо же, я почти забыла об этом. А ведь больше месяца рисовала специальные знаки на деревьях, зажигала ароматные палочки Орлии – символы жизни, заговаривала воду.

– Есть одно музыкальное произведение, очень сложное. Ходили слухи, будто тот, кто за месяц научится исполнять его без ошибок, сможет исполнить желание. Я играла каждый день по многу часов, часто пальцы немели, руки сводило судорогой. И, знаешь, я смогла! Я до сих пор могу сыграть его без ошибок, в любое время дня и ночи. Только вот желание мое не сбылось.

– Лилия, я же ничего не знала, меня не посвящали в семейные дела. Одно время замок был полон твоих ухажеров, тебя заваливали письмами и подарками, приглашали на званые ужины. Как я могла догадаться… Я лишь удивлялась, что ты со всеми холодна, никого не выделяешь, даже самых лучших, даже…

– Ричарда? – И сестра, подмигнув, добавила: – Я знаю про письма.

– Откуда?..

– Слушай, Энрике, я никогда не была, да и не стремилась стать твоей подругой. Но я была тебе сестрой, – пояснила Лилия раздраженно. – Я заметила, что с тобой происходит, когда Ричард рядом. И, чтобы помочь, стала приглашать его к нам почаще. Давала вам столько времени наедине. Посылала Ричарду открытки, просила продолжать писать. Врала, что сама писать не люблю, поэтому редко отвечаю и все такое… А ты, трусиха, так ничего и не сделала.

Я не выдержала, бросилась Лилии на шею. Сестра, которую я всю жизнь считала плаксивой, капризной и чересчур горделивой, помогала всем вокруг – в то время как я слонялась без дела, бесконечно жалея себя. Лилия ухаживала за растениями, которые могли принести лишние деньги в наш дом, играла на фортепиано и сладкоголосо пела на званых вечерах, пока папа договаривался о сделках с восхищенными слушателями. Аккуратно подталкивала нас с Ричардом друг к другу. Она во всем оказалась намного лучше меня. Наверное, и теперь она оставалась человеком, которым мне еще только предстоит стать.

– Когда я узнала о вас с Диего, то не смогла поверить ушам, – Лилия отстранилась. – До последнего думала, никогда не прощу. Но когда ты вышла из кареты… Энрике, почему ты такая худая? С обрезанными волосами, лицо осунулось. Свалилась в горячке в первый же вечер. Что с тобой случилось? Диего довел тебя до такого?

– Нет, что ты! Просто поездка выдалась не из легких. Диего хотел изучить, как ведут хозяйство в горах, как возделывают земли. В одной деревне мы заразились; болезнь изматывающая, но не смертельная. Не успели уехать: поселение оградили, пришлось несколько месяцев ждать человека с лечебным даром. Обычные доктора не справлялись.

Рассказ получался гладким, красивым; я удивлялась тому, что, оказывается, умею так хорошо лгать. На задворках сознания горело жесткое, птичье: «Никому не рассказывайте!», перед глазами вставало хищное лицо с тонкими губами.

Когда я закончила рассказ, Лилия вздохнула:

– Что же, ничего не изменишь. Диего сделал свой выбор, а мне чужой мужчина не нужен.

– Поедем в столицу! – Я взяла сестру за руки. – Познакомлю тебя с Авророй, с другими дядиными друзьями. В столице много музеев, театров, чего только нет. И достойных людей там тоже много.

– Я бы очень хотела. Но без меня многие растения в оранжерее зачахнут, а такой расклад мне не нравится. Не уверена, что когда-нибудь смогу жить где-нибудь еще, даже временно.

В этот раз мы долго молчали. В небе проступила розовая полоса. Бившийся о ночник мотылек, словно заметив ее, устремился к приоткрытому окну. Взмах крыльев, и вот он уже снаружи, летит навстречу настоящему солнцу. Проследив за ним взглядом, Лилия сказала:

– Знаешь, незадолго до твоего приезда Вэйна нарисовала кое-что странное. Левой, правдивой рукой. Мы с мамой вошли в комнату, когда она заканчивала… Мама просила никому не говорить, но…

– Она меня нарисовала? – Сердце пропустило удар.

Ни в одном рисунке Вэйны, ни в правдивом, ни в приукрашенном, не было меня. Мама с папой, Лилия, Рейнар, прислуга – всех она изображала. Даже нянюшку Илаю, которую никак не могла помнить. То, что Вэйна никогда не рисовала меня, очень тяготило.

Лилия покачала головой.

– Значит, нет? – уточнила я с горечью.

– Не знаю. Контуры полуоткрытой двери, а за ней – фигура женщины; она подняла руку, словно прощается. Рисунок небрежный: слишком много линий, штриховки. Лица совсем не видно, не разобрать, кто это. Не думаю, что это ты. Знаешь, я боюсь, вдруг Вэй нарисовала себя. Вдруг она…

– Этого не случится.

Я чувствовала – нет, знала наверняка, – что прощаться будет не Вэйна.

Осознание пришло как вспышка. Внезапно вспомнила, что случилось, когда я потянулась к окну северной башни. Вспомнила все странные сны, мучившие меня в проклятых землях; в них словно был какой-то особенный смысл, ответ – то, чего нельзя было забывать. Вспомнила «Чародейство» и разговор, случившийся после того, как затихли последние ноты.

«Ты стала последним ребенком, которого я держала на руках, которому пела песни. Ты же придешь со мной попрощаться?»

«Конечно. Как только окажусь дома. Если окажусь…»

«Окажешься».

Но тогда, после неудавшегося побега, я в этом сильно сомневалась.

Я посмотрела в окно. Рассвет наступил, северная башня уродливо чернела на фоне неба, затянутого розовой дымкой. Обращенное в мою сторону окошко было мутным, таким же, как и всегда.

Когда ночью я села на подоконник и высунулась наружу, чтобы лучше расслышать, бабушка повторила вопрос:

– Ты придешь со мной попрощаться?

И я, протянув руку, чтобы стереть слезу с ее щеки, ответила:

– Да, приду.

Глава 25 Прощание

Земля была мокрой, сырость заставляла поежиться, плотнее запахнуть накидку.

Утром доктор сообщил, что я иду на поправку. Настоятельно рекомендовал провести этот день в постели, восстановиться. Я пропустила его слова мимо ушей и стала спускаться к завтраку. Диего перехватил меня на лестнице, отвел обратно. Чуть позже он сам принес мне завтрак: молочную кашу и чай с булочкой.

Мы немного поговорили. Я поругала его за то, что заботился обо мне в ущерб здоровью. Круги под глазами никого не украшают, вытянувшееся от усталости и недосыпа лицо – тем более. Диего пробовал отшутиться, но мне было не до смеха.

Покончив с завтраком, я объявила, что хочу немного подремать. После ночного разговора с Лилией я и правда чувствовала себя уставшей. Тем более что чуть позже мне предстояло сделать кое-что важное, а для этого были нужны силы.

В полусне я ощущала, как Диего гладит мои волосы. Когда Лилия вошла в комнату и предложила его сменить, Диего наотрез отказался. Но сестра настояла; сообщила, что папа будет рад помощи на псарне. Дверь глухо хлопнула. Лилия подождала несколько минут, затем принялась меня тормошить.

Я почти не спала и, вынырнув из легкой дремы, принялась одеваться.

– Все-таки решила пойти?..

– Конечно.

Сразу после рассвета я рассказала Лилии все, что смогла. О том, что я однажды забыла, о снах, в которых было много важного. Об очень многих вещах, которые я поняла только теперь, когда все пазлы мозаики нашлись, выстроились в единую картину.

О том, как я однажды сидела в своем тайном месте под ивой; листья блестели, пахло недавним дождем. Ноги затекли от неудобной позы, я выбралась из-под свесившейся кроны, пошла по дорожке. Вскоре в просвете между деревьями показалась северная башня, покосившаяся, древняя. У ее двери я заметила маму; она открыла дверь, вошла.

Обуреваемая любопытством, я подобралась ближе. Тело начало неметь, кровь зашумела в ушах, но я постаралась не обращать на это внимания. Наверное, бабушкин дар в тот день слегка ослабел, поэтому мне не было настолько плохо, как в другие дни. Осторожно ступая, я пробралась наверх по закрученной лестнице, затаилась в тени, на площадке.

Мама стояла у самой двери, теребила в руках ключ от массивного замка. Говорила голосом, который я раньше никогда у нее не слышала:

– Давай покончим со всем этим, умоляю. Хватит заточения, вернись к нам. С Клариссой произошел несчастный случай, ты сделала все, что могла. Рейнар очень по тебе скучает. Энрике уже подросла, она так любит читать. А малютка Лилия учится играть на фортепиано и выращивает цветы. Я хочу, чтобы мои дети знали тебя, чтобы у них была бабушка.

Ответ я скорее почувствовала, чем услышала.

– Я останусь здесь, так будет лучше для всех. Сама понимаешь, порой к башне невозможно подойти, мой проклятый дар искажает все вокруг.

– Это все от одиночества! – возразила с жаром мама. – От того, что постоянно думаешь о случившемся. Отпусти, и станет легче. Выйди к нам: мы ведь семья, вместе мы справимся.

– Нет!

– Хорошо. Как скажешь.

Поняв, что мама собирается уходить, я бросилась вниз, затаилась. Вскоре показалась и мама; лицо ее было красным от слез. Это очень меня разозлило, ведь прежде я ни разу не видела, чтобы мама плакала. Когда ее спина перестала мелькать среди деревьев, я бросилась обратно в башню.

– Зачем ты так? – закричала я в окошко, через которое бабушке подавали еду. – Неужели так сложно выйти? Выходи! Вы-хо-ди!

Что-то странное случилось. У Рейнара была игрушка на магните: карта в виде лабиринта и фигурка мыши. Стоило поднести к обороту карты магнит, мышь начинала двигаться, следовать за рукой. Теперь я как будто стала одновременно и магнитом, и рукой. Или как будто закрутила невидимую воронку, потянула бабушку к себе.

Ручка двери яростно задергалась, но замок держался крепко.

– Подожди, я заберу у мамы ключ, – крикнула я.

– Сто-о-ой! – И тут уже меня потянуло словно магнитом. – Не смей так больше делать! Ты этого не умеешь и никогда не умела. Забудь все, что с этим связано!

В мысли словно добавили клея. Я едва помнила, где оказалась.

– Возвращайся обратно! И забудь-забудь-забудь!

Внимательно выслушав, Лилия глубоко задумалась. Она молчала так долго, что я подумала: «Не считает ли она меня сумасшедшей?» Но сестра наконец пояснила:

– Кажется, я знаю, как лучше все устроить. Герда, любимая папина собака, должна вот-вот разродиться, и, боги свидетели, роды обещают быть сложными. Помощь Диего придется кстати. Около полудня к Вэйне придет учитель. Он появился в наших краях недавно, еще не знает языка жестов, поэтому маме приходится переводить.

Пока я буду с бабушкой, Лилия посторожит, чтобы в комнату никто не зашел.

– У тебя будет два часа. Как раз хватит, чтобы добежать до хранилища ключей, затем добраться до башни, – и Лилия добавила после небольшой паузы: – Если сильно задержишься, я все расскажу родителям, подниму на уши прислугу.

Она не шутила.

Однажды, вернувшись после прогулки с Рейнаром, я обнаружила, что любимая «Большая книга легенд» испорчена. Обложка исцарапана, на лицо изображенной на ней Анеледы легли широкие шрамы. Несколько страниц вырваны, смяты в клубок.

Лилия быстро во всем созналась, надула губки: «Так тебе и надо!» Охваченная злостью, я выбежала на улицу, стала топтать и рвать ее тюльпаны. Чуть успокоившись, направилась к плакучей иве: посидеть под ней в одиночестве. Но на полпути свернула к северной башне, ноги сами привели туда.

У самого порога вдруг вспомнила разговор. Почти весь, кроме самого главного. Почему-то в голове засел образ игрушки брата. И смутное сожаление, что магнитик потерялся и мышка больше не двигается.

– Кто такая Кларисса? И что с ней случилось? – Не услышав ответа, я добавила: – Лилия иногда меня обижает. Тогда я иду под плакучую иву, долго-долго под ней сижу. Много часов. Могу даже целый день просидеть. Но потом мне становится так скучно! Разве тебе не скучно?

– Скучно, – прошелестело в ответ. – Но так надо.

– Мы могли бы разговаривать время от времени. А то мне иногда и поговорить-то не с кем. Я растоптала цветы, которые Лилия вырастила. Меня накажут. Но она книгу мне испортила! Ей за это ничего не будет, она ведь младше!

– Тебе так нравится эта книга? – тихий смех.

– Да! Там столько легенд, они красивые!

– Расскажи мне одну.

Я выбрала легенду про одуванчики. Про двух братьев, которые соревновались за мамину любовь. Когда я закончила, бабушка прошептала:

– Я так давно не видела цветов. Даже траву, простую траву: я и забыла, как она выглядит, как пахнет. Как бы я ни старалась оттереть окно, оно остается грязным. Сквозь него все кажется серым, бесцветным.

Пораженная, я кинулась вниз по лестнице, нарвала травы, листьев с ветки ближайшего дерева. Вернулась, протолкнула в окошко для подносов.

– Вот! Если хочешь, я тебе потом еще что-нибудь принесу, чтобы ты вспомнила. А еще я живу прямо напротив, буду время от времени махать тебе.

– Заманчиво. Пусть так и будет. А теперь – забудь-забудь-забудь.

Но вспомни, когда увидишь бабочку с синими глазами на крыльях.

Бабочка залетела сквозь распахнутую форточку, и я вспомнила. Ловко поймав ее сачком, побежала к бабушке. Снова забыла, а затем снова вспомнила, увидев кузнечика. Я многое ей приносила: улиток, перышки, охапки цветов, камешки, найденные на дне речки, банку с собранными в луже головастиками. Правда, последних бабушка попросила отпустить.

Мне удалось раздобыть ключ, не привлекая внимания прислуги. Впрочем, это было нетрудно, ведь у нас осталось мало помощников по хозяйству. Теперь, если идти к башне по короткому пути, времени хватит с лихвой: но и велик шанс быть замеченной со стороны псарни. Или из окна комнаты, где проходит урок Вэйны. Поэтому я выбрала долгую дорогу в обход.

Под ногами чавкала размытая дождями грязь. Вдруг я почувствовала, что в ботинок попал камушек. Пришлось остановиться, присесть на корточки. Когда надевала ботинок обратно, под руку прыгнул лягушонок; я аккуратно посадила малыша на ладонь.

Сын кухарки был по-злому хитер. Когда меня наказали из-за него, лишив праздника, я бросилась вон из дома, побежала куда глаза глядят. Дальше парка, хозяйственных построек, заброшенной деревни. Долго плакала, прислонившись к стволу поваленного ураганом дерева, угнездившись меж хвойных веток.

Внезапно листва вокруг ожила, зашевелилась, зашуршала. Я едва не закричала, подумав, что угодила в змеиное гнездо. Но, приглядевшись, поняла, что это всего лишь лягушки. Висок прострелило болью, и я вспомнила: «Она просила отпустить головастиков, но позже принести лягушат!»

Я принялась ловить их, но в густых сумерках это оказалось непросто. Лягушата то и дело выскакивали из подола, куда я пыталась сложить их, проскальзывали сквозь пальцы: я боялась сдавить слишком сильно, ранить ненароком. Наконец, почти сдавшись, я решила принести хотя бы одного. Долго несла лягушонка в сложенных ладонях, аккуратно ступая. Продрогла до костей в легком платье.

Но стоило мне переступить порог северной башни, грудь сдавило, в глазах заплясали красные пятна. Бабушкин дар не пускал. Поняв, что не смогу сделать и шага, я отступила, выронила лягушонка. Поплелась обратно к замку, откуда все еще доносилась веселая музыка.

– Что ты там делала? – Визгливый окрик заставил меня испуганно замереть. Впереди на дорожке показался сын кухарки со своей компанией. – Ты ходила к этой страшной старухе?

Для детей прислуги, да и для меня самой, когда я не помнила, северная башня была предметом домыслов и страшных историй, рассказанных под одеялом. В любой другой момент я бы не вступилась. Пожала бы плечами, прошла мимо… Но в тот день я помнила.

– Не смей так про нее говорить! Это моя бабушка!

– Старуха, старуха! Старая ведьма! – издевательски закричали мальчишки, приплясывая. А рыжий добавил: – Я всем расскажу, что ты ходишь туда. Пускай тебя снова накажут.

– Не сме-е-ей! – И снова что-то странное приключилось, перед глазами возник образ магнитной игрушки Рейнара. Я будто стала управляющей рукой, а мальчишки – мышатами. – Вы меня здесь ни-ког-да не встречали. Вместо того, чтобы задирать других, вы будете со-би-рать лягушек и от-но-сить ей. Вы сде-ла-е-те это для моей бабушки.

Пронзительно закричала птица, висок снова прострелило болью.

В своей комнате я забылась глубоким сном прямо на полу, даже не добравшись до кровати. Весь следующий день лежала с температурой из-за переохлаждения. События ночи выцвели, истерлись; я решила, что все мне лишь приснилось.

Еще через день в столовую, где мы завтракали, вбежала перепуганная служанка, рассказала о лягушатах, которых мальчишки выпустили в проем для подносов. После многочисленных разбирательств и скандалов количество прислуги уменьшилось. Родители услышали много жалоб и нелестных высказываний о низкой оплате, плохом состоянии комнат, атмосфере замка. Папа хмурился и повторял, что это не повод издеваться над его матерью.

А я никак не могла отделаться от смутного ощущения, что виновата во всем.

Я замерла у подножия башни, вспоминая и заново переживая все моменты, когда уже оказывалась здесь. Наконец, вздохнув, отворила скрипнувшую дверь и погрузилась в промозглую темноту. Спотыкалась на продавленных ступенях, хваталась за шаткие перила. Останавливалась под крошечными окошками, чтобы надышаться. Бабушкин дар действовал, сдавливал, тянул вниз, словно к спине привязали мешки с песком. Колол глаза, заставляя их слезиться. Но я не поддавалась. Я прошла жернова проклятых земель. Я вернулась и выяснила правду. Я впервые откровенно поговорила с родителями и сестрой. Одолею и этот путь.

Когда лестница осталась позади, я облегченно выдохнула. Стряхнула лягушонка в отверстие. Ключ легко вошел в скважину, но ржавый замок не поддавался. «Сейчас, подожди минутку», – бормотала я, смахивая рукавом пот со лба. Кое-как справилась, отомкнула – но тут же выяснилось, что замок был лишь предвестником беды. Настоящей бедой стала дверь: тяжелая, она словно вросла в стены. Одни лишь боги помнят, когда петли смазывали в последний раз.

Я стояла перед бабушкиной дверью в последний раз, но еще не знала об этом. Не знала, что на долгие годы забуду дорогу сюда. Окончательно, без всяких «вспомни, когда увидишь…» Отныне, кого или что бы я ни увидела, я не вспомню.

– Кажется, я очень сильно ошиблась, – слезы текли по моим щекам. – Мальчишки постоянно смеялись надо мной. Я очень замерзла и устала, попросила их принести лягушек вместо меня. Из-за этого папа рассердился, поссорился со всеми. И мама вчера плакала. Это ведь я виновата. Я пыталась сознаться, но голова начинала болеть, в ушах шумело, мысли путались. И я не понимаю, зачем тебе лягушки? Что за история с детскими телами?

– Не плачь, милая, – бабушкин голос звучал ласково. – Это я ошиблась. Я будто забыла, почему запретила родным приближаться к себе. Почему однажды решила навсегда остаться здесь. Я это сделала, чтобы больше никому не причинять зла. И все-таки причинила. Не стоило просить тебя приходить. Не стоило заигрывать с твоей памятью. Но ты ведь моя драгоценная внучка. Ты мой дорогой друг.

– Ты же не собираешься… – пролепетала я, почувствовав неладное.

– Собираюсь. Мне больно говорить: мы больше не встретимся. Я больше не позову тебя сюда, даже мысленно. Не оставлю лазейки, чтобы ты хоть что-то помнила. Не позволю повторить мою судьбу.

– Не надо! Не-на-до!

– Забудь поскорее. Забудь все: что умеешь, что говорила со мной.

Я мышь, которой только и остается, что бежать по лабиринту, не понимая, что выхода нет.

– Если сделаешь это, я тебя возненавижу!

– Забудь-забудь-забудь!

Дверь слегка поддалась, и я протиснулась внутрь, едва не распластавшись по полу. Замерла, глядя на бабушку. Былая красота угадывалась по осанке, наклону головы. Руки, когда-то изящные, а теперь бледные, с просвечивающими венами и истонченными пальцами, были сложены на столе.

Крошечная девочка, курносая и белокурая, засмеялась и обхватила бабушкин безымянный палец, попыталась поднять, но не справилась. Отошла, оторвала кусочек от страницы раскрытой книги. Смастерила самолетик, запустила. А потом вдруг взбежала по бабушкиному запястью, перебралась на предплечье. Раскинула руки, удерживая равновесие, словно канатоходец над городом. Вскарабкалась на плечо.

Победно пискнула, нырнула в распущенные седые волосы, обхватила прядь и попробовала покататься, как на тарзанке. Чуть не упала и, притихшая, уселась в месте, где шея переходит в плечо. Свесила ножки на бабушкину сгорбленную спину.

– Когда-то я приказывала лягушкам разыгрывать целые представления. Кларисса их очень любила. Она шила им платьица из лоскутков.

Я представила, как эта немолодая, но красивая женщина ведет за руку белокурую девочку, здоровается со знакомыми в городе под холмом. Булочник угощает их свежеиспеченным рогаликом, портниха протягивает разноцветные лоскутки. После бабушка с внучкой возвращаются к замку, гуляют по парку, гадают на цветках ромашки. Бабушка учит Клариссу названиям трав и насекомых.

Уменьшенная копия Клариссы заливисто смеется, болтая ножками. Нет ей никакого дела до прошлого и того, что мебель вокруг пыльная и покрыта трещинами, а стены усеяны ржавыми гвоздями. На каждом гвозде – амулет.

– Одни сдерживают мой чудовищный дар, другие развлекают, – пояснила бабушка. – Например, создают иллюзии. Когда в детстве ты приносила мне насекомых, я пускала эти амулеты в ход.

– Как же долго пришлось ждать ответа на вопрос, – я улыбнулась.

– А когда я прикасаюсь к той веревочке у тебя за спиной, то становлюсь замком. Каждым камнем, каждой трещиной. Я помню, как прятала тебя в служебных комнатах, когда ты играла с братом. Как свистела ветром в трубах, когда ты плакала. А когда ты покидала дом, я была птицей, летела за твоей каретой до самой станции. Хотела и дальше, но услышала страх Вэйны и поспешила обратно.

– Чего она боялась?

– Ей снилось, что ты не вернешься. Липкий, холодный сон. Я подглядела его и стала бояться вместе с ней, – бабушка вздохнула, а девочка на плече поежилась, словно это ей было страшно. – Спасибо, что, несмотря ни на что, вернулась домой.

Едва я сообразила что ответить, с лестницы послышался шум. Кто-то грохал тяжелыми сапогами по ступеням, гул голосов эхом отражался от стен. Минутой позже гул разделился на плачущий голос Лилии и гневный возглас отца. На мелодичный баритон Диего. И другой голос, тихий, сочащийся страхом и надеждой. Он принадлежал Фернвальду.

Мы с бабушкой успели обменяться удивленными взглядами, когда массивная дверь, которую я с таким трудом приоткрыла, отлетела в сторону, громко ударившись о стену.

– Энрике! – рявкнул папа. И тут же застыл, широко раскрыв глаза. – Мама!

Из-за его плеча выглядывала растрепанная Лилия; я перехватила ее виноватый взгляд и улыбнулась: все в порядке, ничего страшного. Лилия отошла в сторону, и я увидела Фернвальда. Откуда он взялся здесь, годами не посещавший Алерт, забывший его запахи и звуки?

– Стой. Да постой же, Вэйна! – крикнула мама.

Вэй кое-как протиснулась между папой и Фернвальдом. И, увидев бабушку, неожиданно бросилась к ней. Подбежала, потревожив клочья пыли на полу, обхватила ее за шею, прижалась всем телом. Крошечная Кларисса на бабушкином плече возмущенно пискнула, отскочила и, не удержав равновесия, скатилась на стол. Полная праведного гнева, она возмущенно погрозила всем нам кулачком. Бабушка дрожащей рукой погладила Вэйну по голове.

– Спасибо, что привела их всех ко мне, Энрике, – сказала она, с трудом сдерживая слезы.

– Я не приводила. Они сами пришли.

Первой нашлась мама: прошла в комнату, неловко обняла бабушку.

– Я так рада тебя видеть! Но, честно говоря, немного досадно: столько раз я приходила к тебе, просила выйти из башни. Или хотя бы согласиться открыть дверь. Но лишь моей дочери ты уступила.

Бабушка поманила маму пальцем, заставив наклониться ближе, что-то зашептала ей на ухо. В этот момент ко мне подошла Лилия, и я отвлеклась.

– Прости. Фернвальд все-таки приехал. Так не вовремя! Настоял, чтобы ему показали тебя, не хотел ждать ни секунды. Такая суматоха началась. Меня просто отмели в сторону. А потом стали расспрашивать, обнаружив пустую постель. Пришлось сознаться.

– Ничего страшного, Лили. Спасибо.

– Могли бы и меня посвятить в свои планы, – раздраженно бросил Диего. – Теперь понимаю, почему Лилия так настойчиво меня из комнаты выпроваживала, – Диего заключил мое лицо в ладони; взгляд его был пронзительным, ищущим.

– Ты бы меня не отпустил, – прошептала я одними губами.

– Да. И был бы прав. Вчера в это время ты лежала без сознания, а сегодня уже ввязалась в авантюру.

– Но ведь это того стоило, – вмешалась Лилия.

Мы с Диего отвлеклись друг от друга. И увидели, как папа сквозь слезы целует бабушкину руку. А дядя качает крошечную девочку, и та заливисто смеется, откидываясь назад. Смотрит, как огромный мир переворачивается вверх дном.

Складка между бровями Диего разгладилась, он кивнул:

– Признаю: это того стоило. Но пообещай, что впредь будешь хотя бы посвящать меня в свои планы.

– Обещаю, – мы крепко обнялись.

Внезапно воздух вокруг словно загустел. Грудь сдавило, не вздохнуть. Лица моих родных побледнели, глаза заслезились. Бабушка уронила голову на макушку Вэйны, а рука ее выскользнула из папиных ладоней, безвольно повисла вдоль тела.

– Вам пора, – прохрипела она. – Оставьте меня. И спасибо, что были моей семьей.

Папа с Фернвальдом не двинулись с места. Они стояли плечом к плечу, вытянувшись, словно мальчишки. Впервые в жизни я представила, как они росли в замке: как дрались и влюблялись, как сбегали с уроков и прятались от родителей в темных закутках.

– Идите! – сказала бабушка строже. Грудь ее тяжело вздымалась.

Мама взяла папу за руку, шепнула: «Пойдем, милый», увлекла за собой к открытой двери. Я переглянулась с Диего. Он усмехнулся, поняв без слов. Подошел к Фернвальду, похлопал его по плечу. Дядя вздрогнул, словно вышел из оцепенения. Устроил Клариссу в нагрудном кармане и позволил Диего увести себя.

– Я подожду тебя на лестнице, – сказала мне Лилия.

Когда сестра вышла, бабушка мягко отстранила Вэйну, облизнула пересохшие губы, прохрипела:

– Это такое страшное ощущение. Когда тебе плохо, оно словно покалывает, желая проникнуть внутрь. Я очень долго боролась с ним, отталкивала, прогоняла. Но с возрастом делать это стало сложнее. И однажды я сдалась, позволила иголкам воткнуться слишком глубоко, просочиться под кожу. И сквозь невидимые дыры, которые они оставили, потек мой чудовищный дар, затопил и испортил все вокруг. Я больше не могла сдерживать его.

Бабушка отдышалась.

– У тебя такой же дар: я была в ужасе, поняв это. Больше всего на свете я боялась, что ты повторишь мою судьбу, поэтому заставила забыть. Знаю, из-за этого ты чувствовала себя одиноко, но я не жалею о своем выборе.

– Я тоже о нем не жалею, – честно призналась я. Сложись все по-другому, я бы, наверное, не прошла такой путь, не выжила бы в проклятых землях. Навсегда осталась бы девочкой, горько переживающей утрату брата, мнительной, зависимой от обидных слов сестры и строгих взглядов родителей. – Если я вдруг когда-нибудь почувствую такие иголки, то ни за что на свете не позволю им испортить мне жизнь.

– Иди ко мне, – я наклонилась, и бабушка прижалась губами к моему лбу. – А теперь научи, как попрощаться с Вэйной.

Я подняла руку, плавно провела по воздуху над головой, прижала к груди. Бабушка с сомнением покачала головой. Ее рука дрожала, чертя в воздухе жест, означающий «появляться, вырастать». Затем последовала плавная линия – «жить». Прижать руку к груди – там, где сердце, – бабушке далось легко.

Если разбить прощание на отдельные жесты, перевести по частям и соединить, получится фраза: «Ты проросла сквозь меня». Проросла так, что не вырвать, не избавиться.

И Вэйна ответила: «Прощай».

Отойдя от северной башни, Фернвальд присел на корточки, достал из нагрудного кармана уже не девочку – лягушонка. Выпустил в заросли.

Бабушка умерла спустя несколько дней. В ее урну положили перо ястреба.

Мы спели песню прощания – слова мертвого языка срывались с губ и тонули в сумеречном воздухе. Северная башня чернела на фоне неба, и было сложно поверить, что теперь в любое время можно без страха войти в нее. Накануне днем я видела, как детишки прислуги толпятся у распахнутой двери, перешептываются, заглядывают внутрь.

Теперь словно оборвалась еле уловимая мелодия, таинственная и пугающая, звучавшая день и ночь.

После прощальной церемонии я попросила Лилию сыграть «Чародейство». Сестра удивилась: все-таки композиция была жизнеутверждающей, веселой.

– Нелепо играть ее после похорон, – мама поджала губы, выказывая неодобрение.

А папа вдруг сказал:

– А почему бы и нет? Сыграй, Лили. Иначе попросим Вэйну.

Когда отзвучали последние ноты «Чародейства», Лилия начала играть «Свободу» – единственное произведение человека, на двадцать лет заключенного в тюрьму из-за ложного обвинения. Когда его непричастность была доказана, музыкант отказался покинуть тюрьму, стены которой были исписаны нотами. «Свобода» была похожа на трепет крыльев птичьей стаи, пролетающей над морем и попавшей в ураган.

В середине композиции Диего обнял меня за плечи, шепнул:

– Выйдем?

Мы спустились в сад, пошли по тропинке, присыпанной галькой. Вскоре галька сменилась протоптанной землей, а кроны сомкнулись над нашими головами. Диего усадил меня на скамейку; я положила голову ему на плечо.

– Хорошие вы люди, Алерты. Видно, что очень любите друг друга, пусть и не всегда знаете, как это показать.

Я кивнула.

Было удивительно спокойно для середины лета: обычно в это время шли постоянные дожди. Сейчас же темнело поздно, солнце ласково грело, удивляя жителей нашей северной земли.

Внезапно в лицо ударил холодный ветер. Он принес запахи терна и шиповника – даров осени – и, как ни странно, крики летящих на юг птиц.

Я вдруг подумала: богиня Отона успела родиться раньше и встретила наконец своего задорного братишку Этта. Так что, может быть, в этом году осень обойдется без дождливых туманов и размытых дорог. Печаль, с которой проводит Отона брата, будет светлой.

«Глупая легенда, – в шуме ветра мне послышался голос Алана. – Но в ней есть свое очарование».

«Верно. Очарование», – мысленно согласилась я.

И мне вдруг подумалось, что там, далеко, за Стеной, Главный встретился с богиней реки, безногой девочкой, которую долгие годы любил и жалел. Теперь она сможет выйти на берег и увидеть солнце: Главный вынесет ее на своих плечах.

А мертвый бог почти простил своего брата, и его кровь перестала отравлять землю, поэтому скоро берега покроются травой – настоящей, зеленой и сочной. Такой, какую мечтала увидеть Мель.

Может быть, и Вельдис уже отыскал могилу матери, а Эйле не сбежит от Ларсиса в последний осенний день. Он расскажет ей все-все, и Эйле поймет, что на самом деле она вовсе не пленница, а хозяйка богатых лесных чертогов.

Все будет хорошо.

Благодарности

Дорогой читатель, спасибо, что провел время с Энрике, узнал ее историю. Эта девушка многое пережила за, казалось бы, короткий срок: со страшного сна и холодного прощания в первой главе и до финального воссоединения с семьей минул лишь год.

История создания самого романа продлилась гораздо, гораздо дольше. Я начала писать его, когда была лишь ненамного старше Энрике. И хотя я никогда не отождествляла себя с этой героиней, у нас определенно имелись общие черты – я смогла увидеть их, точно в зеркале, и постаралась стать лучше.

Сам роман я тогда отважилась показать лишь нескольким знакомым, на большее смелости не хватило.

Затем был выпуск из университета, первая работа, настоящая взрослая жизнь со всеми ее радостями и трудностями. Я изменилась, меня захватила новая идея и побудила начать другой роман. Работа над ним продлилась четыре года; тем временем история Энрике пылилась в столе, позабытая.

Но, как оказалось, позабыта она была лишь мной, но не другими. Люди, которым я давала прочитать «По ту сторону огня», интересовались, как сложилась судьба этой рукописи, когда и где она будет опубликована. Меня очень тронуло и вдохновило то, что они верили в эту историю, даже когда я сама – как тогда казалось – в нее не верила. И даже когда не верила в себя.

Позже, когда я наконец вернулась к работе над «По ту сторону огня», в судьбе этой рукописи поучаствовало еще больше замечательных людей. Я от души благодарю их – тех, кто говорил добрые слова об этой истории и о других моих работах, кто вдохновлял и поддерживал.

Это участники сообществ «Щеглы» и «Братство читающих писателей» – две прекрасные литературные семьи, благодаря которым я поняла, что писательство – дело вовсе не одинокое.

Это мои редакторы. Первым редактором «По ту сторону огня» стала Иулитта Юкио, затем обстоятельства сложились так, что моя рукопись попала к Лоле Мирзоевой. Счастлива, что мне удалось поработать с этими увлеченными своим делом, чуткими и бережными людьми. Также благодарю всю команду, участвовавшую в создании книги.

Это замечательная художница Надежда Цветкова, подарившая «По ту сторону огня» первую обложку и атмосферный арт, переживавшая за судьбу рукописи.

Это участники чата бета-ридеров, которые делились искренними эмоциями и помогали ценными советами.

Это мои драгоценные друзья. В последнее время я сильно надоедаю им болтовней о писательстве и настойчивыми приглашениями составить компанию на книжные ярмарки – но они все еще меня терпят и поддерживают.

Наконец, это мои родители. Они не в восторге от того, сколько энергии и сил я вкладываю в творчество, и частенько повторяют, что лучше бы я тратила время на что-то другое… При этом они всегда готовы прийти мне на помощь, подставить плечо. А поступки всегда значили для меня гораздо больше слов.

Оглавление

Глава 1 Прощание

Глава 2 Стена

Глава 3 Прибытие

Глава 4 Алан

Глава 5 Сделка

Глава 6 Академия

Глава 7 Кладбище кораблей

Глава 8 Столица

Глава 9 Аврора

Глава 10 К самой звезде

Глава 11 Ветер

Глава 12 Откровения

Глава 13 Бал

Глава 14 На другой стороне

Глава 15 Влюбленные

Глава 16 Тело мертвого бога

Глава 17 Кость

Глава 18 Сны о прошлом

Глава 19 Цветы и перья

Глава 20 Кларисса

Глава 21 Розовая Аллея

Глава 22 Предатель

Глава 23 Причина

Глава 24 Окна и двери

Глава 25 Прощание