Библиотека :)

Не открывайте глаза, профессор! 973K - Ефимия Летова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Глава 1

— Ну, ты и дура, Матильда!

Я сказала это себе раз десять. Когда ползком пробиралась мимо стоящих на стрёме привратников, категорически отказавшихся добровольно выпускать адептку Вэйд на вечернюю прогулку. Хотя ещё несколько дней назад они равнодушно махнули рукой в более позднее время при взгляде на моё умоляющее лицо — в тот раз мне взбрела в голову мысль отыскать не столь привередливую к срокам цветения акарию пятилистную… Сказала, когда угодила ногой в какую-то яму и чуть не вывихнула лодыжку. Когда проклятые кровососы — я про москитов, вампиры в Храме Наук не обучаются ввиду официальной вымершести — облепили каждый свободный клочок моего тела, присосавшись с энтузиазмом голодных младенцев к вожделенной мамкиной груди. Когда начался занудный холодный дождь. Когда стало понятно, что проклятущую эурканию златоцветную, ту самую, что в сушёном и измельчённом виде усиливает действия большинства целительских зелий, а цветёт исключительно в ночь болотника, приходящуюся на полнолуние — я не найду. По правде говоря, надежды изначально не должно было быть. Ладно бы дикий нехоженный лес, а то так — лесок в получасе пешей ходьбы от Виснейского Храма Наук, где мне выпало несчастье учиться целительскому ремеслу. Впрочем, лесок не такой уж и хилый, очень даже густой и обширный лес, просто все более-менее ценные растения в окрестностях Храма давно выкопаны или вытоптаны предприимчивыми адептами.

Даже странно, что я ни на кого не наткнулась. В обширной группе целителей моё место по успеваемости было почётным пятым. С конца, конечно же. Не верится, что никто из всей моей группы не слышал про эурканию, болотник и полнолуние.

Тогда почему…

Я почти с облегчением выдохнула, увидев маячивший впереди в полумраке тёмный силуэт. А вот и ещё один однокурсник, желающий попытать счастья и обеспечить себе золотую звезду на предстоящих испытаниях по отварному мастерству и пробравшийся мимо неуступчивой стражи. Впрочем, на звезду-то я и не рассчитывала. Сдать бы!

С моей проблемой… это действительно было проблемой. Ист, мой приятель-старшекурсник, обещал помочь и, конечно же, помог, но зелье, которое он добыл и притащил не далее как парой часов ранее, оказалось крайне дорогостоящим. Эуркания существенно снизила бы столь неподъёмную для нищей адептки-сироты стоимость.

Составлять целебные зелья нравилось мне с раннего детства. Стоило маленькой Матильде прошлёпать во двор бабушкиного деревенского дома, как вся местная живность — кошки, собаки, куры и козы — разбегались и забивались во все доступные дыры, потому что знали: сейчас Матильда начнёт экс-пе-ри-мен-ти-ро-вать! А кто будет пробовать результаты её впечатляющих экспериментов?! Бабушка не раз проходилась хворостиной по мягкому месту неугомонной внучки, козы бодались, кошки царапались, на щиколотке на всю жизнь остался шрам от укуса соседского пса Бублика, но Тильда не унывала. В пору беззаботной юности я поняла две вещи: у меня всегда есть под рукой подходящее тело для опытов — я сама, и я хронически несовершенна, улучшай — не хочу!

И я принялась «улучшать». Чудом не спалила ресницы, брови и волосы, не сожгла кожу, вытравляя веснушки, прыщики, неровности и волоски. Не иначе как божественное провидение уберегло глаза, когда я пыталась придать им томность и вообще поменять цвет радужек. И только одно зелье подействовало по полной программе.

Не так, как я хотела — но с эффектом, который трудно было не заметить… Зелье, призванное сделать мой от природы писклявый (на взгляд меня же трёхлетней давности) голосок более глубоким и бархатным. И я даже добилась желаемого, вот только с неприятным побочным эффектом: отныне — и на протяжении трёх уже лет — мой голос периодически пропадал, то на час, то на день, то на десяток дней, пропадал начисто или садился до омерзительной осиплости. Походы к целителям результата не принесли, впрочем, какие в нашей глухой деревне целители! А обращаться к преподавателям и признаваться в собственной дурости не хотелось. Так я и училась, периодически подставляемая обиженными голосовыми связками под преподавательский гнев в адрес злостной «симулянтки» — мне отвечать, а я сиплю, хриплю, а то и вовсе молчу, хватаясь за горло…

И вот теперь Ист отыскал мне зелье, возвращающее голос! Правда, с небольшим эффектом искажения — было очень забавно…

Силуэт то исчезал, то появлялся вдали, начисто игнорируя противный дождь и сгущающиеся сумерки. Я невольно ускорила шаг, пытаясь его нагнать, а между тем, пора было возвращаться. В темноте я только заблужусь и уж точно не найду ничего, кроме ещё пары сотен комариных укусов, ямок и прочих неприятных сюрпризов.

— Эй! — окликнула я пытателя-эрудита, в очередной раз порадовавшись вернувшейся возможности говорить внятно. — Эй, ты!

Фигура замедлилась, но почему-то не спешила обернуться. Я почти перешла на бег и остановилась, только когда между нами осталось не более трёх шагов.

— Тоже ничего не нашёл? Пора возвращаться, поздно уже, да и дождь. Пойдём вместе? Ты…

Он молчал. Отчего-то я вдруг пожалела о своих словах, о том, что вообще открыла рот. Еще до того, как обернулась загадочная фигура — высокая, плечистая, несомненно, принадлежавшая рослому юноше…

…не юноше. Взрослому мужчине.

Я узнала его, разумеется, проглотив оставшиеся невысказанными слова вместе с воздухом и слюной. Профессор Мортенгейн собственной персоной. У нашей группы он проводил всего лишь пару вводных лекционных занятий в самом начале обучения, его основная занятость приходилась на старшие курсы, начиная с четвёртого или пятого, но я запомнила это хищное властное лицо, резкий отрывистый голос, идеальную дисциплину на его занятиях. А кто бы в здравом уме посмел вслух возражать матёрому чистокровному дуплишу?

Оборотни встречались редко, даже такие, легальные, полностью контролирующие звериную сторону своей натуры, подчинившие её человеческой разумной воле. И хотя все понимали, что Вартайт Мортенгейн никогда не обернётся в стенах Храма Наук, что он безопасен, как спящий младенец, проверять на собственной шкуре границы его известной в нашей части Виснеи вспыльчивости никому не хотелось. Мы, конечно, в шутку называли себя самоубийцами и безумцами, поскольку покинули семьи на целых семь долгих лет, чтобы корпеть над зубодробительными учебниками, раскалёнными котлами, дурно пахнущими пробирками и распотрошёнными трупами, вместо того, чтобы пить ягодную прянку на праздниках да рожать детишек на радость маме с папой… но всерьёз злить настоящего дуплиша?! Увольте!

— Простите! — забормотала я, делая шаг назад. — Профессор, я обозналась! И заблудилась, ничего я тут не ищу! Я…

И в этот момент его тёмное злое лицо, будто глиняная маска, раскололось на несколько частей. Из осколков личины благопристойного почтенного преподавателя на меня яростно уставились отвратительно жёлтые звериные глаза. А потом раздался утробный рык, одежда моментально разлетелась лохмотьями, и что-то чёрное, мохнатое, огромное, бросилось на меня, сминая лапами, точно влажную землю.

Я не успела даже выдохнуть, куда уж там — отойти.

Маленький круглый переносной светильник выпал из моей руки и погас. Я рухнула в мягкую сырую листву, а надо мной склонилась жуткая вытянутая морда, в нос ударил совсем уж неожиданный запах скошенной травы. Но принюхиваться было некогда: я увидела волчьи зубы, белые, острые, совсем близко — и завизжала так, что будь поблизости хоть один стеклянный кувшин, он непременно лопнул бы.

Выхухоль небесная, как же повезло, что Ист притащил своё пойло именно сегодня, не спасусь, так хоть перед смертью поору вволю!

А в следующую секунду визг, пронзительный, оглушительный, повторился, самым абсурдным образом — откуда-то сверху, с неба. Света почти белой луны вполне хватало, чтобы разглядеть происходящее. Тяжелая мохнатая тварь, совсем недавно имевшая более чем человеческий облик, спрыгнула с меня, позволив еле живой адептке увидеть пикирующую с тёмного неба здоровенную крылатую тень, визжавшую, как обезумевшая кикимора. Тень кинулась на оборотня.

Орёл? Журавль?! Я не разбиралась в птицах, никогда никого крупнее индюка-то не видела…

Это точно был не индюк!

Молния разломила небо пополам — и мне показалось, что я сошла с ума, что мои глаза мне врут, потому что голова огромной птицы, пытавшейся вцепиться здоровенными когтями волку в морду, была человеческой. Длинные белые волосы, искажённое яростной гримасой лицо, на котором выделялся жуткий, крючковатый, но всё-таки нос, а не клюв… Гневный визг, от которого кружилась голова, перекрывал раскаты грома.

Наверное, я и в самом деле сошла с ума, потому что различила в крике и клёкоте:

— Моё, моё, моё!

Я потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Платье промокло, ныла подвёрнутая при падении нога.

Нужно вставать!

Нужно бежать… Пальцы нащупали во влажной листве довольно крепкую толстую палку. Отлично, можно на неё опереться.

Что бы тут ни происходило, мне нужно вернуться в Храм наук, и чем быстрее, тем лучше. Там можно позвать кого-то на помощь профессору… Впрочем, Шэд с ним, профессором, сам разберётся. Главное, ноги унести подальше. Ладно, оборотень-дуплиш, потерявший контроль, это я ещё как-то могу понять. Но вот такая вот жуть?!

Кое-как поднявшись, я попятилась, ещё одна молния осветила неумолимо окутывающую лес ночь. Волк неожиданно уставился на меня, а воспользовавшаяся его отвлечением птица — мне было проще называть тварюгу так — с торжествующим клёкотом взмыла вверх, вытянула лапы с острыми изогнутыми когтями, явно целясь в лицо преображённому профессору, отчего-то застывшему с устремлённым в мою сторону жёлтым звериным взглядом.

Это не моё дело, надо бежать, пусть себе сражаются!

Но отчего-то я только крепче сжала палку. Тварь камнем спикировала сверху, волк увернулся от её когтей, но женщина-птица неожиданно отпрянула и… плюнула волку прямо в глаза. Птичья слюна оказалась густо-зелёной, меня замутило от отвращения. Волк завизжал, как щенок, которому наступили на хвост, замотал головой, завертелся на месте, а крылатая мерзость накинулась на него с утроенной силой, не по-птичьи ловко полосуя когтями дуплиша, точнее — одну из его задних лап.

Даже не успев задуматься, я бросилась вперёд со всей скоростью, которую смогла развить, замахнулась так, что заныли руки, и ударила птицу палкой прямо по человеческой голове, подвывая от ужаса, со всей силой, на которую была способна. Не ожидавшая нападения извне тварь отлетела и врезалась в ближайший ствол дерева.

Оцепенение спало с профессора. Он поднялся, подволакивая заднюю лапу, с яростным хриплым рыком прыгнул на птицу, повалил её передними лапами на землю и принялся трепать, не обращая внимания на омерзительный душеразрывающий визг, разлетающийся по всему лесу. Облако перьев взметнулось в воздух, однако чудище всё-таки умудрилось вырваться. На очередное нападение оно не решилась, взмыло в небо и полетело прочь, бесшумно хлопая карикатурно огромными крыльями. Я проследила за тем, как уменьшается чёрная точка и вытерла лоб. Дождь перестал, но меня била дрожь. Не без труда я разжала пальцы, всё ещё крепко вцепившиеся в палку.

— Это тянет на зачёт, профессор? — пробормотала я, вдруг вспомнив о том, что невменяемый Мортенгейн тоже находится где-то рядом и, даже раненый, представляет для меня не меньшую угрозу. Не знаю, что с ним случилось, но человекоптица отвлекла его от явной попытки сожрать случайно встреченную в ночном лесу студентку.

И что мешало профессору вернуться к прерванному занятию прямо сейчас? Так сказать, подкрепиться, восстановить силы…

Я поискала взглядом чёрного волка и обнаружила его неподвижным, беспомощно распластанным на земле. Проклиная всё на свете и прежде всего — собственную жалостливость, сделала шаг, другой — и опять вовсе не в направлении Храма Наук.

Надо вернуться в Храм, и — если уж ты такая небезразличная жалостливая дура, Матильда Вэйд, — позвать на помощь тех, кто реально может помочь.

…а если помощь не успеет?

Ну и какое мне до этого дело?!

…я целитель!

Начинающий, неопытный, третий курс, пятая с конца по успеваемости в группе!

Ощущение близкой раны, чужой боли, чужой крови жгло ладони, зудело в районе солнечного сплетения, требуя оказать помощь, помочь. Несмотря на целых два года обучения с хвостиком, я почти никогда не оказывалась рядом с реально больным, тяжело раненым человеком… пусть не человеком, а дуплишем, разумным живым существом. Практика с пациентами должна была начаться только через год, первые три курса нас учили теоретически, на мертвяках, куклах да друг на друге. Мы даже царапины друг другу наносили, но они ощущались совсем иначе, нежели пульсирующая болезненная рваная рана.

Я опустилась на колени на влажную листву, заставила разгореться маленькую светосферу над головой и увидела, что волка больше нет. Передо мной снова оказался человек. Сначала мне показалось, что он без сознания, но потом профессор открыл глаза — мутные, покрасневшие, с посеревшей роговицей. Кожа вокруг тоже покраснела и сморщилась. Похоже, слюна мерзкой птицы по составу была близка к кислоте.

* * *

— Да что ж такое-то! — пробормотала я вслух, пытаясь сосредоточиться и прогнать страх и оторопь. А ну как крылатая тварь вернётся?! — За что мне это?! Что я делать-то должна?!

— Успокойся.

От неожиданности я вздрогнула и дёрнулась, но крепкая сильная рука ловко ухватила меня за плечо.

— Ты же магичка? Адептка из Храма Наук, целительница, верно? — низкий мужской голос был куда сдержаннее моего. — Успокойся и соберись. У меня ожог роговиц, а для полного счастья порвана мышца на ноге. Тебе нужно запечатать раны.

— Чего?! — пискнула я. Отчего-то я перестала понимать даже самые простые слова.

— Ты что, не умеешь запечатывать раны? Первокурсница?

— Умею, — снова пискнула я и откашлялась. — Теоретически.

— Сможешь хотя бы частично восстановить разорванную мышцу? Я и сам могу, но выйдет дольше. В ночь болотника наша регенерация работает куда хуже. Блэш, как же не повезло!

— Не пробовала, — я сглотнула. — Но в целом, наверное… Ну…

— Неумехи безрукие, — проворчал временно ослепший и обездвиженный профессор и приподнялся. — Бездари и кретины, грызуны безмозглые! Чем быстрее начнёшь, тем больше шансов у меня сохранить глаза. Ну, приступай… Да что ж ты так трясёшься-то?! Не съем я тебя!

— Только что собирались! — огрызнулась я. Так или иначе, подыхать у меня на руках он явно не собирался, и я немного успокоилась.

— Сама виновата! — неожиданно рявкнул Мортенгейн. — Кто же шляется по лесу в ночь болотника?! Бездари с квадратной башкой! И ведь предупредили же охрану никого не выпускать, так нет, всё равно просочились…

— Сами вы тут шлялись, пёс учёный, — я попыталась подняться, но он безошибочно ухватил меня за руку.

— Ну-ка, постой! Только попробуй уйти! Первый курс? Или уже второй? Небось, потому и выбралась сюда, траву какую-нибудь чудодейную отыскать пыталась, идиотка! Запечатай мне рану, если протянуть, будет хуже. Действуй, ну!

— А я не обязана! — мстительно отозвалась я, неожиданно кровожадно обрадовавшись тому, что он меня не видит. — Диплома у меня нет, а потому попытка применять способности вне стен Храма будет караться немедленным отчислением. Отпустите меня!

— Если ты сейчас же не начнёшь меня лечить, — зашипел профессор, — тебя не то что отчислят, ты у меня до конца дней судна под впавшими в маразм гоблинами мыть будешь!

Я почувствовала, как больно впиваются в кожу уже не совсем человеческие ногти, и ойкнула. Вот только стихийного оборота мне тут не хватало…

— Знаешь, почему в ночь болотника лучше никому из таких, как ты, не встречаться с такими как я? — голос дуплиша, казалось, проникал в голову, в кровь, растекался под кожей. — Именно в эту ночь мы хуже всего контролируем звериную сторону своей натуры. Поэтому мы стараемся уходить подальше от сладко пахнущих людей, а люди — умные люди — держатся подальше от нас, от лесов и прочих тёмных укромных уголков. Лечи, кому говорю!

— А могли бы просто вежливо попросить. Или спасибо сказать, — я выдохнула — очень хотелось сбежать и оставить блохастого нахала валяться голышом со сломанной ногой. Но вырваться из когтистой хватки не представлялось возможным. — Ну, нет, так нет. Прекратите меня так сжимать, мне больно!

— Ты ещё не знаешь, что такое «больно»! — прорычал профессор. — Больно — это когда у тебя вместо глаз — кровавая каша, и кость торчит наружу! А ты узнаешь, если не приступишь! — по его лицу пробежала тень едва сдерживаемой трансформации, ломая человеческие черты. Я снова ойкнула.

— Да дайте же мне встать! — перекатилась на четвереньки. — Кстати, а эта тварь не вернётся? Не хотелось бы…

— Гарпия? Не думаю. Понятия не имею, откуда она вообще здесь взялась, их же ещё два столетия назад передушили, как цыплят. Ан, нет, остались ещё.

— Что она от вас хотела?

— Это моя ревнивая бывшая.

— Тогда зря я её ударила, она достойна лишь жалости и сочувствия.

— Заткнись уже и действуй!

Я потёрла озябшие руки и решила начать с глаз. Запечатать рану — что ж, примерное представление, как это делается, у меня имелось. Не дать распространиться инфекции, если она проникла в кровь, погрузить в стазис поражённые ткани, снять боль… Боль должна быть адова, хотя бы от поврежденного бедра, но он терпит. Дуплиш, не человек, повезло же им с регенерацией… Впрочем, люди не зависят от болотника, не теряют над собой контроль, не клацают клыками…

— Не так уж плохо, — ехидно подал голос Мортенгейн. — Для деревенской безрукой бабки, разумеется, а не для студентки Храма Наук. Что ж ты делала на лекциях? Дрыхла или ногти полировала?

Я оторвала от юбки кусок ткани — что уж теперь! — и завязала ему глаза, мстительно затянув импровизированную повязку чуть сильнее, чем надо.

— Это необязательно.

— Мне так приятнее, не видеть вашу гнусную стрёмную неблагодарную рожу. Где там у вас что порвано? Жаль, что не оторвано.

Он ухватил меня за руку и потянул к бедру, едва слышно застонав. Только сейчас я осознала, что он действительно совершенно голый, везде — и рефлекторно отдёрнула руку.

— Дура, не дёргайся, нужна ты мне!

— Ну да, я уже видела, что вы предпочитаете тех, кто в перьях, — кивнула я. С разорванной острыми когтями гарпии мышцей оказалось сложнее, требовались и сила, и умение направить её в нужное место, одновременно чётко представляя оказываемое воздействие. Я положила руки на голое бедро профессора, стараясь не смотреть выше. Целитель… сейчас Матильда Вэйд — бесполый целитель, а вовсе не неопытная девчонка. Касающаяся больного, а вовсе не обнажённого дуплиша, привлекательного, как заработная плата министра и вредного, как палёный самогон! Минут десять я продержалась на чистом упрямстве, потом голова закружилась. Ещё десять минут — и я почти упала на голую профессорскую грудь.

— Слабачка! — прокомментировал Мортенгейн. А вот его голос звучал куда бодрее.

— Я… сейчас… схожу за помощью… в Храм.

— Вот ещё, не надо никуда ходить. И кстати — разболтаешь кому, укорочу на язык, поняла?

— Вы вообще меня не найдёте, — пробормотала я, сглатывая. В руках и ногах нарастала противная слабость, на лбу выступил липкий холодный пот. Слишком большое перенапряжение… хвостатый словно пил мою энергию. К тому же действие восстанавливающего речь эликсира вот-вот должно было закончиться. — Вы же меня… не видели.

— Зато я запомнил твой запах.

Я стала заваливаться на спину, а он приподнялся и ухватил меня одной рукой.

— Твой запах… Дивный.

Совершенно неожиданно он ткнулся носом куда-то мне под мышку, я попыталась отодвинуться.

— Эй, вы чего?! Прекратите. Я…

— Ты маленькая сладкая дурочка с сильным даром донора. Проклятый болотник, — не переставая меня обнюхивать, прошептал профессор. — Таким, как ты, нельзя обучаться целительству, слишком многое ты отдаёшь. Это… потрясающе. А для тебя очень опасно. Тебе никто этого не говорил? Кругом кретины.

— Один вы умный, я уже поняла, — огрызнулась я. — Вам уже лучше, я так вижу. Доберетесь сами теперь, куда вам надо, раз помощь вам не нужна. Отпустите меня.

— Сейчас… отпущу.

Он наклонился ко мне и неожиданно лизнул шею. Горячо и влажно.

— Грэт Всемогущий, тебе действительно надо уходить.

— А я о чём! Не слюнявьте меня, ненормальный…

— Прямо сейчас. Уходи.

— Так отпустите меня! — взвыла я, опять почувствовав острые когти. — Да что же вы де… Ай!

Он прокусил моё предплечье, острая жгучая боль сменилась ледяным онемением почти мгновенно. Профессор облизнулся. Зарычал, обхватывая меня рукой за шею, притягивая к себе. Вторая рука дёрнула ворот платья, беспомощно треснула ткань, обнажая грудь.

— Не надо, профессор…

Глава 2

Я почувствовала ладонь, гладящую меня по волосам, срывающую удерживающую их ленту, эта ладонь прошлась по всей их немаленькой длине, намотала их на кулак.

— Какая сладкая девочка… Даже жаль, что человек. Очень жаль.

— Не надо!

Губы профессора припали к моей шее, и я снова ощутила боль от неестественно острых зубов, моментально сменившуюся спасительным онемением. Кажется, оно волнами разбегалось по телу, которое то теряло чувствительность, то содрогалось от невероятного чувственного возбуждения.

…откуда? Почему? Он же мне не нравится! Да что там, совершенно отвратительный, потасканный, самодовольный тип, пусть даже и выглядит героем, а язвит так, будто на язык перца насыпали…

Но никакого перца в действительности не было, это я могла утверждать со всей уверенностью, потому что именно в этот момент язык профессора вторгся в мой рот, а руки уже стянули разорванный корсаж платья и нагло поглаживали обнажившуюся грудь.

— Не сопротивляйся, сладкая. Я могу не сдержаться и обернуться… и тогда всё закончится куда хуже.

— Жаль, что вас не сожрала гарпия! — бессильно зарычала я, пытаясь выбраться из-под его тяжелого тела — но куда там. За исключением всё еще закрытых раненых глаз, профессор, кажется, вполне пришёл в себя. И он действительно был близок к обороту — его трясло, и черты лица подрагивали. Сквозь привлекательный человеческий облик то и дело проступали искажённые звериные волчьи черты — и это было жутко.

Я решила сменить тактику.

— Пожалуйста, отпустите… вы же знаете, какие последствия может иметь нападение дуплиша на человека?! У меня влиятельная родня… Хотите скандала?!

Про влиятельную родню — это была ложь от первой до последней буквы, не было у меня никакой родни. Да и насчёт последствий я преувеличила. Вряд ли я смогу что-то доказать, свидетелей-то нет. Вряд ли любое моё доказательство будет что-то значить против слова именитого дуплиша.

Я блефовала, в карточных играх это иногда срабатывало, а в жизни — нет.

— Хочу тебя. Здесь и сейчас, кем бы ты ни была. Грэт Всемогущий, как же ты вкусно пахнешь…

— Вас уволят!

— Не возражаю.

— Посадят в темницу! У меня отец… э-э-э… городской судья!

— Да хоть бы и сам Его Величество. Я хочу тебя.

Он снова поцеловал меня, язык протолкнулся между губ так, что я едва не закашлялась. Целоваться мне уже доводилось, пару раз, но куда более целомудренно, что ли… Мой единственный и недолгий воздыхатель только едва ощутимо касался губ. И в тот момент меня это не слишком-то впечатлило.

А сейчас…

Я позволила стянуть с себя порванное платье только потому, что понимала — разорвёт в лоскуты, никакой бытовой магией потом не восстановить. Поняв, что мольбы и угрозы на озверевшего профессора не действуют, постаралась охладить его пыл ледяным презрением и равнодушием.

Не помогло. Плевал он на моё презрение.

Да и с равнодушием выходило плохо.

Сначала меня затрясло, заколотило ознобом, когда он стягивал с меня облегающие панталоны. Губы профессора прошлись по животу, безошибочно спускаясь к треугольнику между ног. Сильные руки раздвинули колени, язык, только что хозяйничавший в моём рту, моментально облизал чувствительные складочки («две пары складок кожи, составляющие часть женских наружных половых органов», — зазвучал в голове мерный голос преподавательницы по анатомии), и от стыда и страха я вцепилась в густые волосы Мортенгейна, стараясь посильнее дёрнуть густые тёмные прядки.

— Прекратите! Да вы… вы…!

Он не обращал внимания, словно охваченный приступом безумия, неконтролируемого, как недавний оборот. Я попыталась мысленно отстраниться от вороха незнакомых ощущений, не реагировать, не откликаться, просто перетерпеть, но пресловутые ощущения проползали внутрь, как холод поздней осени сквозь влажную тонкую одежду. Настойчивые и бесстыжие ласки, горячий язык, скользивший между ног, выступающая влага смазки, животная чувственность, передававшаяся мне от обезумевшего Мортенгейна. Как же так, я же целитель, я знаю, что это возбуждение насквозь физиологично, я знаю всю анатомию и физиологию процесса, но знать и чувствовать — разные вещи.

«Если партнёрша возбуждена, акт коитуса пройдёт легче и безболезненнее…»

Словно подслушав мои мысли, Мортенгейн приподнялся, накрывая меня собой, член ткнулся между ног, а я снова дёрнула его за волосы.

— Не надо, да перестаньте же вы! Шэд, вы не в себе, профессор, очнитесь…

Куда там.

Я только беспомощно застонала, чувствуя, как он вторгается внутрь, чувствуя, как легко и безвозвратно лопается хрупкое свидетельство девичьей невинности. Сущая ерунда, столь высоко, тем не менее, ценимая в нашем «обществе».

Будь проклято это общество, всегда и во всем обвиняющее только женщину, требующую только от женщины, непримиримое к женщинам. Будь прокляты дуплиши, считающие, что им всё дозволено просто потому, что «я хочу»!

«Нарушение целостности девственной плевы нередко сопровождается…»

Ох, хватит думать цитатами из наших лекций. Выхухоль небесная, как же так, почему, как же так…

— Грэт Всемогущий, ты девственница? — Мортенгейн замер на миг, по его ослепшему лицу ничего нельзя было прочесть, я чувствовала только, как член пульсирует внутри, казалось, стоит профессору шевельнуться — и я порвусь, точно тонкая медицинская марля, натянутая до предела. Я не ответила, постаравшись замереть. Губы Мортенгейна неожиданно ласково коснулись щеки. Кажется, я заплакала.

— Это потрясающе. Сладкая невинная девочка, — тихо пробормотал Мортенгейн. — Нет, солёная…

Его губы снова обхватили мои, и я не почувствовала своего чужеродного привкуса. Теперь он целовал меня иначе — всё ещё глубоко и властно, но медленно, будто бы стараясь прочувствовать каждую секунду, попробовать каждый миллиметр. И одновременно он начал двигаться внутри меня, тоже медленно, но незаметно ускоряясь с каждым толчком.

Боль отступала, как вода в период отлива, теперь она маячила где-то на горизонте, бессмысленная, будто полнолуние в пасмурную ночь. Зато с каждым новым толчком какое-то новое чувство раскрывалось внутри лепестками исполинского цветка. Что-то такое щекочущее, нарастающее по спирали, заставляющее неуверенно двигать бёдрами ему навстречу, углубляя проникновение…

«Что-то такое»?! Мне, будущему целителю, понятно, что это за «такое». И мне ли, будущему целителю, не знать, чем это всё заканчивается?!

Общество, не стоит забывать, категорически не приветствует ни женщин, избавляющихся от нежеланного внебрачного плода, ни женщин, этот плод носящий.

Мортенгейн зарычал, снова прикусывая мою многострадальную шею. Я должна была оттолкнуть его, я понимала, что в состоянии помрачения рассудка ни о какой осторожности он и не подумает — ему-то что! А вот мне стоило подумать, стоило попытаться вывернуться. Но в какой-то момент желание, моё собственное желание, стало нестерпимым, и я сама обхватила ногами его бёдра, не давая отстраниться, боясь и одновременно всем телом, всей душой, всей своей сущностью предвкушая первую в жизни разрядку. Это было слишком, слишком походило на наведённый морок, но в тот момент сопротивляться мороку я была не в силах. Когда горячая струя мужского семени с легким толчком очутилась внутри моего тела, я лишь благодарно всхлипнула, уносясь в свою персональную Счастливую юдоль. Голова беспомощно ёрзала по земле. Нас двоих, связанных немыслимой тягой, потряхивала общая мучительная восхительная судорога, он всё ещё оставался во мне, я почувствовала, как Мортенгейн сдавливает зубы на моем предплечье и потянулась за поцелуем. Жарко выдохнула ему в рот, наслаждаясь тёплой распирающей тяжестью внизу живота, вкусом его слюны. Пальцы пробежались по лопаткам, по пояснице — мне отчаянно захотелось его потрогать. Попробовать его — везде, всего.

— Я тебя найду, маленькая беспечная человечка, — задыхаясь, прошептал профессор Мортенгейн. — Ты же из Храма наук? Непременно найду. Хочу смотреть в твои глаза, когда ты снова будешь стонать подо мной. Хочу рассмотреть тебя всю.

Я положила руку на его член, влажный от моей крови… и не только крови. Сделала несколько движений вверх и вниз…

…протрезвление накатило резко, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды. Холодная и влажная листва, на которой мы лежим, профессор-дуплиш и глупая адептка третьего курса — мокрые, перепачканные. Я моментально разжала руку, тело разом ослабело.

Выхухоль небесная, что только что произошло?!

— Хочу видеть, как мой член растягивает твой рот, какое у тебя лицо, когда ты кончаешь, раз за разом, снова и снова… — продолжал шептать Мортенгейн, прижимаясь ко мне.

— Примерно такое же, как у гарпии, козёл вы похотливый! — взвыла я. — Не найдёте и не увидите, ещё чего! Будьте вы прокляты!

Профессор хмыкнул, снова попытался коснуться губами моей щеки, но я протестующе замотала головой, силясь подняться, голые ступни и ладони скользили по влажной листве и траве. Какой стыд, мерзость какая, гадость какая!

Сперма текла по внутренней стороне бедра, я чувствовала это, и меня передёргивало от отвращения.

— Люблю таких… живых. Строптивых. Вздорных. Они слаще безвольных амёб. Ты прелесть, девочка.

Я потянулась к его лицу и вцепилась зубами в колючую щёку. Вместо того, чтобы ойкнуть, Мортенгейн застонал и впился в мои губы. А потом вдруг приподнялся и с неожиданной силой отшвырнул меня так, что я ударилась о какое-то тонкое чахлое деревцо, кажется, сломав ствол. Так что ойкнула уже я — сначала от боли, потом — от страха. Вместо профессора прямо передо мной стоял огромный чёрный волк с запёкшейся кровавой коркой на глазах. Он шумно втянул носом воздух, оскалился, сделал пару шагов ко мне, заставляя меня вжаться в землю — и внезапно могучим прыжком нырнул в заросли каких-то кустов.

Я сидела неподвижно ещё какое-то время, потом кое-как поднялась и устало уткнулась лбом в шершавый древесный ствол.

Глава 3

Тихо подвывая про себя, я кое-как проскользнула в свою комнатёнку при Храме, благодаря всех богов тёмного горизонта, что Аглана, моя соседка, на пару дней уехала проведать захворавшую мать. Каково мне было бы сейчас смотреть ей в глаза?! Кому бы то ни было…

Пробралась кое-как мимо дремлющей охраны, стягивая заледеневшими ладонями порванное на груди платье.

Закрыв за собой дверь, я еще и кроватью её перегородила — для надёжности. И окна зашторила. Хотя о какой надёжности может идти речь?! Если проклятый дуплиш захочет меня найти, кровать ему не помеха…

Матильда, ты окончательно сошла с ума!

Прежде всего я юркнула в душевой закуток — крошечное тесное помещение, где можно было потянуть за металлический рычажок и несколько минут постоять под потоками тёплой воды. Будущим целителям полагалось держать тело в чистоте, а ближайшая речка находилась в паре миль от Храма Науки, не набегаешься. Потом я завернулась в домашний халат и принялась трудиться над испорченным платьем: бытовую магию, в отличие от целительской, я освоила очень даже прилично. Разорванный корсаж удалось восстановить почти идеально, но что делать с юбкой? Оторванный кусок — надеюсь, он слетел с глаз профессора во время оборота — останется оторванным… Пришлось немного укоротить юбку в целом.

Будь проклята моя жалостливость и неумение вовремя проходить мимо! Но кто же знал, что всё закончится… так.

Скотина мохнатая! Ненавижу! И очень надеюсь, что гарпия достанет его, рано или поздно. Лучше рано. Да что там, я сама бы ей приплатила… Как он мог? За что?

Я скинула халат и стала рассматривать себя. Места укусов на шее, плечах и груди налились розовым и лиловым, между бёдер всё саднило. От воспоминаний накатывала дурнота. Мерзость какая! Ещё и сделал что-то со мной, чтобы я не сопротивлялась, а наоборот, отвечала ему со всем старанием. Чтобы потом сказать — ты же была согласна, маленькая развратная дурочка!

Ну, да. Согласна, как же. И вообще, во всём сама виновата: сама заявилась в лес, когда там разгуливал одуревший по своему оборотническому расписанию дуплиш, сама спасла его от птицы с бабьей головой, сама осталась с раненым, хотя могла сбежать. А говорила мне бабуля не бродить по ночам в незнакомых лесах и не разговаривать с посторонними волками! Что он сделает со мной, если найдёт, как и обещал?

Что я сделаю, если эта ночь не пройдёт бесследно?

Вернусь с позором домой, к бабушке?

Поток самобичевания был прерван этой отрезвляющей мыслью.

Нет, ну уж нет. Не для того мы с бабулей продали родительский дом, чтобы теперь из-за какого-то кобеля похотливого сдаваться на полпути! Если у этой ночи будут… последствия, избавлюсь от последствий, целитель я или нет, в конце концов. Если эта тварь захочет меня разыскать, ему придётся очень постараться.

Он же меня не видел, разве что — в несколько секунд после первого оборота и несколько секунд после, но учитывая, что было темно и насколько невменяемым он был в тот момент… А потом гарпия повредила ему глаза.

Милая, чудесная птичка, я тебя совсем не осуждаю…

Следы укусов? От них необходимо избавиться как можно скорее. Жаль, что, как и любой целитель, я не имею возможности лечить саму себя.

Что ещё?

В памяти всплыло, как Мортенгейн намотал на кулак мои волосы, тут же я вспомнила прикосновение горячего языка, губ, уверенное и бесстыжее, и меня затрясло. Проклятая псина, наверное, это какая-то магия дуплишей. Не хочу вспоминать, но ведь со стороны и впрямь могло показаться, что я не против. На поцелуй ответила, и… и… и стонала, как идиотка безмозглая, на весь лес. И бёдра сдавила — сама, когда он…

Я закусила губу, открыла дверцу прикроватной тумбочки, как была, голая, достала ножницы и отрезала волосы по плечи. Криво, косо, неумело. Замерла посреди рыжеватого облака, чувствуя необыкновенную лёгкость и одновременно пустоту, внутри и снаружи.

Слишком много потерь для одной-единственной ночи.

Вот так-то, профессор.

* * *

— Ты подстриглась?! С чего это вдруг?!

— Ну вот, а говорят, мужчины невнимательны к женщинам, — хмыкнула я, беззастенчиво плюхаясь на кровать. У шестикурсников Храма Наук были свои привилегии — например, одиночные комнаты. Предполагалось, что ничто не должно отвлекать дошедших почти до самой вершины пути героев от целительской науки.

С Истаем мы познакомились банально и просто — в день моего поступления, когда меня стошнило от волнения прямо на его ботинки. И вот с тех пор приятельствуем. Да что там — дружим, как брат и сестра, что особенно ценно — безо всякого романтического подтекста, хотя многие в это и не верят.

Оно и к лучшему, особенно сейчас.

Мужская душа потёмки, лично я бы держалась подальше от такой коварной особы с некрепким желудком, но приятель вроде не против, шествует надо мной, беззлобно подтрунивая, как над маленькой сестрёнкой, вечно попадающей в дурацкое положение.

— Что это?! — ошарашенно спросил Исти, когда я, задержав дыхание, стянула закрывающий шею и плечи платок. Провёл кончиком пальца по следам профессорских зубов пальцем. — Откуда?! Кто…

— Разве не ясно, меня укусил взбесившийся ёж.

— Какой, Шэд его побери, ёж, Тильда?! Это, по меньшей мере большой и толстый песец, сиречь…

— Послушай, — выдохнула я. — Ты единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью. Мне нужно сделать так, чтобы эти следы прошли без следа в кратчайшие сроки, понимаешь?

— Это ведь не человек тебя укусил? — тихо пробормотал приятель.

Я зажмурилась и кивнула. Возможно, эта информация была нужна для… лечения.

— Дуплиш.

— Но… — я прямо-таки слышала, с каким чудовищным скрипом в голове Истая крутятся извилины, не желая принимать и озвучивать единственно возможный вариант. — Но дуплиш в Храме Наук сейчас только один, и это…

— И это он, великий, ужасный, совершенно омерзительный. Он меня вчера ночью покусал за неуспеваемость. И не спрашивай подробности, пожалуйста, а то меня опять на тебя стошнит. Мне нужно залечить следы его зубов, понимаешь? Не могу же я ходить обмотанной в тряпки, как мумия, а вопросы мне не нужны. Чем быстрее, тем лучше. Короче, я немного скрываюсь, Ист.

— От профессора Мортенгейна, после того, как он укусил тебя в ночь болотника? Если, конечно, дело ограничилось одним… то есть десятком укусов…

— Двумя десятками, — мрачно отозвалась я. — Не ограничилось, было ещё много чего, но я не хочу и не могу об этом сейчас говорить. Ты мне поможешь?

Приятель смерил меня каким-то яростным и в то же время мрачным взглядом и ничего не ответил.

Глава 4

Мы встретились с Истом снова сутки спустя, в библиотеке. У шестикурсников была особая привилегия посещать это унылое местечко после завершения рабочего дня — предполагалось, что никакого более увлекательного вечернего досуга придумать они не смогут.

— Всё довольно плохо, — глухо сказал Ист, протягивая мне баночку с мазью. Баночка казалась тёплой на ощупь и была начисто лишена каких-либо надписей. На меня, обмотанную по подбородок шарфом, Ист смотреть избегал, буквально вонзаясь взглядом в пустое пространство кирпичной стены над камином. Камин был ненастоящий, огонь — необжигающей иллюзией, потому-то его и держали в библиотеке.

— В каком смысле? — нервно спросила я. Полтора дня, прошедшие с роковой встречи в лесу оказались непростыми. Меня то и дело знобило, бросало то в жар, то в холод, днём клонило в сон, зато ночью глаза отказывались смыкаться, а на рассвете голова награждала свою хозяйку отборными кошмарами, в которых был ночной лес, запах влажной листвы и сырой земли, птицы с человеческими головами, и — Мортенгейн. Везде и всюду, чудовищно неумолимый, тяжёлый, жаркий и бесстыжий. Я постаралась хотя бы как-то внутренне смириться с самим фактом этой нашей ночи — в конце концов, я не из аристократок с их культом добрачной невинности. Разумеется, будь моя воля, Мортенгейн до конца жизни — как он там выразился? За гоблинами бы судно выносил? Ну, ладно, примем за аксиому смягчающее обстоятельство — он был несколько не в себе, да и назад уже ничего не вернёшь, стоит ли сокрушаться до седых волос. Но что происходило со мной теперь?

Может, от дуплишей возможно заразиться не только блохами, но и… нет, конечно, я не думала, что способность к обороту передаётся через укус или — о, боги тёмного горизонта! — через постель, эти, некогда широко распространённые в наших краях суеверия давно изжили себя. Дуплишем можно только родиться, но в целом я знала об оборотнях и их особенностях преступно мало. Радовало одно — пока что Мортенгейн не попадался мне на глаза, а его ближайшие лекции у старшекурсников были отменены. Лечился.

А может быть, он вообще уволится?! Мечты-мечты… Вылечится он, к прорицательнице не ходи, причем очень быстро, учитывая их регенерацию, и вернётся. И, возможно, попытается найти меня… хотя, если так подумать — зачем? Уж точно не для того, чтобы принести бедной обесчещенной девице благодарности за спасение и глубочайшие извинения.

— Я мало знал о дуплишах, в конце концов, мы редко с ними встречаемся, да и они, с их способностями к восстановлению практически не обращаются к нашим целителям. Так что пришлось порыться в библиотеке, навести кое-какие справки у знающих людей…

— Спасибо, — мне неожиданно стало совестно — Ист помогал совершенно бескорыстно, а мне и отблагодарить-то его было нечем.

— Погоди благодарить. Слушай. Лекции Мортергейна отменены на четыре дня, так что время у тебя есть.

— Время на что?

— Чтобы сбежать!

Я так и села на стул.

— Куда сбежать? От него? Зачем я ему сдалась, Ист?! Я хочу залечить следы укусов, чтобы никто не увидел. А потом… буду жить и учиться дальше, куда деваться. Не я первая, не я последняя, на этом жизнь не кончается. Может, он уже и забудет обо всём к своему возвращению в Храм. Сдалась я ему, у него таких, как я, небось, как блох недавленных. К тому же доказательств против него у меня нет, опасаться ему нечего. Да и не видел он моего лица!

Я хотела сказать «надеюсь, последствий не будет» — но не сказала. Слишком уж напряжённое было у приятеля лицо.

— Он очень даже будет тебя искать, и со всем старанием. И дело тут вовсе не в твоём обращении к стражам, если ты об этом.

— А в чём? — мне стало совсем не по себе.

— Если я правильно понял, вы же… вы были… близки в ночь болотника, так? Ты — и профессор? Так?

Против воли моё лицо вспыхнуло. «Близки», так это называется! Я зло сжала зубы и кивнула.

Ближе некуда, выхухоль небесная.

— Он будет тебя искать, — выдохнул Ист. — И найдёт, непременно. Да, он тебя не видел, но он найдёт тебя по запаху, у дуплишей нечеловечески острое обоняние…

— Ист! Посмотри на меня, зачем ему такое недоразумение, как я? У него девок навалом, явно! Ты ещё скажи, что твои однокурсницы ему глазки не строят!

Приятель прислонился к книжному шкафу. Достал из кармана лучину, сунул в рот, пожевал — и выплюнул.

— Строить они могут что угодно, хоть ткацкие мануфактуры. У дуплишей свои заморочки. С одной стороны, они по большей части сейчас не заморачиваются поисками пресловутых «истинных», заключают между собой обычные браки, как и мы, нередко — договорные браки по расчёту. Частично они усмирили своё звериное начало, прошли те времена, когда дуплиши жили инстинктами и не могли зачать наследников ни с кем, кроме как с парой, чей запах казался им желанным, но! Они не люди. В ночь болотника их звериное начало особенно сильно. Обостряются инстинкты, в том числе, ну… и этот самый. Ищут самок для спаривания.

— Сам ты… — не сдержалась я, но осеклась на полуслове. Снова ощутила озноб, а следом — жар.

Со мной что-то не так.

— Ты будешь слушать или придираться к словам?! Дуплиши в ночь болотника агрессивны и озабоченны, но дело не только в этом. Теперь для Мортенгейна ты — его самка, понимаешь? Он тебя укусил, пометил. Ты его пара. Всё его естество будет требовать найти тебя, правда — и это хорошая новость — только в течение лунного цикла. Найти и, гм, ну… повторить. Повторить много раз. Это инстинкты его зверя, Тильда! Усмирить их насовсем у дуплишей не вышло, природа отвоевала у разума эту проклятую ночь. Вот как-то так.

— Я же не дуплиш! — пискнула я. — Или как там у них называется… дуплишиха? Дуплишица? Какая пара, Ист?! Он просто трахнул меня в лесу, хотя я была категорически против. Скотина мохнатая. Со своей парой так не обходятся, даже если одурел по каким-то календарным причинам.

Ист резко отвернулся, вытащил очередную лучину — и внезапно метко вонзил ее в мягкий корешок какой-то книги.

— Ты не понимаешь! Конечно, ты не его пара. Но раз уж всё так вышло… на месяц с ночи болотника он будет нуждаться в тебе, как в паре! Такие у них дурацкие обычаи, Тильда! Он будет нуждаться в тебе, а ты — в нём. Вас будет тянуть друг к другу, как истинную пару дуплишей, Тиль! Вот только влечение истинной пары снять искусственно очень сложно, а ваше пройдёт само — после следующего полнолуния. Тебе нужно продержаться вдали от него один лунный цикл.

— Я не дуплиш, — тупо пробормотала я. — И нуждаюсь я только в том, чтобы эту скотину парализовало ниже пояса.

— Шути, шути, пока шутится. В общем, если не хочешь провести следующий месяц в его постели — уходи из Храма. Ведь ты же… не хочешь этого, верно? Имей в виду — ребенок дуплиша от человечки будет человеком, а значит дуплишу не будет интересен, и помощи тебе с бастардом Мортенгейн не окажет никакой. Повторяю, у них сейчас в чести исключительно чистокровные браки по предварительной договорённости семейств.

Я стряхнула некстати навалившуюся оторопь и совершенно неуместное видение себя в одной постели с Мортенгейном, а потом ещё более дурацкую картинку громко и визгливо орущего младенца с волчьим хвостом и брезгливо мотающего головой профессора с ворохом пелёнок в руках. Ист совсем головой поехал?!

— Я. Не. Хочу! — отрывисто буркнула я. — Никаких… бастардов. Прекрати нести всякую чушь! Меня тянет только связать Мортенгейна и вмазать каблуком по яйцам!

Воображение снова сыграло со мной дурную шутку, подкинув восхитительное зрелище связанного по рукам и ногам гневно зыркающего тёмными глазами профессора и моей ступни, почему-то вовсе без туфли, без зазрения совести скользящей по его голой груди и ниже — по поджарому животу.

— Это сейчас не хочешь, потому что его рядом нет. Но очень скоро всё изменится.

— Даже если и так… — верить Исту не хотелось, но и врать мне он бы не стал, — месяц — это не так уж долго. Как-нибудь выдержу наведённый морок.

— Ты — возможно, а Мортергейн — очень сомневаюсь. Так что…

— Можно ли как-то… — я откашлялась и повторила громче. — Можно ли как-то замаскировать мой запах? Так, чтобы сбить с толку даже дуплиша?

Ист медленно вытащил из книги застрявшую лучину и повернулся ко мне.

— Можно. Я уже уточнил.

Приятель кивнул на неостывающую баночку, которую я продолжала вертеть в руке.

— Это от следов зубов. Должно помочь. Нейтрализатор запаха мне тоже может сделать одна моя умелая знакомая. Та, что делала тебе зелье для восстановления голоса. Но тоже не за просто так, сама понимаешь.

— Сколько? — мрачно спросила я. — С деньгами швах, сам понимаешь. На зелье всё потратила.

— Денег больше и не надо. Ей нужна личная подпись Мортенгейна на профессиональной рекомендации. Она даже согласна сделать нейтрализатор авансом как раз в течение суток, а ты добудешь ей подпись. Мортенгейн не в ладах с её папашей, так что добровольно не выйдет, но рекомендация от дуплиша — дорогого стоит.

— Эй! — очнулась я. — Как ты себе это представляешь?! Мы же не знакомы, это раз, и моя цель — как раз с ним не пересечься, это два!

— А это твои проблемы, подруга. Уж извини.

— Это ты извини, — я невольно потёрла укушенную шею, а потом бедро. — Спасибо. Скажи… скажи, что я согласна.

Как будто у меня был выбор!

Глава 5

На следующее утро Ист действительно принёс закупоренную стеклянную колбу с прозрачным содержимым и бумажный конверт. Сперва я ознакомилась с содержимым, точнее, попыталась ознакомиться — и недовольно уставилась на Иста.

— Это что ещё за каракули?!

— Это лафийская рунопись, — совершенно серьёзно отозвался приятель. — Моя знакомая планирует работать в лафийском посёлке.

Я подумала и всё-таки выдала:

— Но откуда я знаю, что здесь на самом деле написано?

— А что там может быть написано?! — поразился Ист. — Признание в любви?

— Ну-у…

— Если чего-то опасаешься, всё ещё можно отыграть назад. Но я дал честное слово, так что уж прости, если ты против…

Я ещё раз посмотрела на загадочный листок с закорючками лафийских рун.

— А ты уверен, что лафийцам мнение виснейского профессора будет значимо?

— Профессора-дуплиша, уверен, будет.

— Ладно, — неохотно выдавила я. — Сделаю всё, что смогу.

У себя в комнате я осторожно откупорила стеклянную ампулу. Поднесла к носу и принюхалась. Пахло ненавязчиво и приятно, с лёгкой ноткой горчинки, словно я растёрла в пальцах травинку. Неужели этот лёгкий аромат способен обмануть чуткое обоняние дуплиша?

Как бы то ни было, вариантов у меня особо нет. И не мешало бы подумать, как заполучить подпись этого пса блохастого под загадочными лафийскими закорючками. Никогда бы не отправилась работать к лафийцам. Конечно, говорят, они красивые — высокие, тонкокостные, длинноволосые, щедро одарённые магически и всякое такое, но нравы у них там слишком уж вольные и довольно странные. Целители им особо и не требуются — регенерация у лафийцев не хуже, чем у дуплишей.

Впрочем, как выяснилось, и дуплиши уязвимы — минимум раз в году уж точно.

Я нанесла нейтрализатор по схеме, изложенной мне Истаем: за ушами, в ложбинку груди, под мышками, на внутреннюю сторону бёдер, на запястья… Если бы я не знала, что именно требуется унюхать, никогда не обратила бы внимание на запах. Может, знакомая Иста ошиблась или обманула его?

…может, подпись профессора Мортенгейна можно подделать?

Может, он вообще перестанет преподавать в нашем Храме Науки и найдёт себе местечко получше? Что у нас тут хорошего: по лесам в неурочный час бродят человечки-целительницы, с небес опускаются гарпии, ремонт уже три года не делают, сливочный вишняк в столовой взбивают безо всякого усердия…

— Мать твою итить, Тильда!

Сварливый голос споткнувшейся о порог Агланы выдал всё это невнятной скороговоркой. Получилось что-то вроде «мать-ть-тильда». Я обернулась на голос соседки и подруги:

— Буду на том свете — передам ей обязательно. А твоя как поживает?

— Всех нас переживёт и похоронит, и ещё будет на мою могилку приходить с нравоучениями, — бодро отозвалась Агла, плюхаясь на кровать.

Моя соседка и по совместительству добрая приятельница имела весьма заурядную физиономию — и при этом незаурядный характер. В Храм Науки на общих основаниях она не поступила, но унывать не стала. Проработала год сиделкой старого капризного аристократа, горбатилась с утра до ночи и неожиданно пришлась богатому одинокому старикану по душе — он называл её дочкой, безропотно выполнял все указания юной помощницы, а в итоге тихо скончался, оставив ей внушительную сумму денег, которую не смогли отобрать даже налетевшие голодным вороньём невесть откуда взявшиеся родственнички. Другие девушки потратили бы деньги на развлечения и наряды, но только не Аглана — она снова отправилась брать штурмом Храм наук и, опять потерпев неудачу, осталась вольнослушательницей, оплачивая комнату, посещая все лекции и семинары, скрупулёзно выполняя все задания… Одно «но» — в списках студентов она не значилась и на диплом права не имела.

Невыразительную, несколько мышиную внешность: светлые, почти серые волосы, бледную кожу, тонкие бескровные губы, острый нос — она с лихвой компенсировала ярким, даже взрывным темпераментом. Обычно мне импонировала её фонтанирующая во все стороны эмоциональность, но сейчас я предпочла бы кого-то молчаливого и замкнутого.

— Представляешь, у нас изменения в расписании.

Не то что бы мне были свойственны предчувствия и обострено предвидение, но я даже не пыталась убедить себя, что всё обойдётся. Уже не обошлось.

— Что такое? — каменным голосом ответила я, примерно представляя, что сейчас услышу. И, к сожалению, не ошиблась.

— Этот, как его, с трудной фамилией, Мортенгейн, профессор нонемологии, будет вести у нас курс. Завтра первое занятие. В восемь утра! Ты представляешь?! Мы останемся без завтрака. Эх, сюда бы мою бабулю, уж та бы намотала его кишки на подсвечник за подобное…

Мысли бесновато толкались в голове. Ну, вот и всё. Он догадался, кто я.

— Нам же ещё рано проходить… эту… как его… целительство и физиологию нечеловеческих рас, вымерших и существующих, — выдала я еле ворочающимся языком. — Это вообще факультатив у старшаков!

— Так он будет не её читать, а общую анатомию, курс профессора Зиммельца, — Агла принялась возбуждённо болтать ногами, сидя на кровати.

— Что, в два раза больше анатомии?! От двух профессоров?

— Не-а. Зиммельца, видать, попросту турнули. Где он — и где дуплиш. Сама понимаешь.

— Он что, в карты проигрался, раз решил читать непрофильный для себя курс?

— Очень даже может быть. Потому что он не только нас взял, а первый и второй курсы тоже. И не только лекарей общего профиля, но вообще всех, прикинь?! Будет теперь пахать от рассвета и до заката, трудяжка. Ну и мы вместе с ним. Конечно, он тот ещё красавчик, но анатомия на рассвете — это перебор. Что думаешь, Тильда? Эй, Тиль? Не спи. Завтра, на лекции Мортенгейна выспишься!

У меня отлегло от сердца, даже голова закружилась от внезапно нахлынувшего облегчения. И одновременно что-то внутри томительно, мучительно сжалось.

Мортенгейн не уволился и не уехал. Он неожиданно взял все три младших курса, непрофильные для себя дисциплины. И я сильно сомневаюсь, что он испытывает денежные затруднения или внезапный трудовой порыв…

Он ищет меня. Ист прав, он действительно ищет меня, ту девушку, которую взял в ночь болотника, но которую не смог увидеть, только почувствовать запах. А я…

Если я не приду на завтрашнюю лекцию, он сможет что-то заподозрить. Смогу ли я держаться ровно и ничем не выдать себя? Всего-то месяц, после чего безумие дуплиша должно пройти без следа…

Места почти заживших — спасибо Исту и его мази — укусов предательски зачесались под строгим платьем адептки Храма Наук. Сколько девушек обучается на первых трёх курсах? Точно не скажу, но около пяти сотен, сто двадцать пять — на моём третьем. Убираем полноватых, слишком высоких, Муллу, у которой не хватает пальца на руке… Ладно, пусть будет четыре сотни. До следующего полнолуния осталось двадцать с лишним дней.

Мортенгейну нужно будет обнюхивать примерно по два с половиной десятка девушек в день. Чуть больше, если принять во внимание выходные. Вполне реально, если не циклиться на работе, а сразу приступать к делу — вызывать девиц, обнюхивать их, а может быть, даже попытаться узнать наощупь.

…ничего не подозревающие адептки будут изрядно шокированы подобными занятиями.

Глава 6

Вялая толпа непроснувшихся адептов-третьекурсников ввалилась в прохладную тёмную аудиторию. Магосферы неохотно засветились под высоким сводчатым потолком, освещая бледные помятые лица будущих лекарей и целительниц, недовольно щурящихся на свет, как выкопанные из земли и насильственно поднятые умертвия. Неоднократно упоминались Шэд, Блэш и другие боги тёмного горизонта.

И всё же кое-какое оживление в первых рядах энтузиастов присутствовало. Забившейся в середину потока алкающих знаний отроков мне были прекрасно слышны жаркие перешёптывания адепток:

— Сам профессор Мортенгейн!

— Да-да, именно он!

— Высокородный дуплиш!

— Красавчик!

— Несколько староват для тебя, Марисоль? Сколько ему, за тридцать?

— Да нет же, у дуплишей это самый рассвет!

— …всё равно не женится, Глинта, подбери слюни!

— Да я бы и так…

— У него такие сильные руки…

— Ммм, какие руки!

Хотелось заткнуть уши, а лучше выскочить из аудитории в спасительную тишину коридора — может быть, я и выскочила бы, останавливал только страх, что Мортенгейн вот-вот придёт, и мы столкнёмся с ним в дверях.

Я представила себе наше столкновение в красках, его руки, которыми так восторгалась Глинта, моя расфуфыренная губастая и глазастая однокурсница, хватают меня за плечи, чтобы удержать от падения, а потом… Я поднесла к носу запястье и вдохнула едва уловимый травяной запах нейтрализующего запах эликсира.

Как самовольному зельевару, мне очень хотелось определить его точный состав. Увы, нос мне тут помощником не был.

Спокойно, только не впадать в панику. Самое главное — у меня-то голова на плечах. К ознобу и жару можно привыкнуть. Что бы там ни болтал Ист, на людей эти проклятые инстинкты так сильно действовать не должны. Даже смешно — инстинкты, передающиеся со слюной!

Со слюной при поцелуях… Или с другими физиологическими жидкостями. Выхухоль небесная, не смей вспоминать этот ужас сейчас, Матильда!

Я не успела додумать интригующую мысль о том, как безумие передаётся через слюну подобно кишечному расстройству или губному лишаю, потому что шепотки и перешёптывания внезапно стихли, и я, моргнув, поискала источник воцарившейся в аудитории тишины. Источник стоял всего в нескольких шагах от меня, высокий, плечистый, омерзительно уверенный в собственной неотразимости. И, к моему великому сожалению — действительно неотразимый… даже в глухой чёрной повязке на лице, закрывающей оба глаза.

И с тростью, на которую он опирался настолько небрежно, что трудно было заподозрить травму ноги.

Скучающее выражение холёного лица с острыми чертами резко контрастировало со звериной хищностью его повадок. Он вошёл, явно не испытывая сложностей с ориентировкой в пространстве, так что я в первый момент даже подумала, что ткань на самом деле прозрачная, и он устроил этот спектакль исключительно для меня.

То есть — для той девушки из леса, которая является мной… ох, небесная выхухоль!

— Рад знакомству, сожалею, что наши занятия поставлены на столь ранний час, — в полной тишине звучный мужской голос, казалось, проникал под кожу. — Вартайт Мортенгейн к вашим услугам. Надеюсь на плодотворную совместную работу. Чтобы сразу же развеять ваши сомнения — у меня небольшая травма, какое-то время я буду лишён возможности видеть вас, но не рассчитывайте, что это сделает наше взаимодействие проще для вас, все остальные органы чувств работают с утроенной силой. Начнём с небольшого опроса, посмотрим, насколько всё плохо. Адептка Лайра Койро, прошу вас.

…он что же, выучил наизусть список всех студентов Храма?!

Тогда уж студенток!

Вечно дремавшая на заднем ряду Лайра, самая отстающая из моего курса, встрепенулась и, кажется, даже не сразу поверила, что её вызывают — прежний наш преподаватель давно уже понял, что дело это зряшное. Впрочем, само присутствие Лайры на занятии уже было из ряда вон выходящим событием.

— Так щас же лекция, а не семинар, — пискнула она откуда-то сверху.

— Хоть приватный танец в доме терпимости, чем вам заниматься на моих занятиях, решаю только я, — любезно отозвался Мортенгейн. — Идите сюда.

Лайра, нервно одёргивая юбку и так и норовя споткнуться на каждой ступеньке, покорно спустилась со своего укромного уголочка и замерла в паре шагов от профессора.

Тот подошёл к девушке со спины и встал, не касаясь её, разумеется, но нависая над невысокой Лайрой угрюмой незрячей скалой — на мой взгляд, непозволительная, вопиюще непристойная близость…

Ставшие уже привычными жар и озноб неожиданно накинулись на меня с новой силой, только на этот раз — одновременно. Мне вдруг захотелось совершить абсурдную немыслимую вещь: вскочить и кинуться вниз, оттолкнуть профессора от однокурсницы, залепить пощёчину… ему или ей? Да обоим сразу! Вцепиться в волосы, может быть, даже укусить. А следом опять подоспели воспоминания — его ладони на моей талии, его зубы, сжимающие кожу шеи, безжалостно наматывающая волосы рука…

— Ну, начинайте, адептка, — вкрадчиво произнёс Мортенгейн, стоя за спиной дрожащей Лайры.

— Что начинать? — зазаикалась девушка.

— Излагайте нам тему занятия. Живее.

— А к-ка-к-кая у нас тема?

— Ах, да, я же её не озвучил. Дайте-как подумать… Чтобы поднять настроение с утра — мужская половая система.

Лайра закачалась, как осина на ветру. Я закусила губу — казалось, Мортенгейн вот-вот обнимет её или укусит в шею.

— С ч-чег-го начать?

— С главного. Кожа полового члена содержит… Ну что ж вы заалели, как цветок сильтарона перед опыляющей пчелой, вы же целитель, а не монашка! Продолжайте, живо, ну!

— Кожа полового члена содержит многочисленные нервные окончания, — послушно начала Лайра, всё больше и больше краснея. Её лидирование среди отстающих, как ни странно, объяснялось отнюдь не железными мозгами или пренебрежением будущей профессией, а частыми прогулами и огромной неуверенностью в себе. Прогулы в свою очередь были вызваны подработками, которая девушка умудрялась находить в Виснее, чтобы банально не умереть с голоду — как и я, Лайра была сиротой, к тому же в наследство от родителей ей остались долги и два малолетних брата, — свободные окончания, тельца… тельца… пластинчатые тельца и… ещё какие-то тельца.

К концу её голос упал до свистящего шёпота.

— Свободна, — отрывисто бросил Мортенгейн, и я поняла, что какие-то выводы о Лайре и её запахе он определённо сделал. После чего пригласил следующую за Лайрой адептку, продолжив свои немудрёные издевательства. В какой-то момент стало действительно обидно: ну почему он ищет девушку из леса среди самых отстающих?!

Правильно ищет, между прочим.

Постепенно все умные мысли вылетели у меня из головы, и я поймала себя на том, что совершенно не слушаю ответы своих однокурсниц, а просто смотрю на Мортенгейна, слушаю звук его голоса, покрываясь гусиной кожей, злюсь, когда он приближается к очередной жертве слишком уж близко, бессчётное количество раз вспоминаю бесстыжие и хищные прикосновения стоящего передо мной дуплиша и… жду.

Жду, когда настанет мой черёд.

И наступает он довольно быстро: на своём курсе я сейчас пятая с конца — а всё из-за пропадающего то и дело голоса, будь он неладен. Но сейчас-то голос вернулся… Голос! Ох, все боги тёмного горизонта, он же узнает мой голос. Вряд ли мои актёрские способности так велики, что я смогу изменить голос. Жаль, что гарпия и в уши ему не плюнула!

Но что же всё-таки мне делать сейчас?!

В порыве внезапного озарения я пихнула сидящую рядом Аглану. Шептать в ухо я не решилась… да и никто с моего курса не знал, что я теперь могу говорить свободно!

Пришлось писать на бумажке.

«Выйди к профессору за меня!»

«???»

«Тебя нет в списках! Он нас не знает! Скажи, что ты Матильда Вэйд»

«Зачем? Потом правда выяснится и…»

«Тебя не накажут! Ты же знаешь, что я могу только сипеть и хрипеть, а этот Мортенгад вряд ли меня пощадит. Решит, что я жульничаю, а пока объяснишь…»

«Я могу сказать ему, что у тебя проблемы с голосом»

«А он не поверит. По-жа-луй-ста!!!»

«Нет»

«Агла!»

«АГЛАНА!!!!»

«Шэд с тобой, ладно»

— Матильда Вэйд.

Я смотрела, как Аглана спускается к Мортенгейну. Девушка улыбалась, указывала на свой рот, на меня, пожимала плечами и качала головой, строила рожицы однокурсникам, сидящим с преувеличенно сосредоточенными лицами и однокурсницам, поедающим глазами «образчик мужественности» и «великолепный экземпляр». Вот кому надо было выжечь глаза… Я, конечно, не гарпия, но плюнуть тоже могу.

Ох, надо остановиться, надо срочно остановиться в своих мыслях — они принадлежат не мне. Это надуманное влечение, результат чужеродной магии клятых дуплишей, и оно пройдёт совсем скоро, один лунный цикл — такая чепуха по сравнению с жизнью. Если бы ещё только не встречаться с Мортенгейном…

Нельзя сказать, что моя неприязнь к нему после той ужасной ночи в лесу прошла без следа, разумеется, нет, но всё же я стала отчасти понимать его. Омерзительный наглый тип не смог противостоять чувственному мороку — небесная выхухоль его разорви! Я должна ненавидеть этого волчару… а вовсе не этих ни в чём не повинных девушек, которых он обнюхивал!

— Что будем рассказывать? — бойко поинтересовалась Аглана. Наверное, она-то наслаждалась ролью полноценной студентки Храма…

…или жаром тела стоящего за спиной Мортенгейна.

— Что хотите… в рамках сегодняшней темы. Начинайте уже что-нибудь говорить, Матильда, это основной её объект увеличивается в размерах, а время нашего занятия нет!

Моё глупое дурацкое имя, произнесённое его низким вкрадчивым голосом, буквально пригвоздило меня к скамье. Затылку стало ещё жарче. Я опять закусила губу, вспомнив боль и возбуждение, смешанные в равных пропорциях, горячую плоть, скользящую внутри.

— Что ж, действительно. В фазе возбуждения у мужчин наблюдается выпрямление и увеличение объема полового члена — эрекция, — бодро начала подруга. — К ней приводят физические и психологические факторы: эротические мысли, сновидения, вид обнаженного женского тела… — «Издевательство над студентками, бегущий заяц, мокрая листва», — мысленно добавила я. Боги, пусть гарпия сейчас разобьёт окно и влетит в аудиторию! Целая стая гарпий!

Я этого не вынесу.

— Важную роль в поддержании полового возбуждения играют скользящие движения полового члена при коитусе. В результате возбуждения сперма попадает в уретру — процесс начинается с сокращения придатка яичка и семявыносящего протока…

— Прекрасно, Матильда. Чувствуются глубокие познания в теме, — очень даже не «прекрасно». Мучительное состояние возбуждения нарастало, между ног стало горячо и влажно, а во рту, наоборот, пересохло. Соски заострились и предательски упёрлись в ткань платья. Чтобы избавиться от наваждения, я сунула руки в карманы и в одном из них нащупала что-то острое… заточенный огрызок карандаша. Вдавила в ладонь его кончик так, что перехватило дыхание.

— Заключительный этап выброса спермы из мочеиспускательного канала — эякуляция…

— Даже странно, что обладая недурственными знаниями, вы плетётесь в конце рейтинга, Матильда, — интонации Мортенгейна были по-прежнему ровными, а значит, я могла расслабиться… могла ли? Ноздри его породистого носа раздувались, впрочем, возможно у меня уже развилась паранойя с галлюцинациями. Маловероятно, что он мог унюхать мой запах на Аглане. Хотелось бы в это верить. — Или это единственные знания, которыми вы обладаете? Можно ведь и из личного опыта понабраться, а не из учебников…

Я не поверила своим ушам, и, судя по вытянувшимся лицам однокурсников, мне не послышалось: никому другому профессор ещё не хамил подобным возмутительным образом. Сердце немедленно стукнулось о рёбра, а потом предательски провалилось куда-то в пятки: Мортенгейн неожиданно обхватил Аглану со спины, сцапав её ладошки своими.

И тут же выпустил.

Теперь щёки заалели и у моей непрошибаемой соседки.

— Простите, хотел убедиться, что вы не читаете с листа.

Карандаш снова впился в мякоть ладони, отрезвляя, заставляя собраться с мыслями. Какой прекрасный, замечательный карандаш…

— Разумеется, из личного опыта! — звонко отрапортовала Аглана. — В постели я всегда с удовольствием наблюдаю за сокращением семявыносящего протока. Это очень сближает любовников. Иногда даже делаю записи в дневнике, а потом перечитываю.

— Какая вы забавная, Матильда…

— А за руки хватать меня не стоит. Ваши парасимпатические и симпатические волокна могут возбудиться и пополнить мой личный опыт, а вам доставить не самые приятные ощущения, поскольку с учётом вашего плотного расписания придётся терпеть до вечера. А то и вовсе до летних каникул…

— Свободны, адептка, — с королевским достоинством бросил Мортенгейн. — Ивая Соверстен…

— Прости, — шепнула Аглана, усаживаясь рядом. — Но он действительно просто озабоченный хам! Терпеть такое не могу. Думает, раз богатый, раз дуплиш — так всё позволено.

Я кивнула, от души соглашаясь. Будь они прокляты — с их властью, силой, харизмой, а главное — их проклятыми неуправляемыми инстинктами!

— Зато красивый, мерзавец, — неожиданно добавила Аглана. — И пахнет вкусно…

И она туда же — «пахнет»! Я едва удержалась от того, чтобы не заехать кулаком по столу.

Тем не менее, остаток лекции прошёл спокойно — после «меня» Мортенгейн опросил ещё несколько адепток, однако вёл себя сдержанно и никаких неуместных замечаний или жестов себе не позволял. Я старательно делала вид, что конспектирую, одновременно продолжая болезненные эксперименты со спасительным огрызком карандаша. В какой-то момент, не сдержавшись, я ткнула особенно сильно, до капельки крови — и в то же мгновение Мортенгейн вскинул голову, замолчав на полуслове. Я торопливо прижала ладонь ко рту — не мог он учуять меня, даже будучи дуплишем — это уж слишком!

Впрочем, почти сразу же профессор продолжил диктовать. Ещё и тему выбрал такую… провокационную. Выхухоль небесная!

— Во время эякуляции возбуждение парасимпатических и симпатических волокон, иннервирующих половой член, достигает максимума. У мужчин момент эякуляции совпадает с оргазмом…

О, да. Я помнила его оргазм, прочувствовала — от и до.

Из лекционной аудитории Мортенгейн вышел последним. У меня, проходящей мимо него в толпе других студенток, затряслись колени, хотя он не обратил на меня ровным счётом никакого внимания. Не знаю, чего хотелось больше — побежать прочь или же вовсе наоборот.

Остаться.

Глава 7

Следующая лекция с Мортенгейном прошла примерно почти так же, как и первая… За исключением того, что нам с профессором однозначно стало хуже. Я смотрела в его осунувшееся лицо, как в зеркало — разве что на моём отсутствовала повязка, подчёркивавшая мертвенную бледность кожи. Чёрные волосы рассыпались по плечам, на щеке подрагивала жилка. Сама я выглядела явно не лучше после бессонной ночи. Не то что бы спать не хотелось — не моглось видеть нескончаемую вереницу снов с участием проклятого волчары.

Что ж я влезла-то, дура несчастная, гарпию от него отгонять?! Чем дальше, тем больше укреплялась в мысли, что за дело она его… Знать бы ещё, за какое!

После самой первой лекции, во время которой, обнюхав и частично облапав студенток, свой интерес к нам Мортенгейн по большей части удовлетворил, он проявил себя строгим и взыскательным преподавателем. Материал давал чётко и по делу, с адептами не шутил, не разговаривал «о личном» и требовал идеальной дисциплины. Да, зрения он временно был лишён, а вот слуха, к сожалению, нет.

Аглана продолжала заменять меня в случае необходимости и я, слушая её бойкие правильные ответы, порой к своему стыду завидовала ей. Мысленно дала себе слово учиться лучше…

…но приступить к усиленному навёрстыванию упущенного можно было явно не раньше, чем после того, как пройдёт этот ужасный лунный цикл. В какой-то момент мне стало даже жаль Мортенгейна, но я с усилием отогнала эту мысль. Продержусь месяц, а потом…

На обед я сегодня не пошла — мысль о еде вызвала тошноту. Так что на пороге столовой я потопталась, попятилась и пошла по коридору Белого корпуса Храма Науки.

Всего корпусов было девять. Красный, Чёрный и Серый — жилые, Белый — для различных административных кабинетов, а также столовой и зала общих собраний, остальные пять — Лиловый, Бирюзовый, Пурпурный, Изумрудный и Терракотовый — учебные. В Пурпурном располагались местная гордость — обширный анатомический театр и морг, в остальных — аудитории и лаборатории. При входе каждого корпуса красовался герб Храма: чаша, полная ягод беладонны, с торчащей из ягодной мякоти рукояткой скальпеля. Тонкую ножку чаши обвивали ростки паслёна.

Странная картинка, мы целители — а на гербе ядовитые растения. Я задумалась об этом не без усилия, заставила себя задуматься. Бросила беглый взгляд на герб — и остолбенела. Поверх привычного, набившего оскомину изображения был прикреплён бумажный лист с надписью, сделанной крупным, но неразборчивым скачущим почерком с сильным нажимом и наклоном влево:

«НАДО ПОГОВОРИТЬ»

Только эти два слова — ни подписи, ни обращения. Ох, и попадёт же адепту, позволившему себе такое, если хулигана найдут, разумеется.

…если, конечно, хулиган — адепт, а не преподаватель, профессор и дуплиш в одном лице.

Я отшатнулась от провокационной надписи и медленно двинулась в сторону частично закрытого на ремонт Изумрудного корпуса. Тот стоял поодаль, там занимались только старшие курсы, внутри я не была ни разу… Но внутрь проходить и не требовалось. Табличка у входа радовала всё той же надписью, всё тем же кривым почерком:

«НАДО ПОГОВОРИТЬ»

Дверь распахнулась, наружу выглянула дородная дама средних лет. Проследила за взглядом моих выпученных глаз и нахмурилась.

— Это что ещё такое?!

Я замотала головой и, уже отходя прочь, услышала звук рвущейся бумаги — женщина явно отдирала послание с двери, сдавленно возмущаясь.

Что же это, действительно, такое?!

Небольшая пробежка по всем корпусам подтвердила мои подозрения — соответствующие надписи были везде. Прошло всего восемь дней, а Мортенгейн уже предлагал переговоры…

На мгновение я испытала торжество. Как истинному дуплишу, ему должно быть хуже, чем мне, и это не мо не радовать. Впрочем, о чём нам с ним говорить?

Я вернулась-таки в опустевшую столовую, наскребла остатки еды, уселась в уголок и задумалась. Взгляд сам собой зацепился за окно, не привычный цветной витраж с орнаментом, как в аудиториях, а простое прозрачное стекло, и я подавилась куском антрекота: белой краской с внешней стороны было выведено пресловутое «надо поговорить».

Идиот.

Придурок!

Я сплюнула недожёванное мясо в салфетку и решительно встала. Абсурдным образом захотелось вернуться в комнату и убедиться, что под моей подушкой или в шкафу не прячется записка от Мортенгейна, что он по-прежнему не знает, кто я.

И не узнает никогда, я же не дура!

Возвращаться в комнату я не стала, вместо этого отправилась обратно в свой Лиловый учебный корпус. Аналогичные послания обнаружились в библиотеке, на каждом этаже из трёх, в нескольких аудиториях — мелом на грифельных досках, а также в женском туалете — на зеркале у входа. Последнее открытие заставило меня стукнуться затылком об стену.

Это уже слишком!

Очень хотелось приписать «не о чем нам говорить!», но я сдержалась — всё равно не увидит. Я выскочила из туалета и отправилась прямиком в Терракотовый комплекс, где в одном из лабораторных хранилищ — я это точно знала по прошлогодней практике — имелись запасы медицинского гипса. Нацепив на лицо самое скучающее и отчасти мученическое выражение, я назвалась дежурному Майдой Дьюкс с четвёртого курса и принялась клянчить ключ от пятого отсека, где хранились всякие безобидные вещи вроде мешка с медицинским гипсом, сославшись на старшего преподавателя Вайтэра, «будь он неладен, изверг».

Мне поверили на слово, вот так вот просто. Заполучив мешочек с гипсом, я закрылась в отсеке туалета в Пурпурном корпусе и на найденной у ремонтирующегося Изумрудного деревянной дощечке принялась лепить ответное выпуклое послание, чувствуя себя буквально личным шпионом Его Величества на секретном спецзадании.

…знать бы ещё, что отвечать!

Очень хотелось послать профессора куда-нибудь подальше, пожелав ему дюжину гарпий в постель, и чтобы они оторвали ему всё лишнее, дабы обезопасить невинных студенток в следующую ночь болотника, но гипса было не так уж много, да и лепить из него маленькие буквы оказалось довольно сложно, липкая белая субстанция расползалась в пальцах, но дурацкая кропотливая работа отвлекала от знобящего жара. К вечеру он становился невыносимым.

Наконец короткий, но решительный ответ был готов, оставалось только незаметно его передать. К счастью, хоть полное расписание Мортенгейна было мне незнакомо, я знала, как минимум, когда он третирует курс Истая.

Вот как раз сейчас.

Так что я обмотала дощечку найденной там же, у Изумрудного корпуса, парусиной и нацарапала прямо по ткани «Вартайту Мортенгейну». Положила на пол и отошла в противоположный конец пустого коридора, забралась на широкий приступок у витражного окна и прикрылась конспектами. Время тянулось немыслимо медленно, наконец, двери распахнулись, и толпа адептов выплеснулась наружу. Пакет-послание тут же привлёк их внимание, но — и это я не учла! — никто из них не спешил передать его адресату. Никто не хотел быть крайним, мало ли что…

Вот ведь… выхухоль небесная! Студенческий поток разделился на два ручейка, плавно обтекая подозрительный пакет. Издалека я заметила высокую золотистую макушку Истая, но подойти или окликнуть приятеля не решилась.

Мортенгейн вышел последним, и у меня скрутило внутренности от вида его высокой стройной фигуры, длинных тёмных волос, сжатых губ, чёрной повязки. Сердце ёкнуло, колени подкосились. Профессор сделал шаг — и наступил аккурат на моё послание.

Я не могла услышать хруст дерева и гипса — но чувство было такое, будто он раздавил мне кость. Моментально наклонившись, профессор ловко извлёк сломанную доску из-под сапога — и неожиданно вернулся в аудиторию. Я подождала ещё немного, но он не показывался.

Медленно-медленно, будто меня тянули на незримом канате, я двинулась по коридору по направлению к аудитории. За окном начинало темнеть, в одном из окон мелькнула слегка щербатая с одного бока убывающая луна.

Звуки стихли — было уже довольно поздно, занятия завершились, адепты и преподаватели ушли на ужин. Может, Мортенгейна тоже нет в аудитории? Может, он обернулся зверем и выскользнул из окна?!

Дверь оказалась прикрыта, из аудитории не доносилось ни звука. Успею ли я отбежать или отпрыгнуть, если он её откроет? Не в силах справится с немыслимым притяжением, я прижалась щекой к двери, чувствуя, как впилась в бедро металлическая ручка. И чуть не умерла на месте, услышав глухой голос с той стороны, совсем-совсем близко:

— Не убегай…

Глава 8

Убежать было первым моим порывом, но ноги буквально подкосились, я застыла на месте.

— Как ты умудрилась замаскировать запах? — хриплый голос Мортенгейна проникал внутрь моего тела, моя ладонь непроизвольно сжала проклятую ручку, впрочем, не поворачивая её. — Я не чувствую тебя, но слышу. Это ты? Это же ты?!

Я молчала, но тело бунтовало. Однако я была сильнее… пока что.

— Не убегай, девочка. Нам есть, что обсудить.

Вот с этим я бы поспорила.

— Проклятая гарпия… даже регенерация дуплишей не может быстро справиться с её ядом. Мне жаль, что всё так вышло, девочка.

Нет, на этот бред я не куплюсь. «Жаль»!

— Чего ты хочешь, наказание моё? Извинений? Если бы я знал, что всё так случится, приковал бы себя к стене в подвале.

Так ещё не поздно!

— Я могу сейчас вышибить дверь одним ударом, ты не успеешь убежать, — лихорадочный шёпот больше возбуждал, нежели пугал, я прикусила язык. — Могу, но не буду… Не буду! Пока что я ещё держу себя в лапах. Не доводи меня, открой дверь сама, она не заперта. Я… я отойду к противоположной стене. И не подойду, пока ты сама меня не позовёшь. Я хочу услышать твой голос.

Боль в щеке и привкус крови в слюне отрезвили меня на мгновение. Заходить к нему?! Я не сумасшедшая!

— Открой дверь сама.

Вот я попала. Надо бежать…

…от обернувшегося дуплиша не сбежишь. Особенно когда в ногах противная слабость, а рука буквально прилипла к ручке, отказываясь от неё отрываться.

— Мы можем помочь друг другу, девочка. Заходи. Я тебя не трону, пока сама не попросишь…

По-про-шу?! Да он псих!

— Иди сюда.

Точно, псих. Думает, позовёт — и я прискачу?!

— Поговорим. Я тебя не трону. Я даже соглашусь на твои условия, если смогу. Даю слово. Дуплиши никогда не нарушают данного слова.

Мои условия? Что он имеет в виду? Ему действительно так хочется поговорить, ему действительно не всё равно, как я?

— Ты мне снилась, — вдруг сказал профессор. — Но твоего лица увидеть не удалось и во сне. Проклятый болотник! Ты не первая девственница, с которой я был, но почему-то я никак не могу выкинуть тебя из головы… я словно чувствую твоё состояние, может быть, от этого мне так паршиво. Не убегай.

Скотина похотливая. Состояние он моё чувствует!

— Иди сюда.

Пальцы дрогнули, ручка повернулась, словно сама собой. Дверь в аудиторию открылась.

* * *

В аудитории было темно, но странным образом видеть мне это не мешало, Мортенгейн действительно оказался у противоположного окна, шагах в десяти, к тому же — ко мне спиной. Его точёный чёрный силуэт показался мне угрожающим.

И совершенным.

— У меня подозрительно улучшилось зрение, — пробормотала я.

— Ничего удивительного, — тут же откликнулся профессор. — После ночи болотника, проведённой со мной, ты получила на какое-то время многие качества дуплишей — зрение, слух, обоняние. Раны будут затягиваться быстрее.

— А на сырое мясо не потянет? Нет? Ну, хоть что-то. Жаль, отношение ко мне останется прежним. Зачем эти игры в добровольность и сочувствие, профессор? Что вам мешает сейчас взять меня силой, как тогда, в лесу? — сказала я негромко. — Что вам мешает свернуть мне шею? Ну, не врите, какой в этом смысл, со мной можно быть честным.

— Тогда, в лесу, я был не в себе, — глухо отозвался он, не пытаясь повернуться ко мне. — Сейчас всё иначе. Я дуплиш, разумное духовное существо, а не животное. Я не насилую женщин.

Я криво ухмыльнулась.

— Хороший пёсик. Хочется расплакаться от умиления.

Он так явно скрипнул зубами, что я едва сдержала невольную улыбку.

— Ещё раз скажешь «пёсик», я тебя на суку повешу. Не обольщайся моим терпением, маленькая язва.

— Это я-то? Вот вы испортили мне всю жизнь, — сказала я, улыбка превратилась в оскал. — Всё ясно, какое вам дело до простой человечки, это же не дуплиш, так — создание второго сорта.

— Кто тебя просил соваться в лес ночью, в болотник? — его голос, будто отражая моё состояние, пропитался животным рыком. — В эту ночь мы теряем контроль над своей звериной сущностью!

— Откуда мне-то было это знать? К тому же, если бы не я, та тварь разорвала бы вас на куски! — возмутилась я, а потом резко выдохнула, чувствуя, что с ума сошла всё-таки я, а не он. Я смотрела на него, не в силах глаз отвести, отмечала каждую мелочь, вроде изгиба пряди тёмных волос или складки на пиджаке, и меня тянуло к нему. — Вы говорили о моих условиях, на которые якобы согласитесь… Они таковы. Я… я согласна быть с вами добровольно. Иногда. Встречаться будем только на нейтральной территории, например, в аудиториях, после занятий. Вы не будете пытаться узнать моё имя, мой курс и прочее. И, — я набрала побольше воздуха в грудь, потому что сказать то, что я собиралась, было архитрудно, стыдно до одури, — не кончайте в меня. Хочу, чтобы наши встречи ограничились одной лунной фазой и не имели последствий. Процессом наших… м-м-м… встреч буду управлять я, в противном случае добровольно ничего не будет, а ваше слово ничего не стоит. Раздевайтесь, профессор.

— Любопы-ы-ы-тное предложение, — медленно и насмешливо проговорил Мортенгейн. Побарабанил пальцами по стене. — Девушки мне ещё так свидания не назначали. На одну лунную фазу, говоришь? Нужна ты мне, — в мягко-томном голосе профессора вдруг отчётливо промелькнула звериная ярость. — Да, ты не дуплиш, ты никто и ничто. Безмозглая малолетняя дурочка, не вовремя попавшаяся под руку… Как тебя зовут?

— Вы можете пообещать, что не отчислите меня? Только не врите.

— Не могу. Работа в этом Храме наук полностью меня устраивает, а видеть постоянное напоминание собственной слабости…

— Ну, хотя бы честно. Как же остальные дуплиши справляются с ночью болотника?!

— Большинство находят себе пару к тому моменту, как вступают в период зрелости и подпадают под влияние Болотника.

— А вы? Гордый независимый одиночка?

— А мне не повезло. Что ж… Так ты хочешь, чтобы я разделся, так? Здесь и сейчас? Закрой дверь изнутри.

Он повернулся ко мне, одновременно расстёгивая рубашку. Моё обострившееся зрение позволяло мне видеть каждое его движение, неторопливо обнажавшееся красивое сильное тело, а внутри разгоралось пламя. Разгоралось, разрасталось, колотилось в накрепко запертые волей и разумом двери, требуя вырваться наружу.

— Быстрее, профессор, — хотелось бы, чтобы это прозвучало цинично, но скорее всего, вышло напыщенно и жалко. — Мне ещё нужно приготовиться к завтрашним семинарам. Не хотелось бы… терять много времени на эту чепуху.

— Чепуху?

Теперь он стоял передо мной, совершенно обнажённый, но уверенный в себе, стоял, как ни в чём не бывало. Я на его месте чувствовала бы себя униженной.

И сейчас мне хотелось его унизить — за всё его высокомерие, за оскорбительные слова, за его несокрушимую притягательность, за это навязанное мне влечение, и да — за сломанную жизнь. Я не собиралась расставаться с невинностью до законного брака.

Брак. Что толку думать об этом? Оборотни с людьми браки не заключают. Никогда, ни при каких условиях.

Я прикусила язык. Что-то не в ту сторону пошли твои мысли, Матильда. Какой ещё брак? Нужно закончить обучение, найти работу, заработать денег, обеспечить бабушку — вот о чём тебе нужно думать. Тогда как я…

Я сделала шаг, положила руку ему на грудь.

— Не двигайтесь, пока не разрешу.

— И не собирался, — съязвил Мортенгейн. Но всё-таки мне показалось, что он вздрогнул, когда я, осмелев, погладила его по груди. Гладкая кожа казалась горячей. Чувство внезапной власти над ним кружило голову не меньше, чем дикие вопли гарпии.

Глава 9

Я выбросила лишние мысли из головы. Простого прикосновения было мало, наша проклятая связь требовала близости, между ног стало горячо и влажно, соски напряглись, и я чувствовала происходящие с моим телом изменения, словно со стороны.

Мне хотелось его. Но решиться на что-либо большее, чем почти невинные поглаживания, было так непросто…

Я опустила глаза и увидела, что его член, еще минуту назад опущенный, приподнялся. Реакция на мои касания..? Я чуть надавила, снова провела рукой по груди, задевая соски, потом прошлась вниз, до поджарого живота. Если не считать ту безумную ночь в лесу… никогда ещё в моей жизни не происходило ничего более бесстыдного.

Моя рука коснулась его члена.

Ничего особенного, совершенно ничего — мягкая, даже нежная, сухая кожа. Я провела рукой несколько раз, осваиваясь. На пробу сжала пальцы — и отпустила. Мортенгейн потянулся ко мне, я легонько шлёпнула его по груди.

— Не двигайтесь.

— Что-то ты совсем раскомандовалась, моя строптивая адептка, — сквозь зубы пробормотал Мортенгейн. — Не стоит так явно демонстрировать своё неумение и невежество… С учётом того, что тебе явно придётся заниматься чем-то подобным в будущем, я бы посоветовал оттачивать свои умения.

— Что вы имеете в виду?

— Что ты не получишь диплом. Так что не рассчитывай ни на что, кроме стези утешительницы чужой страждущей плоти за пару монет.

— Так тяжело даётся неподвижность? Точнее, это чувство зависимости, верно? Как некрасиво с вашей стороны срываться на банальные оскорбления!

Больше всего мне хотелось впиться в его податливую и одновременно упругую плоть ногтями. Но я не позволила себе столь дешевой мести. Взяла профессора за ладонь и переплела с ним пальцы, продолжая другой рукой поглаживать его и ласкать.

— Вам нравится, когда я это делаю, профессор? Отвечайте.

— Это приятно чисто физиологически, — снова процедил он. — Хотя такое чувство, что ты держишься за черенок лопаты, деревенщина!

— Вас так раздражает моя неопытность? Или всё-таки собственные чувства, которые вы не можете сдержать?

— Нет никаких чувств! Максимум влечение к доступной самке без капли гордости, глупая девчонка!

— Покажите мне, насколько глубоко ваше влечение, — прошептала я. Его нарочито обидные слова не имели сейчас для меня никакого значения. Потянула его руку к себе. — Покажите, насколько умелы вы.

Его пальцы, направляемые моими, легли на мой лобок — и замерли. А потом он рывком приподнял моё бедро, задрал подол, стянул бельё и скользнул между влажных и липких складочек.

Я уткнулась подбородком ему в плечо, закусывая кожу. Эти его прикосновения… нельзя было терять голову. Но я и не теряла — в каком-то смысле. Ощущения были кристально ясными, предельно чёткими.

Потрясающими.

Все чувства, подстёгнутые не до конца сформировавшейся связью оборотня с его парой, обострились до предела.

— А это вам нравится, профессор?

— Ничего… особенного. Всё как у всех, — жарко выдохнул он мне куда-то в ухо, а я ущипнула его за бок. Невольно потянулась к его губам, не в силах удержаться. Охнула, когда один из его пальцев протолкнулся внутрь моего тела.

Мортенгейн был слишком высоким…

— Наклонитесь, профессор.

Он подчинился и процедил мне в рот:

— Я не просто тебя отчислю. Я тебя убью.

— Через месяц я сама от стыда умру, не переживайте, — простонала я, обхватывая его губы своими, стараясь не задевать повязку на глазах.

Какой же он… сладкий, горячий, восхитительный. Это влечение пришло извне, я его не желала, но оно перемалывало меня, как камни — кофейное зерно.

— Возьмите меня. Сейчас, — прошептала я ему на ухо. Спиной упёрлась в стену, Мортенгейн отвёл моё бедро в сторону настолько, насколько позволяли мышцы. Толкнулся бёдрами, вошёл в меня, помогая себе рукой — я ощутила, насколько тесно и глубоко мы слились, и отчего-то совершенно не почувствовала боли, несмотря на то, насколько узкой я была для него. Он не щадил меня, почти как тогда, в лесу, но сейчас мне не было больно, я подавалась ему навстречу, стараясь подстроиться под заданный им сумасшедший темп. Рычала ему в рот что-то невнятное, и если бы не его крепкие руки, удерживающие меня в вертикальном положении, давно бы уже рухнула на пол. Оргазм скрутил меня мгновенно, и в то мгновение я не думала ни о чём, просто сжималась вокруг его члена, и теперь уже Мортенгейн зарычал, стискивая пальцы на моих бёдрах. Я успела отшатнуться от его зубов, норовящих сомкнуться на моей шее.

— Не… сюда…

Схватила его за волосы и дёрнула, в подтверждение своих слов.

Мортенгейн вышел из меня, горячее семя выплеснулось мне на живот, а ладонь мужчины размазала его по коже.

— Хочу, чтобы ты пахла мной.

В ответ я укусила его за нижнюю губу, и Мортенгейн резко развернул меня лицом к стене, а потом потянул вниз, побуждая опуститься на четвереньки. Его язык скользнул по моих ягодицам, а потом он сжал ладони на моих бёдрах, навалился сверху — и снова протолкнулся внутрь, заставляя меня опуститься на локти, уткнуться лбом в холодный каменный пол.

Шэдова дуплишева физиология…

Прохлада камня отрезвила — самую малость. Я осознала происходящее, представила себя со стороны — и ужаснулась. Тяжелое дыхание Мортенгейна не нарушало тёмную тишину, оно вплеталось в неё, как белая вышивка по белой же ткани.

Ладонь профессора легла на мой затылок, и я в панике завертела головой, не желая, чтобы он обнаружил произошедшую с волосами метаморфозу.

— Уберите руку!

Он подчинился. Абсурдное ощущение: я чувствовала одновременно и собственную уязвимость, и власть над ним. Член пульсировал внутри меня, из сжатых губ рвался стон, но я не хотела выказывать собственное удовольствие. Снова эта мучительно-приятная судорога, и я упрямо подалась вперёд, пальцы Мортенгейна скользнули по бёдрам, пытаясь меня удержать.

— Не в меня! — зашипела я змеёй. — Не смейте, вы обещали!

Я вывернулась из его рук, обхватила эрегированный член рукой, а он сгреб меня в охапку, впиваясь в губы, судорожно проводя ладонью по плечам и спине. Кончил почти моментально, и мы на мгновение замерли, охваченные общей дрожью.

Ну… вот и всё.

Надо уходить.

Но меня трясло, накатившая слабость не давала подняться.

— Довольны, профессор? — голос позорно дрожал. Мортенгейн по-прежнему упирался лбом в моё плечо.

— Для вчерашней пугливой и зажатой девственницы делаешь большие успехи. Видны природные задатки…

— Утешительницы чужой плоти? Я подумаю над вашим предложением. Во-первых, платят, небось, куда больше, чем целителям, во-вторых…

Он ухватил меня крепче и жёстко тряхнул так, что зубы стукнулись друг о друга.

— Шутки шутками, и думать не смей!

— Вы потрясающе нелогичны. Сами же предлагали.

— На этот месяц ты моя, сама так сказала. Только моя. Увижу с другим — убью обоих, и мне за это ничего не будет.

— Так вы сначала увидьте.

— Шутница. Думаешь, вылепить на гипсовой табличке «посмотрим» было очень остроумным?

— Вы же её раздавили.

— А прочесть смог. Сложил картинку из осколков.

Он впился зубами в моё плечо.

— Отпустите! — рявкнула я. — Я понимаю, что дуплишу нет дела до людей, но хоть какие-то зачатки совести у вас есть?! Месяц закончится, а моя жизнь продолжится. Может, у вас всё пройдёт без следа, забудете на следующий день, а мне-то что делать? Прекратите… кусаться!

— Хочешь, я тебе сразу диплом выдам? Всё равно ты безголовая, зачем тебе ещё несколько лет тут маяться. Денег хочешь? Сколько тебе нужно денег, чтобы жить припеваючи? Какую компенсацию тебе нужно, чтобы ты исчезла из моей жизни?!

Вопреки собственным словам он прижал меня к себе крепче.

— Я не понимаю, чего вы хотите: узнать моё имя или выгнать взашей?

— Узнать, чтобы выгнать.

— Ну, вы и сволочь.

Я торопливо натянула платье, Мортенгейн одеваться, напротив, не спешил, ограничившись брюками, опустился на стул. Даже в темноте было видно, что нездоровая бледность сошла с его лица.

— Может, всё-таки представишься, Аманита?

— Это что ещё за Аманита? — подозрительно прищурилась я.

— Название семейства грибов, преимущественно ядовитых, безграмотная моя. Например, к нему относится бледная поганка. Очень подходящий для тебя образ.

Я не успела ответить «сами вы мухомор вонючий» — витражное стекло аудитории с пронзительным жалобным звоном разлетелось на осколки.

Глава 10

Профессор ухватил меня за плечо и толкнул к себе за спину, я врезалась боком в стол и взвыла, однако боль ушла почти сразу. Возможно, благодаря подаренной на время дуплишевой неуязвимости, возможно, адреналиновой инъекции, сделанной перетрухавшим организмом самому себе. Я ожидала увидеть старую знакомую — гарпию, но вместо здоровенной жуткой птицы в аудиторию влетела стайка крошечных крылатых существ. Сначала мне показалось, что это летучие мыши странного болотного оттенка, потом — облысевшие птицы не крупнее дятла… Мортенгейн видеть их не мог, но прекрасно ориентировался по слуху. Существа издавали тихое попискивание, словно стая комаров-переростков.

— На что это похоже? — отрывисто бросил Мортенгейн.

— На плод любви упырей и подземных гномов! — нервно отрапортовала я, высовываясь из-за его спины. — Налицо родовые травмы, гипоксия, наследственные мутации… Не ваши ли близкие родственники?

— Ага, внебрачные отпрыски. Это пикси, адептка! — пробурчал профессор. — Откуда только, мать их за ногу…

— Кто-то шлёт по вашему следу всякую редкую экзотику?

— Точно. Редкую и — заметь — официально несуществующую вредоносную экзотику.

Тем временем маленькие крылатые уродцы со сморщенными личиками с тихим, но омерзительным писком взлетели под потолок, разлетелись по комнате, сбрасывая с полок и столов немногочисленные книги, листы, чернильницы, швыряясь тем, что смогли поднять, в стены и друг друга… Буквально за несколько мгновений вокруг образовался немыслимый хаос, казалось, пикси не обращают на нас внимания. Но стоило мне сделать полшага к двери, как они моментально окружили нас в кольцо, точно водя праздничный хоровод, одновременно кривляясь и корча рожи, ещё более уродливые, чем их собственные.

— Они же маленькие и… вроде бы не опасные, — неуверенно заявила я, чувствуя себя нелепо до крайности. От писка, казалось, голова вот-вот лопнет.

— Маленькие да удаленькие, — напряжённо ответил профессор.

— Чего они от вас хотят?

— А ты их спроси!

Издевается — или даёт руководство к действию?

— Эй! — я откашлялась, пытаясь поймать в темноте взгляд крошечных злых светящихся зеленью глазок, — эй, гхм, господа… А, собственно говоря, чего вы от нас…

Пикси противненько захихикали, а потом сразу трое ринулись на меня, вцепились в волосы, в уши, норовя что-то острое ткнуть в глаза, я ощутила болезненный щипок, один, другой, третий — и завизжала, не в силах сдержаться. В ту же секунду мелких тварей буквально снесло — чёрный волк, казавшийся нелепо огромным в стенах аудитории бросился на мелких пакостников, отшвыривая их от меня. Своевременно и даже благородно — но с десяток таких же навалились на его спину, голову и бока… в свете щербатой луны, следившей за нами сквозь разбитое окно, я отчётливо разглядела тварюжек: пузатые карлики с тоненькими ручками и ножками, хвостиком с кисточкой на конце, здоровенными ушами и крыльями, как у нетопырей. Острые зубы, носы-картошкой… одеждой они не озаботились, зато некоторые сжимали в руках нечто, напоминавшее крохотные ножики. Совсем не длинные, может, с палец — но если такой воткнуть в глаз или в нёбо…

Я затравленно огляделась. На этот раз спасительной палки не наблюдалась, трость профессора куда-то закатилась, а размахивать тяжёлым деревянным стулом я смогу очень и очень недолго. Твари облепили дуплиша, как комарьё — опрометчивого горожанина, вздумавшего прогуляться в ближайший лесок под вечер, и, судя по яростному рыку, дела Мортенгейна обстояли далеко не так уж хорошо… Что же придумать?

Да ничего не надо придумывать! Мне избавиться от профессора нужно, а не спасать его. Вот сейчас, когда пикси увлечены исключительно им, дать дёру и…

— Уходи! — выкрикнул Мортенгейн, вертясь бешеным волчком, расшвыривая парты и стулья, клацая зубами. — Уходи, дура!

Парадоксальным образом уходить мне сразу расхотелось. Я схватила зелёный целительский халат, один из десятка висящих на крючках лабораторных халатов, положенных старшекурсникам, и, мысленно вереща от ужаса, набросила его на одного из пикси.

«Представляй, что это кошка. Просто дикая взбешённая кошка!»

Тварь сопротивлялась отчаянно, но я замотала её в брыкающийся куль, мысленно благодаря руководство Храма за плотную ткань фартука, которую ещё в прошлом году самозабвенно ругала за духоту. Схватила следующий халат и проделала ту же процедуру с ещё одним пикси. Третий обернулся, зашипел и оскалил зубы.

«Кошка, просто кошка!»

Я схватила бутыль с водой, явно предназначенную для полива чахлого цветка в тяжелом глиняном горшке, и плеснула монстрику в лицо, а потом накинула халат. Этот оказался самым прытким — ножик прорвал ткань и впился мне в руку. Я вырвала смехотворное, но одновременно грозное оружие из крошечной цепкой лапки существа, оцарапав ладонь.

На волне праведного гнева за покалеченную руку дело пошло быстрее и скоро на полу дёргались и копошились тринадцать замотанных в халаты обездвиженных пикси. Всецело занятые волком, они совершенно не обращали внимание на поверженных товарищей. Последнего Мортенгейн, весь взъерошенный и расцарапанный, буквально выплюнул и придавил когтистой лапой к полу.

Аудитория выглядела так, будто по ней пронёсся маленький, но весьма разрушительный смерч. Мебель живописно валялась то тут, то там, всё, что могло быть переколочено, было переколочено.

Кульки злобно подёргивались. Волк оскалился, потянулся к тому пикси, что бился под его лапой, и я снова малодушно поддалась жалости:

— Не надо, не убивайте!

Зверь замер, а потом брезгливо тряхнул лапой, и тварь с верещанием вылетела в дыру в окне. Лишь бы не за подмогой…

— Ну и куда их теперь? — неловко спросила я. Разговаривать с Мортенгейном в зверином обличии было ужасно странно, а думать о том, что мы с ним только что вытворяли у стены и на полу — и вовсе немыслимо, хотя я понимала, что дуплиш — не обычное животное. Проще было уговорить себя, что этот звериный облик — просто оптическая иллюзия! Но какая же материальная… — Ну, вы, наверное, сами разберётесь? С вас-то какой спрос, а мне не расплатиться за материальный ущерб перед храмом. Стипендия — одни слёзы и всё такое…

Без чёрной повязки глаза волка с выцветшими радужками смотрелись особенно жутко. Понимает он меня или нет?

— Так я пойду, профессор?

Волк подошёл ко мне — бесшумно, гибко. Я замерла, а он ткнулся чёрным мокрым носом в окровавленную ладонь.

Горячий язык прошёлся по коже, один раз, другой, третий.

— Не надо меня… есть! — пробормотала я, пятясь к двери. Но ничего плотоядного в дуплише сейчас не было. Боль стихла, рана перестала кровоточить. — С вами не соскучишься, профессор. В следующий раз возьму на встречу с вами кувалду.

Выхухоль небесная… Это прозвучало так, словно я рассчитывала на то, что этот «следующий раз» непременно будет.

Глава 11

В конце очередного напряженного учебного дня — к сожалению, на других занятиях преподаватели были зрячи, и заменять меня Аглана уже не могла — я вышла из учебной аудитории последней, надеясь побыть в тишине.

Мне не хотелось признаваться в этом самой себе, но за прошедшие дни — меньше половины лунного цикла! — Мортенгейн прочно поселился в моей голове, постепенно вытесняя из неё все прочие мысли. Сегодня утром я даже малодушно попыталась «забыть» нанести нейтрализатор, втайне желая, чтобы он уже нашёл меня и отчислил, и всё это наконец-то закончилось.

Ничего критического в отчислении не было бы, если бы не врождённое упрямство и данное маме обещание выучиться на целителя. Глупое, сентиментальное воспоминание. Мне было четырнадцать, мама долго болела, впрочем, она ещё до болезни грезила «самой лучшей для девочки профессией»… И я, конечно, пообещала. Впрочем, Виснейский Храм Науки не единственное место, в котором готовят лекарей.

…не единственное, но из Кардайского Храма до бабушкиного дома не наездишься, так что выбирать не приходится. Мазать нейтрализатор, молиться на Аглану и терпеть, терпеть и терпеть. На листочке, бережно хранимом под подушкой, я написала столбиком даты, остававшиеся до следующего полнолуния, и ежеутренне вычёркивала очередной день, отделявший меня от вожделенной свободы тела и души.

К сожалению, и души тоже, хотя лекарская наука её существование до сих пор так и не доказала, а значит то и дело самонадеянно отрицала устами своих наиболее претенциозных представителей…

Настроение было так себе. Сегодня на утренней лекции Мортенгейн опять вызвал Аглану и пытал её разными вопросами, в тему лекции и не очень в тему, стоя за её спиной и почти касаясь носом её светлых волос. Мне показалось, что и подругу близость преподавателя не оставила равнодушной, вот только трудно было понять, возмущала она её или волновала.

Меня — возмущала, однозначно. «На этот месяц ты только моя, адептка» — так он говорил! Почему это правило не могло быть применено в обе стороны?!

Как же всё это раздражало!

Раздражало то, как хорошо я чувствовала себя после давишнего непристойного безумия в аудитории — словно не ублажала неугомонного дуплиша, а потом сражалась с отвратительными пикси, а долго-долго спала, досыта поела любимой еды, а потом прилегла на тёплом вязаном пледе под мягким солнышком в хорошую безветренную погоду…

Ох, боги тёмного горизонта, и зачем вы сотворили этих проклятых зверюг, с их неутомимой чувственной природой, с их особенной магией, с их не в меру обострённым обонянием. Почему он так легко подчинил меня себе, если дети у нас будут такими, как я, а не такими, как он?

Окстись, Матильда, какие дети?! Не будет у нас никаких детей!

— Чем ты волосы моешь? — с любопытством спросила меня Аглана, не подозревая о моих планах на тишину и одиночество, она дождалась меня, так что мы двинулись вместе в сторону Пурпурного корпуса — сегодня после основных лекций предполагалась самостоятельная работа в Анатомическом театре. — Какой-то травяной отвар намутила? Дай рецепт!

— А что? — растерялась я, потому что о волосах, после того, как отрезала их, не думала вовсе.

— Мне кажется, они у тебя отросли. Вот это скорость! И гуще стали, — Аглана с сожалением провела ладонью по своим тонким блёклым прядям. — Я-то думала, ты с ума сошла, такую красоту резать, но если длина быстро восстановится…

Я тоже коснулась волос — Шэд его знает, кажется, действительно, стали уже ниже плеч… Да какая разница!

— Не пользуюсь я никакими отварами, — небрежно сказала я. — Хотя успокоительный скоро, возможно, понадобится, раз уж у нас преподаёт Мортенгейн. Или от паразитов. Кто знает, какие у него могут быть свойственные животным паразиты!

Аглана — в этот момент я отчаянно скосила на неё глаза, постаравшись сделать это незаметно — мечтательно улыбнулась.

— Паразиты? У господина Мортенгейна? Разве что маленькие мурмурчики.

— Кто-о? — вообще-то, моя боевая соседка сюсюканьем не страдала, так что подобные выражансы были плохим признаком. Конечно, за другие курсы отвечать я не могла, но на нашем профессор однозначно выделял Аглану. Стоял к ней чуть ближе, чуть дольше, чем с остальными студентками. И я никак не могла забыть тот его порыв, когда он взял её за руки на первом занятии. Конечно, для него она была слишком бледная и никакая, но…

Но это для того, кто смотрит глазами. А для Мортенгейна, слышащего и обоняющего, бледной поганкой была как раз таки я. Откуда мне знать, как Аглана для него пахнет? Похоже, она нравится ему и без всякой магии каких-то оборотнических дат. И нравится взаимно.

…разве это плохо? Пусть переключится на Аглану и оставит меня в покое!

— Мурмурчики, — хмыкнула Аглана. — Помощники Мура, один из богов светлого горизонта, того, который отвечает за любовь и всякое такое.

— Про богов светлого горизонта говорить вслух не принято! — я даже голос понизила, в который раз поразившись легкомысленной отваге своей подруги.

— А я не суеверная, — небрежно отозвалась она.

* * *

В Пурпурном корпусе было привычно холодно, и я пожалела, что зелёные халаты, которые нам положено одевать для работы, не имеют меховой оторочки. Какое, однако же, упущение…

Сегодня нам предстояло потрошить органы пищеварения, и я порадовалась, что хотя бы не половые — после лекций Мортенгейна, да что там, после нашей последней жаркой встречи, хотелось переключиться на что-то другое. Отвлечься хотя бы учёбой.

Аглана натянула перчатки на ладони — руки у неё были красивые, музыкальные, с тонкими длинными пальцами, полупрозрачными овальными ногтями.

— Ты знаешь целительскую науку лучше меня, — неловко сказала я. — Как же ты провалилась на экзамене? Да ещё и дважды?

— Это сейчас знаю, — отмахнулась подруга. — Раньше я такой упорной не была… Да ладно, я не в обиде.

— А как же диплом? Как ты будешь потом работать без диплома?!

— Попробую договориться и сдать полную проверку за все семь лет. Говорят, это Тёмная юдоль, и после неё впору ловить разрыв сердечной мышцы, но других вариантов всё равно нет, так что… Не поотлыниваешь.

…уж не из-за диплома ли Аглана заинтересовалась профессором? Своей любовнице он, конечно же, мог помочь. Мне, во всяком случае, предлагал.

Впрочем, с чего ты взяла, что она им заинтересовалась, глупая, глупая Матильда. Глупо ревновать того, кто не заинтересован в тебе, наоборот — мечтает от тебя избавиться.

Я даже не первая его девственница! Бедные брошенные девицы. Похотливый мерзкий волчара без стыда и совести! Если бы не болотник, он бы и не взглянул на меня. Кто знает, может, это не единственная ночь в году, когда дуплишей можно подловить. Может быть, в следующий раз, когда Мортенгейн потеряет контроль, Аглана окажется ближе, и тогда…

Да я от этих мыслей с ума сойду!

Я решительно стянула перчатки, подруга удивлённо покосилась на меня.

— Ты чего, не идёшь, что ли?

— Иду, — сквозь зубы сказала я. — Сейчас в библиотеку забегу и вернусь, всё равно тут очередь. Займёшь для меня место?

— В какую библиотеку, зачем? — вконец растерялась Аглана. — Что такое, куда?! Может, я подскажу?

— Ты что-нибудь знаешь о дуплишах?

— О дуплишах? — Аглана посмотрела на меня так, будто я сорвала столь памятные для Виснейского храма наук паслён и беладонну и запихнула их за щеку с выражением блаженства на лице. — Ничего такого особенного…

— Вот и я ничего, — невпопад заявила я. — Скоро вернусь!

На выходе из Пурпурного корпуса в просторном каменном холле я столкнулась с Истом — мой высокий худощавый приятель выделялся на фоне своих темноволосых однокурсников, как берёзовый ствол в хвойном лесу. Истай ухватил меня за плечи и оттащил в сторону, начисто игнорируя понимающие ухмылки других мальчишек.

А ведь они, наверное, думают, что мы встречаемся, — мелькнула дурацкая мысль. — Думают, вот идиот, связался с мелкотой… А встречается ли он с кем-нибудь вообще?

— Отлично выглядишь, — хмуро буркнул Истай. — Просто цветёшь и пахнешь.

Казалось, он вот-вот пнёт то ли стену, то ли меня — как уж получится.

— А ты уверен, что комплименты девушкам надо делать именно с таким лицом? — недовольно отозвалась я. — Что-то не так? Могу подрисовать себе круги под глазами, если так тебе больше нравится.

— У тебя и были круги под глазами, — с нажимом произнёс мой чем-то до крайности раздражённый друг. — И бледная была, с жёлто-зелёным отливом, как скисшее молоко. А сейчас…

— А сегодня у меня конец женских дней, и я выспалась, — брякнула я и попыталась вспомнить, когда в действительности должны быть эти самые женские дни. — Ты чего привязался? У меня дела, между прочим.

— Ты была с ним. С Мортенгейном.

Это не было вопросом, однозначно. И однозначно, в словах Иста был справедливый упрёк, свидетельство моего морального падения, и потому я тут же ощетинилась.

— С чего ты взял?!

— Я не слепой! — рявкнул он. — Как так вышло?! Я для чего тебе нейтрализатор добывал?! Как он тебя нашёл?

Можно и даже нужно было соврать, но врать ужасно не хотелось.

— Я сама к нему пришла, — и, не давая Исту ничего сказать, обречённо завершила. — Я не выдержала. Никогда не думала, что так может тянуть к человеку, ну, дуплишу, которого я совсем не знаю, и… и не люблю. Это всё их проклятая магия, небесная выхухоль!

Ист промолчал, хмуро глядя на меня исподлобья.

— Сама знаю, что повела себя как утешительница чужой плоти, но…

Голос приятеля смягчился.

— Прости. Ты права, твоей вины тут нет. Это всё он, тупое несдержанное животное.

— Не любишь дуплишей? — вырвалось у меня. Ист не ответил, а я вдруг подумала, что практически ничего о нём и не знаю. Мой друг не распространялся о своей жизни за пределами Храма Науки, при этом всегда так участливо и заботливо расспрашивал о моей, что мне и в голову не приходило настаивать и добиваться откровенности. Просто сейчас мне показалось, что его неприязнь к профессору — собственно, вполне естественная — была пропитана чем-то личным.

Или — снова та же абсурдная мысль — личной заинтересованностью во мне.

Вот уж глупости, мы просто друзья. И как друг, он так же имеет все основания негодовать из-за произошедшего.

— Всё нормально, — тихо сказала я, решив опустить рассказ о гарпии и пикси, хотя до этого планировала поделиться со своим всезнающим другом. — Мы с ним… договорились. Заключили временное соглашение.

— Тильда, дурочка, ты веришь дуплишу?! Да ему вышвырнуть тебя отсюда не составит ни малейшего труда, все их договоренности и слова, обращённые к человеку, ничего не стоят! Тебе надо было избегать его до последнего, а ты…

Я вспомнила жаркий шёпот Мортенгейна, его «не убегай». Нет, Ист, ты не прав… не совсем прав. Самолюбие профессора несомненно было задето, и то, что я не кинулась ему на шею сразу же, да ещё и осмелилась дерзить, раззадорило его, но…

Когда появились эти проклятые пикси, первым делом Мортенгейн толкнул меня за спину, закрывая собой. И хотя это никак не оправдывало произошедшее в ночь болотника, не оправдывало высокомерие профессора на уровне наглости, я не могла думать о нём однозначно плохо.

Увы.

— Эта магия сильнее меня, — сказала я полуправду. — Но всё закончится очень скоро. Осталось совсем немного.

— Возможно, зрение вернётся к нему раньше, — Ист устало покачал головой. — Куда собралась, кстати?

— В библиотеку, — ответила я, придавая лицу максимально честное выражение, но с выражением, честно сказать, не задалось, и я сдалась. — Вообще-то, мне надо заниматься здесь, но я хочу почитать что-то про дуплишей. Что угодно. Мне… мне будет проще, если я буду владеть хоть какой-то информацией.

Ист посмотрел на меня с искренней печалью.

— Я принесу тебе какую-нибудь нормальную книгу, если таковая существует в природе, всё равно в открытом доступе для младших курсов всякая чушь. Возвращайся к занятиям, Тильда. Как же я его ненавижу…

— Ты лучше него. Ты лучше всех! — искренне выдохнула я. Не удержалась и обняла его за плечи, потянулась, чтобы чмокнуть в щёку, и вдруг почувствовала…

Сама не знаю, что я почувствовала. Это было сродни нематериальному толчку, точечному булавочному уколу между лопатками. Я застыла, и Ист, сжавший мои плечи, моментально понял, что со мной что-то не так. Посмотрел куда-то поверх моей головы.

Я повернулась за его взглядом и, разумеется, увидела Мортенгейна. Тот стоял у противоположной двери холла рядом с одной преподавательницей, чьего имени я не знала, хотя и видела не раз. Привлекательная женщина лет тридцати, очевидно, неглупая и сдержанная.

Может, такая ему нужна?

Впрочем, профессор не поворачивался к своей спутнице. Он смотрел — если это слово применимо к человеку, тьфу, дуплишу с завязанными незрячими глазами — в мою сторону. Своим новоприобретённым более острым зрением я могла видеть, как раздуваются его ноздри, как мерно, нервирующе мерно постукивает по полу трость.

Он по-прежнему меня не чувствовал. И не слышал… вряд ли он мог услышать наш с Истом разговор, иначе я не стояла бы так вольготно. Но, несомненно, что-то влекло его ко мне.

Мы стояли, как два идиота, в разных концах просторного холла Пурпурного корпуса, мимо проходили, весело болтая, студенты, а мне казалось, что мои уши набиты ватой.

Истай притянул меня к себе. Профессор поморщился, будто в нос ему попала ворсинка. Я высвободилась, чувствуя неловкость непонятно перед кем.

— Идём, — приятель потянул меня за руку. — Идём отсюда, Шэд с ними, с занятиями.

Я повиновалась, и мне казалось, позади, по меньшей мере, остался огнедышащий дракон, выдувающий сухой и горячий воздух мне в спину.

Глава 12

Книга о дуплишах, которую добыл мне Истай, произвела на меня двоякое впечатление. Очень увлекательно, познавательно — и совершенно не ассоциируется с конкретным нагломордым существом. Да, было действительно любопытно узнать о том, что их мохнатая община невелика, но стабильна, что в отличие от людей дальнеродственные связи не оказывают на них столь вредоносного воздействия, как на людей, что наследственные качества и способности дуплишей по неизвестной причине побеждают качества прочих малочисленных и по большей части вымерших рас, но уступают человеческим, и, собственно, целью дуплишей является банальное выживание. Договорные «правильные» браки, здоровое многочисленное потомство и все дела.

Ни о какой «избранности» для современных дуплишей всерьёз говорить не имело смысла, утверждало некое светило науки, само к дуплишам явно не принадлежавшее. В настоящее время её признали не более чем давней красивой легендой, да и той имелось несколько версий. По мнению автора книги, дело было в изначальной выборочной совместимости типов крови, которая в свою очередь объяснялась наличием определённых кровяных телец. Наиболее здоровое и жизнеспособное потомство получалось у дуплишей с полярными группами этих самых телец. Вот только кровь — не цвет глаз, её ещё и вычислить как-то надо было. Для людей с их слабым обонянием и минимумом магического потенциала распознать разницу было практически невозможно, да и для дуплиша не так-то просто. В ночь болотника по некой причине «запах», помогающий дуплишам почувствовать свою оптимальную пару, становился отчётливее. И никакой «божественной» избранности или совместимости «душ»! — возмущённо завершал свои кровонаучные пассажи столь скептически настроенный автор.

По этой версии для человека стать «парой» дуплиша было совершенно невозможно, ведь в нашей крови этих самых уникальных кровяных «телец» не было вовсе, никаких! А ещё, с постыдной убеждённостью явно помешанного на мужском превосходстве субъекта, автор утверждал, что пресловутая «избранность» — удел исключительно мужчин. Женщины, мол, и так склонны к моногамии, да и вообще, кто их спрашивать будет, ущербные существа, а посему божественная искра избранности была предназначена только влюбчивым самцам, чтобы их не тянуло на «неподходящих» дам. Самцам и их особенным тельцам…

На мгновение я задумалась, представляя, как подкрадываюсь с пробиркой и лезвием к профессору, тайком беру кровь у него на анализ, вдумчиво изучаю её с помощью увеличительного стекла, а инородные дуплишевые тельца по ту сторону стекла показывают мне кукиши.

Никакой информации о том, сколько должно продержаться влечение к «той самой» самке после ночи болотника, в книге не было — это же легенда! По мнению автора, по запаху в ночь болотника пару себе дуплиши находили раньше, в незапамятные давние времена. Потом их немногочисленная и некогда закрытая от всяческих внешних вторжений община стала куда более открытой. Кровь дуплишей вольно перемешивалась с кровью тех же лафийцев, а так же тофлеров, гремелов и прочих, в результате чего получившееся потомство хоть и являлось дуплишами, всё же отличалось от чистокровных волков в ряде мелочей. Одним словом, оборотни давно перестали в ночь болотника заключать основанные на кровосовместимости союзы с последующим чадозачатием. Половозрелые дуплиши, состоящие в брачном союзе, в наши дни отмечают её, как семейный праздник, а одинокие стараются провести её в одиночестве, чтобы не краснеть, потеряв контроль над собой.

Мой случай явно не попадал под юрисдикцию официальной науки. Наверняка автор книженции записал бы меня во влюблённые истерички…

А Мортенгейн постоянно снуёт где-то поблизости, такой красивый и неженатый. Странно, что свои его ещё не связали и не уволокли силой — жениться и поддерживать численность общины на должном уровне. Впрочем, может, он и своих достал, хам и развратник.

Бедовая фантазия тут же понесла меня не в те дебри, и пресловутую фразочку Мортенгейна об оприходованных им девственницах я истолковала так, что его — такого красивого — посчитали преступным отдавать какой-то одной женщине. Зачем, если можно оплодотворить многих?! Я неприлично выругалась себе под нос.

Дался же мне этот Мортенгейн!

…дался.

Со времени нашей последней встречи прошло два дня, и он был мне физически нужен. А ещё меня действительно беспокоили те нападения загадочных существ. Конечно, профессор знал куда больше, чем говорил, но со мной делиться не желал.

И это вызывало тревогу.

По всему выходило, что он нужен мне куда больше, чем я ему. Да, воздержание влекло за собой его неважное самочувствие, но он мог с этим справиться. Конечно, мог, иначе не предлагал бы мне диплом и деньги взамен на отчисление.

А я…

Надо было брать деньги и не чудить, — с неожиданной яростью подумала я. — Брать деньги и уходить. Всё это добром не кончится.

Сегодня был выходной, Аглана, судя по всему, отправилась в город, а я металась по нашей комнате, не в силах ничем себя занять. Можно было попробовать отыскать Иста и поплакаться ему в подмышку, но выслушивать злые комментарии в адрес Мортенгейна отчего-то не хотелось. Самой ругаться на него — пожалуйста, сколько угодно. А слушать — нет.

Именно поэтому я взяла себя за шкирку и буквально выволокла в лес. Сегодня не ночь болотника, так что озабоченных дуплишей можно не бояться. Я надеялась, что физическое расстояние поможет. С глаз долой…

Впрочем, не будем про глаза.

Листва мерно, успокаивающе шуршала под ногами. В Виснее очень мягкий климат, снега здесь не бывает вовсе, не то что в горном Кардае с его контрастной погодой. Зато деревья умудряются сбрасывать листву и отращивать новую дважды в год, так что под ногами образовался потрясающий упругий лиственный ковёр. Птицы ещё гомонили, но по-вечернему, убаюкивающе. Гулять бы да радоваться, но память предательски взбунтовалась, подкидывая непристойные картинки случившегося здесь ранее. Нормальная девушка избегала бы этого места…

Я опять вспомнила милую, милую гарпию… Такую невообразимую жуткую тварь, что теперь, при свете заходящего солнца, казалось, будто это всё мне приснилось — и встреча с гарпией, и встреча с Мортенгейном заодно. Ах, если бы.

Где это всё происходило? Какая-то поляна… да, гарпия спикировала с неба, луна была отлично видна… где же эта клятая поляна? При свете дня всё казалось совсем иным. Сама не зная, зачем, я углублялась в лес, пытаясь повторить давешний маршрут. И минут через сорок мои бестолковые блуждания увенчались успехом: я вышла на относительно открытое место и увидела несколько явно недавно покалеченных деревьев. Погладила пальцем шершавую кору переломленной надвое тонкой молодой осины, двинулась дальше, наклонилась и стала шерстить густую, до колен, траву. Наконец пальцы наткнулись на что-то жёсткое и плоское, и я вытащила белоснежное блестящее перо с необыкновенно острым и почему-то чёрным очином. Я сунула его в сумку с книгой про дуплиша, которую зачем-то прихватила с собой, и выдохнула.

Профессор казался спокойным… таким подозрительно спокойным, если бы на меня напала неведомая тварь, а потом ещё стая неведомых тварей, я бы… я бы нервничала, дёргалась, не спала ночами, может быть, сбежала бы из Храма, но уж точно бы не выглядела невозмутимой, заинтересованной исключительно в обнюхивании студенток заразой!

Он прекрасно знает, кто и почему на него напал. И мне нет никакого резона влезать в личные дела Мортенгейна, моё дело — получить его подпись на той лафийской бумажке и держаться от него подальше. Вот как сейчас.

…я не услышала шум листвы, приминаемой сильными тяжёлыми лапами, мой обычный человеческий слух, даже магически обострённый, был к этому абсолютно неприспособлен. Обернулась совершенно случайно — и увидела чёрного волка с белыми выжженными роговицами. Я застыла на месте, молясь всем божествам сразу, чтобы он не услышал мои копошения в траве. Каким ветром Мортенгейна сюда надуло?! Пришёл за мной следом?

Такая сильная связь, если она, конечно, была, потрясала воображение, но дуплиш преспокойно прошёл мимо меня, застывшей, как древесный ствол, опустил нос в траву и принялся самозабвенно там копаться. Я старалась даже не дышать, то и дело наблюдая, как подрагивают нечеловечески чуткие треугольные уши, выглядывавшие из травы. Мелькнуло что-то белое… взлетело в воздух, волк поймал это белое зубами — и оно осыпалось мерцающим крошевом.

Перо гарпии.

Волк уничтожал… улики?

Я не шевелилась, старалась дышать беззвучно и моргать через раз, оттого мне показалось, что Мортенгейн бесконечно искал эти проклятые перья, хотя на самом деле едва ли прошло больше трети часа. Наконец чёрная морда щёлкнула зубами в последний раз, и дуплиш повернулся носом в сторону храма наук.

Меня качнуло, и я непроизвольно сглотнула скопившуюся во рту слюну. В ту же секунду волк дёрнулся и развернулся ко мне. Развернулся и тоже замер, словно пытаясь понять — послышалось или нет?

Время потекло ещё медленнее, в глазах стали скапливаться непроизвольные слёзы, вот одна слезинка уже потекла по щеке, и уж, конечно, её беззвучное падение для дуплиша прозвучало бы набатом, но внезапно волк тряхнул ушами, развернулся и растворился в густой листве кустарников.

Я выдохнула, попыталась расслабить окаменевшие мышцы, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Выхухоль небесная, да что ж это такое…

— Гуляешь? — раздался шёпот прямо в ухо, я взвизгнула от неожиданности, и тут же крепкие ладони сдавили плечи. — Или следишь за мной?

Глава 13

— Скорее уж вы за мной! — возмутилась я. — Я сюда первая пришла!

— Откуда мне знать?

Сама того не желая, я млела от его близости. Мортенгейн коснулся губами моего виска.

— Почему вы не хотите, чтобы про гарпию стало известно?

— Это наши семейные разборки, незачем посвящать в них посторонних.

— Помню, помню, это же ваша бывшая. А теперь отпустите меня! Сегодня не ночь болотника, нас… нас могут увидеть! А вы вообще одеться-то успели?

— Как-то не подумал о таких мелочах. Отпущу, конечно, отпущу, зачем ты мне сдалась. Иди, куда шла.

Я не поняла, что он имел в виду — но удерживающие меня ладони вдруг скользнули по предплечьям, и я действительно оказалась свободна. На подгибающихся ногах сделала шаг вперёд, не оборачиваясь: разглядывать голого профессора в мои планы не входило.

— Иди, Аманита. Я же могу и передумать…

Его голос кольнул меня между лопаток, как недавно взгляд сквозь повязку, и я покорно ускорила шаг, а потом перешла на бег. Тут же поскользнулась на каком-то листе — но упасть мне не дали.

— За тобой глаз да глаз.

— Да вы у нас и юморной, и с самокритикой всё в порядке, — огрызнулась я, стараясь не прижиматься к мужчине слишком уж тесно. — Так кто за кем следит?

— Ускользающая цель так возбуждает инстинкты, — неожиданно пробормотал Мортенгейн. — Мне нравится идти за тобой следом. А то, что я тебя не вижу и почти не чувствую, только делает задачу интересней.

«Интересней»?!

— То есть вы по догонялкам соскучились? И бегать голышом в получасе пешей ходьбы от Храма науки вам тоже интересно? — я постаралась сделать голос максимально надменным и снисходительным. — Ну, вы и…

В этот момент широкая ладонь профессора перекрыла дальнейшие мои обличительные речи — я возмущённо затрепыхалась, всё-таки прижавшись спиной к его обнажённому торсу. Собралась было укусить за палец — но вовремя вспомнила, что сделаю только хуже. Кусаться он любил.

— Тихо! — выдохнул профессор, и интонации его голоса заставили меня замолчать. — Смотри!

— Куда? — тупо шепнула я, как только профессор убрал ладонь.

— Откуда мне знать? Везде!

— А что я должна увидеть?

— Что-то очень-очень странное. И пугающее.

Объяснил — так объяснил… Но больше я вопросов задавать не стала, завертела головой.

И, наконец, увидела.

* * *

Высокая, по колено, травяная поросль, представляла собой зелено-бурую мешанину из листвы, папоротников и прочей разнокалиберной зелени. Ветер небрежно трепал древесные кроны, но до зелёного ковра из трав на земле не доходил.

Тогда что это там шевелится, во-он там, справа?

— Что-то шевелится в траве, под ногами! — озвучила я, стараясь говорить сдержанно и не срываться на позорный девчачий визг. — Что-то длинное и… тонкое. Наверное, змея!

— Если бы, — сквозь зубы процедил профессор. — Придётся тебе немного побыть моими глазами, девочка. Да и всё равно, боюсь, уйти тебе не дадут.

Краем глаза я заметила шевеление и слева, и отступила, мысленно махнув рукой на наготу профессора. В конце концов, что я там не видела… и не трогала.

А вот нечто в траве..!

— Это точно змеи. И их тут несколько, как минимум, две штуки, огроменные! — шёпотом затараторила я. — Если бы я знала, что в виснейских лесах водятся змеи, я бы вообще не покидала Храма, страх-то какой! Я боюсь змей. Сделайте что-нибудь, вы же их наверняка слышите!

— Это не змеи, прекрати истерику.

— А кто?!

— Вот ты мне и скажи.

— Они… оно… в траве! Ползёт к нам!

— Заставь их показаться, не стой столбом, поганка моя нерасторопная!

От страха и обиды за глупое обидное прозвище я не придумала ничего лучше, чем стянуть туфли и запустить ими — одной вправо, а одной влево. Жаль, не было третьей — долбануть профессора по безмозглой бессовестной голове!

Ползучие твари от меткого попадания не то что дёрнулись — взмыли вверх. У меня же непроизвольно дёрнулась щека: лучше бы в самом деле змеи, во всяком случае, это ещё было бы как-то понятно…

— Это деревья! — засвистела и забулькала я, обращаясь к профессору, вырывавшийся изо рта звук действительно больше всего походил на свист. — Ведут себя, как живые, но глаз, рта и ушей не вижу! Но они двигаются!

— Друдары, — злобно прошипел профессор. — Нет, ну надо же…

— Они опасны? — решила я пропустить все прочие вертевшиеся на языке вопросы, вроде «а при чём тут я» и «как может дерево двигаться, небесная выхухоль вас раздери, профессор!» — Зубов у них нет, когтей тоже… Может, обойдётся, и мы просто уйдём?!

— Они… — начал было Мортенгейн, но в ту же секунду загадочные «друдары» решили наглядно продемонстрировать ответ на мой вопрос. Длинные и достаточно тонкие — я могла бы обхватить ствол двумя ладонями — с белёсой корой, совершенно обычной на вид, и тёмно-зелёными листьями, ползущие, точно гигантские черви, изгибая стволы, деревья вдруг совершили немыслимые скачки, каждый к своей жертве. Я не успела среагировать, и меня сбило с ног, рот моментально наполнился привкусом крови, а голова неприятно загудела. Я с трудом разлепила отчего-то слипшиеся ресницы, приподнялась, сквозь дымку слёз, чтобы увидеть, как Мортенгейн-волк яростно грызёт самым натуральным образом гневно свистящего древообразного врага так, что во все стороны разлетается мелкое крошево опилок. Умилительное зрелище, так и хочется потрепать по холке, приговаривая: «хороший пёсик!»

А где же второй? Этот, как его… друдар? Неужто Мортенгейн с ним разделался за те несколько мгновений, которые прошли с тех пор, как я сменила вертикальное положение на горизонтальное? Ну, силён…

А я-то хороша, ничему меня жизнь не учит!

Вспомнилась прибаутка, которую как-то рассказала мне бабушкина соседка, та ещё пошлячка, несмотря на солидный возраст. Селянка рассказывает товаркам: пошла я на ярмарку вчера короткой дорогой через дикий тёмный лес, а из кустов вылез жуткий разбойник, морда перекошенная, в руке нож, схватил меня и снасильничал. Сегодня пошла на ярмарку, и вновь в диком тёмном лесу встретила того мужика, и опять он надо мной надругался, окаянный, да на все лады! Завтра, думаю, опять тем лесом пойду…

Отчаянно извивающийся в пасти Мортенгейна деревянный отросток, похожий на исполинского взбесившегося червяка, наконец, обмяк. Я перевела дух и чуть не расхохоталась, глядя на волка, совсем по-собачьи вывалившего язык. Однако почти сразу же поняла, что Мортенгейн вовсе не праздно развалился, отдыхая после славной битвы. Из его длинного и розового, как свежая телячья колбаска, волчьего языка торчало несколько отменных заноз.

Но пожалеть несчастного зверя я не успела. Что-то твёрдое и одновременно гибкое обвило мои ноги и потащило меня в лес.

— Проф-прф-прф-прф… — заверещала я, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, в который раз нещадно обдирая кожу ладоней. — П-п-проф-оф-ес-ессор!

Мортенгейн рыкнул и кинулся вслед за мной, его поджарое чёрное тело пронеслось надо мной — я увидела его совершенно отчётливо, потому что в тот момент деревянный червь тряхнул меня так, что я перевернулась на спину, ударившись затылком о камень. Скольжение прекратилось, я ойкнула и села. Голова кружилась, о том, сколько на мне ссадин и синяков, лучше было вовсе не думать. Тем более, что для волнений были и другие причины, например, профессор.

Где эта бедовая хвостатая скотина?!

С одной стороны, это из-за него я стала постоянно влипать в неприятности, с другой стороны…

Нет никакой другой стороны! Это он во всём виноват, и если деревянный червь сейчас проткнул его насквозь, это вообще не моё дело, одна только радость и облегчение.

…волк обнаружился неподалёку, всё с тем же широко высунутым языком, утыканным занозами — их стало больше минимум вдвое. Судя по количеству щепок вокруг, битва была нелёгкая, но победа осталась на нашей стороне.

— Эй! — позвала я.

Мортенгейн мотнул головой. Превращаться в человека он не спешил, да и вообще — выглядел не лучшим образом. Жуткие мёртвые глаза не способствовали улучшению картины.

Я присела перед ним на корточки. Осознать, что этот матёрый чёрный зверь имеет человеческий облик, что в человеческом облике он мой любовник, было более чем не просто.

— Опять попали в передрягу? — я хотела произнести это насмешливо и едко, а получилось отчего-то мягко. — И вы, конечно, знаете, кто это и как это прекратить, но почему-то выёживаетесь, строите из себя героя, так? Глупо, профессор.

Волк, разумеется, молчал. Дышал тяжело, хотя видимых ран на теле не было. Как бы ни сломал себе ничего… Я приноровилась — и дёрнула за особенно крупную занозу, не уверенная, впрочем, что зубы волка не сомкнутся на моей руке. Однако Мортенгейн не издал ни звука и продолжал держать открытым пасть. То есть, рот.

Или всё-таки пасть?

Наконец, я решила воспринимать лежащее перед собой чудо природы просто дрессированным животным, приноровилась — для этого пришлось упереться в мохнатый шелковистый бок и заставить зверя поднять морду — и продолжила чистить язык от заноз, стараясь не сосредотачиваться на ощущениях и не сравнивать. Крупные лучинки вытащила без труда, на мелкие попыталась воздействовать целительской силой — чтобы ткани сами вытолкнули инородный предмет.

— Что за друдары такие, откуда это всё повылезало, Шэд их побери! — ругалась я сквозь зубы, звук собственного голоса успокаивал. — Деревяшка же деревяшкой, как они могут двигаться и слышать! Гадость какая, зачем вы их жевали?! И вообще, чего это вы разлеглись, что за меланхолия?!

Волк лежал себе и начисто меня игнорировал. Если бы не глаза — вообще бы засомневалась, что мой.

— Эй! — немного насторожилась я. — Что с вами? Друдар слишком сильно огрел вас по башке? Так там всё равно ничего нет, кроме дуплишева самолюбия. Что-то сломано? Лапа? Хвост?!

Волк отвернулся со страдальческим видом. Я применила все свои знания, чтобы прочувствовать его — серьёзных травм не ощутила.

— Да что с вами?! — уже безо всякого страха и почтения я прихватила его за холку, потянула. — Вставайте! Принести вам одежду из Храма науки? Как это неудобно, всё время её рвать, профессор. На вас не напасёшься. Надо сделать захоронку в лесу.

Уши у него были бархатные, шерсть — мягкой и гладкой, и трогать его было приятно, по-человечески приятно. Так бы трепала и гладила… А волк и не сопротивлялся, только делал ещё более страдальческий взгляд и растекался под моими ладонями.

Глава 14

— Ну, что с тобой делать? — обреченно выдохнула я. Обращаться к животному «на вы» было совсем нелепо. — Давай одеялко притащу, завернёшься. Или мяска, поешь… Почему ты не таскаешь с собой набор сменной одежды?!

Я снова погладила его по голове, по узкой морде. Забывшись, почесала за ушами, как чесала бабушкиных собак.

Мортенгейн вдруг прижался ко мне мокрым и тёплым носом. Заворчал и вздохнул — совсем по-человечески.

— Ну, чего ты расклеился? — забормотала я, обнимая его за шею, так, как никогда бы не позволила себе с вредной человеческой ипостасью. — Стыдишься, что нахватал этих деревяшек и твой язык походил на игольницу?

Волк снова горестно вздохнул, легонько боднул меня лбом, напрашиваясь на ласку.

— Да ну брось! Дрударов ты, в конце концов, победил, меня вон спас. Ты герой, хоть и придурок, а ещё сволочь изрядная. Пойдём.

Мортенгейн отвернулся, положил острую узкую морду между лапами. А когда снова я потянула его за холку, неожиданно рыкнул и клацнул зубами в воздухе.

— Ну и пожалуйста, — обиделась я и встала. Отряхнула юбку, хотя пыли и всякого мелкого лесного сора в ней было столько, что проще было снять и выбросить. — Телесных ран у тебя нет, а душевные врачевать я не нанималась, валяйся дальше, у меня дел немеряно.

Я сделала несколько шагов и, не выдержав, обернулась.

Волк исчез. Волк, но не моё ощущение его присутствия. Я знала, попросту знала, что он всё ещё где-то рядом.

Вот, значит, как…

Не зная, что и думать, я повернулась и пошла дальше по тропинке. Стало тихо, кроме звука моих шагов ничто не нарушало тишины, даже птицы и мошкара присмирели. И всё же мне казалось, что трава, кусты рядом нет-нет, да и колышутся.

— Не играй со мной! — нервно сказала я вслух, невольно ускоряя шаг. — Что ещё за ерунда такая?! Это ты или опять какие-нибудь жуткие монстры? Ягоды-убийцы, грибы с зубами?!

Никто мне, конечно же, не ответил, зато раздалось недвусмысленное характерное рычание в кустах.

Я почти перешла на бег, понимая, что ускользнуть от Мортенгейна не смогу. Надо было остановиться и не участвовать в дурацких играх, но, кажется, тот же инстинкт, что вёл волка за мной, не давал мне остановиться. Гнал вперёд.

Несколько шагов, шелест листвы и травы, тихое рычание, доносившееся то сбоку, то сзади, то и вовсе передо мной… я вцепилась в сумку и побежала, сама не зная, куда бегу — в сторону Храма Науки или прочь от него, в чащу. Побежала так быстро и легко, как никогда раньше не бегала, перепрыгивая через корни и ямы.

Я не дуплиш, не зверь, но в тот момент почувствовала себя именно зверем, диким, свободным… насмерть перепуганным и одновременно — захлёбывающимся в эйфорическом экстазе свободного бега на грани полёта.

…Волк выскочил из кустов прямо передо мной, и одновременно нога зацепилась на верткий торчащий корень. Упасть мне опять не дали — Мортенгейн обернулся моментально, подхватил меня за полногтя до земли, когда сердце подскочило к горлу, не давая вдохнуть.

— Ты! Вы!.. Вы… — я вытолкнула слова чуть ли не силой. Чудом не разбившийся нос упирался в Мортенгейна, его голое горячее плечо. Мы лежали в траве, такой густой и высокой, что вряд ли были бы заметны путнику, идущему по тропе.

— Это было восхитительно. Ты такая быстрая… — прошептал он мне на ухо. — Бежал бы за тобой вечно.

— Отпустите! — зло потребовала я. — Я вам не заяц.

— Не заяц. Маленькая мышка-полёвка… — хмыкнул он. — Маленьким беззащитным мышкам ни в коем случае не следует гулять в лесу в одиночестве.

— Отпустите!

— Отпущу, отпущу. Погладь меня, как тогда…

Он вдруг снова боднул меня лбом в плечо, от неожиданности я растерялась. А ещё — смутилась, злясь на себя за это.

— Вы помните?

— А почему я не должен помнить? Это же тоже был я. Волком я слышу и чувствую всё точно так же. Только острее. И всякие мелкие проблемы, типа преподавательской отчётности, отходят на второй план… Погладь меня. Это было так приятно.

— Вы с ума сошли, думаете, мне делать нечего — валяться тут с вами? А блох вам поискать не надо?!

— Аманита, пожалуйста…

Это слово оказало на меня просто-таки магическое воздействие.

Я неуверенно — не издевается ли?! — запустила ладонь в его волосы, потирая кожу. Погладила нос, чувствуя себя полной дурой, почесала за ухом — ушная раковина у него было красивая, ровная, крепкая. Давно заметила — мягкость хрящевой ткани ушей и носа часто свидетельствует о мягкотелости характера…

У Мортенгейна с характером всё было в порядке. Стойкий такой, твёрдый характер. Свои слепые глаза он прикрыл, скорее всего, чтобы не смущать меня видом своего увечья, хотя если подумать — напугать лекаря, пусть и будущего, раной довольно трудно. Но со стороны казалось, будто он действительно наслаждается этими невинными прикосновениями.

Я тоже прикрыла глаза, позволяя рукам вести себя. Вполне невинные ласки.

…опасно. Не стоит поддаваться. Постельные забавы объяснимы наведённым магическим мороком, а эти прикосновения… слишком интимны.

— Ты ранена.

— Пустяки. Да не надо меня облизывать, само заживёт! Царапины, чепуха… Рядом с вами надо носить доспехи. Вы ничего не хотите рассказать мне, профессор?

— Что тебе рассказать?

— Кто хочет откусить вам хвост и почему.

— Откуда мне знать? Давай что-нибудь поинтереснее.

— Ну… — я задумалась и брякнула первое, что пришло в голову. — Когда вы были щенком… я хотела сказать, ребёнком, ваша мама носила вас зубами за шкирку?!

Мортенгейн замер, а потом расхохотался. Стремительно перекатился, подминая меня под себя.

— Ты прелесть. Знаешь, а ведь я могу пройтись по всем жилым комнатам студенток Храма науки, убедительный повод придумаю, не сомневайся. Нейтрализатор скрывает твой подлинный запах, но есть ночная рубашка… подушка, простыня. Уверен, шансы унюхать есть.

— Да вы сумасшедший, профессор! — я деланно засмеялась в ответ, хотя от подобной воображаемой картины волосы на голове очень хотели вздыбиться. — Вам не позавидуешь, бедолаге. Перенюхать столько ночных рубашек, иногда неделями не стираных — и ради чего?! Чтобы отчислить обычную несчастную девушку, так несвоевременно попавшуюся на вашей дороге в ночь болотника…

— Несвоевременно? — тихо спросил Мортенгейн. — А ты уверена в этом? В ночь болотника мне попадается студентка, там, где её не должно было быть. Потом эта милая невинная девушка моментально находит редчайший нейтрализатор, который не купишь в лавке на углу. Она всегда рядом, но я не могу её найти ни по запаху, ни по голосу, хотя опросил всех студенток. И во время всех нападений она оказывается поблизости. Это наводит на кое-какие мысли, м? По-моему, ты очень своевременная девушка, моя Аманита. И непростая.

— Вы что, серьёзно..?!

От возмущения у меня перехватило голос. А может, дало маху лечебное зелье Истая. Воспользовавшись паузой, Мортенгейн прижал меня к земле. Губы скользнули по моим губам, язык проник в рот.

Я сжала зубы, но Мортенгейна это не остановило. Напротив.

— Ты слишком мне подходишь, маленькая подозрительная человечка, — шепнул он. — Я думаю о тебе постоянно, я вижу тебя во снах, я чувствую твоё присутствие даже без запаха. Конечно, я хочу тебя отчислить, чтобы ноги твоей не было в Виснейском Храме Науки. Не знаю, что ты задумала, не знаю, кто ты, но я не люблю такие игры. Поэтому да, я найду тебя. По моим глазам прогноз благоприятный. Скоро зрение вернётся. Обязательно найду. Но пока этого не произошло… Погладь меня ещё.

Нет, я действительно дура, что пыталась ему помочь! Замотала головой и замычала, пытаясь ускользнуть от горячего влажного рта. С поцелуями Мортенгейн приставать не стал, просто поймал мою ладонь и прижал к своему животу, не отпуская, повёл ниже.

— Я хочу тебя.

— Мы же договорились играть по моим правилам! — сказала я, стоило предательскому голосу вернуться. Руку попыталась отнять — но безуспешно.

Да, он меня хотел. Трудно было этого не почувствовать, когда твои пальцы сжимают возбуждённый, почти прижатый к животу член. Трудно остаться равнодушной самой.

— Это ты так придумала, а я просто не стал спорить. И сейчас не буду. Маленькая невинная мышка-полёвка…

Его свободная рука стала расстёгивать пуговицы на моей блузке.

— Мама никогда не таскала меня за холку, — шепнул Мортенгейн мне в ухо. Обхватил губами сосок, мягко, пульсирующе втягивая в рот. Отпустил, но продолжал водить моей рукой по своему члену, направляя меня. Его колено втиснулось между моих сведённых ног. — Она наказывала по-другому. Я должен был отрабатывать свои провинности в морге при ближайшем Храме наук. Мыть покойников, подавать инструменты при вскрытии и всё такое. Как ты понимаешь, я рано перестал шалить и был очень послушным мальчиком в детстве.

— Врёте! — на мгновение я вырвалась из чувственного опьянения, широко раскрыла глаза и уставилась в лицо Мортенгейна.

— Может быть, — хмыкнул он. Сел, обхватил мой затылок ладонью и потянул вниз.

— Не буду я этого делать! — зашипела я, догадавшись, на что он намекает. — Я же сказала, на моих условиях или никак!

Вместо ответа Мортенгейн опрокинул меня на листву, коснулся губами живота.

— И вы… не надо! — запаниковала я. — Профессор! Давайте ограничимся ушами, ну, что вы за озабоченный тип такой… что вы…

Запуталась в словах, прикусывая уже свою собственную ладонь, чтобы не стонать. Упругий горячий язык кружил вокруг набухшего от возбуждения клитора, держать ноги сдвинутыми было совершенно невозможно. Ну зачем я пошла в лес… Зачем осталась с волком… зачем… зачем…

…за этим и осталась.

Выхухоль небесная!

Осознание свалилось на меня, как тяжёлый пыльный мешок, не менее острое, как оргазм. Да, я уже приходила к нему единожды сама, но продолжала убеждать себя — и его! — в обратном.

Я сдалась, расслабила мыщцы — и именно в этот момент профессор мягко ввел внутрь меня два пальца, продолжая ласкать языком. Я выгнулась дугой, уже не скрывая стона. Ухватила его за плечи, вдавливая в себя, обхватывая его бёдра ногами.

— Твоя очередь, — шепнул он мне. — Всё по-честному, Аманита…

Отвечать я не стала. Мортенгейн перекатился на спину, я сползла с его груди, провела ладонью по поджарому животу. Закрыла глаза, лаская губами член, сжимая его ладонью у основания. Едва не подавилась, но вскоре приноровилась. Чувствовать его было не трудно. Его дрожь передавалась мне.

— Что ты задумала? — вдруг прошептал он сдавленно. Пальцы с неожиданно острыми ногтями скользнули по моей спине. Я приподняла голову, вытирая сперму с губ, и Мортенгейн тут же подтащил меня к себе поближе.

— Что? — непонимающе отозвалась я, чувствуя головокружение. — Что? Кто?

— Ты. То бегаешь от меня, то сама приходишь, то ускользаешь, то проявляешь инициативу… Ты с ума меня сведёшь, Аманита.

— Взаимно, — буркнула я. — Оставьте ваши подозрения, профессор, они бездоказательны и безосновательны. А если инициатива вам не нравится…

— Очень нравится, — он накрыл меня собой, а я всхлипнула, обессиленно и, каюсь, счастливо. — Как жаль, что…

— Что?

— Тсс, — зашептал он, двигаясь во мне всё быстрее и быстрее. — Не говори больше ничего. Не сегодня. Погладь меня ещё, девочка… Вот так.

Глава 15

Истай, как водится, смотрел на меня с сочувствием. Осторожно погладил по руке, потом насторожился и задрал рукав. Царапины, полученные в результате лесных приключений, уже не кровоточили, всё затянулось, но небольшие следы ещё оставались.

— Это… он так тебя?! — с ужасом спросил приятель. — Тильда, нельзя больше этого терпеть, надо уходить отсюда! И как можно скорее. Давай мы устроим тебе…

— Нет, — мрачно сказала я. — Нет, это не он, то есть…

Выдавать тайны профессора отчего-то не хотелось даже лучшему другу.

— Всё нормально.

— Всё НЕ нормально! Надо принести тебе ещё заживляющего зелья.

— Не надо, я и так вся в зельях. То, что для голоса, кстати, совершенно отвратительное на вкус.

— Нормальное оно на вкус. Мне говорили, сладкое.

— Горькое оно, врут и не краснеют. А что касается ран… Это не Мортенгейн, но когда я оказываюсь рядом с ним, всё время происходит что-то такое… что-то такое… Ну, мы же не можем встречаться у всех на глазах…

— И не встречаться тоже не можете.

Я только криво усмехнулась.

— Кстати, а что там с эурканией златоцветной? Поиски успехом не увенчались?

Про эурканию в своё время мне тоже поведал всезнающий Ист. Я только глубоко вздохнула.

— Мягко говоря, в ту самую ночь было несколько не до неё.

— Жаль. Возможно, скоро она тебе понадобится.

— Это ещё почему? До экзамена по отварному искусству ещё полгода минимум, — подозрительно осведомилась я, не ожидая от судьбы ничего хорошего. И не ошиблась.

— Не далее как вчера птичка на хвосте принесла, что планируется внеочередная масштабная аттестация всех курсов, уже через пять-семь дней. Якобы было какое-то постановление из министерства, связанное с тотальным снижением качества оказываемых целительских услуг и анонимными жалобами на коррупцию и покупные дипломы… только брехня это всё. Адептам не говорят, поставят перед фактом, сказали по большому секрету только двум старшим курсам, чтоб зубами стучали резче. Вряд ли кого-то отчислят, просто по башке настучат. Аттестацию будет принимать комиссия, четыре человека из Храма Науки, один — перец из министерства. Ну, про «человеков» это я так сказал, для удобства. Как минимум один крайне инициативный дуплиш записался во все комиссии сразу.

— Выхухоль небесная! — только и сказала я. Что ж, надо признать, нюхать ночные рубашки адепток всё же проблематичнее, чем принять экзамен у огромного количества адептов. Чем мне это грозит? Аглана на экзамен за меня никак не придёт.

Мой обман раскроется, Мортенгейн узнает меня по голосу. И даже если я сымитирую приступ немоты… он поймёт, что та Матильда и эта — разные девушки.

Хорошо, что есть ещё несколько дней на то, чтобы принять какое-то решение. Плохо, что вряд ли это решение меня спасёт.

— А что там с подписью? — Ист видимо решил сменить тему на менее неприятную — и не угадал. Я сморщила нос. Нашу маленькую договорённость с Истаем я совершенно упустила из виду. — Забыла, да? Или он отказался? Тильда, ты же понимаешь — достать такую штуку, как нейтрализатор, было очень непросто, и…

— Я всё понимаю! — торопливо принялась я убеждать приятеля. — завтра же решу вопрос. Где ты всё-таки добыл такую редкость?

Ист заколебался, а потом, понизив голос, сказал:

— Моя знакомая — лафийка-беженка. Она держит небольшую лавку с целительскими зельями, это в самом центре Виснеи. Только никому не рассказывай.

— А почему так таинственно? — удивилась я.

— Большинство зелий, которыми она торгует, не имеют соответствующего сертификата или вообще запрещены к продаже в Виснее как малопроверенные. Но, как видишь, они очень действенны. Люди таких не сделают. Лафийцы — настоящие волшебники в зельеделии.

Ну почему я родилась человеком? Сплошная несправедливость.

— Подожди, — я внимательно посмотрела на приятеля. — Если она сбежала из Лафии к нам, то зачем ей подпись на рекомендации на лафийском?

Ист закатил глаза.

— Ну, это вроде и не ей, а то ли её сестре, то ли дочери… Честно сказать, я точно не знаю. Но ты бы не затягивала, подруга. Лафийцы — они такие… Возьмут — и проклятие какое-нибудь наложат. Прыщами покроемся с тобой оба, да ещё и в каких-нибудь неприличных местах.

— Какие — такие? — поинтересовалась я, больше для того, чтобы потянуть время. Ни одной ценной идеи, как убедить Вартайта Мортенгейна поставить подпись на документе, который он не видит, в голове не было.

Истай воспринял мой вопрос буквально.

— Это обособленная община, отдельная раса. Они себя людьми не считают, да и по сути таковыми не являются, хотя внешне отличаются от нас незначительно, можно даже вообще не распознать отличий. Но они есть. Более устойчивые, выносливые, живут долго. У них особая магия, они чувствуют растения, живые организмы… И очень сведущи в целительстве, в изготовлении лекарственных зелий. Магия!

— Что ж они не идут к нам учиться? — мрачно спросила я. Всё-таки обидно быть слабым и уязвимым человеком в мире, где живут одарённые расы. Истай хмыкнул.

— А чему они могут у нас научиться? Они и так всё знают, а что не знают, то чувствуют. Скорее уж, преподавать бы могли… но вряд ли захотят делиться секретами. Да и характер у них… не очень, — приятель задумчиво улыбнулся. — Гордые, самоуверенные, дети богов светлого горизонта. Даже капризные. С ними не договоришься.

— Но ты как-то смог, — заметила я.

— Давние дружеские связи, — Истай развёл руками, а потом неожиданно понизив голос, сказал. — У меня мать — лафийка.

Это было настолько неожиданно, что я чуть не села мимо стула. Не каждый день тебе признаются в своей принадлежности к нечеловеческой расе!

— Ты…

Истай засмеялся, но довольно невесело.

— Отец был человеком, я его никогда не видел. Может, он бросил мать, хотя я склоняюсь к тому, что дело в бабушке с дедушкой. Я тоже человек, как видишь, хотя кое-какие особенности унаследовал, но очень слабые. Не знаю, как так получилось… случайная связь. Наверное, мать оставила меня назло родичам, впрочем, по сути, назло мне. Восемь лет я прожил в лафийской общине, а потом меня отдали в человеческий приют.

— Как это? — растерялась я.

— А вот так. Они не любят людей, не любили и меня, слишком уж не похож на них. У матери наметился другой брачный союз… там немного иначе с этим обстоит, но не важно. Я стал совсем уж лишним, и меня запросто отправили в Виснею.

— Но они тоже твои родственники! Не чужие люди… я хотела сказать — не чужие!

Истай поморщился.

— По человеческим меркам, но не по их… Я не унаследовал лафийскую магию. Неважно, Тильда. Ты понимаешь теперь, почему мне бы не хотелось вашей связи с Мортенгейном? Ни к чему хорошему это не приводит. Людям не стоит связываться с древними магическими расами, пусть себе живут обособленно и замкнуто. Мы всегда будем для них чужими. Я был чужим даже для собственной матери, Тиль. Не питай иллюзий — ты будешь всегда чужой для Мортенгейна и его семьи. И если, не приведи боги, появится ребёнок — при случае вышвырнут из дома, как щенка, который сгрыз хозяйские сапоги. Я просто хотел… Я просто хотел, чтобы ты не забывала об этом.

Глава 16

Пара дней миновала мгновенно. Несмотря на якобы «тайну», новость про внеплановую аттестацию разлетелась по Храму Науки моментально. Храм закипел и забурлил чугунным ведьминым котлом, пробиться в библиотеку стало сложнее, чем на зимнюю распродажу Большого Виснейского рынка. И только адептка третьего курса Матильда Вэйд совершенно не думала о том, чтобы повторять анатомию, теорию хирургии, зельеварение, патологии человеческой расы и прочие мудрёные науки, кои должно знать юному адепту, не хотелось ей заседать в Академическом театре, перебирая кости и вдыхая сладковатый запах удерживающей от тления жидкости, и даже класть под подушку изображение святого Дуравия Левинтрасского, считавшегося покровителем сирых и убогих мозгом, сиречь ничего не знающих адептов, жаждущих золотых звёзд (ну, и знаний, конечно, как же, как же без знаний), не было никакого желания.

Денно и нощно Матильда Вэйд думала, как ей обмануть не в меру пронырливого дуплиша с острым волчьим нюхом и слухом и чувствительными сильными ладонями, одновременно решая сложную проблему по убеждению соседки в собственной адекватности.

В целом шанс выдать себя за неё был. Мои отрезанные волосы нахально продолжали расти, как на дрожжах, достигнув уже середины спины, у Агланы они были примерно на том же уровне. Если я надену её одежду… её нестираную одежду, пропахшую её запахом, и нанесу капельку её любимой ароматической воды поверх нейтрализатора… Не будет же профессор лапать и нюхать меня на виду у председателя комиссии из самого министерства!

Аглана выразительно разводила руками и стучала кулаком по голове, однако с моими доводами в итоге согласилась, хотя и ворчала более чем недовольно, особенно при акцентировании на том, что платье должно быть нестиранное. Но к душеведам с жалобами не отправилась — уже хорошо.

Вот только голос… Моих актёрских способностей для того, чтобы разговаривать, как Аглана, явно не хватало.

Оставалось только одно — перестать принимать чудо-зелье Истая — его очень кстати осталось на самом донышке — что я и сделала. Спустя несколько часов горло неприятно засаднило — я уже успела отвыкнуть от этого ощущения, зато в голове парадоксальным образом прояснилось.

А дальше моя посвежевшая голова осознала, что если даже Мортенгейн проглотит историю про пропавший, то есть весьма ненаигранно сипящий голос дерзкой адептки Вэйд, то её немыслимое поглупение и отсутствие знаний явно заставит его насторожиться. Так что я присоединилась к всеобщей вакханалии, прекрасно понимая, что дотянуть до уровня Агланы не смогу никак. За год — смогу. За несколько дней — без шансов.

Мортенгейн — спасибо ему большое — соизволил отступить в моих мыслях в эти напряжённые дни на задний план. «Притворись подругой, которая притворялась тобой»… Я мысленно хмыкнула. Голос осип сильнее, чем обычно, вероятно, лафийская пакость вызывала привыкание. В данном случае можно было смело сказать: оно и к лучшему.

* * *

Змеящаяся очередь к аудитории, где проводилась аттестация, наводила на довольно безрадостные воспоминания о поступлении. Вообще-то, с учётом количества студентов стоило сделать несколько одновременно принимающих комиссий, но хрен из министерства был в единственном количестве.

И дуплиш — тоже.

В аудиторию адептов запускали по полтора десятка, моя группа пошла испытывать счастье ближе к вечеру во второй день. Вопросы попались на удивление лёгкие, к счастью, излюбленной тематики Мортенгейна — мужской половой системы — не касавшиеся. Смешанные дистрофии, эмфизема легких, зубное гниение, вот и всё. Но стоило мне посмотреть на профессора, сидевшего аккурат посередине почтенной комиссии — две бойких дамы средних лет справа, два учёных старичка — слева, как последние хлипкие знания о деструктивных изменениях альвеол и нарушениях обменных процессов в паренхиме, строме и стенках сосудов органов и тканей засобирались в эмиграционный полёт прочь из головы. При этом я вдруг словно увидела его по-новому, глянула, что называется, свежим взглядом со стороны — и увидела не вредного оборотня, любителя нездоровых интимных игрищ и прогулок голышом по лесу, а безмерно обаятельного — и почти незнакомого мне мужчину, высокого, стройного и привлекательного, неглупого, полного достоинства и осознания собственной вполне заслуженной исключительности. И в этого мужчину с низким мягким голосом, учтивого, ироничного и одновременно строгого, можно было влюбиться запросто безо всякого Болотника.

Если, конечно, не знать о его наглом характере, привычках хватать незнакомых девушек в ночном лесу, неведомых экзотичных неприятелях — или, что хуже, приятелях, пытающихся вырвать ему глаза или попросту придушить…

Я даже головой потрясла — не о любви надо было думать! Моя очередь подходила всё ближе, опрашивали достаточно быстро, но и на дополнительные вопросы не скупились, причём — я напрягла слух — не только по темам общего лекарского дела, выпавшим в качестве экзаменационных вопросов.

«Хрен из министерства» оказался бодрым седым дедком почему-то с почти чёрной бородой и чёрными же бровями, примостившимся с самого края аттестационной пятёрки. Вопросов он задавал немного, но провокационных и по делу, а смотрел цепко. Его сосед, пожилой преподаватель душеведения, наоборот, так и норовил заболтать всех и каждого не по теме, женщина-блондинка средних лет справа от Мортенгейна, уже несколько раз ненавязчиво его осадила, напоминая о времени и необходимости успеть принять всех адептов, невзирая на огромный объём работы. Женщина с седыми волосами, забранными в пучок, сидевшая с правого краю, выглядела уставшей и безучастной, её имени я тоже не знала. Ну, да, в комиссии и должны быть посторонние преподаватели, только Мортенгейну с его капризами и закидонами закон, как водится, не писан…

— Рад буду услышать вас, Матильда, — вдруг негромко произнёс Мортенгейн, стоило мне опуститься на стул перед преподавательской пятёркой и выдавить имя и фамилию. У меня сердце совершило непередаваемый кульбит, стукнувшись о селезёнку… Шэд, да что ж такое! «Рад буду»… Бесстыжая зверюга, как ты можешь так запросто выказывать личную расположенность к кому-то, кроме меня, она, эта якобы Матильда, всего лишь такая же студентка, как и прочие! Ни Марисоль, ни Глинте, уже отмучившихся передо мной, он таких слов не говорил…

И то, что эту самую запомнившуюся ему студентку профессор называл моим — моим! — именем, только добавляло гадкую такую остринку, обжигающую обидой, как язык — жгучим перцем.

— Взаимно, уважаемый профессор Мортенгейн, — просипела я. — Прошу меня извинить, у меня небольшие проблемы с голосом, надеюсь, это не помешает мне… м-м-м… проявить себя сегодня?

— Нерешённые проблемы со здоровьем у целительницы? — неодобрительно приподнял чёрные кустистые брови хрен из министерства.

— Последствия юношеской глупости, необратимые повреждения связок, — сип перешёл в хрип.

Тратить время на обсуждение моих личных проблем они не стали, хотя я с тоской подумала о том, что аттестация закончится раньше лунного цикла, и Аглане ещё придётся врать профессору… А вдруг он решит разобраться с её — моими! — проблемами? Пригласит её куда-нибудь в Виснею, а потом…

— Назовите основные причины снижения плотности легочной ткани, а также разницу между кистами и эмфиземой, адептка Вэйд, — густой бас чернобородого вывел меня из дурмана фантазий о профессоре и Аглане, в которых они уже предавались порочной страсти в роскошной виснейской гостинице, почему-то на зелёных простынях.

Я знала ответ. Действительно знала, но горло то и дело перехватывало спазмами — и дело было не только и не столько в несчастных повреждённых связках.

«Рад буду услышать», небесная выхухоль его разорви!

— Не стоит мучить девочку, — внезапно вмешалась блондинка, — я слышала о проблемах с голосом у адептки Вэйд. Думаю, будет гуманнее в данном случае, если мы затратим чуть больше времени и получим ответы в письменном виде.

Я кивнула. На моё место сел худенький парнишка по имени Мэлси, а я получила право на временную передышку, вот только расслабляться не стоило — время убегало. Невольно я приложила руку к груди, услышала слабый хруст бумаги — Мортенгейн в этот момент вскинул голову, заозирался. Будь он неладен, он и его волчий слух… Нет, никаких шпаргалок, то есть шпаргалки тоже были, но с внутренней стороны юбки.

Там, за корсажем, лежала сложенная вчетверо лафийская бумага, которую должен был подписать профессор.

Глава 17

Четверть часа я скрипела пером по бумаге, сумбурно и хаотично излагая всё, что знала. Вопросы были несложные… Но у меня в голове царил полный беспорядок, и последовательному изложению моих отрывистых знаний он никак не способствовал.

Мортенгейн вместе с остальной, уже изрядно притомившейся комиссией довольно равнодушно принимал ответ у зануды Мэлси, потом место отмучавшегося сокурсника занял высокий и тощий, как гвоздь, хмурый и занудный Дварил, а я то и дело отвлекалась, поглядывая на своего дуплиша. Вот почему-то о радости услышать Дварила он ничего не сказал, противный похотливый волчара!

Ладно, не будем о грустном. Скоро всё это закончится, и до увлечений Мортенгейна мне не будет никакого дела.

Надеюсь.

Я честно писала об изменении органов и тканей, о факторах, запускающих цепочку патологических изменений, думала, не стоит ли подробнее расписать о дистрофии печени — стоит, конечно, но, Шэд, я плохо помню, что там с печенью! — и всё равно украдкой смотрела, как Мортенгейн сдувает чёрную прядь, случайно упавшую на лицо, как он, забывшись, прикусывает перо, которое зачем-то вертел в руке, на повязку, к виду которой уже привыкла и которая совершенно его не портила. На пальцы профессора — тонкие и сильные. Я знала, как он может касаться меня ими…

Захотелось встать, схватить его за руку, выволочь прочь из аудитории. Признаться во всём — пусть выгоняет, с какой ещё целью он хотел узнать моё имя?!

Но зачем мне так делать?

Просто хотелось остаться с ним наедине на пару мгновений. Просто хотелось закончить с этими бесконечными прятками, недосказанностью, присутствием Агланы под моим именем на его лекциях…

А ведь я сама попросила её об этом! Инициатива наказуема, что уж там говорить.

Словно отзываясь на моё смятение, неожиданно заколыхались занавески, а в аудитории стало ощутимо темнее. Уловив движение, я невольно покосилась на окно — и увидела, как медленно, будто сама собой, приоткрывается оконная створка, будто кто-то толкает её снаружи.

Ветер?

Какой странный ветер, такой медлительный — и одновременно сильный…

Да какое мне дело до окон и ветра?! Не без усилия я перевела взгляд с Мортенгейна на старичка из министерства. Дварил явно путался в ответе, в его тихом монотонном и невыразительном бубнёже всё больше и больше становилось всяческих «э-э-э» и «ну-у-у», старичок неодобрительно покачивал своей двухцветной головой, то и дело что-то прихлёбывая из большой металлической фляги, а потом вдруг широко зевнул, прикрыл глаза, пожевал тонкими бледными губами, положил голову на сложенные руки — и засопел.

Мысленно я хихикнула. Время близилось к вечеру, было душно, аттестация продолжалась с самого утра, немудрено утомиться. Вот и седовласая преподавательница прикрыла глаза… Никто не смотрел на меня в этот момент, и я решилась. Медленно-медленно задрала подол платья, извлекая карманный толстенький справочник патологий. Аккуратно, стараясь совершать минимум движений и вовсе не издавать никаких звуков, положила книжечку на колени. Так… что там у нас с печенью в случае жировой дистрофии, будь она неладна?

Ага, ага, аг-га-а-а. Нарушается процесс окисления жирных кислот в гепатоцитах, в результате чего они начинают активно накапливать жир… Так и напишем.

— Матильда?!

Голос Мортенгейна буквально кольнул меня между лопаток. Шэд, будь оно всё неладно! Он же только что сидел в центре аттестационного стола…

Видеть мою шпаргалку профессор не мог. Неужели услышал подозрительный шелест страниц?!

В этот самый момент Двар замолчал, и вдруг в аудитории воцарилась полная, какая-то невероятно подавляющая тишина. Слышно было только, как сладко похрапывает министерский работник.

…и не только он.

Голова седовласой дамы с негромким глухим стуком упала на стол, блондинка пристроила голову на её плечо, болтливый душевед попытался улечься на плече Мортенгейна, не заметив его отсутствия. Я огляделась — Дварил и все остальные тринадцать моих однокурсников крепко спали. У темноволосой Линни изо полуоткрытого рта даже стекала ниточка слюны…

— Что происходит?!

Светильники, развешенные по стенам, медленно гасли, погружая аудиторию в полумрак. Вспомнилась детская колыбельная, которую очень любила мама, одновременно успокаивающая и пугающая, заставляющая маленькую Тильду зажмуриваться и вжиматься в подушку:

Тише, тише, гаснет свет,

Никого на свете нет,

Ты навечно в этом сне

С тишиной наедине…

— Все… спят, — я хотела развести руками, но в этом не было никакого смысла.

— Морфели, Шэд их побери. Они же боятся…

Голос Мортенгейна разнёсся по аудитории, я обернулась к нему в жалкой надежде на то, что уж он-то, несомненно, сейчас сам и объяснит, а что же тут происходит, но профессор вдруг пробормотал «Боятся, боятся…» — и опустился на колени, а потом и вовсе на пол, мягко, медленно, подложив под щёку ладонь.

— Профессор…

Преодолев замешательство, граничащее с подступающей паникой, я сползла со стула и легонько потрепала его по бедру. Потом очень даже с силой потрепала. Потом по плечу. Достала из внутреннего кармана ампулу с зельем для голоса, сделала глоток. Кажется, болтать с профессором Матильде Вэйд сегодня всё равно уже не придётся, а сипеть и хрипеть — радости маловато.

Мортенгейн спал, во всяком случае, дышал, и выражение его лица было вполне безмятежным — преумилительное в других обстоятельствах зрелище, если бы не ещё восемнадцать крепко спящих безо всякой видимой причины человек. Пожалуй, бежать пора, со всех ног — за помощью…

…приоткрытое окно внезапно захлопнулось с оглушительным стуком, словно находящийся в комнате невидимка с яростью хлопнул оконной рамой. До двери было с десяток шагов, а у меня чуть ли не ноги отнялись. Если бы только Мортенгейн находился в сознании!

Почему я-то не сплю?! Я опустилась на пол рядом с профессором — и он моментально обхватил меня рукой, притягивая к себе, но не проснулся, задышал ровнее и глубже. Испытывая острое желание пнуть его туфлей куда-нибудь в самое мягкое и чувствительное, я стала оглядываться и приглядываться. Так, уважаемые злодеи… кем бы вы ни были, вы победили, все спят, и я тоже сплю, что же дальше? Ну же, действуйте, проявите себя! Кто вы?

Несколько минут было тихо, ничего не происходило, насколько могла я судить. Потом мне показалось, что от волнения и напряжения у меня что-то случилось со зрением… я по-прежнему ничего нового не видела, но воздух чуть уплотнился… и двигался. Это выглядело так, будто в разных уголках аудитории одновременно слабо завращались самопроизвольно закрутившиеся и, увы, разумные смерчики. Если всматриваться до рези в глазах, можно было обнаружить, что у них есть узкий и острый хвостик с одной стороны и более широкая голова-воронка — с другой. Впрочем, сравнение со смерчами было не совсем верным, иллюзия вращения создавалась из-за движения воздуха. Скорее, это были парящие прозрачные черви.

Те самые «морфели»? Которые боятся… ах, что же ты так не вовремя отключился, мой дорогой профессор, ведь я же совершенно ничего в этом не понимаю! Кроме одного: надо бежать отсюда сломя голову и сверкая пятками. Вся эта ваша «экзотика», проще говоря, преследующая вас нечисть, к которой у меня сегодня отчего-то обнаружилась странная устойчивость, ничего хорошего ещё ни разу не хотела.

Я попыталась высвободиться из объятий спящего профессора — куда там! Он прижимал меня к себе так крепко, как тонущий хватался бы за единственную доску, явившуюся ему в пучине шторма и хаоса. А между тем материализовавшиеся, точнее, проявившиеся из воздуха «черви» вовсе не стояли — точнее, парили — на одном месте. Довольно шустро один из них подплыл, извиваясь всем своим прозрачным бесцветным телом, к «министерскому хрену» и — меня чуть наизнанку не вывернуло — буквально присосался к его седовласой лысеющей макушке. И тут же стал плотнее, налился не цветом даже — розоватым переливчатым сиянием.

Это что же, вот эта неведомая невидимая дрянь… она его жрёт, что ли?!

Я на мгновение представила, как одна из этих «пиявок» подплывает к нам с профессором, метя мне в лицо прозрачными зубами, снова безуспешно попыталась высвободиться от стальных мортенгейновых объятий, развернулась к нему и зашипела в лицо:

— А ну просыпайтесь! Немедленно!

— М-м-м… — пробормотал Мортенгейн, и хотя на его лице всё ещё была повязка, явно и не собирался открывать глаза.

— Просыпайтесь, кому говорю!

— Тш-ш-ш… — словно укладывая неугомонного ребёнка, продолжал что-то невнятное и умиротворяющее бубнить себе под нос профессор. — Тсс-с-с…

Видимо, сила дуплиша давала возможность сопротивляться мороку, но всё же её было ой как недостаточно.

А между тем один из червей уже подбирался к нам.

— Про-сы-пай-тесь! — я, уже не стараясь делать это незаметно, затрясла профессора, как молодой игривый пёс — тряпичную утку. — Чего боятся морфели, ну?! Чего они боятся?!

— Прекрати…те хулига… нить, — почти внятно произнёс профессор и попытался перевернуться на другой бок. Я навалилась на него всей своей хилой массой, чтобы удержать.

— Чего боятся морфели?!

— У-у-у, неугомонная… — Мортенгейн замахал руками, будто я была огромным назойливым комаром, а он — подвыпившим гулякой, мирно почивавшим в тёплой уютной луже у любимой таверны. — Вы так не заработаете… звезду… с такими… низкими знаниями!

— Это вне программы! — я уже не шипела — рычала. Ещё немного — начну скалиться и кусаться.

Кстати, а почему бы и нет?

Проклиная всё на свете, я потянулась к лицу вновь уплывающего в крепкий сон профессора и прикусила его за подбородок. Не удержавшись, прижалась к губам — и вцепилась зубами в нижнюю.

— Аманита, — шепнул Мортенгейн, всё ещё не приходя в себя, и это дурацкое имечко согрело меня, как меховое покрывало в зябкую виснейскую ночь. — Моя Аманита…

Твоя, твоя. Еще несколько дней, но всё же.

— Чего бояться морфели? — прошептала я в ответ, всерьёз испугавшись, как бы Мортенгейн — даром, что скорее спящий, чем бодрствующий! — ни попытался бы продолжить излюбленное занятие по развращению свой неудачливой адептки. А я бы ни согласилась, наплевав на все опасности и вообще на восемнадцать спящих, но всё-таки свидетелей.

— Морфели — духи ночи. Разумеется, они боятся света, дурочка…

В этот момент застывший перед нами «червь» колыхнулся и двинулся к Мортенгейну, выбрав его как предпочтительную жертву. Я мысленно взвизгнула и попыталась ударить странное существо — если его вообще можно было считать таковым.

Рука прошла сквозь морфеля, не ощутив преграды. Да что за выхухоль небесная…

Профессор забормотал что-то во сне, стараясь прижаться щекой к моей лодыжке. Не желая смотреть, как какая-то омерзительная гадость высасывает из Мортенгейна последние мозги — или что она там с ним делает?! — я подбежала к окну и распахнула занавески.

…так себе спасительная мера. Луна, хоть и решительно встала на путь, ведущий к полнолунию — и, соответственно, дню моего освобождения, светила невыразительно и тускло, да и вообще пренебрегала своими обязанностями где-то за тучей. Свет фонарей, освещавших территорию вокруг корпусов храма науки, до нашего окна и вовсе не доходил.

Конечно, надо было выбежать из аудитории… Смогу ли я оторвать светильники, освещавшие коридор? Вряд ли, они же прикреплены под самым потолком!

Я видела мерцающие, фосфорицирующие тела тварей, поглощавших жизненную энергию находящихся вокруг людей. Если бы не Мортенгейн, давно бы уже неслась прочь отсюда с визгом. Но оставить его… тут, одного?!

А кроме того, как бы ни глупо это звучало, я не хотела подставлять Мортенгейна с его тайнами, в которые я невольно оказалась замешана. Не хотела ни оставлять, ни подставлять.

Где же взять свет?!

Я гневно тряхнула волосами. Вспомнилось вдруг, как Кэрри Луис, толстенький мальчик, живущий по соседству с бабушкиным домом, дразнил меня в детстве, хватая за косу и резко отдёргивая руку с криком «обжёгся!»

Жаль, что огненный цвет волос — одно название, никакого реально света или огня они дать не могут.

…они не могут, а огонь, настоящий огонь — может, конечно же! Вот только где его взять?! Развести костёр посреди аудитории в кратчайший срок никак не выйдет:

Секундочку, но я же целитель в Храме Науки. Здесь мы занимаемся зельеделанием, здесь почти в каждой аудитории, и в этой в том числе, имеются стеллажи со всякой посудиной, а кое-где и с некоторым базовым набором ингредиентов. Правда, не настолько же преподаватели безумны, чтобы оставлять спирт на виду у студентов!

Я пробежалась вдоль стеклянных стеллажей, расставленных вдоль стен — в некоторых из них действительно что-то было, но полумрак не позволял понять, что именно, к тому же стеллажи были заперты. А, была не была! Я обернула кулак юбкой и разбила стеклянную стенку, на удивление — без особого труда, даже не поранившись. Одну, другую, третью…

Впрочем, сие отвратительное действо результата не принесло: я бегло просматривала содержимое многочисленных колбочек и пробирочек под слабеньким лучиком наконец-то милостиво выступившего из-за тучи светила, но спирта не было! Даже серная кислота была, но не спирт.

Выпили весь, что ли, выхухоль небесная… Придётся всё же бежать за подмогой.

Злая донельзя, я подошла к преподавательскому столу и схватила флягу министерского контролёра, сделала глоток, ожидая чай или воду, какой-нибудь тонизирующий морс, на худой конец. И закашлялась так, что слёзы выступили на глазах, горло словно обожгло пламенем. Уважительно покосилась на мирно посапывающего старичка с присосавшимся морфелем на макушке — ну, даёт дедок, принести флягу со спиртом на храмовую аттестацию?!

Ни стыда, ни совести… ни лучины, ни свечки.

Впрочем, совсем уж неучем я не была. Концентрированная серная кислота, порошок перманганата калия — вот вам и самовозгорание спирта. Конечно, без магического воздействия устойчивое и мощное пламя мне не получить… будем надеяться, моих слабых силёнок хватит, чтобы вспыхнуло прилично, но не взорвалось. Я отыскала колбу с толстыми стенками, бахнула туда весь недопитый спирт — Грэт Всемогущий, удача-таки на моей стороне, дедуся мог и не оказаться любителем крепких напитков! Спирт в кислоту или наоборот…? Да какая разница!

Под магическим усилением реакция сработала на совесть — оранжевое пламя бахнуло чуть ли не до потолка, и — вот уж чего я никак не ожидала — бойко вспыхнули занавески.

Да будет свет…

Морфелей смело волной, всех, разом. Несмотря на то, что аудитория наполнилась запахом гари, я вдохнула полной грудью и буквально рухнула на колени перед всё ещё спящим профессором.

— М-м-м… — замычал он и снова обхватил рукой мою лодыжку. — Аманита…

— Я сдала экзамен, профессор, — хмыкнула я, стараясь, чтобы зубы стучали не так уж сильно. — Пора вставать, хватит дрыхнуть.

— Д-давайте зач-чётку! — пробубнил Мортенгейн и даже руку вытянул. — У вас такая прекрасная… зв-звезда. Ваша звезда… моя любимая!

— Распишитесь, — помедлив, сказала я, чувствуя, как сердце уходит куда-то в пятки. Достала лафийскую бумажку Истая, схватила с ближайшего учебного стола перо. Наклонилась, сунула сонно-пьяному профессору перо в руку, изо всех сил приподняла его, чтобы подписывать было удобнее. — Звезда уже стоит, нужна ваша подпись, профессор.

Вот так-то…

А дальше что?

Неожиданно в дверь постучали, настойчиво, тревожно. То ли прошли все временные сроки, то ли мой маленький пожар — кстати, вон уже и карниз занялся огнём — кто-то заметил с улицы.

Не хочется мне ни с кем объясняться, а единственному бодрствующему человеку волей-неволей придётся это делать. Объясняться, а потом и оправдываться… Ну уж нет.

Я вырвала ногу из цепких пальцев Мортенгейна, подскочила к своему столу, швырнула книжечку со шпаргалками в ближайшую мусорную корзину и опустила голову на конспекты. С закрытыми глазами и безумствующей сердечной мышцей слушала, как кто-то буквально ворвался в комнату, раздались чьи-то голоса, крики, зажегся, наконец, свет, нас стали тормошить, предлагать помощь, воздействовать целительской магией, брызгать водой… Изображая точно такую же спящую и одурманенную, как и все остальные, я позволила себя «разбудить», на все вопросы щурилась, мотала головой и надсадно кашляла, поэтому долго мучить меня не стали — отправили к себе в комнату, отсыпаться.

Если бы не Аглана, вернувшаяся одновременно со мной из библиотеки, я бы спала со светом…

Боги тёмного горизонта, после таких встреч немудрено заработать бессонницу!

На следующий день меня вызвали в алтарат, и миловидная пухленькая помощница ректора, хлопая ресницами, сообщила, что мой письменный ответ, оставшийся на столе, был проверен и удовлетворил всех членов комиссии, так что аттестация пройдена мной, буквально на уровне золотой звезды. В честь этого знаменательного события мне, как и другим адептам, продемонстрировавшим глубокие знания, вручается Золотой пригласительный билет на поощрительный Бал Падающих Звёзд.

Слегка подивившись несколько противоречащему названию мероприятия, билет я взяла. Глянула на дату грядущего праздника — и закусила губу. Через два дня.

Через два дня как раз будет полнолуние, знаменующее конец лунного цикла, прошедшего с ночи Болотника, после чего мы с Мортенгейном будем свободны друг от друга.

Вопреки ожиданию, никакой радости это осознание мне не доставило. Более того, я твёрдо знала, что сегодня же вечером найду профессора, где бы он ни оказался. Чтобы узнать, как он себя чувствует.

Чтобы попрощаться.

Чтобы провести эту ночь с ним вместе.

Глава 18

— Доброй ночи, профессор.

Я прислонилась к двери, наблюдая, как Вартайт Мортенгейн медленно встаёт с преподавательского стола, на котором почти сидел, делает шаг ко мне — и останавливается, безуспешно втягивая ноздрями воздух.

Засиделся от сегодня за работой… Меня ждал?

Мне и хотелось в это верить, и одновременно я понимала, насколько это маловероятно.

— Итак, ты продолжаешь издеваться, Аманита.

— Что вы имеете в виду?

Он раздражённо дёрнул плечами.

— Сама всё понимаешь.

— Да не особо.

Мы стояли друг напротив друга, я смотрела на него, а он… просто стоял. Красивый, раздражённый, настоящий щёголь-аристократ. Дуплиш.

Я ему не ровня.

— Ты была там? Или мне всё приснилось?

— Где? — округлила я глаза. Мортенгейн махнул рукой.

— Неважно.

— Не хотите — не говорите. Но мне приятно, что я вам снюсь, — хмыкнула я. — Хоть вы и называете это издевательством.

— Где ты добыла нейтрализатор? Подозреваю, из-за него морфели тебя и не тронули, моя милая лгунишка. Они, в сущности, очень примитивные существа. Ориентируются на запах, других чувств у них нет.

— О чём это вы?

— Где ты взяла нейтрализатор?

— Купила в лавке на углу. Там, где продаются леденцовые индюшки и прочая чепуха.

— Не смешно.

— Нет никакого нейтрализатора, вам показалось. Просто хорошенько помылась.

Мортенгейн рыкнул, но тут же успокоился, хотя спокойствие это было явно наносным.

— Чем ты занимаешься всё то время, что проводишь без меня? Как тебя зовут? Какого цвета твои волосы?

— Живу… учусь. Зачем вам моё имя? Мы же договорились не обсуждать это. Времени остаётся всё меньше, буквально на донышке. Скоро этот морок пройдёт, и мы вернёмся к нормальной обычной жизни. Ведь так?

«И вы тратите время на разговоры»

— Обслуживающий персонал Храма? Откуда ты взялась?

Этак он и до мысли о вольнослушателях дойдёт…

— Вы любопытны, как девчонка, профессор.

— Как ты выглядишь? У тебя есть веснушки на носу? Родинки?

— Ничего особенного во мне нет. Бледная поганка, вы были совершенно правы.

— Врёшь.

— Вру, немного. Но в ночь болотника не выбирают, красивая или не очень, разве не так, профессор? Идите ко мне. Вы же слышали, как щёлкнул замок… Ждём ли мы сегодня очередных гостей? Я взяла с собой кочергу. Вон, в углу стоит.

Он не ответил и стремительно преодолел разделявшее нас расстояние. Ткнулся носом мне в шею, втянул ноздрями воздух.

— Скоро будет ночь падающих звёзд, праздник такой, для успевающих студентов… ну, наверное, ты знаешь, — Мортенгейн вдруг извлёк из кармана прямоугольник плотной глянцевой бумаги, точно такой же, что принесли мне утром, с золотым оттиском, втолкнул в ладонь. — Приходи. Боги тёмного горизонта… Я хочу чувствовать твой настоящий запах. Его отсутствие… сводит меня с ума. Когда я тебя не касаюсь, мне кажется, что ты исчезаешь.

— С чего это вдруг такая щедрость? — вздохнула я, думая о том, что по справедливости одно из двух приглашений стоило отдать Аглане… Но как же не хотелось!

— Вдруг я узнаю тебя среди других.

— Могу топать и пыхтеть, — я сунула приглашение в карман, едва не ляпнув «спасибо, у меня уже есть». — А чего ещё вы хотите, профессор?

— Вернуть зрение и увидеть тебя.

— Это бы вас не спасло. Я просто приказала бы вам не открывать глаза. Не открывайте глаза, профессор…

Его губы скользнули по моей скуле к подбородку. Проложили дорожку к вороту платья. Руки торопливо расстёгивали пуговицы на спине. Ладони смяли мою обнажившуюся грудь, а потом принялись кружить вокруг, язык коснулся соска.

Мортенгейн усадил меня на учебную парту. Недовольно рыкнул, сдвинув единым движением две парты вместе. Влечение пройдёт… оно непременно пройдёт, но память-то останется. Каждый раз, заходя в эту аудиторию, я буду вспоминать всё, что мы делали здесь. Его губы, втягивающие затвердевшие вершинки груди, жадные руки, властные прикосновения и эту сводящую с ума исполнительность. Сегодня Мортенгейн смог обуздать свою жадность и похоть, он был нетороплив, не пропуская ничего. Небрежно кинул на пол свою рубашку, жилет, а моё платье сложил с тщательностью опытной горничной. Я потянулась к нему губами, но профессор меня опередил. Опустился на колени.

Я смотрела на его тёмную макушку сверху вниз. Колючая щека, подбородок — кажется, он не брился с аттестации — кольнули внутреннюю поверхность бедра.

— Вам это нравится, профессор? — прошептала я, выгибаясь дугой. Хотелось завыть по-волчьи на блёклую дольку тающей луны. Его язык прошёлся между влажных складочек, задержался на горошине клитора. Я вцепилась ему в плечи, чувствуя непривычные нежные настойчивые касания, от которых низ живота содрогался мягкими сладкими судорогами. Застонала, когда упругие губы втянули чувствительную плоть.

Это было другое удовольствие, не менее сильное, но более… глубокое.

— Твой вкус? — профессор снова потёрся щекой о моё бедро, выпрямился, и я обхватила его за плечи. — Да, нравится, бесстыжая девчонка. В отличие от запаха, его не скроешь.

— Осталось… не так уж долго… — я захлебнулась словами — Мортенгейн еще шире развёл мои ноги в стороны, лёг на меня, опрокидывая на парту, толкнулся внутрь, и я укусила его за шею.

Он это любил…

А я любила, когда он двигался так быстро и даже немного резко, почти безжалостно, когда урчал мне что-то на ухо, словно огромный кот. Мортенгейн вытянул откуда-то стёганое одеяло («а вы сегодня подготовились, профессор!»), подложил мне под спину. Его желание и моё смешивались в одну бурную горную реку, уносящую прочь от сожалений о случившемся… от сожалений о несбыточном.

* * *

— Не пойду я, пожалуй, на этот ваш бал, — сказала я, глядя в потолок. Потолок слегка покачивался, но причины этого явления явно заключались не в очередных загадочных тварях, двигающих корпус Храма наук, а исключительно в моей усталости.

Умотал, хвостатый…

Мы с профессорах лежали на полу всё в той же аудитории на двух или даже трёх стёганых покрывалах. Луна, с крохотной щербинкой на боку, заглядывала в окно, ночь явно приближалась к середине. Завтра меня можно будет вычислить просто по критическому уровню зевания. Мортенгейн никуда не торопился, экзотические убивцы не появлялись, и несмотря ни на что…

Несмотря ни на что, мне было хорошо.

— Это ещё почему? — Мортенгейн приподнялся на локте. Погладил меня по лбу, по линии роста волос, провёл пальцами по кончикам ресниц, по переносице. Словно запоминал. Словно прощался.

…он тоже понимал, что мы с ним прощаемся?

Отвечать ему мне не хотелось.

— А, тебе же наверняка нечего надеть, — хмыкнул профессор. — Это не проблема. Я могу дать тебе денег, девочка. И если скажешь фамилию и курс — дам ещё и официальный отгул на целый день, чтобы ты съездила в Виснею, прошлась по торговым лавкам… Нет, лучше я сам тебя свожу.

— Не нужно мне ваших денег! — разозлилась я. — Я вам не содержанка!

— Ничего особенного в этом нет, дурочка, — я оттолкнула настырную профессорскую руку и отвернулась. — Я хотел бы сделать тебе приятное, только и всего. Девочки любят наряжаться. Ты заслужила…

Вот это он вообще зря сказал!

— Невесту свою облагодетельствуйте, только не забудьте уточнить у мамочки, как её зовут и как она выглядит, — выпалила я. — Похоже, у вас со всеми женщинами проблемы такого рода. Не нужно мне платье.

— Не преувеличивай. Просто ты ещё очень неопытна в отношениях… Получать подарки от своего мужчины — естественно.

— Вы не мой мужчина!

— Если дело не в платье, то в чём же? — Мортенгейн ловко ушёл от щекотливой и, вероятно, неприятной для нас обоих темы. — У тебя будут женские дни?

— Фу, — сердито сказала я. — Мы, конечно, целители, но имейте совесть, профессор. Ну вы и… Не будут. То есть, будут, обязаны быть, но не послезавтра…

А когда, кстати? Раньше меня не волновали подсчёты, но теперь… Будь проклят этот дуплиш и наша расовая совместимость — тоже!

— Я не умею танцевать, — мрачно призналась я. Мортенгейн тихонько фыркнул куда-то мне в шею.

— Это такая мелочь!

— А что мне там, на Балу, прийти и у стеночки стоять? Максимум, что я могу — падать. Вместе со звёздами.

— А почему ты отлынивала от занятий танцами в детстве? — строго вопросил профессор. Я засмеялась.

— Мы с вами явно из разных миров. В моей семье не было денег на подобные увлечения, да и с кем у нас там было танцевать, с козами?!

Сказала — и замолчала.

— Продолжай-продолжай, — коварно подбодрил меня профессор. Потёрся щекой о моё плечо. — И в какой же это деревеньке мерзкие мелкокопытные отказывались танцевать с моей, — он довольно саркастично выделил это слово, — девушкой?

— И не мечтайте, больше я ничего не скажу!

— Уже сказала. Вычислить тебя теперь будет легче лёгкого — хватай первую девицу, которая оттопчет мне ногу… А ну-ка, вставай!

Он поднялся гибким звериным движением, отыскал на ощупь брюки и натянул их. Протянул мне платье.

— Какая похвальная, хоть и запоздалая стыдливость, — прокомментировала я, тоже пытаясь подняться и не с грацией пьяного в вожжи конюха, а гордо и независимо. Выходило так себе.

— Это необходимость, если мы будем танцевать голыми, мои мысли и позывы непременно пойдут не туда… Так, вставай рядом. Это просто, это тебе не аорту сшивать… Так. Левую руку вытягивай. Не натягивай, просто свободно вытяни! Положи её мне на плечо. Грэт всемогущий, ты знаешь, где у человека плечевая кость?! Правую чуть согни. Расслабься! Расслабься, кому говорят, а то ты выглядишь так, будто тебя окружила стая дуплишей с самыми подлыми намерениями…

— А что, — уныло сказала я, никак не ожидавшая столь спонтанного урока, а ещё того, что придётся прижиматься к обнажённому торсу Мортенгейна — кажется, это мои мысли идут куда-то не туда! — Вы нарисовали восхитительно соблазнительную картину, профессор. Стая дуплишей… в ночь болотника… обнажённых, возбуждённых — и все мои!

Мортенгейн оскалился самым натуральным образом, и по его лицу пробежала тёмная тень трансформации.

— Шучу, — быстро сказала я, нервно переступила с ноги на ногу — и наступила на профессорскую ступню. — Послушайте…

— Это ты слушай. Мы проходим по невидимому квадрату… Сейчас, подожди, я сдвину столы. Теперь следуй за мной! Шэд, ты можешь просто следовать за мной, я же веду тебя туда, куда надо?!

— У меня голова закружилась!

— Потерпишь. Стоп. Остановись! Нет, мы всё ещё держимся за руку, правую, левую можешь опустить, всё равно никто не будет смотреть на твою левую руку, зачем, если можно смотреть на грудь… Молчу, молчу. Шаг ко мне, приставной, шаг от меня. Ещё раз. Да не смотри ты под ноги, на меня смотри, смотри и любуйся… Так, меняемся местами…

— В смысле, теперь я учитель, а вы мой ученик?

— В прямом смысле, балбеска, вставай на моё место! Шаг ко мне, от меня. Ко мне… от меня… Повернись вокруг себя. О, боги, ты мне чуть запястье не вывихнула!

— Танцуйте со стулом, — огрызнулась я. — Сегодня кто-нибудь придёт уже вас убивать? Самое время!

— А что, хочешь присоединиться?

— Конечно. Вы ужасная зараза.

— Это у тебя обе ноги левые. Придётся приводить тебе в партнёры какого-нибудь козла.

— Если вы там будете — можно не утруждаться.

Мы остановились посреди аудитории, моей руки Мортенгейн не выпустил.

— Если честно, эти ваши недоброжелатели изрядно напрягают. Я не спрашиваю, кто хочет вас убить или просто испортить вам жизнь, очевидно, что очень многие, но может быть у кого-то чуть больше веских причин?

— Думаешь, я сам не размышлял над этим?

— Безусловно, размышляли. И что? Слишком много претендентов?

— Не поверишь, ни одного.

— Давайте начнём от печки, — вздохнула я, увидела недоумевающую гримасу Мортенгейна и поправилась, — с начала. У вас была целительская практика?

Мы сели на парту. Да-да, моя рука всё ещё была в его в руке.

— Разумеется, что за тупой вопрос? А как бы я стал преподавателем?!

— Вы могли купить диплом. Или получить его через постель.

Дуплиш вспыхнул.

— Что ты такое…

— Ну, вы мужественный. И симпатичный, самую малость. А в юности, наверное, вообще были хорошеньким смазливым парнишкой. Профессорши, принимавшие у вас экзамены, могли…

— Что ты несёшь, поганка мелкая! У меня была полноценная практика! — процедил Мортенгейн, так дёшево купившись на примитивную провокацию. — Свои «отлично» я получал на законных основаниях. И потом восемь лет отработал в лечебнице святого Венгария!

— А почему уволились? Или вас уволили? Небось у всех пациенток при виде вас случалась аритмия?

— Не твоё дело! — рявкнул Мортенгейн.

— Почему, профессор?

Желание поддразнить его было непередаваемо всепоглощающим.

К сожалению, желание продолжить всё остальное — тоже. Мортенгейн соскочил со стола и резко перевернул меня на живот, нависая сверху.

— Кто ты? Скажи мне.

— Просто обычный человек, — прошептала я, чувствуя, как он задирает мою юбку и завязывает её узлом на пояснице — платье я натянула, а вот на бельё время тратить не стала. Ладонь профессора прошлась по моему крестцу, скользнула между ягодиц, пальцы бесцеремонно принялись растягивать тугое колечко ануса. — Нет, подождите, так мы не договаривались, я против!

— Ты просто наглая болтливая девчонка, где-то доставшая редчайший сильный нейтрализатор… Думаешь, что я буду бесконечно терпеть твои глупые едкие шуточки и вилять перед тобой хвостом, пока ты играешь со мной в прятки?!

— Я думала, вы не будете меня принуждать! — взвыла я. Нет… так я не хотела! — Давайте, как раньше!

— В жизни надо попробовать всё. Тебе понравится.

— Станцевать на вашей могиле мне понравится! Уберите руки и слезьте с меня немедленно, а не то…

— А не то что, Аманита?

* * *

Вот теперь мне действительно стало страшно… очень. Что мешает профессору схватить меня в охапку, притащить в деканат, узнать моё имя, запереть в собственной комнате на пару дней до окончания лунного цикла — а потом с превеликим наслаждением вышвырнуть прочь? На что я надеялась?

Что мешает ему снова взять меня силой?

— Вы не насильник! — пробормотала я, понимая, что вообще-то грешу против истины. Мне вдруг подумалось, что ночь Болотника не наделяет дуплишей звериными чертами, а вытаскивает их на свет из потаённых глубин души. — Пожалуйста… профессор!

На мгновение воцарилась тишина, а потом Мортенгейн молча отступил, отпуская меня. Меня затрясло от повторно пережитого ощущения полной беспомощности. Хотя я знала, что проклятая наведённая чувственность в итоге взяла бы верх и, возможно, в итоге всё оказалось бы не так страшно… захотелось сбежать. И в то же время я застыла на месте, боясь пошевелиться.

— Хорошенького же ты обо мне мнения, маленькая дурочка, — внезапно проговорил Мортенгейн, мягко и тихо. — Нет, я не насильник.

И добавил невпопад:

— Но я всё равно найду тебя, как только зрение ко мне вернётся.

— Чтобы вышвырнуть прочь из Храма Науки?

— Чтобы узнать цвет твоих глаз.

От неожиданности я фыркнула, минутный ступор прошёл.

— Это ещё зачем? Профессор, я не собираюсь быть вашей удобной бесплатной любовницей после того, как этот лунный цикл закончится. И очень надеюсь, что вы не будете строить козни, это… это недостойно солидного взрослого дуплиша.

— Хватит тыкать мне моим возрастом. И кстати, просто ради любопытства — что такого отвратительного в том, чтобы быть моей любовницей? Я щедр. И… — он так ловко ухватил меня за предплечье, что я вздрогнула. Подтянул к себе. — Все мои любовницы были довольны. Обычно все в очередь готовы выстраиваться.

Вот ведь… выхухоль небесная!

— Не люблю стоять в очередях, знаете ли. Я замуж хочу, профессор. Меня прельщает честная жизнь с перспективой спокойной старости: сытое брюхо, чистая совесть, детей и внуков полный дом. А с вами это исключено.

— Ну отчего же, — миролюбиво заявил профессор. — Наши расы совместимы, так что могут быть и внуки.

— А совесть, профессор, жать не будет? Готовы плодить незаконнорожденных детишек и навещать их раз в квартал, тайком от жены-дуплишихи? Вы дуплиш, вам не нужны человеческие дети. Выберите кого-нибудь другого из очереди, раз кандидаток там хоть ложкой ешь. Ладно, отставим бредовые разговоры. Что у вас с семьёй?

— Что?

Кажется, Мортенгейн так глубоко задумался, что не услышал моих последних слов. Я хотела съязвить про снижающийся к старости слух — но не стала.

— Продолжаю думать о том, кто же пытается отравить вам жизнь. Итак, ваше семейное положение?

— Холост, если ты об этом.

— Брошенная разъярённая любовница в анамнезе?

— Собираешь историю болезни? Клинический диагноз? Брошенных любовниц пару десятков за последний год наскребу, но всё же не думаю… Расставались вполне мирно, деньги смягчают душевную боль, как масло — то самое удовольствие, что ты с негодованием отвергла. Впрочем, при определенной подготовке…

— Выхухоль небесная, перестаньте пошлить! Братья или сёстры у вас имеются? Лучше младшие. Племянники?

— Я единственный ребёнок у своих родителей, брат отца и сестра матери проживают не в Виснее, но, насколько я знаю, неплохо обеспечены и не нуждаются. При чём тут это?!

— Самые частые причины для заказного убийства — ревность, месть или наследство, — с умным видом заявила я, стараясь делать вид, что сижу рядом со своим научным руководителем во время обсуждения диплома, а вовсе не рядом с любовником на грани расставания. — С наследством, я так понимаю, не вариант, значит, ищите среди пары десятков обиженных и ревнующих ту, кто могла бы пригласить к вам таких гостей. А знаете что?

— Что? — Мортенгейн неожиданно ловко потянул меня за руку и усадил к себе на колени. Я попыталась сползти, но держал он крепко, и я не стала вырываться, сделав вид, что мне безразлично — стоять или сидеть.

— Гарпия, конечно, опасная тварь, да и пикси, и друдары… Но вы же такой здоровенный мощный волчара! Как-то для вас это слишком мелко, что ли.

— Приятно, что ты меня так высоко оцениваешь, — ухмыльнулся Мортенгейн, а потом посерьёзнел. — Не убить, просто напакостить?

— Именно. Напугать, отвлечь, ранить…

— Вообще-то, насчёт убийства я ничего и не говорил. Это ты, моя поганочка, страдаешь криминальными фантазиями.

Ладони Мортенгейна легли мне на грудь, и я возмутилась:

— Мы с вами вроде как думаем о деле!

— Думаем, думаем. И так мне легче, м-м-м, сосредоточиться. Особенно после твоего жестокого отказа

— Что общего у пикси, гарпии и дрударов? — вслух подумала я и заёрзала: дразняще-ласкающие прикосновения к груди отвлекали от мыслей о деле. Губы Мортенгейна коснулись моего уха.

— Они ужасно мерзкие. А ещё — очень-очень редко встречающиеся. В Виснее они вне закона, их положено отлавливать и уничтожать.

От его хриплого шёпота волоски по всему телу встали дыбом, и я заёрзала ещё сильнее.

— С другой стороны, если вам хотели просто испортить настроение — слишком много усилий для этого приложили.

— Именно, — ещё глуше и тише пробормотал профессор. Одна ладонь с груди соскользнула на моё бедро и принялась мягко, почти невинно поглаживать, то опускаясь до колена, то даже ниже, то середины голени.

Сохранять способность здраво соображать стало ещё труднее.

— Как так вышло, что вы ещё не женаты? Вы ведь уже… ну… почти старый.

Я была уверена, что профессор мне не ответит, но он сказал довольно буднично, продолжая тискать мою ногу:

— На самом деле, скучная история. Жениться и терять статус холостяка, а вкупе к нему свободу, я не хотел, тянул до последнего всеми силами. «Последнее» наступило пару лет назад, моя строгая матушка прижала меня к ногтю, как щенка, и потребовала внуков, свадьбы и тем для бесед с другими достойными…

Я затаила дыхание: ну, ну, ну! Дуплишихами? Дуплишицами?! Но Мортенгейн ловко обошёл лингвистический казус, после небольшой паузы продолжив:

— Дамами. Одним словом, у неё примерно те же критерии удавшейся жизни, что и у тебя, это даже забавно. Потерпев поражение в попытках усовестить непутёвого сына, матушка стала сама искать мне достойную спутницу жизни — и, наконец, нашла. Но…

— Но потенциальную спутницу отпугнула ваша репутация развратника? — подсказала я. — Или всё-таки возраст?

— У меня прекрасная репутация! — возмущенно перебил профессор. — И я нисколько не старый, я в расцвете жизненных сил!

— Тогда невеста не устроила жениха? — предположила я, стараясь не обращать на кончики пальцев дуплиша, от коленей двинувшиеся выше. — Не отдалась вам в первую минуту знакомства на сырой листве, как вы любите? Ой!

Он ущипнул меня за тонкую кожу на внутренней стороне бедра.

— Невесту я вообще ни разу не видел, предоставил все хлопоты матушке, раз уж ей приспичило, пусть выбирает себе невестку по душе…

— Но внуков-то делать с ней будете вы! — буркнула я. Мортенгейн передёрнул плечами, пальцы заскользили по моим сжатым бёдрам — и я стиснула зубы. Сколько можно, неугомонный какой!

— Законные наследники у рода Мортенгейнов в любом случае должны появиться. Я счастливо избегал молоденьких дурочек в ночь болотника… до этой проклятой ночи, ладно, пары дурочек всё же не избежал, но не важно.

— Подождите, отчего же не важно? Наоборот, я жажду подробностей. И про дурочек особо.

— Это лишнее. У нас браки заключаются в несколько ступеней, собственно, консумация в постели — финальная ступень, но не единственная. Мы с устроившей мамочку девицей подали соответствующие заявления в наш магистрат, а вот дальше возникли кое-какие… непредвиденные обстоятельства, по которым заключение брака оказалось, гм, проблематичным. В общем, я передумал жениться на той особе, о чём не преминул уведомить её и её семью.

— И что же, ваша матушка так огорчилась данному обстоятельству, что махнула на вас хвостом?! — поразилась я. — Какая экспрессивная и непоследовательная дама!

— Матушка одобрила мои контраргументы, вот только процесс бракозаключения был уже запущен. В отличие от человеческого общества у дуплишей не приняты разводы. Точнее, неконсумированный брак может быть расторгнут добровольно по согласию обеих сторон.

— А ваша невеста была не согласна с разрывом…

— А она была не согласна, — хмыкнул Мортенгейн и мягко поцеловал меня в шею. — Можно было бы устроить публичный скандал, но мне не захотелось. Поэтому мы… как бы это сказать… застряли на первой ступеньке, и вялотекущие переговоры длятся уже два года. Будь проклят этот Болотник, я не чувствовал ничего подобного даже в юности. Хочу увидеть тебя. Хочу тебя, как мальчишка.

Это внезапное безыскусное признание так меня обезоружило, что я повернулась к профессору, забыв на мгновение, что посмотреть ему в глаза не смогу. Мортенгейн тут же воспользовался моей оплошностью — его рука скользнула мне между ног, а язык толкнулся в рот.

— Без извращений, профессор, — шепнула я. — Экий вы затейник…

— Чтобы адепты… — его голос сорвался, но заметила я это только потому, что ловила каждое его слово, — чтобы адепты усвоили материал, полезно повторять пройденное с разных точек зрения.

— Поклянитесь не искать меня по истечению этого лунного цикла, и я, возможно, даже соглашусь на эту вашу экзекуцию.

— Вот ещё. Найду другую согласную. С десяток других. Одновременно. Ой!

Теперь уже я ущипнула его, за предплечье.

— Я тоже найду. Нормального мужчину найду, который будет меня уважать и любить, замуж меня возьмёт безо всяких условий, а вам надерёт тощий хвостатый зад!

Мортенгейн выдохнул мне в рот, сминая мои ягодицы.

— Всех убью.

— Потерпите. Вам же всего через два дня меня уже не захочется! Полнолуние…

— Не захочется? Ты не первый раз намекаешь, что лунный цикл имеет к нам какое-то отношение. С чего это ты взяла, какой ерунды ты начиталась?!

Я так поразилась, что попыталась отодвинуться, впрочем — безуспешно.

— Как это — «с чего»?! С того, что наше обоюдное влечение действует ровно один лунный цикл, начиная с проведённой вместе ночи Болотника, а потом проходит. Разве не так?

— Кто тебе это сказал, дурында? Бабка нашептала? Нет такого, инстинкты зверя бунтуют всего одну ночь болотника — и только. Наведённое им влечение проходит под утро

— Как это?! — ошеломлённо забормотала я. — Как же это?! Но тогда… но тогда почему… почему вы стали меня искать?! Почему вы со мной? Почему я с вами?!

— А почему я не должен был тебя искать? — Мортенгейн приподнял меня и стал медленно насаживать на свой член, я застонала от ощущения распирающей нутро твёрдой бархатистой мужской плоти. Задрожала, протянула руку — и коснулась низа живота. Как же так… Это всё — не результат магического влечения?! Ист обманул меня? Обманулся сам, ошибся? Зачем Мортенгейну мне врать, ему-то как дуплишу лучше знать… Непохоже, что он врёт.

Не может этого быть.

Я не могу хотеть его сама по себе.

Хотеть… этого. Так сильно.

Мне без него физически плохо!

— Почему я не должен был тебя искать? — профессор мягко задвигался внутри, непривычно бережно, медленно, и я ещё могла адекватно воспринимать его слова, перевернувшие весь мой мир. — Я поступил с тобой мерзко, для дуплиша это позор. Юная невинная девчонка, человек… хоть и язва порядочная. Я же помнил, что ты этого тогда не хотела. И понимал, что ты будешь потом упираться и вредничать. Конечно, я хотел найти тебя, поговорить, может быть, помочь. Поблагодарить за помощь с гарпией, как-то компенсировать… бесценную потерю. Ну, я такой, не умею говорить красивые слова. А ты сама ко мне пришла. Что ж, это была приятная неожиданность. С тобой так хорошо, моя горячая девочка.

Выхухоль небесная, какой… какой ужас! Какой стыд!

— Пришла сама, раскомандовалась, — Мортенгейн прикусил мою шею. — Сама… Решила поиграть со мной. Ты потрясающая, Аманита.

— Потрясающая дура, — завершила я.

— Не без этого, конечно.

— Но вам же было плохо… плохо без меня! — жалко протянула я. — Это же всем было очевидно! Вы же были бледный и вообще как с похмелья!

— Интоксикация организма после столкновения с гарпией и её ядом, — пожал плечами Мортенгейн. — А тебе так хотелось, чтобы я страдал исключительно из-за тебя?!

Я попыталась высвободиться — хотелось мне только сбежать, хлопнув дверью. Куда там… Результатом моего демарша стало то, что Мортенгейн опрокинул меня-таки в свою любимую собачью позу. Волк паршивый! Он думает, что я похотливая развратница, а я…

…а я она и есть.

— Ну, если честно, я действительно страдал, — огорошил меня вдруг Мортенгейн. — Удивительно отзывчивая страстная вкусная девочка. Так хочется тебя обучить всему — самому. Так хочется снова почувствовать твой запах. Кто ты, моя затейница? Хочу назвать тебя по имени…

Он замолчал, ускоряя жадные толчки. Навалился на меня, поглаживая чувствительный до болезненности клитор так, как никогда раньше, словно решив наказать меня. За мгновение до оглушающе яркого оргазма вышел из меня, продолжая мять, гладить бёдра и поясницу.

— Профессор! — не выдержала я.

Изверг, а не профессор!

— Скажи «Вартайт». Это моё имя. Скажи, мы же сейчас не на лекции.

— Не могу!

Я и в самом деле не могла. Назвать его вот так, запросто, по имени, означало перейти на новую ступень. Он так меня сломает. Я действительно стану его любовницей, страдающей влюбленной дурочкой при ненужной, нелюбимой, но правильной жене и других многочисленных любовницах — а это совершенно не то будущее, которое мне нужно. Это путь в никуда.

Я больше не приду к нему.

Сегодня всё закончится, должно закончиться, потому что продолжать не имело ни малейшего смысла.

— Скажи «Вартайт, возьми меня», — продолжал профессор шептать мне на ухо, то поглаживая между ног, то влажными липкими пальцами бессовестно сжимая соски, не давая мне ускользнуть. Распалённое тело требовало продолжения… завершения. Мучительно требовало.

Безо всякой магии, будь она неладна.

— Пустите меня!

— Скажи.

— Пустите!

— «Вартайт, трахни меня». Ну же. Ты уже большая девочка, моя безымянная прекрасная химера. Не смущайся, позволь себе это сказать. Ну же.

— Уберите руки.

— А что дальше? Пойдёшь в свою комнату… ляжешь в кровать… будешь представлять меня и ласкать себя сама? Зачем? Уже поздно сопротивляться. Я никуда тебя не отпущу, ты же это сама понимаешь. Ни сейчас, ни после полнолуния. Струсишь и сбежишь из Храма — всё равно найду.

— Я человек. Вы нет. Мы не сможем… Не хочу!

— Хочешь.

— Вас хочу, — сдалась я, подаваясь бёдрами назад. — Но…

— Сейчас важно только это.

Внезапно его член, нисколько не опавший за несколько минут воздержания, ткнулся выше. Я мигом запаниковала.

— Не хочу!

— Скажи: «Вартайт, я хочу, но боюсь»

— Не надо!

— Надо. Скажи «Вартайт»

— Вартайт, пошёл ты в ж…

Я замолчала, глупо хлопая ресницами, а профессор тихонько рассмеялся.

— Ну, вот, сказала же. Не бойся. Больше я не сделаю тебе больно, обещаю. Расслабься. Хочу быть твоим первым везде.

«Не сделаю тебе больно. Только когда женюсь на другой», — с неожиданной тоской подумала я. И эта боль совершенно не имела отношения к той, которая была вызвана медленным осторожным проникновением между ягодиц. Словно маятник — вперёд, назад. Вперёд. Ещё…

Не было никакой магии, не было! Откуда же эта тяга, откуда мучительное влечение, дурнота, безумное облегчение при этих наших встречах? Почему? Влага между ног, головокружительная чувственная хмарь, его зубы, сжимающие кожу на плече — он везде меня прикусывал, в отличие от первой ночи почти не оставляя следов, но чувствительно.

Внезапно Мортимер зарычал, ускоряясь, тугие яйца шлёпали по моим ягодицам. Непристойно… ужасно непристойный звук, как и само действо. Лёгкий дискомфорт стал болезненным — я тихонько заскулила, но Мортенгейн неожиданно внятно сказал:

— По имени.

— Не так быстро… Вартайт. Вартайт!

— Постараюсь. Сейчас станет легче, девочка моя. Хочу кончить в тебя. Безумно хочу.

Распирающее давление члена стало ещё ощутимее — сперма выстрелила внутрь, пальцы профессора на моём клиторе чуть сжались — и я подавилась воздухом, чувствуя, как лопается напряжение моим же собственным запоздалым болезненным выстраданным оргазмом.

Горячее семя текло по бедру, Мортенгейн продолжал оставаться во мне.

— Вартайт… — шепнула я пересохшими губами. Попыталась сглотнуть — и не вышла. — Вартайт…

Он медленно высвободился, коснулся ягодицы. Погладил, прижался щекой к пояснице.

— Жива? Видишь, всё не так страшно, мышка. Какая же ты сладкая. Тесная…

— Ты судишь со своей позиции.

— Сейчас станет легче.

Его целительская магия окутала меня, как мягкое шерстяное покрывало. Боль отступила.

— Ты точно человек? — вдруг спросил он, а я поперхнулась.

— Уж не гарпия, перьев не наблюдается. И не пикси, по размерам не прохожу. И не…

— Если бы среди твоих предков были бы лафийцы… или…

Я оттолкнула его. Точнее, безуспешно попыталась оттолкнуть — проще было, кажется, скрутить кочергу узлом. Ну почему никто не собирается нападать на нас сейчас, чтобы прервать этот наш разговор?

— То что, профессор? Я не была бы для вас существом второго сорта? Вы женились бы на мне?

— Женился, — с умопомрачительной лёгкостью согласился Мортенгейн. — У меня есть обязательства перед семьёй, — его голос оказался неожиданно серьёзен, хотя при этом он продолжал поглаживать и целовать меня. — Это не пустой звук для меня, девочка. Мне будет очень плохо без тебя, если это тебя утешит. Как… жаль. Грэт Всемогущий!

— Эй! — я потрясла головой. — Во-первых, всё вы врёте, плевать вы на меня хотели. Не хотите же вы сказать, что влюбились в ту, которую ни разу не видели? Это слишком слащаво и романтично, я не поверю. А морок болотника длится одну ночь, сами сказали.

— Не всегда.

— В каком смысле? — снова растерялась я. — Истинные пары дуплишей — это же легенда, сказка и всякое такое?

— Так говорят, — Мортенгейн кивнул. Снова сел на стол, покрутил в руках указку, чудом не свалившуюся с парты. — Но это бы всё объяснило.

Да… это бы всё объяснило. Но какой смысл думать о несбыточном?

— Сказки. А я человек, — пожала я плечами, хоть он и не мог этого видеть. — Вы же не можете со мной…

— В целом верно, не должен. Но, видишь ли, есть нюансы.

— Это какие? — насторожилась я. — Нет у меня в роду лафийцев и прочей нечисти. Совершенно точно нет! И магические способности у меня не выше, чем у других, даже ниже, и…

«Как и у Истая, — мелькнула предательская мысль. — Разве он чем-то выделяется среди прочих? Ты никогда бы не подумала, что он особенный, разве нет? Кто может гарантировать, что и ты…»

— Вы же сказали, вам было плохо из-за интоксикации! Из-за яда!

— Мало ли что я сказал. Соврал. Думаешь, легко признаваться в этом, Аманита? Я покопался тут на досуге в кое-каких источниках… наших, из закрытых библиотек, — слишком небрежно, чтобы я поверила, отозвался Мортенгейн, притянул меня к себе и поцеловал в висок. Эти его ласки, такие приятные, расслабляющие, настораживали теперь. Похоть, в которой я с удовольствием обвиняла профессора, не объясняла его желания просто обнимать меня, целовать, тереться щекой, подставлять голову под мои ладони, словно напоминая о том, как я гладила его волчью ипостась.

Гипотетическая «истинность» — объясняла бы.

Но это же просто не может быть! Не может…

…потому что я не способна родить дуплишу волчонка? Да не хочу я никого вообще рожать, тем более от этого мухомора хвостатого!

— Я был серьёзно ранен, уязвим и слаб. Ты воздействовала на меня целительской магией. Ты открылась мне. При таких экстремальных условиях запечатление дуплиша могло произойти даже с человеком.

— В моей крови нет нужных телец…

— Совместимость по крови не ключевой элемент, — Мортенгейн куснул меня в шею, а потом лизнул. — Болотник, обострение инстинктов зверя. Рана, ослабление физического контроля. Магическое воздействие невинной девушки, близость, кровь, оргазм. Я попался, Аманита, — он невесело хмыкнул. — Кажется, я всё же попался…

— Мы попались, — механически отозвалась я, всё ещё в глубине души уверенная в том, что он дурачит меня.

Издевается!

— Если бы. Нет, девочка моя. Запечатление работает только у мужчин, такова наша природа. Сейчас ты свободна, а я ещё способен рассуждать здраво. Знаешь что я хочу тебе сказать? Беги от меня, Аманита. Виснейский Храм Науки — не единственное место, где можно стать целителем. Впрочем, боюсь, я найду тебя так даже быстрее. Не сложно выяснить, в каком из Храмов Науки посреди учебного года появилась новая адептка. Я буду искать, я найду тебя. Поселю где-нибудь поблизости от собственного дома, запру на замок. Что мне ещё остаётся? Я и так почти весь этот лунный цикл держал себя в лапах. Вряд ли выдержу дольше. Видишь, я даже притворяться перед тобой уже не могу.

— Вы… заблуждаетесь, — только и смогла сказать я, совершенно ошеломлённая. То, что говорил профессор, было слишком невообразимым.

Непонятно только, сошёл ли он с ума или изощрённо издевается, полностью отдавая себе в этом отчёт.

— Увы, но в этом я уверен. Беги. Никуда я тебя потом не отпущу. Не смогу. Возможно, физическое отсутствие предмета запечатления облегчит эту тягу, бывали прецеденты… Физическое отсутствие и активные постельные утехи с другими, — он хмыкнул, а я подавила острое желание выцарапать ему остатки глаз. — С каждым днём меня тянет к тебе всё сильнее. Когда связь сформируется полностью… думаю, это как раз произойдёт в ближайшее полнолуние или около того… ты будешь нужна мне постоянно, я стану ревновать тебя к каждому, и я прекрасно понимаю, как ты всё это воспримешь. Я не отпущу тебя даже на лекции. Но для моей семьи, для моего рода это ничего не изменит. Ты так и останешься всего лишь человеком, неспособным родить семье Мортенгейн правильного наследника. Ты возненавидишь меня за ту жизнь, которую я тебе устрою, моя Аманита, и я возненавижу — себя, за то, что сделаю тебя несчастной. Беги.

Я пошевелилась, а он прижал меня к стене и накрыл мои губы своими. Вне себя от ярости, я сцепила зубы, одновременно впиваясь ногтями в кожу его плеч.

Куда там.

— Даже если вы врёте… а я уверена, что вы лживый самовлюбленный шэдов мерзавец, сейчас вы просто превзошли себя! — зашипела я. — Вы думаете, после этих ваших слов…

— Я не хочу тебе врать.

— Вы заблуждаетесь!

Признаваться, что и меня тянет к нему, не хотелось. Голова гудела, будто слёзы, скопившиеся внутри, вместо того, чтобы течь по щекам, разъедали меня изнутри.

— Так проверь, — неожиданно горько произнёс Мортенгейн.

— Как?

— Попроси меня о чём-нибудь. Я не смогу тебе отказать, увы. Ты же верёвки из меня вьёшь, девочка.

— Провалитесь в Тёмную Юдоль! — рявкнула я. Профессор хмыкнул.

— Обязательно, но чуть позже. Не столь абстрактно.

— Забудьте обо мне. Оставьте меня в покое!

— Не могу. Попроси меня о чем-нибудь, что в моих силах.

— Принесите мне воды, — сказала я, наконец. — В горле… очень пересохло. Хочу пить.

Между прочим, это была чистая правда. При мысли о фонтанчике с водой этажом выше пить захотелось ещё сильнее.

Мортенгейн колебался. Замер на месте, словно мои слова и его внутренняя потребность находились в глубоком непримиримом противоречии.

— Вартайт! Принеси мне воды!

Профессор повернул ко мне голову, медленно отодвинулся, молча, словно нехотя, застегнул штаны, натянул рубашку, влез в сапоги. Я наблюдала за ним, ожидая подвоха, сарказма, насмешки.

А Мортенгейн… ушёл.

Действительно просто ушёл!

Размышлять, вспоминать его обидные, пугающие, противоречивые признания было некогда. Я торопливо рванула к одному из шкафов, открыла его, нащупала неприметную ручку в стене… Уже давно я знала, что здесь прячется дверца в небольшое хранилище, замаскированная шкафом от предприимчивых студентов после того, как группа юных шутников едва не довела до инфаркта молоденькую впечатлительную практикантку, обнаружившую, что состав её группы меняется каждый раз, когда она оборачивалась на несколько минут к доске, записывая ключевые термины. Одним из таких юмористов был Истай.

Казалось, я сбегаю не от любовника, а как минимум из тюрьмы после государственной измены.

Любовника! Мортенгейн — просто случайный любовник, уверенный, что привязался ко мне по велению своей природы, тогда как на самом деле у него нет ко мне ни привязанности, ни симпатии. Любовник, который никогда не станет для меня чем-то большим, потому что я — это я, а он — это он.

Всё было понятно с самого начала, кроме этого бреда про истинность, скорее всего, верить в него не стоит. Тогда откуда такое чувство разочарования?

Сразу всё было ясно.

Ничего между нами не было. И не будет.

Глава 19

— Уа-а-ау-у-у!

Я открыла глаза, поморгала, восстанавливая зрение, и уставилась в потолок. Сколько сейчас времени? Наверное, немало, раз я совсем не чувствую себя невыспавшейся, а ведь должна: половина ночи прошла в активных любовных утехах. Неслабая физическая нагрузка, между прочим… К тому же, если бы не целебное воздействие Мортенгейна, к общей усталости мышц явно добавились бы специфические малоприятные ощущения пониже поясницы. Но он не поскупился, боли не было даже в коленях, на которых мне немало пришлось постоять…

Ох, нет. Гнать от себя прочь непристойные воспоминания. Держать себя в лапах, то есть, в руках. Следовать принятому решению!

Сбежав от профессора, я вернулась в свою комнату. А куда мне было ещё идти? Аглана, разумеется, уже спала, и я позволила себе беззвучно поплакать в подушку. Выплакалась вволю и приняла окончательное решение, что врёт мне Мортенгейн или нет, в Виснейском Храме наук жизни мне не будет. Сегодня днём или утром я отдам Истаю эту его лафийскую бумажку, но вряд ли одна-единственная подпись обеспечит мне запасы нейтрализатора на последующие три с половиной года обучения. Да и Ист в этом году заканчивает учёбу, а без него мне и вовсе нейтрализатор не достать. Если Мортенгейн действительно не собирается оставить меня в покое, выход один — бежать.

Переводиться в другой Храм науки действительно бесполезно. Найти бы укрытие подальше отсюда да устроиться сестрой-помощницей в местный госпиталь. Работа тяжёлая и платят за неё немного, но зато и без куска хлеба не останешься на первое время.

Прости меня, мамочка, не выполню я данного тебе обещания.

Кроме того…

Я чуть ли не до крови сжала зубами внутреннюю поверхность щеки. Если всё-таки наша с Мортенгейном встреча будет иметь последствия, о чём я узнаю в самое ближайшее время… полезно будет иметь связи в больнице, чтобы избавиться от этих самых последствий без лишнего шума.

От этой мысли стало совсем горько и совсем паршиво, но я только головой помотала. Нет, бабушка вряд ли выгнала бы меня, заявись я к ней с таким подарком, но ей и со мной забот хватило, мой отец в жизни дочери не присутствовал, так что бабушка помогала маме вовсю. Не собираюсь я вешать ей на шею ещё одного младенца, не нужного папаше. А растить его совсем одной, без денег, без родни, без документов…

Впрочем, надеюсь, всё ещё обойдётся.

Конечно, ни на какой завтрашний Праздник падающих звёзд идти я не собираюсь. Бежать нужно сегодня.

…Вот так, без документов? Кто возьмёт меня на работу без справки об окончании второго курса? Как скоро Мортенгейн узнает, что одна из адепток забрала документы посреди учебного года? Чуть быстрее, чем он узнает, что одной из адепток нет на лекциях, а ещё она и в комнате не появлялась. Разница невелика, день-два. Узнать адрес бабушкиного дома и вовсе не проблема, туда нельзя. Но туда непременно наведаются, и бабушка с ума сойдёт от беспокойства.

Что же мне делать?

Находиться с профессором рядом и не приближаться к нему я просто не смогу, тем более нейтрализатора осталось не так уж много. Тем более, что зрение своё он вернёт в самое ближайшее время. Открыться и стать бесправной домашней зверюшкой дуплиша, посаженной на цепь, — не желаю категорически. Конечно, наше чувственное притяжение велико, да и любовник Мортенгейн потрясающий, но… Нет, не желаю. Я хочу учиться, хочу работать, навещать бабушку, дружить с Истом. Я хочу быть свободной!

«Струсишь и сбежишь, всё равно найду», так он сказал… сначала, а потом сам уговаривал бежать, словно борясь с самим собой. Надо было взять у него денег и не играть в гордячку. Взять и…

Что — «и»? Снять комнату в гостинице? На имя Матильды Вэйд? Уверена, у Мортенгейна хватит связей, чтобы проверить гостиницы. А вот у меня их нет, я попросту не знаю, где и как можно купить документы на чужое имя.

Думай, Матильда!

Восхищённый выдох Агланы вырвал меня из сна и тяжёлых сумбурных раздумий. Я приподнялась, пытаясь понять, что же её так впечатлило.

В комнате царил полумрак, единственным источником света был тусклый светильник на тумбочке подруги. Что ж, похоже, я даже не проспала. Занавески на окне задёрнуты, но даже так понятно, что солнце только-только начинает золотить небо.

Соседка вертела в руках нечто небольшое, плоское, прямоугольное…

— Тебе вручили пропуск на Бал падающих звёзд? — спросила Аглана, не скрывая доброжелательной лёгкой зависти. — Здорово! Хотела бы и я… Расскажешь, как оно там всё будет? Сколько же лет я не танцевала! А тебе есть в чём пойти? Могу платье одолжить, всё равно без дела пылятся.

Да что ж такое-то, все хотят мне новое платье, будто я в лохмотьях хожу!

— Дарю! — сказала я и мысленно зажмурилась.

«Физическое отсутствие предмета запечатления облегчит эту тягу, бывали прецеденты… Физическое отсутствие и активные постельные утехи с другими…»

Пусть Мортенгейн встретит кого-нибудь ещё, почему бы и не Аглану, почему бы и нет… будь они все прокляты!

— А ты? — искренне растерялась подруга. — А как же ты?! Нет, Тиль, так я не хочу…

— Да не интересны мне все эти глупости! — как можно легкомысленнее заявила я. — Лучше в библиотеку схожу, после аттестации мне стало ясно, что мои знания нуждаются в существенной подпитке… Про редкие расы почитать хочется.

Не знаю, почему я сказала про расы, само вырвалось. Аглана любовно разглядывала пропуск.

— Редкие расы? — эхом откликнулась она. — Хочешь попасть на диплом к Мортенгейну? Спасибо, спасибо тебе! А то, может, передумаешь?

— Нет, Небесная выхухоль! Не передумаю и никакого диплома у Мортенгейна! — вырвалось у меня. Мигом нарисовалась картинка: я, голая, лежу животом на его коленях, а Мортенгейн поглаживает меня по ягодицам и провокационно шепчет: «да зачем тебе этот диплом, моя Аманита, хочешь, я сам его за тебя напишу?!»

— Просто… интересно узнать о них побольше. Их действительно уничтожают?

— Да, — Аглана помрачнела. — Это жестокая, несправедливая и безжалостная политика того, кто именует себя единоличным правителем… Ладно, не важно. Вряд ли в библиотеке будет что-то интересное или правдивое. Уничтожение редких рас должно быть оправдано, а потому их явно охарактеризуют агрессивными, неразумными, злобными…

— А можно ли у нас где-то изучать лафийский?

Сама не знаю, что сегодня дёргало меня за язык. Внезапно мне ужасно захотелось прочитать, что же написано в подписанной профессором бумаге.

— Лафийский? — изумилась Аглана. — Понятия не имею, но думаю, что вряд ли где-то его преподают за пределами общины… А тебе-то зачем?! Лафийцам человеческие целители не требуются.

— Просто так, — примирительно кивнула я. — Глупости какие-то мне в голову сегодня приходят. Желаю завтра как следует повеселиться. Спасибо тебе, ты меня… очень выручала тогда, на лекциях Мортенгейна.

Аглана рассеянно кивнула, пряча заветное приглашение в карман.

— Никаких проблем, он просто прелесть. Тебе спасибо.

* * *

— Держи, — я протянула Истаю лафийскую бумагу.

— Подписал? — приятель воззрился на профессорскую подпись с некоторым недоумением. — И что, даже не задал никаких вопросов?! Да ты верёвки из него вьёшь!

То же самое ночью говорил мне Мортенгейн, и я поморщилась, будто от укола.

— У тебя ещё остался нейтрализатор? Больше не понадобится? — как-то задумчиво спросил приятель. Я пожала плечами, а потом неожиданно для себя спросила:

— Ист, помнишь, когда я только рассказала тебе про нас с профессором, ты говорил, что мне нужно бежать от него?

— Да, — Истай взглянул на меня исподлобья. — Но ты тогда отказалась… А теперь-то что? Лунный цикл подходит к концу, верно? Через несколько дней профессор уже не будет тебя искать.

— Я хочу сбежать, но мне некуда, — выпалила я. — Хочу спрятаться от него, лучше всего на пару лет, в идеале — в лафийской общине, или кто там ещё может на равных говорить с дуплишами и защитить меня…

— Матильда! У тебя мозги отказали на почве регулярного секса с дуплишем? — Истай шагнул ко мне и приложил ладонь ко лбу. — С какой радости лафийцам открывать двери для человечки, да ещё и защищать её?! Через пару дней всё у вас с Мортенгейном закончится! Сейчас-то зачем сбегать?

— Ага, щас, закончится, — необходимости притворяться нормальной с другом не было, и я сняла маску адекватной уравновешенной Матильды Вэйд. Меня затрясло, а слёзы защипали глаза. — Он запечатлился на меня, Ист, как на свою истинную пару. Сказал, что запрёт, что сделает своей вещью, собачонкой на привязи, а сам женится на подходящей самке, которая будет рожать ему продолжателей рода. Нет уж, спасибо, к Шэду такую жизнь.

— Запечатлился? — переспросил Ист. — Не может быть! Ты же не…

— Оказывается, это не критичная преграда для их шэдовой магии. Я человек! — почти выкрикнула я. Зло пнула стол и закусила губу. — Я свободный человек, Ист. И принимать правила чужой игры не намерена.

— Тебе придётся их принять… если то, что ты говоришь — правда.

— Откуда мне знать? — я покачала головой. — Книгам верить нельзя. Самому дуплишу — тоже. И всё-таки лучше держаться от него подальше.

— Согласен, я вообще-то сразу тебе говорил — беги, — Ист задумчиво кивнул. — Только в лафийскую общину тебя, разумеется, не возьмут. Есть где затаиться?

— У бабушки непременно найдёт, — мрачно сказала я. — В алтарате есть её адрес.

— Тогда… — Истай задумался. — Тогда надо подумать. Я подумаю, может, припомню кого, кто мог бы приютить на время, не задавая лишних вопросов… С документами надо бы решить вопрос. Леди Вэйд отправить весточку.

— Леди Гламм, — невесело хмыкнула я. — Вэйд я по отцу. Бабушка — мамина мама. Единственный родной человек, который у меня остался.

— А бабушки-дедушки со стороны отца? Дяди или тёти?

— Отец был неизвестным героем, — мотнула я головой. — Точнее, малоизвестным, раз оставил после себя целую фамилию. Бабушка при упоминании о нём только вздыхала да поминала выхухоль небесную. Как-то упомянула, что его уже много лет как нет в живых, так что и смысла беспокоиться о нём нет. Ну, я и не беспокоюсь.

— Ладно, — Ист явно принял какое-то решение. — Дай адрес, уведомлю леди Гламм, если что. Подумаю, что можно сделать. Сутки у тебя есть?

— Только сутки ещё и есть, наверное. Спасибо. Ты настоящий друг.

— Друг… — Истай вдруг отвернулся. — Говорят, не стоит делать три вещи. Пытаться удержать в руке воду, пытаться погасить огонь ветром и — верить лафийцу.

— Где говорят? — я встала и похлопала приятеля по плечу. — Спасибо, слышишь? Я безумно тебе благодарна за всё.

— Там, у лафийцев, и говорят, — невесело хмыкнул приятель. — Жди адрес, Тильда. И это… не ходи на Праздник этих долбанных звёзд. Мортенгейн непременно там будет.

— Он лично вручил мне билет, — я покачала головой. — Не бойся. Я не приду туда ни при каких обстоятельствах.

Глава 20

Я искренне убеждала Истая, что на Праздник Падающих звёзд ни при каких условиях не приду, и, если не придираться к словам, то я и не пришла.

Точнее, пришла, но не зашла.

Встала вон, на втором этаже Белого корпуса перед серебристо-изумрудными дверями, ведущими в праздничный зал Общих собраний. Учуять меня профессор, если он находится там, внутри, не должен, нейтрализатор запаха я нанесла в двойном объёме. Какой смысл было теперь его беречь?

Услышать меня Мортенгейну тоже будет затруднительно — там, в зале, даже отсюда слышно, звучит, переливается стайкой сладкоголосых пёстрых южных птиц живая музыка. Наверное, кто-то уже танцует, кто-то переговаривается, смеётся… Мне до этого нет никакого дела, главное — что там достаточно шумно, чтобы не услышать моего неровного дыхания и стука моего сердца.

Экипаж, который увезёт меня в новую жизнь прочь от Храма Науки, приедет примерно через час, когда веселье ещё будет в самом разгаре.

Как обычно, Ист сотворил чудо в самые кратчайшие сроки. Нашёл дальнюю родственницу своей однокурсницы, не задававшую лишних вопросов и пообещавшую помочь юной беззащитной девице и с жильём, и с работой. Пообещал навестить мою бабушку и объяснить ей ситуацию, чтобы она не беспокоилась, если меня начнут искать. Мы договорились обойтись общей информацией, слегка приближенной к реальности — в Храме наук завёлся влиятельный и неадекватный преподаватель, контакта с которым временно хотелось бы избежать.

Истай, сокровище моё, ну почему я не влюбилась в него?! Приятель говорил о трёх невозможных вещах, но я-то знала четвёртую: невозможно заставить себя любить того, кого любить было бы разумно и правильно, и разлюбить самый неподходящий вариант. Отдавать душу и тело следует мужчине, который решает твои проблемы, а не создаёт их!

Если будучи женщиной и человеком запечатлиться на дуплиша я не могу… Значит, я в него просто влюбилась, так ведь? Просто взяла и по уши влюбилась в эту мохнатую хвостатую тварюгу, склонную к принуждению, ехидству и сарказму, а ещё любящую догонялки, укусы и почесушки за ушами!

Ну, не дура ли ты, Матильда?

Кажется, я уже задавалась этим вопросом не далее как месяц назад — и снова готова была дать утвердительный ответ.

Из вещей для побега я захватила необходимый минимум: кое-какая одежда и обувь на первое время, деньги, несколько тетрадей с конспектами — я просто не смогла их оставить. С документами вопрос решился поразительно просто: справку об окончании двух лет обучения мне выписали в алтарате по первой просьбе, после того, как я рассказала про возможность разовой подработки в некоем виснейском госпитале — подобное не одобрялось, но допускалось, так как было понятно, что кушать адептам хотелось ежедневно. Удостоверение личности Матильды Вэйд я просто вытащила из папки отвлекшейся на другого просителя сотрудницы. Конечно, его пропажу рано или поздно обнаружат, но не сразу.

Что делать, жизнь добровольной беглянки не может полностью проходить в согласии с законом. Клятый профессор, а если он всё же неправ — или лжёт? И не собирается он меня похищать, запирать и всё прочее, и я паникую зря?

Каким вообще из скупых фактов, обронённых им, я могу верить?

Уже не важно.

Через час, около полуночи, мне стоит тихонечко, не издавая лишнего шума и не привлекая к себе внимание лениво патрулирующих территорию Храма охранников, выбраться за храмовую ограду через отколотую трухлявую доску в заборе, о которой мне любезно поведал всё тот же Ист. Мы уже попрощались, сегодня днём, обнялись, и я расцеловала его в обе щеки и в нос.

Надеюсь, с ним-то я не прощаюсь… Через месяц-другой он приедет посмотреть, как у меня дела. Привезёт новости от бабушки.

В горле пересохло и засвербило, я отхлебнула из прихваченной склянки зелья для восстановления голоса: с возницей, а затем и с тётушкой знакомой Истая следовало разговаривать нормально, а не сипеть или хрипеть.

Через месяц-другой! Может быть, к тому времени у меня в голове всё встанет на свои места? Может быть, у нас с Истом всё сложится — он мой ровесник, он почти человек, я ему явно нравлюсь и он заботливый, он не будет гоняться за мной голым по ночному лесу! А все эти гарпии и пикси — не мои проблемы?!

Да, надо идти к доске в заборе. Надо уезжать.

Вот только шёпот Вартайта Мортенгейна, горячий и жгучий — из моих воспоминаний — так и звучал в голове:

«Не убегай, девочка…»

В тот раз я тоже стояла за разделяющей нас дверью, не в силах ни уйти, ни остаться.

Боги тёмного горизонта, как я хочу его увидеть! Просто увидеть, ничего большего. Если я всё сделаю правильно, если мне очень сильно повезёт, мы больше никогда не встретимся. Но как же трудно считать это везением.

Просто увидеть, ещё разок…

…двери вдруг распахнулись, я отшатнулась. На пороге стояли, держась за руки, моя однокурсница Глинта, ещё более эффектная и яркая, чем обычно, в красном бархатном платье в пол, с ярко накрашенными пухлыми губами, и незнакомый мне по имени, похожий на медведя адепт с четвёртого или пятого курса, широкоплечий, с буйными каштанового оттенка кудрями до плеч. Парень скользнул по мне равнодушным взглядом, а Глинта хихикнула, прижимаясь к своему кавалеру:

— Привет, Матильда! Ты что, с лекции идёшь? Или в анатомикусе задержалась, с дохляками?! Что ты вообще тут делаешь, разве ты в числе приглашённых?! Пришла послушать, как мы веселимся? Бедняга, у тебя такой голодный несчастный вид! Хочешь, я тебе… ик… какой-нибудь еды вынесу? Или ты с собой перекус захватила, из анатомикуса?! — она кивнула на маленький саквояж, стоящий у моих ног.

Судя по голосу, однозначно трезвой Глинта уже не была.

Я помахала приглашением перед её лицом.

— Кормят на таких мероприятиях обычно так себе, заспиртованные потроха из анатомички, разумеется, вкуснее, — пробурчала я. И не удержалась. — Глинта, а профессор Мортенгейн тоже присутствует на празднике?

Девица снова захихикала, как пьяный бабуин, а ответил мне неожиданно её спутник:

— Да, только что его видел. Бдил, вроде как, хотя что он там видит…

— Мы сбежали, чтобы он нас не учуял! — зашлась в хохоте Глинта.

— То есть он был с повязкой на глазах? — повернулась я к юноше.

— Ну… да. Вроде бы… как обычно, — несколько растерянно ответил он.

— Благодарю, — поклонилась я — и прошла мимо сладкой парочки в зал, прихватив саквояжик, на который старшекурсник глянул не без подозрения.

Сама не знаю, зачем я туда пошла.

* * *

Зал Общих Собраний был украшен роскошно. Высокие потолки, тёмно-серебряные шторы до пола, с потолков на разной высоте свисают огромные золотые и серебряные звёзды. Скамьи сдвинули к стенам, огромный рояль, наоборот, выкатили ближе к центру: немолодой мужчина, сидящий ко мне спиной, легко и непринуждённо издавал льющуюся, точно искрящееся вино через край бокала, мелодию, одновременно щемящую сердце и зовущую в пляс. Я сделала несколько шагов в толпу — неоднородную, то и дело распадающуюся на отдельные водоворотики пар или троек. Кто-то меня заметил, кто-то узнал, но большинству присутствующих было совершенно безразлично появление настороженной и отчаянной Матильды в самом обычном учебном платье посреди этих нарядных и радостных беспечных юношей и девушек. Я знала всех и каждого из присутствующих, за исключением музыкантов, но совершенно не различала лиц.

Музыка взвилась с новой силой, к клавишам добавились томительно-пронзительные звуки струнных, толпа отхлынула, освобождая центральное пространство зала — для танцев. Несколько пар закружилось передо мной, а у меня закружилась голова — и одновременно ноги стали невероятно тяжёлыми, словно я сменила кожаные туфли на чугунные.

Совсем близко, шагах в десяти от меня, не больше, стоял профессор Вартайт Мортенгейн с привычной чёрной повязкой на глазах. Стоял, держа за руку Аглану. Потянул её, разворачивая к себе, так, чтобы она положила вторую, левую руку на его предплечье.

Аглана тряхнула серебристой копной волос, и я успела увидеть счастливую улыбку на её лице.

«Идём по невидимому квадрату, — как наяву, услышала я голос профессора. — Позволь вести тебя за собой…»

Глава 21

Мир рушился.

Небо раскалывалось, многочисленные трещины разбегались от одной звезды к другой, предвещая скорое падение небесного свода, земля подо мной дымилась и шаталась. Под мраморным полом Зала Общих собраний вскипала раскалённая бездна, жаль, упасть в неё предстояло, похоже, мне одной…

«Раз-два-три, раз-два-три», — музыка вела меня, заставляя двигаться и даже дышать в навязанном ею ритме.

Мортенгейн склонил подбородок и взял Аглану за узкую изящную ладошку. Его ноздри затрепетали — неуловимо для всех остальных, но я-то видела.

Не могла не видеть, не пожирать его глазами. Он вдыхал её запах, в отличие от моего, не скрытый никакими нейтрализаторами. Он чувствовал её.

Вартайт Мортенгейн мне в отцы годится. Он дуплиш, сильный, красивый и неуязвимый, а это значит, что наше с ним узаконенное будущее невозможно. Он профессор, уважаемый и обеспеченный преподаватель, а я адептка-недоучка, ничегошеньки из себя не представляющая.

У него невеста есть, он несвободен!

Я всё это прекрасно знала.

Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

…Аглану и такое будущее вполне могло устраивать. Она не гналась за общепризнанными ценностями, такими как официальный диплом… официальный брак. И сейчас на её тонких губах мерцала почти торжествующая улыбка, на бледных щеках розовел румянец, и она уже вовсе не казалась тусклой молью, невзрачной тенью. Напротив — она словно расцвела. Засветилась изнутри. Её нарядное светло-голубое платье с серебристой отделкой делало её похожей на цветок пиона.

Вторая ладонь Мортенгейна легла на её талию. Зазвучала музыка, и я пихнула в рот кулак, чтобы не взвыть, попятилась, слепо шагнула куда-то в сторону — нетанцующие адепты расступались передо мной — пока не оказалась у стены. Вцепилась второй рукой в плотную серебряную портьеру. Ткань жалобно затрещала, но я не обратила на это внимание.

Бежать!

Забрать своё!

Он мой!

Мой!

Голос внутри меня заходился воплем, и будь я дуплишем… будь я дуплишем, я давно обернулась бы поджарой чёрной волчицей. Было так легко представить, как мои зубы смыкаются на узком запястье, как жалобно хрустят кости, как…

Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!

Выхухоль небесная, я…

Чья-то сильная рука выдернула искусанный кулак из моего рта, толкнула меня назад, и я не сопротивлялась, почти обрадовавшись возможности потерять из виду прекрасную танцующую пару. Черноволосого статного мужчину с повязкой на глазах и тоненькую, грациозную, почти невесомую девушку с копной белых волос, сияющую и гордую.

— Матильда! Что ты творишь?!

Я не понимала, куда и зачем меня тащат, но с упорством тонущего цеплялась за всё подряд: дверные ручки, косяки, шторы, чей-то пиджак… Зал общих собраний представлял собой изрядно вытянутый прямоугольник, увенчанный небольшим возвышением — сценой, на которую надлежало подниматься выступающим для лучшей видимости и слышимости.

Кажется, на это возвышение меня и втащили, по лицу мазнула пыльная тяжёлая ткань занавеса, протянутого по задней стенке.

Я чихнула и захохотала, но смех тут же сменился беспомощным рыком — мне нужно было вернуться и заставить Мортенгейна отпустить руки Агланы, отойти от неё… Заставить…

В следующую секунду ледяная и почему-то сладкая вода плеснула мне в лицо, я заморгала, облизнулась — и только тогда смогла вдохнуть воздух в ноющие лёгкие. Изображение в глазах стало более чётким, сознание вернулось.

— Ист?!

— Слава богам. Что с тобой, Тильда?! Что ты здесь делаешь?! Выглядишь, как жертва трусской лихорадки! Мы же договорились… Счастье, что никто не заметил, кроме меня, как тебя разбирало, а музыка была достаточно громкой…

Вернувшийся на мгновение разум опять стал ускользать от меня.

— Пусти! Они…

— Не сходи с ума! Пусть Мортенгейн потанцует с той девочкой, что с того?! Это к лучшему, значит, нисколько он на тебе не запечатлился, или же действие болотника постепенно проходит…

— Ни… хрена лысой выхухоли оно не проходит! — рявкнула я, слёзы хлынули из глаз, и я забормотала, невнятно и сбивчиво. — Как он мог, как он мог… Он же сам говорил мне… Он знает, что я могу прийти! Он же всё понимает, и при этом… Он же…

— Так, может, на это и расчёт?

— Что ты имеешь в виду?

Я немного встряхнулась, заставив себя замолчать и не трястись, как в ознобе и огляделась. Мы с Истом стояли в какой-то маленькой тускло освещённой нише, явно находившейся за кулисами и предназначенной для того, чтобы выступающие, надёжно скрытые от приглашённых слушателей, дожидались своей очереди. Неприметная дверь вела на второй этаж, а сквозь занавес издалека слабо доносились музыка и смазанный гул голосов.

Внутри комнатки-ниши имелось два деревянных стула, небольшой столик с пустым бокалом, содержимым которого явно только что воспользовался Ист, чтобы привести меня в чувство. Справа от обитой деревянными панелями двери мирно журчал фонтанчик с питьевой водой.

— Что ты увидишь его с другой, приревнуешь и выдашь себя.

— Я не ревную этого мерзавца! Я ему просто оторву что-нибудь…

— Ладно, ладно, не дёргайся. Не приревнуешь, так отреагируешь на этот его демарш, как-то выдашь себя, понимаешь? Он хочет спровоцировать тебя. Держи себя в руках и уходи отсюда!

— Держу!

Я и в самом деле обхватила себя руками за плечи, пытаясь сдержать злую дрожь. Взгляд упал на фонтанчик, и я, недолго думая, подставила лицо под холодную струйку. Волосы мокли и прилипали ко лбу и шее, но этого мне показалось мало. Я набрала воду в ладони и стала ожесточённо тереть лицо, уши, шею. Корсаж платья тоже намок, но мне было сейчас наплевать на свой внешний вид.

Голоса и музыка внезапно стихли, и я подумала, что начался очередной этап праздника. Значит, закончились и танцы.

Тяжело выдохнула, отжимая волосы. Шагнула к арочному проёму.

— Эй… — обеспокоенно начал наблюдавший за мной Ист. — Тильда, не стоит тебе…

— Не стоит, — кивнула я.

— Да подожди ты! Стой, неугомонная!

Но я уже вышла из ниши, прямо на сцену, зажимая нос, чтобы опять не расчихаться от пыли.

И замерла.

Не было толпы. Адепты, нарядные, шумные, пёстрые, словно растворились в воздухе, мне даже захотелось потереть глаза — праздник никак не мог закончится так рано, так резко и внезапно! Ист сдавленно выругался за моей спиной.

Может, начался пожар, эпидемия, землетрясение, может…

Но две человеческие фигурки, мужская и женская, продолжали одиноко стоять около огромного роскошного рояля, спиной к нам с Истом, я смотрела на них, чувствуя, что мир продолжил своё стремительное разрушение и падение.

Я дошла до края сцены, и в то же мгновение парадные двери распахнулись, пропуская в опустевший зал трёх незнакомых мне человек — высокого светловолосого мужчину и двух женщин. Они двигались очень плавно, тягуче, с какой-то звериной грацией, и морок влечения отступил, пасуя перед невольным страхом, пробудившимся от этого странного вторжения чужаков в почти пустой празднично украшенный Зал.

Я остановилась, Истай ухватил меня за плечо.

Мортенгейн вдруг обернулся, резко, так резко, будто за плечо дёрнули его, а не меня. А потом резко сорвал повязку с лица, и впервые с ночи Болотника мы уставились с ним друг на друга.

Профессор смотрел на меня.

Смотрел — и видел.

Глава 22

Я испугалась, что Мортенгейн сейчас обернётся и кинется на меня, таким тяжёлым, таким физически ощутимым был этот глубокий животный взгляд. И тут же вспомнила, как глупо и нелепо я сейчас выгляжу — с влажными волосами, облепившими перекошенное растерянное лицо, с мокрыми пятнами на самом обычном непарадном платье… Но в его лице не было сейчас ни разочарования, ни скепсиса, ни недоумения. Мортенгейн, не обращая внимания ни на кого, преодолел разделявшее нас расстояние, легко — и в самом деле, как мальчишка — запрыгнул на сцену, на которой я всё ещё стояла, точно корни пустив, притянул к себе, разглядывая. Истай выпустил мои плечи за несколько мгновений до того, но, каюсь, о приятеле я в этот момент вовсе не думала. Забыла, как и не было его.

Мы с профессором смотрели друг на друга, не говоря ни слова. А потом он вдруг улыбнулся, если можно было так назвать странное выражение, исказившее породистое, аристократично красивое лицо, и пробормотал:

— Рыжая…

Не особо соображая, что делаю, я протянула руку и коснулась тонкой кожи его века. Регенерация дуплишей и лечение помогли — не осталось ни шрамов, ни других следов. Ресницы у него длинные и пушистые… зачем мужчине такие длинные ресницы? Мне захотелось закрыть ему глаза — уже не выжженные, бесцветные, а живые, тёмные, беспокойные. И Мортенгейн вдруг действительно их закрыл, прижимаясь носом к моему виску, жадно вдыхая. Пальцы заскользили по спине.

…боги тёмного горизонта!

Умываясь в фонтанчике, я смыла нейтрализатор… Не весь, конечно, только тот, что наносила на область головы и лица, но этого, похоже, оказалось достаточно, чтобы он учуял меня.

Я заблудилась во времени, стоя вот так, рядом с ним, посреди огромного зала, на глазах у своих друзей и ещё каких-то незнакомых людей. Мне стало невыносимо, чудовищно хорошо, как человеку, которому целитель, выйдя из палаты, где лежит смертельно больной родственник в агонии, устало объявляет: «Будет жить!».

Мне хотелось увидеть в его глазах если не восхищение, то хотя бы подтверждение того, что я — такая, как есть — нравлюсь ему. Больше, чем Аглана, больше, чем та я, какую он представлял в своих фантазиях, когда искал меня.

— Матильда, — сказала я тихо, утыкаясь носом в его грудь, чувствуя, как его губы скользят по моему влажному затылку. — Вот такая вот Матильда. Если вам не нравится то, что вы видите — просто не открывайте глаза, профессор. Профессор…

— Маленькая врушка, ты отлично играешь в прятки. Мне нравится. Всё нравится. Очень.

Он взял меня силой, он хотел меня запереть, он постоянно говорил мне гадости, называл дурочкой и поганкой, он обманывал меня, во всяком случае — недоговаривал и утаивал, а я хотела сбежать от него с первой нашей встречи. Но вот теперь мы встретились, он обнимал меня, он откровенно любовался мной, девчонкой с мокрыми неаккуратными волосами, в невзрачном платье — и на несколько мгновений всё прочее стало неважным.

— Вартайт Мортенгейн!

Резкий оклик незнакомым, пронзительно-высоким и при этом мужским голосом — словно ледяной душ. Мортенгейн замер, не выпуская меня из рук, а потом обернулся, медленно и насторожённо. Беспокойным или напуганным он не выглядел, но и удовольствие незнакомцы своим появлением явно ему не доставили. Впрочем, очевидно, что незнакомцами они были только для меня. Чувствуя руки профессора на груди, собственнически прижимавшие к себе долгожданную добычу, я разглядывала их. Высокий и худощавый юноша, нет, скорее мужчина непонятного возраста, с острым тонким носом и неожиданно острыми вытянутыми кончиками ушей. Молодое и бесспорно красивое бледное лицо несколько портил тяжёлый взгляд круглых, чуть навыкате глаз оттенка спелой вишни, неприятный высокомерный прищур, юному человеку никак не принадлежавший. Да и уместно ли было говорить «человеку»? Причёска у незнакомца тоже была странная: светлые, почти белые волосы приподняты и прихвачены лентой на затылке. Откинув на спину прядь, падавшую на лицо, блондин продемонстрировал необычный рисунок на коже: причудливая голубая вязь. Однако ни забавным, ни женственным его облик не казался.

Вот оторопь внушал, это да.

Одна из двух его спутниц, девушка — или леди? — в том же неопределённом возрасте, отталкивающе хорошенькая, тоже была светловолосой и остроносой. Тонкая, как тростинка, она стояла с опущенными к полу глазами, будто пытаясь сделать вид, что всё происходящее её здесь не касается. Вторая леди, напротив, яркая, черноволосая, лет сорока на вид, в шляпке, украшенной живыми цветами, по-хозяйски и не без любопытства оглядывалась вокруг. Её острый взгляд прозектора с какой-то брезгливой жалостью прошёлся по замершей на месте Аглане, потом безо всякого снисхождения упёрся в нас с профессором, и мне захотелось от Мортенгейна отодвинуться, а лучше сразу улечься в стабилизирующую ванну анатомикуса для органов. Но пока что брюнетка молчала, а вот блондин с татуировкой на лице держать язык за зубами не собирался. И его непривычно высокий голос резал мои барабанные перепонки, но при этом смеяться или даже иронизировать над ним по-прежнему не хотелось.

Мортенгейн спрыгнул со сцены, протянул руку и помог мне спуститься. Мы подошли ближе к гостям и неподвижной Аглане, при этом руки моей профессор не отпускал.

— Вартайт Мортенгейн, извольте дать объяснения по поводу сложившейся ситуации!

— С удовольствием, фэрл, — откликнулся Мортенгейн, голос его звучал уверенно и спокойно, и тревога отпустила меня — не целиком, самую малость. — Доброго вечера, мама, какой неожиданный, но приятный визит! Надеюсь, охранники и все прочие, кто мог оказаться на твоём пути, живы или хотя бы доступны реанимационному воздействию.

М-мама?!

Я уставилась на черноволосую… дуплишицу?! — преспокойно усевшуюся на стул, предназначенный для пианиста. А вот теперь тревога не то что вернулась — накинулась, как голодный каннибал на свежее человеческое мясо. Эх, как же хочется что-то нервно потеребить в руках, жаль, что саквояжик так и остался стоять у дверей в зал, да и руки заняты, точнее, рука.

Мама, придуши их всех друдары…

Мама! По виду она Вартайту максимум в старшие сёстры годится. И характер чувствуется, ух, какой непростой паршивый характер…

— Рад нашей встрече, вот только можно было дождаться завершения праздника. Дети хотели танцевать! — укоризненно-примирительным тоном, словно отчитывая склонного с истерикам ребёнка, продолжал Мортенгейн, пытаясь накрутить прядь моих волос на палец — леди Мортенгейн наблюдала за этим действом, никак не выражая своего отношения к происходящему, однако ж пристально. Я вспомнила рассказ профессора про отработку детских провинностей в морге и попыталась отодвинуться — но он не выпустил.

Выхухоль небесная, про запечатление Мортенгейн, похоже, не соврал. Нашел, вцепился и не отпускает, даже при родной матери, прекрасно понимающей, что это рыжее недоразумение — человек, и на роль невесты и будущей законной жены единственного сына она совершенно не годится.

— Отпустите! — прошипела я, стараясь говорить как можно тише. — Нельзя же так!

— Льзя, — шепнул мне на ухо Мортенгейн. — Молчи, стой рядом и ничего не бойся. Так надо. Чем ближе стоишь, тем безопаснее.

Оптимистично, ничего не скажешь… Я поёжилась.

— Ну, здравствуй, родной, — хмыкнула, наконец, моя несостоявшаяся свекровь. Голос у неё оказался низким, звучным и глубоким, а ехидство взгляда могло дать фору сыну. — Такой большой мальчик, а всё ещё не научился приструнивать собственных девиц. Как видишь, попытка сбежать от проблем не удалась. Де Гро, — она милостиво и одновременно пренебрежительно кивнула подбородком в сторону застывшей пары — интересно, кто они, супруги? Брат и сестра? Уж больно были они похожи, — подали официальный протест в магистрат относительно твоего молчания… Ещё и меня привлекли, а у меня на этот вечер были планы. Изволь решить вопрос.

Двери зала открылись и на пороге показался заместитель ректора с ещё двумя сопровождающими. Несколько мгновений они созерцали нашу милую композицию, а потом поклонились и тихо испарились, не забыв тщательно прикрыть дверь за собой.

…Небесная выхухоль их раздери!

Глава 23

— О, боги! — я не видела, но чувствовала, что Мортенгейн с мученическим видом закатил глаза. — Что ж, как вам будет угодно, упрямые фэрлы. Я долго молчал, надеясь на ваше благоразумие, но, видимо, пришло время придать огласке ваш маленький тёмный секрет. Тем более, раз уж вы настаиваете, тем более, приплели магистрат, а эти бюрократы не привыкли игнорировать ни единой бумажки… Может быть, дорогая, ты дашь разъяснения маме с папой сама? По поводу нашей жаркой первой встречи, по поводу всех остальных устроенных тобою развлечений, свалившихся на мою голову? И ладно бы только на мою! В момент нападения морфелей в аудитории кроме меня находилось ещё девятнадцать представителей человеческой расы! Тебе не кажется, что это перебор?!

«Дорогая»?! Я вжалась затылком в грудь профессора, уже понимая, к кому он так обращался, но не желая верить в это.

Как же так… как я могла быть такой слепоглухой дурой?! Ох, прав Вартайт… дурочка и есть.

Это что же получается, она тоже — дуплиш?!

— Я не насылала на тебя морфелей, — стоявшая до этого неподвижно и безмолвно Аглана стряхнула оцепенение и опустилась на ещё одну свободную табуретку. Глянула на меня — недобро, колюче, раздражённо, и всё же не как на более удачливую соперницу — скорее так смотрят на прицепившийся к подолу лохматый надоедливый репей. — И всех остальных — тоже не звала, чтоб ты знал. Они сами пришли. Они были очень злы на тебя, Вартайт. Впрочем, если бы я знала обо всём заранее, то, безусловно, запретила бы им вмешиваться в наши отношения… наверное. Убери ты девку, можем мы хоть раз в жизни поговорить нормально?

Я смотрела на бывшую уже соседку и приятельницу во все глаза.

— Не можем. Мне, знаешь ли, непросто дался этот месяц. Сами, значит, пришли, — покивал Мортенгейн. — Ну, да, разумеется, как же иначе! Ты, между прочим, могла меня и убить. Не стоит взнуздывать ещё не осёдланного мужчину, согласна? Как-то это не вяжется с маниакальным желанием заключить со мной брак. Не пойму, для чего тебе это? В магистрате нет идиотов, дающих разрешение на посмертное брачевание!

— Я не пыталась тебя убить, придурок. Откуда мне было знать, как влияет на меня болотник? Обычно мне в это время всегда давали сонное зелье, — Аглана скривилась. — Если бы я понимала толком, что делаю… не только дуплиши плохо контролируют себя в эту безумную ночь. Впрочем, всё обошлось, верно? Никаких зачатков совести у тебя, Вартайт. Мы помолвлены, а ты стоишь и тискаешься с этой безродной человеческой девкой, которую повалял под каждым кустом, у всех на виду! Думаешь, я не чувствовала на ней твой запах? Дело твоё, впрочем, пока брак не заключён официально, но сейчас ты порочишь честь древа Де Гро, — бесцветные глаза Агланы отчётливо полыхнули красным. Беловолосый незнакомец торопливо и текуче шагнул к ней за спину и примирительно положил ладони на плечи девушки. — Ни стыда, ни…

— Ты говоришь мне о стыде? — искренне удивился Мортенгейн. — Ты?! — он демонстративно прикусил моё ухо, заставляя приподнять к нему голову. — Впрочем, о приличиях действительно стоит вспомнить. Надо бы представить вас друг другу. Знакомься, Аманита, то есть, Матильда… Это моя мама, Галада Мортенгейн, чудеснейшая из женщин в своей возрастной и весовой категории, правда, исключительно если делать всё так, как она говорит. Эти господа — славные представители одного лафийского семейства Де Гро, супруги Де Гро, у них семья называется «древо», это опекуны моей наречённой невесты, Глании Де Гро. С ней вы, я так понимаю, знакомы… К лафийцам принято обращаться «фэрл» или «фэрла». Фэрл Вэрган и фэрла Чэрлин к твоим услугам. Любовь моя, неужели ты исхитрилась подсунуть мне именно эту скандальную злобную особу под своим именем на мои лекции? Я чувствовал, что запах у неё странный, но никак не мог понять, в чём дело…

— Не смейте оскорблять меня или мою дочь своими нелепыми подозрениями и домыслами, Мортенгейн! — в пронзительном голосе беловолосого отчётливо слышалось нечто нездешнее, он немного гнусавил и ещё — тянул гласные. — И не переводите тему! Вы и ваша семья нанесли несмываемый позор древу Де Гро своим возмутительным отказом жениться на моей воспитаннице, но древо Де Гро никогда не опустится до позорной мести!

— Однако древо Де Гро уже опустилось как минимум до позорной слежки! — приподняла идеальные чёрные брови госпожа матушка-волчица, кажется, наблюдавшая за вялотекущим семейным скандалом не без удовольствия, и единственной деталью, это удовольствие ей портившей, была я. — И, насколько я поняла, слежкой дело не ограничилось? Что ещё за морфели, что за попытка убийства, Вартайт? Какое возмутительное скотство! Впрочем, чего ждать, если ты работаешь со всяким сбродом…

Так и хотелось продолжить: «я тебя родила, так что мучить и убивать тебя, сына, могу только я!»

— Что вы хотите от юной влюблённой девушки?! — папаша Агланы, выглядящий едва ли не моложе Мортенгейна, картинно и аристократично взмахнул тонкими изящными руками. — Да, Глания проявила импульсивность, захотела познакомиться с женихом инкогнито, возможно, попытаться исправить допущенное им вопиющее беззаконие с этой отвратительной задержкой заключения брачного союза… Наивно и романтично, но не стоит забывать о вздорной юности…

— Как пафосно, Вэрган, пафосно и слащаво, так ведь и блевануть можно! — презрительно фыркнула матушка, а я втайне порадовалась, что мне никогда не придётся думать о ней, как о свекрови. Фэрл брезгливо скривился. — Позволь напомнить, что вопиющее беззаконие началось с вас. Вы, благородные праведные Де Гро, всего-то навсего забыли упомянуть, что от дуплиша в вашей милой крошке-полукровке не более восьмой части. А её вторая ипостась и вовсе такова, что если об этом станет известно в Магистрате, то милая дочурка быстро лишится романтичного флёра и невинности, я хотела сказать — наивности, на Арене Правознания…

— Это всё нелепые предрассудки! — быстро возразил Вэрган, слегка растерявший своё аристократическое высокомерие. Острые кончики ушей и носа предательски покраснели. — Мы не скрывали, что она двоидца и соблюли все договорённости! Невеста — дочка чистокровной дуплишии и лафийца! Невинная, прекрасная, образованная, идеальная представительница…

«Ах, вот как называется женщина-дуплиш!» — некстати подумала я. Профессор крепче обхватил меня за плечи, словно ожидая, что я вот-вот ломанусь то ли к двери, то ли к бывшей соседке. Однако психовать и выкидывать фортели мне вовсе не хотелось. Совершенно неожиданно стало почти весело.

— Идеальная! — леди Галада поджала тонкие губы. — Дочь лафийца — возможно, но вот крови дуплиша в ней нет, а то, что есть — яд, а не кровь! Что ж… Древо Де Гро пятнает себя ещё и гнусной бессмысленной ложью.

— При всём уважении к милой фэрле Глании, — вмешался в разговор Мортенгейн, — я бы действительно не очень-то бы хотел видеть в своей спальне и своей постели вот это вот… — он бесцеремонно кивнул в сторону Агланы — мне было привычнее хотя бы мысленно называть её так.

— «Это»?! — возмущённо тряхнул шикарными прядями папаша-фэрл. — Выбирайте выражения, господин Мортенгейн!

— Я сказал то, что хотел сказать. «Это», — кивнул Мортенгейн и неожиданно уставился на меня, хотя обращаться он явно продолжал к красноглазому фэрлу. Я поёжилась от этого не в меру пристального взгляда. — Собственно, что касается меня и моего отношения к этому браку, ничего не поменялось и в ближайшие пару столетий не изменится. Я согласился на него два года назад исключительно потому, что не было альтернатив… и чтобы порадовать любимую матушку. А поскольку матушка, очевидно, уже и сама не рада, да и не собираюсь я нарушать закон, породнившись с вашей дивной крошкой… Давайте заканчивать с этим всем. Топайте в магистрат, забирайте все свои заявления и разойдёмся миром. К тому же, с недавних пор у меня есть другая кандидатка в невесты.

— Что-о?! — рыкнул, точно взъерепененный пудель, Де Гро.

— Что-о-о?! — протянула почтенная мать Мортенгейн, а Аглана взглянула на меня даже не с яростным, а по-детски обиженным видом, какой мог появиться у малыша, который собирался откусить кусок пряника с сочной глазурью, а вместо этого угодил зубами в деревяшку.

— Что? — тупо повторила я. Мортенгейн же чуть вытолкнул меня вперёд.

— Прошу любить и жаловать — моя ненаглядная любимая невеста, будущая единственная жена и мать моих детей, моя истинная пара Матильда Вэйд!

Нет-нет-нет, это какой-то кошмарный сон, в самом деле! Я постаралась отцепить пальцы профессора от своего предплечья, но они впились несгибаемыми стальными клещами.

Да он… он же всё подстроил! Он издевается надо мной! Сейчас он швырнёт меня этим сумасшедшим, как тряпичную утку разъярённым псам, избавившись, таким образом, от всех проблем разом — пусть меня жрут!

— По-моему, вот она-то совершенно идеальна, — с преувеличенным энтузиазмом продолжала блохастая скотина, я невольно бросила взгляд на побагровевшую от возмущения и временно онемевшую матушку. — Очаровательная юная дева…

— Безродная человечка, дешёвая постельная грелка и не больше, Вартайт, угомонись! — ожила, наконец, леди Галада, а я некстати вспомнила, что и она — дуплиш, то есть, дуплишия, а значит в любой момент может обернуться и оторвать мне голову.

— Человек! — взвыл красноглазый и — я едва не подавилась воздухом — извлёк из кармана аккуратно сложенный шёлковый платочек. Аккуратно промокнул уголки глаз.

— Долой предрассудки, вы же сами так говорили! — оптимистично и преувеличенно легкомысленно заявил Мортенгейн. — Итак, что там у нас по списку? Образованная, правда, по успеваемости пятая с конца на курсе, но всё ещё можно нагнать. Я буду лично с ней заниматься, так что необходимые знания она получит, и даже больше… — прозвучало это как минимум угрожающе. Я снова попыталась высвободить руку и буркнуть что-то вроде «господин профессор, вы забыли спросить моё мнение!».

— Милая Матильда самоотверженна и заботлива, она самолично занималась моим выздоровлением, после полученных тяжёлых травм… думаю, она будет выступать свидетелем при моём встречном иске против древа Де Гро в Магистрат, — не обращая внимания на кровожадный взгляд матери, профессор заливался соловьём. — Кстати, у моего бриллианта чистой воды, моей чудной мышки-полёвки, моей обожаемой будущей леди Вэйд есть небольшой очаровательный нюанс — она уже не невинная и, скорее всего, даже беременная. А в этих случаях Магистрат всегда идёт навстречу брачующимся в плане сроков, верно, господа?!

Выхухоль небесная!

Фэрл, кажется, явно вознамерился грохнуться в обморок, во всяком случае, он коротко обернулся, удостоверился, что за его спиной рояль, и начал медленно закатывать круглые, чуть навыкате вишнёвые глаза. Госпожа дуплишия глотала воздух, как вытащенная на берег рыба, и, судя по всему, раздумывала, то ли присоединиться к несостоявшемуся свату, то ли кастрировать любимого сына, а заодно прихлопнуть мерзкую пронырливую девку, на этого самого сына покушавшуюся.

— Я не беременна, скотина вы этакая! — я наконец-то разжала челюсти. Между прочим, никто не просил меня ему подыгрывать! Шут, а не профессор Храма науки… а я-то хороша — размякла в крепких мужских объятиях, расчувствовалась, поверила, наконец!

— Откуда ты знаешь, милая? — приподнял брови Мортенгейн. — Всего только месяц прошёл, как ты меня совратила, на таких маленьких сроках могут ошибиться даже опытные акушеры-целители. Надеюсь, очень скоро мы порадуем мамочку внуком. Или внучкой. Или… В твоём роду, дорогая, случайно, не было двойн?!

— Я не беременна! — проскрипела я, разворачиваясь к профессору. — Мы не…

— В первый-то раз не удержались. Ты, как будущий целитель, должна знать — одного раза вполне достаточно.

— Ты-ы-ы! — вопль матушки Галады куда больше походил на волчий вой, чем на человеческий голос, причём несчастной волчице явно чем-то тяжёлым прижали хвост. — Ты-ы-ы собрался повесить себе… и мне на шею такое ярмо?! Такой позор? Человечка, падшая женщина, да ещё брюхатая человечьим отродьем?!

— Не выражайся, мама, здесь дети, пусть ещё и нерождённые! — строго возразил профессор. Пальцы ещё крепче сжали моё плечо. — Я требую уважения к будущей юной леди Мортенгейн!

Фэрл рухнул-таки на рояль, запрокинул голову, шелковистые густые волосы рассыпались по плечам, прикрывая вязь татуировок на скулах — в других обстоятельствах я бы непременно позавидовала его нездешней фарфоровой красоте.

Выхухоль небесная… Мне нравился Мортенгейн, что уж там сочинять — я успела влюбиться в него по уши, но я не была готова к спонтанному браку исключительно в пику матери и невесте, чем-то там не угодившей жениху — да и к материнству тоже не готова! Я хотела учиться и работать, а от одного вида будущей свекрови кровь сворачивалась в жилах… Совершенно ужасная тромбообразующая свекровь мне просто по состоянию здоровья противопоказана!

— «Леди Мортенгейн» — вот эта никчёмная девка?! Какая-то бесполезная бездарная пустышка?! Мать моих внуков — вот эта рыжая оборванка?! — надрывалась матушка. — Да каких там внуков… жалких человеческих…

Не знаю, что могло произойти дальше. Кажется, я уже успела выйти из ступора и запоздало возмутиться. Саркастичная небрежная маска Мортенгейна тоже на миг уступила место совершенно не наносной злости. Мне даже показалось, что сейчас он отвесит матери самую банальную оплеуху.

Но до этого не дошло. Мортенгейн сдержался и снова беспечно заулыбался.

— Мама, не стоит бранить существа, которые будут ухаживать за тобой в дни дряхлой старости! Или ты всё же выбрала бы тех милых птенчиков, что появились у нас с Гланноой?!

— Они до моей дряхлой старости не доживут, — отрезала леди.

— Кто знает, кто знает… Кстати, есть несколько любопытных моментов, которые бы хотелось прояснить. Да, девушка — человек, — почти спокойно произнес Мортенгейн — и я чувствовала, с каким трудом даётся ему это спокойствие. — Она не могла на меня запечатлиться, и, тем не менее, это юное неопытное дитя само настойчиво искало встреч со мной…

— Разврат течёт в человеческой крови, неудивительно!

Я попыталась незаметно пнуть его по голени, но не преуспела. «Постельная тряпка!» — тихо, но отчётливо прошипела Аглана. Я снова увидела, как в её светлых глазах пробегают алые искорки.

Казалось, больше всего её возмущает не сам факт наличия беременной — возможно! — любовницы у жениха, сколько её примитивная раса.

— И это было странно, — неожиданно согласился профессор, а я сжала челюсти, чтобы не разрыдаться от стыда, беспомощности и обиды. Он повернулся ко мне. — Милая, припомни-ка. Незадолго перед ночью болотника… Было ли что-то новое, что-то странное, что ты пила или ела?

— Думаешь, девушку опоили? — неожиданно мирно и по-свойски поинтересовался отец Агланы, раздумав терять сознание, словно от семейной сцены они разом перешли к научному симпозиуму.

— Уверен.

— Не такая я дура, чтобы глотать какую-то неизвестную дрянь, — пробурчала я, безуспешно стараясь отодвинуться от Мортенгейна подальше. — Никто меня ничем не опаивал!

— Все мы так думаем, — мягко настаивал он. — Вспомни, девочка. Тебя могли чем-то угостить… Не обязательно незнакомый посторонний человек. Подруга, приятель… Кто-то из преподавателей или даже родственников…

Его мягкий вкрадчивый голос, несмотря на всю абсурдность ситуации, вводил меня в какое-то трансовое состояние. Я действительно принялась думать и вспоминать.

И… вспомнила.

— Я же пила зелье для восстановления голоса, как раз перед ночью болотника… — прошептала я и медленно повернулась к Истаю, всё это время простоявшему безмолвным столбом, впрочем, на его месте я бы тоже попыталась слиться с интерьером. — Это же ты рассказал мне об эуркании, цветущей в ночь болотника! Из-за тебя я и пошла тогда в лес… Не может быть! Не может быть, чтобы ты… Зачем?! Как ты мог?

Истай молчал, глядя сквозь меня. Не возражал… и от этого совершенно не ожидаемого мною предательства даже в ушах зашумело.

— Предполагаю, знал о планах своей подруги детства — вы же были знакомы с раннего детства, обитая в одном лафийском поселке, верно, дорогая? И преследовал несколько эгоистичную цель — отвлечь меня от неё. Неужели ты сам втюхался в эту редкостную тварь, парень? А ведь на вид с головой ты дружишь, до чего же внешность обманчива… Любовь моя, ты говорила, что тебя ко мне тянет, что тебе без меня плохо, — несмотря ни на что, то, что Мортенгейн так запросто проговаривал публично мои давешние откровения, было не очень-то приятно. — Но ты человеческая женщина и испытывать ко мне столь сильной тяги не могла. Каким бы потрясающим и невообразимым я ни был — не могла. Увы.

На мгновение что-то ненаигранно-горькое промелькнуло в его лице, но я уже поняла, что профессор не привык терять самообладание дольше, чем на пару ударов сердца.

— Но… — растерянно промямлила я. — Как же… Самовнушение?

— Ничуть. Встреча с очевидным продолжением неосторожной наивной студентки, опоенной приворотным зельем, и дуплиша в небольшом прихрамовом лесу была более чем вероятна, — продолжил между тем Мортенгейн. — И она состоялась. Как по сценарию. Если бы за подобные сценарии ставили оценки, мой юный недофэрл, вы получили бы белую звезду. А получите — по шее… и это если я буду таким добрым и промолчу в магистрате о ваших играх с запретными лафийскими зельями, которыми вы щедро делились с человеческой девушкой! За нейтрализатор и приворотное зелье, данные Матильде, по шее дам вам я, за остальное — ваши сородичи.

— Истай?! — я повернулась к другу, на его лице не было ни одной эмоции — и не единой краски. Хотелось схватить его за лацканы пиджака да тряхнуть, как следует, но я не стала. — Зачем?!

— Случайность, — глухо отозвался Ист, с такой интонацией, какой я ещё никогда у него не слышала. — Глупая случайность, вот и всё! Я перепутал склянки… Я не хотел!

— А корова сжевала домашнее задание, верно, адепт? — кивнул Мортенгейн. Коснулся губами моего виска — я постаралась мысленно отстраниться от брезгливых гримас остальных присутствующих. — Зачем? Повторяю, надо полагать, сей молодой человек с примесью лафийской крови имеет личный интерес разрушить наш с фэрлой Гланией брак. Поскольку фэрла, увы, менять планы не собиралась, действовать можно было только через меня. Вот только мальчик не знал, что дело вовсе не в моём желании — или нежелании… Правила магистрата, чтоб этих бюрократов пожрала… кто там должен их пожрать, Матильда?

— Выхухоль небесная, — тупо отозвалась я и сморщилась. — Ист не мог! Он наоборот, постоянно сочувствовал мне и предлагал бежать… Ист добыл мне нейтрализатор, и…

— Ну, рассказывай, наш двуличный друг, — профессор бросил на Истая ледяной взгляд. — Что же ты хотел? Тебе нравится фэрла? Или тебе просто хотелось испортить жизнь своей маленькой человеческой подружке? Или… испортить жизнь мне?

— Это случайность! — выкрикнул Ист. Посмотрел мне в глаза, отчаянно. — Я держу в Виснее лавку с зельями, там действительно работает одна моя знакомая, беглая лафийка, которая хорошо относилась ко мне в детстве. Ещё одна любительница запрещённых рас, у неё в подвали пикси живут, обычно они смирные, прирученные, но иногда чудят. О том, что они в очередной раз побаловались с цветными склянками, я узнал слишком поздно. Приворотного зелья у нас там нет, но что-то дало схожий эффект… нельзя мешать зелья, однако сроки поджимали, я не проверил всё! Прости. Прости меня! Если бы я только знал…

— Всё ты знал, — хмыкнул Мортенгейн. — Ну, пусть приворотное зелье было случайностью, не буду спорить, но на визит в лес в ночь Болотника своей любопытной маленькой приятельницы ты рассчитывал. Я беседовал с охраной — их временная слепота была умаслена кое-каким подношением из бездонных запасов лафийских зелий…

Истай отвернулся.

— Мы просили тебя приглядеть за Гланией, а не разрушать её брак! — зло просвистел беловолосый фэрл. — А ты..!

— Я не хотел, — повторил Ист, уже не глядя на меня. — Я знал, что Глан хочет увидеться с ним… я говорил ей, что в ночь Болотника это плохая идея! Она сама… Я говорил ей, что он ей не подходит. Но она меня не слушала!

— Буду я слушаться выродка безродного! — фыркнула моя бывшая соседка.

— Я думал, мы друзья, — Ист коротко глянул на неё исподлобья.

— Были друзьями, когда я была ещё птенцом неоперившимся и ничего не понимала!

— Ты пошла в лес в ночь Болотника?! — повернулся к ней фэрл. — Не приняла снотворное? Зная, что там бродит одинокий дуплиш?! Глана, как же ты…

— Она тоже была в ту ночь в лесу? — мне вдруг захотелось почувствовать себя полноправной участницей безумного диалога. — Так это она насылала на нас… На вас гарпию, пикси, дрударов? — поверить в это было очень и очень сложно. — И морфелей?

— Пикси, дрударов и морфелей — да, она. А вот что касается гарпии… Тут всё немного сложнее.

— Не насылала я никого! — выкрикнула Аглана. — Они — не слуги и не рабы. Они — мои друзья. Вот они — настоящие друзья, а не этот безродный придурок, который вообразил, будто знает, что для меня лучше! Просто дружбу понимают… по-своему.

— Помолчи! — рявкнул фэрл. — Как ты могла, Глана! Разве этому я тебя учил? Оставь уже Мортенгейна в покое, где твоя гордость?

— Он мой, — безапелляционно отрезала соседка. — Он мой, был есть и будет. К тому же… он обещал. Обещал молчать обо мне. Обещал жениться до исхода этого года!

Профессор скептически приподнял бровь.

— Вартайт Мортенгейн! — голос Агланы, неожиданно звонкий после недавнего злого ворчания, легко разнёсся по залу. — Дуплиши никогда не берут назад данное однажды слово!

— Не берут, — хмыкнул Мортенгейн. — Вот только никакого слова я тебе не давал. Поданные в Магистрат два года официальные документы не считаются…

— Я не об этом.

— А о чём, дорогая? Папа прав, послушай папу, надо иметь хоть каплю гордости и оставить уже меня в покое.

Его голос был сух, отрывист и резок и не оставлял пространства для воображения: нет, не лукавил профессор и не заигрывал, ему действительно до смерти надоела чем-то столь неугодная невеста. Я знала, что говорить с интересующей его, небезразличной ему женщиной он может совсем, совсем иначе: мягче, глубже, так, словно кладёт тебя на бархатную простыню.

— Я думала, — тихо сказала девушка, — думала, что… что-то изменилось. Видят боги, я не хотела спешить, зачем спешить, когда впереди долгая жизнь. Мне плевать на временных любовниц, пусть нагуляется до брака. Мы познакомились бы в следующем году, узнали бы друг друга, если бы… если бы не эта клятая девка и ты! Ты! Да даже если бы все нелюди в мире вымерли, ты не стал бы мне интересен! — она уставилась на Истая, глаза снова густо налились краснотой. Собственно, эта Аглана уже мало походила на мою милую, задорную, всегда доброжелательную и активную умницу-соседку. Но и своих приёмных родителей она нисколько не напоминала, да и с человеком её сейчас спутать было бы трудно. Белая кожа налилась серостью, красные глаза смотрели исподлобья, черты лица заострились.

Аглана перевела взгляд на профессора.

— Ты пообещал на мне жениться и молчать о моём происхождении. Ты мой. Ты пообещал, Вартайт!

— А дом тебе отписать? А туфли ежеутренне в зубах приносить? — почти весело поинтересовался Мортенгейн. — Первенца в жертву дрударам? Первую брачную ночь с морфелями провести, нет? Что ж я так оплошал-то…

В этот момент я словно обрела дар предвидения и потянулась к Исту, чтобы сказать ему… чтобы сказать ему, что что бы он ни испытывал к этой красноглазой девице, он не должен делать то, что он непременно сейчас сделает… не должен! Несмотря на то, что он подставил меня, что он меня фактически предал, я многое могла понять. Не простить — понять. Откуда я знала, что он чувствовал к моей подруге? А может, дело вообще было не в ней. Может, таким образом он мстил за то, что его бросили, вышвырнули из волшебного сказочного мира, который он считал своим и куда мечтал вернуться.

Всего сильнее обижает обиженный…

Но Истай сделал именно то, чего я от него ждала не без содрогания. Вытащил откуда-то из-за пазухи лист с лафийскими закорючками и добытой мною подписью Мортенгейна.

* * *

Мне захотелось провалиться сразу со второго этажа в подвал. Какая же дура я оказалась…

— Дрожишь, мышка Матильда, — вполголоса произнёс Мортенгейн. — И здесь без тебя не обошлось? С кем из них ты в сговоре?

— С ума сошли! — тоже приглушённо возмутилась я. — Ни с кем я не в сговоре! Меня подставили, хотя… да, я сама виновата. Что там написано?

— Что я крепко влип.

Тем временем Аглана сделала шаг к Истаю.

— Ненавижу вас, человеческие выблядки, — неожиданно скрипуче произнесла она. — Вас даже боги не любят, вы же дохните, как мухи, застрявшие в жжёном сахаре. Омерзительные, слабые, недолговечные… Только и годитесь на самые простые поручения. Тут стоит твоя подпись, Вартайт, как видишь. Изволь…

— Почему? — спросила я одними губами, глядя Истаю в глаза. — Я тебе верила. За что ты так со мной?

— Она обещала, что я вернусь домой, — так же тихо и тоскливо ответил Ист. — С ней. Домой… Но…

Он вдруг опустил руку с подписанным Мортенгейном листком за мгновение до того, как пальцы Агланы её коснулись. Вытащил из кармана ампулу, зубами оторвал пробку — и плеснул на бумагу.

Она моментально вспыхнула чистым оранжево-синим пламенем.

Аглана дёрнулась, словно наткнулась на стеклянную стену, миг — и от бумаги не осталось ничего, даже пепла. Это было настолько стремительно, настолько неожиданно, что все присутствующие застыли, глядя в пустоту.

Мортенгейн несколько раз хлопнул в ладоши. В тишине его скупые хлопки показались мне громче гонга.

Вместе со мной профессор повернулся к безмолвной делегации лафийцев.

— Уважаемый фэрл, вы, конечно, знаете о постановлении магистрата под номером шестнадцать по поводу укрывательства потомков опасных рас. Ваша дочь, точнее — воспитанница, воспользовалась ключом от незаконного заповедника, я так понимаю? Заповедника, который вы должны были уничтожить ещё два десятка лет назад. Ладно, это останется на вашей совести. Но взрастить гарпию?!

— Они разумны и духовны! — прошипел Вэрган. — Они такие же, как и мы, как и вы! Посмотри на неё, Мортенгейн — она имеет право на нормальную жизнь, и я дал ей эту жизнь. И не тебе, двуликий, считать, что ты чем-то лучше её! В ночь болотника ты становишься таким же безмозглым одержимым животным, нет, хуже!

— Я говорю не про своё личное мнение, я говорю про закон, — высокомерно бросил Мортенгейн, а я вдруг всё поняла — и, не сдержавшись, в ужасе потянула его за рукав.

— Так гарпия — это… Это…

Неожиданно притихшая, застывшая каменной горгульей Аглана вытянула вперёд руки и тоненько взвыла, но от этого воя у меня моментально кровь загустела. Всё ещё хорошенькое, хоть и изрядно посеревшее личико исказилось омерзительной злой гримасой, тонкие пальчики скрючились, точно девушку пробил кататонический ступор. А потом из кожи, прорывая как её, так и одежду, тонкую голубую ткань, точно в ускоренном времени трава на густо засеянном газоне, полезли белые, острые даже на вид перья. Девушка — да нет же, гарпия! — пронзительно закричала, словно от нестерпимой боли… и на её месте я бы тоже вопила, потому что ноги подтянулись к телу, втягиваясь, будто проваливаясь внутрь искорёженного тела, туфли свалились, пальцы на ногах, да и на руках тоже обзавелись уродливыми чёрными когтями. Почти не изменилось только лицо — впрочем, нос стал ещё более острым, кончик загнулся, кожу стянуло, от чего она стала похожей на старую потрёпанную кожаную маску… Всё это заняло несколько мгновений — но мне казалось, что прошло гораздо больше времени, накативший ужас словно сделал воздух гуще. Аглана яростно посмотрела на меня жуткими красными глазами и по-птичьи заклекотала. Я моментально вспомнила разорванную мышцу и ожог роговицы Мортенгейна и попятилась. Вокруг наблюдался острый дефицит тяжелых палок… Совершенно инстинктивно и ненамеренно я скрестила руки на животе — не знаю, откуда взялся этот нелепый картинный жест, ведь я по-прежнему была свято уверена, что не беременна. Но видимо моё неосознанное движение и доконало юную гарпию.

— Сдо-о-о-охни, он мо-о-о-й! — взвыла она и кинулась на меня, вытянув вперёд когтистые лапы. Слишком быстро — я не успела бы ни отпрыгнуть, ни выставить перед собой, к примеру, стул. Только зажмуриться … Профессор рыкнул — но в человеческом виде сделать он так же ничего не мог, а его преображение требовало места и — времени.

Возможно, обезумевшая гарпия намеревалась не просто впиться в меня когтями — разорвать на части живот, судя по направлению её вытянутых лап. И она непременно достигла бы успеха, если бы не выросшее на её пути неожиданное препятствие.

Фэрл Вэрген кинулся наперерез Аглане. Кажется, он кричал что-то вроде «доченька, успокойся!», но утверждать безапелляционно я бы не стала… В любом случае именно он попался гарпии под когти первым — и она отшвырнула его в сторону, не глядя, как шёлковую куклу. Именно безвольной куклой фэрл отлетел к стене, ударился об стену и затих на полу. Из разбитого лба полилась кровь — я не видела её, но почувствовала запах и меня замутило.

Целительская магия бунтовала.

Само по себе подобное препятствие не остановило бы гарпию и на миг… но всё же что-то человеческое, точнее, что-то осознанное всё же осталось в ней, и она бросила на тело названного отца короткий взгляд.

Этой заминки хватило Мортенгейну, чтобы всё-таки обернуться, а мне — вцепиться в подвернувшийся стул. Профессор оказался передо мной, заслоняя меня от обезумевшей твари.

Гаприя открыла рот — её язык оказался раза в три длиннее человеческого, узкий, раздвоенный и неестественно серый. Заклекотала — и опять ринулась на меня.

На нас.

Я не стала ждать продолжения событий и метнула в неё стул. К сожалению, именно этот момент Мортенгейн избрал для того, чтобы попытаться сбить в полёте бывшую невесту.

Мой стул с нечеловеческой меткостью угодил профессору в голову, и то завалился в сторону. А потом я услышала клёкот и злобный визг гарпии, лицо, точнее, верхнюю часть лица обволокло что-то густое и вязкое. Я почувствовала нестерпимую жгучую боль и увидела — темноту. Именно так, я не закрывала глаза, но мир вокруг померк, стало душно, словно сузилась гортань. Из последних сил, плохо соображая, что делаю, с силой выдернула из навалившейся, топчущей меня когтистыми лапами гарпии перо, острое, словно наточенное лезвие, и махнула вслепую рукой. Твёрдый очин вошёл во что-то мягкое, пальцы ощутили влагу.

А потом я, наверное, умерла.

«Болевой шок и интоксикация из-за яда. Слепота», — возразило угасающее сознание целителя. Сопротивляться накатывающему мраку не было сил.

Глава 24

В реальность я возвращалась постепенно, шаг за шагом. Сначала вернулось осознание себя — я, Матильда Вэйд, будущий целитель, адептка третьего курса Виснейского Храма Науки. Человек, увы, обычный человек. Потом постепенно стало ощущаться тело: одна нога, другая. Руки. Спина — позвонок за позвонком. Голова — тяжёлый, просто-таки чугунный затылок упирался в некую ровную твёрдую поверхность. Как же болит голова… а вот лицо выше губ не чувствуется вообще. Веки не поднимаются, даже нос не получается сморщить.

Я лежу на спине, под коленями что-то округлое, подушка или валик из одеяла.

И ничего, абсолютно ничего не вижу… Я облизнула пересохшие губы. Поднесла руку — слабую и тоже неестественно тяжёлую — к лицу. Верхнюю половину лица закрывала повязка из плотной ткани, дышать предполагалось ртом. Боли не было, но это ничуть меня не успокоило.

Последней вернулась память о недавних событиях. Праздник падающих звёзд… Мортенгейн, танцующий со счастливой Агланой… Фэрлы и дуплишия… Истай…

Гарпия.

Боги тёмного горизонта!

От осознания случившегося и его последствий, от жгучей досады я чуть не завыла в голос. Матильда-Матильда! Хотела ты посмотреть на своего профессора «в последний раз»? Ну, вот и посмотрела, именно что в последний, не в бровь, а в глаз, как говорится, довольна? Ты, жалкая безродная человечка, не обладаешь регенерацией дуплишей. И если Мортенгейну потребовался целый лунный цикл на то, чтобы восстановить зрение, тебе не хватит всей жизни. Ты знаешь, что такие глубокие химические ожоги роговицы у людей не лечатся.

Я представила, как выгляжу со стороны: жуткие белёсые глаза без ресниц и бровей, сморщенная бело-розовая мёртвая кожа вокруг, уродливые рубцы… В голове снова зазвучал механический голос кого-то из преподавателей: «в области гипертрофических и келоидных рубцов часто наблюдаются нарушения пигментации — локальное потемнение или побледнение вплоть до обесцвечивания…»

Что ж.

Плакать теперь точно смысла нет, успею ещё нареветься… жизнь длинная. Стоило подумать о перспективах.

Учиться и работать целителем, как мечталось мне и маме, я, конечно, не смогу. Мортенгейн… все его слова про женитьбу, обращения «любовь моя» и прочее, разумеется, были клоунским фарсом, желанием позлить Аглану, её приёмных родителей и родную матушку. Достаточно было вспомнить ехидную интонацию, то, что и как он говорил…

Однако про запечатление и потребность во мне, точнее — в моём теле — он не врал. Вряд ли последствия очередного столкновения с гарпией снимут его во мне физиологическую потребность… да и матушку можно будет подбешивать на регулярной основе, что для профессора явно ценно. Значит, возвращаемся к первоначальному сценарию: участь запертой во флигеле у родового поместью безотказной и бесправной любовницы дуплиша. Которая — что даже удобно — никуда не денется, не увидит, если что, других любовниц и законной жены…

Стоило признать: хоть я и влюбилась в профессора по самые свои человеческие уши, но ему не верила и не доверяла. Ни на кончик когтя…

Боги тёмного горизонта!

Всё-таки прореветься нужно здесь и сейчас. Я всхлипнула, но слёз почему-то не было. Повреждены слёзно-носовые канальцы?

Дверь скрипнула, обрывая на корню мои размышления о канальцах и дуплишах, и я напряглась. Кто это, Мортенгейн? Стоило ли сразу демонстрировать, что я пришла в сознание — или потянуть время? Послушать, как он страдает и кается, признаётся в любви и уверяет, что я нужна ему — даже вот такая?

— Ты уже не спишь, я слышу твоё дыхание, девочка. Можем поговорить, пока Вартайта нет рядом. Он просидел рядом с тобой безвылазно трое суток, но целители за небольшую мзду убедили его, что раньше завтрашнего дня в сознание ты не придёшь, так что самое время отправиться в магистрат за разными необходимыми формальностями… У нас мало времени, а этот разговор — и в твоих интересах.

Узнать в этом чуть тягучем, чуть гнусавом голосе фэрла Вэргана было совсем не трудно.

Притворяться перед ним не имело смысла, собственно, лично к нему я никаких претензий не имела, так что я пошевелилась.

— Не сплю. Что вы хотите?

Может быть, он собирался добить меня — как-никак, я лишний свидетель, к тому же жертва? Или…

— Времени у нас действительно немного, Мортенгейн может вернуться в любую минуту, так что буду краток…

— Хотите предложить мне денег, чтобы я не свидетельствовала против вашей дочери?

— Больше, чем деньги. Глания мне не дочь, она моя воспитанница, — голос лафийца чуть дрогнул. — Да, она гарпия, и я не выдал её королевской власти, а вырастил, как собственное дитя и скрывал ото всех её происхождение и природу. Её мать… Была мне очень дорога, но сейчас это не важно. Девочка слишком эмоциональна и плохо себя контролирует, но долгое время мы справлялись с этим, учили её справляться, как могли. Опрометчиво решили, что всё в порядке, всё обойдётся, что она уже взрослая. Она хотела познакомиться с будущим супругом, хотела посмотреть мир. Жизнь без печати отверженности. Друзей. Свободу. Замужество. Но Мортенгейн обо всём узнал… Этот заносчивый негодяй даже от личной встречи с невестой отказался, но когда понял, что один из документов был фальшивым, стал копать… И всё выяснил.

— Лжи в мешке не утаишь, — хмыкнула я. — Ближе к делу, фэрл, не давите на жалость. Что вам от меня-то нужно?

— Ты не будешь свидетельствовать в магистрате против Глании. Тебя — такую — никто не должен увидеть. Глания сама по себе не агрессивна и не опасна, Мортенгейн специально злил её, это он во всём виноват! Ты — случайная жертва, жертва его высокомерия. Но если будет суд… ты должна исчезнуть.

Я засмеялась, а потом закашлялась.

— Как вы себе это представляете? Вы меня похитите? Убьёте и закопаете? А с разговорами тогда зачем явились? Стукнули бы по темечку…

— И нажил бы непримиримого врага в лице Мортенгейна? — совершенно серьёзно отозвался лафиец. — Нет уж. Для него сбежать отсюда ты должна сама, без моего участия. Я предлагаю тебе сделку на выгодных для тебя условиях. Ты поселишься в лафийской общине, там тебя не найдут. Даже Мортенгейн не сможет отыскать тебя.

— А мне-то это зачем? — искренне удивилась я. — Мне зачем жить в вашем великолепной общине, откуда вы даже Истая, наполовину лафийца, вышвырнули?! В каком статусе там буду я, девочки для битья? Тем более, мне не хочется сбегать от Мортенгейна…

— Мне показалось, ты свободолюбива. Дуплиш не даст тебе свободы. И никаких прав — не даст. Подумай о судьбе твоих незаконорожденных детей… А мы сделаем так, что ты безболезненно и быстро избавишься от плода, если он есть.

— Зачем свобода мне… теперь? — горько спросила я. Приложила усилие и села, очевидно, на лекарской кушетке. — На что я гожусь? Лучше остаться с Вартайтом, пусть даже на его условиях, одна я всё равно не протяну. Скажите спасибо своей безопасной и милой во всех отношениях приёмной дочери. Да, профессор провоцировал её, но она не сдержалась. Она! Знаете, что? Я пойду с Вартайтом в этот ваш магистрат и дам показания. Я дружила с Агланой, мы жили с ней в одной комнате, я знаю, какой она может быть, когда спокойна… но это не искупает её вины. Она опасна, фэрл. Кто знает, что и когда спровоцирует её в следующий раз.

— Её намеренно, преступно вывели из себя!

— Этот разговор — бессмысленная трата времени, фэрл. Если вам больше нечего сказать…

— Мы тебя вылечим.

Наступившая после его слов пауза затянулась.

— Мы тебя вылечим, — повторил лафиец. — Из-за яда гарпии у тебя серьёзно пострадало лицо… глаза. Человеческие снадобья тут бессильны. И даже Мортенгейн со всеми его связями и дуплишевым старанием не добудет в нужные сроки тех зелий, что хранятся у нас, лафийцев. Мы вылечим тебя полностью. Ты вернёшь зрение и свою хорошенькую мордашку, получишь свободу, не сразу, но получишь. Я мог бы просто отравить тебя, так, что никто бы ничего доказать не смог… но мы не убийцы. Я не испытываю к тебе ненависти, несчастная человеческая девочка. И хотя многие наши лекарства запрещены в Виснее, запрещены для людей… мы можем вылечить тебя.

— Вы меня обманете, — сказала я, просто для того, чтобы что-то сказать. — Я вам не верю.

— А кому тебе верить? Мортенгейну? Ты действительно поверила всему тому бреду, что он нёс, про женитьбу? Он так жестоко поступил с Гланией. Да, она гарпия! Но он не дал ей ни единого шанса… он мог бы поговорить с ней, объяснить ей хоть что-то! А он просто не пришёл в Магистрат, просто молчал и игнорировал её, нас всех! Представь себя на месте моей дочери… Она была обижена. Расстроена. Она знала, что таких, как она убивают — просто так, не дожидаясь противоправных действий. Каково с этим жить, человеческая девочка?

С ним трудно было не согласиться. Да… пожалуй, несмотря на все свои достоинства, профессор мог быть и саркастично-жестоким, и несговорчивым, и безжалостным.

— Для меня Мортенгейн эти лекарства из вас и так вытрясет, — без особой уверенности сказала я.

— Конечно, — неожиданно легко согласился фэрл. — Вот только когда? Время будет упущено. Кожу нужно начинать восстанавливать немедленно, если затянуть — результат будет плачевным. Видеть ты, вероятно, будешь, но плохо. Достаточно лишь для того, чтобы разглядеть себя и больше никогда не смотреться ни в одно зеркало…

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробирает чуть ли не до костей.

Мне только восемнадцать.

Я очень хочу быть здоровой… Хочу быть красивой. Не то что бы я считала себя неотразимой, но всё же достаточно привлекательной. Шёпот Мортенгейна «Мне нравится. Всё нравится. Очень…» так и звучал в ушах.

Мне хотелось ему нравиться и дальше. Я не верила ему — но всё ещё очень хотела поверить…

— Излечите меня, — я сжала руки на груди. — Я не буду давать показаний против Агл… Глании, даю слово, могу написать расписку. Но я останусь здесь.

— Нет. Слово человека ничего для нас не значит.

— Я вам не верю. Я вас вообще не знаю!

— Придётся поверить. Впрочем, дело твоё. Могу помочь тебе снять стабилизирующую маску, — в высоком голосе фэрла вдруг прозвучали металлические нотки. — Увидеть себя ты не увидишь, но сможешь потрогать, думаю, этого будет достаточно. Я — твой единственный шанс, если ты не хочешь прожить свою жалкую жизнь уродиной и калекой. Подумай, девочка. И если ты примешь верное решение… завтра утром я заберу тебя отсюда и привезу в общину. Покинуть её ты сможешь через пару-тройку лет, если захочешь, конечно. Ты будешь здорова и красива… мы даже сможем обучить тебя, куда лучше, чем учат в этих ваших… — он презрительно хмыкнул. — Мортенгейн забудет тебя. Он всё равно женится на ком-нибудь, никуда не денется, ему тридцать восемь, дуплиши заводят семьи до сорока. Захочешь снова стать его любовницей — договоритесь, уверен. Возможно, ты и сама не станешь потом выдавать тех, кто спас тебя? Думай до рассвета, девочка. Решай.

Фэрл не попрощался, и я не услышала его шагов, просто почувствовала — его больше нет рядом. Стало холодно, так холодно, что я затряслась от озноба, хотя понимала, что в палате тепло, да и жара у меня нет.

Я не верила Мортенгейну.

Не верила лафийцу.

Не хотела оставлять Вартайта.

Не хотела оставаться слепой и обезображенной.

Пальцы сами собой подцепили край защитной маски, хотя я и понимала, что делать этого не следует. Маска пропитана зельями, не допускающими возникновения заражения, но мне мучительно захотелось убедиться, что фэрл не преувеличивал, что всё действительно настолько плохо.

Я отогнула плотную влажную ткань совсем чуть-чуть, подушечка пальца скользнула по коже щеки — чувствительности не было, поверхность оказалась неестественно неровная, шершавая, несмотря на влагу. Я отдёрнула руку и вновь легла на кушетку, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Какое решение мне принять?

Глава 25

Мортенгейн вернулся в мою палату, когда я ещё ничего не решила и ни на что не решилась — да и можно ли было что-то решить, не имея ни времени на решение, ни информации, ни советчиков? Я снова притворилась беспробудно спящей, но профессор как будто и не собирался вслушиваться в моё дыхание и выводить меня на чистую воду. Ворвался, приглушенно хлопнул дверью, прижался щекой к моему бедру — и замер, вдыхая запах. Я тоже замерла, хотя больше всего хотелось запустить руки ему в волосы, погладить уши, кончики пушистых ресниц. Заплакать в его руках. Чтобы он обнимал меня, как тогда, в зале общих собраний, утешал. Чтобы он снова сказал «любовь моя», не насмешливо и демонстративно, кому-то в противовес, а по-настоящему, только для меня одной. Чтобы снова любовался мной…

…а вот это уже вряд ли.

«Я соглашусь, — поняла я едва ли не с ужасом. — Несмотря на то, что фэрл Вэрган Де Гро не вызывает ни малейшего доверия, да и вообще лафийцам верить нельзя… но я знаю о том, что они могут мне помочь. Не хотят — но могут же! Я хочу, чтобы Вартайт любовался мной. Я хочу сама на него смотреть!»

— Аманита…

Шёпот Мортенгейна, сухой и горячий, как воздух пустыни, заставил меня вздрогнуть. Но судя по всему, ответа он и не ждал. Просто не смог выносить тишину и беспомощное молчание.

— Прости меня, девочка. Прости меня за всё, что я сделал…

Его ладони заскользили по моему телу — ногам, животу, груди, губы легко, почти целомудренно касались открытых участков кожи: ладоней, подбородка, но это не было ласками любовника. Никакого тягучего чувственного жара, только болезненно-бережная нежность.

…я бы сказала, это было прощанием.

Да плевать мне на всё, я хочу его обнять! Поговорить с ним. Пусть даже я упускаю свой рискованный единственный шанс… Сейчас никаких приворотных лафийских зельев нет в моей крови, а я всё равно безумно хочу обнять его.

— Прости меня, девочка, — продолжал, как зачарованный, как одержимый, твердить Мортенгейн. — За то, что я с тобой сделал. И — за то, что сделаю… Я не хочу делать тебе плохо, моя девочка. Больнее, чем уже сделал. Это невыносимо. Не хочу. Но я должен… Я не смогу. Но я должен. И это невыносимо! Прости. Прости меня. Ты справишься. Ты сильная, моя девочка. Ты сможешь.

О чём это он?!

Профессор судорожно и одновременно осторожно обнимал меня, но в какой-то момент отскочил в сторону. Возможно, даже обернулся — хотя уверенной я быть не могла. Хлопнула дверь и наступила тишина.

Он…

Он ушёл?

Просто взял и ушёл?!

Или он проверяет меня, не притворяюсь ли я? Прислушивается за дверью? Сейчас вернётся?

…непохоже на то. Мортенгейн как будто действительно говорил со мной, не ожидая ни отклика, ни ответа. И он действительно просил прощения за некий свой будущий поступок.

…За то, что хочет бросить меня в таком состоянии?

Почему бы и нет. Мы были знакомы очень недолго, мы были любовниками, но не любимыми, не друзьями, никем. Зачем я ему? Не дуплиш. Изуродованная, искалеченная. Глупая девочка с человеческой кровью, только и всего.

Только и всего.

Меня бросило в жар — от острого чувства одиночества, от ужаса, от мучительного сожаления — а потом прошибло ледяным ознобом. И снова в жар, а потом в озноб — по кругу. Снова и снова.

Я соглашусь на предложение фэрла. Даже если в этой лафийской общине меня убьют, только бы не оставаться в одиночестве… бабушку очень жаль. Что она будет думать, что ей скажут? Что я пропала без вести? О бабушке мог бы вспомнить Истай, мог бы навестить её, но для чего ему это…

Как же хочется поговорить с Истаем, несмотря ни на что, даже если он только притворялся моим другом — больше двух лет притворялся! Я буду скучать по нему. Не так, как по Мортенгейну, но буду.

Слёз не было, я плакала без слёз, а потом то ли уснула, то ли потеряла сознание. И тут же попала в сон, провалилась, точно в омут, в очень странный мучительный сон — на грани кошмара и вывернутой наизнанку яви.

Во-первых, мне, как по заказу, приснился Истай. Конечно, я его не увидела, а жаль — если уж это сон, то зрение могло бы и вернуться. Истай что-то говорил мне, просил прощения, жалко и отчаянно, почти как Мортенгейн, только без его исступлённости — ну и без поцелуев, разумеется. А потом, опровергая все законы сновидений о том, что боль во снах не ощущается, пришла боль. Не душевная, от неё-то как раз сон милосердно меня избавил. Самая обыкновенная физическая боль.

Укол. Ещё укол, ещё и ещё… Что-то узкое и тонкое раз за разом пронзало кожу, нет, это не было похоже на укусы дуплиша, скорее, на инъекции… да, точно. Кто-то делал мне внутривенные инъекции — на миг несостоявшийся целитель во мне заинтересованно приподнял голову. Зачем? Кто?

Если это сон, я могла рассчитывать на ответы.

Но потом пришла боль. Жгучая, острая, невыносимая — и я уже не думала о том, чтобы притворяться, закричала, завыла, выгибаясь дугой. Кто-то прижимал меня к кушетке, не давая спрыгнуть, упасть, кто-то уговаривал потерпеть, переждать — голосом Истая, впрочем, в последнем я уверена быть не могла. Я мотала тяжёлой головой, так, что она могла запросто оторваться от слабой шеи, пиналась ногами, визжала — и хотела проснуться. Слепой, одинокой, никому не нужной…

Только бы проснуться! Прекратить эту немыслимую боль, похожую на пожар под кожей.

Но проснуться не получалось.

Никак.

На самом деле, всё было не так.

Сном, иллюзией сознания было предшествующее боли — разговор с фэрлом Вэрганом, например. А возможно, весь праздник Падающих звёзд. Наверное, я просто стукнулась головой о трухлявую доску в заборе, через которую собиралась сбежать, поэтому и валяюсь в больничной палате. Правда, плотная тканевая маска на лице всё ещё была…

Но что-то изменилось, я почувствовала это. Коснулась лица — кожа больше не была онемевшей, хотя отголоски призрачной фантомной боли всё ещё бродили по телу. Я ощупала маску — да, определённо ощущения стали другими, хотя я не была уверена, что смогу открыть глаза.

На ощупь я встала, пошарила руками вокруг. Кушетка… Стакан с водой. Каким-то чудом я успела ухватить уже падающий стакан, поднесла его к пересохшим губам и с наслаждением выпила прохладную воду. Потянулась, прислушалась к себе и миру вокруг. Я не видела его, этот мир, но чувствовала — невероятно, непривычно отчётливо.

В палате кто-то был, я это знала точно. И знала, где именно был этот кто-то, двинулась то ли на запах, то ли на звук, то ли просто на источник тепла, хотя не смогла бы объяснить, что я слышу или осязаю. Остановилась за мгновение до столкновения, опустилась на колени, вытянула руку — и коснулась шелковистой волчьей шерсти, твёрдого треугольного уха.

Мортенгейн в обличие волка лежал в уголке на полу. Спал.

Я обняла его за шею, утыкаясь лбом в лоб — он не проснулся, не пошевелился, и я сразу же перепугалась до обморока, прислушиваясь к дыханию. Волк дышал, размеренно и спокойно, но почему-то лежал меховым ковриком, не отреагировав ни на моё довольно шумное пробуждение, ни на объятия — и что-то в этом всём определенно было не так. Я потрясла его за холку, жалобно позвала по имени — не помогло.

Профессор спал. Спал как тогда, когда в аудиторию проникли морфели…

Я вскочила на ноги и торопливо принялась разматывать маску, хотя делать этого и не следовало — не могло случиться чуда в такой короткий срок, а вот опасность занести инфекцию была более чем реальной. Но руки словно действовали сами, и уже скоро я беспомощно морщилась, чувствуя себя так, словно с меня содрали кожу. Веки, казалось, налились чугунной тяжестью. Я постояла, покачиваясь, а потом не без усилий разомкнула их.

И… увидела.

Изображение в глазах было расплывчато-мутным, но оно — было, и я застыла, не веря в происходящее. Палата. Действительно, пустая больничная палата, окно без занавесок, одна из створок приоткрыта на полпальца. За окном туманно и серо… очень раннее пасмурное утро?

Круглый потёртый коврик под кушеткой. Стул и стол с графином, полным воды. Ни одного зеркала. Саквояжик на полу справа от двери… да это же мой собственный саквояж, с которым я собиралась бежать!

Чёрный волк, спящий на полу.

Жгучие слёзы невыразимого счастья потекли по щекам, не подумав, я стёрла влажную дорожку. Отдёрнула руку от щеки. Кожа была странная на ощупь, точно пергаментная бумага, но я не ощутила ожидаемых грубых рубцов.

— Вартайт! — позвала я, снова опускаясь на колени. Эйфорической истерике препятствовал неестественно странный, неестественно крепкий сон дуплиша. — Вартайт, ну, что же ты?!

Он, человек, хотел уйти от меня, выбирая свой род, свою семью, и он же — как волк — не смог? Может, и так.

Присматриваться было тяжело — я явно поторопилась с обнажением лица, глаза заслезились уже не от радости, от напряжения. И всё же мне нужно было понять, а потому приходилось смотреть.

…морфели.

Штуки три, не меньше, воздух над профессором мерцал и колыхался, но, как и тогда, в аудитории, они почему-то не трогали, не усыпляли меня. Я покачала головой, подошла к двери, дёрнула — дверь была заперта, вероятно, на ключ. В скважине ключа не обнаружилось… снаружи мы заперты или изнутри? Если изнутри — то где он, ключ?

Я подошла к окну — створка не открылась дальше, чем ещё на полпальца, с внешней стороны обнаружилась мощная щеколда. Окно лечебницы — если это была лечебница — выходило в заброшенный пустой сад. Беспорядочно посаженные деревья с облетевшей по большей части жёлтой и бурой листвой, сухая неаккуратная трава. Высота была приличная, напротив росло крепкое дерево, но расстояние от окна до дерева было слишком большим, я не рискнула бы на прыжок…

Не рискнула бы? Я всё ещё планирую сбежать от Мортенгейна? Сейчас, когда чудо с моим выздоровлением таки свершилось?

Чудо ли?

Кто-то нашёл лекарство и вколол его мне. Непонятно, кто, непонятно, какую цену мне или профессору придётся заплатить потом за исцеление. Непонятно, почему Вартайт сам им не воспользовался — если это сделал он, а не тот же подобревший явно не без причины лафиец. Очень похоже на то. Излечить меня, усыпить Мортенгейна — и забрать свидетеля и жертву в одном лице в общину, добровольно — или уж как придётся. Судя по всему, место тут тихое, моих криков никто не услышит.

Надо бежать.

Увы, но да, сбежать всё ещё хотелось. И от фэрла Вэргана, и от профессора, которому я мешала жить нормальной жизнью одним фактом своего существования.

Слишком эта комната напоминала ту самую тюрьму, о которой он говорил. Четыре стены, постель — и верный неизменный страж в углу. Стены стали давить, я снова подёргала ручку двери, подошла к окну.

И отшатнулась с лёгким вскриком. За прозрачным, как слеза, стеклом, парило маленькое уродливое крылатое существо. Миг — и пикси самым невероятным образом протиснулся в крохотную узкую щель, точно огромная лысая моль, порхая перед моим лицом. Кричать я перестала и особого страха не испытывала, одиночное существо вряд ли представляло опасность.

Зачем оно здесь?

Снова явилось мстить мне или Мортенгейну за свою подругу?

Разозлённым пикси не казался. Теперь я во всех деталях могла разглядеть крошечное сморщенное личико, одновременно и уродливое, и впечатляющее, запоминающееся.

— Что ты от меня хочешь? — тихо спросила я. — Зачем пришёл? Я не хотела зла гарпии… Глании. Что бы она ни думала по этому поводу — не хотела. И он… тоже. Не трогай нас.

Пикси сделал круг над моей головой и метнулся к окну. Повернулся, личико исказилось гримаской, которую, при большом желании, можно было трактовать как вопросительную.

А я вдруг вспомнила, как Мортенгейн хотел схватить последнего пикси, тогда, во время их нападения, а я не дала, отпустила. А вдруг… это совершенно бредовая мысль, но вдруг он просто захотел помочь мне? Верить этим тварюшкам — просто безумие, но с другой стороны, у меня попросту нет иного выхода.

Сердце забилось сильнее.

— Я хочу выбраться отсюда! — сказала я. — Помоги мне…

Пикси просочился — иное слово тут трудно было подобрать — наружу в щель, подлетел к щеколде. Интересно, кто и как закрывает её снаружи? Может, это лечебница для безумцев? Так или иначе, но раздался сухой щелчок — и окно открылось.

Ветер ворвался в палату. Взметнул мои волосы, точно листву.

Я опустилась на колени перед спящим профессором-волком. Погладила уши, нос, лоб… Поцеловала в нос. Ужаснулась самой себе. Что же я собираюсь сделать?

Освободить его от ненужного ему союза, навязанного влечения к неправильной паре? Уберечь себя?

Не будет ли это величайшей глупостью, роковой ошибкой? Он так нужен мне. Я уже по нему скучаю, ехидному, недоброму, вредному дуплишу, потрясающему любовнику, самому желанному первому мужчине.

А я нужна ему. Безо всяких условностей — его долга перед родом, моей уязвимости, ограниченности моей человеческой природы — мы нужны друг другу. Мы можем сделать друг друга счастливыми. Но в этой жизни отказаться от них просто так не имеем возможности. Не имеем права.

— Я люблю тебя, ты же знаешь, — шепнула я в бархатное чёрное ухо. — Расстояние, другие женщины… Забудь меня. Будет новый болотник, найдёшь новую невинную дурочку — лучше с хвостом. Всё будет хорошо. У тебя. Ты же такой… замечательный. Самый лучший. Я люблю тебя.

Волк пошевелился во сне.

— Спи. А когда проснёшься, считай меня просто приятным далёким сном. У тебя всё будет хорошо — без меня. Спи, Вартайт. Тише, тише, тише…

Я села на подоконник. Нет, прыгать вниз или пытаться перебраться на дерево стоило только в случае острого желания сломать себе шею… Внезапно одна из веток потянулась ко мне.

В этот раз кричать и отшатываться я не стала. Если морфели усыпили профессора, если пикси открыл окно, могли же мне помочь и друдары? Если только это не ловушка и там, внизу, меня не ждут гарпия с не в меру заботливым отцом-фэрлом… Я сбросила вниз саквояж, ухватилась за ветку, одновременно ставя ногу на другую, чуть прогнувшуюся под моим весом — словно живая лестница! Не думать о высоте, не думать о том, что это не ветки, а живые и разумные существа, которые в любой момент могут передумать, не думать, не думать… руки обхватили шершавый ствол, при помощи дрударов спуск оказался гораздо проще, чем только можно было вообразить.

Ни Агланы, ни её отца внизу не оказалось. Над моей головой мерцали парящие в воздухе сонные черви, живые ветви извивались змеями у ног, пикси парил над головой.

— Спасибо! — выдохнула я. — Спасибо, я… вам-то лучше других известно о свободе. Ну… я пошла?

Миг — и моих странных добровольных помощников больше не было видно. Я бросила последний взгляд на окно, сжала пальцы на ручке саквояжа — и бросилась бежать.

Глава 26

— А вот и твой пришёл, Тилька, опять. Глянь-ка, как на работу ходит и ходит, и чего ему дома-то не сидится, — прищурившись, сообщила тётушка Марджа, сидевшая у крыльца в большом плетёном кресле с вязанием в руках. Несмотря на возраст, зрение у неё было отменным.

А вот интуиция — так себе.

— Не мой он, — со вздохом в который раз отозвалась я. — А ходит, потому что делать ему нечего. Я уже сто раз сказала, чтоб не ходил, а он не слушает.

— Вот она, любовь-то!

— Да не в ней дело, тётя Мардж. Не в ней.

…из Виснейского храма науки Истай ушёл сразу же после разоблачения Агланы-Глании. В отношении лафийца-полукровки никаких мер воздействия таинственным всемогущим магистратом, регулировавшим жизнь нечеловеческих рас и механизмы межрасового взаимодействия, предусмотрено не было.

Теперь Истай работал день через день помощником зельедела в госпитале в паре часов пешей ходьбы от моего нового пристанища. Что же касается последнего… Ничего более умного, чем отправиться по данному мне ещё до Праздника падающих звёзд адресу к некоей тётке однокурсницы Истая, я, сбегая от Мортенгейна, не придумала. Потратила на экипаж до нужного мне небольшого городка, больше похожего на деревню, скудные денежные запасы, готовясь к тому, что придётся ночевать на траве или под забором.

К своему немалому удивлению я обнаружила, что указанный приятелем адрес существует в действительности, а хозяйка старинного двухэтажного каменного дома с бурой черепичной крышей, поросшего густой фиолетовой и багровой порослью некой разновидности плюща, не только знает о моём существовании, но и преспокойно ждёт моего приезда. Я каждую секунду ожидала подвоха, но за неимением лучшего решила остаться у почтенной тётушки Марджи и положиться на судьбу. Бегать по всей Виснее без денег от лафийцев и профессора я не буду, останусь здесь. Кто первый за мной явится, тому и достанется сомнительный немудрёный приз — Матильда Вэйд собственной персоной, младшая помощница целителя, в госпитале имени Гармона Хревера при муниципалитете небольшого городка Веркса. Работа была несложная, больных в госпиталь попадало немного и не тяжёлых, так что большую часть дня я трудилась обыкновенной уборщицей.

Тоска накатывала волнами, день за днём, когда слабее, когда сильнее. Болтать было не с кем, новые знакомства не завязывались, монотонная и механическая работа не мешала по сто раз на дню обдумывать прошлое и сделанный мною весьма сомнительный выбор, метаться в сомнениях и мысленно надиктовывать Мортенгейну длинные путанные письма обо всём на свете. О тяжёлых вёдрах с водой, капризном старикане с третьего этажа, вкусных пирожках радушной Марджи, мечтающей откормить меня до формы шара, о том, что наш с ней дом стоит на отшибе, в паре сотен шагов от леса, в котором есть потрясающие заросли сладко-кислой княженики, о том, как я хочу его увидеть хотя бы во сне — но он почему-то не снится мне с момента моего побега. Радовало одно — вечерняя усталость позволяла хотя бы засыпать без лишних мыслей и сожалений. Зато на работе, бегая с тряпками и мётлами, я предавалась им вовсю…

Прошло дней десять, как я обустроилась, устроилась на работу в госпитале под именем Сильды Врон — так звали племянницу моей доброй хозяйки, крайне сочувствующей попавшей в тяжёлые жизненные обстоятельства незнакомой девушке. Ни лафийцы, ни профессор не приходили, зато на исходе одиннадцатого дня на пороге появился Истай. Задумчивый, отстранённо-мрачный, он стал приходить раза два в неделю, иногда молча отсиживаясь где-то поблизости, иногда что-то пространно рассказывая о медицине и зельях, уставившись сквозь меня. Иногда приносил целебные лосьоны для кожи: никаких шрамов после нанесённых гарпией ожогов у меня не осталось, но иногда, особенно в дождливые дни, кожа лица излишне сохла, становясь на ощупь тонкой и сухой, точно пергаментная бумага. Впрочем, это было самое безобидное из всех возможных последствий, так что я не была в претензии. Я сохранила и зрение, и сносный внешний вид, не только ничего не потеряла, но и приобрела — царапины и мелкие ссадины теперь затягивались почти мгновенно, хотя разумного объяснения этому эффекту у меня не было.

Памятуя о том, что это из-за манипуляций Истая я отправилась в лес в ночь болотника и столкнулась там с Мортенгейном, сначала я хотела послать бывшего друга куда подальше — грубо говоря и откровенно выражаясь. Он это заслужил!

Но… Истай был какой-никакой, а ниточкой, связывавшей меня с прошлым. Мы дружили больше двух лет, и пусть с его стороны эта дружба воспринималась несколько иначе, чем с моей, он всё ещё знал обо мне больше, чем кто-либо другой. Я демонстративно его игнорировала, и в первый месяц своей вольной жизни, и во второй, но прочь не гнала.

Тётушка Марджа, конечно, была уверена, что это мой поклонник, разубедить её не удалось, и я бросила это зряшное занятие.

— Ты глянь, а сегодня не один пришёл, — удивилась тётушка, каким-то чудом продолжая одновременно разговаривать со мной и отсчитывать петли, ловко при этом двигая длинными тонкими спицами — она любила вязать, хотя по-моему больше погружалась в процесс, чем рассчитывала на конкретный результат. — Когой-то привёл, и не пойму. Сватью, что ли?! Сам-то не справляется, болезный, хоть бы цветов али конфет принёс девушке! Ох, молодёжь непутёвая…

Я растерянно подняла глаза от клумбы с цветами — в качестве благодарности за крышу над головой и постой я мыла и тётушкин дом, а ещё периодически возилась в её довольно запущенном саду, пытаясь привести многочисленные клумбы, грядки и газончики, окруженные низким, по пояс, ветхим деревянным забором в относительно божеский вид. Истай, худой, длинный и мрачный, возвышался в отдалении, а рядом с ним, растерянно сжимая в ладонях какую-то тряпицу или платочек, стояла моя невысокая кругленькая бабушка.

— Ба-а-а-а! — завопила я, выскакивая из клумбы, точно морковь, которую кто-то выдернул за вихрастую ботву. — Ба-а-а!

* * *

С бабушкой говорили мы долго, устроившись на обтёсанных пнях — довольно любопытной и даже художественной имитации стульев на заднем дворе, хоть хлебосольная тётушка Марджа и зазывала всех в дом на пироги, которые у неё, кажется, никогда не переводились. Бабушка рассказывала про свою простую и хлопотную жизнь, и я готова была слушать её и слушать. О том, что наш старый дом требует ремонта, о корове, которая стала хуже доиться, о сварах с соседями, повадившимися запускать в её огород свою прожорливую свинью…

К сожалению, помимо рассказов были и расспросы. Ист — чтоб его пикси в лафийских болотах слопали за такие сюрпризы без предупреждения — поведал бабушке ту самую пресловутую придуманную нами ещё до праздника версию о некоем невоздержанном мстительном преподавателе, не дающем беззащитной девушке, обладательнице самых строгих моральных принципов покоя… Поведал без деталей, и бабушка теперь жаждала подробностей: что, да как, да почему, да что ж такое делается-то, Матюшка, что средь бела дня честная девка не может себя защитить, аж бежать приходится! Я кивала, бормотала что-то путанное и невнятное, и больше всего жалела о том, что морфели не прилетают по заказу, а как удобно было бы в щекотливой ситуации: раз, и все мирно спят.

Кроме тебя.

Наконец, утомившись переливанием из пустого в порожнее, бабушка ушла в дом к кумушке Мардже, а я — впервые за последние два месяца — посмотрела Истаю в глаза. Мне очень хотелось отчитать его, как нашкодившего мальчишку, но вместо всех правильных и сердитых фраз я вдруг спросила совсем другое:

— Почему морфели, усыпившие всех в аудитории на аттестации, не тронули меня?

— Нейтрализатор, — моментально отозвался Истай, словно мысленно готовился именно к этому вопросу. — Морфели ориентируются исключительно по запаху.

— А потом?

— Что — потом? Когда?

— Тогда… в госпитале или где я там была после праздника. Я же не просто так сбежала, мне помогли. Пикси и… друдары. И морфели. Они усыпили Мортенгейна, а меня почему-то не тронули.

Истай взъерошил себе волосы. Уставился задумчиво вдаль, как у него было заведено в последнее время.

— Что со мной сделали, Истай? — тихо спросила я, первый раз за всё это время. — Что ты со мной сделал, там, в палате? Что ты мне вколол?

«Почему ты, а не он?»

— Мортенгейн… он знает, что ты со мной сделал?

Истай недоумённо моргнул — мой вопрос вырвал его из каких-то глубоких мыслей о чём-то, мне не известном.

— Разумеется. Я был просто исполнителем.

Знал. Значит, знал… Не просто знал — он и придумал! Да ещё и бросил меня, пока я там в судорогах корчилась и орала от боли, скотина блохастая, бесчувственная!

— Что вы, — я сделала акцент на этом самом «вы», — со мной сделали?! И кстати, не замечала за вами такой слаженности действий. Откуда взялась эта крепкая мужская дружба?

— Тебя вылечили, — без тени сомнения отозвался Истай. — Дружбы у нас с профессором, разумеется, не было и нет, это попросту невозможно, но… если бы выхода не нашлось, профессор меня с костями сожрал. Скажем так — взаимовыгодное сотрудничество.

— Тебе-то оно чем было выгодно?

— Если бы не получилось, я бы и сам себя сожрал, — очень серьёзно произнёс Ист. — Что бы ты ни думала, я тебя… мне очень жаль, что всё так вышло. Мортенгейн обещал, что меня не станет преследовать магистрат, но не это было главное. Я просто хотел помочь.

— И помог, — задумчиво кивнула я, коснувшись гладкой щеки. Потёрла лоб. — Что же вы придумали? И почему Мортенгейна не вылечили так же, как меня? Я, человек, излечилась за ночь, а дуплиш целый лунный цикл проходил с повязкой на глазах!

— Глания… — Ист опять запустил пятерню в свои отросшие светлые волосы. — Воздействие яда гарпии снимается противоядием. Да, существует противоядие, оно делается на крови самой гарпии, но есть нюанс. С нами… с ними, — он горько усмехнулся, — я имею в виду, с нечеловеческими расами, всегда есть какие-то предательские нюансы. Кровь нужно дать добровольно. Для Мортенгейна она никогда бы её не дала — знала, что рано или поздно он сам выкарабкается, хотела помучить подольше. Уж больно зла была за отказ и за то, что он с тобой связался.

— И ты хочешь сказать, что для меня — дала?

— Не делай из неё монстра. К тебе у неё куда меньше претензий, чем к несостоявшемуся жениху. Особенно в спокойные дни.

— Она монстр, — поёжившись, сказала я.

— Не всегда! И что бы ты ни думала, она… она не хотела этого.

— Как гарпия — хотела.

— Но у неё есть и разумная ипостась, — совершенно серьёзно заявил Ист. Я только пожала плечами.

— А это противоядие… не может влиять на что-то ещё? — решилась наконец-то уточнить я.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, я меняюсь.

Сказала — и снова поняла, насколько же это верно. Зрение стало более чётким, слух — более чутким. Я слышала лёгкий шелест листвы — наверное, бабушка с Марджей решили прогуляться вокруг дома.

— Как это? У тебя появились перья? Отрастает хвост?

Я попыталась пнуть приятеля хотя бы по голени, но не дотянулась.

— Я меняюсь, Ист. У меня раны заживают, как у дуплиша. Я спать стала четыре часа в сутки — и чувствую себя отлично!

— И тебе что-то не нравится? — вроде бы удивился он.

— Я не верю в то, что у человека может измениться раса, — тихо пробормотала я. — Но что-то определённо происходит со мной, и я хотела бы понимать, чего мне ждать дальше. Перьев и хвоста?

— Гарпией ты не станешь, конечно, — Ист отвёл глаза. — Но возможно приобретёшь кое-какие дополнительные… свойства. Это необязательно, но и не исключено.

— Стану кидаться на людей и плеваться?

— Послушай, чем ты недовольна? — Ист поднялся и скривился. — По-моему, стало только лучше. Нет, чтобы спасибо сказать!

— Спасибо, — подумав, согласилась я. — В любом случае, лучше перья, чем шрамы. Ты знаешь, где сейчас Аглана?

— Нет, — чуть помедлив, отозвался мой бывший — или всё-таки и нынешний — приятель. — Честно говоря, я боюсь узнать правду.

Я качнула головой, принимая его ответ, вовсе не уверенная в его искренности.

— Они… лафийцы, они так и не приняли тебя обратно?

— Как видишь, раз уж я тут, а не там. А… ты? — вдруг спросил он.

— Что — я?

— Так и будешь тут сидеть, в провинциальном госпитале горбатиться? Прятаться от Мортенгейна, пока не поседеешь? Зачем? Ты ведь ему нужна…

Нужна. И он мне нужен, очень.

Я ему нужна.

…в горизонтальном положении преимущественно, иногда на коленях, иногда — в коленно-локтевой позе.

Я укусила себя за щёку от досады.

— Зря я с тобой заговорила. Мораль пришёл мне читать? Бабушку привёз — спасибо, хотя это и опасно. Надеюсь, за вами не следили. Ну, хоть Вартайту ты меня не выдал.

— Ну… Прости. Прости меня. Я ведь хотел, как лучше. И тогда, и сейчас, честно! — вдруг сказал Истай, отступая в тень кособоких, склонившихся над нами яблонь и вишен. Я обернулась, среагировав на движение — и за невысоким забором увидела Мортенгейна, стоящего на тропинке, ведущей в лес.

Глава 27

Профессор стоял там, за невысоким забором, огораживающим сад тётушки Марджи, наверное, уже несколько минут. Сколько он успел услышать из нашего разговора с Истом?.. Сначала я испугалась до одури, так, что тело одеревенело, затем почувствовала суматошную животную панику и желание немедленно убежать, куда глаза глядят.

А потом на меня вдруг нахлынуло острое, ни с чем несравнимое облегчение от того, что всё уже случилось, и бежать никуда не надо, и прятаться, и даже в госпиталь завтра на рассвете идти — не надо! Как бы то ни было, дальше от меня уже ничего не зависит — схватит, вот сейчас, к гадалке не ходи, и утащит…

Мортенгейн молча смотрел на меня. Не хватал, не тащил, не говорил ни слова, и я, прикрывшая было глаза в ожидании неминуемого, снова их открыла, разглядывая своего вредного и такого желанного, самого прекрасного волка. Прекрасного от и до, вот только полное ощущение, что эта два месяца он не ел и не спал. Если Истаю лафийская худоба и полупрозрачность даже шли, то профессору однозначно нет. Под глазами пролегли тёмные тени, скулы заострились, щёки ввалились… измученный, исхудавший донельзя. А если он чем-то заболел?

Да нет, он же дуплиш! Дуплиши никогда ничем таким не болеют…

Молчание становилось невыносимым, и я испугалась, что сейчас придут тётушка Марджа и бабушка, и выяснение отношений превратится в фарс.

— Идёмте, — я кивнула в сторону леса. — Раз уж вы ведёте себя пристойно — прогуляемся. Поговорим наедине. Тут моя бабушка приехала… да вы, наверное, всё сами знаете. Не хочу, чтобы она нас видела. Я ей, между прочим, сказала, вы страшный, старый и стрёмный. Хотя судя по вашему виду… вы отчаянно стремились к этому последнее время. Что это с вами, профессор? Пили, не просыхая?

Мортенгейн ничего не ответил, но послушно пошёл за мной. И в этом смиренном движении не было и тени от той самой экспрессивной чувственной погони, которую он устроил мне в пролеске у Виснейского Храма науки, перед нападением дрударов. Он… просто шёл. Казалось, если я ускорю шаг, то оторвусь от него окончательно.

Что-то в этом всём было не так. Наша встреча нисколько не напоминала ту, которую я представляла в своём воображении. Первоначальная паника почти вернулась, но я загнала её поглубже.

Мы пришли на какую-то поляну в лесу. Листья шуршали под ногами, густой ковёр из листвы доходил до щиколоток, почти как тогда, в ночь болотника, только листва теперь была суше и шуршала иначе, громче.

Звук был другой.

И мы другие.

— Ну, вот, — сказала я, чувствуя щекочущий холодок вдоль позвоночника. — Вот вы меня и нашли. Почему сейчас, а не раньше? Истай героически молчал для месяца, пока вы втыкали ему иголки под ногти? Что дальше, профессор? Вы уже подготовили мне конуру поблизости от собственного жилища? Ошейник и цепь?

Мы вышли на небольшую притоптанную полянку с тёмным кругом старого, многократно использованного кострища.

Мортенгейн остановился, и я остановилась тоже. Опустилась на толстый, явно поваленный недавней грозой ствол тополя, щедро усеянный бурыми шляпками древесных грибов.

Профессор упорно молчал, а мне наоборот, хотелось болтать без умолку, лишь бы не было вокруг нас этой удушливой тишины.

Лучше бы он острил и хамил по своему обыкновению… Какой же он болезненно бледный и исхудавший, смотреть больно! И ни одной попытки схватить меня в охапку.

Может быть, никакого запечатления на мне у него и нет? Может, он излечился от него чудо-зельями лафийцев? Нейтрализатор чувств, прекрасная была бы штука. Правда, похоже, с побочными эффектами…

— Как вы поживаете, профессор? — оборвала я сама себя. — Вы приехали, чтобы забрать меня к себе?

— Нет, — ответил он вдруг, когда я уже решила, что ни одного слова от него не дождусь.

— Нет? — я недоуменно покачала головой, продолжая зачем-то строить из себя бесчувственную дуру. — Физическое отсутствие объекта запечатления и активные постельные утехи с другими вам помогли? Рада, если так. Тогда… Зачем вы здесь? Вы злы на мой побег и пришли оторвать мне голову? Вы же сами однажды просили меня бежать.

— Просил, — легко согласился он. Тоже присел на тополь, шагах в четырёх от меня.

Может, морфели слишком сильно его достали, и это, как его, высосали?..

Без приворотного зелья я больше не чувствовала того животного притяжения к профессору, которым страдала во время обучения в Виснейском Храме Наук, но он все ещё был мне более чем не безразличен. Мне так хотелось послать здравый смысл к выхухоли небесной и обнять его. Забраться на колени и почувствовать биение сердца. Попробовать на вкус, вдохнуть запах волос и кожи, понять, что же с ним всё же произошло.

Я хотела его.

Я безумно скучала по нему.

Я пыталась держать себя в руках.

Его нездоровая привязанность ко мне не была нужна ни мне, ни ему, ничего общего с любовью она не имела — не стоило забывать об этом. Нам обоим будет лучше, если она пройдёт. Мы оба станем — уже стали? — свободными от этого удушливого чувства. Не это ли счастье?

Я едва не расхохоталась до слёз, подумав, как далеки мы от вида счастливых существ сейчас, мы оба.

— Зачем вы пришли? — тихо спросила я.

— Я не буду забирать тебя… силой, — так же приглушенно отозвался профессор. — Я не буду ни к чему тебя принуждать.

— Прекрасно, — помедлив, кивнула я. — А что вы будете делать? Или вы проделали весь этот путь для того, чтобы немного помолчать в моём присутствии?

— Поехали со мной, — Мортенгейн смотрел сквозь меня. — Поехали, Аманита. Если ты это хочешь.

— Хотите сказать, что это не требование?

И как я только могла поверить, что что-то изменилось?!

— Это просьба, — отрывисто бросил профессор. — Я не требую, я прошу тебя. Поехали со мной. Если ты хочешь, леди Гламм мы возьмём с собой. Я на всё согласен.

— Леди Гламм — женщина широких взглядов, — задумчиво покивала я, впиваясь в ладонь ногтями, чтобы не сорваться. — Но понравится ли ей то, как обращаются с ее внучкой — большой вопрос. А если я откажусь, профессор, вы поволочёте меня силой? У меня здесь работа, друзья…

…про друзей я соврала, впрочем, тётушка и Истай могли таковыми считаться.

— Не потащу, — Мортенгейн выдохнул.

Как же трудно стало с ним разговаривать!

— Уйдете ни с чем?! — недоверчиво прищурилась я.

— Останусь здесь. В доме через квартал от твоего сдаётся комната. Арендный контракт можно заключить на пять лет.

— Интереееесно, — протянула я, ни на каплю ему не поверив. — А как же законная жена, которой вам надо обзавестись в ближайшие пару лет, до, страшно сказать вслух, сорока лет? Она тоже будет снимать комнату в этом доме, или обойдётесь одной на двоих?

— Моей женой будешь только ты.

Я даже руками всплеснула.

— Профессор! Что-то вы совсем заврались или… Или вы стали употреблять те самые грибные отвары, вызывающие галлюцинации? Нам про них рассказывали на первом курсе…

— Я приехал предложить тебе законный брак. Или снять комнату в доме по соседству, если ты откажешься.

— А если я потом решу выйти замуж за кого-то другого — убьёте нас обоих, — предположила я.

— Конечно, нет! — возмутился Мортенгейн, на мгновение став похожим на себя прежнего. — Только его.

— Чудесно, — покачала я головой. — Что изменилось, профессор? Вы успели зачать желанного и правильного наследника с какой-нибудь благородной дуплишией, исполнили долг перед родом и можете теперь пожить для себя?

— Думал об этом, — с обезоруживающей честностью признался Мортенгейн.

— И что решили? — я не хотела, чтобы мой голос звучал неуверенно. Но он дрогнул.

— Передумал. Решил жить… Для тебя. Ну и для себя тоже.

— В законном браке, долго и счастливо?

— Если ты согласна, то да.

— Я проверяла свою кровь, — помолчав, сказала я. — Я человек, профессор. Я даже отца своего нашла, представляете? Ездила к нему дней десять назад. Так себе типчик, бескомпромиссно, ужасающе человечен. Еле вспомнил про маму и про меня, у него уже давно другая семья. Он человек, Вартайт. А я… Так надеялась. Так надеялась!

Я даже себе не осмеливалась в этом признаться. А вот ему сказала зачем-то.

С ним я могла делиться всем — и это открытие удивляло.

— Ты… — он бросил быстрый взгляд куда-то в область моего живота. — Ты же ничего с собой…

— Ничего! — фыркнула я, потому что эта тема была больная, в некотором роде выстраданная. — Выстрел был не смертельный, вовсе вы не лучший в мире стрелок, профессор. Да и не смогла бы я, хотя врать не буду — думала об этом. Шансов на нужного вам дуплишонка нет никаких. Слышите вы?!

Он не дрогнул, во всяком случае, на лице ничего не отразилось.

— Если честно, в случае с запечатлением — шанс есть, но очень и очень маленький. Примерно один к десяти тысячам, хотя никто, как ты понимаешь, исследования не проводил.

— Всё равно что без шансов. Правда, Ист говорил, можно посетить храм богов светлого горизонта и вознести мольбы. В лафийском посёлке остался один такой…

— Да. Без шансов, Аманита, я понимаю это.

— И всё равно предлагаете? Брак, супружескую верность…

— Предлагаю.

Мои пальцы сжались вокруг твердокаменной грибной шляпки.

— А как же… род Мортенгейнов?

— Судя по всему, прервется на мне.

Он сказал это спокойно, очень смиренно и спокойно, и мне вдруг стало жутко, вымораживающе тошно от безысходности, сквозившей за его словами.

И он не пытался меня обнять. Прикоснуться, подойти поближе. Сидел, словно это было в порядке вещей, быть наедине — и в то же время врозь.

Так что я ответила одновременно и ему, и своим собственным мыслям:

— Это… неправильно, профессор.

— Я не последний дуплиш в этом мире, — пожал он плечами. — Нас мало, но я не последний.

— Вы планируете заплатить слишком высокую цену за никому не нужную младшую сестру-помощницу в затрапезной лечебнице…

— Ну, не всегда же ты будешь в младших помощниках ходить, — хмыкнул профессор. — Если постараешься — восстановишься в Храме Наук, получишь диплом и станешь работать на той должности, которую пожелаешь. Впрочем, если пожелаешь — можешь и вовсе не работать. Будешь растить наших детей.

— Человеческих детей.

— Наших человеческих детей.

В голове это всё попросту не укладывалось. Никак.

— Я так не хочу! — вырвалось у меня. Шляпка гриба оторвалась от ствола — мы с Мортенгейном оба посмотрели на неё с недоумением.

— Тогда я пошёл договариваться о комнате, — кивнул, поднимаясь с тополя, профессор с таким видом, будто все происходящее шло по заранее продуманному плану.

— Нет, стойте!

Мортенгейн моментально остановился.

— Запечатление… все ещё работает?

— Да. Разумеется. Я слишком мало предавался постельным утехам с другими дамами.

— Что ж так? — я прищурилась, но сарказм, моя надежная броня, никак не желал возвращаться.

— Не вставало.

— Фу, профессор!

Мортенгейн с самым невинным видом развёл руками.

— И вы по-прежнему будете меня слушаться?

— Попробуй, Аманита. Тебе бы всё развлекаться с немолодым, страшным и стрёмным дуплишем да пытать его неизвестностью, безжалостная девчонка.

— Матильда, — поправила я, и он кивнул.

— Матильда.

— И эти два месяца вы..?

— Искал тебя и этого мальчишку-недолафийца. Он, видишь ли, дал дёру почти сразу же после тебя. Кстати, как ты выбралась из лечебницы?

— Лечебницы? Надеюсь, не для душевнобольных? — попыталась я оттянуть объяснения.

— Именно для душевнобольных. Гланию поместили туда до выяснения всех обстоятельств, а тебе полагалось быть рядом. К счастью этот мальчишка, Шэд бы его погрыз, смог с ней договориться. Я бы не смог… слишком хотелось прибить мерзавку.

— Почему вы ушли от меня? — выпалила я. — Ответьте!

— Когда это я от тебя ушёл?

— Когда Истай вкалывал мне противоядие от яда гарпии.

Спокойствие изменило профессору. Он сжал перед собой руки, уставился на собственные пальцы, несмотря на нездоровую худобу, гибкие и красивые.

— Я бы не смог это выдержать. Знал, что тебе будет очень больно. Я… мог сорваться и не дать ему, несмотря ни на что… Мне-то на самом деле безразлично, как ты выглядишь, но… Я очень виноват перед тобой, девочка моя.

Это было неожиданно и странно.

— А кто хотел узнать цвет моих глаз? — глупо спросила я. Профессор невесело ухмыльнулся.

— Это разные вещи. Хотел… и хочу. Но это ничего не изменит. Цвет глаз — или даже их наличие.

— Мне очень жаль, — совершенно искренне сказала я. — Если вы говорите правду… мне действительно очень жаль, что всё так случилось. Если бы я только смогла как-то это прекратить…

— Всё в порядке, — он снова улыбнулся, но на этот раз мягче, и наконец-то посмотрел на меня. От этого взгляда у меня всё сжалось в животе. — Для тебя, наверное, дико звучит, но я-то не человек, моя Матильда. Для меня это часть моей природы. Если бы ты будешь не против, это стало бы счастьем. Но принуждать тебя я не буду. Это очень непросто, — Мортенгейн сделал какой-то насквозь иронический жест, словно указывая на себя. — Могу только предложить максимум. Себя.

— Вы говорили, что семья, её мнение, для вас важно…

— Это так.

— Что же изменилось?

— Переосмыслил приоритеты.

Мы помолчали. Свой горящий звериный взгляд Мортенгейн спрятал за сомкнутыми веками, и теперь он казался просто безмерно уставшим мужчиной, которому нечего терять.

— Тогда… ты можешь ненадолго принять свою волчью ипостась? — тихо спросила я, чувствуя головокружение, как перед прыжком с большой высоты.

— Зачем? — кажется, он растерялся. И попытался прикрыть растерянность сарказмом — своей персональной надёжной бронёй. — У тебя настолько изменились вкусы и предпочтения?

— Не говорите ерунды. Не говори. Вартайт…

Он дёрнулся и расстегнул пуговицу на рубашке. Я невольно отвела глаза — совершенно забыла об этих дуплишевых сложностях с одеждой.

Раздевался он дольше, чем перевоплощался. Уже через пару минут чёрный волк смотрел на меня в упор.

— Думай, что хочешь, но мне так проще, — облизнув губы, пробормотала я. — Проще с тобой разговаривать. Я ужасная трусиха, Вартайт.

Протянула руку и коснулась его бархатного чёрного лба. Опустилась на колени, почесывая за ушами. Волк замер передо мной неподвижно.

— Я всё ещё боюсь тебе поверить.

Волк ткнулся узким длинным носом мне в ладонь.

— И в то же время мне страшно, что ты говоришь правду. Я не хочу делать тебя несчастным. Знаю, что не виновата, но не могу придумать выхода. А если я уеду очень далеко?

Волк негодующе рыкнул, треугольные уши встали торчком.

— А если меня вообще… Не будет? Ты освободишься? Тебе станет легче?

Стоявший доселе каменным изваянием зверь не просто дёрнулся — налетел на меня черным вихрем, опрокидывая в мягкую шуршащую листву. Я моргнула, пытаясь приподняться — и увидела над собой вполне человеческое лицо в обрамлении длинных чёрных волос.

— И думать не смей, балда малолетняя!

— Вартайт, — прошептала я, наслаждаясь этой долгожданной близостью. — Вартайт, мне правда очень жаль…

— Не смей, — отозвался он, не прикасаясь ко мне, просто разглядывая и вдыхая запах. — Так вышло, вот и всё. Меня всё устраивает. Я просто… жду твоего решения. Каким бы оно ни было — но, естественно, не таким.

— Ты больше меня не хочешь? — спросила я неожиданно для себя.

— С чего ты взяла?

Пряный запах прелой листвы дурманил, как тот самый пресловутый грибной отвар.

— Ты… — это было сложно объяснить вот так, словами и вслух. Очень стыдно и очень глупо. — Ты меня совсем не трогаешь.

— А чем я, как ты думаешь, занимался всё это время? Учился держать себя в лапах. Получалось так себе, но я упорный. Не хотелось сорваться и сделать что-то, о чём буду жалеть. Навредить тебе. Напугать ещё больше.

— Выглядишь паршиво, — фыркнула я, не желая демонстрировать свою жалость, может быть, оскорбительную и неуместную. — Тебя хочется кормить. И поить травяными отварами. И…

Я не выдержала первой и обхватила его за плечи.

— И любить. Вартайт, ты меня пугаешь.

— Потому что сказал, что убью любого, кто…

— При чём тут любые! Ты сейчас меня пугаешь! Тем, что ты на себя не похож, просто тень от того Вартайта Мортенгейна, которого я знала… Слушай, я не настолько самоотверженна, чтобы прыгать с крыши ради рода Мортенгейнов, — он опять зарычал, — но и жертв мне не надо. Пойдём в тот лафийский храм, вместе. Попросим богов освободить тебя от меня. Вдруг поможет.

— Освободить? — переспросил он.

— Конечно. Тебе от этого плохо. Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

— И быть со мной ты не хочешь. Быть моей женой — не хочешь.

— Хочу! — искренне ответила я, и сама себе поразилась, что даже не задумалась при ответе. — Но не потому, что какая-то там навязанная извне мания тянет тебя ко мне. Ты меня не любишь, Вартайт.

— Я люблю тебя. Я не хочу освобождаться.

— Это не любовь. Это… болезнь!

— Я тобой болею, — согласился он. — Называй, как хочешь. Делай, что хочешь, моя Аманита. Только…

И наконец-то поцеловал. Почти так же, как раньше — неумолимо. И всё же иначе — бережнее. Приподнялся, перевернул меня на живот. Куснул за плечо — и тихонечко застонал мне в ухо.

— Не хочу… силой. Не могу ждать больше, но и силой не хочу. Скажи сама… Скажи, чтобы я взял тебя. Сейчас. Скажи…

А я…

Я хотела продолжить убеждать его, что болезни нужно лечить — кому, как не нам, целителям, это знать. Что быть здоровым лучше. Что это неправильно, неестественно и искусственно. Но я так по нему скучала, что плюнула на здравомыслие и малодушно решила — потом. Когда-нибудь очень сильно потом.

Сначала — отлюблю. Потом покормлю. Потом приеду в его родовое и имение и от души пообщаюсь с леди дуплишией, претенциозной мамашей, которой плевать на счастье собственного единственного сына. Регенерация у меня теперь неплохо работает, будем верить, всё отгрызенное отрастёт обратно…

— Отпусти меня!

Вартайт тут же отодвинулся, а я поднялась, отряхнула юбку. Посмотрела на него сверху вниз, снова чувствуя этот мучительный и пьянящий контраст между собственной женской слабостью и полной властью над ним. Он не делал попыток подняться, только смотрел на меня, но я чувствовала, что вот-вот что-то между нами взорвётся, напряжение росло, становясь невыносимым.

— Жди здесь четверть часа, — сказала я, чувствуя себя стрелой на натянутой тетиве. Хотелось смеяться и плакать, а ещё — бежать. — Жди, а потом попробуй меня найти. Догонишь — твоя буду.

— Я вроде уже нашёл, — лёгкая насмешка в его голосе была почти прежней. — Ещё не моя?

— Нашёл и смотришь на меня, как на пикси-переростка. С большим сомнением. А ещё выглядишь, точно тебя убили, закопали в коровнике, а потом выкопали и отправили читать лекции… Вам надо встряхнуться, профессор. Вы согласны?

— Разве я могу тебе отказать, Аманита?

* * *

Я бежала, не заботясь о направлении, практичная и теплая деревенская юбка бегу не мешала ничуть. Сердце отстукивало секунды… Надо было брать фору хотя бы в полчаса. Если не в четверть суток!

Бежала, с поразительной ловкостью перепрыгивая возникающие препятствия — поваленные деревья, ямы с холодной и темной стылой водой. Идущего за мной по моему следу волка я не видела и не слышала, но представляла — и все волоски на теле вставали дыбом в предвкушении и испуге. Чуть влажная паутина цеплялась за мои растрепавшиеся волосы, а кровь кипела, ветер, невесть как пробравшийся между густосплетением веток, подталкивал в лопатки. Казалось, вот-вот — и я взлечу, как…

Как гарпия?

Что дала мне её кровь, каким образом смогла исцелить меня, слиться с моей? В Храме наук мы проходили, что кровь меняться не может, но если в игру вступают представители инорас, все нерушимые человеческие законы перестают действовать… Можно узнать у Мортенгейна, в конце концов, по нечеловеческим расам он у нас специалист.

Внезапно впереди я увидела небольшой, но довольно старательно сделанный кем-то шалаш из веток, прислонившийся к искривившемуся, точно горбатая старуха, узловатому дубу. Остановилась, заглянула внутрь — свет едва проникал сквозь довольно плотно сомкнутые ветви, обнаружилось даже подобие скамеек, точнее, ровнёхонькие поваленные брусья, прикрытые довольно чистыми на вид шкурами. Судя по всему, тут не дети баловались — или приложил руку некий умелый взрослый. Я опустилась на брусок, прикрыла глаза, восстанавливая дыхание.

И вздрогнула, почувствовав горячее дыхание на лице, волчье или человечье — сразу было не разобрать. Открыла глаза, со стоном обхватывая обнажённое горячее тело обнимавшего меня мужчины, настолько я соскучилась по нему, что не понимала, как могла решиться на такую глупость, как побег, как разлука с ним.

Это же полный бред!

— Плохой я стрелок, говоришь? — рыкнул Мортенгейн мне на ухо, стаскивая с меня бельё и юбку, пока я ёрзала на его коленях. — Это мы ещё посмотрим… Хочу тебя. Сейчас.

— Не спеши, — задыхаясь, пробормотала я, раздвигая ноги, чтобы лучше чувствовать его, он обхватил мои губы своими, прикусывая нижнюю, и продолжать говорить я смогла не сразу. — Не стоит торопиться… А вдруг я теперь снесу яйцо?!

Мортенгейн замер, а потом принялся глухо исступлённо хохотать, утыкаясь куда-то мне в шею почему-то влажным лицом. Я тоже засмеялась, а потом заплакала. Плакала и целовала без конца его солёные губы, чувствуя его рядом, в себе, замирая от восторга и бесконечной нежности, острого желания и тепла, изнутри и снаружи, подставляя под укусы шею, захлёбываясь от счастья, которого было слишком много, чтобы попытаться выразить его словами.

Эпилог

Два года спустя

— Не пойду я ни в какой храм светлых богов и просить их ни о чём не буду, вот ещё, — Вартайт демонстративно закинул руки за голову и уставился в высокий белоснежный потолок с лепниной — до знакомства с ним я такие только в городском театре видела. Лежал себе, соблазнительно прекрасный и бесконечно великолепный, разве что не насвистывал. Изнеженный, роскошный, ленивый, никуда не торопящийся холёный аристократ, даже мятая, каюсь, по моей вине, белая рубашка, небрежно расстёгнутая на три пуговицы, смотрелась на нём настолько уместно, что хотелось ввести её в моду.

Поддаваться на коварную провокацию я не стала.

— Значит, пойду одна.

— Ну уж нет.

Он тут же сел на софе, на которой до этого предавался блаженному безделью. Человек бы не смог с такой стремительностью перейти от расслабленного состояния к собранному, но тот, кого я за последние два года привыкла считать мужем — не человек.

И реакция у него нечеловеческая.

Я только ресницами хлопнуть успела, а он уже оказался рядом, куснул за ухо, потёрся щекой о мою щёку, опустился передо мной на одно колено, мягко поцеловал в живот. Всё ещё плоский, но мы-то знали… Варт первый почувствовал — ровно через месяц и один день. Впрочем, я тоже сразу всё поняла — хотя ни по скорости, ни по силе с дуплишем мне никогда не сравниться, но воспринимать окружающий мир я стала куда острее, чем раньше, до близкого знакомства с профессором Мортенгейном и его бывшей мстительной гарпией-невестой, Гланией, которую я довольно долго знала как простую вольнослушательницу Виснейского Храма наук Аглану.

Несмотря ни на что, её судьба беспокоила меня.

Насколько я смогла выпытать у Вартайта, после долгих боданий лафийцев с магистратом, Глания избежала казни, но её свобода перемещения отныне была ограничена, проще говоря, она проживала теперь на некой строго охраняемой территории, покидать которую не могла ни при каких условия — и ни о замужестве, ни о полноценной свободной жизни и речи не шло. Никакого злорадства или удовлетворения я не почувствовала, только стылую жалость и безграничную печаль. Пусть мой опыт общения с разъярённой гарпией не вызывал желания его возобновлять, Аглана имела право как минимум на нормальную «человеческую» жизнь, хотя сама она явно бы возмутилась подобной формулировке. Впрочем, Варт обещал мне, что будет ходатайствовать в магистрате о смягчении приговора и необходимости продолжать разработку зелий, позволяющих редким запрещённым инорасам контролировать агрессивную вторую ипостась и быть интегрированными в общество.

И мне бы очень хотелось, чтобы так оно и было, хотя я уже успела убедиться, что всё, что попадает в магистрат и хоть как-то отличается от привычного хода событий, вязнет там, точно муха в густом забродившем киселе. Взять хотя наш с Вартайтом брак — мы подали прошение, страшно сказать, полтора года назад, а официальное согласие неких всемогущих магистров всё ещё не получили, так что формально заключён он не был. К моему собственному удивлению, волноваться по этому поводу я не стала. Рано или поздно, поздно или рано, этот вопрос решится. Стоит ли мотать себе нервы, особенно если уверенность в своём дуплише стала не просто железной — неколебимой, будто каменный дом с двухсотлетней историей?

А вот сам Мортенгейн нервничал, подозреваю, боялся-таки отказа, хотя уверял, что подобное невозможно. Дуплиш и человечка — какой ужасающий мезальянс! А с другой стороны запечатление… большая редкость.

— Чего ты боишься? Что страдающие неоплодотворённые дуплишии тебя похитят и изнасилуют в ночь болотника? — брякнула я однажды. — Вот, почувствуешь тогда себя на моём месте!

Вартайта неприкрыто перекосило, и я пожалела о своих необдуманных словах. Кто старое помянет… И торопливо продолжила:

— У нас говорят — вода камень точит. Если уж госпожа Галада до сих пор не откусила мне голову, что нам какой-то магистрат и всё сообщество дуплишей заодно?!

* * *

Тогда, два года назад, после того, как мы вдоволь набегались по лесам и пришли к обоюдному решению продолжить жить эту жизнь вместе, я быстро собрала своих немудрёный саквояж — за два месяца жизни у тётушки Марджи он нисколько не поправился — и попрощалась с радушной хозяйкой, а заодно и с Истаем, не без сожаления подозревая, что лояльность «взявшего себя в лапы» профессора не распространяется на очень близких друзей мужского пола. Не то что бы я собиралась покоряться, но если уж это не столько требование вредного характера, сколько веление волчьей натуры… стоило искать компромисс. Впрочем, Вартайт препятствовать нашему с приятелем прощальному разговору не стал, отвёл глаза и даже отошёл на добрых два десятка шагов, правда с таким видом, будто я стала, горестно посвистывая, намыливать отменную пеньковую верёвку и примериваться к ближайшей берёзе.

— Подлый предатель! — заявила я Исту, из чистого упрямства. А потом подумала и добавила. — Спасибо. Так или иначе… для меня-то всё закончилось хорошо — и не без твоего вольного или невольного участия.

— Точно хорошо? — очень серьёзно спросил Истай. — Подумай, Тильда… Ты точно не захочешь опять от него сбежать? Сейчас он присмирел, но он дуплиш и таковым останется. Природу не переделаешь, и когда он поймёт, что ты в его власти и никуда не денешься… А я… я всё-таки твой друг, и если ты хочешь… нет, ты только скажи — я что-нибудь придумаю, чтобы вызволить тебя. В любом заборе может найтись гнилая доска.

— А как же Аглана? — вдруг спросила я невпопад, не знаю, почему.

— В каком смысле?

— Ты же ей хотел помочь… я думала, ты влюблён в неё.

Истай усмехнулся — и вдруг показался мне гораздо старше, чем есть.

— Влюблён? Не знаю. Наверное, дело было не в ней, Тильда. Она была для меня скорее памятью о прошлом. Прошлом, которое я идеализировал до крайности, моём детстве в лафийской общине, которую мне безумно хотелось считать своей любящей семьёй. Там было… так хорошо, Тиль. Но мы были детьми, и я долго не хотел принимать того факта, что Глана выросла и стала той… стала той, какой стала. Заносчивой, высокомерной, не желающей воспринимать что-то на периферии её собственных интересов. Жестокой. А ещё я понял, что эта память о прошлом, словно корень, держит меня на одном месте. И в отличие от корня, можно её обрубить. Нужно. Чтобы идти дальше. Я же не дерево.

— И как ты теперь? — осторожно спросила я. Ист тряхнул светлыми прядями.

— Так себе. Но мне стало легче. Пусть я не лафиец, человеком тоже быть не плохо. Я понял это, глядя на тебя.

— А хочешь, я тебя поцелую? — спросила я, неожиданно для себя самой. Ист снова усмехнулся, покосился на Мортенгейна. Уж не знаю, слышал ли нас профессор, но его прямая спина лучше всяких слов и гримас выражала страдающее неодобрение.

— Хочу. Но боюсь, этот твой… кастрирует меня без наркоза.

— Могу с наркозом, я вообще-то добрый, — мы оба вздрогнули, а Вартайт, каким-то чудом оказавшийся рядом, мягко взял меня за руку. — Пойдём знакомиться с леди Гламм, моя Матильда?

— Если ты уж такой неправильный мужчина, что рвёшься познакомиться с роднёй своей… — я споткнулась на слове «невеста», потом ещё раз споткнулась на словах «жена», «девушка», «женщина» и в итоге решила не договаривать. — Мог бы дать нам попрощаться, как следует!

— Прощаться — это замечательно, — одобрил Вартайт и вздохнул. — Но я же решил не держать тебя в клетке и всякое такое…

— Значит, можно целоваться?! — обрадовалась я, а он притянул меня к себе и чмокнул в губы.

— Со мной — можно. А этот не в меру ретивый студент… Увы, но боюсь, увидеться с ним нам ещё придётся. Он и в самом деле талантливый зельевар, такой талант грех отпускать на вольные хлеба. Так что прощаться — это хорошо, но необязательно.

На том и порешили.

Забегая вперёд, скажу, что с Истаем мы продолжили общаться, хотя, конечно, гораздо реже. И всё же встречались — периодически. О личном говорили мало, в моём случае ничего особенно не менялось, а про себя он никогда не любил рассказывать, но из нескольких скупых и неохотных фраз я поняла, что Ист встречается с той самой беглой лафийкой, женщиной на несколько лет старше его, которая делала когда-то целебные зелья и для меня. Вдвоём они открыли небольшую лечебницу, не лечебницу даже, приёмный кабинет, в которой мой приятель, в итоге получивший-таки заслуженный на мой взгляд белый диплом целителя, был единственным незаменимым врачевателем всех хворей разом, а дама его сердца совмещала обязанности зельедела и секретаря.

— А если у вас родится… — я немного смутилась, но всё-таки продолжила, — кем он будет считаться? Ведь в нём будет четверть человеческой крови!

Истай грустно, понимающе улыбнулся, прекрасно представляя, как тревожит меня вопрос приоритетной расы у межвидового потомства — это он так выразился, не я! Пожал плечами.

— Не знаю. Ещё недавно такое и помыслить было нельзя. Мир меняется, Тиль. Гланию оставили в живых, хотя несколько лет назад… Очевидно, замкнутые расы не смогут вечно хранить чистоту своей крови и избегать людей, чему вы с профессором изрядно поспособствуете. Пока ваш союз не одобрен и наследника нет, все молчат, но если ситуация изменится… Резонанс будет больше, чем ты себе представляешь.

— Человеческая кровь, — я зло выдохнула. — Всё портит! Почему не наоборот-то, почему она побеждает?! Мы же слабые. Недолговечные. Уязвимые. Болезненные. И магией овладеть толком не можем, и…

Ист успокаивающе коснулся моего плеча — и тут же отдёрнул руку, хотя в тот момент Вартайта и не было поблизости — высокий акт дуплишева доверия, за который очередной стене придётся расплатиться расцарапанной когтями поверхностью. Неловко засмеялся, устыдившись собственного жеста.

— Это плата за свободу, Тиль. Вы… мы, люди, свободнее, и это только кажется несущественным преимуществом. Если отвечать на твой вопрос… я не знаю, можно ли считать лафийцем того, в ком четверть человека. Узнаем, дадут боги тёмного и светлого горизонтов — узнаем. И ты узнаешь, рано или поздно…

— В моём случае всё однозначно, — невесело покачала я головой. — То есть мне-то без разницы, а вот Вартайту…

— Однозначного ничего не бывает, — Истай развёл руками. — Особенно в меняющемся мире на стыке эпох.

* * *

…и вот теперь Вартайт упирался и в единственный сохранившийся храм богов светлого горизонта идти и просить за будущее дитя, желанное, но, честно говоря, незапланированное, никак не желал. Это и радовало, и злило — нашёл же время вредничать!

— Если вы думаете, леди Мортенгейн, что идти в одиночестве в какой-то дикий лес в запрещённый всеми официальными инстанциями лафийский храм гневливых и мстительных опальных божеств — это хорошая идея, то я списываю ваше мимолётное безумие на гормональную перегрузку организма. Лучше сопроводите меня в магистрат: у меня есть веский повод их поторопить с принятием несомненно положительного решения. И, кроме того, это попросту бессмысленно, всё уже случилось, ничего не поменять. Ты не безграмотная столетняя бабка из глуши, ты целитель пятого курса обучения, а это, между прочим, не так уж мало…

— И все мои однокурсники думают, что звёзды мне ставят из-за тебя! — обиженно сказала я. — Потому что не надо было приходить со мной вместе в первый же день и смотреть на них голодным бешенным волком!

— Как надо, так и смотрел. Чтобы сразу прониклись уважением. А ещё лучше было сразу устроить показательное расчленение тела с объяснениями, — покивал Мортенгейн. — Со всех сторон польза была бы, куда ни глянь…

Между тем за препирательствами я успела сунуть ноги в сапоги и накинуть на плечи накидку. Вартайт стремительно переместился и оказался передо мной.

— Я же сказал, мне это не важно, Аманита.

— Мне важно.

— То есть, ты будешь разочарована человечком? — приподнял он бровь. — Тиль, тебе действительно настолько важна раса нашего ребёнка, что ты готова бросить меня… ладно, до меня тебе никогда дела не было, жестокосердная, бросить учёбу, бросить дивную леди Гламм, отраду очей моих, дай ей небо долгих лет жизни, и отправиться в какие-то непролазные неведомые лафийские дебри?! Я же тебе сказал — я рад, рад сейчас и тогда, два года назад, был бы рад. Мне сорок лет, Тиль, я многое переосмыслил и осознал, ты и наш ребёнок мне дороже рода Мортенгейн. А ты хочешь…

— Да, я хочу. По крайне мере, попытаться. Я знаю, что боги слепы и глухи, но вдруг наша история если не растрогает их, то рассмешит? Хочу, чтобы ты не чувствовал себя обделенным из-за связи со мной. Я так мало могу тебе дать!

— Ты дала мне всё. Целый мир.

Он обхватил мои плечи руками, пристально разглядывая меня, глаза в глаза — его маленький милый фетиш, появившейся после месяца общения в состоянии слепоты. И что уж такого особенного он во мне видел?! Лицо как лицо…

Руки Вартайта решительно стягивали с меня платье, губы касались то щёк, то лба, то кончика носа, ладони мягко обхватили полукружья груди. Но и у меня были свои тайные сладкие желания…

— Закрой глаза, — прошептала я, сдаваясь без боя — срок-то ещё совсем маленький! — Закрой глаза и не открывай их, пока не разрешу, мой профессор…

* * *

Вместе со здоровым лицом и вернувшимся зрением, регенерацией и отменным здоровьем после принятия противоядия на основе крови гарпии я получила и кое-что ещё. Мой голос вернулся ко мне раз и навсегда — и это не могло не радовать. А ещё я стала более ловкой. Никогда не блистала в физических упражнениях, напротив — но теперь природная неуклюжесть прошла, как застарелая болячка. Из объятий задремавшего Вартайта я выбралась, точно змея, не разбудив своего любимого дуплиша. Беззвучно оделась, дошла до двери, прихватив обувь и накидку в руку.

Внизу обуюсь. Правда, идти до этого «низа»… и надо же было этим заносчивым дуплишам отстраивать — страшно сказать! — четырёхэтажный особняк?!

…сначала я наотрез отказалась появляться в родовом имении Мортенгейнов — соседствовать с леди Галадой, которая явно пришла бы от моего появления в неописуемый ужас, приправленный изрядной долей гнева и жаждой смертоубийства, мягко говоря, не хотелось, первый порыв высказать ей в лицо обвинения в раздрае, царившем в душе профессора, прошёл без следа. Вартайт покивал, так что я рассчитывала на какой-нибудь номер в гостинице или небольшой домишко с пресловутым арендным контрактом. И только выбравшись из экипажа — бабушка, отчего-то проникнувшаяся к хитроумному льстивому волчаре абсолютной симпатией и доверием, предпочла вернуться к себе домой — я увидела огромное строение, в котором можно было, казалось, разместить вообще всех существующих на свете дуплишей.

— Да-да, — беспечно бросил Вартайт, пребывавший в бессовестно счастливом настроении, — места много, вы и встретиться-то можете через год, чего бояться?!

Встретились мы куда быстрее, убивать меня без пяти минут свекровь, леди Галада Мортенгейн, не спешила, избрав иную тактику.

Она меня попросту не замечала.

При редких встречах смотрела сквозь, обходила, как неожиданно выросшее на пути неодушевлённое препятствие… Правда, эти встречи действительно были очень редкими. Конечно, для меня — Вартайт явно не терял надежды переломить ведущую тихую партизанскую войну мать, но за эти два года не преуспел. Честно говоря, красноречивое молчание устраивало меня куда больше, чем открытые военные действия, победа в которых была бы явно не на моей стороне. Никакого негатива к неприветливой леди я почему-то не испытывала.

И надо же было такому случиться, что убегая от уснувшего профессора, я столкнулась с леди Галадой в прихожей. Мама Вартайта… нет, слово «мама» ей никак не подходило, на худой конец «мать» или «родительница» — была облачена в бордовый бархатный халат, как нельзя более соответствовавший её яркой внешности. Лицо безо всякой краски свежее, несмотря на возраст, бледная кожа сияет, чёрные волосы уложены в сложную причёску. На её фоне я показалась себе невыразительной растрёпанной дурнушкой. Обычно я всё же бормотала какие-то приветственные слова, неизменно остававшиеся без ответа, но сейчас решила обойтись без лишних формальностей: меньше шума — больше шансов убежать. Совесть виновато приподняла голову, но я сердито шикнула на неё, не навсегда же я убегаю, мне нужно обратиться к богам светлого горизонта, нужно! Не стоит пренебрегать даже самым крошечным шансом…

— Стой.

Голос госпожи Мортенгейн буквально пригвоздил меня к полу — на пару секунд.

— Извините, но я спешу, — я натянула один сапог.

— Ты беременна.

Это прозвучало, по меньшей мере, как обвинение в массовом убийстве. Я решила не отвечать и стала натягивать второй.

— Куда собралась?

— Прогуляться, — буркнула я, как бы ни хотелось огрызнуться, сейчас на то не было времени. Потом… Путь до лафийцев не самый близкий… конечно, Вартайт меня догонит, но в дороге переубедить его будет проще. Наверное.

— Одна?

— А почему бы и нет?!

Всё-таки я разозлилась.

— Помру по дороге — вот вам радость-то будет…

— Идём, — неожиданно решительно произнесла леди Галада. — Поговорим.

Общаться с ней вот так, напрямую и почти на равных, было невероятно странно. Впрочем, мне вообще было непросто привыкнуть к миру Мортенгейна. Я только месяца три привыкала обращаться к нему «на ты», уж очень большая разница между нами была — во всех отношениях.

При мысли об этой разнице что-то нервно скрутило в животе, и я встряхнулась. Не стоит теперь волноваться по пустякам… даже хорошо, что леди вышла первой на разговор. Если я услышу угрозы, буду знать, к чему готовиться…

— Я спешу, — с нажимом сказала я. Глаза леди иронически сощурились, и я вдруг подумала, как же они похожи, мать и сын. Сходство было поразительным, и вовсе не в чертах лица — в глазах, тёмных, глубоких, чувственных, с золотистыми искорками.

Будут ли у нашего сына такие глаза, или он не только природой пойдёт в меня?

— Вартайт не станет искать тебя в моём кабинете, если ты об этом. Да я и не задержу тебя надолго.

Я обречённо зашагала вслед за дуплишией, проще было согласиться, чем пререкаться и разбудить Варта. Мы поднялись на четвёртый этаж — заповедная зона, за два года я ещё ни разу здесь не была. Мимоходом я не без сожаления отметила про себя, что не могу, никак не могу считаться хозяйкой этого роскошного дома, даже если наш брак-таки признают реальным и законным.

Неважно.

Я никогда не посмею перейти дорогу этой роскошной и властной женщине, заявить какие-то права на её дом, на её территорию. Сколько же ей лет?! Лет шестьдесят, не меньше, а выглядит она едва ли не ровесницей сына. Интересно, какова продолжительность жизни дуплишей? Что-то мне подсказывает, что и в этом вопросе люди от них отстают…

Я всегда буду чувствовать себя в этом доме чужой. Наглой приживалкой, посягнувшей на мир, в котором мне нет места. И всё бы ничего, но ребёнок, маленький любимый человечек, не должен вырасти с этим чувством. Не должен чувствовать себя второсортным, как Истай.

«Завтра же переедем», — неожиданно для себя подумала я. Нет, не завтра, а когда я вернусь из храма светлых богов. Снимем небольшой домик, неподалёку от Храма науки, где Вартайт работал, а я планировала продолжать учиться до самых родов и получить диплом позже. И пусть леди Мортенгейн давится молчанием и гордым одиночеством хоть ещё целый век спустя!

Комната, в которой мы оказались, точнее, рабочий кабинет, была обставлена дорого, строго и со вкусом, в серых и зелёных тонах. Стеллажи с книгами, тяжёлая деревянная мебель — понятия не имею, какое дерево даёт такой пепельный оттенок, но выглядело красиво. Зелёный диван в центре — в своём красном халате величественная леди казалась на нём розой в густой листве.

Я продолжала стоять, не решаясь присесть рядом, но дуплишия недвусмысленно похлопала ладонью по мягкой обивке.

— Ты смелая девушка, — вдруг сказала она, это прозвучало так нелепо, что я едва не расхохоталась.

— Не очень, — отозвалась я, расслабляясь, во всяком случае — пытаясь сделать такой вид.

— Собралась в храм Эдра?

— Понятия не имею, как он там называется. А вы подслушивали под дверью? — от волнения легко было сорваться в хамство, но леди даже не поморщилась.

— Я знаю всё, что происходит в этом доме. Видишь ли… когда мы с отцом Вартайта заключили брак, он не разрешил мне ходить на службу. Я работала в магистрате, а стала домовладелицей. Дом большой, хлопот навалом, несмотря на прислугу, но…

Я понимала это «но». Для такой энергичной женщины места здесь явно было маловато. Некуда приложить кипучую энергию.

— Помнится, в наш последний разговор, в Виснейском храме наук, вы кричали, что выбор Вартайта позорит ваш род и всякое такое… Что-то изменилось? — терять время на всякие пустые рассуждения не хотелось. — Вы разговариваете со мной, как будто я имею право на существование, ну надо же. Или дело в ребёнке? Он же будет человеком, леди Галада. Это ещё больший позор для вас, разве нет?

Внезапная догадка заставила меня замолчать.

— То, что наш брак с Вартайтом никак не подтверждают, — не ваша ли заслуга?! Старые связи в магистрате…

— Конечно, нет, — резко, раздражённо отозвалась леди. Дёрнула точёным плечом. — Да, я была зла на сына и его выбор, очень зла. Но… — она вдруг заколебалась, и эта неуверенность в её взгляде была более чем странной, — потом ты сбежала, а он… Я видела, как ему плохо. Я люблю своего сына, пусть он и оказался несколько… легкомысленным и недальновидным романтиком, и желаю ему счастья.

— Любите, ну, конечно. И именно поэтому вы отправляли его в морг за детские провинности, — покивала я, а леди нахмурилась:

— Какой ещё морг?!

— Неважно. И что же, вы поверили, что его счастье — я?! Да быть такого не может. Давайте начистоту, леди Галада. Я полностью разделяю ваше негодование, но виноватой себя не чувствую. Сбежать я уже пыталась — по-моему, ничем хорошим это не закончилось. А сейчас… Мортенгейн знает о ребёнке и не отказывается от него. Чего вы от меня-то хотите?!

— Не нужно ходить ни в какой храм, — наконец, после довольно долгого молчания произнесла мать Вартайта. — Это опасно и бесполезно, да и не нужно. Ваш брак будет подтверждён в самое ближайшее время, об этом не стоит волноваться. А чего я хочу от тебя… Береги моего сына и этот дом. В ближайшее время я передам тебе все бумаги на него, договоры с прислугой и…

— Подождите! — я подняла обе руки, уверенная, что у меня слуховая галлюцинация, не иначе. — С чего это вы передаёте мне дом?! Я настолько вам невыносима? Мне кажется, справедливее будет, если уеду я. То есть, мы.

— Я была очень зла в первую нашу встречу, — взгляд леди, обычно пронзительный и резкий, затуманился. — Я так хотела женить Вартайта, я так много говорила с ним о долге и семейной жизни, а он всегда ёрничал и сопротивлялся… но я сразу поняла — с тобой, маленькая безродная человечка, всё иначе.

— Я польщена.

— Вы удивительно подходите друг другу, — леди закатила глаза. — Даром что ты, соплячка мелкая, младше на два десятка лет… Нет, девочка, я вовсе не на тебя была зла в ту нашу первую встречу. Не на тебя и даже не на сына, решившего бунтовать на пороге пятого десятка лет. В конце концов, над запечатлением мы не властны, но дело даже не в этом. Бабушка говорила мне — никому не причиняй добро! И только сейчас я стала понимать эту фразу…

— А на кого вы злились?

— На судьбу, наверное. Судьба любит посмеяться, — невпопад отозвалась леди. Несколько минут она слепо разглядывала собственные руки, а потом сказала. — Когда мне было лет примерно столько, сколько тебе сейчас, я училась правознанию. В моём Храме наук преподавал молодой выпускник… человек, имя не принципиально. Я собиралась выйти за него замуж вопреки воле родителей.

— Но… — растерянно пробормотала я. — Как же…

— Не вышла, разумеется. Это было просто чувство, ты, наверное, знаешь, что запечатление у дуплишей редкость, да и проявляется только у мужских особей. Разум и воспитание взяли верх. Моим супругом стал будущий отец Вартайта, правильный дуплиш, холодный и равнодушный. Я не хотела, чтобы мои дети были людьми, так меня воспитали. Родители полностью одобрили мой выбор, все были довольны. Мы не были счастливы, но наша семейная жизнь оказалась вполне сносной. Когда он погиб, я искренне горевала, — она чуть наклонила голову. — Недолго, но искренне.

Я не знала, что сказать на эти откровения.

— Я была зла, что мой сын оказался смелее меня. Что эгоистично выбрал собственное счастье, а не долг. Как же так — я положила свою жизнь на алтарь, а он… да как он мог! Как он посмел?! Ведь по сути моя жертва оказалась напрасной…

Она мотнула головой, из идеальной причёски выбился предательский чёрный локон.

— И знаешь что? Не нужно тебе ни о чём просить, девочка. Я знаю, что чужой опыт не передать, но как бы мне хотелось донести до тебя… попросить тебя просто быть счастливой, не пытаясь ничему соответствовать.

Я растерялась так, что слова никак не желали подбираться.

— Знаешь, что я собираюсь сделать? — хмыкнула величественная леди, поднимаясь с софы. — Я собираюсь навестить того самого выпускника. Конечно, он уже немолод, как и я… и я ничего о нём не знаю, кроме того, что он жив и несколько лет как вдовец. Не думаю, что всё в итоге будет, как в любовном романе, но, по крайне мере, я скажу ему, что сожалею, а это уже немало.

…нет, нужных слов у меня всё ещё не было.

— Но это не единственная причина, почему ходить тебе никуда не надо, — вдруг закончила леди Галада. — Есть ещё одна.

— Какая? — тупо спросила я, взгляд матушки Мортенгейн, вспыхнувший вдруг желтизной, мне очень не понравился.

— Я знаю о том, как эти два горе-зельедела, молодой и зрелый, тебя «лечили», — почти со смешком отозвалась она. — Налечили, на свою голову… Объяснять долго, да и я не целитель. Лучше покажу.

Бордовый халат соскользнул на пол, я несколько отстранённо отметила, что явно сошедшая с ума леди сохранила изумительную, не по возрасту, фигуру.

А потом чёрная с серебристой проседью волчица зарычала и стремительно кинулась на меня.

…не знаю, что произошло дальше. Перепуганный мозг явно не поспевал за телом, которое неожиданно выстрелило собой в сторону. Не желая умирать так глупо и внезапно, я обнаружила себя за софой, а потом — честно, не знаю, как! — я швырнула софу в зверя, легко, точно фарфоровую чашку. Тяжёлый деревянный диван отлетел к противоположной стене. Волчица, разумеется увернулась, но я на неё не смотрела. Уставилась на собственную руку, чувствуя, что сейчас упаду в обморок.

Мои коротко стриженные овальные ногти потемнели и удлинились, чуть загибаясь на концах, как у… Миг — и жуткая иллюзия исчезла. Я моргнула — и обнаружила, что сижу на ковре, леди Мортенгейн — уже снова в халате — стоит в паре шагов от меня, разглядывая обалдевшую невестку с ироничным любопытством. Перевёрнутая софа действительно лежала у стены, на полу валялись несколько разбившихся пейзажей.

Дверь распахнулась, меня подхватили на руки, и я испугалась, что Вартайт сейчас вышвырнет мамашу в окно, прямо с четвёртого этажа, и торопливо зашептала ему в подбородок:

— Всё в порядке! Тихо, тихо… Мы с леди Галадой… э-э-э… занимались перестановкой мебели!

— Именно! — госпожа Мортенгейн расхохоталась, звонко, как девчонка. — Всё в порядке. Я уезжаю, сын. Не думаю, что ты будешь скучать… пора становиться взрослым мальчиком. Но обязательно вернусь к рождению первого внука. Что-то мне подсказывает, нас всех ждёт большой сюрприз…

Судя по лицу Вартайта, ему очень хотелось вылить ведро ледяной воды себе на голову. Я чмокнула его в подбородок.

— Поставь меня на ноги. Всё в порядке.

— Что ты сделала с моей матерью, Аманита? Напоила тем самым грибным отваром?!

Я засмеялась, немного нервно. Уткнулась лицом в его грудь.

— Поездка в храм пока что отменяется. Пойдём… пойдём по лесу побегаем, что ли, успокоимся, развеемся… Что-то мне подсказывает… — пробормотала я сквозь уже истерический смех с интонациями леди Мортенгейн, — что однажды я смогу от тебя убежать.

Мы постояли пару минут, обнявшись. Я слышала стук его сердца.

— Смогу, — твёрдо закончила я начатую фразу. — Но никогда не захочу.

Конец!

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог