Библиотека :)

Почти 15 лет 1893K - Микита Франко (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Почти 15 лет

Лeв [1]

Бум.

Шоркающий звук.

Снова бум.

Шоркающий звук.

И так без перерыва, уже больше пяти минут.

Ваня стоял на ступеньке, перед подъездом, и возил свой маленький чемодан на колесиках туда-сюда: со ступеньки вниз, на асфальт, потом, елозя колёсами по бетону, затаскивал его обратно, на лестницу, и опять сбрасывал вниз.

Бум.

Тш-ш-ш-ш.

Бум.

— Хватит, — Лев положил руку на чемодан, препятствуя следующему движению.

— Я не хочу ехать, — проканючил Ваня.

— Значит, полетишь.

— Лететь я тоже…

— Хватит, — на этот раз Лев использовал взгляд: поймал бегающие Ванины глазки и заставил их замереть на месте.

Мальчик замолчал и отпустил ручку чемодана. Лев, как бы удостоверившись, что младший его понял, шагнул в сторону. Обернулся на Мики: тот сидел на скамейке, неотрывно глядя в телефон, и быстро-быстро стучал по экрану большими пальцами. Лев вздохнул: он умудрился упустить момент, когда в его семье стало два трудных подростка, вместо одного.

Это хорошо, что он пока молчит. Когда он заговорит, он тоже скажет…

— Чё там, долго ещё?

Ну вот, заговорил.

Поднявшись со скамейки, Мики повернулся ко Льву, адресуя своё «чё там» — ему. Льва раздражило это «чё».

Он скучал по прежней версии Мики, по спокойному и боязливому малышу, который видел в нём, во Льве, Супергероя. Теперь перед ним стояло лохматое существо со скрипуче-ломким голосом (который то и дело давал петуха), смотрело из-под отросших соломенных волос нагловатыми глазами и, казалось, не видело авторитета ни во Льве, ни в ком бы то ни было ещё.

В прошлом месяце этому существу исполнилось пятнадцать. Лев тогда выдохнул с облегчением: целый год он опасался, что рубеж в четырнадцать лет парень не перейдёт. Такой странный, иррациональный, почти мистический страх. Он забыл, что в пятнадцать становишься ещё сложнее.

Лев не успел ответить на это «чё», из подъезда вышел Слава — он задержался: перекрывал воду и запирал дверь. Его появление стало ответом.

— Такси подъедет через две минуты, — коротко сообщил он, бросив взгляд на экран смартфона.

Ваня с новой силой принялся ныть — на этот раз, перед Славой.

— Я не хочу-у-у е-е-еха-а-ать!

— Останешься с бабушкой и собакой? — предложил Слава, видимо, уверенный, что тот не согласится.

Ваня же просиял:

— Давайте!

— Нет.

Мальчик поник, а старший сын неожиданно поддержал родителей:

— Ваня, прекрати ныть.

Лев удивился: и давно Мики начал затыкать Ваню в вопросах протестов против переезда? Но следующая реплика расставила всё по местам:

— Я тоже не хочу ехать, но я ж молчу.

— Уже не молчишь!

— А до этого молчал.

— Ну и терпила.

— Э, слышь!..

Ваня показал Мики язык, Мики перехватил его локтем за шею, Ваня заорал, Мики захохотал, Лев сказал:

— Хватит!

Мальчики, как по команде, отпрянули друг от друга. Ваня принялся тереть шею под воротником футболки и обиженно зыркать на брата. Мики хихикал. Лев почувствовал себя странно: неужели он больше ничему не научился в этом родительстве, кроме как «хватит»?

Ребята забрались на заднее сидение подъехавшего такси, Лев остановился возле багажника, чтобы загрузить сумки. Слава встал рядом, хотя его помощь была не обязательна, и сказал так, что слышал только Лев:

— Я чувствую себя странно от того, как они сопротивляются.

Лев подумал: «Я чувствую себя солидарно». Но вслух сказал:

— Забей. Мы взрослые, нам виднее.

Лев взялся за крышку багажника, чтобы захлопнуть его, а Слава, перехватив, остановил его в движении.

— Последняя возможность передумать.

Лев усмехнулся:

— Почему? Можно будет передумать в аэропорту.

Он пытался шутить, но Слава смотрел серьёзно, и Лев сказал ему то, что тот хотел слышать больше всего:

— Всё нормально. Я не передумаю. Поехали.

Три года назад, когда они обсуждали это впервые, он сказал ему то же самое.

«Надо валить», — первое, что он услышал от Славы в тот поздний вечер, на кухне, где они общались вполголоса, чтобы не разбудить Мики. Несколько часов назад, вернувшись из полицейского участка, их сын поведал им свою версию случившегося.

Илья, его одноклассник, обидно шутил, что Слава — гей и болен СПИДом, а Мики, не выдержав обиды и несправедливости, кинулся на мальчика с молотком (который, по счастью, отобрали, и в ход отправились только кулаки). Для Славы всё было однозначно.

— Ты что, не видишь, как это его доводит? — спрашивал он.

— Что «это»?

Слава развернул мысль:

— Как ему тяжело быть частью нашей семьи в этой стране, в этом обществе.

Лев сказал тогда, впрочем, не очень уверенно:

— Думаю, не настолько тяжело, чтобы за молоток хвататься…

— Это нервный срыв. Тебе же сказали.

— А ты не думаешь, что он просто…

Лев посмотрел на Славу, не зная, как это правильней сказать. Он воспитывал Мики уже седьмой год, но так и не чувствовал себя полноправным отцом: каждый раз, когда он хотел сказать Славе что-то неприятное про Мики, он боялся, что обидит этим и Славу, и Юлю, и весь их генетический код, и, может, даже опорочит родословную, и… В общем, это сложно. Сложно говорить что-то поперек кровных уз, всё время чувствуешь себя неуместным.

Лев хотел в тот раз произнести: «…он просто ебнутый». Но не смог. Попытался иначе:

— Он просто… просто не в порядке. И это не связано с нами.

— А с чем связано? — Слава смотрел пристально, не мигая.

Лев стушевался под этим взглядом, как это часто бывало, когда они обсуждали Мики. У Славы оказалась нерушимая монополия на правильные ответы о нём: Мики не балуется, он просто неусидчивый. Мики не капризный, он просто устал. Мики не аутист, он просто интроверт (ладно, потом Лев и сам признал, что про аутиста сказанул лишнего). Но в тот день Мики пришёл домой перемазанный кровью, как персонаж, сошедший с экрана фильма-ужаса — и, если бы такой фильм действительно существовал, Лев не сомневался: это был бы фильм о ебнутом подростке.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя себя, как перед прыжком в пропасть, и вкрадчиво проговорил:

— Слава, я просто хочу сказать, что, возможно, в другой стране он будет вести себя точно также, и в другой стране тебе придётся за это отвечать. По-настоящему, а не на педсовете перед училками.

Слава, мотнув головой, вымученно засмеялся:

— Ты всё время пытаешься обвинить его чёрт знает в чём.

— Да я не…

— Аутист, психопат, кто дальше? Не надоело перебирать диагнозы?

— Они ведь не безосновательны.

Слава замолчал. Его мягкие черты лица неожиданно заострились и даже ямочка, проявившаяся вдруг на щеке, дыхнула холодом.

Лев, выдержав этот холод, повторил:

— Давай просто признаем, что они не безосновательны.

Слава качнул головой.

— Я уеду отсюда, — сообщил он бесцветно. — Если хочешь, можешь поехать с нами.

Лев помнил, что его тогда поразило больше всего: не безапелляционное заявление Славы об отъезде и даже не то, как спокойно он поставил Льва перед фактом, как перед неизбежным. Больше всего поразило что он, Лев, потратив на Мики вот уже семь лет своей жизни, ничего не может этому возразить. У него нет никакого права ему возражать. И тогда, кажется, он тоже подумал: а в другой стране оно бы было.

Теперь, три года спустя, они сидели в такси, плетущемся по новосибирским пробкам в Толмачево. Лев почти верил, что хочет этого также сильно, как Слава. Он тоже ехал туда за правами: там, где у них будет официальный брак, там, где их признают полноправными родителями, там, где он перестанет быть папой, которого никому нельзя показывать, он, наконец, почувствует себя частью семьи. Вклинится в эти кровные узы хотя бы юридически.

Время от времени предвкушение от переезда сменялось тревогой: кажется, я всё это уже где-то видел.

Ты опять побежал от одиночества. И опять не в ту сторону.

Заткнись.

Мы там уже были.

Заткнись.

Лев посмотрел на Славу через зеркало заднего вида. Чепуха какая, сейчас всё по-другому: он взрослый, он его любит, они всё продумали…

Только ты тот же самый.

Заткнись.

А над Толмачёво, тем временем, сгущались тучи. Рейс перенесут на час из-за грозы: ещё один час, который Лев проведёт, гоняя по кругу свою неаккуратно брошенную реплику: «Можно будет передумать в аэропорту».

Слaвa [2]

— Слава! Слава! Слава!

Под ухом не переставая звенел детский голосок.

— Слава! Слава! Слава! Хочешь расскажу про Незер?

Капучино медленно, капля за каплей, наполнял бумажный стаканчик. Устало подперев плечом аппарат с кофе, Слава мысленно поторапливал допотопную машину.

Позади остался пятичасовой перелёт, а впереди маячили незабываемые девять часов на борту: и, помня, как прошли предыдущие пять, Слава надеялся, что дети достаточно устали, чтобы просто вырубиться и не трепать ему нервы.

Но Ваня уставшим не выглядел.

— Ну Слава! — мальчик ещё три раза туда-сюда проскакал мимо. — Ну, хочешь расскажу про Незер?

— Расскажи, — не слишком заинтересованно откликнулся тот.

Ваня просиял.

— Это нижний мир, там моря из лавы и души мертвецов, типа как ад, прикинь?

— Ага.

— А знаешь, как туда можно попасть?

— В ад?

— Ага!

«Думаю, воспитывать тебя с другим мужчиной для этого достаточно», — с усмешкой подумал Слава, а сам спросил:

— Как?

— Нужно построить портал из обсидиана и поджечь его!

— Ну ничего себе!

Он ничего не понял. Ваня наматывал край футболки на указательный палец и захлебывался от слов:

— Мне больше всего нравится Нижний мир, потому что там кучу всего можно достать, типа кварца для крафта, или огненные стержни, чтобы варить зелья, и с ними ещё, тем более, можно попасть в космос, ну типа космос, он называется Край, и ещё там есть незерит, чтобы делать инструменты и броню, и вообще куча всего!

Аллилуйя. Стаканчик с кофе наполнился до краев. Слава, прихватив его, направился к мягким диванам, а Ваня засеменил следом, тараторя без остановки:

— Там есть два вида лесов, в одном спаунятся хоглины и пиглины, а в другом живут жители Края, и там ещё можно найти базальтовые дельты, они из базальта и чернокамня, это типа выдуманный камень, как типа булыжник…

«Лучше бы ты так в школе учился», — думал Слава, время от времени кивая и поддакивая.

В лаунж-зоне, такой же измотанный, как сам Слава, откинувшись на кожаную спинку и прикрыв глаза, сидел Лев. Чтобы сгладить ожидания трёхчасовой пересадки, они заплатили за VIP-зал и теперь, заняв сразу два мягких дивана (на одном из них ещё несколько минут назад возлежал Мики), ждали начала регистрации на рейс Сеул-Ванкувер.

Слава сел рядом с будущим мужем, приобнял его свободной рукой — голова Льва тут же переместилась со спинки на Славино плечо. Отпив кофе, Слава, оглядевшись по сторонам, спросил:

— Где Мики?

— Ушёл куда-то, — нехотя ответил Лев.

— Ты не спросил куда?

Тот повёл плечом, как бы отмахиваясь:

— А куда он денется? У меня его паспорт. Он у нас в рабстве.

Слава посмеялся, а Ваня, на секунду присев на краешек, бросил ревностный взгляд на родителей, снова вскочил и подлетел к ним: залез под Славину руку (ту, что сжимала стаканчик с кофе) и сообщил:

— Я тоже хочу обнимашки!

Слава, едва не облив Ваню, с раздражением проговорил:

— Ваня, осторожней! У меня горячий кофе!

Мальчик, мигнув, выбрался из-под его руки и снова отсел на краешек. Он растерянно заморгал, а грудная клетка под футболкой с изображением кубических героев Майнкрафта заходила туда-сюда. Слава, ощутив болезненный укол вины, отставил стаканчик на журнальный столик и, протянув руку к Ване, примирительно сказал: — Давай обнимемся.

Тот мотнул головой: мол, не надо уже. Слава вздохнул:

— Я просто испугался, что обожгу тебя.

Ваня, засопев, буркнул, вставая с дивана:

— Поищу Мики…

Слава с тяжелым чувством на сердце посмотрел в след поникшей спине. Ну вот: опять на всех любви не хватило.

Ваня его беспокоил. В их семье ни один из детей не оправдал ожиданий: они думали, что Мики будет проще, а Ваня — сложнее, но всё сложилось с точностью да наоборот. За год жизни в семье детдомовский Ваня перестал материться в присутствии взрослых, стал ручным любителем обнимашек и оформился в забавного ребёнка с безобидными причудами. Чего нельзя сказать о домашнем мальчике Мики, который, взрослея, всё больше поражал размахом своих проблем: казалось, в его голове проводится ежегодное состязание тараканов в спринтерской гонке. Неконтролируемая агрессия, суицидальные мысли, депрессия… Что дальше?

— От него кто-нибудь залетит, — с тревогой говорил он Льву, когда их четырнадцатилетний сын пришёл домой с засосами на шее. — От него точно кто-нибудь залетит. Это логичное продолжение всего, что мы уже пережили.

Через пару месяцев тревога несколько развеялась, когда Лев поведал, как невовремя вернулся домой и увидел Ярика, поспешно слезающего с Микиных коленок. Слава, испытав облегчение (неужели никто не залетит?), всё равно шутливо поморщился:

— Не рассказывай мне таких ужасов про малыша Мики.

В его голове он всё ещё был пятилетним карапузом, и Славе не хотелось представлять, как к этому карапузу кто-то забирается на коленки.

В отличие от Льва, который незамедлительно начал задаваться вопросами, почему Мики гей и кто в этом виноват, Слава о таком не думал вообще. Он думал: «Слава богу, что Мики гей, это избавит нас от многих проблем». Периодически, вспоминая его детскую любовь к Лене, он тревожился: «А вдруг бисексуал?», но тут же выруливал эти мысли в рациональное русло: главное, что сейчас он с Яриком, никто из них не залетит и Слава не станет дедушкой в тридцать лет.

Так или иначе, Ваня жил в тени Микиных проблем, о которых Слава и Лев были вынуждены думать постоянно. Слава прочитал с десяток книг по воспитанию, он знал, что трудные дети больше всего нуждаются в любви, и так сильно старался любить Мики, что, когда младший сын попадался под руку (а в руке, тем временем, был горячий кофе), Славу невольно раздражала Ванина прилипчивость.

А теперь, глядя на удаляющуюся спину, на острые лопатки под футболкой, Слава вдруг почувствовал себя таким… таким отстойным.

Перед отъездом Ваня рассказал им, что влюблен в девочку из соседнего дома, и поэтому не хочет уезжать — из-за неё. Они сказали ему: «Ерунда, первая любовь быстро проходит». Что-то такое ответил Лев. Но и он, Слава, не возразил этой реплике. Он спрашивал себя: «А что я могу сказать? Мы не останемся здесь только потому, что в соседнем доме живёт красивая девочка».

Несколько лет назад, когда Мики был чуть старше Вани, он тоже влюбился в девочку, и она разбила ему сердце. Слава тогда накрыл его пледом, уложил к себе на колени и обнимал несколько часов, пока Мики не успокоился и не заснул. Только сейчас, в аэропорту Сеула, он спросил сам себя: почему он не сделал для Вани того же самого?

Мики, неожиданно плюхнувшийся на диван напротив, вырвал Славу из размышлений. Он встревоженно спросил у сына:

— Ты где был?

— Сосал в туалете у спидозного наркомана, — ответил тот, глядя в мобильник.

Слава так и не придумал, как реагировать на подобные заявления сына. «Не смешно»? А если он и не шутит? Зная Мики, он может и не шутить…

Мики поймал его взгляд и фыркнул, закатывая глаза к потолку:

— Господи, я просто ходил поссать… — и заткнул уши наушниками.

Слава слегка наклонил голову к плечу, скосив взгляд на уютно пристроившегося Льва: как тебе, мол, твой сын? Лев негромко шепнул:

— Пубертатная зараза…

Слава улыбнулся: иногда разные подходы к воспитанию сына разъединяли их, но в другие разы объединяло родительское раздражение — одно на двоих.

Прошло больше десяти минут в умиротворенной тишине, которые они со Львом провели в обнимку, наблюдая перед собой старшего сына, прежде чем Славу кольнула тревога: слишком тихо. Он вздрогнул, подался вперед, выпуская из объятий Льва, спросил: — Где Ваня?

— Кажется, собирался искать Мики, — припомнил Лев, не выражая особого беспокойства.

— Но Мики-то здесь.

Он найдёт Ваню в другом конце лаунж-зоны, залипающего на рыбок в большом аквариуме, и, сделав голос строже, скажет, чтобы тот не отходил так далеко. Мальчик нехотя отлипнет от стекла и поплетется за ним, обратно к диванам. По пути Слава, обернувшись, сделает неловкую попытку наладить тактильный контакт, взъерошить сыну волосы, но Ваня увернется от его руки.

До самого выхода на посадку ему будет вспоминаться, как ни один из них не заметил, что Ваня пропал.

Лeв [3]

Больше всего Лев жалел о доме. О настоящем деревянном доме на берегу моря. В Новосибирске у них такой был, хотя в Новосибирске даже не было моря.

Ну, такого моря, про которое бы знал кто-то, кроме самих новосибирцев. Морем называли Обское водохранилище — этакая бескрайняя лужа без берегов. Если не смотреть на картах и не искать водохранилище на спутниковых снимках, вот так, стоя на пляже в окружении единичных сосновых деревьев (ну, прямо как пальм), запросто можно поверить, что смотришь на часть Мирового океана.

Про дом тоже никто не знал, кроме них двоих. Даже дети не знали. Нет, не так: особенно дети не знали. Ведь дом и нужен был для того, чтобы от них прятаться.

А ещё от родительских обязанностей.

От работы.

От быта.

От взрослой жизни.

Лев придумал это десять лет назад, когда Мики только появился в их жизни. Больше всего в родительстве его пугала не ответственность, и даже не сама опасность затеи, а то, во что оно способно превращать отношения. Он боялся за себя и Славу. В детстве он видел, как это случилось с его родителями, как это случалось с родителями его друзей: усталость друг от друга, пустые взгляды, молчание за ужином, сон в разных кроватях — поверить невозможно, что когда-то эти люди любили друг друга больше всего на свете.

Он верил, что у них так не будет — верил целый год, пока не случилось Утро Шестого Марта. Вообще-то, самое обыкновенное утро. У других семей таких, наверное, навалом. Льву нужно было на работу к восьми, Славе — на какую-то конференцию для художников и дизайнеров к девяти, а Мики — в детский сад, но он тянул время, бесконечно долго завтракая овсяной кашей. Лев поторапливал его каждый раз, как проходил мимо («Мики, пожалуйста, ешь быстрее»), но чем больше отец об этом просил, тем медленнее жевал мальчик.

Стрелки на часах показали 7:40, а Мики так и сидел над тарелкой с кашей. Слава, пристроившись рядом за столом, рисовал в планшете. Лев, глядя на эту картину, вспыхнул. Гнев перепал не на Мики, а на Славу.

— Почему он ещё не одет? Я опаздываю.

Слава удивленно посмотрел на Мики.

— Ему шесть, он сам может одеться.

— А ты не можешь с этим проследить? — он бросил взгляд на планшет в его руках. — Ты всё равно ничем на занят.

— Вообще-то я за…

— Вообще-то это не так важно, как то, что в восемь утра я должен быть на работе, а в восемь тридцать на операции!

Помолчав, Слава твёрдо ответил:

— Но для меня это важно.

— Ты можешь просто собрать его и не спорить со мной за двадцать минут до начала рабочего дня?

Слава не продолжил спор. Мики, напуганный разговором на повышенных тонах, перестал сопротивляться и второпях натянул на себя вещи, надев футболку задом-наперед (перенадевал уже в коридоре). Когда они вышли за порог квартиры, Лев ушёл, не поцеловав Славу на прощание — просто забыл. Впервые забыл об этом.

Потом, когда эмоции схлынули, он много думал о раздражении, охватившим его в тот момент. Конечно, он и раньше раздражался на Славу: когда тот, дразня Льва, называл «красавчиками» других мужчин, или когда надевал рваные джинсы в тридцатиградусный мороз, или когда в десятый раз подряд заставлял смотреть с ним первый сезон «Теории большого взрыва». Но он ещё никогда не злился на Славу из-за каши, ребёнка и опоздания на работу.

«Наверное, это оно», — подумал Лев.

Вечером, вернувшись домой, он встретил Славу долгим, глубоким поцелуем (компенсация за его отсутствие утром) и сказал:

— Собирайся, у меня для тебя сюрприз.

Слава обернулся на детскую.

— А Мики?..

— Я позвонил твоей маме, она придёт через десять минут.

— Ты говорил с моей мамой? — опешил Слава.

— Да.

— А моя мама говорила с тобой? — это удивило его ещё больше.

Лев снова утвердительно кивнул.

— Она останется с ним ночевать.

— А где будем ночевать мы? — уточнил Слава, прищуриваясь.

Лев улыбнулся:

— Не здесь.

Тогда и появился дом на берегу Обского моря. В начале марта, когда сосновые леса утопали в снегу, дом выглядел как скандинавская мечта об уединенной жизни: маленький (со спальней, гостиной, кухней и чердаком), но уютный, пахнущий древесиной и свежим ремонтом. Они провели в нём одну ночь — в ту ночь, когда впервые за год родительства можно было заниматься сексом со звуком — а утром Лев сказал: — Давай его купим.

Они лежали на просторной кровати, Слава, прильнув к его плечу, вздохнул:

— Думаю, мы не можем его купить.

Недавно они купили Киа Соренто, и это был предел их возможностей. Дом на берегу, пусть и самодельного, но моря, стоил куда дороже.

— Сейчас не можем, — согласился Лев. — Но через пару лет…

Слава засмеялся:

— Доктор, вы намерены разбогатеть?

— Мне доплачивают за вредность, — в тон ему ответил Лев.

— О, хоть где-то твоя вредность пригодилась.

Лев потянулся к подушке (на той огромной кровати их было четыре штуки) и легонько хлопнул ею по Славиной голове. Тот, не оставшись в долгу, нанёс ответный удар. Они засмеялись, завязалась шуточная потасовка: Лев попытался выхватить подушку из Славиных рук, дёрнул на себя и Слава — нос к носу — упал на него сверху. Тёмно-карие глаза прошлись нежным взглядом по губам, а затем, бегло изучив лицо, встретились со взглядом Льва, и тот замер, ощутив приятную щекотку в груди. Как будто не прошло пяти лет.

— Давай сделаем всё, чтобы это сохранить, — шепотом попросил Лев.

Слава понял его, и Лев догадался: он почувствовал то же самое.

— Давай.

Через два года это стал их дом.

Они провели в нём почти семь лет — каждые выходные, каждый отпуск, каждые Микины «в гости к бабушке», каждую поездку в летний лагерь. В общем, каждый день жизни, в который можно было не помнить, что у них есть ребёнок. Они смотрели фильмы, ели мороженое, читали друг другу вслух, занимались сексом, плавали в море, гуляли по берегу, встречали закаты, встречали рассветы (потому что всё равно не спали), и чувствовали, что этот мир принадлежит только им.

В доме действовало правило: «Мы поговорим о Мики в понедельник». Неважно, какой был день недели, и неважно, приехали они на выходные или на несколько недель: пока они в доме, они не говорили о Мики. Год назад, конечно, это правило включило в себя и Ваню, но формулировка не изменилась: если кто-то один начинал обсуждать проблемы детей, второй напоминал: «Мы поговорим о Мики в понедельник».

Это был лучший дом на свете. Как будто они построили шалаш из стульев, накрылись одеялом, спрятались от остального мира, и это сработало. Как будто сбылась детская мечта. Они ни разу в нём не поссорились.

А теперь продали.

Лев понимал, что это правильное, рациональное, взрослое решение, но противился ему всем нутром. Слава говорил, что эти деньги будут нужнее в Канаде, и Лев согласно кивал, потому что это правда, но тут же спорил:

— Но это же… наш дом.

— Я понимаю, — заверял Слава. — Но зачем нам здесь «наш дом», если мы будем там?

Льву нечего было на это возразить. По крайней мере, он убедил его не продавать квартиру: и убеждение это сработало только потому, что в глубине души они оба знали, чья она на самом деле. По совести, а не по бумагам.

Но с домом всё было сложнее.

Потом Слава решил избавиться от машины.

— Зачем её перевозить? — спрашивал он. — Это будет стоить дороже, чем купить новую.

Лев сразу вспомнил всё: как они выезжали к морю, как Мики пролил сок на заднем сидении, как они слушали «Богемскую рапсодию» на полной громкости, открыв окна, словно в «Мире Уэйна».

— Нет, только не машину! — запротестовал он.

— Лев, она старая…

— Сам ты старый!

— Кто бы говорил!

Он перешел на мольбу:

— Пожалуйста, давай оставим машину.

Слава тяжко вздохнул:

— Почему это так важно?

Лев посмотрел ему в глаза и сказал самое честное, что вообще когда-либо говорил за свою жизнь:

— Потому что мы едем в какую-то срань за тридевять земель, где у меня не будет ни одного напоминания об этом месте, где я встретил тебя и попал в лучшую версию своей жизни.

Слава, улыбнувшись, показал ямочку на щеке, и справедливо возразил:

— Но там буду я. Мы создадим новые воспоминания. Новые «наши места». Разве это не лучше?

— Не лучше, — по-детски возразил Лев.

Он не знал, как ему объяснить. Не знал, как рассказать Славе, что с того момента, как они начали готовиться к переезду, ему кажется, что они прощаются. Что он мог сказать? «У меня плохое предчувствие»? Но он же не из тех, кто верит в «предчувствия». Он рациональный. По крайней мере, пытается таким быть.

— Ты романтичный, — сказал Слава, улыбнувшись.

— Ничего подобного.

— Во всём видишь какой-то символизм, — продолжил тот, не слушая возражений. — Это круто.

— Нет, не вижу.

Он посмотрел на Льва с хитрой усмешкой:

— Можем тогда не брать с собой эту стремную биту, которой двадцать с хером лет?

Лев нахмурился:

— Не можем.

Слава рассмеялся.

Он отстоял перед ним квартиру, машину, биту, но дом отстоять не смог. И чем дольше тосковал по нему, тем явственней понимал, что это не тоска по дому, это — обида на Славу. Напарник, с которым ты строил шалашик в детстве, раскурочил его и сказал, что больше не хочет играть. Уходя, прихватил с собой стул.

Примерно так чувствовал себя Лев, когда вспоминал, с какой легкостью Слава принял решение о продаже. Потом он много думал об этой семантике слов: почему «продать дом» звучит так странно, так двусмысленно? Не потому ли, что в тот день было продано нечто большее?

«Просто ты опять видишь ненужный символизм», — раздражался он сам на себя.

Ну, может быть.

И всё-таки?..

Слaвa [4]

Он не считал, что давит с переездом. Он со всеми разговаривал честно.

Сначала, конечно, со Львом — с ним разговоры начались гораздо раньше, ещё до всяких конкретных решений о Канаде. Десять лет назад, когда они стали родителями, Слава впервые сказал, что в России оставаться нельзя. Это был 2009 год и как ему казалось теперь, из 2019-го, то было не худшее время в стране.

Лев работал реаниматологом второй год и все свои «нет» аргументировал словами о профессии, дипломе и семи годах жизни.

— Ты просто предлагаешь мне выкинуть семь лет жизни, которые я потратил на эту профессию, и начать заново, — говорил он.

— Можно переучиться, — неуверенно возражал Слава.

Он, со своим образованием колледжа, где его учили рисовать ровную линию под линейку, чувствовал себя не имеющим права давать Льву советы. Но переучиться и правда было можно…

— Это еще несколько лет, — напомнил Лев.

— Но меньше семи.

Каждый раз, когда они об этом говорили, Лев начинал заводиться.

— Слушай, я всё время делаю так, как хочешь ты, — с раздражением высказывал он. — Сначала ты решил, что хочешь воспитывать ребёнка, и я сказал — хорошо. Потом ты решил, что мы должны делать это вместе, и я снова сказал хорошо. А теперь ты говоришь, что из-за этого ребёнка я должен бросить всё, что для меня важно, и срочно эмигрировать, и каждый раз я слышу один и тот же ультиматум: или я делаю так, как ты скажешь, или мы расстаёмся.

— Это не ультиматум… — попытался возразить Слава, но Льва уже было не остановить.

— Тебе самому ничуть не страшно, что я приму эти условия? Или тоже скажу: или я, или пошёл на хер? Почему ты так легко разбрасываешься нашими отношениями, они для тебя ничего не значат?

«Потому что я — отец», — мысленно ответил Слава.

Он искренне считал, что теперь это важнее всего. Он должен действовать в интересах Мики — в ущерб себе, в ущерб Льву, в ущерб их отношениям. Мики был отличным малышом, всегда здоровался со взрослыми, вежливо вёл себя в гостях, осторожничал с незнакомцами, никого не обижал на детской площадке, умел делиться конфетами, не задирал нос и не писал в штаны, а значит, представлял собой идеал пятилетнего человека. Потом Слава будет анализировать его годами: каким Мики пришёл к нему от сестры и в кого превратился рядом с ним.

Он будет вечно возвращаться к этому вопросу: в какой момент?

Когда они учили его врать?

Когда прятали фотографии семьи от одноклассников?

Когда заставляли переписывать сочинения?

Когда Лев его ударил?

Когда он ушел из дома?

Эти мысли приведут к тому самому, первому разговору об эмиграции, когда Слава растерялся от слов: «Тебе самому ничуть не страшно?» и понял, что ему страшно. Ответил:

— Я не ставлю тебе ультиматум. Я просто обсуждаю с тобой возможность эмиграции.

— Тогда вот моё мнение: я против, — твердо сказал Лев.

А Слава просто кивнул:

— Хорошо.

Вот где был момент, когда он должен был поступить иначе. Он должен был сказать, что так и есть, это ультиматум, он уезжает и забирает славного жизнерадостного малыша с собой, пока государство их не уничтожило. Но он согласился ничего не делать, потому что в 2009-м ещё верил в страну, в сменяемость власти и в любовь.

Уже через четыре года у него осталась только вера в последнее. А ещё через три, когда Мики вернулся домой в окровавленной одежде, он понял, что готов этой верой пожертвовать.

Лев сказал, что это нечестно.

— Ты предложил воспитывать ребёнка вместе, назвал нас, нас обоих, его родителями, не возражал, когда я превратился в «папу», но чуть что, грозишься, что свалишь вместе с ним, независимо от того, согласен я или нет.

Слава справедливо заметил:

— Многие родители так делают, когда у них не сходятся взгляды на то, как будет лучше для детей.

— Да, вот только у меня нет возможности этому препятствовать, отсудить у тебя сына или хотя бы просто право на свидания.

Слава улыбнулся: это была нужная зацепка.

— А знаешь, почему такой возможности нет?

Лев молчал, и Слава ответил за него:

— Потому что здесь, в России, нет прав ни у нашей семьи, ни у нашего сына, ни у тебя лично. Я предлагаю тебе переезд, который всё это даст.

— Конечно, прям сразу, — иронично закатил глаза Лев.

— Не сразу, — согласился Слава. — Но хоть какие-то права мы сможем получить достаточно быстро. Например, заключить брак, это уже сделает нашу семью юридически видимой.

Этот напряженный разговор встанет на паузу, Лев прервет его словами: «Мне нужно подумать», и Слава даст ему время, не возвращаясь к дискуссии долгих три недели. Однажды Лев, придя с работы, поцелует его на пороге и тут же скажет: «Ладно, я готов обсуждать варианты… Куда ты там хотел?», а Слава улыбнется, выпалив: «Канада!».

И, хотя формально спор будет улажен, они начнут разговаривать «как обычно» и даже научатся в спокойном тоне обсуждать переезд, Славу ещё долго будет тревожить в какой неприятной, раздраженной дискуссии впервые прозвучало предложение заключить брак. Он сотни раз представлял, как сделает Льву предложение, и ни в каких фантазиях это не выглядело так погано, как получилось на самом деле: заключим брак, чтобы судиться друг с другом. Как удобно! И это ведь он, Слава, об этом первый сказал…

Он решил всё сделать по-другому. Выбрал дату: 15 июня 2017 года. Они впервые поцеловались в этот день: Лев, наверное, этого не помнил, потому что для него это был миллионный поцелуй в жизни, а Слава помнил, потому что для него — самый первый. Он тогда украдкой глянул на дату в телефоне и подумал: «Надо запомнить на всю жизнь».

Выбрал место, и оно было очевидным: домик у моря. Лев взял машину, отвёз Мики, Лену и Ярика в летний лагерь, потом написал сообщение: «За тобой заехать?». Слава соврал, что задерживается, сдаёт проект, и подъедет позднее. Сам, тем временем, покупал в цветочном магазине букет из синих роз. Потом, в электричке, ловил умильные взгляды старушек и улыбался им в ответ.

— Что, к невесте собралися? — спрашивали они.

Слава подмигивал:

— К жениху.

Они смеялись: думали, он шутит.

На подъезде к дому, Слава написал сообщение: «Ты сейчас где?», Лев ответил: «У берега». Слава выглянул в окно электрички: небо только-только принялось разгораться закатным маревом, окрашивая мир в желто-оранжевый. Сердце зашлось от волнения: именно так он себе это и представлял.

«Никуда не уходи, стой на месте», — попросил он, прыгая с подножки поезда.

Он свернул на лесную тропинку, прошёл через сосновый парк, миновал дом и выбрался прямо к берегу. Издалека заметил знакомую рубашку, белым пятном выделяющуюся на фоне водной глади, и почувствовал, как от волнения трясутся коленки.

В лучах солнца силуэт Льва светился, словно обведенный позолоченным маркером, а светлые волосы приобретали рыжеватый оттенок. Закатав темные брюки до колен, он неспешно прохаживался вдоль берега. Белая рубашка, полностью расстёгнутая, топорщилась на ветру, как флаг. Слава, сглотнув, подумал: нужно будет обязательно это нарисовать, и двинулся по мягкому песку к берегу.

Лев услышал его на подходе, обернулся, и Слава улыбнулся ему:

— Сударь, вы тут чаек соблазняете в моё отсутствие?

Лев улыбнулся в ответ:

— Пока ни одна не повелась.

Слава цыкнул:

— Ну и дуры.

Лев, подавшись вправо, заглянул Славе за спину, где он пытался скрыть букет из семнадцати роз. Он точно не знал, сколько нужно, и спросил у флористки: «Сколько обычно дарят на предложение руки и сердца?», та ответила: «Пятьдесят одну или сто одну», Слава фыркнул: «Давайте семнадцать».

— А у тебя там что? — с любопытством спросил Лев.

Слава сделал вид, что только что заметил:

— А, это… Да так, я просто шёл на свидание к одному парню, и решил мимоходом к тебе заскочить, — быстрее, чем Лев успеет ревностно обидеться на это подкалывание, добавил: — Шутка! Это тебе, — и протянул букет жениху. — Синенькие, потому что ты мальчик, и потому что ты любишь гендерные стереотипы.

Лев, засмеявшись, принял букет, отметив:

— Очень мило, что ты учёл мои вкусы.

Слава, игнорируя бешеную тахикардию и головокружение, сунул руку в карман джинсов, сделал вдох-выдох, подумал: «Господи, щас умру от страха», и вытащил бархатную коробочку. Поднеся её ко Льву на ладони в раскрытом виде, проговорил, плохо скрывая дрожь в голосе: — Я хочу… хочу… Короче, я люблю тебя так сильно, что разучился разговаривать от волнения. Ты выйдешь за меня?

Лев опустил взгляд на кольцо, на самое обыкновенное кольцо из золота, с инкрустированными бриллиантами по кругу. Слава специально выбирал классический вариант — вариант большинства — потому что устал быть в меньшинстве.

Лев молчал, и Слава взмолился:

— Боже, скажи что-нибудь, я щас умру!

— Да, да, да! — тут же ответил Лев. — Конечно да!

— А чё ты молчишь?

— Я просто не ожидал!

Слава выдохнул с шутливой сердитостью, а на самом деле — с облегчением. Он и правда на секунду усомнился: не ответит ли Лев отказом?

Осторожно обхватив кольцо указательным и большим пальцами, Слава сказал, вернувшись к светскому тону:

— Сударь, можно ваш пальчик?

— Ну, только если у вас есть с собой топорчик, — в тон ему ответил Лев.

Слава цыкнул:

— Забыл прихватить… Придётся плоскогубцами, — и потянулся к правой руке Льва.

Тот, с видом «так уж и быть», покорно положил свою ладонь в Славину. Почти не дыша, Слава надел кольцо на безымянный палец, и поцеловал руку, прежде чем отпустить. Они встретились взглядами: шутки кончились.

Лев наклонился к Славе, Слава приподнялся на носках, они соприкоснулись губами. Между поцелуями Слава произнес:

— Мы первый раз поцеловались в этот день.

Лев прошептал в ответ:

— Я помню.

Лeв [5]

Из всех возможных для эмиграции вариантов они определенно выбрали уровень «Hard». На протяжении трёх лет Лев то и дело спрашивал Славу: почему Канада? Список аргументов не менялся, но периодически Лев их забывал и спрашивал снова.

Первый: «Потому что ты ненавидишь Америку». Этот он не забывал.

Второй: «Потому что это легче, чем учить шведский или норвежский».

Славу не устраивали полумеры. Ему не нужна была Чехия, Польша, Венгрия и прочие страны, переезд в которые потребовал бы куда меньше финансовых, умственных и временных затрат. Он хотел полного пакета прав: однополых браков, усыновления детей, гей-прайдов каждые выходные, право целоваться на улицах, право пользоваться косметикой, право носить одежду, которая ему гендерно не соответствует, а потому ему была нужна Канада. И ещё, конечно, он не хотел учить норвежский.

В феврале Слава получил приглашение на работу по своей геймдизайнерской ерунде, и это было неудобно для всех, кроме самого Славы: учеба в медицинской резидентуре начиналась с сентября, а учебный год детей заканчивался только в мае.

— Если мы уедем раньше лета, мне там нечего будет делать, — напоминал Лев. — Я же не смогу там работать.

Слава пожал плечами:

— Ты и учась в резидентуре, не сможешь работать.

— Спасибо, что напомнил.

— Я имею в виду, какая разница? Месяцем раньше, месяцем позже.

Лев мирился с этой мыслью целых три года: он не будет работать. Он долго не будет работать — несколько лет. Его высшее образование и двенадцатилетний стаж врача-реаниматолога для Канады не будут иметь никакого значения — они посмотрят на него, как на личинку врача, и начнут учить заново. А он, вообще-то, доставал людей с того света, и вполне неплохо с этим справлялся. Разве умирающие люди не везде одинаковые?

Он много думал о том, как Славины прихоти превращают в ничто его карьеру, обнуляя весь профессиональный опыт, но тут же отвечал себе его же аргументами: «Это важно для нашей семьи, это правильно, так будет лучше для детей, нам нужны равные права со всеми, мы не должны постоянно жить в страхе». Иногда он злился, как Слава сыграл на его чувстве родительской неполноценности, как буквально сказал ему: «Я — настоящий отец, а ты — ненастоящий, но, если мы переедем, ты станешь чуточку значимей, чем сейчас (но не сильно)», и опять отвечал себе его голосом: «Но это же правда. Здесь тебя никогда не признают их отцом».

Так он оказался в апреле 2019 года, в международном терминале аэропорта Ванкувера, по правую руку от своих детей, спорящих об азиатах.

— Фу, почему здесь их столько? Как в Корее!

— Ты что, ненавидишь азиатов?

— Нет, они мне просто не нравятся!

— Почему? Может, ты сам азиат.

— Чё? Я не азиат.

— А ты знаешь, что коренные народы Сибири — азиаты?

— А я тут причём?

— Ты же из Сибири. Как ты можешь быть уверен, что ты не азиат?

— А ты?!

— А я и не ненавижу азиатов!

— А я ненавижу!

— Пап, Ваня — расист!

— Пап, почему Мики говорит, что я азиат!

Было не ясно, от какого папы они требуют внимания, и Лев надеялся, что Слава ответит им что-нибудь за него. Слава так и сделал.

— Так! — строго сказал он, прерывая балаган. Ты, — он показал на Ваню, — не азиат. Но даже если бы был, не велика беда. А ты, — он показал на Мики, — не провоцируй его.

Мики закатил глаза:

— Он провоцируется с того, что я называю его азиатом, а это даже не обидно! В его возрасте меня дразнили педиком и ничего…

«Да уж конечно», — устало подумал Лев, одной рукой придерживая Ваню за капюшон (чтобы никуда не ускакал в гиперактивном порыве), а другой вызывая такси через Uber.

Они выбрали двухкомнатную (две спальни и гостиная) квартиру на улице Джепсон-Янг-лэйн, в популярном, но умеренно дорогом районе для новоприбывших. Главным критерием выбора стала близость школы: дети были достаточно взрослыми, чтобы ходить в неё самостоятельно, а родители — достаточно тревожными, чтобы не разрешать им кататься по крупнейшему городу Канады без знания языка.

Ещё на выходе из аэропорта Мики начал пробовать название улицы на вкус:

— Джепсон-Янг-лэйн, Джепсон-Янг-лэйн… Хрен запомнишь. Почему они не могут называть улицы по-нормальному, типа «Мира» или «Суворова»?

— Во-первых, не говори «хрен», — попросил Слава и, перебивая Микин порыв сказать: «Это не мат», добавил: — Джепсон-Янг — это фамилия. Так звали канадского врача, который сделал большой вклад в борьбу со СПИДом, задокументировав свой опыт. Он вёл дневник до самой смерти.

— И когда он умер? — поинтересовался Мики.

— Не помню, в 90-х.

— Наверное, был геем, — хмыкнул мальчик.

— С чего ты взял?

— А кто ещё мог умереть от СПИДа в 90-х?

— Кто угодно, — пожал плечами Слава. — Что за стереотипы?

Мики, криво усмехнувшись, вытащил телефон из кармана и заводил большим пальцем по экрану. Лев сразу догадался: гуглит.

Не прошло и тридцати секунд, как Мики выдал:

— Да, он был геем, я же сказал!

— Ну и что? — устало вздохнул Слава.

— Да ничего, — Мики убрал телефон в карман. — Будем жить гей-семьей на улице, названной в честь спидозного гея. Миленько.

Лев резко одернул его:

— Следи за словами.

— Я сказал «гей», — оправдался Мики, имея в виду, что обычно он использует куда более уничижительные синонимы.

— Ты сказал «спидозный», — напомнил Лев. — Следи за словами.

— Я не знал, что мы теперь оскорбляемся из-за слова «спидозный». У нас в семье кто-то спидозный?

Слава часто повторял: «Нельзя бить детей». Обычно он это говорил, когда Лев уже ударял Мики, но иногда успевал и превентивно: «Поговори с ним серьёзно, только не бей, детей бить нельзя». Каждый раз, когда Лев хотел отвесить Мики хорошенькую оплеуху или подзатыльник, он повторял про себя Славины слова, как мантру, и в семи из десяти случаев это срабатывало. Слава ужасно корил его за те моменты, когда Лев всё-таки ударял Мики, а Лев гордился собой за те, в которые не ударял. Он же понимал, насколько их на самом деле больше.

Вот, например, как этот. Лев сделал глубокий вдох, повторил про себя: «Нельзя бить детей» и потребовал ледяным тоном:

— Дай сюда свой телефон.

Пока Мики с жаром отстаивал свои демократические свободы («Ты не имеешь права забирать у меня телефон!»), Лев одним движением вытащил мобильник из его кармана и передал Славе. Слава убрал его во внутренний карман куртки.

— Получишь через неделю.

— Супер, — недовольно фыркнул Мики, но после этого затих.

Ванкувер напоминал Льву Сан-Франциско и это было совершенно несправедливо, потому что из общего у них были только язык и ухоженные бездомные, поедающие фаст-фуд возле метро. Но Лев видел сходства во всём: например, мост, соединяющий аэропорт с остальным городом, напомнил ему Золотые Ворота, а мост даже не был красным (и золотым тоже не был, и, говоря уж совсем честно, у него даже не было никаких «ворот»). Но всё — не внешне, а в ощущениях — было таким же: запах в такси, уличный шум в ушах, ощущения под ногами, вкус чужой воды на языке, и весь он, уставший, разбитый, с неясными планами на жизнь, был будто бы немного таким же, как тогда.

В их новой квартире оказалась просторная гостиная, соединенная со столовой и кухней, а в коридоре, напротив друг друга, соседствовали две спальни. Мики и Ваня тут же ввалились в ту, что побольше, и начали спорить, кто поставит кровать у окна, пока Ваня не сказал: «Гардеробная! Я буду спать в гардеробной!».

Из внутреннего обустройства были только кухонный гарнитур и сантехника в ванной комнате, но пожилая арендодательница любезно предоставила две надувных кровати, «до той поры, пока вы не доберетесь до Икеи». Лев сразу подумал, что доберется до неё как можно быстрее.

Ещё арендодательница всё время говорила: «ваши дети».

«Ваши дети могут разместиться здесь…» или «В соседнем квартале средняя школа, вашим детям будет удобно добираться». Каждый раз, когда она произносила что-то подобное, сердце Льва делало кульбит: «Ого!». И ведь ей, шестидесятилетней даме с волосами цвета моркови, даже не приходилось пересиливать себя, чтобы это говорить. Может, переезд и правда того стоил?

Когда она ушла, Лев тут же подлетел к Славе:

— Ты слышал, что она говорила?

— Про школу в соседнем квартале?

— Нет! Она говорила «ваши дети». Твои и мои. Наши. Понимаешь?

— А-а, — смекнул Слава. И тут же сказал, будто ничуть не удивленный: — Ну, конечно, это само собой.

Лев разулыбался от подступившего счастья. Слава, обхватив его за талию, прижал к себе, шепнул: «Добро пожаловать в новую жизнь» и нежно прикоснулся губами к его губам.

— Фу-у-у-у! — послышалось с правой стороны. Это Ваня выглянул из своей новой комнаты. — Не целуйтесь!

Оборвав поцелуй, Лев засмеялся в Славины губы:

— Почти как дома.

— Мы дома, — просто ответил Слава.

Лев почувствовал болезненный укол от его слов, но ничего возражать не стал.

Слaвa [6]

Они должны были уехать раньше, гораздо раньше: Слава рассчитывал на конец 2017-го года, самое позднее — начало 2018-го, но план всё время сдвигался в будущее. Сначала из-за Мики: он саботировал переезд, но беда была даже не в этом. Он саботировал всё: семью, школу, друзей, общество, самого себя и хуже всего — жизнь.

Когда тринадцатилетний Мики вернулся из школы бледный, как мертвец, с покрасневшими глазами и трясущимися руками, врачебное чутье Льва безошибочно диагностировало падение артериального давления (и тонометр подтвердил предварительный диагноз), но родительская эмпатичность Славы чутко уловила причину: паническая атака. Он знал, что нужно делать, он читал книги по воспитанию, а потому поступил так, как в них велели: отвёл сына к психотерапевту.

И узнал от той, что у него очень тревожный мальчик.

Примерно в таких эпитетах о Мики отзывались специалисты: тревожный, неспокойный, депрессивный, мрачный, подавленный, замкнутый, необщительный.

Сложный.

Последняя характеристика особенно повеселила Славу: а то он был не в курсе.

Он задал психотерапевту всего один вопрос: как быть с Канадой?

— Не сейчас, — категорически ответила она. — Он в очень расшатанном состоянии.

Слава кивнул.

— А что его так… расшатало?

Арина Васильевна долго молчала, и Слава понял, что она пытается сформулировать что-то этичное. Не выдать тайны ребёнка и удовлетворить любопытство родителя.

— Трудно сказать. Он мало говорит о семье, — наконец произнесла она. — А когда я спрашиваю почему, отвечает: «Потому что меня научили об этом не разговаривать».

Слава горько усмехнулся и ещё раз вспомнил момент, в который должен был всё сделать по-другому, но не сделал вообще ничего.

— Замкнутый мальчик, — заключила она.

Слава слышал об этом уже в сотый раз.

Вернувшись домой, он сообщил Льву, что Канада переносится на неопределенный срок, потому что психика Мики разваливается на глазах, и Лев не очень искренне ответил:

— Жаль.

Слава так и не понял, о чём была эта реплика: о Канаде или их сыне?

Лев несерьёзно воспринимал происходящее с Мики, слова про панические атаки и повышенную тревожность звучали для него как: «Бла-бла-бла, он не хочет ходить в школу и делать уроки». У них было разное виденье того, как помочь сыну: Слава был за психотерапию, Лев — за таблетки, Слава был за поддержку и уступки («Хорошо, можешь не идти сегодня в школу, если тяжело»), Лев — за преодоление себя, Слава считал, что Мики нужно учиться заботиться о себе, Лев считал, ему нужно учиться заботиться о других («И тогда некогда будет утопать в своих надуманных проблемах»). Слава считал, что любой человек имеет право на переживания, Лев делил проблемы на «настоящие» (куда входили только радикальные события: мор, глад, война и смерть) и на «это вообще не проблемы».

Именно Льву пришла идея о собаке, это и значило: «Учиться заботиться о других». Слава не возражал: идея казалась безобидной, но принесла больше проблем, чем пользы. Мики сделался ещё несчастней, чем был, а половину забот о Сэм всё равно выполнял Слава. Потом место Сэм занял Ваня.

Слава не любил так об этом думать: будто они подменили идею о собаке идеей о младшем брате. Вообще-то, всё было немного не так.

Слава всегда знал, что усыновит ребёнка, он придумал это, когда в девятом классе старшеклассников отвезли в детский дом в рамках благотворительного проекта: они должны были поздравлять сирот с Новым годом и раздавать им подарки. Слава на всю жизнь запомнил отрешенные, остекленевшие глаза детей, которые прекрасно понимали, что благополучные детишки с мамами и папами приехали их пожалеть. Слава на тот момент не очень разбирался в жизни, но на интуитивном уровне ощутил, сколько в этом замысле было глупости, непродуманности, жестокости.

Но именно это событие связало его с детскими домами навсегда: сначала самой идеей об усыновлении, потом — волонтёрской помощью (настоящей, а не жалостливой), а ещё через десяток лет — Ваней.

В детском доме Слава вёл кружок по рисованию — бесплатно, на добровольных началах. Ваня никогда не брал в руки карандаши и краски, но иногда заходил в кабинет, садился за свободную парту и молча наблюдал за процессом. Пару раз Слава пытался втянуть его в общее дело, но мальчик только качал головой.

Перед Новым годом, как правило, поступало задание «свыше»: нарисовать стенгазету, и ребята, склонившись над общим ватманом, вырисовывали ёлочки, снеговиков и дедов морозов. В один из таких декабрьских дней Ваня снова тихонечко зашел в кабинет — постоять рядом.

Это был первый раз, когда они со Славой заговорили о чём-то, кроме: «Хочешь порисовать?» (отрицательное качание головой в ответ).

Слава в тот день был заметно уставшим: накануне сдавал проект и всю ночь не спал. Маша, прелестная девочка, сразу с пятью выпавшими зубами в переднем ряду, шепеляво спросила:

— Вы не вышпались?

— Не выспался, — признался Слава. — Работал.

— Вам надо кофе попить, — посоветовал кто-то из ребят со знанием дела. — Кофе бодрит.

— Да, — поддержали идею другие. — У нас в буфете есть кофе, воспиталки пьют, значит, и вам продадут.

Слава не был фанатом кофе из столовых: Лев, замороченный на кофеварении в турках, приучил его к «благородным» напиткам. Но тогда, ведомый неясным сочувствием к одинокому мальчику, который всегда стоит в стороне никем незамеченный, Слава вытащил сто рублей из кармана, посмотрел на Ваню и попросил: — Можешь, пожалуйста, купить мне кофе? Ты же не рисуешь. Скажешь, что для меня.

Ребята присвистнули. Ваня замер, не решаясь взять деньги. После секундной паузы раздался хор насмешливых голосов:

— Не давайте, утащит!

— Да, сбежит как обычно и на шоколадку потом потратит!

— Ванёк у нас вор!

Но Слава, будто не слыша их, смотрел Ване прямо в глаза. Мальчик негромко спросил:

— Не боитесь, что сворую?

— Ты у меня ничего не воровал. Почему я должен так про тебя думать? — спокойно ответил Слава.

Ваня взял купюру и вышел из кабинета. Через десять минут вернулся с водой в бумажном стаканчике, пакетиком «три в одном» и сдачей. Ребята начали исходить на едкость, мол, не спрятал ли где лишние пять рублей, а Слава, сложив мелочь в карман (не пересчитывая), кивнул Ване: — Большое спасибо.

Тем же вечером, когда Слава уходил, Ваня выбежал за ним — без куртки, в одной футболке и спортивных шортах — крича:

— Не уходите! Заберите меня!

Слава, удивленный, обернулся, а Ваня вцепился в него мёртвой хваткой: как будто никогда не отпустит. Его оттаскивали два охранника и три воспитателя, пока он кричал, захлёбываясь от слёз.

Уходить было невыносимо. С того события прошло больше года, прежде чем Ваня попал в их семью.

Весь персонал детского дома подбивал Славу на усыновление: «Он вас так полюбил! Так к вам привязался! Почему вы боитесь? У вас ведь уже есть ребёнок!». Слава мрачно отшучивался: «Потому и боюсь». Они совершенно не справлялись с Мики.

Тем не менее, он хотел его забрать — потом, когда станет лучше — а потому изучил о Ване всю доступную информацию, собранную по слухам и случайным разговорам персонала. Вырисовывалась следующая картина: родители и происхождение неизвестны, будучи новорожденным, мальчик был подкинут в подъезд. Имя и фамилию ему придумали в больнице, и до того банальные, что Слава посочувствовал фантазии работников — Ваня Смирнов.

— Почему его не забрали? — спрашивал Слава. — На младенцев же очереди выстраиваются.

— Здоровье, — коротко отвечал персонал.

— А что не так?

— Врачебная тайна.

Обрадованный строгим соблюдением прав ребёнка, Слава прекратил эти расспросы.

Много позже он узнал, что речь шла о ВИЧ.

— Ну и пиздец, — сказал тогда Лев.

— В этом нет ничего страшного.

— Да конечно.

— У Кати ВИЧ, — напомнил Слава о близкой подруге Льва. — И ничего, она ведь как-то живёт.

Катя действительно жила неплохо: была замужем, воспитывала здоровую дочь, и большую часть времени никто не помнил, что у неё ВИЧ.

Слава запомнил названия препаратов, порядок приёма, дозировки, и каждое утро, перед завтраком, сортировал пилюли на Ваниной тарелке. Мики, однажды заметив это, спросил у брата:

— Что ты пьёшь?

— Витаминки, — просто ответил Ваня.

Именно так его таблетки называли в детском доме. Ваня считал, что пьёт витамины, потому что без них он «болезненный», а с ними у него появляются силы, здоровье и хороший иммунитет. Слава, услышав эту версию впервые, согласился с ней: звучало достаточно точно и понятно для девятилетнего. Они со Львом решили, что подробности расскажут позже.

Мики в «витаминки» поверил, тем более, у него были свои «витаминки»: ноотропы, транквилизаторы и антидепрессанты. Слава спрашивал Льва, собираются ли они рассказать про ВИЧ-статус старшему брату, но Лев качал головой:

— Если Ваня захочет, он сам расскажет, когда станет старше. Мы же не рассказываем Ване, что Мики психически больной.

— Он не психически больной, — настаивал Слава, считая эту характеристику «чересчур» для их сына.

А тем временем, шутки про «гомиков» и «спидозных» продолжали сыпаться из Мики, как из рога изобилия. Хорошо, что Ваня их не понимал: его никогда не называли «спидозным».

Все эти события и оттянули эмиграцию на целых два года от первоначальной даты: только когда оба ребёнка пришли в себя (Ваня — полностью, а Мики — насколько смог), Слава решился огорошить их новостью о скором переезде. Мики, наслышанный о таких планах и раньше, отреагировал сдержанно.

— Ладно, — вот и всё, что он сказал.

Ваня же, от которого Слава меньше всего ожидал протеста, взбунтовался: он, видите ли, влюбился в девочку из соседнего дома, и никуда без неё ехать не собирался. А девочке, тем временем, было шестнадцать лет, она встречалась с парнем и проявляла к Ване полнейшее равнодушие. Говоря откровенно, Слава боялся таких душераздирающих сцен о несчастной любви от Мики — всё же это к нему, по слухам, Ярик залезал на коленки.

Но когда Слава спросил его прямо — мол, не переживает ли тот из-за Ярика — Мики ответил с усмешкой:

— Пап, мне плевать на Ярика.

— А зачем ты тогда с ним?.. — он имел в виду «встречаешься», но произнести вслух не смог: всё-таки Мики никогда не обозначал их отношения именно так.

Тот шепотом ответил:

— Я не знаю.

Славе показалось, что это было очень горькое: «Я не знаю».

— Хочешь об этом поговорить? — спросил он, потому что это был правильный вопрос.

«Хоть бы нет».

— Давай.

Слава не ожидал такого поворота: малыш Мики и любовные отношения — жизнь не готовила его к этому разговору.

Они сели за кухонный стол, друг напротив друга, и Мики, сцепив руки в замок, сказал:

— Не думаю, что я гей.

Прежде чем Слава с энтузиазмом выдал: «И это нормально!», Мики успел добавить:

— У нас с Яриком ничего не было. Мы пару раз целовались. Но я избегаю большего.

В мозгу Славы закрутились шестеренки: так, сексуальное просвещение подростков, глава десятая, активное согласие…

— Ты можешь прямо сказать ему «нет», — ответил Слава.

— Могу… — неуверенно произнёс Мики.

— Но?..

Он быстро выпалил:

— Я не хочу этого никогда и ни с кем. Я уже пробовал, сначала это хорошо, а потом плохо. Мне было очень плохо. И каждый раз, когда я об этом думаю, мне плохо, как тогда. Ярик говорит, что это внутренняя гомофобия, но, когда я думаю о девушках, мне точно также плохо. Ярик говорит, что мне не нравится думать о девушках, потому что я гей, но я не гей, я же это чувствую, мне же изнутри виднее, кто я. Считаешь, я бы не понял? Да, мне было плевать на девочек, с которыми я ходил гулять, но мне и на Ярика вообще-то плевать, и на Глеба было плевать, они мне все не нужны, мне только Лена нравилась, ну потому что тогда всё было понятно, какой-то там секс, я даже о таком не думал, оно тогда всё было по-нормальному, просто любовь, без этого всего, почему нельзя, чтобы всегда так было?

Шестеренки в Славиной голове закрутились в обратную сторону: что сказать-то, что сказать?! Какая это глава секспросвета?

«Ты просто ещё маленький, вот и не понимаешь»

«Ты ещё не встретил своего человека»

«Ты уроки сделал?»

Боже, и откуда все эти варианты посыпались в его голову?

— Мики, ты можешь строить отношения, как захочешь, — кажется, нащупал. — И… и без «этого всего», если тебе так лучше.

Откинувшись на стул, он неожиданно заявил:

— Мне, наверное, надо просто попробовать с девушкой.

«О господи, что я сказал не так, с чего он это решил?»

— Нет, подожди…

— Я ведь не пойму, со всеми так или нет, если не попробую, да?

«Не соглашайся с ним».

— Я не уверен.

— Нужно пробовать с разными людьми, чтобы понять. Должна быть большая выборка.

«Большая выборка?! У нас будет ещё один ребёнок с ВИЧ»

— Это что, научное исследование? — отшутился Слава.

Мики как будто не слушал:

— Ладно, я подумаю.

— Подумай, пожалуйста, получше.

— Спасибо за разговор! — и он противно заскрипел стулом по кафелю, поднимаясь.

Слава на всякий случай сказал ему в след:

— Я против больших выборок!

Мики, обернувшись, попросил:

— Не говори папе, ладно?

— О чём?

— Об этом разговоре. Он не поймёт.

Это была отстойная просьба. Слава только и делал, что мысленно утешался, как расскажет Льву, и тот заверит его, что не так уж он и облажался в своём первом секспросветительском разговоре с подростком. А теперь, оказывается, это секрет.

— Ладно, — вздохнул Слава.

Вечером он рассказал ему частично: как они говорили с Мики о сексе, Слава отвечал не то, Мики понимал не так, а потом оборвал разговор и ускакал с совершенно нелепыми выводами.

— Какими?

— Это секрет.

— От меня? — удивился Лев.

— Да, — буркнул Слава. — У тебя освобождение.

Он опустился на кровать, откинулся на мягкие простыни, и услышал из соседней комнаты Ванин вопль:

— Слава! Где мой браслет с черепами?! У меня завтра СВИДАНИЕ!

Слава устало поморщился. Это и правда похоже на нападение в парке.

Лeв [7]

Наблюдая, как грузчики заполняют квартирку на первом этаже мебелью из Икеи, Лев гонял по кругу тревожные, не самые подходящие для новой жизни, мысли. Он гадал: интересно, куда девается мебель, если люди решают уехать? Её продают? Забирают с собой? Нужно изучить этот вопрос.

«Зачем? Ты что, собираешься уезжать?»

«Ну… На всякий случай»

Слава со своим дизайнерским виденьем расхаживал по гостиной, выбирая, куда и что поставить, а Ваня скакал вокруг него кругами:

— Ещё моё пианино! Оставьте место для пианино!

— Я помню, помню, — успокаивал его Слава.

Пианино плыло в контейнере через океан вместе с машиной, и это была настоящая глупость. Чтобы спустить инструмент вниз, его пришлось разобрать, нанять грузчиков и провести ювелирную работу по транспортировке пианино в грузовик. А потом ещё и доплатить за контейнер и перевозку по воде, в то время как новое пианино обошлось бы им в несколько раз дешевле.

— Но я хочу моё-о-о-о! — наставил Ваня, когда Лев предлагал просто оставить инструмент дома и купить в Канаде новый. — Я его под себя настроил, я с ним уже столько всего пережил!

Лев попытался представить, что Ваня мог пережить с пианино, и не придумал ничего значимого. Региональные конкурсы что ли?

— Перевозить его затратно, долго и не рационально, — объяснял он мальчику.

— Сказал человек, который перевозит машину, — заметил Слава из угла гостиной.

Он, устроившись в кресле, рисовал на планшете.

— Ты не отвлекайся, — буркнул ему Лев.

— Молчу, молчу.

В этом споре за пианино Лев проиграл: если ты что-то делаешь сам, ты не можешь запретить это делать своему сыну. Первое правило родительства.

Ваня, пианино, его талант и Лев давно превратились в «семейную байку», которую можно было бы рассказывать родственникам за праздничным столом, будь у них родственники, не брезгующие садиться с ними за один стол (Пелагея и её семья — не в счёт, они всегда были далеко, а теперь уже и подавно). Поэтому байку вспоминали сами для себя: Лев однажды услышал чудесную игру Вани на пианино и согласился взять его в семью. Сам Лев в эти моменты криво улыбался и надеялся, что тема как можно быстрее сойдёт на нет: он никому, даже Славе, не рассказал, что дело было не в этом.

Просто усыновление Вани отстрочило их переезд. Только и всего. Если бы существовал конкурс на «Худшую мотивацию усыновления ребёнка», Лев бы в нём победил, и он прекрасно это понимал.

Конечно, когда его уговаривали на эту авантюру, он не думал: «Надо соглашаться, чтобы подольше никуда не ехать», вовсе нет. Он же нормальный. Он думал: «Нет, это большая ответственность, мы не справляемся даже с Мики, нельзя брать второго, мы не можем решить, кто будет выгуливать по утрам собаку, а ребёнок это кое-что похуже собаки…», и первое время затея с Ваней пугала его гораздо больше, чем переезд.

Но потом они познакомились лично. Лев, конечно, заметил этот отпечаток детского дома в поведении и речи мальчика, но педзапущенность оказалась не так страшна, как он ожидал: Ваня старался не материться, умел извиняться, выполнял просьбы и выглядел обучаемо. Таким образом, Ваня выиграл у Канады со счётом 1:0.

— Не знал, что ты так тонко чувствуешь музыку, — говорил ему потом Слава.

Лев невесело хмыкал:

— Да, я тоже не знал.

Ваня оказался не первым инструментом, с помощью которого Лев манипулировал планами на переезд. Первым была собака. А может быть, всё ещё хуже, чем он сам о себе думал, и первым был Мики.

Он верил, что покупка собаки сможет помочь их сыну. А почему нет? Все любят собак. Все дети мечтают о собаках. Просьба подарить щенка на день рождения давно превратилась в клише — не существует ни одного ребёнка, который, при виде щенка, сказал бы: «Фу, я этого не хотел».

Мики стал первым.

Но речь не об этом.

Для Льва имела значение не сама собака, а её размер. Она должна была быть достаточно большой, чтобы ни одна авиакомпания мира не позволила им взять её на борт. Они бы предлагали сдать собаку в багаж (на пяти-и девятичасовые перелёты!), и тут Лев бы начал призывать к Славиной эмпатийности: «Нельзя сдавать собаку в багаж, — говорил бы он. — Животные там умирают. Ты что, не видел видео на ютубе? Так посмотри. Мучительные предсмертные стоны…».

Каким-то образом весь этот план-капкан должен был привести к тому, что Слава ответит: «Что ж, раз мы не можем сдать собаку в багаж, то мы никуда не уезжаем».

Конечно, Лев не рисовал себе дословно таких картин. Он просто подспудно надеялся, что все его действия, провоцирующие небольшие затыки в их плане, в конце концов приведут к тому, что Слава сдастся. Ну, хотя бы из иррациональных, суеверных побуждений: «Может, нам и правда не стоит никуда ехать, раз у нас такие проблемы на каждом шагу?».

Проблема оказалась в том, что Слава проблем не видел. Сначала он отказался покупать большую собаку, не понимая, зачем им в квартире бульдог, бультерьер или сен-бернар («Мы собираемся лечить нашего сына от тревожности или повышать её?»). Пришлось остановиться на компромиссном варианте — джеке-расселе, и теперь Лев не был уверен, что им откажут в перевозке на борту.

А когда всё-таки отказали (вес Сэм на один килограмм превысил допустимый), Слава пожал плечами и сказал: «Ладно, пока оставим её у мамы». Просто супер.

Но, честное слово, собака была нужна для Мики! Он верил, что она ему поможет. И он верил, что не бывает плохих мотиваций, чтобы забрать ребёнка из детского дома — кроме совсем уж бесчеловечных. Но он же не такой, он не сдаёт Ваню на органы и не издевается над ним, он по-честному забрал его в семью и по-честному делает всё для его жизнеобеспечения. Разве так уж он плох, когда заодно использует эти действия в своих целях? Да ничуть он не плох, тем более, это всё равно не работает.

За неделю до вылета, когда Лев осознал, что сделал всё, что можно и нельзя, а они всё равно очутились в этом дне — дне, когда у них на руках билеты на самолёт, арендованная квартира и назначенная дата свадьбы — он спросил сам себя: «Почему я просто не могу сказать ему нет?»

«Потому что тогда он уйдет», — ответил ему внутренний голос.

«А почему я не могу позволить, чтобы он ушел?»

«Потому что ты любишь его больше жизни. Больше этой жизни, которую смял и выкинул ради него»

«А почему он может позволить себе уйти?»

«Потому что он тебя не любит»

Такая простая, такая очевидная истина. Он, Лев, как дурак, что-то пытался наладить этим домом у моря, надеясь, что, если они не погрязнут в рутине, не начнут ругаться из-за быта и детей, это спасёт их отношения, поможет сохранить им чувства, но у одного из них даже нечего было сохранять. Это не то, что случилось вчера: он всегда был таким. Он всегда так просто отказывался от Льва — «если не хочешь, можешь уйти» — и всё.

Вот с чем он приехал в Канаду — с мыслью, что человек, ради которого он пожертвовал карьерой и своей предсказуемой, выстроенной жизнью, его не любит. Дело было даже не в работе. И не в том, что всё это уже когда-то происходило и повторялось снова. А в том, какой он был слабый, жалкий, зависимый, таскающийся за ним со своей болезненной, ненужной любовью, живущий надеждой, что Слава эту любовь не пнёт от себя, как грязную дворняжку, потому что именно такой дворняжкой — привязанной и безвольной — Лев себя чувствовал.

Теперь он превратился в домохозяина при работающем муже: приготовь, убери, отведи, встреть, наругай, разберись. За первые недели он сполна насладился ролью «настоящего отца»: вынужденный отвечать на каждый звонок из школы, он выслушивал жалобы, пожелания и напутствия от учителей и директора.

Ваня всё время говорил: «Fuck, fuck, fuck» и это весь словарный запас, который он демонстрировал.

Мики облил из школьного фонтанчика одноклассника — так, чтобы казалось, будто тот описался.

Ваня налепил жвачку на волосы однокласснице и ей потом отрезали клок волос в кабинете медсестры.

Мики на уроке истории доказывал, что Канада является колонией Соединенных Штатов и пляшет под дудку Трампа, который скоро присоединит их к себе.

И со всем этим Лев должен был как-то разбираться, а бить детей — нельзя!

— Колония Соединенных Штатов? — переспрашивал Лев у старшего сына. — Где ты этого понабрался? Ты что, из этих?

— Они стали независимы только в тридцатых годах.

— От Британской Империи.

— Какая разница? Здесь всегда всё так, как скажут там.

Под «там» он имел в виду Штаты.

— И почему они звонят по такому поводу? — не понимал Мики. — Представьте, если бы в России вам звонили каждый раз, как я бы говорил, что ЕдРо — партия жуликов и воров.

— На пятый раз они позвонили, — припомнил Слава, который час назад вернулся с работы и теперь слушал этот разговор, попивая чай за столом.

Мики хмыкнул:

— Здесь позвонили на третий. Слабаки.

Он скрылся в своей комнате, а Лев бросил тяжелый взгляд на Славу, как бы говоря: видишь, как я задолбался. Слава, в свою очередь, развёл руками, как бы говоря: видишь, что я выслушивал в одиночку целых десять лет.

Лев, пройдя к столу, аккуратно отодвинул стул и сел напротив Славы. Спросил, как ему показалось, весьма доброжелательно:

— Это всё?

Слава, оторвавшись от новостной ленты в мобильном, поднял взгляд.

— Что «всё»? — уточнил он, откладывая телефон.

— Это всё, что я получу, переехав сюда? — произнёс Лев, чувствуя как начинает заводиться. — Ваше бытовое обслуживание, школьные разборки и проверки уроков по вечерам — это всё, что ждало меня здесь взамен?

— Права человека, — подсказал Слава.

— А нахрена мне нужны эти права, если…

Слава жестом показал: сбавь громкость. Лев обернулся: дверь была открыта. Он негромко, но четко проговорил:

— А нахрена мне нужны эти права, если я даже не выхожу из дома?

Слава ответил очень просто:

— Так давай сходим куда-нибудь.

Он тяжело вздохнул, откидываясь на спинку стула.

— Ты не понимаешь меня, да?

— Не понимаю, — признался Слава. — В чём проблема? Если хочешь куда-то сходить — пойдём, хоть сейчас.

— Да не хочу я никуда идти! — выкрикнул Лев, и Слава снова показал: тише.

— Тогда к чему ты сказал, что не выходишь из дома? — спросил он.

Лев, отчаявшись, начал призывать к Славиным чувствам:

— Тебе что, совершенно плевать, что здесь у нас ничего нет? Ничего нашего, только для тебя и меня. Тебе плевать, что мы целыми днями говорим о деньгах, детях и школе? Разве смысл переезда был не в том, чтобы мы стали… счастливей?

— Слушай, прошло только две недели, — справедливо заметил Слава. — Рано судить о нашем счастье. И здесь тоже можно создать «наше место».

— Домик на берегу Английского залива? — усмехнулся Лев. — Здесь мы никогда не сможем позволить себе то, что могли позволить там.

— Что значит «никогда»? После резидентуры ты будешь зарабатывать здесь огромные деньги.

— Вот видишь, мы опять говорим про деньги.

— Это не я начал.

Лев заглянул в его глаза (ему казалось, что его собственные глаза при этом слезились) и сказал то, что последний месяц не покидало мыслей.

— Ты меня не любишь.

— Что? — возмутился Слава, как посчитал Лев, не слишком натурально.

— Ты меня даже не слышишь, — продолжал он. — Я говорю тебе, что наши отношения разваливаются, а ты меня не слышишь.

Слава, стремительно поднявшись из-за стола, направился к выходу из гостиной. Лев посмотрел ему в след, тоже вставая:

— Что, даже не будешь отрицать?

Слава замер на середине комнаты, обернулся.

— Я каждый день говорю, что люблю тебя. Какие отрицания ты хочешь услышать?

Лев, подойдя ближе, остановился напротив. Их отделяло друг от друга меньше метра, казалось, сделай ещё шаг, и расстояние станет почти интимным, подходящим для поцелуя, но Лев этот шаг делать не хотел.

Глядя на Славу сверху-вниз, он произнес:

— Да, ты дохрена говоришь, но ничего не делаешь. Это я делаю, это я ломаю свою жизнь ради тебя, а ты… Просто говоришь.

— Ты сломал свою жизнь? — с удивлением уточнил Слава.

— Ты сломал мою жизнь! — жестко ответил Лев. — У меня была самая высокооплачиваемая медицинская должность в России, которая меня полностью устраивала. А теперь я здесь, с тобой, смешанный с нищетой, дерьмом и китайцами! — он сам не уловил, в какой момент перешёл на крик.

Боковым зрением Лев заметил остановившуюся фигурку в дверном проеме. Мики, взъерошенный и напуганный, смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

— Выйди, мы разговариваем, — приказал Лев.

— Ты не разговариваешь, ты… ты давишь, — возразил Мики.

«Конечно, опять я плохой. Я у них всегда плохой», — зло подумал Лев, снова поворачиваясь к Славе.

— Значит, это я виноват? — спросил он, не обращая внимания на Мики.

— А что я, по собственной воле сюда потащился?

— Прекрасное заявление накануне свадьбы. Я думал, мы семья.

Лев чуть не рассмеялся от этих слов: семья! Семья — это когда все заодно, а не когда один человек делает, что хочет, наплевав на всех. Но разве ему это объяснишь? Лев ещё никогда не чувствовал Славу таким далеким, таким непонятным, таким… таким раздражающим, как в тот момент.

— Мне плевать, что ты думал! — резко ответил он, не найдя в себе силы на аргументы.

— Что?

— Ничего!

Ему казалось, он сейчас расплачется: слёзы, застывшие в глазах, просились наружу, в груди тяжелело, горло сжималось. Ему стало так жалко себя: он опять здесь, за океаном, вдали от дома, уехавший из-за очередной мнимой любви, за ещё одной «лучшей жизнью», которая превратила его настоящую жизнь в ад.

Славино лицо расплывалось перед глазами неясным пятном, оно больше не казалось ему ни родным, ни даже хоть сколько-нибудь знакомым. Будто бы Слава перестал быть прежним, став частью этой чужой, обманчивой среды.

— В смысле, тебе плевать…

Он сделал шаг — тот шаг, оставленный между ними для поцелуя — и ударил его наотмашь. Слёзы высохли.

Бей, чтобы не заплакать.

Слава машинально коснулся щеки — левой щеки, прямо там, где, если он улыбнется, появляется ямочка. Льва как холодно водой окатили, он застыл на месте, возвращаясь к реальности: это же его любимая ямочка…

Ещё не до конца осознавая, какой ужас совершил, он метнулся к Славе:

— Прости, прости, прости, я не хотел!

Тот, вывернувшись из его рук, как из опасного капкана, посмотрел в сторону, и Лев вспомнил: Мики.

Мальчик так и стоял на пороге комнаты. Слава в два счёта преодолел расстояние до Мики и захлопнул перед ним дверь. Обернулся и они встретились взглядами.

— Прости, — почти шепотом повторил Лев. — Я не знаю, почему это сделал, я не знаю…

Он физически ощутил себя там, в душевой, услышал стук капель воды по кафелю, увидел голое тело, в страхе вжимающееся в угол, услышал собственные слова, точно такие же, как в тот раз:

«Прости… Я не знаю, как это получилось…»

— Я не хотел, — проговорил Лев.

И в тот раз он говорил то же самое.

Слава долго молчал, заставляя его то и дело повторять извинения, оправдания и объяснения, которые звучали одно жальче другого. Но он повторял и повторял — всё лучше, чем эта невыносимая тишина. Лев так и стоял посреди комнаты, а Слава так и стоял у дверей.

Потом Слава заговорил.

— Ты — насильник и психопат, а я доверил тебе самого дорогого человека в моей жизни. Сына моей сестры, ближе которой у меня не было никого, и которой я обещал, что позабочусь о нём. Я надеюсь, она всего этого не видит, потому что… — Слава замолчал, его глаза влажно блеснули в предзакатных сумерках гостиной. — Я не понимаю, как это всё могло случиться. Почему я поверил, что ты изменился? Ты же регулярно доказывал мне, что нет. Ты бил моего ребёнка, а я говорил себе: «Ладно, он просто один раз сорвался». Потом ты ударил его ещё раз, а я подумал: «Ну ничего, с прошлого раза прошло несколько лет». Теперь ты ударил меня на его глазах, и я уже не знаю, что думать.

— Слава, я…

Лев сделал шаг вперед, Слава — назад и уперся лопатками в дверь.

— Не говори ничего, — попросил он. — Я всё равно знаю, что это будут за слова. Опять скажешь, что не хотел? Попросишь прощения? Расскажешь про своё тяжелое детство? Пожалуешься на отца? Ты так сильно хотел уничтожить его в себе, что в итоге обессмертил. Твой отец здесь, в этой комнате, ты не чувствуешь? Он есть в Мики. Он будет в его детях. И в детях его детей. Бесконечно. Говоришь, что я сломал твою жизнь? Зато посмотри, что наделал ты.

Слава, не глядя, нащупал ручку, нажал и вышел спиной вперед, как будто Лев мог выстрелить ему в след.

Гостиная погрузилась в тишину такой силы, что, казалось, её невозможно вынести.

Слaвa [8]

Он несколько раз постучал в дверь, обклеенную стикерами логотипов рок-групп и найклейками с героями «Майнкрафта».

Тишина.

Выдержав паузу в полминуты, он постучал ещё раз, и снова не последовало реакции.

Тогда он нажал на ручку, приоткрывая подростковое логово, и, не заглядывая в комнату (потому что так учили книжки по воспитанию), сказал:

— Мики, нужно поговорить.

Вани дома не было: по пятницам, вечерами, он ходил на вокал.

— Говори, — бесцветно откликнулся Мики.

— Можно я пройду?

— Проходи.

Слава, переступив порог, прикрыл дверь. Здесь всё было, как дома: постеры с Queen над Микиной кроватью, разбросанные на письменном столе книги, ворох одежды на подоконнике (где ей, естественно, не место), пушистый ковёр, сбившийся под столом (а он вообще-то должен лежать возле кровати). Ванина часть пространства располагалась в гардеробной — там, в девятиметровом закутке, он решил устроить свою «тайную комнату», и Слава подозревал, что бардак на Ваниной территории хуже, чем у педантичного старшего брата.

Слава сам удивился возникшему в мыслях сравнению: «Как дома». А они что, не дома?..

Мики сидел на кровати, устремив взгляд на плинтус, и редко моргал.

Слава вздохнул, присаживаясь рядом.

— Мики, то, что произошло между мной и папой, это…

— Дерьмово, — перебил сын.

В другой ситуации он бы сказал: «Выбирай выражения», но тут сложно было не согласиться.

— Да, — кивнул Слава. — Мне жаль, что ты это видел.

— Мне тоже.

Слава не знал, что сказать. В книгах по воспитанию такого не было. Он гуглил, что полагается делать, если муж ударил тебя при ребёнке, и на женских форумах советовали уходить. Он и сам это понимал, но спрашивал не об этом: как объяснить ребёнку произошедшее? Это почему-то никого не волновало.

— Что это было? — спросил Мики, повернув к нему голову. — У вас же скоро свадьба.

Когда Слава не знал, как ему действовать, он старался действовать хотя бы честно. Поэтому сказал:

— Я сам не знаю.

— Не знаешь? — переспросил мальчик. Кажется, он был недоволен этим ответом.

— Не знаю.

— Вы разрушили ради этого переезда всю нашу жизнь.

Слава почувствовал себя уязвленно: сколько же разрушенных жизней на его личном счету?

— Что у тебя разрушилось? — уточнил он. — Ты любил свою школу? Или у тебя были друзья?

Мики, хмыкнув, промолчал. Ничего из этого, судя по всему.

— Мне совершенно всё равно, где совершенно одиноким быть, — проговорил Мики.

Слава узнал стихотворение.

— Цветаева, — покивал он. — Любишь Цветаеву?

— Мне безразлично, на каком непонимаемым быть встречным.

— Любишь Цветаеву.

— В общем, мне плевать, — заключил Мики. — Уехали и ладно. Для меня это ничего не меняет. А он… пусть валит обратно, если хочет.

— Ты про папу?

— Про Льва, — сказал, как отрезал.

Слава вздохнул, снова не понимая, что говорить. Не злись, папа хороший? А хороший ли?..

— То, что произошло, касается только меня и его, — проговорил Слава. — Это не должно сказываться на ваших отношениях.

— Я вообще-то был первым, — напомнил Мики. — Я был первым, кого он ударил.

— Я знаю, мышонок…

— Я не мышонок!

— Извини.

Слава виновато посмотрел на него. Они с сестрой всегда называли Мики мышонком. Мики-маус… Как незаметно он вырос.

Подавшись к Славе, Мики умоляюще, будто хотел на что-то уговорить, сказал:

— Пап, ну он же нам никто.

— Что ты имеешь в виду?

— Что он мне не отец. Я не обязан это терпеть. Ты не обязан это терпеть. Что ты там себе думаешь? Как нехорошо оставлять детей без отца? Прибереги эти аргументы для несчастных мамаш, нам одного отца достаточно.

Славу передернуло в этом монологе от всего: начиная от вскользь брошенного: «Он мне не отец» и заканчивая пренебрежительным: «Несчастные мамаши».

— Ты просто злишься, — сказал Слава. — Ты на самом деле так не думаешь.

— Думаю!

— Ты его любишь.

— Ничуть.

— Мики…

— Я мог стерпеть, когда он бил меня, — перебил мальчик. — Но за тебя мне обидней раз в десять.

Слава вспомнил рассказы Льва о своём детстве: когда отец зверел, маленький Лёва цеплялся за его руки, пытаясь остановить удары, и сам бил его кулачками, понимая собственное бессилие и всё равно не останавливаясь, потому что пытался защитить маму. Это лет в семь. Будучи ровесником Мики, он брался за ружьё.

«Хорошо, что у нас нет ружья», — подумал Слава, горько усмехнувшись. Как он попал в эту реальность, где мысль, что Мики может наставить ружьё на Льва, не кажется ему такой уж дикой?

— Я пойду за Ваней, — сообщил Слава. — Хочешь прогуляться?

— Нет, — буркнул Мики.

Он опасался оставлять сына наедине со Львом, когда они оба так взвинчены и раздражены, но напомнил себе: «У нас нет ружья», и кивнул.

Музыкальная студия, где по пятницам Ваня брал уроки вокала, а по вторникам и четвергам — игры на пианино, находилась в тридцати минутах ходьбы от дома. Они пока не разрешали ему преодолевать такое расстояние самостоятельно, потому что каждый вечер возле баптисткой церкви на пересечении Нельсон и Беррард-стрит ошивались бродяги и попрошайки.

Слава мог проехать до студии на машине, но решил пройтись пешком. Было о чём подумать.

Например, о свадьбе, которую он больше не хотел. Каждый раз, когда он вспоминал, что назначенная на конец мая дата висит над ними, как грозовая туча, настроение портилось ещё больше — хотя, казалось, куда уж хуже?

По-хорошему, свадьбу полагалось отменить, но Слава знал, что семья Пелагеи купила билеты в Ванкувер ещё две недели назад — и это билеты на троих. Ещё в марте она, позвонив, сообщила: «Мы берем с невозвратным тарифом, так что, смотрите, не передумайте!». Они посмеялись в ответ. Кто вообще мог тогда предположить, что спустя четырнадцать лет отношений, они передумают?

И Катя, наверное, тоже купила билеты. И Карина. И этот сраный, блин, Артур. Все они были друзьями Льва, повстречавшимися ему ещё в школьные или студенческие годы, и Слава, в общем-то, хорошо к ним относился (ко всем, кроме Артура), и не хотел вот так внезапно кинуть их на деньги.

Короче, было жалко: и чужих денег, и собственных сил, которые уже были затрачены на подготовку. Нервные клетки тоже было жалко — они со Львом так ругались, когда формировали список гостей.

Славе было некого позвать. Просто некого. Последний раз у него были друзья в двенадцать лет — дружба пяти Повер Рэнджеров закончилась травлей, когда Красный оказался геем. Наверное, это несколько трусливо и глупо (а может быть и не глупо: всё-таки Славу били и пытались раздеть, предварительно запихав в женский туалет, его лучшие друзья), но с тех пор способность заводить доверительные отношения у него атрофировалась. Он удивился, когда так легко впустил в свою жизнь Льва — после всего, что тот о себе рассказал, и даже обрадовался, что снова способен на доверие. Вот только друзей Слава больше не заводил. А теперь, когда Лев ударил его, даже не удивился. Ничуть. В первую секунду он подумал что-то вроде: «Ну вот».

Ну вот, я давно этого ждал.

Потому что, на самом деле, он ему никогда не доверял. Он ему многое доверил — детей, свою жизнь, планы на будущее — но никогда не доверял. Так странно, что одно может быть без другого. Но раз он даже не удивлен, значит, так и есть?

Накануне отъезда, ещё в России, они долго о списке гостей.

— Я против Артура, — говорил Слава.

— Почему?

— Он меня напрягает.

— Тем, что помогал Юле? — хмыкнул Лев.

У Славы челюсть свело от злости. Он выдавил:

— Ничем он не помог.

— Хотя бы пытался.

— Зачем он там нужен? Вы что, лучшие друзья?

— Нет, но он узнает, что была свадьба, а я его не позвал, потом будет ныть…

— Ты хочешь позвать на свадьбу человека, который испортит мне настроение, потому что не хочешь, чтобы он потом ныл? — уточнил Слава.

— Относись к этому проще, — посоветовал Лев.

Слава промолчал, не в силах рассказать, почему не может относиться проще. Теперь ему так легко вспоминались эти моменты: моменты, разоблачающие их недоверие.

Слава не заметил, как офисное здание в тридцать этаже выросло перед ним, как из-под земли, и пришёл в себя, только когда Ваня подскочил с удушающими объятиями, чуть не сбивая с ног.

Ваня выглядел весёлым. Он ещё не знал, что случилось дома, он был частью той жизни.

Слава улыбнулся ему, взял за руку, и они пошли в обратном направлении. Ваня бежал вприпрыжку, рассказывая, как прошёл урок, а Слава слушал вполуха, не понимая, что теперь делать: как он приведет ребёнка в эту квартиру, как объяснит, что в ней произошло? Как объяснит отмену свадьбы?

Да и как её отменять? Как расходиться, когда ни один из них не может никуда уйти? У них ничего и никого здесь нет. Их бюджет ещё никогда не был таким общим, а теперь, когда Лев не работает, когда он пообещал ему, что будет работать за двоих и этого хватит, отправить его восвояси было бы просто жестоко. Они так не договаривались.

И бить друг друга тоже не договаривались.

Почему самое худшее в их отношениях произошло в тот момент, когда они оба так уязвимы, беззащитны и остро нуждаются в поддержке друг друга?

«Потому что ни в какие другие моменты это просто не могло произойти»

Дома было спокойно. Никто никого не убил, но никто ни с кем и не разговаривал: Мики не выходил из своей комнаты, Лев — из их спальни. Но напряжение висело в воздухе и, казалось, имело реальный вес, плотность и даже запах — настолько оно было ощутимым. Ваня, едва очутившись на пороге, резко помрачнел. Слава не стал ему ничего объяснять, хоть и видел, что мальчик ищуще ловит его взгляд.

Вечером, перед сном, когда пришло время принимать решение, кто пойдёт спать на диван, а кто останется в спальне, Слава, планировавший сказать: «Тебе лучше занять гостиную», отчего-то сказал совсем другое. Он сказал:

— Тебе лучше… вернуться в Россию.

— Слава, это импульсивно.

— Кто бы говорил.

— Давай успокоимся, прежде чем принимать какие-либо решения, — попросил Лев.

— А я спокоен.

Он взял с кровати подушку, вытащил из шкафа ещё одно одеяло и решил, что займёт гостиную сам.

Лeв [9]

Лев чувствовал себя ребёнком, которого отругали. Он замечал такое за сыновьями: стоило прикрикнуть на Мики или Ваню, как те в два счёта успокаивались, наводили спешный порядок в комнате и мыли посуду. Нежелание жить в ссоре вынуждала провинившихся хулиганов превращаться в шёлковых и послушных детишек, а Льва вынудила стать идеальным мужем.

Из домохозяина, недовольного своим положением, он превратился в домохозяина, с радостью выполняющего свои обязанности: посмотри, какие у нас сытые дети, посмотри, как чисто дома, и посмотри, какой я счастливый жду тебя с работы.

Славу это не впечатляло. Когда наступал поздний вечер, он оставался спать в гостиной, и никакие уговоры Льва не работали.

Через три дня напряжение достигло максимума, и Слава сказал, что нужно отменять свадьбу. Оторопев от такого поворота событий, Лев сперва прибегнул к практическим аргументам: мало того, что они сами вложили кучу денег в подготовку мероприятия, так ещё и посторонние люди успели потратиться на билеты, которые, учитывая отсутствие прямых рейсов в Ванкувер из России, всем обошлись очень дорого.

Не впечатлённый столь пламенной речью, Слава флегматично ответил:

— Я верну им эти деньги.

— Мы сейчас не можем возвращать никому деньги, — терпеливо произнёс Лев. — Они нам самим нужны.

— Мы? — переспросил Слава. — Нам?

Сердце ухнуло вниз.

— А мы что… больше не «мы»? — осторожно уточнил он.

— Я сказал тебе уехать, — напомнил Слава. — Или уйти… Не знаю, как хочешь. Я хочу разойтись. И нет больше никакого «мы».

Боль, разрастающаяся эти дни, как плющ, достигла своей наибольшей силы, обвила сердце, легкие, рёбра — и сжала. Одновременно.

Лев, превозмогая эти ощущения, негромко произнёс:

— Слава, это же нечестно.

— Что именно?

— Четырнадцать лет вместе и только один дурацкий удар…

— Где один, там и второй.

— Неправда! Разве за все эти годы я хоть раз поднимал на тебя руку? Или пытался физически навредить? Почему ты сейчас всё перечеркиваешь? За что называешь насильником?

— Потому что на протяжении четырнадцати лет с нами не случалось ничего подобного, — напомнил Слава. — Нам сейчас тяжело. И тебе, и мне, и детям, потому что эмиграция — это стресс. Мы в одной лодке, но эта лодка как посреди шторма в океане. И в момент, когда нам нужно друг за друга держаться, ты… вот что ты делаешь. Начинаешь выталкивать из лодки других. Ты спокоен, только когда твоя жизнь предсказуема и понятна, а при первых же сложностях — срываешься. И тогда, в Америке, с тобой произошло то же самое.

— Ты не знаешь, что произошло в Америке, — перебил Лев.

— Могу догадаться, — настаивал Слава. — Поехал в страну, в которую не хотел ехать, переложил ответственность за своё решение на другого, даже не попытавшись адаптироваться, а когда Яков захотел прекратить, ты сделал то, что сделал. И я догадываюсь, что будет дальше.

— Вау, — выдохнул Лев, выслушав эту, как он считал, совершенно несправедливую тираду. — Удиви?

— Ты начнёшь пить.

Лев искусственно рассмеялся: это была такая глупость, что не сразу нашлись слова для её опровержения.

— Напомни, когда я уходил в запой последний раз? — не дожидаясь ответа, он с иронией заключил: — Вряд ли у тебя получится вспомнить: при тебе такого не случалось.

— С нами тоже не случалось того, что происходит теперь, — ответил Слава. — Но с тобой — случалось. И ты начинаешь повторяться.

— А когда умерла твоя сестра, ты был в затяжной депрессии и чуть не убил нашего сына таблетками — это разве не была лодка посреди шторма?

Лев понимал, что это запрещенный приём, но терять было нечего. Слава резко помрачнел.

— Ну, спасибо, что не начал меня бить и насиловать в тот раз, — едко произнёс он. — Спасибо, что сдержался.

Чувствуя, как отношения рассыпаются в крошки, Лев лихорадочно искал ту самую соломинку, способную спасти утопающего. Или не способную? Как там было в дурацкой пословице — спасся он или только пытался?

Барахтаясь в отчаянии, как в чёрной воде, он неожиданно ощутил дно под ногами, найдя кое-что получше, чем соломинка: чтобы убедить Славу, нужно мыслить, как Слава. А Слава всегда думает о детях.

— Хорошо, — проговорил Лев. — Давай разойдемся. Но мне нужен наш брак. Через три года, когда мы получим гражданство, я усыновлю детей, и после этого — можем развестись.

Через три года Мики исполнится восемнадцать, но в Канаде разрешено усыновлять совершеннолетних — Лев выяснял это, когда искал хоть какие-то плюсы в эмиграции.

Слава удивился:

— Ты планируешь оставаться в Канаде?

— Конечно, — ответил Лев, как само собой. — Я хочу участвовать в жизни детей.

— И на что ты собираешься жить, когда мы разойдемся?

Льва царапнуло его «когда». В своих мыслях он использовал: «если».

— Проституция и грабёж, — мрачно пошутил он.

Слава не оценил шутку — даже не улыбнулся. Лев ответил:

— Это мои проблемы. Я с этим разберусь.

Звучало, словно у него был план. Плана не было. Он находу выдумывал поводы не отменять свадьбу. Собирался ли он оставаться в Канаде? Говоря откровенно, он даже не собирался уходить из этого дома, он просто пытался выиграть время. Ему нужны были эти две недели до свадьбы, в течение которых он убедит Славу, что не так уж и плох: он хороший, заботливый, любящий муж, не насильник и не алкоголик. Разве что-то из этого неправда?

— Ладно, — ответил Слава.

Не веря своим ушам, Лев переспросил:

— Ладно?

— Ладно, заключим брак.

«Сработало!»

— Но ты пока придумай, куда пойдешь и как будешь жить дальше, — подсказал Слава.

— Ага.

Он обязательно придумает, как жить дальше — как жить дальше, чтобы никуда не пришлось уходить.

Свадьба прошла формально: костюмы, обмен кольцами, регистрация, торт, светские беседы. На женихах были одинаковые смокинги: белая рубашка, пиджак с шелковыми лацканами, камербанд, брюки с лампасами. Когда выбирали, Слава на всё отвечал: «Мне без разницы», значительно облегчая задачу Льву. Мики без перерыва хамил, считая себя оригинальным, но за две недели Лев научился не обращать внимания. Ваня оставался в приподнятом настроении, не до конца понимая, что происходит. Гости тоже не замечали подвоха.

Когда регистратор сказал, что они могут поцеловать друг друга, они действительно поцеловались — впервые с того дня. После этого, отступив, Слава едва заметно коснулся своих губ пальцами — как будто вытер. В тот момент Лев чуть не сдался.

Но не сдался. Не имело значения, что происходило на свадьбе. Главное: что будет после.

Лев попросил Пелагею разместить Мики и Ваню в отеле, где они с мужем и ребёнком остановилась в эти дни. Дети бы только мешались: сначала пришлось бы отвезти их домой, потом поехать к заливу, а где-то между этими событиями уговорить Славу на поездку.

Пройдя к машине, где его дожидался Слава, Лев сообщил:

— Пелагея предложила забрать детей на ночь, дети согласились.

Тот хмыкнул, открывая дверцу:

— Все думают, у нас будет брачная ночь. Как мило, — он сел в салон на пассажирское кресло.

Лев, прокручивая в голове отрепетированный диалог, обошёл машину и занял на место водителя. Повернулся к Славе, разглядел в темноте едва различимое лицо.

— Я хочу тебе кое-что показать.

— Что? — бесцветно отозвался Слава.

— Нужно съездить в одно место.

— Я хочу домой.

— Это недалеко.

Это была ложь — чертовски далеко, на самом деле. Но того стоило. Слава тяжело вздохнул.

— Ладно, поехали.

И они поехали: через весь Даунтаун, вдоль Кол Харбор, объезжая неблагополучный Ист-Хэйстингс по Пауэлл-стрит. Накануне Лев ездил этим маршрутом несколько раз: запоминал, чтобы добраться в темноте, и не пользоваться навигатором (по вине которого Слава тут же догадался бы, что ехать им достаточно долго). Сейчас же Слава будто бы и не замечал расстояния: полночь, пустые дороги и погруженность в мысли отвлекали его от времени.

Минуя мост Металлургов, Лев повернул в сторону бухты Дип Ков. Там, по Страткона-роуд, стояли деревянные дома на берегу залива. Чем дольше они ехали, тем больше Лев проникался видами: лес вдоль дороги напоминал загородные трассы в Новосибирске на пути к Академгородку.

Свернув с дороги, Лев остановил автомобиль под раскидистой елью — за ней прятался небольшой дом, а за домом открывался вид на залив. Лев заглушил мотор.

— И куда мы приехали? — флегматично поинтересовался Слава.

— На берегу Английского залива не сдают деревянные дома, — с досадой ответил Лев. — Поэтому мы здесь. Это Дип Ков.

— Что-то про коров?

— Нет. Коув, — повторил Лев. — Бухта.

Слава, хмыкнув, промолчал. Ямочка на его щеке появилась и снова спряталась. Накануне Лев придумал целую речь, а теперь забыл, всю, до единого слова. Тишина задавила.

— Прости меня, Слава, — вот и всё, что осталось от его речи.

Слава молчал. Лев прижался затылком к подголовнику кресла и посмотрел на велюровую обшивку потолка. Сказал, прикрыв глаза:

— Я хотел, чтобы всё было как в тот день. Ты, я и дом, который мы не можем себе позволить. Но когда-нибудь он станет нашим домом…

Слава повернул голову к окну.

— Где он?

Лев потянулся, чтобы показать:

— Вон, за елью. Видишь окна?

— Вижу. Вход не вижу.

— Он с другой стороны. Это окна во двор.

— Ясно.

Слава сел прямее, мельком глянул на Льва и опустил глаза.

— Если не хочешь здесь оставаться, вернемся домой, — проговорил Лев. — И завтра я уйду. Но я… но ты… ты бы сделал меня очень счастливым, если бы дал ещё один шанс.

На него навалилось давящее бессилие. Он уже не хватался за соломинку. Рано или поздно наступает момент, когда утопающий теряет волю к жизни и позволяет воде утянуть себя вниз.

Глухо щелкнула дверная ручка и Лев замер. Слава выходил из машины.

— Пойдем, — бросил он.

Поспешно скинув с себя ремень безопасности, Лев вышел следом и переспросил:

— В дом?

— Ага, — ответил Слава, уходя вперед.

Поверив было, что уже ничего не будет как раньше, Лев растерянно зашагал следом.

— А… А что мы будем там делать?

Слава глянул на него через левое плечо, ехидно улыбнувшись — у Льва от вида ямочки задрожали колени.

— Какой странный вопрос.

Они поравнялись, и Слава, протянув руку, взял Льва за ладонь, переплетая пальцы.

Слaвa [10]

Они не стали включать свет.

Слава почувствовал облегчение, когда Лев стянул с него давящий, колючий пиджак, убрал камербанд с пояса, освободил шею от галстука-бабочки. Это была чуждая, непонятная ему одежда, схватывающая в капкан, сжимающая, как тиски. Он ненавидел рубашки, пиджаки, брюки, стягивающие куски ткани вокруг шеи — ненавидел несвободу.

Лев прижал его к стене, Слава, ощутив под лопатками нечто твердое и прямоугольное, шепнул между поцелуями: «Там картина», они переместились на несколько сантиметров в сторону и сбили торшер. Лев удержал светильник от несчастной участи за секунду до. Поймав в темноте взгляды друг друга, мужчины рассмеялись — впервые с того дня они смеялись вместе.

Лев, потянул торшер на себя, вернул его на место и снова приблизился.

— Продолжаем? — шепнул он в Славины губы.

Тот поймал его вопрос поцелуем, выдернул рубашку Льва из-за пояса и забрался под лёгкую ткань рукой, прогулялся пальцами по упругим мышцам живота, твердеющим от его прикосновений. Продолжаем.

Поцелуй в шею был как удар током. Слава распахнул глаза, чувствуя, как в груди нарастает тревога. Мышцы напряглись, словно он собрался бежать.

— Стоп, — попросил Слава.

Лев тут же сделал шаг назад. Он всегда чутко реагировал на просьбы остановиться.

— Что такое?

Тревога раздувалась, как газовое облако, заполняя собой всё тело. Она добралась до кончиков пальцев и те мелко затряслись. Оттянув в сторону воротник рубашки, Слава выдохнул:

— Не знаю. Что-то не так.

Лев, потянувшись влево, зажег торшер, освещая их лица тускло-оранжевым. Обеспокоенно спросил:

— Принести воды?

Слава кивнул.

Это была знакомая тревога — она приходила к нему и раньше. Самый первый раз — много лет назад, на реке Ини. Ему было пять, а Юле — девять. Он гонял с мальчишками мяч по траве, когда почувствовал то же самое — раздувающееся, как жаба от соломинки, облако в груди, сдавливающее сердце и легкие. «Юля», — подумал тогда Слава, сам не зная, почему. Но, бросив мяч, побежал обратно к берегу, где загорала сестра с подругами.

Юля в тот день чуть не утонула. Как она потом сама сказала: «Внезапно пропало дно под ногами». Её, барахтающуюся, заметил с другого берега мужчина и прыгнул в воду. Когда Слава добежал, Юлю уже отогревали у костра.

В следующий раз тревога разбудила Славу посреди ночи, и, едва распахнув глаза, он услышал жалобное:

— Кажется, я рожаю.

Тревога душила его, когда Юля впервые была у онколога.

Тревога дала понять, что сестра умрёт за несколько часов до того, как она умерла на самом деле.

А потом тревога долго к нему не приходила. Несколько лет. Пока однажды снова не разбудила Славу посреди ночи. Тогда, пройдя в детскую, он не обнаружил восьмилетнего Мики в постели. И нигде в квартире не обнаружил.

Через год они встретились снова: когда Мики прошёл на кухню — мокрый, с покрасневшими щеками — Слава прижал ладонь к его лбу и обжегся. Несколько дней они боролись за него, пытаясь сбить отметку на градуснике с 40 хотя бы до 39. Всё это время, до первых улучшений, Слава жил с тяжелым комом в груди.

И потом снова, и снова, и снова. Льву не нужно было рассказывать, что Мики хотел наглотаться таблеток — Слава знал, что Мики этого хотел. Слава знал о каждой авантюре, в которую ввязывался Мики, но не мог понять, не мог почувствовать точного замысла и места совершения, а потому — не мог предотвратить.

У них была особая связь. Слава говорил Льву: «Мы с ним друг друга чувствуем», а тот насмешливо фыркал: «Звучит ненаучно».

Отпив из стакана, заботливо поднесенного Львом, Слава спросил:

— Где Мики?

Объяснять своё беспокойство «особой связью» он не хотел — не хотел снова слушать, что «так не бывает». Он уже слышал это, когда маленький Мики ушёл из дома.

— У Пелагеи, — напомнил Лев. — Я говорил.

— Ты уверен?

— Да.

— Позвони ей.

— Да они уже спят, наверное…

— Всё равно позвони.

— Слава…

— Лев.

Выразительный взгляд.

— Ладно, — он сдался.

Лев набрал номер сестры. Слава потребовал включить громкую связь и тот, закатив глаза, нажал на значок мегафона.

Слава с напряжением следил, как на экране отсчитываются секунды вызова: одна, вторая, третья… Пелагея ответила на четырнадцатой. Четырнадцатой! Почему так долго? Теперь всё казалось подозрительным.

— Привет, — раздался её голос в трубке. — Необычное ты выбрал время поболтать.

— Да, заняться больше нечем, — ответил Лев, оглянувшись на Славу. — Мики с тобой?

— М-м-м… Да.

Слава тут же подорвался:

— Что за «м-м-м да»?

Пелагея, услышав его, начала оправдываться:

— Просто — да.

— Ты не уверена! — возмутился Слава, вырывая телефон из рук Льва.

— Я уверена!

— Дай ему трубку!

— Он спит!

— Он никогда не спит в час ночи, он подросток!

— Слава.

Пелегая сделала строгий голос, как чья-то мама. Ну, не чья-то, а Юлина, по всей видимости. Каждый раз Слава с трогательностью вспоминал, что дочь Пелагеи зовут также, как его сестру.

Своим «мамским», не терпящим возражений тоном, Пелагея сказала:

— Ты полагаешь, что я, взрослая женщина, жена и мать, занимаюсь укрывательством подростка?

Слава растерялся:

— Э… Нет.

— Думаешь, я бы стала говорить, что он тут, если бы его тут не было?

Она так убедительно звучала, что Слава не нашёл сил сказать: «Думаю, да». А именно так он и думал.

— Надеюсь, что нет, — выговорил он.

— Ещё вопросы?

Слава сердито посмотрел на Льва. Тот развел руками.

— Нет, — буркнул он в трубку. — Спасибо, пока.

И, отключив вызов, вернул телефон Льву.

— Позвони Мики.

— Он же спит.

— Да не спит он!

Слава не хотел кричать, но само получилось. Он нервничал, он злился, он не понимал, что происходит. Зачем они пытались убедить его в том, что, как он был уверен, вообще не являлось правдой?

Лев повёл себя неожиданно: подойдя к Славе, приобнял одной рукой, успокаивающе коснулся губами виска, а затем набрал номер Мики. Слава, опершись на плечо мужа, не мигая следил за экраном.

В трубке щелкнуло.

Шорох.

У Славы чуть не остановилось сердце.

Потом голос Мики:

— Алло.

— Мики! — с облегчением выдохнул он. — Что ты делаешь?

— Сплю, — незамедлительно ответил мальчик. Тут же поправился: — Спал.

— Ты в порядке?

— Ну да.

На фоне что-то подозрительно прошелестело. Прислушавшись, Слава спросил:

— Это что, машина проехала?

— У меня окно открыто.

— Ты… ты точно в порядке?

— Да. А что такое?

— Я переживал за тебя.

Слава знал, что Мики его поймёт. Он тоже чувствует связь.

Они так оказались на той крыше одиннадцать лет назад: Слава хотел выскользнуть из квартиры, пока Мики спал, он действовал со шпионской точностью, но мальчик всё равно проснулся: ровно в тот момент, когда Славина рука коснулась дверной ручки. Увидев заплаканные, встревоженные глаза, Слава сошёл с ума: решил, что Мики нужно забрать с собой.

Мики не помнил, как Слава напоил его таблетками. После пробуждения он не помнил никаких событий, кроме Юлиной смерти. У него было тяжелейшее отравление, которое Лев теперь припоминал словами: «Мики — ебнутый. Кстати, знаешь почему?».

Вот поэтому он не любил говорить о возможных последствиях от передозировки транквилизаторами. Он понимал, прекрасно понимал, что они могут быть, но обсуждение со Львом поведенческих закидонов их сына задавало диалогу определенный фон. Этот фон не проговаривался вслух, но сквозил между строк: Это ты напоил его таблетками. Это из-за тебя он такой. Это ты сделал самое худшее, что только может сделать родитель своему ребёнку, оставив неизгладимый отпечаток на всю его жизнь, и я, как бы плох ни был и сколько бы раз не поднимал на него руку, я никогда не переплюну твой поступок.

Это умерщвляло большинство бесед о воспитании Мики ещё в зачатке.

«Ты его ударил. Это ужасно. Нельзя бить детей»

«Напомнить, что сделал ты?!»

Слава не знал, что говорить после такого напоминания. И не говорил ничего, позволяя насилию случаться.

Теперь он сообщил Мики: «Я переживал за тебя», как бы имея в виду: «Так, как переживаем друг за друга только мы с тобой», и Мики, хотя он не помнил того самого дня, когда почувствовал связь, ответил:

— Всё хорошо, пап. Правда. Я в безопасности.

И Слава успокоился, поверив.

Они пожелали Мики спокойной ночи и отключили вызов. Лев, снисходительно глянув на Славу, взял стакан из его рук (тот настолько судорожно его сжимал, что пришлось отцеплять по одному пальцу) и проговорил:

— Вот почему в доме нужно правило: не говорить о детях.

— Извини, — негромко ответил Слава. — Но это было важно.

— Допустим, — кивнул Лев, хотя чувствовалось, что эти звонки он считал скорее лишними, чем важными. — Хочешь продолжить?

Слава, устало потерев виски, покачал головой:

— Не знаю, я… я сбился. Может, позже.

— Хорошо.

Они стояли посреди комнаты, не глядя друг на друга: словно опять что-то сломалось. Чувствуя вину за неслучившийся секс, Слава предложил, лишь бы что-то предложить:

— Может, чаю?

Лев вздохнул:

— Давай.

На самом деле, Славе хотелось бы предложить другое.

Можем, вернемся на четырнадцать лет назад, когда мы пили чай на кухне и разговаривали по ночам, боясь даже касаться друг друга, зато воздух вокруг нас был наэлектризован сексом и страстью, и мы умели заниматься любовью, не занимаясь ею вообще? Может, ещё раз так попробуем?

Пока на кухне закипал электрический чайник, они сели за деревянный стол в столовой. Слава, глянув на Льва, попросил:

— Расскажи что-нибудь.

Лев, глянув на Славу, спросил:

— Ты чего?

Лeв [11]

Не так он себе представлял эту ночь.

Перед тем, как сделать чай, Слава закатал рукава рубашки, обнажая изящные запястья и предплечья. Когда он брал в руки чайник, на правой руке пробивались выпуклые вены — Лев наблюдал за ними, задержав дыхание, мысленно называя: передняя, срединная, латеральная…

Когда он тянулся за пачкой чая на дальней полке, рубашка, уже выбившаяся из-за пояса, подтягивалась следом за ним, и Лев видел тоненькую полоску кожи. Как и четырнадцать лет назад, его бросало в жар от этого зрелища: он уже не мог вспомнить, когда прикасался к Славиному телу последний раз.

Поэтому, когда Слава, устроившись напротив, сказал: «Расскажи что-нибудь», Лев не понял, как это возможно — завязать диалог на пике возбуждения. В его голове они продолжали срывать друг с друга одежду по пути к кровати. Его мысли продолжали их прерванные действия. Ему было странно, что откуда-то появились эта столовая, этот деревянный стол между ними, закипающая в чайнике вода.

— Лучше ты расскажи, — охрипшим голосом ответил он, не в силах сказать ничего другого.

— О чём хочешь послушать?

Лев спросил то, что интересовало его на самом деле:

— Почему ты не захотел продолжить?

— Потому что мне стало плохо, — незамедлительно ответил Слава.

— Но потом тебе стало лучше. Почему мы не продолжили?

— Потому что за минуту до того, как мне стало лучше, мне было плохо.

Льва стали раздражать его ироничные ответы, словно он смеется.

— И сколько должно было пройти минут в твоём улучшенном состоянии, чтобы мы продолжили?

Слава, прищурившись, спросил:

— Что ты делаешь?

— Что? — не понял Лев.

— Ты пытаешься убедить меня заняться с тобой сексом? — уточнил Слава. — Убедить захотеть этого?

— Вообще-то я просто задавал вопросы. Как я могу в чём-то убедить тебя, задавая вопросы?

— Я чувствую давление.

Лев фыркнул:

— Ну да, как обычно…

Чайник, щелкнув, отключился, но Слава не поспешил разлить воду по кружкам. Он, странно разглядывая Льва (тот чувствовал этот взгляд, хотя сам смотрел в сторону), предложил:

— Хочешь, завершим то, что начали?

Лев посмотрел ему в лицо. Слава ждал ответа со смесью нетерпения, любопытства… и чего-то ещё, неуловимого, но не сулящего хороших последствий. Сглотнув, Лев уточнил:

— Правильный ответ: «нет»?

Слава хмыкнул:

— Мы что, на экзамене?

— А это разве не проверка?

Тот пожал плечами.

— Я просто спросил, хочешь или нет.

— Хочу, — ответил Лев, потому что это была правда.

— Пойдём?

— Пошли.

Слава первым поднялся из-за стола и Лев, нисколько не верящий в искренность его вопросов, чуть не спросил: «А как же чай?». Но Слава уже скрылся в гостиной.

Лев чувствовал себя странно. Всё казалось искусственным: будто он в оборудованной лаборатории, где в него тыкают током, как в белую мышку, а он не понимает, в чём суть эксперимента и какие реакции должен показать.

Слава остановился у постели и, в ожидании Льва, начал расстёгивать на себе рубашку. В тот момент, когда он стоял с обнаженным торсом в голубом свете уличного фонаря, бьющего в окна, он вызывал у лабораторной мышки-Льва только одну реакцию: желание.

Но Слава, похоже, желал чего-то другого. Когда Лев приблизился, тот — то ли ехидно, то ли просто со скрытым раздражением — сказал:

— Ну, чем займемся? Сделаю всё, чтобы ты больше так не расстраивался.

— Для начала: выруби эти дебильные интонации, — попросил Лев.

Он думал, что попросил, но получилось злее, чем хотелось сказать на самом деле. Слава насмешливо присвистнул:

— Такой прелюдии у нас ещё не было.

— Ну, видимо, будет.

— Будет? — переспросил он.

— Уже началась.

— То есть, даже после этого ты хочешь продолжать?

Ему не хотелось продолжать вот так вот. Ему хотелось, чтобы всё снова стало нормальным, каким было, когда они заходили в этот дом, ему хотелось, чтобы они оба вернулись в самих-себя-тридцать-минут-назад, но это казалось невозможным. Уйти, не занявшись сексом, тоже казалось невозможным — нахрена тогда вообще нужна эта брачная ночь?

Он попытался объяснить это Славе:

— Да, я хочу продолжить, когда мы оба успокоимся.

— Я не успокоюсь.

— Почему? — терпеливо спросил Лев.

— Потому что ты озабочен только своими желаниями и меня это злит.

— Кто бы говорил…

Слава, скрестив руки на груди, заинтересованно посмотрел на него:

— Ого, это ты о чём?

— Это ты так сильно опасаешься за свою задницу, что мы трахаемся одним и тем же способом уже четырнадцать лет, а о другом ты и слушать не хочешь.

Слава, усмехнувшись, спросил:

— А разве нет повода опасаться?

Тогда, второй раз в жизни, Лев ощутил накатившее желание ударить его. И даже подался вперед, но заставил себя удержать руки в карманах. Процедил сквозь зубы:

— Ты мне всегда говорил, что дело не в Якове.

— А ты мне всегда говорил, что сам этого хочешь, — пожал плечами Слава. — Ох, неужели мы оба друг другу врали?

Последнюю фразу он произнёс с такой раздражающей театральностью, что теперь — уже в третий раз — Лев подумал: «Сейчас точно ударю». Но снова сдержался.

Слава, чуть приблизившись, проговорил, понизив тон:

— Если что, можешь трахнуть меня прямо сейчас. Не думаю, что у тебя не получится. Ты выше, сильнее, у тебя весовая категория больше…

Лев скрипнул зубами. Неужели этот Слава и тот, которого он впервые увидел в клубе — один и тот же человек? Но, кроме этого… Неужели и он — один и тот же?

— Зачем ты меня провоцируешь?

— Ты хочешь сказать, что тебя можно спровоцировать на изнасилование?

Как бы то ни было, с одной из версий молодого Льва сходства оставались неизменными. И тогда, в ту минуту, проявилась не лучшая его часть.

Он схватил Славу за грудки расстегнутой рубашки и с силой швырнул на кровать. От жестокого приземления та жалобно скрипнула по полу деревянными ножками и сдвинулась в сторону. Он опустился на постель, нависнув над Славой, сжал в кулаках его запястья, и замер, беспомощно соображая: «А дальше что?»

Насиловать Славу? Насиловать Славу?! Что за безумие?

У Славы в глазах читался тот же вопрос. Он не выглядел напуганным, может, несколько удивленным, но не напуганным.

— Отпусти меня, — спокойно потребовал он.

Лев разжал кулаки, выпустил его запястья, и в то же мгновение по щеке прилетел хлесткий удар. Слава ловко оттолкнул его, выбрался и поднялся на ноги. Лев с досадой подумал, что никакого бы изнасилования не случилось: у него бы не вышло взять его силой. Он знал всякие приёмочки, он бы выкрутился… Слава рассказывал, что в джиу-джитсу эффективней всего драться из положения лёжа. От этого вся провокация показалась ещё обидней, чем была.

Застегнув рубашку, Слава поднял с пола пиджак (тот оказался на полу всего час назад (час назад!), когда они всё делали добровольно) и выдохнул:

— Какая долгая, отвратительная ночь…

Глянув на Льва, он как будто бы даже искренне похвалил:

— А ты хорош! Умеешь притворяться.

«Я не притворялся», — хотел сказать Лев.

«Это ты виноват», — хотел он добавить следом.

Но все слова застряли в горле.

И даже в ту минуту, когда Слава уходил, хлопая дверью, Лев мучительно думал: а можно ещё как-нибудь отмотать всё назад?

Слaвa [12]

Дома он первым делом сбросил с себя ненавистную рубашку — смял и закинул на дальнюю полку. Сначала хотел швырнуть в мусорный бак на улице, но мысли о бездомных и нуждающихся остановили от необдуманных поступков: в конце концов, всегда можно найти тех, кому пригодится.

Рубашка раздражала Славу сильнее всего остального, потому что была белой, а белая — значит, как у него. Теперь всё, что напоминало о нём, было ему ненавистно.

Он надел рваные джинсы с бахромой на дырках и чёрную толстовку. Глянул на себя в зеркало: из отражения посмотрел угрюмый хакер-программист с мешками под глазами и трехдневной небритостью (на самом деле, он не брился всего день, но его однодневная небритость всегда напоминала трехдневную). Слава удивился: когда он стал выглядеть таким… подавленным? Как простой мужчина, который просто устал от жизни.

Он открыл нижний ящик комода, выудил лиловые носки, надел их и стало лучше.

Ещё раз глянул в зеркало и решил: нужна детоксикация.

В коридоре он столкнулся со Львом и, стараясь не встречаться с ним взглядом, сказал:

— Забери детей.

Сам, тем временем, сунул ноги в кеды.

— Ты куда? — спросил Лев, обернувшись.

Слава не ответил — вопрос догнал его уже на лестничной клетке.

На второй день их переезда первое, что сделал Слава — загуглил местные квир-сообщества и, к собственному удивлению, обнаружил, что крупнейшее из них находится на соседней улице, в десяти минутах ходьбы от дома. Он несколько раз аккуратно упоминал об этом Льву, надеясь, что тот заинтересуется, но он только флегматично спрашивал: «И что?» или «И зачем они нужны?». Слава объяснял, что там можно встретиться с другими представителями сообщества, может, даже с такими же семьями, или со взрослыми людьми, которые выросли в однополых семьях — разве не прикольно? «Нет», — отвечал Лев. И Слава за целый месяц так и не побывал там.

Раньше он опасался идти без Льва, а теперь уже стало всё равно. Опасался не коммьюнити-центра, а реакции мужа: он бы, наверное, начал давить на чувство вины, как уже делал раньше, в Новосибирске, когда Слава звал его в аналогичные пространства: «А меня тебе мало?» или шутливое: «А я недостаточное квир-сообщество для тебя? Смотри, есть ещё Мики, он тоже странный». Слава тогда смеялся, не зная, как объяснить, что не мало, а душно.

Узнать нужный район оказалось не трудно: едва он вывернул на Бьют-стрит, как вместо обычной бело-желтой зебры на пешеходных переходах во все четыре стороны по перекрестку замелькала радужная. По одной из них он вышел прямиком к двухэтажному зданию с вывеской: «Qmunity» — там же, рядом со входом, пестрело яркое граффити с джазовыми музыкантами — Чарли Паркером, Бенни Гудменом, Максом Роучем и другими.

«Не знал, что все они были квирами», — подумал Слава, проходя в дверь под вывеской.

А потом вспомнил, что вроде бы и не были.

Сразу у входа его встретили ЛГБТ-и транс-флаги, висевшие друг под другом на стене. Когда он повернул голову, то увидел человека — человека, чей гендер он не посмел определить как мужской или женский, потому что увидел розово-голубой значок на джинсовке — и они улыбнулись друг другу.

— Меня зовут Тома́, — сказал человек. — Мои местоимения он/его. Вы пришли на встречу?

— Ага.

Это была «чайная встреча» — разные люди из квир-сообщества собирались здесь, чтобы играть в настольные игры, общаться и пить чай. Слава знал, что они собираются каждое воскресенье.

Тома́ выдал ему бейджик и маркер.

— Напишите здесь своё имя и местоимения, чтобы другие участники знали, как к вам обращаться.

Слава быстро вывел большими буквами:

SLAVA

HE / HIS

И отчего-то вспомнил, как говорил Льву, что «Вячеслав» звучит, «будто кошку стошнило». Он улыбнулся этому воспоминанию: бедные канадцы с трудом произносили его полное имя.

Прикрепив бейджик к толстовке, он прошёл в большую комнату, где уже собралось около десяти человек. Все они выглядели потрясно: люди с местоимениями «он/его» в женской одежде, люди с местоимениями «она/её» — в мужской, люди с местоимениями «они/их» и в той, и в другой (иногда одновременно), люди с цветными волосами и накрашенные люди — словом, люди, которые ничего не боятся. Более того: люди, которые не знают, что могут чего-то бояться.

Слава почувствовал себя странно: какой он серый, невзрачный рядом с ними. Ему хотелось сказать: «Ребят, я на самом деле не такой. Я нормальный, как вы». Там, в России, он привык быть «главным педиком» любого коллектива — начиная от школы и заканчивая работой (в те времена, когда у него бывали рабочие коллективы). В восемнадцать он красил ногти в разные цвета и это считалось вызовом обществу. Приди он сюда с накрашенными ногтями, это бы считалось скукотищей. Они были накрашены у всех.

Слава смотрел на восемнадцатилетних мальчиков, девочек и небинарных персон, представляя, как они всю жизнь, с самого детства, ходили этой дорогой по радужной зебре, не осознавая своей привилегии родиться здесь, в месте, где их риск столкнуться с насилием из-за сексуальной ориентации или гендерной идентичности в десятки, если не сотни раз ниже, чем в большинстве стран мира. Он представлял, как их ровесники — точно такие же, едва старше Мики — ходили в России по разрушенным дорогам, возвращались домой в семьи, где их любили за что-то, а не вопреки, где они ложились спать под голос из телека, неумолимо борющийся за «традиционные ценности».

«Как это несправедливо, — думал он, — что кто-то палец о палец не ударил, чтобы получить свободу, а кто-то борется за неё всю жизнь».

Он, наверное, даже разозлился. Но потом вспомнил: «Я хотя бы не из Танзании» и уже разозлился на самого себя — за привилегии, которых нет у африканских детей. Неравенство — одна из худших болезней человечества: ты всегда кому-то неравен, а кто-то всегда неравен тебе.

Его тепло поприветствовали и утянули за круглый стол — играть в Диксит (аналог российского «Воображариума» с картами-картинками и ассоциациями). Когда он тасовал колоду, одна девушка, внимательно глядя на его руки, спросила:

— Это обручальное кольцо?

Слава опустил взгляд на пальцы. «Надо было снять», — подумал он.

— Да. Я вчера вышел замуж.

Все присутствующие за столом радостно протянули: «О-о-о» и «У-у-у» и, конечно же:

— Поздравляем!

Слава не считал правильным откровенничать с целой толпой незнакомцев, но был так раздавлен, что не сдержался от удрученного уточнения:

— Это была ошибка.

Восторженный гул мигом стих, сгущая за столом неловкую атмосферу.

— Давайте продолжим, — попросил Слава, возвращаясь к колоде с картинками.

Никто не стал расспрашивать его, что случилось и почему он совершил такую ошибку, но после игры один из ребят — темнокожий Рэй с местоимениями «он/его» — неожиданно предложил:

— Хочешь, я тебя накрашу?

— Чем? — не сразу сообразил Слава.

Рэй засмеялся:

— Чем захочешь. Я визажист.

Слава понял, что хочет. Очень хочет. Возможно, больше всего на свете.

Они, прихватив с собой три стула, сели в углу комнаты: на третьем Рэй разложил косметику, кисти и карандаши. У него была огромная палетка теней со всевозможными цветами: с десяток оттенков зеленого, красного, синего… Больше, чем красок у Славы.

Рэй спросил:

— Поскромнее или поярче?

— Поярче, — не задумываясь ответил Слава.

Рэя его ответ и удивил, и обрадовал: видимо, не ожидал, что небритый парень в черной толстовке так легко согласится на эксперименты с внешностью. Слава, улыбнувшись, подумал: «Это он меня ещё в женских штанах не видел».

Вокруг собралась небольшая горстка наблюдателей: всем было интересно проследить за ходом работы. Слава покорно открывал и закрывал глаза, когда Рэй просил об этом, чувствуя, как мягкие подушечки аппликаторов щекочут веки. С разных сторон время от времени доносились комментарии: — Тебе очень идёт.

— Да, ты очень красивый!

Кто-то жалобно вздохнул:

— Несправедливо, что мужчинам макияж идёт больше, чем женщинам…

Но сразу же спохватился:

— Ой, а так вообще можно говорить?

— Звучало не очень, — предосудительно ответили с другой стороны.

Когда Рэй хлопнул в ладоши, ознаменовав тем самым завершение работы, послышалось хоровое: «Ва-а-а-ау». Рэй поднёс к Славе косметическое зеркало и тот удивился:

— Почему у меня такой гигантский глаз?

Рэй перевернул зеркало («Не та сторона», — извинился он), и Слава увидел себя в привычной величине. Увидел и охнул: «Это что, правда я?»

Это правда был он. Парень, выбирающий черную толстовку и джинсы — был не он, но парень с подведенными глазами, с растушеванными лиловыми (в цвет носков!) тенями на веках, с розовыми блестками вокруг глаз и очерченными скулами — определенно был им.

«Давно не виделись», — подмигнул он своему отражению.

— Ты великолепен, — сказал ему Рэй.

— Да, всех нас переплюнул, — подтвердил парень за его спиной — тоже накрашенный.

Слава понимал, что они говорят это просто так — потому что они вежливые, счастливые, нетравмированные люди — но всё равно приятно было послушать. Последний раз с ним случалось такое в шестнадцать лет: его тогда накрасила Юля, а потом тоже ходила кругами и говорила, какой он красивый.

Когда зрители мейкап-туториала начали расходиться, Слава услышал неожиданный вопрос:

— Ты говоришь по-русски, да?

Он повернул голову к вопрошающему (который, к слову, вопрошал на идеальном русском языке). Слева стоял парень, Слава уже видел его раньше: когда играли в «Диксит», он сидел по диагонали, и они пару раз ловили взгляды друг друга. У парня были светло-голубые глаза, очень выразительные, и Славу каждый раз передёргивало, когда он с ними встречался.

Слава поднялся ему навстречу.

— Да, я из Новосибирска, — ответил он, улыбнувшись.

— Значит, угадал, — удовлетворенно кивнул парень. — Узнал знакомый акцент, да и имя… В общем, я из Витебска.

Слава опустил взгляд, прочитал бейджик: «Max, he / his».

— Это в Беларуси, — уточнил он.

Слава засмеялся:

— Я знаю.

Макс тоже засмеялся:

— Прости, я привык, что здесь считают, что Россия и Беларусь — это одно и то же.

Похихикав, они замолчали, что надо было понимать как: «Этот диалог достиг пика неловкости, теперь можем разойтись в разные стороны», но Макс сказал:

— Тебе правда очень идёт. Мне нравится макияж на смуглой коже, на моём лице такие цвета теряются.

Макс был фарфорово-бледным голубоглазым брюнетом — с аристократичной, готической внешностью. От тонких, изящных черт лица отдавало холодной ощетиненностью, но, когда он улыбался, это впечатление неожиданно пропадало, и парень становился приветливо-простодушным. Когда Макс посмотрел в сторону, Слава разглядел заметную горбинку на носу и удивился. Он ожидал от подобной внешности строго прямых линий, и, скорее всего, таковы и были задуманы природой: горбинка выглядела искусственной, словно нос, некогда сломанный, неправильно сросся. Именно этот недостаток сделал внешность Макса интересной: вырвал из однотипного ряда глянцевых красавчиков и добавил человечности.

«Надеюсь, нос пострадал не в драке», — подумал Слава.

— Тебе бы пошли тёмные оттенки.

— Да? — заинтересовался Макс. — Ты разбираешься?

— Ну так, — Слава скромно пожал плечами. — Я художник.

— Я архитектор. Кое-что умею, но сочетание цветов — это не моё.

Слава оглядел его внешний вид: серый свитшот на размер больше, чем нужно, тёмные джинсы, белые кроссовки. После того, как Славу накрасили, на звание: «Самый обычный наряд в этой комнате» определенно претендовал Макс.

— Нормально сочетаешь, — утешил он.

«Главное, что не носишь белые рубашки».

Макс рассмеялся, потому что, видимо, прекрасно понимал, насколько «обычен» для такой необычной обстановки.

— Хочешь во что-нибудь сыграем? — предложил он.

— Вдвоём?

— Да. Там есть игры для двоих.

Расположившись за небольшим столиком, они сыграли несколько партий во «Взрывных котят», две в «Элиас» и одну в «Уно». К шести вечера Слава понял, что пора уходить, иначе дети начнут нервничать из-за его долгого отсутствия (и, если он не даст Ване таблетки перед ужином, второй папа-врач об этом даже не вспомнит).

— Мне пора, — с печалью в голосе сообщил он Максу.

Уходить не хотелось — он впервые за столько лет чувствовал себя комфортно, безопасно и расслабленно одновременно.

— Могу пройти с тобой, — предложил Макс.

— Хорошо. Только я щас, — Слава показал на лицо, — отмоюсь…

— Зачем? — не понял Макс. — Здесь не Россия, на улице не изобьют.

— Я понимаю, просто…

Он был в шоке от того, что собирается сказать, но сказал:

— Моему мужу это не понравится.

Хуже того, что он произнёс эту фразу вслух, была только её абсолютная правдивость.

— Серьёзно? — удивился Макс.

— Да, он всё это… не любит. И будет спрашивать, где я это сделал… и опять будет конфликт.

Слава прекрасно понимал, как он звучит: как загнанная жертва, во всём подчиняющаяся мужу-тирану — раньше он о таких только слышал, а теперь что — сам таким стал?

— Всё это странно, — проговорил Макс.

— Я знаю, — выдохнул Слава, чувствуя себя липким от стыда.

Ему хотелось объяснить Максу, что, на самом деле, он не такой. Ну, он же правда не такой! Он всегда превыше всего ценил свободу: действий, мнений, самовыражений, он хорошо чувствовал границы, он чутко реагировал на любое давление, он умел говорить о чувствах, вот только теперь он идёт в туалет, чтобы смыть макияж, и не знает, как объяснить постороннему человеку, почему это важно сделать, не знает, как признаться, что ему страшно возвращаться домой. Да как он вообще умудрился влипнуть в это дерьмо?

За дверью с табличкой с раздвоенным человечком (одна его половина была в штанах, а другая — в юбке), Слава метнулся к раковине, открыл кран и плеснул на лицо холодной водой. Он посмотрел на себя в зеркало: лиловые тени, смешиваясь с черной подводкой, текли по его щекам, как кровавые слёзы. Слава редко плакал.

Он не плакал, когда, семнадцатилетний, целый месяц вырисовывал его портрет, а потом услышал: «Не рисуй меня больше, как педика».

Не плакал, когда на утро после лучшей ночи в их жизни он швырнул в него кольцо, едва Слава успел открыть глаза.

Не плакал, когда он бил Мики, а потом уходил из дома, лишь бы не просить прощения.

Не плакал, когда он ударил его.

Не плакал, когда он швырнул его на кровать, придавив своим весом, и Слава чувствовал его возбуждение через брюки, и знал: шанс, что он остановится, не так уж и велик.

Но теперь, глядя на отражение с грязно-розовыми разводами на щеках, он расплакался. Как же ему хотелось, чтобы ничего этого никогда не случилось: чтобы он тогда, в семнадцать лет, не пошёл в гей-клуб, не встретил его, не доверил ему детей. Он чувствовал себя таким несчастным, потому что привёз с собой из России всё самое худшее.

Кто ж знал, что худшее — это он.

Лeв [13]

Семья не состоит из одного человека. Она не может развалиться только потому, что так решил один из её членов. Семья — малая социальная группа, а в группе учитываются мнения всех участников.

Их четверо, счёт: один-один. Осталось спросить детей.

День обещал быть хорошим: он забрал мальчиков от сестры (оба были в порядке, так что зря Слава выдумывал) и купил им по мороженому.

— Я вообще-то не люблю мороженое, — мрачно сказал Мики, садясь в машину.

— Серьёзно?

Лев готов был поклясться, что впервые это слышит.

— Серьёзно. Я веган.

— Это странно. Все дети любят мороженое, — заявил Лев, приогнорировав заявление про внезапное веганство.

— Ага, как и собак, — фыркнул он.

— Кстати, о собаках…

Он отвёл их в зоопарк — Зоопарк Большого Ванкувера, с огромными вольерами, краснокнижными животными и редкими хищниками — гепард, например. Лев до этого не видел гепардов. Да и кто их вообще видел? Уж точно не его дети, с восторгом и удивлением замирающие перед величием природы.

Ладно, замирал только Ваня. Мики сказал:

— Зачем ты привёл вегана в зоопарк?

Лев фыркнул:

— Я же не есть тебя их заставляю.

— Зоопарк — это не этично.

— Да ладно тебе, они бы умерли в дикой природе.

— Лучше умереть в дикой природе, чем жить в неволе.

Лев искоса глянул на Мики: «Весь в отца», — подумал он.

Ваня, на фоне старшего брата, вызывал только тёплую благодарность: он перемещался исключительно вприпрыжку, ел мороженое, любил зоопарки и приходил в искренний восторг от животных (мысленно Лев подсчитывал свои баллы: Ваня счастлив — значит, он не такой уж плохой отец). Но потом и младший его подвёл: ни с того ни с сего принялся краснеть, кашлять и задыхаться. Лев не дурак: понял, что это аллергическая реакция, вывел Ваню за территорию, снял приступ баллончиком, который обычно носил для Мики (у того первый и последний приступ случился ещё несколько лет назад, но баллончик у них был всегда — на всякий случай). Когда Ваня пришёл в себя, Лев строго спросил: — У тебя что, аллергия на что-то?

— На кошек, — как ни в чём ни бывало ответил Ваня.

— А почему ты не сказал перед тем, как мы зашли?

— Там же не было кошек, — пожал плечами Ваня.

Лев вздохнул. Мики вздохнул. Ваня улыбнулся.

По дороге домой младший спросил, можно ли ему съесть Микино мороженое, и Лев разрешил, надеясь, что этот добрый жест сгладит негативные воспоминания о приступе удушья в зоопарке. Ваня, разместившись на заднем сидении, пил растаявшее эскимо прямо из упаковки, пачкая своё лицо, одежду и салон автомобиля. Лев наблюдал за этим через зеркало заднего вида и мысленно занимался медитацией: «Это всего лишь мороженое, это всего лишь мороженое, не злись…»

Дома мальчик полностью пришёл в себя: вернулись розовый цвет лица, дурашливая веселость и гиперактивность. Пока Лев готовил курицу к запеканию, Ваня скакал туда-сюда по их гостиной-столовой-кухне и вопил, как индеец. Лев терпел: нужно было, чтобы Ваня забыл про аллергию, иначе этот инцидент отнимет у него баллы отцовской крутости.

Мики, бухнувшись на диван в гостиной, спросил:

— Когда будет готово?

— Ты же веган, — напомнил Лев.

— Курица не считается.

— Да? И что ещё не считается?

— Всё не считается, кроме мороженого.

Вечером, когда вернулся Слава, первым, что Ваня ему поведал прямо с порога, было: «Слава, представляешь, а я сегодня чуть не задохнулся!». Не про то, что Лев купил ему два мороженых, показал редких животных и вкусно накормил, нет. Всё меркло перед дурацким приступом, длящимся от силы с минуту. Слава, конечно же, спросил у Льва: «Ну и зачем ты повёл ребёнка с аллергией в зоопарк?», а тот очень неловко оправдался: — Откуда я мог знать, что у него аллергия? Раньше не было.

— Всегда была, — поправил Слава. — Кошек не было.

— И как бы я узнал?

— А как я узнал?

Лев замолчал, не зная, что ответить. Наверное, ему рассказали?..

— Читал его медицинскую карту, — подсказал Слава.

— Ясно.

Слава бросил взгляд на немытую посуду в раковине.

— Он уже ужинал?

— Да.

— Ты дал ему таблетки?

Уф. Лев почувствовал, как его баллы медленно, но верно устремились к минусу. Он забегал глазами, не зная, что придумать, чтобы звучало не слишком безответственно, но Слава его опередил своим флегматичным:

— Ясно.

Всё стало слишком плохо. Слишком плохо, чтобы он рассказал ещё и про Мики. Между зоопарком, где Ваня чуть не умер от аллергии, и ужином, когда Ваня должен был выпить таблетки, чтобы не умереть от СПИДа, случился ещё и Мики — Мики, который пришёл жаловаться на педофила. Добавить этот инцидент в картину прошедшего дня папы Льва — дня, когда он рассчитывал показать себя классным отцом — было никак невозможно.

Когда Мики подловил его на кухне и вкрадчиво сказал: «Артур — педофил», это звучало примерно также бредово, как почти всё, что говорил Мики: начиная от шуток про «спидозных» и заканчивая заявлением: «Я веган». Лев, помня, что стремится показать себя хорошим отцом, спросил, конечно же, почему Мики так думает.

— Мы говорили с ним на свадьбе, — ответил Мики.

— И он признался тебе, что педофил? — усмехнулся Лев.

Эта усмешка разозлила Мики, он вспыхнул и начал кричать, что Лев обязан ему верить и не имеет права требовать доказательств. Тогда уже разозлился Лев: как это — не требовать доказательств? Так можно кого угодно в чём угодно обвинять! Тем более, насилие — щепетильная тема. Неоднозначная, думал он. Может, Мики вообще его не так понял, или Артур выпил и нёс лишнее, но мало ли что говорят пьяные…

В общем, поорали друг на друга и разговор закончился. Потом, когда Слава пришёл, Мики мимо него улизнул из дома. Слава только и успел спросить: «Ты куда?», а тот невнятно ответил: «Вернусь в десять».

Слава потом скажет, что Лев всё знал и должен был остановить мальчика в тот момент. Но с таким же успехом можно обвинять Славу: когда Мики прошмыгнул в подъезд, разминувшись с ним в дверях, что же его чуткое сердце ничего не заподозрило? Никто из них, считал Лев, не виноват. Мики каждый день куда-то уходит, потом приходит, как и все подростки — так они устроены. С чего вдруг Лев должен был связать этот уход с безосновательным заявлением про Артура?

Как бы то ни было, в десять вечера Мики не вернулся. В десять вечера им позвонили из полицейского участка и попросили его забрать.

— Если просят забрать, значит, он хотя бы не арестован, — попытался найти плюсы Лев, когда они садились в машину.

Славу его позитивное мышление не радовало.

В участке им сообщили, что Мики, по их мнению, накурился. Слава удивился и сказал, что этого не может быть, а Лев ничуть не удивился и подумал: «Конечно накурился, это на него похоже». Слава может питать любые иллюзии относительно сына, но для Льва уже давно не существовало поступков, про которые, соверши их Мики, он бы сказал: «Этого не может быть». Употребление наркотиков? Убийство? Голосование за Путина? Нет, последнее, конечно, вряд ли, но остальное…

А когда из уст сотрудников полиции прозвучало слово «совращение», Лев понял, что они встали на тонкий лёд, и дальше нужно действовать без резких движений. Он потребовал возможности поговорить с сыном один на один, но с порога заприметил камеру в углу кабинета. А значит, никакого серьёзного разговора в таких лабораторных условиях.

Когда Мики, неоправданно весёлый и перевозбужденный, показал им видео, на котором между ним и Артуром случился поцелуй (как показалось Льву, совершенно добровольный), Лев начал убеждать Славу, что нужно уходить и во всём разбираться «без свидетелей».

— Ситуация неоднозначна, — сказал он.

— А, по-моему, однозначна, — сказал Слава.

— Мало ли, какие у этой истории детали, — процедил Лев.

Он был искренне убежден, что становиться фигурантами уголовного дела — это последнее, что им нужно делать, находясь в Канаде.

Во-первых, этим делом бы точно не заинтересовалась канадская полиция: два россиянина, один из которых уже завтра будет за океаном — кому это надо? Дело было бы передано в российское МВД, в чём Лев не сомневался. Дальше бы их спасла только халатность, иначе, если бы вдруг отечественные органы правопорядка в кой-то веки захотели бы хорошо сделать свою работу, они бы мигом выяснили, в какой семье воспитывался «потерпевший» на родине.

Во-вторых, Артур рассказал бы всё. Пугая этим Славу, Лев имел в виду: он бы рассказал про тебя, про меня, про нашу семью, про то, как мы растили его десять лет, как мы заключили брак, что всё случилось на свадьбе, что… В общем, пугал последствиями для детей, которые даже не смогут съездить в гости к бабуле, потому что окажутся изъяты органами опеки ещё в аэропорту.

Но, кроме этого, Артур знал не только об этом. Он знал о случившемся в Америке во всех подробностях: где, когда, с кем, как… При желании, этого чертового Якова можно даже найти и попросить подтверждений. Конечно, Льву ничего не грозит за давностью срока, но в совокупности с другими событиями, как это будет выглядеть? Дело о совращении мальчика из гей-семьи прогремит на всю страну, окажется во всех новостях, будет обсуждаться в «Пусть говорят», а один из папочек, замешанный в гей-изнасиловании, будет смотреться как вишенка на торте.

И, конечно, так не должно быть. Конечно, он бы хотел справедливости, если бы знал, что её можно добиться. Но реальность такова, что в их ситуации любое «щекотливое» дело, заведенное в России, будет превращать уголовный процесс в реалити-шоу.

Всё это он сказал Славе, когда они, покинув-таки участок, остановились в сквере. Промолчал только о своих опасениях, связанных с той давнишней историей в Америке. И пока они переругивались, выясняя, кто больше виноват и кого надо было звать на свадьбу, а кого нет, Мики начал плакать и кричать.

Он кричал, как они его уже задолбали, и какие из них получились дерьмовые родители, переваливающие с больной головы на здоровую, и Лев, слушая, поймал себя на мысли, что даже не злится, потому что всё это звучало как правда. И потому, что, на самом деле, он считал отвратным, что сорокалетний мужик поцеловал его сына — неважно, добровольно или нет. Это — отвратно.

Когда Мики, накричавшись, пошёл прочь, они решили его не останавливать. Они вернулись на парковку перед полицейским участком, сели в машину и на достаточном удалении от Мики поехали за ним на черепашьей скорости. Слава сказал, что так будет правильней, чем пихать его в машину силой, и правильней, чем позволить идти одному. Лев согласился.

Той ночью он не смог заснуть. Нашёл в переписке с Артуром данные об обратном рейсе и прикинул: если вылет в шесть, в четыре он должен покинуть отель. Лев выехал из дома в три.

Ждать в машине пришлось недолго — от силы пятнадцать минут. Всё это время Лев пытался сообразить, что делать с такси, которое, вне всяких сомнений, Артур вызовет — а это лишний свидетель. Да и отель находится под камерами, тут же засекут… Лев разочарованно вздохнул: неужели придётся ограничиться разговором?

Как только Артур прошёл через раздвижные двери, Лев вышел из автомобиля и направился к нему. Артур застыл, то ли удивленный, то ли испуганный. Лев усмехнулся: на его месте он бы испугался.

— Угадай, почему я пришёл, — добродушно начал Лев.

— Из-за Мики, — произнёс Артур.

— Угадал, — и Льву тут же захотелось ему двинуть, но он считал у входа сразу три камеры, глядящие на них с трёх разных сторон.

Артур принялся оправдываться:

— Слушай, он сам за мной пошёл, сказал, что ему шестнадцать, говорил, что хочет попробовать…

Лев, поморщившись, перебил его:

— Не знаю, что у вас там произошло, — на этих словах лицо Артура почему-то расслабилось, — но ты не имел права к нему приближаться, неважно, сколько ему лет, и неважно, хотел ли он этого сам, потому что он — подросток, а ты — мужик в три раза его старше. И вообще… Друзья так не поступают!

Последнее прозвучало совсем не устрашающие, но Лев выдохся: в драках он был сильнее, чем в разговорах.

— Ладно, я понял, — сказал Артур. — Извини.

— Извинить? — опешил Лев. — Он говорит, что ты его совратил. Почему он так говорит?

— Я не знаю, Лев, он пришёл ко мне сам, он этого хотел.

— Но он говорит, что не хотел!

— Блин, ну ты же знаешь эти ситуации, чуть-чуть друг друга не поняли и сразу — «насилие», — усмехнувшись, он добавил: — Тебе ли не знать.

Артур намекал на ситуацию с Яковом, но Лев думал не о ней, а о произошедшим накануне между ним и Славой. Слава, наверное, тоже считает, что это было «насилием», но это ведь не так…

— Ну да, — кивнул Лев, соглашаясь с Артуром.

— Ну вот, — подвел итог тот.

— Но к сыну моему всё равно не лезь.

— Я понял, понял.

Так они и разошлись: Артур благополучно сел в такси и добрался до аэропорта, а Лев — до дома. Уже заходя в квартиру, он вспомнил, что не спросил о траве — кто дал её Мики? И зачем?

Вряд ли Артур. Он не выглядел обкуренным. Наверняка это как-то связано со школьными компаниями — в Канаде подростки курят траву, будто сигареты.

Лев решил, что нужно просто ограничить Мики в прогулках, общении и выходе из дома, а то совсем от рук отбился.

Лев решил, что он той ночью всё решил.

Слaвa [14]

Ночью он слышал каждого.

В три часа, в соседней комнате, поднялся Лев. Оделся, стараясь не хлопать дверцами шкафов, и куда-то уехал. Во дворе знакомо прошуршал шинами автомобиль.

В комнате напротив ворочался Мики. Он вставал, открывал окно, потом закрывал, ложился, снова вставал. Всё это только подтверждало Славины догадки. Он хотел верить в отходняки после травки, хотел утешать себя этими удобными объяснениями («Ну, это же подростки»), но у него не получилось. Он знал. Просто знал, что случилось.

Но не знал, что теперь делать.

Когда Лев ушёл, Слава встал с дивана, прокрался в детскую. Думал, что застанет Мики в дёрганом раздрае, но попал в момент, когда мальчик, свернувшись калачиком в постели, беспокойно дремал. В одно из последних вставаний он широко распахнул окно, а теперь — Слава это видел — трясся под одеялом, прячась от зябкого ветра. Он прикрыл створки и, опустив взгляд на спящего сына, потянулся было, чтобы поправить одеяло и убрать волосы со лба, но замер, не доведя движение до конца. Побоялся, что разбудит. Он знал, что в таком состоянии дорога каждая секунда сна, поэтому, шагнув назад, вышел из комнаты.

Снова лёг на диван, укрылся и попытался уснуть, но всё равно уловил, как в полпятого вернулся Лев.

К шести, когда солнечные лучи заиграли на обоях, ненадолго заснул и Слава.

Он не позволял себе долго спать, вставал раньше, чем проснутся дети: не хотел лишний раз напоминать им, что родители в ссоре и спят порознь. Слава хорошо помнил, как это было в его детстве: когда мама с папой ещё жили вместе, отец, вдруг перебравшийся на диван, был главным показателем, что дела в семье реально плохи. Последствий долго ждать не пришлось: вскоре отец ушёл и не вернулся.

Мики вышел из комнаты первым: бледный, лохматый, с мешками под глазами. Слава возился с панкейками на кухне, и Мики, проходя мимо, стащил один прямо со сковородки — долго перебрасывал из одной руки в другую, пока не уронил на пол.

— Минус блинчик, — скорбно заключил он.

Слава отошёл в сторону, пропуская его к мусорному ведру.

— Тебе плохо? — негромко спросил он.

Мики выкинул пострадавший панкейк и удивленно глянул на отца.

— Ну… я… это просто кусок теста.

— Я не про кусок теста. Я про вчерашнее.

Мики помотал головой.

— Забей, пап.

— Что там произошло?

Он снова помотал головой:

— Ничего.

— Настолько ничего, что ты оказался в полицейском участке?

Мики промолчал, опустив глаза в пол.

— Кто дал тебе траву?

Слава поймал себя на том, что говорит строго — стараясь скрыть волнение, от делал голос тверже, и звучал как родитель, собравшийся отчитывать сына. Может, Мики так и подумал? Решил, что эта воспитательная беседа будет посвящена вреду от курения марихуаны? Слава вовсе не об этом хотел поговорить.

Мики молчал, и Слава спросил прямо:

— Артур тебе её дал?

Мальчик кивнул.

— Он тебя…

Слава замялся. Как это произнести вслух — «изнасиловал»? Само предположение об этом, возникая в мыслях, удушающе сковывало грудную клетку и не позволяло говорить. Слава сотни раз за прошедшую ночь спрашивал сам себя: «А что бы я хотел услышать тогда?». И что бы он ответил, спроси его в лоб о насилии?..

Была не была.

— Он применял к тебе насилие?

— В смысле?

— Он заставлял тебя делать что-то, чего ты не хотел делать?

Взгляд мальчика на миг переменился, и Слава готов был поклясться, что увидел в глазах сына: «Да», но вслух он сказал:

— Пап, мы только целовались, а потом я ушёл.

— Вчера вечером ты говорил другое.

— Что я говорил?

Слава, вздохнув, процитировал через силу:

— «Трахнул и накурил».

— Ну, я был накуренный, мало ли что я сказал.

Мики бегал глазами по кухне, и Слава попросил:

— Посмотри на меня.

Мальчик остановил взгляд: вроде и на его лице, а вроде и мимо. Слава вкрадчиво проговорил:

— Слушай, иногда насилие бывает неявным. Может казаться, что ты сам на это пошёл, но, на самом деле, тебя могли убедить, уговорить, запугать… И всё это считается насилием.

Мики резко отвёл взгляд.

— Я не хочу об этом.

Слава занервничал: «Я что-то сказал не так, я что-то сказал не так…»

— Ладно, — согласился он. — Но, если что…

— Я знаю, — перебил Мики. — Если что, ты рядом. Я знаю.

Он ушёл, утащив ещё один панкейк — на этот раз из тарелки. Слава почувствовал себя опустошенным и бесполезным: толку от этого: «Я рядом», если собственный сын боится рассказать тебе правду?..

Диалог со Львом был налажен. Так казалось некоторое время — перемирие длилось неделю или, может быть, две. У них, наконец, нашлась общая тема для разговора — и видит бог, сколько Слава вложил сил, чтобы, общаясь со Львом, не озвучивать вслух ряд вопросов, не дававших ему покоя: «Почему? Почему ты его позвал? Почему ты не послушал, когда я сказал нет?». Всё это было бы переливанием из пустого в порожнее и отвлекало от главной проблемы.

Славу беспокоило, что произошло с Мики.

Льва беспокоило, что произошло с Мики.

Сначала они обсуждали своё беспокойство в общих чертах. Лев говорил: «Поверить не могу, что он за ним увязался» и «Артур тот ещё сукин сын, целоваться с подростком — что за идиотизм?». Слава говорил: «Я беспокоюсь, что Мики травмирован» и «Неважно, было ли это добровольно, потому что это априори было нездорово». Лев говорил: «Ну, Мики тоже хорош, какой дурак идёт ночью в отель к взрослому мужику?», Слава говорил: «Если он пошёл, значит, мы что-то сделали не так».

А однажды они встретили друг друга в гостиной с одинаковым предложением:

— Нам нужно поговорить о Мики, — сказал Слава.

— Хотел предложить то же самое, — сказал Лев.

Они поплотнее закрыли дверь.

— Я думаю, Артур его изнасиловал, — сказал Слава.

— Я думаю, Мики употребляет наркотики, — сказал Лев.

— Чего?! — опешили оба.

С этого момента их временное перемирие закончилось. Лев ответил Славе, что у того «все — насильники» и он, по всей видимости, привык сводить все проблемы к одной и той же теме. Слава ответил Льву, что тот всегда навешивает на Мики самые жуткие ярлыки — от психических болезней до зависимостей. Лев говорил, что ничего не навешивает, что «наркотики всё объяснили бы».

— Ну, для чего он пошёл за Артуром, например? — спрашивал Лев. — Я считаю, что он уже был укуренный, и именно поэтому принял ряд неверных решений.

— Мне он сказал, что это Артур дал ему траву.

— А что он ещё мог сказать? — закатывал глаза Лев. — Мне Артур сказал, что Мики сам хотел с ним… Короче, ты понял. Вступить в связь. А учитывая, какой Артур стрёмный, то сто процентов Мики был укуренный. Трава повышает либидо и делает всех красивее.

Слава обомлел от таких аргументов:

— То есть, ты веришь Артуру, а не своему сыну?

— Давай прямо: сколько раз мне врал Артур и сколько раз Мики?

— Недостоверная проверка на честность, — холодно ответил Слава.

— Может быть, — согласился Лев. — Но Мики регулярно ввязывается в какую-то ерунду, потом врёт и выкручивается, потом попадается, и так… миллион раз.

— И о чём он врал?

Лев, задумавшись, посмотрел в потолок, походил из стороны в сторону, и вспомнил:

— Об оценках. Помнишь, как он вырывал страницы из дневника? И пытался оттереть двойку лезвием бритвы, это ещё в пятом классе…

У Славы руки опустились от беспомощности. Как вести диалог на таких разных уровнях понимания проблемы?

Заметив его бессилие, Лев с некоторым раздражением проговорил:

— Ладно, допустим, ты прав. И что? Что мы можем сделать? Непонятно. А если я прав, то… Не знаю, может, он скоро умрёт. Поэтому надо что-то делать.

Слава развёл руками:

— И каков твой план?

— Я думаю, он должен быть наказан…

— Да за что? — мученически простонал Слава.

— В смысле за что? — искренне не понял Лев. — За то, что пошёл ко взрослому мужчине в отель, накурился и попал в полицейский участок. Да и не в этом дело… Если он курит траву, надо его ограничить.

— Как?

— Всё его общение с другими людьми должно стать подотчетным. Пусть рассказывает, куда идёт, где будет и когда вернется. Мы должны знать каждого, с кем он общается. И номера их телефонов. И адреса. И номера их родителей.

— И найдём ему психотерапевта, — вставил Слава.

— У нас нет на это денег.

— Есть.

— Нет.

Он посмотрел Льву глаза в глаза и с прохладцей в голосе сказал:

— Кто зарабатывает деньги, тот и решает, на что их тратить.

Лев, хмыкнув, ответил:

— Супер. Решай.

Он, стремительно поднявшись с кресла, вышел из гостиной.

Не прошло и минуты, как с индейскими криками (они получались от протяжного звука «А» и хлопанья по губам) в комнату залетел Ваня. Он подскочил к пианино и радостно сообщил Славе, что собирается разучивать новую композицию.

— Миз Ньюман говорит, что у меня хорошо получается, она дала мне на разбор буррэ из «Французской увертюры», а полонез я выучил за один урок, она говорит такого не бывает, но так бывает, я же выучил, а вчера она показала мне своего кота, она его не принесла, в смысле у неё в телефоне, на заставке, а то если бы она принесла, я бы опять чуть не умер, как в зоопарке.

Протараторив это, Ваня громко поднял крышку пианино, бухнулся на стул и ударил по клавишам. У Славы закололо в висках и, поморщившись, он попросил:

— Вань, пожалуйста, тише.

— Ладно, — понуро ответил мальчик и, устраивая мобильный с нотами на пюпитре, случайно уронил его на клавиши, снова издав какофонию звуков. — Извини, — прошептал он, вжав голову в плечи.

Слава, вздохнув, поднялся с дивана и вышел из комнаты, закрыв в гостиную дверь.

Ночью он слышал каждого.

Кроме Вани.

Лeв [15]

Через несколько дней после той злосчастной ночи Мики пришёл в норму: начал писать книгу про пацана-еврея. Лев был уверен, что это признак улучшений, а, может, даже доказательство их со Славой излишнего беспокойства: ну, если так подумать, сиди Мики на наркотиках, у него бы не оставалось времени на творчество.

С этим утверждением в голове Льва спорили, во-первых, все писатели-наркоманы (а это значит, почти все писатели), во-вторых, он сам: уж кому, как не Льву знать, что жажда творить неразрывно связана с внутренним неблагополучием. Но когда Льву было плохо, он писал о своих чувствах, а не о евреях, так что, может, это и не тот случай. Он даже думал: может, Мики настоящий писатель, потому что умеет жить в выдуманных историях, а Лев — горе-поэт, потому что умеет только плавать в коктейле из собственных несчастий. Может, они несравнимы — и это к лучшему.

Но спокойная жизнь не желала начинаться. Едва к старшему сыну вернулся человеческий цвет лица, как младший начал ломать конечности на школьном футболе. В кружок он записался в первую же неделю учёбы, а вот ноги и руки начал ломать только на летних каникулах. Потом лежал дома с растяжением и страдал куда сильнее, чем полагается при таких травмах: «Слава, посиди со мной», «Мики, принеси воды», «Лев… ай, ладно, ничего».

Лев, усмотревший в этом вторичную выгоду, сказал:

— Если ты не хочешь заниматься футболом, так и скажи. Это не обязательно.

Он тогда почувствовал себя прогрессивным родителем, дающим право выбора. И Ваня его сделал:

— Хочу, — сказал он, — мне всё нравится.

А на следующий день повредил лодыжку — вдобавок к недолеченной руке. Забирая сына с тренировки, Лев, раздражившись на удивительную регулярность повреждений, сердито сообщил сыну:

— Вань, ты понимаешь, что твои травмы стоят не дешево?

В Канаде бесплатная медицина, но в Британской Колумбии мигрантам полагается страховка только через три месяца, и парочка Ваниных вывихов действительно влетела им в копеечку, но, в остальном, Лев преувеличил: с ушибами и растяжениями (кои составляли большинство на Ванином теле) они справлялись дома.

— Я же не специально, — прохныкал мальчик.

— А по-моему, специально, — отрезал Лев.

Он понимал, как это неправильно, но всё равно злился: на эту инфантильность, на желание, чтобы они, родители, сидели возле него целыми днями и вытирали сопли, и, хотя это казалось совершенно естественным: быть инфантильным в десять, Лев считал, что уж если тебе повезло быть самым крепким, психически здоровым и благополучным, так потрудись не создавать проблем в непростой для семьи период. Неужели в десять лет так сложно понять, что такое деньги, переезд и кризис? Когда Льву было десять, он спал с ножом под подушкой, потому что боялся собственного отца, так что он знал: в таком возрасте самое время осознать, что такое реальная жизнь. Тем более, у его детей, у его несчастных и измучившихся от сытой жизни детей, реальность вовсе не так ужасна, как они пытаются показать.

Они поругались из-за этого, когда ехали с тренировки домой. Даже странно: поругались ровно так, как Лев привык ругаться с Мики. Ваня был мягче и… проще. Его аргументы в споре заканчивались словами: «Бе-бе-бе» или «Так тебе и надо», он не отличался извилистым путём мысли, а тут вдруг…

Лев выговаривал ему ровно то, о чём думал последнюю неделю: надо быть серьезней, самостоятельней, он уже взрослый, должен понимать…

Ваня сидел рядом, пристегнутый к автокреслу, и, сложив ноги по-турецки, флегматично ковырял корочку от ранки на коленке. На тренировке кто-то случайно попал по ней кедом, перепутав с мячом.

— Я не взрослый! — хмуро произнёс он.

— Да? А знаешь, что делал я, когда мне было десять?

— Что? — с вызовом спросил Ваня.

— Спал с ножом под подушкой, — с гордостью за себя ответил Лев. — Потому что мне нужно было защищать от отца маму и сестру. В десять лет я прекрасно понимал, кто чего стоит.

— Я тоже прекрасно понимаю, кто чего стоит, — серьёзно, без тени своей обыкновенной смешливости ответил Ваня.

Льву стало не по себе от его ответа. Потеряв твердость в голосе, он растерянно заключил:

— В общем, я просто хочу сказать, что в твоём возрасте пора учитывать семейную ситуацию и отодвигать собственные капризы на второй план.

Ваня, хмыкнув, проговорил:

— А я жил в детдоме.

Лев спросил со вздохом:

— И что?

— Вот именно: и что?

Они посмотрели друг на друга. Лев первым отвёл взгляд: ему нужно было следить за дорогой.

— Сейчас ты в семье, — сказал он. — Как по мне, не в самой ужасной. Пора уже покрыться налётом цивилизации.

— Как скажешь, — буркнул Ваня.

Весь оставшийся путь до дома Льва не покидало ощущение дежавю: как будто с Мики поговорил. Ох уж это вредоносное влияние старшего брата…

Лев хотел поделиться со Славой педагогическими соображениями относительно поведения Вани и его копирования Микиных реплик, но обо всём забыл, когда супруг встретил его на пороге квартиры с девичьим макияжем на лице. Ну, правда девичьим, даже близко не было никакого рокерского налёта (который Лев, пусть и со скрипом, но смог бы принять). А тут: розовые тени, блестяшки вокруг глаз, гель на губах.

— Это чё? — сходу спросил он, разглядывая принцессий раскрас.

— Макияж, — ответил Слава.

Лев оглядел весь его прикид: светло-розовая футболка с принтом, будто из коллекции детской одежды для девочек, рваные джинсы — самый привычный атрибут гардероба, белый лак с наклейки на ногтях (Лев пригляделся: кажется, там цветочки).

— И куда ты в таком виде собрался? — уточнил он.

— Я в таком виде собрался жить, — ровно ответил Слава. — Но прямо сейчас собираюсь в коммьюнити-центр.

— Во что?

— Коммьюнити-центр для квир-людей.

— Зачем?

— С людьми общаться.

«Это значит с геями, — догадался Лев. — И с бисексуалами. И с трансами какими-нибудь. Нет, так нельзя…»

— Я хочу пойти с тобой.

Ему показалось, что Славе не понравилась эта идея — ну, будто бы у него были какие-то планы, а Лев этим заявлением их разрушил. Ясное дело: хотел общаться с другими мужиками, а теперь ничего не выйдет…

— Пойдём, — вздохнул Слава. — Только никому там ничего не говори… Обидного.

Лев сначала не понял, с чего он должен начать говорить людям «обидное». Но когда дошли до центра — понял. Видимо, под «обидным» Слава подразумевал правду: не говорить женщинам, что они женщины, а мужчинам, что они мужчины.

Он понимал ситуации, когда человек хотя бы старается, вот как Тома — он и подстрижен, и одевается соответствующе. Но Рэй — это же просто темнокожая женщина с длинными волосами-кудряшками и грудью третьего размера, какого чёрта она — это он? Слава бубнил под ухом, чтобы Лев держал себя в руках и не провоцировал ничью гендерную дисфорию, на что тот ответил: — Если третий размер груди не провоцирует ей гендерную дисфорию, неужели у моих слов получится лучше?

— Размер груди не выбирают, — сдержанно ответил Слава.

— Она даже не пытается ничего с этим сделать, не пытается облегчить окружающим её восприятие.

— А должен?

— Должна, — упорно говорил Лев.

А потом к ним подошёл единственный человек в этом цирке, который не выглядел, как клоун: на нём не было ни макияжа, ни блесток на одежде, а местоимения полностью соответствовали его внешнему виду. Это был мужчина среднего роста — чуть выше Славы, чуть ниже Льва, но на адекватном подборе одежды его достоинства заканчивались. Лев мысленно окрестил его бледной трепонемой: выбеленный, как мертвец, и глаза мертвецки светлые.

По тому, как тот поздоровался со Славой (на русском!), Лев догадался, что они знакомы.

— Это Лев, мой муж, — представил их Слава. — А это Макс… — он будто хотел сказать что-то ещё, но добавил только: — Просто Макс.

— Привет, Лев, — с непонятным вздохом сказал Макс. — Наслышан о тебе.

Лев, глянув на Славу с прищуром, ответил:

— А я о тебе нет.

— Слава просто рассказывал, что у него есть муж, — поспешно пояснил Макс.

Льву не понравилось, что Слава когда-то там с чего-то вдруг общался с этим Максом и даже рассказывал об их семье, но Лев всё равно ощутил ту странную, родственную близость с Максом. «Близость по признаку нормальности» — назвал он её в своей голове. Ему даже захотелось спросить: «Слушай, а чё ты тут забыл? Ты вроде ничего».

Он почти так и сделал, когда Слава отошел к кулеру с водой:

— А зачем ты сюда приходишь?

Макс, кажется, удивился.

— Мне здесь нравится.

— Но тут все какие-то… — Лев замялся. — Крашенные.

— Не все, — покачал головой Макс. — Вон, Крис, например, не крашенный.

Он кивнул Льву за спину и, обернувшись, тот вправду увидел обыкновенного с виду мужчину. Но только с виду. Крис общался в компании двух девушек и, стоило ему открыть рот или начать жестикулировать, как из него вырывался самый настоящий ультрагей — жеманный, громкий, эпатажный.

Поморщившись, Лев снова повернулся к Максу:

— Он же манерный.

Макс, улыбнувшись одними уголками губ, произнёс:

— Но ты тоже…

Лев опешил. Ничего оскорбительней в свой адрес он ещё не слышал. Ладно, пускай ему говорили, что он «педик», «голубой», «насильник», «психопат» — это хотя бы было правдой. Ну, не прям правдой, но имело под собой какие-то основания. Но манерный?..

Прочитав негодование во взгляде Льва, Макс пояснил:

— Ты чуть-чуть манерный. Слегка тянешь «а» в некоторых словах, например, «кра-а-ашенные». И ещё микродвижения мимики…

Слава, вернувшись со стаканчиком воды, поинтересовался:

— О чём речь?

Лев, вскользь глянув на мужа, процедил:

— Твой друг назвал меня манерным.

— Но это же не что-то плохое, — принялся оправдываться Макс. — Просто особенности речи и движений…

— У меня нет таких особенностей, — оборвал его Лев.

Макс продолжал:

— Вот, «особенностей», — Макс, по всей видимости, повторил манеру Льва разговаривать. Получилось и вправду несколько странно, с придыханием, но Лев был уверен, что говорит не так. — Ты будто делаешь несколько ударений в слове.

Слава закатил глаза:

— О господи, зачем ты ему рассказал…

Лев возмутился:

— Хочешь сказать, это правда?

Вместо «да» или нет» парни почти хором ответили:

— Ну, это же не плохо!

— Ясно, — растерянно произнес Лев и перевёл взгляд на Славу. — А ты манерный?

Тот, отпив водички, пожал плечами.

— Не знаю. Мне всё равно.

— Скажи «крашеный».

— Крашеный.

Лев цыкнул:

— Не манерный.

До конца этой странной гейско-трансовой встречи он внутренне отслеживал, как произносит слова, и старался говорить быстро, коротко, емко, не растягивая гласные и не добавляя ненужного интонирования. По всей видимости, нужное интонирование тоже пропало, потому что в какой-то момент Слава, подойдя к нему сзади, обнял за плечи и, чмокнув в щеку, рассмеялся и попросил: — Расслабься уже. Какая вообще разница?

Лев сделал ровно наоборот: напрягся. Этот жест, такой теплый, такой интимный, показался ему вырванным из какой-то другой жизни: будто посреди фильма ужаса неожиданно вставили кадр из романтической мелодрамы.

Он прижался к Славе, ловя момент: нужно успеть прочувствовать от этого объятия всё, пока тот не вспомнил, что они находятся в самой долгой, самой холодной ссоре в их отношениях, и не отпрянул.

Ощутив, как Славины руки медленно покидают его плечи, Лев хотел было в отчаянии обернуться, остановить Славу поцелуем, заставить его замереть на месте.

Но вокруг были люди. И он не решился.

Слaвa [16]

Он купил тональные средства, пудру, палетку теней, карандаш для подводки глаз, блеск для губ. Купил косметическое зеркало, набор пушистых кистей, аппликаторы, спонжи. Купил кроп-топ, рубашку с крупными цветами, штаны-алладины из женского отдела. Купил прежнего себя. Сходил на маникюр. Побрил ноги.

Удивительно, из каких мелочей складывается человек. Слава никогда бы не подумал, сколько власти над телом возвращают бритые ноги. Последний раз он брил их во времена, которые уже и помнит-то с трудом, в чудесную эпоху «до всего плохого». Перестал, потому что Лев попросил перестать. Сказал: «Если бы мне нравилось такое, я бы занимался сексом с женщинами». Они немного повздорили, но ноги он больше не брил, посчитав доводы Льва логичными: «Мы же занимаемся сексом друг с другом. Значит, твоё тело должно нравиться мне, а моё — тебе». Только почему-то Славе его тело нравилось безусловно, а вкусам Льва приходилось то и дело соответствовать: не брить ноги, качаться, вытаскивать пирсинг из ушей. «Раз уж ты решил, что меня трахаешь, так хотя бы соответствуй».

Когда пришлось отказаться от лака для ногтей и женской одежды («Представь, если тебя увидят в таком виде органы опеки или учителя» — говорил Лев), Слава думал, что это ерундовая цена за право воспитывать Мики. Только теперь он понимал, каким все эти годы был подавленным, затерявшимся в мешковатых толстовках и однотонных цветах.

Он наконец-то возвращал контроль над своим телом: над тем, что с ним делать, и над тем, что на нём носить.

Сначала Слава был робок в своих порывах: красился, только если собирался в комьюнити-центр. Лев, наблюдая за этим, однажды спросил, для кого он так старается, Слава ответил: «Для себя» и стал краситься каждый день, куда бы он ни шёл (и даже если вообще никуда не шёл).

Минутная нежность, подавшись которой Слава обнял и чмокнул Льва в коммьюнити-центре, исчезла без следа, как только они вернулись домой. Там, в центре, в надуманном стеснении собственных интонаций, Лев как будто бы вернулся в самого себя — в того дурашливого, забавного парня, который подошёл к Славе в гей-клубе. В последнее время не было дня, когда Слава не вспоминал своего Лёву: того Лёву, право на которого у него было меньше суток — пока не вернулся Лев, навсегда запретив к себе нежные обращения.

— Смой с себя, пожалуйста, эту гадость.

— Гадость? — переспросил Слава, надеясь, что ослышался.

— Да, — Лев подошёл к зеркалу, потёр пальцами щеку. — На мне теперь что-то блестящее…

Славе сдавило легкие от обиды — так сильно, что стало трудно дышать. Он вспомнил, как десятки незнакомцев в Qmunity говорили, какой он красивый, какой потрясающий, как идут ему чёрная подводка и лиловые тени… Какие-то посторонние люди, многих из которых он больше никогда не встречал, нашли для него больше подходящих слов, чем муж, с которым он прожил вместе четырнадцать лет.

— Знаешь, многие говорят, что я красивый, — сообщил Слава. Не для того, чтобы вызвать ревность, а для того, чтобы спросить: «А почему ты не среди них?».

Но Лев, конечно, свернул не в ту сторону.

— Кто тебе это говорит? — холодно спросил он.

Слава внутренне сжался — как это часто бывало, когда он слышал подобную сталь в голосе Льва — и он впервые задумался над странностью своих реакций: почему его кидает в такую дрожь перед ним? Разве это нормально?

Он машинально принялся оправдываться:

— Да просто… всякие люди. В центре. Большинство из них были женщинами. Я же не об этом…

— А о чём? — металл в голосе не пропадал.

— О том, что ты этого не говоришь, — негромко ответил Слава.

Лев, немного смягчившись, возразил:

— Я всегда говорю, что ты красивый. Просто… без этого всего.

— Но «это всё» мне нравится.

— Ты хочешь, чтобы я тебе врал и говорил не то, что думаю?

Слава, забывшись, устало провел ладонью по щеке, размазывая блёстки. Конечно, он этого не хотел — не хотел, чтобы Лев ему врал и изображал восторг, которого на самом деле не испытывает. Но в то же время Слава не понимал, как можно не испытывать восторг от человека, если ты его любишь. Он не представлял, что Лев должен сделать с собой — что на себя надеть, как накрасить лицо — чтобы Слава, увидев его, сказал: «Это чё?», а не: «Это очень красиво». Он сотни раз пытался вообразить себе, какой степени нелепости должна быть метаморфоза Льва со своим внешним видом, чтобы Слава скривился и попросил отмотать всё обратно. Он перебирал миллионы вариантов: платья, косметику, женское нижнее белье, латексные костюмы, борода, борода в сочетании с платьем, косметикой и женским нижним бельем, смена пола, в конце концов — ничего из этого не казалось Славе категорически непринимаемым, когда речь шла о Льве. Тем обиднее ему было за свой макияж, который можно смыть в любой момент, за свои волосы на ногах, которые всё равно потом отрастут — за всё, что казалось таким мелочным, таким несущественным на фоне настоящей любви, которая — как там говорится? — долготерпит, милосердствует и не мыслит зла.

Которая никогда не перестаёт.

Слава прошёл в спальню, отодвинул дверцу шкафа-купе, открывая отсек с вывешенными в ряд десятками однотонных, абсолютно одинаковых, белых рубашек, и, показав на них, спросил у Льва:

— Хочешь знать, что я думаю по этому поводу?

— Что? — бесцветно поинтересовался Лев, скрестив руки на груди.

— Что это — психопатично.

— Вау.

— Да, — Слава уже разошелся. — Это, — он показал на свои кисти и палетку теней, — нормально. А это, — он снова показал на рубашки, — психопатично. Ты всё время их сортируешь, гладишь, развешиваешь, отличаешь одну от другой, хотя они абсолютно одинаковые, это же жутко!

— Спасибо за диагноз.

— Я не ставлю тебе диагноз, просто… Может, стоит ещё раз задуматься о помощи?

Ещё раз — ещё раз после того, как они уже десятки раз задумывались об этом в Новосибирске. Это были экстремальные разговоры — теперь Славу удивляло, как он не получил по лицу раньше, в один из таких.

«Ты считаешь меня психом?» — спрашивал Лев.

«Я говорю о психологе, а не психиатре»

«Какая разница? В любом случае, ты считаешь, что со мной что-то не так»

Конечно, с тобой что-то не так! Именно это мечтал ответить ему Слава.

С тобой что-то не так: ты срываешься по любому поводу, бьёшь ребёнка, не принимаешь себя, не принимаешь других, оправдываешь насилие, культивируешь в себе токсичную маскулинность, а самое подозрительное — сортируешь чёртовы белые рубашки. С тобой что-то не так и это не полный список.

Но вместо этого он мягко говорил ему:

«Нет, конечно нет, ты в порядке, просто то, что ты пережил в детстве, могло оставить свой отпечаток, который влияет на тебя, и на наши отношения, и даже на нашего сына, и было бы просто здорово, если бы ты с этим разобрался…»

«Это с тобой что-то не так, а не со мной, — перебивал Лев. — Это ты год не вставал с постели, а потом ещё год сидел на таблетках, которыми чуть не убил Мики. Это тебе нужен психолог, а не мне»

«Хорошо, — терпеливо соглашался Слава. — Я тоже пойду, раз он мне нужен. Пойдем вместе»

«Я никуда не пойду, ты что, не слышишь меня?»

Теперь Слава, вспоминая это, поражался самому себе: он общался с ним, как с психом, уже тогда. Он ласково повторял ему: «Нет, родной, конечно нет, ты не псих» — но ведь именно так говорят с психами.

— Ты всем в нашей семье решил найти психотерапевтов? — фыркнул Лев.

Вероятно, это была глумливая шутка, но Слава ответил серьёзно:

— Кажется, это самое лучшее, что можно сделать для нашей семьи.

Но и не самое легкое. Он уже которую неделю пытался сделать это для Мики: найти в Ванкувере подросткового психотерапевта, который, во-первых, свободно владеет русским языком, во-вторых, работает с жертвами насилия, в-третьих, ЛГБТ-френдли, и, в-четвертых, было бы совсем идеально, если бы он ещё работал с детьми из однополых семей, которые всю жизнь прожили в России, скрываясь от общественности, но этот пункт был не обязательным.

Какой список требований был бы к психотерапевту Льва представить сложно, но ему точно бы пришлось доплачивать за риски быть избитым.

— Мне не нужна помощь.

— Лев, всё разваливается…

— Всё разваливается из-за тебя!

— Ладно, всё разваливается из-за меня, — выдохнул Слава. — И что с этим делать?

— Вернуться домой.

— И что потом?

— А что потом?

— Будем жить как раньше? — уточнил Слава. — После всего, что было.

— А что было?

«Ты меня ударил, кинул на кровать, хотел изнасиловать», — монотонно перечислил Слава в своей голове. За эти дни он так часто повторял эти слова, что они стали обыденными, и больше не вызывали ужаса.

Но скажи он об этом вслух, опять бы началось одно да потому: «Я тебя не собирался насиловать», «Ты меня спровоцировал» и «Я же извинился». Слава же пытался удержать равновесие на конструктивном разговоре и не скатиться в разборки, поэтому попытался сделать другой заход: — Моё предложение: или мы ищем френдли-психотерапевта по семейной терапии, или давай расставаться.

Лев хмыкнул:

— Это что-то новенькое от создателя: «Или воспитываешь ребёнка, или расстаемся» и, конечно, «Или уезжаешь со мной, или расстаемся»?

— Нет.

— Любимые ультиматумы…

— Нет! — настаивал Слава. — Лев, я прожил с тобой в России четырнадцать лет. Десять из них я просил тебя уехать, но ты не хотел, и мы оставались. Я десять лет оставался с тобой, потому что ты считал, что так лучше, и я шёл тебе навстречу, хотя мне казалось, что так хуже, но я жертвовал тем, что мне было важно, и, уверен, я пожертвовал Мики ради этого. Прошли годы, прежде чем я сказал, что больше так не хочу. Я жил в компромиссе десять лет, и это были… нормальные десять лет, да? Теперь на компромисс пошёл ты, ты пожертвовал тем, что для тебя важно, и я тебе очень благодарен. Но мы живём в твоём компромиссе всего месяц, и он уже похож на чёртов ад, а с каждым днём становится только хуже. Ты уверен, что именно я в нашей паре не умею идти на компромиссы?

— Не сравнивай потерю работы с потерей возможности красить губы.

— Лев, ну это же не навсегда. Через два года ты бы снова работал. И ты бы не сидел без дела, ты бы учился всё это время. Здесь же правда совсем другой уровень медицины, почему ты считаешь, что это потеря времени, что тебе нечему учиться? А если есть? Посмотри на это, как на возможность, а не как на способ испортить жизнь мигрантам. Даже если нам правда здесь не понравится, ты же вернешься отсюда врачом другого уровня.

— Я и так хороший врач.

— Я и не говорю, что плохой…

— И хватит об этом.

Слава беспомощно замолчал. Только ему казалось, что он нашел правильные слова, как перед лицом вырастала преграда из коротких равнодушных ответов, и Слава врезался в неё, как в стену.

Вздохнув, он закрыл шкаф-купе, пряча белые рубашки, и попросил:

— Подумай над моим предложением. Не отвечай сейчас, просто подумай. Пожалуйста.

Всем своим сердцем он попытался обратиться к лучшему, что есть во Льве. Если оно там, конечно, и правда есть.

Лeв [17]

Лев отводил Ваню в музыкальную школу по вторникам, четвергам и пятницам, а в остальные дни, кроме воскресенья, на тренировки по футболу. Если шли пешком, для Льва это был любимый момент дня: Ваня шёл рядом, держа его за руку, и прохожие думали, что они — отец и сын. Правильно думали, конечно, но сам Лев не привык быть отцом в глазах общественности — слишком долго был «папиным другом-знакомым-соседом». Он водил маленького Мики в школу, но там все знали, что он «не отец». По дороге домой они заходили в магазин и Лев покупал ему шоколадное «Чудо» (ничего сильнее в возрасте восьми-девяти лет Мики не любил, потом это место в его сердце занял Фредди Меркьюри), и продавщица на кассе сюсюкалась с ним: «Дать тебе шоколадку? (поднимала растерянный взгляд на Льва) Ой, а вдруг нельзя, давай потом, когда с папой придёшь». И неважно, что Лев говорил: «Можно», кассирша мотала головой: «Лучше потом, а то вдруг аллергия, вы ж не знаете, наверное». Хотя, после ситуации с зоопарком, может, не так уж она была и не права… Но всё равно обидно!

Теперь и в обычной школе, и в музыкальной все знали, что Лев — отец. Он поднимался на этаж в класс фортепиано, и педагог, прерывая занятие, говорила Ване: «Папа пришёл». Ваня получал очередное растяжение на футбольном поле, и тренер велел ему: «Позвони отцу», имея в виду именно Льва. Это было лучшим в Канаде. Единственным, что было бы жаль потерять.

На последней тренировке Ваня заработал трещину в руке (даже пришлось заковать её в гипс) и теперь вместо футбола Лев водил его на медицинский осмотр. Они возвращались, стараясь не наступать на стыки между плитами, потому что в них «раскаленная вулканическая лава, как в Незере», Ваня перескакивал, как заяц, с место на место, а Лев аккуратно ступал рядом: один Ванин прыжок равнялся длине одного его шага. На Льве были хлопковая белая футболка, джинсы и кеды (последние он использовал для тренажерного зала и бега), он не узнавал в витринах собственное отражение, но чего не сделаешь, чтобы перестать быть «психопатичным».

Последний разговор со Славой хоть и выдался тяжелым, но давал надежды: Слава цеплялся за их отношения и Лев решил вцепиться в ответ. Не нравятся рубашки? Хорошо, он не будет их носить. Во всяком случае, не будет их носить так часто. Он попробует стать мягче. Он оставит своё мнение о Славиных экспериментах с внешностью при себе. Он сделает из себя того, кто Славе нужен, и сделает это без всякой «психотерапии», куда люди ходят, чтобы плакать и жаловаться на своих родителей. Он прекрасно знает, что у него было тяжелое детство и его отец — мудак. Вовсе не обязательно, чтобы тебе об этом рассказывал психолог.

На подходе к дому Лев заметил целующуюся парочку у подъезда: Мики со своей рыжей подружкой обжимался на крыльце. Ещё несколько дней назад он сообщал, что они «просто посидят в кафе», а теперь вот…

Лев, притормозив Ваню, шикнул:

— Подожди, пусть доцелуются, не будем смущать.

Ваня, хихикнув, остановился. С любопытством начал разглядывать происходящее на крыльце, и Лев, чтобы отвлечь его, спросил:

— Так что там про скелеты?

— А! — вспомнил Ваня и начал перескакивать с плитки на плитку. — Скелет-иссушитель может подбирать мечи и броню, его сложно победить, потому что его нельзя отравить ядом, например.

— А чем он отличается от обычного скелета? — спросил Лев, следя за сыном, как за качающимся маятником.

— Он вооружен каменным мечом и может подбирать другие мечи, а обычный скелет вооружен луком, — Ваня изобразил стрельбу из невидимого арбалета. — Скелет-иссушитель не может поднять лук, но может им пользоваться, если его вооружить с помощью специальной команды, он будет стрелять горящими стрелами. Пиу-пиу-пиу!

— И он тоже живёт в Незере?

— Нет, они обычно живут в Верхнем мире.

— Это хороший мир?

— Это игровой мир, то есть основной.

Лев перевёл взгляд на крыльцо: Мики уже скрылся в подъезде, а его подружка переходила на другую сторону дороги. Он кивнул Ване:

— Идём.

Младший, взяв Льва за руку, поскакал рядом. Сказал, запрокинув голову:

— Лев?

— Что?

— Если хочешь, можешь поиграть со мной.

Не то чтобы он хотел, скорее так — изображал участие, но ответил:

— Давай.

Ваня подпрыгнул выше, чем обычно:

— Ура! Ты сегодня добрый!

— А обычно злой? — хмыкнул Лев.

Ваня неопределенно ответил:

— Обычно ну такой.

Нифига себе — «ну такой». Да если бы не он, они бы умерли от голода — это ли не доброта?

Дома они с Ваней сделали вид, что не видели никаких поцелуев, а Мики сделал вид, что ни с кем не целовался. На вопрос Льва: «Чем занимался?», он ответил:

— Да так, читал…

Ваня фыркнул. Лев на него шикнул. Мики растерянно посмотрел на обоих.

В спальне Лев поменял белую футболку на черную, и только тогда задумался: как Слава узнает, что сегодня он отказался от рубашки и брюк? Лев же не психопат (не настолько психопат, как пытается его выставить Слава), он не носит белые рубашки в квартире, и тем более не готовит в них ужин, брызгающий во все стороны с раскаленной сковороды. Когда Слава вернется домой, Лев будет выглядеть для него как обычно, но он должен знать, что вообще-то он сегодня был необычным.

Он подозвал Ваню на кухню и заговорщицки попросил:

— Можешь сказать папе, что я сегодня ходил с тобой в больницу не в рубашке?

— Зачем? — не понял мальчик.

Лев, поразмыслив, решил, что просьба странная, как ни крути, а любые выдуманные причины сделают её ещё страннее. Поэтому он назвал настоящую:

— Хочу, чтобы он заметил, как я меняюсь.

Ваня посмотрел на него очень серьёзно, как будто всё понял, но, когда пришёл Слава, сделал всё так, как будто ничего не понял.

В шесть часов вечера, когда щелкнула замком входная дверь, Лев услышал звонкий голос младшего сына из коридора:

— Привет, Слава, — сказал он. — Лев просил передать, что сегодня он ходил со мной в больницу не в рубашке… О, а что в пакете, ты купил мне что-нибудь? О-о-о, мармеладные мишки!..

Мики, прошмыгнув в гостиную, глянул на Льва с глумливой усмешкой:

— Что, Ваня провалил задание?

— Надо было тебя попросить, — цыкнул Лев.

— Да, я бы сказал, что ты ходил без рубашки.

Конечно, Слава не впечатлился. Сначала он едва сдерживал смех, и у Льва появилась надежда, что этот ребяческий поступок их примирит (каждый раз, когда Лев делал что-то глупое или смешное, Слава смягчался), но потом он, напустив строгости в голос, сообщил, что «смена рубашки на футболку не решит наших проблем».

— Но я пытаюсь…

— Ты пытаешься не в ту сторону.

— А в какую надо?

— Я уже говорил.

Когда Слава опустился рядом, на диван, на его лицо упала солнечная полоска света, пробивающаяся через щель в жалюзи. Он сощурил глаза, и Лев заметил, как перламутрово блестят тени на веках и блёстки на щеках. Прижавшись щекой к спинке дивана, он наблюдал за этим целую минуту, прежде чем сказать: — Тебе очень идёт.

Слава хмыкнул, явно не поверив.

— На прошлой неделе это было «гадостью», — напомнил он.

— Да не будь таким злопамятным!

Слава непримиримо посмотрел на Льва.

— Вот поэтому тебе и нужна помощь, — веско заключил он.

Почувствовав, как начинает накаляться обстановка, Лев попытался сменить тему:

— Кстати, насчёт Мики. Не думаю, что ему нужна помощь.

Слава нахмурился:

— Почему?

— Ну, у него появилась девушка. И они целовались. Значит, всё хорошо, да? Разве люди, которых насиловали, продолжают жить как ни в чём ни бывало?

— М-м-м, — скептически протянул Слава. — Даже не знаю.

Ничего не становилось лучше. Ни отсутствие рубашки, ни тот факт, что он, как сказал Ваня, «сегодня добрый», ни комплименты макияжу — ничто из этого не улучшали их отношения. Что странно, ведь именно таков был список Славиных претензий: рубашки, тирания над семьей и «Это чё?» при взгляде на макияж. Он исправился, а Славины обиды никуда не делись. Когда Лев попросил его вернуться жить в их спальню, он отказался.

— Почему?

— Всё разваливается, — повторил Слава фразу, которую уже говорил на днях. — Не хочу, чтобы ты забыл.

— Забудешь тут…

Лев, прохаживался по спальне, наблюдая, как Слава забирает из нижнего ящика кровати свои одеяло и подушку. Поймав его взгляд, Слава спросил:

— Ты принял какое-то решение?

— Я ещё думаю, — сдержанно ответил Лев.

— Думай.

За стенкой послышался истошный вопль, затем последовали топот, грохот и Ванины крики, призывающие прийти на помощь.

— Скажите ему!

— Нет, скажите ему!

Они устало переглянулись, как бы спрашивая друг друга: ты или я? Слава, взглядом сказав: «Ладно, я», вышел из спальни.

Вот они — единственные объединяющие моменты жизни.

Слaвa [18]

Бывают такие моменты в жизни, которые застревают в человеческой памяти и становятся неизгладимыми. Ты закрываешь глаза и продолжаешь их видеть. Затыкаешь уши, но продолжаешь слышать. Ты неожиданно сворачиваешь в переулок, а они следуют за тобой.

Слава думал, что это будут ворота. Они будут снова и снова падать перед его глазами, как символ его беспомощности, его попустительского недосмотра, и он никуда от них не скроется. Но они быстро вытеснились, оставив только шлейф воспоминания, только ощущение: он знал, что ворота упали, но спустя каких-то десять минут уже не мог объясниться с врачами, как именно это случилось: они упали сами по себе? Или Ваня прыгнул? Или прыгнул кто-то из детей? Он не помнил… Совершенно не помнил.

Оказалось, самое страшное в катастрофах не момент, когда они случаются, а секунда до. Часы до. День до. Вот что возвращалось к нему в воспоминаниях снова и снова.

За день до падения ворот он наорал на Ваню. Вот прям так — наорал, хотя вообще-то по пальцам посчитать, сколько раз он на кого-либо орал. Теперь он думал: оно того не стоило. Перед ужином, когда Ваня должен был выпить свои таблетки, он начал ими баловаться: пытался засунуть одну из пилюль в нос. Слава попросил прекратить, но он продолжал. Слава попросил ещё раз, но от его просьб на Ваню только больше азарту находило: и вот уже вторая пилюля пошла в ход. Слава представил, как они застрянут в его носу, и придётся ехать в больницу, чтобы извлекать таблетки обратно. И тогда он накричал на него, потому что казалось, что накричать будет проще, чем всё бросать и искать детского отоларинголога.

— Ваня, тебе что, пять лет?! — вспыхнул он. — Да даже в пять лет себя так не ведут!

И ещё зачем-то сказал про Мики. Сравнил их. Что-то вроде: «Мики такого с двух лет не вытворяет».

Ваня притих и перестал баловаться. Слава подумал, что нужно будет его потом обнять, у него было такое правило для самого себя: сделал что-то неправильное в отношении детей — ничего страшного, но сделай взамен что-нибудь правильное.

Потом он отвлекся на поиски психотерапевта для Мики и забыл обнять Ваню. А теперь, в отделении детской реанимации, больше всего на свете хотел оказаться этажом выше и вытаскивать таблетки из Ваниного носа.

За два часа до он раздраженно поторапливал Ваню: «Одевайся быстрее!», а тот, как обычно, потерял свои шорты от формы, и Слава сказал ту дурацкую родительскую фразочку: «Вот я же сейчас их найду», и, зайдя в его комнату-гардеробную, действительно нашёл — на полу, между мусорным ведром и письменным столом. Передал их Ване, тот виновато улыбнулся, а Слава сказал: «Наведи здесь порядок».

За час до, отправляя Ваню на поле, он сказал ему: «Всё, давай». Почему-то не сказал: «Удачи». Теперь снова и снова спрашивал себя: почему не сказал ничего мягче, ласковей, лучше?

За секунду до он вообще не думал о Ване. Он думал о Мики, о психотерапии, о Льве, об их отношениях, и снова — о психотерапии, только уже для Льва, а потом — раз — и всё. Всё это стало неважным.

Дальше он помнил только, как сидел на траве рядом со Львом, смотрел на бездыханное Ванино тело, трепыхающееся от мощных нажатий на грудную клетку, и думал: «Господи, если ты его заведёшь, я прощу тебе всё на свете». Так бы и было. Но реанимационная бригада приехала раньше.

Потом он поехал с Ваней в больницу, а Лев не поехал, и Слава понял, что ничего прощать не собирается. В тот момент, когда он был нужен здесь больше всего, когда был нужен их ребёнку, он решил сделать вид, что остаётся с Мики. Но они должны были приехать сюда вместе. Втроём. Разве не так поступают в семьях, за целостность которой так борется Лев?

Красочней всего об этой целостности говорил коридор реанимации, в котором Слава сидел абсолютно один. Там даже не было других родителей, и это злило Славу больше, чем Лев, оставшийся дома. Он злился на всех родителей мира, которых там не было, которые сидели дома, попивали чаёк и делали телевизор громче, потому что их счастливые здоровые дети слишком расшумелись.

Он ходил туда-сюда вдоль реанимационных палат, представляя, что Лев всё-таки поехал с ним. Он был бы спокоен, сидел на мягких креслах канадской больницы и сыпал медицинскими терминами, пытаясь доказать Славе, что всё будет в порядке, и Слава бы ему верил, потому что кто в этом понимает больше, чем Лев?

А теперь ему нельзя было даже позвонить: на входе в реанимацию висел знак с перечеркнутым мобильным телефоном. Нельзя принимать звонки, нельзя разговаривать, нельзя громко паниковать. Нельзя ничего, что хотелось делать больше всего на свете, поэтому Слава без перерыва ходил — до ощущения слабости в ногах.

Потом, спустя миллион часов и, может быть даже, несколько дней, появился врач и сообщил Славе, что Ваня «в стабильном состоянии».

— В коме, — добавил он сразу после.

Слава хотел бы понадеяться, что неправильно его понял, но «кома» на английском и «кома» на русском звучат абсолютно одинаково.

— Это называется в стабильном? — нервно усмехнулся он.

Не хотел усмехаться, но получилось само по себе.

— Это называется «стабильно тяжелое состояние». Это хорошо.

— Хорошо? — переспросил Слава.

— Это лучше, чем могло быть.

Слава засмеялся, и это было ещё хуже, чем продолжать усмехаться. Он опустил взгляд на бейджик врача: «Доктор Тонг, врач-реаниматолог», и совсем ни к месту подумал: так вот, чем занимается Лев на работе — выходит к людям по несколько раз на дню и буднично сообщает про «стабильную кому» и внезапную смерть. Этакий посыльный между родственниками и смертью.

Слава сделал глубокий вдох, подавляя неуместный приступ смеха, и попросил увидеть сына.

Всё это уже происходило однажды и повторялось снова. Он уже заходил в палату детской реанимации к своему ребёнку. Десять лет назад Мики также лежал в кровати (только у него была совсем крохотная и допотопная, с железными ставнями), у него были такие же трубки в носу, он тоже не реагировал на Славин голос.

Десять лет назад, когда он чуть не убил своего старшего ребёнка, младшего даже не было на этом свете. То был февраль, а Ваня родился в апреле — через два месяца после случившегося с Мики.

Слава не мог перестать думать: родись он тогда в другой семье, в другом городе, в другом роддоме, в конце концов, его бы сейчас здесь не было. Он не знал, где бы был Ваня — в его фантазиях Ване было лучше где и с кем угодно, но не здесь, не в «стабильно тяжелой коме». Это Слава его сюда привёл, всего двумя своими решениями: первым — усыновить Ваню, вторым — уехать в Канаду.

Ради того, чтобы Ваня был жив, он бы теперь отмотал любое из них обратно.

Проводив его в палату, доктор попросил:

— Постарайтесь не плакать при нём.

Слава даже и не думал, что сможет заплакать. Он хотел, но у него едва бы получилось.

Он поднёс табурет к Ваниной кровати, сел рядом и, облокотившись одной рукой на перегородку кровати, вторую протянул к лицу мальчика и дотронулся кончиками пальцев до щеки. Ваня был тёплый и дышал ровно, как спящий.

Слава взял его руку в свою и, прочистив горло, бодро заговорил:

— Слушай, Ваня… Давай договоримся: ты приходишь в себя, а я разрешаю тебе засунуть в нос столько таблеток, сколько захочешь. Хоть все. Можно всю аптечку, правда. Потом вытащим их как-нибудь, разберемся. С этим уж точно полегче будет разобраться, чем с комой. И если тебе нравится этот бардак в комнате, то, ради бога, живи в нём, я больше не буду ругаться.

Слава замолчал, возвращаясь в тишину, нарушаемую только звуком кардиомонитора: пип-пип-пип… Вот так вот, когда ты очень долго что-то говоришь-говоришь-говоришь, а в ответ слышишь только звук реанимационной палаты, становится легко заплакать. Гораздо легче, чем он думал.

Разжав Ванины пальцы, Слава быстро махнул по глазам, пряча слёзы, и снова взял сына за руку.

— Мне очень жаль, — проговорил он. Бодрость в голосе пропала, но он старался говорить твердо. — Мне очень жаль, что я прикрикнул на тебя в аэропорту, что не обнял тебя тогда, что ты всё время слышал от нас только: «Хватит», «Тише», «Прекрати», и гораздо реже слышал, что мы любим тебя, но это правда, мы тебя очень любим. Я тебя очень люблю. Мне просто всё время казалось, что тебе это… как будто меньше нужно. Как будто ты и так это знаешь, ты и так счастлив, ты и так благополучен. Прости, я… не знаю, — он выдохнул. — Я не знаю, как быть хорошим отцом. У меня не получается, меня не хватает.

По правой щеке предательски покатилась слезинка, Слава, прикрыв глаза, проигнорировал её, но следующая скатилась по левой. Нужно было признать: он заплакал.

И незамедлительно объяснился с Ваней:

— Я плачу не потому, что жалею тебя или не верю, что ты поправишься. Я плачу, потому что жалею себя. Потому что я не справился, как отец. И мне жаль… и жалко. Я сейчас поплачу, а потом подумаю, что с этим делать, чтобы к твоему возвращению домой стать гораздо лучше. И справляться лучше. Ты мне веришь?

У Вани дрогнули губы. Рефлекс, наверное, но Слава улыбнулся. Он взял Ванины пальцы, сложил из них кулачок и аккуратно приложился к нему своим кулаком.

— Дай кулачок, — прошептал он.

«Дай кулачок», — последнее, что сказал им Ваня, прежде чем уйти на поле. Он сказал это Мики, а Мики дал ему по лбу. Тоже, наверное, теперь мучается в своих бесконечных воспоминаниях до.

Слава наклонился к кровати, поцеловал Ваню в щеку, шепнул ещё раз: «Я тебя очень люблю» и вышел из палаты. Спустился на первый этаж, позвонил Льву.

Вечером Слава вернётся домой к заплаканному Мики, который попросит спеть ему колыбельную. И он, Слава, уставший и выжатый прошедшим днём, раздраженно подумает: «Чёрт, ну ты же не маленький, какого хрена…». А потом вспомнит, как пообещал Ване стать лучше, и споёт, потому что стать лучше — это перестать считать, что одному ребёнку любовь нужна больше, чем другому.

Теперь Ване было хуже, чем Мики, но Слава вторил про себя одну и ту же идею: «Тебя должно хватать на обоих, тебя должно хватать на обоих…»

Лeв [19]

У него был свой день до.

Это был не крик и не щелбан, вместо кулачка. Это была крышка пианино, сброшенная на Ванины пальцы — последнее, что он сделал для младшего сына.

Был серьёзный разговор — касающийся, к слову, самого Вани и отношений между ребятами в команде (не наносят ли ему травмы именно они?) — а Ваня уселся за пианино и, перебивая их голоса, принялся наигрывать марш Шопена. Не останавливался, хотя Лев попросил несколько раз. Стоило ли из-за этого сбрасывать крышку на пальцы? Теперь уже кажется, что не стоило.

Теперь уже всё казалось ничего не стоящим: и музыка, и весь вчерашний разговор, и обидчики из футбольной команды. То, что вчера казалось проблемой, в которой нужно разобраться, сегодня превратилось в события будто бы из другой жизни.

А вот секунды до у Льва не было. Были только секунды во время.

Лев десять лет проработал в отделении реанимации и интенсивной терапии в областной больнице. За эти десять лет он проводил сердечно-легочную реанимацию ребёнку лишь однажды: восьмилетняя девочка потеряла сознание в коридоре. Она была посетительницей, вместе с мамой приехала к бабушке. Детское отделение реанимации находилось в другом корпусе, девочку отвезли в ближайшее — на этаж выше.

Тогда он не нервничал, действовал по протоколу, завел сердце с помощью дефибриллятора. Это могла быть «внезапная кардиальная смерть», но девочка продолжила жить. Позже оказалось, что у неё аномальное строение сердца — синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта, но это уже его не касалось и после он о девочке не вспоминал.

А оказавшись на поле перед Ваней — вспомнил. Главным образом потому, что вся его врачебная уверенность куда-то улетучилась, он нервозно соображал, что ему делать: он же ничего не умеет, он никогда не делал таких манипуляций с людьми. И это правда: таких — на траве, вместо реанимационной палаты, руками, вместо дефибриллятора — не делал ни с кем, кроме манекенов в учебных комнатах университета.

Он копался в собственной памяти:

Непрямой массаж сердца ребёнку — одной или двумя руками? Если двумя — я его не сломаю? А вдруг одной будет недостаточно, и он не выживет? Сколько нажатий? Взрослому — 100–200. А ребёнку? Вдруг будет слишком много? А если меньше, будет слишком мало…

Сомнения возникали одно за другим, но он уже действовал: как думал, как вспоминал, как чувствовал. Через его руки прошли тысячи пациентов, но теперь, когда на траве лежал самый важный в его жизни, десятилетний опыт и натренированная нервная система пошли к черту, оставив его один на один с растерянностью.

Потом, когда он приедет в больницу, врачи скажут ему, что он вообще-то молодец. Что если бы не Лев, Ваня мог бы и не продержаться эти несколько минут до приезда скорой — они бы его просто не завели. Он понимал: в этом есть правда. Массаж редко восстанавливает сердечную деятельность, но он разгоняет кровь к мозгу и сердцу, отодвигая процесс омертвения тканей. Может быть, он и правда сделал многое.

Но он сделал недостаточно.

Девочка, которую он спас пять лет назад, перенесла клиническую смерть, открыла глаза в тот же день и спросила, где мама. А его сын не открыл глаза, он впал в кому. И Лев не мог думать о том, что сделал достаточно для того, чтоб Ваня не умер. Так не бывает: он не может позволить себя быть достаточным в таком мизере, ему нужно быть достаточным для того, чтобы Ваня жил, и не вегетативно, а по-настоящему: открывал глаза и спрашивал, где Слава.

Льву думалось, что, если бы так и было, Ваня обязательно бы спросил про Славу. Не про него.

Он приехал в больницу вечером — для того, чтобы забрать Славу, но когда позвонил ему с парковки, тот спросил:

— Ты что, даже не зайдешь?

Было ясно, какой ответ считается неправильным. Поэтому сказал:

— Сейчас поднимусь.

Пока он шагал до главного входа, то думал, что дело в Ване — он не хочет идти, потому что не хочет его таким видеть. Но когда он прошел через раздвижные двери, стало ясно: дело в больнице. Он не хотел видеть больницу.

Не хотел проходить через двери реанимации — почти такие же, как в областной больнице — и не хотел бесконечно сравнивать одно с другим: как было в России и как всё устроено здесь. Не хотел видеть людей, у которых есть право носить белые халаты, и постоянно вспоминать, что у него такого права нет. В конце концов, ему было обидно, даже оскорбительно, что какой-то доктор Тонг разговаривает с ним тоном, словно Лев несмышленый ребёнок: упрощает, объясняет, смягчает информацию. Лев десятки раз повторил: «Я врач», а тот: «Да-да, конечно…», и опять: «…если удар пришёлся на височную долю, а там у нас находится зона слуха…». Лев кипел, ему хотелось заорать на него: «Я знаю! Я знаю! Я знаю!!! Заткнись, сраный китаец!».

Когда он ушёл, Лев повернулся к Славе:

— Он держит меня за идиота что ли?

— Забей.

— Он разговаривает со мной, как…

— Это сейчас неважно, — перебил Слава. — Побудь с Ваней.

Он сел на скамейку в коридоре, и Лев удивился:

— Ты не пройдёшь в палату?

— Я там весь день провёл. А ты… Может, ты хочешь побыть с ним один…

— Да не то чтобы.

— …поговорить, — добавил Слава.

Лев хмыкнул:

— Вряд ли он мне ответит.

— Он тебя слышит.

— Это не доказано.

Лев встречал таких романтиков среди коллег: «Говорите с ним, он обязательно вас услышит», но сам таким не был, а через пару лет работы и у большинства романтиков отваливалась романтичность — с ней долго не протянешь.

Сделав над собой усилие, он зашёл в палату, решив, что просто переждёт. Если для того, чтобы быть хорошим отцом в глазах Славы, он должен торчать над кроватью ребёнка в коме — он это сделает. Но для себя лично Лев не находил в этом никакого смысла.

Он прекрасно понимал ситуацию: Вани здесь нет. Ни в каком виде. Он их не слышит, а если брать за руку — не чувствует. Люди просто поддаются самообману — все люди: и родственники пациентов, и сами пациенты, которые, приходя в себя, начинают рассказывать какие-то байки. Лев за десять лет их столько наслушался, что в пору книги писать: от типичных рассказов про свет в конце туннеля до религиозного бреда в лице Иисуса, зовущего на небеса. И что теперь, во всё это он должен поверить?

Он сел на круглый табурет рядом с Ваниной постелью — боком, так, чтобы не смотреть на сына, а то от этих трубок из носа Льву становилось не по себе — он привык видеть Ваню без них. Глянул на настенные часы и решил: пятнадцать минут. Ровно столько он просидит здесь, прежде чем вернуться к Славе и заверить, что он «побыл с сыном».

Время пошло.

Первую минуту он покачивался на табурете в такт пиканью кардиомонитора. Потом надоело, он вытащил телефон, нашёл фотографию заключения (Слава прислал) и начал вчитываться: «Закрытая черепно-мозговая травма. Ушиб головного мозга тяжелой степени без сдавления. Контузионный очаг в височной доле». Лев с сочувствием глянул на Ваню: похоже, с музыкой будет покончено. Он бодрился, пытаясь шутить сам с собой: зря везли дурацкое пианино, а он же говорил…

Больше всего на свете Льву в тот момент хотелось быть по другую сторону. Быть на месте доктора Тонга. Он представлял, что, случись такое в России, он бы точно сейчас не сидел на табурете. Он бы распорядился, чтобы Ваню разместили в его отделении, и плевать ему, что оно не детское, раз он так сказал — пускай так и делают, а Ольга, она главврач, только бы поддержала. Он бы заходил в Ванину палату сколько угодно раз (даром, что не «близкий родственник»), и лично бы контролировал состояние, лечение, назначения — ничего бы не прошло мимо. И ему бы не приходилось ждать, пока какой-то доктор Тонг, сраный китайский реаниматолог с Алиэкспресса, соизволит сообщить о Ванином состоянии. Он ненавидел беспомощность и не умел с нею мириться, а в Канаде она преследовала его повсюду, куда ни плюнь. Он хотел контроля. Над всем.

Он снова посмотрел на часы. Прошло пять минут.

Резким движением поднявшись с табурета, он прошёл к двери, распахнул её и сказал:

— Слава, я так не могу.

Он нахмурился — скорее растерянно, чем строго:

— Что… не можешь?

— Не могу сидеть и ничего не делать, — он шагнул вперед, закрывая за собой дверь Ваниной палаты.

— Выбор у нас небольшой, — заметил Слава, поднимаясь со скамейки.

— Это у тебя… небольшой. А я… Вообще-то это моя работа.

Прозвучало, словно доктор Тонг отобрал у него работу, но именно так Лев себя и чувствовал. В любой ситуации он всегда лечил своих детей. Всегда. Кроме Микиной психиатрии — там уж пусть сами разбираются, а он только таблетки может помочь выпить.

Слава непонимающе смотрел на него.

— И что ты предлагаешь-то?

— Ничего, — беспомощно ответил Лев.

Вот опять — беспомощно! Но он же правда ничего не может…

— Просто это… это не для меня, — с новой силой повторил он. — Это ты можешь… ходить сюда, разговаривать. Я не против, тебе, наверное, от этого легче. Но мне — нет. Это не мой способ. Я не могу с ним разговаривать, я должен что-то делать, чтобы ему стало лучше. Не разговаривать. Не высиживать здесь время.

Слава смотрел на него с неподдельным сочувствием и Льву даже показалось, что это первый момент в Канаде, когда они друг друга услышали.

— И что делать? — спросил он.

— Не знаю! — жалко, даже жалобно повторил Лев. — Я посмотрел, что он назначает, я даже не понимаю, что это такое, у нас таких препаратов нет. Приходится всё гуглить, чтобы разобраться, и я не могу с ним об этом разговаривать, не могу говорить, что с чем-то не согласен, я же здесь никто…

Он почувствовал тепло на щеках: это Слава положил на них свои ладони. От неожиданности Лев умолк, ощущая, как тепло от любимых рук растекается по всему телу. Слава заглянул в его глаза и проговорил:

— Тише, тише… Нужно успокоиться.

— Я спокоен, — не очень спокойно ответил он.

Слава покачал головой:

— Нет. Но это нормально.

Он поднялся на носочки и прошептал Льву на ухо:

— Давай сегодня плакать, сколько хочется, а с завтрашнего дня верить в лучшее?

Лев подумал: где-то он уже это слышал, и кивнул.

Они обнялись, Лев обхватил Славу за плечи, Слава Льва — за талию, но у того уже не осталось сил думать и подсчитывать, когда они делали так в последний раз. Ясно, что чертовски давно. И ясно, что сейчас нужно было отбросить все обиды и просто сделать это, потому что они стоят перед реанимационной палатой своего ребёнка.

Спустя целую минуту, Слава первым разорвал объятие и сказал:

— Поехали к Мики.

У Льва отчего-то сел голос, и он перешёл на шепот:

— Поехали.

Слава сел за руль, Лев — рядом, на пассажирское кресло. Когда Слава выруливал с парковки, Лев заметил указатель: «Онкологическое отделение», и его посетило неожиданное узнавание: Юля. Ту фразу — сегодня плакать, а завтра верить в лучшее — он сказал однажды Славе про Юлю.

Неужели Слава запомнил её на всю жизнь?

Слaвa [20]

Слава перечитывал условия государственного медицинского страхования несколько раз, поэтому был уверен в том, что там написано: страховка покрывает всё, кроме того, что не является необходимым (в этот список входила косметическая хирургия, неэкстренная стоматология и иглоукалывание). Ничего из этого Ване не требовалось, а всё, что требовалось — покрывала страховка.

Они бы получили её через две недели, а пока действовала временная — Слава купил её перед отъездом, потому что Слава вообще-то не дурак. Он прекрасно понимал, что гиперактивный Ваня может внезапно выскочить на дорогу, а депрессивный Мики — напиться таблеток, и ехать с такими детьми куда-либо без медицинского страхования — верх глупости.

Ванина страховка покрывала вызов скорой, первую помощь, госпитализацию и содержание в больнице, консультации врачей и лекарства. Да, это только частичное покрытие расходов, и да, Славе придётся в течение двух недель самому оплачивать всё остальное, и это правда дорого. Но не настолько дорого, чтобы действовать так, как предлагал Лев.

«Я вернусь в Россию, буду работать и присылать деньги», — вот что он предлагал. Впервые Слава услышал об этом на их домашнем консилиуме и не стал выяснять отношения при Мики, но все последующие дни он только и делал, что спрашивал Льва: зачем?

А Лев отвечал одной и той же фразой, настолько нелогичной, что Славе было даже странно, что её говорит Лев.

— Потому что оплачивать его лечение — дорого для нас.

— Хорошо, — соглашался Слава. — Одна твоя зарплата в сумме с моей покроют эти расходы. Что потом? Опять уволишься и вернешься?

— Ты так уверен, что реабилитация будет бесплатной?

— Я уверен в том, что там написано: бесплатно всё, что является обоснованным с медицинской точки зрения. Я думаю, лечение после комы — это обоснованная помощь.

— А если нет?

Слава логично рассудил:

— Думаю, можно спросить об этом в больнице и не гадать.

Слава был уверен в ответе. Лев, судя по всему, тоже, но принимать его не хотел. Глядя на смятение в его лице, он спросил о том, в чем подозревал мужа уже не первый день.

— Ты ищешь повод, чтобы уехать?

Лев вспыхнул:

— Я не ищу повод! Я хочу как лучше.

— Как лучше — это остаться с нами, — и, подумав, добавил: — Если ты имеешь в виду как лучше для семьи, а не для себя.

— Ну, тебе же можно делать как лучше для себя, — буркнул Лев.

Тон разговора менялся с такой скоростью, что Слава не успевал отследить настроение Льва. В считанные секунды они превратились из переживающих трагедию родителей в разводящихся супругов. А они ведь только-только снова начали спать в одной постели…

Слава сделал глубокий вдох, медленный выдох, и пообещал себе, что останется спокоен.

— Я прошу тебя не уезжать, — ровно произнес он. — Я считаю, в этом нет необходимости. Я смогу оплатить эти две недели.

Да, придётся ограничить и себя, и Мики в расходах, придётся отодвинуть его психотерапию, но две недели — это же не вся жизнь.

— А я считаю, что в таком состоянии, как у Вани, в любой момент могут возникнуть непредвиденные расходы.

— Это можно просто уточнить в больнице.

— Они могут не сказать всего.

Слава прыснул, чувствуя, что терпение заканчивается:

— Да скажи уже, как есть.

— Что?

— Что хочешь уехать. Не прикрывайся для этого Ваней.

— Я хочу уехать ради Вани.

— Ради Вани надо оставаться, а не уезжать.

Лев долго молчал и — Слава это видел — определенно чувствовал себя неправым. Кроме «а вдруг» не было ни одного аргумента, ни одной по-настоящему весомой причины для спешного отъезда. Они находились в спальне: Лев стоял, подпирая стену, Слава сидел на постели, но ему казалось, что он всё ещё там — в коридоре реанимации, один. На самом деле, Лев так и не пришёл к нему.

— Ты не понимаешь, — выдохнул Лев и, выйдя за дверь, закончил этот разговор.

Слава правда не понимал. И, более того, не хотел понимать.

О том, что он всё-таки на самом деле, прям всерьёз и по-настоящему уедет Слава узнал за два дня до самолёта — на шестой день Ваниной комы, но подозревал, что билеты у Льва появились гораздо раньше, просто он тянул с объявлением этой новости. Сказал: «Я принял это решение сам, точно также, как ты когда-то принял единоличное решение, что мы все должны переехать сюда». Слава, усмехнувшись, только покачал головой: — Бедный Лев, все принимают за тебя решения… Перевозят то в Америку, то в Канаду. Ты что, мебель?

— Ты сам прекрасно знаешь, что не оставлял мне выбора.

Слава, сидя в кресле, наблюдал, как он ходит между кроватью и шкафом, готовя свои рубашечный склад к транспортировке, и ему вдруг стало легче от мысли, что он больше не увидит эту психопатичную коллекцию.

— Полагаю, это и есть твой ответ на моё предложение, — констатировал Слава.

Лев с подозрением глянул на него:

— На какое?

— Или расставание, или психотерапия.

Лев неприятно засмеялся:

— Сейчас нам точно не до психотерапии. И я не хочу расставаться.

— Ты уезжаешь.

— Но это же не значит, что…

— А что это значит? — раздраженно перебил Слава. — Будем общаться письмами и слать друг другу стикеры с сердечком?

Лев молчал. Неудивительно: какие теперь отношения на расстоянии, спустя столько лет совместной жизни? На расстоянии можно любить друг друга, если ждёшь: из армии, с войны, да хоть из тюрьмы (в конце концов, не так уж и позорно попасть в тюрьму в наше время). Разлука переживаема, если знаешь, что она не навсегда. А расстояние между Львом и Славой становилось непримиримым: каждый хотел перетянуть на свою сторону другого, а другой не желал перетягиваться.

Только теперь Слава не понимал, зачем — и тянуть, и тянуться. Зачем уговаривать остаться человека, готового бросить его с ребёнком в коме, обещая взамен помогать деньгами, нужды в которых не так уж и много. Слава нуждался в поддержке, в опоре, в соратнике, а не в деньгах. У него в ходу была своя валюта, да только у Льва — своя. И, кажется, даже у него это были не доллары.

— У тебя проблемы с ответственностью, — негромко произнес он.

— Смешно слышать про ответственность от человека, который…

— Да, да, да, — перебил Слава. — Заведи свою шарманку про таблетки. Жаль, что я за десять лет новых поводов не подкинул, да? Приходится повторяться.

— Дело было не только в таблетках, — Лев перестал сортировать свои рубашки и остановился перед Славой. — Ты вытребовал у своей матери ребёнка, как какую-то игрушку, а потом забил на него, и если бы не я…

«Если бы не я, если бы не я, если бы не я…» — Слава слышал это уже в сотый, нет, в тысячный раз. Он поднялся с кресла (чтобы не чувствовать давления сверху-вниз) и закричал — да, закричал, и в списке «Случаев, когда Слава кричал, которые можно пересчитать по пальцам» этот будет сразу после Ваниных таблеток в носу.

— Прекрати делать вид, что без тебя наша с Мики жизнь развалилась бы! — закричал он. — Это неправда! Хватит повторять мне эту ложь!

— Что? — возмутился Лев. — Ложь? Да на мне одном тогда всё держалось…

— И что?! — перебил Слава. — Ты думаешь, у моей жизни было только два варианта развития событий: или встретить тебя, или прыгнуть с крыши с Мики? А ты не думал, что, если бы не было тебя, был бы кто-то другой? И, может, этот кто-то другой вообще бы не додумался оставить со мной ребёнка, когда я был в таком состоянии? Может, он бы даже жил с нами, а не прятался от ответственности этажом выше? Так что не надо бесконечно повторять мне: «Если бы не я»… Да если бы не ты, был бы кто-то лучше тебя, вот и всё!

У Славы кончился воздух, и он замолчал, задышав, как после бега. Лев не произнёс в ответ ни слова — и это было странно: он ни разу не попытался его перебить, и даже теперь выдерживал многозначительную паузу. Сначала Слава удивился, но почти сразу испугался и на всякий случай сделал пару шагов назад, упираясь в кресло. Подумал: вдруг ударит…

Лев не ударил. Он сунул руки в карманы брюк и с ленцой в голосе спросил:

— Всё сказал?

— Всё сказал, — бросил Слава.

— Ну, поищи кого-нибудь лучше меня.

Слава чуть не буркнул: «И поищу», но подумал, что это уже совсем… детский сад какой-то.

Лев вернулся к шкафу, вытащил небольшую спортивную сумку (когда они собирались в Канаду, он рассказывал, что этой сумке почти двадцать лет и она пережила вместе с ним все переезды) и бросил её на кровать. Слава посмотрел, с какой дотошностью (с психопатичной дотошностью!) он складывает вещи, и устало опустился обратно в кресло. Он вспомнил, как месяц назад этот человек уверял его, что проживёт здесь три года — с ним или без него — но проживёт, чтобы усыновить их детей, чтобы быть полноправным отцом… Какая же мерзость.

Слава ясно ощутил, как его нежелание, чтобы Лев уехал, трансформировалось в нежелание, чтобы он оставался. Почему он вообще за него борется? Можно подумать, он стоит того, чтобы его здесь удерживать. Удержит, а что потом? Жить в постоянном ожидании очередного предательства?

— Как-то по-идиотски всё заканчивается… — проговорил Лев.

— У наших отношений не было шанса закончиться иначе, — заметил Слава.

Он уже успокоился и говорил без эмоций, бесцветным тоном.

— А шанс не закончиться у них был?

Слава пожал плечами. Потом уверенно сказал:

— Не думаю.

— Почему? — хмыкнул Лев.

— Потому что я не люблю тебя больше, — ответил Слава, и сам удивился, как спокойно у него получилось об этом сказать.

Лев замер на секунду, но тут же сделал вид, что его это не тронуло — вот только Слава успел заметить и дрогнувшую руку, застывшую на полпути к рубашке, и потемневший взгляд.

— Давно? — спросил Лев. Тоже спокойно.

— Наверное, с того дня, как ты меня ударил.

— А почему сказал только сейчас?

— Потому что я думал, что продолжаю любить, — честно ответил Слава. — Но, наверное, это были фантомные чувства.

— Фантомные чувства… — повторил Лев.

— Ага. Что-то отрезали, а ты продолжаешь это чувствовать… Ты мне отрезал любовь к тебе.

— Жаль это слышать.

— А мне — не жаль. Наконец-то ты это сделал.

Слава поднялся с кресла и, на пути к выходу из спальни, напомнил:

— Не забудь свою любимую биту. А, и, кстати, — он снял обручальное кольцо и кинул его на кровать, рядом с вещами Льва. — Тоже можешь забрать. Продашь на Авито, раз так за деньги беспокоишься.

Он не увидел, что Лев сделал с кольцом, потому что вышел за дверь, не оборачиваясь.

Лeв [21]

Он аккуратно, кончиками пальцев, взял кольцо с постели и переложил его на тумбочку. Долго смотрел, как блестит на солнце золотой ободок, прежде чем снять с пальца своё кольцо и положить его рядом. Пусть Слава поступает с ними, как сам посчитает нужным.

Вытащил из шкафа биту, попытался запихнуть её в сумку, но она, как и двадцать лет назад, не влезала. Он закрепил её между ручек, но утром, когда Мики заявил о своём намерении проводить его в аэропорт, пришлось вернуться в спальню, взять сумку побольше и перепаковать вещи в неё. Положил биту на дно и прикрыл ворохом рубашек. Есть вещи, которые сложно объяснить.

Слава, вызвавшийся отвезти Мики (а значит, и Льва) в аэропорт, за утро сказал только одну фразу. Положив ключи на комод, бросил мельком:

— Можешь вернуться в свою квартиру.

— Это твоя квартира, — ответил Лев, не притронувшись к ключам.

Ему было даже оскорбительно Славино предположение, что из-за расставания он может отозвать своё решение о квартире обратно.

Больше они ничего друг другу не сказали. Льву было странно: вспоминая, как это начиналось, он и предположить не мог, что это так закончится. Сначала вы пятнадцать лет живёте вместе и воспитываете детей, а потом разъезжаетесь, не сказав друг другу ни слова, и делаете вид, что ни одного дня не были друг для друга самыми важными людьми на свете. С Яковом было не лучше. Сначала сорвался ради него в другую страну, а теперь вот уже двадцать лет не видел и не слышал. И, если уж совсем честно, и не вспоминал даже, хотя когда-то целых два года (а это целая вечность для восемнадцати лет) искренне считал, что любит его по-настоящему.

Теперь ему тридцать шесть. Почти тридцать семь. Если повезёт, он может прожить ещё столько же, а если очень повезёт — и того больше. Будет ли где-то на оставшемся жизненном отрезке момент, когда он поймает себя на мысли, что больше не вспоминает о Славе? А если и вспоминает, то сердце больше не ёкает. И эти четырнадцать лет жизни превратились в «просто этап», про который он скажет, что они были молодыми, глупыми и вляпались черт-те во что.

Именно так Лев теперь думал о Якове: о Якове, с которым они лежали на кровати в общаге, слушая обращение Елицина в 2000-ый год, о Якове, с которым они засыпали на разных ярусах, держась за руки, о Якове, ради сообщений которого он проживал каждый новый день, подолгу отстаивая очереди к компьютеру в университетской библиотеке. Когда-то и с ним ёкало, а теперь — ничего. Теперь есть целые годы жизни, в которые Лев ни разу о нём не подумал — ни мельком, ни всерьёз.

Мысль о том, что Слава может стать для него столь незначительным, ввергала в отчаяние, а допущение, что после Славы может появится кто-то другой — в ужас. Разве он сможет ещё раз объяснить себя другому человеку?

И всё-таки он не верил, что его так легко отпустит. У них есть дети, а это связывает до гробовой доски. Даже когда Мики будет тридцать, и он опять вляпается (обязательно вляпается, куда без этого) в какую-нибудь ерунду, им придётся позвонить друг другу и спросить, что теперь делать. А когда Ваня женится, им придётся пересечься на его свадьбе — куда уж деваться.

Странно, конечно, что он так подумал: Мики — вляпается, а Ваня — женится…

Когда они прощались с Мики в аэропорту, он чувствовал, как по швам трещит сердце — и неважно, что у сердца нет швов, и неважно, что ему претят красивые слова, вопреки всем законам логики, он был уверен: ещё чуть-чуть и у него разорвутся стенки обоих желудочков, кровь зальёт сердечную сумку, и он умрёт от обширного инфаркта только потому, что Мики стиснул его в своих объятиях и заплакал.

В ту минуту Лев готов был сказать: «Хорошо, я остаюсь». Всё, от чего он бежал, показалось ему переносимым: и ребёнок в коме, которому он не может помочь, и отсутствие работы, в которую он мог бы уйти с головой, чтобы забыть, что он не может помочь, и чувство собственной неполноценности от того, что всё это вообще случилось. Он чувствовал себя самым уязвимым в семье: Слава и Мики могли уйти от этой боли в работу и творчество, а он варился в ней без перерыва. Это было несправедливо.

Но когда сын заплакал, эта несправедливость отошла на второй план. Он подумал: «Ладно, Мики стоит того, чтобы остаться». Но потом Лев вспомнил, что дома ему больше не рады. И вообще, непонятно теперь, где тут его дом, где семья… Ничего этого больше не было. В голове постоянно звучал Славин голос: «Я не люблю тебя больше».

Поэтому он сказал Мики, что не может остаться. Если он останется, он будет жить непонятно как и работать непонятно где, и это сделает его очень-очень несчастным — а разве не больше толку от счастливого отца далеко, чем от нечастного поблизости? Последнее он только думал, а не говорил. Сказать вслух не решался, потому что слабо верил в своё счастье без Славы — скорее бодрился, чем верил. Теперь уже выбора не оставалось.

На рейсе Сеул-Новосибирск ему досталось место рядом с русскоговорящей девушкой и это было досадно. На рейсе Ванкувер-Сеул он сидел рядом с канадской бабушкой и усиленно делал вид, что не понимает английский, чтобы она с ним не разговаривала. У Льва, похоже, аура такая: все попутчики намеревались завести с ним беседу.

Вот и девушка попыталась. Он посмотрел время на смартфоне, а она вдруг:

— О-о-о-о, какая прелесть! Это ваши дети?

На заставке стояла фотография Мики и Вани. Снимок был сделан в кинотеатре, в день премьеры «Величайшего шоумена», на фото ребята дрались за ведро с попкорном (сами попросили одно большое на двоих, а потом спорили, кто съедает больше). В момент, когда Лев попросил их замереть, чтобы сделать кадр, они послушно подвисли: Ваня, обхвативший попкорн обеими руками, и Мики, одной рукой наставив Ване рожки, а второй готовясь выхватить ведро обратно.

Лев, вспомнив всё это, улыбнулся и кивнул:

— Да, это мои дети.

— Похожи на вас.

— Спасибо, — хмыкнул он.

— А глаза мамины.

Лев бросил на неё хмурый взгляд: где она тут маму разглядела? Он уже было хотел с ней мягко объясниться, мол, вы не так поняли, это не мои родные дети, я воспитываю их вместе с супругом, мы гей-семья… Но он вспомнил, что находится на рейсе Сеул-Новосибирск, и они возвращаются в Россию.

Поэтому просто сказал:

— Ага.

Выключил экран смартфона и убрал мобильный в карман. До конца полёта она с ним больше не разговаривала (он предусмотрительно заткнул уши наушниками, но музыку при этом не включал).

Самолёт приземлился в Толмачево в восемь часов вечера по местному времени. Лев, шагнув на лестницу-трап, мигом вспомнил, какое пекло здесь бывает, несмотря на репутацию суровых сибирских холодов — на термометре было не меньше тридцати градусов, хотя дело близилось к закату. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и спустился вниз.

Он снял квартиру на улице Немировича-Данченко — в доме, окна которого выходили прямо на центральный вход областной больницы. Раньше они жили на правом берегу города возле метро Заельцовское, и каждое утро Льву приходилось добираться до левого берега по пробкам (местным коммунальным службам так и не рассказали, что такое снегоуборочные машины, поэтому зимой пробки превращались в настоящий ад), и теперь такая близость к рабочему месту казалась завидной роскошью. Но теперь ничего, кроме работы, и не было. Теперь не придётся ехать через весь город в школу, чтобы забрать Ваню и снова поехать с ним на левый берег на уроки музыки. И не нужно возить Мики к психологу, а потом ждать его целый час, потому что всё равно больше никуда не успеешь съездить. Раньше он ничего не успевал, а теперь ему некуда было торопиться. Жаль, он не знал, что раздражающие мелочи делали его счастливым — он бы ценил их куда сильнее.

Его новая квартира была подчеркнуто индивидуалистической. В такой невозможно жить вдвоём: комнаты проходные, вход в спальню осуществляется через гостиную, а у самой гостиной даже нет двери — только фигурная арка (как и на кухне). Лев сразу подумал, как неудобно здесь ссориться. Прерогатива хлопнуть дверью и закрыться есть только у кого-то одного, а второй, если уйдет спать на диван, даже не сможет организовать на нём личное пространство — раздражающий партнер будет всё время ходить туда-сюда.

Он заметил это всё мельком, даже не обратив внимание, каким заточенным на ссоры стало его мышление.

Ужасно хотелось спать — в Ванкувере было раннее утро и организм пытался подчиняться привычным биоритмам. Бросив сумку в коридоре своей новой квартиры («берлоги» начнёт говорить он уже на следующий день), он разулся и сразу отправился в душ. Провёл там целый час, из которых не меньше сорока минут ушло на бесцельное стояние под струями воды — и ладно бы думал хоть о чём-то, так нет же, всё то же самое, одна и та же фраза по кругу: «Я не люблю тебя больше». Он когда-нибудь перестанет её слышать?

Выйдя из душа, он взял сумку, но разбирать не стал, вытащил только одну вещь, второпях, если уж совсем откровенно, стащенную из шкафа — Славину футболку. Выбирать не приходилось, Лев опасался, что попадётся, поэтому, воровато отодвинув ящик комода со Славиными вещами, быстро прикинул, что ему нужно. Схватил футболку, небрежно оставленную сверху — значит, недавно надевал, значит, она им пахнет. Это было самым главным.

Только теперь он её разглядел: та самая розовая футболка с надписью «Totally Spies!», которую Слава надевал в коммьюнити-центр (а купил он её, кажется, в женском отделе сэконда, Славе всегда нравилось, что там можно найти безразмерную хрень непонятного происхождения).

Тогда Льва раздражила эта детскость (ну, и элемент девчачести — тоже раздражил), а теперь он аккуратно свернул футболку в сверток, забрался с ним в постель и прижал к себе, как прижимают новорожденных младенцев. Он вдохнул июльский запах — запах лесной травы и свежих фруктов — такой же, как двадцать лет назад. Слава неустанно менял ароматы, женские духи на мужском парфюм и обратно, а иногда сочетал и комбинировал, но сам по себе он пах сладко — летом, ягодами, лесной травой — когда Лев впервые его целовал, он вдыхал этот запах и думал, что это парфюм, а потом оказалось, что это и есть Слава.

Надышавшись, он осторожно отложил футболку в сторону — ему было страшно, что запах от его тела перебьёт Славин запах, и он больше не сможет к нему возвращаться.

Он натянул на себя одеяло, закрыл глаза и остался один на один с правдой. «Я не люблю тебя больше». Правда больше не заглушалась гулом самолёта, шумом города и журчаньем воды, теперь нужно было с ней как-то жить.

Он не знал, как с ней жить, поэтому заплакал.

Слaвa [22]

Слава навещал Ваню каждый день, так повелось с самого начала. Он перевелся на удаленный режим работы — в компании пошли навстречу, узнав, что случилось, — и с первого дня госпитализации, прихватив с собой планшет и ноутбук, проводил в Ваниной палате с утра до вечера. Там ему было спокойней: Ваня ровно дышал рядом, размеренно пищал кардиомонитор, время от времени заходили медсестра и врач, всё это создавало умиротворяющую атмосферу, в которой Слава приспособился справляться с рабочими задачами. Дома или в офисе его одолевала тревога: точно ли всё хорошо? А они бы позвонили, если бы что-то пошло не так? А как скоро бы они позвонили?

В больнице же он тревожился о другом: как там Мики? Он слабо представлял, как проводит время старший сын — когда Слава пытался спросить, то слышал в ответ: «Гулял» или «Сидел дома». Без подробностей. Пока Лев оставался в Ванкувере, Славе было спокойней: по крайней мере, он знал, что в любой момент может на него положиться — если у Мики что-то случится, а у него самого не получится быстро оказаться рядом, всегда можно было надеяться на Льва. Теперь такой надежды не осталось: он был обязан находиться везде и одновременно. Кажется, именно это он обещал и Ване, и самому себе: быть достаточным для каждого.

Пока получалось быть достаточным только для Вани. Он рассказывал сыну, как они его любят, как они в него верят, как без него стало пусто и не по себе… Только о том, что Лев уехал — не рассказывал.

Теперь у него стало две точки отсчета: день Ваниной комы и день, когда уехал Лев.

На восьмой день Ваниной комы и на следующий день, как уехал Лев, Слава поменялся сменами с Мики: пустил старшего ребёнка к постели младшего, а сам поехал домой. То, как Мики беспокоился за Ваню и стремился проводить с ним больше времени в больнице, вызывало у Славы смесь восхищения, гордости и досады: всё-таки Мики не похож на Льва. Зря он говорил ему об этом раньше. Поразительно, насколько больше ответственности и эмпатийности оказалось в их старшем сыне — насколько больше, чем в отце. Слава должен был заботиться о Мики, а ему приходилось на него полагаться, как на взрослого.

По дороге он остановился у супермаркета, купил энергетик, банку кофе и шоколадку с орешками (для Мики), а на подходе к кассе заметил знакомый серый свитшот — его обладатель стоял к нему спиной и пытался сделать выбор между колой и фантой. Слава узнал Макса, но не стал ни подходить, ни окликать — не было сил на дружелюбие.

Скрыться не удалось. Едва он положил энергетик, кофе и шоколадку на ленту, как Макс сам его заметил и подошёл к той же кассе, заняв очередь следом.

— Привет, — несколько неловко сказал он.

Слава вымученно улыбнулся в ответ:

— Привет.

Макс опустил взгляд на ленту со Славиными покупками и заметил:

— Кажется, ты пытаешься не спать.

Слава вздохнул:

— Тяжелые дни.

Макс положил фанту рядом с его энергетиком и сообщил:

— Я иду со встречи. Тебя давно не было.

— Сейчас немного не до этого.

Макс, наблюдая, как кассир пробивает Славины товары, сказал:

— Что-то случилось.

Это было утверждение, а не вопрос. Слава кивнул, скидывая продукты в рюкзак. Расплатившись, он глянул на Макса: раз уж завязался разговор, уйти было бы невежливо, поэтому он подождал, пока тот купит фанту. Макс с благодарностью посмотрел в ответ.

Они вышли на крыльцо магазина, и Макс спросил:

— А ты тут?..

Слава предугадал вопрос:

— Я тут живу. На соседней улице.

— Понял, — кивнул Макс. — Что случилось?

Слава покачал головой:

— Долгая история.

— Не хочешь рассказывать?

Хочет ли он рассказать, что его младший ребёнок уронил на себя ворота и впал в кому, а муж — муж, который мог бы его поддерживать, говорить с медиками, объяснять происходящее и успокаивать своим врачебным авторитетом — собрал вещи и уехал в Россию, даже не назвав настоящей причины, а выдумав вместо неё острую несуществующую потребность в деньгах? И что теперь он разрывается межу больницей и старшим сыном, который стал ещё более замкнут, чем обычно, а он не знает, как поддержать его, потому что у него не получается поддержать даже себя? И что на всём белом свете у него нет ни одного человека, с которым он мог бы просто поговорить обо всём, что случилось?

О, он очень хотел об этом рассказать.

Они неспешно пошли вдоль улицы, в сторону Джервис-стрит, и примерно на середине истории (возле кафе индийской кухни) Слава откупорил энергетик и отпил, чтобы смочить горло, а Макс — фанту, чтобы прийти в себя.

— Почему он уехал? — удивился Макс.

— Я не знаю.

— Он даже не объяснил?

Слава пожал плечами:

— То, что он объяснил, я не считаю за объяснение.

Они стояли посреди улицы, заглушаемые потоком машин, и Макс, оглянувшись, кивнул на кафе:

— Давай зайдём. Поговорим.

Слава согласился, мельком отметив радужный флаг на вывеске.

Внутри было не радужно, но и не очень по-индийски: серо и минималистично, только ярко-желтые молнии на стенах разбавляли интерьер. Кафе делилось на два зала: один с мягкими диванами, для больших компаний, а во втором — небольшие столики на двоих. Они прошли во второй. По дороге Макс прихватил меню со стойки официанта и спросил у Славы: — Тебе что-нибудь взять?

— Нет, я…

Он глянул в меню через плечо Макса: палак-панир, бириани, пакора… Слава поморщился:

— Я не ем индийское.

— Хочешь пить?

— Я пью, — Слава показал на энергетик в своей руке.

Макс мученически выдохнул:

— Выбрось эту гадость.

— Это не гадость! — возмутился Слава.

— Ты себя в зеркало видел? — с неожиданным наездом спросил Макс. — Сколько кофеина ты в себя залил? У тебя уже сосуды в глазах лопаются. Себя не жалко, хоть детей пожалей.

Слава должен был признать, что Макс прав: последнее время он чувствовал своё сердце где-то на уровне горла.

Они устроились за столиком, Слава положил телефон на край стола, чтобы отслеживать время и звонки. Макс заказал зеленый час, Слава — апельсиновый сок (не рискнул продолжать эксперименты с тонизирующими напитками). Когда официант — парень-индус с длинными серьгами в ушах и сапфировыми бусами на шее (Слава тут же подумал, что хочет выглядеть также) — отошёл в сторону, они с Максом неловко посмотрели друг на друга.

— Ты переживаешь из-за его отъезда? — с прежней мягкостью спросил Макс.

Слава пожал плечами: внутри него путалось столько переживаний, что он уже не отличал, где какое.

— Скорее переживаю за детей.

Макс понимающе кивнул.

— Сколько лет старшему?

— Пятнадцать.

Он присвистнул.

— Что? — не понял Слава.

— А сколько лет тебе?

— Тридцать один, — ответил Слава и тут же пояснил: — Мики — сын моей сестры, она умерла, а он… достался мне по наследству.

Сказав это, он вяло улыбнулся, надеясь, что Макс оценит шутку. Тот остался серьёзен — не оценил.

— Мне через месяц будет двадцать пять, — проговорил он. — И детей я видел только издалека.

Слава вспомнил: в двадцать пять он был отцом девятилетнего мальчика, который после тяжелой ссоры удирал в ночи из дома или в тайне от него пытался найти на хоккейном корте своего родного отца. И ему приходилось искать слова, чтобы как-то утешить Мики, а он не знал, где эти слова брать, потому что едва ли чувствовал себя иначе, чем другие двадцатипятилетние.

Когда мальчик-индус принёс их заказ, Слава спросил его, где взять такие же бусы, а он ответил, что это семейная реликвия и бусы достались от бабушки.

— Отстой, — произнёс Слава уже на русском, потягивая сок через трубочку.

— Тебе нравится сапфир? — уточнил Макс.

— Мне нравится всё голубое, — ответил Слава, имея в виду, что ему нравится голубой цвет.

Макс засмеялся.

Они успели провести в кафе около двадцати минут, поддерживая тревожный разговор о Славиных проблемах, прежде чем телефон завибрировал и поехал вниз со столешницы. Слава, поймав его налету, успел увидеть номер на экране: из больницы. Каждый раз, когда он видел эти цифры, в ногах и руках появлялась противная ватность, а в горле пересыхало.

Он провёл по зеленой трубке вверх и услышал знакомый голос доктора Тонга, который, вопреки ожиданиям, заговорил не о Ване, а о Мики. Он сказал, что старшему сыну стало плохо в палате («Может, паническая атака. У него бывает?») и его необходимо забрать. Слава ощутил предательское облегчение — слава богу, Ваня в порядке. Стыд за облегчение пришёл запоздало: Мики-то не в порядке. Судя по всему, вообще не в порядке.

Он извинился перед Максом, сказал, что нужно срочно вернуться в больницу.

Макс тоже занервничал:

— Что-то с Ваней?

— Нет, Мики. Ему там… в общем, ему стало нехорошо, нужно забрать.

Слава попросил счёт у мальчика-индуса, но Макс его заверил:

— Я заплачу.

Слава кивнул, решив не спорить из-за стакана апельсинового сока.

Уже на выходе из кафе, Макс предложил:

— Может, я могу чем-то помочь? У меня есть права, могу сесть за руль. Ты выглядишь… устало.

Слава догадался, что он хотел сказать: «плохо», но смягчил. Покачал головой:

— Не надо. Мики не поймёт, если ты сядешь за руль.

— Ладно, — нехотя согласился Макс. — Но если что… В общем, имей в виду.

Слава невольно улыбнулся: ему была приятна эта неожиданно укутавшая со всех сторон забота.

Проводив его до машины, Макс смущенно спросил:

— Когда можно будет увидеть тебя ещё раз?

Слава открыл дверцу автомобиля, сложил на неё руки и некоторое время разглядывал Макса: в их первую встречу он показался ему гораздо старше, серьёзней, даже, может быть, внутренне взрослее самого Славы — наверное, таким он и хотел в тот момент казаться. А теперь открывался совсем другим: стоял в безразмерном свитшоте, как нахохлившийся воробей — только кончики пальцев торчали из-под длинных рукавов — и выглядел очень юно и смущенно.

Слава спросил:

— Тебе удобно сегодня в восемь?

— Да! — тут же ответил Макс.

Казалось, какие время и день ни назови, он будет выпаливать своё: «Да» с одинаковой готовностью.

— Где ты живешь?

— Юнион-стрит 750.

— Я за тобой заеду, — Слава подмигнул ему, садясь в салон.

Даже когда он выехал с парковки, Макс продолжал стоять на одном месте, глядя ему в след с застывшей на губах улыбкой.

Лeв [23]

На второй день он вышел работать сразу на сутки — хуже, чем торчать в больнице двадцать четыре часа было только возвращаться вечером в пустую квартиру. Накануне он попытался провернуть такой трюк: пришёл домой в пять часов вечера, лёг на диван и включил канал «Дважды-два» — там обычно крутили любимые Славины мультики. Никогда не смотрел раньше. Слава часто предлагал, когда они были моложе на десять лет, но Лев отвечал, что «Южный парк» — это «примитивный юмор для деградантов», а Слава возражал, что это «многоуровневая сатира».

Теперь посмотрел и решил: что-то в этом есть. Даже пожалел, что не соглашался раньше — со Славой было бы смешнее.

Но после мультиков стало ещё хуже, чем было. Только зря напомнил себе о Славе.

Брать дежурства две смены подряд ему не разрешили. На третий день снова пришлось вернуться в давящую тишину, поставить чайник на плиту, лишь бы что-то кипело и свистело на фоне, и включить телевизор, лишь бы кто-то говорил. Чай при этом он не пил (впрочем, как и не ел — не было аппетита), а телевизор не смотрел.

В шесть вечера он вспомнил, что у него есть друзья и позвонил Карине. Коротко рассказал про Ваню («Какой кошмар…» — сочувственно охала Карина), своё возвращение в Россию («Какой кошмар!» — повторяла она уже неодобрительно) и спросил:

— Можешь ко мне прийти?

— Прямо сейчас не могу, — ответила она. — У Димы температура 37,8, он делает вид, что умирает.

Лев горько усмехнулся, а Карина осторожно спросила:

— А ты… ты почему не со своим мужем?

— Я уже объяснил.

Она повторила его же слова:

— Хочешь работать и не хочешь сидеть у постели ребёнка, ничего не делая?

— Типа того.

— А как же «в болезни и в здравии» и всё такое?

— Слушай, он сказал, что не любит меня, — напомнил Лев.

Она прыснула:

— А чё ты хотел, я сама тебя уже почти ненавижу…

Лев, услышав это, вспылил:

— Эй, ты вообще моя подруга или чья?

— А кто тебе ещё скажет, что ты ебанулся, если друг не скажет? Надо было позвонить мне перед тем, как уезжать, я бы тебе сразу это сказала!

Лев опешил:

— Мне вообще-то тоже нужна поддержка.

Карина ответила чуть терпимей:

— Могу встретиться с тобой завтра, сегодня я поддерживаю мужа.

— С температурой 37,8? — невесело рассмеялся Лев. — Он не умрёт, говорю как врач.

— Лев, ты не пуп земли, — холодно произнесла Карина. — Если бы ты не уехал, было бы кому тебя поддержать, а так…

— Да ты что, не слышишь, он меня не лю…

Его оборвали короткие гудки на линии. Она бросила трубку.

— Он меня не любит, — договорил Лев сам себе, откладывая телефон в сторону.

Неужели она не понимает, что из всего, что произошло, эти слова — самое важное? Они всё меняют и обессмысливают. Нет никакого «в болезни и в здравии», когда один говорит другому: «Я не люблю тебя больше». Не он нарушил эту клятву.

Лев задумался: есть ли у него ещё друзья? Катя? Она точно не прилетит к нему из Петербурга. Она вообще давно себя дискредитировала: ещё когда случилась ситуация с Яковом, чуть ли не прекратила из-за этого их общение. Артур? После того, что случилось с Мики — ни за что. Пелагея? Он был уверен, что сестра и поговорит с ним, и прилетит, если он попросит, но не мог заставить себя ей позвонить: было стыдно до противного ощущения мурашек на коже. Может, потому что она о нём ничего не знала.

В десять вечера он принял душ, но вместо того, чтобы отправиться спать, вытащил из сумки (которую так и не разобрал) светлую футболку и джинсы. На футболке образовались заломы и складки, но Лев не стал её отглаживать, сразу натянув на себя. Следом переоделся в джинсы. Подошёл к зеркалу на дверце шкафа, взъерошил волосы и несколько раз заверил сам себя: «Я не психопатичный». Но мятая футболка — всё-таки не дело, поэтому он накинул сверху рубашку в красную клетку.

Он дошёл до Студенческой, спустился в метро и проехал до Красного проспекта. Сначала планировал зайти в клуб, где они познакомились со Славой, чтобы окончательно добить себя ностальгией, но по дороге поразмыслил: не лучше ли будет дистанцироваться и от Славы, и от своих воспоминаний о нём? Поэтому на Красном он сделал пересадку на зеленую ветку и поехал до железнодорожного вокзала. Там, неподалеку, был известный гей-бар, названный в честь Элтона Джона. Избегая любых напоминаний о Славе, он сам не замечал, как жадно ищет его повсюду: идёт в место, где не хочет быть, надеясь встретить там человека, который изменит всё.

В гей-баре было точно также, как в гей-клубе: песни, танцы, громкая музыка, травести-шоу и скачущая толпа людей. Лев протиснулся мимо них и сразу прошел к барной стойке — там оказалось пусто и свободно. Никто ничего не рисовал, несколько человек лениво потягивали коктейли. Лев прошелся взглядом по каждому из мужчин, пытаясь найти в их лицах что-то особенное, резко выбивающееся из радужной вакханалии, но все они показались ему легкомысленными, пустыми и ничего нестоящими.

Он открыл барную карту, выбрал безалкогольный коктейль с гренадином, поднял взгляд на бармена, чтобы сделать заказ, и завис. Барменом работал смуглый худощавый парень небольшого роста — не то чтобы чертовски похожий на Славу, но… смуглый, худощавый и небольшого роста. Ямочки на щеке не было, но была на подбородке — пряталась за колкой щетиной.

Не в силах произнести ни слова, Лев молча показал пальцем на позицию в меню, и парень показал жестом: «Окей». Он не произносил ни слова и со всеми посетителями общался кивками или качанием головой, и Лев даже заподозрил, что он немой («Немота без глухоты? — усомнился он. — Так бывает?»).

Но парень не был ни немым, ни глухим. Когда он поставил перед Львом его «Ширли Темпл», Лев спросил:

— Как тебя зовут?

Парень сказал на ломанном русском:

— Тахир. Я плохо по-русски.

— Откуда ты приехал?

— Иран.

— Говоришь по-английски? — спросил Лев на английском.

Бармен тут же расслабился: видимо, не часто местные баловали его знанием английского.

— Да, — ответил он.

Лев улыбнулся. Тахир улыбнулся ему в ответ.

— До скольких ты работаешь?

— До двух.

— Я подожду тебя?

Тахир, засмущавшись, опустил взгляд. У него были длинные ресницы, заворачивающиеся на концах. Подумав, он посмотрел на Льва, словно оценивая, стоит ли с ним куда-то идти, и кивнул:

— Хорошо.

За оставшиеся пару часов ко Льву неоднократно подсаживались другие мужчины: пытались заговорить, спрашивали его имя, предлагали «уединиться», но Лев ни с кем не шёл на контакт, упрямо дожидаясь своего бармена. Тот, протирая стаканы, время от времени кидал на него взгляд и хитро улыбался уголками глаз.

Бар они покинули последними, в половине третьего. Пока Тахир, звеня ключами, закрывал двери, Лев вызывал такси. Когда парень подошёл к нему и спросил, куда поедем, Лев коротко ответил:

— Ко мне.

Он бросил взгляд на лицо Тахира: оценил длину ресниц, большие карие глаза, тёмную кожу — наверное, на оттенок темнее, чем у Славы. Спросил:

— Ты красишься?

Тахир, кажется, удивился вопросу. Неловко улыбнулся:

— Нет.

— А если я попрошу, накрасишься?

Тахир долго смотрел на него, прежде чем спросить:

— Ты фетишист?

Проще было ответить «да», чем объяснять, поэтому Лев выдохнул:

— Называй как хочешь.

— А у тебя есть косметика?

— Нет, но если… если я куплю, ты накрасишься? В следующий раз.

Тахир, несколько заигрывая, спросил:

— Будет следующий раз?

— Если всё сделаешь, как надо — будет.

— А что нужно сделать?

Лев подошёл к нему ближе, наклонился, сказал на ухо:

— Трахнуть меня и никому об этом не рассказывать, — и, отойдя, уточнил: — Справишься?

Губы Тахира растянулись в улыбке:

— Я постараюсь.

Прошуршав по гравию, рядом остановилось такси. Лев открыл перед Тахиром дверь заднего сидения, пропуская его вперед, а сам устроился рядом. Парень повернулся ко Льву, прошёлся по нему взглядом — сверху-вниз, а потом снизу-вверх — и, усмехнувшись, сказал: — А ты прикольный, Лев.

Тот ничего не ответил.

Целоваться начали ещё в подъезде — между четвертым и пятым этажом. Когда ввалились в квартиру и Тахир полез пальцами под футболку, Лев, отстранившись, строго сказал ему:

— Сначала руки помой.

Он засмеялся, но помыл. Продолжили целоваться уже в спальне.

Всё это было не то и не так, конечно. Тахир пах иначе — терпким мужском одеколоном, перебивающим запах тела, в его действиях было больше резкости и меньше нежности, так что Льву постоянно приходилось прерываться и просить «полегче». Стянув со Льва футболку следом за рубашкой, он по-вампирски припал губами к его шее — в странном, слюнявом затягивании кожи через зубы.

— Не делай так, — попросил он

Ему не нравилось всё, что делал Тахир, но никогда не делал Слава.

Парень быстро прошелся пальцами по пуговицам, скинул с себя рубашку и Лев увидел его обнаженный торс: с мышцами пресса на животе, широкими плечами, полоской волос от пупка и ниже, волосами на груди. Тахир выглядел так, как все эти годы Лев просил выглядеть Славу («Можно, пожалуйста, меньше от женщин, и больше от мужчин», — повторял он ему), а теперь ему захотелось попросить Тахира об обратном: не мог бы ты, пожалуйста, всё это нахрен сбрить, чуть сдуться в плечах и похудеть?

«В следующий раз», — напомнил себе Лев и прикрыл глаза, чтобы меньше видеть, и больше чувствовать.

В момент, когда пальцы Тахира добрались до его ширинки, на тумбочке зазвонил мобильный и Лев резко дёрнулся, убирая его руку. Он повернул голову и посмотрел на имя звонящего. Слава…

— Подожди, — он отстранился от Тахира.

— Потом ответишь, — несколько капризно сказал он.

— Это важно, — возразил Лев, поднимаясь с кровати.

Он взял со стула белую рубашку, которую оставил перед уходом, и накинул её на плечи. Серьёзно посмотрел на Тахира.

— Тише, хорошо? Это по поводу моего сына.

Тахира это насмешило:

— У тебя есть сын?

Он захихикал в подушку, а Лев, чтобы заглушить его, включил телевизор. Попал аккурат на «Южный парк» — ну да, что ещё показывают на «Дважды-два» в три часа ночи.

Быстро сделав вдох-выдох, он ответил. На экране появились Слава и Мики — звонили из машины, посреди солнечного ванкуверского дня. Мики, привалившись к Славиному плечу, смотрел чуть в сторону, а Слава прямо в камеру. Лев, спохватившись, что в комнате темно, наклонился к тумбочке и включил настольную лампу. Мимоходом бросил взгляд на Тахира — тот глумливо улыбался, выглядывая из-за подушки.

— Почему ты не спишь? — услышал Лев вместо приветствия. — У тебя три часа ночи.

Слава смотрел на него в камеру — до того серьёзно, как будто видел насквозь.

— Четыре, — поправил Лев, растягивая время.

А что сказать-то?

— Тем более. Почему ты не спишь?

— Потому что ты меня разбудил.

— Но ты в рубашке.

«И зачем надо было её надевать…»

— Не хотел отвечать обнаженным.

— Ты быстро ответил.

Лев вздохнул, переходя из защиты в наступление:

— Ты меня в чём-то подозреваешь?

— Только в том, что ты не спишь, — пожал плечами Слава.

Он отвёл взгляд от камеры, посмотрел куда-то вдаль. Мики растерянно забегал глазами между телефоном и Славой, явно не понимая, что происходит. А Слава, видимо, понимал — и Лев об этом догадался.

Слава наконец-то сообщил, ради чего звонил:

— Ваня вышел из комы. Открыл глаза.

У Льва как гора с плеч — то ли от того, что с Ваней всё в порядке, то ли от возможности сменить тему. А может, из-за всего сразу.

Он глянул на Тахира, с любопытством прислушивающегося к разговору, и решил выйти в гостиную. Осторожно, чтобы иранец не попал в камеру, попятился к двери и снова шагнул в темноту. Щелкнул выключателем, зажигая верхний свет, и устроился на диване.

— И… Как он?

— Трудно сказать. Он просто открыл глаза. На этом пока всё.

— Ничего, это нормально.

Как он и думал, у Вани ожидаются проблемы со слухом — а именно с восприятием невербальных звуков. Лев обрадовался: когда смотрел на его заключение, закрадывались опасения, что сын вообще потеряет слух — а так, можно считать, легко отделался.

Об этом он и попытался сообщить Славе, но тот начал огрызаться на ровном месте, и они снова чуть не поругались. Лев попытался воззвать его к здравому смыслу, но Мики взвыл:

— О господи, прекратите!

И пришлось прекратить.

Слава сдержанно сказал:

— Они дали план лечения, я тебе позже скину.

Лев ничего не успел ответить, Слава выпалил: «Всё, пока, не буду мешать тебе спать» и сразу же отключился. Какой-то сумбурный получился разговор.

Он посидел минуту-другую в гостиной, переосмысляя информацию (и реакцию Славы — что это вообще было?), и вернулся в спальню. Тахир спросил, кто звонил, а Лев ответил:

— Никто.

Хотел сказать: «Не твоё дело», но почему-то сказал: «Никто». Он скинул рубашку, забрался обратно в постель и сообщил, что готов продолжить.

Среди ночи от Славы пришло сообщение, Лев заметил, как включился экран мобильного, но отвлекаться не стал. В тот момент Тахир уже делал то, что нужно: трахал его.

Сообщение Лев прочитал только утром, пока чистил зубы. Слава написал: «Зеленый корректор можно купить в любом косметическом отделе». Лев, нахмурившись, не сразу понял, о чём он, пока, разглядывая себя в зеркало, не повернул голову вправо: там, на шее, ближе к затылку, зиял кроваво-бордовый засос.

Слaвa [24]

По Юнион-стрит располагалась вереница частных домов — от роскошных коттеджей до деревянных приземистых зданий, похожих на домики в русских деревнях. Асфальтированная же дорога напомнила Славе улицы родного Новосибирска: там, если свернуть с Красного проспекта, можно было встретить узкие неровные дорожки с выбоинами: на них, чтобы пропустить встречную машину, приходилось останавливаться и прижиматься к обочине, прежде чем продолжить свой путь.

Макс жил в скромном одноэтажном доме — с обеих сторон его жилище зажимали двух-и трёхэтажные соседи-особняки. Слава подъехал ровно в восемь — как договаривались. В ожидании парня, он вышел из машины, облокотился на капот и закурил.

Сигареты он купил сразу после того, как отвёз Мики домой. На обратном пути они разругались: Мики допрашивал Славу об отношениях со Львом («Что случилось? Из-за чего? Почему ты злишься? Это был не первый удар?»), а Слава не нашёл в себе сил обсудить произошедшее с сыном. Ему хотелось бесконечно повторять, что тот лезет не в своё дело, есть дела взрослых, а есть дела детей, вот и иди делай уроки, дурацкий ребёнок… Прям так он, конечно, не ответил. Но и ничего хорошего не сказал. Отмолчался, потом заткнул, потом Мики обиделся. В общем, получилось глупо и несправедливо по отношению к сыну — Слава понимал, что он имеет право знать. Разрушилась семья, частью которой он был, и нужно дать Мики хоть какое-то объяснение, но настоящее не укладывалось в голове у него самого, а другого он не придумал.

В небольшом ларьке возле дома, куда он зашёл на накале эмоций, долго спорил сам с собой из-за сигарет: последний раз Слава курил десять лет назад, когда судился с матерью из-за Мики, и тогда это здорово ставило крышу на место. С другой стороны, всё это вредно, рак легких, он отец двоих детей… Но как там сейчас с крышей?

Вспомнил своё грубое: «Замолчи», обрывающее разговор с Мики, и вздохнул: крыша не на месте. Сигареты взял.

Вернулся домой, чтобы переодеться, и, проходя мимо комнаты сына, бегло сообщил ему:

— Я гулять. Приеду после одиннадцати.

Мики невнятно промычал в ответ, не отрываясь от экрана ноутбука. Слава остановился на пороге комнаты.

— Если что, звони.

Снова невнятное мычание.

— Люблю тебя.

На это Мики тоже ничего не ответил.

Слава надел розовую толстовку вместо розовой футболки, которую стащил Лев (он заметил это ещё до отъезда мужа, но не стал возражать), и спустился к машине.

Теперь, сидя на капоте автомобиля, заново пробовал курить, кашляя с непривычки. Макс вышел через несколько минут, извинился за задержку, бросил взгляд на сигарету в руке Славы, но ничего не сказал. Слава выкинул окурок в мусорный бак, стоящий неподалеку, и они сели в машину.

Макс выжидающе смотрел на него, как бы спрашивая: «И что теперь?». Слава, посмотрев в ответ, спросил:

— Смотрел «Гарри Поттер и Узник Азкабана»?

Макс улыбнулся:

— Смотрел.

— Хочешь ещё раз?

— С тобой — всё, что угодно, — ответил Макс и засмущался от своих же слов. На бледных щеках появился ярко-алый румянец.

Слава подумал, что тоже, наверное, покраснел — хорошо, что на его коже это не так заметно.

— В сторону Стэнли парка есть драйв-ин, — объяснил он. — В девять будет «Гарри Поттер». Поехали?

«Драйв-ин» в Канаде называли автокинотеатры под открытым небом. Макс быстро закивал, не глядя на Славу — словно старался скрыть смущение.

Когда Слава завёл мотор, Макс спросил:

— Как Мики?

Славе понравилось, что он спросил именно про сына. Если бы спросил: «Как ты?», его бы ничуть не подкупило, а вот Мики…

Он вырулил на дорогу, и автомобиль, как ленивый монстр, начал медленно продираться через узкую тропинку.

— Кажется, мы поругались.

— Из-за чего?

Слава вздохнул, крепче сжимая пальцы вокруг руля.

— Не смог ему объяснить, что произошло между мной и Львом. Нагрубил.

— А ты сам понимаешь, что между вами произошло? — спросил Макс. И, кажется, улыбнулся — в наступающей темноте Слава не разглядел.

Он задумался.

— Наверное, мы стали друг другу чужими людьми.

— Так ему и скажи.

— Кому? Мики? — удивился Слава.

— Ну да. Думаешь, он не поймёт? — прыснул Макс. — Он же взрослый. Я был бы рад, если бы мать в своё время сказала мне хотя бы это.

Слава с любопытством глянул на него:

— Твои родители тоже развелись?

— Да. И мне тоже было лет пятнадцать.

— Ты потом общался с отцом?

— Ну да, — ответил парень, как само собой.

— Я вот не общался. Мой просто исчез. Ушёл и не вернулся.

— За хлебом что ли? — засмеялся Макс.

Слава фыркнул: никто раньше не позволял себе смеяться над тем, что его отец сгинул восвояси — Макс был первым. Это тоже понравилось Славе.

На подъезде к парку Слава остановился у супермаркета: сказал, что купит попить. Макс с почти родительской строгостью наказал:

— Никаких энергетиков, понял?

— Только апельсиновый сок, — заверил Слава. — Тебе что-нибудь взять?

— Фанту. С лаймом.

— С лаймом? Она такого цвета, как чистящее средство для окон?

Макс удовлетворенно кивнул:

— Она и есть чистящее средство для окон.

Слава покачал головой: детям он такое пить не разрешает. Ну, не он, а Лев. Но он как бы тоже — придерживается единой политики воспитания.

Слава быстро обошёл супермаркет, взял сок, фанту ядовито-синего цвета, мармеладных мишек (они случайно попались на глаза и он, подумав о Ване, машинально схватил их с прилавка), потом долго пытался понять, голоден или нет — вспомнил, что не ужинал, и, возможно, даже не обедал (об этом он уже вспомнить не смог — казалось, прошла целая вечность), и взял булочку с маком. Когда расплачивался на кассе, понял, что до «Гарри Поттера» осталось пять минут.

Садясь в машину, он передал кислотную фанту Максу, а остальное кинул на заднее сидение. Макс, глянув на часы, спросил:

— Ты где застрял?

— В хлебном отделе, — честно ответил Слава, пристегиваясь ремнём.

— Отца искал?

Слава вытянул губы в улыбке, сдерживая смех — ведь если рассмеяться по-настоящему, то… то всё. Это многое значит: смеяться по-настоящему над чьими-то шутками. Тем более, если их повторяют дважды, а тебе всё равно смешно.

— Я вдруг подумал, что вы лишили своих детей шуток про ушедшего отца, — начал рассуждать Макс. — Если я скажу твоему сыну, что видел его отца в хлебном, имея в виду Льва, это будет иметь не тот эффект, потому что он подумает о тебе, и не засмеется…

— Он не засмеется по другим причинам, — ответил Слава, выезжая с парковки.

— По каким?

— Потому что это не смешно.

Макс искренне возмутился:

— Да ладно! Ты смеешься!

«Заметил, блин», — с досадой подумал Слава. Но досада это была по-странному приятной.

На парковке они заняли место в последнем ряду, в стороне от всех — следующая машина была через два парковочных места. Солнце медленно скрывалось за горизонтом, и на тёмно-розовом небосклоне уже появлялись первые огоньки. Слава, выйдя из машины, невольно задрал голову: давно он не видел такой отчётливой россыпи звёзд. Они всё ещё были в городе — всего лишь въехали в парковую зону — но в Даунтауне такого не увидишь.

В Новосибирске, над домом у моря, всегда были такие звёзды.

Слава забрался с ногами на капот, сел по-турецки и приглашающе кивнул Максу:

— Садись. Не развалиться.

Усомнившись в собственных словах, добавил:

— А если развалиться, я всё равно хотел купить новую.

Макс осторожно последовал Славиному примеру: сел рядышком и согнул ноги в коленях. Обхватив себя, он зябко поежился — на нём была футболка с коротким рукавом и Слава заметил, как руки ниже локтя покрылись гусиной кожей.

— Замёрз? — обеспокоенно спросил он.

Его вдруг стало волновать, чтобы Максу было комфортно.

— Да не… — ответил тот не слишком убедительно.

— У меня есть плед, — Слава мигом спрыгнул с капота и направился к багажнику.

Макс попытался протестовать, что ему «не надо», но Слава уже запрыгивал обратно на капот с мягким пледом из синего флиса — мама подарила ещё несколько лет назад. Макс накинул плед на плечи и перестал покрываться пупырышками. Так-то лучше.

Кино они смотрели из рук вон плохо — зрители получились никудышные, прямо скажем. Всё время переговаривались и шептались, и, если бы это был настоящий кинотеатр, их бы выгнали ещё в первые же минуты. Говорили, к слову, не о кино, а друг о друге.

Слава спрашивал, как Макс оказался в Ванкувере, и тот рассказывал, как после школы поступал в Университет Британской Колумбии: он выиграл стипендию и частично покрыл ею расходы. Сказал, что готовился к этому с тех пор, как ему исполнилось десять лет, потому что в этом возрасте понял, что гей, и почти в то же время что это — проблема.

— Если ты в Беларуси, — добавил к этому заключению Макс.

— Или в России, — понимающе кивнул Слава.

Рассказывал, что переехал один, и первые отношения у него появились здесь же — с местным парнем. Слава тут же спросил, почему они расстались — ему было важно понять, что в этой истории не замешано никакое насилие. Его всё ещё беспокоил нос Макса (драка? Не драка?).

— Мы друг друга не понимали, — объяснил Макс. — В смысле… Он не знает, что такое быть геем там, откуда мы с тобой приехали. У нас всё время возникали из-за этого споры. Я хотел на прайд, а ему они приелись. Он мог взять меня за руку в центре города, а я одергивал его, потому что не привык к такому. Это всё такие мелочи, но когда они накапливаются, вы…

Он замялся, подбирая слова, и Слава закончил за него:

— Становитесь как чужие люди.

— Да, — вздохнул Макс.

— И давно вы расстались?

— Пару лет назад.

— Общаетесь?

— Так, немного, — он пожал плечами. — У него новые отношения.

Чем больше Слава слушал эту самую обыкновенную историю про прилежного студента, у которого были одни отношения, из которых он вышел, сохранив общение с бывшим парнем, тем спокойней ему становилось.

«Кажется, ничего нормальней в своей жизни я ещё не слышал», — расслабленно думал он.

Ему даже хотелось попросить Макса рассказать ещё что-нибудь нормальное. Но тот, глянув на Славу, спросил:

— А ты давно… замужем?

Слава усмехнулся:

— Не очень. Но мы вместе почти пятнадцать лет.

Макс снова присвистнул — как когда услышал про возраст Мики.

— Рано тебя во всё это засосало…

Слава засмеялся:

— Начиналось всё банально: какой-то парень подошёл в гей-клубе. А теперь… Вот.

Под «вот» он имел в виду всё и сразу: у нас дети, они к нему привязаны, никуда и никогда я от него не денусь, эти пятнадцать лет навсегда выгравированы на моей жизни, а мне всего тридцать один год, в этом возрасте большинство людей только начинают думать о семье, я мог бы завести ещё одну, а мог бы никогда не заводить, но я уже здесь, с тобой, сижу на капоте ровно до одиннадцати вечера, а в одиннадцать меня ждёт сын, и утром мне нужно ехать в больницу к другому сыну, а потом я обязан написать второму отцу о состоянии младшего, потому что это теперь вечная связь, и в какой-то момент я перестал понимать, как оказался в этой заднице…

— Вот, — ещё раз сказал Слава. Всё остальное — не сказал.

Макс, помолчав, спросил:

— Ты очень устал, да?

Это было так проницательно, что Слава даже испугался: неужели часть своей мысленной тирады он всё-таки сказал вслух?

Он поднял взгляд на Макса, тот смотрел открыто и сочувствующе.

— Кажется, да, — признался Слава.

— Хочешь закончим прямо сейчас? Я сяду за руль, отвезу тебя домой.

Слава запротестовал:

— Нет, это я должен отвезти тебя домой.

— Почему ты? — не понял Макс.

— У меня машина. Я приехал за тобой, увез, теперь должен вернуть.

Макс, улыбнувшись, покачал головой:

— Нет, не должен.

Слава обессиленно посмотрел на него и сдался:

— Ладно. Хорошо. Но в одиннадцать, не сейчас.

Макс, похоже, обрадовался:

— Как скажешь.

— А пока, расскажи что-нибудь ещё, — попросил Слава. — Я очень хочу послушать что-нибудь психически здоровое.

Макс задумался:

— Ну… Мои родители знают, что я гей, и в целом, они не возражают…

— Ахренеть, — выдохнул Слава. — Давай ещё.

— В детстве на меня редко кричали.

— Да ты гонишь?

— Серьёзно!

Слава, рассмеявшись, отнял руку от капота, заправил выпавший шнурок обратно в кроссовку, а когда снова положил ладонь на автомобиль, их с Максом руки случайно соприкоснулись кончиками пальцев — они тут же одернули их, в смущении глянув друг на друга.

Лeв [25]

Времени искать зеленый корректор не оставалось: в восемь утра начинался рабочий день. Вернувшись в спальню, где в его постели всё ещё лежал голый иранец, Лев, проходя к шкафу, бросил мимоходом грубое: «Вставай».

Тахир завозился, потягиваясь и сминая простыни, и Лев, подняв с пола его рубашку, кинул её на постель, попав ровно в парня.

— Вставай! — нетерпеливо повторил он.

Прилетевшая в лицо рубашка взбодрила Тахира и он, растерявшись, спросил:

— Ты чего такой злой?

Лев, затягивая ремень на брюках, возмущенно выговаривал:

— Какого хрена ты оставляешь на мне свои сраные отметки? Я что, твоя собственность? Я — врач! Как я пойду на работу с этим на шее?

Тахир, улыбнувшись, только пожал плечами:

— Да ладно, это же прикольно.

Лев вспылил ещё больше:

— Что прикольного? Ты считаешь, я хочу оповестить всех, что у меня был секс? Мне же не четырнадцать!

Застегнув рубашку на все пуговицы, он долго пытался поставить воротничок таким образом, чтобы тот закрывал засос, но как ни старался, получалось скрыть только наполовину. Тахир, тем временем, натягивал на себя одежду, довольно поглядывая из-под длинных ресниц: видимо, страшно собой гордился.

В подъезде, пока Лев запирал дверь, Тахир, опершись на перила, спросил:

— Увидимся сегодня вечером?

Лев хотел ответить: «Нет». И ответил бы, если бы не чертово солнце. Из подъездного окошка, расположенного точно под потолком, пробивались солнечные лучи и полосками света падали на лестничную площадку. В одной из таких полосок стоял Тахир: прищурив один глаз, он бесхитростно смотрел на Льва снизу-вверх, скривив губы в полуулыбке, и этим выражением лица очень напоминал Славу.

Убрав ключи в карман, Лев шагнул к нему и подался порыву раньше, чем успел его обдумать: наклонился и поцеловал Тахира — так, как обычно целовал на прощание Славу, легким касанием губ.

Когда он разорвал поцелуй, Тахир выдохнул:

— Вау. Как нежно…

— Увидимся, — коротко сказал Лев и заспешил вниз по лестнице.

По дороге он быстро ответил Славе: сообщение про зеленый корректор проигнорировал, а на план лечения ответил: «Сколько это будет стоить?». Ответ пришёл быстро: «Нисколько». Новость, которая раньше бы порадовала Льва, теперь угнетала: он хотел чувствовать себя полезным, хотел доказать и себе, и Славе, и детям, что уехал не зря. Подумав, он спросил про Мики: «А ты нашёл психотерапевта?». Это было ещё одно доброе дело для детей, на которое он мог бы прислать деньги. Слава написал: «Мики пока отказывается». Лев прыснул и написал: «А ты его не спрашивай», на что Слава, прислав эмоджи закатывающих глаз (боже, он даже на расстоянии умудряются их закатывать), ответил: «Психотерапевты так не работают». Лев не понял — почему? Если ребёнок болеет, родители решают, как он будет лечиться — зачем спрашивать согласие на лечение у ребёнка? Может, они ещё у Вани спросят, хочет ли он прийти в себя после комы? Какой бред.

Зайдя в больницу, он прошмыгнул мимо регистратуры, бегло поздоровавшись с администраторшами. Стараясь нигде не задерживаться, добрался до лифта и занял позицию в углу, вежливо улыбаясь каждому следующему заходящему, а потом выскочил из лифта последним, сразу последовав в процедурный кабинет — быстрее, чем встретит кого-нибудь из коллег. Там, в процедурном кабинете, заступала на пост старшая медсестра — Виктория Викторовна, с которой они были знакомы уже больше десяти лет. Она много хохотала, красилась в морковный цвет и, как сказал бы Мики, «всегда была на приколе».

Лев, остановившись на пороге, вежливо поинтересовался:

— У вас пластыря не найдется?

Виктория Викторовна, оглянувшись на него, начала веселиться в своей манере:

— Ну, даже не знаю, это же всё-таки больница, откуда тут у нас… — а потом, в своей же манере, громко расхохоталась.

Лев улыбнулся и смиренно подождал, пока она прекратит смеяться и даст ему пластырь.

— А что у вас случилось? Порезались? — спросила она, копаясь в ящике с одноразовыми шприцами и спиртовыми салфетками.

— Да, типа того.

Она протянула ему длинную полоску пластыря, но Лев покачал головой: сказал, что нужен квадратный. Она и такой нашла: белый, с подушечкой в середине — на такие в отделении крепили катетеры к рукам.

Взяв пластырь, он понял, что, если повернется, Виктория Викторовна сразу поймет, что случилось. Подождал секунду, надеясь, что она отвернется, но она продолжала таращиться на него в упор. Лев подумал: может, пойти в другую сторону? Но в другую сторону выход на лестницу, там ещё больше людей…

Вздохнув, Лев попросил:

— Давайте это будет наш с вами секрет.

Повернувшись направо, он направился к ординаторской под её испытующим взглядом.

Конечно, никаким «секретом» это не будет. Если в отделении о чём-то знает старшая медсестра — можно считать, об этом знают все.

В конце рабочего дня ему написала Карина: спросила, нужно ли, чтобы она «зашла в гости». Лев обиженно напечатал в ответ: «Нет, спасибо». Поставил в конце точку, чтобы она поняла: он всерьёз обиделся.

Вернувшись с работы, он сразу лег спать, с горечью обнаружив, что постель пахнет чужим мужским одеколоном. Поворочавшись, не зная куда деться от запаха иранца, он поднялся и вытащил из шкафа Славину футболку, для которой выделил отдельную полку. Снова лёг, завернулся в одеяло и обнял футболку, уткнувшись в мягкую ткань носом. Запахло Славой. Он быстро заснул.

А проснувшись ближе к полуночи, умылся, принял душ и поехал в бар: даже успел до закрытия метро заскочить в последний поезд. Можно было бы дождаться Тахира дома, но он не выносил одиночества и тишины.

В баре народу было больше, чем в прошлый раз. Льву пришлось растолкать какую-то гей-парочку: парни, слившись в поцелуе, перекрыли ему путь к барной стойке. Протискиваясь между ними, Лев смерил презрительным взглядом и одного, и второго, как бы говоря: «Ну вы и педики, конечно». Они и выглядели также — как педики.

Тахир, заметив его, махнул рукой и обворожительно улыбнулся:

— Привет, сладенький.

Он сказал: «Sweetie», что, видимо, нужно было понимать как: «Сладенький». Льва внутренне передернуло.

Садясь за стойку, он бросил:

— Сделай что-нибудь, как в прошлый раз.

Иранец кивнул, не переставая похотливо улыбаться. Льву казалось, каждый в этом баре замечает, что между ним и барменом что-то было. Его беспокоило, что все считают его геем, но мысль, что все вокруг тоже геи, не уменьшала его скованной враждебности.

Тахир поставил перед ним вытянутый бокал с красноватым содержимым — таким же, как в прошлый раз, и Лев, отпив, уловил знакомые нотки гренадина, и в то же время, что-то новое — жаром прошедшее по горлу. Глотнув ещё раз, он понял, в чём дело.

— Там алкоголь, — констатировал он, посмотрев на Тахира.

Тот довольно кивнул:

— За счёт заведения.

— Когда я говорил, как в прошлый раз, я имел в виду — как в прошлый раз, — с раздражением выговорил Лев. — Что там?

— Водка.

— Ну ахренеть, — выдохнул он на русском.

Тахир наклонился к нему и жарко прошептал в самое ухо:

— Ты очень напряжен. Расслабься.

Медленно отстранившись, он задержал своё лицо возле лица Льва, как для поцелуя, но вместо этого перехватил губами трубочку из его коктейля и отпил, не сводя взгляда со Льва. Внизу живота сладко заныло.

К тому моменту, как Лев допил коктейль до конца, произошёл целый ряд приятных изменений: педики перестали его раздражать, а флиртующие мужчины начали веселить. На него накатывала волнующая радость каждый раз, когда кто-то подсаживался за соседний стул и начинал делать комплименты. Вчера это казалось ему омерзительным, но сегодняшнему Льву было странно то омерзение: комплименты — это ведь так приятно.

Как только кто-то из мужчин сокращал между ними расстояние или пытался коснуться Льва, Тахир, смеясь, мягко вмешивался, приговаривая на английском:

— Стоп, стоп, стоп, мальчики. Он — мой.

Произнеся это, он покровительственно клал руку ему на плечо и сжимал.

После коктейля с гренадином последовал ещё один, другой — из колы, текилы, рома и водки. Тахир поставил его передо Львом, а тот начал пить, напрочь забыв про все свои «нельзя». В голову ударило сильнее, чем от «Ширли» с водкой, пространство искривилось и в голове загудело. Лица окружающих размылись, как на испорченной линзе, и Лев выхватывал только отдельные: те, что приближались к нему вплотную.

Были мужчины, много мужчин, они что-то говорили, спрашивали, сменяли друг друга, хохотали большими ртами. Кто-то сказал в самое ухо, что ему, наверное, плохо. Лев закивал: из всего, что происходило, он смог осознать только эту фразу. И он, этот мужчина, сказал: — Тебе нужно умыться.

Лев опять кивнул: звучало как то, что ему действительно необходимо сделать. Он начал подниматься из-за барной стойки и чуть не упал — его подхватили под руку, и он удержался.

В туалете, где в двух из трёх кабинок занимались сексом, он долго стоял над включенным краном, смачивал руку в холодной воде, а потом брызгал на своё лицо. Трезвел ровно на полсекунды, а потом опять проваливался в пьяную бездну. Мужчина, который вывел Льва в туалет, стоял рядом, наблюдая за его действиями, и говорил: — Ты так прогресса не достигнешь.

Но Лев не понимал, что он пытается ему сказать, потому что вместо слов слышал только кашу, слепленную из отдельных букв.

Мужчина развернул его к себе, и Лев удивился, что ему пришлось поднять взгляд, чтобы на него посмотреть: он привык, что обычно все ниже его ростом, а не выше. Но этот был выше, на полголовы: мощный, как викинг, и рыжий, как ирландец, со жгуче-оранжевой щетиной под цвет волос. Он заглянул Льву в глаза и произнёс: — Не липни к этому бармену.

— Что? — переспросил Лев, всё ещё не улавливая смысл.

— Бармен, — четко проговорил мужчина. — Не ходи с ним никуда. Он тебя спаивает.

— Ясно, — кивнул Лев.

Он просто так это сказал. На самом деле, нихрена ему было не ясно.

Мужчина, вздохнув, предложил:

— Давай я отвезу тебя домой?

— Зачем? — мигнул Лев.

— Здесь не безопасно для тебя.

Что-то мелькнуло в светлых глазах — что-то, что Лев прочитал как недоброе — и он отшатнулся от викинга. Сказал, покачав головой:

— Нет, я не поеду.

— Точно? — мягко переспросил мужчина.

— Точно.

Лев, оттеснив его, спешно вернулся за барную стойку. Последнее, что он запомнил о том вечере: как Тахир поставил перед ним новый бокал с коктейлем и, подмигнув, снова сказал:

— За счет заведения.

Слaвa [26]

Слава следил за блуждающим взглядом Вани, пытался встретиться с сыном глазами, но светло-карие стекляшки — пустые до ощущения озноба на коже — ускользали от него, смотрели мимо, будто Славы в палате не было. Или Вани в ней не было. Скорее, Вани.

Слава вздыхал, брал ладонь сына в свою руку и сжимал её. Ваня начинал двигать пальцами в ответ, и это было самым радостным, самым обнадеживающим моментом дня. Спустя десять дней почти круглосуточных, изматывающих дежурств возле Ваниной постели, он наконец-то чувствовал от сына хоть какую-то отдачу. Это напомнило ему, как он общался с Мики, когда тот был младенцем: Слава любил подходить к кроватке, вкладывать палец в маленькую ладошку и Мики хватался за него в ответ. Это всего лишь рефлекс, но Слава тогда об этом не знал и так много вкладывал в этот жест…

Смарт-часы на Славиной руке мигнули и на экране выскочило сообщение от Макса: «Подойди, пожалуйста, к дверям реанимации». Слава, озадаченный неожиданной просьбой, выпустил Ванину ладонь из своей и выглянул из палаты. Коридор пустовал, и он зашагал к выходу из отделения. Макс сидел на мягком диване в блоке для гостей и, заметив Славу, поднялся ему навстречу.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Слава, подходя ближе.

— Принёс тебе апельсиновый сок, — сказал Макс, улыбнувшись. — И… поесть.

— Поесть? — удивился Слава.

Макс быстро заговорил:

— Да, ты здесь с девяти утра, каждые полчаса я тебя спрашивал, где ты, и ты всё время был здесь, сейчас три часа дня, ты отсюда не выходил, значит, ты не ел минимум шесть часов, но я думаю, что ты из тех извращенцев, которые не завтракают по утрам, курят на голодный желудок, и спят меньше пяти часов в сутки…

Слава, слушая его, начинал улыбаться, и Макс закивал:

— Я угадываю по всем пунктам, да? В общем, я принёс тебе поесть.

Слава кивнул, увлекая Макса к креслам.

— А что там?

— Овощи на гриле, — ответил Макс, сбрасывая с плеч рюкзак и расстегивая большой отдел. — Я не стал нести ничего другого, вдруг ты веган… Мы вроде это не обсуждали.

Он вытащил контейнер для еды, передал его Славе, и тот, устроившись в мягком кресле, открыл крышку. Внутри контейнера было три отдела: в одном аккуратно сложенная картошка, порезанная ребристым ножом, в другом — такая же морковь, в третьем — красный перец. Славу напрягла рекламная аккуратность в сортировке, он подумал: «Психопатично», и уточнил: — Почему ты всё разложил по цветам?

— По видам овощей, — поправил Макс.

— Да. Почему?

Тот пожал плечами:

— Хотел сделать для тебя красиво.

— Для себя бы так не сделал?

— Нет, себе — лень.

Слава хмыкнул, распаковывая пластиковую вилку:

— Это утешает. Кстати, я не веган.

Он наколол хрустящую картошку на зубчики, откусил. Почувствовал, как пряный вкус с жаром растекся по языку и прикрыл глаза — он очень давно не ел. Очень давно.

— Спасибо, — улыбнулся он Максу. — Это вкусно.

Тот приподнял уголки губ в полуулыбке и, придвинувшись ближе, спросил:

— Как Ваня?

Слава вздохнул:

— Пока не реагирует на меня.

— Но это же нормально?

— Вроде нормально.

— А как ты?

Слава подумал о вчерашнем звонке Льву, когда они с Мики, узнав долгожданную новость о Ване, проигнорировали разницу в часовых поясах и позвонили в ночной Новосибирск прямо с больничной парковки. В тот момент Слава заметил всё и сразу: и мелькнувшее пятно на шее, когда Лев наклонился, чтобы зажечь лампу, и широкие зрачки, глядящие мимо камеры, и припухшие от поцелуев губы. Через силу договорив со Львом, Слава вышел из машины, чтобы ненароком не выплеснуть эмоции на Мики, а потом долго стоял у автомата с напитками, силясь понять: почему его вообще это задело? Его потряхивало от досады, разочарования, злости, ревности, прошибало на слёзы… Он снова и снова спрашивал себя: почему?

Макс спросил то же самое. Задумавшись, Слава перестал жевать, и Макс напомнил ему:

— Ешь.

Усмехнувшись, Слава послушно дожевал и произнёс:

— Он не спал той ночью. Я тоже. И накануне не спал. И после. Я много думаю о Ване и о том, что будет дальше… И злюсь из-за разности причин нашего общего недосыпа.

— Может, у него так выражается переживание, — осторожно предположил Макс.

Слава согласился:

— Может быть. Но я-то не могу позволить себе так переживать. У меня дети.

— Резонно, — вздохнул Макс.

Слава вернул ему контейнер, доев всё, кроме перца («Перец — еда для скучных взрослых», — сказал он при этом, а Макс ответил: «Морковь — тоже, но ты съел»), и перешёл к апельсиновому соку. Макс купил ему маленький тетрапак с трубочкой, на пока Слава пил, они молчали. Потом Макс сказал: — Слушай, это всё так несправедливо.

— Что? — не понял Слава, потому что уже потерял нить разговора (сказывалась усталость).

— Что ты остался один. Это ведь и его дети тоже.

Слава хмыкнул, поднимаясь с дивана:

— Не знаю, он говорит, что я ему их навязал.

— Серьёзно?

Слава прошёл к мусорному контейнеру в другой стороне зала, выкинул пустой тетрапак и вернулся.

— Да, — ответил он, садясь рядом с Максом. — Сначала навязал Мики, потом Ваню. Он говорит так про два события в наших отношениях: про детей и про Канаду. Канаду он ненавидит. Как думаешь, почему говорит так про детей?

Макс неуверенно пожал плечами:

— Не знаю.

— И я не знаю.

Никому из них не хотелось говорить: «Наверное, детей он тоже ненавидит». Но разве в таких выражениях говорят о чём-то хорошем — навязал, заставил, поставил ультиматум?

— Как по мне, если ты их любишь, то прекрати вспоминать об их появлении, как о чём-то неизбежно кошмарном, — рассудил Слава. — А если не любишь, то уходи всерьёз, а не вот так.

Макс, выдержав паузу, поднялся, закинул рюкзак на плечи, поправил под лямками сбившуюся толстовку и посмотрел на Славу.

— Можно выкрасть тебя на пару часов?

Слава, прищурившись, посмотрел снизу-вверх:

— Куда планируешь красть?

— К себе в гости, — сразу ответил Макс. — Можно?

Слава в шутку (или всерьёз?) закашлялся. Сказал:

— Звучит серьёзно.

— Ничего серьёзного, — заверил Макс. — Просто хочу, чтобы ты развеялся.

— Звучит по-прежнему серьёзно.

Тогда Макс с наигранным кокетством в голосе признался:

— Я купил косметику. Накрасишь меня?

Это был третий контрольный выстрел. Третий — после вопроса: «Как Мики?» и после шуток про отца. Трудно устоять перед мужчиной, который заботится о твоих детях, издевается над статистикой разводов и просит сделать ему макияж. Слава чувствовал, как его преданное сердце, закрытое под замок, потеряло остатки своей защиты.

Конечно, он сказал ему: «Пойдем». И, конечно, он понимал, что наведаться в гости к мужчине, который носит тебе еду в контейнере, пока ты сидишь в палате у ребёнка — это не шутки. Всё серьёзно.

Дом Макса был похож на новосибирский дом у моря: такой же небольшой, с одной спальней и гостиной, соединенной с кухней. Других комнат не было, лестница вверх вела на чердак.

Они прошли в спальню, мимо кровати, к заваленному чертежами, измерительными приборами и карандашами письменному столу. Макс, ничуть не жалея своих трудов, смахнул все чертежи на пол, а карандаши и линейки убрал в нижний ящик стола. Из верхнего же вытащил палетку теней, подводку для глаз и хайлайтер. Сказал: — Я консультировался с бьюти-блогерами с Ютуба.

— Вау, — засмеялся Слава. — Лично?

— Ну, я их смотрел, — улыбнулся Макс. — Это считается за консультацию?

Он отодвинул косметику в сторону, и сел рядом, на стол, оказавшись лицом к лицу со Славой. На краю стола, на прищепке, крепилась длинная чертежная лампа, и Слава включил её для лучшего освещения «рабочей зоны».

— Ощущаю себя визажистом, — пошутил он.

Взяв палетку в руки, он растерянно спросил:

— А чем наносить?

— Типа кисти и всё такое? — догадался Макс.

— Да.

Он выдохнул:

— Об этом бьюти-блогеры не говорили.

Слава, улыбнувшись, предложил:

— Могу пальцами.

Он и сам чувствовал, сколько сексуального напряжения в его словах. Макс, закусив нижнюю губу, кивнул:

— Можешь.

Слава, не думая, опустил палец в тёмно-синие тени. Их тела находились почти вплотную друг к другу, а оставшееся расстояние наэлектризовывалось с каждой секундой, и тёмно-синие тени казались самым неважным из всего, что происходило, но отчего-то они оба делали вид, что их это волнует.

Он потянулся к Максу, чтобы провести пальцем по векам, и парень раздвинул колени, пропуская Славу ближе к столу. Или ближе к себе. К своему телу. Когда Слава принял это приглашение, вставая между его ног, весь Макс тоже придвинулся ближе. Расстояние стало слишком интимным, чтобы продолжать его не замечать.

Слава терпеливо провел пальцем по правому веку, растушевал. Потом точно также по левому — потому что дела нужно доводить до конца. И только потом, проведя рукой по щеке (и оставляя темно-синие разводы), он осторожно поцеловал Макса, запечатлев на бледно-розовых губах свой мерцающий блеск для губ. Можно считать, накрасил.

Всё время, пока длился их долгий поцелуй, Макс сидел, вцепившись руками в столешницу, и едва дышал. Когда Слава, разомкнув губы, чуть отстранился, то увидел уже знакомый алый румянец на бледных щеках. Переместив руки на талию Макса, он приобнял его и шепотом спросил: — Что ты хочешь?

Вместо ответа, Макс придвинулся ещё ближе, упираясь промежностью в Славин пах.

— Прямо здесь?

— Кровати — для скучных взрослых, — хрипло прошептал Макс.

Слава улыбнулся, протянул руку в сторону и щелкнул выключателем на чертежной лампе.

Лeв [27]

Потолок показался ему ослепительно белым. Белее, чем в предыдущие два дня. Лев, разомкнув веки, вздрогнул и зажмурил их обратно: ощутил резь в глазах, как от попыток вглядеться в солнце.

Он осторожно повернулся на бок, где, на его памяти, была бежевая стена. Бежевый — не белый, должно быть легче. Ещё раз открыл глаза и, проморгавшись, разглядел свою постель: синие одеяло и подушку с узорами из красных ромбиков. Он лежал в кровати один: это была первая хорошая новость.

Он оглядел себя и обнаружил вторую: одет. На нём были джинсы и футболка, в которых он последний раз помнил себя в баре. Если одежда всё ещё при нём, можно считать, что поводов снимать её не было.

Досчитав до пяти, он перевернулся на другой бок (от этого движения тело болезненно заныло) и начал вставать. Сначала сел, посмотрел вокруг. Свет от окна ударил в голову, вынуждая отвернуться, и он снова уперся взглядом в бежевую стену. Погодя секунду-другую, он осторожно, стараясь не встречаться взглядом с окном и светоотражательными предметами, поднялся, опираясь на спинку кровати.

Услышав нежно-бархатистое: «О, ты проснулся», Лев чуть не соскользнул обратно. Выпрямившись, он посмотрел на дверной проём, откуда доносился голос, и узнал в размытом широкоплечем силуэте рыжего викинга из бара.

— Ты что здесь забыл? — спросил Лев не своим голосом и закашлялся.

Викинг ответил, как ни в чём ни бывало:

— Я тебя подвёз.

Лев уточнил с опаской:

— У нас ничего… ничего не было?

— Ты не помнишь? — усмехнулся мужчина.

Льва напугала эта усмешка. Он подумал, тот сейчас продолжит: «Ты не помнишь, как мы трахались всю ночь?», но викинг просто сказал:

— Нет. Ничего не было.

Третья хорошая новость.

— Я пустил тебя в квартиру?

— Тебе пришлось, — пояснил викинг. — Без меня ты бы не дошёл до кровати.

— Ясно, — растерянно выдохнул Лев, щурясь и оглядывая комнату. — Который час?

— Семь-тридцать.

Лев провёл ладонями по лицу, пытаясь осознать неумолимо приближающееся рабочее время.

— Мне нужно на работу…

— Я бы не советовал.

— Я должен.

Проходя мимо викинга, заполнившего своим мускулистым телом почти весь дверной проём, Лев почувствовал себя неуютно: в редкие моменты своей жизни он ощущал себя меньше и слабее кого-то другого. Может быть, только с отцом.

Он заперся в ванной комнате, врубил холодный душ, скинул с себя футболку, потянулся к ремню на поясе, но пальцы уперлись в джинсовую ткань: ремня не было. Это странно: он помнил, как затягивал его накануне. Он носил его не столько из необходимости, сколько по привычке.

Решив, что снял его ночью, он разделся и залез под ледяные струи, надеясь быстро привести себя в чувства. Вода ударила, как мелкие камешки, и защипала, как сотни невидимых ссадин. Он оглядел себя: на руках, ногах, животе и бёдрах множились синяки и покраснения — одни размытые и как будто бы случайные, другие — пугающе конкретные. На запястьях виднелись следы с кровоподтеками — они шли вкруговую, как красные ленты, обвязавшие его руки. Колени разодраны, будто выскобленные наждачной бумагой — именно колени защипало в первую очередь, когда он залез под воду.

«Наверное, я падал и ударялся о предметы, когда был пьяным», — резонно рассудил Лев. Это объясняло всё. Почти всё.

Вернувшись в себя настолько, насколько позволяло придавившее утреннее похмелье, он выбрался из душа, надел джинсы и вышел в гостиную. Викинг, привалившись к стене возле книжной полки, листал «Мастера и Маргариту» — единственную книгу, которую Лев всюду таскал за собой, потому что именно она помогла выбраться из бездны в прошлый раз.

Когда он уезжал из Ванкувера, вытащил из рамки одну фотографию: на ней были Лев с пятилетним Мики, оба в белых рубашках — кажется, перед походом в театр, и Лев поправлял на сыне воротничок. Он вложил эту фотографию в задний форзац «Мастера и Маргариты», и теперь викинг, перелистнув до конца, вытащил её и, бегло пройдясь взглядом по снимку, посмотрел на Льва с елейной ухмылочкой: — Милый ребёнок.

Льву отчего-то захотелось запретить ему смотреть на Мики, и он вырвал фото из чужих рук, едва не порвав.

Мужчина с усмешкой спросил:

— Это твой сын?

— Неважно, — буркнул Лев.

Он прошёл в спальню, начал привычно собираться на работу: белая рубашка, брюки, ремень… Где ремень? Лев растерянно оглядел комнату, останавливаясь глазами на стульях, кресле, подоконнике.

Викинг был тут как тут:

— Что-то потерял?

— Ремень, — машинально ответил Лев.

Викинг прошел в спальню, обошёл его кровать и поднял ремень с пола, с другой стороны. Протянул его Льву.

Лев, помедлив, прежде чем его взять, произнёс:

— Как быстро ты его нашёл…

— Ты снял его, когда пришел, и бросил в сторону, — моментально ответил мужчина.

Звучало правдоподобно.

Лев взял ремень, продел его в петли и затянул. Викинг продолжал стоять рядом на расстоянии вытянутой руки и Лев отошёл в сторону — ему становилось не по себе от ощущения нависания другого человека. А может, ему было не по себе только от этого человека. Сомнения, подозрения и опасения роились в мыслях, но он давил их на корню, не позволяя оформиться в конкретные слова. В конкретные обвинения.

— Как тебя зовут? — спросил Лев, накидывая пиджак в коридоре.

Мужчина, усмехнувшись, ответил:

— Предпочту остаться безымянным спасителем.

— Спасителем? — Лев подумал, что ослышался.

— Если бы не я, неизвестно, чем бы ночь закончилась, — пояснил тот. — А так — ты дома, в безопасности. Разве нет?

У Льва неприятно заскребло в груди. Пересиливая отвращение (отвращение от собственной слабости), он спросил:

— Откуда у меня синяки?

— От падений, — немедленно ответил викинг.

Лев с подозрением сощурился.

— Ты что, считаешь, я тебя бил?

— Даже не знаю…

Мужчина заглянул ему в глаза, прямо как тогда, в баре, и вкрадчиво проговорил:

— Лев, я только довёз тебя, оставил в кровати и дождался, чтоб ты проснулся. Хотел убедиться, что ты в порядке, и всё.

Верить в это хотелось больше, чем в собственную уязвимость, слабость и неспособность защититься. Поэтому Лев очень, очень старался ему поверить.

— Хорошо.

Когда они распрощались возле подъезда, по-светски пожав друг другу руки, и викинг уехал, сев в блестящий кадиллак с красивыми номерами, Лев запоздало спросил себя: «Когда я успел назвать своё имя?»

Рабочее утро началось необычно: с суицида из-за несчастной любви. Молодой парень привёз в больницу свою молодую девушку: пока он был на тусовке, она вскрывала вены дома (но случайно вскрыла артерию). Он вернулся утром и обнаружил её в ванне, наполненной кроваво-алой жидкостью. Никаких попыток остановить кровотечение не предпринял, скорую помощь не вызвал, а доставил в больницу сам («Мы тут недалеко живём», — пояснил он), и в реанимации девушка оказалась уже в состоянии геморрагического шока.

«Надеюсь, хоть на тусовке было весело», — подумал Лев, глядя на фонтан крови.

Он обернул жгут вокруг плеча девушки, затянул и щелкнул автоматическим зажимом. На долю секунды ему стало не по себе, накатило чувство дурноты, знакомое ему с третьего курса — похожее случалось, когда он только привыкал быть врачом: привыкал к крови, к моргу, к трупам.

Но он же не в морге. И крови не боится. И жгутов… не боится тоже.

Поэтому Лев напомнил себе, что сейчас не его очередь умирать, и, сделав вдох-выдох, потянулся к кислородной маске.

Девушка выжила.

До конца рабочего дня Льва подташнивало от вида жгутов, повязок и фиксирующих ремней на кроватях. Особенно если они были на человеке.

Вечером, вернувшись домой, он сразу забрался под одеяло. У него болело тело. Теперь, когда похмелье полностью отпустило, он мог различить эту боль: телу было плохо не от алкоголя. Телу было плохо, потому что с ним что-то сделали. Ужасно ныли запястья, саднили ранки на коленях, а куда ни повернись, протестующей болью отдавали синяки. Он всё ещё пытался верить, что просто упал, но…

Он снова зарылся лицом в розовую футболку, вдохнул любимый запах и подумал: «Я хочу к Славе». Ему нестерпимо хотелось утешения. Он представлял, как Слава обнимет его, забирая в свои объятия, и зашепчет на ухо нежные глупости — совсем нераздражающие, какие умеет подбирать только он.

Мой родной, мой любимый, моё солнце…

Он представлял, как Слава целует каждую ссадину на его теле, каждый синяк, и они заживают под его губами — просто потому, что это Слава. Он излечивает.

За эти дни Лев убедился, как сильно его мужчина отличается от других мужчин. Всё, что он представлял, о чём беспокоился и чего боялся, когда впервые соглашался быть снизу, сбывалось теперь. Другие мужчины оказались именно такими, как он думал. Они хватали, били, унижали, самоутверждались, делали больно, они брали его. Другие мужчины делали со Львом то, что когда-то Лев делал с другими мужчинами.

Слава никогда его не брал, только отдавал. И Лев ложился с ним в постель, точно зная, что ночь не закончится этим. Слава бы не притронулся ко Льву, зная, что он пьяный. Это правило номер три. Номер три — сразу после «спросить согласия» и «остановиться, услышав «Нет». Почему другие мужчины не знают этих правил?

Лев, разжав футболку, опустил руки, расстегнул ремень и вытащил его из петель. Поднёс к запястью и сравнил ширину ремня с красными линиями на руках.

Они совпадали.

Слaвa [28]

Детское неврологическое отделение располагалось на втором этаже. Ваню перевели из реанимации через неделю после выхода из комы: к этому моменту он начал реагировать на окружающих, разговаривать (заикаясь и проглатывая слоги) и питаться обыкновенным человеческим способом — через рот, а не через трубки в венах. С последним, правда, возникали сложности: Ваню тошнило от любой еды. Врачи объясняли, что желудок должен заново привыкнуть к прежнему способу питания, а Ваня объяснял, что ему «просто невкусно».

Всё это, прохаживаясь по коридору с наушниками в ушах и мобильным в руке, Слава пересказывал Льву: начиная от истории, как их плачущего сына чуть не закололи транквилизаторами, и заканчивая последними новостями — Ваня начал называть Славу «папой». Лев время от времени кивал, говорил: «Ясно» или слегка приподнимал уголки губ, изображая улыбку. В подобной отрешенности Слава наблюдал мужа уже не первую неделю, и каждый раз объяснял себе состояние Льва по-разному: «Может, он устал на работе»

«Может, он ревнует, что Ваня не называет его папой»

«Может, он скучает по детям»

И тут же: «А может, он правда не любит детей?»

Но о последнем Слава думал не всерьёз: казалось бы, для Льва нет ничего проще, чем избавиться от детей — просто перестать звонить. Ну, на всякий случай сменить номер, чтобы они тоже не звонили, да и всё. Но нет же — он интересуется, спрашивает, переживает…

Слава решил спросить прямо:

— У тебя всё в порядке?

Лев подвис на секунду, посмотрел в камеру и неожиданно ответил:

— Нет.

Слава даже растерялся: он ожидал от Льва горделивого отрицания проблем и перевода темы, а не прямой откровенности.

Опасаясь спугнуть честность мужа, Слава аккуратно спросил:

— Хочешь рассказать?

Лев помолчал, будто собираясь с силами, и — Слава был уверен — он обязательно бы рассказал, но из Ваниной палаты выскочил Мики и, в секунду оказавшись рядом, сообщил:

— Ваню опять стошнило.

Слава чуть не отмахнулся от него: «Подожди, не сейчас». Но, оглянувшись на палату, мигом переставил приоритеты в голове, и сказал Льву:

— Я перезвоню через несколько минут, хорошо?

Лев кивнул и отключил вызов первым.

По мнению Вани, манная каша в больнице — «тошнотина» (из всех слов, он произносил это четче других), вот поэтому его и тошнит. Но ничего, кроме каш и бульонов, ему не разрешали. Пока санитарка уносила из палаты недоеденный завтрак (на подносе) и вытошненный завтрак (в тазике), Слава напомнил Ване, что раньше тот ел манную кашу и не жаловался.

— Она у них с к-к-к-к…

— С комочками, — подсказал Мики.

Ваня кивнул и продолжил объяснять:

— Я хочу как д-д-дома. Без к-к-к-к…

— Комочков! — снова встрял Мики.

Ваня опять кивнул.

— Как папа д-д-делал.

Слава улыбнулся: вот и Лев превратился для Вани в «папу». Жаль только, что больше некому готовить кашу без комочков.

— Папа не может сделать тебе кашу без комочков, — вторил Мики Славиным мыслям. — Он в России зарабатывает тебе на сыр с плесенью.

Ваня шутку брата не поддержал, ответив всерьёз:

— Мне н-н-нельзя сыр с п-п-плесенью.

Слава слушал этот разговор, подставив плечо под голову ослабшего Вани, улыбался, ерошил сыну волосы и даже что-то отвечал, но мыслями был не здесь, не в палате. Он был в пяти минутах до и нескольких минутах после — в звонке, который прервался, и в звонке, который он обещал возобновить.

Когда Ваня заснул, а Мики, попрощавшись, отправился домой «учить уроки» (Слава сделал вид, что поверил), он выскользнул в коридор, чтобы ещё раз позвонить Льву. Но, как и боялся, момент оказался упущен: Лев просто отмахнулся от его беспокойства: — Проблемы на работе, — соврал он. — Не бери в голову, не хочу тебя грузить.

— Ты не грузишь, — попытался возразить Слава.

— Нет, правда, ерунда. Не парься.

Черепашка на секунду высунула голову из панциря и тут же спряталась обратно. Слава так и не смог её приручить.

Сразу после позвонил Макс — спросил, нужно ли что-нибудь привезти. Слава ответил: «Нет» (еда, апельсиновый сок и сигареты — всё самое необходимое — у него были с собой). Макс переспросил: «Уверен?» и Слава задумался. Он приоткрыл дверь палаты, посмотрел на спящего Ваню и, поразмыслив секунду-другую, прошептал в динамик телефона: — А ты умеешь готовить манную кашу без комочков?

Макс ответил не очень уверенно:

— Я… э-э-э… да.

Слава засмеялся, но Макс повторил уже уверенно:

— Да. Конечно. Умею.

— Сможешь привезти?

Макс приехал в больницу через полтора часа. В течение этого времени он непрерывно консультировался со Славой о Ваниных предпочтениях: «Сладкая или соленая? Густая или жидкая? С фруктами или без?», а Слава отвечал наугад — не помнил, как делал Лев.

Макс поднялся на второй этаж (Слава ждал его у дверей детской неврологии), и, коротко поцеловав мужчину, сбросил рюкзак и вытащил зеленый контейнер для еды. На крышке контейнера блестели буквы: «Minecraft» и в ряд стояли квадратноголовные запикселенные герои-коробки с арбалетами и мечами.

Слава удивился:

— Ты где такой взял?

— Купил, — скромно пожал плечами Макс. — Увидел в супермаркете возле дома.

Слава осторожно взял в руки контейнер, как редкое сокровище. Тут же почувствовал тепло в ладонях — каша была горячей.

— Откуда ты знаешь, что он любит Майнкрафт?

— Ты упоминал.

— И ты купил его специально для Вани?

— Ну да. А что? Это же просто контейнер.

Кажется, Макс на полном серьёзе не осознавал глубины своего поступка, и от того, как Слава удивлялся и переспрашивал, тушевался, будто сделал что-то не так.

Опомнившись, Слава несколько запоздало произнёс:

— Спасибо, — и ещё раз поцеловал Макса в губы.

— Всё в порядке? — осторожно уточнил парень.

— Да. Это просто очень трогательно.

Проснувшись, Ваня сначала расстроился, что Слава заставляет его есть, а потом обрадовался, увидев «Майнкрафт». Вцепился в контейнер и начал объяснять, кто изображен на картинке: опять какие-то разные виды скелетов и нечисти.

Слава, вежливо выслушав, напомнил:

— Ешь давай.

— Что там? — Ваня выпятил нижнюю губу.

— Манная каша.

Он изобразил гримасу отвращения:

— Опять с к-к-к…

— Нет, без, — заверил Слава. — Я проверял.

Это правда: перед тем, как разбудить Ваню, он тщательно осмотрел кашу на наличие комков. Сам пробовать не решился: его и без всякой предварительной комы от манной каши тошнило. То, что оба ребёнка в их семье могли съесть её и не поморщиться — просто какие-то последствия от воспитания папой Львом.

Ваня открыл крышку контейнера, взялся за ложку и, зачерпнув кашу, отправил её себе в рот. Долго болтал содержимое из одной щеки в другую, прежде чем проглотить. А когда проглотил, задумчиво посмотрел на Славу, и тот уже был готов метнуться за тазиком, распознав эмоцию на лице сына как «щас стошнит».

Но Ваня сказал:

— Вкусно.

— Вкусно? — выдохнул Слава с облегчением. — Не тошнит?

Сын мотнул головой и зачерпнул ещё одну ложку. Слава стоял на стрёме, в любую минуту готовый к возвращению каши обратно, но Ваня выглядел довольным и порозовевшим. Когда ребёнок начал доскребать остатки каши по дну контейнера, Слава выдохнул: похоже, пронесло. Впервые за дни самостоятельного питания Ваня поел как здоровый человек.

Отставив контейнер на тумбочку, он потянулся к Славе и прислонился щекой к его плечу. Спросил:

— Посидишь с-с-со мной?

— Я же весь день с тобой.

— Нет, прям с-с-со мной, — Ваня подвинулся на кровати, убирая подушку в сторону и кивая рядом. — Здесь.

Слава сел на постель рядом с сыном и Ваня улёгся на его колени, как котёнок, прильнув щекой к потертой ткани джинсов. Слава положил ладонь на его спину, почувствовал под пальцами тонкие рёбра, заметил, как торчат острые лопатки, и ему сделалось не по себе от Ваниной худобы.

Они провели так почти час, ни о чём не разговаривая. Слава гладил Ваню по спутанным волосам, а тот ковырял джинсовую дырку на Славиной коленке: нашёл торчащую нитку и наматывал её на палец. А потом за окнами стало темнеть.

Слава, наклонившись к Ване, поцеловал его волосы и прошептал на ухо:

— Мне пора домой.

Мальчик, выпрямившись, прижался к нему и захныкал:

— Ну, не уходи…

— Я завтра снова приду, — пообещал Слава. — А сейчас мне нужно к Мики. Он же там один.

— Я тоже тут а-а-адин, — возразил Ваня.

— Нет, тут есть другие ребята, врачи и медсестры, они за тобой смотрят. А за Мики никто не смотрит. Ты же знаешь, что будет, если за ним не смотреть.

Ваня согласился:

— Ну да, будет к-к-капец.

Они душераздирающе прощались: Ваня, вцепившись в Славу, плакал и повторял: «Я люблю т-т-тебя», а Слава тоже почти плакал (впервые Ваня сказал, что любит его), и заверял сына, что тоже его очень любит, но он должен, должен, должен пойти домой…

Потому что есть ещё Мики. И его он тоже очень любит. Он старается быть достаточным для всех.

Когда он, уставший, вымотанный, мокрый от своих и чужих слёз, вышел из отделения неврологии в опустевший холл, где посетители потихоньку разбредались по домам, то заметил на одном из кресел прикорнувшего человека. Он сидел боком, поджав одну ногу к себе и опершись щекой на оранжевую обивку. Обнимал руками знакомый рюкзак.

Слава подошёл ближе, наклонился и прошептал на ухо:

— Макс…

Парень открыл глаза и сонно посмотрел на Славу.

— Ты чего? — спросил Слава, имея в виду: «Чего не ушел?»

— Я же должен был забрать свой контейнер обратно, — серьёзно ответил Макс. Но тут же расколовшись, засмеялся: — На самом деле, просто… просто так. Вдруг ещё бы что-то понадобилось.

Слава, осторожно дотронувшись до его щеки, сказал:

— Надо было ехать домой. Я думал, ты так и сделал.

Макс взял Славину руку, нежно коснулся пальцев губами. Спросил, вставая с кресла:

— Он поел?

— Да. Не стошнило, — ответил Слава с нескрываемой отцовской гордостью. — Сказал, что вкусно.

Макс заметно удивился.

— Первый раз готовил, — признался он. — Ненавижу манную кашу.

Слава рассмеялся:

— Я тоже.

Они взялись за руки, переплетая пальцы, и направились к выходу. Девушка на регистратуре вежливо сказала: «До свидания, хорошего вечера». Они вежливо ответили ей то же самое. Слава улыбнулся собственным мыслям: вот для чего он сюда приехал.

Уже в машине, по дороге к дому Макса, Слава рассказывал, как Ваня начал называть его «папой», и сказал, что любит, и лежал у него на коленях, и не хотел отпускать, а Макс сидел чуть боком, слушал, слегка улыбаясь, и не сводил со Славы взгляд.

Когда Слава припарковался на Юнион-стрит возле дома 750 и потянулся за прощальным поцелуем, Макс вдруг очень серьёзно сказал:

— Слава.

— Что?

Он напрягся. Он понял что.

— Я тебя…

Нет-нет-нет-нет…

Подавшись к Максу, Слава поцеловал его, не давая договорить. Они ударились губами, поцелуй получился грубым, почти болезненным.

Оборвав его, Макс спросил:

— Ты чего?

— Я понял, что ты хотел сказать, — проговорил Слава.

— И что ты думаешь?

Он на секунду замялся, прежде чем ответить:

— Я тебя тоже.

Макс улыбнулся. Слава дрогнул губами в подобие улыбки. По крайней мере, никто из них не сказал «люблю».

Лeв [29]

Он разучился спать. Это стало главной проблемой.

Чтобы её решить, он пытался понять, что случилось.

Разглядывая синяки и ссадины, он воображал разные варианты: от нестрашных (может быть, даже героических) до самых пугающих и кровавых. Нестрашным происшествием была, например, драка. Особенно, если он дрался, защищая себя, или дрался с целой толпой (с целом толпой геев в гей-баре, а почему нет?). В конце концов, может, это были и не геи, может он встретил кого-то по дороге домой и тогда подрался. Почему-то воображать драку с гетеросексуальными мужчинами было приятней, чем с гомосексуальными — в первой будто бы больше чести.

Может, драка и не была героической — такое он тоже допускал. Возможно, его просто побили, а защищаться он был не в состоянии. Это была бы стыдная история, но тоже не страшная — Лев вообще не считал, что физическое насилие может оставлять какие-то пугающие последствия. Кого в этой жизни ни разу не били? Всех били. И что теперь?

Другое дело — сексуальное насилие. Льву даже не хотелось об этом думать, но нет-нет да и возвращался мыслями к содранным коленям, синякам на бедрах и следам от ремня на руках. Если это и вправду была драка, Лев не мог представить, как она выглядела, но при мысли об изнасиловании воображение подкидывало сотни подходящих картинок, которые всё объясняли.

Когда ему надоело изучать своё тело, измеряя размеры синяков и прикидывая, как они могли быть нанесены, он снова отправился в бар. Не за сексом и алкоголем, а за ответами.

Разговор с Тахиром получился коротким и неинформативным. Поймав парня за барной стойкой, Лев, не здороваясь, сразу перешёл к делу: спросил, чем закончился тот злополучный вечер. Тахир будто бы и не удивился вопросу. Лениво потирая бокалы полотенцем, перекинутым через плечо, он произнес: — Перед закрытием ты ушел с тем рыжим парнем.

— Почему не с тобой?

— Ты сказал, что хочешь уйти с ним.

— Я этого хотел?

— Вполне, — сдержанно, даже несколько обиженно ответил Тахир. — Вы долго флиртовали.

— Я с ним флиртовал? — снова не поверил Лев.

— Похоже на то.

Бокал противно скрипел от чистоты, но Тахир не переставил елозить по нему тряпкой.

— А ты знаешь, кто он? — уточнил Лев. — Как его зовут?

Он пожал плечами:

— Не знаю.

С любопытством оглядев Льва, Тахир спросил с хитрой ухмылочкой:

— А что случилось?

Лев положил правую руку на барную стойку и задрал манжету рубашки, демонстрируя Тахиру уже побледневшие заживающие полосы вокруг запястья. Он, внимательно разглядев их, спросил:

— Это что?

— Следы от ремня. На левой такие же.

— И что это значит?

Лев, застегнув манжету, спрятал руку обратно в карман брюк и проговорил, понизив голос:

— Значит, ночью случилось что-то нехорошее, а я не знаю, что, потому что ничего не помню.

В глазах Тахира мелькнула усмешка:

— Да брось.

Льву не понравился его тон.

— Что значит «да брось»?

— Что там могло случиться? Ты от него был в восторге.

— Да? — с раздражением переспросил Лев. — Вот только я этого не помню! Потому что я был пьяный!

Он хотел рассказать Тахиру, что нельзя заниматься сексом с пьяными людьми, что это правило номер три, но парень, перебив его, флегматично ответил:

— Вы оба были пьяными.

Лев стушевался. В таком случае он не знал, как действует это правило.

— Не похоже, что он на утро ничего не помнил, — через силу процедил Лев. — И не похоже, что я его связывал, бил и черт знает, что ещё делал.

Тахир посмотрел на него, как на несмышлёного малыша, и почти ласково сказал:

— Лев, ну, что ты как ребёнок? Тебя нельзя заманить в ловушку, связать и сделать с тобой, что угодно. Ты взрослый человек. Прекрати накручивать.

Лев обомлел от этих слов. Значит, он проснулся утром с чужим человеком в квартире, весь в синяках и ссадинах, со следами ремня на теле, а когда попытался об этом рассказать, оказалось, что он накручивает. То есть, весь ужас, который он пережил, это не ужас даже, а просто какое-то сраное накручивание?

Углядев негодование в глазах Льва, Тахир, наконец перестав тереть один и тот же бокал, наклонился ко Льву и доходчиво объяснил:

— Это обычное дело. Ты напился, проснулся непонятно с кем, делал непонятно что, ну и ладно. Со всеми бывает.

Выпрямившись, он подмигнул Льву:

— Расслабься. Тебе налить?

Тот отпрянул от барной стойки.

— Не надо.

— Тебе нужно научиться пить.

Лев, игнорируя этот совет, уже удалялся из бара. Тахир спросил в след:

— А мы еще увидимся?

Лев, обернувшись, крикнул:

— Приходи, если захочешь, чтобы я тебя трахнул.

Крикнул на русском. Другие посетители оглянулись на него, и он почувствовал моральное удовлетворение: да, пусть знают, какой он.

По дороге домой, он, рассуждая о произошедшем, пришёл к выводу, что Тахир прав. Случилось и случилось. Он живой, здоровый, никто ему не угрожает, не караулит по ночам, не стоит под окнами. Случилось какое-то недоразумение, вот и всё. Недоразумение не стоит того, чтобы постоянно прокручивать его в голове.

Главное: снова научиться спать. Последние дни у Льва получалось засыпать только под мультики: он ложился в гостиной, врубал телевизор и представлял, что Слава находится рядом и смотрит «Южный парк», или «Симпсонов», или «Футураму». Обманывая собственное восприятие, он заставлял себя поверить, что окутан домашним уютом, погружался в умиротворенное состояние и засыпал. Утром, правда, вставал разбитым: всё-таки телек гудел под ухом, не переставая.

Но лучше так, чем в спальне, в давящей тишине, где к нему снова и снова приходит оно.

Когда оно пришло в первый раз, Лев его узнал, хотя никогда не встречал раньше. У него было медицинское название: катаплексия пробуждения. Сонный паралич. Услышав о нём однажды, обязательно узнаешь, когда оно придёт по-настоящему.

Оно приходило в виде нависающей тени, рваной и нечеткой, как дымка, но имела сходства с человеческим силуэтом. Лев мог угадать очертания головы и широких плеч — всё, что ниже, он не видел или забывал, когда приходил в себя. Тень не трогала его, только нависала — очень близко — и Лев чувствовал приступы удушья, словно кто-то давит на горло и на грудь одновременно, не позволяя вдохнуть. Ему казалось, что у тени были невидимые руки и именно они сковывают его в удушающем объятии. Он хотел отбросить эти руки или отползти в сторону, но не мог пошевелиться, потому что был связан по рукам и ногам. Он не видел, что связан, но знал об этом, и ощущал кожей текстуру собственного ремня.

Когда тень погружалась так близко, что почти поглощала его в себя, он вздрагивал и… всё проходило. Он открывал глаза и обнаруживал себя в собственной постели — несвязанного, но мокрого и липкого от холодного пота.

Тень никогда не приходила в гостиную. Лев решил, что она боится мультиков и Славиного присутствия. Он отчего-то верил, что она, эта тень, чувствует Славу также, как он — словно он и правда с ним рядом — и поэтому тень не подходит.

Он боролся с тенью два дня: пытался её перетерпеть. На третий она перестала приходить, потому что он перестал засыпать: он начал бояться не тени, а самого сна. Снотворные, даже в больших дозировках, не могли побороть его мозг, сопротивлявшийся засыпанию. Мозг знал: оно опять начнётся. В одну из таких ночей он позвонил Славе, чтобы послушать любимый голос и успокоиться. И ещё — пусть это и глупо, утром он в этом себе не признается — но он подумал, что если поговорить со Славой в спальне, то тень перестанет туда заходить. Она же боится Славу.

И когда Слава спросил, что случилось, он подумал, что нужно рассказать. Он даже хотел рассказать — настолько он был взвинчен и напуган. Но когда звонок прервался, а он успокоился, то логично рассудил: что рассказывать-то? Жаловаться, что у тебя, взрослого мужчины, какие-то детские кошмары про тень, и из-за этого ты, взрослый мужчина, засыпаешь в гостиной под мультики? А может ещё и про утро с похмелья рассказать? Про следы на теле? Про страх от осознания, что с тобой что-то сделали, и едва ли ты когда-нибудь узнаешь что? И всё это в тот момент, когда где-то там, на фоне, тошнит твоего ребёнка, и ему нужна помощь?

В общем, ничего он не рассказал.

На следующий день, возвращаясь с работы, купил в алкомарте виски — не для того, чтобы напиться, а для того, чтобы заново научиться спать. Вечером, борясь с собственной совестью, назойливо напоминающей ему: «Лев, ты же алкаш», он отвечал ей: «Я чуть-чуть. В медицинских целях».

Совесть проиграла. Лев — тоже, но тогда он ещё об этом не знал, потому что впервые за неделю уснул спокойно.

Слaвa [30]

Они никогда не проводили вместе ночи. В основном, вечера. Иногда — дни. Бывало, что даже утра. Но ночью Слава всегда возвращался домой. Макс просил, почти умолял остаться «хотя бы раз», но Слава был непреклонен. Он говорил:

— Меня дома ждёт сын.

— Но он же взрослый… — вздыхал Макс.

— Вот именно. Он взрослый и всё поймёт. А я не хочу, чтобы он понял.

С одной стороны, он говорил правду: Слава боялся вызывать у детей лишние переживания. С другой, действительно ли было так уж невозможно провести ночь с Максом? Наверное, можно было бы что-то наплести и объясниться с Мики выдуманными причинами, или даже полувыдуманными, но… Слава не хотел. И то, как сильно он не хотел, стало открытием даже для него самого.

Он не успел отследить, в какой момент это началось, но интуитивно связывал его с тем самым звонком Льва: пять минут до, несколько минут после. Он застрял в этом промежутке. Постоянно возвращался к нему, пытаясь повторить эффект того мгновения, снова и снова спрашивая Льва: «Ты в порядке?», но больше не слышал правды.

Теперь он думал об этом каждый день, а чем больше его мысли были со Львом, тем меньше его хватало ещё и на Макса.

Он много думал о любви. Вспоминал, как тогда, в машине, не хотел слышать признание, и как скомкано выпалил его сам. Он думал: «Конечно, я пока не люблю Макса всерьёз, но он мне нравится, нам просто нужно больше времени».

Сколько времени понадобилось пятнадцать лет назад, чтобы понять, что он влюбился во Льва? Столько же, сколько ушло на осознание шутки про вскрытые вены. Это были секунды. Любовь или нет, а с того момента Слава не переставал о нём думать. Слава пришёл домой и сразу же рассказал о нём сестре. А на утро повторил. К обеду вспомнил ещё некоторые детали. Он не мог спать, в голове всё время крутилось: Лев, Лев, Лев…

Если бы больше смелости, если бы меньше подростковой гордости, если бы вообще зашёл такой разговор, Слава бы признался в любви в тот же вечер.

Спустя несколько свиданий, сотню поцелуев, десяток поражающих своей трогательностью поступков, Слава всё ещё не был готов в чём-либо признаваться Максу.

«Просто я больше не подросток, — говорил себе Слава. — И теперь влюбляюсь сложнее»

Но нехотя был вынужден признать: «…или дело во Льве».

Секс его утомлял. Ему понравилось только в первый раз, когда зарождающаяся симпатия к Максу смешалась с возбуждением и любопытством (всё-таки, других мужчин, кроме Льва, у него никогда не было), но каждый следующий раз выматывал всё больше и больше. Когда Макс спрашивал его: «Что ты хочешь?», Слава мысленно отвечал: «Пойти домой».

Он обнаружил, что не очень-то умеет хотеть. Высшим сексуальным наслаждением для него было доставить удовольствие другому, а для этого нужно слышать, что хочет партнёр, а не хотеть самому. Со Львом это всегда работало: если Льву было хорошо, Славе тоже становилось хорошо, что бы они ни делали. С Максом же схема сломалась: Максу хорошо, Славе — нет.

Макс это чувствовал и, конечно, переживал.

— Расскажи, что тебе нравится?

Лев. Лев. Лев. Мне нравится Лев. Всё, что нравится ему, нравится мне. А без него я не знаю, чего хотеть.

— Да мне без разницы, — пожимал плечами Слава.

И снова: «Можно я просто пойду домой?»

Раньше он не думал, что говорить правду в отношениях так сложно: со Львом правда давалась легче. Не сложно было сказать: «Я не люблю тебя больше» человеку, который ударил, швырнул на кровать, сжал запястья и навалился сверху. Сказать ему такую правду было даже приятно.

Другое дело, сказать: «Я всё ещё не люблю тебя» человеку, который сдувает с тебя пылинки, готовит кашу твоему сыну и сидит в больничных коридорах до самой ночи. Он пытался быть честным. Но его правда звучала неправдиво.

— Слушай, я хочу, чтобы ты знал, — говорил Слава, натягивая одежду после очередного секса, прошедшего с мыслями: «Интересно, как там Лев?». — Я всё ещё эмоционально вовлечен в прошлые отношения. Они были очень долгими и… мы пятнадцать лет были самыми близкими друг для друга людьми, — он делал паузы, потому что боялся, что начнёт дрожать голос. — Я переживаю, когда с ним что-то не так, и не могу об этом не думать.

— Я понимаю, — кивал Макс, и неясно — правда понимал или это были просто слова.

— Спасибо, — отвечал Слава.

Правду сказал, а честности в ней оказалось не много: они не расстались, не перестали заниматься сексом, а Макс продолжал ждать его вечерами в больнице.

Слава, который всегда стремился обсуждать проблемы и не терпел недомолвок, оказался окутан ими во всех сферах жизни. Он не мог рассказать Ване, что из-за травмы придётся завершить занятия музыкой, потому что боялся его расстроить. Он не мог рассказать Мики, где и с кем проводит время на самом деле, потому что боялся его расстроить. Он ничего не мог рассказать Льву, а Лев ничего не мог рассказать ему, и из всех недомолвок эти были самыми худшими.

Связь терялась.

На днях, за завтраком (за завтраком с хлопьями, но это только потому, что не хватило времени на другое — всего один раз!), он спросил у Мики:

— Как дела с девушкой?

Мики перестал жевать и удивленно посмотрел на него:

— С какой девушкой?

Слава даже усомнился: не привиделась ли она ему?

— С твоей.

Мики, проглотив, ещё раз переспросил:

— С какой?

Слава неловко засмеялся:

— У тебя их много? Рыжая такая.

Мики расслабился:

— А. Мы расстались.

— Давно?

— Ну да, — Мики задумался, вспоминая. — Ещё до Ваниной комы.

Похоже, у Мики тоже появилась новая единица измерения времени — до Ваниной комы и после.

Слава мысленно подсчитал: почти два месяца назад. Два месяца жизни старшего сына, в которые происходило непонятно что.

— Ты переживаешь? — спросил Слава.

Ему показалось логичным переживать — он вот переживал, что расстался со Львом, хоть и не сразу это почувствовал.

Но Мики криво усмехнулся:

— Точно не об этом.

— А о чём переживаешь?

Каждый раз — что со Львом, что с Мики — когда Славе казалось, что он дёрнул за нужную ниточку и сейчас выведет их к правильному разговору, они оба прятались от него в свои панцири.

Вот и Мики, встал из-за стола, снял рюкзак со спинки стула и сообщил:

— Я на урок опаздываю. Пока.

Сунул ноги в кеды и ушёл, хлопнув дверью. Слава вздохнул, откинувшись на спинку стула, и снова подумал о Льве: «Трудно растить твою маленькую копию».

Вечером, за очередным видеоотчетом о делах Вани, Слава заговорил со Львом о Мики. За последние месяцы старший сын ни разу не появлялся в их разговорах, но Славу, тем не менее, тревожил всё больше и больше. Он запомнил это правило ещё с Микиного детства: если в соседней комнате затих ребёнок, не нужно радоваться, нужно бежать и проверять, что с ним случилось. Самый пугающий звук, когда в доме есть ребёнок — не его плачь, а тишина.

В комнате пятнадцатилетнего Мики уже много месяцев царило молчание.

— Когда ты был подростком, ты кому-нибудь рассказывал, что с тобой происходит? — спросил Слава у Льва.

Хочешь понимать Мики — найди того, кто думает, как Мики.

Лев покачал головой:

— Нет. Никогда.

— Вообще никому?

Он задумался.

— Точно не взрослым.

— А что должна была сделать твоя мама, чтобы ты с ней чем-нибудь поделился?

Лев слегка нахмурил брови.

— Может быть, стать нормальной.

— А какой она была?

Он опустил взгляд, всерьёз задумавшись, и Слава начал переживать, не перешел ли какие-то границы. Но, выдохнув, Лев проговорил:

— Дело даже не в том, какая она была… Скорее, какое было всё. Вся наша жизнь. Ничто не располагало к тому, чтобы быть откровенным. Так что, наверное, у неё не было шансов.

Вся наша жизнь. Ничто не располагало к тому, чтобы быть откровенным.

Слава мысленно повторил эти слова несколько раз. Какую жизнь они выстроили вокруг своих детей? И располагала ли она их к тому, чтобы быть откровенными?

Ему отчего-то вспомнилось, как первого сентября он учил Мики врать.

— А у меня есть шансы? — спросил он у Льва.

Тот внимательно посмотрел в камеру.

— У тебя есть шансы уже потому, что ты вообще об этом думаешь.

— Считаешь, твоя мама об этом не думала?

— Считаю, моей маме некогда было об этом думать, — рассудил Лев. — Она жила с тираном.

Они посмотрели друг на друга и Лев улыбнулся одним уголком рта:

— Ты от своего тирана избавился. Поздравляю.

«Нет, — подумал Слава. — Мой тиран всё ещё здесь. В голове и в сердце». Ему хотелось сказать: «Мне кажется, я всё ещё люблю тебя», но это противоречило всем правилам — всем, которые он сам придумал: нужно прервать созависимые отношения, начать жить своей, отдельной от него жизнью, и вырвать Льва из сердца.

Прежде чем попрощаться, он сказал:

— Береги себя, Лев.

Существует много способов говорить: «Я люблю тебя».

Лeв [31]

Он не общался с матерью семь лет. Последний раз они виделись на венчании Пелагеи.

Когда младшая сестра решила выйти замуж, мама принялась наседать на Льва — когда, мол, найдешь жену? Странное дело: отец был мёртв, а порядки — живы. Вот уж кто точно смог расквитаться с вечностью: папочка никак не хотел умирать до конца.

Мама считала, что свадьба Пелагеи, устройство её семейной жизни и её последующие дети — «не считаются». Она говорила, что дочерям суждено продолжать «чужой род» — они берут чужие фамилии и рожают чужих детей чужим семьям. Бремя сохранения фамилии и продолжение рода должно ложиться на сыновей.

Лев, прослушав этот вольный пересказ «Домостроя», глянул на свои часы и предложил матери:

— Сверим время? Кажется, твои отстают на полвека.

Ему тогда очень хотелось её разозлить. Может быть, даже высмеять. И тот поцелуй — поцелуй в церкви — был не столько о нём самом, сколько о ней — таким образом Лев хотел ей сказать: видишь, как ничтожно всё, во что ты веришь.

Последний раз они говорили в тот же вечер, перед их отъездом в Новосибирск. К пятидесяти его мама стала выглядеть, как молодящаяся интеллигентка: сухая, утонченная, выскобленная косметологическими процедурами, она могла бы быть женой декабриста или женой политического эмигранта — такое она производила впечатление: очень независимое, нездешнее, почти европейское. Но позолота на ней держалась недолго — до первого откровенного разговора.

Впрочем, Лев никогда её образом не обманывался. Он знал, чего она стоит, и знал каждую фразу, которую она ему скажет.

Тогда она, прохаживаясь по квартире из комнаты в комнату, приговаривала:

— Жаль, что сейчас нет НКВД. Там бы вам показали… А сейчас что? Вольница! Можно всё! Можно насиловать детей, и ничего тебе за это не будет! — всё это она говорила со своим вычурным интеллигентским придыханием. — Хорошо, что твой отец до этого не дожил…

— Почему? — спросил Лев, привалившись к косяку. У него белки глаз заболели от попыток уследить за маминой беготней. — Безнаказанно насиловать — его хобби.

Мама, остановившись, с искренним изумлением повернулась к нему:

— Да как ты смеешь?

— Это же правда.

— Я вообще не об этом говорила, а о тебе! Хорошо, что он не видит, какой ты… Каким ты стал!

— Я всегда таким был, — негромко ответил Лев.

Утром они уехали. С тех пор он перестал ей звонить, отношения с матерью оказались погребены под семью годами молчания. Он продолжал справляться о её делах через сестру, время от времени робко интересуясь у Пелагеи: «А она обо мне спрашивает?». Пелагея была честна в своём ответе.

Нет.

А он думал о ней всё больше и больше. Разговор со Славой его растревожил: «Что должна была сделать твоя мама, чтобы ты с ней чем-нибудь поделился?». Лев тогда подумал: «Обнять меня». Это бы не сработало для Лёвы-подростка — объятиями такую броню не пробьёшь, но для тридцатишестилетнего Льва этого было бы достаточно. Если бы мама вдруг оказалась рядом и обняла его, ему стало бы в тысячу раз легче.

Странно, как его сознание отвергало образ той матери, что говорила ему про НКВД и насилие над детьми. Он думал о маме, с которой они ходили смотреть на разведение мостов — такая мама умела обнимать теплыми руками. Мама, которая говорит про НКВД, казалось, не знала, что такое «обнимать». Они не соединялись в одного человека.

Может быть, по этой причине — от желания их соединить, а может от непроходящего чувства одиночества, он купил билеты в Петербург. Теперь, когда он думал: «Хочу домой», он уже не понимал, что представлять, и мозг подбрасывал ему картинки из детства. Он был бы рад найти дом хотя бы там, хотя бы на два выходных дня.

Чтобы остановиться у Пелагеи, пришлось ей обо всем рассказать, и она, конечно, тоже удивилась: и их ссорам, и упавшим на Ваню воротам, но самое главное, ему самому, представшему перед ней в России. Она повторяла то же самое, что и Карина: те же восклицания, те же вопросы, те же обвинения. Лев говорил ей: «Слава меня не любит», но она слышала только: «Я уехал от ребёнка в коме, я отвратительный муж и отец».

— Я тебя не понимаю, — сказала она, выдохшись.

Лев пожал плечами: не понимай, мол, дело твоё.

— А ты себя понимаешь? — спросила она.

— Не очень, — ответил Лев.

— А зачем ты приехал?

— К маме.

Сестра покачала головой:

— Ты не только себя не понимаешь, но и других.

Пелагея устроила его в гостиной — до болезненных ассоциаций похожей на ту, что была в их канадской квартире: такая же перетекающая в кухню-столовую. Льву не понравилось сходство с Канадой, но понравилось, что можно украдкой пить ночью и никто не заметит. В сумке лежала нераспечатанная бутылка виски.

Перед сном он залил в себя привычные пятьдесят грамм — ровно столько было достаточно, чтобы крепко спать без кошмаров — но всё равно подолгу ворочался, не засыпая: переживал из-за встречи с мамой. А ведь это странно: разве дети боятся своих мам? Он представлял, как его собственные повзрослевшие дети будут бояться к нему приехать, и становилось гадко: в особенности от того, каким вероятным ему казалось такое будущее.

Он не мог сформулировать даже для себя: что он от неё хочет и что он ей скажет? Она ничего не знает о его жизни. Она не знает (или попросту игнорирует это знание), что у неё есть внуки, а внуки никогда не думали о ней, как о бабушке. Может быть, это ещё одна причина, почему Лев чувствует себя таким отдельным от семьи: все Славины родственники — даже те, чьих имён никто не помнит — кем-то приходятся их детям. Перед отъездом дети покорно сидели на семейном мероприятии своей бабушки и понимали, что оно семейное.

Но мама Льва им не бабушка. Просто какая-то женщина с кислым лицом. Отец Льва им не дедушка, хотя заочно потоптался в их личностях сильнее, чем кто бы то ни было. Даже Пелагею они не воспринимали своей тётей, а Юлю, её дочь, никогда не называли сестрой. Почему так? Будто Льва вырезали из своей родословной и прицепили к другой — без корней и без связей.

Наверное, в этом и ответ: он здесь, чтобы соединить две родословные в одну.

Мама не изменилась: всё та же горделивая осанка и суровая прямота тонких губ. Морщин стало больше, но она по-прежнему молодилась — Лев разглядел на её лице следы от косметологических инъекций.

Она удивилась, но попыталась это скрыть:

— О. Ты приехал.

— Я приехал, — покивал Лев. — Пригласишь?

Мама отошла в сторону, и Лев шагнул в квартиру, где, казалось, ничего не изменилось за последние двадцать лет. Дверь родительской спальни была приоткрыта; снимая пальто, Лев всматривался в щель, пытаясь разглядеть портрет на стене: если бы не черная полоса в углу рамки, он бы принял его за собственный портрет. Они с отцом теперь были одного возраста и время неумолимо делало их одинаковыми.

Мама, услужливо приняв пальто из его рук, сухо сказала:

— Ну, проходи. Я поставлю чайник.

Она указала на гостиную, но Лев, помедлив, шагнул к противоположной двери и открыл дверь в свою комнату. Там теперь был зал воинской славы: награды отца, офицерский мундир, ружья — как в музее. Ничто не напоминало о детской. Лев удивился: неужели ей нравится среди этого жить? Она могла бы избавиться от него, она могла бы начать всё заново — в конце концов, ей было всего сорок лет, сейчас это даже не возраст. Могла бы быть другая семья, другой муж. Или могла бы жить для себя. Но она увесила квартиру памятью о нём — о тиране, о насильнике, о психопате.

— Зачем ты всё это хранишь? — спросил он, прикрывая дверь.

— Это память, — ответила мать, скрестив руки на груди.

— О чём?

— О твоём отце.

— Ты хочешь его помнить?

— Он же мой муж.

Лев цокнул, проходя мимо неё.

— Это просто слова…

Он прошел в ванную, включил воду, чтобы помыть руки. Услышал из коридора:

— Такому как ты, не понять.

«Да уж конечно, — хмыкнул Лев. — У меня тоже есть муж».

Мама расставила на столе в гостиной чашки из домашнего сервиза, как для почетного гостя. Льву стало от этого грустно: будто для чужого человека. Но на полминуты — да, ровно на полминуты — в маме что-то переменилось, и она спросила:

— Хочешь конфеты?

— Нет.

— Есть твои любимые.

Лев удивился: у него есть любимые конфеты? Да он вообще не ест сладкое.

Но мама поставила перед ним вазочку с вафельными конфетами — те, на которых изображены мишки с картины Шишкина — и Лев улыбнулся: это были его любимые конфеты в детстве. Мама помнила.

Когда он снова поднял на неё взгляд, прежняя мягкость в лице пропала, и она снова смотрела сухо, даже ожесточенно. Устроившись напротив, холодно спросила:

— Зачем ты приехал?

— Хотел с тобой поговорить.

— О чём?

— Обо мне. Хотел рассказать тебе обо мне. Тебе интересно?

— Нет.

Лев не был готов к такому прямому отказу. Однако, сделав усилие над собой, он проговорил:

— Я всё равно расскажу. Я ведь уже приехал.

Мама молчала, и Лев воспринял это как готовность слушать. Опустив взгляд на чашку перед собой, он поболтал ложечкой в чае и произнёс:

— Последние десять лет я воспитывал ребёнка с другим мужчиной. В смысле, со своим мужчиной. Которого я люблю. А потом появился ещё один ребёнок, это долгая история. И собака появилась, но это было перед вторым ребёнком… В общем, неважно. Короче, мы жили как обычная семья, в Новосибирске. А потом уехали в Канаду и там всё пошло наперекосяк.

Он посмотрел на маму. Она слушала, не сводя с него глаз, и трудно было представить, о чём она думает. Лев давно не видел такого отрешенного выражения лица, но помнил его из детства: мама такой становилась с отцом, боялась вызвать у него агрессию «неправильной» эмоцией и поэтому предпочитала не проявлять их вообще.

— Я в Канаде не мог работать, потому что нужно было переучиваться, получать лицензию. А мой муж работал… Да, мы, кстати, заключили там брак. Прости, что не позвал на свадьбу, подумал, что ты не захочешь, — он улыбнулся, но мама не улыбнулась. — В общем, мы начали из-за этого ссориться. Сначала из-за работы и денег, а потом из-за всего подряд. В одну из ссор я его ударил.

У мамы дрогнула правая бровь, чуть-чуть. Она скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула. Уловив это, Лев продолжил:

— Он мне этого не простил. Какое-то время мы ещё продержались, но всё было уже… невыносимым. Мы спали в разных комнатах, прямо как вы с отцом. А тут ещё и наш младший сын впал в кому — перевернул на себя, блин, ворота. Сейчас я думаю, что это был мой шанс заново сблизиться с мужем, но тогда я просто… не знаю. Испугался, наверное. В смысле, не комы. Я не боюсь детей в коме. Но я боюсь сталкиваться с пониманием, что, на самом деле, я ничего не контролирую. Такая же ерунда была у отца. Он контролировал каждый наш шаг, каждый взгляд в сторону, каждое решение. Он контролировал наше будущее, спланировав до мелочей, кем мы должны стать. Он хотел, чтобы я стал военным, и теперь я понимаю, почему, ведь я хочу, чтобы мои дети стали врачами — так я смогу контролировать их будущее. Я думаю: если они пойдут в медицину, я смогу помочь им состояться, ведь… Ладно, забудь. Это неважно. Мой сын впал в кому, а я уехал, потому что мне невыносима беспомощность. И теперь мне плохо каждый день моей жизни, и я не знаю, что мне делать, потому что я беспомощен как никогда раньше. Я даже пришел поговорить с тобой, потому что… потому что я бы хотел, чтобы мои дети в такой ситуации пришли ко мне. И я очень надеюсь, что, когда это случится, я не буду сидеть перед ними так, как сидишь передо мной ты.

Мама так и держала руки, скрещенными на груди. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Лев по-всякому представлял, как это будет: представлял ссору, ругань, истерику, крики… Но не это.

Мама, вздохнув, спросила:

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты моя мать.

— И что?

— Это ведь и про тебя тоже. Про твоих внуков.

— Они мне не внуки.

— Ошибаешься.

— Какие-то посторонние дети, не имеющие отношения ни ко мне, ни к тебе.

Лев вытащил свой телефон, разблокировал экран и показал ей фотографию на заставке. Она отвела взгляд, но Лев настойчиво сказал:

— Смотри. Это Мики, — он показал пальцем на Мики. — Ему сейчас пятнадцать. Он бы тебе не понравился, потому что он как заноза в заднице. И у него есть такая бесячая ухмылочка: улыбнуться правым уголком рта, а потом высокомерно отвести взгляд в сторону. Это он от меня перенял. А я знаешь от кого? Да, знаешь. Хочешь ты этого или нет, но мой сын ухмыляется прямо как человек, напоминаниями о котором ты обвесила полквартиры. И это меньшее из зол.

Мама, подавшись вперед, окинула фотографию взглядом и бесцветно спросила:

— А как зовут этого?

— Ваня, — мягко ответил Лев.

Он задумался: в Ване, кажется, не было ничего, что он мог бы привести как пример их тесного бескровного родства.

— Ваня больше похож на Славу, — с нежностью произнёс Лев, улыбнувшись.

Мама, вздохнув, устало сказала:

— Лев, это какая-то шизофрения.

Он нахмурился:

— Что?

— Это не твои дети. Можешь убеждать себя в обратном сколько хочешь, но они не твои.

— Мои.

— Нет! — настаивала мать. — Ты им никто. Ты пришел в семью, без всяких оснований назвался вторым отцом и теперь ломаешь им психику, внушая, что всё происходящее — нормально. Поэтому они у вас и ворота переворачивают на себя…

— Что ты несешь?

— А что? — с мамы, наконец, спала маска безразличия, и в голосе появились нотки раздражения. — Разве не за этим ты ко мне пришел: рассказать и спросить, что делать? Вот что тебе делать: оставить их в покое. А лучше сдать органам опеки, подальше от второго «отца» тоже.

— Ясно.

Лев, встав изо стала (он так и не притронулся к чаю), направился в коридор. Эта квартира была по-прежнему враждебна к нему. И по-прежнему не стала домом — если вообще была когда-то.

— Я рада, что ты уехал оттуда и прекратил это безумие, — сказала мама ему в след. — Это твой шанс начать всё по-нормальному.

— Как — по-нормальному? — уточнил Лев, обернувшись.

— Найти женщину, завести семью, детей, только настоящих…

Лев, проходя в коридор, засмеялся:

— А эти что, пластиковые?

— Они не твои!

— Господи, заткнись… — прошептал он под нос, сдирая пальто с вешалки.

Мама не вышла его проводить — может быть, к лучшему. Он наспех обулся и выскочил в парадную, пообещав себе больше никогда сюда не возвращаться. На секунду его взгляд задержался на лестнице вверх, ведущей к бывшей квартире Сорокиных, но Лев сказал себе: «Нет, нет, нет, уходи».

Он ушёл.

Слaвa [32]

Слава смотрел на него с подозрением. Подозрительным казалось всё: низкий голос, широкие плечи, пробивающаяся щетина на подбородке, отсутствие подростковой скованности в движениях. Слава считал себя специалистом в пятнадцатилетних: было, с кем сравнивать. Поэтому, переводя взгляд с Мики на его нового друга и обратно, он мог сказать с уверенностью: «другу из школы» не пятнадцать. Возможно, уже давно не пятнадцать.

Когда знакомство с юным садоводом, незнакомым с картинами Ван Гога, закончилось, Слава украдкой спросил сына:

— Ему точно пятнадцать?

— Я не говорил, что ему пятнадцать, — припомнил Мики. — Я сказал, что он из школы.

— Из исправительной?

— Из нашей, — цыкнул сын. — Просто он из двенадцатого класса.

— И давно он из двенадцатого класса?

Мики нехотя признался:

— Второй год.

Слава скептически поджал губы. Мики виновато развел руками.

— Мне не очень нравится, что ты находишь себе друзей сильно старше, — честно сказал Слава.

В его воображении все люди старше восемнадцати лет, которые крутились вокруг его сына, неустанно пили, употребляли наркотики, участвовали в оргиях, и пытались вовлечь во всё это Мики. К тому же, из головы не шёл случай с Артуром — ещё один «друг не по возрасту». Правда, когда у Мики появилась девушка (пускай тоже взрослая, но хотя бы не настолько), Слава немного отпустил ту ситуацию: вспомнил, как Мики говорил про «расширение выборки» и «нужно пробовать с разными людьми». Может быть, он и правда пошёл за Артуром сам, из любопытства, а потом передумал и ушёл. Может, ему правда дали траву знакомые из школы, раз уж они сплошь… «садоводы». Как здорово было бы всем этим обмануться.

— Он не сильно старше, — возразил Мики. — На четыре года.

— В вашем возрасте это много.

— Папа старше тебя почти на шесть лет.

— Но и мне было не пятнадцать.

Мики фыркнул:

— Да, тебе было семнадцать, и ты был совершенно другим человеком, совсем не то, что в пятнадцать.

Слава сдался:

— Хотя бы общайся с ним здесь, ладно? Когда я дома.

Мики криво усмехнулся:

— Будет трудно поймать момент.

Слава много времени проводил с Ваней: чем лучше становилось сыну, тем больше внимания он начинал требовать. Выздоравливающему Ване было скучно дни напролёт проводить в палате, его соседи, попадающие в больницу с куда меньшими проблемами, часто выписывались, сменяя друг друга, так что мальчик даже не успевал завести друзей. Если первоначально Слава приходил в больницу, чтобы ухаживать за сыном, кормить кашей и укладывать к себе на коленки, то теперь его родительские функции потерпели ряд изменений: нужно было слушать про майнкрафт, играть в уно и обсуждать любимые породы собак. Потом он торопился на свидания с Максом, перед которым чувствовал себя должным: ведь именно он готовил для Вани каши и помогал Славе лучше разобраться в майнкрафте (чтобы эффективней поддерживать беседу!) У Макса дома была PS4, на которой можно было врубить игру (экран делился напополам для двоих игроков), и Слава по-честному пытался проникнуться страстью младшего сына, но это было сложно: первый опыт взаимодействия с приставкой, так ещё и игра такая — с графикой как из девяностых, фиг чего разберешь.

Они сидели в гостиной на мягком диване, со всех сторон обложенные подушками со скандинавским узором, и Макс смеялся, наблюдая, как Слава хаотично давит на кнопки — лишь бы на плоском экране телека от его действий хоть что-то происходило. Подсев ближе, он игриво потянул джойстик из его рук: — Может, займемся чем-нибудь поинтересней?

Слава, ухватившись за джойстик покрепче, напряженно ответил, покосившись на Макса:

— Мне интересно.

— Ладно, — тот отпустил джойстик. — Мне просто показалось, что ты не понимаешь, что делаешь.

Это была правда. Но Слава так не хотел заниматься «чем-нибудь поинтересней», что предпочел изобразить глубокую погруженность в игру.

— Я хочу разобраться.

Слава видел боковым зрением, как Макс долго и выжидательно смотрит на него, и ему сделалось не по себе.

— Слава, что происходит? — наконец спросил парень.

Слава боялся этого вопроса больше всего. Опустив джойстик, он изобразил недоумение на лице и повернулся к Максу:

— О чём ты?

— Я не нравлюсь тебе?

В голове бегущей строкой пронеслось всё, что Макс для него сделал, и Слава показательно прыснул:

— Пф-ф, ты из-за этого что ли? — он кивнул на экран телевизора, где квадратный человечек продолжал бежать в неизвестном направлении. — Да это же я так… Ладно, прости, давай.

Слава отложил джойстик и повернулся к Максу, ловя его губы поцелуем быстрее, чем он что-либо ответит. Он чувствовал, как Макс улыбнулся, но, отстранившись, парень всё-таки сказал:

— Если ты не хочешь, давай не…

Он взял Макса за руку и протолкнул её под резинку штанов-алладинов, теплые пальцы несмело коснулись его члена через ткань трусов, и Слава непроизвольно выдохнул. Как и тогда, с Артуром, его тело по-прежнему не подчинялось его воле.

— Хочу, — проговорил он, глядя Максу в глаза. — Чувствуешь?

Макс потянул Славу на себя, и они повалились на мягкие подушки.

Именно с Максом Слава занимался лучшим сексом в своей жизни. Он не чувствовал его, как лучший, но логически сознавал его именно таким: Макс был раскованным, свободным в своих желаниях, открытым к любым обсуждением и готовым пробовать почти всё что угодно. Кроме этого, Максу не нужно было повторять, что всё происходящее — нормально, что его желания — нормальны, что ничего страшного не происходит. Макс не предъявлял ему длинный список сексуальных практик, которые Слава должен забыть, не обсуждать и никогда не припоминать только потому, что они стыдные и унижают достоинство. У Льва этот список делился на подсписки, под названием: «Стыдные и унижают моё достоинство, но мы всё равно будем это делать», «Стыдные и унижают моё достоинство, но иногда можно», «Стыдные и унижают моё достоинство настолько, что никогда и ни при каких обстоятельствах». Стыд был неведом Максу, Лев из стыда состоял, но Слава всё равно скучал по своему мистеру-только-не-смотри-закрой-глаза-выключи-свет. Он был трогательным и забавным в своём смущении, Слава смеялся каждый раз, когда слышал новое условие («Я хочу это попробовать, но потом ты сделаешь вид, что мы этого не пробовали»), и это оказывается было так важно — что они смеялись, потому что если секс не смешной, то зачем им вообще заниматься?

С Максом вот было не смешно. Секс с Максом был похож на бесконечную несмешную шутку, такую несмешную, что даже неловко. Но Макс, конечно, был в этом не виноват. Со Львом они друг друга любили, а это, наверное, тоже чего-то стоило.

Макс шёл рядом, провожая его до дома, и рассказывал про подвисной мост в парке Капилано — мол, отличное место для свиданий, надо как-нибудь съездить. Слава кивал, слушая, а у самого мысли слиплись в сплошной комок, где одна стала не отличима от другой: где Лев как там Лев как дела у Льва скучаю по Льву хочу ко Льву люблю Льва Лев Лев Лев А потом из сознания выныривал неожиданный вопрос: «Какой ещё мост в парке Капилано? Зачем?», и снова: «Я хочу ко Льву».

Когда они свернули на Джепсон-Янг-лэйн, почти сразу оказавшись перед Славиным домом, тот начал торопливо прощаться:

— Всё, пока, — он чмокнул Макса в губы. — Я напишу.

— Насчёт моста?

Слава чуть не спросил: «Какого моста?». Опомнившись, кивнул:

— Ага. Пока, — и заспешил домой.

— Пока. Люблю тебя.

Слава сделал вид, что не услышал этих слов.

Подходя к лестнице, он поднял глаза и столкнулся нос к носу с другом-переростком своего сына. Тот смотрел на Славу несколько удивленно — то переводя взгляд за его спину (видимо, на Макса), то опять на самого Славу.

«Заметил», — с мрачным раздражением подумал мужчина.

— Здравствуйте, мистер Франко.

Как и все в Канаде, он неправильно произнёс его фамилию: на манер испанского диктатора. Слава не стал его поправлять.

— Привет, Майло, — коротко ответил он, проходя мимо парня вверх по лестнице.

Интересно, насколько далеко зашла толерантность в Канаде? Уважают ли канадские школьники право чужих отцов тайно целоваться со своими любовниками? Слава надеялся, что да.

Уже в подъезде он вытащил телефон и написал Максу: «Нас видел друг моего сына».

Макс спросил: «Ну и что?»

«Он ему расскажет»

Макс опять: «Ну и что?»

«Мики разозлится. И, наверное, расстроится»

А Макс написал: «У тебя абьюзивные отношения не только с бывшим, но и с сыном что ли?»

И тогда уже разозлился Слава. Одной рукой он сердито вертел ключ в замочной скважине, а второй быстро набирал сообщение:

«Он не мой «бывший», он мой муж. А с сыном у меня нормальные отношения, и тебя они не касаются».

«Ахуенные новости», — написал Макс.

«Ага», — ответил Слава, и поставил точку — так делал Лев, когда злился.

Макс больше ничего не сказал. Стало ясно: они впервые поссорились.

Лeв [33]

Он взял белую кружку с аляповатыми розами, выстланными по кругу, откупорил уже начатую бутылку виски и плеснул на дно. Бутылку, тщательно закрутив, спрятал обратно в сумку — больше хранить было негде. Только он поднес кружку к губам, как на входе в гостиную прошелестели чьи-то робкие шаги. Мысль: «Выпить или вылить?» стремительно промчалась в его голове, но он поставил кружку на столешницу и сделал вид, что она вообще не его. Выплеснуть в раковину было бы слишком заметно. Залить в себя… Тоже слишком заметно — вдруг пришлось бы заговорить? Поэтому он встал чуть в стороне — так, может, и не спросят.

Из-за угла показалась Юля. Девочка, сминая в руках подол ночнушки с единорогами, несмело ступала босыми ногами по мягкому ковру и с любопытством глядела на Льва. Он, бросив взгляд на часы на духовке (почти полночь!), строго спросил:

— Ты почему не спишь?

Строгость получилась напуская, не такая настоящая, как с собственными детьми. Как будто он только прикидывался строгим. И Юля его раскусила, лукаво заулыбалась:

— А ты почему?

— Я… сейчас лягу.

Не соврал: диван в гостиной уже был разложен, он бросил на него подушку и одеяло, любезно предоставленные сестрой.

Юля посмотрела на кружку с розами.

— А что ты пьёшь?

— Чай.

Мики он говорил то же самое, когда тот звонил перед сном. Если верит пятнадцатилетний ребёнок, значит, и пятилетний поверит?

Но Юля, встав на цыпочки, потянулась к кружке:

— А можно мне тоже?

Лев поспешил отодвинуть дорогущий виски подальше от детских рук:

— Нет, это чай для взрослых!

— А можно мне обычный чай?

Юля, положив подбородок на столешницу, подняла на него голубые глазенки и посмотрела с такой мольбой о помощи, словно выпрашивала милостыню. У Льва дрогнуло родительское сердце — жалко стало…

— Тебе спать пора, — напомнил он, стараясь держаться строго.

— Я не могу уснуть.

— Почему?

— Ты шебуршишь.

— Я перестану ши… ш… вот это делать.

— Шебуршать.

— Да.

— Ты не умеешь выговаривать «шебуршать»?

Лев закатил глаза:

— Умею, конечно.

— Тогда скажи «шебуршать».

Лев впервые не понимал, в каком порядке ему нужно поставить буквы в слове, чтобы правильно его произнести. Странно, вообще-то он даже в детстве все буквы знал…

— Шебрш… Так, ладно, иди спать.

Юля опять повторила:

— Я не могу уснуть.

Лев подумал, что, если спросит: «Почему?», она опять скажет про «шебуршать», и всё начнется по второму кругу. Поэтому он спросил:

— И что делать?

— Можно с тобой посидеть?

— Я уже ложусь спать.

— Можно с тобой полежать?

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Так спокойней.

— Может, ты тогда пойдешь к этим… — Лев замялся, вспоминая слово. — К своим родителям. И с ними полежишь.

— С ними я уже лежала раньше, а с тобой нет.

Лев тяжело вздохнул, скосил взгляд на свой «чай» и с мучительной жаждой подумал, как же хочется выпить. Он предпринял ещё одну попытку:

— Со мной лежать неинтересно.

Юля выпятила нижнюю губу в показушной обиде — жест, знакомый ему со времен воспитания маленького Мики. Только с Мики Лев был не подкупен: то ли от того, что уже привык к этим манипуляциям, то ли девчонок просто хотелось больше жалеть. Эта девчонка ещё и на Пелагею была похожа, как две капли воды…

Лев взял кружку в руки, скрипя сердцем вылил её содержимое в раковину, сполоснул и повернулся к девочке. Кивнул:

— Ладно, давай полежим.

Пока Юля перетаскивала из своей комнаты кукол, Лев менял белую рубашку на белую футболку, а брюки на пижамные штаны (чёрные). К моменту, когда он подошел к дивану, на его постельном месте были уже три женщины: Алёна, Майя и Джессика фон Де-Браун. Все они, разложенные в ряд, занимали его подушку. Джессика фон Де-Браун оказалась темнокожей, а у Майи была нестандартная фигура с пухлыми боками.

— Они тоже будут с нами лежать? — уточнил Лев.

— Да, — кивнула Юля. — Они мои подружки.

А потом всех их представила. Лев сразу же спросил о происхождении имени Джессики, на что получил ответ:

— Она американка.

— Но приставка «фон» используется в немецких фамилиях.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

Юля сердито нахмурила брови:

— Зачем ты споришь с ребёнком?

— Ну извини.

Юля сдалась, объединив два факта в один:

— Она американская немка.

— Немцы не бывают чернокожими.

— Бывают.

— Нет.

— Да! — разозлилась Юля. — Не спорь!

— Почему ты отвергаешь знания? Я даю тебе новую информацию, а ты…

— Афронемцы! — перебила Юля. — Они называются «афронемцы»! — и показала ему язык.

Лев опешил:

— Откуда ты знаешь?

— Мне папа рассказывал. Мы с ним уже об этом спорили. Так что ты проиграл.

Лев, не желавший принимать поражение от пятилетней девочки, хотел ей рассказать, что они, эти афронемцы, ненастоящие немцы, а выходцы из африканских стран, но всё это звучало как-то нехорошо и отдавала теориями о «чистоте», поэтому он решил закрыть тему.

Он щелкнул выключателем, гася люстру в гостиной, и зажёг торшер над диваном, образуя вокруг Юли и её «подружек» оранжевое пятно света. Затем лёг рядом с ними, подперев голову рукой, и посмотрел на Юлю.

— А где я буду спать, если тут они?

Девочку проблема Льва не заинтересовала, она пожала плечами:

— Не знаю.

Лев шутливо цокнул:

— Вот так всегда.

— Как?

— Нигде мне нет места.

Он нервно посмеялся, чувствуя, как шутка выходит за рамки шутки. Юля, будто уловив это, посмотрела на дядю с серьезным сочувствием:

— Правда?

— Да нет…

— У тебя есть место.

Она потеснила кукол, освобождая чуть-чуть пространства на подушке. Сказала:

— Вот. Можешь лечь.

Лев аккуратно пристроился с краю — влезало ровно полголовы.

— Я вас сейчас уложу спать.

— И меня?

— Да. Будешь моим четвертым ребёнком.

— Как мило.

Юля натянула одеяло на своих кукол, проследив за тем, чтобы Льву тоже достался краешек, и, усевшись по-турецки, деловито сообщила, что сейчас будет петь колыбельную, а все остальные должны будут под неё заснуть. А потом вправду запела.

Это была неожиданная песня — не «Баю-баюшки-баю» и не «Спят усталые игрушки», которые Лев ожидал услышать от племянницы — нет, это была песня про сверчка: «За печкою поёт сверчок». А ещё она была про «сыночка», и тем страннее, что её пела Юля, которая вообще-то была дочкой, а значит, слышала от родителей другие колыбельные.

Лев даже перебил её:

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Она есть на моём диске с колыбельными, — объяснила Юля. — Мне нравится, но мне не подходит. А тебе подходит, потому что ты сыночек. И потому что там про серого кота.

Аргумент про кота был неясен, но он посчитал, что не должен просить его пояснять. А девочка продолжила петь:

Ты спи, а я спою тебе,

Как хорошо там на небе,

Как нас с тобою серый кот

В санках на месяц увезет.

В санках на месяц увезет…

К следующему куплету она смахнула всех своих дочерей-подружек с подушки, устроилась рядом со Львом, обняла его, закинула правую ногу на его живот, прижалась щекой к груди и тихонечко допела куда-то в ложбинку между ключицами:

Ну, отдохни хоть капельку,

Дам золотую сабельку,

Только усни скорей, сынок,

Неугомонный мой сверчок.

Неугомонный мой сверчок…

Юля заснула быстрее Льва. Тот ещё час тихонечко дышал в темноте, не зная, как приноровиться к ребёнку, чтобы случайно не смахнуть её на пол, и как привыкнуть к этому сладкому щемяще-нежному чувству в груди, разлившемуся в нём, как горячее какао.

Он соскучился по детям.

Соскучился по мужу.

Соскучился по чувству, когда по-настоящему обнимают.

Зато, когда он наконец уснул, тень к нему не пришла. И он был трезвым.

Слaвa [34]

Ваня и Мики плакали по-разному. У Славы была воображаемая градация слёз своих сыновей и, надо сказать, младший и старший сильно отличались друг от друга в этом вопросе.

Мики бывал раздражающим в своём плаче. Лет до семи он умел протяжно ныть, краснеть и рыдать без слёз, хныкать, как младенец, и закатывать истерики. Всё это Слава мысленно называл «ненастоящим плачем» — сын использовал эти техники только в выгодные для себя моменты: уговорить, надавить на жалость, выпросить, заставить… Настоящие слёзы Мики были очень тихими, как будто он не хотел, чтобы их кто-то заметил: сворачивался клубочком, дышал ртом (потому что нос забивало), а сам, тем временем, скулил в коленки. Такие слёзы очень легко просмотреть, и Слава (он был в этом уверен) пропустил как минимум половину случаев в жизни Мики, когда тот плакал. Просто потому, что не слышал, не видел, не обратил внимания.

Изучать виды Ваниных печалей пришлось целый год. Вся эволюция детского плача младшего сына прошла мимо Славы: от первого, который являлся способом общения с миром, до последующих, когда плач превращался в инструмент управления взрослыми и чужими эмоциями. Он не знал, когда Ваня расстраивается по-настоящему, а когда только пытался сделать вид, что расстроился. Но кое-что он уяснил с первых дней: Ваня плакал душераздирающе независимо от причин и их искренности.

Когда Мики рассказал брату о невозможности продолжать занятия музыкой, Ваня плакал именно так: на огромные широко открытые глаза наворачивались тяжелые слёзы, которые медленно падали с ресниц на Ванину пижаму. Диаметр пятна от одной слезинки был размером с пятирублевую монету — вот настолько большими они были. Слава, стараясь утешить сына, прислонил его лбом к своему плечу, и одной минуты хватило, чтобы насквозь промочить рукав футболки.

Слава пытался найти для Вани подходящие слова, и ненароком говорил вещи, в которые сам не очень-то верил. Например:

— Слух может восстановиться со временем.

И тут же:

— Ну а если нет, хороший повод попробовать себя в чём-то новом!

От этой фразы Ваня заплакал еще сильнее. Слава мысленно проклинал Мики, любителя правды-матки: неужели нельзя было сказать мягче?..

Но, если уж быть честным с самим собой, он признавал, что должен был сам рассказать Ване гораздо раньше.

Когда Слава взял передышку и вышел в коридор, где на металлическом сидении его дожидался Мики, старший сын, флегматично подняв взгляд, вынул один наушник и, растягивая слова в точности как Лев, спросил:

— Ну, как там дела?

Слава, опустившись рядом с ним, хмуро спросил:

— Легче стало?

Мики пожал плечами:

— Не знаю. Стало честнее.

Слава усмехнулся. Игра в недомолвки с сыном перешла на новый уровень: Слава знал, что Мики знал, но делал вид, что не знал, пока Мики делал вид, что ничего не знал тоже. Больше, чем прямого разговора о Максе с Мики, Слава боялся прямого разговора о Максе со Львом. Его не на шутку пугала мысль, что сын попросту сдаст его новые отношения второму отцу. Слава считал странным этот страх, как и свой образ мысли — например, слово «сдаст», которое приходило ему на ум — но вдаваться в анализ чувств не было времени: слишком много других проблем оставались нерешенными.

— Если в твоей правде нет ни добра, ни пользы, держи её лучше при себе, — посоветовал Слава сыну.

Про всё сразу посоветовал.

— Понял, пап, — ответил тот.

Про всё сразу ответил.

К шести вечера Слава подвёз Мики в Плэйлэнд — парк аттракционов, где они договорились встретиться с Майло — и строго сказал, никуда из парка не уходить.

— Я за тобой заеду к девяти.

— Я могу сам вернуться.

— Нет, не можешь.

Парк развлечений находился неподалеку от неблагополучного района, где через каждые два метра можно было встретить местного жителя, греющего ложку зажигалкой, и для Славы было настоящей загадкой, почему такое место, как детский парк, находилось на такой улице, как Хэстингс-стрит.

Мики, недовольно поджав губы, выбрался из машины, но, прежде чем закрыть дверь, спросил, обернувшись:

— А ты домой?

Слава не смог соврать.

— Нет.

— А куда?

— У меня встреча.

— А с кем? — Мики неприятно ухмыльнулся.

Слава коротко сказал:

— Со знакомым, — и, дотянувшись до дверцы, которую придерживал Мики, кивнул ему: — Пока.

Тот убрал руки, и Слава закрыл её.

Макс назначил встречу недалеко от дома, в индийском кафе — том самом, с которого всё началось. Они договорились «серьёзно поговорить», и Слава считал выбор такого места нечестным: как будто Макс хочет вернуть его в ощущения того дня, когда Славу, уставшего, невыспавшегося и задерганного, впервые за долгое время кто-то по-настоящему поддержал. Он дал себе слово не поддаваться.

Когда он подъехал, Макс уже был в кафе, сидел за тем же самым столиком, что и в тот день. Слава подошёл, он приподнялся, и они пожали друг другу руки, словно были коллегами на совещании, а не любовниками.

Впрочем, им предстояло решить, кем они будут теперь.

— Привет, — кивнул Макс, садясь на своё место.

— Привет, — кивнул Слава и устроился напротив.

Неловкость сгустилась. Официант, уже другой индийский мальчик без бус, положил перед ними меню.

— Хочешь что-нибудь?

Слава покачал головой. Макс заказал зеленый чай и апельсиновый сок, как в тот раз.

— Я сказал, что не хочу, — заметил Слава.

Макс пожал плечами:

— Значит, это всё мне.

Телефон в кармане Славы блямкнул уведомлением. Он вытащил его, опустил глаза на экран: голосовое сообщение от Льва. Первое, о чём подумал Слава: Лев ненавидит голосовые сообщения. Второе: в Новосибирске ночь. Тревога подобралась к сердцу и вцепилась когтистыми лапами.

Слава, подняв взгляд на Макса, сказал:

— Отойду в уборную.

Отошёл в уборную, подключил наушники и прослушал сообщение. Лев, делая чересчур большие паузы между фразами, говорил:

— Слава… Не знаю, как там у тебя… Но если ты хочешь знать, как у меня… У меня всё, как и было… Раньше… Я тебя всё ещё очень… Ну, ты понял.

Сообщение обрывалось.

Лев говорил как пьяный человек, который очень старается звучать, как трезвый человек, и, более того, который уверен, что у него получается. Конечно, у Льва не получалось: он дважды запнулся на слове «очень».

Слава написал в ответ:

«Это разовая акция или ты пьёшь регулярно?»

Лев печатал ответ так долго, что Слава успел два раза помыть руки (от волнения). А когда пришло сообщение, там было вот это:

«Я тбя лблю………»

Слава выругался в мыслях и вернулся в зал, к Максу. Не стал ничего отвечать Льву.

На его половине столика уже стоял апельсиновый сок. Слава отпил из стакана: забыл, как говорил, что ничего не хочет.

— Порядок? — уточнил Макс.

— Порядок, — хмуро ответил Слава.

— Ты напряжен.

— Он напился.

Слава не считал, что это правильно: обсуждать бывшего со своим почти-бывшим, но Макс был единственным человеком в его жизни, готовым слушать всё что угодно.

— Как раз хотел поговорить о нём, — ответил Макс, подчеркнув последнее слово.

Слава устало кивнул:

— Да, давай.

— У тебя к нему остались какие-то чувства?

Слава был готов завести прежнюю шарманку про «ну, конечно, я беспокоюсь за него, пятнадцать лет вместе, отец моих детей», но Макс пресек её заранее:

— Кроме этого. Кроме беспокойства.

Слава молчал, не зная, что ответить. Ему хотелось начать спрашивать, как делал Лев: «А какой правильный ответ?». Иногда он ловил себя на похожих реакциях, на одинаковой манере увиливать от ответов и искажать смыслы, и ужасался: «Может, теперь я это он».

— Слава? — негромко позвал Макс.

Он спросил себя: «Как бы точно не стал отвечать Лев? Это и будет правильный ответ». Лев бы точно не заговорил о чувствах.

— Да, я думаю, что всё ещё люблю его, — признался Слава, глядя Максу в глаза. — Он хреново выглядит, пьёт и записывает мне пьяные голосовые, а я думаю, какой он бедный, брошенный, оторванный от семьи, как мне хочется его пожалеть, как хочется ответить, что я тоже его люблю и хочу быть рядом. Всё, в чём ты меня подозреваешь — правда.

Макс тяжело вздохнул, отодвигая от себя кружку с чаем. Слава проследил за этим движением, переживая, что чай выплеснется через край. Удивительно, насколько странные мысли лезут в голову во время самых серьёзных разговоров в жизни.

— Макс, я никогда этого не сделаю, — твердо произнёс Слава. — Я не куплюсь на это нытьё. Я перетерплю эти эмоции, и потом…

— Что потом? — вяло улыбнулся Макс. — Начнёшь любить меня?

— Я бы очень хотел любить тебя, — искренне ответил Слава. — Я много думаю о том, как мы подходим друг другу, какие здоровые отношения мы могли бы построить, если бы я только смог…

Он замялся, а Макс подсказал:

— Любить меня?

— Хотя бы отпустить его. Для начала.

Макс, откинувшись на спинку стула, задумчиво побарабанил кончиками пальцев по столу. Словно спохватившись, сказал:

— Я тебе кое-что принес.

Он запустил руку в большой карман толстовки на животе и вытянул из него синие бусы — почти такие же, как были на официанте, но с мелким бисером. Он положил их перед Славой и тому стало понятно, что это слишком. Он больше не выдерживал.

— Вчера увидел их на Грэнвилл Айленд и сразу подумал о тебе.

Слава отвернулся в другую сторону, словно заметил что-то интересное, но ничерта не видел перед собой на самом деле. В глазах плыло, он пытался не расплакаться. Жилка на лбу бешено пульсировала в такт с сердцебиением.

Макс, смекнув, что что-то не так, начал оправдываться невпопад:

— Слава, это так… просто. Фигня. Они пластиковые и стоят копейки. Это ничего не значит. Просто вспомнил, что ты хотел такие…

Это невыносимо, когда на одной чаше весов находятся бессвязные голосовые и пьяные слова любви, на другой — эти чертовы бусы его любимого цвета, упомянутые вскользь два месяца назад, а тебя всё равно тянет к первой, побитой и уродливой чаше, но к первой.

Жилка на лбу, казалось, сейчас взорвётся: бум-бум-бум. Слава бесконечно повторял в мыслях: «Со мной что-то не так, со мной что-то не так, со мной что-то не так…»

Макс, протянув руку, забрал бусы, начал подниматься из-за стола.

— Извини, — сказал он. — Наверное, мне лучше уйти. Я не хочу быть причиной твоего такого… состояния. Не хочу, чтобы ты ещё и из-за меня изводился.

— Не уходи, — глухо попросил Слава.

Макс замер с рюкзаком наперевес. Слава, подняв на него взгляд, сказал, уже не пытаясь скрыть слёз:

— Мне нужна помощь.

Макс снова сел, рюкзак бросил на пол возле столика. Вместе со стулом он придвинулся ближе к Славе и спросил:

— Какая?

— Мне нужен близкий человек, — шмыгнул Слава. — Я понимаю, что это нечестно по отношению к тебе. Мы друг к другу не одинаково относимся. Но, может, мы могли бы попробовать ещё раз, только медленнее? Начать с дружбы…

— А потом?

Слава поднял взгляд и почувствовал, как с ресницы упали тяжелые слёзы — большие, как у Вани. Он ощущал себя виноватым за то, что расплакался: как будто он и в этом такой же. Жалкий, разбитый, ищущий, кто бы пожалел…

— Я бы очень хотел быть с тобой, — прошептал он. — Но я не могу этого обещать.

Макс долго смотрел на Славу, думая о чём-то, а Слава усиленно вытирал ладонями глаза и щеки, пытаясь скрыть следы слёз.

— Я считаю, тебе нужно к психотерапевту, — наконец сказал Макс. — Я не верю, что ты сможешь избавиться от него сам или «перетерпеть». Но если ты обратишься за помощью, я готов… медленно пробовать ещё раз.

Правильный ответ: не тот, который давал Лев.

Слава закивал:

— Я согласен. Мне правда нужна помощь.

Макс вздохнул, протянул руку и несмело коснулся Славиных пальцев. Те были мокрыми и холодными от слёз.

— Тебе отдать бусы? — негромко спросил он.

Слава снова закивал, улыбнувшись.

Макс поднялся, обогнул стол и остановился позади Славы. Перед глазами пролетела синяя полоска бус, прохладный бисер коснулся шеи и Макс закрепил застежку где-то на затылке. Затем, наклонившись, он обхватил Славу за плечи и поцеловал в волосы. Слава обхватил его руки в ответ.

Лeв [35]

Он сидел на кухонном полу, пьяный, с бутылкой Джима Бима в руках; рядом стояла металлическая собачья миска, сама собака лежала, устроившись у него в ногах. Он только что записал пьяное голосовое сообщение Славе с объяснениями в чувствах, и был уверен, что это самое искреннее, самое трогательное, самое приятное, что он вообще когда-либо ему говорил. Теперь же пытался дополнить своё послание словами: «Я тебя люблю», и злился, что промахивается мимо клавиш, что нажимает на «ю», а оно не жмётся, или вместо неё жмётся «б», и стирал, начиная заново, и уже был готов расплакаться от этой беспомощности, но Сэм время от времени приподнималась с его колен и тыкалась мордой в грудь или шею, и это почему-то успокаивало.

Ещё за день до этого он думал, что прекратит пить.

За день до этого он проснулся воскресным утром в Петербурге: его разбудила Юля и потребовала заплести ей косички. Лев буркнул, что не умеет, но та настаивала:

— Умеешь! Мне мама рассказывала! Ты ей заплетал! Давай, не ленись! — она потянула его за руку, вынуждая сесть, и сунула в ладонь две шелковые резинки в виде бежевых бантов.

Лев растеряно оглядел их, посмотрел на племянницу и сказал:

— Нужна ещё расческа.

Он заплел ей две неравные по толщине косички с торчащими в разными стороны прядками волос («Давно не практиковался», — объяснил он), но девочка всё равно была в восторге и побежала хвастаться маме — «Посмотри, что сделал дядя Лев!». Лев услышал, как Пелагея изобразила изумление и сообщила, что ей «никогда не достичь такого мастерства».

Когда он уходил — заранее, потому что ещё планировал заскочить к Кате — они прощались в коридоре не меньше получаса: Юля висела на нём и просила остаться жить с ними. Иногда подключала к этой дискуссии своих родителей:

— Пап, можно оставить Льва у нас?

Пелагея прыскала:

— Он тебе что, домашнее животное?

— Хищное, — невозмутимо отвечала девочка. — Лев — хищное домашнее животное!

— Тогда уж дикое, — поправила Пелагея.

Лев неодобрительно глянул на сестру, как бы спрашивая: «Мы всё еще обо мне?»

— Лев — хищное дикое домашнее животное, — исправилась Юля. — Давайте его оставим.

Тогда неожиданно вмешался Рома. Неожиданно — потому что Лев вообще мог по пальцам посчитать моменты, когда они с мужем сестры о чём-то разговаривали. Казалось, бедного гетеросексуального Рому приводил в ужас и Лев, и вся их семья, поэтому на совместных мероприятиях он терял дар речи, становился в сторонке и помалкивал.

Но тут он, отцепляя дочь от Льва, сказал:

— У дяди Льва есть своя семья. И ему нужно с ней разобраться.

Рома улыбнулся ему, а Льву показалось, что это не для Юли было сказано. Для него самого.

Распрощавшись, наконец, с племянницей, Лев направился по старому-доброму маршруту к Кате, квартиру которой всё ещё мысленно ассоциировал с притоном Камы.

Он не был у Кати больше десяти лет, а её дочь видел новорожденной только на фотографиях, которые Катя с разной регулярностью отправляла ему в мессенджерах в первые месяцы материнства. Лев эти снимки воспринимал исключительно как тренажер по подбору синонимов: «Какая милая», «Какая красивая», «Похожа на тебя» и беспроигрышный вариант — «Прелесть». Если в конце каждой фразы подбирать разные эмоджи, будет казаться, что не повторяешься.

Дома у Кати пришлось в четвертый раз изложить свою историю возвращения в Россию. Он хотел умолчать про удар и инцидент в домике в брачную ночь (с Пелагеей, как и с Кариной, например, умолчал), но от Кати почему-то тяжело что-то скрывать — она так пронзительно смотрит, будто видит его насквозь — и он нехотя вывалил всё, вообще всё, даже про свои проблемы с алкоголем.

Он говорил, сидя за столиком на кухне, а Катя стояла спиной к нему и заваривала чай. Руслана, её шестилетняя дочка, крутилась неподалеку, время от времени подходя ко Льву со словами: «Смотри, что мне вчера в киндере попалось» или «Смотри, что ещё у меня есть!». Лев отвечал девочке точно также, как когда-то её матери («Какая прелесть!»), и возвращался к монологу о своих несчастьях. Каждый раз, когда Руслана пыталась забраться к нему на колени, он усаживал её, а Катя, заметив это, снимала дочь обратно и говорила «не лезть к дяде Льву». На пятый раз он начал подозревать, что в этом кроется нечто большее, чем забота о его границах, и спросил, с недоверием глядя на Катю: — Почему ты не разрешаешь ей ко мне подходить?

— Я не разрешаю садиться к тебе на колени, — поправила она, поставив перед ним кружку с чаем.

Сама тоже села напротив. Лев растерянно кивнул:

— Ясно. Это такое правило для всех посторонних людей?

Он бы понял, если бы для всех. Мики никогда не проявлял интереса к незнакомцам, так что его не приходилось отгонять от чужих колен, но, наверное, будь он чуть общительнее, Лев бы вёл себя точно также, как Катя.

Но Катя ответила, ничуть не смущаясь:

— Это такое правило для тебя.

Лев опешил:

— Для меня? С чего такая честь?

Она приподняла брови:

— А ты не знаешь?

Они долго смотрели друг на друга. Лев не мог понять: она что, серьёзно? Девушка вывела из кухни ребёнка («Поиграй пока сама») и прикрыла дверь.

— Катя, я твой друг, — напомнил Лев. — Я в твоей квартире, на твоей кухне, в твоём присутствии. Что я могу сделать твоей дочери? И с чего мне вообще ей что-то делать?

— Ничего не напоминает? — хмыкнула Катя.

— Что?

— Твой друг, на твоей свадьбе, в твоём присутствии…

— Я же сказал, что это было недоразумение. Ничего тогда не случилось, Мики просто накурился, он и сам потом в этом признался.

Катя вздохнула:

— Бедный мальчик.

— Да с чего ты?.. — Лев был так обескуражен этой ситуацией, что слова терялись. — Зачем ты вообще связываешь тот момент и… всё остальное? Ты всерьёз считаешь, что из-за того дурацкого поступка двадцать лет назад я что-то сделаю твоей дочери сейчас?

— Не совсем, — ответила Катя. — Я даже почти уверена, что не сделаешь.

— Тогда зачем? Просто чтобы мне припоминать?

Она повела плечами:

— А почему бы и нет?

— Почему бы и нет? — не понял Лев.

— Почему бы и не припоминать? — просто спросила Катя.

Лев растерянно смотрел на неё, пытаясь сказать глазами: я тебя не понимаю.

— Знаешь, как складывается жизнь многих других людей, изнасиловавших человека? — поинтересовалась Катя. Видимо, риторически. — Сначала они сидят в тюрьме около восьми лет, где подвергаются побоям, издевательствам, пыткам и изнасилованиям. Выходят оттуда полными асоциалами с огромным списком ограничений на последующую жизнь. Многие жизненные сценарии становятся им недоступны навсегда. Они не работают врачами. Хорошо, если они работают хоть где-то. Боюсь, вся их жизнь становится припоминанием одной единственной «ошибки молодости».

Лев, выслушав её, флегматично спросил:

— И? Ты бы хотела мне такую жизнь?

— Нет, — ответила Катя. — Но я думаю, что это нечестно. Ты получил образование, нашел работу, встретил хорошего парня, завёл семью с детьми, счастливо жил пятнадцать лет, а хочешь знать, как всё это время жил Яков?

— Нет.

— А я всё равно тебе расскажу. Он сидит на антидепрессантах все эти годы и меняет одного терапевта на другого, пытаясь разобраться, что ему делать с тем, что он гей, который до панических атак боится других мужчин. У него не было и нет никаких постоянных отношений, а перед тем, как сходить с кем-то на свидание, он пьёт успокоительные. Лет пять назад он сказал мне: «Слушай, может, я просто асексуал, но долго не мог себя осознать?», а я ответила: «Нет, Яков, скорее всего дело в том, что тебя изнасиловал пьяный урод». Вот за чем я наблюдаю уже столько лет. А с другой стороны наблюдаю за тобой: за тобой, поколачивающим своих детей, за тобой, врезавшим жениху накануне свадьбы, за тобой, швырнувшим мужа на кровать в вашу брачную ночь. И когда ты приходишь ко мне жаловаться, что тебя наконец-то отшили, всё, что я думаю: Аллилуйя! Потому что все эти двадцать лет мне было непонятно, какого хрена тебе так везёт?

Когда Лев услышал про антидепрессанты, терапевтов и страх мужчин, на него могильной плитой свалилось чувство вины и придавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Но когда Катя сказала про «пьяного урода», Лев подумал: «А что, обязательно дело во мне что ли?». Ну, как такой мелкий эпизод — да, неправильный, жестокий, отвратительный — но всё-таки в масштабе человеческого существования очень мелкий, как он мог разрушить целую жизнь? Может, с Яковом в принципе что-то не так? Может, он и асексуал. Льву, например, всегда казалось, что Якову не нравился секс с ним — ещё до всяких там изнасилований.

Весь остальной поток обвинений — полная чушь. Как будто он, как отец и муж, все пятнадцать лет только из этого и состоял. А всё остальное — оно не считается, что ли? Он вообще-то воспитывал этих детей, возил на всякие там кружки, лечил, делал с ними уроки, а не только «поколачивал».

— Ты отличная подруга, — напряженно произнёс Лев, когда Катя замолчала.

— Нет, дерьмовая, — ответила она, сложив руки на груди. — Отличная бы не стала продолжать с тобой общаться. Но мне как будто всё время казалось… всё время казалось, что ты понесешь ответственность. Хоть какую-то.

— Вообще-то мне тоже было нелегко, — напомнил Лев. — И я понёс ответственность… моральную.

— Какую? Пять лет воздержания и глажки белых рубашек?

— Ну а что ты хочешь, чтобы я сделал? — беспомощно спросил Лев. — Застрелился или что? Какая ответственность тебя бы устроила?

— Застрелиться — это уйти от ответственности. А меня бы устроило, чтобы ты помнил, кто ты и что сделал, — она положила руки на стол — одну на другую — и придвинулась ближе ко Льву. — Поэтому я не разрешу своему ребёнку подходить к тебе. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что ты такой же, как все, потому что ты не такой как все. Ты — преступник. Люди сидят за такое в тюрьме много лет. От того, что Яков не написал на тебя заявление, ты не перестал быть тем, кто ты есть. Я думаю, тебе нужно помнить об этом всю свою жизнь, это и будет ответственность. Хоть какая-то.

Стало ясно, что разговор нужно прекращать. Лев поблагодарил за чай и вышел из кухни в коридор, где к нему тут же подскочила Руслана:

— А смотри, что у меня ещё есть!

Она показала плюшевого щенка, который гавкал при нажатии на пузо. Лев, бросив на девочку взгляд, промолчал. Видимо, теперь ему было запрещено отвечать: «Какая прелесть».

Он вышел за дверь, не попрощавшись и не дожидаясь, пока Катя его проводит.

Еще пару часов назад он думал, что выкинет недопитый виски в ближайший мусорный бак: так хорошо ему было после общения с Юлей. Но теперь он был намерен оставить его при себе. Может, если он станет алкоголиком, Катя будет довольна. Может, спиться — это достаточный уровень ответственности?

Вечером он вернулся в Новосибирск, плеснул себе в стакан перед сном, добросовестно сходил на работу в понедельник, а сразу после — выпил всё, что оставалось в бутылке. Больше половины. Он ждал этого момента целые сутки.

Идея о собаке пришла к нему на втором стакане: если он так одинок и неприкаян, если все друзья и мать от него отвернулись, считают его уродом и психопатом, который должен за всё расплатиться, и лишь сестра и племянница у него остались, да и те далеко, то кто может стать его единственным верным другом, кроме собаки? Собака — друг человека. Так все говорят. Не просто же так говорят, наверное?

Что произошло в доме Славиной мамы он будет потом вспоминать со стыдом и отвращением. Да и было бы что вспомнить: какие-то обрывки событий, не клеящиеся в одно. Помнил только, как завалился и сказал, что хочет забрать собаку. Чувствовал себя при этом очень вежливым и адекватным.

Славина мама удивилась, спрашивала: «Вы что, вернулись?», а он, икая, отвечал:

— Я вернулся. Пожалуйста, Андронина Антоньевна, можно забрать собаку?

Конечно, её не так звали. Её звали Антонина Андреевна. Но в тот момент Льву казалось это непроизносимым, нереальным, несуществующим именем, и… он сказал то, что сказал.

Антонина Андреевна опешила:

— А ты мне её потом отдашь?

— А давайте она один день будет у вас, а один у меня, как будто мы в разводе, а это наш ребёнок?

Он всё ещё казался себе очень логичным.

Она ответила, что собака на кухне. Может, она что-то ещё сказала, но он услышал только про кухню, и пошёл за ней. Помнил, как, сюсюкаясь, поднял Сэм с пола и прижал к себе. Резко развернулся к выходу и, зашатавшись, начал падать. Чтобы удержаться, схватился за деревянную полку над плитой — там стояли перечница и солонка — и полка, не выдержав его веса, оторвалась. Он так удивился, что перестал падать, и в изумлении посмотрел на покачивающуюся на одном болте деревяшку.

Славина мама прибежала на грохот и он, извиняясь и оправдываясь, заверил её:

— Я потом вам её прибью. Честно. Даже лучше будет. Она у вас уже была… ну такая. Хлипкая. Могу даже сейчас…

Но Антонина Андреевна сказала, что сейчас ей точно «ничего прибивать не нужно». Лев покивал, ещё раз извинился, поднял с пола металлическую миску, посчитав её самым необходимым аксессуаром для обустройства собаки, и ушел — с собакой под правой подмышкой, и с миской — под левой.

Слaвa [36]

Когда Славик был дошкольником, в семье ходила легенда про отца-героя: мама часто рассказывала, как после Чернобыльской аварии папа вывез её и Юлю в Новосибирск, а сам вернулся назад ликвидатором-добровольцем и две недели работал на месте катастрофы. Для Славика это звучало жутко и захватывающе: вернуться в самое пекло, добровольно, на благо других людей и страны!.. Поэтому, до своих семи лет, Славик смотрел на папу с почтительным восторгом: как на личность, масштаба которой ему не то что никогда не достичь, но даже осознать тяжело.

Когда семья начала рушиться, легенда стала обрастать деталями, о которых Славик раньше не знал. Ну, например, что вернулся папа не сразу и не в «пекло», а только в 1988 году, когда основной радиационный фон значительно понизился. Славик узнал об этом в шесть лет, из разговора родителей о самом себе: в день, когда принёс из садика свой первый дизайнерский каталог женской одежды, который сам же и нарисовал. Сказал тогда, что, когда вырастет, будет придумывать красивую одежду для девочек (просто потому, что для мальчиков придумывать красивую одежду нельзя). Отец взял его рисунки в руки, поразглядывал нарисованные платья с рюшечками и бантами, и спросил у матери: — Слушай, может, его в Чернобыле облучило?

Это Славика, значит. А мама ответила:

— Ты когда туда поехал, я уже беременная была.

Папа сказал:

— Я имею в виду заранее. В 86-ом. Сначала нас, а через нас — его.

— Не мели ерунды.

Папа пихнул рисунки обратно Славику, мальчик растерянно посмотрел на них, не понимая: почему рисование одежды — это признак облучения? Он даже спросил об этом у десятилетней сестры, но она глянула на одно из платьев и сказала:

— Я бы такое носила.

Славик фыркнул:

— Я бы тоже.

На платье были огромные карманы, в которых мог бы поместиться персональный компьютер. Славик считал упущением, что на платьях не предусмотрены карманы.

Но даже после этого откровения Славик считал отца героем: какая разница в 86-ом или в 88-ом, если всё равно ликвидировал? Когда отец ушёл из семьи, мама начала говорить про него всякие гадости: мол, он трус и всегда был трусом, а Славик обижался и спорил: — Разве трус бы поехал ликвидировать Чернобыль?

Мама ответила:

— За это много платили, а теперь еще и пособие на всю жизнь.

Славик не желал сдаваться: платили и платили, одно другому не мешает.

— И что? — хмурился он.

— И то. Многое говорит о человеке.

— Что говорит?

Мама устало посмотрела на Славика:

— Он ведь и вас с Юлькой пытался подать, как детей Чернобыля, да номер не прошёл. А то, может, ещё и с вас бы деньги доил.

— Не говори так про папу, — сердито просил Славик, но мама всё равно говорила.

И это было ещё обидней, потому что перед уходом отца она говорила другое, просто прямо противоположное: будто папа чудесный, любит его и никуда не уйдет. Но он же чувствовал, что уйдет, а она врала ему. Они все ему врали.

Родители ругались несколько лет — из-за него. Папа кричал на маму, мама кричала на папу. Папа говорил, что зря только с ней связался, с мамой то есть, что он думал, что семья будет нормальная, а она даже сына ему родить не смогла. Говорил, что получилось «две дочки». А мама говорила, что «дети есть дети», и вообще, может, ещё всё нормально будет, может «всё выровняется». Славик понимал, что это про него — это он должен «выровняться», и изо всех сил старался угодить папе.

Если отец собирался на рыбалку, Славик подскакивал, как штык, и голосил: «А можно с тобой?». Папа веселел и отвечал, что, конечно, можно, и следующим днём они вставали в шесть утра, ехали за город на речку и сидели с удочками до посинения (в прямом смысле, Славик дубел от холода и обездвиженности). На Славину удочку никогда никто не клевал, а на папину клевал, и отец расстраивался, что Славик «не умеет ловить рыбу», а Славик не понимал: разве это не случайность? У них же одинаковые удочки! Он даже не сам свою забрасывал (силы и роста пятилетнего ребёнка не хватало), папа забрасывал вместо него! Это всё равно, что его удочка, только они её так называли — «Славина». Это было нечестно, скучно и совершенно непонятно: ну, как посредством рыбалки доказать кому-то, что ты — настоящий мужчина?

Футбол ему тоже не давался. Когда он пинал по мячу, казалось бы, из-за всех сил, удар получался слабым, косым и мяч катился по диагонали. Играя, он инстинктивно пытался схватить мяч руками или, что ещё хуже, отпрыгнуть в сторону и увернуться (а что, терпеть что ли, когда прямо в тебя летит?), и папа злобно кричал: «Слава, блин!» или «блять», если совсем злился, и это был такой сигнал для мальчика: он снова неудачник.

Хорошо получалось только рисовать. Это все признавали: и воспитательницы в детском саду, и даже мама с папой. Папа говорил: «Да, неплохо, но это что, опять замок для принцессы? Тебе так нравятся принцессы?». Славик объяснял, что ему нравятся не принцессы, а замки: огромные цветастые дворцы, где сто миллионов комнат и столько же балконов — чем не домик мечты? Тогда папа говорил: «Ну, может, ты нарисуешь нормальный замок? Для мальчиков», Славик качал головой: «Для мальчиков, значит, скучный», а папа говорил: «Ну, нет, почему? Можешь украсить его черепами, придумать герб и флаг, пририсовать воинов…», но Славик возражал из последних сил: «Я люблю яркие цвета» — «Это, значит, розовый?» — «Розовый, желтый, голубой…».

Однажды Славик нарисовал голубой замок с розовыми черепами, придумал ему флаг (из всех цветов радуги) и пририсовал воинов в розовых доспехах. Подарил рисунок папе на день рождения. Папа сказал: «Спасибо», а на следующий день Славик нашёл рисунок в мусорном ведре под картофельными очистками. Хотел достать, но тот уже был испорчен.

Всё это было до шести лет. А в последний год жизни с отцом, перед семилетием, стало совсем плохо: папа только и делал, что угрожал уйти, кричал, что «больше так не может», что Славик — не его сын, что он «нагулянный» и больше ни на кого в семье не похож. Мама много плакала, и Славик осторожно спрашивал её: — Папа уйдет?

А она обнимала его и говорила:

— Нет. Конечно нет. Папа тебя любит.

Потом она стала говорить:

— Нет. Может быть, мы разведемся. Но он всё равно будет твоим папой, он тебя любит.

Славик ей не верил, он же своими ушами слышал, как папа угрожал уйти. Но никогда не слышал, как папа говорил: «Извини, я передумал» или «Что-то я погорячился». Поэтому однажды он спросил лично у папы, поймав его вечером на кухне — он стоял в темноте и курил в форточку. Славик подошёл, осторожно коснулся локтя (куда дотянулся) и спросил: — Папа, ты уйдешь?

Отец опустил на него взгляд, выдохнул через уголок рта дым и коротко ответил:

— Нет.

А на утро он ушел, и Славик больше никогда его не видел.

Он замолчал, впервые за консультацию подняв взгляд на Криса. Это оказалось непросто: открывать перед посторонним человеком огромную часть жизни. Первые несколько минут Слава сопротивлялся, как будто кокетничая: «Ну… Я даже не знаю. Мне нечего рассказать. Детство как детство, ничего особенного», а потом как прорвало…

Криса ему подобрали в квир-центре, куда он обратился за психологической помощью. Увидев его, Слава некоторое время гадал в своей голове: «Это парень или девушка? Если кадык, значит, парень?.. Хотя черты лица какие-то…», но вскоре ему стало стыдно за эти мысли: «Чёрт, что я делаю? Какая разница?». Всё, что нужно было знать о Крисе: он психотерапевт и его местоимения «он/его». Выглядел Крис андрогинно и одевался так, как мог бы одеться человек любого гендера — предпочитал широкую, немного мешковатую одежду, — Славу восхитило его умение выдерживать баланс.

Когда Крис спросил, с чем Слава к нему пришёл, тот ответил, что не может психологически оторваться от прошлых отношений, хотя очень бы хотел. Он думал, придётся много говорить о Льве и их отношениях, но случился какой-то психотерапевтический фокус, и через полчаса Слава обнаружил себя вцепившимся в подлокотники, с напряжением рассказывающим про отца.

Смутившись, он попытался отшутиться:

— Может быть, поэтому я ненавижу, когда уходят, — Слава слабо улыбнулся. — И когда врут. И когда врут, что не уйдут.

Крис ответил очень серьёзно:

— Может быть. А Лев говорил, что не уйдет?

— Он говорил, что хочет усыновить детей. Для этого ему пришлось бы жить в Канаде несколько лет.

— Злитесь, что ушёл или злитесь, что соврал?

— Злюсь, что соврал. Сманипулировал, — уточнил Слава. — Сказал про детей, когда хотел уговорить меня на брак, а когда это стало не нужно, вообще забыл, что мы говорили об этом.

Крис замолчал на полминуты, записывая сказанное в блокнот. Слава, наблюдая за движением ручки, добавил:

— И на себя злюсь.

Крис тут же оживился:

— За что?

— За то, что всё так… запустил. Закрывал глаза на то, что было раньше.

— А что было раньше?

Слава задумался, возвращаясь к прошлому.

— Первое, что можно было бы заметить, это лак и штаны, — он усмехнулся, вспоминая об этом. — Ему не нравилось, что я крашу ногти и ношу штаны сестры. Он почти сразу об этом сказал, как только увидел.

— Он объяснял, почему ему не нравится?

Слава пожал плечами:

— Типа это по-женски. И штаны женские. А он хотел, чтобы я был больше похож на мужчину.

Крис хмыкнул:

— Кого-то напоминает, — Слава не сразу сообразил, о чём он. — И как, вы перестали красить ногти и носить женские штаны?

— Не сразу. Когда ребёнок появился. Это стало вроде как… неуместно.

— Это вы так решили?

— Он так сказал.

— Ясно, — Крис поджал губы. — Что-нибудь ещё?

— Когда он замечал на мне новую вещь, особенно из бижутерии, он требовал объяснить, откуда она появилась, потому что опасался, что её мог кто-то подарить. Ну, кто-то типа любовника.

— Это тоже было в первый год?

— Ага.

Крис ещё раз хмыкнул, поднял взгляд на настенные часы цветов транс-флага и сообщил:

— У нас осталось мало времени. У меня есть один вопрос, на который вы можете не отвечать.

Он вопросительно посмотрел на Славу, и тот кивнул, давая понять, что готов услышать.

— Отец поднимал на вас руку?

— Нет, — сразу же ответил Слава.

Крис это записал. Слава уточнил, не сводя взгляда с блокнота:

— А что?

Тот расплывчато произнёс:

— Интересно, что именно удар стал красной чертой. Интересно, почему.

Слава промолчал. Крис, проведя линию в блокноте, с неожиданно веселыми интонациями сказал:

— Ну, на сегодня всё! А про удар это вам… домашнее задание. На подумать. Может, появятся какие-то мысли, почему именно на нём вы решили закончить отношения.

Слава ответил, как ему казалось, очевидную истину:

— Ну, потому что это насилие, нарушение границ и вообще… это слишком.

Крис ответил со вздохом:

— Ваши границы давно были нарушены. Получается, одно нарушение вы замечаете, другое — нет. Интересно проследить разницу.

— Другие были не так заметны.

— Вы про требования изменить внешний вид, манипуляции и патологическую ревность?

Слава растерянно мигнул. Вслух и со стороны это звучало как будто бы хуже, чем было на самом деле. И почему-то захотелось отстоять перед ним Льва, сказать, что всё было не совсем так…

Но он не успел, потому что Крис сказал:

— До свидания, хорошего дня. Увидимся через неделю.

Слава вышел из центра в полном замешательстве. Это что теперь, ему придётся целую неделю думать об этом, заново переосмысляя последние пятнадцать лет, своё детство и себя самого? А через неделю повторить ещё раз, чтобы услышать что-нибудь такое же обескураживающее…

На улице его ждал Макс. Он подошёл ближе, вынимая наушники.

— Как прошло?

— Хочется напиться, — честно ответил Слава.

— У меня есть апельсиновый сок.

— Подходит.

Они, смеясь, сели в машину, и поехали в автокинотеатр возле Стэнли парка, где в тот день показывали «Ночь в музее». Одной рукой Слава придерживал руль, а другой держал пакет с соком, из которого отпивал время от времени. Магнитола прокрутила плейлист с Микиной флэшки до конца, вернулась к началу и включила «Богемскую рапсодию». Макс прибавил громкость почти на максимум.

Лeв [37]

Черт знает, на чём раньше держалась эта полка. Он спросил об этом у Славиной мамы, но та пожала плечами: «Её ещё Саша прибивал». Лев осмотрел стену, сделал замеры и съездил в ближайший строительный магазин за кронштейнами и шурупами. Когда дело дошло до сверления, оказалось, что дрели тоже нет — пришлось вернуться домой за дрелью. Каждый раз, когда он уходил, Антонина Андреевна охала и говорила: — Лёва, да не надо, да что ты будешь из-за меня мотаться!..

Он не решился поправлять её, как поправлял всех в своей жизни, мол, «Я — Лев». Когда ты назвал человека Андрониной Антоньевной, уже не приходится выбирать, кем быть: Лёва так Лёва…

Когда вернулся с дрелью, приделал кронштейны к стене, на них закрепил полку. Купил другую: предыдущая была до того старой, что, казалось, если он вгонит в неё шуруп, она рассохнется в его руках. Антонина Андреевна потом так радовалась, словно Лев обои переклеил и пол переложил. Впрочем, оглядев маленькую кухню с выцветшими лилиями на стенах, Лев начал и об этом задумываться…

— Давай я тебя покормлю? — предложила она, когда он закончил.

— Да нет, спасибо, — скромно ответил Лев, убирая перфоратор в ящик-переноску.

Но Антонина Андреевна настаивала:

— Да не стесняйся!

— Да я не…

— Вона какой худой, как кощей бессмертный!

Тут Льву нечего было ответить. Быть как кощей ему не хотелось, поэтому он сдался и согласился. Но ещё, конечно, хотелось как-то извиниться перед Славиной мамой за своё поведение накануне, и, если совместный обед её порадует, ему было не сложно побыть участливым.

Он оказался не прав: это было сложно. Антонина Андреевна кормила его голубцами и не делать: «Буэ-э» при виде капусты было не просто. Но Лев держался, аккуратно отодвигал листы с фарша (чтобы не дай бог даже микрочастички капусты не попали на мясо) и съедал всё остальное. Когда Антонина Андреевна это заметила, Лев подумал, что сейчас она его по-родительски отчитает, но она только спросила: — Ты что, как Слава в шесть лет?

— Что? — не понял Лев.

— Он тоже до шести лет капусту не ел. Потом перерос.

— А. Ну… Да. Я не перерос.

— Я ему делала отдельно, без капусты. Если бы я знала, я бы и тебе так сделала.

— Спасибо.

Голубцы без капусты — это очень трогательно, подумал Лев. И, наверное, это даже не голубцы, а тефтели, но какая разница?..

— Так почему ты уехал? — спросила она, словно возвращалась к старому разговору.

На самом деле, никакого разговора перед этим не было. Он приделывал полку в неловком молчании, только звук перфоратора и спасал, разряжая шумом обстановку.

— Мы расстались.

— Из-за чего? — она как будто и не удивилась.

Лев осторожно спросил:

— А вы про Ваню знаете?

Антонина Андреевна не особо жаловала Ваню, когда они жили в Россию, но тут заметно напряглась.

— Умер что ли? — спросила она, округлив глаза.

Льву сделалось не по себе, он быстро ответил:

— Нет, конечно нет! Он… ударился.

Пришлось рассказывать всё заново: про Ваню и его отношения с футболом. Антонина Андреевна всё это слышала впервые и, прикладывая руку к груди, то и дело вздыхала: «Господи, бедный ребёнок…»

Лев удивился:

— Слава вам что, не рассказывал?

— Да когда ж бы он рассказал?

— Он не звонил?

— Не звонил.

— Ни разу?

Лев пожалел, что уточнил. Антонина Андреевна нахмурилась, пытаясь скрыть за этой сердитостью какие-то другие чувства.

От нарастающей неловкости Лев начал оглядывать кухню, пытаясь зацепиться за что-нибудь, что могло бы увести разговор от этой темы. Заметил на подоконнике под завалами старых газет и журналов черно-белую фотографию: торчал самый краешек, виднелись хохолок на голове и большие детские глаза.

— Это что, Слава? — уточнил Лев, кивая на фотографию.

Антонина Андреевна удивилась, будто не зная, что там лежит фотография. Приподнявшись, она глянула на подоконник и махнула рукой:

— А, нет, это Саша, папа его. Осталась фотография еще с тех времен…

— Можно посмотреть?

Она кивнула, и Лев осторожно вытащил из-под кипы бумаг фотографию. Теперь он заметил, что снимок гораздо старше Славы: серый, словно затянутый пеленой, с едва различимыми деталями. На нём был ребёнок в майке и колготках, он стоял возле печки с надкушенной баранкой в руках. Снизу была аккуратная подпись: Саша, 4 года и 8 месяцев, май 1941 г.

Лев негромко произнёс:

— Скоро война.

Антонина Андреевна вздохнула, мельком глянув на фотографию:

— Да… Поганое было время.

Лев подумал, что тот, кто подписывал этот снимок, должно быть, очень любил маленького Сашу. Ему вспомнилось, как однажды, когда он сам был ребёнком, в гости приходил друг отца, подполковник в отставке. Заметив Лёвино фото на стене, он спросил: «Сколько ему здесь?», а отец ответил: «Семь лет». Но Лёве на том фото было пять. И десятилетнего Лёву, случайно подслушавшего разговор, очень зацепило, что отец не различает его возраст. Поэтому он всегда завидовал документальной точности чужих снимков: столько-то лет, столько-то месяцев… Кому-то было важно это запомнить.

Поэтому Лев точно знал: Мики ровно пятнадцать с половиной лет, Ване — десять лет и пять месяцев.

— Он жив?

— Я не знаю, — вздохнула Антонина Андреевна.

— И Слава не знает?

— Конечно… Откуда ему?..

— А сколько вы были вместе?

— Четырнадцать лет.

У Льва холодок прошелся по позвоночнику: столько лет прожили вместе, а теперь даже не знают друг про друга, живы ли… Он опять подумал про себя и Славу. Может быть, дети никого в вечности не связывают?..

— Получается, он долго со Славой жил, — мысленно подсчитал Лев.

— Семь лет.

— Я думал, Слава его почти не застал…

— Да ты что! — Антонина Андреевна слегка хлопнула его рукой по плечу. — Славик был к нему очень привязан…

— И он всё равно ушел… вот так? Всё оборвал?

— Да, — скорбно заключила она, поджав губы. — Всё равно… Слава не рассказывал?

— Не рассказывал, — растерянно ответил Лев. — Он только говорил, что отец ушёл, что он его не знает…

— Мда, — вздохнула Антонина Андреевна. — Его это, конечно, очень обидело.

— Ещё бы.

Лев не на шутку расстроился: почему он ничего не знал? Это же важно! Слава знал его историю досконально: от возвращения отца с войны до ружья, направленного в ненавистный затылок. Слава был рядом в день его смерти. Слава примчался потом на кладбище. А где всё это время был его собственный отец? Его боль? Как Лев умудрился всё это пропустить?

Антонина Андреевна неожиданно предложила:

— Хочешь Славика покажу? — и добавила с нежностью: — Маленького.

— Конечно хочу.

Они оставили пустые (не считая капустных шкурок, отодвинутых Львом) тарелки возле раковины и, шагнув в тёмный коридор, завернули направо, в гостиную. Лев обратил внимание, что у Славиной мамы вместо дверей занавесы из деревянных бус, как у Камы когда-то. Только у Камы, конечно, пострашнее были, а тут хэндмэйд, ручная работа, сердечки и ракушки.

Антонина Андреевна долго искала в верхнем ящике комода альбом с фотографиями. Перекладывала документы туда-сюда, и Лев заметил среди них медицинский диплом советского образца. Полистал из любопытства, заметил тройку по психиатрии и ощутил в Антонине Андреевне родственную душу.

— Нашла! — обрадовалась она, вытащив старый альбом с мягкой обложкой. Передавая его Льву, уточнила: — Там только Слава.

— Вау, у него есть личный альбом, — посмеялся Лев, осторожно беря в руки семейную ценность.

Антонина Андреевна серьёзно кивнула:

— Конечно, и у Юли есть. И есть ещё их общий. И уже тот, где мы все…

Он откинул обложку, в нос ударил запах сырости, старой бумаги и фотореактивов. Вспомнилось, как в детстве папа проявлял фотографии в ванной комнате, развешивая их на прищепках, будто носки. Странное, непонятное воспоминание. Непонятное — значит, непонятно откуда. Обычно он не помнил, что отец что-то там проявлял, что отец вообще имел какие-то нормальные, человеческие хобби, кроме насилия, войны и оружия.

На первой странице была большая портретная фотография — как под ухом поясняла Антонина Андреевна: «В садике делали». Она была скучной, как многие садиковские фотки, поэтому Лев её быстро пролистал, не зацепившись взглядом за озорное лицо мальчишки: как-то не вязалось, что он, этот ребёнок, и есть его Слава.

А на следующей он его узнал. Лохматый загорелый пацан в шортах и матроске сидел на изогнутом стволе дерева, очень похоже (ну, прямо как сейчас) щурился одним глазом на солнце, поджимал левый уголок губ, показывал ямочку на щеке, и выглядел очень, ну очень нахальным. В руке у него было надкушенное яблоко и Лев подумал, что Слава стащил с чужого огорода: уж слишком был похож на хулигана. Правда, не такого хулигана, каким был сам Лев, а хулигана в хорошем смысле: добродушного безвредного пакостника.

Рядом со Славой, прислонившись к стволу, стоял другой мальчик: тощий, похожий на воробья, с размазанной грязью на коленях и щеках, и выгоревшими на солнце белобрысыми волосами. Если присмотреться к снимку, можно было заметить, что Слава смотрит не в камеру, а, скосив взгляд, поглядывает на этого мальчика.

Ткнув в него пальцем, Лев спросил у Антонины Андреевны:

— А это кто?

— Это Максим.

«Тупое имя», — подумал Лев, прямо как когда услышал о нём впервые.

— Он рассказывал про него? — спросила Славина мама.

— Немного.

— Что-то он мало тебе рассказывал, — хмыкнула она.

— Вам тоже.

Они вздохнули почти в унисон. Что правда, то правда.

Слaвa [38]

В детстве у Юли стояли скобки на зубах: к сожалению, их установка совпала с поступлением в школу.

Тогда, на линейке, которая про «Первый раз в первый класс», Славик тоже присутствовал: пришёл туда с мамой и сестрой. Всю дорогу Юля вела его за ручку, и он очень гордился, что его сестра настоящая первоклассница, такой взрослой она казалась ему в те времена. Славик был уверен: все прохожие на них смотрят и завидуют важности этого дня.

Но на линейке какой-то противный рыжий пацан — огромный, как шкаф (особенно если смотреть на него глазами трёхлетки) — начал смеяться над Юлей из-за скобок и называть их «удилами, как у лошади». Другие дети подхватили эти смешки, Юля заметно растерялась, но Славик — нет. Он поднял с земли тяжелую палку, подошёл к рыжему (его звали Вовкой, на всю жизнь запомнил) и со всей своей трехлетней силой ударил того по коленям — выше не дотянулся. Вовка взвыл, Юля ойкнула, а Славика схватила за руку какая-то женщина (как потом выяснилось — Юлина учительница) и строго спросила: — Ты где этого понабрался?

Славик запротестовал:

— Он обзывал её лош…

— Ты где этого понабрался? — перебила она его. — Тебя что, не учили, что нельзя бить людей?

— Но…

Он снова хотел сказать про «лошадь», но учительница хмурилась и говорила:

— Нельзя никого бить! Конфликты должны решаться словами, а не кулаками! Нужно было рассказать маме или мне, а не бить, понял?

Славик растерянно оглянулся, в поисках мамы, но та стояла в самом последнем, «родительском» ряду, и не видела драмы, разворачивающейся среди первоклассников. Вовка смотрел, как отчитывают несчастного малыша, и хихикал.

— Просто он назвал мою сестру лошадью, — наконец сказал Славик, зло поглядывая на первоклассника.

— И что? Надо было его бить? С этого всё и начинается. Хочешь потом тоже вырасти хулиганом и обижать девочек?

Славик испугался:

— Не хочу!

— Тогда больше так не делай! — они пригрозила ему пальцем и отпустила.

Славику сделалось так стыдно, что уши заложило. Он прижался к сестре, пытаясь спрятаться за ней от своего позора, а учительница переключилась на Вовку:

— А ты, Фартов, чего смеешься! Я с тобой в кабинете поговорю!

До конца линейки Славик не отпускал Юлину руку, стоял, пристыженный и притихший, и слушал, как на фоне из динамиков играет песня:

Книжки добрые любить,

И воспитанными быть

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе…

Шутка про скобки и лошадь жила в Юлином классе ещё пару дней, а потом забылась. Зато Славе запомнилось на всю жизнь: как обидно и несправедливо, когда обижают твою сестру, и как стыдно, что он ударил Вову Фартова.

Поэтому, когда уже повзрослевший Славик пошёл на свою первую линейку в школе, он не повторил ошибок прошлого, и уладил конфликт мирным путём.

А конфликт был почти таким же: его будущие одноклассники, сразу четыре человека, смеялись над девочкой из параллельного класса. Как потом Слава узнает про Милану, она станет профессиональной гимнасткой и призёром спортивных игр, но тогда она была просто девочкой-спичкой с зализанными волосами, собранными в пучок на затылке. Мальчики дразнили её «страшной скелетшей».

Славику стало жалко Милану, через неё он вспомнил ту ситуацию с Юлей и почувствовал почти такую же обиду, как за сестру, поэтому вмешался, но не так, как на прошлой линейке, а, как говорила мама, ди-пло-ма-ти-чес-ки. Он подошёл к мальчикам и прямо сказал, что считает их шутки про «скелетшу» несмешными.

Мальчикам, конечно, это не понравилось. Перестав хихикать над Миланой, они уставились на Славу, и один из них, блондин с веснушками, хмуро сообщил:

— А тебя вообще-то никто не спрашивал.

Славик сообщил ему в ответ:

— Когда другого человека обижают, можно и просто так вмешаться. Без спросу.

— Да, он, наверное, в неё втюрился, — пискляво хихикнул самый низенький. — Жених и невеста!

— Тили-тили-тесто! — издевательски подхватили остальные.

Славик растерянно улыбнулся:

— А почему плохо, если втюрился в кого-то?

— Ты не в кого-то, ты в скелетшу! — пояснил писклявый.

— Она что, хуже других?

— Ну да! — почти хором ответили они.

— Почему?

Славик искренне не понимал, что в этом такого, потому и спрашивал, а они думали, что он издевается и злились. В конце концов, один из них сказал: «Да всё, забейте, он тупой» и они разбрелись в разные стороны. Самый крупный из них, проходя мимо, толкнул Славика своим плечом — тот чуть не полетел на асфальт, но удержался. Милана с благодарностью глянула на Славу и опустила глаза.

Славик встал в шеренгу первого рядя, где и полагалось стоять первоклассникам, и радостно заключил про себя, что, кажется, ему удалось решить конфликт мирным путём. А на фоне, тем временем, играла та же песенка, что и на линейке четыре года назад: Крепко-накрепко дружить,

С детства дружбой дорожить

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе…

В кабинет, где проходил классный час, Славик попал одним из последних, потому что в дверях пропускал всех вперед себя. Когда пришёл в класс, обнаружил, что все ребята уже расселись, и ему досталась четвертая (из пяти) парт в первом ряду. Больше никто рядом не сел.

Славик сразу выцепил взглядом единственных знакомых: все четыре мальчика заняли пятые парты на соседних рядах, по двое на каждую. В первые же десять минут учительница, устав от болтовни и смеха, рассадила писклявого малыша и блондина с веснушками по разные стороны, отправив последнего на единственное свободное место рядом со Славой. Они недовольно переглянулись, и блондин показал Славику язык.

Когда классный час закончился, все с такой радостью ломанулись к выходу, будто успели устать от школы на все одиннадцать лет вперед.

С территории можно было уйти двумя путями: через центральный выход или через дырку в заборе с заднего фасада. Тем, кто жил на Кропоткина, удобней было вылезать через забор — иначе пришлось бы обходить кругом всю школу. Славик же должен был дождаться Юлю: ему не разрешали пользоваться автобусами самостоятельно.

Они договорились встретиться на школьной площадке, когда закончится классный час. Славик освободился раньше и дожидался сестру, сидя на скрипучих качелях: наблюдал, кто из одноклассников выходит цивилизованным путём, а кто лезет через дыру в заборе. Вторые нравились ему больше, казались интереснее.

Только его сосед по парте чего-то всё мялся и через забор не лез. Его друзья дожидались родителей здесь же, на лавочках, а он, видимо, жил неподалеку и должен был вернуться один. Но медлил.

Славик, забеспокоившись (ему было тяжело переживать чужую беспомощность), подошёл к нему и тихонько спросил:

— Ты чего мнешься?

Он пытался быть дерзким и мягким одновременно. Дерзким, потому что они вроде как идейные враги. А мягким, потому что ему стало его жалко.

Тот сердито ответил:

— Ничего.

— А почему ты тогда с таким лицом стоишь?

— С каким? — огрызнулся мальчик.

— Напуганным, — прямо ответил Славик.

Мальчик, посмотрев на него исподлобья, выдохнул и тихо-тихо, сквозь зубы, сказал:

— Там собака.

— Где?

— Там. Возле овощехранилища. Она не привязана, а мне мимо неё идти…

— А-а-а-а, — протянул Славик. — Я знаю эту собаку.

— Откуда?

— Ну, я тут часто мимо ходил раньше. У меня здесь сестра учится, — и добавил для солидности: — Уже в пятом классе.

— Ясно, — шмыгнул мальчик и посмотрел себе под ноги.

Славик тоже посмотрел ему под ноги, на стоптанные белые кеды. И сказал:

— Хочешь, проведу тебя мимо собаки? Она не злая.

— А тебе?..

Славик понял, что он хочет спросить: «Тебе по пути?», и ответил вперед него:

— Мне по пути.

Когда он говорил быстро, у него получалось звучать так, будто он не врёт. Одноклассник согласился, сказал:

— Ну, пошли.

Овощехранилище, охраняемое собакой, было недалеко: в нескольких метрах от школы. Слава заметил дворнягу еще от забора: большую, похожую на немецкую овчарку, с надорванным ухом. Время от времени она скалила зубы и издавала тихий рык, но на прохожих не бросалась.

Славин попутчик при приближении к собаке замедлил шаг. Заметив это, Славик попытался его отвлечь:

— Как тебя зовут?

— Максим, — негромко ответил тот.

— А меня Слава. Ты в какой детский сад ходил?

— В шестой…

— А я в тридцать пятый. У тебя есть братья или сестры?

— Брат. Старший.

— А у меня сестра.

Вспомнив, что уже говорил про сестру, Славик смутился и замолчал. Собака, тем временем, осталась позади, и они остановились.

— Ну, всё…

Максим тоже смущался: видимо, постеснялся своего страха. Славик подбадривающе сказал:

— Не переживай, если бы я не знал эту собаку, я бы тоже боялся. Она же здоровая!

Мальчик шмыгнул, кивнул и быстро сказал:

— Ладно, мне туда! Пока! — и ускакал в сторону ближайшей пятиэтажки.

Славик обернулся, понял, что мимо дворняжки теперь придётся идти одному, и поежился. Собаку он, конечно же, не знал: провожая и встречая Юлю, они с мамой ходили через главные ворота.

Когда вернулся на площадку, обнаружил злющую старшую сестру. Юля, едва завидев его, перелезающего через дыру в заборе, закричала:

— Ты где был?!

Он промолчал.

— Я уже всю площадку обошла! Мы же договорились у качелей! Кто разрешил выходить тебе через забор?!

Её щеки налились красным, как спелые яблочки, и Слава кокетливо сказал, приобнимая сестру за талию:

— Юлька, ты такая красивая, когда злишься.

Она мигом перестала злиться и начала улыбаться, хоть и пыталась через силу вернуть строгое выражение лица:

— Ой, какой подлиза!..

Слава, засмеявшись, честно признался:

— Я мальчика провожал.

— О…

— Там была собака и он боялся. Я его провёл мимо неё.

Сестра потрепала его по волосам:

— Очень смело, конечно. Но в следующий раз помни, пожалуйста, что мы с мамой тоже расстроимся, если тебя сожрёт собака.

— Об этом я не подумал, — фыркнул Славик.

Они, взявшись за руки, пошли к центральным воротам, и Слава задумчиво произнёс:

— А мило, по-моему, когда кто-то пытается выглядеть крутым, а на самом деле боится собак.

— Да, что-то в этом есть, — согласилась Юля. — Этот мальчик пытался выглядеть крутым?

— Он обижал девочку. А потом оказалось, что ему страшно идти домой.

— И стал похож на настоящего человека, — заключила Юля.

Славик обрадовался, как точно у неё получилось сказать то, что он чувствовал, и закивал:

— Да! Как будто он… очень милый от этого.

— Понимаю.

Он поднял их сцепленные руки и прижал Юлину к своей щеке. Хорошо, когда кто-то тебя понимает!

Крис записал в блокнот его слова — про «настоящего человека» и «очень мило» — и, подняв взгляд на Славу, уточнил:

— Вы тогда в него и влюбились?

Слава пожал плечами:

— Не знаю. В семь лет я не мыслил такими категориями. Сначала я просто захотел с ним дружить.

— А когда поняли, что влюбились? Что тогда происходило?

Слава мрачно усмехнулся. Это была другая история.

Лeв [39]

В спальне стояло икеевское кресло с деревянным каркасом: изогнутое и слегка пружинящее, если откинуться на спинку. Сначала они с Тахиром повалились на кровать, но у Льва, уже изрядно выпившего, закружилась голова. Отодвинув от себя парня, он сказал: «Лучше сидя».

Он поставил на пол, возле извитых ножек, стакан с виски, и расположился в кресле, пристроив голову на мягком изголовье. Тахир забрался на его колени, садясь верхом и пытаясь прильнуть ко Льву в пьяном поцелуе. Тот увернулся, поправил рукой член и кивнул Тахиру: — Садись уже.

За последние две недели это был уже пятый раз. Тахир сам связался со Львом: припомнил его прощальные слова: «Приходи, если захочешь, чтобы я тебя трахнул». Вот он и пришёл. И спросил, совершенно невинно мигая большими глазками: «Трахнешь?».

Лев в тот вечер был трезвым. Они поднялись в его квартиру, он толкнул Тахира на кровать и трахнул. Без сантиментов, но и без грубости: старался быть осторожней. Тахиру понравилось, но он всё равно сказал: «Толкаться было необязательно».

Лев удивился, но не просьбе, а собственным действиям, которых даже не заметил: таким привычным был этот жест — толкнуть. Перебрав свои воспоминания, он добрался до отношений с Яковом и понял, что так обычно и делал: швырял его в постель, выдавая этот странный, сочащийся агрессией порыв, за страсть. И ведь так было всегда. Без договоренностей.

Теперь уже и самому Льву это показалось странным: его на кровать никогда не толкали. Ну, если не считать… В общем, не толкали.

Раньше он думал, что так надо. Мол, есть всякие изнеженные мальчики, сделанные из другого теста, и они любят, чтобы их брали, чтобы с ними грубо обращались, что это их возбуждает. Эта идея так плотно засела в его голове, что Лев никогда в ней не сомневался, не пытался отнестись критически, всё раскладывалось как дважды-два: если трахать, то грубо, а если кто-то хочет, чтобы его трахнули, значит, хочет грубости. Умозаключение не вступало в противоречие даже с его собственными желаниями: себя-то он изнеженным не считал несмотря ни на что. И так отработал жест швыряния до автоматизма, что повторил его спустя двадцать лет.

Со Славой.

Во второй раз Лев позволил Тахиру лечь в постель самому, и даже пару раз спросил, что он хочет, хотя ему было не очень интересно (и не очень хотелось перестраиваться под его желания). Хорошо, что Тахир на всё отвечал: «И так нормально».

Когда Лев занимался сексом трезвым, он был хорош. Не искусен, как любовник, а тактичен, как партнёр: внимательно отслеживал свои реакции, был осторожным и участливым («Так хорошо? А так?»). Теперь он всегда был активом, всегда, других ролей он больше не признавал.

Зато признавал, что в этом мире, полном ужасных и жестоких мужчин-активов, он может научиться быть другим партнёром, и, желая таким стать, тренировался на Тахире. В глубине души он мечтал, что, научившись заниматься нормальным сексом с ним, он однажды сможет показать измененную версию себя Славе. Тогда Слава перестанет отказываться, боясь, что Лев ему навредит. И они, заново отстроив отношения, наконец-то всё расставят по своим местам: изнеженному мальчику Славе в блёстках и женских шмотках больше не придётся трахать его, настоящего брутального мужчину в строгих костюмах.

Но пока это были только мечты. Напиваясь (если напиться, мечталось легче), Лев терял часть своей осторожности, и начинал развязно вести себя с Тахиром. В прошлый раз секс закончился скандалом из-за предложения Льва: «А может, мне тебя тоже напоить до беспамятства, чтобы ты потом знать не знал, что я с тобой делал, м? Как тебе идея?». Тахир ответил, что идея идиотская, в той ситуации виноват сам Лев, никто ему алкоголь внутривенно не вводил, и вообще «хватит драматизировать, ты сейчас тоже пьяный, на утро будешь меня обвинять в насилии?». Лев пригрозил, что, если он не заткнется, сам окажется изнасилованным, и Тахир заметно испугался, Лев тоже испугался (самого себя), и добавил: «Шучу».

Теперь они были в кресле. Оно качалось, как тогда, с Яковом. Как кресло-качалка в подвале Камы. Лев время от времени опускал руку к стакану с виски, подносил его к губам и отпивал. Он разглядывал смуглую кожу, белую полоску шрама с правой стороны, над пахом — след удаленного аппендикса. Этот шрам раздражал Льва — у Славы такого не было.

Он опустил руки на бедра Тахира и слегка отстранил его от себя:

— Хватит.

Тот удивился: они же только-только завелись.

— Хватит?

— Да. Мне скучно.

Тахир замер на его коленях, и Лев слегка ударил его по ягодице, призывая быстрее подняться.

— Ты умеешь обламывать, — заметил Тахир, перекидывая ногу и слезая.

— Сегодня всё как-то… хреново, — сказал Лев и про секс, и про день.

Тахир, неспешно одеваясь, заметил:

— Потому что ты пьяный. Когда трезвый, с тобой… лучше.

— Тебе, — усмехнулся Лев, снова отпивая из стакана. — А мне с собой хуже, когда я трезвый.

Тахир вздохнул, опустил взгляд — вроде как на ремень, а не от неловкости — но спросил очень неловко:

— Может, завтра…

— Опять?

— Нет! Я имел в виду… Может, завтра сходим погулять?

Лев прыснул:

— Что сделаем?

Тахир нервно заткнул рубашку за пояс и буркнул:

— Неважно.

Когда он уходил, Лев перешёл на русский, сказал ему вслед: «Гуляй». Надеялся, что Тахир не поймёт. И в то же время хотел, чтобы он понял.

На завтра у него были другие планы.

Одевшись, он собрал пустые бутылки и поставил их на кухне возле мусорного ведра. Мимоходом насыпал корм в собачью миску и потрепал Сэм за ухом.

— Надеюсь, ты никому не расскажешь обо всём этом…

Когда приходил Тахир, Лев запирал спальню и не позволял собаке зайти внутрь. Ему почему-то казалось, что она всё поймёт: поймёт, что он привел в свою постель чужого человека, и будет лаять, и осуждать, и смотреть неотрывно своими грустными собачьими глазами. Он не был готов столкнуться с осуждением.

Следующим днём, после работы, он зашёл к Антонине Андреевне.

Так теперь повелось: он предлагал помощь — что-нибудь подкрутить, прибить или починить — она отказывалась, он настаивал, она соглашалась, он приходил вместе с Сэм (они со Славиной мамой привязались друг к другу), и, пока женщины обнимались на диване, он оказывал услуги плотника и электрика, потом Антонина Андреевна его кормила (в какой-то момент Лев поймал себя на том, что ест только у неё — раз в день или даже в два дня, а остальное время — пьет), а за обедом они, как правило, разговаривали о Славе. Лев жил этими моментами: когда можно будет о нём послушать. Что угодно. Любую ерунду, любую сюсипусичную историю о первых шагах, любую мамскую хрень про ветрянку — он хотел все эти истории.

Иногда Антонину Андреевну по-старушечьи переклинивало и вместо Славы она начинала говорить о Мики — каким был он, каким были его первые слова, как смешно торчали его волосы по сторонам. Лев об этом тоже терпеливо слушал, напоминая себе: «Это мой ребёнок. Это тоже важно», но сам ждал любой возможности соскочить с темы и снова что-нибудь спросить о Славе.

Он презирал себе за это. Он презирал себя, когда, отвечая на Микины звонки, надеялся, что сын будет не один, что вместе с ним на экране появится Слава (с тех пор, как Ваня очнулся и начал восстанавливаться, их звонки тет-а-тет почти прекратились). Мики всегда был один. Лев всегда испытывал гадкое разочарование — в первую очередь, в самом себе. Ну почему, почему он такой зацикленный на нём?! Он бы тоже хотел так уметь, чтобы дети всегда на первом месте, он даже научился говорить им об этом, говорить: «Я люблю тебя больше всех на свете», а на самом деле: «…после Славы». Больше всех на свете, но после Славы.

В тот день Антонина Андреевна говорила о себе. Лев нетерпеливо дергал ногой под столом.

Она говорила о войне. Говорила, что родилась в разгар войны: когда мама ходила беременной, отец сидел в фашистком плену, а когда война закончилась, отца снова забрали в лагерь, только уже в «свой» — как врага народа. Говорила, говорила и говорила… Как впервые увидела папу в шесть лет, как он не любил рассказывать о войне, как единственное воспоминание, которым он поделился — трупы, пластами сложенные друг на дружке.

Лев перебил её. Возможно, некрасиво, жестоко, неуместно, но вполне искренне:

— Вы этого хотели для Славы?

Это не было попыткой увильнуть от темы. Вопрос возник по-настоящему.

— В смысле? — удивилась она.

— Когда вы ему сказали, что лучше бы была война, и он там умер, вы имели в виду именно это? Трупы, сложенные пластами?

Он оскорбился за Славу, когда услышал об этом впервые. И был оскорблен до сих пор.

Антонина Андреевна подняла на него влажные глаза. Льву сделалось не по себе. Он думал, она сейчас расплачется, но она негромко проговорила:

— Это жестокие слова.

— Какие? — уточнил он, стараясь держаться отстраненно. — Ваши?

— И твои.

Он повел плечом. Мол, может быть. Он о них не пожалел, даже если бы пришлось смотреть, как она плачет.

— Вы его предали, — прошептал он.

— Ты тоже…

Лев вскинул глаза:

— Я?! Нет…

— Но ты же здесь. А он там.

Он запротестовал:

— И что? Вы даже не знаете, как всё было, что он сказал мне…

Она спокойно перебила его:

— Но я знаю, что, когда Ваня лежал в коме, ты был здесь, а он — там. Ты сам это рассказал.

— Вы не понимаете, он сказал, что не любит меня, что я не нужен там, так какой смысл был…

— Какой смысл был оставаться со своим ребёнком? — усмехнулась она.

— Я был там не нужен…

— Кому?

— Ему, — ответил он, имея в виду Славу.

Она сразу поняла, что он о Славе.

— А ребёнку?

— Не знаю. Ребёнок был в коме. Не разговаривал.

— А Мики?

— Что Мики?

— Он разговаривал?

— К чему вы это спрашиваете?

— Да так…

Они замолчали. Лев попробовал остывший час на вкус — тот стал противно-холодным, прямо как всё вокруг. Весь их разговор. И эта кухня с выцветшими лилиями на стенах.

— Я вижу, что ты алкоголик, — неожиданно выдала она.

В нём тут же проснулась новая готовность спорить:

— Я не…

— Я вижу.

Лев поразился, как она умеет оборвать его этим спокойным старушечьим голоском, и стушевался.

— Не надо спрашивать меня, что я имела в виду, когда говорила глупости. В чём ты хочешь меня уличить? В маразме? Мне семьдесят шесть лет, я имею право быть в маразме! — воскликнула она. — Лучше спроси себя, что имел в виду ты, когда решил прийти в их семью. И имел ли ты в виду то, что получилось в итоге?

— А что такого получилось? — кривя губы в полуулыбке, спросил Лев.

Она пожала плечами:

— Тебе видней.

Он хотел сказать ей: «Ну, вообще-то, Антонина Андреевна, вы ничего не понимаете, и судить не можете».

И ещё: «Ну, вообще-то, он меня заставил прийти в семью»

И: «Ну, вообще-то, всё нормально получилось, что вам не нравится?»

Но вместо этого спросил:

— Можно ещё чаю?

Слaвa [40]

Дольше всего спорили, кто будет Красным, самым главным из Могучих Рейнджеров. Красным хотели быть все, но Максим говорил, что должен быть он, потому что он был самым главным ещё в садике. У Максима, Лёни, Андрея и Владика дружили мамы: они, договорившись, отдали мальчиков в один детский сад, а потом в одну школу, и даже подсуетились, чтобы все попали в один класс, а не разбились на параллели. Слава в этой команде был новеньким, а потому вообще не претендовал на роль Красного. Да и «Могучих Рейнджеров» он не любил, ему не нравилось про сражения, супергероев и монстров, и ребята смотрели в какой-то ужасной озвучке, где голоса на английском звучали в унисон с низким мужским голом на русском. По телеку «Рейнджеров» не показывали, но папа Лёни был «пиратом» (Славик только повзрослев понял, что папа Лёни не был морским разбойником) и у него имелась кассета с двумя сезонами телесериала.

На перемене, пока ребята спорили, кому какой цвет достанется, Славик сидел рядышком, на подоконнике, и с любопытством прислушивался к аргументам.

— Я должен быть Красным, у меня галстук Красный!

— И что? Я тоже мог бы прийти с красным галстуком!

— А у меня волосы как у актёра, который играет Красного!

— Неправда! Ты вообще не похож!

Посреди этого гвалта неожиданно раздался голос Владика:

— Может, Слава будет Красным?

Слава мигнул:

— Я?

— Ну да, — кивнул Владик. — Ты единственный не споришь. Значит, заслуживаешь.

Владик, конечно, был удивительным: мягкий, вежливый, доброжелательный. Всегда очень послушно сидел на уроках, поднимал руку, когда хотел задать вопрос, а потом вставал и спрашивал, будто с книжки читал — так складно, умно и вдумчиво. Славе до сих пор было странно, что тогда, на линейке, Владик тоже там был: обижал Милану, смеялся над её беззащитностью. Хотя он уже плохо помнил детали: может, Владик и не смеялся. Казалось, трое говорили, пока один молчал.

Теперь они уже никого не обижали, всё было наоборот: они становились Рейнджерами, защитниками мира на земле. Ну, или хотя бы в классе.

Лёня и Андрей были готовы запротестовать против идеи Владика, но Макс, глянув на Славу, сказал:

— Ладно. Это справедливо.

И те двое не решились возразить. Всё-таки Максим был главным в детском саду.

Славе нравился Максим за то, каким он становился, когда не был Рейнджером, не был лидером, не был зачинщиком всего плохого против всего хорошего. Славе нравилось проводить его мимо собаки и делать это только их секретом. Нравилось, как на совместных ночевках у кого-нибудь из Рейнджеров дома (мамы всегда стелили им одну большую постель из матрасов на полу), Максим сжимал Славину руку под одеялом, потому что боялся темноты и не мог уснуть. И никто больше не знал, что они держатся за руки, когда спят. Он влюбился в ту версию Максима, которая предназначалась для него одного.

А Максим, которого видели все, Славе не нравился. Славе не нравился Максим, который храбрился, что залезет на дерево выше, чем Слава, а потом, сделав это, смотрел на него насмешливо сверху-вниз. Не нравился Максим, который, играя в вышибалу на физкультуре, всегда целился в Славу, потому что знал, что он хуже других уворачивается от мяча. Зато эту версию Максима любили все остальные.

Славик учился уживаться и с тем, и с другим.

Когда мальчики единогласно решили, что Красным будет Слава, Максим поспешил отхватить себе Черного, а Владик — Синего. В компании повисла неловкость, Андрей и Лёня переглянулись. Оставшиеся — Розовый и Желтый — были девочками.

— Мы можем перепридумать, что они мальчики, — подсказал Славик.

— Тогда я буду Жёлтым! — пискнул Лёня.

Но грузный Андрей забасил:

— Нет, я не буду Розовым, даже если это мальчик!

Все рассмеялись, а Славик сказал:

— Хочешь, я буду Розовым, а ты — Красным?

Но все запротестовали:

— Нет! Не надо его Красным! Ты — Красный!

— Да я не буду Розовым! — кричал Андрей. — Он девчачьего цвета!

— Зато красивого.

Это Славик сказал. Мальчики покосились на него, а потом снова продолжили спор:

— Просто придумай, что он другого цвета, — сказал Владик.

— Голубого, — глумливо фыркнул Максим.

— Голубой у нас Владик, — хихикнул Лёня.

— Я Синий, а не Голубой!

— Зеленый! — вклинился Славик в спор.

Все согласно покивали: зеленый, мол, нормально. Андрей, тяжко вздохнув, согласился.

Так началась их многолетняя история дружбы. И если сначала Славик попал в компанию только потому, что подружился с Максимом, за четыре года начальной школы он привязался к каждому из них по отдельности.

Владик был отличным собеседником, умел подмечать детали и анализировать сложные вещи, хорошо учился в школе, давал Славику списывать математику. Владику было интересно Славино рисование: он любил разглядывать его рисунки и расспрашивать всякое: «А почему здесь такой цвет? А как ты его добился? А почему слон розовый, а не серый?». Что бы Славик не ответил, Владик в конце всегда кивал и говорил: «Очень красиво». У него это искренне получалось — даже лучше, чем у мамы.

Лёня был самым старшим по возрасту (родился аж в январе, в самом начале года), но самым маленьким по росту, и смешно пищал, когда разговаривал — будто персонаж мультфильма. Пока не появился Славик, Лёня был для Максима ближе остальных, и теперь Славику казалось, что Лёня его недолюбливает. Впрочем, он ничего плохого Славику не делал. Бывало, они играли в Денди только вдвоём или смотрели фильмы у Лёни дома (те самые, «пиратские»), когда остальных не отпускали в гости, и чувствовали себя закадычными друзьями.

Андрей был смешным, как косолапый мишка, и Славика это умиляло почти также, как страхи Максима перед собаками и темнотой. Он был большой — еще в первом классе все принимали его за четвероклассника — и говорил таким низким голосом, словно тот сломался ещё до рождения. С первого взгляда все принимали Андрея за хулигана и главного бедокура, но это было обманчивым впечатлением. На самом деле хулиганами были Максим и Лёня, а Андрей просто делал так, как ему говорили. Когда Славик сказал ему, что нельзя класть кнопки на стул учительнице, потому что её это расстроит, Андрей похлопал глазами, спросил: «Правда?» и убрал всё, что сложил на стул.

Но самым любимым другом у Славика был Максим, и это было совершенно неправильно. Даже мама говорила, что это неправильно.

— Лёня и Максим — плохие мальчики, — говорила она, когда Славик учился в первом классе. — Они хулиганы. А ты не такой. Ты можешь дружить с Владиком и Андреем. Вы можете отделиться от них и быть компанией хороших мальчиков, а они пусть делают, что хотят.

Этот разговор проходил после родительского собрания, где учительница пожаловалась, как они («эта фантастическая пятерка» — говорила учительница) сломали кран в мужском туалете, а потом брызгали на каждого входящего, пока одним из таких не стал Пал Юрич, учитель труда.

Славик сказал маме, что не брызгал. Это правда — он даже не знал, что они такое задумали! И Владик не брызгал, он в тот момент булочки в столовой ел. Но когда их пришли ругать, Славик сказал, что тоже там был, чтобы Максиму (это была его идея) меньше досталось. И Владик сказал, что был там, ведь когда достаётся всем четверым, нехорошо, чтобы пятый стоял в сторонке.

— Ты не понимаешь, — жалобно отвечал Славик. — Мы же Повер Рэнджеры, мы не можем разделиться!

— Рэнджеры-хренджеры, а дурью маяться прекращайте, — строго сказала мама.

Славик понимал, что Максим — «плохой мальчик», а Владик и Андрей — «хорошие», но ничего не мог с собой поделать: его тянуло к Максиму не так, как к другим. Дело было не в том, с кем делать уроки, болтать о фильмах и играть в Денди. Дело было в его руке, которую он хотел сжимать по ночам, и в собаке, мимо которой они ходили только вдвоём. Больше ничьи руки ему сжимать не хотелось, а мысль о том, чтобы перестать дружить с Максимом, казалась катастрофической.

До пятого класса Славик не думал, что это странно. Ему казалось, что Максим ему просто ближе, чем остальные, просто это такая близкая дружба, и всё. А потом начались разговоры о девчонках… И, конечно, обо всяком другом тоже.

Пацаны начали обсуждать, сколько у кого сантиметров и на кого из звёзд им больше всего нравится «передергивать». Славику тогда удалось отмолчаться только благодаря Владику, который, наивно хлопая глазами, сказал:

— А у меня вообще ещё такого не было…

Все подняли его на смех, а Славик даже не подумал вступиться, потому что обрадовался, что не придётся рассказывать, на кого «передергивает» он. Объект его первых фантазий сидел по правую руку.

Тогда он стал понимать, что к чему: другие мальчики передергивают на девочек, которые им нравятся, или на всяких женщин с плакатов, с которыми они, видимо, хотели бы встречаться. И если у него нет ни одной кандидатки на эту роль, а есть только Максим, образы которого, запечатленные в памяти в раздевалках и на пляжах, он постоянно возвращает в свои мысли и тянется при этом к паху — это всё очень нехорошо. Он слышал о таком раньше, он слышал, что это болезнь, какое-то психическое расстройство и так быть не должно.

Об этом нельзя было рассказывать маме. И даже Юле! Что они подумали бы о нём? Они ведь считали его хорошим мальчиком…

Славик по-всякому думал, как ему с собой поступить. Сначала решил, что ни одна живая душа об этом никогда не узнает: он похоронит этот секрет вместе с собой! Будет жить один, без никого, так и умрёт, но никому не расскажет, что он такой.

Но это было на эмоциях. А когда чуть успокоился, рассудил: таких ведь много, иначе он об этом ничего бы и не знал. А раз есть даже специальные слова для таких, значит, он не одинок. Может, когда он вырастет, он сможет найти ещё одного такого, и они полюбят друг друга, и будут пробовать друг с другом всякие ужасные вещи из его фантазий — стыдно, конечно, но очень интересно…

И тогда он задумался: может ли Максим быть таким? Ну да, точно! А разве он не странный? Это он первым начал держаться за руки со Славой! Перед всеми такой крутой, а с ним смотрит в пол, разговаривает в полголоса и доверяет свои секреты.

Эти размышления и подтолкнули его написать записку с признанием, которую, легкомысленно брошенную среди тетрадей, нашла Юля. Она тогда, наверное, подумала, что спасёт его от ошибки, потому что… потому что она его отговорила.

Подошла к нему, когда он сидел на кухонном подоконнике и ел картошку со сковородки, и положила эту записку перед ним. У Славика всё похолодело внутри, картошка на полпути застряла в горле и ни туда, ни сюда. Он закашлялся.

А Юля смотрела на него, будто ждала чего-то.

Славик понял, что надо отпираться, отставил сковородку на плиту и сказал:

— Мне кто-то подбросил, не знаю, кто, кто-то перепутал, наверное!..

Юля ответила спокойно:

— Это ты написал. Твой почерк.

Славик растерянно забегал глазами: это конец. Ну вот. Сейчас она скажет: «А я думала, что ты хороший, а ты…»

— Ему не показывал? — спросила Юля.

Слава просипел:

— Нет.

— И не показывай. Они тебя заклюют.

Славик, часто заморгав, отвёл взгляд. Юля просительно протянула:

— Ну нет, пожалуйста, не плачь… — она подошла к брату и обняла его. — Успокойся. И ничего себе не надумывай.

— Что не надумывать? — пробубнил он из-за её плеча.

— Что с тобой что-то не так. Ну, любишь ты его и люби. Значит, так надо. Только ему не говори. Хорошо?

Он всхлипнул и кивнул. Записку выкинул и, как Юля и говорила, не стал признаваться. Но сделал кое-что хуже, чем признание. Гораздо хуже.

Это случилось через несколько дней, дома у Максима, когда они были только вдвоём. На дворе стояли майские праздники, остальные ребята разъехались по бабушкам и дедушкам копать на дачах картошку, а у Максима и Славы не было ни бабушек, ни дедушек, зато была денди и пачка порно-журналов Артёма, старшего брата Макса. Слава, когда её увидел, сразу почувствовал: случится либо что-то очень хорошее, либо очень плохое.

Сначала всё было прилично: они поиграли в денди, попили колу и посмотрели «Мумию». Потом Максим спросил:

— Хочешь посмотреть журналы?

Славик сказал, что хочет. В них ведь и мужчины встречались.

Они сели на пол с этой кипой эротики и начали листать один за другим. Слава почти не смотрел на картинки, даже на мужчин не смотрел, а наблюдал за Максимом и наливающимся румянцем на его щеках.

Оторвавшись от журнала, Макс спросил:

— А ты знаешь, что если отсидеть руку, чтобы она прям онемела, а потом начать дрочить, то будет эффект, как будто рука чужая?

— Не знаю.

— Теперь знаешь, — хмыкнул Максим и снова посмотрел в журнал.

Потом Слава пожалеет обо всём, что произошло с этого момента. От перевозбуждения он начал говорить совсем не те, неправильные вещи.

— Можно использовать настоящую чужую руку, — подсказал он.

— В смысле?

— Попросить кого-нибудь. Это же… ничего не значит. Это просто… просто так.

Он боялся, что Максим поймёт, к чему он клонит, и боялся, что не поймёт.

Максим просто сказал:

— Ну да…

Слава, сглотнув, спросил прямо:

— Хочешь так попробовать? Моей рукой.

Он решил, что переведет это в шутку. Если Максим взбрыкнется и закричит: «Ты что, ахренел?!», Слава тоже закричит: «Я пошутил, ты че дурак?!».

Но Максим ответил, приглушив голос:

— Давай.

У Славы от страха и счастья заходилось сердце. Они придвинулись ближе друг к другу, и он протянул руку к резинке спортивных штанов Максима, не веря, что это действительно происходит. Он нашёл такого же и не пришлось ждать тысячу лет…

Всё, что Слава успел сделать: протолкнуть руку в его штаны и коснуться трусов. Больше ничего. Потому что когда открылась дверь и на пороге комнаты показался старший брат, Максим оттолкнул Славу и закричал:

— Что ты делаешь, педик!

Артёму было восемнадцать лет, и он вот-вот собирался уйти в армию. Стена над его кроватью была обклеена голыми девушками и символикой Третьего Рейха. Это всё, что о нём следует знать.

— Вы чё тут делаете? — процедил он, переводя взгляд с одного напуганного пацана на другого.

— Артём, это он! — тут же заголосил Максим. — Я этого не хотел! Это он! Он ко мне полез! Он педик!

Дальнейшее ему вспоминалось очень разорванно. Мама Максима позвонила его маме и сказала, чтобы та забрала "своего сыночку" домой. Он ждал её на кухне, один, изолированный от Максима. А когда мама пришла, тётя Поля нашептала ей вполголоса, что произошло, и выставила Славу крайним.

Оказалось, Слава не только без разрешения залез в штаны к Максиму, но и придумал смотреть журналы, потому что Слава хотел спровоцировать несчастного мальчика на «непотребства». Всё это подкреплялось исключительно словами Максима и: «Когда мой старший сын зашёл в комнату, именно Слава держал руку у него между ног! Артём это видел!»

Слава слушал это, стоя за маминой спиной, и плакал, уткнувшись в косяк. Мама отстояла его перед тётей Полей: сказала, что ни одному слову не верит, Максим себя просто выгораживает, а на её Славика это вообще не похоже.

Но когда они ушли, Славе она сказала совсем другое:

— Что на тебя нашло?! Что за чушь она мне тут рассказывает?! — ругалась она, пока они шли домой.

— Ты же ей не веришь! — напомнил Слава.

— Что, хочешь сказать, что правда такой паинька?!

Она так быстро шла, что Славе приходилось бежать рядом.

— Я не предлагал смотреть эти журналы, я его не провоцировал! Он просто на меня сваливает!

— А то, что видел Артём?! Твоя рука это была или нет?!

Чувство стыда, чуть отступившее от него там, в коридоре, когда мама его защитила, хлынуло с новой силой. Ведь это правда была его рука. Ведь это он предложил…

Не в силах смириться с мыслью, что он самый настоящий извращенец-развратитель, Слава обиженно закричал на маму:

— Почему ты мне не веришь?! Она ему верит, потому что она его мама! А ты-то чего?!

— Да потому что я тебя знаю! — гаркнула мама.

— Что ты знаешь?!

— Всё!

Славик хотел протяжно и надрывно завыть, чтобы заглушить и её, и стыд, и вину, и всю несправедливость, которая свалилась на него одного. Он хотел заорать, что она ничего не знает, что он не такой на самом деле, и ему не только это интересно, если бы они всё ещё держались за руки по ночам, он бы может такое и не стал придумывать, но они не держатся уже давно, потому что им уже двенадцать лет, потому что они уже взрослые! Вот и он повёл себя, как взрослый!

Но он промолчал. Она бы ничего не поняла. Про руки — это было бы ещё хуже…

Слава думал, что Юля тоже его наругает, но она начала беспокоиться и нервно покусывать губы:

— Блин, он же расскажет эту версию другим пацанам!

Слава тоже начал беспокоиться: об этом он не подумал.

— И что делать?

— Всё отрицай!

— Всё?

— Скажи, что вы просто прикалывались.

— Но он будет говорить другое! И они поверят ему, потому что он был самым главным в садике!

Слава чувствовал, как от страха у него начинается слезливая истерика, и Юля начала обмахивать его своей тетрадкой по ОБЖ.

— Тогда поговори с ним заранее, — спокойно говорила сестра, — Скажи, что он не так тебя понял. Может, он брата и мамы испугался? А без них нормально поговорит?

Легко сказать: не так понял! Как будто там что-то можно было не так понять…

Но Слава попытался. Он подловил Максима с утра, возле школы, до того, как они зашли на территорию. Он выглядел хмурым, отстраненным и, кажется, не хотел с ним разговаривать, но Слава всё равно попытался:

— Пожалуйста, не рассказывай другим, что случилось.

— Не рассказывать им, что ты педик? — хмыкнул Максим.

— Я не…

Это была бы неправда, поэтому Слава не стал отрицать. Просто сказал:

— Максим, это нечестно. Ты разрешил мне это сделать, а теперь делаешь вид, что я один этого хотел.

— Я этого не хотел!

— Зачем тогда разрешил?

— Да просто хотел проверить, ты реально голубой или прикалываешься.

Все аргументы, которые накидывала накануне Юля, разбились об этот: «Просто хотел проверить». Можно сколько угодно говорить, что он тоже этого хотел, но никто не поверит Славе, потому что Слава первым предложил и первым протянул руку.

Уже на второй перемене Могучие Рейнджеры начали поглядывать на Славу с насмешливыми ухмылками. Сначала Слава решил к ним не подходить и продержался так ещё два урока. Но потом ему стало непонятно: почему он ведёт себя, будто в чём-то виноват, будто заслужил всех этих переглядок? Он ничего плохого не сделал.

Подойдя к бывшим друзьям после четвертого урока, Слава твердо сказал:

— Мне очень жаль, что вы не хотите со мной больше общаться. Но я не виноват. Если бы Максим сказал, что не хочет, я бы не стал этого делать…

— Значит, ты всё-таки педик? — хихикнул Лёня.

У него всё ещё был писклявый голосок первоклассника. Славе не понравилось это слово, но он ответил:

— Наверное. Но я не могу этого исправить, понимаете? Не могу и всё.

— Могучий Рейнджер превратился в немогучего, — усмехнулся Максим.

— А Красный в голубого, — это Лёня сказал.

Владик и Андрей молчали.

— Очень смешно, — буркнул Слава и пошел обратно к своей парте. Обернувшись на Максима, добавил: — И всё же вчера ты сказал мне: «Давай».

Весь следующий урок Слава замечал перешёптывание, перемигивание и язвительные смешки с последних парт, где сидели его бывшие друзья. Между ними ходили какие-то записки, но ни одна не предназначалась Славе.

Когда прозвенел звонок, и Слава вышел в коридор вместе со всеми, он не сразу заметил, что его преследуют по пятам. А когда заметил, было уже поздно пытаться оторваться: Могучие Рейнджеры окружили его, пакостно улыбаясь.

Кто-то выкрикнул: «Педик!», и это был как призыв к действию.

Они схватили его и начали тянуть в сторону женского туалета — удачно подловили неподалеку. Слава пытался вырваться, но толку? В одном только Андрее, рост которого достигал 170 см, силы было как в десятерых.

Они орали, как дикое племя, со свистом и воем, а Слава не мог разобрать, где чьё лицо — так беспорядочно они бегали кругами, ища, как бы удобней за него зацепиться и толкнуть.

Славиной спиной они проломили дверь женского туалета, вызвав у девочек испуганные визги, и начали заваливать Славу на кафельный пол. Андрей сделал подсечку, и Слава обессиленно свалился, больно ударившись лбом.

Слава видел, как девочки — их было немного, три или четыре — уходят по стеночке. Одна из них устало сказала:

— Опять эти мальчишки дерутся, надоели…

Слава опешил, хотел закричать: «Это не драка! Это не драка, это хуже!», но Лёня заткнул ему рот ладонью. Его ладонь тошнотворно пахла мокрой меловой тряпкой. Он в тот день был дежурным.

Максим — Слава точно видел, что это был он, — начал расстёгивать на нём штаны.

— Не бойся, мы просто посмотрим, мужик ты или нет, — елейно приговаривал он при этом.

— Или гермафродит, — глупо хохотнул Лёня.

Слава принялся упираться ногами, мешая снимать с себя брюки, как вдруг услышал:

— Вы что, совсем что ли?

Это был Владик. Слава узнал его голос.

Парни замерли, как по команде. Штаны перестали тянуть.

— Вы ненормальные? Я не буду этого делать, — проговорил Владик. Он часто дышал.

Мальчики, будто испугавшись его реакции, заговорили наперебой:

— Да мы ничего такого…

— Мы просто штаны снять хотели…

— А зачем с человека штаны снимать? Совсем больные что ли?

Слава приподнялся на локтях, и увидел, как необычное, тонкое лицо Владика исказил плач, и он судорожно начал повторять:

— Больные!.. Больные… Я с вами больше никогда общаться не буду! — он вскочил и крикнул: — Если не разойдётесь, я директора позову!

И Владик ушёл, сопровождаемый полным безмолвием.

Слава много раз прокручивал этот эпизод в воспоминаниях, постоянно задаваясь вопросом: а зачем? Зачем они хотели снять с него штаны?

В двенадцать лет это было непонятно. Тогда его напугало ощущение неподконтрольности собственного тела: оказывается, кто-то другой может вторгнуться в его границы, сломать их, растоптать, а самого Славу скрутить и сделать с ним всё, что пожелает, а он даже не сможет этому противостоять. Останется надеяться только на какого-нибудь Владика, который опомнится и всех остановит, но в каждой ли из таких ситуаций бывают Владики?..

Когда Слава повзрослел, он понял, что снятие штанов приравнивалось в головах детей к унижению. Они хотели его унизить. Это было новым открытием: странно, как дети тонко чувствуют, что унижение связано с телом, с его уязвимостью, с нарушением границ. Они сами не понимали, что делали, но действовали наверняка. Может, это что-то инстинктивное в людях?

— Я тогда решил, что больше никогда и никому не позволю так с собой поступать, — проговорил Слава. — Со своим телом. И нашёл джиу-джитсу.

— Красная черта… — задумчиво произнес Крис.

— Да, красная черта.

Вздохнув, Крис заметил:

— Даже удивительно, как в людях навсегда отпечатываются отголоски первой любви. Особенно если она была несчастливой.

Славу зацепили его слова. Он почувствовал себя не в своей тарелке и поерзал в кресле:

— Да. Наверное.

Обычно, уходя от Криса, он много думал о себе: о детстве, о юности, о Льве, об их отношениях, обо всём, что было так или не так. Но в тот день слова Криса впервые выбили его из своей колеи на соседнюю: он задумался о другом человеке.

Вернувшись домой, Слава застал младшего сына в гостиной за просмотром челленджей на ютубе.

Ваню выписали на прошлой неделе. Он избегал своё любимое пианино, зато много играл в компьютер и мало разговаривал с окружающими. Нейропсихолог убеждал, что это нормально: «Ему понадобится время, чтобы осознать свою травму».

Слава опустился рядом с сыном на диван, сделал потише, игнорируя Ванины протесты, и попросил:

— Можешь рассказать мне про девочку, которую любишь?

Лeв [41]

Он грамотно размазал свои запои по всей неделе: с понедельника по четверг, а также в воскресенье, разрешил себе пить чуть-чуть, перед сном, а в пятницу и субботу — сколько угодно. Угодно ему было, как правило, много.

Тахиру, с которым он виделся в выходные, доставалось лицезреть двух разных Львов: в субботу — пьяного, в воскресенье — трезвого. По субботам Тахир нравился Льву, по воскресеньям Лев нравился Тахиру.

Языковой барьер между ними стирался, особенно в те дни, когда напивались оба. После секса Лев лежал на кровати, пристроив голову на плече Тахира (и никогда — на груди, потому что она волосатая, не как у Славы) и говорил на русском, а Тахир отвечал ему на английском, и всегда получалось очень складно.

— Я себя ненавижу, — говорил Лев. — Наверное, поэтому я не могу это пережить. Я не люблю себя. А Слава любил. Только Слава любил, поэтому я за него цепляюсь. Ведь если нет Славы, значит, меня вообще никто не любит.

— Your kids love you, Lev, — отвечал Тахир, перебирая пальцами его волосы.

— Они не знают, кого они любят. Какой-то образ, вместо меня. А Слава любил меня. И это было удивительно, ведь сам я себя не выношу. Меня от себя тошнит.

Лев никогда не рассказывал свою историю Тахиру: тот улавливал содержание его жизни по пьяным откровениям, и, уже к десятой встрече, иранец смог сложить полную картину произошедшего.

Он наклонился к светлым волосам, коснулся их губами и прошептал:

— I love you.

Льва от этого затошнило, он отвернулся.

— Фу, что за пошлятина?

— It’s true.

— Не «тру», — передразнил Лев. — Ты меня тоже не знаешь.

Он поднялся с постели, подошёл к окну, где на подоконнике стояли стаканы с виски и колой, взял один из них в руку, сделал несколько глотков сразу. За его спиной Тахир, прошелестев одеялами и простынею, тоже встал на ноги. Подойдя ко Льву, он осторожно обхватил его торс руками — так, что левая лежала на грудной клетке, а правая на животе — и, чуть наклонившись, прислонился колючей щекой к спине между лопатками. Лев замер, опустив взгляд на его руки — такие же, как у Славы. И щетина кололась также, как у него. Казалось, они в самом деле стояли так сотни раз.

Чужой, скрипучий, не Славин голос сказал на ухо:

— You are a wonderful man…

Иллюзия лопнула, как мыльный пузырь. Лев с раздражением отстранился.

— Тебе пора домой.

На часах было девять, когда Тахир ушёл. Ещё час Льву понадобился, чтобы принять душ и привести себя в чувства. Когда он заглянул в телефон, оставленный на беззвучном, обнаружил девять пропущенных от Вани и два — от Мики. Первая мысль была: «Что-то со Славой» и он тут же перезвонил.

Говорили без видео, Лев побоялся ещё больше встревожить детей своим потрепанным видом. Не до конца протрезвевший, он пытался сохранять спокойный тон: когда Ваня ответил в трубке: «Алё, папа», Лев сначала с нежностью умилился, а потом сразу затревожился и спросил: — Всё в порядке?

— Ты не отвечаешь! — с претензией высказал Ваня.

— А чего звоните? Что-то случилось?

Ваня недоуменно ответил:

— Мы же договаривались!

Лев зажмурился (белки глаз при этом надрывно заболели) и попытался вспомнить: договаривались? О чём?

— Мы договаривались, что позвоним тебе утром, чтобы не звонить ночью!

Он отнял трубку от уха, посмотрел на время и логично рассудил:

— Сейчас не утро.

— Нашим утром, папа! — начал злиться Ваня. — У нас утро! Мы в полседьмого встали!

— А почему вы не в школе? — не понял Лев.

— Сегодня суббота! Мы потому и договаривались на субботу!

— Вы встали в субботу, в полседьмого, чтобы позвонить мне, а я не взял трубку…

— Да! — возликовал Ваня. Видимо, обрадовался, что отец его понял.

— Дерьмово, — проговорил Лев, забыв, что разговаривает с ребёнком.

— Ещё бы! — согласился тот.

Льва ощутимо придавило виной, под её грузом он опустился в кресло. В его полупьяной голове впервые очертилась ясная мысль, которая раньше была всего лишь неуверенной догадкой: «Я — алкоголик». Эта догадка кружилась вокруг него, как назойливая муха, а он отмахивался, пока муха не села ему на нос, заставляя себя увидеть.

Не заехать бы по лицу, в попытках от неё избавиться.

Он мог сколько угодно уговаривать себя, что у него нет зависимости, что он контролирует ситуацию и может остановиться в любой момент (припоминая сам себе, как уже остановился однажды — и ничего, не пил двадцать лет), но, когда ты врач, не так-то просто называть болезнь здоровьем.

Утрата связи с реальностью — запущенный случай.

— Ну, сейчас я ответил, — вымученно произнёс Лев. — Давайте поговорим сейчас.

— Мики снова пошёл спать, — недовольно буркнул Ваня.

— Давай с тобой поговорим?

— Щас… — в трубке зашуршало и его голос зазвучал издалека. — Переключу на видео!

Лев занервничал от слова «видео», включил переднюю камеру на смартфоне, оглядел своё уставшее лицо с впалыми глазницами, решил: «Он всё равно не поймет, что я пил» и смирился. Видео так видео.

Ваня лежал в кровати, держал телефон на вытянутой руке и смотрел на Льва сонными глазами. Льва тронула обстановка вокруг сына: постельное белье со свинкой из «Гравити Фоллс» и ловец снов на стене. Из-под одеяла торчали руки и угадывалась пижама со «Звездными войнами» — это Лев её покупал, ещё в Новосибирске.

Трезвея от нежности к сыну, Лев ласково спросил:

— А ты чего не спишь?

— Я ждал тебя, — ответил Ваня.

Он перевернулся на другой бок, на что-то облокотил телефон (два раза уронив его плашмя на кровать) и отнял руки, сунув ладошки под щеку. Посмотрел прямо в камеру и жалостливо вздохнул:

— Я по тебе скучаю…

Лев испытал непреодолимое желание оказаться рядом с Ваней и сгрести его в объятия, и в то же время невыносимую боль от того, что это невозможно.

— Я по тебе тоже.

— Когда ты вернешься?

«Вернешься»… Лев и забыл, что в Ваниной голове никакого расставания между родителями не случилось. Просто он поехал зарабатывать деньги, просто они так договорились, просто это такой период…

— Я пока не знаю.

— А когда будешь знать?

— Не знаю, Вань.

— А кто знает?

У Льва заболели виски, он поморщился и закрыл глаза. Ваня мигом уловил это и проговорил с разочарованием:

— Ладно, можешь не отвечать…

На доли секунды они замолчали.

Когда Лев снова открыл глаза, всё поплыло от подкативших слёз. Удерживая их внутри, он проговорил, сжимая скулы:

— Прости.

— За что? — не понял Ваня.

— Что пропустил ваши звонки.

Ваня хотел было что-то сказать, но за кадром щелкнуло, скрипнуло, и мальчик поднял взгляд наверх. Лев услышал любимый голос:

— Завтракать будешь?

Сердце зашлось от тревоги: Слава, Славик, Славочка…

— Ща, с папой договорю.

«Скажи что-нибудь ещё, подойди ближе», — умолял Лев.

— У него всё в порядке? — снова послышался голос Славы.

Лев перестал дышать. Ваня вдруг забегал глазами:

— Да, он просто… — сын бросил взгляд в камеру, на Льва, и снова посмотрел на Славу. — Просто из-за работы не мог ответить.

Лев опешил: он что, его покрывает? Десятилетний сын — покрывает?!

Дверь за кадром закрылась, Ваня снова пристроился возле камеры. Лев удивленно спросил:

— Зачем ты это сказал? Про работу. Я не говорил тебе про работу.

Ваня нахмурился:

— Не хочу, чтобы вы из-за этого ссорились.

— Из-за чего?

— Из-за того, что ты нам не отвечаешь.

Лев начал оправдываться, как перед Славой:

— Я правда замотался, но это же в первый раз…

— И что? Вы бы всё равно поругались. Из-за Мики.

— Почему из-за Мики? — не понял Лев.

— Он расп… перерас… перераспереживался. Решил, что ты умер.

Лев не удержался от смешка:

— Чего?

— Ты не отвечал два часа, и мы позвонили сто тысяч пятнадцать раз!

— Я помню.

— Я тоже решил, что ты умер.

— Ясно.

— И Слава так решил, наверное.

— А Мики-то что?

— Он расп… перерас… перераспереживался. И с ним случилось тревожное нападение.

В висках закололо ещё сильнее.

— Чего с ним случилось?

— Ну, когда очень нервничаешь…

— Паническая атака?

— А. Точно, — Ваня хихикнул. — Тревожное нападение, смешно!

В другой ситуации Лев бы тоже посмеялся, но сейчас смог только нервно сглотнуть. В горле стоял ком.

— Слушай, скажи Мики, чтобы он мне перезвонил, — попросил Лев. — В любое время, когда захочет.

— В любое-любое? — уточнил Ваня.

— В любое-любое.

— Ну…

— Что?

— Тогда в любое-любое время ты должен быть в порядке.

Лев не мог отделаться от ощущения, что младший всё понимает.

— В любое-любое время я буду в порядке, Ваня, — заверил он сына.

Мальчик неожиданно хлопнул в ладоши, улыбнулся и сказал, подскакивая на кровати:

— Ну, тогда я пошел есть оладушки!

— Ты не рассказал, как себя чувствуешь, — напомнил Лев, стараясь удержать внимание сына, но тот уже пропал из кадра. — Всё нормально?

— Ну, ты тоже не рассказал, — заметил Ваня. Его голова свесилась в камеру сверху-вниз, и Лев видел перевернутое лицо. — Бай, бай! — выкрикнул сын, схватил телефон и отключил звонок.

— Пока… — запоздало произнёс Лев в тишине квартиры.

Слaвa [42]

К сожалению, он знал семью этой девочки. В разговоре со Львом они часто говорили про них: «Те асоциалы из соседнего дома», и это была главная причина, почему Слава хотел, чтобы союз Вани и Нины никогда не состоялся.

До появления Вани они не были знакомы с семьей Нины. Их и соседями назвать было сложно — какие-то люди из дома напротив. Едва ли Слава помнил, кто живёт в их подъезде, не то что в каких-то других. Но Ваня, общительный и гиперактивный Ваня, начал налаживать социальные связи, и невольно перезнакомил их со всеми.

Приходила какая-то тётка из последнего подъезда, ругалась, что он сломал ей крышу в гараже. Приходил незнакомый мальчик со словами: «Здрасьте, я друг Вани, а можно у вас пописать?». Приходил отец Нины…

Тогда он представился по-другому. Он сказал: «Я — папа Жоры». Жора, младший ребёнок — первое звено в цепочке знакомств. Сначала Ваня подружился с ним.

Папа Нины и Жоры выглядел ужасно: высокий и здоровый, как шкаф, лысый, в майке-тельняшке, трениках и резиновых тапочках. Когда он уйдет, Слава буркнет: «ВДВшник какой-то», и Ваня подхватит: «Я тоже его так называю!». Чуть позже, в день ВДВ, они увидят его купающимся в фонтане: «За ВДВ!», и поймут, что были правы.

Ну а пока он угрожающе стоял на пороге, а Слава, с серьгами-треугольниками в ушах, футболкой с битлами и широкими штанами, чувствовал себя не в своей тарелке. На всякий случай он шагнул назад, увеличивая расстояние между собой и гостем, и спросил: — Чем могу помочь?

Он надеялся, что тот скажет: «Теперь Ваня сломал и нашу крышу», или «Наши сыновья подрались», или, чем черт не шутит, «А можно у вас пописать?».

Но тот спросил самое страшное:

— Скажите по-честному, как мужик мужику, вы педик?

Иногда Славе снились кошмары, в которых кто-то, кто знает его детей, приходит с вопросами о его ориентации, но даже во снах разговор начинался вежливей.

— Нет, — по-честному ответил Слава.

— А что тогда?..

— Что?

Папа Жоры качнулся вперед, как будто хотел оттеснить Славу и зайти, но тот осадил его:

— Я вас в квартиру не приглашал.

— Я поговорить хочу.

— Говорите так.

Мужчина хрипло, показательно недовольно вздохнул, и сказал:

— Сын ваш жалуется, что вы педик.

— Какой именно сын?

Слава, конечно, понял «какой», но от растерянности невозмутимо тянул время. ВДВшник напрягся:

— У вас их много что ли?

— Два.

— Тоже из детдома что ли? — хмыкнул мужик. — Вы их специально наусыновляли, чтобы к своим вербовать?

— К каким — своим?

Слава понимал подтекст каждой его фразы, и как будто бы мог предугадать следующую. Всё это он уже читал, видел, слышал сотни раз, только раньше — абстрактно, в общем, о других. О себе ещё слушать не приходилось.

Но он включил дурачка и изобразил недоумение. Если он гетеросексуал, он не должен понимать его намеков, ведь он не слышал их ни разу в жизни. Эта риторика другой, не его гетеросексуальной жизни, и Слава всем видом пытался это показать.

— К пидорасам, — пояснил отец Жоры.

Слава усмехнулся:

— Во-первых, я не…

Хотел сказать «не гей», но прикусил язык: нужно переходить на его язык, так будет безопасней.

— Я не пидорас, — твердо выговорил Слава. — Во-вторых, мой старший сын не из детского дома. Он — мой биологический сын.

ВДВшник не стал скрывать ни скепсиса, ни сомнения:

— И где ж ваша жена?

— Умерла.

Мужчина замялся. Тема смерти вызвала у него заметную растерянность, но он всё равно попытался зацепиться за свои последние аргументы:

— А что же ваш сын ходит и рассказывает, что вы педик?

— Он недавно в нашей семье. Процесс адаптации бывает… странным.

Ему было стыдно за этот приём: любые Ванины странности (которые, на самом деле, были странностями их семьи, а не Ваниными), Слава объяснял: «Он из детского дома». У спрашивающих сразу пропадали вопросы, зато Ваня начинал выглядеть этакой дикой зверушкой, случайно выбравшейся на волю. Слава очень бы хотел перестать так оправдываться, но ничего лучше придумать не мог. Ну, что нужно было сказать? Что он правда «педик»? Что Ваня лжец?

Еле-еле он отмазался от этого неравнодушного к чужим семьям папаши, как через несколько месяцев Ваня объявил, что влюбился в его дочь. Слава тогда холодным потом покрылся: представил их вместе на одной свадьбе. А ведь перед свадьбой заранее придётся познакомиться…

— Это ужасный союз, — сообщил он Льву. — Её отец — ВДВшник.

Лев сразу же сообразил:

— Мы не поладим.

— Ни за что!

Они тогда ещё не знали, что девочке шестнадцать, и перепугались за возможное начало детских отношений, которые придётся контролировать, а контролировать — это неизбежно контактировать с её родителями. Но страхи не оправдались: Нина не только была взрослой, но и встречалась с кем-то другим, не обращая внимания на Ваню, и Слава обрадовался, что проблема решилась сама собой: не будет ни отношений, ни контактов с родителями, ни слезливой разлуки перед отъездом. Словом, всё складывалось очень удобно.

Он тогда не подумал: то, что для них, родителей, удобно, совсем иначе выглядит для Вани. Не подумал, как Ваня лил слёзы в подушку, как тяжело переживал отвержение, как больно ему было видеть её с другими. Даже странно, что они оба, Лев и Слава, пережившие непростой опыт первой любви, так легкомысленно отнеслись к Ване, единогласно решив, что всё это — «ерунда».

«Просто детские чувства», — говорил один.

«Через месяц пройдет, не нужно с этим считаться», — вторил другой.

Теперь Слава, вспоминая об этом, горько усмехался: научиться бы им достигать такого согласия в чём-нибудь ещё, кроме игнорирования проблем детей. Оставалось надеяться, что никогда не бывает поздно.

Они сидели на диване в канадской гостиной вдвоём — Слава и Ваня — и он слушал, как сын рассказывает ему про девчонок. Сначала — про всех.

— Я вообще-то не люблю девчонок, — первое, что сказал ему Ваня.

Слава слабо улыбнулся, и сын тут же поправился:

— Не так, как ты! По-другому! В смысле… — он растерялся, подбирая слова. — Просто они дуры. Я уже думал, что будет, если я вдруг женюсь, и надумал, что с возрастом они становятся умнее!

Потом он долго делился своей теорией, что у девушек нет какой-то доли в головном мозге, которая отвечает за то, чтобы «быть нормальным человеком», но к замужеству она у них отрастает. Слава с ним не согласился, но Ваня, отмахнувшись, сказал: — Короче, Нина взрослая, поэтому с ней всё нормально!

— Уже всё отросло? — уточнил Слава.

— Ага!

Оказалось, что Нина — не первая Ванина любовь, а третья. Но две предыдущие тоже были… несколько старше.

Самая первая любовь случилась с Ваней в шесть лет — тогда ему нравилась волонтёрка, которая время от времени приезжала в детский дом с подарками.

— Я её тогда замуж позвал, а она ответила, что уже замужем, но если разведется, то обязательно перезвонит. Видимо, пока не развелась.

Слава рассмеялся, а Ваня остался невозмутимо серьезен и продолжил свой рассказ.

Второй раз он влюбился в Одри Хепберн. Слава покивал: он помнил, как они однажды говорили о ней — ещё до того, как Ваня попал в семью.

Они прогуливались по территории детского дома, когда Ваня неожиданно решил поделиться:

«Я люблю Одри Хепберн. Ты слышал о ней?»

Слава присвистнул:

«Конечно»

«Когда я вырасту, я на ней женюсь»

«К сожалению, она умерла»

Ваня искренне перепугался:

«От чего?!»

Слава тоже перепугался: он думал, это какой-то шутливый разговор, или несерьезный, вроде: «Я люблю Человека Паука» или «Я люблю собирать Лего». А тут…

«Извини, я не подумал, что тебя это так расстроит…»

«Ты уверен?!»

«Да, я уверен…»

Ваня в отчаянии сел на ближайшую скамейку, обескураженный этой новостью. Слава сел рядом и успокаивающе заговорил:

«Вань, ну, она же просто актриса. И она снималась в очень старых фильмах. Даже если бы она не умерла, к моменту вашей женитьбы ей было бы лет сто…»

«Сколько?!» — перебил Ваня.

«Сто…»

«Ты не шутишь?!»

«Не шучу, она родилась в двадцать каких-то годах прошлого века. Она старая»

«Она не старая! — возмутился Ваня. — Не говори так!»

Как теперь выяснилось, после этого разговора Ванина любовь к Одри сошла на нет, а через несколько месяцев, как Ваня оказался в семье, появилась Нина — зеленоволосая девочка с волосатыми ногами.

Рассказывая о ней, Ваня неожиданно замолчал, посмотрел на Славу и спросил:

— Ты считаешь меня ветренным?

— Что? — удивился Слава.

— Считаешь, я легко влюбляюсь то в одну, то в другую, и у меня всё несерьёзно?

Слава правда ничего такого не подумал, поэтому сказал:

— Нет, конечно нет. Я верю, что серьёзно.

— С Ниной очень серьёзно.

— Я верю.

— Серьёзней, чем с другими. Потому что она хотя бы настоящая. И не замужем.

— Да, понимаю.

Они замолчали. Ваня опустил глаза и начал ковырять царапину на коленке. Слава подобрался к самой сложности части разговора, интересовавшей его больше всего.

— Вы как-то… попрощались? Перед нашим отъездом.

Ваня кивнул.

Рассказал, что как в последний день в России прибежал к её дому, сломал подъездный домофон, потому что никто не хотел открывать, взметнулся вверх по лестнице и заколошматил в её дверь. Открыла Нина, и Ваня со слезами начал просить её выйти с ним на улицу. Она удивилась: «Что за срочность?», но Ваня умолял, и девушка согласилась.

— Я сказал ей, что вы увозите меня насильно, а она посмеялась и ответила, что я драматизирую. Мне стало обидно, что она смеется и не понимает меня, и я заревел прямо при ней. Она начала обнимать меня, успокаивать и называть зайкой, и…

Он замолчал, всхлипнув. Слава заметил, как Ванины глаза стали влажными, и ощутил такой же порыв, как у Нины: обнять сына, утешить и назвать зайкой. Он даже подался вперед, чтобы это сделать, но Ваня отсел от него и сказал сердито:

— Так ведут себя с малышами. Она вела себя со мной как с малышом, а я не хотел быть для неё малышом, но был, и поэтому плакал ещё сильнее.

Слава физически ощутил эту болезненную пропасть, которая мучила Ваню: пропасть между его детством и её юностью, кажущуюся такой огромной, что её тяжело выносить. У него потяжелело на сердце. Он думал, как много встреч происходит не в то время и не в том месте.

— Потом я вернулся домой в слезах и Лев сказал мне фигню, — закончил Ваня свой рассказ.

— Какую фигню?

— Обычную. В его стиле.

Слава мысленно прикинул, что это могла быть за фигня, но быстро сдался:

— У него большой репертуар. Можешь повторить?

— Он посмотрел, как я плачу из-за неё, и спросил: «Мучаешься?», я сказал: «Да», а он сказал: «Это хорошо. Мука — высокое чувство, почти как любовь, не каждому дано».

Последнюю фразу Ваня произнес, сделав чопорно-низкий голос, и получилось так похоже, что Слава сначала посмеялся. Но, обдумав эти слова получше, разозлился на Льва: «Теперь и тебе дано».

Наблюдая, как мальчик размазывает слёзы по щекам, Слава робко предложил:

— Если ты не против побыть для меня малышом, могу обнять и пожалеть.

В последнее время Славе было страшно попасться в ловушку Ваниного взросления и услышать в ответ на свои нежности: «Нет!», как это начал делать Мики в таком же возрасте. Но Ваня, секунду другую поразмыслив над его предложением, охотно кивнул.

— Только зайкой не называй, — предупредил он и, подвинувшись на диване, прильнул к Славе.

Мики, незаметно вернувшийся из школы, бесшумно ступил на порог гостиной и громко фыркнул:

— Фу, что тут у вас за нежности!

Больше в шутку, чем всерьёз. Уловив веселые интонации в голосе сына, Слава рискнул предложить:

— Можешь присоединиться.

— Меня тоже пожалеешь?

— Если хочешь.

— А зайкой назовешь? — Мики иронично сощурился.

— А надо?

— Конечно.

Слава улыбнулся ему:

— Ну, тогда иди к нам, зайка?

Мики, деланно поломавшись секунду другую, перекинул ногу через спинку дивана (старший никогда не искал легких путей), забрался на сидение со стороны Вани и, плюхнувшись рядом, зажал брата объятиями с другой стороны. Ваня, перестав плакать, громко расхохотался: — Папа, он в рёбра тыкает!

— Где я тыкаю? У меня вот рука!

— Другой рукой! Ай! — Ваня шлепнул Мики по руке, сжимающей в объятиях. — Цыц, зайка!

Мики, перестав ерничать, расслабился и протянул руку дальше — так, что захватил в объятия и Славу тоже.

Лeв [43]

В полночь с одиннадцатого на двенадцатое написали дети — так он и вспомнил, что у него день рождения. Сначала сообщение пришло от Вани: «С днём ражденья папа!!! Счастья здоровья возвращайся!!!», а через полчаса куда более сухое и короткое: «С Днём рождения» от Мики. Лев подсчитал, который час в Канаде: десять утра одиннадцатого декабря. Неужели специально высчитывали, чтобы написать в полночь?

К утру он снова забыл, что у него праздник, и следующее напоминание случилось уже на работе, где, едва завидев, начали поздравлять все: от санитарок до врачей других отделений. В ординаторской ОРИТа коллеги встретили его радостными возгласами и подарками, Лев тут же выцепил взглядом среди подарочных пакетиков и коробок конфет две бутылки: одна с виски, другая с коньяком. От взгляда на алкоголь во рту начала усиленно выделяться слюна — он не пил почти неделю, с того дня, как забыл о звонке детям. Изобретал новый способ борьбы с ночными кошмарами: лучше всего помогало уработаться до мертвецкой усталости. В общем, дежурства.

Лев, проходя в кабинет, коротко поблагодарил врачей и убрал бутылки в ящик стола. Надо будет кому-то передарить. Срочно.

К обеду его поздравила Карина, чуть позже — Пелагея. Маленькая Юля записала голосовое сообщение: «С днем рождения, дядя Лев, приходи к нам ещё». К вечеру даже от Кати он получил короткое и сухое поздравление — такое же, как от Мики. Только от самого главного человека не было ничего.

Лев думал о нём каждую минуту, хотя специально взял дежурство, чтобы поменьше думать: заранее предвидел, что весь вечер будет пялиться в телефон в ожидании звонка или хотя бы сообщения. Но дежурство не спасало: он думал о Славе перед операциями, во время операций и после них. Каждый раз, возвращаясь в ординаторскую, хватался за телефон, проверяя пропущенные звонки и входящие СМС, но уведомлениями о новых сообщениях обманчиво мигали поздравления от банка и оператора сотовой связи.

У него в голове не укладывалось: как же так? Провести вместе четырнадцать дней рождений, чтобы на пятнадцатый не получить даже сообщения? Было больно и обидно. Он косился на ящик стола, думая о бутылках, но одёргивал сам себя: дети, дети, дети…

Нужно было держаться.

В девятом часу зазвонил мобильный и Лев бросился к нему, как тонущий к спасательному кругу. Хорошо, что он был один, и его маниакальные перебежки к телефону, повторяющиеся при каждом бренчании и уведомлении, никто не видел.

Звонил Мики. Лев по инерции снова подумал о Славе: а он там будет? Но вернул себя мыслями к сыну: дети важнее. Он даже решил держаться ради них.

Мики ещё раз поздравил его с днём рождения, пожелав дежурные «счастья-здоровья» и спросил, как прошёл день.

— Как отметил?

— Я работал, — коротко сказал Лев, не уточняя, что работает всё ещё.

А то начнёт беспокоиться, что папа дежурств в праздники набрал. Решит, что ему не весело. А он ответственный взрослый, он должен выглядеть перед детьми благополучным.

— Отметишь в другой день? — уточнил Мики.

— Может быть, — уклончиво ответил Лев. И озвучил ему мысль, о которой раньше только неловко думал: — Если вы приедете.

— Мы? — переспросил сын.

— Ты и Ваня. Скоро ведь каникулы.

Лев опустил взгляд, сомневаясь, стоило ли об этом говорить. Он даже сам с собой не успел обдумать эту идею. Но так он хотя бы точно не сорвется — при детях-то! Может, это его шанс всплыть со дна и удержаться.

Мики радостно выдохнул:

— Вау… Можно приехать? Правда?

Лев пожал плечами:

— Если Слава не будет возражать.

— Конечно не будет! — уверенно ответил Мики.

— Точно?

— Точно!

Лев в этом не был так уверен. Близился конец дня, а муж так и не звонил.

Он надеялся, что ночь подарит ему облегчение в виде потока экстренных пациентов, на спасение которых можно будет отвлечься — всё лучше, чем сидеть на диване и гипнотизировать ящик со спиртным. Но ночь, как на зло, была на удивление спокойной, словно все жители города договорились не попадать в тяжелые ДТП и не травить мужей и жен крысиным ядом.

Долгожданный звонок раздался в семь утра — Лев, заснувший только к шести часам, через силу продрал глаза и метнулся к телефону, оставленному на столе. На экране светилось любимое имя: «Славик». Когда они были вместе, Слава был просто «Славой», а потом, в самолете, Лев переименовал его в Славика и добавил сердечко. Сам не знает, зачем.

— Привет, — не скрывая радости ответил он.

— Привет, — мягко произнёс Слава. Льву показалось, что он улыбается. — С днём рождения… Извини, что поздно, я замотался. Но у нас тут ещё двенадцатое, если что.

— Да всё в порядке, — непринужденно ответил Лев, как будто не ждал этого поздравления больше суток.

— Я тебя не разбудил?

— Я не спал. Я на работе.

— Можешь говорить?

Вопрос прозвучал серьёзно и Лев затревожился:

— Да. Что-то случилось?

— Нет. Я хочу обсудить твоё приглашение. Ну, которые ты сделал детям…

Он выдохнул:

— Что ж… Давай.

Предчувствуя тяжелый разговор, Лев опустился обратно на диван.

— Я не разрешил им ехать, — оповестил Слава. — Ты понимаешь, почему?

У Льва пронеслись в голове миллионы вариантов:

Потому что это долгий перелёт, а они маленькие.

Потому что у нас другие планы на Новый год.

Потому что ты насильник.

Потому что я тебя ненавижу, и дети тоже ненавидят, ты больше нам не нужен…

— Почему? — спросил Лев, пока его мысли не успели дойти до самых крайних вариантов.

— Потому что ты в запое.

— С чего ты взял? — возмутился Лев.

Не слишком натурально, больше из иррационального желания отрицать всё до последнего.

— Ну, твои пьяные голосовые…

— Всего лишь одно!

— И ты пропустил их звонки…

— Тоже только один раз!

— Лев… — устало проговорил Слава.

— Да я уже неделю не пил! — с гордостью признался он, выдавая себя с потрохами: значит, до этого пил.

— Вот видишь.

— Я не буду пить при детях, я же не дурак.

— Я тоже не дурак, чтобы отправлять детей к отцу-алкоголику.

— Зачем ты называешь меня алкоголиком? — оскорбился Лев.

— Пожалуйста, я не хочу ссориться, — жалобно простонал Слава. — Давай хоть о чём-то нормально договоримся.

— Нормально договоримся, что я не буду видеть детей?

— Я сказал Мики, что он приедет на день рождения. Это в марте.

— Я помню, когда у нашего сына день рождения!

Игнорируя ёрничанье, Слава спросил:

— Ты справишься с собой до марта?

— Я уже справляюсь.

Слава вздохнул:

— Лев, это очень серьёзно. Тебе нужна помощь. Давай я помогу найти тебе психотерапевта?

— Не начинай, — попросил Лев.

— Но это болезнь! Ты же врач, ты знаешь, что это такое.

— Да, я врач, — согласился Лев. — И я ещё ни одного диабетика в гипогликемической коме не вылечил разговорами. А классно было бы.

После недолгой паузы послышался удрученный ответ:

— Ясно… Ну, удачи.

— Удачи! — рассерженно буркнул Лев.

Когда в трубке щелкнуло, оповещая об отключении вызова, он отчаянно проговорил в неё:

— Кстати, если тебе интересно, я тебя пиздец как люблю, и это такая хренатень, потому что я уже весь извелся, — стояла тишина, на другом конце провода не было никого, но Лев говорил почти скороговоркой: — Не понимаю, что происходит вообще, я заколебался, не могу спать, думаю о тебе сутками, днем и ночью, нашёл мужика, похожего на тебя, и теперь меня злит, что он все равно не такой. Это же бред, да? Как будто я извращенец.

Лев взял подушку с дивана, обнял её, зажмурил глаза и на зеленую обивку закапали слёзы. Не отнимая трубку от уха, он говорил дрожащим голосом:

— Я всегда считал, что я нормальный мужик, а ты — чувствительный юноша с нежной психикой. Так какого хрена это меня колбасит, а не тебя? Ты даже не представляешь, что это такое, ты меня довел до этого за каких-то три месяца!

Он всхлипнул, смахнул слёзы с глаз, но они потекли с новой силой.

— Я не знаю, чего хочу. То ли схватить тебя и привезти сюда насильно, то ли умолять вернуться, но тебя же не заставить, ты же скорее умрешь, чем станешь делать то, что я говорю, да? Пиздец какой-то…

Он откинул телефон в сторону, тот врезался в спинку дивана, отскочил и с силой грохнулся на пол. Лев не стал проверять целостность экрана, даже головы не повернул. Обхватив подушку плотнее, он медленно опустился на бок, лег в позе эмбриона и позволил себе бесшумно расплакаться.

Но другие не позволили. В дверь заколошматили:

— Лев Маркович, скорая позвонила! Везут с огнестрельным!

О господи.

Он откинул подушку, поднял с пола мобильный (бегло оценил — экран цел), поправил на себе медицинскую пижаму, пригладил волосы, вытер слёзы (глаза красные, потому что не выспался, так и скажет), и вышел в коридор к напуганной медсестре. Девушка была новенькой, только после колледжа, и пугалась почти всего, что происходило.

— Что за огнестрельное? Куда? — спросил Лев, надевая медицинскую маску (старался скрыть под ней следы слёз).

— Грудная клетка.

— Хирургам сказали?

— Ага, — испуганно мигнула девушка.

— Операционная готова?

— Виктория Викторовна готовит!

— Ну и супер, — Лев подбадривающе подмигнул ей. — Всё будет нормально.

Он пошел в сторону операционного блока, и она засеменила за ним:

— Ой, надеюсь! Так страшно, когда стреляют…

— Привыкнете, — хмыкнул Лев.

— А у вас тут в Новосибирске часто стреляют? — спросила она. — Я просто из Кемерово.

Он пожал плечами:

— Не часто. Обычные бандитские разборки.

— Тогда не очень жалко, — обрадовалась она.

Они услышали стук колёс медицинской каталки и синхронно подобрались, смахивая с себя непринужденную расслабленность.

Настало время становиться супергероями.

Слaвa [44]

— Сначала на меня наорал Мики, а потом Ваня…

— Ваня тоже наорал?

— Нет, Ваня просто расплакался… Но они оба считают меня врагом, хотя я просто пытаюсь не говорить, что их отец — алкаш.

Слава ходил по гостиной, собирая с пола детские носки — утром они были главным снарядом в битве между Мики и Ваней (битва была за право первым пойти в душ). Потом Мики ушел в школу, Ваня поехал на занятия по лечебной физкультуре в детском такси, а Слава остался мыть посуду, готовить обед, вытирать пыль — между делом сдал рабочий проект — а потом снова вернулся к домашним делам.

Когда пришёл Макс, он не успел закончить с уборкой — пришлось пропустить его в квартиру и попросить подождать. Они опаздывали на премьеру новых «Звездных войн», и Слава начал действовать избирательно: носки собрал, а лего, разбросанное в углу гостиной, — в другой раз.

Макс прошел в комнату и остановился возле декоративной полки с вазами, цветами и фотографиями. На фотографиях были Слава с детьми, или Лев с детьми, или дети друг с другом. Славы и Льва вместе не было — такие снимки Слава убрал.

— Это старший? — спросил Макс, указывая на кадр, где тринадцатилетний Мики сидит под деревом, задумчиво смотрит в сторону и крутит в зубах соломенный стебелек.

— Да, — ответил Слава, мельком глянув на фото. — Сейчас он побольше.

— Он похож на Льва, — заметил Макс.

Слава, забрасывая последний носок в корзину, тяжко вздохнул:

— Все так говорят…

— Не только внешне, да? — напряженно спросил Макс.

Слава уловил это напряжение, не первый раз возникающее, когда речь заходила о старшем сыне. В голове всплыло сообщение: «…абьюзивные отношения с сыном…»

— Тебе не нравится Мики, да? — догадался Слава.

Макс развел руками, начиная оправдываться:

— С чего ты взял? Я его даже не знаю.

— Ты как будто злишься, когда мы о нём говорим.

— Меня злит, как он ведет себя с тобой, и всё.

— А как он себя ведет?

— Хамит, повышает голос… Вот даже в этой ситуации, с поездкой домой. Сам же сказал: «Мики наорал».

— Это нормально, он же подросток.

Макс хмыкнул:

— Ты любишь всякую хрень в свой адрес оправдывать…

Слава, уже несколько недель находящийся в терапии, начал ощущать её побочные эффекты: одним из таких стала привычка глубоко анализировать окружающих людей. Сопоставив в уме факты и события, он с усмешкой спросил:

— Ты что, проецируешь на моего сына неприязнь ко Льву?

— Очень смешно.

— Я не шутил. Твоё раздражение так и выглядит.

— Не будешь ставить его на место, станут ещё больше похожи.

— Я не спрашивал твоих советов по воспитанию.

Они хмуро посмотрели друг на друга, глаза в глаза. Славу затошнило от предчувствия ругани и разборок, но Макс неожиданно разрядил обстановку, извинившись:

— Ты прав. Прости.

Слава выдохнул, и только тогда заметил, как напряжено было тело — словно в готовности драться. Макс, тем временем, всячески пытался сгладить конфликт:

— В любом случае, они милые. У меня почти такая же футболка есть, как у Вани.

Слава вяло улыбнулся, взглянув на снимок с младшим сыном: там Ваня, в футболке с мультяшным динозавром, первый раз сел за новенькое пианино. В последнее время Слава часто обнаруживал это фото опущенным плашмя, но каждый раз поднимал и ставил на место.

Макс подошёл к Славе, взял его лицо в свои ладони (Слава сразу отметил, что так любил делать Лев) и, заглядывая в глаза, повторил:

— Прости, ладно? Я просто переживаю, — он наклонился для поцелуя, но Слава, будто бы случайно, повернул голову в сторону и Макс коснулся губами уголка рта.

Слава попытался отстраниться — «Мы опаздываем» — и скорее поспешил в прихожую.

На прошлой неделе они опять начали встречаться. Случайно. Слава этого не хотел.

Сначала они случайно занялись сексом, а потом случайно начали встречаться.

Это случилось после сессии с Крисом, и Слава только через день вспомнил правила, которые назвал ему психотерапевт перед началом работы: не принимать важных решений в первые сутки после консультации. Возможно, решение переспать с Максом относилось к одному из таких, но он об этом подумал слишком поздно.

На консультации они много говорили о Льве: Слава делился, а Крис слушал и кивал. Делился, в основном, чувствами — разъедающими его изнутри, токсичными и невыносимыми. Невыносимой казалась любовь. Слава боялся, что никогда от неё не избавиться, что он будет находить новых людей, но всегда будет чувствовать только его и пустоту, которую он после себя оставил.

Слава рассказывал Крису, как встретил хорошего парня, но ничего не получилось, потому что как бы он ни старался, он искал его. Он жаждал его прикосновений, его дыхания на своей коже, его руки, соскальзывающей вниз по животу, так, как умел делать только он: едва касаясь пальцами кожи, а потом ниже, ниже, к паху, и чувствовал, как под его ладонью вытягивается член, подчиняясь только его рукам, только его языку тела. Иногда он лежал в темноте и представлял это снова и снова — как рука Льва скользит по его телу — и невольно выгибался навстречу его движениям, как будто бы всё происходило по-настоящему. Потом, вздрогнув, он пытался вспомнить, когда это было последний раз: полгода назад? Больше? С ума сойти, он так долго не прикасался к нему. Такого не было никогда.

Конечно, он не говорил Крису всё это про кончики пальцев, живот, член… Но про чувства — говорил. И про страх, как его называл Слава, никогда-не-повторенья больше ни с кем. Он боялся всю оставшуюся жизнь прожить воспоминаниями о том, как любимый мужчина опускал ладонь на его живот, и он вздрагивал, как под электрическим током — и это повторялось из раза в раз, даже если это было тысячное прикосновение в их жизнях — он вздрагивал и в тысячный раз тоже.

— И самое ужасное, что я отказываюсь от него сам, — говорил Слава. — Потому что это типа… нездорово… Да?

— А вы сами как считаете? — спрашивал Крис. Он всегда так отвечал.

Слава только выдохнул:

— Я боюсь никогда себе этого не простить.

— Чего именно?

— Того, что пришёл от него лечиться. Иногда я думаю, что боюсь этого излечения, потому что оно будет означать его потерю.

Крис это записал.

Когда Слава вышел из кабинета, эмоции спали, ситуация перестала казаться такой накаленной. Он встретился с Максом в холле, и они поехали к мосту Капилано — достопримечательность, которую Макс обещал ему показать еще несколько месяцев назад. Это должна была быть дружеская прогулка по окрестностям города, но, не доезжая до моста несколько километров, Слава свернул по глухой дорожке в лес и остановил машину.

Макс покосился на него, как на опасного типа:

— В чём дело?

— Можешь дать мне руку? — попросил Слава.

Макс протянул свою ладонь, и Слава сунул её под толстовку, прижимая к животу.

— Расслабь пальцы, — шепотом попросил он.

Макс подчинился, и он, управляя его рукой, провёл подушечками пальцев от пресса к паху — пока те не коснулись пояса джинсов.

— Ты хочешь?.. — уточнил Макс, от смущения проглотив слова.

Слава кивнул, и парень подался вперед, поцеловал Славины губы и, расстегнув пуговицу и ширинку, быстро протолкнул руку в джинсы. Слава поморщился: это было не так. Не так, как он хотел почувствовать.

Потом он спрашивал себя тысячу раз: зачем? Это пятиминутное удовольствие от минета правда того стоило? К нему приходил только один ответ: хотел доказать сам себе, что это можно повторить, что если показать хорошему человеку, как нужно, то почувствуешь то же самое.

Пока получалось доказать другое: повторить невозможно.

Когда Слава кончил, они быстро отстранились друг от друга, как будто хотели сделать вид, что ничего не было. Слава на то и рассчитывал, а вот Макс, похоже, пытался посмотреть ему в глаза и понять, что случилось.

Стараясь не встречаться с ним взглядом, Слава вытащил пачку салфеток из бардачка: одну протянул Максу, второй вытерся сам.

— Спасибо, — прохладно произнёс Макс, проводя салфеткой по губам.

Славе всерьёз стало холодно от его тона. Он начал лихорадочно соображать, получится ли у них сменить тему, но Макс прямо спросил:

— Что это было?

— Ничего, — неестественно ответил Слава. — Поехали на мост.

Макс, помолчав, резко отвернулся и сказал:

— Отвези меня домой.

— Что?

— Отвези меня домой.

— Ты чего?

Он понимал, до чего глупо звучит его вопрос, но всё ещё рассчитывал… отшутиться. Если от минета вообще можно отшутиться.

— А ты чего?! — вскинулся Макс. — Ты типа по приколу заставил меня тебе отсосать, а сейчас мы дальше поедем?!

Слава опешил:

— Я тебя не заставлял!

— Я что, сам полез?!

Макс перешел на крик, и Слава инстинктивно вжался в кресло.

— Нет, но… — он сделал последнюю попытку оправдаться, но Макс громко повторил, чеканя слова:

— Отвези! Меня! Домой!

Слава, выдохнув, завёл мотор. Кивнул:

— Хорошо.

Дорога заняла тридцать минут, и всё это время они молчали, зато споры в голове Славы не утихали.

Одна его часть твердила, что он — мерзавец. Как можно было, зная, что Макс безответно влюблен и готов на всё, склонить его к этому ради дурацкой проверки чувств, которая даже не сработала. И какие чувства он этим проверил? Чувства ко Льву? Убедился, что они на месте? А без этого, можно подумать, не догадывался! Втянул человека в свои психологические травмы, чтобы тот об них тоже травмировался — какой молодец!

Но стоп, стоп, стоп… Это уже вторая часть подключалась. Что значит «заставил»? Он не заставлял. Руку на живот положил — и то с разрешения. Всё остальное Макс сам решил сделать, а Слава просто его не остановил.

Да какая разница? Сам, не сам… Макс поддался, потому что влюблён, а он, Слава, воспользовался, как последний подонок. А теперь ещё надеется дружбу сохранить после этого. Отблагодарил, блин, за литры апельсинового сока и манной каши…

Думая об этом, Слава иногда косился на Макса: тот, отвернувшись, смотрел в окно, но Слава слышал приглушенные всхлипы время от времени. Черт.

Когда он остановил машину возле дома Макса, в нём проснулась еще одна часть, третья — взращённая Крисом. Она проснулась и сказала: «Да, ты был не прав. Ты поступил плохо и неудобно. Можешь извиниться. Но больше ничего делать не нужно, разреши себе таким для него остаться: плохим и неудобным. Разреши себе его расстроить. Не подстраивайся под его обиду».

Жаль, что она проснулась слишком поздно. За полсекунды до этого Слава, пытаясь выкарабкаться из-под невыносимого чувства вины, выпалил:

— Макс, это было не по приколу. Я люблю тебя.

Лeв [45]

На бледном лице проступали мелкие капли пота, дыхание было прерывистым, судорожным и частым. Пациент поступил в сознании, но недоступным для диалога: Лев пытался установить зрительный контакт, но парень проваливался в беспамятство и ускользал от его вопросов.

Не теряя времени, он обратился к новенькой медсестре:

— Сопровождающие есть?

— Вроде кто-то был.

— Спросите про хронические заболевания, приём препаратов и алкоголя, аллергии.

Яна выскочила в коридор, Лев остался один на один с Дарьей Викторовной — вторая медсестра-анастезист, с которой за десять лет они прошли весь свой профессиональный путь на пару.

— Ангиокат, — попросил он.

Нужно было восстанавливать кровопотерю.

За считанные секунды подготовив катетер, она потянулась к руке пациента, и они оба — и Лев, и Дарья Викторовна — замерли, заметив крашенные в кислотно-желтый ногти. Доли секунды и игла вошла в вену — заминка, которую можно было бы и не заметить, если бы они с медсестрой не переглянулись. Парень на операционном столе дернулся и простонал.

— Фентанил, триста.

— Фентанил, триста, — повторила медсестра, потянувшись к ампулам.

В операционную пожаловала хирургическая бригада — Борис Глебович, главный хирург областной больницы, величаво прошел к операционному столу в окружении ассистентов и медсестер, как в сопровождении свиты. Оглядев пулевое ранение в груди, он не без удовольствия отметил: — Интересный случай. А что произошло?

Никто не знал.

Яна прибежала обратно в операционную и отчеканила:

— Ничего не принимал, аллергий нет, но есть ВИЧ.

Команда врачей напряженно переглянулась. Лев заметил, как Дарья Викторовна бросила взгляд на крашенные ногти — он и сам на них ещё раз посмотрел.

— Ясно, — выговорил он и кивнул Дарье. — Маску с севораном.

Сам он, тем временем, начал готовить интубационную трубку для подключения к аппарату ИВЛ.

Установив ларингоскоп, он принялся вводить трубку в трахею, и Яна пикнула под руку: «Осторожней!». Лев расценил это как просьбу быть осторожней с пациентом, но, когда Борис Глебович занялся своей частью работы и начал оперировать, она пикнула и ему: «Осторожней!». Лев понял: осторожней с биологическими жидкостями.

Операция длилась больше четырёх часов, и всё это время Лев провёл в предельном напряжении: пуля задела сердце, хирург пробирался к ранам, в любой момент могла случиться остановка или открыться обильное кровотечение. Но дело было не в этом — не в критичности ситуации (критичностью его уже давно не напугать) — а в крашенных ногтях, в фоновом вопросе: «А что случилось?», и в ответе, которого Лев не знал наверняка, но о котором догадывался. Он увидел в этом парне Славу.

Как же нелепо: месяцами искать его в Тахире, в чужих карих глазах, в чужом смуглом теле, а найти на операционном столе, в бледном двадцатилетнем юноше со спутанными от крови волосами. Он был совсем не такой, как Слава — зеленоглазый, светловолосый — но его хриплое дыхание, сочащаяся кровью рана на груди и кислотно-желтый лак в следах крови как будто кричали: «Вот он! Ты искал его повсюду, так теперь смотри!»

Пока шла операция, у него было четыре часа безызвестности, во время которых он мог тешить себя самоуспокоениями: «Дело не в ногтях. Кто бы стал стрелять из-за ногтей? Полная хрень. Может, это бытовая ссора. Может, он должен кому-то денег. Может…»

Вот о чём он думал. А ещё нужно было думать о поддержании наркоза и о риске остановки сердца.

Когда операция успешно завершилась, поздравлений друг другу не последовало, коллеги тяжело переглянулись. Каждый понимал, что парень может умереть в любой момент.

Лев сразу же поспешил покинуть операционный блок: услышал, как в комнате отдыха медсестры начали обсуждать крашенные ногти и предполагать: «Он случайно не этот?». Он пытался убежать не столько от сплетен, сколько от собственных догадок и информации.

Но информация настигла Льва, едва он вышел за двери. В коридоре его встретил молодой парень — бледный, как будто ему самому вот-вот понадобится помощь — в пятнах крови на горчичной рубашке и джинсах. Лев окинул его взглядом, задержавшись на ногтях (тоже накрашены, но в черный), и сказал быстрее, чем прозвучит вопрос: — Операция завершена. Нужно наблюдать.

— Он выживет? — дрожащим голосом спросил юноша.

Лев вздохнул: наступала самая тяжелая часть работы.

— Я не лечащий врач, я реаниматолог. С такими вопросами вам нужно к хирургу.

Парень поник.

— Ясно… А можно будет к нему?

— К кому? К хирургу?

— Нет. В реанимацию… Ну, потом.

Лев устало потёр глаза и начал задавать вопросы, ответы на которых знал заранее:

— Вы родственник?

— Нет, я… друг.

Сначала Лев подумал: «Ладно, почему нет?». В конце концов, все всё понимают. Он мог его и провести, как однажды проводил Ольгу, главного врача больницы, но тогда ещё — просто равную себе коллегу. И как другие врачи тоже проводили знакомых. Наверное, ничего плохого бы не случилось, никто бы его не сдал, но…

Он вспомнил тысячи случаев, когда говорил: «Нет». Он вспомнил, как молодые девушки в коридорах плакали из-за своих парней и умоляли его пустить их в палату, а он говорил: «Нет». Он говорил: «Нет» чужим друзьям, подпирающим двери реанимации, он говорил: «Нет» дальним родственникам, он говорил: «Нет» своим же знакомым, когда те просили. Он мог вспомнить сотни неженатых пар, разлученных дверями реанимации, о переживаниях которых тогда и не думал.

Потому что у него были свои правила. Потому что они, плачущие и переживающие, в экстренной ситуации мешались в палате и впадали в истерики. Потому что они пугались покойников, когда тех везли на каталке по коридору, и падали в обмороки. Потому что они спотыкались о провода и оборудования, случайно отключая любимого дедушку от аппарата ИВЛ. Потому что они — мешали.

В конце концов, его работа — лечить людей, а не учитывать чужие чувства. За учитывание чужих чувств для врачей существует статья.

Поэтому он сказал, как говорил всегда:

— Нет.

Как обычно, парень перешел на мольбу:

— Ну, пожалуйста…

— Нет, извините, — твердо повторил Лев. — Я не имею права.

Юноша отступил на шаг, уходя в сторону, и Лев заметил, как по веснушкам потекли дорожки слёз. Нужно просто уйти. Просто уйти. Не проникаться.

Но он уже проникся. Он уже увидел в умирающем парне — Славу, а в этом несчастном мальчике — себя, с одной лишь разницей: ему бы, Льву, не пришлось бегать за врачами, умоляя пустить в реанимацию. Его бы пустили. А этого мальчика не пустит никто.

И всё-таки он спросил то, о чём боялся узнать больше всего.

— Что случилось?

— До нас докопались, — всхлипнул юноша.

— Кто?

— Не знаю. Мы возвращались под утро из клуба, а они стояли там… Это недалеко от станции было, на Первомайке. Два человека.

— И у них было оружие?

— Да. Мы ж не знали… Они из-за ногтей полезли, у Валеры они ещё и светились, блин, в темноте. Лезли, в основном, к нему. А он не умеет промолчать, поэтому всё и завертелось…

Лев смотрел в сторону, не зная, что ответить. «Он не умеет промолчать» — узнаваемая характеристика.

Парень, насупившись, спросил:

— А вы че спрашиваете? Хирург уже спрашивал… Это для полиции?

Он соврал: «Да» и ушёл.

До конца дежурства оставалось ещё четыре часа, и этого времени хватило, чтобы история обросла деталями: каждый, кто заходил в ординаторскую, обязательно обсуждал несчастного Валеру. Лев поражался, что никого не ужасает огнестрельное ранение, полученное в уличной потасовке их, вроде как, большого и цивилизованного города — этот факт ужаса как раз не вызывал. А вот крашенные ногти в совокупности с ВИЧ-статусом и мальчиком, который упорно отказывается идти домой, пока Валера не стабилизируется, ужасал всех. Кого-то ужасал всерьёз, кого-то забавлял, у кого-то вызывал брезгливую жалость.

— Мда, бедный парень… — слышал Лев краем уха, пока заполнял историю болезни. — Ну, поделом, будет уроком. А зачем выпячивать? Я считаю: будь кем хочешь, но всему городу о твоем выборе знать необязательно.

— Да ну, что вы такое говорите: будь кем хочешь… А если они в таком возрасте все захотят «быть кем хотят»? Что из этого получится? Да будь это мой сын, я б в него сам, честное слово!

Лев, не выдержав, поднял голову и посмотрел, кто это сказал. Борис Глебович, кто б сомневался. Зато лучший хирург больницы.

— Так ладно бы это… Ещё и ВИЧ разносят.

Раненный парень Валера из Славы постепенно трансформировался в Ваню, а потом и в Мики, и стал в голове Льва олицетворением всех, кого он любит. Это мог бы быть Мики — их ни в чём не определившийся, смелый, чувствительный и ранимый сын, в вечных поисках себя. Это мог бы быть Ваня, вполне определившийся Ваня, про которого всё равно бы сказали: «Осторожней!», «ВИЧ разносит» и «Он случайно не этот?». Он увидел всех их в этой ситуации, прокрутил её в голове от и до, словно пережитую наяву, и ему стало дурно.

За полчаса до конца рабочего дня в коридоре раздался крик дежурной медсестры:

— Новиков, остановка сердца!

Валера.

Лев выбежал из ординаторской, за ним поспешили постовая медсестра и коллега, подошедшая к ночной смене. В палате противно пищала ровная линия кардиомонитора, а цвет лица Валеры приобретал зеленый оттенок.

Лев включил дефибриллятор и наложил электроды на тощую грудную клетку, дал команду: «Всем отойти», нажал «Разряд» и четко произнес:

— Обеспечить проходимость дыхательных путей ИВЛ. Обеспечить венозный доступ. Засеките время.

Пока Лев делал массаж сердца, вторая реаниматорка проводила интубацию, а Яна устанавливала катетер. Через две минуты они проверили ритм и пульс — не заводился. Лев снова потянулся к дефибриллятору: «Всем отойти» — «Разряд», и на его место встала коллега, продолжая массаж сердца.

После третьего безуспешного «разряда», Лев дал команду Яне:

— Один миллиграмм адреналина, триста миллиграмм амиодарона и шприц физраствора.

Девушка повторила команду слово в слово, хватая ампулы и шприцы: Лев заметил, как дрожали её руки, но действовала она быстро и четко.

Они пытались завести сердце на протяжении тридцати одной минуты, строго по протоколу, меняясь каждые две минуты с коллегой, но линия на кардиомониторе неизменно оставалась прямой. После пятнадцатого безуспешного «разряда» Лев был вынужден признать неизбежное.

— Время смерти пятнадцать пятьдесят восемь, — сообщил он, делая шаг от кровати.

За две минуты до конца рабочего дня.

Когда он выходил из палаты, где-то между пятнадцатью пятьюдесятью девятью и шестнадцатью ноль-ноль, случился худший момент в его карьере: парень с веснушками, подпирающий двери реанимации, обернулся и с надеждой поднял на него взгляд.

Слaвa [46]

Это был очень плохой день.

Накануне он вернулся от Макса позже обычного, лёг спать в третьем часу ночи, а утром, в десять, проснулся от Ваниного хныканья. Сын пришел к нему в спальню, встал над кроватью и принялся ныть, что его любимая Нина (так и сказал: «моя любимая Нина») не отвечает ему на сообщения весь день.

Слава, потирая глаза, посмотрел на время и резонно подметил:

— День только начался.

— Уже закончился! — капризно выкрикнул Ваня. — Уже полночь, уже новый год, я поздравил с новым годом, а она даже не читает!

Солнце пробивалось через жалюзи и падало полосатым узором на одеяло, а у Вани была «уже полночь» и «уже новый год».

— Ты что, живёшь новосибирским временем?

— Я живу её временем! — насупился Ваня.

— Ясно.

Слава сел в постели и оглядел всхлипывающего сына. Хотелось сказать: «Ну а что я могу сделать? Не отвечает, значит, не хочет. Не мешай спать», но приходилось помнить о драматизме первой любви. Должно быть, у него и правда мир разваливается.

— Она, наверное, пока не может ответить, — предположил Слава. — Напишет позже.

— Она весь день «не может», — всхлипнул Ваня и расплакался ещё сильнее.

— Ну, не плачь… — мягко попросил Слава.

— А если бы тебе папа весь день не отвечал, ты бы не плакал? — справедливо спросил Ваня.

И Слава справедливо ответил:

— Я бы тоже плакал.

— Ну вот…

— Ну ладно, — Слава начинал смиряться с мыслью, что уснуть ещё раз не получится, поэтому, подвинувшись в сторону, протянул руки к Ване. — Пойдем плакать?

Ваня забрался в постель, нырнул в Славины объятия и прижался мокрым носом к папиной шее. Несколько минут мальчик щекотно дышал и жалобно всхлипывал, а Слава утешительно гладил его по волосам. Потом он сказал: «Всё, спасибо», перестал плакать и ушёл. Слава зарылся обратно в одеяло, но уснуть уже не смог. Нужно было подниматься и создавать в семье антураж Нового года.

Внешний антураж был в порядке: ёлка в гостиной, гирлянды и украшения на стенах, рождественский венок на входной двери. Мики морщился, называя это всё «вылизанностью», «искусственным лоском», и приговаривал: «Что-то всё как-то не по-русски». Договорились, что в остальном Новый год будет «русским» — с оливье и селедкой под шубой. Но это всё ещё нужно приготовить…

До вечера Слава возился на кухне. В шесть отвёз Ваню в гости к однокласснику (пока вёз, сдерживался от предложения: «Слушай, может, у вас и девочки в классе хорошие есть, м? Найдешь себе новую»). В семь Мики ушёл на вечеринку, и так как это была первая вечеринка в его подростковой жизни, Слава десять раз повторил: — Я жду тебя в одиннадцать.

— Я помню.

— Пешком не возвращайся, вызови такси.

— Да тут не очень далеко…

— Вызови такси.

Мики закатил глаза:

— Ладно, ладно…

— Вернешься пьяным — будешь наказан.

На самом деле, Слава морально готовился к тому, что сын может вернуться пьяным, но угрозами надеялся свести шансы к минимуму.

— Майло тоже идёт? — уточнил Слава.

— Да.

— Оставь мне его номер.

— Пап…

— Оставь мне его номер, — требовательно повторил Слава. — Или никуда не пойдешь.

Хорошо было бы, ответь Мики: «Тогда я никуда не пойду». Макс бы не пришёл. Но сын, хмурясь, вытащил телефон из кармана, сделал скриншот контакта и отправил его Славе.

Мужчина заглянул в мобильный уже после того, как Мики шагнул за порог, и напрягся, увидев, как подписан друг в его контактах: «Майло» и эмоджи клевера рядом с именем. Клевер… Причём тут клевер? Слава подумал бы про символ удачи, но клевер был трехлистным.

Когда пришёл Макс, у Славы уже не оставалось сил на поддержание дружелюбного диалога — запас его энергии был потрачен на успокоение Вани, общение с Мики и резку салатов — а Макс, в свою очередь, сразу явился обиженным.

— Три часа, да? — с искусственной доброжелательностью в тоне уточнял он, прохаживаясь по спальне и делая вид, что рассматривает картины на стенах. — У тебя на меня три часа…

— Я был занят весь день, я готовил, — без энтузиазма оправдывался Слава. — И у меня дети.

— Я мог бы помочь тебе готовить.

— У меня дети, — повторил Слава.

— Ну, так если бы ты нас познакомил, тебе бы не пришлось меня от них прятать, — хмыкнул Макс.

Слава чувствовал себя странно: он устал, он хотел спать, в его голове всё ещё равномерно стучал нож, нарезая картошку на тысячи кубиков. Это был первый новый год без него с тех пор, как ему исполнилось семнадцать, и всё было не так и не то. Новый год со Львом был растянутым во времени праздником, который начинался задолго до тридцать первого декабря — где-то с середины месяца. Они вместе начинали пересматривать «Гарри Поттера», переходили к первой и второй части «Один дома», а завершали киномарафон «Гринчем». Они делали так четыре новых года только вдвоём, а потом появился Мики и тогда — втроём, а с прошлого года, когда усыновили Ваню, вчетвером. А что теперь? Слава попытался повторить традицию с детьми, но Мики не стал смотреть. Сказал: «Без папы не то». Слава тоже чувствовал «не то» и никуда не мог от него деться.

Дело ведь было не только в фильмах.

Они вместе наряжали ёлку.

Они вместе выбирали подарки детям.

Они вместе имитировали приход Деда Мороза, который оставил игрушки маленькому Мики, пока тот спал.

Они были как два волшебника, создающих сказки, даже если один из них в сказки никогда не верил.

А теперь он один: разрывается между необходимостью приготовить праздничный ужин, проследить за детьми и отбыть повинность перед любовником. Повинность — вот чем для него стал самый сокровенный, самый интимный способ общения двух любящих людей — всего лишь ещё один пункт в списке утомительных дел на день.

Впрочем, предновогодний вечер к отбыванию повинности не располагал. Макс злился и пытался выяснять с ним отношения.

— Я у тебя всегда буду где-то там, да? Сотый по списку, после детей, мужа, мамы, собаки…

— Причём тут мой муж вообще…

Слава поморщился, опускаясь в кресло. Глянул на настенные часы, прикрываемые цветастой гирляндой, и подумал: «Скорей бы эти три часа прошли…»

— Муж, муж, муж… Ты всегда так и говоришь, даже не «бывший».

— Ты пришел ругаться? — флегматично спросил Слава, запрокинув голову на спинку кресла и пытаясь поймать взглядом Макса, нервно прохаживающегося где-то там, позади.

Он остановился над ним и возмутился:

— А что, по-твоему, праздновать? На три часа? Даже меньше, ведь в десять ты уже должен забирать Ваню, да?

Он снова заходил туда-сюда, а Слава прикрыл глаза и попытался отстраниться от ругани. Но в голове стоял гомон множества других голосов:

«Я живу её временем», — говорил Ваня.

«Почему ты не отпускаешь меня к папе?!» — кричал Мики.

«Я тебя всё ещё очень… Ну, ты понял», — пьяно растягивал слова Лев.

«Да лучше бы была война и ты там умер, чем это всё», — говорила мама.

Голос Макса, требующий любви и внимания, звучал повсюду, не в голове.

Беспрерывно стучал нож о деревянную доску.

— Прости, Макс, — проговорил Слава, открывая глаза. — Я не могу тебе дать того, что ты хочешь.

Макс оборвал сам себя, замолчав.

— Вот как.

Слава замер в ожидании крика, скандала, драки — может быть, всего и сразу — но Макс присел на край кровати и ровным тоном спросил:

— А зачем ты всё это говорил?

— Про любовь?

— Ага.

— Не знаю…

— Не знаешь? — у него дрогнул голос.

— Я просто запутался. Но ты, конечно, не причём.

Макс по-детски наивно спросил:

— Ты его любишь?

— Да.

— И психолог не помог?

— Разлюбить? — хмыкнул Слава. — Не думаю, что он в силах помочь с этим.

— А зачем ты к нему ходил?

— Чтобы распутаться, — задумчиво ответил Слава. — И для этого, похоже, нужно отпустить тебя.

Макс неожиданно начал канючить, как маленький ребёнок, который вот-вот расплачется:

— Но я не хочу, чтобы ты меня отпускал! Я тебя люблю. Я думал, у нас получится быть вместе, мне казалось, что я тоже тебе нравлюсь, что нам интересно друг с другом…

— Мне интересно с тобой, — честно ответил Слава. — Но я… я не могу отойти от прошлых отношений.

— Я же дал тебе время отойти. Я могу дать больше времени.

Слава чувствовал себя монстром от того, что приходится всё это говорить.

— Я не думаю, что это сработает.

— А что сработает, что?

Он пытался подобраться к нему, как прилипчивый котёнок, а Слава отчаянно сопротивлялся:

— Я не знаю, не знаю! Думаю, что ничего!

Так прошёл ещё час: они ходили кругами, повторяя друг другу одно и то же: «Я не могу быть с тобой» — «Но, может, всё-таки…» — «Это не сработает» — «А что сработает?» — «Ничего» — «Но, может, всё-таки…». Из прилипчивого котёнка Макс начал превращаться в назойливую пиявку, которая присосалась к руке, и никак не отцепить. Повторенный по десятому разу, разговор начал приобретать агрессивные интонации с обеих сторон, и вот они уже не успокаивали и упрашивали друг друга, а злились: — Спасибо, блин, худший новый год в моей жизни…

— Ты сам начал этот разговор именно сегодня.

— А что мне оставалось? Ты всем своим отношением ко мне показываешь, что я ничего для тебя не значу.

— Да с чего ты это взял?

— Три часа, Слава! Что это за временной регламент? Потрахаться со мной и выставить за дверь прямо перед новогодней ночью?

— Потрахаться? Думаешь, я за этим тебя позвал? Мне вообще это не нравилось!

— А зачем ты меня позвал?

— Да ты бы обиделся, если бы я тебя не позвал!

— Я и так обид…

Слава вскинул руку, призывая Макса замолчать, и, поймав его взгляд, поднёс указательный палец к своим губам, показывая: «Тише». Он чутко уловил шаги на лестничной клетке и бренчание ключей, а когда те заскрипели в замочной скважине, сообщил: — Это Мики.

— Мне спрятаться в шкаф? — язвительно поинтересовался Макс.

— Давай разрулим это как-нибудь по-человечески, — попросил Слава, делая вид, что не заметил сарказма.

Не дожидаясь ответа, он поспешно вышел в темноту коридора, где Мики, встав пяткой на пятку, пытался снять ботинки, не расшнуровывая. Сердце колотилось от страха, при виде силуэта сына пересохло в горле, и Слава невольно подумал: «Господи, может у меня правда абьюзивные отношения с сыном? Или с собой? Или со всеми?..»

— Ты говорил, что придёшь к одиннадцати, — нервно заметил он, глянув на наручные часы.

Мики тоже говорил нервно. Оба они звучали так, словно за нарочито бодрыми интонациями пытаются что-то скрыть.

— А сколько сейчас?

— Девять.

Мики выдохнул:

— Так это же хорошо, да?

Слава неуверенно покивал:

— Ну… Да.

Они обменялись ещё несколькими дежурными репликами, пока Мики снимал верхнюю одежду, а когда он двинулся к своей комнате, Слава затылком почувствовал, как бесшумно открывается дверь спальни и за его спиной появляется Макс. Чёрт…

Делать было нечего, и Слава начал устраивать топорное, крайне неловкое для всех знакомства:

— Это мой сын Мики. Это Макс, мой…

«Кто? Кто, блин?»

— Любовник, — любезно подсказал сын.

— Не совсем так.

— Ты же замужем, — напомнил он. — И это не твой муж. Значит, любовник.

У Славы противно задавило в груди, как случалось всегда при очередной сцене ревности. Правда, обычно их закатывал Лев, но в его отсутствии Мики подменял его на полставки.

— Пусть он уйдёт, — потребовал сын.

— Максим — мой гость, так что мне решать, когда ему уходить, — невозмутимо ответил Слава.

Он, конечно, тоже хотел, чтобы Максим ушёл, но сохранить родительский авторитет было важнее.

— Нет, не тебе! — Мики начал срываться на крик. — Не смей его сюда приводить!

Слава растерялся: он ожидал, что Мики расстроится, нахамит, может, расплачется, но не ожидал такого императива: «Не смей». Макс искренне возмутился:

— Почему он с тобой так разговаривает?

Мики принялся орать на него:

— А ты вообще не лезь! Зачем ты сюда пришёл? Думаешь, мне нужен ещё один батя? Считаешь, у меня их мало?!

Макс разулыбался на словах про «ещё одного батю» и шутливо спросил у Славы:

— Может, он пьяный?

Слава хотел было с этим согласиться: «Скорее всего», и заодно сразу извиниться за Микино поведение, но сын одним махом избавил его от всех этих формальностей. Кинувшись вперед, он заехал Максу по челюсти, и Слава устало успел подумать: «Ну вот, теперь ещё больше извинений», а потом Макс ударил Мики в ответ, и Слава возликовал: «Наконец-то!». Не в смысле, что наконец-то Мики ударили, а наконец-то Макс сделал что-то такое выходящее за рамки, что можно будет распрощаться с ним без всех этих многочасовых разговоров о том, кто был прав, а кто не прав.

Но когда Мики, не удержавшись на ногах, полетел лицом в косяк, Слава забыл, как обрадовался: на смену всем чувствам пришла одна большая всепоглощающая родительская тревога. Мики выпал из коляски.

Он, отодвигая Макса в сторону, метнулся к сыну.

— Какого хрена ты делаешь?

— Он меня первый ударил!

Слава присел над Мики, взял его лицо в свои ладони: с правой стороны, возле глаза, была глубоко рассечена кожа и текла кровь.

— А если бы ты его без глаза оставил? — холодно спросил Слава, оборачиваясь на Макса.

Тот равнодушно пожал плечами:

— Ну, не оставил же. Я не планировал, что он будет падать лицом в косяк.

Слава, поднявшись, повернул в гостиную — там, в кухонной зоне, в шкафчике хранилась аптечка. Пока он искал перекись и ватные диски, Макс крикнул ему:

— Слушай, он просто манипулирует тобой!

Это напомнило Славе о Льве — о худшей его версии — и, возвращаясь в коридор, он буркнул Максу:

— Лучше уйди.

— Уйти? — удивленно переспросил тот.

— Я вроде ясно сказал, — стальным тоном ответил Слава.

В раздражении он перевернул перекись на диск, смочил и прижал к ране на лице сына, не размениваясь на нежности. Мики зашипел и жалобно заойкал.

Макс, помявшись позади, осторожно спросил:

— Мы ещё увидимся?

— Нет, — быстро ответил Слава.

— Ну, может, и к лучшему, — со вздохом сказал Максим. — Раз у тебя такие гены.

Когда дверь за спиной хлопнула, Славе стало легче — на долю секунды, пока он не вспомнил, что с Мики тоже предстоит разобраться. Ему хотелось сесть рядом, прислониться спиной к стене и расплакаться: ну, почему так — только решится одна проблема, как сразу появляется другая?

Тогда он даже не догадывался, что через какую-то минуту проблема, из-за которой он был готов расплакаться, раздуется до невероятных масштабов. Тогда он думал, что Мики просто пьяный. Всего лишь пьяный.

— Мики, что с тобой не так? — спросил он, залепляя рану пластырем.

— Это с тобой что не так? Все твои мужики распускают руки, не замечал?

— Вообще-то ты сам его ударил.

Слава не знал, что говорить. Вокруг был хаос, а в мыслях — ещё хуже, он не успел решить, кого считает больше виноватым, и потому отвечал первое, что приходило в голову.

— Да потому что… — плаксиво начал Мики, но запнулся: — Какого хрена вообще? Зачем ты его сюда привёл?

Он вскинул на него обиженные глаза — огромные, как два черных диска — и Славу пронзила тошнотворная догадка: это был не алкоголь.

— Это моя квартира, я могу приводить сюда, кого захочу, — деревянно ответил он, едва заметно — чтобы не спугнуть — оглядывая сына.

— Нет, не можешь! — капризно возразил он. — Боже…

Мики закрыл лицо ладонями, и Слава заметил, как тонкие пальцы трясутся в лихорадочном треморе. Славу начало затягивать в бездну отчаяния: он несколько дней привыкал к мысли, что сын может напиться, но ни разу не подумал о наркотиках. Он вообще никогда об этом не думал, даже в рамках сумасшедшего родительского беспокойства, когда переживаешь обо всём подряд: о беременности, раннем браке и «он, наверное, никогда не будет работать», даже тогда он не думал о наркотиках. Ни в одном страшном сне не видел таких сюжетов. Разве это не про других мальчиков и девочек? Разве он не учил его, что наркотики — это плохо? Разве не рассказывал про разрушительные примеры знакомых? Разве он настолько плохой отец, что у него мог вырасти наркоман?

А Мики, тем временем, что-то жалобно говорил. Говорил, но Слава его не слушал, потому что проживал совсем другую, оторванную от реальности жизнь. В этой жизни Мики выносил технику из квартиры, шарился по притонам и да — никогда не работал.

— Ты закончил? — спросил он, когда сын замолчал.

— Не слушай меня, — шепотом попросил Мики. — Я не знаю, зачем это говорю. Это не я.

— Я вижу, что это не ты, — растерянно ответил Слава. — Посмотри на меня.

Мики с силой прижал ладони к глазам.

— Нет.

— Мики, убери руки, — потребовал Слава.

— Нет, нет, нет!

Слава схватил сына за запястья, разводя руки в стороны, и это был первый раз, когда он сделал с ним что-то насильственное, что-то, что Мики не хотел, а он — заставил. Слава почувствовал себя гадко, что приходится так обращаться с другим человеком, но… так было надо.

Мики усиленно отводил взгляд, и Слава спросил:

— Что ты принимал?

— Ничего.

— Уже поздно отпираться.

— Нет, не поздно, — упорствовал Мики.

Разозлившись, он откинул от себя его запястья, и Мики поморщился. Слава почему-то испытал гадкое удовлетворение от этого.

— Ахренительно. Тебя не было пару часов, но ты успел накачаться наркотой.

Он никогда так не злился, ни на кого. Он хотел его ударить, а ведь он же не такой — он не бьёт людей. Он не хотел бить даже уродов, которые цеплялись к нему на улице, когда он был подростком, а теперь хотел врезать собственному сыну.

Или не врезать даже, а просто схватить за грудки и бить об стену, и кричать: «Что ты наделал? Что ты, блин, наделал?! Что ты сделал с собой? Что ты сделал со мной?! Что ты сделал с моим представлением обо мне, с моей верой, что я — нормальный человек?! Потому что, если я нормальный, как я мог вырастить тебя таким?! Если я нормальный, почему я хочу тебя нахрен убить?!»

Он тяжело дышал, не сводя взгляд с сына, умоляя себя держаться: «Если ударишь — всё станет ещё хуже».

— Я не под наркотой! — раздражающе выкрикивал Мики. — Почему ты мне не веришь?

— Потому что тебе невозможно доверять, — жестко ответил Слава. — Теперь я понимаю, почему Лев тебя бил.

Мики, задохнувшись от возмущения, выпалил в тон ему:

— Теперь я тоже понимаю, почему Лев бил тебя!

Слава резко поднялся на ноги и, направляясь в гостиную, бросил Мики:

— Пошёл в свою комнату. Видеть тебя не хочу. С Новым годом.

Он хлопнул дверью гостиной, а через секунду услышал, как с грохотом ударилась о косяк дверь детской. Слава схватил мобильный, зашёл в контакты, прокрутил вниз, до Льва, сразу за ним шёл Макс — как иронично — и, занеся палец над первым, он замер на секунду.

«А что я ему скажу?» — подумал Слава.

Он чувствовал, что, пока не успокоится, не сможет об этом говорить. Ему хотелось кричать. Ему хотелось плакать. Ему хотелось, чтобы его пожалели. Ему хотелось услышать, что он всё делал правильно, просто… просто так получилось, а он ни в чём не виноват. Ему хотелось побыть маленьким, и чтобы кто-то другой, кто-то взрослый, сказал ему, что теперь делать.

Он опустил палец ниже и нажал на имя, следующее сразу за Максом. Он позвонил маме.

Шли долгие гудки. Слава даже думал, что она не ответит, но вдруг — шорох и встревоженный голос:

— Слава? У вас всё хорошо?

Он молчал, борясь со слезами. Именно в тот момент, когда он услышал мамин голос, они начали прорываться наружу.

— Слава?..

— Мам… — хрипло выговорил он.

— Славик, что случилось? — казалось, она сейчас тоже расплачется.

Всхлипнув, он проговорил:

— Мам, у меня был очень плохой день.

Лeв [47]

Это был странный Новый год.

В семь вечера Тахир неуверенно, как будто впервые, переступил порог квартиры. Глянув на Льва, он осторожно снял рюкзак с плеч и опустил его на пол — внутри что-то звякнуло. Лев напрягся:

— Это что, алкоголь?

— Ага.

— Я просил не брать.

— Я не знал, что мы будем делать, если не брать, — оправдался Тахир. — Ты меня ещё ни разу не приглашал без… всего.

Без всего — значит, без секса и алкоголя. Такое действительно случилось впервые.

— Разговаривать, — пожал плечами Лев. — Что там у тебя? Покажи.

Тахир присел, расстегнул большой отдел рюкзака и вытащил две стеклянные бутылки: виски и мартини. Лев обе забрал, сходил на кухню, откупорил, вылил и выкинул пустые тары в мусорное ведро. Будь мусоропровод прямо в доме — отправил бы сразу в него, но хрущевки такими благами цивилизации не располагали.

Звук льющейся из горла жидкости заставил иранца мигом разуться и прибежать на кухню.

— Ты что делаешь?!

— Я же сказал: без алкоголя.

— Могли бы просто не пить…

— Нет, не могли, — оглядев парня, он гостеприимно предложил: — Раздевайся. В смысле, куртку снимай.

Тахир, насупившись, вернулся в коридор и оставил на вешалке верхнюю одежду. Лев, тем временем, расчистил от посуды рабочую поверхность: он собирался нарезать говядину, а Тахиру дать задание промыть рис.

— Принёс? — спросил он, услышав шаги за спиной.

— Принёс, — ответил парень и поставил на подоконник пятикилограммовый пакет риса.

Лев удивленно обернулся на него:

— Зачем так много?

— В моей семье всегда делали так много.

— А сколько вас было человек?

— Э-э-э… Двадцать.

— Нас двое, — напомнил Лев.

Тахир закатил глаза и потеснил его, вставая рядом. Потянулся к ножу в руках Льва:

— Ты неправильно режешь.

— А ты руки помыл?

— Помыл. Дай, — он отобрал у Льва нож и сам принялся нарезать мясо. — Нужно очень мелко.

Лев фыркнул:

— Не учи меня готовить плов.

— Это не плов! Сам же просил.

— Ладно, ладно, — примирительно ответил тот.

За три дня до Нового года Лев позвонил Тахиру и спросил, не хочет ли он отметить вместе Новый год. Когда парень ответил согласием, Лев предложил: «Может, научишь меня готовить какое-нибудь иранское блюдо?». Тахир долго не отвечал, словно Лев попросил о чём-то выходящим за рамки.

«Ты чего?» — удивился парень после долгого молчания.

«Хочу с тобой познакомиться», — честно ответил Лев.

Валера две недели не шёл у него из головы — сначала Лев долго анализировал, мог ли что-то сделать иначе, чтобы спасти парня, а потом корил себя за глупое упрямство перед дверьми реанимации, когда он не пустил к нему мальчика в веснушках, но на фоне всех этих мыслей маячила главная, будто написанная большими неоновыми буквами: «СЛАВА». Многие дни эта мысль была оторванной от остальных, блуждала в голове, как неясное воспоминание, и только через две недели начала оформляться в самостоятельные умозаключения.

Нужно было признать, что представления о жизни рухнули, как карточный домик. Парня с крашенными ногтями подстрелили. Его коллеги обсуждали случившееся, попивая чай с печеньками, и сходились во мнении, что: «Ну, это ужасно, конечно, а что он хотел?». Сотрудники полиции, приехавшие по звонку об огнестрельном, брезгливо уточнили: «А данный гражданин что… нетрадиционный что ли?». Лев знал о гомофобии и раньше. Это не первый пациент в их реанимации, оказавшийся геем, и не первый, про кого в ординаторской говорили «этот». Лев и про себя понимал, что он «этот», и всё сказанное коллегами относилось и к нему самому.

Но другие геи умирали тривиально. Другие геи умирали от тяжелых болезней, масштабных ДТП и послеоперационных осложнений. По крайней мере, так ему нравилось думать. Теперь, конечно, приходилось думать и о другом: сколько на самом деле было геев среди тех мужчин с побоями и увечьями, с ножевыми ранениями и огнестрелами, полученными в «бытовых драках» или в формулировках «гражданин А. не поделил с гражданином Б.»? Сколько геев было среди тех, у кого не было крашенных ногтей, ВИЧ-статуса и парня, подпирающего двери, но кто тоже умер только потому, что он гей? Теперь это было невозможно подсчитать. Лев никогда не считал нужным вовлекаться в чужие ситуации: они его не касались. Он никогда ни о чём не спрашивал.

А когда двадцатилетнего Валеру, накрыв простыней, увозили в морг, поздно стало спрашивать. Теперь колокол звонил и по нему.

Сразу, как он это понял, мысли стали биться в агонии: «Славу здесь убьют. Не за ногти, так за одежду, а не за одежду, так за что-нибудь ещё, потому что это Слава, он не умеет промолчать». Слава был не здесь, а там, в безопасности, но это не приносило спокойствия: Лев ведь мечтал, что всё как-то наладиться, что он упросит его вернуться, что Слава, в конце концов, поймёт, что в России им было лучше… Но теперь так было нельзя. Никак было нельзя. На что теперь упрашивать: на смерть от пули в груди? Признать безнадежность своего положения казалось невозможным.

День ото дня легче не становилось: каждое утро он просыпался с новым пониманием жизни. Жить здесь нельзя не только Славе, но и детям — обоим. Здесь нельзя жить Мики, мечущемуся между мальчиками и девочками, здесь нельзя жить Ване, обреченному сражаться с бюрократической машиной за право получать лекарства. Он представлял, как какие-то уроды зажмут Мики на улице, он представлял, как Ваня попадёт в больницу и станет жертвой сплетен в ординаторской. Кошмар разрастался.

Двадцать седьмого декабря он проснулся с ясным пониманием, что ему теперь делать.

Ничего.

Ничего не делать — значит, отпустить. Наверное, это и есть любовь: любить его любым, любить вопреки его решению не любить в ответ, любить его счастье, даже если это счастье строится далеко и не с ним. Это решение стоило ему нескольких бессонных ночей, проведенных в слезах и нежелании от него отказываться, но каждый раз, как перед глазами вставала картина жёлтых ногтей в кровавых разводах, Лев всё больше приходил к мнению, что любить живого Славу, пусть далекого и чужого, легче, чем мертвого, но «своего».

Тогда он и позвонил Тахиру: не потому, что хотел забыться в сексе и алкоголе, а потому, что нужно было начинать другую жизнь. Он не знал, с чего начать, и попробовал начать с человека.

— Двадцать человек в семье — это кто? — спросил Лев, наблюдая за ловкими движениями Тахира: мелко нарубил мясо, сдвинул в сторону, потянулся к следующему куску.

— Родители, родители родителей и дети.

Подсчитав всех в уме, Лев обалдел:

— Дети? Вас что, четырнадцать?

— Нет, нас пятеро, у меня две сестры и два брата. У всех есть свои семьи, и братья с женами и детьми живут в родительском доме.

— Почему?

Он ответил с некоторым смущением:

— Потому что мужчина должен привести женщину в дом, а у моих братьев нет своих домов.

Лев присвистнул: кошмар, ну и табор, ну и порядки.

— Ты поэтому здесь? Освободил место?

Он попытался пошутить, но Тахир ответил серьёзно:

— Нет, просто мой дядя застал меня с парнем.

— И ты уехал из страны? Радикально решаешь проблемы.

Тахир поднял на него уставший взгляд. Ещё одна неудачная шутка.

— Там, откуда я родом, таких как ты и я вешают на площадях, Лев.

Лев и забыл, что из себя представляет Иран. В то время, пока в России можно безнаказанно убить гея, в Иране нельзя безнаказанно быть геем. В Канаде же можно выйти замуж, воспитывать детей и судиться с любым, кто косо на тебя посмотрит. Странно, что всё это один мир.

— Неужели твой дядя бы тебя сдал? — не поверил Лев.

— Он и сдал. В смысле, семье. Он рассказал семье.

— И что они?

— Они сказали, чтобы я менял пол.

Лев фыркнул:

— Чего?

— У нас так заведено.

— Заведено?

— Да, геи на всякий случай меняют пол, чтобы их не казнили.

— Что?..

Лев не знал, можно ли над этим смеяться, но не мог удержаться от ошалелой улыбки: это что, на самом деле где-то происходит прямо сейчас?

— Если в какой-то семье обнаруживается гомосексуал, родственники либо отказываются, либо просят сменить пол… На, помой рис, — он передал Льву казан, а сам продолжил: — Понимаешь, тут третьего не дано. Нет варианта просто принять, потому что это не может быть просто. Это значит смириться, что твоего близкого человека в любой момент могут убить.

Насыпав два стакана риса в казан, Лев, потеснив Тахира, прошел к раковине. Включив воду, заметил:

— Вижу, пол ты не сменил. Или ты был девочкой?

Тахир опять ответил очень серьёзно:

— Что? Нет конечно.

Лев тяжко вздохнул. Он не понимал, как можно сблизиться с человеком, который не смеется с твоих шуток — Славу получилось рассмешить в первые же минуты разговора, а тут… Может, это языковой барьер? Всё, что кажется смешным на русском, иначе звучит по-английски? Или разный культурный фон мешает им пробиться друг к другу? Или он просто потерял хватку и стал несмешным?.. Только не это.

Он поставил рис на плиту и снова повернулся к Тахиру.

— Мы с родителями договорились, что я уеду из страны, — рассказывал тот. — Для этого мне пришлось два года отслужить в армии, потому что иначе у нас не выдают паспорта. Потом я получил туристическую визу и приехал сюда.

— Почему именно сюда?

— Мне нужна была страна без строгой миграционной политики. Испугался, что в Европе быстро поймают.

— Ты нелегал что ли?

— Да. С тех пор, как истекла моя туристическая виза.

— А когда она истекла?

— Пять лет назад.

Лев снова присвистнул, но не нашёл, что ответить. Когда он планировал этот вечер, он думал, что поговорит с Тахиром обо всём, что месяцами замалчивалось: например, о том дне, когда он подливал ему в баре, о странном пробуждении в квартире с посторонним, о следах на руках, про которые Тахир сказал: «С кем не бывает». Но эта история как будто бы ответила на все его вопросы сразу: казнь за секс с другим человеком — а с кем не бывает? Он больше двадцати лет жил в норме, которая для Льва называется «пиздец, пиздец, крайней степени пиздец, этого не может быть», что уж тут говорить о культуре согласия…

Поэтому Лев о ней говорить не стал. Они молча доделали плов (Тахир смешно называл его «эстамболи»), а потом ели его, сидя на полу перед телевизором, смотрели «Иронию судьбы» и пили колу (она должна была разбавлять виски, но не судьба). Говорили о ерунде: Лев удивлялся, что за пять лет в России Тахир ни разу не посмотрел «Иронию судьбы», а Тахир говорил: «Это странный фильм» и «Что-то как-то не очень смешно». Когда в финальной сцене главный герой поцеловался со своей Надей, Тахир, как подросток на киносеансе про любовь, тоже потянулся за поцелуем.

Это могла бы быть захватывающая история. Русский и иранец. Врач и нелегальный мигрант. Бывший скинхед и бывший мусульманин. Жаль, что они не живут в любовном романе.

Лев отодвинулся и сказал:

— Знаешь, я думаю, мы видимся сегодня последний раз, — очень мягко сказал, без заносчивости.

Тахир растерялся:

— Почему?

— Потому что ты не смотрел «Иронию судьбы».

Тахир удивленно мигнул. Четвертая шутка — снова мимо.

— Потому что я люблю Славу и хочу с этой любовью побыть наедине, — терпеливо объяснил Лев. — Но хорошо, что сегодня я не один. Одинокий Новый год меня бы размазал.

Тахир улыбнулся через силу, отставляя тарелку в сторону, на пол.

— А меня и этот размазал.

— Извини.

— Да ничего. Просто я люблю тебя.

Не зная, что сказать, Лев ответил ещё раз:

— Извини.

Не дожидаясь нескольких минут до боя курантов, Тахир собрался и ушёл. На прощание сказал:

— Надеюсь, ты правда больше не придёшь. Это изматывает.

— Не приду, — пообещал Лев.

Когда он закрыл за ним дверь и вернулся в гостиную, телефон, оставленный на столе, замигал экраном. Лев взял его в руки и открыл пришедшее сообщение от Вани: «Папочка с новым годом!!!!! А у нас ещё утро………………»

Он быстро напечатал в ответ: «Спасибо», но перед отправкой подумал секунду и дописал: «Спасибо, солнышко».

Слaвa [48]

Мама не сказала ему, что делать.

Но мама сказала, что он молодец и что бы ни сделал дальше — это будет правильно.

— Потому что ты всегда стараешься, как лучше, — добавила она.

Слава, всхлипывая, отвечал:

— Я уже старался, как лучше, я читал книжки по воспитанию и отвечал ему фразами из этих книжек, и что толку? Может, я только хуже всё это время делал… Может, надо было его бить…

— Ты так на самом деле не думаешь, — отвечала мама.

— Я уже не знаю, что думаю.

Он выговаривался, а мама отвечала невпопад и совсем не то, что он хотел слышать (он хотел готовых формул, но кто их мог дать?), и всё равно становилось легче — хотя бы от того, что мама послушала. Обида на неё стала казаться ему глупой и ничего незначащий — зачем он бросил её, разве у него такая уж плохая мама?

Этот недолгий разговор дал ему сил взять себя в руки, вытереть слёзы и встретить младшего сына с улыбкой и готовностью слушать о майнкрафте, коте-сфинксе (такой жил у Джимми дома) и говорящем роботе, который делает руками-клешнями «клац-клац». От неудобного разговора уйти всё равно не получилось: усевшись за стол перед тарелкой оливье, Ваня спросил: — А что, Мики с нами праздновать не будет?

— Не думаю, — ответил Слава, потеряв улыбку.

— Почему?

Слава молчал, не зная, что сказать, а Ваня со знанием жизни вдруг спросил:

— Напился, да? — ещё и улыбнулся, с пониманием покивав.

— Если бы напился…

— Под кайфом?

— Ваня!

— Что? — непонимающе спросил сын. — У нас в детдоме колёса катали в обмен на мобильники. Дороже всего был мет.

Слава вздохнул: он и забыл, что жизненный опыт сына сполна переплюнул родительский. С надеждой посмотрел на мальчика:

— Ты хотя бы не пробовал?

Тот покачал головой:

— Не, у меня не было мобилы… Так что, Мики под кайфом?

— Вроде того.

Ваня опустил глаза в тарелку, наколол на вилку одну горошину и задумчиво её рассмотрел. Слава в своей тарелке делал то же самое: сортировал ингредиенты, отодвигал их друг от друга и ничего не ел. Тошно было.

Ваня поднял взгляд на Славу:

— А это плохо, да?

— Употреблять наркотики? Очень плохо.

— А курить?

— Тоже.

— Но ты куришь.

Стыд мурашками прошелся по позвоночнику: он же старался быть незаметным…

— Это обо мне плохо говорит, — вынужденно признал Слава.

— А что хуже курить: траву или сигареты?

Слава с подозрением глянул на сына:

— Ты почему спрашиваешь?

Ваня забегал глазами:

— Ну просто…

— Нет, не просто! Я же вижу.

— Просто спрашиваю!..

Если бы у Славы была лампа, как в кабинете следователя, он бы обязательно направил её сыну в глаза.

— Отвечай!

— Это Мики! — почти закричал Ваня. — Это Мики курит, не я!

— Откуда ты знаешь?

— Я видел! Еще летом видел! — Ваня сморщился, как будто сейчас заплачет. — Он сказал, ему подружка купила…

Слава попытался смягчить тон:

— Ты один раз видел?

— Да… Но иногда в комнате пахнет. Как тогда.

— Ясно, — выдохнул Слава. — Спасибо…

Он попытался улыбнуться сыну, но вышло совсем уж неестественно. Ваня закрыл лицо руками и заныл:

— Ну вот, я его выдал!..

— Ты всё правильно сделал. Мики нужна помощь.

Новый год встретили вдвоём. После полуночи устроились в гостиной на диване и включили «Клауса», Ваня завернулся в плед и лёг на Славины колени. Первый час сын активно комментировал происходящее на экране, а Слава кивал, угукал и отвечал: «Да ты что?», сам же мыслями был совсем не здесь: он думал, что теперь делать. Ко второй половине мультфильма Ваня заснул, и Слава осторожно переложил его со своих колен на диван, подложил подушку, сделал звук тише, а сам устроился за столом с ноутбуком. Открыв поисковую строку Гугла, он ввёл: «Rehab».

Изучив все частные и государственные центры для зависимых подростков, Слава понял, что часть из них ему не по карману, часть — содержит «лист ожидания», и ещё часть, бесплатная или почти бесплатная, находится у черта на рогах. В большинстве программ реабилитация проходила за городом и длилась около десяти недель — почти три месяца.

Слава задумчиво стучал пальцем по колесику мышки, представляя, через что ему придётся пройти, объясняя Мики, что он вывезет его за город, сдаст на несколько месяцев в лечебницу и будет навещать на выходных. В эти редкие визиты Мики будет молчать или огрызаться, потому что посчитает поступок отца предательством. Дома его будет ждать Ваня, раз в несколько дней стабильно впадающий в слезную истерику со словами: «Она опять мне не пише-е-е-ет!» и «Я хочу к не-е-е-й, домо-о-ой». Ему придётся оправдываться сначала перед одним ребёнком, потом перед вторым, самому время от времени прибывать на грани истерики, звонить маме — до тех пор, пока бедная старушка не умрёт от сердечного приступа из-за переживаний, которые он начнёт сваливать на неё (потому что больше будет не на кого), а в свободное время страдать от невозможности разлюбить Льва и невозможности быть с ним рядом.

Так и не приняв никакого решения до рассвета, он поднялся, взял ключи от машины и вышел в прихожую. Совесть дернула его, как за ниточку: «Нельзя оставлять детей без присмотра». Он ответил совести: «Можно». Она напомнила: «Один из них накануне употреблял наркотики». Слава заметил: «Если я не приду в себя, я сам начну что-нибудь употреблять». Она промолчала. Стало быть, договорились.

Забравшись в салон, он открыл оба пассажирских окна, не обращая внимания на ноль градусов за бортом, и завел мотор. Не стал уезжать далеко — всё-таки совести удалось его встревожить — а проехался по району.

В голове скакали мысли, врезались друг в друга и путались между собой.

«Нужно найти деньги и отправить его в частный центр, где не нужно ждать очередь»

«Нет, нужно подождать очередь, потому что у нас нет столько денег»

«Пока вы будете ждать очередь, он сторчится нахрен»

«Нужно запереть его дома»

«Может, просто запереть его дома, всё запретить и ничего больше не делать?»

«Может, это пройдёт само?»

«Травка — это не так уж и страшно»

«Нет, вообще-то это очень страшно»

«Но не так страшно, как героин, да?»

«Боже…»

Намотав несколько кругов по прилегающим к дому улицам, Слава остановился у супермаркета — единственного, что открывался в восемь утра — и зашел купить леденцы. Леденцы заменяли ему сигареты, когда тех не было под рукой. Купить блок сигарет в Ванкувере было тем ещё испытанием: они продавались только в специализированных ларьках (открывающихся с десяти), а отпускались лишь в том случае, если покупатель назвал точное наименование. Табачная витрина была спрятана от глаз, выбирать нельзя, забыл название — остался без сигарет. Слава злился: при этом, его пятнадцатилетний сын свободно курил травку, отличные порядки…

В магазине было непривычно пусто: сонный парень за кассой пробивал какие-то штрихкоды, в отделе конфет стояли девушка и малыш, на вид лет пяти, и громко рассуждали, что бы выбрать. Больше никого.

Слава тоже прошел в отдел конфет, к леденцам. Когда малыш, сделав выбор, отправился за мамой в сторону кассы, Слава по-джентльменски пропустил их вперед. Там случилась задержка: кассир не мог найти новую чековую ленту и просил подождать.

Они ждали. Мальчик нудел под ухом:

— Мама, а конфеты уже можно?

— Нет, мы ещё не купили их.

— А ты открой и дай мне одну, никто не заметит.

— Джоди, успокойся.

Джоди успокоился на полсекунды.

— Мам, а Новый год уже наступил?

— Да, ты уже спрашивал.

— А в Австралии наступил?

— Да, в первую очередь.

— Первее всех на свете?

— Ну, не первее всех, но первее, чем у нас.

— А где еще первее?

— В Новой Зеландии, наверное.

— А ещё?

— В Англии.

— А ещё?

— В Германии, — терпеливо отвечала девушка.

— А ещё?

— В любой части планеты!

Парень с чековой лентой вернулся и пробил конфеты, выбранные Джоди. Тот не унимался:

— А что за страна в любой части планеты?

— Джоди…

— Россия, — подсказал Слава.

Мама Джоди обернулась на него и на всякий случай взяла сына за руку. Славу позабавили её опасения: должно быть, он неважно выглядел после прошедшей ночи.

— Простите, я сегодня не накрашен, — улыбнулся он.

Девушка забрала конфеты, нервно дернула сына за руку и хмуро сказала:

— Пойдём, Джоди.

Малыш потянулся за ней, спрашивая находу:

— А поехали в Россию?..

Шурша пакетиком леденцов, Слава вышел из супермаркета и направился к машине. Улица оживала после новогодней ночи: тут и там в утренних сумерках зажигались витрины магазинов. Слава сбил шаг: в доме напротив синим цветом высветилась вывеска международных авиалиний. Он смотрел на неё с минуту, не решаясь сесть в машину.

«А поехали», — решил Слава и, сев на водительское кресло, взял телефон с приборной панели и набрал номера Льва.

— Привет, — сказал ему Лев.

— Я хочу вернуться в Россию, — сказал ему Слава.

В трубке стало так тихо, что Слава подумал, не отключился ли вызов? Но на экране отсчитывались секунды исходящего звонка.

— Алло? — вопросительно позвал Слава.

— Я здесь, — глухо, как из глубины, ответил Лев.

— Я хочу вернуться в Россию, — повторил Слава, решив, что его не было слышно.

— Слава…

— Что?

В груди скрутился тревожный узел.

— Не надо сюда возвращаться.

— Ты серьёзно? — опешил Слава.

— Конечно.

— Блин, Лев! Как ты мне надоел…

Лeв [49]

Он бы хотел объяснить, почему возвращаться нельзя. Он бы рассказал про Валеру, про крашенные ногти в пятнах крови, про парня с веснушками и про сплетни врачей в ординаторской — в общем, про всё, что заставило его думать, переживать, сомневаться. Но когда Слава, выдохнув, дрожащим голосом сообщил, что Мики употребляет наркотики («Травку — точно, про остальное — не знаю»), Лев на секунду забыл, кто такой Валера и почему про него нужно рассказать. В голове осталось только одно имя: Мики.

Хуже этой новости была только её предсказуемость. Он не удивился случившемуся, но удивился, как подумал об этом: «Стоило ожидать». Мики уже давно был агрессивен, легко влезал в драки, размышлял о самоубийстве, метался между мальчиками и девочками, с брезгливостью относясь и к тем, и к другим. Всё это, конечно, не признак наркозависимости, просто такие маркёры узнавания, этакий привет из прошлого, то и дело машущей Льву ручкой. Наркотики — всего лишь недостающий паззл в общей мозаике.

— Ты хочешь из-за этого вернуться? — теперь, владея новой информацией, Лев испугался Славиной идеи ещё больше. — Не надо этого делать! Россия — лучшее место, чтобы сторчаться, можешь мне поверить.

— Я гуглил местные рехабы, мы не можем его тут лечить.

Славин голос звучал тихо и устало — приходилось вслушиваться в каждое слово.

— Почему?

— Если это бесплатно, то надо ждать очереди месяцами. Если это платно, мы не можем себе этого позволить.

— Я вышлю деньги! — быстро сказал Лев, наконец-то почувствовав себя полезным.

— Хорошо, давай, — согласился Слава. — Нужно примерно десять твоих зарплат.

Триумф был недолгим, Лев почувствовал себя опрокинутым с пьедестала.

— Так, хорошо, — он попытался собраться с мыслями. — Мы что-нибудь придумаем. Но возвращаться не надо.

— Что мы придумаем? — выдохнул Слава и, кажется, всхлипнул.

Лев был готов начать умолять его не плакать.

— Может, нам правда подождать очередь?

— Он будет употреблять всё это время.

— Ты уверен?

— Я не знаю…

— Нужно понять, насколько всё серьёзно.

Слава молчал, но Лев слышал его прерывистое дыхание в трубке.

— Слава… — осторожно позвал он.

— Лев, я очень устал.

— Я понимаю.

— Нужно что-то решать сейчас. Он проснётся и мне… Мне надо будет что-то делать. Я не знаю, что, я его боюсь.

Лев напрягся:

— Почему ты его боишься?

— Потому что мне кажется, что я его вообще не знаю. Как будто он чужой.

Лев хорошо понял это ощущение, знакомое ему с подростковых лет.

— Он не чужой, — только и ответил он.

— Я знаю, — с раздражением произнёс Слава. — Но я не понимаю, что мне делать. Он агрессивный, он мне не подчиняется, что бы я ни решил — он будет ненавидеть меня за это решение. Я сейчас сижу в машине, а Ваня с ним остался наедине, и это ужасно, потому что я не понимаю, на что он способен. Но если бы я не ушел, я бы сошёл с ума! — Слава говорил всё громче и громче, накручивая себя. — Я и так схожу с ума, мне всё это уже надоело, я думал, что если буду всё делать правильно, то они вырастут правильными, хорошими людьми, когда я за него судился, я не представлял, что через десять лет он будет наркоманом, иначе я бы вообще не стал этого делать, нахрена мне это нужно было? Теперь мне кажется, что это даже не худшее, понимаешь, это только начало, а что будет ещё через десять лет, он сядет в тюрьму?

Лев слушал этот отчаянный поток откровений, не зная, что ему делать. Сказать, что он понимает его или разубедить, что Мики не сядет в тюрьму? Доказывать, что Слава — хороший отец или что Мики — хороший сын? Обвинить обстоятельства? Принять вину на себя? Что?

Какой правильный ответ?

В любом случае, Славин голос — надрывный и задушенный — разрывал ему сердце.

— Слава… — позвал его Лев. — Слава, слышишь меня?

Он замолчал, судорожно выдохнув в трубку.

— Дыши… — попросил Лев. — Я рядом.

В трубке зашуршало Славино дыхание — Льву показалось, что он почти ощутил его тепло на своих щеках.

— Давай включим видео? — предложил Лев.

— Я ужасно выгляжу, — просипел Слава.

— Не верю, — произнес Лев, невольно улыбаясь. — Ты всегда выглядишь лучше всех.

Слава хмыкнул в трубку, и Лев понадеялся, что смог вызвать у него улыбку.

— Какая-то дамочка в магазине отвела от меня своего сына, прикинь?

— Ну, она поняла, что меркнет на твоем фоне, — ответил Лев. — Пришлось уводить ребёнка, пока тот не заметил.

Слава вяло рассмеялся и согласился переключиться на видеозвонок.

Лев устроился на кухне, за столом, облокотив телефон на сахарницу. Сэм поспешила за ним, как делала всегда, услышав шорох на кухне, встала на задние лапы и просительно посмотрела на Льва.

— Я тебя только что кормил, — напомнил он.

Собака жалобно проскулила в ответ. Он, протянув руку, почесал за ухом и ласково сообщил:

— Сейчас позвонит Слава.

Сэм радостно гавкнула, словно поняла, о ком речь. Лев вытащил табурет из-под стола, поставил его рядом с собой и похлопал ладонью: садись. Запрыгнув, собака свернулась на сиденье калачиком, как котёнок, и прикрыла глаза.

Слава звонил из машины: взъерошенный, уставший, с синяками под глазами и покрасневшими белками глаз. В общем, как Лев и думал: очень красивый.

— Ты прекрасно выглядишь, — тут же сказал он супругу.

Слава усмехнулся:

— Ты мне льстишь.

— Нет, правда, — искренне возразил Лев.

Больше всего на свете ему хотелось коснуться его через экран, протянуть руку и почувствовать теплую щеку под подушечками пальцев.

Слава устало облокотился локтями о руль, опустил голову на руки и спросил:

— Почему ты не хочешь, чтобы мы вернулись?

— Потому что я был не прав, — сразу ответил Лев. Он репетировал эту фразу две недели. — А ты был прав. Здесь опасно.

Слава с подозрением нахмурил брови:

— У тебя всё в порядке?

— Да. Просто не смог спасти гея с огнестрельным ранением в груди. Убили из-за лака на ногтях.

— Пиздец, — выговорил Слава и уткнулся носом в сложенные руки.

Лев точно не знал, что происходит с мужем, но предположил, что внутренний конфликт пошел на новый виток. Слава глухо произнес, не поднимая лица:

— Я не хочу в Россию. Я не хочу там жить и постоянно пытаться быть кем-то другим. У меня одна жизнь, почему я должен тратить её на страх и ложь?..

Лев хотел ответить, что не должен, но Слава, наконец посмотрев на него, спросил:

— Ты думал об этом?

— О чём?

— О том, что это никогда не повторится. Никогда не будет снова двадцать, никогда не будет снова тридцать. Как ты их прожил, так это с тобой и останется. У других людей жизнь, а у тебя выживание. Разве не жалко?

— Жалко, — согласился Лев. Он не понимал, к чему Слава клонит, и как это соотносится с его желанием вернуться.

— Вот и мне жалко, — выдохнул он. — Зачем я всё это сделал? Надо было заставить Игоря его забрать, как ты и хотел. Пускай это была бы его головная боль, а у меня — нормальная жизнь. Я бы один уехал. Или с Ваней, чудесный ребёнок, поплакал — успокоился, живем дальше.

— Так, тише, — мягко заговорил Лев, пугаясь, в какое русло повернул разговор. — Ты просто злишься и устал.

— Да, я злюсь и устал. Поэтому я хочу вернуться. Дома хотя бы есть мама… и ты.

Льва задело, что он прозвучал вторым после мамы, да ещё и после выдержанной паузы, словно упомянутый случайно, но придираться к словам не стал.

— Может, вернусь на два года, пока ему не исполнится восемнадцать, а потом пусть делает со своей жизнью, что хочет, — продолжал Слава. — А я поеду обратно, с Ваней.

— Отправь его одного сюда, — несмело предложил Лев. — Я им займусь.

Слава фыркнул:

— Ну да, у одного запои, у другого приходы, отличная компания.

— Я не пью три недели, — оскорбленно ответил Лев.

Слава снова устало лег на руль:

— Лев… Ты и сам понимаешь. К тому же, он сбежит где-нибудь в Корее, вот по-любому.

Он вздохнул: он и правда понимал. Ему было тяжело представить собственный запой при ребёнке, но он понимал, почему Слава не отпустит Мики. Потому что, несмотря на все свои «надо было…», он очень за него переживает.

— А ты всё ещё из дома работаешь? — поинтересовался Лев.

Возможные варианты решения закрутились у него в голове. Слава кивнул.

— Ты можешь продолжать у них работать, если вернешься?

— Могу, — флегматично ответил Слава, не заинтересовавшись вопросами Льва.

— А потом они ещё раз сделают тебе визу…

— Потом?

Лев рассудил: если и возвращаться, то временно, и таким образом, чтобы не терять возможности уехать обратно. Для этого Слава должен сохранить за собой и место работы, и доброжелательные отношения с работодателем.

— Приедешь, допустим, на полгода, — объяснял Лев. — Мы вместе разберемся, что делать с Мики, а потом ты снова уедешь. Сам решишь, в каком составе.

Он подразумевал: «Сам решишь, хочешь ли, чтобы Мики ехал с тобой», но надеялся, что Слава услышит и другое: «Сам решишь, хочешь ли, чтобы я ехал с тобой».

Слава провёл рукавом по глазам и, взбодрившись, спросил:

— А что будем делать с Мики?

— Я подумаю. Перезвоню вечером.

— У тебя уже десять.

— Я имел в виду твой вечер.

Слава, моргнув, странно улыбнулся:

— Живёшь моим временем…

Лев не понял, о чём он, и перешел к указаниям:

— Обыщи его комнату. Шкафы, тумбочки, стол, кровать… У него могут быть трава или другие наркотики, нужно их найти и забрать.

Слава кивнул, словно получил приказ.

— И телефон, — вспомнил Лев. — Забери мобильный, заставь сказать пароль или подбери сам. Нужно прочитать его переписки, понять, с кем он общается и откуда берет наркоту.

— О нет… — Слава мученически простонал. — Это не педагогично…

— Уже не до педагогики, поздно.

— Я понимаю.

Лев понимал, насколько непривычно и сложно звучит для Славы «заставь», «отбери», «обыщи», а потому поддерживающе сказал:

— У тебя всё получится. Я скоро перезвоню. И ты, если что, звони.

Слава вздохнул, соглашаясь, и они начали прощаться:

— До скорого…

— Давай. Целую.

Лев чуть не хлопнул себя по губам, сказав это. Они оба, замерев, посмотрели друг на друга, Славина рука, потянувшаяся к красной трубке, зависла в воздухе. Даже Сэм вздрогнула и открыла глаза, почуяв неладное.

— Извини, — проговорил Лев. — Я случайно.

— Всё нормально, — примирительно ответил Слава, и ещё раз повторил: — Пока.

— Пока.

Они одновременно коснулись кнопки отключения вызова.

Лев ещё некоторое время сидел, переводя дыхание и поглаживая Сэм за ухом (хороший антистресс), а потом заглянул в список контактов в мобильном. Там, как и вообще во всём, что касалось его жизни, царил идеальный порядок: все абоненты были рассортированы по папкам: «Семья», «Друзья», «Работа». Только Слава и дети не были ни в каких папках, они возвышались на самых первых строчках, как «важные». Он пролистал до списка, в который никогда не заходил, но всегда берег, потому что «мало ли что». В общем, до «однокурсников».

Димон. У Димона мама недавно попала в реанимацию, Лев её спас, это хорошо. Если бы не спас — позвонить бы не получилось.

Когда Димон ответил, Лев соблюл все вежливые формальности:

— Привет. Извини за поздний звонок, не разбудил?

Димон тоже ответил вежливо:

— Нет, всё в порядке. Что-то случилось?

— Хотел попросить тебя об экскурсии по твоему дворцу.

— По наркодиспансеру что ли? — хмыкнул Димон.

— Можно только по подростковому отделению.

— Оно детское называется.

Звучало жутковато, но Лев согласился:

— Ага, по нему.

— Нет проблем. Приезжай.

— Завтра утром нормально?

— Нормально.

Возникла пауза, и Лев испугался, что Димон сейчас отключит вызов.

«Спроси, просто спроси — уговаривал он сам себя. — Это ни к чему не обязывает».

— Подожди, — попросил Лев. — Я хотел ещё узнать…

— Что?

— Вы делаете кодирование?

Димон удивился:

— Кому? Детям?

— Нет, — выдохнул Лев. — Взрослым.

Слaвa [50]

В верхнем ящике тумбочки, рассыпанными по углам, он нашел засохшие крошки каннабиса и папиросную бумагу, но самой травки не было, как и других наркотиков. На всякий случай, как и говорил Лев, он проверил все остальные ящики и шкафы, но из преступного обнаружил только сваленные комом вещи и контрольную работу по математике с отметкой F. Удивительно, как то, что ещё вчера вызвало бы негодование («Почему не подготовился?»), сегодня даже не заставило повести бровью. Какие уж теперь оценки…

В комнате пахло жженой травой, и Слава не мог понять, чудится ему этот запах или он висит в воздухе на самом деле. Верхний ящик тумбочки действительно источал странный растительный аромат, но теперь Славе казалось, что пахнет повсюду. Может, запах был здесь всегда, а Слава не замечал, потому что старался быть слишком хорошим? По пальцам одной руки можно вспомнить, сколько раз он проходил в детскую комнату — она вся принадлежала детям, потому что… потому что так правильно? Он стучал, прежде чем открыть дверь, не заходил, а заглядывал, не убирался и не требовал уборки (кроме протирания пыли), потому что позволял им самостоятельно решать, хотят они жить в порядке или хаосе. Разве это не демократия? Не та степень свободы, необходимая детям? Почему всё, что он старался делать правильно, теперь выглядит одной большой ошибкой?

Он злился на собственную несостоятельность. Он злился на Мики, который не только открылся с новой стороны, но ещё и заставил Славу переосмыслять себя. Казалось, всё, что он знал о своей семье раньше, неправда. Всё, что он знал о себе самом — тоже. Ему всегда хватало мудрости оставаться мягким, чутким, спокойным отцом, а теперь он перетряхивал его личные вещи и ему даже не было противно. Ему было злобно. Он делал это с какой-то разрушительной жаждой тирании.

И в то же время понимал, что тирания не работает тоже. Он будет прятать лучше. Он будет хранить траву не в верхнем ящике тумбочки, а в таких местах, куда Слава даже не додумается заглянуть (тайник в плинтусах?). Он будет врать больше и лучше. Тирания выращивает изворотливых изобретательных лжецов.

А если ни любовь, ни насилие не помогут воспитать хорошего человека, что вообще поможет? Он не знал ответа. Это был пик его родительской беспомощности.

Когда Слава гремел ящиками стола в поисках документов, Мики шевельнулся в своей постели и приоткрыл глаза. Слава обернулся на него и с напором спросил:

— Где твой паспорт?

Сын закрыл глаза и отвернулся к стене. Слава громко задвинул ящик обратно и вытащил следующий — в нём, среди трех квадратиков презервативов, просроченной шоколадки и календариком за прошедший год, лежал Микин загранпаспорт. Слава вытащил его, с грохотом вернул ящик на место и вышел из комнаты. Он бы хлопнул дверью (потому что какого хрена этот чертенок спит, а он — нет?), но не хотел разбудить Ваню, сопящего на диване в гостиной.

Он вернулся к столу с ноутбуком, открыл крышку и начал грузить сайт авиакомпании. На секунду глянул в окно, где из-за приземистых домов виднелся кусочек улицы с той самой авиакассой, и подумал: «В праздники принято делать широкие жесты…».

Захлопнув крышку обратно, он поднялся и решил прогуляться до Джервис-стрит. Там, в кассе, он купил три билета на конец января — на ближайшие даты цены взлетели почти в два раза. Кассирша уточнила:

— Сделать возвратный тариф?

Слава закивал. Он сомневался во всём, что делает — ему нужна была возможность передумать.

Конечно, он купил билеты так скоро, и так явно (так по-настоящему!) только по одной причине: он злился. Ему хотелось наказать Мики, но он не мог придумать ни одного наказания, который тот бы не смог обойти: он достанет другой телефон, другую траву, другой провод от интернета — что угодно другое, потому что он лжец. Изобретательный лжец. И изворотливый. И, кажется, его всё-таки воспитывал тиран.

Но от чего Мики точно не смог бы уйти, так это от моральных мучений. Пусть думает, что поедет домой один. Пусть посчитает, что Слава может от него отказаться. Пусть вообще поживёт в этой изоляции — физической и эмоциональной — может, тогда что-нибудь поймет.

Слава оставил Микин билет на столе, а сам вернулся в гостиную и попытался продолжить жить своими обыкновенными обязанностями. В десять проснулся Ваня, Слава сделал ему омлет в виде пениса. Ваня просил в виде зайца, но яйцо неправильно растеклось, и получилось то, что получилось — и Слава, и Ваня тактично сделали вид, что это не пенис.

Они успели посмотреть первую часть «Ледникового периода», прежде чем Слава услышал, как в детской началось шевеление, и метнулся к сыну. Он сам не понял, с какими чувствами это делает: вроде и беспокойство («Он себя нормально чувствует?»), а вроде и злость («Сейчас посмотрю в эту наглую рожу»).

Мики сидел на кровати со своим обыкновенным хмурым лицо, и Слава понял: всё нормально. Поэтому начал злиться ещё сильнее — вот было бы не нормально, вот если бы он бледнел, хрипел и блевал, можно было бы хотя бы пожалеть, а так…

— Доброе утро, — проговорил Слава, скрывая едкую злость в голосе.

Мики ничего не ответил, сонно обвёл взглядом комнату, и Слава почти торжественно объявил:

— На столе твой новогодний подарок.

Сначала он обрадовался («Правда? Можно домой?»). Слава так и хотел. А потом огорошено переспросил: «Ты отсылаешь меня?». И этого Слава тоже хотел. Пусть получит такие же эмоциональные качели, на которых он, вот уже десять лет, только и делает, что прокатывает Льва и Славу.

Наверное, он был жесток в тот момент. Лев любил повторять: «Любящий родитель должен быть иногда жестоким».

Мики всё отрицал: это была просто вечеринка, это было только один раз, какая травка, я не курю травку… Чем больше он отпирался, тем противней становилось Славе. Когда ты вырастил наркомана — это одно, а когда лжеца, труса, манипулятора и просто безответственного хама — другое. Если объединить всё в одно — получится третье. И это третье — его сын.

Слава взял его телефон со стола, протянул и приказал:

— Разблокируй.

Наступала самая неприятная фаза разговора. Под ложечкой противно засосало.

— Зачем? — Мики выпрямился, словно приготовился драться.

— Хочу посмотреть.

— Чё за бред, папа?

— Задаюсь тем же вопросом последние пару лет жизни с тобой.

— Это вообще-то ненормально, — напомнил сын. — Ты не имеешь права шариться в моём телефоне. Личные границы и всё такое. Не слышал об этом?

Слава усмехнулся про себя: вот и его вежливое воспитание. Он думал, мимо прошло, а нет — на месте. Только всплывает против него же.

— Слышал, — согласился Слава. — Говорят, это работает с детьми, которые не употребляют наркотики.

Мики отвернулся, давая понять, что не скажет пароль. Слава вздохнул: он сотни раз видел, как сын включает главный экран, и никогда комбинация цифр не менялась. Ему и не нужно было просить, но вот так — через просьбу — он пытался сохранить остатки гордости: и своей, и Микиной.

— Я же всё равно его разблокирую, Мики, — сообщил Слава. — Ты просто оттягиваешь неизбежное.

Сын не отреагировал на его слова. Слава начал набирать пароль сам — один раз специально ошибся. Почему-то было неловко вводить безошибочно с первого раза.

— Месяц и дата рождения, — протянул Слава. — Я думал, ты умнее.

Мики пожал плечами:

— Ну, извини.

Во внутреннем обустройстве Микиного смартфона угадывался характер Льва: идеальный порядок на рабочем столе, приложения рассортированы по папочкам, а там, внутри папок, ещё и выстроены в алфавитном порядке. Славе это было только на руку — упрощало поиск.

Он нажал на иконку Телеграма — главного виновника всего плохого по мнению родителей и Роскомнадзора — но не успело приложение прогрузиться, как Мики кинулся к нему и принялся отбирать телефон. Слава машинально оттолкнул его, сильнее, чем хотел, и сын приложился о столешницу. Славу кольнуло чувство стыда, которое Мики тут же нивелировал своим хамским вопросом: — Пытаешься вести себя, как он? — он скривил губы в усмешке. — Хреново получается.

— Мне всё это не более приятно, чем тебе, — устало ответил Слава.

— Так отдай мне телефон.

Он покачал головой:

— Нет. Хватит с меня демократии.

Мики ещё раз попытался выхватить телефон из его рук, но Слава, увернувшись, выскользнул за дверь, как ниндзя: вот и пригодилось джиу-джитсу. Правда, совсем не так, как он думал.

Следующие два часа Слава потратил на методичное изучение Микиных переписок. Когда закончил, ему захотелось помыться.

Выполняя суровые указания Льва, Слава в глубине души надеялся: то, что они найдут, докажет им, что они переволновались. Ну, это же подросток! Да, попробовал наркотики один раз, ну и что? А то, что травку курит — так он, может, и не курит. Может так, иногда… Разве не все так делают? Слава сам видел этих подростков, без утайки сидящих в парке с косяком между пальцами. И у Мики, наверное, обыкновенное любопытство.

Но он сделал поиск по сообщениям. Слово «марихуана» встречалось в переписке с Майло каждый день, в переписке с другими людьми — несколько раз в неделю. Синонимичные названия — все, до которых додумался Слава — ещё чаще. Каждый день своей жизни их сын говорил о траве: где достать, как достать, где курить, если достал, когда курить, под что курить, будут ли они курить вместе…

Главный дилер был очевиден — Майло. Добродушный парень с наивной улыбкой, который разглядывал картину Ван Гога в их квартире и задавал очаровательно-глупые вопросы. В какой-то момент Слава начал злиться на него даже сильнее, чем на Мики, но чем ниже пролистывал диалоги, тем больше причин для злости в адрес сына находил: странные знакомства, непонятные парни и девушки старше его на несколько лет, предложения секса в обмен на косяки (и это Мики! Мики себя предлагает!) Он смотрел на даты и вспоминал, что делал в эти дни: смотрел кино с Максом, ходил на свидания с Максом, сидел в больнице с Ваней, водил Ваню на физкультуру, был с Максом в кафе… Значит, в дни, когда у него, у Славы, была обыкновенная жизнь, у Мики была вот такая?

Злость, не найдя выхода, осела внутри — это же он во всё виноват! Как он мог ничего этого не заметить?

Не обратив внимания на время, он позвонил Льву, в глубокую сибирскую ночь. Тот ответил быстро и сразу спросил:

— Всё в порядке?

Слава выдохнул:

— Ну, не считая нашего сына…

— Я договорился, завтра съезжу в больницу, узнаю условия.

— Я изучил телефон.

Голос Льва стал напряженным:

— И что там?

У Славы дрогнули губы.

— Там всё, чего мы никогда не хотели бы узнать о малыше Мики.

Лeв [51]

В холле пахло хлоркой, медикаментами и кошачьим кормом — Лев засомневался, не перепутал ли наркологичку с ветеринаркой. Пройдя вглубь, заметил стенд с информацией о СПИДе (значит, не перепутал), а рядом коморку, за окошечком которой прятался охранник. Из-за двери, предварительно мяукнув, нечто рыжее и полосатое выпрыгнуло Льву под ноги, и тот с брезгливостью сделал шаг назад. Повернулся к посту охранника (за бликами стекла было не различить лица) и поинтересовался: — У вас в больнице что, живёт кот?

Охранник оказался охранницей и тонкий, неожиданно визгливый голос, ответил:

— А мы его в отделения не пускаем! Тут он никому не мешает!

— Это не гигиенично, — буркнул Лев, отходя в сторону.

Со второго этажа спустился Дмитрий Викторович — заведующий детским наркологическим отделением — ныне статный, рано седеющий мужчина, в халате на все пуговицы, а когда-то просто Димон, мешавший четыре вида разного алкоголя на студенческих вечеринках, и никогда не пьянеющий. Они со Львом пожали друг другу руки.

Странно у медиков заведено: можно не общаться двадцать лет, а можно и вовсе быть незнакомцами, но одна фраза: «Я тоже врач» способна временно сделать друзьями кого угодно.

Вот и Лев стал пятиминутным другом для Дмитрия Викторовича — для парня, мимо которого он обычно проходил с мыслями: «И этот дебил будет лечить людей?..». Похоже, будет — его сына.

— Привет, — слегка наклонил голову Дмитрий.

— Привет, — кивнул Лев.

— Ну, экскурсия начинается со второго этажа, — он указал подбородком в сторону лестницы. — Идём.

И он пошёл: сначала в отделение детоксикации, где пахло куревом, а воздух казался заволоченным пеленой дымки. Дети и подростки, от десяти до семнадцати лет, прижались костлявыми телами к стенам, когда они вошли, и по-волчьи вперили глаза. Лев украдкой осмотрел их серые лица, прошелся взглядом от впалых щек до трещин на губах, и отвернулся. Мики никогда таким не будет.

Никогда же?..

— Сюда попадают, когда нужно снять ломку или вывести дрянь из организма, — объяснял Дмитрий. — Короче, здесь можно прокапаться.

Он резко остановился, развернулся ко Льву (тот едва успел затормозить) и хмуро спросил:

— Что употребляет?

— Траву… — растерянно ответил Лев.

— И всё?

— Не знаю. Надеюсь, что да.

Он кивнул и повёл его дальше, к лестнице. Сказал:

— В этом случае, если воздержится от употребления, можно начать с отделения на первом этаже.

— А что там? — спросил Лев, поравнявшись с коллегой.

— Увидишь, — заинтриговал он, жестом швейцара открывая передо Львом выход к лестнице.

Он прошел через двери и Дмитрий, обгоняя, повел его за собой на первый этаж.

Это был будто бы другой мир: за дверью с вывеской «Реабилитация», вместо курева, пахло праздником: мандарины, свежая выпечка, хвойный аромат, смешиваясь, напоминали Льву, что вообще-то только-только наступил Новый год. Он осмотрелся: в палатах нет дверей, вход в комнаты украшают резные полукруглые арки, стены выкрашены в не-по-больничному зеленый — яркие, сочные, салатовые. Уже совсем другие, розовощекие, подтянутые или просто упитанные мальчики и парни сидят с книгами в мягких креслах, занимаются в тренажерном зале или вполголоса общаются друг с другом в палатах.

Лев негромко поинтересовался:

— И сколько проходит времени между поступлением на второй этаж и переводом на первый?

— У всех по-разному: неделя, две, месяц… Реабилитация на первом этаже длится три месяца, но ребёнок может быть исключен.

— Исключен? — переспросил Лев. Ему, как врачу, было странно, что кого-то можно «исключить» из лечения.

— Да, за нарушение правил, — пояснил Дмитрий.

Лев напрягся: звучит как что-то, что обязательно сделает Мики.

— А что считается нарушением?

— Если пронесет наркотики, алкоголь или сигареты — исключение сразу. За драки, хамство и несоблюдение распорядка дня — исключение при повторных нарушениях.

Он вздохнул: слабо верилось, что Мики продержится.

— Сын? — с пониманием спросил Дмитрий.

— Не совсем, — уклончиво ответил Лев.

— Родственник?

— Вроде того.

— А ты-то что?

— Что? — не понял Лев.

— Давно пьёшь?

Он не был готов к таким откровениям с едва знакомым человеком. Посмотрел в сторону, думая, как бы улизнуть от ответа, а Дмитрий, тем временем, придался воспоминаниям:

— В студенчестве ты алкоголя избегал, как огня.

— Потому и избегал, — произнёс Лев.

— Уже тогда?..

— Уже тогда.

— В таком случае, тебе туда.

Дмитрий кивнул в окно, вид из которого открывался на соседний корпус: трехэтажное здание с покосившемся крыльцом. Лев окинул его тяжелым взглядом, на секунду задержавшись на ближайшем ко входу балконе второго этажа: там, опершись на перила, стоял мужчина неопределенного возраста: ему могло быть сорок, а могло и шестьдесят, щеки на раскрасневшемся обрюзгшем лице свисали, как у мопса, он курил и харкал вниз после каждой затяжки.

«Он пьёт, наверное, всю свою жизнь, — подумал Лев. — Я никогда таким не буду»

Никогда же?..

Отделение детоксикации для взрослых напоминало детское, с одной только разницей: там курили открыто, а не украдкой. Лев быстро прошел по коридору, стараясь не смотреть на измученные многолетним употреблением лица — говоря откровенно, он всем своим видом показывал, что не один из них. Он, в белой рубашке, черном кашемировом пальто, до блеска натертых ботинках, пахнущий сандалом и гелем для волос, не имел ничего общего с отёчными, опустившимися мужиками, большинство из которых подобрали на улице, прежде чем привезти сюда. По крайней мере, ему нравилось так думать, ему нравилось видеть эту разницу и тешить себя: «Я не такой».

Медсестра наркологического отделения для взрослых уже ждала его в процедурном кабинете. Это была пожилая женщина, работающая на пенсии, и Льву стало спокойней: почему-то выглядеть алкоголиком перед кем-то молодым и сильным казалось ему куда унизительней, чем вот так, перед возрастным человеком.

Они коротко обменялись репликами «для своих»:

— Вас предупредили?

— Меня предупредили. Снимайте пальто, рукав до локтя, садитесь в кресло.

Он выполнил её указания: пальто на вешалку у входа, расстегнул манжету, закатал рукав, сел в массивное, кожаное кресло с широкими подлокотниками и мягким подголовником. Она подложила подушечку под руку, затянула жгут выше локтя и начала открывать ампулу, монотонно сообщая: — Препарат вводится внутривенно и действует шесть месяцев. В случае срыва и принятия алкоголя…

Дальше последовал длинный список, который начинался словами: «тошнота и рвота», а заканчивался отеком головного мозга, инсультом, инфарктом и смертью. Хорошенькие перспективы…

Она поднесла иглу к вене.

— Готовы?

— Готов, — выдохнул Лев.

Болезненно кольнуло, и прозрачная жидкость в шприце медленно начала уменьшаться, вена распирающе заболела. Вот и всё.

— Вот и всё, — вторила медсестра его мыслям, извлекая иглу и заклеивая прокол подушечкой пластыря.

Лев машинально согнул руку в локте и поднялся. Растерянно посмотрел на женщину:

— Больше ничего не нужно?

Она хмыкнула:

— Больше не нужно пить.

Пробурчав: «Я и не собирался», Лев поблагодарил её и вышел из процедурного кабинета. Поймал на себе любопытные взгляды пациентов, и, отвернувшись, второпях выскочил на лестницу. Между первым и вторым этажом, вытащил мобильный и открыл список контактов: нужно было позвонить Славе, пока в Ванкувере не наступила ночь.

Его разрывало от противоречий: вскрывшаяся зависимость сына заставляла чувствовать себя никудышным, отвратительным отцом, но она же вновь начала сближать их со Славой — до пяти звонков в день. После долгих месяцев молчания и передавания друг другу «приветов» через детей, они опять заговорили друг с другом.

И Лев жил этими звонками.

Всякий раз он воображал их иначе. Он мечтал, как позвонит и спросит:

Привет, моё солнце. Как твои дела?

Или просто скажет:

Я так люблю тебя, мой родной.

Он не был щедр на ласковые слова, когда они были вместе: странные, громоздкие, они застревали поперек горла, и он с прохладными интонациями произносил: «Слава». Даже Славик, Славочка — никогда.

А теперь, в его мыслях, он никогда не был Славой. Он был любимым, дорогим, родным, самым лучшим, самым красивым, самым желанным, он шептал эти слова перед сном, обнимая подушку или одеяло, и представлял, как скажет об этом ему.

— Лев, — он вздрогнул, когда услышал в трубке своё имя. Своё имя его голосом. — Привет.

— Да, привет… — дорогой, родной, любимый — мысленно перебрал он, но не сказал ни одно из этих слов. — Я сейчас в больнице. В наркологической.

Он рассказал Славе о своей экскурсии: о первом и втором этаже, о трёх месяцах, о правилах, об истощенных мальчиках со второго этажа и о розовощеких с первого, о тренажерном зале и книжках, и закончил словами:

— Я думаю, нужно попробовать.

— Да, — после недолгого молчания откликнулся Слава. — Хорошо.

— Ты можешь… ты можешь сделать так, чтобы он ничего не употреблял?

— Я пытаюсь.

— Это важно, — настоял Лев. — Иначе они отправят его на второй этаж, а там ничего хорошего.

Слава устало повторил:

— Лев, я пытаюсь.

Я знаю, родной.

— Я знаю, Слава, — мягко отозвался он.

— Дома я его проконтролирую, но сейчас кончатся каникулы и…

— Забери документы из школы.

— В смысле?

— Плевать на школу, — повторил Лев. — Продолжит учиться здесь. Пусть сидит дома, никуда его не отпускай.

В трубке послышался тяжелый вздох.

— Я знаю, что это непросто, — с сопереживанием отозвался Лев. — Я на связи. Звони в любое время.

Он молчал.

— Слав?..

— Да, я слышу…

— Я рядом.

Он хмыкнул, будто бы усмехнулся, и ответил:

— Пойду спать.

— Доброй ночи, — Лев дождался, когда Слава отключит вызов, чтобы сказать: — Я люблю тебя.

Слaвa [52]

Одной рукой он держал чашку с тестом для блинов, второй — венчиком мешал комки в вязкой жиже, телефон удерживал ухом, а ногой наловчился открывать холодильник. Повторенные многократно, некоторые действия доходили у него до автоматизма.

— Я не могу с тобой встретиться, — вполголоса объяснял Слава в трубку.

Время от времени он поднимал взгляд на Мики — тот сидел, устроившись в кресле, и слушал музыку с mp3-плеера — этого динозавра Слава специально нашёл для сына в качестве замены Спотифая. Он, скорее всего, не слышал разговора, но Слава всё равно старался говорить тише.

— Я не могу оставить Мики одного.

— Я хочу всё нормально обсудить, — просительно объяснял Макс.

— Я понимаю, но я не могу уйти.

Он взял половник, зачерпнул тесто из чашки, вылил его на сковороду, перехватил ручку и покрутил, распределяя жидкость по поверхности.

— Что это шипит?

— Это блины.

— Ясно. В общем, Слава…

— Макс, — устало перебил он. — Прости, пожалуйста. Я правда очень бы хотел, чтобы наши отношения закончились как-то… по-нормальному. Но у меня сын пришел домой под наркотиками и сейчас это важнее всего остального.

— Тридцать минут, — не унимался Макс. — Возле твоего дома. Где скажешь.

Слава ещё раз поднял взгляд на сына. Мики маялся от безделья: закинул ноги на спинку кресла, голову свесил вниз с сидения, и, протянув руки с mp3-плеером перед собой, внимательно переключал треки. Слава вздохнул.

— Пятнадцать минут, — строго сказал он в трубку. — На крыльце моего подъезда.

— Хорошо! — с облегчением выдохнул Макс. — Через час, нормально?

— Нормально.

Он накормил детей блинами, Мики — со сметаной, Ваню — со сгущенкой, и то, и другое было куплено в русском магазине.

— Фу, сметана, тошнотина!

Младший произносил эту реплику каждый раз, когда чувствовал её запах, и, высунув язык, изображал рыгающий звук.

— Сгущенка похожа на сперму, — любезно сообщил ему Мики.

Ваня, резко откинувшись на спинку стула, с ужасом посмотрел на блинчик в тарелке, щедро политый сгущенкой.

— Мики… — устало произнёс Слава. На строгость уже не хватало сил.

— Фу-у-у! — завопил Ваня.

— Зачем ты это сказал?

— Это правда.

— Я теперь не буду! — протестовал Ваня.

У Славы заболела голова. Ему хотелось ударить кулаком по столу, одному велеть заткнуться, а второму — есть, что дают. «Компромиссы, — напоминал себе Слава. — Ищи компромиссы…»

— Варенье. Хочешь варенье?

— Да, — согласился Ваня.

Пока Слава шёл к холодильнику, Мики начал произносить:

— А варенье похоже на…

— Мики, заткнись! — и всё-таки он это сказал.

Солгав детям, что отойдет в магазин, он с облегчением улизнул из дома: хоть на пятнадцать минут вырвался из удушающей атмосферы конфликта. А ещё, конечно, можно было покурить, стоя на крыльце — это успокаивало.

Макс ждал его, сидя на ступеньках — Слава поежился, представив пронизывающий холод бетона. Обернувшись на лязгнувшую дверь подъезда, Макс с улыбкой поднялся на встречу, но Слава не улыбнулся в ответ: вытащив из кармана синюю пачку Лаки Страйка, он вытянул одну сигарету, зажал её между губами и, щелкнув зажигалкой, прикурил.

Проследив за его движениями, Макс произнес:

— Я хочу всё объяснить.

Слава молчал: слушаю, мол.

— Я знаю, после всего, что случилось, ты больше не захочешь быть со мной вместе. Но я не хочу, чтобы ты вспоминал, что когда-то там у тебя были короткие отношения с каким-то мудаком, поэтому… поэтому я хочу объяснить.

Он говорил, торопясь и спотыкаясь, то и дело переводя дыхание, словно бежал, а Слава, смягчаясь, чувствовал, как начинает оттаивать от своей обиды.

— Я знаю, что нельзя бить людей. Я знаю. Я плохо поступил, я ударил человека, но не ребёнка, понимаешь? Для меня — не ребёнка.

Слава вздохнул, предвкушая услышать, что Мики — взрослый, осознанный, сформировавшийся манипулятор, который вообще-то первый начал, но Макс торопливо закачал головой:

— Нет, нет, нет, я хочу сказать другое… У меня есть младший брат. Мы не говорили об этом, но он есть, он ровесник Мики. Мы росли вместе, иногда даже дрались, ну, не всерьез, а за пульт от телевизора, например, или за право спать в поезде на верхней полке… Короче, неважно. Но были всякие придурки, которые его задирали, такие же мелкие, как он, и, если они его били, я мог ответить тем же. И да, это плохо, драться — плохо! Но я просто хочу, чтобы ты понял, как я это вижу. Мики для меня — не ребёнок, не сын, максимум младший брат. Если бы обстоятельства сложились иначе, если бы ты нас познакомил, если бы я привык видеть в нем твоего сына, твоего ребёнка, я бы не ударил его, клянусь. Я просто… просто отреагировал на автомате. И всё.

Слава, слушая его, застрял в самом начале фразы: «Мы не говорили об этом…». Ему стало не по себе: а почему они не говорили? Неужели он так мало интересовался Максом, что за полгода даже не смог узнать, что у того есть младший брат? Это ничего бы не оправдало, но многое объяснило.

— Я не злюсь на тебя, — ответил Слава. — Мне стыдно, что он тебя ударил. Мне стыдно, что это, кажется, и моё воспитание тоже.

Он думал об этом весь день. Вчера Мики спросил его в лоб: «А что делал ты, когда он меня бил?». Он помнил, что. Переживал. Больше не делал ничего полезного. Утешал после? Какое это имело значение, когда всё уже случилось…

— Я ужасный отец, — заключил он.

— Да нет же…

— Мы возвращаемся в Россию, — перебил Слава.

Макс, не смотря на щипающий за щеки морозный ветер, побледнел.

— К нему? — уточнил он, переглотнув.

Слава покачал головой:

— Нет, там будет проще оказать Мики помощь. Бесплатно и без очереди.

— Только из-за этого?

Слава сначала рассердился на его вопрос: а что, этого мало? Но тут же понял, что нет, не только из-за этого.

— Устал быть один, — произнёс он. — Хочу помощи. Хочу к маме.

Макс потупился:

— Прости, что от меня было мало толку.

Слава повел плечом: ерунда, мол. Заметив, как Макс делает пару шагов назад, вниз по ступеням, будто бы собирается уходить, Слава остановил его:

— Мне очень жаль, что так получилось.

Макс с пониманием кивнул:

— Мне тоже.

— Я думаю, в другой жизни у нас бы сложилось.

— В другой жизни?

— Да. В той жизни, где у меня нет детей, мужа, обязательств и проблем. В той версии вселенной, где моя сестра жива. Думаю, там бы из нас получилась идеальная пара.

Макс вяло улыбнулся:

— Но мы в этой версии вселенной, а не в той…

Слава, докурив, спустился вниз по ступенькам. Остановившись на третьей, он забросил окурок в мусорный бак, и повернулся к Максу — тот стоял на второй, и Слава, сделавшись чуть выше, мог позволить посмотреть на него сверху-вниз.

Осторожно взяв его лицо в ладони, он поцеловал Макса коротким, но глубоким поцелуем. Парень, подавшись вперед, с жадностью начал отвечать, и Слава тут же разъединил их губы — Макс ошарашенно мигнул.

— Спасибо, — проговорил Слава. — С тобой было хорошо.

— Не за что… — растерянно ответил он.

Слава поднялся выше, и скрылся за подъездной дверью, больше не оборачиваясь. В коридоре, едва он переступил порог, к нему подскочил Ваня: «Ты мне что-нибудь купил?!», но Слава с раздражением отмахнулся от сына.

Закрывшись в спальне, он сполз по стенке на пол и заплакал: заплакал, потому что хотел быть в «той» версии вселенной, а не в этой. Заплакал, потому что больше всего на свете ему хотелось перестать быть мужем и отцом. Всё это родительское счастье, эти слащавые представления о большой семье с любимым человеком, всё, что он воображал, чем грезил, о чём мечтал… Вот бы никогда ничего этого не знать.

Лeв [53]

— Выглядишь… отлично, но измотанно.

— Уже пятый день, как в тюрьме.

— Сходите погулять.

— Он отказывается!

— Выходи сам. Ну, ненадолго.

— Выхожу. На крыльцо.

— Покурить?

— Ага.

Слава курил, когда Мики было четыре — не долго, несколько месяцев, а потом бросил и не притрагивался к сигаретам одиннадцать лет. Ему не нужно было признаваться в том, что он курит, чтобы Лев понял: он курит. Даже так, на расстоянии тысячи километров, через экран монитора, он узнавал знакомый голос с хрипотцой, которым обычно Слава не говорил. У Славы чистый звучный голос, огрубение связок — признак регулярного курения.

И, конечно, болезненно-бледное лицо, но этот факт Лев списывал на усталость и недостаток свежего воздуха.

Смотреть на измученного замкнутым пространством Славу не оставалось сил.

— Выходи хотя бы на час, — даже не предложил, а попросил Лев. — Или заставь его выйти тоже.

— Я не могу заставить…

Лев вздохнул: он бы заставил.

— Он как будто специально, — сказал Слава, потирая глаза. — Не хочет выходить, чтобы я тоже мучился.

— Чуть-чуть осталось, — утешал Лев. — Когда вернетесь, могу забрать его к себе.

Слава фыркнул:

— Чтоб вы там на пару…

— Я закодировался.

Славин телефон бухнулся камерой вверх, и Лев какое-то время видел белый потолок с мелкими трещинками. Потом снова появился Слава.

— Извини, ты съехал с Льва Толстого.

— С чего?

— С Льва Толстого. Я упираю тебя в «Войну и мир».

— А, ясно. Необычные ощущения.

Слава впервые за разговор улыбнулся, лукаво глянув на Льва. Лев, приподняв правую бровь, улыбнулся в ответ.

— Ты закодировался? — переспросил Слава, посерьезнев.

— Да.

— Когда?

— Позавчера.

— Этой штукой? — Слава откинул руку в сторону и пальцами изобразил шприц, выпрыскивающий что-то в вену.

— Именно ею.

— Ахренеть, — он подался вперед, сел ближе, и внимательно посмотрел на мужчину — взгляд его при этом блуждал левее от камеры. — И что будет, если ты выпьешь?

Лев, закатив глаза к потолку, вспоминая, перечислил:

— Тошнота, рвота, инфаркт, инсульт, кома, смерть.

— Что-то одно или одновременно?

Лев прыснул и снова посмотрел в камеру. Слава улыбался — второй раз за разговор.

— Это как повезет.

— Ясно, — произнёс он. — Это очень круто, я рад. В смысле, что ты закодировался, а не что ты… Ну, ты понял. И… я волнуюсь. Но больше рад.

— Волнуешься?

— Волнуюсь, — кивнул Слава. — Срыв дорого тебе обойдется.

— Я не сорвусь, — пообещал Лев.

Они неловко замолчали, оба отвели взгляды от экрана. Слава обернулся назад, посмотрел на настенные часы в канадской гостиной, и произнес:

— У тебя уже ночь…

Лев опустил глаза на наручные часы: почти два. За окном стояла кромешная тьма, в то время как пространство за спиной Славы заливало полуденным светом.

— Да… — выдохнул он.

— Пойдешь спать?

— Ну… — Лев замялся. — Я могу проговорить с тобой хоть всю ночь, — смутившись, как звучит эта фраза, он поправился: — В смысле, если тебе там скучно или тяжело. У меня всё равно выходные.

— Давай поговорим, — кивнул Слава.

Запустив пальцы в волосы, он откинул отросшие пряди со лба, и Лев, сглотнув, представил, как эти пальцы касаются его тела. Стало жарко.

— Что интересного у тебя случилось за эти месяцы? — спросил Слава.

Лев подумал о гей-баре, Тахире, пьяном пробуждении, следах ремня на запястьях, незнакомце-викинге в своей квартире, унылом, не приносящем удовольствия сексе с иранцем каждые выходные, и, пожав плечами, ответил:

— Да так… Ничего. Только работа. А у тебя?

Слава усмехнулся, подпер голову рукой и произнес в тон Льву:

— Ничего. Только работа.

Льву стало не по себе от мысли, сколько всего могло точно также промчаться в голове у Славы. Он начал гадать, что там могло быть? Сложно представить, что Слава попадал в какие-то пьяные или опасные авантюры, сложно представить, что он искал одноразовых связей по барам и клубам — и это, как ни странно, расстраивало Льва. Он был готов принять ошибающегося Славу, Славу, переспавшего с кем-то по пьяни, Славу, пытающегося забыться в сексе с другими мужчинами, но мысль о том, что у него мог появиться кто-то, с кем Слава был столь же серьезен и честен, как со Львом, была ему невыносима.

Лев никого к себе не подпустил. Лев никому не рассказал о себе столько, сколько знал о нём Слава. Поэтому он даже не считал, что в чём-то виноват: ему было плохо, он справлялся с этим, как мог, вот и появился этот Тахир…

А кто там появился у Славы? И доверил ли он ему столько же, сколько доверял Льву?

Он хотел спросить его об этом, но тогда бы пришлось отвечать на встречные вопросы. Лев был к ним не готов.

Поэтому он просто сказал:

— Я очень скучал по тебе. Все эти месяцы. Это главное, чем я занимался.

Слава ответил:

— Я ходил к психотерапевту, чтобы перестать по тебе скучать. Почти все эти месяцы.

Звучало приятно и неприятно одновременно. Он скучал, но хотел перестать…

— Помогло? — уточнил Лев.

Ответа не последовало. На фоне что-то прошуршало, Слава отвлекся, посмотрел в сторону и сел прямее. Лев услышал издалека:

— Папа, открой…

В кадре появилась тонкая ручка их младшего сына, протягивающая бутылку питьевого йогурта. Слава взял её, открыл и вернул обратно. Ваня, отпив, наклонился и заглянул в телефон: над губами, растянутыми в улыбке, виднелись молочные усы.

— О, привет! — он радостно помахал ладошкой в камеру.

— Привет, — Лев улыбнулся в ответ. — Как дела?

— Нормально, Мики со мной не разговаривает…

Лев с пониманием покивал:

— Со мной тоже.

— Мда уж, дурак, — и Ваня вышел из кадра, забыв попрощаться.

Через мгновение Лев снова услышал:

— Посидишь со мной? — это Ваня, видимо, уже от двери спросил.

— Сейчас? — уточнил Слава.

— Я тебе игру покажу…

Слава, явно скрывая нежелание «сидеть» с Ваней, ответил:

— Сейчас подойду.

Дождавшись, когда дверь гостиной закроется, Слава слегка виновато посмотрел в камеру.

— Нужно идти.

— А что значит «посидишь со мной»? — не понял Лев. — Раньше не было.

— Это значит, что он ложится ко мне на колени и что-нибудь рассказывает, а я слушаю. Мы так в больнице делали.

Он хмыкнул: мол, сейчас же не больница. Слава насмешливо спросил:

— Осуждаешь меня? Ращу слюнтяя?

— Да нет… — уклончиво ответил Лев — хотя что-то такое он как раз и подумал.

— Любовь ещё никого не сделала слабым, Лев.

Лев усмехнулся про себя: неужели? Тогда почему он такой раздавленный, жалкий, готовый унижаться перед ним — лишь бы знать, что ему это действительно нужно? Если бы Слава только сказал, что следует сделать, чтобы он полюбил его снова, Лев бы незамедлительно выполнил каждое требование, каким бы оно ни было. Он ещё никогда не чувствовал себя таким слабым, таким уязвимым, таким беспомощным…

— Меня сделала, — только и ответил Лев.

Слава вздохнул:

— Тогда, может, это не любовь?

Пока Лев обдумывал эту фразу, Слава коротко сказал: «Ладно, мне пора», и отключил вызов. Лев еще некоторое время, замерев за кухонным столом, сидел без движения, гоняя в мыслях Славин вопрос по кругу.

Это не любовь? А что тогда?

Как называется это тягостное, до сбивчивого дыхания, до боли в ребрах, чувство в груди, которое он испытывает каждый раз, когда думает о нём, а думает о нём постоянно, даже если занят совершенно посторонними делами, даже когда перед ним умирает человек, и нужно думать только о том, как его спасти, он всё равно где-то там, фоново, бесконечно думает о Славе: а что он сейчас делает, а что он сейчас делает, а что он сейчас делает…

Оно давит, болит, мучает его без перерыва, словно неизлечимая болезнь, от которой невозможно скрыться, и умереть невозможно тоже — такая бесконечная безвыходная пытка. Можно лишь ненадолго получить облегчение: увидеть его улыбку, услышать его голос, посмотреть в его глаза. А если бы можно было коснуться — какое бы это было счастье… Теперь даже не верилось, что когда-то всё так и было: когда-то он касался его каждый день и каждую ночь, когда-то это не казалось наивысшей ценностью в его жизни, а теперь вот… Экран монитора. Как дела — нормально. Что интересного с тобой случилось — ничего. Только и остаётся жадно ловить его случайную улыбку, и верить, что она что-то да значит.

На следующий день они созвонились снова.

Покончив с формальными вопросами, Лев, волнуясь, спросил:

— Ты ведь любил меня когда-то?

Слава будто испугался вопроса.

— К… Конечно.

— Как это было?

— То есть?

— Как ты чувствуешь любовь? Можешь рассказать, что ты ко мне чувствовал все эти годы?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне интересно.

Слава долго смотрел на Льва, словно пытался прочесть по его лицу что-то иное, какой-то другой вопрос — который не был произнесен, но, может, имелся в виду. Потом устало провел ладонью по щеке и сказал:

— Я люблю тебя до сих пор.

Слaвa [54]

Это был май 2005 года. За две недели до их знакомства ему исполнилось семнадцать. На его дне рождении Юля прочитала стихотворение Артюра Рембо: «Серьезность не к лицу, когда семнадцать лет…»

Слава знал это стихотворение наизусть: «Полное затмение» было первым гей-фильмом, который они посмотрели вместе с Юлей, а потом подолгу читали друг другу стихи Поля Верлена и Артюра Рембо по очереди.

Девятнадцатого апреля они отмечали вдвоем: сидя на полу перед тарелкой с тортом, ели ложками медовик (мама испекла!), не разрезая, слушали «Ромашки» Земфиры и обсуждали мальчиков.

— Тебе кто-нибудь нравится сейчас?

— Не, — Слава мотнул головой.

— После того придурка в шестом классе вообще никто не нравился?

Он сунул в рот кусок побольше, чтобы не отвечать, и снова покачал: «Нет».

— И в колледже?

Слава, жуя, фыркнул:

— Там ани бебочки.

— Чего? — засмеялась Юля.

Он проглотил:

— Одни девочки, говорю.

Подумав, добавил:

— Мне сложно. Влюбляешься, а он потом «не такой». А где найти «такого»?

— Сайты знакомств, гей-клубы…

— Да ну, — он отмахнулся. — Это несерьёзно.

И тогда Юля сказала:

— Серьёзность не к лицу, когда семнадцать лет…

А Слава, узнав стихотворение, продолжил:

— Однажды вечером прочь кружки и бокалы…

— И шумное кафе, и люстры яркий свет! Бродить под липами пора для вас настала! — закончили они в унисон, смеясь.

Слава, улыбаясь, заметил:

— Это стихотворение про девушку.

— С чего ты взял?

— Там есть строчка про мадмуазель.

— А ты замени на «джентльмена», — подмигнула Юля.

— Джентльмен, что кажется всех краше?

Сестра кивнула и томным голосом продолжила:

— Под бледным фонарем проходит неспеша…

Слава рассмеялся, вспомнив концовку строфы:

— И тенью движется за ним его папаша?

Юля тоже рассмеялась:

— Надеюсь, что нет!

Тогда они понимали это буквально: злобный отец, не принимающий сына-гея, выслеживающий заблудшее дитя возле гей-клубов и набивающий морду как ему, так и любым кавалерам. Славе понадобилось несколько лет, проведенных вместе со Львом, прежде чем он вспомнил тот разговор с сестрой и переосмыслил его совсем иначе. Невольно вздрогнул: как проницательны и точны они оказались, еще понятия не имея, о чём говорят.

А через две недели он встретил этого джентльмена в гей-клубе: в белоснежной рубашке, отглаженных брюках, начищенных туфлях. Светлые пряди, уложенные волосок к волоску, пахли хвоей и древесиной.

— Он был как будто не отсюда, — скажет тем же вечером Слава Юле. — Как будто из какого-то исторического романа.

— Как настоящий джентльмен? — хмыкнет Юля.

— Как настоящий джентльмен, — кивнет Слава.

И, заранее зная, что скажет сестра (а она скажет, что от таких мужчин хорошего не жди), Слава пошёл на опережение: приблизился к ней и заговорщицки прошептал:

— Я думаю, что он притворяется.

— Притворяется джентльменом?

— Да. Я думаю, что он — нормальный человек.

— Почему ты так думаешь?

— Он очень стеснялся. И смешно шутил.

Юля закатила глаза, передразнивая:

— Очень стеснялся… Опять мальчик, который боится собак?

— Этот собак не боится… — задумчиво произнёс Слава.

— А кого боится?

— Себя, наверное.

Юля снова закатила глаза к потолку:

— Так это ещё хуже!

Он улыбнулся и доверительно сообщил сестре, что, кажется, влюбился — и это было последним, что он по-честному, без всяких недомолвок, рассказал Юле о нём.

Теперь и вспоминать смешно, как наивно всё начиналось. Он царапал их инициалы на старых партах колледжа: «С + Л», а в картины незаметно вплетал его имя: например, рисовал книжный шкаф, где корешки книг складывались в: «Л Е В». Больше всего на свете он хотел всего три вещи, и все три были связаны с ним: первое — уткнуться носом в его шею и глубоко вдохнуть, второе — потрогать его пресс, и третье — поцеловаться. Одна только мысль о последнем заставляла сердце выпрыгивать из груди: поцелуй с другим парнем казался таким запретным, что почти невозможным. Он переживал, что ни с кем не целовался раньше, и что Льву покажется это смешным или неинтересным — ну, что он такой неопытный в поцелуях.

Через месяц он всё это сделал — вдохнул, потрогал, поцеловал — и перешел на новый уровень мечтаний: о первом сексе. Трогать, целовать, прижиматься, гладить, входить — это всё, что он представлял перед сном, во сне и после сна. С этим он засыпал и просыпался. Но ещё выводил букву «Л» на ладони акварельными красками и дул, пока она не засохнет. Завел альбом, где рисовал только его портреты, а Юля, смеясь, называла это «альбомом, который ты ему никогда не покажешь». Смутившись, он завел еще один альбом, только гораздо меньше, который никогда не показывал и Юле тоже: там он рисовал его голым, еще в те времена, когда ни разу не видел его голым. Когда они целовались, он ощупывал его тело через одежду, а потом рисовал — по ощущениям. На области между ног всегда стопорился, потому что, конечно, её не ощупывал, и первое время оставлял это пространство недорисованным. Потом решил каждый раз рисовать по-разному, то больше, то меньше, чтобы не выглядеть человеком, которому важен размер (он уж точно не из таких!). Все эти художественные изыскания обычно заканчивались мастурбацией, после чего Слава чувствовал себя грязным и испорченным.

В те времена он произносил слово «люблю» примерно двадцать раз в мыслях и три раза вслух в течение одного дня, но лишь через время почувствовал себя находящемся на совсем ином, более глубинном уровне любви. Это случилось, когда всё остальное — прошло. Со временем он успокоился, привык к регулярному сексу, с фотографической точностью запомнил каждый миллиметр его тела — и от того, что пропала загадка, потерял интерес к тому, чтобы его рисовать. Но о том, что полюбил, Слава понял, когда поймал себя на мысли, что ничего не рассказал о нём Юле.

Не рассказал, что однажды Лев изнасиловал человека.

Не рассказал, что отец жестоко обращался с ним и избивал на его глазах сестру и мать.

Не рассказал, что он всегда носит белые рубашки и выглаживает на брюках такие стрелки, что порезаться можно.

Он молчал, но не потому, что сестра начала бы его отговаривать от отношений с таким человеком — конечно, она бы обязательно начала, а он бы обязательно отстаивал его до последнего, и, может, был бы не прав, но отстоял. И дело не в том, что он избегал неприятных разговоров.

Просто в какой-то момент Лев перестал быть парнем, о котором можно поболтать с сестрой, пересказывая его странности и спрашивая в конце: «Думаешь, у нас что-то получится?». Так они говорили о нём в начале: хихикали, подшучивали над излишней чопорностью, пихали друг друга в плечи, а потом как отрезало — перестали говорить о нём вовсе.

Лев доверял ему, а Слава хранил чужие тайны, как могила — тогда он и понял: это любовь. Его мужчина как раненный зверь, уязвимый и недоступный снаружи, но мягкий и ранимый внутри — и он, Слава, обязательно сможет его починить: укатает Льва заботой и нежностью, чтобы душевные раны скорее затянулись. Ведь его, похоже, никто никогда не любил — оттуда и все проблемы.

И Слава чинил его, пока не сломался сам.

Но что на самом деле он имел в виду всё это время — почти 15 лет — когда говорил Льву: «Я тебя люблю»?

С первым годом всё понятно — страсть, обожание, вожделение.

Потом — сострадание, желание помочь, изменить его к лучшему.

Потом — смерть Юли, провал в памяти, как тёмная воронка, из которой он выбрался, будто заново собранный по кусочкам, и чувствовал уже другое. Благодарность. Уязвимость. Потребность в защищенности. Возможность положиться на другого человека. Казалось, Лев был хорошим партнером и отцом — по крайней мере, у него на всё был готовый ответ, и он знал, что делать, когда Слава — понятия не имел, и он зацепился за него, как утопающий за спасительный круг. Он говорил: «Я люблю тебя», имея в виду: «Не уходи. Не уходи. Не уходи. Мне страшно».

Теперь он спрашивал себя: говорил ли он когда-нибудь «Я люблю тебя», имея в виду просто — я люблю тебя.

«Кажется, сейчас».

Кажется, сейчас не осталось никаких «но».

Он любит его — мужчину с лучшим чувством юмора в мире, голубоглазого принца из сказок, стеснительного и неловкого джентльмена, самого интересного собеседника для кухонных разговоров до шести утра, отца их детей, врача, Супермена.

Он любит его — алкоголика, насильника, распускающего руки мерзавца, парня, который целился в голову своему отцу, мужчину, который швырнул его на кровать, сбежавшего от проблем мужа и отца, забывающего о звонках своим детям.

Всё это он. И он любит его. Надо это признать. Без хороших и плохих частей, без «ты как будто два разных человека», без попыток его изменить.

Славе казалось, что прошла целая вечность между вопросом Льва и его ответом. Он столько всего вспомнил, проанализировал, передумал… Но то были доли секунды, преодолев которые, Слава, наконец, сказал:

— Я чувствовал любовь к тебе по-разному в разное время. Но ещё никогда она не была такой спокойной, как сейчас.

— Спокойной?

— Да. Она спокойна, потому что ей больше нечего бояться.

— А чего она боялась раньше?

— Что ты уйдешь.

Лев криво улыбнулся, отводя взгляд.

— Ты ушёл, а мир не рухнул. Любовь всё переносит.

Лев, сделав глубокий вдох, задал вопрос, на который, судя по всему, ему понадобилось много решимости:

— Когда ты вернешься, мы… мы будем снова вместе?

Слава покачал головой: «Нет».

— Почему?

— Потому что нам опять будет плохо.

— Но нам и так плохо! — с досадой ответил Лев.

— Мне не плохо. Мне — спокойно, — возразил Слава.

— А мне — нет.

— Значит, что-то не так. Мне пора.

Не в силах продолжать этот разговор, он отключил звонок. Он хотел объяснить Льву, что они не могут быть вместе, потому что не умеют быть вместе, но чем дольше с ним говорил, тем хуже себя чувствовал. При сближении его любовь начинала беспокоиться — а вдруг он опять уйдет?

Лeв [55]

Он ненавидел выходные.

Выходные девять дней подряд он ненавидел больше всего.

Он не пил: от одной мысли о пятидесяти граммах виски на дне бокала к горлу подступала тошнота. То ли результат кодирования, то ли самовнушения.

Он не работал: желающих набрать дежурств в праздничные дни и заработать в два раза больше денег и без него хватало. А как спать, если не работаешь и не пьёшь?

Никак. Оно стало к нему возвращаться. Приходило, как раньше, внезапно, сковывало тело, внушало животный ужас, заставляя поверить, что сердце вот-вот остановиться, а потом исчезало, словно ничего не было — растворялось во тьме, бросая один на один со страхом. После себя оно оставляло ощущение скованности в руках и ногах и привкус крови во рту. Настоящей крови не было.

Так Лев снова перестал спать. И начал разговаривать.

Со Славой созванивались поздно — как правило, во втором часу, когда нужно было забираться под одеяло, а Лев был готов заниматься чем угодно, лишь бы не подходить к постели. Тогда-то он и придумал эти звонки посреди ночи с вопросом: «Ну что, как там Мики?». Славин голос действовал успокаивающе — за исключением… за исключением некоторых моментов.

Например, когда говорил: «Я всё ещё люблю тебя». Тогда, конечно, становилось не до сна в любом случае. А потом он говорил, что вместе они не будут, потому что им друг от друга на самом деле плохо (а Лев все эти годы думал, что хорошо), и быстро отключал вызов, словно убегая от разговора.

Лев снова оставался один. А быть одному, когда тебе сказали такое, почему-то страшнее.

В следующую ночь, начав с формальных вопросов о детях, они снова перешли к выяснению отношений — к этой самой непонятной, самой невыносимой для Льва дилемме: как можно любить друг друга, но при этом делать друг друга несчастными. Слава опять попытался улизнуть, потянувшись к красной трубке отключения звонка, но Лев, уловив этот порыв, остановил его: — Пожалуйста, не бросай трубку.

Слава замер.

— Но мне пора. Нужно доделать проект.

— Дай мне пять минут, — попросил Лев. — Всего лишь пять. Я хочу кое-что сказать. Хорошо?

Слава кивнул: хорошо.

Лев не планировал говорить ничего особенного. Все его мысли даже мыслями назвать было нельзя: так, обрывки ощущений, клочки отдельных фраз, которые, собери между собой, а всё равно не поймешь, что он там имеет в виду.

Наверное, что-то вроде:

Я не понимаю, почему у нас не получается быть счастливыми друг с другом, но я хочу этого больше всего на свете. Рядом с тобой я чувствую себя нормальным. Рядом с тобой я хочу жить обычной жизнью и делать обычные вещи, рядом с тобой меня волнует наша семья, будущее, дети… Когда я один, я хочу напиться и сдохнуть. Меня ничего не волнует, когда я один. И мне очень жаль, что самая здоровая, самая нормальная версия меня, кажется тебе такой пугающей. Ведь на самом деле я еще хуже. Я думаю об этом всё время: я ведь хуже, чем ты думаешь, а ты и так не думаешь ничего хорошего, так насколько же я ужасен на самом деле?

Не хочу быть ужасным.

Не хочу быть ужасным.

Не хочу быть ужасным.

— Слава, — повторил Лев, так и не придумав, что сказать.

— Да? Я слушаю.

— Я уже несколько дней не сплю.

Он нахмурился:

— Почему?

— У меня… не получается.

— Просто бессонница?

Лев пожал плечами:

— Наверное. Вроде того.

— Принимал что-нибудь снотворное?

Чувствуя искреннее беспокойство в голосе Славы, глядя на чуть сведенные брови и посерьезневший взгляд, Лев не осмелился соврать ему. Или просто не захотел.

Он сказал:

— На самом деле, это не совсем бессонница.

— А что это?

— Кошмар наяву, — негромко ответил Лев. — Сонный паралич. Слышал о нём?

— Слышал, — Слава подался вперед, ближе к камере. — И у тебя эта хрень?

— Да.

— Давно?

— Несколько месяцев. Я из-за этого начал пить… Чтобы лучше спать. А потом много работал. Чтобы уставать и… тоже лучше спать.

Слава покивал:

— А теперь праздники, ты не пьёшь и не работаешь. Тебе хуже.

— Да.

Подумав, Слава уточнил:

— Больше ничего не помогает?

— Помогает.

— Что?

— Ты.

— Я? — он улыбнулся.

Лев смущенно опустил глаза. Тяжело было рассказывать, как он смотрел его любимые мультфильмы в гостиной, как обнимал выкраденную из шкафа футболку, как через запах и ощущения пытался внушить самому себе, что супруг рядом, и только тогда оно к нему не приходило.

Слава, не дождавшись пояснений, вдруг предложил:

— Хочешь я побуду с тобой?

Тогда уже Лев улыбнулся:

— Каким образом?

Слава пожал плечами:

— Просто… буду здесь. Давай не будем отключаться.

— Тебе будет неудобно…

Слава оборвал его:

— Давай я сам решу, удобно мне или нет.

— Да ну, я ребенок что ли?

— Ну, где-то глубоко внутри — наверняка, — он подмигнул. — Сейчас перезайду с ноутбука.

И, не дожидаясь согласия Льва, он отключился. А Лев, как на автопилоте, поднялся и поплелся в спальню: взял свой ноутбук, подключил к сети питания, открыл крышку. Окно Скайпа, как это всегда случалось при включении, вылезло на экране само собой. Лев посмотрел на время: 02:34

Он выключил верхний свет, включил лампу на прикроватной тумбочке, второпях, чтобы не делать этого перед Славой, скинул одежду и оставил её на спинке стула, а затем вместе с ноутбуком нырнул под одеяло. Ноутбук расположил на соседней подушке — там, где и хотел видеть настоящего, физически осязаемого Славу.

Слава тоже звонил из спальни: он, подперев голову рукой, лежал на кровати поверх застеленного покрывала, щурил глаз от солнечного света и улыбался в камеру.

— Ну, спокойной ночи? — произнес он.

— Ты тоже спать? — уточнил Лев.

— Я полежу рядом, — он опустил голову на подушку, сунул руки под щеку. — Подожду, пока ты не уснешь.

Лев забрался поглубже в одеяло, устроился удобней на подушке и неловко посмотрел на Славу. В который раз его накрыло удушающее чувство странности от всего, что происходило: они оба лежали в одной постели, смотрели друг другу в глаза и были при этом невыносимо далеко. Непреодолимо далеко. Несправедливо далеко.

Слава протянул руку, но она пропала за пределами камеры.

— Что ты делаешь? — спросил Лев.

— Глажу тебя по волосам.

«Я не чувствую», — с грустью подумал Лев и в глазах защипало. Только бы не заплакать…

— Закрывай глаза, — прошептал Слава.

Лев послушался, и понял, как это было необходимо: глазные яблоки ныли от боли, а веки казались тяжелыми, словно за ресницы кто-то подвесил груз. Не размыкая глаз, Лев попросил:

— Можешь что-нибудь рассказать?

— Что?

— Что угодно. Хочу слушать твой голос.

— Могу почитать.

— Давай.

Славина постель зашелестела, динамики коротко треснули, на миг стало тихо-тихо, а потом снова: шорох, скрип кровати и Лев услышал Славино дыхание так близко, словно они действительно лежали рядом.

— Только я не сначала, — несколько виновато объяснил Слава. — У меня тут закладка… Щас… — он прокашлялся, прошуршал страницами и ровным голосом начал читать: — С самого рождения над Майором Майором тяготели три проклятия: его мать, его отец и Генри Фонда, на которого он был до жути похож с пеленок. Еще когда Майор Майор даже не подозревал, что на свете существует некий Генри Фонда, он обнаружил, что, куда бы ни пошел, его всюду с кем-то сравнивают, и притом нелестным для него образом…

Лев дослушал до момента смерти матери Майора Майора и больше ничего не запомнил, потому что, заснув, обнаружил Генри Фондой уже себя: ему приснилось, как в этом обличии он встретил Славу в аэропорту, а тот сказал, что они разводятся, потому что Лев перестал быть похожим сам на себя.

Слaвa [56]

Он не отходил от ноутбука целый час — переживал, что Лев не спит, а притворяется. И уточнить боялся: разбудит же, если всё-таки спит. А через разделяющие тысячи километров, через перебойную связь беспроводных сетей, он не слышал его дыхания, не чувствовал размеренного сердцебиения, и никакие радиоволны не могли вернуть им той настоящей близости. Он смотрел, как настольная лампа подсвечивает желто-оранжевым спокойное, чуть нахмуренное лицо, и думал: «Нужно выключить свет».

Обернулся, потянулся к своей лампе на тумбочке, и только тогда опомнился: это не тот свет. Тот свет в Новосибирске, а он — в Ванкувере. Он не может выключить лампу.

Вздохнув, Слава осторожно, стараясь не скрипеть пружинами матраса, поднялся и на цыпочках прошел к книжной полке, где рядом с «Прощай, оружием» лежал графический планшет. До вечера нужно было сдать пример локации для экшн-игры от третьего лица, а времени в сутках казалось непозволительно мало.

Он вернулся к кровати, осторожно полулег на покрывало, подложив подушку под спину, и, вооружившись стилусом, продолжил работу: вырисовывал бревенчатые стены фермерских домов, отстроенных на заре семнадцатого века. Время от времени он поглядывал на экран ноутбука — как там Лев — а тот спал, без единого шороха. На мгновение Славе почудилось, что всё, как раньше: два часа ночи, он, устроившись в кровати, доделывает проект; тускло светит настольная лампа, а рядом, с левой стороны, спит Лев — через четыре часа ему вставать на работу. Слава несколько раз скажет, что может уйти в гостиную, если мешает, а Лев несколько раз повторит: «Мне рядом с тобой спокойней». Раньше он не придавал значения этой фразе, считая её простой, умилительно-нежной, а потому без всяких подозрений расплывался в улыбке. Но что это значит «спокойней»? До всяких сонных параличей, до проблем с алкоголем, до бесконечных ссор, Льву уже было неспокойно? Почему?

Или, может, ему никогда не было по-настоящему спокойно?

Слава вздыхал: со Львом всегда вопросов больше, чем ответов.

В ту ночь — которая вообще-то была канадским днём, но Слава упорно называл её ночью — он отлучился от ноутбука всего несколько раз: на обед, в уборную и разнять дерущихся за пульт детей. С тех пор, как он перерубил вай-фай во всей квартире, лишив членов семьи Нетфликса и Ютуба, Мики и Ваня начали ругаться из-за канала Дискавери. Потом он возвращался в спальню, вновь брался за стилус и доделывал европейскую деревню, не отходя от Льва. Когда тело затекало от неудобной позы (всё-таки он привык рисовать за столом), он искал новые удобные позиции в пространстве, и к восьми часам, когда солнце в его спальне ушло за горизонт, а в спальне Льва забрезжило лучами на одеяле, Слава уже сидел на полу, уперев планшет в коленку. Услышав шорохи из динамиков ноутбука, Слава подобрался и запрыгнул обратно в кровать, запоздало спохватившись, что повёл себя слишком шумно.

Но Лев не спал. Он смотрел на него одним левым глазом (правый не было видно из-за подушки) и улыбался уголком рта. Слава, испытав непривычный, уже забытый по прошествии времени прилив нежности к супругу, невольно растянул губы в ответ.

Ему захотелось обнять Льва со спины, укутать в одеяло, и, прижавшись к уху, прошептать: «С добрым утром, мой хороший». Даже не верится, что когда-то их утро и правда начиналось так.

— С добрым утром… — проговорил Слава. «Мой хороший» сказать не решился.

— Ты всё ещё тут, — с некоторым удивлением отметил Лев.

— Ну да. Мы же договаривались.

Лев улыбнулся открыто, выныривая из-за подушки и отодвигая одеяло чуть вниз. Слава перевел взгляд на открывшийся сосок, сглотнул и снова посмотрел на лицо.

— Монстры сегодня не приходили, — сообщил Слава. — Я следил.

Лев, смутившись, фыркнул — будто посмеялся сам над собой. Он откинул в сторону одеяло, обнажая перед камерой голый торс, и Слава мученически подумал: «За что?..»

Глянув в камеру, Лев сказал:

— Спасибо, что побыл здесь. Можешь… можешь отключиться, если хочешь.

Слава прошелся глазами по широким мышцам груди и выпирающим ребрам, спустился взглядом ниже, к животу, где дорожка волос от пупка вела к широкой резинке трусов (а за ней — ничего, кадр обрывался), и произнес:

— Кажется, я пока не хочу отключаться.

Лев растерялся, снова забрался поглубже в одеяло и спросил:

— Понятно… Хочешь о чем-то поговорить?

Слава хотел. Но, прежде чем переходить к таким разговорам, было важно узнать другое.

— Почему ты ведешь себя сейчас… по-другому?

— Как? — нахмурился Лев.

— Не так, как перед отъездом. Ты мягкий и аккуратный. Готов говорить о чувствах. Не боишься быть уязвимым.

— Боюсь, — поправил Лев.

— Но всё равно открываешься. Тем ценнее.

Лев молчал, глядя перед собой, а Слава разглядывал его прямой профиль.

— Так что? Что-то случилось?

Он пожал плечами и, не глядя в камеру, ответил:

— Я хочу быть с тобой.

— Хочешь показать мне, что ты хороший партнер? — уточнил Слава.

— Да. Наверное.

— Но показать — это не быть.

Лев наконец-то повернул голову и устало произнес:

— Слава, я очень стараюсь.

Ему не хотелось обижать Льва и снова выводить разговор к конфликту, но нужно было разбираться. Соглашаться на прошлых условиях Слава был не готов.

— Но что, если ты устанешь стараться? Или решишь, что достаточно постарался?

— В смысле?

— Я просто боюсь, что со временем всё опять станет как раньше и мы опять начнем ругаться.

— Не начнём…

— Но почему? — перебил его Слава. — Ведь мы такие же, как раньше. Почему всё не будет, как раньше, если мы — прежние?

Лев, выдержав долгую паузу, такую долгую, что Слава уже было решил, что тот вообще не собирается отвечать, ответил:

— Потому что теперь я знаю, как это — потерять тебя. И я буду бояться потерять тебя снова.

Слава выдохнул, не в силах ничего возразить. Не потому, что нечего было, а потому, что не хотелось обесценивать его слова. Не хотелось доказывать, что на самом деле всё, что говорит Лев — ничего не значит. Но именно об этом Слава думал: это просто слова. Когда-нибудь он снова привыкнет, что Слава рядом. Когда-нибудь он забудет о том, что Слава может уйти. Когда-нибудь…

— Слава, — Лев перебил его мысли. Он поднял взгляд на мужа. — Ты был прав.

— В чём?..

— Ты был прав, что нужно эмигрировать. Ты был прав, когда говорил об этом десять лет назад. Ты был прав.

Слава молчал, не зная, что ответить. Что-то такое Лев уже говорил по телефону неделю назад, но… какая теперь разница? Они всё равно оказались там, где оказались: по разные стороны океана, на разных концах планеты. И этому не поможешь сожалениями о чьей бы то ни было правоте.

— Но вернуться в Канаду я не готов.

Слава усмехнулся. Что и требовалось доказать.

— Но, если ты захочешь быть со мной, — продолжил Лев, — я готов найти компромисс. По-настоящему, а не как раньше.

— И… какой это может быть компромисс?

Лев вздохнул:

— Я знаю, как ты хотел в Канаду. Я помню, как ты говорил о ней еще тогда… В наш первый год. Просто… это очень сложно для меня. Но есть ведь и другие варианты…

Слава напрягся от внезапной догадки.

— Лев, — очень серьезно произнёс он. — Ты что, пытаешься уговорить меня на другую страну?

— Ну… да.

Слава выдохнул с облегчением — как гора с плеч.

— Если это не Монголия, я согласен!

— Я имел в виду какую-нибудь страну в Европе. Там проще подтвердить диплом и…

— Да! — перебил Слава. — Я согласен на любую страну в Европе!.. Нет, стой, в Албанию я не хочу, но…

Лев засмеялся:

— Я тоже туда не хочу. Мы можем вместе посмотреть варианты, когда ты… приедешь.

Вместе!

Славе вспомнилось, каким одиноким он чувствовал себя, пока готовился к эмиграции: скролил юридические сайты, собирая пакеты документов, и, всякий раз, как наталкивался на затруднения, слышал от Льва: «Разбирайся в этом сам. Это же нужно тебе». Он просматривал города, районы и улицы на гугл-карте, спрашивал мужа: «Как тебе здесь?», а тот отвечал: «Мне всё равно».

Неужели теперь всё будет иначе?

Они оба замялись, вспомнив, что вообще-то решили не быть вместе. А теперь, получается, надо было перерешивать обратно…

Лев первым задал этот вопрос:

— Значит, ты согласен? Попробовать ещё раз.

Слава не сразу, но кивнул:

— Согласен.

Лев улыбнулся — было видно, как он пытался справиться с этой улыбкой, сделать её не такой довольной и явной, но у него ничего не получалось.

— Ты тоже хочешь уехать? — осторожно уточнил Слава.

— Я хочу, чтобы моя семья была в безопасности, — сразу же ответил Лев. — Особенно мой муж.

В том, как он сказал «мой муж», было что-то настолько игриво-флиртующее, что Слава снова посмотрел на сосок, наполовину скрытый одеялом. Он вдруг подумал, что они ни одного дня не просуществовали в своём новом статусе, как пара. Они даже никогда не занимались сексом в браке. Более того: заключив брак, они занимались сексом с другими людьми — какой абсурд.

— Ты можешь убрать с себя одеяло? — попросил Слава.

— Зачем?

— Оно мешает мне любоваться.

Лев помедлил, но выполнил просьбу, снова обнажая тело. На бледных щеках появился румянец, заметив который, Слава умилился:

— Ты что, стесняешься?

— Да нет, просто…

— Хочешь, я тоже разденусь?

— Зачем? — спросил Лев, будто испугался.

— Займемся сексом, — просто ответил Слава.

Лев испугался ещё больше:

— Я так не умею.

— Как раз научимся.

Лев молчал, не сводя взгляда со Славы. Тот напомнил:

— Ты можешь отказаться.

Но супруг покачал головой:

— Раздевайся.

Лeв [57]

Десять часов двадцать две минуты сорок четыре секунды — ровно столько длился их звонок по Скайпу: от сибирской ночи до ночи в Ванкувере.

Отключив вызов, Лев откинулся на подушки, огляделся по сторонам, задержав взгляд на смятых салфетках и смазке, посмотрел на своё обнаженное отражение в дверце шкафа, и подумал: «Какое доброе утро…»

А потом: «Нужно всё привести в порядок».

Этим он и занялся: сначала привёл в порядок себя — принял душ, умылся, сбрил щетину, рассмотрел в зеркале припухшие синяки под глазами (всерьёз задумался о патчах), оглядел тело, за месяцы запоя похудевшее и потерявшее форму (всерьёз задумался о тренажерном зале), и только потом, натянув футболку и штаны, взялся за всё остальное.

Застелил постель, разложил одежду по полочкам, перегладил рубашки, натёр кухню до блеска, помыл собаку, еще раз помыл себя (после того, как собака активно сопротивлялась мытью), нашёл настенный календарь, подаренный коллегами к Новому году, повесил его над письменным столом и стал зачеркивать дни. Пятое января — позади. Осталось двадцать шесть дней.

Он не видел Славу вот уже пять месяцев, но после неожиданно случившейся близости эти двадцать шесть дней растянулись для него в вечность. Он утешал себя: «Ты ждал гораздо дольше».

Вечером он сходил в тренажерный зал (планировал начать бегать, но минус тридцать на столбике термометра сбили настрой). Там, шагая по беговой дорожке, он то и дело поглядывал на телефон: не хотел пропустить момент, когда проснется Слава, чтобы пожелать ему доброго утра. Еще никогда их отношения не переходили в интернет-пространство, если почитать переписки последних лет, они ограничивались вопросами: «Тебе что-нибудь купить?» или злобными сообщениями от Славы: «Опять вызывают в школу пздц» (матерящиеся эмоджи в придачу). Теперь Льву приходилось учиться быть нежным через буквы, и, на удивление, это давалось проще, чем быть нежным вживую: желая доброе утро, он с легкостью ставил запятую и дописывал «родной». Всё, что застревало в горле, легко ложилось на текст.

«Причём всегда», — мрачно подумал он, вспоминая свои потуги в стихосложении.

Той ночью они переписывались до двух часов: Слава спросил, как Лев думает, считаются ли они настоящими друзьями, и что вообще такое дружба. Лев сказал, что считает Славу своим самым близким другом, потому что никогда и никому не доверял столько, сколько доверяет ему. А Слава нарисовал на планшете целую схему, объясняющую, что такое дружба, по его мнению, и прислал ему, но пока Лев изучал, куда какие стрелочки ведут и что из чего следует, случайно заснул с телефоном в руке, не попрощавшись. Тень в ту ночь не приходила.

А на утро он обнаружил сообщение: Слава, не дождавшись никакой реакции на свою таблицу, написал: «Отлично, ты уснул от скуки, я этого и добивался! Доброй ночи»

Он снова начал день с заботы о себе: с душа, с пробежки вместе с собакой (минус пятнадцать — терпимо), с завтрака. За эти месяцы он отвык готовить настоящий завтрак, а тут старался, как не для себя: омлет с помидорами и сыром. Привел в порядок книжную полку: отсортировал тома по порядку. Пока возился, болтал со Славой через наушники: у того одна тема была неожиданней другой: «А почему завидовать — это плохо? Сегодня сказал Ване не завидовать, а теперь думаю — а почему бы и не позавидовать?»

Они размышляли вместе, а Лев думал: как круто. Прошло пятнадцать лет, а они всё ещё могли говорить о чём угодно.

«А ты бы убил Гитлера, если бы попал в прошлое? А Пу… Так, стой, тебя там не прослушивают?»

«Интересно, что детей убивать сложнее, чем взрослых, даже если знаешь, что они вырастут в чудовищ. Да нет, я не про наших, я же гипотетически… Ну это мы просто про Гитлера начали, поэтому я так сказал!»

Иногда они замолкали, потому что, при прорисовке сложных деталей, Славе требовалась тишина. Он не просил об этой тишине, просто Лев знал: если замолчал, значит, что-то там вырисовывает. И тоже молчал.

— Лев, — неожиданно окликнул он.

— Да? — он отложил в сторону Достоевского.

— У меня уже поздно. Я скоро спать.

— Хорошо.

Шумно выдохнув в динамик, Слава предложил:

— Можем еще раз попробовать, если хочешь.

— Ты про секс?

— Да.

Лев посмотрел на календарь над столом и шутливо произнёс:

— Сегодня же православное Рождество!

— Это значит «нет»? — уточнил Слава.

— Это значит да! Праздник же!

Второй раз получился лучше, со знанием дела: раскованней и смелее, без стеснения и: «Ты специально камеру поднимаешь так, чтобы я ничего не видел?». Вместо традиционного «дай пять», Слава в конце отправлял сердечко, которое раздувалось на весь экран и стучало из динамиков. Лев, обессиленно опускаясь на кровать, в ответ отправлял такое же.

Какое-то время они лежали, не отключая камеры, и разглядывали друг друга — взмыленных, уставших, шумно дышащих. Слава, облизнув губы, непринужденно сообщил:

— Есть секс-игрушки, которые можно подключить к смартфону партнера, и он будет управлять ими издалека.

Лев даже замер от неожиданности.

— Это предложение?

— Да, — кивнул Слава. — Представь, ты на операции, а тут я достаю смартфон и…

Лев прыснул, не давая ему договорить:

— Слава, блин!

— Ну что? — он засмеялся.

— Я не пойду с вибратором в заднице на операцию, — серьезно ответил Лев.

Слава цыкнул, переворачиваясь на спину:

— Ну и зануда.

Он задумчиво посмотрел в потолок, словно разглядывал что-то, а потом:

— Ну так вот. Думаю, я бы Гитлера убил.

— Серьёзно?

— Ага.

Лев удивился: сам-то он ответил, что не стал бы. Не то чтобы специально подбирал пацифистские ответы, но всё-таки старался быть ближе к Славе в своих рассуждениях. А тут…

— А если бы всё стало ещё хуже, чем при Гитлере? — предположил Лев.

Слава пожал плечами:

— Не попробуешь — не узнаешь. Я бы попробовал.

— Но ты же против оружия!

Слава поморщился, как будто вспомнил что-то неприятное:

— Блин, точно!.. — и вздохнул: — Придется тогда голыми руками убивать, ничего не поделаешь.

Он снова засмеялся, напрягая пресс, и только тогда заметил, как устали мышцы живота — так много они смеялись друг с другом! «Это точно любовь», — подумал Лев.

— Спи спокойно, мой принц из восточных сказок, — прошептал он. Это было в сто раз интимней, чем сказать: «родной».

Слава улыбнулся, повернулся на бок, обхватывая подушку руками.

— А тебе хорошего дня, мой принц из скандинавских.

В спальне Славы стоял оранжевый полумрак в свете настольной лампы. В спальне Льва, отражаясь от зеркала, падала полоска света на постель. Солнце никогда не посещало их царства одновременно.

Не потому ли, что эти царства на разных концах Земли?

Слaвa [58]

Он уже пожалел, что так сказал: мол, ты полетишь один. Теперь, когда прошло больше недели, когда он был окутан вниманием и заботой, а каждый день начинался с сообщений Льва и признаний в любви, он не понимал своего жестокого стремления напугать сына, сделать ему как можно хуже. Отойдя от злости, он начал думать, как это всё отмотать назад, рассказать Мики правду и не потерять своего родительского авторитета.

Он всегда считал, что любой человек заслуживает правды. Юлить, искажать смыслы, не говорить в глаза, а скрывать что-то из лучших (а в его случае из худших) побуждений — это жестоко, никогда не бывает правильным, и никто этого не заслуживает. Не было бы ничего вернее, чем сказать сыну: «Прости, Мики, я разозлился на тебя и соврал, я был не прав, всё это время у меня были билеты домой», но…

Когда Слава это представлял, то тут же пугался масштаба своей подлости: столкнуться с мыслью, что он обрек ребенка на двухнедельное существование с пониманием, что отец отсылает его в Россию, как в Сибирь на каторгу, было невыносимым. А потом новый ужас от осознания, что Мики тоже всё это поймёт, поймёт, какой Слава мерзавец, и это окончательно испортит их отношения, которые и без того непонятно за каким чертом ещё держатся в своей шатко-валкой позиции.

Поэтому, когда он всё-таки вытянул его на прогулку, когда они поговорили по душам и поняли друг друга, он говорил ему другую правду. Он думал: ну, заменишь одну правду на другую — разве так уж критично? Главное, что он был искренним.

Ровно до того момента, пока не сказал, что решение вернуться пришло к нему будто бы на днях. Во всяком случае, так это выглядело, ведь про билеты, купленные ещё первого числа, он не сказал ни слова, зато выдумал какие-то закрытые границы. Всего лишь мелочи, да? Небольшое умалчивание никому не вредит.

Он запомнил эту свою мысль — про умалчивание — и потом, в аэропорту, она накатила на него снова. Когда женщина на пункте досмотра вытащила из рюкзака Мики марихуану, у Славы будто страница из Википедии в голове прогрузилась: так, это ничего страшного, это легально, я об этом читал…

— Это моё, — сказал он быстрее, чем Мики успеет ляпнуть что-нибудь не то.

Они с сыном обменялись многозначительными взглядами.

— У вас международный перелёт, сэр. Провоз марихуаны допускается только на внутренних рейсах. Мне придётся это изъять.

— Конечно, — кивнул Слава. — Извините, я не знал.

Допустим, от службы безопасности аэропорта он отвертелся, но от мысли, что ты худший отец в истории всех времен и народов отвертеться было куда сложнее. Даже ругаться на Мики было сложно. Упрекать его за что? За вранье? За то, как Слава, веря в лучшее в нём, надеялся на исправление, а тот обнулил все его надежды? А сам Слава что, не врун? Небольшие умалчивания, значит…

Он написал Льву о том, что случилось, и они слегка повздорили в переписке.

«Я не знаю», — в раздражении писал Слава ответ на вопрос мужа: «Как это могло случиться?»

Отправив, он добавил:

«Я боюсь, что он курил всё это время, хотя я сидел возле него, как пёс на цепи. Видимо, твоя тирания не сработала»

«А твоя мягкость сработала? — незамедлительно пришел ответ. — Ты несколько месяцев был с ним один, мог воспитывать, как захочешь. И вот результат»

«То есть, его зависимость — результат моего воспитания, хочешь сказать?»

«Как минимум, результат твоего недосмотра»

«Очень легко говорить о недосмотре, когда тебя вообще не было рядом»

«Ага, вот только вспомни, почему меня не было»

«Почему? Потому что ты хотел домой? Помню. И что дальше?»

Этот разговор оборвался, когда была объявлена посадка на борт, Слава убрал телефон в рюкзак и ближайшие девять часов к нему не притрагивался. В самолете он пытался спать, но ничего не получалось: он переживал о ссоре со Львом и даже пару раз чуть не заплакал — приходилось идти в уборную и умываться холодной водой, чтобы отпустило. А когда шел обратно, возвышаясь над рядами кресел, заметил, что Мики тоже не спит и украдкой плачет. Ну и денек…

Утром, во время пересадки в Сеуле, он написал Льву:

«У меня ощущение, что я не просто возвращаюсь в Россию, а возвращаюсь во всё, что было раньше. Возвращаюсь в больную, извращенную версию наших отношений»

«Мы всего лишь поспорили, — ответил Лев. — Все иногда спорят».

Ну-ну…

Слава не стал отвечать и выключил телефон. Как глупо: именно теперь, перед самолетом, который через несколько часов сядет в России, он стал не уверен во всём, что происходит. Ещё вчера они были счастливы и планировали новое будущее, а сегодня Слава без перерыва думал: «Это ошибка. Это ошибка. Это ошибка». Они спорят, как раньше. Они ссорятся, как раньше. Они не слышат друг друга, как раньше. Любой конфликт вспыхивает между ними, как спичка, и огонь, перекидываясь, уничтожает всё вокруг.

Лев был прав в одном: все иногда спорят, без этого никуда. Но Славу смущали не эти ссоры, а пресловутое как раньше. Словно не прошло полугода. Словно они ни капли не изменились. Словно они ничего не поняли за время разлуки.

Последующие пять часов полета прошли для него, как в лихорадке: он будет там. Слава ничего не ел, только брал бумажные стаканчики с чаем, и чувствовал, как трясутся руки, едва не выплескивая кипяток на одежду. Это был страх. И это было хуже всего остального.

Он не волновался перед долгожданной встречей.

Не нервничал из-за возможной неловкости.

Не переживал, как они заговорят друг с другом после всего, что случилось.

Он боялся. Он его боялся. Из всего, что можно было чувствовать по поводу возвращения в Россию, это чувство было самым худшим — худшим по своей жуткой, неестественной сути.

В голове была каша из опасений.

…он, наверное, будет злиться из-за моих сообщений, и всё равно нам придется обсудить это, а если мы опять поссоримся, ещё больше, если он совсем разозлится, вдруг он опять…

Слава оборвал себя.

«Нет, он не ударит. Повода нет. Слишком мелкая ссора»

Когда он об этом подумал, стало спокойней. А потом он подумал об этом ещё раз, и стало хуже, чем было:

«Пиздец. Я утешился мыслью, что не давал повода себя бить. Пиздец»

Он посмотрел на детей: Ваня спал, свернувшись в кресле, Мики не спал, а притворялся. Славин взгляд зацепился за заживающую ранку в углу глаза старшего сына — он-то уже привык её не замечать, а вот Лев…

Первое, что захотелось сделать: растолкать Мики и попросить придумать другую историю происхождения шрама. Он даже чуть не заговорил с ним об этом, но спохватился: нет, это бред какой-то. Хуже того, что это бред само по себе, Мики поймёт, что его родители — придурки. Может, он, конечно, давно это понял, но зачем усугублять…

И тогда он разозлился на самого себя, на Льва, на свой страх. Ну, что такого плохого он сделал? Разве он в чём-то виноват? У Льва тоже были какие-то отношения, разве это повод упрекать друг друга? Они же расстались! Он не будет об этом умалчивать. Сколько можно бояться, почему везде страшно, в стране страшно, с мужем страшно, с Мики страшно… Надоело!

В Толмачево, вдохновленный этой злостью, он сначала вызверился на Мики, высказав сыну всё, что о нём думает: про чужака, про усталость с ним бороться, про превращение в тирана. Почти в ту же секунду, заметив растерянный взгляд сына, пожалел об этом: черт-черт-черт, он же не прав!

Он вдруг увидел в глазах Мики то же самое, что чувствовал в себе. Страх. Он тоже его боится. И тогда Мики на мгновение стал ему очень понятен, очень близок, очень… в общем, очень. Но Слава не решился бросить из рук сумки и начать его обнимать, прося прощение, просто не решился, ведь… Трава в аэропорту. И наказания. И вообще… Он тут что-то должен решать, как взрослый, и ставить его на место. Поэтому он оборвал их разговор, двинувшись дальше по коридору.

А там, дальше, был он. И Славе не понравилось всё, что он испытал, увидев его вживую.

Не понравился трепет, заставивший его колени ослабеть, а мысли распасться на вязкую кашу, где единственной логичной мыслью осталась: «Какой красивый…»

Не понравился страх, подстегнувший этот трепет, зажавший его в угол и напомнивший: «А вдруг он сейчас злится на тебя?»

Не понравилась собственная злость, жаждущая разрушить и трепет, и страх.

Когда они подошли ближе, и Слава почувствовал такой до боли знакомый запах сандала, трепет снова взял над ним верх: «Как вкусно от него пахнет, хочу его обнять», но стоило Льву обратить внимание на шрам Мики, как злость взяла поводья в свои руки.

— Что у тебя с глазом? — услышал Слава.

— Что? — не понял Мики.

— Вот тут, — Лев провёл пальцем по краю глазницы. — Ты ударился?

Мики скосил взгляд на Славу, заметно нервничая, и тот незамедлительно пришел сыну на помощь:

— Он подрался с моим парнем.

— С твоим… кем?

— С бывшим парнем, — невозмутимо повторил Слава.

Желваки по-знакомому проступили на скулах: сдерживается.

— Значит, у тебя там был парень, — ровно произнес Лев.

Слава усмехнулся:

— Это всё, что ты хочешь обсудить в контексте этой ситуации? А почему наш сын бросается на людей тебе не интересно?

— Почему?

Более скучающего тона и вообразить сложно. Ничерта ему было не интересно.

— Ты вообще не изменился…

Так это и случилось.

Они сели в разные машины.

Они поехали в разные квартиры.

Потом, сидя в такси, Слава набрал ему сообщение: «Это я и имел в виду. Ничего не будет иначе, пока мы такие же, как раньше».

Лeв [59]

Значит, он с кем-то был.

Конечно, нужно было думать не об этом. В гостиной, шепотом переругиваясь, устраивались спать его дети, одному из сыновей нужна была срочная помощь (а может, обоим?), а он думал только о том, что Слава все эти месяцы с кем-то был.

Они были на связи. Лев пытался выяснять отношения в переписке («Молодец, ты как обычно демонстративно ушел»), а Слава повторял: «Давай поговорим о Мики. Нужно ему помочь». Лев пытался насильно переключить внимание, параллельно переписываясь с заведующим наркологического отделения об утреннем приеме, но отпустить ситуацию не получалось.

Наверное, поэтому так получилось: следующим днём, когда они сидели в коридоре, зажимая Мики с двух сторон, он опять начал об этом.

— Почему ты отпустил его на вечеринку, где он накачался наркотиками?

— Я должен был запрещать ему проводить время с ровесниками? — ответил Слава.

— Ты не ответил.

— Что ты хочешь услышать?

Он раздражился: ну какого черта он увиливает? Если увиливает, значит, и сам считает себя виноватым, разве нет?

— Не знаю, — Лев пожал плечами. — Правду. Что ты отпустил его, чтобы привести в дом своего мужика.

Каждый раз, когда он думал эту фразу — «его мужик» — он пытался вообразить, каким тот был: лучше, чем он? Моложе? Симпатичней?

Слава опешил:

— Ты хочешь поговорить об этом сейчас? Серьёзно?

Мики сидел между ними, как между двух огней, опасливо переводя взгляд с одного на другого — и, ясное дело, коридор наркологической клиники, куда они приехали сдавать сына, был худшим местом для такого разговора.

Господи, что за сюр?..

Когда Слава ушел подписывать документы, а Мики увела медсестра, он остался один и немного успокоился: ну, в конце концов, у него тоже был тот странноватый иранец… Вот только он нихрена для него не значил! Он бы никогда не сказал про него «мой парень»! Он бы никогда не познакомил его с детьми! Он бы никогда не позволил ему бить Мики, что важнее всего остального!

Успокоиться не получалось. Только он выдыхал, как тут же вспоминал, почему вообще начал злиться, и эмоции заходили на второй, третий, а потом и четвертый круг.

Вернувшись, Слава сказал:

— Вечером нужно будет отвезти вещи. Он книгу попросил.

Лев на автомате ответил: «Угу», а сам даже не понял смысл сказанного. Слава, посмотрев ему в глаза, через силу произнес:

— Я могу обсудить с тобой эти отношения, если ты будешь спокоен.

— Я спокоен, — ответил Лев, и почувствовал, как запульсировала жилка на лбу.

Стараясь скрыть напряжение, он провел по ней рукой, но та только сильнее забилась под пальцами.

Они вместе направились к выходу, и Слава спокойно проговаривал:

— Можешь спрашивать, я отвечу. Но пообещай, что мои ответы не будут вызывать у тебя… агрессию.

— Я ж не знаю, что там за ответы, — буркнул Лев.

— А какая разница? Это в прошлом. И я имел на это право.

— Ну да, конечно…

— Слушай, я же тебя не упрекаю!..

Лев, готовый к этой атаке, напал первым:

— А я и не называю его своим парнем! У нас был просто секс и всё!

Его слова так гулко отдались от стен пустого больничного коридора, что они оба опасливо обернулись — ни идёт ли кто за ними? Никто не шёл.

Слава, снова посмотрев на Льва, вкрадчиво произнёс:

— Хочешь говорить — давай поговорим. А если хочешь орать — я поехал домой.

— Нет, хорошо, давай поговорим, — закивал Лев.

— И ты не будешь кричать и злиться?

— Не буду.

Он был уверен в этом — что такого он может узнать, чтобы не сдержаться? И так всё понятно: были какие-то отношения, которые Слава считает настолько серьезными, что называет бывшего «бывшим», а бывшего «бывшим» просто так не называют. Бывший ли для него Тахир? Да нифига. Тахир ему вообще никто — в этом вся разница.

Они вызвали такси на Немировича-Данченко, выбрав площадкой для переговоров съемную квартиру Льва (хотя самому Льву хотелось поехать в ту квартиру, которую он привык считать своим домом, но Слава настаивал на съемной).

— Заодно посмотрю, как ты живешь, — добавил он.

Лев решил, что это просто предлог: видимо, не хочет пускать его домой. А когда они оказались в квартире, он только в этом убедился: Слава не стал внимательно осматривать, как Лев живет. Бегло оглядел гостиную (только потому, что Лев сообщил, что здесь спали дети) и, удовлетворившись, спросил: — Угостишь чаем?

Пока Лев насыпал заварку в чайник, Слава трепал за ушами радостную Сэм, безошибочно узнавшую самого доброго и мягкого к ней хозяина (который даже не сгонял её с дивана и кроватей, чем раздражал Льва).

— Ну, можешь спрашивать, — не отвлекаясь от собаки, сказал Слава.

А Лев, не отвлекаясь от заварки, спросил:

— И кто это был?

— Макс из квир-центра. Вы знакомы.

Лев, закатив глаза, вспомнил эту бледную трепонему с искривлённой носовой перегородкой. Утешало — он не так уж и красив, раздражало — моложе. Но сдержался, как обещал.

Лев нажал кнопку на электрическом чайнике, тот загудел, и пришлось говорить громче:

— И что, всё было серьезно?

— Что ты имеешь в виду?

— Прям отношения? Как у нас?

Слава усмехнулся, отпуская Сэм:

— Ну, не как у нас. Чуть короче.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

Слава пожал плечами:

— Не понимаю. Скажи прямо.

— Ты его любил?

Он помолчал, задумавшись.

— Не думаю. До этого не дошло. Скорее, был очарован.

— Ясно, — произнес Лев и зачем-то вымученно улыбнулся.

Тут же смахнул улыбку с лица, подумав, что это глупо. Ему совсем не хотелось улыбаться.

— И как тебе… с другим мужчиной?

Теперь уже Слава усмехнулся:

— В смысле?

— Ну, до этого твой опыт ограничивался только мной, — пояснил Лев, заглядывая в глаза. — Я надеюсь.

Слава тоже посмотрел ему в глаза и медленно проговорил:

— Да. До этого мой опыт ограничивался только тобой.

— А теперь вот… что-то новенькое. Понравилось?

Он вдруг понял, что в этой истории с изменой (да, он отказывался считать это просто «отношениями после их обоюдного расставания») именно тот факт, что он перестал быть единственным мужчиной в Славиной жизни, раздражал его сильнее всех остальных.

Зато Слава выглядел веселым. Рассмеявшись, он ответил:

— Я не понимаю, что ты хочешь услышать, когда спрашиваешь, понравилось мне или нет. Что-то нравилось, что-то не очень.

— И что не нравилось?

— Ну… Иногда я от него уставал.

Вода забурлила, чайник щелкнул кнопкой, отключаясь, и Лев, подняв его с подставки, залил листья каркаде кипятком. Он молчал, не зная, как спросить главное, что его интересовало. Признаться, он надеялся, Слава сам об этом скажет, но он юлил…

— Ты был с ним в активной роли?

Слава усмехнулся:

— А почему ты спрашиваешь? — голос его при этом стал напряженным.

Лев, в свою очередь, тоже напрягся:

— А почему ты не можешь ответить прямо?

— А почему ты злишься?

— Я не злюсь, — жилка на лбу, тем временем, без перерыва делала бум-бум-бум. Он слышал, как в ушах стучит кровь.

Слава молчал. Молчание, стало быть, и есть ответ.

— Мы менялись, — наконец произнес он.

Лев кивнул и, повернувшись к столешнице, взялся за ручку заварочного чайника. Нужно просто налить чай в кружку. Чай. В кружку.

Вот только кружки он перед собой не видел — зрение, становясь туннельным, вытягивало окружающее пространство в трубу. Дыхание, частое и поверхностное, начало сбиваться, будто он сейчас расплачется. Но это же глупо — плакать. Это глупо и…

Он дернул чайник за ручку, но вместо того, чтобы налить содержимое в кружку, повернулся и резко выкинул руку, кидая его в стену — в полуметре от Славы. Стекло, разбившись, с дребезжанием посыпалось на пол, а на кафельной стене остался кроваво-красный чайный след. Сэм, испуганно тявкнув, прибежала на кухню, а Слава, справившись с секундным оцепенением, принялся её отгонять — чтобы не порезала лапы.

Чувствуя, как по щекам текут слезы, Лев с обидой проговорил:

— Это несправедливо.

Слава, бросив попытки прогнать Сэм с кухни, взял её на руки и, обхватив, прижал к себе. Он поднялся, аккуратно обходя осколки, и Лев заметил, что их обоих мелко потряхивает — и Славу, и собаку.

— Ты мог попасть в меня, — с дрожью в голосе выговорил Слава. — Это стекло и… кипяток. И вообще…

— Я не пытался попасть в тебя, — перебил Лев. — Если бы хотел — я бы не промазал.

— Не сомневаюсь, но зачем ты кидаешься вещами в нескольких сантиметрах от моей головы?

— Это несправедливо, — повторил Лев. Слёзы застилали глаза, и он почти не видел Славу. Моргал — и те скатывались с ресниц крупными каплями.

— Почему это несправедливо?

Лев усмехнулся: он ещё спрашивает…

— Я был с тобой пятнадцать лет, — проговорил Лев. — Жил, строил семью, воспитывал детей, эмигрировал, блин… А он был с тобой пару месяцев, и ты…

Он недоговорил, задохнувшись от обиды.

— Хочешь знать почему?

— Почему?

Слава обвел подбородком окружающее пространство, с осколками на полу и пятном на стене.

— Ну, примерно поэтому…

— Хватит врать! — потребовал он, повысив голос. — Как будто я все пятнадцать лет в тебя чайники кидал!

— Конечно нет! Ты изобретателен, у тебя каждый раз что-то новенькое!

Сэм, среагировав на крик, прижала уши к макушке и начала скулить, вырываясь из Славиных рук. Тот выпустил её в коридор и закрыл дверь на кухню. Лев, проследив за этим, сказал уже тише:

— Я ничем не заслужил этого уничижительного отношения к себе с твоей стороны.

— Ты сам к себе так относишься. И ко всему, что между нами происходит.

— Да что ты?

— А разве нет? Это ты считаешь секс между нами унижением своего человеческого достоинства. Это ты считаешь его позором, под который тебе пришлось прогнуться. Это ты просишь забыть о нём на утро. Что я должен думать, когда ты предлагаешь мне поменяться ролями? Что ты хочешь меня опозорить? Прогнуть под себя? Нет, спасибо, не надо меня приглашать в свой больной изувеченный мирок! Не надо, ладно? Я туда не хочу!

Выслушав эту тираду, Лев приподнял бровь и с искренним удивлением спросил:

— Это всё? Серьёзно, это всё? Только поэтому? Я не считаю это унижением. Теперь можно тебя трахнуть?

Слава горько усмехнулся:

— Иди на хер.

— О, видимо не всё…

Но Слава, развернувшись, уже выходил из кухни, осторожно отгоняя Сэм от двери. Лев нагнал его в прихожей.

— А чего ты уходишь от разговора? — поинтересовался он, наблюдая, как Слава зашнуровывает ботинки. — Ты же хотел поговорить.

Тот молчал, раззадоривая Льва ещё больше:

— Вот так всегда. Ты всегда всё передергиваешь. Сначала хочешь поговорить, а потом уходишь. Сначала морозишь меня пятнадцать лет, а потом говоришь, что в этом виноват чайник, который я кинул только сегодня. Про унижения я вообще не понял… С чего ты взял этот бред?

Накинув куртку, Слава повернул замок в двери, и, обернувшись, сообщил на прощание:

— Никто из наших детей не психопат. Только ты.

— Отлично, — цыкнул Лев. — Ну, окей, давай, вали. Иди жалуйся на меня своему психотерапевту, этим же ты видимо там занимаешься, да?

Последнюю фразу Слава оборвал хлопком двери, и своё несчастное: «Да?» Лев спросил уже в тишине квартиры.

Слaвa [60]

Он выбрал «Жутко громко и запредельно близко». Там, в этой книге о девятилетнем мальчике, отец которого погиб в теракте 11 сентября, Слава прочел фразу:

«Можно простить уход, но как простить возвращение?»

Этот вопрос въелся ему в память еще десять лет назад, при первом прочтении, а затем всё чаще и чаще охватывал беспокойством. Действительно, некоторые возвращения простить невозможно.

Он положил книгу в рюкзак поверх стопки одежды, собранной для Мики, а в соседний отдел сунул листы бумаги, карандаш и ручку. Уже застегивая рюкзак, последний раз окинул взглядом книжную полку, и взял с неё «Цветы для Элджернона». Так хотелось, чтобы Мики, читая хорошие книги, рос хорошим человеком…

Их встреча прошла сухо и безрадостно. Слава передал рюкзак, а Мики сообщил:

— В моих анализах не обнаружили наркоту.

— Я знаю.

Врач, перехватив Славу в коридоре, уже озвучил эту информацию, но на фоне всего происходящего она не вызвала особых эмоций.

Мики, насупившись, сказал:

— Я же говорил, что не наркоман.

Слава иронично усмехнулся:

— А знаешь, где обнаружили наркоту? В твоём рюкзаке в аэропорту.

Демонстративно подняв глаза к потолку, Мики перекинул рюкзак через плечо, буркнул: «Пока» и удалился из комнаты для гостей. Как обычно, задним числом, Слава пожалел о своей холодности: нужно было его похвалить. Он, кажется, этого хотел.

Славе не нравилось, что с ним происходило в последние два дня: раздраженный и взвинченный, будто заложник собственных эмоций, он злился на Льва, а срывался на детях.

Когда вернулся домой, отыгрался еще и на младшем. Ваня скакал кругами, пока Слава готовил ужин, и ноюще-требовательным тоном просил поиграть с ним в Майнкрафт. Слава, в лучших традициях, вывалил на Ваню все ужасные родительские фразы, пришедшие на ум: и «Хотеть не вредно», и «Я тебе русским языком говорю…», и «У меня от тебя уже голова болит».

Это было несправедливо, конечно: голова у него болела не от Вани. А ребёнок, надувшись, пошел играть один, и больше со Славой тем вечером не заговаривал.

Но, наверное, так не бывает, чтобы человеку слишком долго не везло, и ночью произошел самый удивительный момент в его отцовском опыте: его починили обратно. И всё снова обрело понятный смысл.

Обессиленный от навалившегося дня, Слава, смахнув покрывало с постели, хотел было сложить его в четверть, но, помедлив, прижался к мягкой ткани щекой, сел на пол возле батареи и расплакался. Горячий чугун жёг спину через футболку, но он не обращал на это никакого внимания: у него же разваливалась жизнь. Он снова там, где не хотел быть, и, если перед вылетом он знал ответ на вопрос: «Зачем?», то теперь определенно его забыл. Теперь в голову лезли десятки гораздо лучших и удачных решений помощи Мики, и ни одно из них не требовало возвращения в Россию. Ну, например, принудить его ходить к психотерапевту — если уж начал принуждать, то не все ли равно, к чему? Может, это и не полноценная реабилитация, но и Мики не такой уж запущенный пациент, разве нет?

Конечно, вся эта ситуация не требовала возвращения. Он вернулся, потому что дурак, потому что поверил, что что-то ещё может быть как раньше — и к чему это привело? К чайнику, пролетевшему в полуметре от его головы?

«Ну ты и кретин, — ругался он сам на себя. — Какие ещё нужны доказательства?»

Он старался быть тихим, не всхлипывать, не скулить — в общем, не издавать звуков. И когда дверь спальни неожиданно открылась, он резко поднялся с пола и первое, что захотел сделать, наорать на Ваню: «Ты что, забыл, как стучаться?!»

И даже набрал в грудь побольше воздуха для этой злой фразы, но Ваня, заметив размазанные разводы слёз на лице отца, замер на пороге, и теперь испуганно хлопал глазами, не решаясь двинуться ни назад, ни вперед. Наорать на испуганного ребёнка не так-то просто, особенно когда ты сам… Когда ты сам немножко испуганный ребёнок.

Слава с усталом вздохом спросил:

— Что ты хотел?

Ваня мигнул:

— Я уже забыл.

— Нужно стучаться, — напомнил Слава, поднимаясь и бросая скомканное покрывало на стул.

Как ни в чём не бывало, он принялся расстилать постель, а Ваня продолжал на него смотреть, сминая в пальцах края пижамной кофты с рождественскими оленем. Штаны тоже были рождественскими, в красную клетку, и немного свисали с похудевшего после больницы Вани. Слава сердито поднял взгляд.

— Ну что?

— Ты плачешь.

— Да, мне было грустно. Уже всё в порядке.

— Что-то с Мики?

В голосе Вани послышались тревожные нотки, и Слава интенсивно замотал головой:

— Нет-нет, с ним всё хорошо.

— Лев тебя обидел?

Слава усмехнулся: не: «Что-то со Львом?», а: «Лев тебя обидел». Надо же…

— Вань, это взрослые проблемы.

— Значит да.

— Я не буду это с тобой обсуждать, — однозначно сказал Слава.

— Почему? — поинтересовался Ваня, проходя в спальню и ложась поперек родительской кровати, не спросив разрешения.

Слава, не найдя, что ответить на такую наглость, растерянно произнёс:

— Я не хочу обсуждать с тобой то, что тебя не касается. Это… не детская история, ясно?

— Это меня касается, — запротестовал Ваня. — Это же про Льва.

— Он твой отец.

— И что?

— Не хочу, чтобы ты думал, что он какой-то… плохой.

— Всё в порядке, — заверил Ваня. — Я уже давно так думаю.

Слава обессиленно опустился на край кровати, повернувшись к сыну.

— Иди спать, а?

Ваня раскинул руки по сторонам, развалился поверх одеяла, и мечтательно произнёс:

— Вот бы поспать на такой огромной кровати…

— Предлагаешь кроватями махнуться? — усмехнулся Слава.

— Можно полежать с тобой?

Слава вздохнул, и неспешно опустился на кровать рядом с Ваней: тоже поперек, только с другой стороны. Так и легли: плечом к плечу, но вверх ногами. Ваня, обрадовавшись, прижался носом к Славиной щеке, как ласковый пёс, и горе-отец наконец рассмеялся. Нос у Вани тоже был, как у пса — холодный.

Мальчик перевернулся на бок, в сторону Славы, и неожиданно мягко провёл ладонью по его жестким чуть вьющимся волосам.

— Не грусти, — негромко попросил он.

— Не буду, — шепотом отозвался Слава.

— Обещаешь?

— Ну, совсем не грустить я тоже не могу.

— Почему?

— Всем иногда грустно. Тебе ведь бывает грустно?

— Да, — согласился Ваня. — Например, сейчас.

— А сейчас почему?

— Потому что грустно тебе.

Славе стало стыдно и неловко за свои слёзы, и за то, что не придумал, как их объяснить по-другому. Может, и надо было сказать, что что-то с Мики… Что переживает, например. Просто переживает. А теперь Ваня будет думать черт-те что.

Сделав вид, что неожиданно вспомнил об этом, Слава неуклюже сменил тему:

— Как там, кстати, Нина?

— Мы ещё не виделись, — насупился Ваня. — И она пока не отвечает.

— Скоро ответит, — сказал Слава.

Просто так сказал. Он не очень в это верил.

Ваня задумчиво произнёс:

— Не представляю, чтобы я расстроил Нину до слёз.

Что-то никак не хотела спадать гнетущая неловкость разговора. Слава через силу произнёс:

— Ну, потому что ты хороший парень.

— Зато меня Нина до слёз сто раз расстраивала, — с грустью заметил Ваня. — Потому что она меня не любит.

В Славе незамедлительно включился заботливо-ласковый родитель-врун. И этот врун, приподнявшись на локтях, с возмущением спросил:

— Что за глупости? Как тебя можно не любить?

— Она не любит. Иначе она бы мне писала.

— Она, наверное, просто занята.

Ваня, улыбнувшись, снисходительным тоном произнёс:

— Папа, когда девочка любит мальчика, она не будет его просто так расстраивать. И не будет делать так, чтобы он потом плакал, — он сел, обхватив коленки, и уперся в них подбородком. — И, если мальчик любит девочку, он тоже не будет. Я по себе знаю. Если бы Нина мне разрешила что-то для неё сделать, я бы… сделал всё что угодно. Но ей ничего не нужно.

Слава не знал, что ответить. Казалось, этот разговор был вообще не о Нине. Казалось, этот сеанс психотерапии был для него, для Славы, а Ванина несчастная любовь вообще была не причем.

Он тоже сел, подтянув к себе колени, и они с Ваней оказались друг напротив друга.

— Люди не обижают друг друга, если любят, — произнёс он.

— К сожалению, иногда обижают.

— Нет, так не бывает.

— Бывает. Иногда обижают не специально.

Ваня вскинул на него взгляд:

— А зачем тогда плакать? Если не специально?

Ванины вопросы заставляли шестеренки в голове Славы крутиться на бешенной скорости. Зачем, зачем, зачем…

— Всё сложно.

Ваня прыснул:

— Ниче не сложно. Если вы обидели друг друга не специально, можно извиниться и всё будет нормально. А если нормально не получается, значит всё это говно собачье.

— Ваня!

— Ну а что? — он невинно хлопнул глазами. — У меня тоже говно собачье. Я уже понял.

— Не выражайся.

— Да иначе не скажешь. Говно есть говно.

— Ваня!

— Ну что-о-о?

— Всё, иди спать, — Слава, поднявшись с постели, схватился за край одеяла и дернул его на себя. — Брысь!

Ваня, смеясь, соскочил на пол и, направляясь к дверям спальни, спросил мимоходом:

— Может, не будем Мики забирать обратно? Нам и вдвоём весело!

Слава закатил глаза, что означало: «Нет, нам придется его забрать», а затем, подойдя ближе к сыну, чмокнул его в лоб, что означало: «Спокойной ночи, я тебя люблю». Ваня, потянувшись на носочках, чмокнул Славу в щеку, и это неизвестно что означало, потому что до этого Ваня никогда никого не чмокал. Ну ничего себе изменения!

Когда сын ускакал в свою комнату, Слава прикрыл дверь спальни, снова оставшись наедине, переоделся в пижаму, лег в постель и потянулся к телефону на тумбочке. Среди непрочитанных сообщений было с десяток от Льва, и Слава знал, что он просит прощения, но не читал и ничего не отвечал, потому что… Потому что это говно собачье.

Он отмотал список контактов вниз, остановился на букве «М» и, недолго думая, написал одному из них: «Привет»

Лeв [61]

Всё было так реалистично, будто бы наяву.

Он ощущал тепло его рук на бёдрах, чувствовал горячее, распирающее давление внутри, от которого становилось приятно и жарко, слышал его шепот над ухом: «Так хорошо?», и свой собственный, сбивчиво повторяющий: «Да, да, да, да…»

Потом он проснулся от холода (одеяло валялось на полу) и эрекции. Пробравшись пальцами под резинку трусов, продолжил возвращать себя к фантазиям из сна, мысленно завершая неоконченное. Чем дольше он мастурбировал, тем противней ему становилось от самого себя, и, достигнув пика в момент оргазма, теплое, липкое отвращение заляпало его пальцы и живот. Он сходил в душ, чтобы отмыться, но легче не стало.

Во всех его снах было это.

Во всех фантазиях он делал это.

Там, в мыслях, из раза в раз он раздвигал перед ним ноги, становился на четвереньки и позволял вжимать себя в кровать, не только не жалея о содеянном, но и, что хуже всего, прося о нём. Умоляя. И они никогда не менялись — ни наяву, ни во снах.

Конечно, это унизительно — кто с этим поспорит? Унизительно быть тем, кого берут, кому давят ладонью на спину, вынуждая прогнуться, про кого пренебрежительно говорят: «Трахнуть». Если бы Слава хоть раз попробовал такое же, ему было бы легче… Его бы тешила мысль, что он с этим не один, что Слава такой же.

А теперь он узнал, что Слава такой же, только это больше не утешало. Какой в этом смысл, если всё произошло не с ним? Это нечестно. Слава был первым, кого Лев подпустил к себе до такой близости (и, если бы не их чертова разлука, остался бы последним), он пятнадцать лет ждал ответного жеста со стороны Славы, а тот, ничуть не колеблясь, отдался парню, которого знал от силы два месяца. Разве Лев заслужил к себе такого пренебрежения? Разве он не имел права разозлиться? Ладно, чайник — перебор, просто психанул, но это было оправданно!

Днём, между операциями, пришло сообщение от Славы: «Нужно поговорить». До этого Лев написал ему двадцать три сообщения — и все двадцать три супруг проигнорировал. Но Лев был согласен — нужно поговорить, и быстро напечатал: «Могу приехать к тебе после работы». Слава ответил: «Нет. На нейтральной территории». Назначил встречу в кофейне и Лев раздраженно подумал: «Отличная идея — обсуждать гей-отношения в публичном месте». Но спорить не стал, хотя, придя навстречу, повторил эту претензию вслух: — Ты уверен, что хочешь здесь обсуждать… всё это?

Он чуть не сказал: «Обсуждать кто кого трахнул», но смекнул, что Славе формулировка не понравится. Однако, она была точна, как никогда: им придётся разобраться, за каким чертом Слава так поступил.

Они были в «Кофемолке» на Красном проспекте — самой заметной кофейне в центре города: через её панорамные окна были растянуты неоновые буквы названия, заметные издалека. Все соседние столики были заняты, отовсюду слышались голоса, Лев чувствовал себя, как на ладони, и постоянно оглядывался. Слава же флегматично разглядывал меню, словно не замечал гомона и людей. Зато его замечали все: кислотно-желтая футболка и такого же цвета крашенные ногти притягивали к себе взгляды посетителей.

Они оба заказали чай: Лев — черный, Слава — зеленый. И только когда официант поставил перед ними блюдца с чашками, Слава уточнил у Льва:

— Что — «всё это»?

Дождавшись, пока официант отойдет от их столика, Лев проговорил:

— Наши отношения.

— Я хочу поговорить о Мики.

— А что с ним?

— Он лечится от зависимости, — равнодушно припомнил Слава. — Забыл?

Лев раздражился:

— Я не забыл, я имею в виду… И что? Что ты хочешь обсудить?

— Мне звонила его психологиня…

Лев поморщился, перебивая:

— Кто?

— Психологиня, — повторил Слава. — Что не так?

— Нет такого слова.

— Поговорим об образовании новых слов или о нашем сыне?

Он прыснул в сторону: валяй, мол.

— Так вот, — продолжил Слава. — Она попросила твой номер…

— Зачем?

— Узнаешь, если дослушаешь.

Лев с насмешкой откинулся на стул.

— Она хочет пригласить тебя на встречу. С ней и с Мики.

— Зачем? — снова повторил Лев. — И откуда она вообще про меня знает?

— Она знает всё. Мики ей рассказал.

Его обдало страхом, желудок скрутился в узел до ощущения тошноты.

— Серьёзно?

— Да.

— Он что, дебил?

Слава поднял тяжелый взгляд на Льва.

— Ещё одна такая фразочка, и я не буду разговаривать с тобой о детях больше никогда.

Игнорируя угрозу, Лев спросил:

— Зачем он ей рассказал?

Слава развел руками:

— Лев, это терапия! Как она сможет помочь, если он будет врать?

— Причём тут наша семья и трава? Зачем рассказывать о нас, чтобы перестать курить траву?

Слава усмехнулся:

— Причём тут твой отец и чайник, который в меня полетел, да?

— Ты теперь будешь всю жизнь это припоминать?

— Нет, — уверенно ответил Слава. — Я знаю, что за всю жизнь рядом с тобой у меня накопится много других незабываемых впечатлений.

Он устало выдохнул:

— Зачем ты так говоришь?

— Разве это неправда?

— За пятнадцать лет это был первый и единственный чайник, полетевший в стену.

Слава начал заметно накручиваться:

— Да, один раз кинул чайник, один раз ударил, один раз швырнул на кровать… О, кстати, это всё случилось за один год. Мне продолжать? Можем все пятнадцать лет так разобрать.

Лев отчаянно проговорил:

— Я же не хочу ничего плохого. Да, я знаю, я ревнивый, вспыльчивый, я пугаю тебя, но я не хочу тебе навредить, — он почти перешел на шепот, чтобы не привлекать внимания с соседних столиков. — Мне самому плохо от того, что я делаю тебе плохо. Мне плохо от самого себя.

Слава, подавшись вперед, ответил:

— Если тебе плохо от самого себя, сходи завтра к Мики и поговори с психологиней. Только всерьёз.

Льву захотелось захныкать: ну причём тут Мики? Он же говорил сейчас о своих чувствах!

— Лев, — твердо повторил Слава. — Ты слышишь меня? Поговори с ней.

— О чём? О том, что мне плохо?

— О том, что Мики плохо.

«А я тут причём?» — чуть не спросил он. Но Слава ответил на его мысленный вопрос:

— Может, ты тогда и о себе что-то поймешь.

— Я о себе всё понимаю.

— Не думаю.

— Я понимаю, — повторил Лев. — Я знаю, что мой отец был тираном. Ты считаешь, я понимаю это хуже тебя? Я прекрасно помню, как это было. И я понимаю, что я такой… что в чём-то мы похожи, но только внешне, в реакциях, но не в сути. Я по сути не такой, как он, я точно знаю. Всё, что он делал, он делал от злости, потому что был злой и хотел зла, но я этого не хочу.

Слава посмотрел в сторону и задумчиво произнёс:

— Может быть, он тоже не считал себя злым…

Лев опешил:

— Ты считаешь, что я злой?

— Нет, я просто думаю, а кто-то вообще считает себя злым?

— Вряд ли он что-то там про себя… считал.

Слава снова посмотрел на Льва и, сощурив взгляд, спросил:

— Ты знаешь, о чём говорили твои родители, когда ты этого не слышал?

Лев пожал плечами:

— Откуда мне знать?

— Может, они обсуждали, как всё исправить. Он клялся ей измениться, она ему верила… Иначе как она его терпела? На этих извинениях всё обычно и держится.

— Ты намекаешь, что я точно такой же? — понял Лев.

— Ни на что я не намекаю, — устало ответил Слава. — Но я думаю, что ни один тиран на этой планете не говорит о себе: «Да, я тиран». Это могло бы быть первым шагом…

У Льва начала болеть голова от его умозаключений не пойми откуда взявшихся.

— Что «это»? — с раздражением спросил он.

— Признание в тирании.

— Хочешь, чтоб я признался, — понял Лев.

Слава пожал плечами:

— Если ты не признаешься, я признаюсь.

— В чём?

— В том, что я придурок, который вернулся из лучшей страны мира в авторитарное государство, где никогда не слышали о правах человека. Вернулся только за тем, чтобы убедиться, что ты того не стоил.

Эта риторика про «лучшую страну мира» у Льва уже в печенках сидела — он молчал, в раздражении постукивая пальцами по столешнице.

— Не признаешься? — уточнил Слава.

— Что я тиран? — хмыкнул Лев. — Я не тиран.

Слава покивал, вяло улыбнувшись. Затем сказал:

— Тогда ты действительно того не стоил.

Это была как пощечина, как ледяная вода в лицо, как удар по яйцам… Как он может так просто их перечеркнуть?

Пока Лев думал, что на это ответить, Слава уже вставал из-за стола. Накидывая куртку на плечи, он вежливо попросил:

— Оплати счет, окей? Можешь потом вычесть из алиментов. И сходи завтра к Мики, пожалуйста.

Лев растерянно смотрел на его удаляющуюся спину, когда вдруг заметил: все на него смотрят. Когда Слава поднялся, все обратили на него внимание, и все проводили его взглядом до лестницы. Он умел привлечь внимание, умел его удержать, умел нравиться, ничего для этого специально не делая. И тогда Лев с грустью подумал, что Слава мог бы позволить себе любую женщину и любого мужчину в этой кофейне, если бы только захотел. Но Слава был его мужем, Слава воспитывал их детей, Слава тратил своё время на их встречи — и от этого делалось по-странному хорошо.

Слaвa [62]

Пробуждение было тяжелым, как выход из комы. Казалось, он спал несколько лет — так долго тянулся этот странный сюжет, порожденный подсознанием.

Делая на кухне завтрак, он словно всё ещё был там: перебирал в уме все случившиеся события, пытаясь понять, как они вообще могли закрутиться в такую петлю и значит ли это, что ему тоже пора к психотерапевту?

Он не сразу услышал, как его позвал Ваня. А когда очередной крик: «Пап!» вырвал его из полусна, Ваня уже стоял прямо перед ним.

— С тобой всё нормально? — с тревогой спросил мальчик.

— Просто приснился странный сон, — вздохнул Слава.

— Какой?

— Да так… Тебя там не было.

Когда Ваня ушел в школу, Слава забрался в душ, выкрутил холодный кран на полную и ему стало лучше. Мобильный, оставленный на стиральной машине (на случай, если будут позвонить из больницы), завибрировал новым сообщение: мама прислала в Whatsapp анимированную открытку «С добрым утром, сыночек». Позже, вытираясь махровым полотенцем одной рукой, второй Слава отправил маме эмоджи, выражающее предельную степень восторга от ее картинки. Ему не сложно, а маме приятно.

С того вечера, как он написал маме: «Привет», они стали ближе. Раньше мама не слала ему открытки по каждому поводу (только на праздники), а он не делал вид, что они ему нравятся.

Он написал маме, как сильно запутался, как мимо него пролетел чайник, как одновременно дороги и болезненны для него эти отношения. Мама начала ответное сообщение со слов: «Сыночек, я не знаю, как это у мужчин…», и Славе почему-то стало хорошо. Хотя никакого маминого совета он не получил, а получил только мамино: «Я всегда рядом», и по-прежнему не знал, что ему делать с жизнью, а всё-таки жить стало приятней.

Он устроился с графическим планшетом в спальне, надеясь отвлечься за работой — отвлечься и не думать, поехал ли Лев к Дине Юрьевне, начался ли их разговор с Мики и чем вообще всё это закончится.

Тишина в квартире стояла до обеда. Мелодия на мобильном резко разорвала атмосферу спокойствия.

Лев.

— Алло, — прохладно произнёс Слава, прижимая телефон к уху плечом.

Лев начал без предисловий:

— Мне нужна машина.

Слава опешил:

— Она сейчас где-то посреди океана, наверное.

После недолгой паузы, Лев сказал:

— Ладно. Мне нужно, чтобы ты забрал Мики из больницы до вечера.

— Зачем?

— Это в рамках психологической работы.

Слава так обрадовался слову «психологической» из уст Льва, что ничего не заподозрил.

— Ты поговорил с Диной Юрьевной?

— Да. Мы поговорили втроём.

Слава почувствовал облегчение: неужели он не безнадежен?

— Я очень рад, что ты это сделал, — искренне сказал он. — Спасибо.

Лев будто бы смутился:

— Да за что… Я же… отец.

— А эта психологическая работа… Это задание от Дины Юрьевны?

— Да, — немедленно ответил Лев.

Славе этот ответ показался уж слишком быстрым, даже заготовленным, словно Лев не хотел на нём останавливаться, и Слава подумал было расспросить об этом больше, но Лев перебил его мысль:

— Я возьму каршеринг и заеду за тобой. Напишешь расписку, хорошо?

Что-то было не так. Славе хотелось сказать: нет, расскажи по порядку. Но он испугался: вдруг, если Лев расскажет по порядку, ему придется его остановить? И тогда они с Мики никуда не поедут. Никакой «психологической работы» отца и сына. Прекрасно осознавая, какие идеи иногда посещают Льва, Слава заставил себя закрыть глаза на свои сомнения: нельзя препятствовать общению отца с сыном. Ведь так?

— Да, напишу. Приезжай.

Он приехал. Пока Слава его ждал, успел переодеться два раза. Снял теплые джинсы и надел летние, в которых еще несколько лет назад проделал дырки на коленях. Ему хотелось, чтобы Лев сказал, что он одевается не по погоде.

Это странно: ему так не хватало его заботы, что он был готов выбивать её дешевыми манипуляциями, от которых самому становилось смешно. Казалось, не было ничего проще, чем сойтись и позволить ему обнимать свои колени, целовать их через дырки мягкими, теплыми губами, согревая и… И одновременно с этим не было ничего более глупого, чем позволить этому случиться.

Он не позволял. Но заботливый нудеж хотел послушать.

В чужой машине пахло яблочным ароматизатором, и Слава невольно подумал, что в их машине пахло ими. Даже когда он возил в ней Макса и уже давно не возил Льва, он чувствовал эту странную смесь парфюмерных запахов: сандала и тропических фруктов. Там, в машине, это был единственный способ ощутить Льва немного ближе — ощутить его, как иллюзию. Теперь он был близко, но чтобы снова почувствовать его запах, нужно было прижаться к шее носом и сделать глубокий вдох.

Так делать нельзя. Поэтому они ехали в автомобиле молча, как будто Слава был не более, чем случайным пассажиром.

Спустя тридцать минут пути первым заговорил Лев.

— Ты плохо спал?

Слава повернулся к нему.

— Почему ты так думаешь?

— Выглядишь уставшим.

— Мне снился дурацкий сон.

— Какой?

— Как будто я нарисовал член на питерском мосту, как та странная арт-группа «Война», помнишь? Лет десять назад… И Бэнкси дал мне за это четыре миллиона, на которые я уехал в Америку, где встретил Якова и начал с ним встречаться, и это было поистине ужасно, хуже, чем у нас с тобой, и я каждый день своей жизни думал, куда мне от него деться, пока не догадался уехать в Новосибирск к сестре, она, кстати, была жива и встречалась со стриптизером из гей-клуба, которого Мики называл папой, не спрашивай, во сне всегда любая дичь кажется нормальной, так вот там, в кофейне, в той же самой, где мы были вчера, я встретил тебя впервые, и мы очень хорошо поговорили, ты был таким адекватным и говорил очень умные вещи, в общем, ты был гораздо умнее и приятней себя настоящего, я даже влюбился в эту версию тебя из сна, но, когда мы пошли гулять, меня пристрелили и я проснулся. Конец.

— То есть, эта версия меня кажется тебе тупой и неадекватной, да?

Слава закатил глаза:

— Версия тебя из сна точно бы так не спросила.

Лев хмыкнул. Помолчав, он сказал таким тоном, будто обиделся:

— Дебильный сон.

— Со снами такое бывает, — пожал плечами Слава.

Оставшийся отрезок пути Лев не говорил ни слова, и уже на повороте в сторону наркологической больницы Слава решил уточнить:

— Ты что, обиделся на сон?

Лев нервно проговорил:

— Я просто не понимаю, почему ты сказал, что отношения с Яковом были «даже хуже», чем со мной. Со мной что, такие ужасные, чтобы сравнивать с ними что-то ещё более ужасное?

— Господи, да прекрати, — Слава закатил глаза. — Это был просто сон.

Лев тяжело выдохнул, но кивнул:

— Ладно.

Когда они вышли из машины, Слава разглядел на Льве черный воротник рубашки, выглядывающий из-под пальто, но куда больше удивился джинсам и берцам. Его интуиция кричала, что дело плохо, а логика подсказывала, что на черном хуже видны следы грязи и крови.

Иными словами, ставя свою подпись под прошением забрать Мики из больницы под его ответственность, Слава прекрасно понимал, в чём он расписывается.

— Только чтобы Мики не пострадал, — попросил он, выходя из больницы вслед за Львом. — Слышишь?

— Он не пострадает, — заверил Лев.

И Слава действительно почувствовал себя спокойней.

Проводив сына до машины и, обменявшись парой колкостей со Львом по дороге, он уже начал отходить в сторону, когда услышал:

— Ты бы рваные джинсы зимой не носил.

Слава сбил шаг и улыбнулся — улыбнулся так широко, что не стал оборачиваться, чтобы не выдать своей глупой радости. Он ждал этой фразы больше всего на свете.

Теперь на ней продержится и весь оставшийся день.

Лeв [63]

Когда Лев был маленьким Лёвой, а Шева маленьким Юрой, они любили играть в песочнице в «червяков»: выкапывали из земли дождевых червей, разрубали их совковой лопаткой на части и наблюдали, как каждая из этих частей шевелится в отдельности. Зрелище было завораживающим, и Лёва долгое время верил, что червяки бессмертны и могут бесконечное число раз перерождаться из самих себя. Потом папа сказал ему, что черви редко регенерируют и большая часть из нарубленных кусочков — умрёт. Лёва расстроился и червей больше не рубил (а вот Юра — рубил, и со временем даже перешел на расчленение майских жуков).

Когда в кабинете психотерапевта Лев слушал историю Мики, он очень ярко представлял процесс шинкования Артура на множество мелких частей, а потом само удовольствие наблюдения, как каждая из частей тела шевелится в отдельности. И вскоре, конечно же, отмирает, ведь черви редко регенерируют.

Он вспомнил Якова, зажатого в углу душевой кабины, снова, как наяву, увидел струю крови, стекающую по его ноге.

Он вспомнил своё пробуждение в одной квартире с незнакомцем и свой страх, когда ширина ремня совпала с болезненными следами на запястьях.

Вспомнил ужас, который читал в чужих глазах. Вспомнил кошмар, который до сих пор преследовал его по ночам.

Представил, что Мики чувствует то же самое — изо дня в день, уже больше полугода. Может быть, у него есть своя Тень и свой кошмар. Может быть, трава — это и есть Тень?

Может быть, трава — это броня против неё?

Как алкоголь.

Как белые рубашки.

Как круглосуточный рабочий день.

Может быть, его сын может рассказать о нём гораздо больше, чем Лев способен осознать сам.

Он обнимал его, плачущего, говоря, в общем-то, какую-то ерунду — ерунду, которую говорят все родители, чтобы утешить ребенка. Он поймал себя на том, что говорил бы то же самое на что угодно: если бы Мики завалил экзамен, если бы потерял любимую футболку, если бы сломал руку.

Ну, не плачь, всё будет хорошо…

Льву самому становилось не по себе от того, насколько сильно эти слова ничего не значили. Он хотел бы сказать ему совсем другое — если бы мог. Если бы хватило смелости говорить.

Прости, что я позволил этому случиться. Это всё из-за меня. Я это упустил, а не должен был, это была моя обязанность — делать всё, чтобы ты был в порядке, а теперь мне кажется, что я всё делал наоборот. И это очень тяжело — вдруг осознать, что ты прошел большую часть пути не в ту сторону. Я знаю, мне нужно развернуться и пойти обратно, но когда я смотрю назад, там как будто опять… Дохрена дорог. Дохрена. И я не знаю, по какой идти. Иногда мне кажется, что это и есть родительство — миллион дорог, и какую бы ты ни выбрал, она всегда не та.

Она всегда не та.

Но вряд ли бы это помогло изнасилованному Мики почувствовать себя лучше. Поэтому он говорил, что всё будет хорошо, хотя у него нихрена не хорошо, и у Якова — нихрена не хорошо, ни у кого, с кем такое случается — нихрена не хорошо, но этой фразой принято друг другу врать.

Он врал.

А Мики слушал и плакал.

И так было противно от осознания, что они выйдут из этого кабинета, а ничего не поменяется — Мики всю жизнь будет изнасилованным, а Артур всю жизнь будет.

Где-то между этой мыслью и детским воспоминанием о совковых лопатках, Лев решил: нужно разрубить червяка.

Конечно, он думал о Славе. Невозможно было представить, чтобы он, узнав о подобном инциденте, поддержал воспитательные методы Льва. Он бы обязательно сказал, что это жестоко, негуманно, порождает насилие, ломает Мики психику и что-нибудь еще, и что-нибудь еще… Лев мог назвать каждый аргумент — и вряд ли бы ошибся хотя бы в одном.

Но он думал о дорогах: очевидно, что, воспитывая Мики, они со Славой шли разными путями. Тем не менее, они оба шли не в ту сторону, раз оказались там, где оказались. Значит, никто из них не имеет право осуждать дорогу другого.

Она просто всегда не та.

Может быть, и эта не та, но какую-то выбрать всё равно придется.

Вот о чём он думал, когда впервые за долгое время надевал черную рубашку и завязывал берцы. А когда перекидывал биту из одной руки в другую, думал о Шеве.

Мики и Шева. Как удивительно было, что его первый сын перерос его первую любовь, и как странно было говорить с ним об этом.

Но всё-таки, избивать до полусмерти человека, которого Лев когда-то называл другом, было страннее.

Лев много кого ненавидел в разные периоды своей жизни. Большую её часть он ненавидел отца, и ему казалось, эта ненависть сидит в нём до сих пор. В подростковом возрасте ненавидел Каму, Грифеля, Вальтера и Паклю — всех, кто, как он считал, был причастен к трагической Юриной судьбе. Иногда ненавидел коллег, прохожих, очереди в магазинах, соседей, подростков под окнами в два часа ночи и орущих детей. Фоново, но без перерыва ненавидел государство.

Но так, как Артура — никого и никогда. Если бы у него было ружье, он бы выстрелил. Если бы он был один, он бы его убил.

Он знал это настолько точно, что дал биту Мики — ему нельзя было бить самому. А Мики он бы не позволил перейти грань — убийство мешает спокойно спать по ночам. Контролируя чужие удары, легче было контролировать самого себя.

Потом, в лифте, когда он вёз едва стоящего на ногах Артура на восьмой этаж, он говорил ему всё, что думал — настолько честно, что это было даже нечестно. Нечестно, что эта откровенность досталась именно ему, такому мерзавцу.

Он говорил:

— Я помню его вот такого роста, — и Лев показал расстояние от пола до своего колена. — Он был маленький, еле-еле ходил и нёс какую-то белиберду, смысл которой даже Слава не всегда понимал. Он засыпал под политические передачи и плакал, если на телеке переключали «Первый канал». Однажды мы выронили его из коляски, и он потом два месяца ходил с фингалом под глазом. И ты, сволочь, сделал с этим малышом такое…

Артур посмотрел через силу возразить:

— Я сделал это со взросл…

— Заткнись нахуй, — процедил Лев. — Заткнись, или я убью тебя прямо здесь и сейчас.

Двери лифта открылись, и Лев с облегчением вытолкнул Артура наружу. Тот, не удержавшись, начал падать на пол, пачкая кровью изо рта и носа старую подъездную плитку, но Лев уже жал кнопку первого этажа.

— Дальше сам доберешься, — бросил он, прежде чем двери съехались обратно.

Когда он спустился вниз и посмотрел на счастливого, перепачканного кровью Мики, стало очевидно: ему будет трудно объяснить это Славе.

И ему было трудно.

Пока Мики отмывался от крови в ванной комнате, Лев пересказывал Славе всё, что узнал в кабинете Дины Юрьевны, всё, что услышал на записи, и всё, что они сделали с Артуром. Подробно. В какой-то момент ему показалось (и он был почти уверен, что так оно и было!), Слава улыбнулся, слушая, как они расквитались с этим уродом.

Но когда он закончил рассказ, прежний, знакомый Слава вернулся:

— Это было неправильно.

Ну, кто бы сомневался…

— У него и так проблемы с насилием, как можно было додуматься дать ему биту? Ты даже не понимаешь, насколько это нездорово!

— А, по-моему, это самое здоровое насилие, что когда-либо было в его жизни, — заметил Лев.

— Насилие не может быть здоровым.

— Думай что хочешь, мне плевать. Я, по крайней мере, хоть что-то сделал.

— Так я вообще об этом не знал!

— А если бы знал, то что? — раздражился Лев. — В полицию ты пойти не можешь. Что тогда?

Слава замолчал и Лев почувствовал себя победителем в споре. Конечно, он уже понял: это всегда не та дорога.

А той нет. Может быть, смысл в том, чтобы просто смириться: ты всегда не прав, всегда травматичен, всегда являешься причиной для многолетней психотерапии в будущем.

Он попытался вернуться в то состояние обнаженной откровенности, какое вдруг застало его в лифте с Артуром.

— Слава, это же наш малыш Мики, — проговорил Лев. — Неужели тебе не больно?

— Мне очень больно, — глухо отозвался Слава.

— И мне очень больно.

Может, если что-то и могло их сейчас примирить, то только общее несчастье. Лев сделал несмелый шаг к нему навстречу, а Слава подался вперед. Они обнялись.

Это было странно. Ни интимно, ни романтично, ни страстно. Просто очень нужно.

Отстраняясь, Лев опустил ладони на комод, невольно зажимая Славу в ловушку из своих рук, и проговорил:

— Он это заслужил. Он заслужил хуже, чем то, что мы сделали.

— Я знаю, — ответил Слава, отводя взгляд.

— Тогда пойми меня.

Слава то ли вздрогнул, то ли кивнул.

И Лев хотел поверить, что они поняли друг друга. И что эта близость, возникшая между ними на мгновение, и объятие, вдруг позволившее перешагнуть барьеры, поможет вернуть им и что-то большее.

Поэтому он и спросил, уходя:

— Можно я заеду потом?

Поэтому он и сказал, услышав отказ:

— Я люблю тебя.

Поэтому всё внутри рухнуло, когда Слава ответил:

— Иногда это похоже на наказание — быть тем, кого ты любишь.

Слaвa [64]

Конечно, он злился.

В его злости было много побочных чувств: злорадное «Я же говорил!», которое хотелось бросить Льву в лицо, потому что… потому что он действительно говорил! И самым страшным теперь оказался даже не факт насилия, а отсутствие удивления. Вот что поразило Славу больше всего: он отнесся к информации Льва как к новости, неизбежность наступления которой всегда понимал, но трусливо не читал заголовки газет.

Теперь его ткнули в заголовок носом.

Твоего старшего сына изнасиловали, ты знал об этом еще в июне, но ничего не предпринял.

Твой младший сын уронил на себя ворота, ты знал, что ему плохо, задолго до этого, но ничего не предпринял.

Распишись в собственной беспомощности, лузер.

С детьми хороших родителей такого ведь не случается, да? Он всё время об этом думал. Он думаю: с Юлей он бы никогда… Или: в детском доме он бы никогда… Каждое его решение теперь казалось Славе провальным: всякий раз, когда он думал, что спасает детей, он утягивал их за собой в бездну.

И, кроме того, что он ни за чем не смог уследить, он еще и провалился как пример для подражания.

Становясь родителем в двадцать лет, Слава представлял себе иначе тот образ отца, который будет вдохновлять его сына. Он воображал, как покажет Мики, что совсем не обязательно говорить на языке силы, чтобы быть «настоящим мужчиной». Он думал, что сможет объяснить своим примером, что «настоящий мужчина» — это морально устаревший конструкт, и любой мужчина — настоящий, если он чувствует себя таковым. Стараясь не навешивать на Мики никаких долженствований, он всё равно угодил в родительскую ловушку ожиданий: он ждал от него мягкости, эмпатийности, отказа от насилия и приверженности пацифистских взглядов.

Теперь его сын, только-только отмывшись от чужой крови, с удовольствием выдавал жестокие, изуверские конструкции слов: «Я черпаю энергию из крови насильников!» и «Нет, это было хорошо, это было очень хорошо».

А потом он, с вдохновенным восторгом, сказал фразу, об которую тот образ отца, который годами выстраивал Слава, разбился в пух и прах.

«А ты знаешь, что папа был скинхедом?»

Слава никогда не слышал такого благоговейного восхищения от сына. Всё, что он считал в себе сильными сторонами — спокойствие, рациональность, дипломатичность — меркло перед отцом с битой. Перед отцом в берцах. Перед отцом, который позовёт избить человека.

И, может, это злило Славу больше всего остального. Ревность.

В полночь в дверь позвонили. В кровати недовольно заелозил засыпающий Ваня, и Слава, прежде чем впустить незваного гостя, прикрыл дверь в детскую. Бесшумно ступив на порог, он заглянул в глазок. Кто бы сомневался…

Открыв дверь, Слава сказал тоном родителя младенца:

— Чего ты трезвонишь? Ребенок спит.

Лев, прислонившись к косяку, виновато прошептал:

— Прости.

— Я просил не приезжать, — напомнил Слава.

— Нашего ребенка изнасиловали, — негромко сказал Лев. — Ты даже не хочешь это обсудить?

Слава не знал, хотел этого или нет. Но если одному из них было необходимо поделиться болью с другим, он посчитал неправильным отказать, и сделал шаг в сторону, пропуская Льва.

Он снял пальто, оставшись в тёмной футболке и джинсах, и Слава испытал облегчение, не увидев ни белой рубашки, ни выглаженных брюк. Сдержав удивление (боясь спугнуть новый имидж Льва излишними эмоциями), Слава спросил, вешая пальто Льва на вешалку: — Сделать тебе чай?

— Кофе, — попросил Лев.

Слава, усмехнувшись, напомнил:

— Я же делаю «бледную разведенную в молоке бурду».

— Меня устроит любая бурда, если её сделаешь ты, — и он неожиданно прижался губами к Славиному виску, сократив расстояние до миллиметров.

Слава задохнулся на полувдохе, втягивая сандаловый запах, удерживаясь от порыва зарыться носом в теплую шею.

— Ты нарушил дистанцию, — хрипло поговорил Слава.

— А зачем она сейчас нужна?

Он не нашелся, что на это ответить.

Они прошли на кухню, где Славу вдруг передернуло от странного узнавания ситуации: Лев, устроившись за столом, внимательно следит, как он ставит чайник на плиту. Орудие, пригодное для швыряния об стену, теперь было на его стороне.

Подавляя в себе эти не к месту вылезшие в памяти болезненные переживания, Слава залил крупинки растворимого кофе кипятком и молоком, и, размешав, поставил кружку перед Львом. Себе сделал чай.

Они сели друг напротив друга, как в том кафе, где состоялся один из худших разговоров об их отношениях. А теперь предстояло говорить о другом.

— Ты был прав, — вдруг сказал Лев.

Слава поднял на него взгляд, спрашивая: что это значит? Не верилось, что он это всерьёз.

— Мне не надо было его звать.

Слава молчал, удерживаясь от раздраженного: «Я же говорил!». Но что тут еще скажешь? Он действительно об этом говорил.

— Не могу перестать думать о том, что всё то время, пока мы ругались, сходились и расходились, с нашим сыном происходило… всё это, — продолжал Лев. — Тебе не кажется, что мы тратили время на какую-то хрень?

Слава усмехнулся:

— Изнасилование нашего сына не отменяет того, что делал ты.

— А что делал я?

— Ты и сам знаешь, я устал снова и снова перечислять. Может, если бы я раньше начал «тратить время на какую-то хрень», этого бы вообще не случилось.

— И у тебя тоже я виноват, — хмыкнул Лев.

— Я не так сказал.

— А как ты сказал?

— Я имел в виду, что та нездоровая модель отношений, которую мы демонстрировали детям, учила их строить такие же нездоровые отношения с другими людьми. Это повышало риск попасть в ужасную ситуацию. Нам стоило разобраться друг с другом гораздо раньше.

— То есть, расстаться гораздо раньше, — кивнул Лев.

— Я много раз предлагал тебе другие варианты.

— Которые начинаются на слово «психо»? — насмешливо уточнил муж.

— Именно они.

Лев покачал головой, посмотрев в сторону:

— Какая теперь уже разница? Может, ходи я на психотерапию, его бы еще в семь лет сбил автобус, потому что я бы не смог забрать его из школы. Откуда тебе знать, что любая другая альтернатива лучше того, что есть сейчас? Может, лучшая реальность — это та, в которой мы живём, а не та, которая тебе снится?

С этим сложно поспорить, когда в альтернативной реальности тебе выстреливают в живот.

Но Слава с надеждой спросил:

— Может, хотя бы сейчас начнешь?

— Ты хочешь, чтобы Мики сбил автобус? Мало тебе, что ребенка изнасиловали, ты еще и усугубляешь, да?

— Не смешно, — ответил Слава, но улыбку сдержать не сумел.

Лев серьёзно сказал:

— Я подумаю. Обещаю.

От неожиданности Слава сел прямее.

— О психотерапии? Серьезно?

Лев кивнул.

— Я бы очень хотел, чтобы у нас всё наладилось, — несмело дотронувшись до Славиной руки, он уточнил: — А ты?

Наверное, когда хочешь зарыться носом в чью-то шею и вдыхать его запах до ощущения головокружения — это, значит, да? Слава тоже кивнул.

— Можно провести с тобой ночь? — шепотом спросил Лев.

Слава ответил тоже шепотом:

— Можно. После психотерапии.

— Я не имел в виду секс, может, просто…

— Я пока не готов, — перебил его Слава. — Даже к «просто».

Лев на удивление спокойно принял этот ответ. Допив свой кофе, он сказал:

— Тогда я пойду.

— Иди.

Он вышел из-за стола и, наклонившись, прошептал Славе на ухо:

— Хочу, чтоб ты знал: во всех моих вселенных лучшее, что со мной случается — это ты.

Лeв [65]

Одной из любимых фраз его отца была: «Учеба — это твоя ответственность». Или, если брать шире: «Я зарабатываю деньги, содержу тебя, обеспечиваю твоё будущее, а ты не можешь справиться со своей единственной ответственностью — учебой!».

Лев слышал это каждый раз, когда получал оценки ниже четверки. Иногда, если отец был в благодушном настроении, наказания за «безответственность» ограничивались ленивыми подзатыльниками, но в худшие из дней папа применял прут.

Еще будучи маленьким, Лёва, плача в комнате, думал: «Никогда не буду бить детей из-за троек».

Он сдержал это обещание перед собой — он никогда не бил ни Мики, ни Ваню за плохие оценки. Даже в мыслях не было. Это было табу, а все табу он вынес из собственного детства: не повторять за отцом, не повторять за отцом, не повторять за отцом…

Он не думал, что вырывания листков из тетрадки травмируют Мики также, как его в своё время травмировал хлесткий прутик. Ему было смешно от этой мысли. Это смешно звучало и неуместно выглядело рядом.

Но Мики говорил ему: «Я другой», и Льву приходилось слушать, потому что…

Потому что когда вы сидите в холле наркологической больнице, слушать — это всё, что тебе остается. Все действия были выполнены до. Все они были настолько неправильными, что вы оказались здесь.

Теперь приходится слушать.

Да, он заставлял его переписывать домашнюю работу, если в ней были помарки, и перебирал его рюкзак, потому что не верил, что первоклассник может сложить вещи нормально.

Он так переживал. Он так переживал, что они геи с ребенком, он так переживал не справится — ведь если они не справятся, значит, геи и ребенок — это правда никуда не годится. Если он будет худшим в классе — он будет таким, потому что они геи. Если у него будут самые неопрятные тетради — это будет выглядеть так, будто геи не могут научить его опрятности. Если в его рюкзаке всё будет свалено как попало, это значит, геи не смогли привить ему аккуратное обращение с личными вещами.

Что бы ни сделал Мики, это будет означать, что они провалились не просто как родители, а как гей-родители. Их родительский авторитет был заранее поставлен под сомнение всем миром, и Льву казалось, что это глобальный эксперимент, в котором он облажается, если его сын будет получать двойки и ходить в школу с кляксами в тетрадях. Только и всего.

Он просто не хотел провалиться.

А теперь они в наркологической клинике. Долбаные тетрадные листочки, если бы он знал, что это приведет к наркотикам, он бы никогда их не тронул!..

Но Дина Юрьевна говорит, это совокупность.

В конце концов, всё свелось к тому, что он неправильно использовал приставку «не». Вместо «не бить детей», он думал: «не бить детей чаще, чем били меня». Оказалось, их вообще неправильно бить.

Не то чтобы это новость. Не то чтобы с этим вообще кто-то спорил. Но как хочется растянуть это страшное слово — «насилие» — в его смысловом диапазоне.

Как хочется сказать: «Два раза ударил — это разве насилие?»

Как хочется сказать: «Да всего лишь пощечина, ты хоть знаешь, что меня били прутом?»

Как хочется сказать: «Да это и не битьё, это же в воспитательных целях».

Никому не хочется видеть себя извергом, при виде которого маленький ребенок забивается в угол. И Льву тоже не хотелось.

Но, тем не менее, Мики был в углу. Прямо в тот момент, когда они сидели на разных концах клеенчатой скамейки в больничном коридоре, Мики был в углу — и Лев чувствовал это, как никогда раньше.

Настало время взять малыша на ручки.

И он извинялся перед ним, снова и снова повторяя, как ему жаль, а потом обнимал сына за плечи, и Мики плакал, а он говорил, как сильно облажался, и как горько, что уже ничего изменить нельзя.

В том, что было. А в том, что ещё только будет?..

Когда пришёл Слава, он попросил его взять ту визитку у Дины Юрьевны — ту визитку с номерами психотерапевтов. Он постеснялся вернуться за нею сам. Уходя, он так кичился тем, что всё про себя давно понял, что его возвращение выглядело бы ужасно пораженчески.

Только через время он поймёт, что если бы вернулся за визиткой сам, это выглядело бы победой, а не поражением. Но пока — так.

Дома Слава сообщил, что Дина Юрьевна дала два контакта: один — для парной терапии, другой — для индивидуальной. Лев вцепился в первый, как в спасительный круг.

— Пожалуйста, пошли со мной, — почти взмолился он.

Слава сказал:

— Я пойду. Если к этому, — он указал на индивидуального терапевта, — ты тоже сходишь.

Лев беспомощно, прямо как перед Диной Юрьевной, повторил:

— Слушай, я, правда, не знаю, зачем. Я знаю, почему я такой. Я знаю про своего отца…

— Вопрос не в том, знаешь ли ты причины, — перебил его Слава. — Вопрос, умеешь ли ты с ними жить?

Лев вздохнул, признавая: он не умеет.

— Хорошо, — через силу согласился он. — Я начну.

И тогда случилось совсем неожиданное: Слава, первым нарушив дистанцию, обнял его. Длинные пальцы нежно прошлись по лопаткам, и Лев вздрогнул, как от электрического заряда.

— Ты чего? — тихонько засмеялся муж.

— Ничего, — прошептал Лев. — Просто люблю тебя.

Он ждал, что Слава скажет о любви в ответ, но он, чуть отстранившись, мягко пообещал:

— Если тебе нужна поддержка, я рядом.

Лев подумал, что это всё равно, что «Я тебя люблю», только чуть-чуть по-другому.

Он скосил взгляд на комод, где Слава оставил визитку с именем некого Дениса Сергеевича, и почувствовал, как при мысли о консультации внутри скручивается узел. Денис Сергеевич, блин…

— Слава, — произнёс он, решив, что ему нужна поддержка. — Я не хочу, чтобы моим терапевтом был мужчина.

Он как будто бы удивился, слегка нахмурил брови:

— Почему?

Лев решил быть честным с собой и с ним до конца:

— Потому что я боюсь мужчин.

— Давно? — без насмешки спросил он.

А Лев без насмешки ответил:

— Кажется, всю жизнь.

— Я не знал, — растерянно отозвался Слава. — И меня боишься?

Лев ответил как можно честнее и перед ним, и перед собой:

— Возможно, некоторые ужасные вещи случались между нами, потому что я действительно тебя боюсь. Не специально… То есть… Неосознанно. Да? Так правильно говорить?

Он попытался сгладить эту информацию неловкой шуткой, но Слава не улыбнулся, только серьёзно кивнул. Подумав, сказал:

— Я найду тебе терапевтку через коммьюнити-центры.

— Спасибо, — отозвался Лев.

— Спасибо, что сказал…

Льва напугало то, каким расстроенным вдруг стал выглядеть Слава, и он, метнувшись к нему, попытался сгладить ситуацию:

— Слушай, но я всё равно тебя люблю, безумно, и наших детей тоже, хотя вы все мужчины, и это, конечно, ахренеть как пугает, но… То есть… Я хочу сказать… Мне как будто кажется, что от мужчин можно ожидать чего угодно. Чего угодно, понимаешь? Только расслабишься, а он уже употребляет наркотики, или пустил свою жизнь по наклонной, или бьёт жену, или… Женщины в моей жизни были куда предсказуемей. С ними можно было расслабляться сколько угодно, и на утро я всё равно обнаруживал себя там же, где был с вечера — ни Карина, ни Катя, ни Пелагея, ни даже моя мать, никто из них не делал со мной ничего по-настоящему стрёмного, но мужчины…

Он выдохся и, замолчав на секунду, неловко усмехнулся:

— Извини, вообще-я просто хотел сказать, что в любом случае люблю тебя.

Он устало провёл ладонью по лицу. Всё смешалось: Мики, отец, Юра, пробуждение с незнакомцем в квартире… Как будто нужно было сказать про одно, а сказалось сразу про всё.

— Обязательно объясни всё это своей психотерапевтке, — попросил Слава.

Лев кивнул, соглашаясь:

— Хорошо.

Слава, встав на цыпочки, улыбнулся в его губы:

— Тебе ужасно идёт искренность.

А потом поцеловал.

У Льва ёкнуло сердце и вспотели ладони: это был их первый поцелуй с той жуткой ночи, когда они ругались до хрипоты в канадском доме, пока их сына насиловали. С того дня они больше не приближались друг к другу вот так.

Он попытался перехватить Славины губы, чтобы продлить поцелуй, но тот уже отстранялся.

— Извини, — несколько виновато произнёс он. — Ты же знаешь, я… медленный.

Лев улыбнулся, почувствовав себя вернувшимся на пятнадцать лет назад.

Ничего — он был готов подождать.

Слaвa [66]

Он чувствовал себя неуютно в этой квартире: единственный раз, когда он здесь был, оказался визитом про чайник и стену. Нужно было перестраиваться.

В ногах лежала Сэм, а на ногах, на коленках — Лев. Он говорил, много говорил — больше, чем ему свойственно, а Слава держал руку на его груди, и ладонь вибрировала от его голоса.

— Я вообще не хотел говорить с ней про отца, — объяснял Лев. — Но так получалось, что о чём бы я ни начал — о тебе, или о Мики, или… вообще — всё, в конце концов, приходило к нему. К отцу.

Слава грустно усмехался, вспоминая, как каждый разговор с Крисом приводил ко Льву.

— …я думал, что ненавижу его, но разве можно ненавидеть кого-то, о ком ты так много болтаешь? Мне даже неловко… А вдруг она фрейдистка? Решит еще что-нибудь про меня…

— Она не фрейдистка, — заверил его Слава.

Он нашел её контакты на сайте местной квир-организации, где под графой: «Наталья она/её» значилось «экзистенциальная психотерапевтка». Слава решил, что слово «экзистенциальный» выглядит так, как будто в нём кроются все проблемы Льва, и нажал на кнопку: «Связаться». Наталья сочла странным, что Льва записывает на приём его супруг, и уточнила у Славы: «А он точно хочет?». Слава ответил: «Да. Он просто не хочет пользоваться квир-сайтами — это одна из его проблем».

— Ну, тебе понравилось? — уточнил Слава таким тоном, словно Лев ходил на концерт незнакомой группы или в парк аттракционов.

— Понравилось ли мне говорить об отце? — переспросил он. — Ну… Не то чтобы, знаешь.

Он посмеялся:

— Надеюсь, обо мне тебе понравится говорить больше.

Друг о друге. Завтра они будут говорить друг о друге.

А сегодня на часах было уже девять вечера. Слава осторожно завозился, давая понять Льву, что хочет встать.

Тот понял. Приняв сидячее положение, обернулся на Славу и шепотом попросил:

— Не уходи.

— А дети?

— Они взрослые.

Так говорил Макс.

— Надо идти, — так он всегда отвечал Максу. — Мики только что вышел из наркобольницы, а Ваня из комы, и этой информации достаточно, чтобы понимать, что их нельзя оставлять одних.

Лев не улыбнулся его шутке. Опустив взгляд, покорно согласился:

— Хорошо.

Он так трогательно выглядел, что Славе стало жаль: жаль, что он не может утешить его своим присутствием. Уходя, он коротко поцеловал Льва на прощание и напомнил:

— Завтра будем только друг для друга.

Он волновался.

По дороге Лев раз десять спросил: «А что мы ей скажем?». И когда Слава размыто отвечал, что они «разберутся по ситуации», Лев с тревогой спрашивал: «Ты будешь на меня жаловаться, да?».

— Это не для того, чтобы на тебя жаловаться, — злился Слава. — Ты же понимаешь, у нас общая цель.

— Какая? — спросил Лев, тут же дискредитировав себя.

Слава цыкнул:

— Наладить отношения.

— А, да, — неловко улыбнулся он. — Извини, я просто… Я ужасно волнуюсь.

— Я тоже, — признался Слава.

Они ехали в такси на заднем сидении, и Лев так «ужасно волновался», что даже не понижал голос, говоря об их отношениях. А когда Слава протянул руку и поддерживающе сжал его ладонь, он не отпрянул, как делал обычно, многозначительно указывая взглядом на водителя, а переплел их пальцы.

Уже оказавшись на улице (по-прежнему не расцепляя рук), Слава с удивлением отметил:

— Не думал, что ты захочешь… Ну… — и он кивнул на их руки.

— Почему?

Это был странный вопрос — как будто Лев сам не заметил, что его подменили.

— Ты же опасаешься… как ты это говоришь… «эпатировать публику».

— Мне тебя так мало, что я больше не хочу тратить наше время на страх, — вдруг сказал он. — Я вижу тебя всего пару часов в день.

Когда он так это сказал — «не хочу тратить наше время на страх» — Слава растерялся. И от этой растерянности он сам чуть не спросил: «А зачем мы туда идем? О чём будем там разговаривать?». Разве у них не всё хорошо?

Память болезненно напоминала ему о чайнике. Об эмиграции. О том, что они живут раздельно, и он всё ещё опасается остаться у него на ночь (или, что еще страшнее — провести с ним ночь дома). Ночь вместе — это не просто секс, ночь вместе — это «родители спят в одной кровати». Для пятилетнего Мики именно этот момент стал сигналом: у них отношения. Серьезные. Как брак. И он снова считает этот сигнал, но в этот раз как надежду. Надежду, что всё наладится, и скоро станет как прежде — то есть, даже лучше, чем прежде. А пока Слава не был в этом уверен, он не хотел травмировать детей ложными ожиданиями.

Их парный психолог — Мариям — работала в медицинском центре. Самом обыкновенном: ни намека на то, что тут встречают геев с распростертыми объятиями. Зайдя внутрь, нужно было повесить верхнюю одежду в шкаф на входе, а потом обратиться к девушке на регистратуре и сообщить, к кому они пришли. Слава догадался, что Льва это может смутить: двое мужчин, парный психолог…

Он повернулся к нему:

— Если хочешь, я один к ней подойду.

— Почему один? — не понял Лев.

Слава растерянно улыбнулся: обычно такие вещи — кто, где и что может подумать — Лев считывал быстрее него.

— Ну, может быть, ты боишься, что нас примут за… — он замялся, почувствовав себя странно.

Без обыкновенной реакции Льва всё стало выглядеть так, будто это он, Слава, боится.

— Подойдём вместе, — пожал плечами Лев, убирая пальто в шкаф.

Слава скинул куртку, оставшись в розовой толстовке, и с интересом посмотрел на Льва: темно-синяя рубашка в мелкую крапинку. Никогда такой у него не видел.

— Не белая, — просто отметил Слава, улыбнувшись.

Лев, оглядев себя, кивнул:

— Да, тебе же вроде не нравится, когда я…

— Ты должен носить то, что нравится тебе, — напомнил Слава. — Что думаю я — неважно.

— Для меня важно.

— Важнее своих желаний?

— Конечно.

Слава хмыкнул:

— Обязательно расскажи об этом психотерапевтке.

Они остановились у регистратуры, вместе, Слава представился и сообщил, что они пришли на парную консультацию. Можно было бы сказать «на психотерапию» или просто — к Мариам, но ему почему-то хотелось подчеркнуть, что они пара. И что им не стыдно в этом признаться.

Девушка вежливо попросила подождать. Ни осуждающих взглядов, ни смены интонаций в голосе — за деньги даже в Новосибирске можно купить кусочек Канады.

Но Слава хотел бы вернуться в настоящую.

В кабинете Мариам пахло корицей, кофе, яблоками и новой мебелью. Слава подумал: «Пахнет осенью», хотя на дворе был февраль. Мариам оказалась милой и улыбчивой — из тех редких людей, кому идут большие, чуть выпирающие зубы — дети бы сказали «кроличьи», но Слава предпочел слово «крутые». Она была из тех, кому идут крутые большие зубы. И смуглая кожа. Он чувствовал родство со всеми смуглыми.

Два бирюзовых кресла, стоящие напротив одного желтого, всем своим видом намекали, что сесть нужно в них. Они так и поступили: Слава подождал, пока Лев сядет первым, потом опустился в кресло сам. Мариам внимательно следила за ними, и он забеспокоился: вдруг она уже начала интерпретировать каждое их действие, как странное?

Когда они устроились, она представилась и, широко улыбнувшись, спросила:

— Ну, с чем вы пришли?

Слава и Лев переглянулись. Зря они не придумали ответ на вопрос: «А что мы ей скажем?»

Лев заговорил первым:

— Ну, всё очень сложно…

И замолчал. Мариам опять улыбнулась:

— Ничего страшного. Так говорят все пары, которые ко мне приходят.

Лев с ней заспорил:

— Нет, у нас правда всё очень сложно…

— И так тоже они говорят, — хихикнула психологиня.

И тогда рассмеялся Слава. Ему стало по-странному хорошо от мысли, что так говорят все. Если так говорят все, может, они не такие уж статистически уникальные придурки с очень сложным-безнадежным случаем? Может, они зря чувствуют свои отношения самыми обреченными и неподъемными в мире?

Может, если есть шанс у других, то и у них он есть?

Лeв [67]

Говорить начал Слава:

— Мы любим друг друга, но у нас есть… ряд взаимных претензий…

Мариям кивала, словно не замечала этого канцеляризма.

— …и неразрешимых разногласий. То есть, мы не можем их сами разрешить.

— Какие разногласия? — мягко спросила она. — В чём вы не сходитесь?

Они посмотрели друг на друга и ответили почти в один голос:

— Ни в чём.

Мариям засмеялась:

— Ну, как минимум в этом вы сошлись! Давайте тогда по порядку: что самое важное?

Лев сказал:

— Эмиграция.

А Слава сказал:

— Насилие.

Лев сразу почувствовал себя скованно, но спорить не стал. Под резко изменившийся взгляд Мариям, он признал:

— Ладно. Насилие важнее.

Психолог осторожно произнесла:

— Хорошо, расскажите об этой проблеме.

Лев молчал — этот момент явно был для Славы. И тот заговорил:

— В течение этого года Лев трижды применял ко мне физическое насилие, — он начал загибать пальцы. — Ударил по лицу, кинул на кровать, швырнул в меня чайник.

С каждой фразой Льву казалось, что семантика слов усиливается: ударил-кинул-швырнул. Он хотел вмешаться, пока Мариям не сочла его монстром и не сказала, что с такими моральными уродами не работает, но удерживал себя из последних сил от возражения: «Не такое уж это и насилие». Ему вспоминался разговор с Мики. Поэтому он молчал.

— И как это для вас было?

Слава, закусив губы, повернулся ко Льву — тот почувствовал его взгляд, но не смог посмотреть в ответ — и тогда Слава снова обратился к Мариам:

— Как предательство, — ответил он.

— Что это значит? Что вы почувствовали?

Он задумался, прежде чем ответить.

— Когда мы начинали отношения, я знал, что он…

Мариам вдруг попросила его:

— Обращайтесь ко Льву, не ко мне. Говорите «ты».

Слава вздохнул, явно превозмогая себя. Скинув ботинки, он забрался в кресло вместе с ногами и, обхватив колени, повернул голову ко Льву.

— …Ты сложный человек, — сказал он.

Лев чуть не ответил: «Я знаю».

— Когда у нас начали развиваться отношения, я понимал, какие могут быть последствия, но подумал… подумал, что ты заслуживаешь шанса, а я смогу уйти в любой момент. И я никогда не жалел об этом решении так сильно, как в последний год. За четырнадцать лет было всякое, и я не могу сказать, что был безумно счастлив все эти годы — я по-разному себя чувствовал. Но не жалел. А когда ты меня ударил… Это будет смешно, но я обиделся. Ну, знаешь, словно ты очень долго притворялся нормальным, настолько долго, что в момент, когда ты проявил себя агрессивно, уйти от тебя стало почти невозможным. Мы стали связаны квартирой, деньгами, детьми… И я обиделся, что ты не сделал этого раньше.

— Не ударил тебя раньше? — уточнил Лев.

— Да. Это звучит глупо и я не думал прям так… Но я злился, как всё неудобно и не вовремя. И почему именно сейчас, а не десять лет назад, когда уход от тебя не стоил бы мне ничего.

— А тебе не было обидно, что это разрушило наши отношения?

Слава пожал плечами.

— Я не думал об этом.

— Не думал? — удивился Лев. — Но это же главное из всего, что происходило.

— Для меня главным было не это.

— А что было главным?

Слава откинул голову назад, посмотрел на потолок:

— Не знаю… То, что всё это очень не вовремя. Мы были в чужой стране с детьми.

Лев поежился, вспоминая, что главным было для него. Всё вернуть. Вернуть любой ценой.

— Тебе обидно, что я об этом не думал? — уточнил Слава. — О том, что всё… разрушилось.

— Ну… — Лев не знал, что сказать, чтобы снова не показаться конфликтным. — Видимо, наши отношения не имели для тебя такой ценности.

Мариам вмешалась в разговор:

— Лев, вы додумываете. Лучше спросите у Славы прямо.

Он промолчал. Ему не хотелось спрашивать прямо: Слава ответит что-нибудь приемлемое, мол: «Наши отношения для меня ценны», и всё — а правда это или нет, она не даст разобраться. В этом, видимо, её задача — не позволять говорить по существу.

Он начинал на неё злиться.

— Они для меня ценны, — Слава не стал дожидаться вопроса. — Иначе бы меня здесь не было.

— Лев, — Мариям посмотрела на него. — Вы можете поделиться своим виденьем ситуации. Почему вы так поступили, что это значило для вас?

Он, глядя на психолога, начал:

— Просто он…

— Обращайтесь к Славе, — попросила она.

Он выдохнул. А это и правда сложно — повернуться к нему и сказать «ты».

— Ты разозлил меня, — выговорил он.

— Лев, — снова сказала Марим, и он закатил глаза — её мягкий, постоянно прерывающий голос, выводил из себя. — Говорите от себя, через «Я-высказывания».

— Что это значит? — небрежно спросил он.

— «Я разозлился», — пояснила она. — Или: «Я почувствовал злость».

Он вздохнул, делая ей одолжение:

— Я почувствовал злость, потому что… — он замялся.

Это сложно, как же сложно.

— Там было тяжело, — проговорил он.

— Где? — спросил Слава.

— В Канаде.

Лев не замечал, что смотрит не на супруга, а в пол.

— И поэтому ты меня ударил?

— Ты же сам всё помнишь, — оправдываясь, говорил Лев. — Мы спорили, ругались… Из-за этого переезда. И я ударил тебя, потому что ты… Потому что я разозлился на твои слова.

— На какие?

Лев провел ладонями по лицу, тяжело вдыхая.

— Не помню… — признал он. — Может, ты ничего и не говорил. Ничего такого…

— И на что ты тогда разозлился?

— На себя, наверное…

Он чувствовал, как Слава долго смотрел на него, прежде чем отвернуться и негромко ответить:

— Ясно.

Мариам спросила:

— А на себя вы за что разозлились?

— За то, что согласился на переезд. Всё, что ты перечислил… — он посмотрел на Славу. — Все мои проступки. Они были от того, что я… вымотался этой эмиграцией. И очень хотел вернуться. Но тогда мне казалось, что проблема в тебе, в том, что ты нас потащил в другую страну, хотя я понимаю, что мог отказаться, что, в конечном счете, это только мой выбор, просто… Просто, наверное, всё сводится к тому, что я очень боялся тебя потерять. Поэтому делал то, чего делать не хотел. А потом злился. И, в конце концов, потерял тебя из-за своей злости.

— Чайник прилетел в меня уже в России, — заметил Слава.

Лев чуть было не поправил его: «Ну, во-первых, не в тебя, а в стену…». Но сдержался.

— Это тоже от злости, — просто ответил он.

— Я понимаю, что бьют от злости, — ответил Слава.

«Ну, во-первых, я тебя не бил…», — внутренне заспорил Лев.

— …но на что ты тогда разозлился?

Лев поднял взгляд на Мариам и нахмурился:

— Это слишком личное.

Слава усмехнулся:

— В этом и смысл того, чтобы ходить к психологу — говорить о личном.

Но Мариам неожиданно поддержала Льва:

— Если вы сейчас не готовы о чём-то говорить, это нормально. Не нужно себя заставлять.

Слава вздохнул. Лев воспринял этот вздох, как упрек, и сел поглубже в кресло. Посмотрел на часы: прошло только двадцать минут, а впереди — еще больше часа разговоров.

Ему уже хотелось уйти.

Слaвa [68]

— Что вы думаете о словах Льва?

Слава поднял взгляд — Мариам смотрела на него. Разведя колени, он сел по-турецки — кресла казались ужасно тесными, а стены кабинета — давящими. Если бы он мог, он бы расширил это пространство раза в два.

— Расстраиваюсь, — просто ответил он.

— Что вас расстраивает?

— Боюсь, что Лев будет драться и кидаться вещами каждый раз, когда разозлится, а злится он часто.

Мариам попросила:

— Скажите об этом Льву. Не мне.

Слава, заелозив, повернулся в кресле лицом к мужу, и проговорил:

— Я боюсь, что ты продолжишь поднимать на меня руку.

Лев не ответил и не посмотрел на него. Когда психологиня спросила, что он думает, тот только развел руками:

— Если бы ответ: «Я больше так не буду» устраивал Славу, нас бы здесь не было. Поэтому мне нечего сказать.

Славе показалось, что это тупик: они пришли к тому же, к чему всегда приходили в личных разговорах — Лев говорит, что этого больше не повторится, а он ему не верит.

Но супруг неожиданно продолжил:

— Я ведь уже здесь, я готов меняться, ради того, чтобы этого больше не повторялось.

Мариам улыбнулась, как будто ответ Льва её умилил. Она спросила у Славы:

— Такой ответ вас устраивает?

Он не сразу ответил, не зная, что сказать. Да? Помня, как Лев любит угадывать «правильные ответы», он не очень поверил в его искренность. Но сказать нет? Тогда, получается, он будет раздувать конфликт на пустом месте. Если Лев правда идёт навстречу, было бы глупо разворачиваться и бежать в обратную сторону — он ведь так долго ждал этого шага с его стороны.

Поэтому Слава сказал: «Да», спустя долгие секунды тишины.

Мариам взяла с журнального столика блокнот и, вырвав из него два листа, передала Славе и Льву по одному. Затем поставила на середину стола стаканчик с ручками и карандашами. Сказала:

— Я предлагаю каждому из вас написать три причины, которые, по вашему мнению, постоянно приводят к возникновению конфликтных ситуаций. После этого мы их обсудим и сравним.

Мужчины переглянулись — никто из них не спешил тянуться к стаканчику с канцелярией. Слава взглядом выискивал подходящий цвет ручки и, выцепив розовую, схватил её за колпачок с Hello Kitty. Только после этого ручку взял Лев — самую обыкновенную, с синими чернилами.

Лев попросил книгу, чтобы подложить под бумагу, Слава же упер листик в коленку, но тупой стержень ручки проткнул бумагу, оставив розовый след. Мариям сказала:

— На полке еще есть книги.

Но Слава, пристраиваясь у подлокотника, покачал головой:

— Я люблю нестандартные ситуации.

Больше десяти минут они сидели в тишине. Первые пять никто из них ничего не писал: Слава — думал, а Лев… Он надеялся, что тоже. Когда Слава прикоснулся кончиком стержня к бумаге, Лев перегнулся к нему, и тот шикнул:

— Ты что, хочешь списать?

— Да нет, просто интересно…

— Думай сам!

Лев отодвинулся обратно, и Слава вывел: «Вспыльчивость», имея в виду вспыльчивость Льва. Возникает спорная ситуация, Лев моментально переходит в агрессивное наступление, и мирное урегулирование конфликта становится невозможным.

Над пунктом два он долго сомневался (уж слишком обречённо тот звучал), но всё-таки вывел: «Разные взгляды на жизнь». Сначала хотел написать просто: «Мы слишком разные», но это выглядело как причина для расставания, а не проблема, поэтому сформулировал иначе.

И, наконец, третий. Третий никак не придумывался: казалось, он всё уместил в первые два. Все разногласия — от эмиграции до воспитания детей — идут от фундаментальной разности внутреннего устройства. А обсудить они эту разность толком не могут, потому что Лев быстро заводится и начинает злиться — вот и всё.

Отложив ручку, Слава сказал:

— У меня только два пункта.

Лев что-то долго писал, уперев книгу в подлокотник, и Славу разобрало от любопытства: похоже, ему есть, что сказать. Минутой позже Лев сообщил:

— Всё.

Мариам кивнула:

— Предлагаю зачитать, а потом выберем причину, которая вам обоим покажется самой главной, и обсудим её.

Слава прочитал первым:

— Вспыльчивость. Твоя, — он выразительно посмотрел на Льва. — И разные взгляды на жизнь.

Тот, выслушав, не стал озвучивать свои причины, а просто передал листок Славе. Аккуратным, совсем нетипичным для врача почерком, было выведено, как под линеечку:

1. Я люблю тебя,

2. А ты меня нет.

3. По крайней мере, мне так иногда кажется.

Сердце забилось, как от страха, но Слава не понял, чего испугался. Это было… жутко. Он ожидал чего угодно, но не этих слов, а когда их увидел — не обиделся, нет. Испугался вдруг возникшей в голове мысли: «Я его совсем не знаю».

В этом предложении, разбитом на три пункта, словно стихи, он будто бы увидел больше Льва, чем за все пятнадцать лет совместной жизни. Передав листок Мариам, он произнёс:

— Полагаю, нужно это обсудить.

Она смотрела на строчки секунду-другую, а потом сказала:

— Лев, может, поясните Славе, почему вы так думаете?

Он, не глядя на Славу, твердо произнес:

— Потому что ты так сказал. Тогда, в Канаде…

Слава, растерявшись, начал неловко оправдываться:

— Но мы сильно ссорились и оба были на эмоциях.

— Ты не был на эмоциях, — припомнил Лев.

Он негромко ответил:

— Ну, тогда мне правда так казалось… Я очень устал от нас в тот период.

— А сейчас ты так не думаешь? — Лев, наконец, поднял на него глаза.

— Нет, — уверенно сказал Слава. — Но почему ты до сих пор так думаешь?

Лев вздохнул:

— Я уже говорил.

— Скажи еще раз, — попросил Слава. — Может, в этом кабинете я пойму лучше.

— В наших отношениях всё так, как хочется тебе. У нас дети, потому что ты хочешь детей. Эмиграция, потому что ты хотел эмигрировать. В сексе учитываются только твои предпочтения. И компромиссов у нас нет, потому что или так, или «уходи». Я уходить не хочу, потому что люблю тебя, и иду тебе навстречу, но от того, что я делаю выбор поперек себя, я начинаю злиться, это накапливается, я срываюсь, а потом ты пишешь пункт один: «Вспыльчивость».

— И пункт два: мы слишком разные, — задумчиво добавил Слава. — И что теперь делать, выкинуть детей?

Лев раздражился:

— Да причём тут это? Понятно, что мы их уже никуда не денем, да я и не хочу, просто… Ладно Мики, но Ваня — зачем? Это ты хотел. Я не хотел. Ты меня уговаривал. Почему мы просто не сделали, как просил я, ведь у нас уже был ребенок? Почему тебе обязательно нужно было сломать моё мнение?

Слава растерялся:

— Я… я думал это по-другому называется. Типа… разговор? У тебя свои аргументы, у меня свои. Я ими поделился и ты… согласился. Я не думал, что ломаю тебя. Что ты так это чувствуешь.

— А что мне ещё остается, если я всегда знаю, каким будет следующий пункт?

— Ты про «уходи»?

— Ага.

Слава закрыл лицо ладонями, потер глаза. Устало вздохнул, снова обнимая себя за колени.

— Не знаю… — выдохнул он. — Я думал, так правильно… Ну, быть честным в желаниях и не жертвовать своими интересами.

— А я почему жертвую своими?

— Потому что ты сам так решил.

Лев, усмехнувшись, прямее сел в кресле и ровно сказал:

— А я думаю, в отношениях не бывает так, чтоб никто ничем не жертвовал. Потому что не бывает людей, совпадающих во всём на сто процентов. Всегда что-то будет не сходится и придется решать, что делать дальше. А если ты только свои интересы учитывать готов, то у тебя ни с кем ничего не получится, не только со мной.

Слава зашелся от возмущения:

— А я недостаточно учитывал твои интересы, когда жил в России?

Лев пожал плечами и ответил чуть насмешливо, в тон ему:

— Ты сам так решил.

Слава почувствовал ватное бессилие. Теперь, наверное, точно: тупик.

Он посмотрел на время: оставалось ещё полчаса.

Лeв [69]

Он вышел из кабинета — сказал, что ему необходимо попить воды — и застрял возле кулера в коридоре. Долго цедил через зубы прохладную жидкость, думая, как ему не хочется заходить обратно — непонимание между ними сгустилось до чувства задушенности. Воздух в кабинете стал тяжелым, как перед грозой, и даже свет — как будто бы тоже.

Когда в течение двух минут он не появился, за ним вышел Слава. Лев поспешно кинул стаканчик в мусорное ведро, хотя на донышке еще оставалась вода — он решил, что супруг поймёт его попытки отлынивать. И он, наверное, понял.

Но вместо ожидаемого раздражения Слава выдал совсем другую реакцию: обняв Льва со спины, он положил ладони на его грудь (Лев представил, как ощущается быстрое сердцебиение) и, чмокнув в затылок — для этого ему пришлось приподняться на носках — негромко сказал: — Пойдём обратно. Еще раз попробуем.

Лев перехватил его руку, съезжающую с грудной клетки, и переплел их пальцы.

— Пойдем, — шепотом ответил он.

Оставалось еще двадцать восемь минут.

Вернувшись в кабинет, Лев сразу вспомнил, почему ушёл. Здесь ему хотелось плакать. Но плакать нельзя, потому что… ну, как это будет выглядеть? Ладно бы хоть причина была серьёзная. В общем, в праве на слёзы он себе отказал сразу, а если не плакать, то хочется злиться, а злится тоже нельзя, и все эти сложные чувства, бегая по кругу, как белка в колесе, не находили выхода, копились и в итоге… В итоге опять хотелось плакать.

Мариам как будто бы это понимала, потому что, едва он сел в кресло, она посоветовала:

— Попробуйте проговорить, что чувствуете.

Лев, устав от формальных приличий, последовал Славиному примеру и тоже развалился в кресле: сел боком, посмотрел на мужа и протянул ему ладонь, как бы прося снова взять его за руку. Слава, потянувшись, взял.

Лев сказал, глядя ему в глаза:

— Меня обижают некоторые твои слова. Из-за них я иногда думаю, что ты не любишь меня.

— Какие слова?

— Например, что быть тем, кого я люблю, — Лев сделал вдох, загоняя слёзы, — это наказание.

— Ох, — Слава отвернулся, как будто ему стало стыдно. — Я говорю такое, когда злюсь.

— А я кидаюсь чайниками, когда злюсь, — с пониманием ответил Лев.

Слава повел бровью:

— Ну, это будет похуже, пожалуй…

Но Мариам вмешалась в разговор:

— Не думаю, что сейчас необходимо сравнивать реакции по степени худшести. Будет правильным признать, что обе реакции — и насилие, и такие резкие фразы — не конструктивны. Если вы хотите выстраивать здоровую коммуникацию, вам обоим нужно изобрести другой способ выражения злости.

— Например? — спросил Лев.

— Например, просто говорить о ней. Обсудить, почему вы злитесь. Если не готовы обсуждать, сказать: «Я сейчас злюсь и не могу продолжать разговор, давай вернемся к этому позже».

Лев почувствовал, как Слава погладил его большим пальцем по ладони, и кивнул:

— Хорошо. Я попробую так говорить.

Мариам выжидательно посмотрела на Славу, и тот дал своё согласие:

— Я тоже попробую, — и убрал свою руку от руки Льва. Стало холоднее.

Психолог вздохнула:

— Дело в том, что не будет никакого смысла от наших обсуждений эмиграции, воспитания детей и других проблемных областей ваших отношений, если вы не научитесь друг с другом просто говорить. Хоть о чём-нибудь.

Лев нахмурился:

— Мы умеем говорить «хоть о чём-нибудь».

— Видимо, ровно до того момента, пока не возникает спорная ситуация? — уточнила Мариам.

Он промолчал: это было похоже на правду.

— Какой сценарий у ваших ссор? — неожиданно спросила она.

Мужчины переглянулись.

— В смысле?

— Проблема ведь не в том, что вы поссорились, верно? Проблема в том, что это повторяется сотни раз по одному и тому же сценарию. Что это за сценарий?

Слава покосился на Льва, потом снова посмотрел на Мариам:

— Сложно сказать… Кажется, их всего три: дети, эмиграция, секс.

— Темы разные, но к ссоре вы, скорее всего, приходите одним и тем же путем. Попробуйте его вспомнить.

— Ну-у-у… — задумался Слава. — Сначала кто-то один предъявляет свою позицию. Например, я говорю, что хочу уехать, а Лев говорит, что он не хочет.

— И что происходит потом?

Лев вмешался:

— Потом он говорит: «Тогда я поехал один».

— Неправда, — нахмурился Слава. — Я не сразу это говорю. Я спрашиваю, почему не хочет ехать Лев, и объясняю, почему хочу уехать я.

— И что потом?

Слава признал:

— И потом я говорю, что поеду один…

— А вы бы правда поехали один?

Слава удивился:

— Ну да, я же так и говорю.

— Важно понимать, вы говорите это с мыслью: «Я действительно поеду один, это важно для меня» или с мыслью: «Я скажу ему, что поеду один, а он никуда не денется и тоже согласится». Есть ли у вас понимание, что Лев не оставит эти отношения, когда вы говорите ему, что уедете без него?

Слава, сглотнув, вдруг сказал:

— Я понял…

— Что поняли?

— Да, у меня есть такая мысль. У меня есть мысль, что Лев не согласится на такие условия, и поэтому мне их легче предлагать.

Сначала он растерялся от такого откровения. Потом — обиделся: что это за дешевые манипуляции? А потом разозлился.

— А если бы Лев это принял, вы бы правда уехали один? — спросил Мариам.

Слава, подумав, кивнул:

— Скорее всего, уехал бы. Я принципиальный, мне сложно сдавать назад, это типа… слабо.

— Слабо? — усмехнулся Лев.

— Угу. Ну, типа… раз сказал, то делай до конца.

— Звучит маскулинно, — сыронизировал он.

Мариам подсказала ему:

— Лев, ирония и сарказм — это тоже не способ беседовать конструктивно.

И тогда он сказал:

— Я злюсь.

— На что?

— На то, что Слава мной манипулировал в вопросах переезда, прекрасно понимая, что мне важно его не потерять.

Тот начал оправдываться:

— Я не прям манипулировал… Я же не знал наверняка. В конце концов, ты мог и не согласиться.

— А ты мог не стоять возле чайника, когда я кидал его в стену.

Слава открыл было рот, как будто хочет что-то возразить, но, в конце концов, не нашел что ответить, и только беспомощно выдохнул. Кабинет погрузился в давящую тишину.

— Прости, — наконец проговорил Слава. — Я правда манипулировал и не замечал этого за собой.

Он молчал, не желая так просто принимать извинения. Конечно, они-то Славе легко даются — ему ничего не стоит тысячу раз провиниться и две тысячи раз сказать за это: «Прости». Это Льву каждый раз приходится из себя выдавливать…

Так и чего стоят извинения, которые так легко даются?

Слава снова обратился к нему:

— Что я должен сделать, чтобы это уладить?

Лев молчал. Теперь ему становилось ясно, что дурацкое «прости» почти ничего не решает.

Слава сделал еще одну попытку:

— Я больше так не буду. Не буду тобой манипулировать.

«Я больше так не буду» — его фразочка. Такая же бесполезная, как и все остальные регуляторы конфликта.

Лев ответил, только чтобы что-то ответить:

— Ладно. Я простил.

Слaвa [70]

Слава не знал, почему после терапии согласился поехать со Львом. У них не было ни планов, ни сил, ни настроения: дома Слава улегся на диван в обнимку с Сэм (он видел, сколько усилий требовалось мужу, чтобы промолчать насчёт собаки на диване), а Лев возился на кухне с кофе. Памятую прошлый опыт, Слава решил не попадаться под горячую руку, и к заварочному чайнику не подходил.

Мариам дала им домашнее задание. Она сказала вспомнить — каждому в отдельности — самое яркое, самое приятное воспоминание друг о друге. Слава думал о своём восемнадцатом дне рождении — дне, про который Лев говорил: «Наш первый настоящий секс», а Слава — «День, когда мы доверились друг другу». Вслух он так его не называл — то было только его, личное название. Лев доверил ему своё ощущение мужественности, свою хрупкую маскулинность, которая грозила разбиться о любое соприкосновение с чем-либо «женским» или «гейским». Слава доверил ему своё тело, впервые разделив с другим человеком границы, разрешив себе слиться с ним, стать одним целом. Это не просто.

Лев сообщил, что кофе готов, и Слава, шутливо шикнув на Сэм (та, поджав хвост, обиженно спустилась на пол), поднялся с дивана. Прошел на кухню, устроился на табурете справа от Льва. Сам Лев сидел на углу стола. В воздухе пахло кофейными зернами, корицей, молоком и сандалом. Слава с грустью подумал: у них дома уже давным-давно так не пахло. Это запах Льва.

Посмотрев на мужа, он предложил, совсем как школьник:

— Давай сделаем домашку вместе.

Тот вопросительно повел бровью:

— Это как?

Слава, отпив кофе, спросил:

— Какое твоё самое приятное воспоминание обо мне?

Лев уткнулся в свою чашку, будто смутился. Неловко повозив ложечкой по кругу, он спросил:

— А твоё… обо мне?

Слава ответил прямо:

— Девятнадцатое апреля, две тысячи шестой.

Лев, улыбнувшись, засмущался еще сильнее и отвел взгляд. Слава тоже улыбнулся — его реакции.

— А для тебя тот день — приятное воспоминание?

Он тут же пожалел о своём вопросе, подумав, что не готов услышать: «Нет». Но Лев, замявшись, всё-таки ответил:

— Конечно.

— Ты не уверен… — заметил Слава.

— Просто… просто оно как будто последнее из приятных.

— Неужели больше ничего приятного за пятнадцать лет не было? — удивился Слава.

Лев завозил пальцем по влажному ободку кружки, в тишине квартиры раздался тоненький скрип. Потом сказал:

— Было. Но как будто больше никогда не будет… так, как было тогда.

— Что ты имеешь в виду?

Лев вздохнул, посмотрел в сторону и замолчал. Слава догадался, что он пытается сначала сформулировать проблему для себя самого, а потом уже — для него. Он терпеливо ждал, пока Лев не заговорил:

— Я имею в виду, у нас было так мало… хорошего времени. Всего один год. Это ужасно мало.

Слава нахмурился, не понимая его систему подсчета «хорошего».

— Что ты имеешь в виду?

Он дрожаще выдохнул, посмотрел в потолок и проговорил:

— У меня в жизни ничего хорошего не было. Мне постоянно приходилось думать о выживании. Сначала в детстве, а потом… Сам знаешь, Америка и… Я просто пытался не спиться. А потом появился ты и я вдруг понял, что можно вообще-то и просто жить. Любить. Радоваться новому дню, потому что в этом дне снова будешь ты. И всё, что тогда было… Как мы рисовали на стенах, и как впервые поцеловались, и как гуляли по ночам, и как ездили в Петербург, где ты прыгнул в реку, и как потом в ванной… Ты и сам знаешь. Я постоянно это вспоминаю. Наш первый новый год, первые дни рождения друг с другом — я не понимаю, почему нам досталось это счастье в единственном экземпляре. Ведь в мой следующий день рождения Юля уже болела. И на Новый год. И в твой следующий день рождения — тоже. И было невозможно об этом не думать. И всё стало таким… другим. Ты переживал за неё, я переживал за тебя, и думал, что должен что-то сделать. А после её смерти всё стало хуже еще раз в десять… — заметив, как по щекам бегут слёзы, Лев смахнул их рукавом рубашки и резко посерьезнел: — Ладно, извини, я говорю не то.

Слава запротестовал:

— Нет, ты говоришь то! — он потянулся к нему, положил свою ладонь поверх его руки. — Продолжи.

— Да я уже всё сказал…

— Ты не чувствуешь наши отношения счастливыми? — уточнил Слава. — Тебе кажется, что после болезни Юли они стали… несчастными?

Лев повел плечом:

— Не несчастными, но… тяжелыми. Всё стало другим. Мы стали другими. Легкость пропала.

Слава осторожно заметил:

— Так, наверное, в любых отношениях бывает. Все проходят через какие-то трудности. Как в тех словах: и в горе, и в радости, и всё такое…

— Что-то у нас мало радости, — выдохнул Лев. — Одно горе.

Слава искренне расстроился этим словам:

— Ты правда так думаешь?

Он отвел взгляд:

— Мне плохо без нашего дома. Без нашего места.

Слава его понял.

Понял, хотя чувствовал их отношения иначе. Он находил много радости в другом: ему нравилось, что у них настоящая семья, что их объединяют дети, и на сотню его счастливых воспоминаний со Львом, больше половины оказались бы общими: он, Лев, Ваня и Мики.

Но тогда он подумал: не обязательно, чтобы у Льва было точно также. И свою колкую обиду: «О, значит, дети омрачают наши отношения, да?», он вдруг посчитал ужасно глупой. И вместо этой фразы сказал совсем другую:

— Пойдём во двор?

Лев удивился:

— Зачем?

— Пойдем, — настойчиво попросил он. — Хочу кое-что показать.

Он натянул через голову свой любимый анорак желтого цвета, а Лев надел пальто. Он завязал желтыми шнурками черные ботинки на желтой подошве, а Лев — черными шнурками черные ботинки на черной подошве. Он надел черную шапку с наколотым сбоку пином в виде молнии, Лев повязал шарф вокруг шеи. Перед выходом Слава бросил взгляд в зеркало на них обоих. «Мы прекрасная пара», — без иронии подумал он.

Новосибирск всегда славился обильными снегопадами и плохой работой коммунальных служб: во дворе крайне редко можно было заметить снегоуборочную технику, а дом на Немировича-Данченко не был исключением: сугробы вокруг детской площадки (расчищенной силами неравнодушных родителей) достигали в высоту не меньше метра.

Пройдя через детскую площадку, они оказались посреди самодельных заснеженных холмов, и Слава, потянувшись к одному из таких, взял горсть снега в руки, слепил снежок и кинул его во Льва.

Стукнувшись о его руку, снежок распался на части, а Лев недоуменно посмотрел на мужа:

— Что ты делаешь?

Слава ответил как ни в чём не бывало:

— Нападаю.

— Зачем?

Он пожал плечами, набирая следующую горсть снега.

— Это весело. Попробуй тоже, — и следующий снежок снова полетел во Льва, но на этот раз супруг увернулся.

Лев хмуро сказал:

— Надень перчатки.

Слава цыкнул:

— Вот зануда.

Вытерев влажные, похолодевшие пальцы о джинсы, он вытащил из кармана перчатки с откидным верхом: можно было носить как перчатки без пальцев, а можно было открепить верх и превратить их в варежки. Слава так и сделал.

Пока он возился с застежкой, в него прилетел снежок и, подняв взгляд, он увидел коварно ухмыляющегося Льва.

— Капец, это был что, отвлекающий маневр? — шутливо возмутился Слава. — А я думал, искренняя забота!

— И то, и то, — хмыкнул Лев, начиная лепить второй снежок.

Слава, попятившись назад, прыгнул за сугроб и пригнулся, прячась за ним, как за баррикадой.

— Эй, так нечестно! — возмутился Лев и кинул следующий снежок, но до Славы он не долетел — рассыпался о снежную крепость.

— Честно, можешь себе такую же найти! — парировал Слава, обкидывая снарядами Льва — в двух из трех случаев попал.

— Да они меня не закроют, я же не такой маленький, — ответил тот, почти дразнясь.

— Я не маленький! — возмутился Слава. — Я миниатюрный!

Смех Льва показался Славе приглушенным: выглянув, он обнаружил, что супруг всё-таки нашел своё укрытие за дальним сугробом.

— А чё так далеко? — крикнул ему Слава. — Боишься, что доберусь до тебя?

Лев передразнил его:

— Далеко? Боишься, что не докинешь?

— Ага, щас!

— Ну да, ты же маленький, у тебя ручки короткие!..

— Э, слыш! — засмеявшись, Слава швырнул во Льва наскоро слепленный снежок, но тот не долетел совсем немножко.

Лев показал ему язык:

— Я же говорил!

Через десяток перекидываний снежков туда-обратно и примерно столько же колких шуток, игру пришлось резко прекратить: один из Славиных снежков угодил Льву в висок. Заметив это, Слава тут же выскочил из укрытия и побежал к мужу.

— Извини! — крикнул он еще издалека. — Я случайно!

Лев, вытерев лицо рукавом пальто, отмахнулся:

— Фигня, это же просто игра.

Слава присел над ним, отстегнул зубами варежку и провел пальцами по раскрасневшейся от удара коже:

— Не больно?

— Нет.

«Соврал, наверное», — подумал Слава, и прижался губами к его виску.

— Не хочу с тобой воевать, — совсем тихо сказал Лев. — Хочу быть с тобой в одной команде.

Слава заглянул ему в глаза, не сдержал улыбки:

— Лев, от таких слов даже снег может растаять, не то что я… — он обнял его, пообещав: — Ничего, в следующий раз вместе нападем на детей. В одной команде.

— На наших? — уточнил муж.

— Можно на любых, чего мелочиться.

Почувствовав под пальцами влажную, промокшую насквозь ткань флисового пальто, Слава забеспокоился:

— Ты же замерз, наверное. Пойдем домой, — и, поднявшись, протянул руку Льву.

Тот тоже встал на ноги, отряхиваясь от налипшего снега. Слава, оглядывая его, скептически заметил:

— Твоя одежда совсем непригодна для игр.

— Давай выберем мне другую, — предложил он.

Слава обрадовался:

— Правда? Можно?

Лев пожал плечами:

— Почему нет?

Он взял Славу за руку — сам, первый, взял за руку — и они пошли к подъезду.

А там, разувшись и сняв верхнюю одежду в полутемном коридоре, Слава испытал сильное, непреодолимое желание прижаться к мужу, вдохнуть любимый запах, провести руками по сильной, широкой спине. С их последней ссоры он обнимал его уже много раз, но вот так — не обнимал очень давно. С такой страстью. С таким желанием.

Поэтому, когда Слава неожиданно вжался в него, цепляясь руками за холодную, чуть влажную рубашку, Лев с осторожным удивлением уточнил:

— Ты чего?

— Я так соскучился, — прошептал Слава, и принялся целовать его лицо: лоб, щеки, подбородок, губы — куда попадал.

— Я тоже, — с жаром ответил Лев, и начал целовать в ответ, пытаясь перехватить Славины губы.

— Ты продрог… — с нежностью проговорил Слава, чуть отстраняясь. — Набрать тебе ванну?

Лев кивнул, кажется, разочарованный тем, что вереница поцелуев прервалась. Но Слава хотел предложить больше.

Он спросил:

— А можно будет принять её вместе с тобой?

Лeв [71]

Слава замер на пороге гостиной, скрестил руки и недовольно посмотрел на Льва. Лев непонимающе посмотрел на мужа в ответ.

— Что? — уточнил он.

— Я ничего не нашел, — ответил Слава. — Ни банановой, ни шоколадной, ни клубничной, ни в форме уточки…

— Ты о чём? — перебил Лев.

Слава опешил, будто это было так уж очевидно:

— О бомбочках для ванны!

— А. У меня нет.

— Жесть, — сердито выдохнул Слава и скрылся за дверью ванной комнаты.

Лев, глядя ему в след, поежился. Тонкая ткань рубашки стала влажной от промокшего шарфа, но сейчас ему сделалось жарко. Невыносимо жарко.

Слава снова появился на пороге и, опершись руками о косяки, уточнил:

— У тебя гель для душа пахнет как парфюм?

Лев задумался, вспоминая. Потом кивнул:

— Да.

— А ты прикольный, — сказал Слава и снова ушел.

Лев посмотрел вслед его аккуратной («миниатюрной», как говорил сам Слава) фигуре, и со странной смесью грусти и тревоги вдруг подумал, что у них ничего не будет, как ничего не было вот уже почти год. Ничего не было в Канаде, потому что они только спорили и ругались. Ничего не было в день их свадьбы, потому что он обидел Славу. Ничего не было, когда они снова оказались в России, потому что поругались в день Славиного возвращения. И всё, что досталось Льву — те несколько раз перед веб-камерой, когда он мог только смотреть на обнаженное тело мужа. Это казалось мукой: он так близко или как будто близко, но до него невозможно дотянуться.

Когда Слава сказал, что ванна готова, Лев подумал: «Что-то опять пойдет не так».

В ванной комнате стало душно, воздух заполнился горячим паром. Слава кивнул на облако из пены:

— Ныряй, — и двинулся к двери.

— А ты куда? — обернулся Лев.

— Сейчас вернусь.

Дождавшись, когда Слава скроется за дверью, он торопливо разделся и забрался в ванную, прячась в пене по самые уши — как будто стеснялся. Впрочем, он почему-то и в самом деле стеснялся.

Слава оставил толстовку в коридоре и вернулся. Под ней оказалась бардовая рубашка из фланелевой ткани — зайдя в ванную, Слава принялся закатывать рукава, и Лев сглотнул. Один за другим Слава снял кольца, затем — браслеты, и оставил украшения на стиральной машине.

Лев ждал, что муж тоже начнёт раздеваться, но Слава не спешил. Неторопливо приблизившись к ванне, он опустился на колени, оказавшись на одном уровне со Львом, и положил руку на грудь супруга. Нежно проведя пальцами по напряженным мышцам (у Льва закололо в висках от такого простого действия), Слава, опускаясь ниже, нырнул рукой под воду, и Лев ощутил прилив возбуждения, хотя муж его не касался. Но фантазия дорисовывала желаемые ощущения: вот сейчас, сейчас он коснется его там…

Но Слава его больше не трогал: только держал руку под водой неизвестно зачем.

— Ты издеваешься? — выдохнул Лев.

Слава усмехнулся:

— Дразнюсь.

Лев нашел его руку под водой и поднёс к своему члену, сжимая его пальцы вокруг основания и сверху обхватывая своими. Он несколько раз провел Славиной рукой вверх-вниз, показывая, какой нужен темп, и убрал свою руку.

Слава приблизился губами к его уху и с жаром прошептал:

— Так хорошо?

От горячего шепота возбуждение достигло пика, и Лев, тяжело задышав, судорожно вцепился в бортики ванны.

— Спасибо за ответ, — усмехнулся Слава.

Опустив вторую руку на плечи Льва, он исподтишка гладил его то по груди, то по шее, то поднимался к лицу и проводил пальцами по губам, а Лев с жадностью следовал за каждым его движением, выгибаясь навстречу прикосновениям.

Когда в животе сладко затянуло от приближающегося оргазма, Лев через силу схватил Славу за запястье, останавливая, и попросил:

— Стоп, стоп…

Он остановился. Приятное чувство болезненно схлынуло, не найдя выхода.

— Что-то не так?

— Иди ко мне, — попросил Лев. — Сюда.

Слава улыбнулся.

— Хорошо.

Он поднялся на ноги, и топорщащаяся ширинка джинсов оказалась на уровне лица Льва. Не удержавшись, он провел пальцами по очертаниям изогнутого от тесноты члена, и отстегнул пуговицу, желая освободить его. Слава, не расстегивая рубашку до конца, снял её через голову и откинул в сторону. Лев, спуская джинсы, прильнул губами к плоскому животу, медленно уходя ниже и ниже…

Слава, выдохнув, слегка отстранился.

— Ты точно хочешь так? — зачем-то спросил он.

— А ты нет?

— У меня нет с собой презервативов.

У Льва были — где-то в верхнем ящике тумбочки, в спальне — но он не понял, к чему сейчас они.

— Это же просто минет, — напомнил он.

— Ну и что?

— Я не хочу облизывать резинку.

Помолчав, Слава пожал плечами:

— Хорошо. Тогда просто не будем этого делать.

Лев, закипая, уговаривал себя промолчать. Не доводи до конфликта, не доводи…

Происходящее потеряло остроту ощущений: ни обнаженный Слава, оказавшийся рядом в воде, ни его рука, вернувшаяся на член, больше не приносили такого удовольствия. Лев быстро кончил от монотонных механических движений и, как ему показалось, Слава был рад, что это закончилось так скоро. Он предложил помочь ему — рукой, раз другие способы попали под запрет — но Слава отказался.

Уже одеваясь, Лев, наконец, спросил то, что так взволновало его в процессе:

— Ты что, не предохранялся с этим… — он не знал, как его назвать, чтобы не спровоцировать конфликт, поэтому заставил себя процедить через зубы: — с Максом?

— Не всегда, — просто ответил Слава.

Лев прыснул, застегивая манжеты:

— Не предохранялся ты, а резинку должен облизывать я.

— Дело не только в Максе. У тебя тоже кто-то был.

Они не говорили об этом раньше, и Лев ни в чём таком не признавался, поэтому первое, что захотел ответить: «С чего ты взял?». Но врать, что это не так, было как-то совсем нечестно, поэтому он недовольно буркнул:

— Я предохранялся.

— Молодец. Только это не гарант защиты. Так что… Почему бы и не позаботиться друг о друге?

Лев отвернулся, ничего не ответив. Слава, надев толстовку, произнес, выходя из ванной:

— Мы поторопились. Нужно было сначала обсудить эту твою странную обиду.

Лев хотел сказать, что вообще-то не обижен, но вместо этого почему-то сказал:

— Она не странная.

Слaвa [72]

В больничном холле Слава чувствовал себя неуютно. После долгих месяцев, проведенных в палате рядом с Ваней, запах хлорки и лекарств начал вызывать у него прочные ассоциации со звуком кардиомонитора, манной кашей и почему-то Максом. Ничто из этого не казалось ему приятным. И никто — тоже. Присутствие Макса с контейнером манной каши осталось для него навязчивым напоминанием, что рядом был не Лев. Какой-то посторонний мужчина кормил его сына. Не Лев.

Пожалуй, из всех нанесенных обид эта была самой сильной.

Он подошел к окну, отогнул в сторону старые жалюзи. Вгляделся вдаль: у забора с табличкой «Приёмный покой» курил ужасно знакомый мальчик — Слава не сразу узнал Ярика. Казалось, в прошлом году он выглядел иначе: аккуратней, прилизанней и… и без сигареты. Он удивился, как совсем по-родительски цыкнул про себя: «Ну вот, курит… А был таким хорошим мальчиком».

Конечно, он догадался, почему Ярик здесь. В прошлом году они со Львом смеялись над его трогательной влюбленностью, над этими по-детски забавными попытками завладеть сердцем Льва и даже украсить у него поцелуй (что, надо признать, почти получилось). Но видеть его спустя год у больничных ворот было уже не так смешно — неужели беднягу не отпустило?

Слава обернулся, услышав шаги Льва еще издалека. Муж подошел к нему, покосился на женщину у стойки регистратуры, и, наклонившись, в быстром приветствии чмокнул Славу в губы.

— Мы опаздываем? — уточнил он.

Слава опустил взгляд на наручные часы: шесть. Приём — в семь.

— Пока нет, — ответил он. — Но там…

Он убрал в бок створку жалюзи, показывая Льву на несчастного влюбленного. Тот вздохнул:

— Давай подождем, пока он уйдет?

Слава засмеялся:

— Ты серьёзно?

— Он же нас перехватит.

— Просто поговори с ним.

— О чём? — буркнул Лев.

Слава задумался.

— Ну, скажи, что у вас ничего не получится, потому что это не этично из-за разницы в возрасте и его отношений с Мики, но ты желаешь ему всего хорошего и веришь, что он еще встретит свою любовь.

Лев с надеждой посмотрел на Славу:

— Давай ты ему это скажешь?

— Он же не в меня влюблен.

— Ну, ты скажешь, что это я просил передать.

— Лев… — Славу забавлял его страх поговорить с подростком.

— Ладно, — выдохнул Лев. — Я так я.

Он так быстро сорвался с места, что Слава не успел сориентироваться: а ему-то куда деваться? Тоже пойти? Если Ярик увидит его, то расстроится, но… Но вообще-то он законный муж, почему его должно это волновать? Но волновало. Черт, как трудно быть эмпатичным!

Он пошел следом за Львом поодаль и чуть в стороне, а когда, спустившись с крыльца, увидел поворот для въезда машин скорой помощи, устремился туда: прошмыгнул под шлагбаумом, обошел забор, вышел к их автомобилю с другой стороны и дождался Льва, вальяжно примостившись к капоту. Ярику на глаза так и не попался.

А когда вернулся Лев — кажется, чуть растерянный и смущенный — спросил:

— Ну как?

— Нормально… — неуверенно ответил он.

— Ты же… использовал бережные формулировки?

Лев хмыкнул, садясь в салон:

— Ну да, сказал, чтоб он пошел на хуй.

— Лев! — Слава заскочил в машину следом.

— Да бережные, бережные… Поехали уже.

Бумажка, на которую он выписал самые яркие воспоминания об отношениях со Львом, жгла карман. Никак не получалось удобно устроиться в кресле: пока Мариам здоровалась и задавала формальные вопросы («Ну, как прошла неделя?» — «Нормально»), Слава вертелся, не понимая, почему до этого дня собственные ноги не казались ему лишними. Теперь они никуда не засовывались.

Когда он замер, решив опустить ступни на пол, Мариам кивнула:

— Кто начнёт?

Они переглянулись, как школьники: никто начинать не хотел. Но раз уж он сам всё это затеял — с психотерапией и разговорами по душам — то предложил:

— Давайте по очереди. Одно воспоминание я, потом одно Лев…

— Хорошая идея, — улыбнулась Мариам. — Лев, вы согласны?

— Согласен, — буркнул он так, как будто не согласен.

— Начнёте? — это она уже повернулась к нему, и Слава успел пожалеть о своей инициативности.

Сунув мокрые от волнения пальцы в карман джинсов, он вытащил смявшуюся бумажку и хрипло прочитал с неё:

— Наше знакомство.

3атем поднял взгляд на Льва. Тот, мигнув, как будто забылся на секунду, а потом потянулся к телефону: похоже, его воспоминания были запечатлены в заметках. Включив экран, Лев прочитал с него:

— Наше знакомство.

Слава слегка улыбнулся: совпало. Он прочитал второе:

— Мой день рождения, — был уверен, что Лев точно поймет, какой именно имеется в виду.

И Лев сказал, возвращаясь к своему списку:

— Твой день рождения.

Слава прыснул, случайно роняя бумажку:

— Ты что, просто за мной повторяешь?

— Нет, тут правда так написано! — и он повернул экран, как бы доказывая, что не врёт.

Подхватив записку с пола, Слава снова сел в кресло (ужасно, ужасно неудобно) и прочитал последнее:

— Когда ты сказал, что согласен жить со мной и Мики.

Лев посмотрел на него с грустной тоской во взгляде, потом глянул в свой телефон, потом опять на Славу, и, качнув головой, шутливо сказал:

— Так, нет, это пожалуй перепишу…

— Стой! — Слава попытался возмутиться, но почему-то захотелось смеяться. — Читай, как написано!

Лев сказал, будто через силу:

— Тут написано «снежки».

— Снежки? — переспросил Слава.

— Да. На той неделе, помнишь? Как мы играли в снежки. Это было… очень ярко.

В кабинете стало хорошо и грустно. И как будто светлее. Мариам улыбнулась.

— Мне хочется, чтобы такого было больше, — признался Лев. — Только про тебя и про меня, не про тебя, меня и детей. Только ты и я. Видимо, для тебя это не так важно, — Славе послышался скрытый упрек в этой фразе, — но я хочу в наших отношениях больше наших отношений.

Он кивнул, задумавшись, и решил поделиться тем, о чём думал последние ночи. И особенно после того, как Лев сказал ему в след: «Она не странная» — про свою обиду, а Славу задело это, но как-то иначе. Может быть, так смазано ощутилось чувство вины, но все следующие дни он думал об этой оценочности внутри себя. Как часто он давал Льву оценку — странный, злой, агрессивный, бесчувственный — не думая, что задевает этим? Не думая, что оценочность — ещё один камень, тянущий их на дно.

— Я, кажется, только сейчас начинаю понимать, где ключ, — произнес Слава. — Мои счастливые воспоминания о нас действительно во многом… про семью. Про детей. Я даже… Мне кажется, я указал первые два, потому что знал, что их укажешь ты, и мне хотелось совпасть, чтобы не провоцировать новое обсуждение, новый конфликт, ведь иначе у меня было бы всё про нас, как про семью, вместе с детьми, и ты бы сказал, что я не вижу тебя в отрыве от детей, и мы бы опять…

— Слава, вы додумываете, — вмешалась Мариам, но он выставил руку вперед, мысленно вытесняя её из этого кабинета.

— Я хочу высказаться, — сообщил он, продолжая, — потому что это важно. В этом… ключ. Правда в том, что мы можем иметь разное понимание того, что для каждого из нас было счастьем в наших отношениях, но это не плохо. Это нормально — не совпадать. Главное, что мы вообще можем это счастье в них найти, и не так важно, какое оно, нужно просто принять, что мы понимаем его по-разному. Это же… так просто.

Слава замолчал, сосредоточенно следя за тем, как правая нога Льва перемещается на левую. Он не смотрел ему в глаза — так было проще — но подмечал, что Лев тоже не смотрит. Они оба устремили взгляды в пол.

— И, наверное, выход вообще… в этом, — сказал он. — В том, чтобы позволить всему этому просто быть. Позволить друг другу обижаться, злиться, не понимать, мы ведь не можем заставить другого чувствовать как-то иначе: если я не понимаю тебя, а ты меня, это просто факт, что тут сделаешь? Что мы можем сделать с тем, что один хочет эмиграции, а другой не хочет? Переубеждать? Мы занимались этим все пятнадцать лет и… ничего. Нет другого выхода, кроме принятия.

Мариам заинтересованно посмотрела на Льва:

— Как вам это слышать?

Тот пожал плечами. Слава почувствовал разочарования: он так много говорил, а в ответ — только этот странный жест?

— Что вы чувствуете? Или думаете? — подсказывала ему Мариам.

— Думаю, что принятие не решает проблемы, — произнёс Лев. — Если один хочет эмиграции, а второй нет, какое здесь может быть решение?

Слава заспорил:

— А я думаю, что дело не в эмиграции.

— А в чём?

— В том, что мы не умеем друг друга слышать. Если бы мы могли обсудить эмиграцию подробней, не уходя во взаимные упреки, мы бы нашли вариант, который устроил бы обоих. Но мы начинали ругаться каждый раз, когда упирались в эту тему. Или в тему детей, или секса, или… Неважно. Всё это не проблема сама по себе. Если бы каждый из нас просто мог открыться другому по-настоящему…

Лев перебил его:

— Но разве мы не обсуждали? Не открывались? Я говорил тебе, почему не хочу, ты говорил, почему хочешь, и в итоге…

Тогда Слава тоже его перебил:

— Да, работа, врачебная практика, твои дипломы… По-моему, это просто мишура, — ему стало до невозможного неудобно в этом кресле, и он встал, начав расхаживать взад-вперед по кабинету. Уточнил при этом у Мариам: — Я же могу так делать, да? — она кивнула. Он остановился, упираясь ладонями в стену, и сказал, прикрывая глаза: — Мне кажется, настоящая причина твоего нежелания не в работе, а в том, что было тогда. Эмиграция — твоя больная тема, и тебе не хотелось проживать этот опыт снова, и это нормально, я даже это понимаю, но ты ведь этого… никогда не говорил. Я даже не знаю, прав ли сейчас. Я просто додумываю эту открытость за тебя, потому что твоей настоящей открытости мне не хватает.

В повисшей тишине кабинета тиканье часов напоминало таймер на готовящейся к взрыву бомбе. Слава, открыв глаза, обернулся через плечо, в надежде ища понимания. Лев молчал, кусая щеку с внутренней стороны, и на Славу не смотрел.

— Я думаю, что даже сам с собой не бываю настолько открыт, — наконец сказал Лев. — Может быть… может быть, я вообще себя не понимаю, или не умею в себе копаться, или… не знаю. Я легко обманываюсь… «мишурой». И начинаю думать, что мишура — и есть я.

— Для этого и существует психотерапия, — с назидательностью произнесла Мариам. — Это навык, которому можно научиться.

Лев не без иронии фыркнул:

— Да уж… Какое счастье, что психотерапия до меня добралась.

Славе хотелось нивелировать эту насмешку, и он подошел ко Льву со спины, наклонился, обнимая за шею, и сказал, целуя в щеку:

— Это и правда счастье.

Лeв [73]

Он не понимал, как это работает. Как это должно сработать.

Наталья, психотерапевт («–ка» — неуверенно добавлял Лев каждый раз, когда думал о ней «психотерапевт»), к которой он ходил сам по себе, один, бесконечно трепалась с ним об отце. И не то чтобы она начинала это первой: Лев приходил, уверенный, что сегодня расскажет о другом — вот, например, о том, как они славно поболтали с Мики в холле наркологички — а потом каким-то образом он всё равно оказывался там. Там, где: «Мой отец никогда меня не любил, он никого не любил, невозможно даже представить, чтобы он сказал мне что-нибудь такое же, что я сказал Мики», а потом — рано или поздно — начинал говорить о Байкале, войне в Афганистане и песне про Львёнка и Черепашку. Часто хотелось плакать, но Лев доносил слёзы до дома и, если и позволял им прорваться, то только наедине с собой и не дольше трёх минут, а когда Наталья предложила представить, что стул — вот этот пустой стул перед ним — это отец, и высказать ему всё, что Лев чувствует, тот ответил, что это бред, и не стал.

Он усиленно пытался менять темы. Он приходил и говорил:

— Я переживаю, что Ваня больше не играет на пианино. Мне кажется, слух не вернется, если он не будет хотя бы пытаться.

— Вы говорили с ним о том, что переживаете? — спрашивала Наталья.

— Ну… Вчера я взял топор, сделал вид, что хочу разрубить пианино…

— 3ачем?

Лев удивился: разве не очевидно?

— Это был воспитательный момент.

— Воспитательный? — переспросила она.

— Да. Я хотел, чтобы он почувствовал, как музыка на самом деле ему важна. Она ведь важна. Он вцепился в это пианино и…

— Начал играть?

— Не начал, но, может быть, хоть что-то понял…

Наталья многочисленно промолчала. Лев, додумав за неё мысли («Наверняка посчитала меня дерьмовым отцом»), начал оправдываться:

— Блин, я хотел как лучше. Это… это вообще-то была забота.

— Вы уверены, что заботу нужно выражать именно таким способом?

Он прыснул:

— Да нормальный способ. 3наете, как выражал заботу мой отец?

И они снова оказывались там: в нескончаемом обсуждении детских травм, на которые уходил оставшийся час работы. Ну сколько можно…

А потом он сделал это дома — то, что Наталья хотела провернуть в кабинете, он провернул сам с собой. От глупости, от безделья, от любопытства — с работы рано вернулся, день был тоскливый, в общем… В общем, Лев нашел тысячи оправданий, почему стоит попробовать, и пошел на кухню за табуретом.

Вернулся с ним в гостиную, поставил на середину комнаты, сел на диван, напротив, и изо всех сил попытался нарисовать в голове образ отца: таким, каким запомнил его в шестнадцать лет, когда уходил. Сколько ему тогда было? Наверное, как Льву сейчас. 3начит, они стали ровесниками — он наконец-то до него дорос.

— Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ты сломал мне жизнь.

Ничего не ощутил — как будто читает по написанному. Словно не чувствует того, что говорит — но разве может не чувствовать? Ведь это правда. Он его ненавидит, и ни в чём не уверен больше, чем в этом факте.

Воспоминания, как картинки диапроектора, замелькали перед глазами: синее-синее небо отражается в блестящей поверхности озёрной воды. Байкал. Когда Лев думал о нём, то словно уменьшался в размерах и чувствовал себя сидящим на папиной шее: казалось, маленькие ботиночки, свесившись, касаются широкой грудной клетки. Я на солнышке сижу, я на солнышко гляжу…

Лёва смеялся, ничуть не боясь подступающей ночи, потому что был папа, была эта песня, и казалось, что ничего не страшно. Неужели когда-то рядом с папой было так — ничего не страшно? Всю жизнь он был для Лёвы единственным источником страха (если не бояться отца, то Лёва бы просто не знал, чего или кого ещё тогда бояться?), а на Байкале всё ощущалось иным…

Он, проморгавшись от подступивших слёз, посмотрел на табурет и честно сказал ему:

— Проблема в том, что я тебя, кажется, не ненавижу. Я бы хотел, но я не могу.

Лев поднялся, сунул пальцы в карманы джинсов, в напряжении заходил по комнате. Поглядывая на табурет, попробовал заговорить:

— Мне кажется, я не могу тебе простить, что когда-то ты был… нормальным. Мне невыносимо об этом знать. Наверное, поэтому Пелагее легче, она не знала этого никогда, а я… Помню этот сраный Байкал. И песню, которую я, по твоей милости, пел собственному сыну. Я даже… я научил его некоторым штукам, которым учил меня ты, например, складывать человечка из бумаги и рисовать утку…

Он замолкал, как будто ждал ответа, и было сложно не получать реакции. Тишина сбивала, но Лев пытался говорить: снова и снова.

— Сейчас я хожу на психотерапию со своим мужем… Кстати, я гей. Не знаю, должен ли говорить об этом, просто… Ну, я ведь не признавался тебе, и ты не в курсе… Это с одной стороны, а с другой… Ты табурет.

Он остановился напротив, посмотрел туда, где представлял у табурета глаза (почему-то на уровне сидения) и вздохнул.

— У нас с мужем… нездоровые отношения, — продолжил Лев, снова расхаживаясь. — Психотерапевт так считает, и он сам, и… Наверное, я тоже. Я пытаюсь это признать. Проходя через терапию, я много думаю и о тебе, и о своих отношениях с детьми, особенно с Мики, и о том, что между родителем и ребёнком тоже могут быть… нездоровые отношения. Я не лучший отец. Между мной и Мики часто звучат слова любви, и есть поступки любви, и кажется, что не может быть такого, чтобы мы не любили друг друга, но при всём при этом мы… нездоровы. Прямо как со Славой. И с Ваней, конечно, тоже. Похоже, со всеми, кого я люблю, я делаю это нездорово.

Он замолчал, почувствовав, как нащупал нужные точки: в груди что-то с надрывом застонало. «Нехорошо, и закончится слезами», — сразу понял Лев.

Понял, но не прекратил.

— 3наешь что? — он уверенно отпустил себя в новый виток разговора. — Я хотя бы люблю их, и я говорю им об этом, а ты… Ты никогда мне такого не говорил. С тобой я постоянно чувствовал себя недолюбленным, ненужным, неспособным заслужить даже одобрения, не то что любви. Я только сейчас понимаю, как сильно этого хотел, и… А знаешь, мне это больше нахрен не нужно. Мне не нужна твоя любовь, ты можешь оставить её себе, похоронить в своём посттравматическом расстройстве точно так же, как ты похоронил в нём всю свою личность. А я как-нибудь проживу, мне бы только понять, как сорвать с себя этот… Сраный шаблон. Эту маску абьюзера. Потому что я настолько сливаюсь с тобой, что уже даже не знаю, где заканчивается моя личность, и начинается твоя. Я весь в твоих установках, взглядах на жизнь, реакциях, я до такой степени похож на тебя, что это уже нездорово. Это всё отравляет. Я такой же токсичный, как и ты, и люди возле меня такие же несчастные, как твои близкие — возле тебя. Я ненавижу этот чёртов симбиоз, эту твою шкуру на себе, я устал, я… — голос сорвался, сначала на хрип, потом на слёзы, а затем Лев неожиданно ясно спросил: — Когда ты меня обнимешь?

Во рту стало солоно от слёз: скатываясь, они на секунду замирали на губах, прежде чем продолжить свой путь вниз по подбородку. Он сидел на коленях перед табуретом, плакал и просил объятий у того, кто никогда не сможет его обнять. Не потому, что умер, а потому, что никогда не мог. 3нать бы, что папа способен на человеческое, он бы просто представил себе их объятия, и тогда…

«Но ведь способен, — спорил сам с собой Лев. — Сам же говорил, что знаешь: он был нормальным…»

Да, был. Очень давно.

Конечно, очень хотелось, чтобы папа обнял его такого, как сейчас, но за неимением сердца у старшей версии, Лев позволил себе принять объятия от младшей.

Он опустился вперед, на пол, рядом с табуретом, свернулся калачиком и закрыл глаза, представляя, что ему три года, вокруг — Байкал, и рядом папа, с которым ничего не страшно. Он берет его на руки, садит на шею и поёт песенку про Львёнка и Черепаху.

«И, все-таки, это не по правде, ведь я сплю с закрытыми глазами, и, значит, солнышко видеть не могу.

А ты открой глаза и представь, как будто ты спишь с открытыми глазами и поешь»

Лев думал, что к концу разговора он превратит табурет в щепки, но почему-то чувствовал к нему такую детскую, трепетную любовь, почти как к настоящему.

Наталья говорила: «Нужно признать свои чувства», и Лев полагал, она говорит о ненависти. Оказалось, они говорили о любви.

«Я люблю тебя. Я люблю тебя несмотря ни на что, как будто забываю, во что ты превратил наши жизни, и мне стыдно за эту любовь к тебе. Но я имею на неё право, потому что я помню тебя другим. Я люблю ту, хорошую версию тебя, и я оставляю её себе, а всю остальную — отпускаю. Я больше не хочу из этого состоять».

Слaвa [74]

Было странно, когда Мики вернулся.

Было странно продолжать имитацию обычной жизни.

Было странно не обсуждать случившееся.

Он готовил ему завтрак, провожал в школу, хлопал по плечу, прощаясь и приветствуя, желал: «Спокойной ночи» перед сном, но… Оно стояло поперек их отношений. Оно — насилие.

Теперь они знали эту историю с самого начала, прям с пролога: как, что, когда и зачем сказал и сделал Артур, чтобы сегодня они оказались в этом дне, состоящим из сотен часов в сутках — просто потому, что Славе казалось: день никогда не менялся. Это был один большой бесконечный день, в который он должен был поговорить со своим сыном, но в который никогда не говорил, и поэтому ночь не наступала. Продолжалось затянувшееся утро. Он каждый день думал: «Может, завтра?», но завтра не существовало, и Славе требовалось время, чтобы это понять.

— Я просто не знаю как, — жаловался он Крису, сидя по-турецки на кровати — напротив ноутбука с включенным 3умом. — Что я должен ему сказать? «Может, обсудим твоё изнасилование»? — он фыркал на последних словах: — Ну и бред…

— Может, начнете с правды?

— С какой? — напряженно уточнил Слава, боясь, что дальше Крис скажет: «Ну, признайтесь ему, что вас изнасиловал тот же самый человек».

— Скажите ему, что беспокоитесь о нём, и хотите это обсудить.

Ага, как же… Он пытался. Только Мики бурчал в ответ, что в порядке, и он, этот его липовый порядок, казался таким огромным, что Слава не понимал, как через него переступить. Да и не будешь же переступать поперек его желаний, иначе это тоже какое-то… насилие.

Господи, куда в родительстве не поверни, а всё — насилие.

— Воспитание — вообще насилие, — с грустной усмешкой замечал Крис, когда Слава говорил об этом.

Но поговорить об Артуре всё-таки пришлось — Слава заметил, что избегает этой темы с такой же частотой, с какой Лев на своей психотерапии говорит об отце, а это две крайности одного и того же. Две крайности боли.

— Когда Лев сказал, что они избили его, я… Я так позавидовал, если честно, — произнёс Слава.

— Вы бы хотели его избить? — прямо спросил Крис.

Слава испугался такой бесхитростной, и в то же время жесткой формулировки. Сказал, забегав глазами:

— Не знаю, это… не очень правильно, наверное.

— Не обязательно подвергать желания оцениванию. Достаточно просто признать: да, хотели бы. Или нет, не хотели.

Всё было очевидным, но он молчал, не позволяя сказать этого вслух.

— Слава, — негромко позвал его Крис. 3ахотелось с силой опустить крышку ноутбука.

— Что? — мрачно откликнулся он.

— Вы когда-нибудь выражали злость?

— То есть?

— Ну, делали что-то в порыве злости? Рвали бумагу, били по стенам…

Он уверенно помотал головой:

— Нет, никогда. Только… иногда повышал голос.

— Почему так?

Слава удивился вопросу.

— Потому что агрессия деструктивна, — объяснил он. — Я с детства… такой. Я даже занимался восточными единоборствами, в которых не принято бить противника.

— Но мы ведь говорим не о выражении агрессии, а о выражении эмоций, — заметил Крис. — Для вас агрессия и злость — одно и то же?

— Очень близко друг к другу.

— А в чём разница?

— Ну… — он задумался. — Агрессия направлена на кого-то. Если я возьму свою злость и направлю её на Артура — это будет агрессия. То, что сделали Лев и Мики — агрессия, и мне это не близко. Это не то, чему я бы хотел уподобляться.

Крис кивнул, выражая понимание, но сказал:

— 3лость можно выражать нейтрально, не выплескивая её на реального человека. Конструктивным способом.

— Например, как?

Он загадочно улыбнулся:

— Мне кажется, рядом с вами есть отличные советчики по этой части.

Вокруг пахло помоями, жжеными покрышками и тухлой рыбой. Слава посмотрел на биту в своих руках, потом на Льва, показывающего два больших пальца вверх, и уточнил:

— Ты уверен?

— На сто процентов.

На капоте старого проржавевшего москвича стояла удивительно чистая, почти нетронутая отбросами хрустальная советская ваза. Слава вздохнул, опуская со лба защитные очки на глаза, и поправил кожаные перчатки на руках. Боковым зрением отметил, как Лев предусмотрительно попятился в сторону. 3амахиваясь битой, он успел подумать только одну короткую, но злую мысль: «Это тебе за Мики» — и хрусталь разлетелся на миллионы осколков.

«А это — за меня», — и следующий удар прошелся по надтреснутому лобовому стеклу — оно, сначала выгнувшись вовнутрь от первого удара, рассыпалось на крупные острые куски со второго.

Он представлял его широкое угловатое лицо перед собой, поднимал из памяти мельчайшие подробности внешности: сальные поры, коньячное дыхание и глаза, чуть прикрытые тяжелыми веками, ничего не выражающие глаза, тупые и жадные. Артур часто прятал взгляд за темными очками, словно понимал его отвращающую природу.

Слава чувствовал, как в нём просыпалась какая-то грубая и слепая сила. Она делала шире плечи, наливала мускулы, тяжелила кулаки. Он бил, бил, бил — куда придется, — сначала оставил с десяток вмятин на старой машине, а когда это перестало приносить удовольствие — перестало, потому что такое избитое и раскуроченное доламывать было скучно, — Слава взглядом начал искать новую жертву, и нашел: двинулся к холодильнику из соседней кучи барахла, и лупил по нему битой до тех пор, пока не отвалилась морозильная камера.

А когда и это наскучило, он снова и снова находил недоломанное — неработающую технику, старую мебель и даже детские игрушки. Ломать, ломать, ломать — только этого и хотелось! Джиу-джитсу, блин — да пошло оно нахрен.

Он остановился, почувствовав горько-соленую слюну во рту — смесь пыли и крови (похоже, задело осколком губу). Это было отрезвляющим, но не настолько, чтобы Слава себе ужаснулся — нет, совсем нет. Он был полностью удовлетворен.

Лев выглянул из-за кучи бытовой электроники, не торопясь приближаться к Славе.

— Надеюсь, ты не меня представлял, — произнёс он, оглядывая масштаб повреждений.

— Не тебя.

— А кого?

Слава покачал головой: он пока не чувствовал себя способным поделиться. Точно не раньше, чем сможет поговорить об этом с Мики.

Лев не настаивал. Перешагивая через раскуроченную микроволновую печь, он сказал, подходя ближе:

— Должно помочь. Я так… с табуретом разговаривал, — он признался в этом несколько смущаясь.

— С табуретом? — Слава подумал, что это какая-то сложная шутка.

— Отец.

Ох. Сложная, но не шутка.

Слава прислонился лбом к плечу Льва, почувствовал прохладный флис на коже — это действовало заземляюще. Теплые пальцы коснулись завитков волос на затылке, и он поежился от этого ощущения — приятно.

Передавая биту в свободную руку Льва, Слава попросил:

— Пойдем. Тут воняет.

Лев повернулся за ним, закидывая биту на плечо, и в спину раздался неуверенный вопрос:

— А куда пойдем?

Слава пожал плечами, оглядываясь:

— К тебе?

Лев улыбнулся, кивая в сторону:

— А я уж думал, что не окажусь на месте этого холодильника…

— Тебя тоже отделать битой? — прыснул Слава.

— Ну, биту из этого уравнения я бы убрал, — ответил Лев. — Только ты, я и эта твоя, — он наклонился к Славиному уху, томно произнося: — грубая мужская сила.

Сказав это, он опустил руку на Славино плечо — больше опираясь, чем обнимая, — и Слава переплел их пальцы, смеясь:

— Смотрю, твой флирт становится всё раскованней. Да и сам ты… тоже.

Они вот-вот подходили к выходу на одну из проходных улиц, а Лев и не думал убирать руку с плеча.

— Кто ж знал, что разговаривать с мебелью так полезно, — заметил тот, притягивая Славу ближе к себе.

— Похоже, так и будем жить. Ты — разговаривать, я — избивать после.

«Удивительно, что не наоборот», — мысленно добавил Слава, всё ещё не до конца осознавая, что их психотерапия вырулила вот в это.

Лeв [75]

Он смотрел на него через сомкнутые веки, разглядывая движения силуэта в черноте пространства. Слава наклонялся за футболкой, на секунду закрывая свет фонарей в проеме окна, и становилось темнее; потом он, шурша тканью, одевался, и свет мелькал туда-сюда, как на дискошаре. Когда копошение затихло, Лев открыл глаза, готовый столкнуться с правдой.

— Я домой, — шептал Слава, наклоняясь и быстро целуя его в губы.

Правда: Слава уходит, он — остается. Опять остается.

Он сел на постели, потянулся к тумбочке, включил экран мобильного: почти десять вечера. Поднявшись, чтобы проводить Славу, прошел за ним к входной двери, с тревогой уточняя:

— Мы завтра увидимся?

Тревогу хотелось скрыть, замаскировать под безразличие, но не получалось.

— 3автра? — переспросил он, шнуруя кеды. — Ваня говорил, они завтра к тебе.

— А, да…

Иногда он на мгновения расстраивался, вспоминая, что дети существуют.

Выпрямившись, Слава вполголоса сказал:

— Им очень важно проводить с тобой время.

— Круто, — покивал Лев.

У него ни о чём не получалось думать, кроме того, что Слава уходит от него, как от временного любовника. Уходит туда, где настоящий дом, и где он — только гость.

Отрезвляющий поцелуй коснулся щеки, и Слава, берясь за дверную ручку, попросил на прощание:

— Побудь с детьми, хорошо?

Лев машинально соглашался кивками, не видя ничего из-за мокрой пелены перед глазами, и радовался, что так темно — темно, и его тоже не видно. Когда дверь захлопнулась, а чернота подъезда сожрала Славу, он позволил слезам прорисовать на щеках влажные дорожки, но тут же мазнул по ним рукой — не плакать.

Но очень хотелось, потому что было страшно. Было страшно, что это навсегда. Было страшно никогда не вернуться назад, в лучшие времена для их отношений. Вдруг они теперь всегда будут просто встречаться? Просто гулять, просто проводить время, просто заниматься сексом, а потом это просто исчерпает себя, не находя большего, ведь к большему Слава его не подпускает.

Черт, да почему?

Он надавил на дверную ручку, переступил порог и, перегнувшись через перила, крикнул вниз, в треугольное переплетение лестниц:

— Слава!

Его голос эхом отскочил от стен пустого подъезда. Снизу раздалось полувопросительное:

— Лев?

— Не уходи. Поднимись, пожалуйста.

Он был так охвачен желанием вернуть его, что забыл застесняться своей обнаженности — ну, что он стоит на лестничной клетке в одних трусах. Его любимые паранойяльные мысли — о том, что кто-то смотрит и что-то думает — даже не возникли в сознании. Только услышав, как заскрипели резиновые подошвы Славиных кед, Лев почувствовал, что ему холодно, но оглядев себя, решил: «Ну и ладно». Отойдя от перил, вернулся в квартиру, не понимая, что делает и зачем. То есть, понятно — что и зачем, но у него нет ни одной уважительной причины задерживать Славу, а у Славы есть уважительная причина уйти: дети.

— Что случилось?

Лев обернулся на взволнованный голос, увидел очертания силуэта в дверном проеме и сказал:

— Я соскучился…

Этого было не разглядеть, но он был уверен: Слава поджал губы. Потому что тон у него оказался соответствующий:

— Лев, это не…

— Не смешно, — согласился он, хватая Славу за руку, беря его лицо в обе руки и целуя.

Славины ладони осторожно коснулись талии Льва, и он вздрогнул от холода чужих рук, по коже побежали мурашки, а Слава между поцелуями прошептал:

— Извини.

Лев отпустил его лицо, взял обе ладони и вернул их на талию, прижимая к коже: пускай, сейчас они согреются, они оба согреются…

Но на Славе был желтый анорак, успевший остыть в холодном подъезде, и чем больше они жались друг к другу, тем сильнее замерзал Лев.

Поцелуи прекратились, Слава выдохнул, отстраняясь:

— Что происходит?

Он решил, что не будет ни упрашивать, ни задавать просящих вопросов — «Можно? Ну, пожалуйста?». Сказал, как считал правильным:

— Позвони Мики, предупреди, что не придешь ночевать.

— Лев…

— Мы должны ему доверять.

Даже в темноте было видно, как скепсис исказил Славино лицо. Лев настаивал:

— Я говорил с его психотерапевт… — он сглотнул, прежде чем добавить: — кой. Она настаивала, что мы должны ему доверять.

— На прошлой неделе он снова попался с косяком, — напомнил Слава.

— Да, и сказал, что больше не будет. Мы должны ему поверить.

— Мы всегда ему верили, и к чему это привело…

— Да господи! — не выдержал Лев. — Кто здесь либеральный родитель: ты или я?

Слава усмехнулся:

— Ты просто хочешь, чтобы я остался.

Не было смысла это отрицать.

— Больше всего на свете. Почему ты не хочешь?

— Я тоже хочу…

— Тогда давай, — он потянул Славу за руку, не обращая внимания, что тому нужно разуться. — Попьём чай, посмотрим фильм, проведем вместе ночь, только ты и я, как раньше.

Слава вынул свою руку из его ладони, и в груди появилось ощущение неприятного падения, но когда этой же рукой он, наклонившись, начал развязывать шнурки, сердце радостно забилось об рёбра.

— Ставь чайник, — пробубнил он, стягивая через голову анорак.

Ночью они долго лежали в постели, разглядывая друг друга в темноте. Лев, вытянув руку, перебирал в пальцах Славины кудри. Рука затекала, но он не хотел прекращать, и терпел — такое сотни раз бывало, если Слава засыпал на его плече. Такое раздражительное в моменте, но очень недостающее, когда приходится снова и снова ложиться спать одному.

Больше Лев на это не раздражался.

— Я попробовал поговорить с Мики об Артуре, — прошептал Слава. — Кажется, он чувствует, что с ним что-то не так.

— В каком смысле?

— Ну, он переживал, что ему неприятны люди и… секс. В основном, секс, и люди в его контексте.

Льву вспомнились отрывки той диктофонной записи, Микин рассказ, сволочная рожа Артура, и он подумал: «Ещё бы». Даже вздохнул, мысленно солидаризируясь с сыном, и Слава рассмеялся:

— Как много понимания в твоём вздохе.

Лев ощутил странную тяжесть в запястьях и Тень, давно покинувшая эту квартиру, как будто снова промелькнула в окне. Приподнявшись на локтях, он повернулся к Славе и сказал:

— Пока тебя не было, кое-что случилось.

— Что случилось?

Прежний Лев шевельнулся в душе: «Может, лучше какую-нибудь другую историю выдумаешь, вместо этой?»

Нет.

«Да она ужасная»

Нет.

— Я много пил, — напомнил Лев, — и после одной из таких ночей проснулся в квартире с незнакомцем, и на моих руках были следы от ремня.

Слава тоже поднялся на локтях, спросил с возмущенным испугом:

— Чёрт, а что было?

— Не знаю. Не помню ничего. Не могу вспомнить, хотя все эти месяцы пытаюсь.

— Лев… — он обнял его, целуя в висок. — Какой же ты… Лев.

— 3наю, я сам виноват…

— Нет, конечно нет.

— Не надо было так напиваться, и вообще… Я даже не уверен, что там было. Может, и ничего…

Слава покачал головой, поражаясь:

— Мики то же самое говорил.

— О чём?

— О насилии, — он опустил голову на подушку, посмотрел в потолок: — Что сам виноват.

Лев горько усмехнулся:

— Нет, в его насилии тоже виноват я.

— И я, — неожиданно вставил Слава.

— Ты-то причем? Это я неправильно среагировал. И вообще…

Слава тяжело вздохнул, и Льву показалось, что этот вздох посвящен ему: ну, как будто Слава вспомнил, с чего всё началось, и согласился с его виной.

Но Слава сказал:

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Слaвa [76]

«Трое в лодке, не считая собаки» начинались с перечисления всех болезней на свете, которые нашёл у себя главный герой (всех, кроме родильной горячки). Слава хорошо его понимал: с тех пор, как заболела Юля, он обнаружил у себя похожий феномен — приходилось много читать о раке и в какой-то момент он почти убедился, что у него тоже рак. И тоже груди. Это было вполне вероятно: рак молочных желез часто имеет генетическую подоплеку и передаётся по наследству. У мужчин встречается в 1% случаев, но 1% случаев — это не значит, что «никогда не встречается» (в чём пытался убедить его Лев). В любом случае, когда рак проезжается по близкому человеку — особенно, когда этот человек такой же молодой, как ты, такой же счастливый, как ты, да и просто такой же, как ты, потому что вы делите с ним 50% общих генов — начинает казаться, что рак и по тебе немножко проехался.

Но в то утро, когда он сидел с книгой в больничном коридоре, ожидая Юлю после химиотерапии, всё было хорошо — настолько, насколько могло быть хорошо в их ситуации. У сестры начались первые улучшения — в те дни, когда Слава отчаялся верить в её выздоровление, его как будто хорошенько встряхнули: рано расклеился, чувак!

«Прости, чувак, не знаю, что на меня нашло», — объяснялся он.

Ему нравилось мысленно общаться с жизнью. Они с жизнью были чуваками. Братанами. Но он об этом никому не говорил, потому что никто уже давно не говорил «чувак» — только он, в своей голове.

— Чувак!

Да. И ещё Артур. Как он мог забыть.

Слава оторвался от текста, поднял на него глаза. Артур ужасно говорил слово: «Чувак». И он говорил это слово только ему, Славе. Будто пытался казаться с ним на одной волне, но его липовая подростковость выглядела смешно — девять лет разницы в возрасте так просто не скроешь.

— Привет, — вяло откликнулся Слава.

— Пройдём в мамин кабинет? — попросил он. — Это насчёт Юли.

Славу кольнула противная тревога: только всё начало налаживаться, неужели опять…

Он закрыл книгу, забыв посмотреть на страницу, на которой остановился, и поднялся, пошел следом за Артуром. Кабинет его мамы — заведующей отделения — находился в самом конце коридора, в световом кармане, отгороженный от пациентов и их родственников. До этого дня Слава бывал там лишь однажды, когда забирал рецепты на Юлины лекарства. Кабинет запомнился ему огромным столом из темного дуба с брифинг-приставкой. Стол заполнял почти всё пространство, на его фоне терялись маленькие шкафчики и настенные полки.

Когда Слава оказался там снова, то смог заметить и детали: дипломы и награды на стенах, фотографию с маленьким Артуром на полке (ему на ней, наверное, лет восемь), флажок России в подставке с карандашами. Под полкой с фотографией стояло кожаное кресло — Слава удивился, что оно не запомнилось ему в прошлый раз.

Он обернулся на Артура, который заходил следом за ним, и увидел, как тот почти бесшумно закрывает дверь на замок. Слава нахмурился:

— Зачем это?

Артур, явно нервничая, вдруг быстро заговорил:

— Слава, у меня к тебе очень важный разговор, я давно хотел его начать…

У него ноги подкосились: Юле всё-таки стало хуже? Ничего не помогает? Они перепутали улучшения с чем-то другим?

Но Артур, подойдя чересчур близко, так, что Слава чувствовал его дыхание на своём лице, начал шептать:

— Ты мне очень нравишься, с того дня, когда я увидел тебя на той вечеринке, помнишь? Я сразу подумал, что искал тебя всю свою жизнь…

Слава попятился назад, пытаясь увеличить дистанцию между собой и Артуром, но врезался в приставку стола. Он не знал, что говорить, и даже не знал, что думать по поводу таких откровений. Ему ещё никогда в безответных чувствах не признавались, но он вспомнил, как это было страшно для него самого в двенадцать лет, с Максимом, и дал Артуру такой ответ, какой бы сам хотел услышать: — Спасибо, но я не могу ответить на твои чувства.

— Почему? — с искренним непониманием спросил Артур.

— Я люблю Льва.

— Он этого не заслуживает. Ты что, не видишь, какой он?

— Какой есть, — твердо ответил Слава. — Мне другого и не надо.

— Он пользуется твоей неопытностью, пользуется тем, что ты не понимаешь, какой тебе нужен мужчина. Делает тебя удобным для себя.

Слава чуть не рассмеялся от этой чуши, которая не имела никакого отношения ко Льву.

— Неправда. Мы обо всём договариваемся.

Артур прижался к нему и будто в ловушку поймал — позади стол, впереди… он. Наклонился — Слава быстро уловил, что для поцелуя, и резко отвернул голову. Губы Артура мазнули его по щеке.

Слава толкнул его, ловко выбираясь из захвата (в своей голове он назвал это «захватом», хотя Артур определенно считал, что это объятия), и метнулся к двери — дернул за ручку, но дверь была закрыта на ключ, а ключ…

— Дай ключ, — потребовал он.

Артур, качая головой, сказал совсем другим тоном:

— Не хочешь по-хорошему, будет, значит, по-моему.

Слава его не слушал, настойчиво повторяя:

— Отдай ключи или я начну её выламывать.

— Да? — заинтересованно спросил Артур. — Ну, попробуй. А знаешь, что я начну делать, если ты будешь создавать мне проблемы?

Слава, замерев, перестал дёргать за ручку. Он перешел на угрозы? Ему же не кажется? Это угрозы?

— Знаешь, благодаря кому твою сестру лечит именно моя мама? — продолжал Артур. — И знаешь, кого она ещё лечит? Политиков, звёзд шоу-биза, самых богатых людей города — всех, кого ты когда-либо видел по телеку, и твою сестру. Ты считаешь, что другой врач достанет вам зарубежные препараты? Считаешь, другой врач в курсе о новейших методах лечения в современной медицине? Ты вообще представляешь, на сколько медицина этого конкретного города, этой конкретной больницы, в головах этих конкретных врачей — на сколько десятков лет она отстает от того, что происходит с мировой медициной? Ты, видимо, не понимаешь, какой джек-пот выиграл, а потому думаешь, что можешь мне хамить, можешь меня толкать, можешь выламывать двери этого кабинета. Так вот, малыш, ты не можешь. Ещё одна дерзость в мою сторону, и сегодня же вечером я дам понять своей любимой маме, что твою сестру необходимо передать в руки другого доктора. Тут как раз работает мой бывший однокурсник, который в студенчестве не отличал лучевую кость от локтевой. Могу пристроить к нему, как тебе?

Слушая его, Слава чувствовал, как начинает слабеть. Хорошо бы вообще потерять сознание. Вырубиться и, вроде как, уйти от этого разговора. Это же не хамство — бухнуться в обморок.

Он усилием воли подстегнул в себе противно-тошнотворные ощущения, но потерю сознания не приблизил. Может, притвориться? Нет, это тупо, он врач, он поймёт…

Но всё, что говорил Артур — правда. Лечение дало результаты после какого-то редкого зарубежного препарата, который в России не достать. И после того, как она пошла на поправку, передать её в руки придурка, путающего кости, расположение которых известно даже Славе? Ну уж нет…

А что тогда? Что он хочет? Слава посмотрел ему в глаза и почти наяву увидел, чего тот хочет. Снова подумал: ну уж нет…

Артур опять смягчился, заговорил елейно-ласково:

— Слава, я не злодей, я не хочу тебя обидеть. Давай проведем время на моих условиях, один раз, я больше не попрошу, клянусь.

— На каких условиях? — хрипло спросил Слава, чувствуя, как пересохло во рту.

— Займемся сексом, — пояснил Артур. — Никакого насилия. Сделаем так, как ты хочешь.

— Я никак не хочу! — выпалил Слава.

— Подожди, я в курсе твоих принципиальных позиций, — он чуть ли не заиграл бровями на последнем слове. — И я не хочу их ломать. Это меня устраивает.

Неужели Лев ему об этом рассказывал? Это понимание обидно царапнуло Славу. Он даже Юле ничего не говорил — считал слишком личным.

— Меня не устраивает, — четко проговорил Слава.

— Хочешь снизу?

— Не хочу вообще!

Ласково-нежный Артур снова пропал, сменяя интонации на раздражительные:

— Слушай, мне повторить свой монолог? Я тебе всё сказал. Мы либо сейчас это делаем, либо за здоровье сестры тебе только молиться останется, — он прошел к Славе, отодвинул его от двери, сам взялся за ручку. — Могу открыть. Хочешь? Я тебя не держу. Не нужно думать, что я монстр.

Слава посмотрел на его спокойное, расслабленное лицо, потом — на руку, придерживающую дверь, потом — на детскую фотографию на полке. Такой безобидный малыш с чуть подтаявшим эскимо. Даже не верилось, что Артур — это он, а он — это Артур.

«Ладно, — вдруг подумал Слава. — Это всего лишь… действия. Если ничего в них не вкладывать, они не имеют смысла».

Он скучающим тоном сообщил Артуру:

— У меня на тебя не встанет.

— Я просил не хамить.

— Это не хамство, — пожал плечами Слава. — Просто факт.

Артур так посмотрел на него — будто вызов принял. Слава тут же пожалел, что невольно взял его на «слабо».

— Проверим, — коротко ответил он, утягивая Славу за собой вглубь кабинета — опять к столу.

Когда холодно-липкие руки забрались к нему под футболку, Славу передернуло от отвращения, и в то же время он успокоился: ну да, как он и думал — ничего не получится. Артур был ему противен, и Слава лишний раз уверился в мысли, что все старания по его возбуждению пойдут прахом (и тогда, может, он оставит его в покое?) Он совсем не так пах, совсем не так трогал его, совсем не так целовал — не так, как Лев.

Он никак не отвечал на его ласки, стоял, деревенея от стыда и отвращения, и Артур, в конце концов устав от его безучастливости, решительно перешел к делу: опустился перед Славой на колени, расстегнул ширинку, приспустил джинсы вместе с трусами и…

Слава охнул. В глазах потемнело от тошнотворного удовольствия: там, внизу живота, стало горячо и приятно, а в голове по-прежнему: «Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо, не смей». Это был мысленный клич не к Артуру, а к своему телу, которое так предательски реагировало на происходящее.

«Просто представь, что это не с тобой, — уговаривал себя Слава. — Это не с тобой».

Он по-всякому пытался представлять. Сначала, что это не с ним. Но так не получалось — он же видит, что с ним, он чувствует. Потом он пытался представить, что это не Артур, а Лев. Понял, что эти фантазии усиливают возбуждение, и быстро их отмел. Решил действовать от противного: перебрал в уме всё самое непривлекательное, что есть на свете, надеясь, что это поможет справиться с эрекцией. Но какой в этом был смысл, если уже через десять минут он лежал в кожаном кресле (это оказалось раскладывающееся кресло — «Специально его сюда купил, когда водил одного первокурсника»), а на его бедрах уже прыгало самое непривлекательное и отталкивающее существо на свете. И ничего — его тело этому существу прекрасно подыгрывало! Какая же мерзость…

Слава ещё никогда не чувствовал себя таким раздвоенным. Он продолжал бесконечный внутренний монолог, полный здравого смысла и желания выбраться из-под Артура, но ещё была эта хреновина между его ног, которая подчинялась всему, что Артур с ней делал. Больше всего Слава мысленно общался со Львом — так, как будто тот мог видеть, что происходит.

«Прости меня, прости меня, прости меня…»

— Когда ты кончишь? — голос Артура прорвался через его мольбы.

— Никогда! — зло выкрикнул Слава.

— Пока не кончишь, не отпущу, — сухо сообщил Артур. — Но если ты хочешь продлить удовольствие на часы, я понимаю…

На сколько?! Слава приподнял голову, чтобы разглядеть небольшие часы на столе: эта пытка длилась уже двадцать минут.

«Так, ладно, — он снова пошел на сделки со своей совестью. — Быстрее кончу, быстрее… всё кончится»

Он откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза, чтобы не видеть самодовольной рожи. Нарисовал в темноте лицо Льва — такое, каким его знает только он — с мелкими морщинками вокруг глаз, с очень маленькой родинкой на правой щеке — такой маленькой, что её невозможно разглядеть, пока не ткнешься в эту щеку носом, и со шрамом на нижней губе. Слава называл это «шрамом», но на самом деле не знал, что за бледная полоска рассекает нижнюю губу на две половины. Лев удивился, когда Слава спросил его об этом впервые — он сказал, что никогда не замечал раньше. И, пожав плечами, ответил: «Может, отец ударил, может, в драке… Я часто получал по лицу».

Но сейчас Слава постарался об этом не думать. Поцеловав любимые губы, он продолжил рисовать воображением: вывел контуры жилистого тела, коснулся пальцами дрожащей мышцы (нерва? Слава точно не знал) под ребрами. Нерв — или что это — дрожал не всегда: только перед оргазмом, когда начинали усиленно сокращаться мышцы пресса, в этом месте что-то пульсировало. У Славы такого не было — он потом проверял.

Он представил, как придерживает Льва, опустив руку на дрожащий нерв — почувствовал, как тот бьётся под его ладонью, как часто дышит Лев, как пахнет их телами, сексом, потом, лубрикантом. Почувствовав подступающий оргазм — странный, тошнотворный, стыдный, и всё-таки — оргазм, он сжал руки на бедрах — по-настоящему, а не в воображении. Распахнув глаза, он с ужасом обнаружил, что, кончая, схватился за Артура. Не дав себе отдышаться, тут же разжал пальцы и начал выбираться из-под него, нервно повторяя: — Всё, всё, я сделал, что ты хотел, отпусти!

— Я и не держу, — флегматично ответил Артур, поднимаясь с кресла.

Слава успел заметить что-то, стекающее вниз по его ноге, и с отвращением отвернулся. Артур, уловив его взгляд, сказал:

— Это твоя сперма. Лишь бы тебе было хорошо.

Славу передернуло.

— Смеешься что ли? Где моя одежда…

Она ворохом лежала на столе, Артур любезно передал её.

С непонятной (а для Славы просто раздражающей) тоской во взгляде, он наблюдал за тем, как Слава поспешно одевается. Артур серьёзно спросил:

— Тебе что, не понравилось?

— Конечно нет!

— Прекрати, я знаю, что хорош, — поморщился он. — По крайней мере, уж точно лучше твоего закомплексованного скинхеда.

— «Мой закомплексованный скинхед», — передразнил его Слава, — твой друг вообще-то!

— Таких друзей… — многозначительно цокнул Артур.

Слава, застегнув ремень на джинсах и надев футболку, почувствовал себя более защищенным. Сам Артур продолжал стоять голым, прислонившись бедром к столу, и Слава отвел взгляд, чтобы на него не смотреть.

Пригрозил:

— Думаешь, я ему не расскажу, что случилось?

— Конечно не расскажешь, — хмыкнул Артур. — Это же измена.

— Это не измена! — возмутился Слава. — Ты меня заставил!

— Я тебя заставил? — с искренним удивлением переспросил Артур. — Еще скажи, что изнасиловал.

— Ещё бы! А как это называется? Ты меня шантажировал.

— Это ты меня трахнул, — напомнил Артур. — Это ты оставил тут следы своей спермы, моей нет нигде. И кто из нас больше похож на насильника? Если хочешь разговаривать терминами уголовного кодекса, то любая экспертиза подтвердит, что жертва — я.

Слава чуть не расплакался от безысходности, от несправедливости, от ненависти к себе и своему телу — казалось, если бы у него не было эрекции, не было бы и всего остального. Он сам позволил этому случиться.

— Ну ты и мудак, — выдохнул Слава.

— А ты — неблагодарный сучонок, — негромко сказал Артур.

— А за что мне быть благодарным?!

— Я сделал всё, как ты хотел, как ты привык, как ты считал для себя приемлемым, а взамен получил этот идиотский разговор и оскорбления.

— Я. Этого. Не. Хотел! — Слава едва не выкрикивал ему в лицо каждое отдельное слово.

— Ты ханжа и лицемер. Тебя выдало твоё тело.

— Неправда! — у Славы по-детски дрогнули губы.

— Правда. Я бы никогда не возбудился от противного мужика, зажимающего меня в углу. Да и кто бы возбудился?

Слава, загоняя слезы подальше, проговорил:

— Я никогда этого не хотел. Мне ничего не понравилось. Я кончил, чтобы это скорее прекратить. И когда я это делал, я думал о Льве. А тебя я ненавижу.

— А я тебя люблю, — просто ответил Артур и Славе на секунду показалось, что в серых глазах застыли слёзы.

— А я тебя ненавижу, — повторил он ещё раз, надеясь, что это настоящие слёзы, что Артуру по-настоящему больно.

Артур поднял свои брюки с пола, вытащил из них ключи и кинул их в Славу — они больно ударились о руку, оставляя след на предплечье, и упали на пол. Слава мигом их поднял и рванул к двери.

— Проваливай, — сказал ему в след Артур. — Ничего мне от тебя больше не надо.

Последнюю фразу он едва расслышал, уже оказавшись в коридоре. Дверь кабинета он специально оставил открытой — жаль только, что кабинет находился в кармане, где никто туда-сюда не ходил, а то полюбовались бы прелестями своего врача.

Он и десяти шагов сделать не успел, как с лестничной площадки на него вырулила Юля и они едва не столкнулись.

— Слава! — чуть обиженно сказала она. — Я тебе везде ищу!

Он улыбнулся ей — так искренне, как только мог в тот момент — и виновато пояснил:

— Извини, заболтался с Артуром. Ты в порядке?

— Немного болит голова, но блевать пока не тянет, спасибо. А ещё у меня странные ощущения в пояснице…

Они спускались вниз по лестнице, Слава вполуха выслушивал жалобы сестры, снабженные цитатами Эльзы Арнольдовны («Поясница — это ничего страшного, за этим вашим компьютером надо меньше сидеть»), а сам вдруг начал смутно догадываться, что повёлся на какую-то чушь. Ну, с чего бы Эльза Арнольдовна отказалась от Юли? Только потому, что так сказал Артур? Она ему что, подчиняется? Какая такая у него власть над своей матерью и её врачебным долгом перед другими? Ну почему он, Слава, такой непроходимо тупой?

Получается, он изменил Льву просто так. Просто так! Он даже не сможет объяснить ему, что делал это для благой цели, потому что Лев сразу поймёт, какая это всё ерунда. Лев так и скажет ему: «Ты тупой» и будет прав. А потом бросит его. И тоже будет прав.

Так ему, по крайней мере, казалось тогда, в восемнадцать лет, и он похоронил эту историю в молчании — ещё почти на пятнадцать.

Лев не отпускал его руку всё время, что Слава говорил, и даже в момент, когда захотелось выдернуть её самому, держал крепко. 3адумчиво водил пальцами по сгибам на ладони и слушал с хмурой сосредоточенностью, а Слава, успокаиваясь от его прикосновений, находил в себе силы говорить дальше.

Когда закончил, некоторое время было тихо. Потом Лев ответил, пряча глаза в темноте:

— Я бы так не сказал.

Он всё-таки отпустил руку и зашевелился, как будто собирался встать и уйти, а Слава подумал: «Сейчас психанет», но Лев только подобрался ближе и коснулся губами обнаженного плеча, обнимая. Так странно.

— Не знаю, мне до сих пор кажется, что я повёл себя глупо.

— Я же догадывался… — произнёс он, отнимая губы от кожи.

— Догадывался? — Слава повернул голову к плечу.

— Да, я помню, как ты резко изменился, как задавал странные вопросы о нём, и… Я предполагал, что дело может быть в этом.

— А почему ничего не сказал?

Лев пожал плечами:

— Потому что боялся правды. Пока что-то замалчивается, этого как будто нет. Как в играх с младенцами, — он устало прыснул. — Помню, в детстве мама играла с Пелагеей: пряталась за одеялом, а сестра верила, что она пропала. Я не понимал: как такое возможно? А теперь мне кажется, я всю жизнь в это играл сам с собой. И верил же. Каждый раз почти по-настоящему верил.

Слава чуть не проговорил: «Ну, ничего себе», имея в виду: ничего себе, каким ты стал. Он ему что, в чувствах объясняется — в настоящих человеческих чувствах?

Но подумал, что нужно перестать этому удивляться, хотя бы вслух. Нужно начать воспринимать это как норму, а не исключительность, и тогда, наверное, такие откровенные разговоры друг с другом станут частью их новой жизни.

— Я тоже иногда чувствую что-то такое, — негромко признался Слава. — Как слон в комнате.

— Или труп, — поддакнул Лев.

— Труп даже точнее, — согласился Слава.

— Разлагается и воняет…

— …а мы всё равно как будто не видим.

Они посмотрели друг на друга, и Слава знал, что они думают об одном и том же: о Мики. Лев глянул через плечо на предрассветное небо, и негромко сказал:

— Кажется, понедельник всё-таки наступил.

Это был вторник. Но Слава помнил главное правило дома: «В понедельник мы поговорим о Мики».

Лeв [77]

Он решил, что это будет задание, настоящий психологический эксперимент, суть которого заключалась в бездействии. Ничего не сделать. Прийти, посмотреть и ничего не сделать — если справится, значит, молодец. Лев раньше не думал, что из всего, что можно делать на этом свете, самое сложное: не делать ничего.

Уже оказавшись на первом этаже, изучил список компаний, расположенных в том же офисном здании, что и строительная фирма Артура. Так просто сюда было не попасть: Лев пытался пройти, но охранник сказал, что нужен пропуск, а чтобы получить пропуск, нужно стать «клиентом» — чьим угодно. Вот Лев, сидя на мягких диванах в холле, выбирал, чьим же клиентом ему стать. Массажный салон или типография?..

«Стихи, может, напечатать?» — мрачно шутил он сам с собой, записываясь на массаж. На массаж, на который, конечно же, не собирался приходить.

Через час, ко времени приёма, он получил на ресепшене пропуск и добрался до лифтов. Там, рядом с ними, висела навигационная табличка: массаж на девятом, типография на седьмом, а строительная фирма самого главного гавнюка этого города — на двенадцатом. Что ж, отлично. Лев зашел в лифт и покорно доехал до двенадцатого этажа вместе с милейшей старушкой и её собачкой. Собачка гавкала, старушка улыбалась, Лев молчал.

На двенадцатом этаже его ждало новое препятствие: для того, чтобы попасть в офис, нужен был ещё один пропуск — на этот раз пропуск сотрудника. Он вгляделся через стеклянные стены: открытая планировка, open space, зонирование при помощи перегородок — все на виду. А в углу, кажется, кабинет директора — тоже стеклянный. Получается, нужно как-то попасть внутрь…

Он резко отшатнулся, когда невидимая дверь чуть не влетела по лбу: один и сотрудников, заметив его любопытство, поинтересовался, чем может помочь. Лев начал перебирать варианты, могущие оказаться уважительной причиной:

«Мне нужно к директору».

Нет, вряд ли, решат, что он умалишенный, он ведь так и выглядел с этим подглядыванием через стену…

«Смотри, дирижабль!» — и быстро забежать в офис, пока он будет глазеть по сторонам. Но, кажется, такие трюки срабатывают только в «Том и Джери»…

Тогда что? Что?..

— Спасибо, — вежливо сказал Лев, переступая порог — с таким видом, будто этот офис ему принадлежит. — Я забыл пропуск. Никак не могу привыкнуть, на старой работе такой системы не было, — вежливая улыбка, поворот головы и валим. Валим.

Он устремился к кабинету директора, украдкой проверяя через плечо, не бежит ли за ним тот мужчина, чтобы остановить. Вроде не бежит.

И тогда он увидел его через блики стёкол: протокольного планктона с белым воротничком, пружинисто расхаживающего по замкнутому квадрату своего стеклянного офиса. 3амерев над столом, Артур посмотрел в экран монитора, слегка морща лоб, как от головной боли. Поиграв в пальцах ручкой, он потянулся к большой черной кружке и отпил из неё кофе (Лев представлял, что это именно кофе, а не чай), затем поставил её обратно на подставку. Поправил кольца на пальцах, устало провел ладонью по лбу, убирая выбившиеся из прилизанной укладки волосы. У него была карандашница с детсковатым рисунком енота, а на стенах висели офисные мемы («На работу хожу очень быстро, чтобы не передумать»). Лев удивился, каким обычным он кажется. Каким… нормальным.

И при этом такая гнида.

Лев тоже замер, изучая его, на мгновение забывшись, что находится в людном месте у всех на виду. Когда Артур оторвал взгляд от монитора, он выпрямился, бегло прошелся взглядом по Льву — не сразу увидел по-настоящему, — и потом следом, резко повернув голову в его сторону, засуетился. Испугался. 3ачем-то потянулся к карандашам и, взяв один, принялся вертеть его в руке.

Он начал кому-то звонить, нервно расхаживая по кабинету, но этот кто-то ему не ответил, и тогда Артур всё-таки шагнул к двери, высовываясь наружу только носом, чтобы спросить:

— Как ты вошел? Кто тебя пропустил?

Лев пожал плечами:

— Я сам себя пропустил.

— Ты хочешь устроить какую-то сцену? — несколько истерично уточнил Артур. — Тут полно охраны, не получится.

— Нет, не хочу.

Тогда Артур показался целиком, выходя, и спросил, ставя руки на пояс:

— 3ачем ты тогда пришел?

Лев окинул взглядом его противное лицо с крючковатым носом, задержался на серых глазах и сказал:

— Просто так.

— Просто так? — явно не веря переспросил Артур.

— Просто хотел посмотреть в твои глаза, — Лев говорил ласково, почти заигрывая.

Он в недоумении сощурился:

— Это шутка?

— А тебе смешно?

— Не смешно.

— 3начит, не шутка, — ответил Лев. — Ну… Я пошел.

Он развернулся на пятках, с удовлетворением вслушиваясь в семенящие следом шаги.

— В смысле… в смысле ты пошел? — Артур бежал за ним, не поспевая. — Ты… Ты зачем пришел? Ты бомбу сюда заложил или что?

Лев радовался: нервничает. Это хорошо. Он улыбался и загадочно молчал, огибая офисные перегородки.

— Стой! — Артур схватил его за рукав пальто, но Лев так резко одернул руку, что тот чуть не загремел на пол. — Ты ведь не можешь просто так уйти, да? Ты что-то сделал?

Лев не подтверждал и не опровергал этого сомнения, только едва пожимал плечами: не знаю. Мысль о том, что он хотя бы так заставит его помучиться, сводила скулы в злорадной улыбке.

Он безуспешно толкнул стеклянную дверь — в обратную сторону она тоже открывалась только пропуском, — и повернулся к Артуру.

— Открой.

— Нет, — он с победным видом скрестил руки на груди.

Лев опустил взгляд на пояс его брюк, где и висел рабочий пропуск на вытяжной ленте, и ловко подхватив прямоугольник, протянул его к считывателю. К моменту, когда Артур запоздало попытался перехватить карту, Лев уже был по ту сторону двери.

Он нажимал кнопку вызова лифта, когда дверь офиса снова открылась, и прозвучал глумливый голос:

— Больше здесь не появляйся, понял? И щенку своему скажи прекратить здесь ошиваться.

Мики?..

Лев забеспокоился, но виду не подал, и уж тем более удержал себя от вопросов. Когда двери лифта разъехались, он шагнул внутрь, бросая на Артура насмешливый взгляд — в последний, как он надеялся, раз.

Опершись спиной на стенку лифта, полез в карман за мобильным, гадая в уме: «Мики… Что здесь забыл Мики?..», а когда открыл список последних вызовов, где в перечне самых назойливых контактов был «Ярик (лучше не брать)», Лев глазами спросил у него: «Ярик… Ты же рассказал бы мне, да?»

Он чувствовал себя загнанным в угол. Их последний разговор с влюбленным Яриком был до того прохладным, что Лев на его месте точно бы не решился перезванивать, даже по важному делу. Особенно по важному. Просто на зло. Подростки ведь любят делать на зло, а потом наблюдать, что будет.

Но перезванивать первым — это всё равно, что давать надежду. Конечно, он всего лишь обеспокоенный отец, но разве в шестнадцать легко понять такую конструкцию, как родительское беспокойство? Он может всё переиначить в своей дурной голове.

Пока он шел домой, некто новый, поселившийся в голове с началом терапии, давал подсказку: «Просто поговори с Мики».

Но некто старый, не собирающийся освобождать место здравомыслию, отвечал: «Да он ничего мне не расскажет».

«Хотя бы попробуй. Это лучше, чем искать обходные пути к правде»

«Я ищу обходные, потому что прямые Мики всегда перекрывает»

«Хотя бы попробуй!»

Эта перепалка закончится решимостью попробовать пойти на контакт, и два последующих дня Лев будет репетировать перед зеркалом речь: «Мики, я был у Артура, не спрашивай почему, и вот он сказал, что ты…» или «Мики, я тут случайно встретил Артура, и вот он…»

Только, наверное, когда ищешь правды, лучше не врать самому.

Разговору так и не представилось шанса случиться, потому что на третий день — ровно на тот, когда Лев планировал забрать Мики из школы и составить обстоятельный разговор в машине, — Ярик спас его от этой родительской участи. Он написал: «Мне нужно с вами поговорить. Это насчёт Мики».

И Лев, как в старые добрые времена, подумал: «Ярик… Какой хороший мальчик».

Слaвa [78]

Это был чужой, грубый, неотесанный, как дикарь, спорт. Прежде чем оставить Славу один на один с боксерской грушей, Пётр, его тренер, сказал ему фразу из «Малышки на миллион», выдав её за свою:

— 3ря ты думаешь, что в боксе нет уважения. Уважение — это основа. Мы стремимся завоевать уважение к себе и лишить уважения противника.

Слава, натягивая перчатки на руки, покачал головой:

— Даже не знаю…

Он пришел сюда по совету Криса. То есть, не по совету нет — какие уж там у психотерапевтов советы, никогда не дождешься, — просто он сказал: «Вам бы не помешало иметь приемлемые способы выражения агрессии. Все люди злятся, в этом нет ничего плохого».

Последние три года боксерская груша висела на их балконе, по ней колотил Мики, иногда Лев, так они «приемлемо выражали агрессию». Если бы кто спросил Славу, он бы сказал, что эффективность не очень высока.

Когда Пётр вернулся, то велел сунуть капу в рот, и начал разминаться, как перед поединком. Славе стало не по себе, он не спешил подчиняться требованиям.

— Драться что ли будем? — уточнил он.

— Нет, танцевать, — хмыкнул Пётр. И, не выдержав должной паузы для шутки, тут же сам её испортил: — Драться, конечно, а ты что хотел!

«Но я не хочу», — беспомощно подумал Слава, машинально вставая в бойцовскую стойку.

— А капу? — напомнил Пётр.

— Может, не надо?

Он опешил:

— Без капы без зубов останешься!

— Я имел в виду… Может, не будем драться? — сказал Слава, опуская руки.

Пётр ещё больше удивился:

— А что делать будем?

И тогда он то ли в шутку, то ли вправду ответил слегка вопросительно:

— Танцевать?

В общем, с боксом не задалось. Садясь в машину (Лев заехал за ним после работы), Слава передал ему боксерские перчатки — это были его, он нашел их на балконе и без спроса взял на тренировку. Глядя на связку, Лев спросил:

— Ты… боксировал?

— Да, — так и не дождавшись, чтобы Лев забрал перчатки, Слава кинул их на заднее сидение машины. — А ты как провел день?

— Писал стихи.

Слава рассмеялся: не над стихами, а над нелепой контрастностью их занятий.

— Не так уж это и смешно, — буркнул Лев.

— Я просто… Просто так странно, что мы поменялись, — искренне ответил Слава. — А стихи — не смешно, конечно. Это серьёзно. Покажешь?

— Может быть, потом.

Он не стал настаивать, но удивился отсутствию в себе удивления. У него из головы всё не шёл тот список:

«Я люблю тебя,

а ты меня нет,

по крайней мере,

мне так иногда кажется».

Он сам распадался в Славиной голове на строфу, как стихотворение. С тех пор он как будто понял: Лев пишет стихи, и теперь, узнав это наверняка, забыл удивиться. Вот бы посмотреть…

Когда они тронулись с места, Слава решил поделиться:

— Крис считает, что во мне много подавленной агрессии из-за того, что я не приемлю выражение злости, и из-за этого я могу токсично себя вести с тобой, не замечая этого.

— А я обычно замечаю, — поддакнул Лев, не отрывая взгляда от дороги.

— Ну, это, наверное, про то, что я могу говорить какие-то жестокие фразы, иронизировать…

— Да, ты всё это делаешь, — с удовольствием кивал он.

Слава хотел ответить: «Ты вообще-то тоже!», но вовремя понял, что это будет… агрессивно? И подавил в себе этот порыв, напрочь забыв об «экологичном выражении».

— У меня есть одна идея! — оживился Лев.

Слава тоже оживился, поверив в его неожиданное озарение, и подался вперед:

— Какая?

— Секс!

— Да блин, — Слава откинулся обратно на спинку. — Я ж серьёзно. Нужно что-то, что поможет мне выражать эмоции на постоянной основе, не копя их в себе.

Он увидел, как в зеркале заднего вида Лев недоуменно шевельнул бровями.

— У меня всё ещё есть одна идея, — невозмутимо сказал он.

— Та же самая? — догадался Слава.

— Ну да.

Он цыкнул, скрывая, что на самом деле ему приятна эта новая метаморфоза Льва: он говорит о сексе, и впервые за все прошедшие годы делает это без претензий («А почему только ты меня?!») и стыда (и снова: «А почему только ты меня?!»). Просто говорит. Просто шутит. Просто странный новый Лев.

— Ладно, на самом деле, у меня полно идей, — вдруг сказал он, делая музыку громче на «One Way Ticket to My Bed». Слава с подозрением покосился на трещащие динамики. — Можно петь песни во всё горло.

— Ого! — он, не ожидавший такого предложения, расхохотался.

Но следующие были ещё хлеще:

— Или выехать в поле и орать!

— А ты со мной будешь петь и орать? — уточнил Слава.

— Почему бы и нет, — пожал плечами Лев. Славино выражение лица его насмешило: — Что тебя удивляет?

— Ты же… такой сдержанный, — у него не сразу получилось подобрать подходящее слово для чопорного занудства Льва. То есть, такого слова, которое было бы не обидным, не начиналось на «д» и не заканчивалось на «ушнила».

Он, впрочем, возразил:

— Я очень даже несдержанный.

— Да ладно?

— Битьё людей противоположно сдержанности, — заметил Лев. — Просто моя несдержанность обычно со знаком минус.

У Славы в груди защекотало, словно он заново влюбился. Он, конечно, и до этого любил Льва — такой любовью, которую по-настоящему осознаешь, когда теряешь — настолько свыкаешься с ней, — а теперь снова почувствовал прилив радостного тепла, как в первые дни их знакомства, как во времена до всего плохого. Тогда он влюбился в изувеченного отцом, Америкой, прошлыми отношениями Льва, теперь же влюблялся в его здоровую версию. И самому хотелось быть рядом с ним здоровее, правильней, лучше.

— Так люблю тебя, просто капец! — выдал он ему, ничуть не таясь, и на бледных щеках Льва проступил легкий румянец.

Делая музыку тише, Лев доверительно произнёс:

— Я хочу поехать с детьми на Байкал.

— О, серьёзно?

Слава никогда не бывал на Байкале: в детстве маме было не до путешествий, а потом… А потом он считал, что путешествовать нужно как можно дальше от дома. В других странах.

— Да, — кивнул Лев. — Но только с детьми.

— Типа… без меня?

Кажется, так и не побывает.

Лев снова кивнул, тут же пускаясь в объяснения:

— Я бы очень хотел с тобой, но это… как бы тоже… терапия, понимаешь? Будет правильней, если без тебя.

Он будто бы пытался сгладить обиду, но в Славе та и не возникала: поездка с детьми — круто же. Не для Славы, конечно, потому что они ему уже осточертели (и поэтому круто, что Лев их заберет), но в целом по-киношному идеалистично: дикий отец, дикие сыновья и дикая природа.

— Всё в порядке, — он улыбнулся. — А как ты это вообще придумал?

— Ну-у…

Он сбавил скорость, а потом, повернув руль влево, припарковался на обочине. Слава покрутил головой, чтобы понять, где они: какой-то торговый центр, советские многоэтажки, растяжки с рекламой бытовой техники… Похоже, что нигде. В смысле, не там, где было что-то важное для них обоих. Лев остановился, чтобы объяснить.

Сложив руки на руль, он сказал:

— Папа возил меня на Байкал.

— Оу…

Папа Льва — всегда щекотливая тема.

— И это было хорошо.

Слава молчал, чувствуя, что будут ещё слова.

Прислонившись щекой к сложенным рукам, Лев несколько виновато скосил взгляд, объясняя:

— Я думаю, нужно признать, что хорошее тоже было, и брать от него в свои отношения с детьми лучшее, а не худшее.

— 3вучит, как отличная идея, — он слегка улыбнулся.

— Думаешь? — Лев звучал неуверенно. — Думаешь, правильно оглядываться на тирана, пускай и в хорошем?

Слава пожал плечами:

— Я ничего не знаю о тиранах, мой отец рано ушел из семьи. Пожалуй, это было лучшим, что он сделал, но повторять за ним я, пожалуй, не буду…

— Это другое, — вздохнул Лев.

Он выглядел потерянным и грустным, и Славе вдруг подумалось, что он не может вспомнить другого такого момента, когда Лев показал перед ним именно такие чувства. Печаль, а не злобу. Растерянность, а не гнев. Он подался вперед, ткнулся, как бычок, в напряженное плечо, и когда Лев повернулся к нему, сказал: — Я думаю, поехать на Байкал — отличная идея, независимо от того, делал так твой отец или нет.

Они улыбнулись друг другу, и рука Льва потянулась к ключу зажигания. Слава повернул голову в сторону и вдруг…

— Стой, — попросил он не заводить мотор.

Сизый баннер на остановке сливался с грязными автобусами, а потому не сразу привлек внимание. Слава сосредоточенно считал с него:

— Уроки кавказского танца…

— Ты чего? — не понял Лев.

Слава обернулся на него:

— Мне бы пошло, да?

— Кавказские танцы?..

— Ну да. Мы с ними почти одной крови.

— Ты не кавказец, — заметил Лев.

Слава пожал плечами:

— Но могу притвориться, и мне поверят. И потом, там не написано, что другим нельзя.

— Ну, как знаешь…

— А ещё они такие… маскулинные и агрессивные, да? — продолжал Слава, не сводя взгляда с баннера. — Почти как бокс, только в мире танцев. Но бить никого не нужно…

— Можешь попробовать.

Слава быстро вытащил мобильный, сфотографировал контакты и адрес, а потом кивнул Льву:

— Поехали. На нашей второй свадьбе станцую лезгинку.

— И приведешь кучу кавказцев?

Об этом он не думал, но когда Лев спросил, картина, вставшая перед глазами у Славы, поразила воображение: гей-свадьба, кавказцы, Россия…

— Идеально! — воскликнул он. — Я точно должен туда пойти!

— Накраситься не забудь, — подсказал Лев.

Он представил себя накрашенным в папахе и бурке, и чуть не задохнулся от чувства экстаза: о да, это точно стоит того, даже если придется драться. Более того, он считал, что это единственная уважительная причина для драки.

Лeв [79]

«На нашей второй свадьбе». Это было так неожиданно, что он даже побоялся уточнять: у них будет вторая свадьба? Они об этом никогда не говорили.

Но он отдал Славе это право: решать, что и когда у них будет (или не будет). Потому что сам Лев жаждал всего: их прежних отношений, их совместной жизни, их второй свадьбы — даже если никогда о ней не думал, услышав, он сразу же понял, что хочет и её тоже. Он говорил об этом Славе тысячи раз, он делал сотни первых шагов, но Слава шагал только назад. От него. Поэтому следующий встречный шаг должен быть за ним. По крайней мере, к этому выводу Лев пришел в ходе личной терапии: не давить, не навязываться, не торопить с решением. Просто ждать.

И только когда он переставал действовать, начинал действовать Слава.

— Буду переживать, — признавался тот, усаживаясь на бампер.

Он только что купил мороженое в магазине у заправочной станции, где Лев заливал полный бак бензина, готовясь к предстоящей поездке. Мороженое было в стаканчике, Слава кусал его с такой же легкостью, с какой кусают свежеиспеченный хлеб, а Лев невольно ежился, глядя на это: холодно же. И в зубах, и вокруг них: не теплее двух градусов.

— Верну их в целости и сохранности, — отвечал Лев, думая, что переживать Слава будет за детей.

— 3а тебя переживать, — пояснял он.

— А мне-то что будет? — хмыкал Лев.

Слава пожимал плечами:

— Не знаю. Люблю тебя, вот и переживаю.

Каждое «люблю тебя», раньше такое привычное и обесцененное, теперь вызывало у него улыбку. Вернув заправочный пистолет в гнездо колонки, Лев обернулся, быстро, едва уловимо целуя перемазанные пломбиром губы, и сказал:

— Я тебя тоже.

Это было двадцать третье марта, Мики исполнялось шестнадцать, и они только что купили ему ноутбук. Вчера Лев узнал, что сын достал цианистый калий в интернете. 3автра они выдвинутся в сторону Байкала. Он ощущал эту поездку не столько движением по России, сколько движением по своим отношениям с детьми: может быть, самое глубокое озеро в мире добавит и им чуть-чуть глубины. Очень хотелось ворваться к сыну в комнату вот прям так, пускай даже в день рождения, и закричать: «Ты ахренел? Какой ещё яд?», и, может быть, даже дать затрещину, и оставить без подарка, и сказать, что всё это наказание, но…

Он делал что-то такое годами, и теперь Мики оказался там, где оказался, да и у самого Льва положение выглядело незавидным. Он держался: стоило попробовать что-то принципиально иное. Он даже не говорил об этом со Славой, и хотя Наталья не одобряла хранение таких секретов от второго родителя, Лев думал, что расскажет, если не справится сам. Мотивируя это заботой о супруге («Не хочу, чтобы он переживал, это наверняка ерунда, не может у него быть настоящего яда»), он всё-таки раскололся на терапии: «Я боюсь, что он опять обвинит в этом меня», — сказал он Наталье.

«В том, что ваш сын хочет отравить другого человека?»

«Да. Что я научил его так справляться с проблемами. Что показал ему выход через насилие, и теперь он идёт дальше, и ищет его через убийство»

«А вы сами так считаете?»

Тогда он ничего не ответил, но сам для себя понял: да, считает. Мики, конечно, сложный парень, и не сильно дружит с критической оценкой своих поступков, но, скорее всего, этот поступок вообще не пришел бы ему в голову, если бы они тогда не заглянули к Артуру с битой. Именно он, Лев, запустил эту цепочку событий, а какие там тараканы в Микиной голове — дело десятое.

Он знал, что Слава тоже это поймёт, если узнает про яд, поэтому молчал.

— Представь, ему уже шестнадцать, — с некоторым ужасом в голосе говорил он, садясь в машину. — Через два года — всё…

— Что всё? — уточнял Лев, заводя мотор.

— Ну, типа взрослый.

Он вздыхал, зная, что в благополучных семьях восемнадцать лет — это далеко не «всё».

— Хорошо бы съехал от нас к двадцати пяти, — в шутку замечал он.

Слава посмеялся: в каждой шутке…

А потом наступил следующий день, в который он стоял на пороге квартиры, наблюдая, как сонные дети, врезаясь друг в друга, собираются в путешествие, будто бы ничуть не горя желанием ехать к Байкалу.

— Я же просил в шесть, — мягко указывал Лев, глядя на Славу. На его циферблате значилось 08:07.

Тот вздыхал:

— Они проспали.

— А ты?

— Я тоже! — ответил Слава. — Я ненавижу рано вставать.

Лев вздыхал: спокойствие, только спокойствие. Помимо перспективы застрять в городских пробках, ещё было обидно, что он-то всё-таки встал в шесть. Мог бы и дальше спать, как эти…

Но Слава действовал на него успокаивающе, Слава обволакивал своим присутствием и мурлыкал на ухо нежные глупости: «Ну, не злись, не злись, не будь букой», и Лев расплывался в улыбке: не злюсь, не злюсь, не буду.

Они погрузили вещи в багажник, Лев хлопнул крышкой, закрывая его, и, отряхнув ладони, повернулся к Славе, мнущемся рядом в пижамных штанах и футболке. Развернув полы куртки, Лев спрятал его в них, обнимая, а Слава, неловко оглянувшись, сказал: — Нас могут увидеть.

Лев фыркнул:

— Это моя реплика.

— А ты, кажется, забыл слова, — ответил тот, расслабляясь в его руках.

«Надеюсь, навсегда», — подумал Лев, целуя Славу в волосы.

— Всё, давай, — проговорил он, отпуская мужа. — Подгоню машину к подъезду.

Но Слава не торопился отцеплять руки, держа в них, будто в коконе.

— Ты чего?

— Лев? — очень серьёзно сказал Слава.

— Что?

— Береги себя, ладно?

Он чуть отстранился, заглядывая ему в глаза.

— Всё в порядке?

— Да, просто… — Слава поёрзал щекой по его груди, — не знаю, что-то тревожусь.

Он ещё раз прижал губы к мягким волосам, вдыхая запах земляничного шампуня.

— Всё будет хорошо, — сказал он в макушку, легонько давя на Славины кисти, разжимая руки вокруг себя.

Тот нехотя отступил.

Подогнав машину к подъезду, Лев дождался, пока дети заберутся на задние сидения, и, поцеловав Славу на прощание, переставил рычаг коробки передач вперед. Пора ехать.

Мальчики, прильнув к заднему окну, интенсивно замахали руками, прощаясь со Славой, словно в последний раз. Тогда почему-то и Льва кольнула тревога, совсем чуть-чуть.

Они выехали на трассу, собрав по дороге все пробки в центре города и на шоссе, но Лев сдержал себя и не стал напоминать, что он же говорил. Дети играли в эники-беники, пока стояли на Красном проспекте, а потом в крестики-нолики, когда выезжали на шоссе («Я ставлю в центре» — «В центре уже стоит мой крестик!» — «А я помню что ли?»). Лев умилялся с этого ровно пятнадцать минут, до того момента пока их автомобиль, вывернув на трассу «Сибирь», не миновал все торговые центры и места общепита, а Ваня не заголосил с заднего сидения: — Я хочу писать!

Умиление сразу же прошло. Он вздохнул: кажется, путешествие началось.

Слaвa [80]

День был долгим.

Проводив путешественников на Байкал, он, ежась от холода, вернулся домой, лег в постель, согреваясь мыслью, что на целую неделю никому ничего не должен, а значит может спать, спать, спать. Он с головой завернулся в одеяло, закрыл глаза и… не уснул. Быть никому ничего недолжным оказалось тоскливо. Уже к десяти он устал от безделья и поднялся с постели, чтобы приготовить завтрак: пожарил омлет из пяти яиц и, только выключив плиту, вспомнил, что один. Один. Ему бы хватило и двух.

После завтрака он принял душ, покормил Сэм, оставленную Львом на иждивении, сел за макет интерфейса киберспортивной игры, провёл за рисованием до обеда, потупил в потолок и стены, покрутился на стуле, спросил у Льва, где они сейчас («Едем в Кемерово» — пришло в ответ), доел омлет, который приготовил утром, посмотрел из окна на прохожих и подумал: «Скучно».

Никто ничего не выпрашивает, не хочет и не требует. Никто не рассказывает про «Майнкрафт» и не фыркает ломким голосом: «Ну, пап, ну отстань». И, что хуже всего остального, нет приятного ожидания момента, когда напишет Лев и спросит: «Придешь сегодня ко мне?».

Всего не хватало.

— Кажется, я не знаю, кто я, если рядом нет детей и мужа, — признался Слава при вечернем созвоне с Крисом. — Я весь день просто ждал момента, когда можно будет позвонить вам и занять себя этим разговором, потому что без этого… Я вообще не знал, что мне делать.

— Похоже на синдром опустевшего гнезда в миниатюре, — заметил Крис.

Именно так он ощущал теперь их квартиру — «опустевшее гнездо».

— Вас расстраивает, что дети далеко?

Он покачал головой.

— Кажется, меня расстраивает, что я не понимаю, кто я.

— То есть?

— Если я не отец и не муж, то кто я ещё? Кроме этого.

Крис покивал:

— Это очень хороший вопрос. Поиск своих идентичностей. А раньше вы знали?

Слава пожал плечами:

— Я ведь как будто… как будто всю жизнь такой. Я стал отцом ещё в тот период, когда сам был ребёнком. И парнем Льва… примерно тогда же. До этого я был сыном, братом, школьником, студентом колледжа, а потом сразу… отцом Мики, мужем Льва. Как-то так.

Крис начал подсказывать:

— Может быть… художник?

И Слава сам удивился, как не почувствовал никакой близости с этим словом.

— Кажется, с тех пор, как это стало работой, я больше не ощущаю себя художником. Я уже лет десять ничего не рисовал просто… просто для себя.

— А если попробуете?

Что ж, не попробуешь — не узнаешь, что будет, если попробуешь. Вечером, удостоверившись, что вся компания благополучно добралась до Кемерово, Слава пообещал себе, что сейчас сядет за рабочий стол, выкинет все посторонние мысли, возьмет скетчбук, карандаш и…

Ничего. Белый лист, при свете настольной лампы становясь чуть желтоватым, представлял собой в глазах Славы одно большое необъятное ничто. Это ничто невозможно было измерить, подсчитать и осознать. С этим ничто невозможно было бороться.

Отбросив карандаш, Слава провел ладонями по лицу и, поднявшись, отправился на кухню за стаканом воды.

«Да что со мной не так?»

Вернувшись к скетчбуку, он покрутил его в руках, провел ладонью по шершавой бумаге и подумал, что понятия не имеет о том, какой он художник. Он знал, что у него получается лучше: например, фэнтезийные пейзажи в игровом лоре в работу доверяли ему, а вот персонажи, особенно с нестандартной анатомией, никогда не были его сильной стороной. У него неплохо получались портреты, но только технически: всё вроде бы правильно, выверено до каждой мелочи, а жизни в глазах не хватало. Может быть, это было справедливо не только для портретов. Но что ему нравилось? Что будоражило воображение, заставляя хватать карандаш и рисовать до самого утра? Он не помнил. Он даже не помнил, было ли такое когда-нибудь.

Может быть, только в детстве. Может быть, правду о себе стоит поискать в том пятилетнем мальчике, который раздражал отца рисованием цветов.

Цветы, цветы…

Слава нахмурился: почему цветы? Не то чтобы он всерьёз намеревался выбрать самый нестандартный для мальчика способ выражения себя через искусство, и рассердить тем самым отца. Вопреки мнению родителей, его выбор никак не был гендерно окрашен: не был ни мальчуковым, ни девачковым, потому что Слава мыслил его иначе.

Слава думал о том, что цветы удивительно закручены.

Он любил разглядывать их в саду у бабушки (подумать только: когда-то у него была бабушка — мать отца, потом она исчезла вместе с ним): пёстрые лепестки раскрывшихся бутонов представляли собой настоящие лабиринты, прохождение по которым фантазировал маленький Слава. А некоторые, как вот, например, бегонии, были похожи на воронку: когда он смотрел в сердцевину цветка, ему казалось, тот утягивает его за собой — в бездну, понятную только ему одному.

Потом, на бумаге, он любил повторять эти лабиринты, слой за слоем раскрывать бутоны, фантазируя, что так он добирается до истины: он находит начало и конец всему.

Вот что стояло за этим интересом к цветам. Папа говорил: «Он как девочка». Слава же думал: «Я как ученый». Как философ, как мыслитель, как человек, увидевшей нечто там, где другие видят ничто. Вот кем он был для себя.

А теперь ничто смотрело на него с листа бумаги, и, как ни старался, он не мог увидеть в нём нечто.

— Нужно как-то по-другому, — произнёс Слава, обламывая сжавшимися пальцами кончик карандаша.

Он нашел самый большой формат акварельного листа, что у него был — А2, и разложил его на столе. Подготовил акварельные краски: те, подаренные Львом, давно закончились, но от них остался чемоданчик, в котором Слава теперь бережно хранил свои принадлежности. Обмакнув толстую кисточку в воду, он постарался настроить себя: «Нужно просто отпустить, как в детстве», и провел синей краской по бумаге, рисуя круг. Влажной кистью сделал несколько мазков внутри него: это была основа для розы.

«Синенькие, — улыбнулся Слава своему воспоминанию. — Потому что ты любишь гендерные стереотипы»

Он рисовал одним цветом, направленными мазками, кистью помечая стебли. Это были три розы, напоминающие расцветкой делфтский фарфор, который Слава не любил за кажущуюся броскость, но легко принял в своей картине. 3акончив, он сфотографировал результат и отправил его Льву, подписав: «Это тебе».

А Лев отправил ему три эмоджи с сердечками в глазах: «Лучшее, что я когда-либо видел». Слава не сдержал смешка: наверняка Лев, обычно проходящийся по его творчеству скучающим взглядом, не мог по достоинству оценить картину, но его восторг, пусть и искусственно усиленный, был приятен.

«Теперь, по правилам чести творческих людей, ты должен посвятить мне стихотворение»

Сообщение мгновенно было прочитано, но Лев так долго молчал, что Слава забеспокоился: кажется, это было лишним. Он слишком давит?

«Я пошутил! — поспешно дописал он. — Ты не обязан, конечно же»

И вдруг пришел ответ:

«Я посвятил тебе уже сотню стихотворений»

От этого признания в горле сперло дыхание. Все эти годы он как будто бы… и не знал его.

«Покажешь хотя бы одно?» — осторожно напечатал он.

«Может быть даже все».

Лeв [81]

Папа говорил, на Байкале лучше всего ловить рыбу на рачка бокоплава. Лев с удивительной точностью помнил запах пластикового контейнера, наполненного мертвыми мормышами. Они, похожие на дохлых жуков, пахли речной сыростью и почему-то землей. Папа продевал полупрозрачное тельце через крючок — острое жало с хрустом проламывало панцирь — и показывал Лёве: смотри, мол, какая красота. Мальчик, морщась, отворачивался: противно. А папа смеялся.

Потом он предлагал сделать это самому — взять в руки наживку и зацепить её на крючок, — но трёхлетней Лёва старался даже не смотреть в сторону контейнера. Он мялся в стороне, пробуя ботиночками лёд на скользкость: получится прокатиться с разбегу или нет? Пока папа разбирался с лунками, Лёва завороженно осматривал солнечные окрестности. Было минус двадцать пять (теперь взрослый Лев не был уверен в точности температуры, но клубни пара изо рта вспоминались такими плотными, что он считал: точно не меньше двадцати пяти), и лицо щипал сильный мороз, но щеки при этом пахли ромашкой — советским кремом для защиты от солнца. Мама, когда провожала их, объясняла, что на Байкале даже в мороз легко обгореть, и наставляла папу, чтобы мазал Лёве щечки. И папа мазал.

А потом сломалась машина, и они шли по льду до ближайшего населенного пункта с десяток километров: Лёва устал уже через час, и папа усадил его на шею. Там, на высоте папиного роста, он быстро начал замерзать, и отец снял шарф, чтобы утеплить Лёву: он помнил, как остались торчать только глаза и приходилось дышать через шерсть.

Отец не ругался, не нервничал и не упрекал Лёву в слабости: наоборот, старался отвлекать сына песнями и историями из детства: «Когда я был маленький, ездил сюда с отцом, а ты, когда вырастешь, приедешь сюда со своим сыном. Будет у нас такая семейная традиция»

Дальше Лев помнил размыто: тепло незнакомого дома, деревянный настил русской печки, запах мясных пирожков и незнакомая женщина, которая, должно быть, присматривала за ним, пока папа разбирался с поломкой машины. Кажется, он даже заночевал в этом доме: там же, на печке. А больше образов не было — провал.

Но главное он запомнил: доброго папу. Его первое и последнее воспоминание о той версии отца, которую мама называла «он был хорошим».

Теперь он пытался возродить эту версию в себе, стать ею — стать хорошим папой для своих детей. Он ставил палатку с Ваней, потому что чувствовал: ему это интересно. Ваня был их мальчиком из книжек про «настоящих» мальчиков: со стандартным набором гендерных интересов. Льву всего было сложно к нему подступиться, потому что он боялся разоблачения. Ваня был уверен, что он, Лев, «настоящий мужчина», в самом типичном понимании мужчин, но сам Лев-то знал, кто он на самом деле, и боялся, что Ваня тоже это поймёт. Какой-то синдром самозванца рядом с собственным сыном.

Но Ваня, наверное, понравился бы отцу. Тот был бы рад таскаться на рыбалку и охоту — вряд ли, конечно, Слава разрешил бы последнее, но всё остальное, что так любил отец, вполне бы сгодилось для Вани. На мгновение Лев ощутил что-то сродни жалости от осознания, что отец не дожил до его детей, а потом сразу же облегчение: и хорошо, что не дожил.

«Всё это просто фантазии, основанные на смутных воспоминаниях, — напомнил он себе. — Он не смог бы стать хорошим дедушкой»

— Ваня? — обратился он к сыну, помогая натянуть тент на дугу.

— М? — откликнулся тот, не теряя хмурой сосредоточенности на деле.

— Если у тебя будет свой ребёнок, свозишь его как-нибудь сюда?

Тогда Ваня поднял голову, скривившись:

— Ребёнок?

— Ну, или дети…

— Даже не знаю, — фыркнул он.

— Тебе тут не нравится?

— Да я про детей, — ответил Ваня. — Я ещё как-то об этом всерьёз не думал.

Лев смутился: ему не хотелось звучать однозначно и директивно в таких вопросах, которые в детстве ставили в тупик его самого. Ну, что-то вроде: «Вот когда женишься…», «Вот когда свои появятся…» — формулировки, не терпящие вариативности. Они пугали его ещё в детсадовском возрасте, когда Лёва ещё ничего такого о себе не знал, но уже всё чувствовал.

Поэтому он сказал Ване «если», но всё равно поставил его в тупик этой дурацкой попыткой закрепить семейную традицию. Раньше такое вызывало в нём отвращение: семейные традиции, семейные реликвии, семейные рецепты куриного пирога… А сейчас вдруг показалось важным, потому что нельзя бесконечно передавать по наследству травмы. Лучше передать Байкал, бабушкино кольцо, куриный пирог — что угодно лучше, чем нескончаемый кошмар сломанного детства. Может быть, он не так уж и прав, когда думает, что отец не дожил до внуков. Слава всё сказал верно: Лев его обессмертил. Отец повсюду: в нём, в его детях, в детях его детей, до бесконечности. Отец не дожил, но отец вжился. Лев много лет пытался его изжить, а оказалось, что нужно было принять, и тогда он и сам как будто не захотел оставаться.

— Но ты как-нибудь подумай, ладно? — он искоса глянул на Ваню.

Тот несколько неловко пожал плечами:

— Ну… Как-нибудь.

Им предстояло возиться с ещё одной дугой — Лев специально всё делал как бы не спеша, чтобы было больше поводов невзначай пообщаться. Странно, конечно, что он не мог просто сесть рядом с Ваней и поболтать, приходилось вот так вот, через черные ходы подбираться.

— А вот та девочка… — с наигранной непринужденностью продолжил Лев, — которая тебе, ну, нравится. Ты бы… не хотел с ней семью?

Ваня закатил глаза:

— Мне десять.

— Я помню, я имею в виду в будущем, не сейчас. Типа… Ты не воображаешь, как вырастешь, вы поженитесь, у вас будут дети, и вот это всё? Не знаю, какие у вас там фантазии бывают.

— У кого — у нас?

— У на…

Чуть не сказал «натуралов», но прикусил язык из-за Славиного голоса в голове: «Гетеросексуалы! Правильно говорить — гетеросексуалы!»

— У гетеросексуалов, — поправился Лев.

— Я нормальный вообще-то, — сообщил Ваня, явно не понимая значения слова «гетеросексуал».

— Так это и есть нормальный!

Уже произнеся это, Лев опомнился: кажется, звучало даже хуже, чем «натурал».

— То есть… Ну, стандартный. Короче… Ты же понял?

— Не понял.

— Ладно, давай лучше помолчим.

В наступившей тишине он почувствовал облегчение: да, так стало гораздо лучше.

Когда палатка была готова, Лев, отряхивая руки, повернул голову к машине: там, не разделяя Ваниного интереса к походным условиям, сидел нахохлившийся старший сын. Лев сглотнул, ощущая нарастающую тревогу: Мики казался таким грубым и неприветливым, что мысль открыться ему казалась самоубийственной, и совсем по-детски Лев опасался: «А что, если он не примет меня… такого?»

А если ему не понравятся стихи? А если он высмеет их, потому что сам Лев всегда очень неуклюже реагировал на Микино увлечение литературой? А если он высмеет их, потому что они объективно посредственные и смешные, и Мики это поймет, потому что уж он-то точно знает, как надо?

Лев ничуть не сомневался: Мики знает. Он признавал в нём талант к литературе, как признавал талант Славы к рисованию, а Ванин — к музыке, это казалось ему одной из неоспоримых истин. А своего таланта он не признавал, оттого и вел себя в этой семье творческих романтиков подчеркнуто отстраненно: он врач, он работает на серьёзной работе, он не понимает их тонкой душевной системы. Его же собственная душевная система иногда казалась не просто тонкой, а истончившейся.

Синдром самозванца преследовал его повсюду.

Недостаточно силён, чтобы понравиться Ване.

Недостаточно талантлив, чтобы поразить Мики.

Недостаточно хорош, чтобы Слава позволил ему вернуться.

Он пытался вобрать в себя все три характеристики, не являясь ни одной из них на самом деле.

Подойдя к Мики, он оперся ладонью на открытую дверь машины, и спросил, кивая в сторону разбитого лагеря:

— Не хочешь присоединиться?

— Вам и вдвоем нормально, — буркнул сын.

— Ладно, — кивнул Лев. — Тогда посмотри в бардачке. Я там кое-что оставил для тебя.

— Что?

Он развернулся, оставляя от своего медленного ухода флёр загадочности — как будто бы потому, что всем ответам своё время, но на самом деле потому, что фраза: «Там стихи, которые я написал» застряла у него в горле.

Сближаться с Мики всё равно, что играть в шахматы. Партия началась, первый ход сделан.

Слaвa [82]

Больше всего ему не нравилась концепция угнетения, которая неизбежно присутствовала во всех кавказских танцах: мужчина, изображая горделивого орла, покоряет скромную и податливую девушку. Слава уже вторую неделю смотрел на сфотографированную рекламную афишу, не решаясь записаться даже на пробные уроки: ну, разве это правильно, поддерживать сексистские направления в искусстве?

Внимательно изучив все варианты, он остановился на аварской лезгинке — в интернете писали, что это единственный вид кавказского танца, где девушке «позволяется делать такие же резкие и ритмичные движения, как и мужчине».

«Позволяется…» — с отвращением думал Слава, и уголок рта у него брезгливо дергался.

Но если он решил всё делать наоборот — выплескивать из себя агрессию и грубую силу через нарочито маскулинные занятия, — то не всё ли равно, если он при этом соприкоснется с сексизмом? Это как будто неизбежно во всём, что касается маскулинности.

«Или мне лучше пойти на вог…» — рассуждал он в переписке со Львом в их третью ночь разлуки, которая почему-то казалась тоскливей целых месяцев их расставания.

Лев отвечал не часто, всего несколько раз в день, когда удавалось поймать связь. Но тогда ответил сразу:

«Нет, на вог пойду я»

Слава рассмеялся в подушку от этого ответа: может, поэтому теперь тоска казалась невыносимей. По такому Льву сердце ныло гораздо сильнее.

«Ты просто не вкладывай в это чужие смыслы, — написал он следом. — Вложи что-то своё, что-то близкое для себя. И танцуй»

Слава, прохныкав, прижал телефон к груди и, поворачиваясь на бок, представил, как обнимает его. «Лев…», — с нежностью подумал он при этом. Закрыв глаза, быстро провалился в сон, так и оставив последнее сообщение супруга без ответа.

В просторном танцевальном зале пахло деревянным полом и свежевыкрашенными стенами. Слава бесшумно ступал по паркету, одетый в черную футболку, черные спортивные штаны, черные чешки. Всё черное — ему сказали, так принято. Все носят черную форму, даже в женской группе. Слава чуть не взбрыкнул, когда выслушал эти правила по телефону: «А я хочу одеться так, как хочу!», но сам же себя и присмирил: кажется, иногда он переходит границы. Это ведь как в той пословице: чужой монастырь, чужие правила…

У станков напротив зеркал стояли несколько мужчин кавказской внешности, они встречали Славу оценивающими взглядами и неясными улыбками («Усмешками? — думал Слава. — Или правда улыбаются?»). Он чувствовал в теле напряжение, как от готовности бежать или драться, а в челюсти — ноющую усталость от долгого сжимания зубов. У него были сережки в ушах, небольшие гвоздики-смайлы с улыбками на желтых лицах — самое нейтральное, что у него было. Может, было бы правильней не надевать их вообще, но всё внутри Славы бунтовало против этой опасливости — прятать себя? Ага, щас…

Да даже если придется драться с десятью кавказцами сразу за право быть собой — он будет драться.

Когда он сказал это Крису, тот заметил: «Как много в вас желания подраться…»

Слава заспорил, что не имеет таких желаний вообще, но тот продолжал: «Возмущение черной танцевальной формой, желание накраситься перед группой кавказских танцоров… Вы действительно так сильно хотите танцевать лезгинку в розовом кроп-топе со стразами на щеках?»

Было ясно, на что он намекает: на провокацию. Мол, Слава провокатор, раззадоривает бедных брутальных мужчин начистить ему крашеное личико. Если бы Крис не был психологом из канадского квир-центра, Слава назвал бы его зашоренным придурком: разве не очевидно, что люди должны перестать бить других людей, а не он должен перестать делать со своей внешностью милые и безобидные вещи?

Он так его и спросил. А Крис ответил: «Разве не очевидно, что в церковь не ходят в мини-юбках?»

Это был какой-то тупиковый разговор, но, в конечном счёте Крис имел в виду, что он, Слава, жаждет чужой агрессии, потому что только натыкаясь на злость других, он может разрешить себе выплеснуть собственную злость.

«Лев толкает вас на кровать, вы даете ему пощечину — разрешаете себе это сделать, — объяснял он. — А без этого было нельзя, неправильно, и вы провоцировали его словесно, пока не сложилась ситуация, когда ударить будет можно»

«Это какой-то бред, я никого не провоцирую, это вообще риторика виктимблейминга, а не психолога», — на этом их напряженная — самая напряженная за полгода сессия — завершилась в подвешенном состоянии.

Слава подумал, не поискать ли ему другого терапевта, но… Отчего-то согласился прийти в черном, отчего-то выбрал самые нейтральные серьги, отчего-то в сторону косметики даже забыл посмотреть.

Боковым зрением он чувствовал, как тщательно его осматривал, и злорадно спорил с воображаемым Крисом в своей голове: «Вот видишь, я ничем их не провоцирую, а всё равно не нравлюсь, я же говорил, что дело вообще не в моей внешности, а…»

— Новенький? — высокий мускулистый парень, нависая длинной тенью, остановился по правую руку от Славы.

Слава недоуменно скосил взгляд, не понимая его интереса к нему.

— Ты новенький? — повторил тот вопрос.

— Ага, — он пытался звучать хмуро и отстраненно — так, может, и интерес пропадёт докапываться.

Парень хлопнул его тяжелой рукой по плечу:

— Ну, ничего, нагонишь, всего три занятия пропустил.

Когда тень сошла с лица, Слава удивленно обернулся, обнаруживая себя в одиночестве: парень вернулся к станку, даже не думая нападать — это он, Слава, хотел напасть, это он готовился к драке, но с ним никто не собирался драться.

Он выдохнул, проводя ладонью по влажному лбу. Ну, конечно, что за глупости, с чего бы взрослые мужчины в танцевальном зале вздумали избить его из-за сережек? Кто так вообще делает, кроме гопоты и бандосов? И почему Слава во всех видит эту гопоту?

«Потому что я устал от России, — вздыхая, отвечал он сам себе. — Потому что я привык встречать только гопоту»

Родители на детской площадке — гопота.

Учителя в Микиной школе — гопота.

Работники детского дома — гопота.

Органы опеки — гопота.

Никто из них не караулил его в переулке за поворотом, но они всегда нападали — каждый по своему.

Кажется, он всё равно хотел уехать: никак, ну никак эта страна не желала его принять, а он — её. Реакция взаимного отторжения: Россия — реципиент, Слава в ней чужеродная ткань, и им никогда не срастись друг с другом.

Он машинально выпрямил спину, когда в зал вошел педагог: плотный, мускулистый, с резкой линией плеч. Под обтянутыми лосинами ногами выступали очерченные икорные мышцы. Когда Слава увидел их — лосины, — ему сразу стало хорошо и спокойно. Если сюда можно приходить в лосинах, то с чего бы они запретили ему танцевать в кроп-топе?

Встав на середину зала спиной к ученикам, он посмотрел на всех через широкое зеркало и, встретившись взглядом со Славой, кивнул. Представился, должно быть, для него одного:

— Меня зовут Мурат, я преподаю кавказские танцы.

Голос у него оказался мягким и слегка тянущим гласные в словах.

— Слава, — откликнулся тот, всё ещё не веря, что педагог кавказских танцев похож на гея больше, чем он.

Поймав себя, что рассуждает, как Лев, Слава помотал головой, прогоняя нелепые сравнения: никакого «похож на гея».

Мурат поставил руки на пояс, дождался, пока все восемь учеников разойдутся по залу на свои точки, попросил умную колонку включить музыку и урок начался.

Они учили позиции рук — согнутые в локтях, прямые, одна прямая, другая согнутая, учили правильные шаги («Шаг должен быть резким, Слава, не смягчай» — «Я не смягчаю!» — «Ты пружинишь!»), учились объединять положение рук и резкий шаг в единый танец. Когда удавалось повторить несколько движений подряд, ни разу не сбившись, Славу охватывал пьянящий азарт: он чувствовал, как тело синхронизируется с музыкой, становясь одним целым со звуком. Он следил за движениями Мурата, поражаясь идеальности момента — когда он танцевал, другие затихали, и сам Мурат, казалось, не видел вокруг никого и ничего. Тогда Слава ловил себя на легкой зависти — не к чужой способности к танцу, а к этому слиянию с искусством, которое он так редко стал испытывать.

Он помнил, как это было раньше: он, холст, акварельные краски, и больше никого и ничего: ни мира, ни людей, ни его самого в привычном понимании себя. Все двери открыты: ни петель, ни преград, ни стен, ни оконных рам, никаких нагромождений и конструкций, могущих отделить его от искусства, потому что в те моменты он и был искусством. Он был легок, бестелесен, невесом, неподвластен времени и пространству, он был тем, что называлось Богом, он и был Богом, весь мир принадлежал ему.

Те, кто может прикоснуться к искусству сердцем, везунчики — им доступна радость его открытия в себе. Те, кто сердцем может его создавать, Боги — им доступно высочайшее проявление всемогущества. Мурат был на вершине своего Олимпа, Слава — у его подножия. Горе-альпинист, ему придется трудно взбираться обратно в гору…

Когда музыка стихла, а занятие объявили оконченным, Мурат обернулся на Славу, спрашивая его одного:

— Ну, как занятие? Придешь ещё?

Он завороженно кивнул:

— Точно приду.

Не ради танца, но ради искусства. Искусство поселилось в его теле, и он чувствовал, как оно требует выхода, требует той самой точки тишины, в которой останется лишь момент сотворения нового.

— Приду, — негромко повторил Слава, делая от зеркал шаг назад.

Лeв [83]

Все, кто были знакомы и с ним, и с Мики без всяких сомнений считали их «двумя каплями воды» или «яблоней и яблочком, упавшим неподалеку». Лев слышал об этом все те годы, что воспитывал старшего, начиная от его дошкольных лет: «Такой беленький, прямо как ты на детских фотографиях» — говорила Пелагея, и заканчивая трудностями переходного возраста: «Твоя маленькая копия» — любил повторять Слава, имея в виду характер, а не внешность.

Сам же Лев редко видел себя в Мики, а Мики — в себе, и хотя некоторые сходства он вынужденно признавал (похоже, они оба склонны к зависимостям), во многом сын казался ему совершенно другим человеком. Больше похожим на одного парня, чем на самого Льва.

Тем самым парнем был Шева. С тех пор, как Мики вступил в подростковую фазу, Лев не мог отделаться от ощущения, как сильно Мики похож на Юру. Конечно, не абсолютной похожестью: так, например, Лев признавал за Мики абсолютное интеллектуальное превосходство, когда Шеве отказывал в уме в принципе (любил он его, в общем-то, не за это), и, конечно, Мики был лучше развит во всём, что неизбежно влечет за собой высокий интеллект: и в юморе, и во взглядах на жизнь, и в колкостях, которыми больно бросался в родителей.

Как ни тяжело было это признавать, сходство Мики и Шевы заключалось в отчаянии. Они казались ему одинаково отчаянными и отчаявшимися: отчаянными в своих поступках, и отчаявшимися сами по себе, независимо от поступков: Шева цеплялся за клей, Мики за курево, Шева взрывал ванную комнату, Мики уходил в ночи за Артуром, Шева размахивал битой перед стариками, Мики покупал яд в даркнете, Шева вскрывал вены, Мики…

Лев всегда вздыхал, когда доходил до этой аналогии. Мики, казалось, уже десятки раз проделал это в своих мыслях.

Они были худощавыми и угловатыми, одинаково смотрели из-под насупленных бровей, у них похожим образом ломался голос (или Лев просто не помнил, каким был голос Юры, и подменял его в своей памяти голосом Мики). С тех пор, как он застал сына за поисками таблеток для самоубийства, он боялся одного: повторно пережить с Мики то, что уже когда-то переживал с Шевой.

Конечно, в первую очередь он думал о суициде, и почти никогда — о наркотиках. Да что там «почти» — просто никогда. Ни разу за все пятнадцать лет, что он знает Мики, такого не приходило в голову: где Мики, а где наркотики? Он же не такой, они же нормальные, он же точно знает… Что-то такое он думал о собственной интеллигентности и сыновьей сознательности, напрочь забыв, и что и Юра был сыном профессоров, а не пьяных забулдыг. Иногда родительство просто даёт тебе под дых, кем бы ты ни был.

Теперь он смотрел как тот, зябко передергивая плечами на морозном ветре, запахивается в куртку, и недовольно поглядывает в сторону костра — на Мики все эти особенности туристической жизни наводили тоску. А Лев планировал, как они вместе пойдут запекать картошку, и он, как бы походя, расскажет ему историю из детства — тоже про поход, картошку и запекание, а потом спросит: «Где ты взял яд?». Неуклюже? Может быть. Но к некоторым темам просто невозможно ловко подступиться: к таким Лев относил темы сексуального воспитания, Ваниных отношений с девочками и Микиного яда, купленного в даркнете. Вполне, как он думал, равнозначно.

Он нашел на снегу длинную ветку, подобрал её, решив, что будет тыкать ею в угли между паузами в беседе, заполняя тишину, и пошел к Мики, чтобы в который раз рассказать одну и ту же страшную историю, как однажды он едва не убил своего отца.

Ночью, обустроив Мики постель в машине и уложив Ваню спать в палатке, он тихонечко обошел лагерь в поисках подходящего дерева — дерева, на которое можно залезть, поймать связь и позвонить наконец-то, блин, Славе. Такое нашлось неподалеку от нудистского пляжа (так он мысленно назвал место, где разбили палатки забавные полуголые ребята). Дерево стояло на берегу и клонилось к озеру, так что Лев прошелся по его стволу пешком — только ближе к кроне пришлось взять направление вверх.

С высоты ему открылся вид на озеро: холодное и устрашающее, оно было поистине огромным. Но тьма, опустившаяся на берег, казалась страшнее громадности озера. Лев старался держаться уверенно с детьми, и действовал строго по инструкции, заранее изученной на туристическом сайте, но честное слово: ему самому было не по себе на этом чертовом льду, поэтому он хорошо понимал Мики. Лёд непредсказуем: когда они двигаются по нему, они остаются живы только благодаря его милости. Лёд разрешает себя преодолеть, но, передумав, расходится под ногами толстыми трещинами — такова сила природы. Люди могут ей лишь подчиниться.

Теперь, когда самая черная тьма опустилась на землю, Лев заметил, что вдалеке пропала деревушка, из которой они следовали, а ещё небольшие строения и водокачка. Появилось ощущение абсолютной пустоты.

Найдя удобное положение на толстой ветке, Лев вытащил мобильный из внутреннего кармана куртки и, онемевшими от холода пальцами, набрал Славу — это был видеозвонок. Конечно, куда более щадящим для слабого сигнала был бы простой звонок, но так хотелось на него посмотреть…

Слава ответил сразу, посмотрел на него с экрана запикселенным квадратом, на котором едва угадывались глаза, нос и рот, и всё равно, даже такой, он вызвал во Льве всплеск нежной радости: Слава, Славочка…

— Я так соскучился, — сразу признался он.

Слава скрипуче рассмеялся:

— Я тебя почти не вижу, почему так темно?

— Сейчас ночь.

— А у вас там костра нет или другого освещения?

— Я на дереве. Ловлю связь, чтобы позвонить тебе.

Маленькие пиксели-квадратики растянулись на Славином лице в улыбку.

— Смотри не свались, — фыркнул он, плохо скрывая удовольствие от стараний Льва. — Как прошел ваш день?

Лев отчитался перед Славой за каждый шаг: как развлекал, чем кормил и куда уложил спать. Между делом сказал, что поговорил с Мики («Он согласился на диагностику и лечение») и разрешил Ване уйти в лагерь к хиппарям стучать по барабанам.

— Что за хиппари? — переспросил Слава.

— Не знаю, наркоманы какие-то, — легкомысленно ответил Лев.

— И ты отпустил нашего сына к наркоманам?

— Ну, это ж младшего, а не старшего.

— Тогда порядок, — Слава покивал. — И как, ему понравились барабаны?

— Боюсь, что да.

— Боишься?

— Боюсь, тебе придется поставить барабанную установку дома и конфликтовать с соседями.

— Ну, соседей, пожалуй, оставлю на тебя.

Он то ли шутил, то ли говорил всерьёз, а у Льва заходилось сердце: если соседи на нём, значит, они… и его соседи тоже, да? То есть, они будут жить вместе, в одном доме, с этими самыми соседями?

Слава, будто читая мысли, немного скованно сообщил:

— Я как раз хотел сказать, что, может, как вы вернетесь домой, ты тоже вернешься домой? Ну, совсем, сюда.

Лев сделал вдох, удерживая себя от по-детски радостного вскрика: «Что?! Конечно! Да! Сто раз да!», и вместо этого весьма сдержанно уточнил:

— Думаешь, мы уже готовы?

— Кажется, у нас неплохо получается.

— Да… Да, давай.

— Мы уже больше полугода встречаем каждое утро не вместе, — произнёс Слава. — Можешь в это поверить?

В это не нужно было верить, это было абсолютнейшей правдой само по себе, но Льву всё равно сделалось жутко: как долго…

— Не могу, — честно сказал он.

— Я тоже…

Слава притих, и Лев, чувствуя необходимость закончить разговор на хорошей ноте, спросил:

— А как проходят твои дни?

— О, — Слава сразу же оживился. — Я много рисую и занимаюсь кавказскими танцами. У нас там тако-о-о-ой педагог…

— Какой?

И Слава, забываясь от восторга, начал увлеченно рассказывать, какой этот некий Мурат талантливый танцор: как он чувствует ритм, какое у него красивое тело, как он умеет «становиться продолжением музыки, будто одно целое», и как вдохновил Славу не только продолжать занятия танцами, но и искать себя в рисовании, больше погружаясь в мир разного искусства. Каждое определение — «красивый», «талантливый», «чувствующий» — било Льва по сердцу, и уже к концу Славиного рассказа он ненавидел этого Мурата.

Но не Славу.

Славе он желал только счастья.

— Я рад, что ты хорошо проводишь время, — он выжал самую искреннюю улыбку, на какую был способен.

Только, кажется, Слава всё равно почувствовал неладное. Потому что, тускнея, он уточнил:

— Ты… ревнуешь?

Лев помнил, что главное — это прямо говорить о чувствах, поэтому сказал:

— Да. Но я знаю, что это моя проблема. Ни ты, ни Мурат, ни танцы здесь не причём, поэтому даже не переживай об этом.

— Хорошо, — не сразу откликнулся Слава.

— Серьёзно, — повторил Лев. — Не бросай только потому, что я заревновал. Я знаю, что поводов нет, умом знаю, мне надо только сердцем догнаться.

Помолчав, Слава, будто расслабившись, ответил:

— Я люблю тебя.

— А я — тебя.

— Жду дома. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он сполз с дерева, как растекшееся желе: обнял ствол, некоторое время представляя, что обнимает Славу, потом перевернулся на другую сторону, как ленивец, и спустил ноги на землю.

Лёг рядом с Ваней в палатку, и заснул, едва забравшись в спальный мешок. Это была очень спокойная ночь.

Слaвa [84]

Два дня. Они должны будут вернуться через два дня. Слава зачеркивал даты на календаре и следил за передвижением их старенькой Киа Рио по гугл-картам: сегодня они будут в Иркутске, а завтра уже подберутся к Кемерово, а послезавтра…

Он уже выбрал, каким комплектом белья застелет кровать для их первой ночи после долгой разлуки: тем скучным, белым, в едва заметную крапинку. Он даже попробует выгладить его утюгом, хотя таким извращением всегда занимался Лев — Слава даже вещи не всегда считал нужным гладить, не говоря о постельном белье.

И, конечно же, еда. Главным по части готовки тоже был Лев, но Слава всё равно пообещал себе приготовить те странные куриные котлеты на пару, которые так обожают дети.

Ещё нужно будет купить любимое печенье для Вани, шоколадку с орешками для Мики, составить список всех сериалов и фильмов, которые Слава на протяжении полугода смотрел один, вопреки всем разногласиям думая: «Надо будет показать Льву».

А ещё… А ещё он решил, что готов. Ночью, когда они решат заняться сексом, он позволит себе расслабиться в теплых руках Льва, и скажет: «Давай сегодня поменяемся?»

Вот он, камень, летевший в огород Славы каждую их ссору — сразу после «А напомнить тебе, что ты сделал с Мики?». Слава мысленно перехватывал его, чтобы навсегда поставить точку в этом вопросе: он сделает это, он готов.

И он много думал над своей готовностью, которая — и это было ему очевидно — не имела ничего общего с желанием. Он по-прежнему этого не желал, но был согласен попробовать отдать себя Льву, как когда-то согласился отдать себя Максу. Второе, конечно, не было такой мучительной дилеммой: Макс не вкладывал в секс, каким бы тот ни был, ни стыда, ни унижения, и от этого Слава чувствовал себя не лучше, чем со Львом, но гораздо проще. Теперь же он соглашался, потому что видел, как и Лев готов отказаться от таких определений собственных желаний: раскованность, которую тот демонстрировал в последнее время, подкупала, и Слава начинал верить: если он отдастся ему, это не будет ни актом демонстрации власти, ни актом гадкого унижения.

Конечно, скорее всего, ему не понравится. Он и рад был бы понять, какое удовольствие находят в этом другие мужчины, но его телу оно было недоступно: ни с Максом, ни наедине с самим собой он никогда не мог даже приблизиться к тем телесным ощущениям, что испытывают другие, не то что полностью погрузиться в них. В его первый раз, когда он был снизу, Макс спросил: «Ну, как тебе?», и Слава честно ответил: «Как будто в меня засунули швабру, и я даже не уверен, что со стороны рукоятки, а не с той, другой…»

Вот каким обещал быть этот секс. Он заранее готовил себя к необходимости перетерпеть существенный дискомфорт, но старался сосредоточиться на психологических аспектах: это же Лев, они друг друга любят, это выход на другой уровень близости, и вообще, если Льву понравится, то и Слава найдет в этом какое-то удовлетворение…

По крайней мере, он в это верил, и сюрприз в виде «того самого секса» стоял в списке его приготовлений к встрече со Львом сразу после выглаженного постельного белья, куриных котлет и просмотра сериалов.

Он пытался подготовить к этой идее и его, и себя: ничего не говоря прямо (всё-таки это сюрприз!), он слал ему нюдсы, предварительно уточняя: «Ты один? Вы где-нибудь остановились? А у тебя там отдельная комната?», и только получив в ответ три «Да», отправлял ему фотографии в непривычных для себя позах, надеясь, что Лев хорошо понимает намеки, а Лев размыто отвечал: «Ого, это что-то новенькое…», но потом, конечно, всегда добавлял: «Очень красивый».

«Покажи себя тоже», — просил Слава.

Лев шутил:

«Мне так не изогнуться»

«Можно и не так…»

«Я не могу себя показать, — неожиданно отвечал он. — Я кое-что сделал и это пока тайна»

Теперь нервно шутить захотелось Славе:

«Пластическую операцию что ли?»

«Почти»

«Ну, ты для меня всегда красивый», — дипломатично отвечал он, но любопытство, конечно, разгоралось: Слава надеялся, что это не меньше, чем панковский ирокез через всю голову или вроде того.

Время тянулось, как урок математики, и Слава старался занимать дни продуктивностью: в первый день ожидания он закончил с проектом на работе, нарисовал пейзаж выдуманной планеты (это входило в программу рисования для удовольствия) и посетил вечернее занятие по танцам (на втором уроке они учились правильно вставать на носочки). На второй день он сходил в гости к маме и у них случился какой-то душераздирающий разговор.

Не то чтобы Слава продолжал на неё обижаться: нет, после того, как она поддержала его в Канаде, он простил ей все пожелания войны и смерти. Но какого-то настоящего очищения в их отношениях пока не случилось: они виделись, обнимались, даже говорили друг другу слова любви, но тот разговор всё ещё висел над ними, как занесенный топор. И вот, когда Слава пришел к маме в этот раз, воображаемый палач их отношений принял решение помиловать обоих.

Они пили на кухне чай (Слава попросил налить ему в свою детскую кружку с енотиком, и теперь царапал губы об отколотые края), и мама расспрашивала о «делах»: как с работой, как с детьми, как с поездкой на Байкал…

И он рассказывал дежурным тоном, не слишком вдаваясь в подробности, потому что на самом деле хотел поделиться с мамой другими новостями.

— Думаю, Лев снова будет жить с нами, когда они вернутся.

Ему показалось, что у мамы потемнели глаза, как от плохих новостей, и он испугался: неужели ничего не изменилось? Неужели она надеялась, что на этом всё — он перестанет быть геем, перестав жить со Львом? Смешно…

— Ты расстроилась? — уточнил он, заглядывая ей в глаза.

— Да нет, я… — она принялась сминать вязаную крючком скатерть, продевая через пальцы витиеватые узоры, — я просто… Пока не привыкла.

— Было много времени, — заметил Слава, поведя бровью. — Вся моя жизнь.

— Раньше у меня были шансы на иллюзию, а без иллюзий я живу не так давно.

— Ничего бы не изменилось, даже если бы Лев не вернулся. То есть, ничего бы не изменилось во мне.

Она покивала:

— Понимаю, был бы кто-нибудь другой.

Он хмыкнул, вспоминая Макса:

— Не знаю… Это не зависит от того, есть у меня кто-то или нет. Когда я один, я тоже гей.

Она вдруг сказала:

— Это хорошо. Когда я стала одна, я перестала понимать, кто я.

Слава нахмурился: мама говорит о той же проблеме, что и он сам? Она тоже не знает, кем становится без детей и мужа?

Он осторожно спросил:

— Ну, ты в итоге поняла… кто ты?

Она с тоской во взгляде качнула головой:

— Кажется, нет.

Он вздохнул.

Резко вставая из-за стола, выкинул руку вперед, приглашая:

— Давай потанцуем.

Мама, не ожидавшая такого, обомлела:

— Славик… Да какие танцы в мои годы?

— Да какие годы нашим танцам? — засмеялся он, хватая её за руку, не дожидаясь разрешения.

Мама была вынуждена подняться, и он обхватил её за талию, как ведущий партнер обхватывает в вальсе свою танцовщицу. Он принялся неспешно кружить её по кухне, и мама смущенно отворачивалась, пытаясь скрыть неловкость, и совсем по-старушечьи приговаривала, что поздно ей уже танцевать.

Но Слава, не слушая её, продолжал создавать танец.

— Музыки не хватает, — спохватился он, отпуская маму — ровно на секунды — чтобы включить в Спотифае «Я и твой кот» Свидания.

Затем он снова подхватил её под руки, не позволяя улизнуть от танца, прикрывшись возрастом.

— Давай, — подбадривал он, беря мамину ладонь в свою, а другую руку снова опустив на талию, на складки домашнего халата в цветочек. — Шаг вперед, шаг назад, ты же умеешь!

— Да не умею я! — она смущенно смеялась над его действиями.

Слава не собирался поддаваться на это кокетство и даже не думал отпускать маму. Вместо этого, не останавливая их медленный танец, он спросил:

— Ты когда-нибудь думала, что жизнь прошла зря?

Она удивленно вскинула взгляд:

— То есть… как — зря?

— Ну, что ничего не получилось, — объяснил он. — Дочь умерла, сын — гей. Всё… как-то не так, да?

Он знал, что прав, но мама не решалась признаться ему, что и вправду считает, будто сын гей — это «как-то не так». Но считала же. Он чувствовал это всю свою жизнь.

— Да что ж сразу… — она неловко пожала плечами, — всяко бывает… Всё как у всех.

Слава помотал головой:

— У нас не как у всех.

Мама снова пожала плечами. Он сказал ей:

— Знаешь, в Канаде я работал в студии от Electronic Arts.

Она покачала головой:

— Я ничего в этом не понимаю.

— Знаю, — вздохнул Слава. — И мне от этого грустно. Я думаю, ты гордилась бы мной, если бы понимала.

— Я и так горжусь тобой.

Он поджал губы, отводя взгляд: что ж, это был правильный ответ хорошей мамы, которой она училась быть. Только ничего общего с реальностью он не имел.

— Да… — вздохнул он. — Просто знай, что породила на этот свет ужасно талантливого человека. Может быть, даже не одного.

Она, наверное, подумала про Юлю, и Слава тоже о ней так думал, но сказал другое:

— Мики хочет писать книги. Я в этом мало понимаю, но он… всё так тонко чувствует, а это, наверное, половина успеха хорошей книги, тебе так не кажется?

Мама сдержанно улыбнулась: мол, может быть.

— И хотя ты не считаешь Ваню своим внуком, тебе всё равно придется как-то жить с осознанием, что ты бабушка гениального композитора, — с деланно-печальным вздохом сообщил Слава, делая резкий поворот их пары на припеве.

Мама уже забывала ругаться на эти танцевальные выпады, она спрашивала:

— У него восстановился слух?

— Восстановится, — Слава не сомневался. То есть, иногда сомневался, но в ту секунду почему-то нет. — Я просто хочу, чтобы ты знала, как тебе повезло, — проговорил он, глядя маме в глаза. — Да, мы не такие, как все, и я знаю, что это было сложно осознать, но это не проклятье, а везение. У тебя особенные дети и особенные внуки, ты должна сама себе завидовать.

Ведь он ей завидовал.

Он всегда чувствовал себя немного не имеющим права присваивать талант своих детей себе, потому что оба его сына не были его биологическими детьми. Он смотрел, как Мики работает над текстами, и гадал: «Откуда это вообще? У нас кто-то писал книги? Неужели это что-то от Игоря?», или слушал, как Ваня придумывает собственную мелодию на пианино, и поражался: похоже где-то в тех людях, которые его оставили, жили какие-то уникальнейшие гены. Он никогда не мог позволить себе окунуться в это тщеславие с головой: вот оно, оно моё, я сам это сделал! Нет, эти мысли были ему недоступны.

А маме доступны. Она могла смотреть и на него, и на Мики, думая: «Это я их сделала. Это моя плоть и кровь», потому что это было правдой. И он хотел сказать ей: «Гордись нами, потому что больше ни у кого нет такой абсолютной привилегии видеть в наших успехах себя. Жизнь прошла не зря. Гордись нами!».

— А я никогда и не думала, что это проклятье, — наконец ответила мама, проводя сухой теплой ладонью по его щеке.

И музыка кончилась. Он отпустил её.

Лeв [85]

Солнце вставало на востоке, и, не смотря на нулевую температуру за окном, уже к семи утра существенно нагревало приборную панель и руль — так, что Льву приходилось перехватывать ладони (а ещё подумывать, что пластик необходимо обшить тканью). Розовый лак мерцал на солнце, а блескучие стразы слепили, отражая лучи — Лев напрягался от невозможности это скрыть.

Если быть совсем уж откровенным, маникюр получился… так себе. Лев не был доволен выбором цвета: и дело даже не в том, что пошловато, а в том, что ему ну просто не идёт. Не его цвет. Славе яркие оттенки подходят больше — может, благодаря смуглому цвету коже, они будто подчеркивают его восточную внешность, — а вот на бледном Льве такие тона смотрятся кричаще и вычурно. Должно быть, дело именно в насыщенности: может быть, какой-нибудь спокойный розовый, ближе к пастельному смотрелся лучше на его ногтях, а так… А так он как будто украл лак у мамы.

Но решил, что вынесет это с гордостью, в воспитательных целях. А воспитывать будет не столько детей, сколько самого себя: «Да, у меня лак на ногтях, абсолютно безвкусный и ужасного цвета, ну и ничего страшного…» — так он гипнотизировал себя, лёжа ночью в иркутском гостиничном номере. Пальцы ощущались странно: словно он сунул их во что-то липкое и противное, но забыл отмыть. Постоянно хотелось мыть руки, но мытьё не приносило облегчения, и Лев с раздражением думал: «Какой ад… Как этого не замечать?»

А тут ещё ухо… Мочки болят, пальцы грязные — ну, какого черта он решил сделать это преображение в один день?

Вертясь в постели, он прикидывал, насколько Славе вообще понравится эта идея (не посчитает ли он её издевкой?), и не влетит ли ему за то, что он разрешил Ване сделать дреды. Ему как некстати вспомнилось, что существует культурная апроприация, на которую Лев плевал с высокой колокольни, но вдруг Слава не плевал — это ведь вполне в духе Славы озаботиться чем-нибудь таким. Он ведь и про осознанное потребление, разговорами о котором мучил младшего, узнал только от Славы — на потребление Льву тоже было плевать. Как и на глобальное потепление. Как и вообще на всё, о чем пишут либералы. Но вдруг он приведет ребёнка с дредами домой, а Слава скажет: «И что это? Ты растишь из него колонизатора?».

«Ну тогда… Тогда я скажу, что он танцует кавказские танцы, — прикинул Лев. — И это тоже культурная апроприация, ведь он не кавказец!»

Эта мысль его успокоила: стало быть, придумал, как отвертеться от скандала, который сам же и навоображал. К середине ночи он, вымотавшись от раздражения на ногти и уши, заснул от злой усталости, а в шесть утра прозвенел будильник: следующая остановка — Новосибирск.

Теперь они ехали как три чудилы: крашеные, цветные, блестящие. Ваня спал на заднем сидении, Мики заткнув уши музыкой, смотрел на мелькающий за окном сибирский пейзаж. Он наблюдал за младшим через зеркало заднего вида, а на старшего поглядывал боковым зрением, и в этой вдруг возникшей умиротворенной тишине, когда, казалось, замерло время и можно было оценить их семью со стороны, Лев подумал: «Ахренеть».

«Я отец, — подумал он. — И это — мои дети. Ахренеть».

Он чувствовал себя таким замотанным большую часть жизни — работой, отношениями, ссорами со Славой, сжирающей бытовухой, а ещё, конечно, личными загонами («Я что, гей с детьми?»), что, кажется, никогда всерьёз не пытался оценить своё родительство, никогда не застывал посреди комнаты с шокирующим осознанием: он — отец. Настоящий отец. И эти странные пацаны, едущие с ним в одной тачке, называют его папой.

«Ахренеть», — снова подумал Лев, вздыхая.

Но это было не досадное «Ахренеть», а удивленное и обескураживающее, ведь ему достались отличные ребята: умные, талантливые, ещё и… смелые. Точно смелее него самого. Ему понадобилось больше двадцати лет, чтобы научиться говорить: «Я гей» и не давиться этим словом, как костью, застрявшей в горле, а к принятию и осмыслению своей ориентации он только-только подобрался — ещё не осмыслил, нет, скорее посидел рядом с этим осмыслением. Его путь к серьгам и лаку для ногтей исчислялся годами, путь его детей — часами. Поэтому они были лучше, чем он.

Они ещё не въехали в Новосибирскую область, но обширные поля и лесостепь свидетельствовали, что они уже близко. Сосны теперь господствовали вдоль дороги, а воздух, просачивающийся в машину, казался холоднее, чем утром. Пошел мелкий снег, и Сибирь начала раскрываться перед ними.

Нет такого места или чёткой границы, указывающих на то, где начинается Западно-Сибирская равнина. Постепенные перемены удивляли Льва: как будто спокойная река вдруг стала бурлящей, и ты оглядываешься назад, а земли уже не видишь. Чем ближе становился город, тем меньше вокруг было деревьев, а местность начинала напоминать степную: одни травы, иногда вперемешку с полевыми цветами и сорняком, но большей частью просто травы.

Оглядывая эти поля, Лев поcматривал на Мики и мысленно обращался к нему: «Видишь? Видишь?..», и ему казалось, что он видит. Это был странный, замеченный Львом ещё в детстве парадокс природы: она даёт почувствовать тебе нечто, существующее лишь потому, что ничего другого нет. В этом и заключалась красота степи: в степи ничего нет, кроме самой степи. Это красота отсутствия. Льву хотелось, чтобы среди этих бескрайних трав и ветра Мики увидел нечто гораздо большее, чем он сам, и когда-нибудь смог написать об этом.

А потом на горизонте Лев увидел то, что вряд ли было заметно сыну: грязно-серая Лада, почти игриво вильнув передним корпусом, пошла на обгон контейнерной фуры. Лев сжал руки на руле, пытаясь сообразить, что это за манёвр: они вот-вот сравняются с фурой, места для обгона нет, с правой стороны — кювет, так за каким чертом?..

Было ясно, что водитель «Лады» — идиот, но времени на моральную оценку его действий не оставалось. Варианты решения проблемы стали грузиться в его голове, как страницы в подвисающем браузере.

Сразу же стало понятно: авария неизбежна. Нужно столкнуться с минимальным ущербом для детей.

Взгляд в зеркало заднего вида: Ваня спит, может вылететь от резкого торможения. Взгляд вправо: Мики рядом, на водительском кресле, при лобовом столкновении могут погибнуть оба.

Свернуть в кювет? Можно перевернуться, Ваня не пристегнут, его ударит об крышу.

Свернуть влево? Вообще не имеет смысла, будет столкновение и с фурой, и с Ладой.

Ничего не делать? Произойдет сложение скоростей, будет сильный удар.

Тормозить? Это может смягчить удар, но не значительно: у «Лады» большая скорость.

Мики всё равно рискует пострадать. Мики рискует погибнуть. Вспомнилось, как он обещал Славе вернуть детей в целостности и сохранности…

Детей. Но не себя же.

Это было решением последнего момента. Он нажал на тормоза, вывернул руль в сторону, останавливая машину поперек дороги, но не успел убедиться в успешности своего плана: после оглушительного громыхания, свалившегося на него откуда-то сверху и слева, он почувствовал острую боль, на мгновение лишившую его сознания: он провалился в глухую темноту. Кажется, успел подумать: «Если я умру, они испугаются».

Хорошо, что это было лишь мгновение. Словно по ошибке выключили телевизор, сказали: «Ой» и сразу же включили. Он открыл глаза, и по треснувшему циферблату часов на приборной панели понял, что был без сознания не больше минуты. Он старался не двигаться, боясь усугубить пока неясные ему повреждения, а потому только водил глазами, оценивая обстановку: они врезались, сильно, но он жив — это мысль сначала обрадовала его, а потом испугала до пробежавшего по затылку холодка. Если он жив, значит, план мог не сработать (по его плану он умирал с почти стопроцентной вероятностью), может, он не вывернул машину, может, удар пришелся не на него, может, Мики…

Сглотнув, он поднял взгляд на Мики, и увидел, что тот плачет. Как гора с плеч — Лев улыбнулся, обрадовавшись его слезам. Знание, оставшееся с ним с пар по акушерству и гинекологии: если ребёнок плачет — это хорошо. Плачущий ребёнок — живой ребёнок.

Лев потянул к сыну руку — почувствовал колкую боль за грудиной, но решил не думать о ней — и коснулся пальцами Микиной руки. Увидел, что лак ободрался, и в нескольких местах отклеились стразы: стало почти до слёз жалко дурацкий маникюр. Да, глупый и безвкусный, но он же хотел показать его Славе…

Чувствуя, как каждое слово требует усилия и преодоления (боли, но, блин, что это за странная боль?), Лев сказал, стараясь сделать голос ровнее:

— Не паникуй, дыши глубже, — и даже попытался улыбнуться.

От того, с каким трудом давался ему разговор, Лев начинал догадываться: у него сломаны ребра.

Но это ерунда. Он не хотел, чтобы пугались дети, и поэтому сел в кресле прямее, поддаваясь иррациональному, но любимому правилу решения всех проблем: если чего-то не замечать, значит, этого как будто бы и нет. А в машине, попавшей в жуткую аварию, есть дела поважнее, чем замечать какую-то там боль в ребрах.

Поэтому он велел Мики проверить Ваню. Поэтому он раздавал команды и придумывал план действий. Поэтому он пытался самостоятельно выбраться через заклинившую дверь.

Всё дальнейшее случилось только поэтому.

Слaвa [86]

Когда он об этом узнал, всё уже было готово.

Он выгладил постельное белье (думая при этом: «Как извращенец»), застелил кровати, наполнил вазочку ореховым печеньем (что-то из Ваниного рациона), положил в буфет три вида шоколадок, посмотрел на время — меньше часа! — и подумал, что ещё успеет привести в порядок себя.

Правда, в ванной, у зеркала, он засомневался: а что Лев посчитает «порядком»?

Ему правда понравится, если Слава накрасится, или он только сделает вид, что ему нравится? Мысль, что Лев разозлится и скажет: «Смой с себя эту гадость» больше не приходила в голову, было сложно вообразить, что он может такое произнести (странно, что когда-то мог), но Слава всё ещё не улавливал баланса в его переменах: где правда, а где притворство? Не то притворство манипулятора, какое водилось раньше за Львом, а притворство вежливости, притворство, которое говорит: «Ты очень красивый», вместо: «Мне это не нравится».

И что же думает этот Лев, меняющийся и приходящий к осознанию, на самом деле?

Потом вдруг: а какая разница?

Слава вспомнил, почему вообще делает это: для себя. Ему нравится, как на нём выглядит макияж, и он не должен ни с кем сверяться мнениями по этому поводу, даже с супругом. Если Льву не нравится — ничего страшного, потерпит. Сам виноват, что выбрал себе такого мужа, надо было раньше думать.

И со спокойной совестью он вытащил из косметички консилер, желтые тени, белую тушь и блестки. Когда заиграла Another One Bites The Dust, был уже на завершающем этапе — заканчивал наносить тени. От неожиданного звонка он вздрогнул, и с опаской оглянулся на стиральную машину, где оставил мобильник. Мики. От нехороших предчувствий затошнило: Слава не смог придумать ни одной вразумительной причины звонить теперь, на подъезде к городу. Что-то случилось.

«Не хочу брать, — подумал он. — Хочу остаться в этих секундах до».

Замерев, он сверху-вниз смотрел, как телефон, вибрируя, едет по гладкой поверхности машинки — вот-вот упадёт. Он не выдержал. Представил, как Мики один на один со случившимся несчастьем, и сдался — хорошие отцы всегда берут трубки.

— Алло.

И правда наступила.

Всё, что он делал после, всплывало в памяти неясным туманом: автоматические действия, которые он не контролировал. Смыть косметику, переодеться в джинсы и безликую футболку, вызвать такси, добраться до больницы — он делал это, не задумываясь, словно чуть оглушенный, и в то же время удивительно собранный. Потом, когда всё закончилось, когда он прошел через больничный ад, как через минное поле, где одна ошибка могла стоить ему детей, а другая — мужа, он поражался себе: откуда только взялись силы?

Вечером они его покинули. Он так и не увидел Льва. Он получил микродозу мнимого успокоения — он не в реанимации, он в стабильном состоянии, он будет жить, — но словно не мог поверить в это, не убедившись своими глазами. Завтра. Они сказали, можно завтра. Но как самому дожить до этого завтра и не сойти с ума от тревоги?

Он заполнял оставшийся день делами: съездил на спецстоянку, хотел разобраться с машиной, но увидев вмявшуюся в салон дверь с той стороны, где сидел Лев, ему стало дурно. «Не представляй, — умолял он себя. — Не надо…». Но уже всё представил.

Он старался концентрироваться на хорошем: дети с ним, они в порядке, они целы и невредимы, как Лев и обещал. «Но сам Лев чуть не умер», — вторили плаксивые, будто чужие мысли, которые Слава совсем не хотел думать, но водоворот переживаний снова утягивал за собой.

В десять часов он позвонил Ольге Генриховне, чьей поддержкой заручился в больнице. Всего три слова:

— Пустите меня к нему.

Она опешила:

— Когда? Сейчас?

— Да. Я подъеду.

— Так уже время сколько… И операция была сложная…

— Просто проведите меня к нему, — настаивал Слава, понимая, насколько нагло звучит. — Григорий Викторович сегодня дежурит, я спрашивал, пусть только встретит и проведет, я не буду мешать, ни ему, ни Льву, я никого не потревожу, пожалуйста…

Она сдалась:

— Я позвоню ему. Но он может не согласиться, это нарушение распорядка.

Слава сказал: «Спасибо», а сам подумал: как же, не согласиться он. Как будто ему слова что-то значат против слов главного врача.

Конечно, он понимал, что ведет себя, как… как блатной. То самое слово для «своих» людей — оно и про него тоже. Ему было неприятно думать, что в тот же самый момент, когда его в десять вечера пускали в одиночную палату к своему мужу, где-то в этом же городе, а может, даже в этой же больнице, с другой гомосексуальной парой, у которой нет связей во врачебной среде, статуса ценного специалиста и покровительства со стороны главного врача, обходились совсем иначе. Им говорили про карантин по ковиду и не рассказывали о состоянии любимого человека. Но он бы ни от чего не отказался ради всеобщей справедливости: ему нужно было ко Льву любой ценой, даже нечестной. И пускай потом будет ужасно стыдно, что они играют с государством в поддавки, лучше этот стыд, чем ужас неизвестности.

Лев лежал на кровати, освещаемый только светом уличных фонарей из окна. Слава не притронулся к выключателю — он ведь обещал его не тревожить, — и бесшумно прошел вперед, не сводя взгляда с бледного лица. Даже в полумраке были видна чернота вокруг сомкнутых глаз, а на левой щеке — Лев лежал, слегка наклонив голову право, — заметны следы царапин и порезов от осколков стекла. Он тяжело дышал. Мелкие проводки прятались в складках одеяла и цеплялись в районе груди. Слава испытал непреодолимое желание опустить на эту грудь голову, послушать звук сердцебиения, ощутить дыхание на своей коже — почувствовать его жизнь, в которую он будто всё никак не мог поверить. Но он не двигался с места, боясь неожиданной хрупкости Льва: неверное действие может стать необратимым последствием.

Он сделал шаг к постели, коснулся теплой руки своею, переплетая их пальцы.

— Лев, это я, — прошептал он.

Но у него был глубокий сон — врач об этом предупреждал.

Слава, чуть сдвинув одеяло, присел на краешек постели, не выпуская его руку.

— Мне сказали, тебя нельзя тревожить, — шептал он. — Но мне очень нужно было тебя увидеть, и, ещё так казалось, что тебе тоже очень нужно меня… почувствовать, — он говорил, словно оправдывался, и осторожно гладил его по руке: от ладони к изгибу локтя, и снова вниз, чувствуя, как подушечки пальцев гуляют по выпуклым венам. — Вот… Я рядом. У меня не больше получаса, но завтра я снова приду.

Он думал, что будет много и путано говорить, высказывая всё, что накопилось за день: и какой Лев дурак, что не принял помощи, и как его самонадеянность уже не первый раз выходит боком, и что он напугал детей (но они, если что, в порядке), и самое главное: напугал его! Так сильно, что он… Что он чуть было не поверил, что это опять повторяется, что он теряет самого дорогого, самого близкого, самого любимого человека, словно обреченный на нескончаемые потери, только этой ему было бы не вынести.

Но Слава молчал, понимая, каким это будет лишним сейчас. Он ведь пришел, чтобы просто быть рядом.

И был, пока не вышло время, и Ольга Генриховна не написала ему: «Пора выходить». Слава нехотя выпустил руку Льва из своей, поправил на нём одеяло, как на ребенке, и, уже было собравшись уйти, на мгновение застыл в раздумьях. Да или нет? Сделать или?..

Сделал. Наклонился и поцеловал шершавые пересохшие губы, не ответившие ему взаимностью.

— Я украл у тебя поцелуй, — прошептал Слава. — Прости, что без активного согласия, но… Я потом верну, если что.

И почувствовав, как карман джинсов обжигает новыми сообщениями («Вячеслав, вы тут?» и «Аууу»), он заставил себя оторваться от постели и выйти из палаты. Так быстро, как только мог, чтобы не дать себе шанса спрятаться под кроватью и провести рядом со Львом всю ночь.

Вернувшись домой ближе к полуночи, он наткнулся на сонного старшего, который — засранец — обещал лечь пораньше, а теперь караулил его у порога.

— Куда ты ходил? — с тревогой спросил Мики.

— Прогулялся перед сном, — он старался не смотреть в глаза. Взгляд — предатель, всегда выдает вранье. — Развеялся.

— А, — вроде поверил. — Мне тоже надо было. Не спится.

И, потерев глаза, вернулся в свою постель, накрывшись одеялом с головой.

Слава же так и не заснул в ту ночь: улегшись на половине кровати, где обычно спал Лев, он обнимал его подушку и думал, что лучше бы спрятался под кроватью. Лучше кафельный пол больницы, чем мягкая постель без него. Завтра скажет, что скоро заберёт его домой. Что они снова будут жить вместе.

Лeв [87]

Это был яблоневый сад — такой прекрасный, что в памяти всплыло слово: «Эдем». Он никогда не пытался представить Эдем всерьёз, не заходил в воображении дальше библейских картинок, а теперь вдруг видел его наяву: сочная зелень, несуществующего оттенка зелёного, и красные наливные яблоки: красные как огонь, как кровь, как закат. Несуществующим яблочным цветом.

Они разместились под деревом: Слава сидел, привалившись к массивному стволу — у яблонь, наверное, таких и не бывает, — а Лев лежал, положив голову ему на колени. Они были одеты в белый наряд, похожий на однотонную больничную пижаму, но сшитую из легкой ткани, хотя, говорят, в Эдеме одежд не шьют. Значит, уже познали стыд. Волосы у обоих были длиннее, чем обычно, Лев чувствовал, что его локоны разметались по Славиным коленям, Славины же были до плеч и вились на концах. Лев протянул руку, чтобы дотронуться до его волос, но Слава перехватил его пальцы, прижал к губам и поцеловал. Стало тепло. Только тогда Лев понял, что почти ничего не чувствует: ни его колен под затылком, ни твердой земли, ни собственного тела. Но когда Слава касается губами — чувствует.

— Я что, умер? — спросил он, пытаясь сохранить тепло на руке как можно дольше.

Слава опустил их сцепленные руки на грудь Льва и покачал головой:

— Нет. Но тебе было бы страшно здесь без меня.

Лев повернул голову, вглядываясь в вереницу яблоневых деревьев.

— Здесь не страшно, — заметил он.

— Без меня было бы хуже, — возразил Слава. — Поэтому я рядом.

Не выпуская его руки, Лев сел, ощущая неясное беспокойство, и ещё раз огляделся. Луга и деревья. На сотни метров вокруг не было видно больше ничего. Он дотянулся до яблока, упавшего неподалеку, и надкусил его: оно хрустнуло, как пенопласт, и на вкус оказалось таким же. Лев проглотил его, потому что плеваться в красивых садах неприлично, но оставшуюся часть откинул в сторону. Он придвинулся поближе к Славе, стараясь унять странную тревогу, и только тогда заметил, что почему-то меньше его в размерах: и ниже ростом, и уже в плечах.

Слава спросил:

— Обнять тебя?

Он закивал:

— Да. Да, пожалуйста.

Теплые руки окутали его объятиями, и в тех местах, где их тела соприкоснулись, Лев ощутил себя. В остальном он был будто бы бестелесен, но там, где его касался Слава, бурлила и наполнялась кровью жизнь. Он вжался в него, желая ощутить больше настоящего.

Мягкие губы коснулись уха.

— Можно тебя поцеловать?

Снова кивки:

— Да! Да… — и он первым прижался к его губам своими.

Он почувствовал, как Славино дыхание, едва коснувшись языка, нёба, горла, скользнуло в него, расправляя легкие, и распахнул глаза. Его губы, руки, тело — всё ускользнуло, исчезло, оставив Льва одного в черноте пространства. Он дернулся в попытке сесть, но тело не поддалось ему, ответив режущей болью в груди. Он упал на подушки, жадно глотая воздух, и, как в лихорадке, зашептал: — Слава, Слава, Слава…

А потом пришла медсестра, и Лев понял, что чернота, в которой он очутился — всего лишь больничная палата. За окнами стояла глубокая ночь.

— Как вы себя чувствуете? — она поставила стакан воды на тумбочку.

— Нормально, — выдохнул Лев. — А где…

Он не знал, как спросить. Моя семья? Мой муж и мои дети? Они приходили? В голове рой вопросов.

— Они завтра придут, — она ответила сразу на все.

«Завтра», — повторил Лев, пытаясь вникнуть в значение этого слова. Разум не подчинялся ему, сознание то и дело ускользало в неясный туман. Так вот что переживают люди, когда он отправляет их в это странное царство наркоза? Нестерпимая жажда, тупая боль и пляшущие мозги. Он приподнялся — девушка, чьё лицо он не узнавал, придержала его, как старика, — и вцепился в стакан, жадно высушивая. Снова упал на подушки, проваливаясь в сон, который не принёс ни чувств, ни образов.

Утром он чувствовал себя даже лучше, чем обычно, мозг заработал на пределе и тревожно напоминал ему, что в часы посещений придёт Слава. Лев поймал своё отражение в черном экране разрядившегося телефона, ужаснулся собственному лицу, откинул одеяло и подтянул тело на руках: нужно срочно в душ. С груди посыпались какие-то провода, Лев схватил их разом пятерней и оттянул в сторону, срывая — датчики на мониторах запищали. Не обращая никакого внимания — как будто так и надо, — он уже вставал на ноги, придерживаясь за койку.

Прибежавшая медсестра — теперь он её узнавал, это была Лиза из хирургии, — схватила его за плечи и принялась усаживать обратно.

— Лев Маркович, вы куда собрались?!

— Мне нужно в душ, — прямо сказал он ей.

— В душ?! Вам пока нельзя!

— Кто сказал?

— У вас корсет на ребрах и вообще… Вам вставать нельзя!

Лев, как будто не замечая давящих на плечи ладоней, опустил растерянный взгляд на девушку. Заметил:

— Но я уже встал.

— Так лягте обратно!

Он не лёг, но сел. Понимая, что не в том положении, чтобы командовать, он с надеждой спросил:

— Можно хотя бы зубы почистить?

Она выдохнула:

— Да зачем вам?!. Вы только в себя пришли.

— Во рту как будто кто-то насрал.

— Это после анестезии.

— Анестезиолог насрал?

Она фыркнула от смеха, но Лев смотрел на неё серьёзно. Ему вообще казалось, что это очень серьезный разговор.

Лиза сдалась:

— Хорошо, но я помогу дойти до ванной.

Она перехватила его руку и завела за голову, он встал, опираясь на хрупкое плечо, которое, казалось, не в силах его выдержать. Поймав нужно положение тела, позволяющее ему шагать без боли, Лев пошевелил пальцами на Лизином плече и спросил: — Как тебе мой маникюр?

— Очень красивый, — сразу сказала она.

Он цыкнул, не соглашаясь:

— Цвет не очень.

— А почему такой выбрали?

— Сын выбирал, — ответил Лев. — У него со вкусом не очень, он из детского дома.

Она опять фыркнула, смеясь чему-то своему. Добравшись до ванной — своей собственной, с душевой кабиной и индивидуальным гигиеническим набором, — Лев оперся руками на косяки, сообщая Лизе:

— Мне нужно поссать.

— Э-э-э… Помочь?

Лев представил, как она будет доставать ему член из пижамных штанов, и помотал головой, пробираясь к унитазу по стеночке.

— Не надо, — сказал он. — А то тебя обвинят в харассменте.

— Скорее вас, — негромко откликнулась девушка, прикрывая дверь.

— Тем более.

Перед унитазом его ещё лихорадило (он представлял вражеские мишени в синеватой воде и сбивал их своей струей), и потом, перед раковиной, когда чистил зубы — тоже. Сопровождая отправку зубной щетки в рот звуком пропеллера вертолета («Самолетик лети-и-и-ит…»), он елозил ею во рту, бубня под нос стихотворение Мойдодыра (ту часть про зубной порошок). После того, как умыл лицо холодной водой, стал понемногу возвращаться к реальности, и когда снова пришлось опереться на Лизино плечо, старался не смотреть девушке в глаза, вдруг застеснявшись своего поведения.

До обеда он провалялся в постели, залипая в фильмы и сериалы на канале 2х2 (телек висел прямо перед кроватью), и старался ни с кем лишний раз не разговаривать, чтобы не ляпнуть лишнего. А потом он услышал, как в коридоре хлопнула дверь, и раздались голоса — те голоса, что он узнал бы даже под анестезийным бредом — и Лев щелкнул кнопку выключения на пульте, чтобы в семье не решили, будто он всерьёз смотрел «Сумерки». Да просто… Ну а что ещё смотреть? На другом канале шло «Время покажет», это было бы ещё хуже!

А когда любимая троица появилась на пороге палаты, Лев, забывшись, начал вставать, пока боль в груди не заставила его опуститься обратно. Но он не расстроился этой боли, он её как будто даже не заметил, думая лишь о том, что вот они — его дети — живые и здоровые, как он и обещал, и его Слава, любимый Слава…

Слава смотрел грустно и напряжённо. Только тогда мысль, не приходившая в голову раньше, настигла Льва: может, он считает его виноватым? Да, дети в порядке, но он подверг их опасности, они попали в эту жуткую аварию вместе с ним, они видели, как одна машина пробивает другую, как гнется железо, как льётся кровь изо рта их отца — и это, наверное, не то, что хотел для них Слава. Не то, что он имел в виду, отправляя их в путешествие и прося о «целости и сохранности».

Они с минуту смотрели друг на друга в молчании (пока Ваня поднимал изголовье кровати, а Мики осматривал палату), потом обменялись репликами, которые ничего не значили, Слава присел на край постели Льва, и вот тогда — тогда он его заметил. Маникюр. Лев ждал, что он заметит, и следил за его лицом затаив дыхание. Слав держал его руку, изучающе водил тонкими пальцами по розовым ногтям со следами клея, и Лев, извиняясь, объяснил: — Отклеились, — имея в виду стразы.

Слава повернул голова и их глаза встретились.

— Если хочешь, я тебе потом другие приклею.

— Хочу.

Взгляд такой долгий, что невозможно было трактовать его иначе, и Лев потянулся за поцелуем, снова ловя себя на боли, но не переставая тянуться — до тех пор, пока Слава первым не подался вперед, укладывая обратно на койку, беря лицо в ладони, накрывая губы своими. Снова его дыхание, его руки, его тело, его тепло. Лев обвил Славины плечи, прижимаясь плотнее, и подумал: «Как в Эдемском саду».

А потом Слава сказал ему, что скоро они будут дома.

Слaвa [88]

— Можешь сильнее?

— Сильнее? Я боюсь сделать больно.

— Ты наоборот слишком нежничаешь.

— Потому что у тебя ребра сломаны! — напомнил Слава.

— Фигня. Дави сильнее.

Слава с усилием принялся разминать мышцы плеч, играя с ними, как с пластилином. Лев сидел на кровати, сложив руки на спинку стула, а сам Слава стоял на коленях за его спиной, впервые пробуя себя в роли массажиста (ну, если не считать всех тех массажей, которые не имели никакого отношения к лечебным, но сейчас об этом лучше не думать). Капризный пациент без перерыва жаловался, что всё не то, не так, «ты меня жалеешь» и «у тебя пальцы слабые».

Выдохнув, Слава прекратил движение, устало обнял Льва за шею, стараясь не наваливаться, и чмокнул в щеку.

— Всё, устал.

Тот собирался что-то недовольно фыркнуть, но после поцелуя — Слава это заметил — улыбнулся и забыл.

Это был уже восьмой день в больнице. Лев изнывал от постоянного ношения бандажа, жаловался на боль в спине, которая, с его слов, давно превысила по степени интенсивности боль в груди и ребрах, и уговаривал лечащего врача снять с него «эту штуку» пораньше.

Григорий Викторович напоминал своему коллеге, что ребра срастаются не меньше месяца, но Лев отмахивался:

— Так это человеческие, а я лев.

Слава, качая головой, говорил, что тот своим поведением только тормозит процесс восстановления («И своё возвращение домой», — непременно напоминал он), но иногда он ловил себя на мыслях, что ему нравятся эти дни в больнице. Они проводили время вдвоём — Слава специально соврал детям, что дни посещения в больнице только по вторникам и четвергам, — смотрели фильмы, лежали в постели в обнимку, ели фрукты и сладости (Слава всегда съедал больше Льва, хотя сам же их и приносил), играли в настольные игры. Однажды он даже сказал: — Прямо как в нашем доме на берегу моря.

Лев как будто бы смутился:

— Ну… Наверное.

— Мне тоже его не хватает, — стоило это признать. — Я согласен, что нам нужно больше времени без детей.

Лев тоже признался:

— Может быть, поэтому я и… «торможу процесс восстановления».

— Серьёзно?! Ты специально? Ты не хочешь домой?

— Хочу. Но сейчас все мои дни состоят только из тебя, — он улыбнулся. — Не знаю, когда ещё такое повторится.

Слава, уже с неделю мучимый чувством вины из-за своего наслаждения этим затянувшимся лечением, тут же расплылся в улыбке: значит, и Лев чувствует то же самое. Но, в самом деле, не ломать же им ради этого рёбра по очереди? Только после Канады и всех трат, что понесли за собой эмиграция, Ванино лечение, возвращение в Россию, Микина психотерапия и их общая психотерапия, — после всего этого, вряд ли они могли ещё раз позволить себе дом. Слава даже не был уверен, что они могут позволить себе новую машину вместо той, что стояла на спецстоянке с разбитыми стеклами и смявшейся дверью. Могут ли они позволить ремонт старой? Наверное, только… Он не знал, как Лев со своей ностальгией по яблочному соку, пролитому сто лет назад на заднем сидении, чувствует её теперь, но у Славы их автомобиль навсегда останется связан с ужасом, что он чуть его не потерял.

Лев, расправив плечи после массажа, поморщился, как от боли, и Слава поправил подушку на изголовье, чтобы он мог лечь. Прильнув следом к его плечу, он, задумчиво поглаживая пальцами шершавую ткань бандажа, озвучил мысль, о которой думал последние дни: — Может, мы могли бы прятаться иногда в той квартире, которую ты снимаешь?

Вспомнив, что Лев переживал в ней, возможно, одни из худших моментов одиночества, он быстро поправился:

— Или найти другую квартиру.

Тот, заводя руку за Славины плечи и обнимая его, пожал плечами, снова поморщившись.

— Не знаю, — проговорил Лев. — Когда что-то арендуешь, он же тебе, получается, не принадлежит. Наше убежище не будет нашим по-настоящему.

— Так живут в съемных квартирах, — заметил Слава.

— Мне не понравилось жить в съемной квартире.

— Но… что ещё мы можем?

Лев свёл брови к переносице, сосредоточенно раздумывая. Потом спросил:

— Может, ещё не вышел срок возврата?

— Какого возврата? — не понял Слава.

— Детей.

Он рассмеялся:

— Боюсь, они с нами навсегда.

— Тогда-а-а… — Лев снова задумался, и Слава ожидал, что сейчас он опять выдаст одну из тех своих шуток про детский дом или сдачу детей на органы, но он, наклонив голову к Славе, почти коснулся губами его уха и тихо, щекотно заговорил: — Тогда давай заведем дом в какой-нибудь стране, которая нам обоим понравится, и пусть он сразу будет на берегу моря. Мы будем жить там вчетвером, но в доме будет чердак, и вот на нём мы сделаем только своё пространство, куда запретим детям подниматься. У нас будет спальня на чердаке, как на картинках в Пинтересте. Будет, конечно, и нормальная спальня, как у взрослых, но на чердаке отдельная, с плакатами, музыкальными пластинками и пустыми коробками из-под пиццы. Что думаешь?

Слава думал: «Это самое возбуждающее, что я когда-либо слышал». Ещё и шепотом…

Ему очень хотелось утонуть в этой детской мечте вместе со Львом, подыграть и ему, и своему воображению, но он занудно напомнил об их возможностях:

— У нас нет денег на дом в другой стране, — смягчил это напоминание грустной улыбкой.

Лев не растерялся:

— Монголия?

— У Монголии нет выхода к морю, — засмеялся Слава.

— А ты не хочешь жить в юрте посреди степи? — всерьёз спросил Лев. — Мы можем поставить две юрты: одна для детей, другая для нас. Уж две юрты мы можем себе позволить?

— Я за, но не уверен, что Монголия примет нашу семью…

Лев прыснул:

— Да господи, они же буддисты! Спокойные, как удавы… Ты хоть раз слышал, чтобы Монголия создавала какие-то проблемы? — он тут же осекся: — А хотя…

— Ага, — кивнул Слава, — было дело…

Он смеялся в его плечо, и вспоминал того смущенного парня в клубе, при появлении которого сначала раздраженно подумал: «Опять яйца подкатывать будет», а потом в мгновение расплылся от смешной шутки (а вообще-то был намерен из подростковой вредности доказать сестре, что гей-клубы — это пустая трата времени!). Он смеялся тогда весь вечер, а потом все последующие дни, когда они встречались — каждая шутка Льва казалась ему самой смешной шуткой в мире. Тогда Слава понял, что больше ни в кого на этом свете так сильно не влюбиться, потому что нет ничего важней, чем единение в смехе. Макс подобрался близко — очень близко, — но всё равно недостаточно.

А теперь они говорили о болезненной, проблемной, по обыкновению расстраивающей теме — расстраивающей их обоих, — но смеялись. Лев обычно расстраивался, что разговоры об эмиграции вообще существуют, Слава расстраивался недоступности, стоимости, возможным жертвам, которые придется принести, и, конечно, нежеланию Льва. Теперь же эмиграция была от него далеко, как никогда — они только что вернулись из своей первой неудавшейся попытки, полные проблем и лишений, зато совершенно без денег на новые рывки, но это был хороший разговор. Смешной. Уютный. Терапевтичный.

Он придвинулся ближе ко Льву, осторожно обнимая за талию под бандажом, и искренне сказал:

— Мне так хорошо с тобой.

— Ого, вот это новости…

Слава пропустил мимо ушей эту попытку удивиться, добавил:

— Как будто я уже дома. Даже в этой дурацкой больнице мне с тобой, как дома.

И тогда Лев, прижавшись щекой к его волосам, сказал:

— Мне с тобой тоже.

Лeв [89]

Его выписали в день рождения младшего сына. Ваня скакал кругами по квартире и говорил, что подарок лучше придумать было нельзя, но когда увидел в гараже барабанную установку, его мнение изменилось: папина выписка тут же заняла второе место в списке подарков. Лев не без гордости думал о том, как впервые смог почувствовать и предугадать, что будет важно для такого непонятного и громкого Вани.

— Когда мы были на Байкале, он играл на барабанах вместе с каким-то наркоманом, — этими Лев объяснял Славе своё предложение подарить установку.

Тот изогнул бровь:

— Это ты так Мики называешь?

— Не, — Лев мотнул головой. — С другим. С незнакомым.

— Даже не знаю, что меня смущает больше: то, что я считаю это нормальным, или тот факт, что Ваня действительно мог найти общие темы с кем угодно.

На Ванином празднике Лев чувствовал себя королем торжества, все вокруг него суетились, поднося еду и напитки: стоило Льву бросить взгляд на что-нибудь на столе, как кто-то из троих незамедлительно подрывался и протягивал это ему. В дополнение, Слава отгонял от него детей, как назойливых мух: — Ваня, не виси на папе, — звучало каждые пятнадцать минут. — Ему больно.

Льву не было больно — он уже давно перестал чувствовать всякую боль за грудиной, а потому считал, что бандажом его мучают из вредности, — но быть особенным в семье казалось приятным, поэтому он не возражал: больно так больно. Но ещё, конечно, думал между делом: раньше Ваня на нём не висел. Ваня вообще к нему редко подходил, а теперь…

А теперь, едва наступил вечер, сын аккуратно постучал в спальню:

— Можно?

Лев вздрогнул от неожиданности: неспроста самый шумный из их детей так тихонько прокрадывается в спальню. Слава и Мики на кухне мыли посуду после праздника, и Лев понял, что время выбрано не случайно: Ваня хотел остаться с ним один на один.

— Можно, — выговорил он.

Тот протопал в комнату, осторожно сел рядом с отцом на кровать. Его движения были на удивление неторопливыми для человека, который обычно излучал энергию. Лев заметил, как сын накручивает подол своей футболки на палец, и сердце сжалось: судя по всему, разговор предстоял серьёзный.

— Папа… — начал Ваня, стараясь держаться серьёзно, но подбородок дрогнул, и в следующую же секунду полились слёзы. — Папа, таэвочкамняылылы…

Ни слова не разобрал. Хотел наклониться, чтобы обнять, но ребра напомнили о себе тупой болью и, закашлявшись, Лев выпрямился, как по струнке. Пришлось положить ладонь на плечо сына — выглядело это весьма чопорно, — и спросить:

— Что случилось?

Хотелось звучать ласковей, да рука на плече как будто обязывала к серьезному тону.

Ваня, судорожно вдыхая, проговорил:

— Девочка… Нина… Она…

Льву заранее стало неловко, захотелось ответить: «Слушай, девочки — это не ко мне» и замять ещё не начавшийся разговор. Но к кому тогда он пойдет с такой темой? Кажется, в этой семье все по части: «Девочки — это не ко мне».

— Так, — кивнул Лев, помогая Ване продолжать. — И что она?

— Она меня не поздравила! — наконец выговорил он. — Она со мной общаться не хочет! Я у неё в черном списке везде!

Лев закатил глаза: навыдумывали черных списков, живя в соседних домах. Попробовала бы она его в черный список кинуть, он бы к ней на следующий день с битой пришел. Наверное. Он не был уверен, потому что она девушка, но будь она парнем…

Вспомнив, что давать детям в руки биты — плохое решение проблем (особенно любовных), Лев откинул эту идею, не позволяя ей развернуться, и сказал:

— Да она просто дура.

Ему казалось, это гениальный ответ. Но Ваня заспорил:

— Не-е-е-ет! — плакал он. — Она умная! Очень! Умнее меня в сто раз…

— Так она тебя старше, — заметил Лев. — К её годам ты будешь уже… академиком. А она кто? Чего она добилась в свои шестнадцать?

Сын тяжело дышал.

— Не знаю… — и вдруг, подняв на Льва мокрый взгляд, очень серьёзно спросил: — Если бы кто-то называл Славу тупым дураком, когда ты плачешь из-за него, это бы тебя утешало?

Учитывая, как много в последний год он плакал из-за Славы и этого болючего ощущения безответной любви, представить такое было не сложно. Он даже покачал головой: нет. Это бы злило, вызывало досаду, расстраивало сильнее — мало того, что плохо без Славы, так ещё и какому-то придурку сиди доказывай, что он не прав.

Вздохнув, Лев честно сказал:

— Вань, я просто не знаю, какие слова для тебя найти. Но понимаю, какую гадостную пустоту ты сейчас чувствуешь, — он убрал руку с плеча мальчика, но сел поближе, чтобы они могли друг друга почувствовать. — Я не нашёл правильных слов для себя. Не могу придумать их и тебе.

Ваня вытер правую щеку тыльной стороной ладони, всхлипнул.

— Слава снова с тобой, — глухо ответил он, как бы споря: тебе меня не понять.

— Да, — согласился Лев. — Слава — да. Но когда я был, как ты… может, чуть старше… был другой мальчик. Его я потерял навсегда.

— Почему?

— Он умер.

— И вы не были вместе?

— Нет.

— Вы не были вместе, а потом он умер? — кажется, это изумляло Ваню.

— Получается, что так, — грустно согласился Лев.

— Тебе было плохо?

— Очень плохо. Я даже заболел. Но потом выздоровел и… дальше всё было хорошо.

Да, это был очень сжатый и малоправдоподобный пересказ его молодости, но Лев наложил на свою жизнь цензуру 11+ и, кажется, это всё, что от неё в итоге осталось. «А потом всё было хорошо…»

— Ты встретил Славу?

— Только через десять лет.

— Ого…

— Но знаешь, не обязательно кого-то ждать годами, — он сам не ожидал, что скажет это. — Жизнь прекрасна сама по себе, её достаточно просто… жить.

— И ты просто жил?

Лев вспомнил всё, чем занимался те десять лет без Славы, и кивнул:

— Ну, типа того. Учился, путешествовал…

На кухне затихло звяканье посуды, прекратился шум воды. Ваня наскоро вытерев глаза, проговорил: «Понятно», быстро обнял Льва за шею, щекотно коснувшись лица новенькими дредами, и убежал. Лев тяжело выдохнул, когда дверь в спальню закрылась: он сомневался, что достойно прошел через отцовское испытание. Наговорил какого-то бреда, ещё и наврал с три короба… Хотя, может, в этом и заключается суть родительства?

Следующий час, как и положено, он отлеживал свою спину по рекомендациям этих «врачей», и перебирал в уме реплики, которые сказал Ване, и которые могли звучать лучше, точнее, правильней…

«Может, не надо было про Юру и смерть, вдруг он решит, что она теперь умрёт… Или надо было сказать, что у него ещё много девушек будет… Нет, это совсем плохо звучит»

— О чём был разговор? — Слава зашел в спальню, мягко прикрывая за собой дверь.

Лев не был уверен, какую степень секретности нужно соблюдать, и ответил:

— Да так… Просто поболтали.

— Ну ладно, — Слава перекинул через Льва ногу, садясь сверху на бедра, и взялся за пуговицы его рубашки.

Все дни после аварии он регулярно помогал снимать и надевать одежду, но с пуговичными вещами он уже прекрасно справлялся сам — они ведь даже не требовали поднятия рук — и теперь Лев в недоумении смотрел на Славу, восседающего сверху. Не то чтобы обычно он помогал ему именно из этой позы.

— Что-то… будет? — уточнил он.

— Если хочешь, — уклончиво ответил Слава, стягивая рубашку вниз по рукам.

— Не знаю, что ты задумал, и потому не знаю, хочу ли.

Он откинул рубашку в сторону и неуверенно положил ладони на бедра Славы — было непривычно видеть его в таком положении. Он наклонился, окутывая Льва сладким запахом, и, подобравшись губами к уху, жарко спросил:

— Хочешь поменяться?

Лев заволновался, заелозил под Славиным весом, словно хотел выбраться. Слава тут же освободил его, съезжая с бёдер и садясь рядом.

— Нет? — переспросил он, наблюдая за напавшей на Льва суетливостью.

Он не знал, что сказать. Столько лет он просил об этом, доказывая, что Слава ущемляет его в желаниях, а теперь, когда тот сделал шаг навстречу, Льву захотелось развернуться и сделать десять шагов назад. Или сбежать. Волнение, накатившее на него, не было приятным ожиданием, оно было скручивающим, почти тошнотворным — и он не мог понять, в чём причина.

— Я, наверное, ещё не восстановился, — соврал он. То есть, конечно, не восстановился, но предложи Слава что угодно другое, он бы врал, что чувствует себя прекрасно и на всё готов. — Чувствую слабость.

— Конечно, — с пониманием отозвался Слава, ложась рядом на подушки. — Ну а вообще… Ты бы… хотел?

— Я… давай потом об этом поговорим, — попросил Лев, заметив, как в голосе скользнуло раздражение. На что? Он и сам не мог понять, что чувствует.

— Конечно, — снова ответил покладистый Слава.

Он поднялся, скинул с себя одежду, помог — совершенно несексуально — снять брюки со Льва, чтобы тому не приходилось тянуться и вставать, а потом выключил свет, лёг рядом, чмокнул в щеку и сказал:

— Спокойной ночи.

Это была первая ночь после больницы, но, что ещё важнее, первая ночь в их общей постели после такой долгой, почти годовалой разлуки, но Лев никак не мог почувствовать её, как особенную. Вместо этого он вглядывался в темноту немым вопросом: «Что со мной не так?»

Слaвa [90]

Мариам смотрела на них с ожидающей улыбкой: они не виделись почти месяц, и теперь должны были отчитаться об успехах (или неуспехах), которые пережили за прошедшее время. Слава много раз воображал их встречу в кабинете, представляя, как она удивится, увидев их преображение: какие хмурые, замкнутые, проблемные они были еще в феврале, и вот, за окнами апрель, а они…

А они хмурые, замкнутые и проблемные. Опять. Слава уже в тысячный раз пожалел, что решился на то дерзкое предложение поменяться — именно оно, как точка отсчета, отматывало их прогресс в обратную сторону. Нет, они не ругались, и даже не забыли, что такое «Я-высказывания». Но вежливость и подчеркнутая аккуратность, сохраняемая в их отношениях, как будто сгущала их до той степени неловкости, когда становится некомфортно смотреть в глаза. Слава замечал, как Лев отводил взгляд каждый раз, когда Слава пытался его поймать.

— Ну… — Мариам, казалось, тоже чувствовала эту угнетенность, и невольно ежилась, потирая ладони. — Что у вас нового?

Выдержав паузу — опять никто не хотел отвечать первым, — Лев сказал:

— Я… сломал рёбра.

— Оу… — Мариам сочувственно свела брови. — Вы в порядке?

Слава с такой резвостью вцепился в этот разговор, словно он действительно был важен:

— Лев попал в аварию, — закивал он. — И потом лежал в больнице.

— И поэтому мы так долго не приходили.

— Да, он всё ещё… — Слава показал на себе стягивающую штуку, забыв слово «бандаж».

— Ага, — поддакнул Лев. — Ребра как в гипсе. Только через неделю снимут.

Мариам несколько растерялась:

— Нам… нам важно обсудить случившееся?

Слава посмотрел на Льва, и тот — о чудо — глянул на него в ответ. Они советовались без слов. Слава покачал головой:

— Я думаю, нет.

— Нет, — повторил Лев.

— Может быть, произошло что-то важное, что вы хотели бы сегодня обсудить?

Снова переглядки, молчаливые договоренности: кто начнёт — ты или я? Слава чувствовал, что Лев не начнёт: это ведь он автор этого стыда, вдруг сковавшего их отношения. Если бы Лев не остановил его тогда, если бы просто сказал: «Да, давай», если бы они уже сделали это и забыли, то, может… А может, и нет. Может, всё было бы ещё хуже. Слава слегка, совсем немного, но винил Льва в том, что всё опять стало сложным и непонятным, и в то же время думал: а вдруг к лучшему?

— Всё было идеальным почти весь месяц, — наконец сказал он. — Ну, и сейчас неплохо, мы не ругаемся, просто… — он поднял взгляд на Льва, — просто как будто появилась тема, которую мы не можем обсудить, и мне кажется, рано или поздно она выльется в конфликт, как раньше.

Мариам кивнула:

— Хорошо. Вы можете сказать, что это за тема?

— Да…

— Нет, — Лев резко перебил его.

Слава нахмурился:

— Почему нет?

— Я не могу обсуждать наш секс с посторонним человеком.

— Ты и со мной не можешь, — грустно заметил он.

Лев хмыкнул, отвернувшись: то ли с досадой, то ли с усмешкой. Слава почувствовал в нём отголоски прежнего Льва, и стало не по себе.

Мариам же начала искать компромиссы:

— Мне не нужны детали, может, вы могли бы… объяснить общими словами, не вдаваясь в подробности?

Слава посмотрел на Льва и, не услышав никаких возражений, попытался найти общие слова:

— Есть одна практика, о которой Лев просил меня очень давно, но я ему отказывал. На днях я сказал ему, что готов её попробовать, и… всё стало странным.

— Каким?

— Ну, таким, как сейчас, — Слава развёл руками. — Вот эта странная атмосфера между нами и дома тоже.

Мариам повернулась ко Льву:

— Лев, а вас беспокоит атмосфера, о которой говорит Слава? Вы тоже её чувствуете?

Он нехотя откликнулся:

— Чувствую.

— Вас она беспокоит?

Лев повернул голову к Славе — снова столкновение взглядами. Он смотрел безэмоционально, даже холодно, и Слава начал сомневаться, будто что-нибудь когда-нибудь изменится надолго. Разве они способны сохранять мир в отношениях годами, если не продержались и месяца? Считанные дни, и вот он снова видит его тяжелый взгляд, за которым обычно следовал хлопок дверью, уход от ответа или — в худших случаях — удар.

Теперь же последовал вопрос:

— Почему ты не мне отказывал столько лет?

— Я… не хотел этого делать, — ответил Слава. — По разным причинам.

«Ты знаешь, по каким», — чуть не добавил он.

— Почему передумал?

— Я хотел как-то показать тебе, что ценю твои усилия в работе над собой, — произнёс он. — Что я их вижу… И, если честно, мне бы уже хотелось закрыть эту тему.

— Ты всё ещё не хочешь, — не спросил, а сказал Лев.

Слава не стал отпираться:

— Да, — и тут же начал мысленно искать оправдания: «Но я хочу сделать тебе приятно, но это может сделать нас ближе, но…»

— Я тоже не хочу, — отозвался Лев.

Слава, врезавшись в это откровение, как в стену, растерял добрую половину своих аргументов «за».

— Но… тогда… в чём проблема? — он ещё больше запутался. — Можем просто этого не делать.

— Может, в этом и проблема, — отозвался Лев. — В том, что я не хочу.

Слава заметил, как грудь Мариам под строгим жакетом едва заметно поднялась и тяжело опустилась вниз. Усталый вдох, который она явно пыталась скрыть, помог Славе почувствовать с ней единение: он её понимал. У него самого начинала болеть голова.

— Я не понимаю, — проговорил он. И повторил, стараясь вдуматься в каждое слово: — Проблема в том, что ты не хочешь… Почему это проблема?

— Конечно, ты не понимаешь, — неожиданно резко отозвался Лев. — Если бы я считал для себя возможным выглядеть, как ты, одеваться, как ты, подавать себя в обществе, как ты, наверное, я бы и к этому относился проще. Как ты. Но я другой, я… Я вырос на улице со скинхедами, я просто не могу так легко… так легко к этому относиться.

— Я понимаю, — Слава старался звучать мягко. — Просто мне казалось, это уже решеный вопрос.

Лев помотал головой:

— Пока ты мне отказывал, я мог думать, что мы делаем это, потому что ты не разрешаешь выстраивать наши сексуальные отношения иначе. Но теперь ты разрешаешь и… Мне это не нравится, потому что я не хочу действовать по-другому, но ты лишаешь меня оправданий.

— А перед кем ты собираешься за это оправдываться?

— Перед собой.

— Зачем?

Он снова отвернулся:

— Не знаю.

Слава перегнулся через подлокотник, взял Льва за руку, решив напомнить:

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — незамедлительно откликнулся он и даже — как будто бы — повеселел.

— Если я могу как-то облегчить твои переживания, скажи.

Лев неопределенно повел плечом, что можно было понимать как: «Скажу», а можно — «Отстань». Слава всё равно улыбнулся: таким он ему показался дурачком в этих странных маскулинных метаниях, но говорить так, даже ласково — «Ты дурачок» — он не стал. Это было непонятно Славе настолько, что хотелось фыркнуть от смеха, но то, что важно одному, приходится принимать и другому.

— Это правда важно, — для верности он сказал это вслух. — Я понимаю, что ты взрослел иначе, чем я. То, что тебя беспокоит, это… какая-то общественная установка, и мы можем вместе подумать, что помогло бы тебе от неё избавиться.

Лев устало потер переносицу, и сказал совсем не то, что ожидал услышать Слава:

— Ты мне стразики обещал.

— Я… — он смешался, — хорошо.

И Лев кивнул, будто поставил точку в разговоре. Только тогда Слава заметил, что Мариам почти не вмешивалась в их общение, и они разобрались в проблеме сами — без посредника, без модератора, без человека, который вовремя скажет: «Брейк». Ого…

Выйдя на улицу после сеанса, Слава почувствовал, как разрядился воздух: словно прошёл грозовой ливень. Лев держал руки в карманах пальто и неловко мялся рядом, глядя в землю — Слава забеспокоился, что облегчение почувствовал только он.

— Всё в порядке? — он обеспокоенно положил ладонь на его талию.

— Хочу ещё кое-что сказать, — не поднимая головы пробубнил Лев.

— Говори.

Тогда, выпрямившись, он всё равно отвел взгляд в сторону — вбок и немного в небо — и быстро выпалил:

— Когда мы с Шевой смотрели порно с видеокассеты его родителей, я всегда представлял себя на месте девушки, — выдохнув, он даже отступил, ускользая из-под Славиной руки. — Всё, это всё…

Слава не смог сдержать улыбки.

— Круто, — проговорил он, хотя не был уверен, что именно такого ответа ждёт Лев. — Ты… познавал себя.

— Всё, пойдем домой, — попросил он, уводя Славу за рукав из-под крыльца медицинского центра.

Они пошли рядом, и Слава, гадая, как помочь Льву пережить эту откровенность (которую он наверняка мысленно называл «ужасной»), сказал:

— А я в подростковом возрасте стыдился, что, когда дрочу, думаю о парнях, и поэтому натирал руки перцем, чтобы не дрочить и… не думать, — с печалью добавил: — Правда, всё равно думал, даже если ничего не делал…

— Боже… — проговорил Лев. — Мы росли в какое-то конченое время.

— Мне кажется, здесь это не «время». Здесь это просто… правила жизни.

Лев положил руку на Славины плечи, обнимая, и тёплое дыхание коснулось густых волос:

— Мы уедем. Я тебе обещаю.

Лeв [91]

Он занимался настоящим-пренастоящим извращением, которого не позволял себе никогда, которое обходило его стороной, даже когда он был ребёнком и делал поделки в школе, которое даже хуже, чем писать стихи, и, возможно, даже хуже, чем быть пассивным геем — но это дискусионный вопрос, — в общем, он украшал… коробочку. Даже не коробку. Коробочку. Небольшую, где-то вполовину от обувной, квадратную, с плотной крышкой — он специально заказал её на маркетплейсе, и теперь рисовал сердечки блестящими маркерами по бурому картону. Маркеры тоже заказал на маркетплейсе. Можно было бы сразу заказать красивую коробку, но Лев подумал: как-то не от души. Странные, конечно, у него мысли, но всему виной терапия.

Он складывал в коробку свои стихи. Перелистывал старый блокнот, лучшие из творений аккуратно вырывал и отправлял в коробку, другие же окидывал критическим взглядом и удерживался от порыва вырвать, скомкать и забыть. Нет. Нет! А вдруг кто-нибудь из детей прославится, и потом каждый артефакт их жизни будет стоить миллионы? Нельзя исключать такой вероятности, когда оба ребёнка — гении.

Конечно, в коробку отправилось стихотворение про мальчика, который морщил нос (очень забавно), и все посторонние звуки куда-то исчезали, и было странно. И про парня в джинсах с дыркой на коленке. И про человека, которого он никогда не встречал, но искал везде-везде в жадном желании найти.

А ещё — он долго думал, делать это или нет, — спрятал в самом низу листок, не вошедший в блокнот-сборник из змеиной кожи. Последнее из написанных стихотворений, родившееся то ли в пьяном бреду, то ли в сильной тоске (или в смеси из двух этих состояний). Он хранил его между книг в съёмной квартире, а теперь, когда сдал ключи арендодатильнице, сомневался: выкинуть или оставить.

Оставил.

Коробку он обвязал красной лентой, сверху прилепил бант и с сомнением оценил чудеса рукоделия: криво, сердечки размазались, но… сойдёт. Вечером, вручая её Славе, он так и сказал:

— Не суди строго, это первый подарок, который я делал своими руками и… — он смутился, но договорил фразу: — и своим сердцем.

Слава был покорен: заулыбался, заволновался, и, принимая коробку в руки, едва её не выронил.

— Извини, — тут же сказал он. — Я просто… — он поджал губы, и Льву показалось, что в глазах промелькнули слёзы. — Это просто какой-то новый ты.

— Ну не плачь, — попросил он. — Если тебя это расстраивает, я могу стать прежним.

Выражение трогательной радости на Славином лице сменилось скепсисом: ага, щас. Он прошел к кровати, осторожно опуская коробку на постель, и сел перед ней, как перед священной реликвией: не дышать и руками не трогать.

В квартире было тихо. Вечером они отпраздновали Славин день рождения с детьми, на котором Лев держался особняком и всех уверял, что решил в этом году ничего не дарить, потому что он и сам — замечательный подарок. «Так Ваня говорил», — напоминал Лев, но Ваня уже потерял часть былого энтузиазма: «Даже не знаю…». Только когда дети разошлись по кроватям, Лев завёл Славу в комнату, как в сакральное место — за руку, бесшумно, переговариваясь шепотом, — и вытащил из комода припрятанную коробку.

Теперь Слава смотрел на неё блестящими глазами, не решаясь открыть.

— Ну давай, — нетерпеливо проговорил Лев. — Раньше сядем, раньше…

— Тебе неловко? — с пониманием спросил Слава.

— Да, — честно признался Лев. — Я раньше… Ну… Я только Мики показывал, но он в ответ показал своё, и это было не так сложно.

— Хочешь, я тоже что-нибудь покажу?

Лев фыркнул:

— Да что я у тебя не видел?

Он имел в виду, что Слава никогда не прятал от него свои работы, а тот обольстительно улыбнулся и одним движением развязал ленту. Сердце ухнуло вниз, Лев положил ладони на колени и сжал.

Первый пошел.

Слава взял дрожащими пальцами — ну, хоть не один Лев трясется, как осиновый лист, — листок, и пробежал глазами по строчкам. Сначала быстро, потом, замедлившись, вернулся, и остановился будто бы на каждой строчке. Не выдержав этой пытки, Лев отвернулся, и тогда Слава сказал: — Это прекрасно.

— Ну уж…

— Нет, правда! По-моему, очень талантливо и… это про меня?

— Про кого ж ещё, — буркнул Лев.

— Ого, — Слава улыбнулся, снова утыкаясь в стихотворение. — Я и не знал, что… Что я у тебя такой.

— Какой? — Лев сделал усилие над собой, оборачиваясь.

— Нежный, заботливый, ласковый…

— Ты ж такой и есть.

Слава подался вперед, мягко чмокнул в щеку и отложил листок в сторону. Следующий. Внутри опять закрутилась тревога, и Лев отвернулся.

Он слушал, как страницы шуршат в Славиных пальцах, сменяя друг друга, и считал минуты: сколько это уже длится? Вечность? Иногда Слава отвлекался, чтобы сказать, как какая-то строчка кажется ему особенно красивой, или: «Боже, поверить не могу, что ты был настолько влюблен» («Я вообще-то и сейчас», — несколько обиженно уточнял Лев).

— Спасибо, что открываешься мне, — произнёс Слава, и снова поцеловал в щеку.

Оставалась последняя страница, и Лев перехватил его руку на полпути.

— Подожди, — попросил он. — Нужно кое-что уточнить.

— Слушаю… — отозвался Слава.

— Это стихотворение я написал недавно, когда мы… были в разлуке. И в ссоре. Всё, что в нём… уже не имеет значения. Не принимай близко к сердцу, ладно?

Слава нервно посмеялся:

— Оно полно ненависти ко мне?

— Никогда, — серьёзно ответил Лев. — Всё, что я делаю, полно только любовью к тебе.

Голос Славы стал тверже, и в то же время нервозней.

— Хорошо, — откликнулся он, и Лев отпустил руку.

Слава взял последнее стихотворение.

Расскажи мне о вечном,

Обними за плечи,

Ты обещал быть рядом

И меня беречь.

Но наступает вечер,

Тень в углу шепчет,

Что закрыться нечем,

Этот виски — мой щит.

Я слышу, как стучит сердце,

Не могу согреться,

Я не помню, куда положил ключи.

Вдоль дорог не гуляют ночью,

Между прочим,

Мне так объясняла мама,

Но а man can die but once.

Кстати,

Так говорят в Канаде,

Но что это значит,

Если я не хочу жить?

Их глаза встретились.

— Ты хотел умереть? — с тревогой спросил Слава.

— Я не хотел жить. Это другое.

— Я не знал, что было… настолько плохо.

Пальцы, держащие листок, ослабли, и Лев, подловив момент, выдернул его из Славиных рук. Сказал, убирая обратно в коробку текстом вниз:

— Было и было, что теперь… Всё прошло.

Он подался к Славе, забираясь в его объятия, и они опустились на постель. Лев положил голову ему на грудь.

— Стихи потрясающие, — услышал он сверху. — Спасибо, что показал.

— Подарил, — поправил Лев. — Теперь они твои, а не мои. Сам за них дальше красней.

Слава рассмеялся, и его рука переместилась с плеча Льва на талию; пальцы, поглаживая, пробрались под рубашку и заскользили по коже.

— Как твои ребра? — шепотом спросил он.

— Отлично, — также тихо ответил Лев. — Уже ничего не болит. Хочешь снять с меня бандаж?

Три дня. Ещё три дня. Слава покачал головой.

— Нет, — отозвался он. — Но хочу снять с тебя всё остальное.

Он перевернулся, оказываясь сверху, потянулся к тумбочке и выключил настольную лампу. Их губы нашли друг друга в темноте, и Лев, целуясь, прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться.

Слaвa [конец]

Слава чувствовал себя, как перед экзаменом: пустой, вытянутый коридор, тусклый свет офисных светильников, отбрасывающих жёлтые пятна на стены, и едва различимый гул голосов, доносящийся из-за множества дверей. Эта атмосфера напомнила ему колледж во время сессий — те же напряжённые лица, те же нервные взгляды, те же ожидания. Но здесь, в бизнес-центре, не хватало запаха краски, нервозно пробегающих вдоль окон студентов, которым срочно нужна пастель или карандаш 12В. Здесь всё было стерильно, холодно и отстранённо.

Слава слышал, как в ближайшем кабинете задвигались стулья, раздались шаги по скрипучему паркету, и на мгновение ему показалось, что вот-вот из-за двери выйдет кто-то с просьбой — точилка, клячка, что-то простое, что можно легко дать и забыть. Но вместо этого появился Мики. Он вышел, всхлипывая, его глаза были красными, а лицо — бледным, словно он только что пережил что-то, что вывернуло его наизнанку.

Сегодня утром сын попросил поехать с ним к психотерапевту и подождать в коридоре. Сказал, что предстоит сложный разговор, и он не хочет добираться после него один. Слава согласился, конечно, согласился, хотя внутри всё сжалось в комок. Он сидел на жёстком стуле в коридоре, стараясь не вслушиваться в глухие голоса за стенкой, и держал в руках потрёпанный томик «Зова предков» Лондона. Книга была открыта на первой странице, но слова словно расплывались перед глазами. Он перечитывал одни и те же строчки снова и снова, но дальше не продвигался — мысли путались, сердце билось где-то в горле, а в ушах стоял навязчивый шум тревоги. Он нервничал.

Когда дверь кабинета наконец открылась, и Мики вышел, Слава сразу понял — что-то произошло. Лицо сына было бледным, глаза красными, а рукава серого худи влажными от слёз. Слава встал, неуверенно шагнул вперёд и спросил:

— Ты… ты как?

Вопрос прозвучал глупо, он сам это понял сразу же. Видел же — как.

Мики смахнул слёзы рукавом, не глядя на отца, и тихо произнёс:

— Говорили про Артура.

Слава замер. Он не ожидал, что сын назовёт причину слёз. Догадывался, конечно, какая тема могла так повлиять, но был уверен, что Мики не решится это с ним обсуждать. Похоже, ошибался.

— Молодец, что осмелился на такой разговор, — искренне сказал Слава, хотя голос его дрогнул.

— Будто у меня был выбор, — буркнул Мики, но в его голосе не было злости, только усталость.

Слава грустно улыбнулся. Он знал, что выбор есть. О насилии можно молчать десятилетиями, и он сам был тому примером. Можно прятать боль глубоко внутри, притворяться, что её нет, что всё в порядке. Но Мики выбрал другое. Он решил говорить. И это было важно.

— Разрешишь себя обнять? — мягко спросил он.

Мики кивнул, и Слава обхватил его, подставляя плечо под лохматую голову. Он заметил, как Мики пришлось чуть согнуться, чтобы коснуться лбом его плеча, и его обдало тревогой: какой он высокий. Зимой они были одного роста, а спустя несколько месяцев Мики его обогнал — наверное, даже не заметно для стороннего взгляда, но Слава чувствовал, как становится неудобно от Микиных размеров. Больше не уместишь в объятиях, не возьмёшь на руки, не утешишь на коленках. И даже не потому, что большой и высокий, а потому что: «Я уже взрослый».

Хотя, может, ещё не настолько. В такси Слава держал Мики за руку, поглаживая ладонью, и тот не возражал.

— Как себя чувствуешь? Ну, я имею в виду… — он замялся, не зная, как сказать: «В связи с биполярным расстройством». Не будет ли это грубо? Не ранит ли?

Мики его понял, дёрнул плечом:

— Нормально.

Слава не стал спрашивать, пьёт ли сын таблетки, чтобы не показывать своего сомнения в этом. Он знал, что Мики может воспринять это как недоверие, а сейчас ему нужна была поддержка, а не контроль.

— Со временем всё станет не таким острым, — пообещал он, хотя сам не был уверен, насколько это правда. Но он хотел верить, что боль, которая сейчас разрывает Мики изнутри, когда-нибудь станет тише.

— Что? — переспросил Мики, слегка отстранившись и глядя на отца с недоумением. — Мои беды с башкой?

— Всё, — повторил Слава, сжимая его руку чуть сильнее. — Всё станет легче.

Он не знал, прав ли он, но хотел, чтобы эти слова стали для сына чем-то вроде якоря — чем-то, за что можно держаться, когда кажется, что вокруг только шторм.

Мики вздохнул, вдруг меняя тему:

— О каком доме папа говорил в ресторане?

— М-м-м? — Слава сделал вид, что не понял.

На самом деле, он просто не придумал, как поговорить об этом с детьми. Ни со старшим, ни с младшим. Мысль о том, чтобы поднять эту тему, вызывала у него тревогу. Он боялся, что Мики воспримет это как предательство, как попытку сбежать от проблем, а не как поиск лучшего будущего для всей семьи.

— Звучало так, будто ваше путешествие ещё не окончено, — пояснил Мики, глядя на отца с лёгким подозрением.

На их второй свадьбе — где не было кавказских танцев, потому что Слава забросил репетиции во время восстановительного периода Льва, — они проговорились об эмиграции. Лев сказал, что звучал иносказательно и неоднозначно, Слава же считал, что Мики зацепится за эту фразу — «наш дом, даже если он будет не в России» — и распереживается. Но говорил об этом без претензий: речь, которую озвучил Лев, того стоила.

— Да, мы думаем о переезде, — признал Слава. — Но в другую страну.

— В какую? — напряженно спросил Мики, убирая свою руку из Славиной руки.

— Ну… мы думаем об одной, — он торопился сгладить углы: — Но ты уже взрослый, если не захочешь уезжать, можешь остаться здесь. Это всё равно не в ближайшее время, может, через год или даже позднее.

Мики был нетерпелив и, казалось, прослушал все увещевания:

— Так что за страна?

Пришлось признаваться:

— Украина.

Он фыркнул:

— Что? Что за странный выбор?

— Продиктованный, в основном, сменяемостью власти, географическим положением, и тем, что там тоже живут русские — пояснил Слава. — Я могу получить там гражданство за пару месяцев. А там… Ну, рядом Европа, упрощённое перемещение, и поэтому ближе до демократии и свобод. Лев сможет работать там, не переучиваясь.

— Там нет… — Мики покосился на водителя и сказал одними губами: «гей-браков».

Славу же мало волновало, что о них подумает мужчина, лицо которого он забудет сразу же, как выйдет из машины. Потому отвечал прямо:

— Я знаю. Но там, где они есть, Лев потеряет работу, а он к этому не готов. Это компромисс.

— Странный компромисс.

— На Украине каждый год проводят прайды.

— И каждый год участников бьют.

Слава почувствовал раздражение на сыновий скепсис.

— А что ты хотел? Равные права не падают с неба, они выгрызаются.

— Ладно, — бесцветно откликнулся Мики, отворачиваясь в окну. Его лицо было непроницаемым, но Слава знал, что за этой маской скрывается буря эмоций.

Пришлось напомнить ему:

— Ты можешь не ехать.

Было больно такое предлагать, Слава не представлял, какой будет жизнь без малыша Мики. Ощущение, что он был рядом всегда, и должен быть дальше, пусть не в одном доме, но в какой-то ближайшей зоне доступа. Если они будут на Украине, а он в Сибири… Слава сомневался. Ещё и потому, что знал, как теперь не просто перемещаться между этими странами — в любую сторону.

Но Мики правда был взрослым, и имел право на самостоятельное решение, пускай больше всего на свете и хотелось заставить его уехать.

Таксист напоследок сказал им: «На Украине сейчас делать нечего, все трезвомысящие люди оттуда бегут, у меня дочка там, тоже хочет уехать», и Слава улыбнулся ему из вежливости. На сердце стало тоскливо, и поневоле вспомнился анекдот про «А дайте другой глобус».

Есть ли вообще в этом мире страна, где им будет хорошо?..

— Просто знай, что можешь поменять гражданство, если захочешь, — напомнил Слава, выходя из машины. — Не так уж это и трудно.

Мики покачал головой, звонко закрывая дверцу:

— Вопрос в том, зачем мне это…

Слава, хлопнув сына по плечу, сказал, обходя машину:

— Ну, ты подумай. Времени полно.

— Подумаю, — едва слышно откликнулся Мики.

Но ему не нужно было ничего говорить — Слава знал, каким будет ответ. Он помнил, что говорил Мики — «мой язык, моя культура, моя страна» — и если сын не лукавил (а как же хотелось списать это на подростковый максимализм), он не поедет за ними. Слава понимал это с такой же ясностью, с какой знал о самом себе: он не останется здесь.

Поднявшись домой, они разошлись по разным комнатам, и Слава, прильнув ко Льву в спальне, устало опустил голову ему на грудь. Молчал, но тот правильно услышал его молчание.

— Поговорили? — догадался он, проводя рукой по спине Славы, как будто пытаясь снять с него груз пережитого дня.

— Да, — тихо ответил Слава, чувствуя, как слова застревают в горле.

— И что?

— Думаю, нет.

Лев вздохнул, переворачиваясь на бок и забирая Славу в свои объятия. Его руки были тёплыми и надёжными, как всегда, но сегодня они казались особенно важными — как якорь, удерживающий Славу от того, чтобы утонуть в своих мыслях.

— Наш мальчик вырос, — просто сказал Лев, и в его голосе звучала смесь гордости и грусти. — Придётся его отпустить.

Слава прикрыл глаза, удерживая в них слёзы. Он вдруг подумал, что предпочёл бы растить Мики до двадцати пяти и раздражаться на присутствие ещё одного взрослого человека в квартире, чем разрешить ему остаться в другой стране через год или даже два. Раннее взросление может дорого обойтись — ему ли этого не знать.

Но Мики ведь будет другой? Он будет проживать свою обыкновенную молодость, учиться в университете, заводить друзей, тусоваться до утра — если захочет, — и уж точно не станет ничьим отцом к двадцати. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо… Да?

Ему хотелось без перерыва спрашивать об этом Льва, но он знал, что супруг думает об этом с не меньшей тревогой, чем он сам. Это их первый взрослый. Будет ещё второй.

Как же быстро кончается детство.

Слава прижался ближе ко Льву, чувствуя, как его дыхание становится глубже, спокойнее. Он знал, что завтра снова придётся быть сильным, снова говорить с Мики, снова искать слова, которые помогут, а не ранят.

Но сейчас он просто хотел быть здесь, в этих объятиях, где всё ещё казалось, что время можно остановить, что детство не кончится, что они всегда будут вместе…

Оглавление

Почти 15 лет

Лeв [1]

Слaвa [2]

Лeв [3]

Слaвa [4]

Лeв [5]

Слaвa [6]

Лeв [7]

Слaвa [8]

Лeв [9]

Слaвa [10]

Лeв [11]

Слaвa [12]

Лeв [13]

Слaвa [14]

Лeв [15]

Слaвa [16]

Лeв [17]

Слaвa [18]

Лeв [19]

Слaвa [20]

Лeв [21]

Слaвa [22]

Лeв [23]

Слaвa [24]

Лeв [25]

Слaвa [26]

Лeв [27]

Слaвa [28]

Лeв [29]

Слaвa [30]

Лeв [31]

Слaвa [32]

Лeв [33]

Слaвa [34]

Лeв [35]

Слaвa [36]

Лeв [37]

Слaвa [38]

Лeв [39]

Слaвa [40]

Лeв [41]

Слaвa [42]

Лeв [43]

Слaвa [44]

Лeв [45]

Слaвa [46]

Лeв [47]

Слaвa [48]

Лeв [49]

Слaвa [50]

Лeв [51]

Слaвa [52]

Лeв [53]

Слaвa [54]

Лeв [55]

Слaвa [56]

Лeв [57]

Слaвa [58]

Лeв [59]

Слaвa [60]

Лeв [61]

Слaвa [62]

Лeв [63]

Слaвa [64]

Лeв [65]

Слaвa [66]

Лeв [67]

Слaвa [68]

Лeв [69]

Слaвa [70]

Лeв [71]

Слaвa [72]

Лeв [73]

Слaвa [74]

Лeв [75]

Слaвa [76]

Лeв [77]

Слaвa [78]

Лeв [79]

Слaвa [80]

Лeв [81]

Слaвa [82]

Лeв [83]

Слaвa [84]

Лeв [85]

Слaвa [86]

Лeв [87]

Слaвa [88]

Лeв [89]

Слaвa [90]

Лeв [91]

Слaвa [конец]