Библиотека :)

Соль под кожей. Том третий 1722K - Айя Субботина (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Соль под кожей. Том третий Айя Субботина

Глава первая: Данте

Какое-то время назад

Удивительно, как быстро и радикально нашу жизнь может изменить одна, казалось бы, незначительная деталь.

Не деньги и возможности менять этот долбаный мир каждый день, и делать его лучше для всяких утырков, потому что кто же еще о них подумает, как не собрат по несчастью.

Не перспектива медленно и болезненной смерти.

Не любимая девушка, которую приходится буквально подложить под другого мужика ради ее же блага и спокойной жизни.

А всего одна новость о том, что бывшая проститутка и по совместительству нимфоманка залетела от тебя в ту единственную ночь, которую вы провели вместе, занимаясь таким себе сексом.

— У меня прекрасные новости, Дмитрий Викторович, — говорит мой гениальный израильский врач после долгого и дотошного ознакомления с анализами. — Ваше сердце работает почти так же хорошо, как двигатель «Порше».

Аналогия, приведенная им, явно не случайна, потому что кроме официальных денег, он получил лично от меня еще и «маленькую» четырехколесную благодарность, и двухэтажную «радость» на теплом тропическом островке. Но что куда более важно — все эти подарки оформлены самым тщательным образом, чтобы не беспокоить уважаемые налоговые службы и не злить коллег.

Мужику радость.

А для меня просто капля в море, потому что весь прошлый год, пока я проходил бесконечное тяжелое восстановление и жил под Дамокловым мечом моментальной смерти, я пахал. Как бы странно и фантастически это не звучало.

Пахал, блядь, так же отчаянно, как в самом начале строительства своей IT-империи.

— Неужели наступит день, когда я смогу с чистой совестью выбросить это на хер? — трясу маленькой таблетницей, которую по привычке таскаю в кармане. Сейчас там всего три порции таблеток: две круглых красных и она длинная, голубая.

Ëбаная матрица.

— Ну, пока с этим придется повременить, — очень деликатно говорит мой доктор, а потом закрывает папку и медленно кладет ее в стол. — В любом случае, Дмитрий, сейчас я могу сказать, что вы — своего рода уникальный феномен в истории современной медицины. Черт, я почти сожалею, что согласился на анонимность и полную информационную тишину.

Я мог бы добавить, что за эту «тишину» клиника получила целый новый корпус и бюджет финансирования, за который они смогут провести еще с десяток таких же, но уже полностью публичных операций. Но я молчу из уважения к золотым рукам человека, благодаря которому я жив и планирую прожить минимум лет двадцать, а лучше — портить этот мир своим существованием еще лет сто.

Так что ограничиваюсь легкой полу улыбкой, которую эскулап может трактовать вообще как ему вздумается.

Встаю, через стол протягиваю ему руку и мы обмениваемся крепким рукопожатием.

— Жду вас через полгода на контрольное обследование, — говорит доктор, и его слова догоняют меня уже в дверях. — Как бы сильно я не был уверен в своей работе — предпочитаю видеть, как крепнет и здоровеет моя Галатея.

На это я снова туповато улыбаюсь, потому что планирую больше никогда сюда не возвращаться, по крайней мере до тех пор, пока к этому не появится парочка неприятных сигналов. Даже просто думая об этом, скрещиваю пальцы в кармане брюк, потому что, блядь, одновременно с шансом на новую жизнь во мне откуда-то вызрела долбанная суеверность. Хотя, возможно, это естественная реакция на внезапно проклюнувшееся желание наслаждаться каждым вздохом. Наслаждаться и понимать, что это чертовски приятно, а не расплачиваться за порцию воздуха маленьким взрывом Сверхновой в груди.

Выхожу из кабинета, подмигиваю миловидной медсестре в коридоре, которая тут же густо краснеет и как-то очень по-детски прижимает к груди кипу папок. Я ей нравлюсь — она все время меня здесь подкарауливает, и каждый раз пытается сделать вид, что оказалась поблизости совершенно случайно. Я никогда не предпринимаю попыток познакомиться, знаю только, что ее зовут Рут — это имя написано на карточке, которую она носит на груди. Но сегодня моя стеснительная фанатка решает пойти ва-банк, потому что вдруг шагает мне наперерез, открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого роняет все свои папки и они разлетаются вокруг, соря бумагами, как опавшая с деревьев листва.

— Я такая рассеянная, — бормочет она, впопыхах собирая все это на новую неряшливую кучу. — Простите, я совсем не хотела…

Даже не пытаюсь ее слушать, просто помогаю собрать папки и кое-как оформляю кучу в тот вид, который малышка Рут сможет взять в руки и снова прижать к груди. В какой-то момент наши пальцы случайно сталкиваются, Рут начинает заикаться и поспешно, ссутулившись, семенит до ближайшей двери. Вряд ли даже замечает, что на табличке написано «Техническое помещение».

В моей жизни уже был период когда меня абсолютно никак не интересовала женская часть окружающих меня людей. После того как Алина потеряла ребенка, мы расстались и я пустился во все тяжкие. Кажется, за несколько месяцев переебал все, что видел и хотел, а потом как отрезало. До появления Лори.

Сейчас я как будто проживаю дежавю, только вместо трахательного загула — три операции, реабилитация и работа. Много работы.

Мой СЛИ-бот хотят все.

Сублимированная личность.

Новое слово и развитии искусственного интеллекта. То, что я создавал как помощника для моей маленькой обезьянки, чтобы ей было не так тяжело переваривать мою смерть, неожиданно оказалось прорывом века. В тоге и я не сдох, и мои доходы взлетели практически до небес. Правда, теперь все это приходится прятать под другим именем и другим логотипом. И даже «лицо» у всего этого богатства теперь другое, для отвода глаз и чтобы до поры до времени сохранять инкогнито. Официально, Дмитрий Шутов продал свою долю акций в «IT» еще год назад (я подписал ту бумажку накануне первой операции, когда думал, что у меня практически нет шансов проснуться после нее) и с тех пор никто не знает, где он и чем занимается. А после того, как я открыл глаза, увидел довольную рожу моего хирурга и его слова: «У вас очень ответственный ангел-хранитель, Дмитрий», я понял, что готов «родиться» заново. И так на свет появился Алекс Бёрги — мой цифровой аватар, созданная с нуля сублимированная личность, существующая полностью на мощностях моих разработок. Алекс швейцарец, обожает путешествовать и никогда подолгу не засиживается на одном месте. В целом, абсолютно нормальное в наше время явление, особенно среди молодых и сваренных вкрутую, так что никого не удивляет, что тридцати семилетний миллиардер и предпочитает держать контакт по видеосвязи.

О том, что «Алекс» не существует в реальности, знает только ограниченный круг людей из шести человек, включая меня. И если вдруг у кого-то из них однажды, совершенно случайно, развяжется язык, количество обрушившихся на него судебных исков, сроков и побочных издержек унаследуют даже его правнуки.

Раз уж начинать новую жизнь — то полностью с чистого листа.

— Дмитрий Викторович? — подношу телефон к уху, пока иду до машины. В трубке преувеличенно радостный голос Енина — моего «жучилу», знающего где, что и как предложить. — «Foundation» согласились со всеми условиями, хотят подписывать контракт.

— Отлично. Дорисуй в конце итоговой суммы еще один ноль. — Запрыгиваю в салон своего кабриолета, врубаю мотор и музыку погромче.

— Нехило так, — хмыкает Енин.

— Это процент за выебоны. Когда подпишут — скинь мне скан. Распечатаю и подотру ним задницу.

Кладу трубку, еду прямиком в отель, хватаю сумку — и в аэропорт.

У меня собственный борт, перелет до Лондона занимает несколько часов.

И снова в машину — в подогнанный прямо к трапу массивный черный «Ровер».

Полгода назад, после второй операции, когда стало понятно, что у меня плюс-минус неплохие шансы не сдохнуть, я купил апартаменты неподалеку от той улицы, на которой снимала квартиру Лори. Конечно, она уже давно переехала — из пасмурного Лондона в свой любимый город у моря, но мне тупо хотелось гулять по тем же улицам, где гуляла она, ходить пить кофе в те же кафе, смотреть фильмы в том же небольшом кинотеатре. Я так долго и пристально следил за ее жизнью, что все эти мелочи вгрызлись в меня на уровне подсознания.

Тупо, просто пиздец.

Но это было второй вещью, которая помогла мне удержаться на плаву.

Мысли о том, что я «ворую» кусочки ее жизни. И мысли о дочери.

Хотя, скоро появилась и третья, настолько разрушительная, что я наложил на нее табу: не доставать эту «ядерную бомбу» до момента, пока не станет ясно, насколько длинной, а главное — полноценной, станет моя жизнь.

Я захожу в квартиру, сразу настежь распахиваю окна.

Завариваю кофе — первый, сука, кофе за хуеву кучу времени.

Курить хочется страшно, но с этой херней я завязал окончательно.

Сажусь на диван.

Забрасываю ноги на кофейный столик и смакую первый терпкий глоток. Даже если бы это был дешевый кофе из автомата — я бы все равно кайфанул по полной, но специально для этого случая мне привезли какой-то редкий сорт. Вообще без горечи, хотя самую капельку я бы добавил. Но хуй с ним, сейчас это такой невероятный кайф, что я готов ловить «приход» от каждого глотка. Жаль, что их всего пять, но вставило так, что жопа просит приключений.

Но сначала — в душ.

Холодный колючий душ, чтобы пробрало до костей и завязало кишки.

И потом дать жару, почувствовать тепло каждым сантиметром кожи.

Смахиваю с зеркала толстый слой пара, провожу ладонью по щетинистой роже с запавшими щеками. Шрам на левой щеке давно затянулся и не болит, хотя обаяшку из меня точно не делает. Но я даже рад, что он есть — каждый раз, когда мне хотелось сдохнуть, шрам словно нарочно зудел и напоминал о том дне, когда я раздумал добровольно укладываться в могилу.

Беру бритву и аккуратно, парой движений, убираю щетину под ноль. Возможно, кому-то идет этот обязательный в наше время атрибут образа брутального самца, а меня это колючее чешущееся дерьмо на роже пиздец как раздражает.

Снова разглядываю рожу. Так значительно лучше, но сейчас я еще больше похож на жертву голодного эксперимента.

Самое время записаться в спортзал и вернуть себе десять (а лучше двадцать) килограмм мышц.

Обновить гардероб.

Купить новую квартиру в городе у моря (обязательно оформить через подставное лицо).

На все про все у меня шесть, максимум — девять месяцев.

— Привет, черти, — скалюсь своему отражению, — я вернулся.

Глава вторая: Данте

Настоящее

Когда-то, много лет назад, когда у меня в башке еще не было даже намека на мысли о далеком будущем, я думал о детях как о маленьких зверьках, которые могут появиться только от незащищенного секса. И с их появлением жизнь превращается в состоящий из памперсов, смесей и ночных криков кошмар. Если я тогда чего-то и боялся, то исключительно залета и телки, которая захочет поиметь на этом деньги.

Потом появилась Алина, и наши с ней отношения почти добрались до той черты, переход за которую превращал мысли о возможном совместном потомстве в что-то более-менее съедобное. Мы никогда не обсуждали детей, но иногда говорили о будущем и в шутку представляли себя в образе родителей. Это было смешно и анекдотично, и не имело ничего общего с реальностью. Но именно Алина стала тем маленьким импульсом, после которого я уже не думал об этих маленьких орущих существах как о паразитах, которым не место в моей веселой и свободной холостой жизни.

После того как Алина потеряла ребенка и возможность когда-либо стать матерью, я начал часто представлять, что могло бы быть, если бы я не ушел в загул, если бы она не пришла ко мне в квартиру, когда там была другая телка. И бесконечный поток других «если…», которые все равно уже ничего не могли изменить. Но самым хуевым было то, что некоторые из фантазий мне нравились.

Потом меня отпустило, и ситуация развернулась в противоположную сторону — я стал ненавидеть все, что так или иначе связано со стабильностью, гнездованием и продолжением рода. А свою «наставническую функцию» в некоторой степени реализовал, воспитывая и поднимая на ноги новую личность Валерии Гариной. Ну, типа, я оставил в этом мире след в виде этого идеального существа. Я решил, что лучше быть уже все равно не может, и на этом успокоился.

Смирился с реальностью.

Принял действительность как плату за все грехи.

А потом появилась Марина, и все мои планы на скорую и не очень «приятную» смерть пошли по пизде. Не из-за Марины, само собой — мне всегда было плевать на нее, если бы не та случайная встреча, я бы до гробовой доски ее не вспомнил. Но судьбе было по приколу сделать так, чтобы желание жить вернула мне не любимая женщина, не страсть к деньгам, не желание совершить прорыв в науке… а, блядь, бывшая проститутка, в животе которой оказался мой ребенок. Когда придет моя очередь сдохнуть и я отправлюсь на тот свет, то вне зависимости от того, встретит меня там Бог или Дьявол, мне есть что сказать этим ребятам по поводу их черного чувства юмора.

После того как я вышел из коматоза первой операции, первым делом сделал две вещи: взял Марину под колпак наблюдения моих парней и полностью переключился на разработку СЛИ-бота. Я, блядь, собирался стать отцом, и моих финансовые возможности должны были вырасти если не до небес, то значительно. Чтобы были пони-хуёни, домики для Барби и прочие побрякушки. На тот момент я уже запустил свои щупальца буквально в каждый аспект жизни Рогожкиной: знал, что она есть на завтрак, где покупает шмотки, как проводит время, когда ходит в туалет и хуллиарды прочей херни, которая интересовала меня в минимальной степени. Само собой, на тот момент я уже был в курсе, что она ждет девочку.

Мою дочь.

Даже сейчас, спустя столько времени, у меня ёбаный табун мурашек по коже, когда думаю об этом.

И особняком от всего этого — Лори.

Я понял, что мой залипон на ней конкретно вышел за рамки нормы (если такое вообще может быть «нормой»), когда первым, что я сделал, когда вышел из комы и смог шевелить руками — потянулся к телефону, чтобы посмотреть ее сторис. Подумал, и запретил себе это делать. Типа, решил быть сильнее своих слабостей. Раз уж с куревом смогу завязать, то и с попытками контролировать жизнь моей маленькой обезьянки — тем более. Но потом в итоге все равно сорвался, правда с железобетонным обещанием делать это дважды в день, по часам.

Сначала меня крепко ломало, потом стало немножко легче, а потом я просто переключил свои мозги и фокус внимания.

Успокоился.

Зарыл в себе чувства, потому что они мешали плести паутину, в центре которой была моя дочь и моя пока еще не поставленная на таймер «ядерная бомба».

Дело в том, что я заранее знал, еще когда валялся в отключке с окровавленной рожей в том номере в отеле, что добираться до дочери придется по головам, по костям и по трупам. Причем не факт, что фигурально.

С тех пор день за днем, месяц за месяцем я отрезал от себя все, что может меня тормозить: чувства, эмоции, эмпатию, сопереживание. Все, что даже в теории могло бы помещать мне дойти до цели или, что еще хуже, остановиться в шаге от победы. А проигрывать Марине в праве на своего ребенка, я не собирался. И мысленно поставил себе зарубку, что готов пойти ради этого на все. Буквально. Без белых перчаток и реверансов.

А Лори…

Она была олицетворением всего хорошего — или, скорее, нормального — что вообще могло во мне быть. Примерно капля на килограмм веса, чуть больше стопки — вот и весь «хороший» Шутов. Лори каким-то образом, даже на расстоянии, даже в далеко и совершенно отрезанной от меня другой жизни, все равно удавалось брать на поводок моих демонов. А без этих клыкастых ребят — ну какая серьезная драчка?

Тем более, с Авдеевым.

Нет, блядь, у ребят наверху или на «цокольном этаже» точно все ок с чувством юмора.

Моя квартира в городе у моря, наконец, закончена. По факту это две совмещенных квартиры в старинном доме почти в самом центре, и чтобы совершить такое надругательство над памятником архитектуры, пришлось совершить маленькую сделку с дьяволом. Хотя по факту это просто херня из-под коня на фоне разных других вещей, ради которых пришлось даже разучивать тонкости налоговых законодательств минимум еще десятка стран.

— Дмитрий Викторович, мы учли все ваши пожелания, — семенит впереди меня тощий мелкий очкарик.

На моем фоне смотрится почти как Карлик Нос. Приятно вот так вдруг осознавать, что я нажрал весь свой сброшенный болячками вес, и не просто нажрал — а превратил все это в неплохую форму, и даже с ебучими «кубиками» на животе. Хотя мой уважаемый доктор, наверное, за очень многие вещи не погладил бы меня по голове. Но я не для того выбирался с того света и жрал могильную землю, чтобы до конца своих дней прозябать в кресле каталке и бояться каждого сквозняка. Хотя еще лет десять назад у меня просто не осталось бы другого выбора. Так что — Боже храни современную медицину!

— Ванна, спортивная комната, — мой гид кивает в одну, в другую сторону. — Кухня, учли все ваши пожелания насчет комплектации.

Если он еще раз скажет это заезженное «про мои пожелания», я, пожалуй, вышвырну его в окно.

— Комната, кабинет. А там — детская.

Только теперь чувствую неподдельный интерес.

Заглядываю внутрь большой светлой комнаты. По задумке, она вторая по величине в этой планировке, так что есть место и для целого маленького замка в стиле Диснея, и гардеробная (пока пуская), целая стойка для модных кукол, кровать с балдахином на пьедестале и лепнина на стенах в виде единорогов и бабочек.

— Одну минуту, Дмитрий Викторович.

Коротышка семенит вперед, нажимает кнопку на пульте и мы ждем, пока закроются жалюзи — тоже, кстати, розового цвета с большой белый горох. Потом он нажимает на едва заметный рычаг на стене — и в полумраке на потолке разворачивается целое звездное небо. Разница с настоящим в том, что здесь у всех планет есть крылышки, рожки, хвосты и прочая девчоночья мишура. И все это живет какой-то своей жизнью под звуки а-ля старинная музыкальная шкатулка.

— Это уникальная работа, — задирает нос мой гид. — Сделана по специальному заказу, по эскизам дизайнера Эмилии Рыбниковой.

На мой вкус — это какой-то розовый трэш, у меня за минуту внутри жопа слиплась.

Но, бля, что я знаю о детях? О том, что может понравиться девочке двух лет?

Меня хватило только на то, чтобы поставить четкую задачу: мне нужна детская, в которой ребенок забудет о существовании реального мира. Для этого я нанял лучших дизайнеров, а в смете в графе сумма нарисовал знак бесконечности.

Станиславе это понравится?

Я не знаю, но если вдруг она сморщит свой маленький курносый нос, я на хуй сделаю так, что агентство, которое подсунуло мне партак, просто перестанет существовать. Как минимум.

— Все хорошо? — Я так затягиваю паузу, что у моего гида глаза от страха округляются до размеров двух черных дыр. — Мы старались учесть все…

— … мои пожелания, — лениво продолжаю за него, еще раз окинув взглядом детскую На мой вкус, все настолько приторно, что быстро надоест даже стопроцентной любительнице сказок про розовых поняшек. Но, опять же, кто я такой, чтобы лезть со своим быдляцким рылом в детские мечты? — Все хорошо. Ключи и договор оставьте на столе в прихожей. Свободны.

Он как будто только и ждет моего официального разрешения бежать очертя голову. Через минуту уже и след простыл. Оставшись один, еще раз делаю променад по квартире, на этот раз лениво и медленно. Просто, чтобы почувствовать хоть какое-то удовольствие от всего этого дорого-богато. Ну, типа, должно же хоть разок как следует вставить от ощущения собственных безграничных финансовых возможностей?

Хер там плавал.

Вообще никак.

А смешнее всего-то, что жить здесь я планирую максимум несколько месяцев — пока будут длиться судебные тяжбы. Мои юристы, которые уже готовят нехуевую правовую базу по лишению Марины родительски прав, в курсе, что подписали договор с дьяволом и из всей этой истории у них есть только дин выход — просто, блядь, сделать как я хочу. Я никогда не отличался ни терпением, ни способностью находить компромиссы, но иногда у меня случались приступы человеколюбия и я был готов идти на уступки. Но не в случае с Рогожкиной. Поэтому в требовании к адвокатам, которых я начал подыскивать, первым пунктом стояло понимание и желание идти до конца по головам, вплоть до того самого — требования полной опеки над ребенком в одно, мое, рыло. Никаких половинчатых договоренностей, никаких уступок, никакой смежной опеки. Ничего, на хуй, в чем будет хотя бы намек на то, что ради встреч с дочерью мне придется ходить на цирлах перед этой блядиной.

Да, а кто сказал, что я — хороший парень?

Заглядываю на кухню, варю себе кофе, но на этот раз разбавляю его молоком в пропорции один к двум. Мое сердце, хоть сейчас и работает как часы, но примерно как дорогая битая тачка. Кто хоть раз покупал битое «железо» знает, что при малейшей хуйне, оно даст сбой и не сработает никакая, даже супер-классно перепакованная с нуля подушка безопасности. Так что, раз уж я распланировал нам со Станиславой долгую красивую жизнь под английским (или французским, или итальянским) небом, должен позаботиться о том, чтобы прожить достаточно, и сколотить моей малышке тот мир, в каком она захочет жить.

И как раз пока смакую кофе, мне начинает наяривать абонент по имени «Лео». Леонид Трофимович Шабунин, локомотив в команде беспринципных ребят, которые помогут мне осуществить блицкриг по отжатию собственной дочери.

— Дмитрий Викторович, у нас все готово, — откашлявшись для солидности, говорит Шабунин. — Ждем вашей отмашки.

Я мысленно вздыхаю, на секунду прикрываю глаза и прокручиваю в своей голове каждый пункт из списка, который собирали мои шакалы.

Где и с кем бывает Марина, пока наша дочь остается с няней.

Сколько мужиков у нее было за все эти почти два года. Спойлер — слишком до хуя. Сразу после родов она еще пыталась быть примерной матерью, вела образцово-показательный способ жизни, даже пыталась корчить из себя хорошую женщину. Я даже всерьез испугался, что в ее сломанном мозгу внезапно что-то наладилось, но, к счастью, моя теория о том, что глубоко испорченные люди не способны кардинально изменить свою жизнь Ни ради чего. Ни ради кого.

Мои ребята отыскали буквально каждый ее банковский счет, даже те, которые Рогожкина использовала для своих тайных свиданий, а потом закрывала и открывала взамен новые. Мои шакалы отыскали все банковские переводы, которые она делала с этих счетов, сопоставили с местами, в которых Марина была в этот день. Этого дерьма реально оказалось настолько много, что в какой-то момент даже мне захотелось помыть руки с хлоркой.

Я знаю, где она сделала три аборта и так же в курсе, что ни один из них не был от Авдеева.

Знаю, что она бухает. Возможно, не столько, сколько нужно для получения «плашки» алкоголички, но на фоне всех ее остальных «подвигов», это точно будет хорошим доводом в пользу того, почему она не может обеспечить моей дочери безопасность и защиту.

Остается последнее.

Формальность, но без нее у меня связаны руки.

Тест на отцовство, само собой.

А для этого мне нужно увидеться с дочерью. И сделать это, позвонив Марине со словами: «Привет, я воскрес и планирую забрать у тебя ребенка!» — вообще не вариант.

Поэтому, я решил действовать хитрее и выждать подходящий момент, когда она будет в максимально уязвимом положении. И нет, мне глубочайше насрать на то, что я поступаю не по джентльменски, потому что в тот день в гостинице вспороть мне глотку ей помешала чисто формальная случайность — дрогнувшая рука. Она ни хрена не была хорошей и правильной, когда отдала моего ребенка другому мужику, корчить добряка Шутова в ответ я не собираюсь ни в одном из возможных сценариев развития этой истории.

Пусть скажет спасибо, что в моем плане нет огромного иска о покушении на мои жизнь и здоровье.

К счастью, ждать, пока Марина наступит на свои любимые грабли, приходится не долго. Мои парни, которые отслеживают буквально каждый цифровой след ее покупок, сигнализируют в наш специальный чат, что со вчерашнего дня Рогожкина уже дважды наведывается в магазин с разным дорогим бухлишком. А еще делает доставку из ресторана. Вроде бы ничего такого, но есть еще одно — Авдеев вдруг «всплыл» в компании какой-то длинноногой тёлки. На фоне этого запой Марины не просто очевиден, а совершенно предсказуем. Она же так по нему ссытся, что я готов поспорить на свое залатанное сердце: если бы ей вдруг пришлось выбирать между Станиславой и этим хреном с горы, она, не задумываясь, пожертвовала бы дочерью ради своего драгоценного Авдеева.

Я выжидаю день.

Буквально беру яйца в кулак и жду, давая ей как следует наломать дров, потому что обычно ее пьяный угар не ограничивается одним днем и парой бутылок вина.

И только когда на следующий день ближе к вечеру парни пишут, что она поехала за новой порцией бухла и ребенок остался с няней, мысленно нажимаю на ту самую красную кнопку, которая должна привести в действие первый план моей маленькой ядерной войны.

Даже на секунду ловлю себя на мысли, что к этому моменту во мне нет ни капли сомнения в том, что все, что я собираюсь сделать может быть не правильно.

Сажусь в машину.

Выруливаю в сторону ЖК, в котором живет Марина и вокруг которого я время от времени наматывал круги, борясь с желанием подстроить встречу с дочерью, когда она будет гулять с няней на площадке. Это невозможно объяснить законами логики, но я так сильно чувствовал нашу со Станиславой физическую связь, что каждое приближение к тому месту. Где она могла просто быть (даже за неприступными стенами), работало буквально как магнит.

Я знал, что в какой-то момент не рассчитаю силы, подберусь слишком близко, увижу, какая она вживую — и просто не смогу остановиться. Протяну руки и возьму то, что принадлежит мне. И ни бог, ни дьявол, не смогут забрать ее у меня. Только у дохлого.

Но сегодня внутри меня фонтанирует сумасшедшая эйфория.

Драйв такой бешеный, что пальцам тесно на руле.

Три поворота, в каждый из которых я влетаю на таком крутом вираже, что на секунду темнеет в глазах.

Еще один квартал. Два красных светофора.

Въезд на территорию жилого комплекса «Черная жемчужина». Никогда мне такие постройки не нравились — все меры безопасности типа входят в солидный ценник, а по факту почти проходной двор, потому что никто даже не пытается остановить въезжающую за шлагбаум крутую тачку, если она явно представительного класса.

Паркуюсь у подъезда.

Взгляд на автомате цепляется за массивного черного «англичанина».

«Нет, Шутов, даже не смей о ней думать. В этом мире таких тачек тысячи — это просто одна из…»

Поднимаюсь до лифта, но потом раздумываю и все много этажей до квартиры Марины иду пешком. Надо сбросить хотя бы один градус моей внутренней точки кипения, потому что в таком состоянии я реально могу наломать дров.

И вот она — дверь.

Я хочу дать себе пару минут освободить голову от разных мрачных мыслей, но громкий детский плач с той стороны толкает меня вперед.

До предела вдавливаю кнопку звона, пока свободной рукой готовлюсь набирать одновременно набирать все известные мне номера — скорую, полицию, спасателей. Нажимаю на звонок снова и снова, пока с той стороны не раздается щелчок.

Не знаю, что происходит раньше — то ли я тяну на себя дверь, то ли ее толкают на меня с обратной стороны.

— Слава богу, Шутов, я думала, ты…

Мое перекроенное сердце замирает.

Просто, блядь, останавливается как вкопанное.

Болит адски.

Так сильно, что с непривычки звенит в ушах.

Лори.

Я эти зеленые глаза узнаю даже в темноте, даже слепой и глухой. Даже в гробу под двумя метрами земли увижу, отличу из тысячи.

И моя дочь, которую Лори прижимает к груди так сильно, как прижимал бы я сам, если бы только мог.

Это, блядь, все, чего я хочу.

Единственное, чего желаю настолько сильно, что готов хоть сейчас отдать вообще все и даже жизнь. Лишь бы реальность была вот такой — моя любимая маленькая обезьянка и мой ребенок у ее груди.

Нирвана.

Остановись, мгновенье, ты на хуй прекрасно.

А потом, когда я замечаю ее перепачканные в кровь руки и темные пятна одежде Станиславы, наступает моментальное и жесткое прозрение.

Какого черта она вообще здесь делает?!

— Спокойно, тихо, — успеваю подхватить ее под локоть, потому что моя маленькая обезьянка медленно сползает по стеночке, глядя на меня так, словно видит вставший из могилы призрак.

Хотя, наверное, это не очень далеко от истины, учитывая то, как надолго я пропал из ее жизни. И если бы не Станислава — хрен бы я до сих пор коптил этот воздух.

— Лори, спокойно, — осторожно притрагиваюсь к ее плечу, но даже от этого легкого касания она дергается как от электрошока. — У тебя кровь. Покажи, где.

Пока валялся в больнице после операций, все мое время уходило на то, чтобы работать (к счастью, для этого мне всегда было достаточно только ноутбука, телефона и хорошего вай-фай) и смотреть ютуб. Такое количество инфы, которую я брал оттуда и бросал в топку своего внимания, наверное, невозможно исчислить в каком-то нормальном цифровом эквиваленте. Я даже толком сказать не могу, что именно слушал и смотрел, но прямо сейчас в моей голове буквально стройным рядом возникают правильные слова: когда видишь кровь на человеке, первым делом нужно узнать, откуда она. Самый простой способ — спросить его напрямую, спокойно и уверенно, чтобы не раздувать панику.

— Кровь… — слегка заторможено повторяет Лори. Ее руки еще сильнее обвиваются вокруг маленького тельца Станиславы.

Я видел свою дочь только на фото, и там она казалась немного… крупнее. Сейчас, даже в охапке миниатюрной и сильно похудевшей Лори, все равно выглядит ужасно крошечной. Только это останавливает меня от того, чтобы попытаться до нее дотронуться. Боюсь, что мои грубые грабли точно могут оставить на ней синяки даже если я просто поглажу ее по голове.

— Шутов, что ты… — Лори позволяет мне помочь ей встать на ноги, но как только чувствует твердую почву под ногами, тут же отходит на пару шагов назад. — Что ты здесь делаешь?!

— У меня тот же вопрос, прикинь?

— Марина — моя подруга.

— А Станислава — моя дочь.

Изо рта Лори раздается звук, похожий на стон и она снова опасно шатается, как будто рана, из-за которой все тут похоже на сцену из фильма ужасов, снова начала кровоточить. О когда я снова пытаюсь прийти ей на помощь, отдергивает руку.

— Лори, давай мы отложим вопросы на потом. У тебя кровь. Я хочу помочь, ладно? — Чувствую, что несу тупую херню как из американских фильмов про хороших ребят-полицейских, но каким-то образом это работает.

— Это не моя. — Лори дергает головой влево. — Там Марина… Я уже вызвала «скорую».

— Станислава в порядке?

— Да… кажется… — Она немного отклоняет девочку от себя, пытаясь ее осмотреть.

— Можно мне? — предпринимаю еще одну попытку приблизиться.

На этот раз Лори не сопротивляется.

У меня не хуево дрожат руки, когда я протягиваю их к своей дочери. Мысленно кручу как мантру: «Только бы она не заплакала, только бы она не заплакала…» Это мой самый страшный кошмар последних недель: как будто я прихожу к своей дочери, а она убегает от меня и зовет на помощь. Только глядя на нее вживую понимаю, насколько в сущности мало знаю о детях, потому что светловолосый испуганный заяц на руках Лори вряд ли вообще понимает, что я такое.

Но в одном я не был далеко от истины: она действительно очень хрупкая.

Они обе.

Мое сердце предательски пропускает удар, когда я осторожно провожу ладонями по рукам и спинке дочери, разворачиваю к себе, чтобы проверить грудь и шею. Она не сопротивляется, но все еще громко всхлипывает каждый раз, когда мои пальцы до нее дотрагиваются. И как только я отодвигаюсь — снова изо всех сил жмется к Лори.

Интересно, был ли в моей жизни хотя бы один шанс на то, что мы с Лори могли бы быть вместе и это была бы наша дочь?

Я мысленно рву эту тупую фантазию на куски и бросаю в адскую топку своего трезвого взгляда на мир. Какая, на хуй, разница, что было бы, если это в любом случае уже прошлое и работать нужно с тем, что есть?

Сейчас, когда уже понятно, что с Лори и мой дочерью все в порядке, нужно узнать, что с Мариной. Лори вызвала «скорую» — она не стала бы это делать просто так. Да и какое на хрен «просто так», если здесь кровищи не меньше литра разлито?

Заворачиваю влево, по коридору, в арку, откуда разливается не очень яркий свет. Судя по хрусту под подошвами ботинок, здесь всюду стекло. И воняет бухлом.

Марина лежит посреди кухни. Замечаю ее перевязанную поясом от халата руку.

Догадаться что к чему не сложно.

Останавливаюсь, окидываю кухню взглядом. Дотрагиваться до Марины нет никакого желания. Трезвым внимательным взглядом оцениваю обстановку, потом достаю телефон, включаю камеру и снимаю всю эту «красоту». На пару секунд задерживаю фокус на Марине и озвучиваю дату и время съемки.

Одного этого видео достаточно, чтобы подкрепить любые мои слова в суде о том, что Марина Рогожкина — хуевая мамаша и ребенку с ней может быть не безопасно. А самое «прикольное», что все это, блядь правда.

Что за день пиздатых подарков судьбы?

Сделав свое «грязное» дело, прячу телефон, откручиваю вентиль холодной воды, набираю в кружку и не долго думая, выплескиваю все это Марине в лицо. Она только что-то невнятно мычит. Еще раз осматриваю руку — кровь уже не течет, Лори все сделала правильно и, судя по всему, приехала очень вовремя. Но эти подробности я разведаю позже. Сейчас нужно привести в чувство эту горе-мамашу.

Беру ее на руки, несу в ванну. Когда прохожу по коридору мимо Лори, ловлю ее вопросительно испуганный взгляд. Одними губами говорю, что все в порядке.

У Марины вместо ванной — просторная модная душевая кабинка.

Затаскиваю ее внутрь, усаживаю так, чтобы она опиралась спиной.

Не всю катушку откручиваю вентиль холодной воды, делаю шаг назад, присаживаюсь на корточки и просто жду. Но пока смотрю на ее начинающее медленно дрожать тело, в голову закрадывается крамольная идея послать все к херам собачьим, схватить в охапку Лори и дочь, и умчаться на край света, где нас не найдет ни Марина, ни бог, ни дьявол. Какого черта, меня, Дмитрия Шутова, теоретически не существует — все мое имущество оформлено на подставных лиц, между мной и моим цифровым аватаром Алексом нет ни единой связи. Алекс может продолжать и дальше зарабатывать деньги, пока Дмитрий Шутов будет валяться на каком-нибудь солнечном пляже и наслаждаться жизнью вместе с любимой женщиной и дочерью. Нет, стоп, Лори же ужасно обгорает на солнце. Лучше в Норвегию, или куда подальше, в маленький городок на десять домов вокруг озера. Или купить домик где-то на отдельном озере в ебенях Канады.

Мы можем жить какую угодно жизнь.

Сесть в самолет и… просто начать все заново.

Эта фантазия настолько реальна, что на секунду я поддаюсь ей целиком… ровно до того момента, когда в моей фантазии не появляется Лори, которую я пытаюсь затащить в постель.

И я вдруг с острой болью осознаю, что ничего о ней не знаю.

Что пока я пытался позволить ей жить свою жизнь и набивать свои собственные шишки, прошло слишком много времени. Та красотка в гостиной чертовски сильно похожа на мою маленькую обезьянку, но я, блядь, ни хера о ней настоящей не знаю. На каком этапе план мести? А, может, она вообще от него отказалась? Чем она сейчас занимается? Как живет? С кем?

Я торможу логическую цепочку вопросов на самом очевидном, потому что абсолютно логично, что за это время в ее жизни успел завестись мужик. Она слишком шикарная женщина, чтобы хранить целибат, и слишком себя уважает, чтобы размениваться на каких-то утырков.

Так, стоп.

Марина явно пытается заарканить Авдеева. Того самого, которого я сватал к Лори в союзники. А Лори сказала, что Марина — ее подруга.

Моя маленькая обезьянка никогда не стала бы мараться романом с мужиком своей подруги.

И на этом приятном факте в конце цепочки моих умозаключений, меня выдергивает в реальность громкий стон Марины.

Я молча наблюдаю за тем, как она приходит в себя. Сначала просто мычит, слабо размахивает руками, одновременно как будто пытаясь закрыться от стены воды и отодвинуть невидимую лейку (или что там по этому поводу она придумала в своей пьяной голове?) Не предпринимаю никаких попыток помочь. Да-да, именно потому что я бездушная скотина. Наверное, мне должно быть просто чисто по-человечески ее жаль, но вместо этого я ловлю себя на мысли, что адски хочется курить и чтобы хоть как-то перебить эту потребность, бросаю в рот апельсиновую карамельку. Специально на такой случай таскаю пару штук в кармане.

— Убери это! — повышает голос Марина, одновременно пытаясь сбросить с лица прилипшие мокрые волосы и сесть. Пока сражалась с душем. Успела сделать парочку кульбитов через голову. — Убери! Она же ледяная!

Даже не шевелюсь.

Еще пара минут отрезвляющего душа ей не помешают, глядишь — и язык перестанет заплетаться.

Но Марина, несмотря на мое скептическое отношение, каким-то образов сначала становится на колени, потом, шлепая мокрыми ладонями по стенке кабинки, поднимается, дотягивается до вентиля и выключает воду. Потом обессилено сползает обратно.

Все это время меня просто не замечает.

Ну-ну, это даже интересно, не буду портить ей «приятный сюрприз», так что на всякий случай устраиваю свой зад поудобнее на маленькой скамейке. Судя по всему, она специально для Стаси, чтобы дотягивалась до умывальника. Беру за заметку, что нужно купить такую же, а то мои продвинутые дизайнеры подумали про красоту от стрёмного проектор, а вот об удобстве ребенка — нет.

Пока Марина медленно трезвеет и с третьей попытки принимает сидячее положение, я успеваю закинуть в рот вторую карамельку.

— Стася? — первое, что она говорит, когда приходит в себя. — Стася?!

Наклоняется к раскрытой двери, пытается схватиться за ручку, чтобы подтянуть свое тело и переползти наружу, но где-то посреди всех этих манипуляций, наконец, замечает, что не одна. Сначала просто смотрит, потом проводит ладонью по волосам и снова по лицу, как будто уже жалеет, что сама же вырубила отрезвляющий душ.

Я фиксирую ее взгляд.

Молча смотрю в глаза.

Никогда не представлял себе нашу первую встречу. Не понимал, зачем мне в принципе заморачиваться над тем, какой эффект произведет мое возвращение. Но чисто с научной точки зрения, интересно понаблюдать, как меняется ее лицо.

— Это… шутка? — говорит она.

— Обосраться, как смешно.

— Ты же…

— Живой, здоровый, как видишь, — заканчиваю за нее, а потом потираю пальцем оставленный ею шрам под глазом. — Ну, почти весь.

— Где Стася? — спохватывается Марина, и вдруг на удивление быстро перебирает за бортик душа, вываливается на пол, как взрослый человеческий эмбрион. — Где моя дочь, урод?!

Обращаю внимание, что мокрое пятно под ней стремительно становится красным.

Есть какая-то злая ирония в том, что все происходящее — типа, зеркалка от судьбы. Несколько лет назад я точно так же валялся перед ней в луже собственной крови, еще и с почти полной остановкой сердца.

Тогда Марина сбежала.

Даже, блядь, не позвала никого на помощь.

Меня спасло только то, что она забыла закрыть дверь и возвращающаяся после прогулки пожилая семейная пара увидела «картину маслом». Я этого уже не помню, но потом узнал, что пока женщина поднимала весь отель на уши, ее муж несколько минут делал мне непрямой массаж сердца и только поэтому я не сдох. Потом, когда я встал на ноги, отыскал своих ангелов-хранителей и отблагодарил. Деньгами, конечно, но с каких пор это что-то зазорное?

И вот теперь Рогожкина валяется у меня в ногах, и я имею полное моральное право отплатить ей той же монетой. Хотя, она точно будет в порядке, потому что где-то Лори вызвала «скорую», так что истечь кровью у нее точно не получится.

— Что ты сделал… с моей дочерью, Шутов? — От бессилия Марина скребет ногтями по мокрому кафелю, пока я, присев на корточки, осматриваю ее руку.

Порез не глубокий, но рана снова кровоточит, так что мне, видимо, придется поиграть в Айболита. В верхнем ящике около зеркала нахожу хлоргексидин, бинты, медицинский пластырь и даже маленькие ножницы. Наверное, стандартный набор в доме, где есть маленький ребенок. Делаю еще одну заметку — держать все это под рукой на случай, если не услежу за Станиславой и она поцарапает нос или разобьет колени. Я в детстве всегда ходил «синий» от тумаков и у меня все время где-то текла кровь, но максимум медицинской помощи, которую мне оказывали в медпункте детского дома — измазывали «зеленкой» с ног до головы.

Мне еще повезло, мамой Стаси оказалась Рогожкина, а не какая-то залетная проститутка.

— Решил меня добить? — хрипло и тихо смеется Марина, наблюдая за тем, как я клацаю ножницами, проверяя их остроту.

— К сожалению, я не такая тварь, как ты, — отрезаю бинт, поливаю ее руку из пластикового пузырька, а потом наспех туго перематываю от запястья до локтя.

— Где моя дочь, больной ты ублюдок? — Она пытается отползти, но ее руки расползаются в луже и она со всего размаху ударяется лицом об пол.

Отлично, блядь, теперь у нее разбит нос и губа.

— Ненавижу тебя… — еле ворочает языком Марина и еще находит в себе силы отмахиваться от моей помощи, когда пытаюсь вытереть ей подбородок. — Откуда ты… вообще… взялся…

Краем уха слышу звонок в дверь, приглушенные голоса.

Это «скорая». Ок, значит, дальше тут справятся без меня.

Выхожу за дверь и как раз натыкаюсь на седого мужичка с ящиком и парочку крепких парней у него за спиной. В двух словах объясняю, что уже успел сделать и возвращаюсь в коридор. Тут еще и молоденькая медсестра — пытается напоить Лори каким-то вонючим дерьмом.

— Она не станет это пить, — становлюсь между ними, слышу ласкающий слух вздох облегчения моей маленькой обезьянки. Если бы она сейчас попросила спрятать ее от всего мира, я нашел бы способ это сделать. — С нами все в порядке, девушка. Работа для вас там.

Когда мы снова остаемся одни в полутемном коридоре, Лори понемногу отступает к противоположной стене, опирается бедрами на тумбу. Станислава уже успокоилась, но все равно жмется к ней как испуганный детеныш лемура.

Мы молчим, потому что оба понимаем — любая попытка разговора неизменно приведет к тяжелым вопросам.

— Шутов, это правда ты? — Лори виновато улыбается. — Идиотский вопрос. Прости. До сих пор… в голове не укладывается.

— Хочешь, ущипну тебя за задницу? — Я тоже криво усмехаюсь в качестве извинений за совершенно тупую попытку разрядить обстановку шуткой.

— Господи, мне этого категорически не хватало, — вздыхает она.

У нас так много вопросов друг к другу. Чем выбирать, с какого начать, лучше вообще говорить обо всякой хуйне.

— Что это? Откуда? — На лице моей маленькой любимой обезьянки появляется знакомое мне серьезное выражение. Столько времени прошло, а она точно так же хмурит брови, между которыми у нее все те же знакомые мне три складки — одна большая и две маленьких, в разлет, как у недовольной кошки. — Шутов, не смей мне врать.

— Спросишь у своей подруги. — Оставляю эту историю на совести Марины. Пусть рассказывает свою версию истории, моя Лори не дура и сможет докопаться до истины даже через густую приправу лжи. Хотя, возможно, Рогожкина расскажет правду — мне в целом вообще плевать.

— Что? Марина? — Лори поджимает губы и мотает головой, как будто отбивается от неприятных мыслей. — Ты хотя бы представляешь, насколько все это… абсурдно?

— Ну, строго говоря, я никогда не был на сто процентов здоровым.

У меня есть еще одно маленькое, но очень важное дело и хорошо бы с ним успеть до того, как тут снова станет слишком людно. Достаю из кармана маленький пластиковый пакетик с ватной палочкой, наклоняюсь к Лори и щелкаю пальцами над ухом у Станиславы. Она моментально поворачивает голову и смотрит на меня с подозрительной осторожностью.

Я смахиваю кончиком палочки слюну из уголка ее рта и силой удерживаю себя от того, чтобы попытаться взять Стасю на руки. После пережитого стресса я в ее глазах — просто целый настоящий монстр. Явно не та обстановка, чтобы завязывать детско-родительские отношения.

— Тест на отцовство? — Лори внимательно следит за тем, как я с осторожностью прячу свою «добычу» в задний карман джинсов.

— Марина ничего не рассказывала об этом? — задаю встречный вопрос.

— Даже ни разу о тебе не упоминала.

— Логично.

Наш натянутый разговор перебивает еще один настойчивый звонок в дверь.

Лори резко дергает головой, нервно облизывает губы.

Интересно. «Скорая» уже явилась, но судя по лицу моей маленькой обезьянки, она прекрасно знает, кто за дверью. И перспектива столкнуться с этим «гостем» явно заставляет ее беспокоится.

Я дергаю защелкой, отступаю на шаг назад, потому что, блядь, мне тоже очень хорошо знакома эта обожженная рожа.

Авдеев.

Сука, да когда он успел столько «мяса» нажрать?!

Глава третья: Лори

В своей голове, когда я представляла нашу с Шутовым встречу (еще в те времена, когда я верила, что он все-таки вернется в мою жизнь хотя бы в качестве друга и наставника), я воображала, что как только снова увижу его, то первым делом, от всей души, за все свои страдания… дам ему по роже. Просто вот чтобы у меня ладонь зачесалась, а у него зубы задребезжали. Оторвусь за все те дни, когда он был мне нужен. Просто так, даже без своих умных советов и трезвого взгляда на жизнь, а чтобы я видела его и чувствовала, и мое испуганное нутро знало: в какие бы дебри я не забралась, каких бы дров не наломала — мне есть на кого опереться.

После того как он перестал отвечать на мои сообщения, я еще несколько недель стучала в закрытую дверь, чувствуя себя примерно как все те женщины, которые положили свою гордость на алтарь любви. Мне было по фигу, я просто хотела знать, что в моей нестабильной вселенной осталась хотя бы одна константа — мой Шутов.

Потом я смирилась, что его нет. Просто нет. Как в истории про Карлсона: «Он улетел».

И мне даже стало немного легче. Всегда прощу переварить тот факт, что тебя не хотят, потому что не хотят, чем бесконечно пребывать в иллюзии о том, что у твоего мужика избегающий тип привязанности, многократно осложненный комплексом вины.

Наверное поэтому сейчас я… как будто в вакууме.

Во мне миллион вопросов, миллион претензий, бесконечные децибелы сдерживаемых обвинений и упреков, но ничего из этого я не могу сделать, потому что все это сдерживает плотина безразличия, которую я, молодец, построила на совесть. Как, блин, старый мудрый бобер.

И в ту минуту, пока я потихоньку пытаюсь приходить в себя, появляется Авдеев.

Он даже одет почти точно так же, как в нашу первую встречу в спортзале, только теперь вместо спортивных штанов на нем мешковатые джинсы. Всегда думала, что такие вещи хорошо сидят только на субтильных юношах, но фиг там — они как будто специально скроены по его длинным ногам и еще больше подчёркивают бесконечный рост.

Хотя, справедливости ради, Дима ниже Авдеева всего ничего. Уступает в мышечной массе, но я в принципе не знаю больше никого, кто хотя бы немного приблизился к этому Кинг-Конгу.

— Папа-а-а-а! — кричит Стася и начинает иступлено выкручиваться у меня на руках. — Папа! — тянет к нему руки и больно колотит меня пятками по животу.

Я сжимаю зубы от боли, делаю шаг вперед и малышка буквально перепрыгивает к нему на руки, крепко обнимая за шею. Вадим прижимает ее к себе, что-то говорит на ухо, почесывая пальцами растрепанные волосы на затылке и она вдруг моментально успокаивается. Даже улыбаться пытается.

Бросаю взгляд на Шутова, но он уже успел нацепить свое фирменно выражение лица а-ля «каменный камень». Теперь под этой непроницаемой маской может хоть ядерный взрыв случиться — внешне об этом не узнает никто. Даже я, как бы больно ни было это осознавать.

— Марина где? — Вадим смотрит прямо на меня, хотя Шутова заметил сразу. Нетрудно догадаться, что он его нарочно игнорирует.

— Там, — киваю за спину. — Врачи уже приехали.

— Видел. — Наверное, имеет в виду машину «скорой помощи» возле дома.

— Тебе лучше не идти туда со Стасей, — пытаюсь его остановить, но моментально понимаю, что никакая сила не сможет сейчас оторвать их друг от друга.

Отца и дочь.

Не настоящего отца Авдеева.

И настоящего — Шутова.

В эту минуту я так сильно ненавижу Марину, что на секунду хочу, чтобы она больше никогда не вышла из той ванной. Осталась там навсегда. И почти сразу так же сильно начинаю ненавидеть себя за эту слабость.

— Ты в порядке, Валерия? — Он быстро проводит по мне взглядом, от которого хочется закрыться, потому что даже в этих совершенно безумных обстоятельствах, я не могу не думать о том, что у меня синяки под глазами, опухшие ноги и отросшие корни волос. — Кровь…?

— Все хорошо, — мотаю головой. — Узнай как Марина. Там… В общем, к тебе могут быть вопросы.

Бросив на меня последний взгляд, Вадим исчезает в коридоре. Моя голова рефлекторно поворачивается следом, потому что смотреть на его широченную спину — это что-то про мой личный фетиш. И тут же затылком чувствую пристальный взгляд Шутова.

Слишком резко отворачиваюсь, пытаясь скрыть «следы преступления», из-за чего на секунду темнеет в глазах.

— Вы трахаетесь — сквозь звон в ушах слышу его спокойный, абсолютно бесцветный голос.

— Нет.

— Строго говоря, это не был вопрос, Лори.

— Мы не трахаемся! — выкрикиваю на эмоциях. Звон в ушах усиливается, где-то внизу живота появляется раздражающая тупая боль.

Отбиваю руку Димы, когда он пытается помочь мне удержать равновесие.

Боль усиливается, но ко мне хотя бы возвращается зрение и слух.

— Ты ни хрена не знаешь о моей жизни, Шутов! — ору. Это худшее, что можно было сделать в такой ситуации: моя подруга истекает кровью, в доме полно незнакомых людей, испуганный ребенок и мужик, от одного вида которого у меня случается бешенство матки. Нужно просто заткнуться и молчать, отложить выяснение отношений до более удобного случая, но даже в моей идеальной плотине есть изъян, и называется он: «уже просто по хуй!» — Ты бросил меня! Ты просто меня бросил! А теперь появляешься как снег на голову, весь такой модный и с красивой улыбочкой, и думаешь, что все обо мне знаешь?! Знаешь что, Шутов? Ни черта ты обо мне не знаешь!

Последние слова я слышу как будто издалека, словно их произносит не мой рот, а какая-то другая женщина, чье присутствие я успела пропустить.

Я же никогда так не истерю.

Я — кремень.

Я само здравомыслие во плоти.

Была.

Несколько минут назад, до того, как на пороге чужой квартиры воскресло мое прошлое, с которым я так долго и так болезненно прощалась.

Мои ноги подкашиваются. Я знаю, что должна быть сильной и не расклеиваться, что сейчас абсолютно точно не то время и не то место, чтобы корчить из себя трепетную барышню. Но что делать с ногами, которые просто как будто ломаются пополам? И ужасной болью в животе, от которой хочется выть.

— Лори? Обезьянка?

Голос Шутова тоже какой-то далекий и глухой. Я провожу языком по пересохшим губам, пытаюсь сказать, что со мной все в порядке, что это просто передоз нервов, но из моего рта не раздается ни звука.

— Лори, что с тобой?!

Я чувствую его прохладные ладони на своем лице.

Я бы эти тонкие длинные пальцы узнала с закрытыми глазами, почувствовала кожей.

«Зачем ты вернулся? — вертится у меня на языке. — Зачем ты вернулся… так поздно?»

— Сюда! — орет Шутов, обнимая меня одной рукой, а другой легко перехватывает за плечи, потому что меня безобразно развозит слабость.

Как будто в теле вообще не осталось костей.

— Да, блядь, кто-нибудь!

Далекие шаги, женский голос. Кажется, та самая медсестра, которая хотела напоить меня каким-то лекарством. У него был едкий запах и судя по всему, она снова сует его мне под нос. Потом просит Шутова закатать мне рукав.

— Нет, — еле-еле ворочаю языком. Я беременная, кто знает, что она собирается мне вколоть и как это отразится на моем маленьком «чужом»?

— Это просто успокоительное, — она настойчиво пытается воткнуть иголку мне в плечо.

— Я… ребенок…

— Что? — Шутов прикасается пальцами к моему подбородку, и у этого простого движения какое-то магическое действие — в голове на секунду проясняется, откуда-то берутся силы, но я знаю, что это ненадолго. — Станислава в порядке, с ней все хорошо.

— Мой… — мотаю головой. — Мой… ребенок.

— Вы беременны? — наконец соображает медсестра. Мне кажется если бы она перестала пытаться одновременно и оказываться мне первую помощь, и строить Шутову глазки, это простой вывод пришел бы в ее голову гораздо раньше.

Ну вот, не успел он вернуться в мою жизнь, а я уже готова выцарапать глаза первой встречной женской особи только за то, что она находится на расстоянии метра от него.

— Я в порядке…. — В голове немного проясняется. — Пить хочу. Принесешь воды, Дим?

Мне так страшно смотреть ему в глаза.

Увидеть там… что? Злость? Раздражение? Отвращение? Его фирменное выражение лица, с которым он смотрел на меня каждый раз, когда я делала очередной идиотский шаг ему навстречу?

Лучше трусливо спрячу голову в песок, просто закрою глаза.

— Не вздумай терять сознание, обезьянка, — его спокойный голос где-то у меня возле уха. Едва ощутимое прикосновение колючей щеки к моей коже у виска. Инстинктивно хочется потянуться, потереться как кошке. — Или я тут все на хрен по щепкам разнесу.

— Обещаю не отключаться надолго, — пытаюсь пошутить.

— Вот ни хрена не смешно, Лори. Если с тобой что-то случится — я сдохну, это нифига не преувеличение. Так что будь хорошей обезьянкой, договорились?

— Шутов?

— М-м-м-м? — Вибрация его голоса пропускает под моей кожей двести двадцать вольт.

— Ты придурок, но я все равно скучала.

Но когда он встает и уходит, во мне появляется инстинктивное желание броситься следом, потому что где-то внутри моментально буйно расцветает страх, что Шутов снова исчезнет. Он же мастер проворачивать такие фокусы — исчезать из комнаты без окон и дверей. Нужно порадоваться, что я не в том состоянии, чтобы бегать, иначе точно бросилось бы вдогонку.

— Какой у вас срок? — медсестра ловко накручивает на мою руку манжетку тонометра.

— Шестнадца… — Я спотыкаюсь, потому что вспоминаю, что в последний раз была на осмотре несколько недель назад. — Восемнадцать недель.

Господи, уже восемнадцать.

Если верить разным форумам, на этом сроке меня уже должно начать раздувать как воздушный шарик, но на месте живота у меня все та же «доска», хотя мой красивый пресс, моя гордость, заплыл. Теперь мой живот выглядит как живот обычной худой женщины.

— Какие-то осложнения? Противопоказания?

Отрицательно мотаю головой. В это странно поверить, учитывая то, что буквально со второго месяца беременности (еще даже когда я о ней не подозревала) я чувствую себя буквально как жертва бесчеловечного эксперимента. Но я доверяю своему врачу и раз она говорит, что все мои анализы в норме — значит…

— Я бы рекомендовала проехать в больницу, — говорит медсестра, когда на экране тонометра выскакивает явно повышенное для моего возраста давление.

— Это просто нервы. — Меньше всего на свете я хочу, чтобы Шутов, не успев явиться, увидел меня разбитой и немощной, не способной расхлебать кашу, которую сама же заварила.

— На таких сроках угроза выкидыша очень высока, — очень правильным, я бы даже сказала, максимально «врачебным» тоном гнет свое медсестра. — Просто пару анализов, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Обязательно покажусь своему гинекологу в ближайшее время.

— Нет, Валерия, — слышу совсем рядом голос, от которого у меня непроизвольно поджимаются пальцы на ногах, — ты поедешь к врачу сегодня.

Главное, не смотреть на него.

Сделать вид, что между нами прозрачная стена, через которую даже капля воздуха не просочится.

Я так раскатываю рукав обратно, что он спускается до самых кончиков пальцев, как будто у затюканной школьницы. Опираюсь рукой на тумбу, распрямляюсь. Вадим успевает поймать меня за локоть, буквально вытягивает во весь рост.

— Можешь стоять?

— Авдеев, прекрати. — Я медленно, но настойчиво высвобождаю руку из его пальцев, упорно продолжаю водить взглядом по полу, стенам и даже по потолку — лишь бы только не смотреть в его сторону. Хотя все-таки краем глаза замечаю висящую на нем Стасю. — Позаботься лучше о Марине и… дочке.

Последнее слово произношу с трудом, потому что как раз в этот момент со стаканом воды появляется Шутов. Ничего в его лице не намекает на то, что появление на «арене» Вадима (снова) хоть как-то поколебало его внутреннее равновесие. Но я все равно чувствую себя предательницей, потому что, зная правду, продолжаю называть Стасю дочкой другого человека.

— Лори, ты поедешь в больницу и точка, — в свойственной себе бескомпромиссной манере, говорит Шутов.

Точнее, приказывает, потому что мне очень хорошо знаком этот тон, типа, «ты либо делаешь как я сказал, либо мы делаем как я сказал». И даже если я буду очень хорошо сопротивляться, он все равно найдет способ заставить меня сделать так, как ему нужно. Справедливости ради — он никогда не злоупотреблял этим «фокусом» для собственной выгоды, только когда дело касалось моей безопасности и благополучия.

— Отлично, — кривлюсь, но все-таки нахожу в себе силы отодвинуться на примерно одинаковое расстояние от них обоих. — Надеюсь, на эту тестостероновую вечеринку не забыли позвать рефери.

Мы с молоденькой медсестрой обмениваемся на удивление понимающими взглядами и она, дам мне еще одну настойчивую рекомендацию обратиться в больницу, собирает саквояж и уходит по направлению к ванной.

— Как Марина? Что говорят врачи?

— Что ты приехала вовремя. Спасибо, Валерия.

Это уже четвертый раз он называет меня «Валерия». Ничего странного, казалось бы, ведь это всего лишь мое имя, и его уменьшительную форму «Лера», я, если честно, терпеть не могу. Так меня называл Наратов, так меня называет Марина. А Вадим с первого дня, как мы обменялись «именами», называл меня «Лори», а «Валерией» — только когда я начинала его раздражать.

Но ведь в наш с ним последний телефонный разговор, когда Авдеев, фактически, меня послал, я сама попросила не называть меня так. Он всего лишь, как совершенно идеальный мужик, прислушивается к моим пожеланиям.

С другой стороны — не представляю, что чувствовала бы, если бы Авдеев называл меня придуманным Шутовым прозвищем в его присутствии. Так что, наверное, даже к лучшему, что теперь я просто «Валерия Ван дер Виндт».

— Полагаю, — я просто чувствую, как сквозь меня проходит взгляд Вадима, обращенный на Шутова. — для твоего здесь появления есть какая-то веская причина?

— Ага, — Шутов отвечает ему еще более острым взглядом, — надо бы ее обсудить.

Если бы на месте этих двух были хоть на грамм менее уравновешенные мужики — я бы уже стерла пальцы, набирая номер полиции, службы спасения и всего персонала института психиатрии. Но я знаю, что какими бы резким ни был Шутом, и каким бы жестким ни был Авдеев — ни один из них не опустится до выяснения отношений в присутствии ребенка и в одном доме с женщиной, с которой у них обоих были отношения.

Ну, хотя бы в какой-то степени.

— Мой номер не изменился, — говорит Авдеев.

Звучит как будто они уже сталкивались. Как? Где? По какому поводу?

— Я позвоню в ближайшее время, — отвечает Шутов.

У меня мороз по коже от опустившейся после их диалога температуры в комнате.

Я даже не успеваю ничего толком сделать, когда понимаю, что Шутов берет меня на руки.

Прижимает к себе.

Он не такой теплый, как Вадим, но я все равно чувствую под толстовкой знакомые плотные мышцы. Дежавю еще с тех времен, когда я затащила его на тропический остров, мы пошли гулять и валяли дурака в супермаркете. Тогда я еще не боялась дотрагиваться до него, тогда я еще думала, что что-то значу в его жизни.

— Все будет хорошо, обезьянка, — шепчет мне в волосы Дима, разворачиваясь к двери. — Просто покажем тебя врачу, убедимся, что с тобой все в порядке. А потом поедем ужинать. Может, устрицы?

Я чувствую легкий толчок смеха в его груди.

— Шутов, я тебя стукну, клянусь. — Но мои губы тоже растягиваются в вымученную улыбку. Я согласна есть с ним что угодно, главное, чтобы он потом снова не исчез в закат.

Шутов переступает порог, просит толкнуть за ним дверь.

Я протягиваю руку… и натыкаюсь на взгляд Вадима.

Точнее, на его лицо, потому что челка так низко падает на глаза, что в полумраке коридора можно рассмотреть только кончик его носа, жестко сжатые губы и темную щетину на подбородке.

Но я все равно знаю, что он смотрит, потому что чувствую его взгляд на своих пальцах, которыми обнимаю шею Шутова.

Глава четвертая: Данте

— Шутов, ни в какую больницу я не поеду, со мной все в порядке, — отбивается Лори, когда я усаживаю ее на заднее пассажирское сиденье машины. — Мне нужно домой.

Я очень хочу спросить, где теперь ее дом и с кем она там живет, но делать это сейчас неразумно. Мне еще как-то надо переварить «охуенно приятную» новость о ее беременности и пока что у меня ноль идей, как это сделать.

— Лори, ты с каких пор стала такой трусихой? — Вспоминаю, что она и раньше велась на такие простые манипуляции и я пару раз прибегал к ним, чтобы заставить ее сделать так, как надо, даже если это «надо» было целиком и полностью в ее интересах. — Боишься пары уколов?

— Ты меня нарочно провоцируешь, да? — Лори смахивает с лица челку и смотрит на меня своими зелеными глазами, которые в полумраке машины светятся почти как ебучий убийственный криптонит. — Ничего у тебя не получится. Мне нужно домой. Нужно заниматься…

Она неожиданно тормозит.

Поджимает губу.

Пользуюсь случаем, захлопываю дверцу машины.

Забираюсь в поисковик, потому что, в отличие от столицы, здесь мне известен далеко не каждый угол. Но такую информацию найти не сложно — она на поверхности и в целом отзывы по работе разных частных медицинских учреждений плюс-минус соответствуют действительности. А если Лори понадобится какая-то экстренная помощь — я всегда могу достать частный борт и переправить ее хоть на другой конец земного шарика, к антиподам.

Клиника, как оказывается, как раз неподалеку.

Прыгаю за руль, забиваю в навигатор координаты. Краем уха слышу, как Лори по телефону отпускает водителя и та здоровенная черная тачка возле подъезда, на которую я сразу обратил внимание, трогается с места.

Чертовски приятно, что она помнит мои уроки и продолжает выбирать надежные большие машины.

До больницы мы едем в полной тишине, не сказав друг другу ни слова.

Внутри передаю ее заботам дежурных медсестре и провожу маленькую профилактическую беседу с врачом, давая понять, что даже в их заведении «не для всех», этой пациентке нужно уделить особое внимание.

— Она в положении, — эти слова режут мне язык, но их нужно произнести.

— Какой срок?

Я рассеянно пожимаю плечами и доктор, уверив, что она в надежных руках, уходит, оставив меня наедине со светло-серыми стенами и впервые за много месяцев (а может и лет), полным хаосом в голове.

— Может, кофе? — всплывает поблизости высокая женщина средних лет, и протягивает мне стаканчик кофе из автомата.

— Я уже перевыполнил на сегодня свою норму по кофеину.

Пока она с любопытством меня рассматривает, интересуюсь, где тут у них туалет и поскорее уношу ноги оттуда, где поблизости слишком много ходячих и разговаривающих раздражителей.

Запираюсь внутри.

Несколько долгих секунд просто пялюсь на свое отражение в зеркале.

— Дыши, блядь, — приказываю своему непослушному сердцу, которое в эту минуту просто пиздец, как корежит.

Это не та боль, при первых признаков которой нужно срочно бежать к кардиологу или лететь к моему израильскому «крестному отцу».

Это как будто кто-то взял мое перешитое и заштопанное сердце в тиски и начал убийственно медленно сжимать. Я почувствовал ее через секунду после того, как увидел, какими глазами моя обезьянка смотрела на Авдеева. А когда оказалось, что Лори беременна — невидимые безжалостные руки сделали первый поворот винта.

Это просто… беременность. Просто ее совершенно приспособленные для этого женские органы выполнили свою функцию.

— Это просто ребенок от другого мужика, — говорю свистящим шепотом своему отражению в зеркале, и облачко пара, вырвавшееся из моего рта, оставляет матовое пятно на глянцевой поверхности. — Это просто ребенок другого мужика в моей Лори…

Мои тормоза обрываются.

Здравомыслящая часть меня просто перестает существовать, когда я с размаху тараню кулаком рожу того придурка в отражении. Снова и снова, потом уже с двух рук, пока паутина трещин не превращает моего зеркального близнеца — в тысячу копий. Но не останавливаюсь даже когда осколки врезаются в кожу и разлетаются по сторонам вместе с брызгами крови.

Понятия не имею, сколько времени меня так жестко рвет, но когда в голову постепенно возвращается способность соображать, первым делом сую окровавленные кулаки под ледяную воду в полную осколков раковину.

Пальцы не дрожат.

Боли нет. Точнее, она есть, но даже не чувствуется, потому что все перекрывает Армагеддон в башке и в груди.

Моя Лори.

Чей-то ребенок в ней.

Хотя, блядь, я даже догадываюсь, чей.

Я ее знаю как облупленную, как самого себя. Хуй его знает, как так получается, что она не врет, когда говорит, что не трахается с Авдеевым, но я почти уверен — ребенок его. И уверен, что он ни хуя об этом не знает.

Ëбаный сюр — Авдеев воспитывает мою дочь, ни хуя не зная, что она от меня (скорее всего, дела обстоят именно так, не для того же Рогожкина пыталась от меня избавиться), а моя Лори каким-то образом залетела от него.

— Эй! — кто-то настойчиво стучит в дверь. — У вам там все в порядке?!

Отрываю сразу несколько бумажных полотенец, наспех промокаю кровь с разбитых пальцев, прокручиваю защелку и выхожу. Рядом трется та сама медсестра со стаканчиком дерьмового кофе. Смотрит на меня перепуганными глазами и, заикаясь, предлагает обработать руки.

— Это просто царапины, — отмахиваюсь от ее помощи. Я уже спустил пар. Как минимум на какое-то время моя башка снова может соображать. — Где моя девушка? Ее уже осмотрели? Что сказал врач?

— Она там, — кивает за спину в коридор, как будто выход из него ведет прямо к Лори. — В смотровой. Доктор… вас искал.

Попетляв немного по коридору, натыкаюсь на того самого врача. Его глаза лезут на лоб, когда он видит мои руки, так что приходится сослаться на тяжелый день и компенсацию ущерба. Жаль, что мы живем в мире, что эта магическая фраза моментально всех успокаивает, решает все проблемы и нивелирует абсолютно любую дичь.

— Валерия в порядке, — откашлявшись, сообщает врач. — Мы сделали пару уколов — ничего серьезного, просто витамины. Но на всякий случай я бы рекомендовал оставить ее в больнице до утра.

Если бы он не предложил это сам — я бы сказал еще парочку «волшебных слов».

— Я же могу остаться с ней?

— Конечно, разумеется. — Он снова формально откашливается. — Женщинам в положении всегда важно чувствовать поддержку.

— И вот еще что. — Я захожу в свое банковское приложение, вбиваю в поле перевода основательную сумму, показываю ее доктором и на его морщинистой роже вижу нужный мне эффект охуевания. — Ее зовут Мария Ивановна Иванова. И сразу после того, как мы покинем клинику, о нашем визите никто никогда не узнает.

Врачам таких мест приходится иметь дело с абсолютно разной публикой, и этот не исключение — сразу понимает что к чему, старательно кивая. Иногда мне даже хочется чтобы в моей теории о продажности этого мира появилось хотя бы одно исключение. Хотя бы одна задница, которая в ответ на попытку ее купить, смачно харкнет мне в рожу, но, по ходу, это что-то из разряда фантастики. Хотя, справедливости ради, сейчас вообще не тот случай, когда бы я хотел увидеть порядочного и неподкупного человека.

— Вале… — Доктор закашливается и начинает снова. — Марии Ивановне нужно пройти еще один маленький тест и сразу после этого мы переведем ее в палату. Номер семь. Это на втором этаже.

Значит, у меня есть немного времени, чтобы окончательно проветрить голову.

Выбираюсь на улицу, вдыхаю прохладный воздух полной грудью.

Впервые за время после операции так сильно хочется курить.

Нахожу в телефонной книге телефон Авдеева — хрен знает зачем сохранил его в контактах, хотя номер уже трижды поменял. Прикидываю, сколько времени мне нужно на паузу. Ладно, хули булки мять как целка.

«Пятница, 19.00. Любое место на твой выбор».

Он читает почти сразу, как будто как раз в эту минуту зашел проверить СМС-ки. Присылает короткое «Ок» и название клуба. Не хочу даже проверять, что за место — в принципе, по хую, где и как мы пересечемся, меня в этой встрече интересует только результат.

Еще несколько минут держу переписку открытой, мысленно готовлюсь выкатить трехэтажный мат если только этот мудак хоть заикнется про Лори, но он не заикается.

Черт, надо было все-таки разрешить медсестре вытащить из моей кожи хотя бы крупные осколки — не пришлось бы сейчас выдергивать их самому. Так что, прежде чем идти к Лори, еще раз захожу в туалет и кое-как привожу в порядок руки хотя она сразу поймет, что у меня конкретно протекла крыша.

Смачиваю водой растрепанные волосы. Сто лет носил «ёжик», но после операции так капитально зарос, что вдруг начал нравиться себе с челкой, так что убрал только затылок и виски, типа, как у какой-то всратой k-pop-звезды. Но если бы прямо сейчас под рукой оказались ножницы — срезал бы на хрен под корень.

Палату, в которую переместили мою маленькую обезьянку, найти не сложно. Направо от лифта, третья дверь. Мысленно сажу на цепь свих голодных церберов, надавливаю на ручку и захожу внутрь.

Спасибо, чертушка, что здесь из всего света — небольшая лампа на прикроватной тумбочке — есть шанс, что Лори не заметит мои руки в первые пять минут и тогда мне не прилетит в тыкву. А за пять минут я могу даже попытаться заговорить ей зубы. Кажется, до того как я переступил порог палаты, у меня даже был неплохой план как это сделать с минимальными временными потерями, но…

Вот она.

Сидит на кровати, подогнув под себя ноги так сильно, что упирается подбородком в колени.

И увидев меня, смотрит так…

Я чувствую себя как герой старой компьютерной игры, у которого вместо всей «жизни» осталась только половина «сердечка», а остальные четыре — просто пусты колбочки.

И пока Лори смотрит на меня своими лемурьими глазами, я чувствую, как они медленно наполняются кровью, теплом и, блядь, какой-то невообразимо сладкой романтичной херней.

Хочу схватить ее в охапку.

Задушить в своих руках.

Зацеловать.

Раздеть полностью, чтобы на ней ни одной чертовой тряпки не осталось.

Выебать так, чтобы при имени Авдеева она совершено искренне удивлялась и спрашивала: «А кто это?»

Сказать ей, как адски сильно, как больной, как поехавший, ее люблю…

— Ты как, обезьянка? Врачи сказали, что обращались с тобой бережнее, чем с яйцами Фаберже.

— Господи, Шутов. — Она с трудом, как будто из последних сил, но все же улыбается. — Ты серьезно решил упечь меня сюда на всю ночь?

— Ага, — поджимаю губы и медленно киваю. — Когда еще у меня будет законный повод напялить на тебя костюмчик сексуальной медсестры?

На этот раз она улыбается почти от уха до уха, но зачем-то прячет улыбку за ладонями.

Если Авдеев подойдет к ней ближе, чем на пару метров, я, не раздумывая, его прикончу.

Любым, что попадется под руку.

Глотку перегрызу.

Но Лори он не получит.

Глава пятая: Лори

— Не смотри так на меня, Шутов. — От стыда не знаю куда себя деть, потому что он вот уже минуту стоит просто у порога и буквально дыру во мне сверлит своими дьявольскими черными глазами. — Ты вообще в курсе, что в таком положении в организме женщины как минимум трижды взрывается гормональная ядерная бомба? Думаешь, это все происходит без последствий?

Не знаю почему трушу при нем называть вещи своими именами. Например, не «такое положение», а «беременность». Это настолько страусиная позиция, что просто смешно, как будто если я не буду использовать именно эти слова, ситуация перестанет быть настолько патовой.

Но что делать с всплывающим в памяти отражением в зеркале в смотровой, откуда на меня смотрел какой-то бледный монстр с синяками под глазами, ужасной прической и в костюме, в котором мне именно сегодня вдруг стало резко тяжело дышать? Кажется, так ужасно я не выглядела даже в те печальные времена, когда мой вес приближался к девяностокилограммовой отметке.

— Что без тебя… просторный этот свет… — Он делает шаг вперед, произнося слова медленно и немного нараспев.

— Шутов, блин… — Я еще сильнее зажимаю рот руками. Не знаю, зачем это делаю буквально с первой минуты, как он вошел в палату. — Прекрати. Немедленно.

— Ты в нем одна… — Еще шаг по направлению к постели, убийственно нежный взгляд на меня, от которого во мне за секунду выпадает суточная норма осадков какой-нибудь тропической страны в сезон муссонов.

— Это бесчеловечно, придурок. Читать мне Шекспира.

Да он, блин, делал это буквально с первых дней нашего знакомства.

— Другого… счастья… нет… — медленно, уже почти шепотом заканчивает он, стоя прямо возле кровати, откуда уже легко может дотянуться до меня руками. Но упрямо продолжает держать их в карманах толстовки.

— Я тебя ненавижу, Шутов, — бормочу совершенно деревянными губами, глотая слезы, потому что он буквально за секунду сломал мою систему безопасности, мой саркофаг, мою титановую скорлупу и обнажил совершенно неготовое к такому сентиментальное нутро. — Ты такой придурок…

— Ну, знаешь, я подумал, что это более подходящая обстановке хуйня, но ладно, — задирает руки в сдающемся жесте, потом откашливается и моментально преображая выражение лица в надрывную маску, громко затягивает: — Ты та-а-а-а-ак красива, невыноси-имо, рядом с тобою…

— Я тебя убью, клянусь.

— Быть нелюбимым… (Песня «Ты так красива» группы «Quest Pistols»)

Мы спотыкаемся друг об друга прямыми взглядами… я впадаю в легкий ступор, разглядывая его разбитые в хлам руки, с которых еще кое-где даже сочиться кровь.

— Шутов, это что такое? — Я сглатываю подпрыгнувший к самому корню языка комок боли. Адски сильно начинают зудеть собственные костяшки.

— Все в порядке, — пытается убрать окровавленные ладони подальше от моих глаз.

— Не прикидывайся идиотом! — Вскакиваю с кровати, правда, чуть не спотыкаясь, но вовремя успеваю схватиться за его плечо. Потом, несмотря на попытки Шутова завести руки за спину, все-таки сцапываю его запястье, поднимаю повыше. — Господи.

Это не кожа — это просто месиво, в котором кое-где зловеще поблескивают осколки стекла. Я заторможено смотрю на бурые пятна на манжете его толстовки, на то, как в складках моих ладоней появляются тонкие красные ручейки.

Цена за эту улыбку в дверях.

За беззаботный вид.

За песни и клоунаду, лишь бы я не скулила.

— Нужно вытащить стекло. — Я на секунду так крепко сжимаю челюсти, что глохну от вспышки сверх звука в ушах.

— Я в порядке, обезьянка, не суетись.

Он деликатно пытается меня отодвинуть, но я в ответ (и откуда только силы берутся!) толкаю его на кровать. Он, конечно, не двухметровая шпала, но сто девяносто три сантиметра в нем есть, так что одного хорошего тычка в живот достаточно, чтобы нарушить его равновесие. Хотя, конечно, кого я обманываю — Дима просто поддается.

— Где эти чертовы бинты?! — Я наспех вытаскиваю и роняю все пустые ящики прикроватной тумбы. — Что это за больница, в которой нет бинтов?!

— Лори, успокойся. Я от этого не окочурюсь, ну серьезно.

— Никакого беспокойства, Шутов. — Выдыхаю с облегчением, когда нахожу аптечку на полке около двери. Вооружившись ею так, будто собираюсь приложить этим «кирпичом» его дурную белобрысую голову, становлюсь рядом. — Просто хочу убедиться, что ты не помрешь от потери крови и не лишишь меня удовольствия придушить тебя собственными руками. Только попробуй сопротивляться — я тебе твою бестолковую башку на раз-два проломлю.

Он смотрит на меня своими бесконечными черными глазами.

Долго. Пристально. Насквозь.

Молча вытягивает вперед правую руку.

Я тупица и эгоистка, но становится немножко легче от того, что там по крайней мере нет кольца.

Он даже не морщится, пока я осторожно вынимаю из-под кожи осколки. К счастью, их не так много, как показалось сначала.

Смачиваю бинт жидкостью из матового пластикового пузырька, стираю кровь сначала с самых крупных царапин. Подношу его руку почти к самому носу и дую, чтобы ему не жгло.

— Лори, это хлоргексидин, — Шутов осторожно пытается отнять у меня руку, но вцепилась в нее изо всех последних сил.

— Потерпи еще пять минут, не так уж плохо я справляюсь.

— Он не жжется, обезьянка.

— Но ведь больно же. — Смазываю бинтом длинную вспухшую царапину и снов дую, дую.

— Черт, Лори…

Он как-то обреченно упирается лбом мне в плечо.

Просовывает ладони у меня под подмышками.

Обнимает.

Скручивает так сильно, что его рук как будто хватит на два оборота.

Его плечи абсолютно беззвучно поднимаются и опускаются, но раскаленные дыхание буквально прижигает мою кожу даже через несколько слоев одежды.

— Знаешь, — он потихоньку задирает голову как раз в тот момент, когда я опускаю свою, чтобы уткнуться в его белобрысую макушку, — в хуйне на моем запястье до сих пор только один номер «на всякий пожарный случай». Семь нолей и «Лори».

Мы медленно притрагиваемся друг к другу носами.

— Три девять девять девять ноль ноль один, — диктую скороговоркой свой номер.

— Вот зря ты это, я же тебя задолбу. — Он тянется дальше, чертит дыханием дорожку вверх по моей щеке. — Буду слать всякую хуйню в картинках.

— Можно даже дикпики — я как-то переживу.

Жмурюсь, потому что его губы притрагиваются к моей щеке.

И где-то рядом начинает назойливо пиликать телефон. Я сначала дергаюсь к сумке, но успеваю заметить, что Шутов проверят свой. Хмурится, разглядывая экран, одними губами шепчет что-то типа «Да ну блядь…». Нажимает отбой, но телефон начинает звонить снова еще до того, как он успевает спрятать его в карман.

— Кто-то без тебя прямо жить не может, — не могу удержаться от едкого комментария.

— Это работа, Лори. — Он тянет руку, чтобы удержать меня поближе, но я успеваю раньше и вместо этого хватаю его первой, чтобы закончить с царапинами от осколков. — В моей жизни существует только работа.

— Да, конечно. — «Или у тебя тоже есть «попугай», который расхаживает по твоему миру с голой жопой и не стесняется делать это даже когда у тебя какой-то важный видео звонок».

— Я выйду на пять минуть. — Он легко расправляется с моими нелепыми попытками изображать сердобольную медсестру.

— Давай, — натянуто улыбаюсь.

— Просто сейчас буду громко материться, обезьянка.

— Иди уже, деловая колбаса. — «Как будто раньше тебя это когда-то останавливало».

Ну, логично, что у него кто-то есть.

Кто-то очень важный для него, раз он так расцвел и снова стал похож на того сексуального Дьявола, который однажды очень вовремя оказался на одном заброшенном пляже.

Мы три с половиной года не виделись лицом к лицу, логично, что за это время…

— Лори. — Я так погружаюсь во все это нервное дерьмо, что пропускаю момент, когда он оказывается почти впритык и сует мне под нос экран телефона, на котором какие-то закорючки.

Буквально, иероглифы.

— Это один очень нетерпеливый хер из Сеула, Ли Минхо, собственник «Quantumleap» — ты можешь сама с ним поговорить. Скажи ему, что объемы и «вес» его компании за те три месяца, что я заебался говорить ему «нет», никак не выросли, и у меня кончается терпение.

Я поджимаю губы и от стыда прячу лицо в ладонях.

Это же Шутов. Он читает меня как открытую книгу, однажды уже вдоль и поперек им перечитанную. Он как будто слышит мои мысли еще до того, как я успею их подумать.

— Я не говорю по-корейски, — единственное, что в состоянии сгенерировать мой уставший мозг.

— Ты можешь послать его на хуй на любом другом известном тебе языке. Думаю, — он изображает задумчивость, — это звучит примерно одинаково на всех языках. В крайнем случае, скажи ему: «Фак ю, Спилберг».

Я непроизвольно булькаю от смеха и тут же стыдливо втягиваю губы в рот.

— Пять минут, Лори, — подмигивает Дима. — А ты пока подумай, что хочешь на ужин.

Он выходит — и фешенебельная роскошная палата, обставленная по последнему слову медицинской техники, вдруг становится максимально неуютной и холодной. Верчу головой, наивно надеясь найти хотя бы что-то, отдаленно напоминающее градусник, и убедить, что не схожу с ума и с появлением Шутова теплеет не только у меня в груди, но ничего такого и близко нет.

Спускаю ноги на пол, чтобы пройтись хотя бы до окна и обратно, и размять затекшие икры, но внимание переключается на странный гудящий звук. Засовываю руку в сумку, наощупь нахожу телефон.

На экране — номер Авдеева. Он не подписан даже здесь, но я последние цифры уже на память выучила.

Секунду держу палец над кнопкой ответ, а потом решительно нажимаю на красный крестик.

Захожу в сообщения, чтобы написать ему какую-то едкую гадость, и вдруг обнаруживаю там несколько свежих сообщений от него.

Абонент ****7471: Ты в больнице? Тебя осмотрел врач?

Абонент ****7471: Ответь хоть что-нибудь.

Абонент ****7471: Возьми трубку. Пожалуйста.

Абонент ****7471: Не ответишь — поднимаю на уши всех.

Мои пальцы стремительно, без участия в этом процессе мозга, набирают ему длинный и ни грамма не деликатный пасквиль на тему того, что его мои дела вообще никак не должны интересовать. Через секунду, когда на мой шипящий от обиды мозг капает грамм здравомыслия, убираю все ругательные слова. Еще через минуту сокращаю сообщение до трех строчек. И еще. Пока в окне отправленного не появляется короткая сухая фраза: «Я в порядке, звонить мне не нужно».

Через секунду трусливо тянусь, чтобы удалить этот казенный тон, но поздно — он уже прочитал.

Все правильно. Все хорошо. Мы не любовники, не друзья и уже даже не партнеры.

Мы — чужие. Нет необходимости поддерживать эту связь.

Абонент ****7471: Совсем забыл, что Твое Величество нельзя беспокоить без письменного разрешения.

Абонент ****7471: Ты не отвечала три часа. Учитывая состояние, в котором я видел тебя в последний раз, логично, что у меня был повод для беспокойства.

Я: Лучше удали эти сообщения, пока твой «повод для беспокойства» не спалил тебя за перепиской с другой женщиной.

Я написала это не для него — это для себя самой. Страховка. Огромный красный знак «СТОП».

Абонент ****7471: Пришли мне фото своего паспорта.

Я: Собираешься бросить мои скромны пару «лимонов» на мусорку своей финансовой империи?

Абонент ****7471: Хочу убедиться, что тебе точно больше шестнадцати. Детский сад, ей-богу.

Я: Обычно для этого просят нюдсы, а не документ с местом регистрации.

Абонент ****7471: Я перестал дрочить на голые картинки и порно еще лет в семнадцать, Валерия.

Нужно переключить тему, потому что с каждой новым сообщением я только все больше загоняю себя в угол. Вывести разговор на безопасную дорогу, обсудить все, что нам осталось обсудить, закрыть все гештальты.

Сжечь все мосты.

Убить всех бабочек в животе.

Я: Как Марина и Стася?

Абонент ****7471: Есть нюансы, но в целом все хорошо. Я твой должник, Валерия.

Я бы очень удивилась, если бы он вдруг начал расписывать все подробности состояния Марины — он и раньше ясно дал понять, что со мной обсуждать ее не будет. Уверена, что это в целом его жизненное кредо — никогда, нигде и ни с кем не обсуждать свою личную жизнь. По этой же причине он не спросил про Шутова. Хотя мог бы воспользоваться ситуацией и разведать обстановку, попытавшись вытащить из меня, например, что он делал у Марины в квартире. Вряд ли за эти несколько часов они успели стукнуться лбами и выяснить отношения. Но это же Авдеев, он предпочитает играть по-честному. По крайней мере — начинает с этого, а там уже как пойдет.

Я прикусываю палец, пытаясь отделаться от следующей реплики, которую должна написать. Кажется, что сейчас в этом уже нет никакого смысла. Но я ведь пообещала себе жечь все мосты и закрыть незакрытые разговоры?

Я: Прости, что не поверила про Марину и … остальное. Она все рассказала. Выпила и у нее развязался язык.

Абонент ****7471: Проехали.

Абонент ****7471: В какой ты больнице? Тебе что-то нужно?

Я: Персики, дорогой)))

Абонент ****7471: Диктуй адрес, Валерия. Одежда? Еда? Книжки? Журналы? Ноутбук?

Я: Двухметровый плюшевый медведь?

Абонент ****7471: Просто пришли список и адрес.

Я пишу идиотскую шутку про то, что под медведем имею в виду именно медведя, а не то, что он подумал, а потом быстро удаляю. Это вот ни хрена не «сжигание мостов».

Я: Авдеев, я шучу.

Абонент ****7471: Я нет, Валерия.

Я: Обо мне есть кому позаботиться. А ты лучше побеспокойся о Марине — сейчас ты будешь очень ей нужен.

Краем уха слышу, что голос Димы в коридоре затихает.

Бросаю взгляд на телефон, чтобы спрятать его подальше, чтобы оставить себе лазейку, потом прочитать что он ответит, но ждать не приходится, потому что Авдеев отвечает сразу коротким, сухим: «Ок».

Две буквы вместо одной жирнющей точки.

После такого я не напишу ему даже если мне понадобиться что-то такое, что есть только у него.

Шутов беззвучно заходит в палату и застает меня у окна, пока я заторможено стучу уголком телефона по подоконнику.

— Все в порядке?

— Все хорошо?

Спрашиваем одновременно и обмениваемся полуулыбками.

— Ужин?

— Дима, я в порядке, правда. Мне нужно домой.

— Что случилось за этих долбанных пять минут, пока меня не было? — Его лицо закрывает непроницаемая тень. Та самая, за которой лица к лицу не разглядеть.

— За этих несколько лет, ты имеешь в виду? — Я не хочу иронизировать, а тем более не хочу ругаться, потому что максимально опустошена, но это какая-то долбанная пружина внутри. Все это время я еще держалась, не давала ей распрямиться, потому что догадывалась, какими мерзкими будут последствия. Но… «Держаться нету больше сил». — Мне нужно заниматься похоронами.

— Чьими?

— Мужа.

— Угу, — слегка задумчиво, хмурится Шутов. — И кто у нас муж… был?

— Андрей Юрьевич Завольский.

Он медленно проводит подушечкой большого пальца по нижней губе, опускает голову под таким углом, что на секунду, когда его отросшая челка падает на глаза, рваной вуалью закрывая лицо, я ловлю жесткое дежавю.

Жмурюсь, пока за веками не начинают растекаться багровые круги.

— Значит, ты все-таки не остановилась. — По его интонации не понятно — осуждение это, разочарование или просто констатация факта.

— А должна была?

— Возможно, так было бы лучше.

— Лучше для кого? Для моих родителей в могиле? Или для мерзавцев, которых почему-то до сих пор не догнали ни карма, ни бумеранг?

— Сбавь обороты, Лори. — Узнаю в его голосе знакомые тяжелые ноты. Это не угрозы, не попытки подорвать мое самообладание или как-то придавить своей маскулинностью. Это «фирменное», Шутовское, типа покачивания хвостом гремучей змеи.

— Отвези меня домой. Или я вызову водителя. Силой ты не сможешь меня здесь удержать.

— Уверена? — склоняет голову на бок.

Я уже душу дьяволу готова продать за ножницы и отрезать эту челку.

Она ему совершенно не идет.

— Предлагаешь слабой девушке помериться членами?

— У тебя нет члена, обезьянка. К счастью. — Он скалится, закатывает глаза и крестится. — Так что ты уже продула моим восемнадцати сантиметрам.

— Как не спортивно, — кривляюсь, но все равно чувствую легкий прилив румянца к щекам.

— Вот видишь — я еще трусы не снял, а ты уже в слюни. Точно хочешь попытаться помешать мне не дать тебе отсюда выйти?

— Ну-ка, ну-ка, что у нас там? — Делаю вид, что присматриваюсь. — Большой и жирный «red flag»!

— Какой, на хрен, red flag? — Непринужденно задирает толстовку, обнажая живот и низко сидящие на бедрах джинсы. — Это… эм-м-м… какая-то ноунейм хуйня.

Потом дергает за край джинсов:

— Это Levi’s.

Есть что-то гипнотическое в том, как его длинные пальцы ловко, один за другим, выуживают из петель тяжелые бронзовые «болты».

Отворачивает в сторону край джинсов — ровно столько, сколько нужно, чтобы «засветить» белую широкую резинку от боксеров со знакомым логотипом.

— А это «Armani» блин, — Он хмурится так, словно я нанесла ему непростительное оскорбление. — Засунь себе в жопу эту долбанную психологию, обезьянка.

У него роскошный «сухой» пресс — ака «гладильная доска».

Втянутый круглый пупок.

Грудь, которая расходится вверх правильным треугольником.

Едва заметная дорожка волос «стекает» вниз, как указательная стрелка.

Два маленьких шрама чуть ниже последней пары ребер — они у него были всегда, сколько его знаю. Откуда — я так и не смогла из него вытрясти. Если Шутов не хочет о чем-то говорить — он не скажет. Никогда.

Странно, я же столько раз видела его и топлес, и в плавках.

А беспомощно краснею как впервые.

Хотя, стоп.

Той темно-красной полоски, край которой торчит из-под толстовки, раньше не было.

Еще один шрам.

Свежий.

Ровно по центру груди, вдоль и вверх, но он явно больше, так что я вижу только вершину айсберга.

Дима, видимо сообразив, что к чему, быстро приводит в порядок одежду, извиняется за идиотскую шутку и за грубость.

И вот еще это — то же новое.

То, чего раньше не было.

Он на несколько секунд занервничал, прежде чем снова стать непроницаемым крутым мужиком-как-с-обложки.

Как будто я увидела то, чего видеть нельзя.

Увидела его изъян.

— Ты сделал операцию, — мои губы снова деревенеют, и на этот раз так жестко, что прямо в моменте я готова поспорить, что больше никогда не смогу ни то, что улыбаться — а даже об этом думать. — Когда?

— Мы не будем об этом говорить, Лори, — он снова предупреждающие «гремит хвостом», но на этот раз громче обычного.

— Нет, Шутов. Мы будем об этом говорить. Вот как раз об этом! — тычу пальцем в сторону его груди.

Там уже все надежно спрятано одеждой, но я все равно не могу отделаться от воспоминаний о темно-багровой полосе.

Когда я узнала о том, что его сердце не в порядке, то какое-то время для меня этот диагноз существовал примерно на уровне «нужно просто заставить его пройти терапию и все пройдет». Пока однажды мне в руки не попали его медицинские карты (шанс на это был мизерный, но так уж случилось) и я не «прозрела», насколько все серьезно.

Перед глазами проносятся все те бесконечные разы, когда я пыталась заставить его жить.

Как ездила посреди ночи к Павлову, как чуть не в ногах у него валялась, вымаливая снова взять Диму под наблюдение. Как впервые услышала от него, что такие операции — это всегда огромный риск того, что пациент может умереть еще в операционной, и что потом он может умереть сразу после операции, или через неделю, и потом — через месяц. Что есть какие-то определенные этапы, на которых всегда будет существовать риск. И что даже идеально сделанная операция по большому счету вообще ничего не гарантирует.

А Шутов продолжал безбожно много курить.

Ночевать в офисе.

Забивать на сон.

И зависать в ночных клубах.

— Когда? — Я слышу свой голос как будто через толщу воды — такой он глухой и безжизненный, как у утопленника.

— Лори…

Я резко взмахиваю рукой, запрещая ему говорить, потому что он проигнорировал свой шанс дать простой ответ на мой понятный вопрос.

— Вряд ли бы ты колесил по миру и таскал меня на руках как здоровый лось, если бы месяц назад слез с операционного стола, — анализирую вслух, потому что хочу чтобы и он тоже слышал. И видел, что за все эти годы я не растеряла вдолбленных им навыков правильно делать выводы. — И Павлов говорил, то понадобится как минимум две операции с восстановительным периодом в полгода. Значит… примерно год-полтора назад? И еще обязательная подготовительная терапия от шести до двенадцати месяцев. Значит, около двух лет.

— Ее боялся даже Шерлок, — уже довольно зло иронизирует он.

Я держу в уме тот факт, что в одном из его карманов лежит материал с тестом ДНК.

Дочери Марины почти два года.

Значит, они задорно трахались примерно в тот период, когда я была в ссылке в Европе, и полгода жила в Лондоне под предлогом, что мне надо восстановить силы после аварии. Хотя о том периоде я, если честно, мало что помню — черепно-мозговая все-таки дала о себе знать.

Но этот «маленький факт» я отодвигаю на потом.

В конце концов, мы же тогда были… кем? Как там говорят — недопартнеры, передрузья? Он имел полное право делать что угодно и с кем угодно. Шутов бесконечное количество раз, в лоб, прямым текстом говорил мне, что я — друг, ценный кадр, экстренный номер на всякий пожарный. Кто угодно, но только не женщина в привычном смысле этого слова.

— Ты два года назад знал, что ляжешь под нож, — мои деревянные губы покрываются льдом, — и ничего мне не сказал.

— Для чего тебе эта информация? Чтобы что?

— Как минимум год назад ты мог… просто… — Я даже вслух это произнести не могу — настолько больно.

— Предлагаю закончить на этом сейчас, пока мы оба не наговорили друг другу хуйни.

— Я писала тебе каждый день, долбанная ты бездушная скотина! — Задыхаюсь, глотаю рухнувшие градом слезы. С моей внутренней пружины слетели все предохранители, потому что я с отчаянным ужасом понимаю, что каждое его сообщение мне могло быть последним — и я бы даже не знала, почему он замолчал! — Я писала, писала, писала! Душу перед тобой наизнанку выворачивала, а единственное, что тебя волновало — потрахалась ли я с кем-нибудь для здоровья?! Ну да, куда же мне! Я же просто семь нолей и обезьянка! Хочешь, покривляюсь, хозяин?!

На его лице нет ни единой эмоции.

Еще секунду назад он злился и ёрничал, но сейчас передо мною вот тот Шутов, трехлетней давности — ноль чувств на лице, как будто даже если я устрою акт показательного самосожжения у него на глазах, он и бровью не поведет. Возможно, даже еще и зефир пожарит на моих догорающих костях.

— Продолжай, Лори, — он как будто предлагает, но на самом деле приказывает. — К чему эта пауза на подумать или подобрать слова? Руби правду-матку, я, в конце концов, заслужил.

Ему все равно.

Даже если я наизнанку вывернусь — ему все равно.

И мне, как ни странно, становится легче и спокойнее. Вот этого Дмитрия Шутова я очень хорошо знаю, могу по прищуру его глаз узнать каждую его мысль, что он хочет, чтобы я сделала, а чего — не делала. Что бывает, когда он вздергивает одну бровь, а когда — две. Какой трёхэтажный зарядит, когда морщит нос.

Это тот человек, которому я писала все эти годы, а в ответ слышала только казенные фразы и редкие фоточки.

Я вспоминаю, как отправила ему фото со свадьбы, где я была в чертовски красивом белом платье, надеясь, что хотя бы это заставит его прикусить палец (и не важно, что все это было просто частью моего плана), а в ответ…

«Ну и кто у нас муж… был?»

Он так сказал.

Он слышал об этом впервые.

— Это ведь не ты мне писал, — я нервно смеюсь.

Молчит, каменеет буквально на глазах.

— Ясно.

— Умница моя, — ледяным голосом моего Дьявола, того, который с пляжа, который учил жизни, который командовал, как и во что мне одеваться, заново прививал пищевые привычки и исправлял мою башку наравне с психологом. А может даже лучше.

— Кто мне писал, Шутов? Твоя помощница? Или ты заморочился и нанял специального человека? Или… Ну, конечно. — Хочется обхватить себя руками, чтобы позорно не развалиться перед ним на части. Но он же увидит, поймет, на раз-два просчитает. — Это Юля, да? Та твоя недожена? Или уже жена?

— Это был бот, Лори, — спокойно и глядя мне прямо в глаза. — Программа. Синтезированная личность. У тебя была стая версия, в новой таких косяков уже нет — она эмпатична, умеет генерировать правильный набор эмоций, умеет работать с загруженным материалом. Обучается под конкретного пользователя. Сейчас бы ты точно не заметила разницы.

А самое смешное, что я же об этом уже слышала — новый директор по развитию «ТехноФинанс» уже два месяца плешь проедает, что нам срочно нужна «ИСЛ», якобы она умеет хорошо структурировать материал, внедряется во все рабочие процессы и одна может заменить работу целого отдела аналитики и БИМСов. Только ничего общего с «IT» эта разработка не имеет, там вроде вообще какие-то швейцарцы всем рулят. Хотя…

Это же Шутов, я вот ни капли не удивлюсь, если и «швейцарцы» окажутся липовыми

— Ну и как тебе такое, Илон Маск? — выдаю известный мем. — Получается, ты у нас чертов гений. Ничего, что я не на «вы», дышу рядом и бесполезно сжигаю кислород?

— Я как раз раздумываю над тем, что из перечисленного запретить в первую очередь.

— А ты не думай, зачем? Тратить на меня бесценные ресурсы своего мозга — это же практически нулевой КПД (коэффициент полезного действия)! Лучше подсуети еще одного бота, а то знаешь — тот у меня внезапно перестал работать. Тебе прислать отчет об ошибке?

— Не стоит, — дергает бровью. — Ты невнимательно меня слушаешь, Лори. Я же сказал, что у тебя старая версия — в новой такие сбои исключены.

Чувствую, что в моих легких резко заканчивается кислород, а вдохнуть, пока Шутов рядом, я просто не могу. Как будто мои внутренности отказываются приниматься пропитанный его особенным запахом воздух.

У меня сейчас будет истерика.

Я это чувствую на подкорке, примерно как эпилептики за несколько секунд до приступа ощущают покалывание во рту. Но я лучше сдохну, чем покажу ему свою слабость. Снова.

Бот, твою мать.

Подхожу к кровати.

Хватаю сумку, достаю телефон, набираю своего водителя и прошу приехать за мной как можно скорее.

Боковым зрением замечаю, что Шутов внимательно следит за каждым моим движением. На секунду в голове мелькает крамольная мысль, что я хочу, чтобы он меня остановил: схватил, сжал в объятиях. Господи. Да пусть бы уже стал тем долбанным абьюзером и просто решил за нас обоих. А потом я понимаю, что никогда бы этого ему не простила.

И он это, конечно, тоже прекрасно знает.

Потому что дает мне уйти.

Глава шестая: Данте

Я легко могу ее остановить.

Мне для этого даже напрягаться особо не нужно — сейчас я уже в форме, а Лори растеряна, на взводе и у нее явно ноль сил, чтобы отбиваться от любой моей попытки скрутить ее в бараний рог и привязать к кровати.

Но я не делаю ничего из широкого спектра своих возможностей.

Кроме разве что одного.

Подхожу к окну палаты — отсюда как раз открывается вид на вход. Лори нет несколько минут, но потом она появляется со стаканчиком кофе в руке. Ну или чай, или что она там сейчас пьет.

Подношу телефон к уху, жду, пока ответят на гудки.

— Дмитрий Викторович, — голос моего начальника охраны.

— Валерия Дмитриевна Ван дер Виндт, — диктую ее имя, пытаясь разглядеть через стекло и тусклый свет выражение лица моей маленькой обезьянки. Или она сейчас Завольская? Нет, вряд ли. — Организуй охрану, но острожно — клиент трепетная лань, если узнает — будет много ненужного шума.

— Взял в работу, — отчеканивает солдафонским голосом. Правду говорят, что спецура — это навсегда, кувалдой не выколотить. — Объем работы, Дмитрий Викторович? Программа «максимум»?

Это значит, что за мою Лори будут не просто «водить», но возьмут под контроль ее телефон, переписки, все социальный связи, на карандаше будет каждый ее контакт, все места, в которых она бывает, что там делает и сколько времени. Я легко могу знать о каждом ее шаге, как знаю о том, что делает и чем живет Марина, с кем трахается няня моей дочери и кому торчит денег сынок няни моей дочери.

Вижу подъезжающую к крыльцу машину — ту самую, что была возле дома Рогожкиной.

Водитель выходит, открывает ей заднюю дверь, но Лори не спешит садиться в салон. Мысленно делаю пометку, что если ей, не дай бог, вот сейчас забаранится самой сесть за руль — я в окно выпрыгну, но не дам ей этого сделать. Но моя обезьянка просто допивает содержимое стаканчика, прилежно выбрасывает его в урну, садится в машину и уезжает.

Все это время мой начальник безопасности безропотно, не перебивая, висит на связи.

— Нет, — скрепя сердце, — просто держать руку на пульсе, чтобы никто не обидел.

Водитель ее, если честно, выглядит как сопля.

Из больницы еду домой — в свою огромную двухэтажную квартиру.

Дизайнерскую, блядь, так что в ней даже ходить стрёмно, чтобы не повернуть какую-то ебучую статуэтку и не нарушить фэншуй. Завариваю себе зеленый чай, тот который со вкусом тухлой рыбы. Ненавижу, как оно во рту, но эффект для мозга примерно как от крепкого кофе.

Пальцы тянутся проверить профиль Лори.

Уверен, что она ничего не изменила, не заблокировала страницу. Но так же уверен, что ничего о ее настоящей жизни там тоже нет. Вероятно, все очень грамотно и аккуратно подчищено и ничего интересного я там не найду. Кроме ее личных фото, но я тупо ссыкую на них смотреть — снова сорвусь, снова начну залипать в нее каждую свободную минуту.

Но кое-что сделать я все-таки могу. Например, узнать, каким образом боженька загнал в могилу тупорылого козла Андрея Завольского. Но когда начинаю копаться, то почти сразу вижу торчащие из некоторых мест уши моей обезьянки: в безупречной, казалось бы, биографии тупого мажора и прожигателя жизни, вдруг появляется огромный косяк в виде парочки его бухих фоток в одном очень «интересном» клубе. А еще через пару дней, буквально накануне нашей встречи, еще одна чернуха — Андрюша «на приколе», и сразу понятно под чем, даже можно не всматриваться, потому что такой кроличий взгляд дает только одна, очень популярная во всяких злачных заведениях хуйня.

Я бросаю взгляд на часы — Валерия уже должна быть дома.

Было бы наивно полагать, что она напишет об этом, поэтому вбиваю в свою телефонную книгу ее номер телефона, на секунду подвисая, как же ее записать. Примеряю на себя «латы» долбоёба и вместо имени ставлю «Л» и смайлик разбитого на две половинки сердца рядом.

Я: Ты уже дома?

Минуту мое сообщение висит без внимания, потом появляется отметка о просмотре и еще через минуту короткое «да» в ответ.

Я: Пришли фото с дивана, Лори, а то попахивает пиздежом.

Нет, конечно, но это единственный вот так сходу пришедший мне на ум способ вывести ее на разговор. Смешно, но я реально разучился кадрить тёлок, абсолютно потерял навык: сначала потому что они тупо кадрились сами, потом — потому что стало не вкусно вставлять член в очередное безымянное и безликое тело.

Л: Я хоть и обезьянка, но обучаемая, и больше с ботами не разговариваю.

Л: Не пиши мне.

Л: Никогда.

Л: И не звони.

Л: И вообще — иди на хуй.

Я заслужил.

Не мог же я сказать ей, что тогда, когда мне в голову пришла эта «гениальная идея», я был абсолютно уверен, что к этому времени уже сдохну и в моей могиле не останется даже гниющих костей. Что я сделал это абсолютно на хер тупое дерьмо потому что хотел, чтобы в ее жизни была хоть какая-то опора, чтобы она не чувствовала себя одинокой, пока рядом не появится кто-то стоящий и надежный.

Кто-то типа… Авдеева.

Сука, как серпом по яйцам.

Представлять их вместе.

Как будто мне кишки намотали на мокрые электропровода.

Ну на хуй, нужно переключиться, пока не вломился к ней в три часа ночи с выяснением отношений на тему, какого это хуя она раздвинула ноги перед другим мужиком, если я ее на это не благословил.

Хули там, я буквально учил что к сексу нужно относиться как к физиологии, как к процессу, который необходим организму, чтобы нормально функционировать, примерно как еда и сон. Только, блядь, я точно не учил при этом становится яйцом для чужой спермы.

Хорошо, что утро уже на горизонте и я ломлюсь со всем этим непереработанным дерьмом в спортзал, который как раз находится на первом этаже в жилом комплексе и работает с семи утра. Мне тут нужно сбросить напряг, пока это злое дерьмо не начало фонтанировать из меня во все, что не так посмотрит или слишком близко чихнет.

Он сам на нее вышел? Или она первой прошла по той же цепочке, что и я, когда подыскивал ей напарника для войны?

Делаю тяжелый подход со штангой, останавливаюсь, чтобы дать передышку, потому что смарт-часы на запястье предупреждают — пульс вышел за границу безопасной для меня нормы.

И снова начинаю жестить с «железом», потому что в голове одна за другой мелькают картинки моих бесконечных проёбов: сколько раз ее отпускал, сколько раз уходил сам, смотрел вслед увозящей ее машине с каким-то очередным «просто_секс» телом за рулем.

Это, блядь, я не дров наломал.

Это на хуй лесоповал в щепки.

Делаю еще один перерыв, нахожу в телефоне цветочный магазин, листаю страницу в поисках подходящего букета. Когда выбираю какую-то экзотику (это же Лори, ее хрен впечатлишь веником на гроб), магазин предлагает добавить к цветам какую-то поебень — конфеты, плюшевый пылесборник, открытку… я закрываю страницу.

— Гм-м-м… — Где-то справа женский голос. — Вы не могли бы… может быть…

Поворачиваю голову, натыкаюсь на туго обтянутые довольно откровенным топом сиськи.

— Подстраховать меня на приседе?

— Не вопрос.

Ее лица не вижу.

Не потому что не смотрю, а тупо не интересно. Вообще никак.

Башка забита Лори и мыслями о том, что по большому счету, учитывая все мои косяки, я отделался легким испугом. У нее все карты в руках были, могла вообще не стесняться в выражениях, а вместо этого вмазала мне по лайту, даже не по яйцам и не в табло. Жалеет инвалида?

От последнего вообще такой жесткий головняк, что чуть не пропускаю момент, как стонущая передо мной тёлка перестает тянуть штангу. Подхватываю гриф, легко навешиваю на штыри.

— Спасибо, — чирикает «сорока», потому что сверху и снизу на ней что-то чёрно-белое. — Обычно, не допроситься, чтобы мужчина помог.

— Это все? — оставляю ее благодарности без ответа, снова заглядываю в телефон, придумав вдруг, что могу попытаться выманить Лори в кино. Что там сегодня показывают? Готов даже на сопли в розовом шоколаде.

— Ой, нет, еще один подход.

Я терпеливо жду, пока она закончит, снова «героически» ловлю штангу и слегка охреневаю, когда она опирается на мою руку, чтобы выбраться из-под штанги, которая ей в принципе никак не мешает, потому что я весело зафигачил гриф вообще на самый верх.

— У меня еще «болгарские» и все, — улыбается.

По-прежнему не вижу ее лицо, хотя вот оно — глаза, нос, рот. Но в картинку не складывается, потому что вообще не интересно.

— Ой, что это у вас? — Она округляет глаза, когда я нарочно слегка подаюсь вперед, демонстрируя в расстегнутой толстовке свой уродский шрам.

— Удаляли грудную жабу. Сорян, но выебать я хочу совсем другую девочку, так что после болгарских уже как-нибудь сама.

А выебать Лори я хочу так, что дым из трусов.

И самое веселье в том, что у меня целибат.

Почти три года как.

Подрочить, что ли в душе, пока башню не снесло?

Но в душе я просто минут десять стою под теплой водой, давая окаменевшим мышцам во всем теле немного расслабиться, а потом, кое-как вытерев волосы полотенцем, просто, чтобы промокнуть влагу, выбираюсь к стойке администратора, чтобы забрать карту клиента. «Сорока» уже тут как тут — сидит неподалеку на скамейке с видом тигра в засаде. Замечает меня, встает, накидывает на плечо похожую на мешок сумку и бросается наперерез.

— Простите, пожалуйста, мне так неловко…

«Да, тебе очень неловко, поэтому ты решила напялить тонкий свитер без лифчика и, видимо, если я снова тебе откажу, сделаешь во мне пару новых дырок своими сосками».

— На улице дождь, я без зонта, а у меня очень, — она трагически закатывает глаза, — очень важное собеседование на работу, и если я явлюсь на него как будто со свалки — меня даже слушать никто не станет.

— Важное собеседование? — окидываю ее еще одним взглядом, потому что помимо свитера, который подчеркивает все, что можно подчеркнуть, на ней джинсовая мини-юбка и высоченные сапоги на шпильке. Так и зудит сказать, что для собеседования на роль содержанки она слишком раздета, а для места на трассе — слишком одета.

— Очень важное собеседование. — Она не теряется и начинает смотреть мне в глаза в упор. — Это ведь ваша машина?

Кивает за спину, откуда через зеркальную стену хорошо видна стоянка и припаркованный на ней красный спортивный «Камаро». Вот в чем дело.

— Это не моя машина, — улыбаюсь.

— Не ваша? — Ее натренированная улыбка моментально сползает с лица. — Но разве…

Она окидывает взглядом пустой зал. Догадаться о ходе мыслей охотницы за кошельком вообще не сложно: ее внимание привлекла красивая красная спортивная тачка на стоянке возле фитнес-зала, в это время в зале был только я. Значит, типа, и тачка моя.

— Простите, что побеспокоила, — кривит губы, наконец, перестав изображать деву в беде.

— Могу вызвать вам такси, — бросаю ей в спину. Мог бы спокойно отпустить горе-охотницу, но терпеть не могу, когда на меня смотрят как на размазанное по подошве дерьмо.

— Слушай, отвали, а?! — уже совсем грубо, не удостоив меня даже взглядом, через плечо бросает она.

Как грубо. Оглядываюсь на девушку за стойкой администратора, но она только рассеянно хлопает глазами.

Выхожу на парковку. Справедливости ради, на улице действительно накрапывает, но это даже не дождь, а растворенная в воздухе пыль туманного утра. Неудачница стоит под навесом и продолжает смотреть на меня как на источник всех своих бед. Видимо, пришлось сделать через силу тот несчастный присед, чтобы меня впечатлить.

Время — половина девятого, водитель уже в пути, но я набираю и прошу забрать меня возле фитнеса, это буквально соседняя дверь рядом со входом в мою секцию ЖК.

У меня, конечно, не «Камаро».

Правильнее было бы сказать: слава богу, у меня не «Камаро».

У меня похожий на смертельное оружие на колесах «Aston Martin DBX», «скучного» стального цвета. Не то, чтобы я любитель всего дорогого и эксклюзивно, но в данном случае — да, это тупо понты, потому что таких тачек в нашей стране около десятка. Водитель вытягивается по струнке, желает мне доброго утра, распахивает дверцу. Но прежде чем сесть, оглядываюсь на «сороку».

— Удачи на собеседовании, — улыбаюсь еще шире. — Говорят, если глотать с первого раза — шансы получить работу гораздо больше.

Уже в салоне набираю номер Лори, держа в уме, что она наверняка сначала пошлет меня, а только потом даст возможность хотя бы поздороваться. Так и есть.

— Я же сказала, чтобы шел на хуй, — очень сухо. И очень грубо, потому что, если ей нужно, то даже послать Лори может так, что хочется сходить.

— Сказала. — Прошу водителя завернуть в ближайшую кофейню. — Вопрос на засыпку, отвечай не думая: почему не стоит клеить мужика на «Камаро»?

— Ты нормальный?

— Не думая, обезьянка. Просто ответь. — Прикрываю глаза, наслаждаясь звуком ее голоса.

— Потому что это дорого и глупо. Скорее всего, ей еще лет пятнадцать, значит почти наверняка битая, так что до первого залета даже под старенький «Жигуль».

— Моя школа, — вздыхаю, удовлетворенный. Если подумать, что я люблю в ней больше — ее роскошное тело или охеренные мозги, я точно не смогу выбрать. На языке крутится приглашение на ужин, но у меня сегодня встреча с Авдеевым. — Давай позавтракаем завтра?

— Звучит как частушка.

— Тосты из гречневой муки, с вяленными томатами, базиликом и бурратой, скрэмбл, три ломтика бекона и панкейки с кленовым сиропом.

— Ты читаешь меню? — с сомнением спрашивает она.

— Нет, обезьянка, но эта хуйня написана на рекламной стойке рядом с кафе прямо в моем ЖК. Меня преследует эта чертова надпись.

— Я не люблю панкейки.

— Без панкейков, ок.

— И от бурраты у меня изжога, Шутов.

Ничего подобного, но она имеет полное право вредничать.

— Без панкейков и бурраты, хорошо.

— А бекон — это вообще источник холестерина.

— Можно просто выпить вместе кофе, обезьянка. — Рисую в уме ее взгляд в эту минуту и злобно сжатые губы. Знаю я один «дедовский» способ их раздвинуть.

— Погоди-ка…

А вот теперь я даже немного напрягаюсь.

— Я дважды тебя послала за последние двадцать четыре часа, а ты зовешь меня на утренний кофе?

— Звучит как комплимент моему ангельскому терпению.

— Звучит как предложение сходить к психиатру.

— Организуешь?

— Я?

— Ага. Ты мне еще двадцать сеансов к психологу торчишь.

— Я не буду пить с тобой кофе, — снова пытается быть строгой, но с каждым разом получается все хуже.

— Чай? Горячий шоколад? Матчу, прости господи?

Она смеется. Сначала издает характерный звук, с которым воздух все-таки прорывается наружу сквозь ее плотно сжатые губы, а потом, видимо махнув рукой на конспирацию, уже просто смеется.

Прямо сейчас я вообще на хуй не представляю, как жил без нее все эти годы.

Кажется, если у меня отобрать возможность просто набрать номер Лори и услышать ее голос, я в муках сдохну от жажды.

— Ты в меня влюбился, Шутов? — ёрничает она.

— Боже сохрани.

— А звучит как будто готов целовать песок, по которому я ходила. — Последнее немного нараспев, так что теперь наступает моя очередь веселиться.

Но я-то невоспитанная скотина, так что просто громко ржу, заставляя водителя оглянуться на меня в зеркало заднего вида.

Это первый раз за последние годы, когда я смеюсь просто так. Когда в принципе смеюсь.

Даже немного с непривычки покалывает за ребрами.

— Соглашайся, Лори. Просто кофе. Можешь принести с собой все тридцать три претензии в адрес моей бессовестной рожи.

— Только тридцать три? Ты слишком хорошего о себе мнения, Шутов.

— Бери все, обезьянка, но тогда сразу с вещами, потому что завтрака нам явно не хватит.

Она снова называет меня придурком, кладет трубку и через минуту присылает сообщение: «Ни стыда, ни совести, ни адреса».

Выпрыгиваю из машины, захожу в кофейню за американо, а уже на выходе обращаю внимание, что на обратной стороне улицы растянута реклама «бирюзового» ювелирного бутика.

Запрыгиваю в машину, гуглю сайт магазина и листаю страницы сверкающих даже через экран телефона брюликов. Это банальщина, конечно, но…

— В столицу, — говорю терпеливо ждущему направление водителю. — Только в темпе — нужно успеть вернуться до семи. У меня на вечер моральный мордобой, на который нельзя опаздывать.

Глава седьмая: Данте

О том, что клуб, который выбрал для встречи Авдеев ему же и принадлежит, я узнаю просто переступив порог. У меня чуйка на такие вещи — я в принципе легко могу угадать кто хозяин тачки (например про водителя того «Камаро» уверен, что он один из фитнес-тренеров, и грамотно использует свое бесполезное, но яркое корыто для съема посетительниц), могу узнать, какие у кого часы на запястье и даже примерно угадать возраст и тип любовницы. С местами точно так же, главное просто переступь порог и внимательно посмотреть по сторонам.

Вот здесь, например, нет голожопых тёлок, и хотя на танцполе яблоку негде упасть, все выглядит так, будто клуб имеет благодарственную табличку от Общества моралистов и очень не хочет ее потерять. С другой стороны — воздух свежий (а это в подобных заведениях большая редкость), стильная обстановка, на входе — нормальные такие «шкафы», а не шнурки, которых можно одной соплей перешибить. Готов поспорить, что затевать пьяную драку здесь уже давно никому не хочется.

Это место идеально подходит такому как Авдеев, даже если его серьезную рожу трудно представить в танцующей толпе. И так же уверен, что в его коллекции из закрытого ночного клуба и места для тусовок, есть еще парочка ресторанов. Вероятнее всего, все это даже оформлено под какую-то общую торговую марку. Умно — не хранить все активы в одной корзине.

— Дмитрий Викторович Шутов? — передо мной появляется Шкаф номер три и после моего утвердительного кивка предлагает пройти за ним.

Идем по лестнице на второй этаж, оттуда — в сторону «випов», но не в общий ряд, а налево, в почти незаметный коридор, в отдельную комнату, которая обустроена явно как раз для таких случаев: стильно, приглушенный свет, не орет музыка, есть столик и удобные кожаные диваны, явно слишком крутые, чтобы какие-то обдолбанные петухи жарили тут бухих в дым телок.

Я почти был готов к тому, что Авдеев меня помаринует, перед встречей, но он уже на месте — дает отмашку охраннику, что нас можно оставить наедине.

— Располагайся, — не указывает никуда конкретно, предлагая выбрать самому, куда сесть: подальше в кресло и напротив, на диван.

Конечно, сажусь на диван.

— Кофе? Что-то покрепче?

— Воду с лимоном.

Он вызывает официантку и просить принести мой заказ в двух экземплярах.

— Как Валерия? — спрашивает вот так сразу в лоб, пока я придумываю, какой «приятной» новостью огорошить его в первую очередь: насчет того, что его дочь — на самом деле не его, или что я собираюсь ее забрать?

— Готовится закапывать мужа. — Кажется, это тот самый ответ, после которого тему моей обезьянки мы в принципе закроем раз и навсегда.

— Его папаша это просто так не оставит. Но ты, наверное, и так в курсе?

— Будь моя воля, я бы рядышком закопал и этого пидара, — не вижу смысла кокетничать и корчить из себя добрячка.

— Я так и понял, поэтому оставил одного Завольского тебе на закуску.

Мы обмениваемся тяжелыми взглядами.

Ну и хули ты хочешь сказать? Что черный платочек на головке моей обезьянки — твоих рук дело? Что ты не боишься запачкать руки, если трогают твое? А с хуя ли она — «твое»?

— Лори под моей защитой, с ней все будет в порядке. Но спасибо, что сделал эту проблему на один хер меньше.

— Завольский попытается вернуться на похороны сына, — продолжает Авдеев. — Его «встретят» как положено, но это задержит его буквально на несколько дней. Потом он попытается достать Валерию. Ты уже знаешь, как решить эту проблему? — Последнее с выразительным нажимом, как будто дает понять, что пока не получит утвердительный ответ — ни о чем другом мы говорить не будем.

Бля, сука, чувствую себя как на экзамене. Зато теперь я знаю, что Лори не сказала ему правду насчет ребенка. Если бы Авдеев знал, что ребенок от него — хрен бы он разрешил какому-то незнакомому мужику отвозить ее в больницу.

— Авдеев, Лори больше не твоя забота. Отчитываться перед тобой о своих планах я не собираюсь — вообще не имею такой привычки. Еще раз благодарю, что не остался стоять в стороне. — Хотя чувствую себя максимально херово из-за того, что должен благодарить мужика, на которого у моей маленькой обезьянки как минимум иногда текут слюни. И чтобы поскорее переключить на другую тему, достаю из кармана копию документов о том, что французская клиника получила мой запрос на определение отцовства. — Это ответ на вопрос, что я делал в твоем доме.

Авдеев бегло изучает документ.

Странно, я был уверен, что хотя бы какая-то часть его каменной рожи натянется от такого финта ушами, но он абсолютно непоколебим. Реально кусок гранита. Понятия не имею, что делал бы я, если бы вдруг узнал, что ребенок, который носит мою фамилию и которого я уже два года опекаю, как зеницу ока, вдруг оказался «плодом» спермы другого мужика, но уж от души точно бы выматерился.

— И какова вероятность, что она — твоя дочь?

— Практически стопроцентная. — Рефлекторно поглаживаю шрам под глазом. Если бы Марина хотя бы поставила под сомнение возможность моего отцовства — она бы не бросила на меня как загнанная в угол крыса, которой все равно уже нечего терять. — Я намерен забрать свою дочь, Авдеев. Это чтобы мы тут сейчас не начали колотить друг друга хуями, изображая непонимание. Стася — моя дочь. Рогожкина лишила меня возможности хоть как-нибудь принимать участие в ее воспитании. Она позволила другому мужику поверить, что моя дочь — не моя, а его. Поэтому — на хуй белые перчатки.

— А я, типа, в твоем этом плане, бесправное бревно? — Авдеев чуть склоняет голову на бок, разглядывая меня совершенно непроницаемым взглядом из-под насупленных бровей. — Ну, типа, я должен сейчас обосраться от новости, что мою дочь вдруг решил забрать какой-то хер с горы?

Сука, ну нормальный же мужик. Вроде даже правильный, с головой на плечах.

Вот на хрена так все усложнять?

— Как только у меня на руках будут результаты теста — я даю отмашку своим адвокатам. Если ты не дурак — а вроде нет? — должен понимать, что Рогожкина точно не претендует на награду Матери года. У меня достаточно доказательств того, что она психологически нестабильна, шляется по мужикам, оставляет ребенка без присмотра и не может заниматься ее воспитанием. А последняя ее выходка — это просто, блядь, подарок судьбы.

Нахожу то самое видео, которое успел снять в квартире Марины, кладу телефон на стол перед Авдеевым, даю ему посмотреть.

— Половина моих адвокатов была настроена… скажем так, со сдержанным оптимизмом насчет того, что судебный процесс будет не очень долгим и в мою пользу, но после этого видео в рядах моей юридической гвардии царит поразительное единение. А ты, не будучи биологическим отцом Станиславы, не можешь быть опекуном ни по какому законодательству. Сорян.

— Хороший план, — задумчиво кивает Авдеев. — Жаль, что хуйня.

Мне реально нравится этот мужик. Не истерит, не начинает играть мускулами, не угрожает натравить на меня весь свой зверинец (наверняка солидный). Просто, спокойно и доходчиво дает понять, что собирается бодаться.

Строго говоря, я был почти уверен, что он не сдастся без боя. Это же я выбрал его в напарники для моей маленькой обезьянки, если бы в нем была вот эта гнильца — валить при первом же шухере — хрен бы вообще рассматривал его кандидатуру. Проблема в том, что бодаться с этим упрямым бараном придется мне, а не Завольскому-старшему.

— Хуйня — не то слово, — соглашаюсь я, но имею в виду всю эту ситуацию, в которой наши судьбы вот так тупо переплелись.

Насколько все было бы проще, если бы на месте Авдеева был какой-то тупорылый гандон. Я мог бы просто размазать его во всех смыслах, которое имеет это слово, во мне ничего бы не ёкнуло, ничего бы не дернулось. Но это, мать его, Авдеев — он же целого мужа ради моей обезьянки извел. Уверен, что сделал это в высшей степени аккуратно — с концами в воду. И еще больше уверен, что сделано это было не из-за ревности, а по какой-то другой причине. Что такого «хороший мальчик Андрюша» мог сделать моей обезьянке, что хороший и правильный мужик Авдеев не побоялся запачкать руки?

— Я не хочу с тобой бодаться, — произношу скрепя сердце, хоть это против моих правил — сразу в лоб говорить кому-то, что я готов рассмотреть вариант о ненападении. Как правило, люди слышат в этом не желание решить проблему малок кровью, а слабость. Сразу свято уверуют в свою силу и начинают быковать. Но Авдеев вроде адекватный, так что я готов сделать исключение тем более, что делить нам и правда нечего. — Всегда есть варианты договориться.

— Предлагаешь мне спрашивать у тебя разрешения видеться со своей дочерью?

— Она не твоя дочь.

— Только потому, что вдруг появился ты, это никак не отменяет того факта, что Стася носит мою фамилию, выросла у меня на глаза и я порву любого, кто попытается причинить ей боль.

Вот это его «порву» звучит не как дешевые понты, когда заранее предполагается, что рвать никого не придется, а как констатация факта: могу и сделаю.

— Ты серьезно считаешь, что марина может адекватно ее воспитывать? После всего вот этого дерьма, — стучу пальцем по крышке своего телефона, — собираешься и дальше спокойно оставлять с ней мою дочь? А что, если когда ты выебешь очередное бабское тело и у Рогожкиной снесет крышу, Лори не успеет приехать вовремя?

— Если бы да кабы. Мы же взрослые люди, давай говорить предметно. — Авдеев дергает плечом, но на этот раз я все-таки вижу легкие царапины на его броне.

Вот оно — уязвимое место гребаного терминатора.

Он знает Марину не хуже меня, в курсе, что она за «фрукт». Возможно даже, подобные прецеденты уже были. Не в таком масштабе, конечно, но похожие «тревожные звоночки» Авдеев уже слышал.

Что она делала?

Угрожала лишить его права видеться с ребенком?

Намекала, что Стася может быть не его и тогда он может полностью лишиться родительских прав?

Стася еще слишком маленькая, чтобы как-то всерьез ее накрутить против отца, но я абсолютно допускаю мысль, что в глубине души Авдеев давно допускает и такой вариант. Но ничего не делает, потому что он — хороший правильный мужик, и в его системе ценностей никто и ничто не может разлучить мать и ребенка.

А я вот — мудак. На меня в этой истории белой сверкающей краски не хватило.

Так что я просто смахну пыль со своей черной сатанинской брони и сделаю некрасивое, очень порицаемое обществом, но чертовски правильное дерьмо. Потому что, как бы сильно Авдеев не отмахивался от этой мысли, но я прав — в этот раз ситуация не превратилась в тотальный пиздец только благодаря появлению Лори.

— Надеюсь не стоит предупреждать, что прятать от меня мою дочь, пытаться вывезти ее из страны и тому подобное — не самые лучшие попытки решить вопрос?

— Не вижу для этого ни единой причины.

Вот же засранец — не дает мне буквально ни единого повода зацепиться, чтобы дать отмашку своим головорезам. Хотя, не могу сказать, что меня будет мучить совесть — я не сделал этого до сих пор только потому, что держу в голове тот ноль один процент вероятности, что ребенок Марины может быть и не моим. Мало ли с кем в те дни она еще «заливала» боль сексом? Да и два, три, четыре мужика за ночь для нее не проблема даже сейчас. Не осуждаю, как говорится, каждый имеет право жить как хочет, и отсутствие члена не лишает женщину права трахаться с кем она хочет, как она хочет и когда хочет. Но в нашей с ней истории я не могу сбросить это факт со счетов. Поэтому пока спустил историю на тормозах. И дал небольшую фору Авдееву.

На этом по теме встречи мне сказать больше нечего.

Но у выхода меня чуть не сбивает с ног торопящаяся официантка с двумя стаканами на подносе. Просачивается между мной и стеной, ставит заказ на стол, но ни меня, ни Авдеева, это не интересует. Я бы даже сказал, что вода с лимоном не была бы среди наших приоритетов и в полдень в Сахаре.

Неужели не спросит насчет ребенка?

Логично было бы предположить, что я могу иметь к этому отношение, раз собственную кандидатуру Авдеев даже не рассматривает.

А я стал бы спрашивать? Хрен там, у меня от одной мысли об этом челюсть матом становится в неприспособленную для разговоров позу. По этой же причине и я не спрашиваю, могу ли увидеться с дочерью — не хочу выпрашивать, выглядеть слабаком. Не хочу дважды подряд появляться перед ней в роли «чужого стрёмного дяди», которому нужно выдать порцию вежливых стандартных улыбок.

Притрагиваюсь к медальону на груди.

Рука каждый раз к нему тянется, когда думаю о том, что у меня есть дочь.

Ничего такого, это просто маленький, выполненный в черненом серебре кусочек снимка того дерьма в моем сердце, из-за которого я чуть не сдох. Размером с пятикопеечную монету и довольно грубый на вид, но я пообещал себе, что отдам его Стасе в тот день, когда смогу открыто сказать, что я — ее отец.

Уже скоро.

Глава восьмая: Лори

— Валерия Дмитриевна, — в телефоне голос моей умницы-помощницы Катерины, — я продлила бронь зала для похорон Андрея Юрьевича еще на три дня. Его оформлением уже занимаются, список приглашенных я отправила вам на согласование в нашу личную переписку. Кремация Андрея Юрьевича будет завтра в тринадцать тридцать по нашему времени, они могут вести видеотрансляцию по запросу.

— Я на тебя молиться буду, — вздыхаю с облегчением, чувствуя себя несчастным Атлантом, с плеч которого сняли часть небесного свода. — А можно попросить их вести видеосъемку?

У меня нет ровно никакого желания смотреть на то, как труп Андрея станет прахом в дешевом деревянном гробу в присутствии казенного адвоката, трех тайских бюрократов и парочки вялых орхидей. Но я не могу отказать себе в удовольствии отправить видео этого процесса его папаше.

Кто-то бы уже покрутил пальцем у виска и сказал, что я дергаю льва за усы, но мне все равно. Я не для того впрягалась в это дерьмо, чтобы при первых же сложностях сворачивать удочки. К тому же — что еще он может мне сделать кроме уже прозвучавшей угрозы сжить со свету? Разве что повторить ее?

— Я думаю, это можно будет устроить, — после небольшой паузы, говорит Катерина. Мне нравится ее рассудительность — она никогда не обещает то, что не может гарантировано выполнить, но я так же абсолютно уверена, что моя помощница сделает все, чтобы выполнить мою просьбу. — Я еще отправила вам образцы пригласительных, в дизайн можно внести изменения, их можно выполнить в матовом или глянцевом варианте. И я подумала, раз у нас будет только… гм-м-м… урна, то нужно подготовить пьедестал и, возможно… другую…

— Другая тара подойдет, — прекрасно понимаю, что она хочет сказать, поэтому не мучаю девчонку необходимость выдавливать из себя неприятные вещи. — И пьедестал тоже ок.

— Хорошо. — Слышу на заднем фоне как она прямо на ходу записывает это в свой блокнот. — И еще, Валерия Дмитриевна… У вас на сегодня салон красоты: стрижка, покраска, массаж. И косметолог на шестнадцать ноль ноль. Я на всякий случай позвонила и уточнила, смогут ли они перенести вас…

— Ничего не нужно переносить. — Я как раз стою перед зеркалом, разглядывая свой мягко говоря, кислый вид, и понимаю, что мне нужен день отдыха и перезагрузки. Один дохлый придурок — не повод отменять свежие ноготочки и покрасить отросшие корни. — Перезвони и подтверди бронь.

— Поняла. — Снова что-то энергично пишет. — Еще звонили из редакции «Мужского кода» — они до сих пор ждут ваше согласие на интервью об Андрее Юрьевиче. Интернет-издания «Fresh News» и «Инфоград» прислали опросники.

— Удали, заблокируй. Никаких интервью. Всех посылай лесом. У меня траур.

— Возможно, имеет смысл отделаться от них стандартными ответами? — рискует предложить альтернативу Катерина. — Я могу заполнить эти опросники и отправить их вам на согласование. Так они хотя бы правду напишут.

— Интернет-помойки никогда не пишут правду, а если ты вместо хайповой новости дашь им скучный опросник, они подредактируют как им нужно, и в итоге это будет все то же дерьмо, но только теперь с припиской «из первоисточника». Подождем, пока сами что-нибудь выпустят, а потом натравим адвокатов.

— Вы гений.

— Я просто чертовски устала от того, что все, кому не попадя, рвутся потоптаться по одуванчикам моей жизни.

Мы прощаемся, я кладу трубку и на всякий случай подальше отодвигаю телефон, чтобы не написать Шутову какую-нибудь гадость.

Я буду еще очень долго на него злиться, но выпить завтра утром кофе — почему бы нет?

Подождав еще пару минут, беру себя в руки, встаю и первым делом иду разбирать братскую могилу из цветов, которую успели натаскать за недолгое время моего отсутствия. Обслуживающий персонал старался как мог придать «веникам» и корзинам надлежащий вид, но даже в нашем с Андреем доме место не резиновое. Так что в итоге все это стоит буквально друг на друге, разнообразное и одинаково одновременно, в стильных черных лентах и белых типовых надписях. Никогда не была фанаткой роз, но еще никогда бедные цветы не погибали настолько бессмысленно.

В основном соболезнования прислали бизнес-партнеры «ТехноФинанс», я даже в карточки не вчитываюсь, просто смотрю на названия и складываю их в стопку — надо будет потом передать Катерине, чтобы она отправила в ответ пару слов внимания и участия «к нашей семейной трагедии».

Мое внимание привлекает только два букета: сдержанные стильные лилии от Новака с короткой припиской выражения соболезнований (явно написанной рукой его секретарши) и букет от Наратова. Тут все по жирнющему шаблону: корзина, роз штук сто, траурные ленты в три ряда и целая поэма в сопроводительной записке. Перечитываю ее дважды, тупо чтобы посмеяться — настолько Сергей убог и предсказуем. Написать пафосную чушь в три куплета и два прихлопа — это надо было очень крепко постараться. И если раньше главным моим вопросом к себе было «как я могла в него влюбиться?», то теперь я все чаще спрашиваю себя, есть ли какая-то грань тупости Наратова, после которой я уже ничему не буду удивляться?

Его записку рву и выбрасываю в камин. Отвечать на это пафосное тупое дерьмо — себя не уважать. Слава богу, что сейчас у меня есть «законная» отмазка хотя бы какое-то время держаться от него на расстоянии. Мои нервы настолько на пределе, что изображать его счастливую напарнику-заговорщицу у меня ноль целых, ноль десятых сил.

А вот Новаку придется написать самой, от руки. Чтобы он видел, что несмотря на отсутствие видимых шагов с моей стороны в отношении нашего плана, я держу его в фокусе.

Захожу в переписку с Катериной, пишу ей, что мне нужен красивый конверт и бумага, и чтобы она прислала все это с водителем ко мне домой. Заодно подтверждаю список гостей на похороны и наугад тыкаю в один из шести вариантов пригласительных, выбирая его.

Завтракаю, хоть на часах почти полдень.

Выпиваю витамины.

Борюсь с желанием позвонить Марине и узнать, как она там. Сейчас, когда злость и шок прошли (по крайней мере — в ее сторону), чувствую себя обязанной как-то обозначить свое присутствие в ее жизни. Просто чтобы она знала, что у нее есть человек, с которым можно поговорить.

Чувствую себя сукой.

Потому что теперь, когда между нами не стоит Вадим, дружба с Мариной кажется чем-то… нормальным и правильным, и необходимым нам обоим. Но держу в уме, что разговор с Шутовым, скорее всего, поставит крест на этой временной идиллии.

Я раза три порывалась написать ему спасибо, что не лезет в душу, но каждый раз удаляла.

Это же Шутов, он знает меня буквально до печенок. А я точно так же знаю его: он не спрашивает только в двух случая — когда и так все знает или когда не хочет знать. Вспоминая его каменное лицо готова поспорить, что я уже какое-то время не вхожу в сферу его интересов. И приглашение на завтра вообще никак этому не противоречит. Он учил меня есть, когда я была еще толстой и разобиженной на весь свет маленькой девочкой, сейчас это примерно то же самое, только теперь я в роли его худой стервы-подружки.

Не удивлюсь, если вот-вот на горизонте всплывет какое-то жутко модное женское тело с обложки.

Бот, твою мать.

Это еще хуже, чем пускать сопли в виртуальную жилетку.

Катерина присылает мне расписание на все сегодняшние бьюти-дела, так что после позднего завтрака у меня как раз есть около часа, чтобы взять себя в руки, переодеться и ехать на маникюр. Перед выходом звоню в обслуживающую фирму и прошу прислать людей для помощи в переезде. Дом, купленный Завольским-старшим для любимого сыночка, мне всегда был как кость в горле. Теперь, когда у меня есть официальная причина больше никогда в него не возвращаться, я с радостью ею воспользуюсь.

До самого позднего вечера я буквально кочую из одних рук в другие: сначала час расслабляющего массаж, потом какие-то жутко приятные ванны для рук и ног, маникюр, педикюр, покраска, стрижка. На этот раз, когда мастер интересуется, сохранять ли прежнюю форму и длину, разглядываю свое отражение в зеркале, прикидывая, стоит ли как-то маскировать впавшие щеки и заострившиеся скулы. Несмотря на то, что у меня снова начали жутко отекать ноги, лицо мое выглядит так, будто я серьезно голодаю.

— Рваный «боб», — командую своему мастеру-кудеснику.

И когда через час с небольшим он лихо разворачивает меня к зеркалу, то даже в дурном настроении я довольна полученным вау-эффектом. Ну и бонусом — теперь я хотя бы не похожа на женскую версию Кощея.

После шести возвращаюсь домой, предупреждаю охрану, что сейчас приедут из службы доставки. Завольский-старший, конечно, узнает о моем переезде еще до того, как из дома выедет последняя пара моей обуви. Вот и хорошо, пусть сам думает, куда и кому продать это трехэтажную, совершенно безвкусно обставленную громадину. Может, дать ему телефон Наратова? Вся эта цыганщина и показуха как раз в его стиле.

Когда приезжает служба доставки с целой бригадой, вручаю главному ключ от своей съемной квартиры, отдаю короткие указания и еду ужинать в маленький стейк-хаус. Нужно вспомнить, что в инопланетянина в моем животе нужно запихнуть кусок говяжьей печени средней прожарки и есть я его буду в гордом одиночестве.

Но после ужина, вместо того, чтобы поехать домой, накидываю пальто и собираюсь прогуляться до ближайшего торгового центра, на втором этаже которого расположен магазин для новорожденных. Не то, чтобы во мне вдруг проклюнулась яжемать, но, наверное, уже пора купить какую-то чисто символическую мелочь, которая будет напоминать о том, что внутри меня растет маленький чужой и у меня осталось примерно двадцать недель для того, чтобы исполнить свою вендетту. Не хочу рожать в мире, в котором безнаказанно живут и дышат три мрази, убившие мою семью.

Точнее, теперь уже две и один жирный боров, который заткнет за пояс десяток таких как Наратов и Угорич.

В магазине, несмотря на довольно позднее время, довольно людно. И я сразу неуютно себя чувствую, вынужденная лавировать между пузатыми девочками в обрамлении любви и заботы своих мужиков. Кто-то без мужика, но с оравой подружек. Кто-то с мамами и бабушками. Кажется, я вообще одна на этой планете, кто в такое место пришел в гордом одиночестве.

— Вам чем-нибудь помочь? — возникает рядом симпатичная девушка с веснушками.

— Да, наверное. — Хотя я вообще шла сюда без определенной цели. Бросаю взгляд на ключи. — Мне нужна какая-то… мелочь. Не знаю. Что-то, что я могла бы носить как брелок.

— Ну-у-у-у… Это вряд ли столик для кормления. — По ее сконфуженному лицу видно, что она впервые сталкивается с такой просьбой.

— Знаете что — забудьте. — Я правда чувствую себя неуютно и в этом месте, и когда на меня смотрят как на лягушку в трамвае.

— Соска! — внезапно находится девушка и предлагает мне пройти с ней в дальний отдел магазина, где больших стойках развешаны разноцветные коробочки с разными забавными рисунками. Она протягивает мне одну, в которой запакована милая белая соска нейтрального мягко-голубого цвета. — Вот, кажется, как раз.

Беру ее, расплачиваюсь и быстро сбегаю из места, в котором чувствую себя неуютно.

Какого черта я вообще должна ходить по детским магазинам, если в наш век прогресса и уважения к интровертам, абсолютно любой товар можно «бесконтактно» купить в интернете?

Но выйти спокойно все равно не получается, потому на полдороге меня внезапно задевает плечом какая-то женщина, а когда я, мысленно шипя, пытаюсь отодвинуться с ее пути, она как нарочно клонится в ту же сторону. В итоге только чудо мешает нам завалить полку с мягкими игрушками.

— Мам, ну ты как всегда! — еще один непрошеный голос рядом, и через секунду меня пинает увесистый живот, в котором, судя по размеру, минимум половина человечества. — Простите, пожалуйста, она в гости приехала, не привыкла к таким «видам», все время по сторонам зевает.

— Без проблем. — Мой голос почему-то опускается до шепота. Ощущения такие, что мои голосовые связки больше никогда в жизни не издадут чего-то громче и внятнее, чем эта простуженная пискотня.

— Ой, вы такая худенькая! — продолжает девушка.

Все-таки приходится на нее посмотреть: моя ровесница, на вид как будто учительница, хотя у меня нет ни одного логического объяснения, почему я так подумала. Одета скромно — на пальто лейба недорогого массмаркетовского бренда. Мама ее и того проще, наверняка приехала проведать дочь из далекой глубинки.

У меня неприятно покалывает кожа на лице, когда смотрю на них рядом.

Несмотря на то, что дочка ворчит и мама явно не в своей тарелке, они как будто идеальная иллюстрация того, какой должен быть фон у беременности здорового человека: с мамой, с поддержкой, с походами по магазинам с длинным списком. А счастливый будущий отец сидит в машине и ждет отмашку, чтобы выполнить свою папскую часть работы — донести приданое будущего наследника (или наследницы) в машину и в целости, и сохранности довести все домой.

— А меня раздуло просто как фугу, — посмеивается девушка, сначала поглаживая живот, а потом заботливо прикрывая его полой пальто. — Набрала уже двадцать шесть килограмм, а мне рожать только через две недели. Чувствую себя Глорией.

— Что, простите?

— «Мадагаскар». — Она смотрит на меня так, будто после этого магического слова я должна понять не только, кто такая Глория, но и кто убил Кеннеди. — Это мультфильм. Там большая бегемотиха. Вот как я!

— Простите, у меня там… — Делаю неопределенный жест рукой, протискиваюсь между ними и буквально пулей вылетаю в дверь.

Хочу поскорее избавиться от соски и даже заношу руку над урной, но в последний момент передумываю и бросаю ее в сумку. Куда-то на самое глубокое дно, где я ее даже при всем желании найти не смогу.

«Ну-ка соберись, тряпка», — напоминаю себе, постепенно возвращая температуру души до комфортной вечной мерзлоты.

Все хорошо.

Это просто гормоны.

Глава девятая: Лори

— Это место тебе не идет, — говорю вместо «привет», подсаживаясь за столик Шутова на маленькой площадке неподалеку от входа в один из корпусов ЖК.

— И тебе доброе утро, — выкраивает свою фирменную шутовскую улыбку, после которой я готова простить ему почти все, что угодно.

Но никогда в этом не признаюсь.

На самом деле я обожаю такие маленькие кафе с летними верандами, где можно не только вкусно поужинать, но и позавтракать чем-то абсолютно человеческим, понятным и размером больше наперстка.

А Шутову идет вообще абсолютно все, особенно его новая короткая челка.

И еще это короткое темно-серое пальто, и небрежно повязанный вокруг шеи объемный шарф, и небрежно выглядящие джинсы, как будто им уже сто лет в обед. Я всегда восхищалась его способностью выглядеть как герой «Великого Гетсби» и при этом быть полностью, на двести процентов человеком без заморочек.

— Что? — Его изучающий взгляд чуть исподлобья заставляет нервно пройтись ладонью по волосам.

Я не очень хорошо спала (как и предыдущие несколько недель до этого), но потратила время на макияж и укладку, и уверена, что выгляжу как после здорового двенадцатичасового дня. Но на улице теплый туман, а от влажности у меня всегда черте как торчат волосы.

— Новая прическа? — рожа у него непробиваемая. Не понятно, нравится ему или прямо сейчас я упала на дно его рейтинга.

— Да, решила к твоему возвращению почистить перышки. Нравится? — Выставляю вперед руку с растопыренными пальцами, где у меня обрезанный почти под корень аккуратный квадрат цвета naturel.

— Нравится, — даже не опускает взгляд на пальцы. — Я заказал завтрак.

— А договаривались только на кофе. — Хотя я знала, что так будет и поэтому приехала безобразно голодной. Во мне только горсть витаминов и бутылочка с соком с алое и ромашкой. — Надеюсь, без бурраты и панкейков?

— Это тебе, — как обычно перескакивает на нужную ему тему Шутов и как фокусник ставит на стол прямо у меня перед носом бирюзовый пакет.

Внимательно изучаю логотип известного на весь мир ювелирного бренда.

Не то, чтобы я не впечатлилась, но в моей коллекции есть браслет и кулон, причем купленные за собственные кровно заработанные. Далеко не самые дорогие позиции, если не сказать — одни из самых доступных в категории «не для всех», но в наше время редко какая женщина может похвастаться тем, что сама себе покупает «бирюзовые» побрякушки.

Шутов явно в тот сегмент магазина даже не смотрел, если вообще догадывается о его существовании.

— Ну и что это? — Я демонстративно даже к нему не притрагиваюсь.

Зато официантка, которая приносит завтрак на двух больших белоснежных тарелках, проявляет чудес логистики, умещая все это на небольшой поверхности круглого деревянного столика. Кажется, в такую погоду все нормальные люди давно не используют летние веранды, но мы с Шутовым всегда их любили. Иногда он просто заваливался в ресторан и требовал вынести для нас стол и стулья. Сначала меня смущала такая наглость, потом я привыкла, а потом переняла привычку. Как и многие другие из его богатого арсенала.

— Посмотри — и узнаешь. — Шутов, вооружившись вилкой и ножом, разделывает ломтики бекона на удобные кусочки, вскрывает «мешочки» бурраты на тостах, размазывая мягкий тягучий сыр по вяленым томатам. А потом ловко меняет тарелки. — Но сначала поешь, обезьянка. У нас впереди взрослый разговор, не хочу, чтобы ты упала в голодный обморок.

Краем глаза замечаю, что сотрудницы кафе — девчушки «немного за двадцать» — активно нас обсуждают, то и дело поглядывая на заветный «бирюзовый» пакетик. Чувствую себя стервой в кубе, потому что для кого-то любая вещь из «Тиффани», даже просто упаковочная лента — недостижимая мечта, а я могу спокойно завтракать, даже не заглянув внутрь.

Хотя, если копнуть глубже, с каждой минутой, пока эта фигня маячит у меня перед носом, любопытство возрастает в геометрической прогрессии.

— Завтрак, «Тиффани», серьезный разговор… — перечисляю и отправляю в рот ломтик скрэмбла. — Шутов, ты собрался делать мне предложение?

— Пожалей Шерлока, Лори, он еще от прошлого раза не отошел, — посмеивается этот придурок, очевидно, полностью собой довольный. — Ешь, обезьянка, не будет никаких разговоров, пока я не увижу пустую тарелку.

Я ем с аппетитом.

Не знаю, дело ли в том, что еда, хоть и довольно простая, но буквально тает во рту, или это просто совокупность голода и свежего воздуха, или присутствие рядом рожи Шутова. Но с содержимым тарелки я расправляюсь минут за пятнадцать, но когда собираюсь триумфально подсунуть ее Диме, расторопная официантка тут же приносит порцию панкейков с сиропом и качку горячего шоколада с горстью маленьких бело-розовых маршмеллоу.

— Конечно, если ты не любишь панкейки — можешь не есть, но на твоем месте я бы дал им шанс. — Шутов на секунду отвлекается от телефона, чтобы понаблюдать за моей реакцией — и снова сосредотачивается на экране.

Если бы размеры стола позволяли впихнуть сюда еще и ноутбук — он бы точно приперся на завтрак с ним. Никаких исключений для работы, даже ради старой подружки.

Но блинчики действительно чудесные. Настолько, что я, разделавшись со своими, втихую ворую пару штук с тарелки Шутова.

— Это целая углеводная бомба, — посмеиваюсь, сгребая чайной ложкой пушистую шоколадную пенку вместе с кофе, и отправляя все это в рот. — Если меня разнесет — это будет твоя вина.

Но когда до меня доходит эхо сказанного, становится неловко из-за его двойного смысла.

Но Дима даже виду не подает, зато, наконец, откладывает телефон и переключает на меня свое жутко дефицитное внимание.

— Что? — Его странный взгляд заставляет схватить салфетку и промокнуть рот. Хотя как свинья я перестала есть еще в младшей школе. Мама всегда строго следила за тем, чтобы мои манеры были безупречны: за столом, в разговоре, вообще везде. — У меня прыщ на носу?

— Ты была хорошей девочкой, Лори, поэтому теперь можешь посмотреть, что внутри.

— А поздно — мне уже все равно. Я так наелась, что сейчас меня может заинтересовать только кровать, подушка и одеяло.

— Идет. — Дима кладет на стол связку ключей от квартиры. — Вход у меня за спиной, третий этаж.

— А номер квартиры?

— Она там одна, обезьянка. Могла бы и догадаться — кто лучше тебя знает, как я люблю колотить понты.

— Только не говори, что у тебя там еще и матрас ортопедический. — Делаю вид, что это предел моих мечтаний, между делом потихоньку подтаскивая поближе бирюзовый пакет.

— А хер его знает, какой там матрас, но могу гарантировать свое роскошное тело рядом в качестве антидепрессанта.

В моей голове вертится старый пошлый анекдот про Аленький цветочек и заморское чудище, но я обещала себе хотя бы попытаться не вестись на провокации Шутова. И вообще — пакет уже прямо у меня перед носом, и я с чистой совестью запускаю внутрь руку.

Одну коробочку, крупную, как будто внутри лежит целый Снежный шар, нащупываю сразу. Еще одна — продолговатая и узкая, лежит на дне. И есть еще третья — квадратная.

— Ты накосячил больше, чем на три бирюзовых коробки. — Небрежно вытряхиваю все это на стол, потому что коробочки надежно перевязаны белыми ленточками и все равно не раскроются. Но потом на минуту впадаю в детство и наспех сооружаю из этого «конструктора» маленькую башню.

— Я тоже так подумал. — С совершенно невозмутимым видом ставит на стол еще один точно такой же пакет.

Да блин, откуда?

Я смотрю на соседний стул, заглядываю под стол, но там ничего нет.

А вот в новом пакете — еще одна коробочка, довольно большая, хоть и не такая крупная, как та, что служит фундаментом моей игрушечной башни.

Ее с особенной осторожностью водружаю на самую верхушку.

— А вот так совсем идеально, да? — И еще один фокус — квадратная коробочка, которую Шутов, поиграв секунду своими длинными идеальными пальцами, ставит на самый верх.

— Мог бы просто подарить мне конструктор, — поглядываю на него из-за «угла» башни.

— Прости, но лего у них не было даже для привередливых клиентов.

— То есть сейчас я должна обделаться бабочками от счастья?

— Сейчас ты можешь делать со всем этим что угодно, — невозмутимо пожимает плечами. — Потому что теперь это твое.

Шутов в формате «все включено».

Вот сейчас, прямо в моменте, с лицом а ля «я могу подарить тебе весь мир, ничего, что будет без упаковки?»

Любой другой мужик даже вокруг одной бирюзовой безделушки устроил бы целое шоу, играл мускулами и требовал в ответ коленопреклоненной позы перед ним до конца своих дней. А этому как будто вообще по барабану. Я могу просто отправить все это в мусорку — он и бровью не поведет.

Могу, но не хочу.

— Любопытство кошку сгубило, — трагически вздыхаю и, разложив «кубики», берусь за самую большую коробку.

Внутри — красивые часы в платине, с россыпью бриллиантов на циферблате фирменного цвета. У меня хорошие массивные мужские часы — отжала у Андрея, потому что ему они совсем не понравились. Менять их даже в планах не было, но вот — мои пальцы быстренько расстегивают кожаный ремешок и взамен застегивают металлический, который абсолютно точно мне впору. Точно подгоняли по размеру в магазине. Дата и время выставлены тоже верно.

— Спасибо, Дмитрий Викторович. — Верчу рукой у него перед носом.

— Красивый маникюр, Лори.

Вот же засранец.

В следующей продолговатой коробочке — браслет с круглой «гирькой» и замком на массивной цепочке. Без камней, и явно не самая дорогая вещь на витрине, но из всего разнообразия мой взгляд точно остановился бы на нем.

— Может все-таки поучаствуешь в процессе? — протягиваю ему руку и браслет, потому что сама я буду его застегивать до второго пришествия.

— По-твоему, я мало участвовал?

— Всего-лишь потратил пару миллионов.

— Знаешь, на самом деле я хотел героически завалить чью-то мясную тушу… — Шутов берется за края браслета, не касаясь моей кожи аккуратно дважды обматывает цепь вокруг запястья. — Но тут такая штука — оказывается, мамонты вымерли много-много-мно-о-о-о-ого лет назад, а бегать в кожаных трусах за твоим бывшим — ну как-то не солидно что ли.

И мазком, подушечкой большого пальца, проводит по тыльной стороне запястья, в том месте, где кожа такая тонкая, что можно почувствовать рисунок линий его отпечатка.

Я вздрагиваю, но не сколько от самого прикосновения, сколько от остроты, с которой почему-то на него реагирую. Мы и раньше притрагивались друг к другу — брались за руки, под руку, даже пару раз спали на одной подушке нос к носу, видели друг друга почти голыми, но именно сейчас я чувствую себя так, словно происходит что-то, нарушающее все законы физики.

Но я все равно как следует не успеваю над всем этим подумать, как Шутов уже отстраняется, удовлетворенной улыбкой «принимает» вид украшения на моей руке и снова заглядывает в телефон. На этот раз просит дать ему минуту на телефонный разговор и следующие несколько минут чихвостит своего собеседника на чистейшем (с легким диалектом) немецком языке.

Вот, значит, откуда растут корни у «швейцарцев». Вообще ни капли не удивлена.

Я неплохо знаю немецкий и в состоянии понять, что у него разговор о каких-то вложениях и нарушении пунктов контракта, юридических войнах и прочих сугубо деловых вещах. Мы с ним просто друзья, а учитывая его прошлое, с моей стороны было бы слишком наивно предполагать, что в его жизни нет женщины (или двух, или трех), но каждый раз, когда у Димы звонит телефон, я боюсь, что это будет одна из них.

Чтобы как-то отвлечь себя от идиотских мыслей, беру оставшуюся из двух коробок, плоскую и продолговатую, снимаю ленточку и несколько мгновений как барана таращусь на красивый, размером почти с ладонь, ключик с «ушком» в форме цветка.

Он весь усыпан бриллиантами разного размера с вкраплениями похожими на капельки крови рубинов.

— У тебя вид женщины, впервые увидевшей украшение, обезьянка. — Голос Шутова вырывает меня из транса, в котором я нахожусь, загипнотизированная этой красотой.

Если бы на моем месте была трезвомыслящая женщина, она бы ни за что в жизни это не взяла, потому что принять такой подарок от мужчины — равносильно добровольному согласию на роль его вещи и рабыни.

Но есть два «но»: для Шутова все эти материальные «проигрывания мускулами» никогда не имели значения. Он купил мне квартиру на третий день нашего знакомства, не зная обо мне ничего кроме мусора, который гоняли по всем новостям.

И второе «но» — я никогда не была строго разумной женщиной.

— Ты никогда не дарил мне украшения, — произношу с легкой задумчивостью, пытаясь выковырять из памяти хотя бы один такой случай. — Поэтому так много? Типа, наверстать упущенное?

— Нет, обезьянка, я просто чертовски не люблю выбирать, поэтому беру сразу все. Не нравится? — На его непроницаемом лице мелькает тень сомнения.

— Очень нравится. Это же знаменитый ключик «Тиффани», я вообще не понимаю, почему до сих пор не валяюсь в счастливом обмороке.

— Наверное потому что осталась еще одна коробка.

Мы оба смотрим сначала на нее, потом — друг на друга.

Потому что я не просто так оставила ее напоследок.

По форме и размеру там может быть только кольцо.

И я не знаю, чего боюсь больше — того, что внутри по любимой шутовской традиции будет что-то совсем другое, или того, что там действительно окажется кольцо, которая каждая женщина на этой планете мечтает получить вместе с предложением жить вместе долго и счастливо.

— Можешь не открывать, — Дима пожимает плечами.

— В смысле «не открывать»? — Я фыркаю, разматываю бантик из ленточек и… понимаю, что снова попалась на его уловку. Шутову даже не нужно придумывать способы заставить меня что-то сделать — достаточно просто предложить мне чего-то не_делать, а с остальным справится мой дух противоречия.

Но отступать уже поздно, хотя Шутов внешне не подает никаких признаков того, что его интересует развитие событий. Он просто лениво пьет свой кофе, на этот раз разглядывая проезжающие мимо нас машины.

Возможно, я действительно придаю этому слишком большое значение? Он как-то сказал, что женщины часто ошибочно считают дорогие подарки проявлением любви и заботы, даже не задумываясь о том, что в большинстве случаев они куплены старательной помощницей по техзаданию. И что за красивым украшением или даже модной машиной стоит ровно «ноль» затраченного времени. Шутов и сам так часто делала, а жадным он не был никогда — все его более-менее постоянные пассии (даже те, которые задерживались максимум на месяц или два) получали на память дорогие шмотки и даже автомобили.

Я в последний раз окидываю взглядом часы, браслет и ключ.

Может быть, я сильно себе льщу, но каждая из этих вещей выглядит так, словно кто-то забрался в мою голову, сгенерировал картинку моих предпочтений, а потом просто нашел нужное в витрине.

Снова тестирует на мне свою драгоценную гениальную «синтезированную личность»?

Или…?

На бархатной подушечке лежит кольцо с большим квадратным бриллиантом.

Лаконичное, изящное даже несмотря на гигантский размер камня.

Абсолютно точно — помолвочное.

Я даже притронуться к нему боюсь, поэтому просто отставляю коробку в сторону, и чтобы хоть чем-то занять трясущиеся пальцы, обхватываю ладонями чашку. Жаль, что горячий шоколад уже почти остыл.

— Это шутка такая, я не пойму? — в голову не приходит ни единой логической причины, зачем Диме понадобилось подсовывать мне это кольцо.

Он вопросительно вскидывает бровь в верх и дергает плечами совершенно искренне.

— Сейчас ты скажешь, что это кольцо для твоей новой тёлки и ты просто хотел узнать мое мнение на этот счет.

— Ничего глупее я от тебя в жизни не слышал, Лори. — Шутов выглядит не то, чтобы разочарованным, скорее, как человек, который заранее распланировал нить разговора, а теперь вынужден на ходу перестраиваться. — Не могу придумать ни единой причины, почему бы такая хуйня могла прийти в твою, а тем более — в мою голову.

— Потому что это — помолвочное кольцо! Не прикидывайся шлагом будто не понимаешь, когда, кому и зачем дарят такие вещие.

— А я прикидывался, Лори? Ты буквально слова мне не дала сказать.

Я уже собираюсь выкрикнуть, чтобы уже начинал говорить, но не произношу ни слова.

Он действительно собирается сделать мне предложение?

Мы не виделись три года, последние два даже не разговаривали, но стоило один раз столкнуться лбами — и Шутов готов тащить меня под венец? Тот самый Шутов, который однажды сказал, что женится в семьдесят, предварительно завещав все свои деньги благотворительному фонду холостяков?

Когда Дима пытался выдать ту модельку за свою невесту, это было настолько странно, что спустя пять минут «просмотра» их спектакля я поняла, что это просто способ завуалировано послать на хрен и меня, и мои чувства.

Что ему нужно на этот раз?

— Это из-за Стаси, да? — Я озвучиваю пришедшую на ум теорию немного раньше, чем успеваю ее осознать. Но она как нельзя лучше все объясняет. — Это и есть твой «серьезный разговор», Шутов? Тебе срочно нужна красивая картинка с обложки «Семья и домашний уют»? Типа, если ты будешь не просто богатым поехавшим придурком, а примерным мужем — суд даст тебе право опеки над ребенком?

— Шерлок застрелился, — мрачно констатирует он, но совсем не спешит разубеждать меня в обратном.

— Знаешь, блестящий план. — Я выразительно пару раз хлопаю в ладоши. — Только ты забыл, что я на днях овдовела.

— Строго говоря, обезьянка, это означит только то, что ты уже пару дней как свободная для других предложений женщина. И не надо заливать мне про то, как это будет выглядеть в глазах общества, потому что нам с тобой всегда было плевать, кто и что подумает. Ну и потом — не для того же ты сливала разные «пикантные» подробности жизни покойничка, чтобы носить траур.

— Я сделала это чтобы ужалить Завольского, — не вижу смысла это скрывать, раз уж Шутов навел справки.

— Одно другого вообще никак не исключает, Лори.

— Я не буду помогать тебе отбирать у Вадима дочь.

Секунду назад я по его глазам видела, что он приготовился «расстрелять» меня убийственными аргументами «за», но после моей последней реплики как будто застывает. Наверное, я выглядела точно так же, когда узнала, что два года практически каждый день общалась не с любимым человеком, а с его ботом. Причем — не в самой продвинутой конфигурации.

Я могла сказать «дочь Марины», но сказала так, как сказала.

Бессмысленно доказывать, что это было не нарочно.

— Это моя дочь, Лори. — Шутов слегка откидывается на спинку стула. Казалось бы — принимает более расслабленную, безопасную для разговора позу, но дьявол в деталях. Потому что теперь между нами совершенно типовая деловая дистанция. Ровно в той же позе он запросто увольнял людей пачками и опускал их до уровня дна городской канализации. — К этому ребенку Авдеев не имеет никакого отношения.

«К этому ребенку».

Он всегда был непревзойденным мастером интонаций.

Всегда умел, не используя ни одного оскорбительного слова, «обматерить» правильно расставленными акцентами.

— Мы трахались всего раз. Получилось то, что получилось. Краснеть и объясняться перед тобой, Шутов, я не собираюсь. Моя жизнь десятки раз могла иметь к тебе отношение, но ты так часто говорил, что тебе это не интересно, что я, в конце концов, поверила.

— А я не собираюсь посыпать голову пеплом по этому поводу, Лори, — возвращает мне мой же сухой тон. — Я предлагаю тебе деловое, выгодное нам обоим сотрудничество. Тебе нужна поддержка, защита и мои почти безграничные возможности, а мне, как ты совершенно верно заметила, красивая картинка. И прежде чем ты сморозишь вторую непростительную глупость насчет того, что для этих целей я могу купить буквально любую женщину в мире, отвечаю — меня не интересует любая женщина. Меня интересует та, которой я могу безусловно, безоговорочно доверять. Та, которая уже доказала, что в состоянии позаботиться о моей дочери. Та, которая не поставит на кон меня и Станиславу ради хайпа или из каких-то тупорылых обидок. Ну и кроме того — моя дочь уже тебя знает и ей будет проще к тебе привыкнуть.

Деловой, полностью циничный, совершенно непрошибаемый и чертовски красивый ублюдок.

С точки зрения логики, здравого смысла и максимального профита, план хорош.

И я в него идеально вписываюсь.

— А что потом, Шутов? Разделаемся с моими врагами, украдем твою дочь и… сколько там в твоем плане отводится времени на «пять минут фрикций после оргазма»?

— Если ты намекаешь на развод, то я готов заключить брачный договор на любых условиях, которые тебя обезопасят.

— И даже разрешишь моим адвокатам посмотреть на него хотя бы одним глазам?

— Столько, сколько потребуется, Лори.

— И ты будешь трахать все что шевелится восемь раз в неделю, в то время как мне будет запрещено даже из дома выходить без охраны. — Откровенно говоря, сейчас просто на нервах, поэтому несу всякую ахинею.

— Не слишком ли много чуши ты произнесла как для одного дня?

— Ответь на вопрос, Шутов.

— Я давно на него ответил, Лори.

— Ах ну да, как же я могла забыть, секс — это же просто антистресс. — Не знаю почему мой голос с каждой минутой становится все более едким. Еще немного — и мое лицо превратится в морду «Чужого», а изо рта начнет капать кислота.

Нужно взять себя в руки, потому что Шутов как минимум прав в том, что сегодня я выдаю просто тройную дозу глупостей. И оправдывать себя гормонами и интересным положением уже как-то не спортивно. Нужно признать, что я просто растеряна. Обескуражена. Шокирована.

Счастлива?

Мысленно трясу головой и запрещаю своему взгляду даже косится на кольцо.

Мне плевать, что оно стоит примерно как вся жизнь одной семьи из четырёх человек. Даже если бы оно было из проволоки с камнем из бутылочной стекляшки, оно все равно было бы кольцом от Шутова.

— Я не тороплю тебя с ответом, Лори, — говорит он и, как будто читая мои мысли, достает кольцо из коробки, протягивает руку и терпеливо ждет, протяну ли я в ответ свою.

У него чертовски идеальные руки.

Не грубые и узловатые, но и не тонкие как девушки.

Узкая ладонь, ровные пальцы вытянутые костяшки чуть более темного цвета, чем остальная кожа. И даже то, как он держит кольцо, больше похоже на съемку для рекламной компании. Девушки захотят из таких рук даже булыжник.

— Это какой-то абсурд, Дима.

Я убираю руки под стол и Шутов терпеливо возвращает кольцо обратно в коробку. На этот раз закрыв ее с характерным громким щелчком. Вот и все его раздражение — как будто щелкнул по носу капризного ребенка.

— Марина не собиралась говорить мне о ребенке. — Шутов задумчиво смотрит куда-то перед собой. — Но когда я спросил, мой ли он, очень сильно занервничала. Я хотел ее остановить, просто поговорить, потому что в моей голове на тот момент вообще не было ни единой мысли, что теперь со всем этим делать, но она явно не была настроена на разговоры.

Он выразительно потирает шрам под глазом и мне становится дурно от мысли, что, попади она немного выше…

— Я выжил, как ты понимаешь. И пока врачи штопали это дерьмо, понял, что раз уж судьба дала мне возможность быть отцом — я, блядь, им буду. Лучшим. Насколько смогу. Но без женщины, которая лишила меня даже шанса им стать, а потом еще и чуть на тот свет не отправила. Можешь называть это как угодно — цинизм, мудачество, подлость… Любое слово которое кажется тебе правильным, Лори. Но я таков, каков я есть, и готов уничтожить все, что стоит между мной и моим ребенком.

Я чувствую легкий озноб от прямоты и беспощадности этих слов.

Шутов никогда не разбрасывался такими серьезными «обещаниями». Он всегда четко и ясно озвучивает предел, до которого готов дойти, чтобы получить желаемое. А сейчас между строк ясно читается, что предела не существует.

— Марина никогда не сказала бы, что я — отец Станиславы. Она случайно проболталась. — На губах Шутова появляется кривая и очень злая улыбка. — Готов поспорить, что если спросить Рогожкину, о чем она жалеет больше всего жизни, то она скажет, что об этом. А знаешь, о чем жалею я, Лори?

Раньше я бы обязательно вытравила какую-то едкую шутку на тему чтения мыслей, но сейчас молчанием даю понять, что у меня нет вариантов. Или, скорее, их слишком много.

— Что позволил случиться с нами всему этому дерьму.

Я вздрагиваю как от удара, и поплотнее запахиваю полы пальто.

— Но я хочу все исправить, обезьянка. Для некоторых вещей уже слишком поздно, но я хотя бы попробую.

Глава десятая: Данте

— Я тебя ненавижу, — она мотает головой, как будто пытается отвязаться от навязчивых мыслей.

В мою сторону даже не смотрит, а я чувствую себя чертовски хуево, потому что единственная женщина, которой я подарил кольцо не просто так, даже в руки его брать отказалась.

Это чертовски больно.

Это, блядь, больнее чем каждый рубец у меня на сердце.

— Ты исчезаешь на три года, — Лори проводит языком по губам и в ответ на мою попытку укрыть ее пледом, резко отстраняется. — А теперь ты вдруг снова появился и просишь… так много.

— Я прошу еще раз довериться мне, Лори.

— Это слишком, Шутов. — Она снова машет головой и нервно улыбается, чтобы через секунду нервно, как будто в последний раз, вздохнуть.

У меня от этого звука сердце в кишки опускается.

Отличный, блядь, получается разговор.

— У меня всегда были большие аппетиты.

У нас что-то не клеится.

Я не чувствовал этого, когда обнимал ее в больнице и когда говорил с ней по телефону, но отчетливо чувствую сейчас. Как будто любое мое слово обречено разбиться об невидимую стену защиты, которую Лори тщательно выстраивала день за днем, месяц за месяцем на протяжении всех этих лет.

— Почему ты не сказала Авдееву о ребенке, Лори?

Она вскидывается, как будто получила пощечину, отворачивается, но я все равно успеваю заметить ее красные щеки. Еще когда она была просто в статусе глины, из которой я лепил главный шедевр своей жизни, мы часто могли спокойно обсуждать «пикантные» подробности ее свиданий. Но даже тогда она не краснела.

— Потому что так будет лучше для всех, — после долгой паузы, когда я уже начинаю верить, что так и не слышу ответ, наконец, признается она.

— Я как американский тупой сериал смотрю, обезьянка. Еще добавь, что залет — это твоя вина и ты не хочешь ни на кого взваливать ответственность.

— Да, это моя вина.

— Мужик всунул — мужик априори должен быть готов, что может стать отцом. Перестань нести чушь, обезьянка, потому что вся вот эта мыльная херня очень сильно понижает градус IQ всей улицы.

— Ну прости, что я недостаточно умна для тебя, чертов гений! — рявкает она, но на последнем слове ее голос срывается на крик. Поворот головы, взгляд в упор прямо на меня, но все равно куда-то мимо. — Потому что так получилось, Шутов! Пока ты становился живым воплощением Тони Старка, я просто пыталась жить свою жизнь. Вот эту! Потому что ты научил меня принимать решения ни на кого не оглядываясь!

Она плачет.

Не ревет, не истерит, не пускает носом пузыри.

Просто позволяет слезам течь по ее щекам и подбородку.

Вряд ли даже догадывается, что только что размолотила в хлам все, что во мне еще было способно сопротивляться чувствам к ней. Не так много, если разобраться, но здесь, в этом моменте, я ясно осознаю, что был привязан к ней, кажется… еще с пляжа?

Я всегда был редкой черствой тварью. Через сколько рыдающих тел я переступил, не испытывая ни капли сочувствия? Для меня в аду точно приготовлен отдельный котел и личный Везувий.

На языке крутится банальное: «Лори, не плачь, пожалуйста, я все что угодно сделаю, только не плачь…» Но ей, кажется, уже и дела нет до моего «все, что угодно».

— И я приняла решение, Дим, — уже слегка спокойнее, без надрыва, но так как будто еще хуже. — Это — моя ответственность перед собой, перед Мариной, перед Авдеевым. Мы просто… о разном и о другом. Один хороший секс — не повод вить гнездо.

Она как будто готовится сказать больше, но раздумывает.

Бросает взгляд на кольцо.

Еле заметно шмыгает носом, распрямляет спину. За этой королевской осанкой не угнаться всем Виндзорам вместе взятым.

— Я не хочу вляпаться в отношения с тобой, Шутов. Я их не вывезу. Я слабачка, видишь? — Берет салфетку и размахивает ею как белым флагом капитуляции. — У меня нет против тебя иммунитета. Так что лучше даже не пытаться.

— Кто сказал про отношения, обезьянка? Тебе нужен партнер раз уж ты завязалась воевать с Завольским. Хочешь ты этого или нет, но лучше меня тебе просто не найти.

— Господи, ты реально неисправим! — Она улыбается, на этот раз спокойнее и теплее. И мое сердце тоже потихоньку оттаивает. — Я не знаю ни одного мужика, кто был бы настолько уверен в своей неотразимости.

— Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас. — Это должно немного ее успокоить.

— Еще один новый фокус — Шутов, который никуда не торопится и не требует все и сразу? — Снова косится на кольцо своими лисьими глазами. — Этот камень слишком красив, чтобы лежать в урне.

Я беру кольцо, обхожу ее со спины, присаживаюсь на корточки.

Волнуюсь — пиздец.

Тысячу лет не испытывал ничего подобного. В моей реальности не существовало сценария, в котором я слышу «нет». Впору поздравить себя с новым опытом: я жутко ссыкую, что единственная женщина, которая может заменить мне весь этот блядский несовершенный мир, прямо сейчас может от души послать меня на хуй.

Терпеливо жду, отсчитывая секунды по бешено колотящемуся сердцу.

Бля, надеюсь, часы не поднимут переполох.

Лори, видимо решив, что достаточно меня помучила, кладет руку на подлокотник стула.

Осторожно беру ее за запястье.

Нет, блядь, моя девочка все-таки научилась носить маски. Ее совершенно не выдает ни один мускул на лице, но предает тело — вставшие дыбом едва заметные волоски на руках в том месте, где я дотрагиваюсь до ее кожи.

Окольцовываю ее безымянный палец.

Я знал, что кольцо будет в пору еще с той минуты, как только его увидел.

— Красиво, — она растопыривает пальцы и подставляет бриллиант под солнечные лучи.

— Идеально, — говорю дрогнувшим голосом, но вижу только ее.

— Это ничего не значит, Шутов. Я оставляю за собой право его вернуть.

— Договорились.

— Обещаю не думать очень долго.

— Идет.

Она вдруг так резко поворачивает голову в мою сторону, что мы буквально сталкиваемся носами. Я стал очень остро реагировать на ее близость: достаточно просто вдохнуть ее запах — и мозги сразу стекают за пояс, и в голове такая отборная порнуха, что хочется перестать быть хорошим понимающим терпеливым парнем и напомнить моей обезьянке, что я вообще-то тот еще на голову отбитый ёбарь.

Но я запираю свой бунтующий эрос под замок.

Три года терпел — хули там потерпеть еще немного?

Хоть с каждой нашей встречей эта задача становится почти невыполнимой.

Особенно если мы так близко, как сейчас, и ее немного нервное дыхание щекочет воспаленную от желания кожу на моих губах.

— Шутов, я тут подумала, — она говорит шепотом, чуть с придыханием, как будто собирается признаться в чем-то сокровенном. — Помнишь, мы отдыхали на островах, и ты уронил меня в воду?

— Да, и ты шипела громче чем кошка.

— Хорошо. Хотела убедиться, что тебя не подменили. А то этот новый Данте выглядит каким-то подозрительно милым.

— Ты мне сейчас яйца отдавила, обезьянка.

Она смешно надувает щеки, чтобы не рассмеяться, но все-таки прыскает от смеха, и я снова напоминаю себе, что мужик, у меня стальные канаты вместо нервов и всю прочую лабуду, лишь бы не схватить ее в охапку и не зацеловать до смерти. Вместо этого осторожно смазываю большими пальцами влажные дорожки слез с ее щек, обещая себе, что она больше никогда не заплачет.

— Все будет хорошо, Лори. — Подмигиваю и, скрепя сердце, выпускаю ее из своих рук. — Только милым меня больше не называй, ладно?

Глава одиннадцатая: Лори

«Известный бизнесмен и владелец банковской сети «ТехноФинанс» Юрий Завольский был задержан сотрудниками правоохранительных органов при попытке пройти регистрационный контроль в аэропорту…»

Я сижу в своем любимом кафе на противоположной стороне улицы, где расположен офис и с аппетитом уплетаю самый обычный, вредный, но адски вкусный бургер, закусывая все это ломтиками картофельных дипов, посыпанных хрустящими хлопьями поджаренного пармезана. Все это настолько вкусно, а у меня уже второй день настолько зверский аппетит, что рот не поворачивается выплюнуть еду обратно в тарелку, когда в мои уши врезается эта «волшебная» новость.

Механически работаю челюстями, чтобы перемолоть еду до формата «можно проглотить», а потом с трудом запиваю этот комок прохладным ромашковым чаем.

— Девушка, можно… — Жестами даю понять официантке, чтобы она сделала телевизор погромче.

Кроме меня в кафе сидит только пожилой мужчину с газетой наперевес и не похоже, чтобы его интересовало происходящее за пределами печатных заголовков.

На экране вокруг сгорбленной и порядком похудевшей туши Завольского-старшего целая армия сотрудников в характерной черной форме. Рядом, пытаясь соблюсти видимость бурной деятельности, прыгают двое мужчина с типичными адвокатскими рожами очень похожими на Копытина. Я давно обратила внимание, что у жирного борова есть определенные пристрастия в выборе дерьма, которое должно стирать грязь и пыль с его внешнего «сверкающего образа».

Впрочем, на экране больше не происходит ничего интересного. Диктор за кадром рассказывает, что Юрий Завольский проходит свидетелем по делу о банковских финансовых махинациях и что сотрудники налоговой инспекции отказалась давать какие-либо комментарии о причинах его задержания. Потом репортаж перепрыгивает на сюжет об уборке городского парка, и я снова прошу девушку прикрутить звук. Она улыбается и переключает на какой-то музыкальный канал.

Я знала, что Завольский вернется.

Он костьми ляжет, чтобы прийти на похороны сына. Ну, вернее, он явно планировал это сделать, но церемония уже завтра и что-то мне подсказывает, что даже если все его адвокаты совершат ритуальное самосожжение — это все равно не поможет ему выбраться из лап правосудия еще как минимум несколько дней.

Это не моих рук дело, но он сто процентов уверен, что теплую встречу ему организовала именно я.

Вариантов, кто мог так постараться, всего два. Точнее, один, потому что на Шутова в данном случае вообще ничего не указывает. Это не в его стиле. Вот если завтра выяснится, что у Завольского тромб оторвался прямо на полпути к освобождению — тут без вариантов.

Я заглядываю в телефон, открываю нашу с Авдеевым весьма скудную переписку и сразу натыкаюсь взглядом на его короткое «ок», который он как будто запечатал любую попытку снова его побеспокоить. Но ведь нет ничего страшного в том, чтобы узнать, откуда дует ветер?

Пишу ему короткое: «Завольского «приняли» в аэропорту — твоих рук дело?» и несколько минут жду, что он хотя бы прочитает сообщение.

— Привет, веселя вдовушка, — как снег на голову, на стул напротив меня садится кислая рожа Наратова.

Если бы не тот факт, что я должна выманить у этой козлины завещание моего оцта, а потом ритуально поджарить его в имя Новака, я бы прямо сейчас вызвала полицию и накатала заявление о преследовании. То-то зрелище было — смотреть, как его плющит от страха. Но пока приходится ограничится холодным взглядом.

— Не припоминаю, чтобы предлагала встретиться, — стараюсь держать тон нейтрально-вежливым, но Сергей вряд ли это оценит. — Тем более в месте, где мы у всех на виду.

— Ты обо мне вообще, я смотрю, забыла, — сходу с претензии. Типичный Наратов.

— Если ты вдруг не заметил, я готовлюсь хоронить мужа. Прости, что за всеми этими мелочами забыла чмокнуть тебе в лобик перед сном.

— Ой, да кому ты чешешь! Готовится она. Страдает, убивается. Еще скажи, что каждую ночь льешь слезы в подушку.

— Ты не мог бы оставить меня одну? — Маловероятно, что он прислушается, но попытаться стоит. Мне нужно держать Сергея на коротком поводке, но делать это лучше всего так, чтобы он думал, что дела обстоят ровно наоборот. Мой сдержанный тон и попытка уйти от конфликта как раз должны убедить его в этом. — Наш план в силе, ничего не отменяется, только немного откладывается.

— Папаша Андрея вернулся. — Он переклоняется ко мне через стол и неприятно дышит в лицо каким-то супер-терпким ополаскивателем для рта. — Что ты с этим собираешься делать, вдовушка, ну?

Значит, новость как минимум не минутной свежести, раз Сергей уже в курсе. Как только отделаюсь от этой бородатой истерички — позвоню Катерине и сделаю ей внушение, что о таких новостях меня нужно ставить в известность даже посреди ночи.

— Ты не мог бы… — Отклоняюсь назад, чтобы перестать дышать с ним одним воздухом. С трудом, но все же выдавливаю из себя подобие извиняющегося смущения, и «объясняю»: — У меня до сих пор не проходит токсикоз, а у тебя очень… крепкий парфюм.

— Надо же, какие мы нежные. — Он кривится, медлит, но все-таки отваливается обратно на спинку стула. — Тебе не кажется, что пока ты медлишь и ждешь удобный случай, ситуация становится все хуевее и хуевее с каждым днем? Папашка Андрея вернулся, через пару дней он выйдет на свободу и пинками под зад выгонит тебя из офиса. И что тогда, блядь?!

— Можешь, понизишь тон, пока о твоем гениальном плане не узнала вся улица?

— Да хули уже с этого плана! Пиздец, додумался, блядь, связаться с тупорылой бабой.

Типичный Наратов, принципиально не называет женщин — женщинами.

Адепт «мужского движения» или как там правильно называется стадо, в которое кучкуются ущемленные мужчины? Жаль, что узнала я об этом когда было уже слишком поздно, и мои глаза уже и так были достаточно широко открыты, чтобы рассмотреть в полный рост эту мужчиноподобную мразь.

— Я тут подумал… — Он пытается держать что-то похожее на напряженную паузу. — Возможно, я поторопился с выводами, что из тебя может получится достойный союзник.

— Возможно, — безразлично пожимаю плечами.

Есть ли шанс, что Наратов действительно передумает воплощать придуманный им план на пару со мной? Какова его вероятность? Примерно один или два процента. В разы меньше, что в последний момент от тупо струсит и передумает. Изменится ли что-то от того, что я буду чесать его больное эго и цепляться из последних сил? Определенно — эта тварь еще больше уверует в то, что играет главную скрипку.

Хочешь переиграть абьюзера? Стань им.

Плохая тактика, но в короткой и точечной перспективе работает безотказно.

Вот, например, у Наратова уже весь его пафос на роже скис. Я даже почти слышу как мысли в его голове начали бегать из угла в угол и требовать немедленно найти какой-то максимально щадящий для его раздутого самомнения способ выйти из ситуации.

— В мире полно женщин, у которых нет бэкграунда из прошлого, нет братьев и сестре и как минимум треть из них подойдут на роль Валерии Гариной по возрасту, четверть будет с тем же цветом волос, а примерно десять процентов будут даже чем-то похожи внешне. — Я улыбаюсь совершенно спокойно и холодно, потому что мой мозг сконцентрирован на одной мысли — раздавить эту мразь будет максимально приятно. — Дерзай, Сергей. Буду рада видеть твою новую союзницу в своем офисе «ТехноФинанс».

От злости, но еще больше — от беспомощности, нервный тик перекашивает его рожу набок. То еще «приятное» зрелище, даже с учетом того, что я хочу видеть его в куда более жестком виде.

— Ты мне угрожаешь? — шипит Сергей. Думает, видимо, что это должно меня испугать, но пока только веселит.

— Просто рисую перспективы.

— Блядь. — Он в сердцах бьет ладонью по столу, и от этого звука неприятно дребезжит каждая чашка в кафе. — Зарекался же с бабами связываться. Вы все, блядь, совершенно на голову отбитые конченые…

Мое внимание привлекает звякнувший дверной колокольчик.

Хотя нет, кого я обманываю? Обонятельные рецепторы моментально улавливают нотки знакомого аромата. Первая мысль, которая приходит в голову — закрыть нос, не смотреть по сторонам, а лучше сразу уйти. И только потом приходит другая, закономерная: что он тут делает, блин?!

Авдеев.

Я его по-прежнему не вижу, но у этой двухметровой шпалы есть волшебная способность моментально заполнять собой все свободное пространство вне зависимости от габаритов помещения. В зале, где мы вместе занимались, он как будто вообще «занимал» половину огромного, похожего на самолетный ангар пространства. А в маленькой кафешке с ним как будто соприкасается каждая вещь.

И я, конечно.

А еще на него всегда реагируют вот такие сопли, как Сергей. Не знаю, может быть, это дань нашим первобытным корням и более слабым самцам «по статусу» положено ходить перед альфой на полусогнутых, но на то, как голова и жопа Сергея начинают притягиваться друг к другу где-то в районе шеи можно смотреть бесконечно. И все это тоже за секунду до того, как подходит Авдеев.

— Валерия Дмитриевна. — Я спиной чувствую его присутствие. — Я присяду?

И, конечно, садится без разрешения на стул справа, слегка небрежно закинув ногу на ногу, покачивая носком туфли ровно в миллиметре от белоснежных брюк Сергея. Максимально показательный жест о том, кто на самом деле контролирует ситуацию, но Наратов тут же нервно отодвигает стул. Выглядит при этом как столетняя девственница, которую уже никто не хочет, но которая уверена, что каждый встречный мужчина родился только для того, чтобы сорвать ее «цветочек».

— Вадим Александрович, добрый день. — Набравшись смелости, смотрю на него, но все равно взгляд смазано скользит по его тяжелому подбородку с ухоженной темной щетиной и ниже, до ворота темной рубашка под идеально сидящим и определенно пошитым на заказ темным же пиджаком. Быстро киваю на Наратова: — Сергей Наратов. Друг моего покойного мужа. Сергей — это Вадим Авдеев, один из наших партнеров по бизнесу.

Сергей протягивает ладонь для рукопожатия.

Вадим легко и запросто может просто проигнорировать этот жест — он альфа, он может позволить себе вообще все, что угодно по отношению к таким, как Наратов. И Сергей это тоже отлично понимает, поэтому его рука начинает предательски подрагивать, когда Вадим никак не реагирует на этот жест.

Блин, откуда в моей голове эта бессмысленная чушь про альф и угрюмых самцов? Я такие книги перестала читать еще лет десять назад.

— Рад, — сдержанно говорит Авдеев, так же сдержано пожимая ладонь Сергей.

Мир большого бизнеса существует по своим неписанным законам и в нем совсем не обязательно открыто унижать человека, чтобы уронить его самооценку ниже ватерлинии. Одно его «рад» чего только стоит — как будто зарядил в зубы и поинтересовался, не нужна ли добавка если вдруг не хватило с первого раза.

Что он, блин, здесь делает?

Следит за мной?

Искал повод уви…

Я тут же даю себе отрезвляющую ментальную затрещину. Мой офис через дорогу. Сегодня в два у нас согласование по контракту с «MoneyFlow». Авдеев, конечно, мог бы и не приезжать лично, но в принципе это вполне нормальная практика. А я сижу в кафе напротив, прямо возле огромной оконной витрины — не то, чтобы сильно замаскированный в засаде кролик.

— Сергей решил лично выразить мне свои соболезнования, — говорю хоть что-то, чтобы разбавить напряженную тишину за столом.

— Андрей был отличным другом, — не очень внятно бубнит Наратов.

— Нам с Валерией Дмитриевной нужно обсудить рабочие моменты. Я не параноик, но предпочитаю не грузить посторонних скучным обсуждением цифр.

Я так ни разу толком на него и не посмотрела, но кожей чувству, что, говоря это, Вадим давит его взглядом, как клопа. Господи, сколько еще раз мне придется посыпать голову пеплом, коря себя за то, что когда-то Наратов был для меня буквально светом в окошке? Почему прогресс до сих пор не научился удалять из памяти ненужные воспоминания? Я готова заплатить за это любые деньги.

Впрочем, наша с Вадимом короткая история была бы номером два в списке для волшебного ластика.

Так было бы проще всем.

— Да, конечно, да. Не буду мешать — у самого сегодня еще два контракта, — быстро сливается Наратов. Хотя против такого сказанного почти в лоб посыла устоял бы, разве что, Данте. — Лера, еще раз — мои искренни соболезнования.

Я прощаюсь с ним еще одной вымученной улыбкой и даже не пытаюсь скрыть вздох облегчения, когда он уходит.

— Увидел тебя, — Вадим кивает на окно справа, — подумал, что тебе нужна помощь.

— Спасибо. — Чувствую себя натянутой струной рядом с ним.

— Наратов. — Вадим задумчиво поглаживает большим пальцем нижнюю губу. — Одна из трех сакральных жертв. Тебе нужна помощь с этим?

— О, нет, с этим я справлюсь сама.

Бросаю взгляд на часы, чтобы перевести разговор на безопасную тему работы, но Вадим опережает.

— Я приехал заранее, Валерия.

«Зачем?» — вертится в голове заевший как старая пластинка вопрос.

— У нас все готово, может… — пытаюсь отодвинуть от себя тарелку с едой, но вместо этого Вадим подзывает официанта и просит сварить ему ристретто. Даже на мой кофеманский вкус этот адская смесь, от которой инфаркт может схлопотать даже совершенно здоровый человек.

— Ты не доела, — кивает на мой наполовину истерзанный бургер. — А я все равно никуда не спешу.

— Если честно, я жутко голодная, — сую в рот картофельную дольку, с наслаждением жую и проглатываю, следом запихивая еще одну. — Этот мудак весь аппетит испортил, но твоя показательная порка вернула моим вкусовым рецепторам боевой дух.

— Люблю смотреть, как ты ешь, — мягко улыбается Вадим.

Он уже говорил это, когда откармливал меня на своих конюшнях.

— Я что, все-таки умудрилась безобразно испачкалась в кетчуп? — Даже если и так — не спешу хвататься за салфетку.

— Нет, просто у тебя аппетит и еда здорового человека.

— Сказал качок про фастфуд. — Откуда-то из моей груди вырывается непроизвольный смешок. — Спорим, ты уже забыл, какая на вкус эту жутко не полезная и напичканная транс-жирами еда?

Откусываю еще кусок от своего огромного бургера и жмурюсь от удовольствия.

— После нескольких месяцев, когда меня тошнило не только от еды, но и от ее запаха, и вида, — говорю, немного прожевав, — я готова наслаждаться даже поеданием сырых каштанов, если они будут без проблем попадать в моей желудок.

Вадим тем временем утаскивает ломтик картошки с моей тарелки, кладет ее в рот, сосредоточенно жует. Я уже готовлюсь услышать парочку «комплиментов» моим гурманским предпочтениям (он-то старался, каждый раз готовил для меня свежие умопомрачительные стейки и рыбу), но Вадим просто вытирает пальцы салфеткой и легкой улыбкой дает понять, что больше не будет покушаться на содержимое моей тарелки.

— Ты читал мое сообщение? — Раз уж Авдеев оказался здесь собственной персоной, то почему бы не спросить его лично? Лучше, чем обмениваться сообщениями и играть в испорченный телефон.

— Эм-м-м… — Он озадаченно морщит лоб и тянется к карману, но я останавливаю его на полпути.

— Это ты устроил так, чтобы Завольского «приняли» в аэропорту? — Стараюсь внимательно следить за его лицом, надеясь, что в отличие от Шутова, Вадим не настолько хорошо владеет тонким искусством превращать свое лицо в застывшую маску.

— Скажем так — ситуация, в которой все это развернулось, требовала именно такого решения.

— Ясно. — Авдеев же не Наратов — он не будет распускать перья, чтобы впечатлить девушку. Он в принципе не собирался выкатывать грудь колесом и требовать благодарственные поклоны. — Спасибо, что даешь мне… фору, чтобы подготовиться к встрече.

— Я как раз об этом хотел поговорить, Валерия.

Меня до сих пор продолжает резать то, как официально Авдеев произносит мое имя, но это все равно лучше, чем если бы он продолжал называть меня Лори. Особенно теперь, когда вернулся Шутов. Это какая-то дурацкая защита, но мне так проще, когда с одним я Валерия, а с другим — просто Лори.

— Ты передала мне документы, помнишь?

После коротких уточняющих вопросов, понимаю, что речь идет о тех сканах, которые я получила от Оксаны, жены Угорича. Меня немного грызет, что за всеми этими событиями я как-то совершенно выпустила ее из виду, но я держу в уме, что в тот наш разговор была достаточно убедительной, когда расписывала ей перспективы ее возможных глупых и импульсивных поступков. С тех пор Оксана не выходила на связь и никак не давала о себе знать. Возможно, паника из-за того, что их связь с Саниным вот-вот станет известна ее мужу от жены Санина, оказалась преждевременной? Или Санин оказался нормальным мужиком и уладил вопрос малой кровью?

А еще вспоминаю, что еще очень странного было в тех документах.

«IT-Олимп».

Холдинг Данте.

Я непроизвольно роняю взгляд на кольцо на безымянном пальце, фиксируя эту мысль «под замок». Обязательно спрошу Шутова, почему в грязных делах моего «любимого братца» торчат его уши.

— С документами что-то не так? — Или Вадим тоже наткнулся на связи с Шутовым?

— Там есть одна зацепка. — Раз Вадим не спешит ее озвучивать, это не то, чтобы хорошая новость. — Угорич вел дела с твоим отцом, Валерия.

— Конечно, он же его сын.

— Та схема с застройками и распилом государственных дотаций…

— Мой отец не имеет к этому отношения, — перебиваю его очень прозрачный намек. — Я уверена, что всему этому есть какое-то объяснение. Если бы речь шла о твоем отце, Авдеев, ты вряд ли бы точно так же торопился с выводами, так что перестань смотреть на меня с осуждением.

— И в мыслях не было, Валерия.

Бургер, который я еще минуту назад с таким аппетитом уплетала за обе щеки, вдруг становится на вкус как оберточная бумага. Нужно приложить усилия и выпить весь свой травяной чай (тоже ставший противным), чтобы протолкнуть в горло кусок, который уже нет сил прожевать.

— Мой отец сгорел у меня на глазах, — вдруг говорит Вадим. Каким-то совершенно правильным тоном, в котором как на аптекарских весах с точностью до миллиграмма отмеряно холода и интонации. — Ничего такого, просто в нашу машину влетел какой-то придурок на мотоцикле, у него там что-то загорелось, огонь перекинулся на нашу машину, а у отца заел ремень безопасности. Как это принято сейчас говорить? Тотально не повезло. Дело было ночью, за городом. Та даже людей не было, чтобы нам помочь. Я пытался его вытащить. Но не успел. Потом, когда уже приехали пожарники и врачи, мне позвонила мама, сказала, что у нее на душе не спокойно, хотела узнать, как мы добираемся и почему так долго. У нее уже был один инфаркт.

Мне хочется попросить его не продолжать, но я молча продолжаю слушать дальше.

— В общем, как ты понимаешь, я не сказал ей правду. На ходу придумал сказку, что по дороге отца вызвонили с работы, он пересел в попутку и возвращается на стройку. Ну а про себя рассказал правду, как было. Без деталей. Я неделю врал своей матери, Валерия. Неделю отвечал на ее звонки, придумывал новые отговорки, почему отец не берет трубку. Даже телевизор дома ей сломал, чтобы вдруг не увидела в новостях. А потом мне звонят из больницы и говорят, что маме стало плохо, она в тяжелом состоянии. Я еле успел приехать. Последнее, что я услышал от своей матери: «Ты дал ему умереть, я тебя ненавижу». Как потом выяснилось — добрые соседи поспешили «обрадовать» сердечницу новостью о том, что ее муж сгорел заживо.

— Мне… очень жаль. — Я сглатываю, чувствуя себя так, будто сама приложила руку к тем событиям. — Она не могла говорить это всерьез, ты же знаешь.

— Знаю. — Кивает все так же сдержанно, как будто только что пересказал чужую историю, которая никак не может задевать лично его. — Если ты думаешь, что мне приятно говорить тебе, что твой отец был точно таким же корыстным ублюдком, как и те, против кого ты воюешь, то нет — ты сильно заблуждаешься на мой счет. Впрочем, — тут он еле заметно улыбается, — как и всегда.

Я понимаю, что это укор, но даже его Вадим произносит без злости и пафоса. Там даже обиды нет, просто констатация факта: небо голубое, травка зеленая, а я ты с первого дня нашего знакомства и каждую нашу встречу принимала меня за кого-то другого.

— Я в курсе, что большие деньги не падают на голову кристально честным и благородным людям. — Хотела бы я уметь сохранять такой же бесстрастный тон, говоря о тех, кого люблю, но для меня эта способность так и осталась заблокированной, хотя Данте очень старался научить меня думать о прошлом как о старом кино. — Все мы в этом мире бессовестные твари, Авдеев, даже мы с тобой. Но мой отец не был таким чудовищем, которым его сделала эта троица. И все те вещи, которые ты так упорно суешь мне под нос как говно на лопате, могут быть тоже частью их плана.

Мне приходится замолчать, чтобы дать официантке сделать свою работу, но за тех пару минут, которые она крутится рядом с нами, боль от слов Вадима немного утихает. Так что, когда мы снова остаемся одни, мне уже не хочется ломать копья на эту тему.

— Я говорю это не для того, чтобы ты… — Он вздыхает. Он кажется слегка раздраженным, но не на меня. — Пока еще не поздно и можно отыграть назад — оставь эту затею. Вот что я пытаюсь сказать.

— Исключено, — отвечаю сразу, потому что такого варианта не существует ни водном из сценариев будущего, которые я успела нарисовать за все этих долгие годы.

— Ты не отмоешь память о своем отце. И когда ты поймешь это, тебе будет больно.

— Мне больно каждый день все эти долгие семь лет, Авдеев. И будет намного больнее, если эти мрази продолжат жить свою прекрасную сытую жизнь только потому, что я остановилась в шаге от возмездия. И, прошу тебя, хватит об этом. Считай, что ты пытался меня вразумить, но я слишком упрямая овца.

— Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю, Валерия. — Вадим смотрит на меня своим фирменным взглядом из-под челки. И снова на его лице ни единой подсказки, считать ли это комплиментом или тычком в мою «мужебабость». — Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

— «Что-то плохое», Авдеев, со мной случилось в тот день, когда в наш дом завалились спецы с автоматами, а через неделю у мня уже не было ни дома, ни денег, ничего. Я подбирала еду со столиков на летних верандах, знаешь? Девочка, у которой был свой водитель, платья, сумки и туфли из французских бутиков, превратилась в бомжа. Кажется, что это просто невозможно — доедать за кем-то вот такой же недоеденный бургер, — киваю на свой, к которому окончательно потеряла интерес, — но, когда на третьи сутки живот скручивает спазмами, требуя еды, идея гордо сдохнуть от голода уже не кажется такой хорошей. И раз уж мы с тобой решили сбросить покровы прошлого за чашкой обеденного кофе, то хочу, чтобы ты знал — Марина была единственной, кто тогда от меня не отвернулся. А мы с ней даже особо и не дружили. У нее в доме и без меня была куча ртов, так что Марина делила со мной свою еду.

— Понятно, — задумчиво произносит Вадим.

И больше ни слова. Просто отпивает из чашки, мягко, почти беззвучно возвращает ее на блюдце.

— Как она?

— В санатории, восстанавливает нервы.

— К ней… можно?

— Можно, но не нужно. Пока. Дай ей время. Даже мне оно нужно, чтобы переварить обновку у тебя на пальце. Красивое кольцо, Валерия.

Я была уверена, что он или не заметит, или не придаст этому значения.

Не знаю, почему его замечание сразу задевает меня за живое. Я же вроде даже не пыталась скрыть этот новый маленький факт своей биографии. И хоть в интонации Вадима ноль процентов осуждения, хочется тут же вернуть ему это «аккуратное замечание».

— Красивая новая женщина, Авдеев. — На этот раз мне удается справиться с чувствами и почти идеально скопировать его же невозмутимый тон.

— Ждешь извинений?

— С чего бы?

— В самом деле.

Когда же он заговорит про Шутова? Целая куча вопросов плавает на поверхности, задать хотя бы несколько было бы абсолютно нормально, но Вадим продолжает молча пить кофе, уже полностью потеряв интерес к моей компании. Только когда я заканчиваю, оплачивает весь счет и галантно накидывает пальто мне на плечи.

Я одергиваюсь только раз — когда он, открыв передо мной входную дверь, кладет ладонь мне на спину, как будто пряча от сквозняка. У этого мужика правда настолько чертовски крупные ладони или я до сих пор слишком болезненно реагирую на каждый наш контакт?

— Приезжай на конюшни в выходные, — неожиданно предлагает Авдеев, когда мы стоим на крыльце, одновременно не решаясь повернуть в сторону офиса. Тогда мы оба станем уже немного другими людьми, которые не обсуждают кольца, новых подружек своих недобывших и всю вот эту приземленную муть.

Наверное, все мысли, которые роятся в моей голове в ответ на его предложение, очень красноречиво читаются на лице, потому что Вадим сразу озвучивает подоплеку своего неожиданного предложения:

— Отдохнешь, подышишь свежим воздухом, поваляешься в гамаке, сходишь на озеро. Моя охрана будет рядом.

— А где в это время будешь ты? — Даже не знаю, какой ответ хочу услышать.

— Если это повлияет на твое решение — меня не будет в городе до понедельника.

«Будешь на заморском курорте, смотреть, как «Попугай» поджаривает окорочка на солнышке?»

С другой стороны — перед похоронами Андрея мне не помешает небольшая перезагрузка. А у Авдеева там и правда почти что рай на земле. Ну и говорят же, что общение с лошадями беременным на пользу.

— Спасибо за предложение, Авдеев. Я подумаю. — И, мысленно отсчитав до трех, «переключаю» голову в рабочий режим: — Пойдемте согласовывать наши документы, Вадим Викторович, пока наша с вами болтовня у всех на виду не стала привлекать слишком много ненужного внимания.

Глава двенадцатая: Лори

Следующих два дня я провожу в офисе, сражаясь с адвокатами Завольского, которые пытаюсь продвинуть какую-то дичь с онлайн-управлением, пока он сидит под надзором и дает показания. Новак, как и обещал, уже впрягся в наше общее дело и Лукашина из всей этой истории вытравил, так что теперь на моей стороне акционеры и зарубежные инвесторы. Первые почти ничего не решают и мало что понимают в происходящем, а вот иностранцам очень важно, чтобы их капиталом рулил не старый мужик с грязной репутацией, а молодая энергичная женщина, которая готова биться за их деньги до последнего и на которую, конечно же, просто приятно смотреть.

В пятницу около семи выхожу из офиса еще не до конца веря, что эта бесконечная рабочая неделя, наконец, закончилась.

Роскошная тачка Шутова уже поджидает меня у входа.

Еще несколько недель назад я буквально шарахалась от всего, что может дать повод Завольскому-старшему увидеть во мне врага, а сейчас с удовольствием ныряю под огромный темно-серый зонт, который Дима галантно открывает у меня над головой.

— Шутов, я же говорила, что мне нужно к женскому врачу, — напоминаю причину, по которой отказалась с ним поужинать. Хотя была абсолютно уверена, что он сделает что-то подобное.

И с удовольствием беру его под руку, пока мы медленно, словно на каком-то кинофестивале, спускаемся по длинной лестницу до его авто.

Ему очень идет это темно-серое пальто модного свободного кроя, которое он расхлябанно скомбинировал с рваными джинсами, очередным дизайнерским худи и тяжелыми расшнурованными ботинками. Не мужик — а персонаж компьютерной игры в стиле гламурного киберпанка, не хватает только лазерного меча за спиной и парочки бластеров у пояса.

— Так мы и едем к женскому врачу, Лори, а потом — ужинать. Я заказал стол в итальянском ресторане.

— Это может занять много времени.

— Знаю, поэтому у меня бессрочная бронь до конца из рабочего дня.

— Вот же предусмотрительный гад.

Мы останавливаемся около машины, Дима открывает дверцу рядом с водительским сиденьем, но я не спешу забираться в салон. Осень и дождь — это настолько мое время, что если бы не работа в офисе, я проводила бы на улице каждую свободную минуту.

— Я просто не даю тебе ни единого шанса, — дьявольски соблазнительно улыбается Шутов, слегка наклоняясь ко мне, чтобы прикрыть собой от брызг проезжающей мимо машины.

От него пахнет точно так же как и много лет назад: грубой кожей, посыпанной острым перцем и углями из костра. И еще какой-то дурманящей пряностью, которая весь этот демонически звериный коктейль превращает на его коже в чистый афродизиак.

Сунуть бы эту строптивую зверюгу под душ, отмыть тонной мыла с запахом фиалки, чтобы не смущал женские гормоны.

Позволяю себе немного игривого настроения, поднимаюсь на цыпочки и сую нос в ямку у него на шее, откуда пахнет сильнее всего. Он всегда очень придирчив к количеству щетины на своей роже, так что здесь кожа почти идеально гладкая, только с намеком на колючки, которые так или иначе успевают прорости к вечеру. Хочется потрогать их пальцами, убедиться еще раз, что на этот раз Шутов действительно настоящий.

— Хорошо пахнешь, придурок. — Я совсем не хочу кокетничать, я адски устала и когда выходила из офиса, то мечтала только об одном — поскорее закончить с плановым осмотром, вернуться домой и выспаться.

Во всем этом простом как спинка минтая плане не было и намека на игрища с Шутовым, но стоило ему появиться — и весь мой упорядоченный график превратился в хаос.

— После секса, обезьянка, я пахну круче, — ухмыляется с видом мужика, у которого даже есть такой титул: «Пахну как твой самый отбитый порно-сон»

— Теряешь навыки Шутов — кто же так прямолинейно заманивает женщину в постель. — Но подвигаюсь еще на сантиметр ближе, приоткрываю рот и втягиваю его запах в легкие. Просто немножко кайфую, потому что хочу и могу.

Дима наклоняется к моему лицу, берет за подбородок своими длинными пальцами, которыми в пору ваять скульптуры, заставляет смотреть на него. Это что-то на языке гипноза — наблюдать, как его глаза начинают клубиться от чего-то едва сдерживаемого, как он слегка по-кошачьи жмурится, как красиво, волосок к волоску, лежат его длинные острые ресницы.

Я уже не рада, что дала слабину, потому что этот дьявол во плоти еще с первой моей неуклюжей попытки знал, кто на самом деле всегда ведет в нашем словесном пинг-понге.

— Советую еще раз посмотреть в словаре значение слова «прямолинейно», Лори. — Он потирает большим пальцем центр моего подбородка, и почему-то этот совершенно невинный жест вызывает другие, очень «взрослые» ассоциации. — Прямолинейно — это когда я говорю, что хочу, когда и как. А с тобой у нас ментальная прелюдия. Ты все равно будешь голая подо мной, но зачем спешить, если можно растянуть удовольствие?

— Твое самомнение, Шутов, нужно разливать по флакончкикам как felix felicis — озолотиться можно. Отличный стартап.

— Ты цитируешь мне Гарри Поттера, пока я из кожи вон лезу, чтобы не трахнуть тебя прямо на глазах у возмущенной толпы? — Он трагически закатывает глаза и уверенно усаживает меня в машину. — Я уже стал миллионером, продавая людям несуществующий мозг, а ты предлагаешь втюхивать еще одну дурилку. Дай мне хоть немного насладиться своей гениальностью, Лори.

Можно бесконечно смотреть на три вещи — как Шутов уверенно ведет машину одной, мать его рукой, как он вальяжно постукивает пальцами по рулю здоровенной агрессивной тачки и как иногда подпевает в так льющемуся из динамиков синтвейву.

Когда-то он научил меня любить скандинавский рок, вот теперь, кажется, я начинаю влюбляться в современную «старую» музыку из боевиков девяностых.

Она ему невероятно идет. Как и рокеры.

Как и все вообще вокруг.

Я отворачиваюсь к окну, боясь, что у меня слишком откровенно начнет капать слюна изо рта и вдруг понимаю, что не назвала адрес больницы. Но он рулит в нужном направлении. Шутов в своем репертуаре — всегда держит руку на пульсе моей жизни.

Но подсунул мне того треклятого бота.

Чтобы отделаться?

Я вспоминаю про шрам у него на груди и мурашки по коже. Ежусь, заворачиваюсь в пальто и прошу Диму не поднимать температуру в салоне, когда его рука тянется это сделать.

Нам о многом нужно поговорить, но я вообще не готова услышать сразу все.

Мне нужно выдохнуть.

Насладиться моментом покоя, насколько это вообще возможно в ситуации, когда совсем рядом вот-вот объявится жирная беспринципная мразь, винящая меня во всех своих бедах и главное — смерти драгоценного ублюдочного сыночка.

— Я получил тест ДНК, — говорит Дима немного задумчиво.

Рефлекторно скрещиваю пальцы, чтобы он оказался отрицательным. Глупо, наивно, потому что это уже по факту ничего не может изменить.

Если бы Стася оказалась не его дочерью — им с Авдеевым не пришлось бы воевать.

— Станислава — моя дочь. Вероятность совпадения девяносто девять и еще много девяток после запятой. Уже отправил результат Авдееву.

У меня даже шея не гнется чтобы кивнуть.

Значит, они как минимум уже виделись и обсуждали этот вопрос. А Вадим ни словом, ни намеком не обмолвился. Хотя, это же два супер-самца — они дерутся на своей арене, куда всему, что мягче титана, вход строго запрещен.

— Ты ведь не отступишь, да? — Глупо об это спрашивать после того, как он прямо сказал, что сотрет в порошок все, что будет стоять между ним и дочерью.

— Лори, я думаю, нам не стоит это обсуждать. Я просто хотел, чтобы ты знала.

— И не путались под ногами, пытаясь вас помирить?

— Нас не нужно мирить. Мне не нравится формулировка про «путаться под ногами», но формально, да — я бы хотел, чтобы ты не пытались решить вопрос у меня за спиной.

— А такое вообще возможно? — Я поворачиваюсь к нему, разглядывая это красивое, но абсолютно жесткое лицо, на котором снова как ластиком стерты все до единой эмоции. — Я имею ввиду, чтобы Всевидящий Шутов не знал, как и чем я живу, не контролировал каждый мой шаг, не подкладывал соломку на каждом шагу еще до того, как я его сделаю?

Он молчит до первого сигнала светофора, не отвлекаясь от дороги, как будто от сфокусированности его взгляда в одной точке зависят наши жизни.

— Лори, я, блядь, вот такой. Ну сорян. — О, а вот и фирменный «шутовский тон» — когда сказано меньше десятка слов, но тебя уже размазало как говно по асфальту. — Ты — единственный человек во всем этом огромном ебанутом мире, который мне дорог. Прости, что не красивым слогом в этот раз и без Шекспира, но я чувствую себя спокойнее, зная, что с тобой ничего не случится, если вдруг мне придется переключиться на свои рабочие задачи и другие насущные проблемы. И я знаю только один способ этого добиться — быть в курсе, чем и как ты живешь. Да, блядь, ковыряясь в твоей жизни. Да, блядь, нарушая твои драгоценные личные границы. Это ёбаная херь, Лори, это пиздец как неправильно — я знаю. Я мудак и гандон, принимается. Никакого осуждения.

Тяжело бодаться с мужиком, когда он ничего не скрывает и все про себя знает.

Тяжело, потому что он реально мудак.

Но, блин, какой-то правильный, потому что ругать его за то, что за мной ходит парочка его троглодитов ради моей же безопасности — это все равно, что наезжать на врача за акт абьюза в виде вырезанного аппендицита.

— Поэтому ты влез в дела Угорича и порядочно ему там нагадил? Это называется «подстелить сломку» или для таких робингудских жестов у тебя существует другое определение?

Он даже бровью не дергает. Ноль сожаления на лице. Очевидно, когда он решил, как следует пощипать финансы моего «обожаемого братца», то не планировал делать из этого секрет полишинеля, но и отнекиваться, если что, тоже не собирался.

— Не знаю, успокоит это тебя или огорчит, но Угорич наехал на мои дела, попытался взять нахрапом. Он пиздец тупой, Лори. Я в жизни еще не видел таких феерических идиотов. Пришлось его наказать. — Кровожадно скалит правый клык, становясь на мгновение и правда немножко похожим на какого-то демона. — За нас обоих. Надеюсь, с тех пор его дела окончательно пошли по пизде?

Господи, на этого мужика совершенно невозможно долго дуться.

Я стараюсь, но как тут не улыбнуться в ответ, когда я в курсе полноты и глубины жопы, в которой оказался Угорич. Было бы очень тупо обвинять Шутова в том, что он тоже приложил к этому руку.

— Я правда дорога тебе? — У меня предательски щемит горло.

— Ты шутишь? — Он нервно фыркает.

Я уже слышу, как нам сигналят в спину, и Данте слышит, но даже не думает трогаться с места. Вместо этого выразительно показывает средний палец какой-то дурочке на крохотной машинке, которая проезжает мимо со скисшим лицом.

— Скажи это, блин, еще раз, Шутов. — Я хмурюсь, потому что на третье предложение у меня уже просто не хватит слов, и я тупо раскисну.

Он аккуратно, но крепко и властно берет мою ладонь, скрещивает наши пальцы в неразрывный замок. Я легко могу представить, что даже через сто лет жизни бок о бок буду чувствовать ровно то же самое, что и сейчас, когда он вот так же будет держать меня за руку.

Шутов подносит мою ладонь к губам.

Прикрывает глаза, когда его губы едва касаются кожи на тыльной стороне ладони.

Но ощущается это как будто ожог, до самых нервов.

— Я могу жить с хуевым поломанным сердцем, Лори, но не без тебя.

Я начинаю часто моргать, чтобы не разреветься.

Но Шутов успокаивающе чуть крепче сжимает наши пальцы и газует с места.

До медицинского центра, где я стою на учете по беременности, доезжаем минут через десять. Дима помогает мне выйти из машины, идет рядом до самого входа, держа над моей головой зонт, и придерживая за локоть, потому что я сегодня не в уютных безопасных лодочках, а на шпильке — даже на онлайн-встречах с европейскими инвесторами нужно выглядеть буквально как обложка «Форбс». Хорошо, что у меня и живота пока нет. Вернее, он как будто немного округлился, но это вполне может быть просто плодом моего воображения, которое все еще иногда триггерит на тему лишнего веса.

— Я могу пойти с тобой, — предлагает Шутов, когда я неловко пытаюсь нырнуть в дверь без его сопровождения.

— Не думаю, что это хорошая идея. — И это — самая мягкая формулировка из тех, которые крутятся у меня в голове.

— Озвучишь хотя бы одну причину?

— Потому что это будет выглядеть так, будто… в общем…

— Лори, блин, ты серьезно? — Дима усмехается с видом человека, который предполагал такое развитие событий и заранее приготовил убийственный в своей точности аргумент. Шутов и «предусмотрел» скоро станут для меня словами-синонимами. — Хочешь, чтобы все и дальше продолжали верить, что вот то недоразумение, которое мы скоро закопаем с песнями и плясками — отец твоего ребенка?

Я трагически закатываю глаза.

С одной стороны, разыгрывать комедию уже вообще нет смысла — Завольский выдал мне «черную метку» и даже если он до сих пор продолжает думать, что моя беременность может быть делом рук его покойного сыночка, это никак не помешает ему убрать меня с дороги. Регина наивно думала, что ребенок в животе — это стопроцентная бронь от любой жести, за что и поплатилась.

Я ежусь от холодка неприятных воспоминаний, потому что до той истории я до конца не понимала, что за человек Завольский на самом деле.

С другой — мне не хочется снова быть там, внутри, одной.

— Иногда мне хочется послать тебя как следует вместе с этими твоими безобразно… бескомпромиссными аргументами.

Дима с довольной лыбой во всю рожу берет меня за руку, и мы вместе заходим внутрь.

Вот так же, рука об руку, я готова пойти с ним на смертную казнь, потому что ощущение его крепкой теплой ладони дает безграничный заряд уверенности моему дурному предчувствию, что все это может быть не очень хорошей идеей.

Но все проходит на удивление хорошо.

Дима молча ждет меня под кабинетом, потом сопровождает от врача к врачу (слава богу, сегодня у меня просто плановый осмотр), а потом буквально с рук на руки передает моей чудесной и супер-понимающей Ирине Федоровне.

Она не спешит пригласить меня в кабинет, листает результаты сегодняшних осмотров и изредка поглядывает на Диму.

— Можем сделать 3D УЗИ сегодня, — выдает вдруг, — и… эм-м-м… молодой человек может поприсутствовать. У нас по плану через две недели, но никаких проблем, если пройти сегодня.

— Можно будет посмотреть ребенка? — слышу сзади странно приглушенный голос Шутова.

— Да, послушать, как бьется сердце, — заманивает она, видимо прекрасно зная, что нужно говорить мужчинам, чтобы сгладить их неловкость. — Мы еще не делали Валерии этот вид УЗИ, но можно будет посмотреть полностью трехмерное изображение ребенка.

— А это безопасно? — Его лицо вдруг вытягивается, потому что он только сейчас подумал эту мысль, когда отыгрывать назад уже почти поздно. — Я имею ввиду, оно как-то отличается от обычного?

— Почти как на живую резать аппендицит, — не могу не подернуть этого чертового гения, который в уме складывает, умножат и возводит в степень шестизначные числа, но ни черта не знает об обычном женском УЗИ.

Ирина Фёдоровна приструняет мой черный юмор строгим взглядом и терпеливо объясняет Шутову, что это та же стандартная процедура и со мной во время проведения точно ничего не может случиться.

Давно я не слышала его таким взволнованным. Точнее — не слыша никогда вообще, и была уверена, что эта циничная гадина не способен на такие слишком уж человеческие эмоции.

— Уверяю вас, что современная пренатальная диагностика целиком и полностью безопасна, — терпеливо объясняет Ирина Фёдоровна. — А Валерия у нас просто стойкий оловянный солдатик и ответственно выполняет все рекомендации.

После этих слов ладонь Димы ложится мне на предплечье, поглаживает, чуть сжимая пальцы вокруг руки. Очень простой жест, максимально нейтральный, но я не могу отделаться от мысли, что именно так должен делать каждый мужчина, когда его беременную женщину нахваливает ее очень строгий врач.

— Ты же не против? — У Шутова такое странное лицо в этот момент, как будто он уже рассмотрел вариант моего «против» и он ему совсем не понравился.

— Не-е-е-ет, — немного заикаюсь от неуверенности, потому что до сих пор не знаю, поступаю ли правильно, идя на поводу у этой затеи.

Это же ребенок от другого мужчины.

Насколько безопасно показывать его Шутову? В плане того, что вдруг он после этого станет относиться ко мне… по-другому? В памяти сразу всплывает масса фильмов, сериалов и книг, где беременность от случайного секса разрушала многолетние отношения и разводила людей по разные стороны настоящего и прошлого. Но судя по лицу Шутова — он беспокоится не меньше, а то и больше чем я.

Мы заходим в кабинет УЗИ. Моя доктор обменивается парой слов с медсестрой и доктором (я не уверена, но, кажется, она говорит, что нужно подстраховаться) и кивает на кушетку. Я уже знаю процедуру, так что пока присаживаюсь на край, чтобы снять туфли, Шутов уже тут как тут: присаживается на корточки, снимает мою обувь и парой поглаживающих движений расслабляет мои ступни.

— Лори, чтобы я тебя больше в таких туфлях до родов не видел, хорошо? — Он все еще очень смущен, но уже в своем репертуаре — поигрывает мускулами, показывая, кто в доме хозяин. Нужно отметить, делает Шутов это крайне редко. В миллиарды раз реже, чем пытаются качать права мамкины достигаторы с пятью копейками в кармане и пивными сиськами размера «XXL».

— У меня было важное совещание, на котором пришлось выступать возле доски в полный рост и доказывать инвесторам, какие мы молодцы и почему разные грязные слухи вокруг кампании — не повод выводить капитал из фонда развития.

— Лори, помнишь, что мы говорим в таком случае? Фак ю, Спилберг.

Я задумчиво укладываюсь на кушетку, расстегиваю и немного приспускаю брюки, а потом приподнимаю блузку. Кажется, впервые не сожалею о том, что у меня уже не виден ни один «кубик» моего идеального пресса, и что живот уже все-таки заметно выпирает, хотя вся моя одежда еще абсолютно мне в пору. Разве что кроме парочки юбок, которые и так давно пора было выбросить.

Шутов стоит надо мной и как замороженный пялится на живот.

— Что? — Я приподнимаюсь на локтях, чтобы убедиться, что за этих пару секунд с моим телом не произошло ничего странного.

— А ты точно беременная? Просто, я имею ввиду… ну ты вроде бы говорила, что…

— У Валерии такая генетика, молодой человек, — очень деликатно вмешивается в наш разговор Ирина Фёдоровна, давая отмашку медсестре выдавить гель мне на живот. — Будет у нас до тридцатой недели как тростиночка, потом надуется, родит — и снова тростиночка.

— Мед в уши, — не могу сдержать смешок.

Я пару раз пыталась представить свой послеродовой период, перечитала тонну обсуждений и пришла к выводу, что вернусь к силовым тренировкам не позже, чем через месяц после родов. Нужно только провести разведку боем по агентствам по поиску нянь — кажется, с этим в наше время настоящая проблема.

— Ну что, готовы? — Ирина Фёдоровна показывает Диме, чтобы встал справа, откуда лучше вид на монитор.

Когда доктор начинает водить валиком по животу, и на экране появляется картинка, я чувствую пощипывание в груди, как будто там завелась стая колибри. Сначала почти ничего не понятно и вообще не разобрать, и не отделить одну от другой части тела, но потом изображение в одно мгновение становится совершенно четким.

— Ни хрена себе, — громким шепотом выдыхает Дима. — Это, блин, у нее в животе? Серьезно? Не какой-то фокус?

— Нет, молодой человек, это настоящий сформированный маленький человек, — с видом доброй волшебницы говорит моя врач, — на этом сроке у него уже есть нервная система, легкие. Ушки, так что скоро он будет слышать все внешние звуки.

— Понял, да, прошу прощения. Рот на замок.

Я знаю, что рядом на мониторе — изображение моего маленького инопланетянина, настолько качественное, что, пожалуй, можно рассмотреть черты лица, но с лицом Шутова происходят куда более удивительные метаморфозы. За минуту из максимального циника он вдруг превратился в человека, который впервые познает мир. И этот странный хмурый взгляд, в котором столько новых эмоций, что мне ужасно жаль, что телефон лежит в сумке, до которой мне никак не дотянуться, а то бы я обязательно его сфотографировала.

— Хотите узнать пол ребенка? — Доктор на секунду перестает диктовать какие-то скучные медицинские термины старательно записывающей их в мою карту медсестре, и переводит взгляд на нас с Димой.

— Нет, — говорю я.

— Да, блин! — говорит он. И поворачивается ко мне с недоумением. — В смысле нет, обезьянка? Ты чего?

— Это разве так важно?

— Это очень важно! Можно будет придумать имя, выбрать шмотки, записать в секции, ну и…

— Купить «Феррари» нужного цвета, — продолжаю вслед за ним.

— Лори, ну ты серьезно что ли? — Он разводит руками с видом самого несчастного человека на земле. — Да ну брось, ну как так-то? Прямо вот сейчас можно узнать самую важную вещь на свете, а ты придумала в угадайку играть?

Вообще-то он прав, конечно.

Никогда не понимала почему женщины во время беременности становятся такими традиционными и суеверными: то не узнавай, это не покупай. Наверное, если бы моя беременность была запланированной, я бы уже вовсю делала ремонт в детской и тоннами скупала детские вещи.

Хотя, судя по виду Шутова, он как раз в шаге от того, чтобы взять на себя эту тяжелую ношу.

— Хорошо, ладно, — сдаюсь. И добавляю: — Это девочка, я знаю.

Минутная пауза, в которой я слышу только монотонное приятное жужжание аппарата и рваное дыхание Шутова, пока он ждет вердикт.

— Это мальчик, — с видом «а вот так тебе!» выносит вердикт доктор, пока водит валиком в одной точке чуть выше моего пупка.

— Какой нафиг мальчик? — От удивления даже приподнимаюсь на локтях, но Ирина Федоровна тут же взглядом пригвождает меня обратно к кушетке. — Это девочка, я знаю. Это не может быть мальчик.

Доктор начинает показывать что-то на мониторе, объясняя не мне, а Диме, который сует свой любопытный нос буквально везде. А потом поворачивается ко мне с видом человека, взявшего главный трофей.

— Нет, Лори, это определенно пацан, поверь мне.

Рожа довольная, как будто…

Я втягиваю губы в рот, боясь даже думать эту мысль, чтобы он вдруг случайно ее не услышал. Это ведь просто один визит к врачу, ничего такого.

— Мы можем сделать фото и видео, — предлагает медсестра и прежде чем я успеваю открыть рот, Дима командует, что ему нужно вообще все.

А потом, когда мне, наконец, разрешают встать с кушетки, снова становится на корточки, чтобы меня обуть, не забыв при этом как следует поворчать на тему «идиотской обуви» и «не очень умной женщины».

В нем как будто что-то необратимо меняется.

Пока идем до машины — держит меня за руку, стараясь быть немного впереди, прикрывая меня плечом. Делает тише музыку и выглядит задумчивым. А когда я понимаю, что рулит на стоянку возле крупного торгового центра, объясняет, что мы пойдем в ресторан только после того, как на моих ногах будет удобная и безопасная обувь.

Когда-то я слышала теорию о том, что из заядлых холостяков и одиночек иногда получаются образцовые отцы. Но все это казалось мне не более, чем выдумкой, которой себя успокаивают охотницы на холостяков и женщины, искренне верящие в то, что именно она сможет перевоспитать сорокалетнего мужика.

Про Шутова я всегда наверняка знала три вещи — он останется холостяком до гробовой доски, он никогда не станет отцом и он никогда не будет меня любить.

Кажется, Авдеев не единственный мужчина, на чей счет я сделала неправильные выводы.

В магазине Дима сам выбирает удобные модные кеды, усаживает меня на пуф для примерки и основательно зашнуровывает у меня на ногах. А потом, оценив вид, тянет в соседний магазин.

— Ты же в курсе, что это — специализированный бутик? — Прищуриваюсь, чуть не прыская от смеха, когда понимаю, что тут все буквально напичкано товарами для рокеров и байкеров.

— Просто выбери что-нибудь и поедем есть пасту.

— Для «пасты» я абсолютно прилично одета, Шутов. Мне вполне удобно в этом костюме, Дим. Честное слово. И кто меня пустит в ресторан… в этом? — пытаюсь немного подшучивать над его серьезностью и прикладываю к себе мешковатый белый худи, на котором вышиты «запиканные» американские матерные слова.

Вместо ответа он берет с вешалки какой-то черный мешок, на груди которого кровавая аппликация со страшной мордой демона, который когтями как будто раздирает себе путь наружу. И еще просит здорового бородатого мужика найти штаны самого маленького размера, какие у них вообще есть.

— Я это не надену, Шутов, — скрещиваю руки на груди. — Хватит, блин, быть таким серьезным. Я беременная, но это вообще не смертельно.

— Ты либо пойдешь в примерочную одна, либо — со мной, но переоденешься в любом случае.

Я вспоминаю первые месяцы нашего знакомства. Мне было жутко стыдно брать с вешалок красивые платья, и Диме приходилось буквально силой заставлять меня переодеваться и носить. Со временем я научилась относиться так не только к вещам, но и к жизни. Научилась не бояться «брать с полок» то, что хочу.

Издав трубный вой злой слонихи, плетусь в примерочную, быстро меняю костюм на обновки и смотрю на себя в зеркало, пытаясь понять, какого вообще черта вещи, на несколько размеров больше, сидят на мне вполне себе ничего. Только штанины сильно сползают с пятки на пол, но мне же из машины в ресторан и обратно?

Когда выхожу, Шутов фиксирует на мне взгляд. Долгий и сосредоточенный.

На мгновение начинаю подозревать, что его гениальный мозг уже готовит какую-то едкую шутку, но потом он откашливается и, резко схватив меня за руку, ведет к выходу.

— Да что, блин, тебе снова не так? — не могу взять в толк. — Я выгляжу как мешок с жертвой мафиозных разборок, ну да. Так это же была твоя идея!

— У меня, блин, встал, — недовольно цедит сквозь зубы, пока ведет меня к выходу.

— Вот что демон животворящий делает. Но вообще, Дим, это не шутки. Ты в церковь ходишь? От сатаны отрекся? Трижды плюнул?

Он так резко останавливается, что я едва не врезаюсь в него носом.

Мы уже на улице, на крыльце, где в такое время довольно много народу.

Дождь прекратился и в воздухе осталась только легкая влажная и необычная для этого времени года дымка.

— Лори, вот ни хрена не смешно. Я вообще-то… — Дима делает глубокий вдох, как бы сбрасывая опасно высокий уровень внутреннего напряжения. — Прости. Все. Ужин, паста, пицца. У них есть сезонные десерты с инжиром, хочешь?

И снова отворачивается, направляясь в сторону машины.

Хорошо, что уже темно и здесь какая-то мигающая иллюминация.

И Шутов не видит мои горящие огнем щеки. От стыда. И не только.

Глава тринадцатая: Лори

Я планирую поехать на конюшни к Авдееву прямо с утра в субботу, чтобы провести там все выходные, но в итоге просыпаю будильник и валяюсь в постели до обеда. А когда встаю, то еще какое-то время лениво валяюсь на диванчике в кухне, наслаждаясь кофе без кофеина и сендвичами с икрой трески. Кто бы мог подумать, что меня, ту еще «любительницу» икры, вдруг так сильно развернет лицом в сторону этого деликатеса. Теперь я буквально не представляю без нее свое утро.

Даже интересно, какие еще гурманские пристрастия у меня откроются на пути к родам.

До сих пор не могу поверить, что мой капризный инопланетянин оказался мальчиком.

Сижу, разглядываю свой живот, который за ночь как будто вдруг сразу заметно увеличился в размерах. Но если встать и покрутиться перед зеркалом — он почти без следа рассасывается. Неудивительно, что вчера у Шутова было такое лицо, как будто он своими глазами увидел сотворение мира. Я живу с этим уже двадцать недель, но до сих пор до конца не представляю, какие процессы происходят внутри меня. Оказывается, во мне уже целый настоящий сформированный человек с ушами, а я думала, что таким ребенок становится буквально за час до родов. Утрирую, конечно, но в целом мои познания о беременности можно охарактеризовать именно так.

Немного подумав, беру телефон и пишу Авдееву, что собираюсь воспользоваться его приглашением и погостить на конюшнях до вечера воскресенья. Уточняю, ничего ли не изменилось. На всякий случай. Он сказал, что уезжает, но мало ли, как могли измениться его планы за эти несколько дней — он не обязан ставить меня в известность о каждом своем шаге, а мое «я подумаю» прозвучало скорее, как «нет», чем действительно «я подумаю». Было бы максимально неприятно приехать и наткнуться на них с «попугаем».

Абонент ****7471: Ничего не изменилось. Я предупредил, тебе приготовили комнату, но если она тебе не понравится — можешь выбрать любую другую на втором этаже.

Я: И даже именную лошадь мне приготовили, ту, которая медленнее и покладистее черепахи?

Абонент ****7471: Я надеюсь, ты сейчас шутишь?

Абонент ****7471: Никаких прогулок верхом, Валерия.

Я: Я шучу, брейк.

Прячу телефон подальше от себя, чтобы не продолжать эту переписку. Потому что хочется всеми правдами и неправдами узнать, где же он планирует проводить выходные. Не знаю зачем, не представляю, что буду потом делать с этой информацией. Логично, что не один, вроде бы и знать мне больше не нужно, потому что остальное уже просто формальности.

Складываю в сумку самый необходимый минимум вещей. И в кои-то веки рука тянется взять с полки фотоаппарат. Когда-то я любила фотографировать и у меня это даже неплохо получалось, но, как это часто бывает, когда в жизни случается мозгодробительная работа, на приятное, но совершенно не приносящее денег хобби, попросту не остается времени. Но раз я решила устроить себе маленькие каникулы перед «второй частью Марлезонского балета» — почему бы не стряхнуть пыль со своего старенького, но еще очень даже бодрого «Никона»?

Сегодня за руль сажусь сама.

Настроение на удивление хорошее, ничего не болит, не тошнит и даже когда обуваюсь с удивлением обнаруживаю, что мои уже перманентно опухшие ноги, сегодня вернули себе свой первозданный вид и пальцы больше не похожи на карликовые сардельки.

Надо написать Шутову, что теперь ходить со мной на плановые осмотры — его священная обязанность, потому что это определенно хорошо влияет на нас с… сыном.

До сих пор не верится.

Сын, блин. Откуда он там взялся и куда рассосалась моя девочка?

Ехать мне примерно минут сорок. Пишу Шутову с просьбой скинуть мне названия альбомов, которые мы вчера слушали в его машине. В ответ он просто присылает ссылку на свой плейлист в iTunes.

Вчера после ужина он подвез меня домой, очень степенно довел до двери, пожелал спокойной ночи и уехал. А примерно через полчаса прислал сообщение с вопросом, какие у меня планы на выходные, потому что он улетает на несколько дней в Берн и, если мне вдруг что-то нужно, он еще может успеть организовать это до отъезда. Конечно, я не стала говорить, что собираюсь провести выходные с авдеевскими лошадями, потому что глобально это ничего не значит.

Я подключаю телефон к аудиосистеме в машине, включаю смешанное воспроизведение и балдею с первых же аккордов. У Шутова есть странная особенность — заражать меня буквально всем, что существует в его жизни.

По дороге мне дважды звонит моя помощница Катерина — еще раз уточняет насчет цветов на похоронной церемонии. Типа, лилии, в которые я изначально просто ткнула пальцем, оказалось, нельзя использовать потому что это очень дурной тон. Как будто покойнику не плевать, какие цветы будут умирать возле урны с его прахом. Катерина предлагает на выбор два варианта, уточняя, что они оба подходят. Наугад выбираю второй.

— Я заказала вам пару бутылок безалкогольного шампанского, — отчитывается о выполнении моей просьбы.

— Ты просто волшебная палочка. Проследи, чтобы их случайно не поставили в лед. Пусть будет немного охлажденным, но не холодным.

К конюшням приезжаю около четырех.

Меня уже встречает высокий пожилой мужчина в бейсболке и ковбойских сапогах. Еще один — по виду явно телохранитель, — забирает у меня сумку, чтобы отнести в дом. Я рот не успеваю открыть, а мне уже рассказывают, что для меня приготовлен чай с ягодами, веранда и беседка на выбор. Объясняет, что в четыре у них будет несколько посетителей, но они никак меня не побеспокоят. Не знаю, что именно за ценные указания раздал Авдеев на мой счет, но чувствую себя примерно как королева Елизавета. Мужчина в сапогах представляется как Игорь Сергеевич Левченко, но очень просит называть его просто «Левченко». Предлагает провести экскурсию и я, подумав, соглашаюсь: когда приезжала сюда в прошлые разы, мы с Авдеевым еще играли в конспирологию, и я не особо хотела светить свой нос в каждом углу. Но раз уж теперь мы обнажили все покровы, можно и экскурсию по полной программе.

Хотя, конечно, когда я соглашаюсь на это, то мне даже в голову не приходит, что она может занять так много времени. Час? Два? Оказывается, что все вот это, что бросается в глаза сразу по приезду — просто вершина айсберга. У Авдеева тут чертова куча земли, даже ну пытаюсь прикинуть сколько это в квадратных метрах. То, то дальше от конюшен, разбито под застройку, Левченко говорит, что скоро начнутся строительные работы и через год на этом месте будет отель «семейного типа»: отдельные квартиры в полностью экологических коттеджах, которые можно будет снимать и на короткий, и на длительный период. На первый взгляд идея вообще не кажется оригинальной, но, покопавшись в памяти, не нахожу там ни одного знакомого мне отечественного аналога. Хотя это же так очевидно: люди будут готовы платить за возможность пожить у озера, на природе, рядом с лесом и подальше от городского шума, при этом не в съемном каком-то доме на непонятное количество лиц, а самим подобрать нужную «комплектацию». Не могу удержать, пишу Вадиму, что идея с эко-отелями заслуживает искренних аплодисментов и в шутку приписываю, не ищет ли он инвесторов и не поздно ли еще запрыгнуть в этот вагон.

Но даже через час, когда Левченко, наконец. Возвращает меня на «базу», Вадим никак не реагирует на мое сообщение, потому что даже не читает его.

До самого вечера я просто отдыхаю и наслаждаюсь сервисом — обо мне тут и правда заботятся, как о королевской особе: приносят горячий чай, фрукты, на ужин готовят прекрасную пряную речную форель, которая на вкус как амброзия, но лучше.

Я планировала фотографировать, но к концу дня так разленилась, что меня хватает только на то, чтобы валяться с пледом и книгой в удобном ротанговом кресле и наслаждаться тишиной. В дом захожу только около десяти, когда глаза начинают неумолимо смыкаться. Комната, которую для меня подготовили, в конце коридора на втором этаже. Заглядываю внутрь, нахожу на маленьком столике свою дорожную сумку и понимаю, что не ошиблась. Вид отсюда тоже прекрасный — на реку и огоньки города, который отсюда кажется таким же далеким, как друга планета.

Осматриваюсь.

У него здесь все в типичном, но очень аккуратном стиле «рустик»: такая французская элегантная деревня, не испорченная даже намеком на хайтек. Только разобравшись с пультами, обнаруживаю спрятанную за специальной выезжающей панелью солидного размера «плазму». Включаю музыкальный канал, прикручиваю звук и иду в джакузи. Оно небольшой, встроено в интерьер ванной, но валяться в нем все равно одно удовольствие. Выбираюсь только когда от долгого сидения в воде кожа на подушечках пальцев сморщивается и покрывается складками как чернослив.

Спускаюсь вниз и только теперь замечаю лежащего на диване большого плюшевого зайца — напоминание о том, что Стася бывает здесь с Вадимом. А еще — несколько забытых на полке рядом с книгами резинок и заколок. Могу живо представить, как Авдеев мысленно чертыхается каждый раз, когда пытается завязать ей волосы своими здоровенными ручищами.

Он хороший отец.

Я хорошо помню, как мой папа плел мне косички, когда я ходила в начальную школу, и как я специально делала вид, что у меня не получается делать это самостоятельно, чтобы только перепоручить ему эту работу. Мой отец тоже был крупным мужчиной, но его руки никогда не тянули волосы, не завязывали хвосты так, что от натяжения кожи глаза лезли на лоб. Правда, и держалась все это совсем недолго, и с точки зрения эстетики представляло собой жалкое зрелище.

Я отгоняю от себя мысль, в которой говорю Вадиму, что ребенок внутри меня — его. Что это мальчик, что он полностью здоровый и у него, оказывается, уже есть нервная система и уши, ион вот-вот начнет слышать каждый внешний звук.

Это все настолько сильно усложнит в нашей и без того запутанной истории на четверых, что лучше даже мыслей таких не допускать.

Перед сном еще раз проверяю сообщения, и Вам все-таки мне ответил. Написал, что готов рассмотреть варианты возможного сотрудничества. Причем ни тебе смайликов, ни намека на то, шутит он или говорит всерьез.

Я пишу, что в десять — почти одиннадцать — после умопомрачительного ужина и джакузи, в половину одиннадцатого вечера — я открыта для любых предложений, и отправляю ему тоже без подсказок на то, шучу или говорю всерьез.

И разглядываю экран, пытаясь прикусить улыбку, потому что в это время мужчина, который проводит время с женщиной, точно не стал бы проверять телефон. Мало ли, может, «попугай» как раз пошла в душ после первого раунда?

На экране мигает входящий.

От Вадима — узнаю его по врезавшимся в память последним четырем цифрам номера.

Секунду держу палец над кнопкой сброса. Я потом всегда могу сказать, что просто уснула, а телефон стоял на беззвучном. Но я хочу ответить.

— Надеюсь, я не нарушил твои планы на сон? — интересуется Вадим своим привычным, непроницаемым тоном.

— Я с этими планами как-нибудь договорюсь, — Прикладываю трубку к уху, ворочаясь в постели до тех пор, пока положение не станет максимально удобным. — Подушки в эту кровать собирали по всему дому специально для меня или это проверка золушки горошиной?

— В этой комнате обычно спит Стася, она любит, когда под рукой много чего, что можно использовать для постройки баррикады.

Я мысленно прикидываю, сколько раз в постели, в которой лежу сейчас я, Авдеев читал дочери сказки и на какой половине кровати он обычно лежит, но эти мысли потом явно не дадут мне уснуть, поэтому гоню их прочь.

— Хорошо проводишь время, надеюсь? — Слышу на заднем фоне приглушенную классическую музыку и характерный «чпок» открывшейся минералки.

— Абсолютно. — Прикусываю губу, запрещая задавать колющий язык вопрос, но все равно спрашиваю: — А ты?

Если Вадим там с «попугаем» — он не станет врать и прямо тоже не скажет, само собой, но я пойму.

— Собираюсь на семейный ужин с одним очень консервативным американцем.

«Один?» — снова колит язык, но на этот раз мне хватает силы воли не спросить. Вместо этого выражаю ему сочувствие и рассказываю одну из свих личных историй столкновения лоб в лоб с американским снобизмом. История сейчас кажется даже немного забавной, но тогда я примерно неделю не могла прийти в себя.

Вадим, слушая, негромко смеется.

Иногда слышу глотки — пьет свою минералку.

Иногда шорох и шаги.

— Как твое самочувствие, Валерия? — после короткой паузы после финала моего рассказа, интересуется Вадим.

Понятное дело, что он имеет ввиду беременность, потому что конкретно сейчас со мной точно все в порядке и сказала об этом пару минут назад.

— Если ты имеешь ввиду мою беременность, то нет повода для беспокойства. Как Стася? — переключаю тему на безопасную.

— Со мной, — спокойно отвечает Вадим и через секунд десять присылает мне фото спящей прямо посреди огромной кровати дочери. — На нее разница во времени не действует.

Я до крови прикусываю нижнюю губу, потому что вот так, с расплывшейся по подушке щекой, растрёпанными светлыми волосами и похожими на иголки ресницами — волосок к волоску — она похожа на Шутова. Я видела его спящим и это просто какой-то адский вид двуличия, потому что во сне у Димы лицо сексуального эльфийского бога, а не адской безжалостной зверюги. И Стася — одно с ним лицо.

— А ты, я так понимаю, будешь сегодня спать на коврике, — говорю слегка севшим от шока голосом, чтобы хоть как-то разбавить неловкость.

— Ну тут еще диван есть, — слышу как ерзает, устраиваясь поудобнее. — Мне из этого американца завтра еще деньги выбивать, и лучше делать это не с помятой рожей.

«Попугай» в его рассказе не участвует вообще никак. И Вадим с дочерью, а он не производит впечатление мужика, который будет вот так в лоб знакомить дочь с женщиной, отношения с которой не оформились во что-то стабильное. Или это просто попытки нарисовать себе идеальную картину мира?

— Валерия, послушай.

Его голос, и без того максимально официальный, становится очень серьезным, и я непроизвольно напрягаюсь в ожидании какой-нибудь максимально неприятной информации.

— Я в курсе, что ты сильная и независимая, ворочаешь большим бизнесом, строишь планы на мировое господство и все в таком духе. И что о тебе есть кому позаботиться, я тоже видел — не слепой. Но если тебе вдруг что-то понадобится — все, что угодно, в любое время — просто позвони мне и разреши тебе помочь. Сейчас и… — пауза, вдох сквозь зубы, — потом. Хорошо?

«Потом» — это когда я рожу?

Мне хватает ума не задать уточняющий вопрос.

— Персики, дорогой? — Чтобы как-то сбавить градус внутреннего напряжения, пытаюсь осторожно шутить.

— Здесь полно фруктов, Валерия, что хочешь? На завтрак не обещаю, но на ужин будут у тебя на столе.

Он всегда такой серьезный.

Я знаю, что должна просто поблагодарить его за участие и попытку облегчить мою беременную реальность, но язык не поворачивается казать: «Спасибо, мне ничего не нужно». Даже в моей голове это звучит настолько фальшиво, что даже бразильская мыльная опера кажется венцом актерского мастерства.

— Привези мне лучше местный «Старбакс». — Хотя, конечно, это довольно сложно. — И жареные каштаны.

— Договорились. И, Валерия… Приезжай на конюшни, ладно? Всегда, когда тебе захочется. Пришли СМСку, хотя бы за час — к твоему приезду все подготовят.

— Я здесь чувствую себя какой-то ВИП-персоной.

— Тебя это так обременяет?

— Не-а. — Довольно жмурюсь и накидываю на плечо невесомое пушистое одеяло. Мне здесь и правда нравится, будет страшным лицемерием делать вид, что я приехала с большим одолжением. Будь моя воля — я бы проводила здесь все свободное время. — Умеете вы, Вадим Александрович, женщин заманивать в свою берлогу.

— Очевидно, что нет. — Смешок, но с горчинкой. — Отдыхай, Валерия. У нас разница во времени — шесть часов, тебе уже дано спать пора.

— Удачи с американскими снобами. Если дела пойдут совсем плохо — обращайся в католическую веру и поминай Деву Марию через слово.

— Весь мой штат старался, разрабатывал несколько вариантов более выгодных условий, а дело, оказывается, в Деве Марии. — Он приглушенно, явно, чтобы не разбудить Стасю, смеется.

— Дело всегда в женщине, Авдеев. — Хочу подавить зевок, потому что этот кристально чистый воздух, умиротворение природы и убаюкивающий баритон Авдеева превратили меня в сонную соню. — Спокойной ночи. То есть, в смысле — приятного аппетита.

— Хороших снов, Валерия.

Я не решаюсь первой нажать кнопку отбоя, просто смотрю на экран, на котором маленькие циферки до сих пор ведут отсчет нашего разговора. Одна секунда, две, три…

Конец вызова.

Глава четырнадцатая: Лори

Я делаю исключение из правил и на следующий день валяюсь в кровати, как говорится, до победного. Открываю глаза по привычке около семи утра, но потом, устроившись удобнее в берлоге из подушек, решаю послать к черту розовеющее небо и решаю доспать. Когда открываю глаза в следующий раз, на часах уже почти одиннадцать. Потягиваюсь, не вылезая из кровати делаю трехминутную гимнастику для мышц всего тела.

Беру телефон, который всегда кладу рядом.

Даже странно, что меня до сих пор никто не домогается. Ни миллиона пропущенных с работы (даже в воскресенье это вообще нормальная практика), ни строчки от Авдеева и Шутова. С Димой мы в последний раз переписывались вчера днем — он, как и обещал, прислал сообщение, что уже приземлился, прошел регистрацию и заселяется в гостиницу. Спросил, как я себя чувствую и все ли у меня в порядке. Я написала, что собираюсь быть ленивцем все выходные, он прислал парочку выражающих понимание смайликов и замолчал.

О том, что я планирую провести время на территории Авдеева, он, конечно, в курсе.

Как и о том, что его само здесь нет и как гром среди ясного он нагрянуть тоже не может.

Я принимаю душ, привожу в порядок волосы и немного кручусь перед зеркалом, разглядывая свой действительно немного округлившийся живот. Хотя, если перестать выпячивать его как ненормальная, распрямить плечи и выровнять спину, то из глубоко беременной женщины я снова превращаюсь в стройняшку. Хотя после того, какими офонаревшими глазами Шутов смотрел на мой живот и на изображение ребенка на экране, я стала иначе относится к возможным не самым эстетическим изменениям в моем теле. Теперь это уже не кажется концом света. У меня же там целый ребенок: с нервной системой, с лицом и пальцами, и ушами. Это все должно куда-то помещаться.

Вздыхаю, снова немного «надуваю» живот и поглаживаю этот маленький бугорок.

Повинуюсь импульсу, делаю фото в зеркале и скидываю Диме с припиской: «Теперь я понимаю, почему тюлени с такими довольными мордами спят на боку».

Спускаюсь вниз, накинув поверх топа и пижамных штанов теплый свитер, хотя в этом нет большой необходимости — в доме тепло и уютно, а с улицы умопомрачительно пахнет едой. Выглядываю на крыльцо, где уже крутится Левченко, явно поджидая, когда проснётся моя в край обнаглевшая физиономия.

— Доброе утро, Валерия Дмитриевна. Завтрак вас уже заждался.

— Я слышу этот запах, с ума сойти можно. — Действительно сглатываю полный рот слюны.

Он проводит меня до беседки, где уже накрыт стол и на пластине из натурального агата стоит полный чайник зеленого чая с ломтиками каких-то фруктов. Через минуту симпатичная женщина приносит две огромных тарелки: одна с овсянкой, ломтиком красной рыбы с гриля и поджаренными овощами, другая — с сырниками в сливочном соусе. Спрашивает, не нужно ли мне еще чего-то, но я только бесконечно искренне благодарю ее за все это. Наверняка стоило больших усилий выдерживать завтрак теплым и свежим почти до обеда.

Успеваю съесть примерно половину, когда краем уха ловлю шум двигателя.

Наверное, приехал кто-то из посетителей? Хотя вчера здесь была только одна пожилая пара, а сегодня так и вообще никого не видно, кроме работников.

Продолжаю есть, но какой-то неприятное ощущение в районе затылка мешает проглотить.

Приходится запить его чаем и оглянуться.

«Попугай».

Идет в мою сторону в модных бриджах, куртке и сапогах для верховой езды.

Волосы собраны в такой гладкий пучок, что он кажется почти глянцевым.

Выглядит дружелюбной.

Левченко успевает перехватить ее на половине пути, что-то говорит и показывает в сторону конюшен. Она кивает пару раз, но потом все равно обходит его и уверенно идет в мою сторону.

— Доброе утро, — улыбается самой журнальной из журнальных улыбок. Я видела ее фото в инстаграме всего раз, в тот день, когда узнала ее имя от Марины, но почему-то уверена, что это одна и та же улыбка, что и на рекламных постах ее личного косметического бренда.

— Доброе, — улыбаюсь в ответ. Сейчас, когда прошел первый шок, еда снова потихоньку начинает возвращаться в фокус моего внимания.

— Вероника Михайлевская, — представляется она.

— Валерия Ван дер Виндт.

Мы смотрим дуг на друга несколько секунд, а потом она взглядом все-таки спрашивает разрешения присесть. Мне хочется сказать, что я приехала сюда не для того, чтобы завтракать в компании малознакомых людей, но это — территория Вадима, а Вероника — его женщина. Она может запросто сесть куда угодно и когда угодно, но соблюдает вежливый этикет.

— Может, еще одну чашку? — Киваю на почти полный чайник. — Я столько не выпью.

— Было бы здорово, руки просто ужасно замерзли.

На улице тепло, на мой вкус, но я — человек осени, мне весь сезон хорошо и комфортно, даже в дождь и туман.

Пока нам несут дополнительную посуду (от завтрака Вероника отказывается), я украдкой разглядываю ее лицо, пока она разговаривает по телефону. На фото в сети она выглядит моложе, но вот так, вблизи, ей явно хорошо за тридцать. И тут я снова отдаю ей должное — она выглядит именно так, как должна выглядеть женщина ее возраста, без перегибов и попыток оставаться «молодой и дерзкой». Это ухоженная красота, может, не идеальная в плане природных данных, но правильно подчеркнутая. В наше время далеко не каждая женщина за тридцать умеет с таким достоинством «носить» свой возраст. Перед глазами сразу всплывают знойные «барышни» из зала, которые из кожи вот лезли, чтобы привлечь внимание Вадима. Веронике это не нужно — уверена, она и так не страдает от недостатка мужского внимания.

— Не люблю приезжать сюда в выходные, — говорит она немного позже, когда нам приносят еще один комплект посуды и корзинку с маленькими круассанами. — Здесь обычно столько народа. Сегодня просто какой-то райский день.

— Уже не очень тепло. — Никакого другого ответа на ее справедливое замечание у меня нет.

Потому что она, конечно, не дура, и прекрасно понимает, для кого организовано это затишье. Вряд ли обычные посетители сидят в домашней одежде в хозяйской беседке и перед ними пританцовывает личный обслуживающий персонал.

Еще какое-то время мы в полной тишине пьем чай.

Мне хорошо знакомы вот такие «неловкие» паузы. Обычно они возникают, когда очень хочется задать парочку неудобных вопросов, но совершенно нет идей, с чего начать.

Ладно, побуду доброй феей и облегчу Михайлевской жизнь.

— Вадим ведет дела с моим мужем — Андреем Завольским. Точнее, вел.

— Примите мои соболезнования, Валерия. — Веронике нужно несколько минут, чтобы сообразить, что к чему. — Уйти в таком молодом возрасте.

— Я просто восстанавливаю здесь нервы. И очень благодарна Вадиму за понимание и эту «тишину». — Окидываю взглядом безлюдные просторы вокруг нас.

— Вадим ничего не рассказывал о своих делах с вашим мужем. И о вас.

— Завидую вашим отношениям, в которых нет места разговорам о работе, контрактах и прочих очень скучных вещах. — И даю себе обещание, что если она еще раз попытается вести разговор окольными путями, мое терпение закончится.

— Не поймите меня неправильно, Валерия, но я не каждый день вижу здесь кого-то вроде… вас.

— Вроде меня?

— Да. Человека, ради которой Вадим жертвует целыми выходными, которые приносят хорошие деньги.

— Женщины, вы имели ввиду.

— Интересной молодой женщины, — расшифровывает она, отдавая дань всем моим достоинствам.

— Вероника, предлагаю не гадать на кофейной гуще и обсудить обстоятельства моего здесь присутствия с Вадимом. Мне сказать вам больше нечего. И если вы не возражаете… — Окидываю взглядом ее вид. — Вы, кажется, приехали сюда покататься верхом?

К части своей, она не лезет в бутылку. Желает мне приятного аппетита и уходит.

Я раздумываю всего минуту, а потом быстро набираю Вадиму сообщение:

Я: Вероника здесь. Мое присутствие ей явно не понравилось.

Я: Я не ябедничаю. Просто подумала, что тебе нужно знать, чтобы не получился испорченный телефон. Я сказала, что ты был партнером Андрея. Уже уезжаю.

С нашей разницей во времени у Вадима сейчас час ночи, так что мои сообщения он прочитает в лучшем случае через пять или шесть часов.

Возможно, если бы прочитал сейчас, то попросил бы не обострять и убраться, чтобы не мозолить глаза его «попугаю». Понятия не имею, что думала и делала бы на ее месте, если бы однажды застукала на территории своего мужика кого-то вроде себя самой. Но вряд ли бы это вызвало у меня кучу положительных эмоций.

С завтраком не заканчиваю. Возвращаюсь в дом, за пару минут собираю вещи — хорошо, что их почти нет. Выхожу и на вопросительный взгляд Левченко говорю, что у меня появились срочные дела, иначе я бы точно продолжила злоупотреблять их гостеприимством минимум до позднего вечера.

По дороге до машины то и дело тянет оглянуться на Михайлевскую, тем более, что я уже видела, как из конюшен выводили оседланного коня. Но я держусь, потому что чутье подсказывает — на любой зрительный контакт Вероника может отреагировать совершенно непредсказуемо. И на этот раз ей может не хватить выдержки, ну или она сделает это нарочно, чтобы окончательно отбить у меня желание злоупотреблять гостеприимством ее мужика. Мне еще только одной ревнивой истерики в стиле Марины не хватало. Пусть они с Вадимом сами разбираюсь, кто, кого и о чем не предупредил.

Домой приезжаю около трех, по пути заехав в доставку, чтобы забрать оттуда пару увесистых пакетов с едой — я не планировала возвращаться до вечера, так что в холодильнике мышь повесилась. А стоять у плиты меня и во времена хорошего настроения не то, чтобы вдохновляет.

Но нет худа без добра — как раз выдался целый свободный вечер, чтобы, наконец, разложить свои вещи и подумать о том, как обустраивать место для ребенка. Даже хорошо, что мой инопланетянин оказался мальчиком — не представляю что-то розовое и в рюшах в этом бетонно-кирпичном антураже.

Пока расставляю по полкам гардеробной коробки с обувью, телефон пиликает входящим звонком. Это Вадим. Я пару секунд смотрю на экран, раздумывая, хочу ли говорить с ним прямо сейчас, пока меня еще слегка потряхивает от милого разговора с «попугаем», но потом вдруг становится почти все равно.

Принимаю вызовы и перевожу разговор на громкую связь.

— Я просил ее не приезжать, — после приветствия говорит Вадим. Голос у него мрачный.

— Авдеев, мне все равно. — Пожимаю плечами, хоть он и не может этого видеть, с тоской разглядывая свою любимую пару от «МиуМиу» — мне такие каблуки теперь светят минимум через полгода. — Подумала, будет лучше, если ты от меня узнаешь, что мы обменялись любезностями. Голой я на столе не танцевала, за твою любовницу себя выдать не пыталась и вообще просто ела. Кстати, передай мою огромную благодарность своему повару — я давно так вкусно не завтракала.

— Это, блядь, просто смешно. — Я почти уверена, что слышала, как он только что скрипнул зубами.

Вадим редко ругается, так что я уже заметила закономерность — делает он это только когда довели «до ручки». Меня вон даже разок послал, хотя я почти без обид.

— Спасибо за предложение, Авдеев, но всем будет лучше, если я больше не буду у тебя появляться. Мне в жизни и так проблем хватает — искать хороший натуральный парик после очередной встречи с твоим «попугаем» мне некогда.

— Если тебе так это не нравится — почему бы просто не сказать об этом прямо и не дать мне решить вопрос?!

— Да мне плевать на Михайлевскую и ее шпильки. Тем более, все было почти цивилизовано.

— Я про нас, Валерия.

— Нет никаких «нас», Авдеев.

— Как же я мог забыть. Хорошо, ладно, не хочешь — не приезжай. Не настаиваю.

— Угу.

— Мне ни одна женщина так мозг не выносила, Валерия как ты.

— Смахивает на комплимент.

Слышу где-то на заднем фоне голоса и вкрадчивый женский голос, который по-английски говорит, что все уже собрались и ждут только его. Вадим чертыхается.

— Мне нужно идти, Валерия. У меня тут очень нетерпеливые янки — есть не могут, так хотят всучить мне свои деньги.

— Хорошего дня, Авдеев.

На этот раз я первой выключаю разговор, берусь за пару кремовых «лодочек», а потом в сердцах пихаю их куда попало, не по цвету и не по типу. Ладно, видно разобрать вещи сегодня не судьба — настроение заниматься этим только что резко улетучилось.

Оставляю груду вещей возле гардеробной, мысленно ставлю галочку напротив пункта «никудышная хозяйка» и перебираюсь в ту часть лофта, где совсем нет мебели. Здесь есть большое окно на не солнечной стороне, так что если поставить кроватку, то солнце будет в окна только во второй половине дня — уже не такое жаркое и рассеянное. В угол можно полки и стеллаж, слева шкаф. Нахожу в Пинтересте пару примеров того, как можно обустроить детскую, заодно понимаю, что нужен еще пеленальный стол и кресло-качалка для удобства.

Я ни черта об этом не знаю.

Я даже про пеленальный стол слышу чуть ли не впервые в жизни и вообще не понимаю, как и на что нужно обращать внимание при выборе детской мебели. У меня начинают мелко дрожать руки, и чтобы хоть как-то справиться с приступом паники, хватаю телефон и вбиваю туда поисковый запрос: «как выбрать пеленальный стол». Читаю, ничего не понимаю. Вбиваю следующий, и еще один, и еще: какой должна быть коляска, какие бывают молочные смеси, во сколько лезут первые зубы, как понять, что ребенок не развивается правильно.

И где-то посреди всего этого хаоса, не понимаю как набираю Шутова.

Знаю, что у него там работа — не просто же так поехал на другой конец света, хотя разница у нас всего пара часов. Почти наверняка он не ответит, но мне так нужно, чтобы ответил. Чувствую, как мокро становится за ухом, пока прижимаю к нему телефон.

Два гудка, три, четыре.

«Абонент не может принять ваш звонок…»

Смотрю на телефон. Там действительно ничего нет.

Набираю еще раз.

Ситуация повторяется зеркально.

На смену паники за свою полную неготовность к материнству, накатывает первая волна ужаса. А что если он снова ничего мне не сказал? Соврал, что здоров, а на самом деле… И где-то там, очень-очень далеко отсюда, прямо сейчас… Или, может, пока я валялась в постели и мурлыкала с Авдеевым, мой самый необходимый человек на свете…

Я судорожно хватаю ртом воздух, но в легкие не попадает ни грамма.

Бегу на кухню, откручиваю кран, набираю в ладони воды и жадно пью, чтобы хоть как-то растворить стоящий в горле ком. Легче становится, но ненамного. Кому мне позвонить? У кого узнать про него?! Может быть, Шутов специально заставил меня надеть это проклятое кольцо? Провернул очередной свой хитрый план с претензией на долбаное благородство, типа, я теперь имею право распоряжаться всем его имуществом?

Пробую набрать его еще раз, но руки так дрожат, что он выпадает из рук.

Падаю на колени, тыкаю в экран, но он не включается.

Не включается!

— Нет, пожалуйста… — Слезы градом, как бы не пыталась их стереть — ничего не вижу. — Пожалуйста, придурок, пожалуйста… Не поступай так снова…

Экран на секунду загорается и снова гаснет.

Я пытаюсь успокоить себя, вспомнить о том, что Дима учил никогда не терять голову. Что бы не случилось — мыслить трезво. «Собралась, разгребла проблемы, а потом — реви».

Хорошо, прямо сейчас нужно взять себя в руки. Я же просто накручиваю, так? Это просто взрывной коктейль из нервов и гормонов. В мире существует сотня причин, по которой человек в конкретный момент времени не может взять трубку. Десяток я могу назвать сходу. Шутов сказал, что я для него дороже всех на свете — после таких слов он не может поступить со мной как раньше. Он мудак и придурок, но, если я ему дорога — он бы не позволил мне совсем ничего не знать.

Я снова пытаюсь включить телефон, но с каждой неудачной попыткой в голове все громче и громче: «Он бы не сказал, он бы ни за что не сказал…»

Эти проклятые телефоны не вырубаются даже если падают с трехметровой высоты или бултыхаются в ванну, но мой решил выключиться от короткого сальто на пол с высоты кухонного стола! Спокойно, еще не очень поздно, какой-нибудь магазин мобильной техники точно работает. В квартале от моего дома точно есть большой салон.

Я хватаю первые подвернувшиеся под руку вещи, обуваюсь, бросаю взгляд в зеркало, чтобы собрать лезущие в глаза волосы, и из моей груди раздается нервное бульканье: на мне те ужасные мешковатые вещи из магазина для байкеров, и кеды, которые Дима так заботливо на мне зашнуровывал. Скрещиваю пальцы и мысленно клянусь, что если прямо сейчас он позвонит и скажет, что просто был в это время где-то, где не ловит связь — я куплю себе еще три таких мешка и буду носить на каждое свидание к нему. Пусть подкалывает, пусть смеется, пусть находит для меня хоть миллиард новых шуток — все равно.

«Просто позвони, умоляю…»

Я заклинаю взглядом совершенно и окончательно потухший телефон, но, видимо, Вселенной недостаточно такой моей жертвы, потому что ничего не происходит.

До магазина добираюсь буквально бегом, залетаю внутрь, прошу дать мне любой телефон, главное, чтобы работал. Поздно соображаю, что не взяла кошелек, а телефон, которым я расплачиваюсь теперь уже почти всегда — мертвый, у меня в руке.

Мертвый.

Закрываю лицо ладонями.

Я в домике, мне не страшно, не страшно…

Сотрудники толпятся надо мной, кто-то предлагает вызвать скорую, кто-то сует под нос пластиковый стаканчик с водой. А я даже сказать ничего не могу, как сумасшедшая — просто трясу головой.

— Вот, — неожиданно у меня перед глазами появляется мой телефон со включённым экраном. Только теперь на нем длинная трещина. — Кажется, заработало.

Я даже дышать боюсь, чтобы это волшебство внезапно не испарилось.

Громко — слишком громко, отпугивая бедных сотрудников магазина мобильной связи — вздыхаю, когда замечаю отметку о входящем сообщении. В последние дни мы с Шутовым переписывались в мэссенджере, классические СМСки уже давно друг другу не шлем, но прямо сейчас я не позволяю этой мысли посеять во мне новое зерно сомнения. Я в домике, если не думать о плохом — плохое не случится.

Сообщение от неизвестного номера.

Я до крови прикусываю нижнюю губу, потому что это в точности укладывается в самый ужасный сценарий. Сейчас там окажется сухое сообщение от кого-то из его юристов или, может быть, прямо из больницы.

Предательски хочется просто удалить, сделать вид, что ничего и не было. Но палец соскальзывает с кнопки, разворачивает сообщение.

Там ни слова — только длинная ссылка даже без предпросмотра.

— Я бы не переходила, — слышу скептический голос над головой. — Сейчас по СМС-кам даже вирусы уже научились рассылать.

В других обстоятельствах я подумала бы так же и просто сразу бы удалила, но не сегодня.

Нажимаю.

Пока инстаграм разворачивает ссылку, мое сердце перестает биться.

Это какая-то новостная страница, онлайн «желтый листок», паразитирующий на слухах. Похожий на тот, в котором я нашла новость об Авдееве и Махайлевской. Возможно тот же самый.

Но на этот раз там новость о Юлии Рудницкой — нашей национальной гордости, модели, которая уже несколько лет подряд покоряет абсолютно все модные показы и не сходит с обложек фэшн-изданий. Я не интересуюсь этим мало привлекательным для меня миром, но Рудницкая — это не про моду и прочую гламурную лабуду. Она была с Шутовым, и я до сих пор до конца не знаю, была их помолвка просто липой, чтобы избавиться от меня, или все было по-настоящему.

Но на этих фото они вместе.

Там даже написано, что фото сделаны в Берне, где как раз проходит какая-то модная тусовка. Она держит его под руку на одном фото, на другом — прижимается так крепко, что чуть не расплющивает свою идеальную грудь. И еще есть короткое видео — где он усаживает Юлю в машину, прикрывая спиной от наглых папарацци, и садится рядом.

До меня вдруг с очевидной ясностью доходит, что какие могут быть работы в субботы и воскресенья? Даже сумасшедшие и оторванные от мира айтишники не работают в выходные. Богатенькие буратинки — тем более.

Я предлагаю протянутую мне одним их сотрудников салона руку помощи, поднимаюсь и отряхиваю с одежды пыль. Кеды безнадежно испачканы, потому что я как ненормальная неслась по лужам и по грязи. Со штанинами та же история. Но это в принципе не страшно — все это я собираюсь выбросить, как только сниму.

— А вы защитное стекло не носите? — спрашивает кто-то, намекая на мой разбитый экран.

— Нет. Я просто покупаю новый телефон. У вас есть? Я успею купить?

Домой я иду с новым телефон, по пути настраивая все необходимые функции.

Делаю это механически, на автомате.

На том же автопилоте заглядываю в кофейню, беру два травяных чая в стаканчиках и орехово-карамельный тарт. Я так спешила, что даже дверь в квартиру забыла закрыть. Она, конечно, не нараспашку, но все равно в глаза бросается заметная щель из-под которой льется тусклый свет. Невольно вспоминаю день, когда ко мне заявился Завольский со своими дуболомами, но сейчас мне почему-то абсолютно все равно.

Я просто немного устала.

Сердце уже не колотится как сумасшедшее, но каждый удар до сих пор отдается болезненным эхом.

Они отлично смотрятся на той фотографии. На второй в «карусели», где Рудницкая так доверчиво прилипла к нему как пиявка. И где она держит его за руку. Я разглядываю свою собственную ладонь и мне хочется содрать с нее кожу щеткой по металлу — чтобы даже миллиметра не осталось.

Догадаться, кто та добрая душа, которая решила открыть мне глаза — задача нескольких секунд. Для этого даже мысленных усилий прилагать не нужно. Этот номер, несмотря на то, что в последнее время я пользуюсь им открыто, все равно использую исключительно для нескольких контактов. Это точно не может быть Авдеев — я даже приблизительно не могу представить этого мужика, делающего гадости исподтишка. По той же самой причине это не может быть и Шутов. Остается Марина, что целиком и полностью понятно — она видела нас вместе, она знает, что мы как минимум знакомы и в своей голове уже успела записать меня в его союзники. Это все очевидно, понятно и логично. Я почти уверена, что она запросто написала бы со своего номера, но, видимо, «в санатории» ее этого блага цивилизации лишили, так что пришлось идти окольными путями.

Я, конечно, могу «ударить» в ответ.

Достаточно одного звонка Авдееву — и Марина на всю жизнь забудет, что такое совать нос в чужие дела.

Но мне все равно. Кто знает, что делала бы на ее месте я, если бы на кону стояла «радужная» перспектива потерять ребенка. Возможно, давно бы развернула такие игры мадридского двора, по сравнению с которыми Маринина выходка выглядела бы просто детской шалостью.

«Не судите — да не судимы будете».

В конце концов, мне ей даже спасибо сказать хочется. А то вдруг почти начала забывать, что Шутову тридцать семь и что в таком возрасте люди не в состоянии радикально изменить свои привычки. Да и какие к нему претензии? Мы же просто партнеры и друзья. То, что я «самый дорогой человек на свете» никак не противоречит его праву проводить время с другими женщинами. Он же долбаный сексуальный магнит, вокруг него всегда табун желающих — шеи сворачивают. Без капли преувеличения. Я сама от него взгляд оторвать не могу, хотя за столько-то лет уже могла бы выработать хоть каплю противоядия.

Первый стаканчик чая я выпиваю почти залпом, вместе с горстью своих витаминов.

Второй уже медленное, в прикуску с тартом.

Хочется еще раз открыть ту новость, прочитать все грязные подробности. Знаю, что будет больно, но не знаю почему мне так назойливо хочется причинить себе эту боль. Чтобы не поддаваться искушению, удаляю и ссылку вместе с сообщением, и на всякий пожарный блокирую номер. Про Шутова я и так все знаю.

Чтобы хоть как-то отвлечься, беру себя в руки, справляюсь с паникой на тему «я буду самой хреновой матерью на свете», заглядываю на мамский форум. Мне нужно составить два списка. Первый с тем, что необходимо в детскую, второй — что нужно в роддом. Заодно убираю в закладки пару бутиков для беременных: девочки в таком восторге, пишут, что хотели скупить все полки — такое там все красивое и модное. Я плохая беременная, потому что хочу как можно скорее родить и снова увидеть свой рельефный пресс и мышцы, а не умиляться на то, как мило выглядит мое тело в необъятных джинсах на широкой резинке.

Примерно через час, когда я как раз пытаюсь изучать ассортимент онлайн-магазинов с мебелью для новорожденных, начинает звонить телефон. Это Шутов. Мое только-только успокоившееся сердце снова начинает бешено стучать: от злости, от обиды, от каждого из миллиона невысказанных слов. Первый импульс — ответить и высказать ему все, что я думаю о его похождениях, но я так долго подбираю слова для начала разговора, что в конечном итоге вызов заканчивается. А когда через минуту Дима перезванивает снова, я уже… почти перегорела.

Он ни единым словом не обмолвился на тему Авдеева.

Я не услышала от него ни единого упрека в адрес ребенка.

Мы вообще никак не обсуждали рамки нашего «вероятного партнерского брака». Что я ожидаю услышать в ответ на претензию, что он улетел в Швейцарию на модный показ своей старой подружки? «Кого я ебу — это не твое дело»? Что-то в таком духе, вероятно. Я уже столько раз все это слышала, что сейчас, когда паника прошла, даже немного стыдно.

Шутов жив и, судя по его цветущему виду на тех фото, бодр и здоров — это самое главное.

В итоге, я отвечаю только на четвертый его звонок, мысленно зажав в кулак свое сердце и обиду.

— Блядь, Лори, что случилось?! — Он так орет, что я немного морщусь от резкого звука.

— Ничего. — Беззвучно вздыхаю.

— Я был на презентации в таки ебенях, где связь ловит примерно как на Марсе. Увидел кучу пропущенных от тебя. Ты там рожать собралась?! Не ври мне!

— Мне еще рано рожать, Шутов, хотя, честно говоря, я бы с радостью. До того, как превращусь в бегемота.

Я говорю совсем не то, что хочу сказать. И чувствую себя настолько никудышней актрисой, что приходится изо всех сил сжать острый край чайной ложки, чтобы боль в ладонь немного утихомирила эмоции.

— Ты набрала меня девять раз, Лори. Для этого ведь была какая-то причина?

— Блин, прости. Ты не отвечал, а у меня какого-то черта включился автодозвон. Все в порядке, никто не рожает и ничего не горит. Как твоя поездка? — спрашиваю беззаботно и с легким налетом небрежности. Нужно переключить тему разговора, пока еще у меня есть силы.

— Решил пару очень важных вопросов, — с неприкрытым триумфом.

— Чертов достигатор.

— Ты где? — Я слышу в его голосе, еще минуту назад бесконечно довольном, нотки напряжения.

— Дома. Вот, решила поймать дух яжематери и скупить всю детскую мебель, на которую только можно оформить доставку.

Мы оба знаем, где я собиралась провести выходные. И я еще раз мысленно даю себе увесистый подзатыльник из-за своего иррационального приступа ревности — он даже полусловом не обмолвился на эту тему, не попытался вкрячить в наш договор свое прав собственности на мою вагину.

Я продолжаю убеждать себя в том, что мой приступ собственнической ревности — это просто гормоны.

— И много уже скупила? — вкрадчиво интересуется Шутов.

— Пока только бросила в корзину на… эм-м-м… шестизначную сумму. Видимо, придется заложить в ломбард подаренные тобой часы. Ты вообще в курсе, как оказывается дорого в наше время рожать и содержать даже одного ребенка?

Я пытаюсь шутить, жду ответную шутку, как это обычно бывает, когда мы несерьезно говорим о серьезных вещах, но на этот раз Дима ограничивается коротким и, как мне слышится, натянутым смешком.

— Лори, давай ты не будешь пока со всем этим спешить.

— Говорит человек, который есть не мог — так хотел немедленно узнать пол ребенка.

— Это принципиально разные вещи. — Вздыхает, щелкает металлическим ремешком от часов.

— Шутов, слушай, если вдруг ты не понял, то у меня нет проблем с тем, чтобы купить ребенку все необходимое. Я просто совсем растеряла свое обалденное чувство юмора.

— Я прилетаю во вторник, Лори. Могу я попросить тебя потерпеть хотя бы до этого времени? И предвидя твой вопрос — нет, мы не будем обсуждать причину сейчас и по телефону, и никаких других намеков ты от меня не дождешься.

— Ну ла-а-адно, — тяну в легкой задумчивости. — Хотя это очень бесчеловечно — заставлять нервную беременную женщину еще два дня мучиться от неизвестности.

— Помучил бы я тебя, нервная беременная… — Слышу натянутый смешок.

— Ой, мне тут звонят с работы, — быстро, не дав ему продолжить после паузы, бормочу в трубку. — Ты там не пропадай с радаров больше, ладно?

Он говорит что-то в ответ, но я просто трусливо заканчиваю разговор.

Хватит, спокойно.

Мы просто партнеры.

А все, что он мог бы со мной сделать — он и так делает. Но с более интересным и менее проблемным экземпляром.

Глава пятнадцатая: Данте

Есть две причины, по которым я уезжаю в Швейцарию сразу на три дня.

Первая и самая банальная — есть пара действительно рабочих моментов, которые без моего личного присутствия решить не получится. Даже если ты миллионер и эксцентричный айтишник, это никак не отменяет бюрократию, которая одинаково распространяется абсолютно на все живое (а иногда и мертвое). Но этих дел у меня максимум на сутки.

Причина вторая — я хочу застолбить для Лори место в лучшей клинике, чтобы к тому моменту, когда придет время родов, она была спокойна, ни о чем не беспокоилась, а я был уверен, что они с ребенком в надежных руках профи. Не то, чтобы я не доверял нашим врачам (лично на меня ее ведущий гинеколог произвела самое благоприятное впечатление), но дополнительный фактор в виде парочки тысяч километров от Завольского, пожалуй, дает фору в сто очков к безопасности.

Есть еще третий факт, который появляется в моей голове чуть позже, когда мои парни отчитываются, куда Лори отправилась на выходные. И эта мысль минимум раз в час взрывает мне мозг, даже когда пытаюсь переключиться на другие задачи.

Ну а чего я ожидал, собственного? Что одно мое появление перечеркнет последних три года ее жизни, в которых меня не было? Что моя обезьянка, которую я собственными руками учил легко отпускать прошлое и не хвататься за мужиков, вдруг снова превратиться во влюбленного единорога? Тем более, что у Авдеева, блядь, против меня есть огромный, размером с небоскреб, козырь — это его ребенка она ждет. Если он об этом узнает — мы неминуемо столкнемся лбами, потому что ни один не захочет добровольно отступить. Он — потому что захочет принимать участие в жизни своего сына, я — потому что не смогу отдать ему Лори.

Единственная причина, по которой ситуация остается более-менее стабильной — личное желание Лори держать Авдеева на расстоянии. Но сколько это продлится? Еще день? Еще месяц? Или она родит и решит, что не готова держать в секрете от Авдеева факт его отцовства?

— Вот, эта палата будет забронирована за вами на две недели. — Доктор, довольно молодой и на удивление спортивный мужик с внешностью Дольфа Лундгрена, заводит меня в огромное светлое помещение, оборудованное по последнему слову техники.

Я подхожу к окну, откуда открывается симпатичный вид на городской парк, и прикидываю, что Лори он обязательно понравится. Что если это будет допустимо — мы сможем брать сына и выходить с ним на прогулки.

Сына.

Я ни разу не произнес это слово вслух, но после того, как увидел его в животе Лори, иначе и думать о нем не могу. Хотя до сих пор не до конца понимаю, что чувствую всякий раз, когда реальность внезапно напоминает — это не мой сын. По крайней мере биологически.

— Нам подходит.

Я даже не чувствую укола совести за то, что решаю это в одно лицо.

Остается только вставить дату и подписать документы. Я не знаю точно, когда именно у Лори подойдет срок, но у меня есть видео и фото с УЗИ, и последняя озвученная врачом дата ее срока, так что после нехитрых манипуляций медсестра помогает определиться с временным диапазоном. Тем более, что я бронирую место на целых две недели. Все-таки у меня есть определенная слабость к иностранному подходу ведения дел — никто даже не пытается узнать, по какой причине такой важный вопрос я решаю сам, без участия будущей мамы. Главное, что чек оплачен и на бумагах стоит моя подпись. Но все равно тщательно записывают в бланк паспортные данные будущей пациентки и ее контакты, уверяя меня в том, что это просто формальности и беспокоить Лори по пустякам никто не будет: все вопросы решать только через меня.

Немного позже, когда я заваливаюсь в маленькое кафе неподалеку, соображаю, что везти Лори на последних неделях беременности, даже частным бортом — не самая лучшая идея. Хотя в идеале было бы заставить ее прилететь сюда прямо сейчас и оставаться тут до самого конца срока, только хрена с два она меня послушает. Но, скорее всего, нужно присматривать жилье в соседних кварталах, чтобы в случае чего — я мог принести ее в больницу пешком, босой и на руках.

И пока я пью кофе и раздумываю над тем, как все это устроить, до меня внезапно доходит еще одна очевидная мысль — мне будет спокойнее, если Лори будет рядом. Почему, блядь, она вообще до сих пор живет одна, если ввязалась в грязную игру со старой тварью Завольским, на котором от всех его подвигов буквально клейма негде ставить? Почему, блядь, я живу один в двухэтажной квартира площадью как загородный особняк, если мы запросто можем жить там вдвоем и при этом даже не пересекаться, если вдруг она снова начнет задвигать про свои личные границы?

Эта мысль варится во мне весь вечер, до самого возвращения в гостиницу.

— Шутов? — слышу откуда-то справа женский голос. И снова, уже громче и с таким восторгом, как будто я какая-то кинозвезда. — Шутов, ты?!

Поворачиваюсь — и на меня налетает худое женское тело.

Секунду жестко туплю, потом беру ее за плечи, решительно отодвигаю и пытаюсь понять, что за херня происходит.

Темные гладкие волосы, красивое лицо, обезображенное потекшим макияжем, растертая губная помада. Мне требуется еще немного времени, чтобы разглядеть за всем этим «фасадом» знакомые черты.

— Мне тебя сам бог послал! — Рудницкая закатывает глаза и облегченно стонет, одновременно хватая меня за запястья, как будто боится, что я могу вдруг исчезнуть. — Слава богу. Боже. Я уже думала, что…

Она спотыкается на полуслове, фиксирует взгляд где-то у меня за спиной и ее глаза становятся круглыми от страха. Пальцы на моих запястьях судорожно дрожат.

Да блядь, что происходит?

— Шутов, умоляю, не отдавай меня ему… — Ее губы дрожат и кривляются, и я только сейчас замечаю за тонной потекшей «штукатурки» парочку свежих кровоподтеков. — Пожалуйста, умоляю, прошу…

— А ну сюда иди, шалава! — громыхает неподалеку скрипучий, немолодой и обезображенный алкоголем голос. — Ты за кого там спряталась, блядина подзаборная?!

Я успеваю повернуться за мгновение до того, как здоровенная туша пытается схватить меня за шиворот и освободить дорогу к Юле. В такие моменты я даже немного благодарен своему сиротскому детству и улице: уже давно не голодаю и не сплю под открытым небом, но рефлексы до сих пор работают как часы.

Мне нужна всего пара движений, чтобы заломить «быку» руку, вывернув ее до состояния, когда тело приобретает необходимую мягкость и гибкость. Ничего суперкрутого, потому что с такими тушами это и не требуется — они привыкли оттачивать бойцовские навыки на тех, кто значительно слабее, а на таких лбов как я налетают исключительно по пьяной лавочке. На трезвую голову вряд ли бы сунулся, потому что неприкосновенность собственной рожи для них всегда на первом месте.

— Больно, блядь! — орет тело, пока я укладываю его рожей в пол. — Ты знаешь, кто я?! Да я тебя, мудака…

Его ор привлекает слишком много ненужного внимания, так что пока сотрудники гостиницы вызывают в холл охрану, я улучаю момент и разок прикладываю гандона локтем в нос. Он завывает от боли, но на какое-то время ему становится явно не до разговоров.

Где-то сзади тяжело дышит и всхлипывает Рудницкая.

Так проходит еще около минуты, пока инициативу не перехватывает пара крепких парней из охраны. Тело Юлиного обидчика под руки утаскивают подальше с глаз.

Я отряхиваю ладони, поворачиваюсь и протягиваю ей носовой платок.

Юля громко в него сморкается, а потом резко тыкается лицом мне в плечо, свободной рукой прикрывая щеку. Обращаю внимание на то, что вокруг уже собралась приличная толпа желающих запечатлеть происходящее на телефон. Рудницкая — узнаваемое лицо, ничего удивительного, что любая потасовка с ее участием сразу привлекает внимание всяких утырков. Я стараюсь прикрыть ее собой, беру за затылок и плотнее прижимаю к своему плечу.

— Юль, чем помочь? Ты здесь остановилась?

Судя по виду жирного, которого уже уволокли с глаз долой, он живет где-то здесь — не стал бы бегать по гостинице в халате и банных тапках. Но Юля, не считаю поплывшего макияжа и растрёпанных волос, одета с иголочки.

— Здесь, но в номер не хочу, — слышу ее сдавленный голос. — Можешь, пожалуйста, вызвать такси?

— У меня машина.

— Шутов, ты как Дед Мороз.

Я помогаю ей выйти, оберегая, насколько это возможно, от налетевших журналистов. Кто-то успел слить инфу про скандал с участием известной модели. Так что как только мы выходим на улицу — на нас набрасываются уже не обыватели с телефонами, а профессиональные стервятники с камерами. Наверняка пару подходящих кадров им точно удается сделать.

У меня арендованный «мерин», как только оказываемся в салоне, предлагаю водителю просто порулить по городу. Юле нужно время, чтобы успокоиться.

Минут десять она просто сморкается в платок и растирает по лицу макияж. Потом тянется за сумочкой, достает сигарету и начинает курить. Табачный дым, от которого я успел отвыкнуть, ощущается почти сладким. Но я вполне могу контролировать желание не попросить хотя бы затяжку. Куда меня однажды привели мои слабости — я теперь на всю жизнь в курсе, потому что шрам от дырки в груди до сих пор иногда побаливает. А необходимость все время следить за сердечным ритмом, принимать таблетки и оглядываться на «насколько это рискованно?» возвращают на грешную землю. Хотя мой чудесный еврейский доктор не прекращает попыток разрешить мне о себе написать, потому что я, мол, уникальный случай в истории кардиохирургии.

— Хочешь? — Юля протягивает мне свою сигарету.

Я отрицательно качаю головой.

— Блин, Шутов, это точно ты?

— Я, только побриться забыл. — Провожу ладонью по щетине.

— Если бы всем мужикам так шла небритость, как тебе, то все бритвенные принадлежности надо было бы запретить на уровне Конституции. Когда мы виделись в последний раз, ты выглядел как говно без палочки. А сейчас просто… Долбаный Феникс.

— Бывают в жизни поводы воспрянуть духом.

— Поделишься рецептом? — Она горько усмехается, и кривится от боли, потому что следы побоев на ее лице начинают стремительно багроветь и опухать.

Я уважаю Юлю. На самом деле, она одна из тех единичных случаев, когда женщина вызывает у меня безусловное уважение, потому что с первого дня нашего знакомства не пыталась притворяться «не такой». Она всегда была честно, всегда признавала, что хочет денег и богатого мужика, а еще хочет карьеру и красивую дорогую сказку. И потом, когда моя жизнь почти что докатилась до пропасти, она была единственной, кого я мог терпеть рядом. Но несмотря на все эти многочисленные достоинства, я не собираюсь проветривать перед ней душу. Мы трахались, я принимал некоторое участие в том, чтобы ее путь на модный Олимп был не таким тернистым, на этом — все.

— Тебя нужно показать врачу, Юль.

— Чтобы завтра весь интернет утонул в фотографиях вот этого? — Она поворачивается ко мне правой стороной лица, еще более «красивой», чем левая.

— Нужно было руки ему поломать. — Как можно бить женщину? Ну то есть — что, блядь, должно быть в башке в тот момент, когда здоровый мужик заносит кулак? Я в принципе не могу представить ситуацию, в которой у меня могла бы просто появиться такая мысль.

— Это мой муж, Шутов, — горько улыбается Юля.

Замечание о том, что в мужиках она вообще не разбирается, держу при себе. Мало ли таких историй, когда щедрый-богатый потом оказывает настоящим моральным уродом? Кажется, это бич всех красивых мотыльков — они всегда вляпываются не в того мужика.

— Ну тогда считай, что его сломанный нос — мой запоздалый подарок по случаю свадьбы.

Юля с трудом посмеивается. Вид у нее с каждой минутой все хуже.

Называю водителю адрес, по дороге заскакиваю в супермаркет, покупаю пакет со льдом, пару полотенец и воду. Наспех сооружаю компресс из льда, протягиваю Юле. Она морщится, когда прикладывает холод к лицу. Потом жадно пьет воду и спрашивает куда мы едем.

— Покажем тебя одному хорошему, дорогому, слепоглухонемому врачу.

— Клянусь, если бы это сказал любой другой человек — я бы уже на хуй послала. Но тебя не могу — ты всегда умел решать проблемы. Идеальный мужик. Почему до сих пор без кольца?

В самом деле — почему? Лори носит подаренный мной булыжник, я вполне могу носить кольцо. Это ни к чему нас не обязывает, но прямо сейчас я понимаю, что пиздец как устал быть просто «решающим проблемы ничейным мужиком».

— Как раз работаю над этим, — отвечаю уклончиво.

— Та прилипчивая блондинка тебя все-таки достала? — Юля перекладывает компресс к другой стороне лица, и я отмечаю, что в тех местах, где сошла припухлость, на самом деле все не так уж страшно.

За «прилипчивую блондинку» не обижаюсь — Юля знает ту часть легенды, которую я сам ей озвучил, а она была примерно такой. Но выразительным молчанием даю понять, что не собираюсь обсуждать с ней это.

— Поняла, больше никаких вопросов.

Юля поджимает губы, но через секунду ее прорывает. Она просто говорит и говорит, и говорит о том, когда все сломалось. Пока мы едем по довольно лайтовому трафику Берна, успевает пересказать всю историю своего брака, хотя ничего принципиально нового я там не слышу. Все по стандарту: красиво ухаживал, красиво заваливал дорогими подарками, даже пару раз устроил личный самолет, чтобы она могла прилететь к нему на чашку кофе и завтрак. Поженились. Потом Юля переехала к нему — и красивая сказка стремительно превратилась в «Кошмар на улице Вязов», с постоянными изменами, попытками подложить ее под своих партнеров, отжиманием права на все личное, ну и побоями.

Хорошо, что мне никак не нужно комментировать всю эту грязь — мы приехали к месту назначения и перепоручаю Юлю заботам специалистов.

Проверяю сообщения. От Лори ни буквы, зато есть короткий отчет от парней, которые ее «водят»: ночевать Лори остается на конюшнях.

В памяти еще слишком хорошо сохранился запах сигарет.

Тянет курить — много и долго.

— Ну вот, — через полчаса появляется Юля, демонстрируя свое уже вполне сносного вида лицо. — Всего три шва на подбородке.

— Целых три шва на подбородке, — переиначиваю фразу так, как она должна звучать в действительности. Знаю, что для женщины, которая буквально зарабатывает лицом, это как минимум повод впасть в депрессию, так что не могу не уважать Юлю за то, как она держится. — Помочь с разводом? Есть парочка шакалов, которые оторвут половину имущества твоего мужа вместе с яйцами.

— К сожалению, у нас не все так просто. — Юля поправляет волосы, чтобы через секунду снова стать беззаботной. — Но мне негде жить. В номер к этому уроду я не вернусь.

— Его можно выселить.

— Боже, Шутов, я тебя обожаю. Ты в курсе, что я до сих пор храню то кольцо, которое ты подарил на нашу фальшивую помолвку? Рука не поднялась продать.

— Зря — могла бы выгодно толкнуть, купить акции и получать дивиденды.

Юля ворчит, что я, хоть и стал еще большим красавчиком, совершенно разучился шутить, потом быстро извиняется и просит подбросить ее до студии.

Лори собирается ночевать на территории Авдеева.

И даже тот факт, что его самого там быть не может, не делает легче.

Глава шестнадцатая: Лори

В понедельник прямо с утра у меня еще одна онлайн-конференция, на этот раз с немцами, так что я в который раз мысленно поглаживаю в себе отличницу, которая с детства приучена добиваться во всем если не самого высшего результата, то точно максимально возможного. С языками у меня нет проблем — мне это всегда нравилось. Немецкий относится к тому, которым я владею хоть и с заметным акцентом, но почти в совершенстве.

— Валерия Дмитриевна, — ко мне заглядывает Катерина, — пять минут.

— Связь наладили? Не будет неприятных сюрпризов?

— Даниил Игоревич поклялся головой.

Он и в прошлый раз клялся, а мне потом пришлось как школьнице краснеть и извиняться перед важными шишками за «маленькие технический трудности».

Еще раз разглядываю себя в зеркале, поправляю прическу.

Сегодня на мне удобное шерстяное платье чуть ниже колен, сдержанный пиджак к нему и «дерби»^[1] из лакированной кожи. Низкий каблук, никаких ремней и затянутых поясов. Когда подбирала утром этот «лук», в голове как заевшая пластинка торчал голос Шутова: «Никаких каблуков, Лори».

— Никаких каблуков, Шутов, — говорю своему отражению в зеркале. И добавляю: — Фак ю, Спилберг.

И потом, когда спустя полтора часа, я возвращаюсь обратно в кабинет, вымотанная и уставшая, мне все-таки хватает сил сделать как попало селфи в зеркале и отправить Диме с припиской: «Вот так сегодня «угощала» ганцев, спасибо тебе, добрый человек, что заставил избавиться от каблуков!»

Но телефон не прячу, пока не удостоверюсь, что сообщение дошло. У меня теперь на всю жизнь останется этот идиотский рефлекс думать самое плохое, когда он вдруг перестает выходить на связь?

И как раз в это время приходит сообщение от Наратова. Пишет, что нам нужно увидеться и обсудить все «без посторонних». Намекает на то, что еще одной стычки с альфа-самцом его бедное травмированное эго может и не пережить? Какой-то части меня очень хочется еще разок стукнуть их лбами, посмотреть, как Вадим, играючи, сломает ему парочку костей. Авдееву для этого даже усилий прилагать не понадобиться. Но у меня есть обязательства перед Новаком и по-хорошему, их давно пора начать выполнять. Он не торопит только потому, что у меня же типа семейная драма. Не знаю, как это объяснить, но вот уже который день не могу отделаться от предчувствия, что все это затишье — оно только до спектакля под названием «похороны». Как будто жизнь дает мне сделать вдох, выдох — и, набрав в легкие побольше воздуха, нырнуть в самую тьму.

Нужно дать Новаку хоть что-нибудь.

Возможно, маленький повод еще разок вздрючить любимого зятя? Наратову придется затихариться и какое-то время ему точно будет не до меня.

Уже дома, вечером, нахожу в своих закромах медкарту Илоны, которую стащила из больницы в тот день, когда возила туда якобы_беременную Марину. Делаю пару фото с самых «пикантных» страниц — тех, где говорится, что его дочь полностью здорова и может выносить здорового ребенка. А следом тех, где она готовится к процедуре ЭКО от донорской спермы. Для нормальных людей это ничего не значит — главное, как говорится, чтобы будущие родители между собой заранее решили этот вопрос. Но для таких, как Новак и мой тесть, наследие — это неотъемлемая часть имиджа. «Вот тут у меня есть «Бугатти» в индивидуальной сборке, вот тут яхта, а вот это — мой внук, пол метра, три с половиной кг чистой, не испачканной породы».

Я отправляю фотографии Новаку с припиской: «Не спрашивайте, как это попало мне в руки — я просто умею хорошо и качество выполнять свои обязательства. Достоверность вы всегда можете проверить лично».

Чтобы сделать это, Новаку мое благословение не требуется, но я хочу, чтобы он знал — бояться мне нечего, подсовывать ему «липу» я не собираюсь, играю по-честному, насколько это возможно в том мире, откуда мы оба «родом».

Примерно через полчаса, когда я успеваю переодеться в домашнюю теплую пижаму и даже планирую приготовить ужин, в дверь звонят. Я сначала роняю взгляд на часы: половина восьмого, понедельник. Дима обещал вернуться во вторник, но, может, у него что-то поменялось? Например, Рудницкая на своих безразмерных каблуках, сломала ногу?

Я душу этот приступ, еще раз напоминаю себе, что у нас просто деловые отношения и, прежде чем открыть дверь, готовлюсь встретить его «придурковато-счастливым лицом». Никого другого в это время я не жду.

— Твой «Старбакс», Валерия. — Авдеев протягивает слегка офигевшей мне объемный бумажный пакет с фирменным зеленым логотипом. — И каштаны.

На нем костюм, сверху расстёгнутое полупальто. Идеально чистые туфли.

Растрепанные волосы, которые, кажется, порядочно отросли за ту неделю, что мы не виделись лицом к лицу.

— Я мог попросить водителя, — как будто читает мои мысли, — но решил воспользоваться поводом тебя увидеть.

Вот так просто, в лоб: хотел тебя увидеть — приехал.

Я мешкаю пару секунд, а потом немного отступаю от двери, давая понять, что он может войти.

— У тебя что-то горит? — Вадим настороженно осматривается, безошибочно угадывая, откуда идет запах.

— Черт, мясо.

Бегу на кухню, на ходу бормоча, чтобы мыл руки и чувствовал себя как дома. Хотя нет ни единого шанса, что он это услышит. Я собиралась приготовить индюшиные отбивные в кляре из кукурузных хлопьев — все это готовится на большом огне и требует постоянного присутствия, так что за тех пару минут, пока я удивленно хлопала глазами на Авдеева, хлопья превратились в крепко зажаренные угольки. Хорошо, что только с одной стороны.

Пакет ставлю на пол — почему он такой тяжелый? — и кое-как спасаю мясо.

Выкладываю на тарелку отбивные, соскребаю с них подгоревшие хлопья. Становится лучше, но выглядит не как еда, которой я хотела бы угостить пришедшего ко мне в гости симпатичного мужика. Или Вадим зашел только передать «заказ»? С чего я вообще решила, что он хотел задержаться и провести со мной вечер? Даже руки его мыть отправила. Может, Авдеев хочет обсудить ситуацию с Михайлевской?

Пока я пытаюсь прикинуть, что делать с мясом (запасной порции у меня в холодильнике, само собой, нет), появляется Вадим. Осматривает несчастные отбивные, потом мой трагический вид и начинает закатывать рукава рубашки. Пиджак он снял. И с каждом секундой, пока ткань его рубашки задирается все выше по предплечьям, мне хочется выпроводить его за порог под любым, даже самым идиотским предлогом.

С моей стороны было бы очевидным малодушием продолжать делать вид, будто вид его смуглых, мускулистых, покрытых небольшим количеством темных жестких волосков рук никак на меня не действует. Я женщина, а не камень, хотя такие мужики способны даже у куска гранита вызвать обильное слюноотделение.

— Ты… голодный? — Я запинаюсь, потому что на самом деле для начала нужно было спросить, хочет ли он вообще задержаться.

— Голодный, — кивает Вадим и становится рядом, разглядывая две «аппетитно» черных отбивных. — Давай я закончу?

— Думаешь, их еще можно спасти? У меня в холодильнике пусто, если что. Я совершенно никудышная хозяйка. Но зато прекрасно умею готовить «доставку».

— С каких пор подгоревшее мясо перестало быть съедобным? — Вадим еле заметно улыбается и уверенно, за плечи, разворачивает меня в противоположную от плиты сторону.

Секунду жду, а потом все-таки занимаю место за барной стойкой, которая у меня вместо стола. В первой квартире, которую снял для меня Шутов, была такая же. Тогда мне казалось страшно неудобным — садиться на такие высокие стулья, что ноги не достают до пола, потом привыкла, а еще через пару лет это стало обязательным предметом интерьера любой кухни в любой квартире, где мне приходилось жить.

Я машинально ищу взглядом телефон, чтобы проверить сообщения, но он, кажется, остался в прихожей.

Тем временем Авдеев уже сполоснул сковороду, вернул ее обратно на плиту и отрегулировал температура. Я с интересом наблюдаю за тем, как он подсовывает тонкий нож под взявшийся корочкой кляр и ловко снимает его, словно яичную скорлупу. Под этим безобразием мясо выглядит совершенно нетронутым. Потом заново окунает оба куска во взбитые яйца и кукурузные хлопья. Повторяет так несколько раз, пока куски куриной грудки как минимум на треть не увеличатся в размерах, и только после этого выкладывает на сковородку.

Я быстро переключаюсь на пакет, когда понимаю, что Вадим закончил, повернется — и нас ждет какой-то тяжелый разговор. Чутье подсказывает. У него и раньше была куча поводов меня навестить, но сделал он это почему-то только сейчас. Хотя, конечно, раньше я буквально отбивалась от него руками и ногами. И чувствую, что нужно возобновить старую-добрую привычку, но вместо этого с любопытством шуршу бумажной упаковкой.

— Он тяжелый, — озвучиваю сделанные чуть ранее выводы. — Ты решил привезти мне мешок кофейных зерен и целое каштановое дерево?

— Можно просто посмотреть, Валерия.

Внутри — несколько фирменных термосов разных цветов и большой бумажный пакет с жаренными каштанами. Я достаю один, открываю крышку и, зажмурившись от предвкушения, делаю глоток.

— Он еще даже немного теплый, — урчу себе под нос, довольная как слон.

— Прости, что не горячий — не смог договориться с НАСА, чтобы они поделились своими технологиями.

Я обхватываю термос ладонями, как будто сижу в своей любимой кофейне на Карлайл-стрит.

— Я была в Нью-Йорке пару лет назад. — проворачиваю пальцы на термосе, пытаясь воскресить в памяти те ощущения. — Всего неделю. Мне так хотелось побродить, посмотреть, все фотографировать. Но это был январь и выпала куча снега, и холод был жуткий. Поэтому я почти все время куда-то пряталась, чтобы согреться.

— Почему не поехала еще раз? Можно скататься через пару недель. В Центральном парке, правда, не протолкнуться от фотографов.

Я легко могу представить там Вадима, за руку гуляющего со Стасей и ловящего абсолютно все женские взгляды. Но почему-то представить нас втроем у меня никак не получается. Вчетвером — тем более. Возможно, потому что в моей голове он до сих пор «собственность Марины»? Или потому что теперь он «собственность Вероники»?

— Надеюсь, у тебя не было проблем с Михайлевской, — переключаю разговор на ту тему, которую он наверняка и приехал обсудить.

— Никаких проблем, Валерия. — Вадим еще раз переворачивает отбивные, поворачивается ко мне и скрещивает руки на груди. — Мы расстались.

Я мысленно прокручиваю эти слова еще раз.

«Мы расстались».

Коротко, всего два слова.

Пытаюсь вспомнить рассказы Наратова о своих бывших, которые названивали ему даже в начале наших отношений. Каждый раз, когда я пыталась дать понять, что мне это не нравится и я не могу понять, почему он продолжает поддерживать контакт с женщинами, которые уже ничего для него не значат, Сергей выдавал длинную лекцию о том, что люди не могут вот так просто расстаться. Что всегда есть общий «бэкграунд», что есть незакрытые вопросы. А самое главное: ну вдруг он может помочь?

— Расстались — это значит… — Я не то, чтобы хочу ковырять эту тему, но рот сам собой задает вопросы, а у меня нет ни сил, ни внятной причины повесить на него замок.

— Значит, расстались, — как всегда сдержано отвечает Вадим.

— Ну, теперь будет долгий процесс вывоза вещей, выяснения отношений, примирений и попыток все наладить, и ночных звонков. — Это ведь так обычно происходит?

— Ты конечно опять сделала свои личные выводы, не имеющие ко мне, как мы уже выяснили, никакого отношения. Я умею принимать решения, Валерия, чтобы ты обо мне не думала. Я разрываю отношения — и женщина перестает для меня существовать. Вероника достаточно крепко стоит на ногах, чтобы не нуждаться в моей опеке. Взрослые люди обычно так и поступают. Нет ни единой причины, почему бы она стала названивать мне по ночам, а тем более — почему бы я вдруг стал отвечать на эти звонки.

— За все время нашего знакомства, это самая длинная твоя речь. — Я всегда шучу, когда мне неуютно от чьей-то прямолинейности.

— Эволюционирую.

Он снова поворачивается к плите, на этот раз снимает отбивные и выкладывает их на тарелки. Мне остается только разложить салат.

— Вино не предлагаю: мне нельзя, ты не пьешь.

— Минералка меня вполне утроит.

Я не успеваю встать, потому что Вадим уже по-хозяйски лезет в холодильник, достает маленькую бутылочку для меня и стеклянную с витаминным соком для меня. Наверное, нормальная женщина на моем месте краснела и бледнела за пустой холодильник, но мне вообще все равно.

— Можно вопрос? — Авдеев откручивает крышку, протягивает мне сок.

Я нервно провожу языком по губам, потому что, если вдруг он снова спросит про ребенка, у меня не хватит моральных сил на еще одну сказку про мою богатую незащищенную сексуальную жизнь.

— Это серьезно? — кивает на кольцо у меня на пальце. — Я имею ввиду: ты уже шьешь белое платье и твой … избранник, выписал лучшего французского кондитера для сооружения трехметрового торта?

— В твоих словах мне чудится пренебрежение к прекрасным свадебным традициям.

— Тебе показалось. Ты уходишь от ответа.

— А я обязана отвечать?

— Нет, конечно, не обязана. — Синие глаза Вадима становятся немного темнее, как будто на самом деле ему есть много чего сказать на тему того, что он в действительности думает о моем нежелании раскрывать свои планы на будущее.

— Если ты переживаешь, что я что-то расскажу Шутову о ваших с Мариной отношениях и или каким-то образом буду помогать ему в его идиотской затее — ты ошибаешься.

— Во-первых, ничего такого у меня и в мыслях не было, Валерия. — Авдеев как будто немного расслабляется, усаживается на стул и, подумав, ставит локти на стол. Так мы ближе, и я не могу найти ни единой причины, почему должна снова увеличить дистанцию между нами. — Во-вторых, я рад, что ты понимаешь, что затея действительно идиотская. Стасю я не отдам, и мне глубоко плевать на то, из чьей спермы вырос ребенок, которого я считаю своим. Дети станут ровно тем, кем ты их воспитаешь, я не верю в сказки про всемогущие гены.

«Ну в данном случае, я бы и за гены не переживала», — мысленно вздыхаю, вспоминая, что IQ Шутова долбаных сто восемьдесят шесть единиц, при том, у Билла Гейтса это значение было в районе ста восьмидесяти, а у Николы Теслы — около двухсот.

— Это все прекрасно, — выныриваю из своих мыслей о Диме обратно в наш разговор, — ты говоришь очень правильные вещи, Авдеев. Проблема только в том, что Шутов тоже не отступит.

«А еще он точно так же думает о чужой сперме», — делаю еще одну мысленную ремарку, вспоминая, что ни разу с момента, когда Дима узнал о моей беременности, он не дал повода думать, что предаст меня анафеме.

— Валерия, мы взрослые мальчики — мы разберемся. — Вот так бесхитростно Вадим подводит к тому, что разговор на тему их с Димой выяснения отношений закончен. — И про Марину меня спрашивать не нужно — она восстанавливает здоровье, с ней работают специалисты. Как бы там ни было, она — мать Стаси, и старалась быть хорошей матерью насколько это возможно с учетом всего, через что ей пришлось пройти. Я не дам ее обижать. И на этом тему так же считаю исчерпанной — своих женщин я не обсуждаю ни с кем.

Даже если бы я хотела забыть о том, что вот эта двухметровая ходячая фабрика по производству высококачественного тестостерона на самом деле максимально правильный хороший мужик — это невозможно. Об этом будет помнить даже моя последняя активная клетка мозга, если вдруг меня разобьет Альцгеймер. И при всем этом — в нем есть что-то такое… Не знаю, как это описать, потому что визуально «другая» сторона Авдеева вообще никак себя не проявляет, затихарилась, как убийца в подворотне. Но то, что он способен бить больно и даже получать от этого некоторую долю удовольствия — оно витает в воздухе. Не считывается буквально как на Шутове, но существует и даже иногда жрет туши поверженных врагов.

Не знаю, почему я вдруг об этом думаю.

Хочу, чтобы на этом идеальном образе появилось хотя бы одно темное пятно, чтобы мне было к чему придраться?

— Авдеев, ну тебя можно только похвалить за такое ревностное отношение к тайне личной жизни, но тебе не кажется, что ты избирателен? Я имею ввиду — с какого черта ты решил, что я должна выложить перед тобой кишки на стол, обсуждая, зачем и почему я ношу вот это? — Показываю кольцо, и безупречно красивый камень «рассыпает» вокруг нас хищные сверкающие блики.

Он на секунду поджимает губы, а потом кивает с натянутой улыбкой, как бы намекая, что моя претензия обоснована, услышана и принята.

— Я просто не могу найти причину, по которой и дальше хочу находиться на твоей орбите, — спокойно и бесхитростно, говорит Вадим. — Но в моем возрасте уже как-то не солидно раз за разом нарываться на веник, которым меня гоняют как зеленого пацана. А тем более я не собираюсь докучать женщине, которая с упоением вьет семейное гнездо с другим. Я слишком старый уже, видимо, и нудный, но вот эти тайные встречи по углам меня ни фига не вставляют. Может кому-то нравится ощущение риска, а меня от всего этого тупо тошнит. Моя женщина — значит, моя. Объедки с чужого стола никогда не ел и не собираюсь.

Ненавижу, когда он так делает, потому что это абсолютно обезоруживает. А он делает так с первой минуты нашего знакомства — не тянет кота за хвост, озвучивает свои намерения прямо и без всяких разночтений.

Что я должна сказать? Что он ждет, что я скажу?

— Не припоминаю, чтобы раньше тебя как-то смущал мой законный муж.

— Ты серьезно сейчас? — Вадим иронично хмыкает.

— Ладно, прости, дурацкая была шутка.

Меня гнетет эта пауза.

Потому что с каждой секундой промедления я чувствую себя все более грязной и неправильной за свое желание не решать ничего прямо сейчас. Воображаю себя героиней телешоу, где в меня со всех сторон летят тухлые помидоры от хороших и правильных женщин, которые умеют выбирать на первом свидании.

Потому что я не готова выбирать сейчас.

Потому что пока я была уверена, что Авдеев с Мариной, образ их счастливой (пусть и странной) семьи служил отличным щитом, чтобы обороняться от его мужской, правильной, блин, прямоты. А сейчас у меня нет ничего.

Потому что Шутов…

Я с опозданием замечаю, что кручу кольцо на пальце, одновременно снова и снова, и снова «прокручивая» их с Рудницкой совместные фото.

Может быть, если бы существовал хотя бы один шанс, что этот придурок изменится, мне было бы легче.

— У меня в доме нет веника, Авдеев. И швабры. И пылесоса, кажется, тоже. А еще я плохая хозяйка, так что в ближайшее время точно не собираюсь обзаводиться этим очень важным предметом интерьера.

Он едва заметно дергает уголком рта. Я даже разобрать не успеваю — была это улыбка или нервный тик в ответ на мою очередную трусливую попытку уйти от ответа.

— Тебе надо поесть, — Вадим тычет вилкой в мой нетронутый кусок мяса. — Стася с няней и они вроде ладят, но мне нужно быть дома часам к десяти, чтобы уложить ее в постель и прочитать сказку. Можем посмотреть какое-то кино. Если не против. Или хочешь погулять?

Я беззвучно с облегчением выдыхаю, и как будто нас могут послушать мои тараканы, одними губами говорю: «Спасибо». А вслух говорю, что фильм в его компании меня вполне устроит.

Мы молча, как два спартанца, разделываемся с едой, прерываясь только на обсуждение фильма. Вадим посмеивается и качает головой, когда вместо выбранной им спортивной драмы, я предлагаю кровавый космический ужастик. Потом помогает убрать со стола, загружает посуду в посудомоечную машину, пока я готовлю чай и набрасываю в заварник свои любимые фрукты — это, пожалуй, единственное, что есть в моем холодильнике на постоянной основе и даже не доживает до состояния почтенной плесени.

В этой квартире идеально все, кроме того факта, что она, как любой лофт в индустриальном стиле, подгонялась под мужчину, поэтому ящики здесь висят на той высоте, когда мне приходится становится на цыпочки, чтобы добраться даже до самой нижней полки. И когда я, собравшись с силами тянусь за красивыми чашками (для себя одной у меня есть самая обычная, типовая, из какой-то подарочной упаковки), Авдеев становится за спиной, мягко отводит мою руку и достает все необходимое. С его ростом он в принципе может даже лапочку вкручивать без табуретки.

Ставит чашки на кухонную тумбу.

Я вздрагиваю, когда чувствую его ладонь у себя на талии. Она такая большая и жесткая, что это ощущается как будто он обнял половину меня.

Вадим не спешит. Терпеливо ждет мою ответную реакцию.

Стоит мне только намекнуть на то, что его руки лишние — и ничего не будет, без единого упрека. И именно это подкупает больше всего — ощущение безопасности. Ну и еще воспоминания о том, что этот мужик реально трахается как боженька. Моему телу хватило одного раза, чтобы оценить. Что будет после второго? Стану зависимой?

Выждав «минуту приличия», Авдеев заводит ладонь мне на живот, притягивает меня к себе, вжимает в свое здоровенное тело, как в большую жесткую грелку. Это так расслабляет, что на секунду хочется поддаться панике и вырваться, потому что я не привыкла терять контроль. Но этот порыв моментально гасится усталостью и нервами всех последних дней.

Какого, собственно, черта?

Мы же не трахаемся. А на мне уже и так клеймо плохой, очень плохой женщины.

И как будто читая мои мысли, Вадим вздыхает и иронично сетует:

— Выебать бы тебя, чтобы ходить не могла. И бегать. От меня. — А потом берет чашки, чайник и вразвалку топает на диван в гостиной. — Пошли смотреть расчлененку, Валерия.

Идеальный, блядь, мужик.

Глава семнадцатая: Данте

Я смотрю на фото, которое прислала Лори: в платье, удобных туфлях, с прической а ля «сексуальная училка», и ловлю себя на желании провести пальцем по линии ее бедра. Она одета ни капли не провокационно, косметики на лице почти нет и даже самые строгие поборники морали не нашли бы к чему придраться, но мой член при виде этой фотки моментально болезненно упирается в ширинку.

И это пока я сижу на скучном согласовании, в окружении десятка юристов и разных менеджеров, которые бьются на смерть за каждую копейку и уступку.

— Пункт три и все подпункты останутся без изменений, — все-таки собираюсь с мыслями, потому что швейцарцы начинают выходить за берега. — Никаких изменений. Код вы не получите. Любое распространение программы третьим лицам, а также ее модификация автоматически превращается в штрафы и долгие, очень неприятные судебные процессы.

Если бы я всегда велся на вот это «исключительно для личного использования и более гибкой подстройки», то плодами трудов моего, без преувеличения, гениального мозга, уже пользовались бы даже школьники.

— Мы гарантируем техническое обслуживание в течение двадцати четырех часов с момента поступления запроса, и устранение неполадок любого уровня в течение сорока восьми, — подключается кто-то из моих помощников.

Битва выходит на новый виток, и я снова украдкой поглядываю на фото Лори.

Понятия не имею, что ей написать.

Что она ни фига не облегчает мне роль терпеливого понимающего парня? Этот «костюм» мне явно жмет, и я понятия не имею, сколько еще продержусь.

Я уже весь интернет перешерстил в поисках ответа на сакральный вопрос: а существует ли секс во время беременности, и понял, что это была плохая затея, потому что разброс мнений был от «да трахайтесь на здоровье если нет ограничений» до «нельзя, потом что матка приходит в тонус и тра-та-та…». Наверное, лучше всего будет уточнить этот вопрос у лечащего врача Лори, Ирина Фёдоровна, кажется, ее зовут? Не думаю, что я первый в мире мужик, который придёт к ней с таким пикантным вопросом.

Когда через пару часов мы, наконец, достигаем консенсуса, ставим подписи, пожимаем друг другу руки, и я становлюсь еще на парочку миллионов богаче, единственная мысль, которая меня радует — завтра домой с чистой совестью.

Но сегодня у меня еще полдня в запасе, так что надо потратить их на то, что я не особо люблю делать, но на этот раз действительно хочу — нужно привезти подарки. А пока буду это делать, подготовить неопровержимые аргументы, почему Лори должна ко мне переехать. Потому что, хоть она обещала подумать и формально у меня нет ее согласия, переезд ко мне, фактически, именно это и будет означать. А моя маленькая обезьянка, каким бы ужом я вокруг нее не вился, не очень спешит падать в мои объятия. Кажется, именно так и выглядит классический любовный бумеранг. Винить мне в этом нужно только себя самого.

Я люблю шопинг в Европе — он всегда отдает легким флёром подхалимажа. В любой, даже самый дорогой бутик можно завалиться в драных кроссовках и тебя все равно обслужат с королевскими почестями. Ну а клиентов типа меня обычно просто неприкрыто облизывают.

Лори очень нервничает из-за беременности. А я вообще ни черта об этом не знаю, но держу себя в руках, ковыряю информацию и пытаюсь примерно представить, какими будут следующие двадцать недель.

А на «потом» собираю гардероб: шапки, комбинезоны, тапки на завязках, смешные кофты и штаны на кнопках. Прихожу, говорю, что мне нужна качественная и модная одежда для новорожденного и примерно на три месяца после — и консультанты как птички пакуют все это добро. Наверное, выглядит не очень умилительно, но я мужик, моя задача — заработать, обеспечить, принести. В данном случае просто дать Лори толчок, чтобы она видела — если я это могу, то у нее тем более все получится.

Вот уж не думал, что в тридцать семь лет буду собирать приданое для двух своих детей.

Я заглядываю в маленькую кофейню, держа под подмышкой какого-то жутко экологичного, совершенно не токсичного зайца, с такими большими ушами, что приходится намотать их себе на руку, чтобы не волочились по полу. Пока жду свой кофе с брауни, усаживаю зверюгу на соседний стул, и снова проверяю телефон. Так и не придумал, что ответить Лори насчет ее «правильно и без каблуков», поэтому пишу, что ее послушание будоражит все мои самцовые флюиды, а заодно скидываю фото зайца с припиской: «Как тебе моя новая подружка?»

На часах примерно половина пятого, у Лори на два часа больше и она в это время точно еще на работе, так что не жду от нее ответ прямо сейчас. Еще одна тяжелая задача — каким-то образом убедить ее «делегировать» мне хотя бы половину своих грандиозных планов на «святую троицу». В особенности, старого гандона Завольского. С Наратовым и Угоричем пусть играется — эти двое не опасны и раздавить их моей хитрой и умной обезьянке, не составит труда. Но Завольский-старший — редкая подлая тварь. Если бы я не знал, что он до сих пор под колпаком и в застенках, то хрена с два оставил Лори без присмотра. Хотя, как бы хуево мне не было от этой мысли, есть еще одно вполне себе агрессивное двухметровое тело, способное, если что, придавить старого гада. Если на с концами, то хотя бы до посинения.

Когда на улице начинает темнеть, возвращаюсь в гостиницу, принимаю душ и прикидываю, не рвануть ли домой уже сегодня. Чувствую себя игрушкой йо-йо, которую отпустили на максимальную дистанцию, но резинка уже начинает тащить назад. Пиздец, как соскучился. Есть рейс через четыре часа, на который я как раз успеваю. Мог бы прямо с корабля на бал — вытащить Лори на завтрак. В среду у нее показательно-гламурные похороны, и как бы она не храбрилась, ей будет тяжело выдержать это мероприятие. Мы не обсуждали тему моего там присутствия, но я собираюсь явиться и хрен кто меня оттуда выпихает. И срать на все слухи, которые после этого поползут — я собираюсь жениться на этой строптивой девчонке, пусть весь этот финансовый серпентарий, в котором она уже который год успешно выживает, свыкается с мыслью, что за Валерий Ван дер Виндт стоит один отбитый псих.

Когда на телефоне всплывает входящий от одного из тех парней, которые «водят» Лори, мое сердце глухо ударяется в спину и часы начинают вибрировать, предупреждая об опасно высоком сердечном ритме.

Обычно ребята просто присылают мне небольшие отчеты: была вот и вот здесь, встречалась с тем-то. И за последнюю неделю не случилось ничего такого, что выбивалось бы из этой рутины. Она даже с Авгиевых конюшен — то есть, Авдеевских — уехала до обеда, хотя я был уверен, что задержится там до вечера.

Парни не стали бы названивать без причины.

— Дмитрий Викторович, тут тачка в гости и крендель, — рапортует сухой голос.

— Чья тачка? Что за крендель? Пробили?

Пока он диктует номер, возвращаюсь на сайт брони авиабилетов и ищу тот ближайший рейс.

— Авдеев, Вадим Александрович, — отчитывается про «кренделя».

Мой палец замирает на кнопке «Забронировать».

Смотрю на часы. Еще раз подсчитываю разницу во времени. У Лори семь вечера.

Авдеев прикатил к ней вечером.

— Это точно? Фотки есть?

Фотки, конечно, есть. И они падают мне на телефон меньше, чем через минуту.

— Вмешаться, Дмитрий Викторович?

О да, блядь, вмешайтесь! Сделайте мне еще пару зачетных кадров как они там обнимаются. Если, конечно, дело ограничилось только этим.

— Нет. Это свои. — У меня язык кровоточит просто от необходимости произнести эту хуйню. — Как выйдет — маякните.

Хотя, наверное, правильнее было бы сказать «если выйдет».

В номере становится пиздец душно.

Сдираю с себя футболку, зашагиваю в душ и минут десять просто стою под холодной водой. Тешу себя надеждой, что в голове прояснится, мой мозг снова будет работать как часы и я обязательно пойму ту самую совершенно логическую причину, по которой Авдеев навещает Лори у нее дома. На ночь глядя, блядь, приехали решать дела? Какие дела, Лори? Вы оба ворочаете такими бизнесами, в которых владельцы встречаются только чтобы поставить подписи.

Мое тело начинает медленно коченеть, но в голове все еще насрано.

Курить. Адски, до чертиков хочется курить, но приходится заливаться минералкой. Взгляд липнет к циферблату часов через каждых пять минут. Чувствую себя пятнадцатилетним дрочилой, который не в состоянии контролировать ни свои мысли, ни свои эмоции.

Выдыхаю.

Хватаю полотенце, натягиваю футболку и шурую в спортзал.

Нужно срочно сбросить уровень говна в крови. Пока оно бурлит — я не в состоянии трезво соображать. А именно сейчас мне как никогда сильно нужна гениальная башка. Взвесить все «за» и «против», вместо того, чтобы себя накручивать.

Четыре подхода становой тяги.

Отжимания.

Подтягивая.

Трицепс, бицепс, спина с максимальным весом на блочном тренажере. Часы вибрируют почти не переставая. Плевать — нужно выдавить из себя это, пока я сделал какую-то жесткую хуйню.

Через час у меня уже нет сил даже на то, чтобы вернуть долбанные полтинники на место после жима на дельты.

Проверяю телефон — тишина. Ни сообщения от парней, ни ответа от Лори на мое фото плюшевого зайца.

Авдеев у нее уже минимум полтора часа.

Дайте угадаю, чем они там занимаются, блядь.

Она рассказала ему о ребенке?

Решила дать шанс?

Уже сняла мое кольцо?

Накидываю полотенце на голову, чтобы закрыться от окружающего мира, когда замечаю на себе липкий похотливый взгляд какой-то тёлки. Могу выебать ее просто, блядь, здесь. Подойти, отмочить пару шуток, выдать пошлый намек и через пять минут отжарить на любом тренажере. Я эти взгляды просто на память уже выучил. Могу по размеру зрачка определить, сколько времени она будет корчить из себя «порядочную женщину», прежде чем даст поиметь себя хоть в зад, хоть вперед, хоть в рот.

Еще раз иду в душ.

Ерошу мокрые волосы, разглядывая в зеркало уродливый шрам на груди.

Почему, блядь, в наш век прогресса, люди до сих пор не придумали как жить без сердца? Я бы хотел избавиться от этой херни за любые деньги, лишь бы не было так больно.

Меня немного отпускает позже, примерно через час, который я торчу в ресторане в холле гостиницы. Запихиваю в себя деликатес с тарелки, который на вкус примерено как мокрая туалетная бумага, и запрещаю себе проверять сообщения. Беру яйца в кулак. Мысленно вооружаюсь мухобойкой с надписью «мы ничего друг другу не обещали» и каждый раз, когда на горизонте появляются мысли о том, что в эту секунду происходит между Лори и Авдеевым, беспощадно их прихлопываю.

Может быть, все идет так, как должно?

В ту минуту, когда я развернул перед ней свою «гениальную» идею с замужеством во благо нашего взаимного удобства, я ведь поначалу был уверен, что она откажет. После того, как узнала про бота — у нее было право и основание ответить мне той же монетой. Может быть, она и хотела отказать, но я слишком передавил? Как там любит выражаться моя маленькая обезьянка? Потоптался по ее охуеть каким выстроенным личными границам.

В номер поднимаюсь чуть позже.

Мой телефон все еще молчит.

Я пытаюсь не думать, но просто не знаю, как заставить мозг автоматически не прибавить двойку к времени на циферблате моих часов, и не подсчитать, что они там вместе уже столько времени, что запросто можно было бы заделать еще одного ребенка.

«Ты ведь скажешь мне? — спрашиваю ее мысленно, глядя на ливень за окном, который вдруг начинается как во всратом сентиментальном фильме. — Ты не будешь врать, если выберешь другого мужика, Лори. Я тебя знаю так же хорошо, как пальцы на своих руках — каждый завиток на отпечатках, каждый почти невидимый след от пореза. Ты скажешь».

И на минуту я не знаю, что пугает меня больше: что она действительно скажет и поставит точку или что я хочу, чтобы она впервые в жизни мне соврала.

В дверь номера стучат.

Еще не очень поздно, но я абсолютно никого не жду.

Хочу забить, но стук повторяется снова. на этот раз более настойчивый. И теперь к нему добавляется знакомый женский голос.

— Шутов, я знаю, что ты там — мне на ресепшене все про тебя рассказали.

Это Рудницкая.

После того происшествия мы не виделись. Я сделал пару звонков администратору гостиницы, пригрозил судебным иском, мол, заведение, на фасаде которого красуется пять звезд, не может обеспечить элементарную безопасность своим постояльцам. А потом сам же и подкинул идею, на что сослаться, чтобы выселить буйного постояльца. В общем, через несколько часов Юле позвонили и сказали, что вопрос улажен и в качестве компенсации номер, который снят у нее еще на три дня, гостиница оплатит в качестве компенсации.

Я тогда по ее глазам видел, что она хотела взять мой номер телефона. Но не взяла, а я, само собой, даже не собирался снова наводить мосты.

Но мы продолжали жить в одной гостинице.

Юля стоит на пороге в длинном шелковом халате с бутылкой вина в одной руке и сигаретой в другой. Причем судя по некоторым признакам, слишком очевидно проступающим сквозь тонкую ткань, под этой невесомой тряпкой на ней больше нет ни клочка одежды.

— Пришла поделиться с тобой хорошей новостью. Впустишь?

Молча отхожу от двери, открывая ей проход — вот и весь уровень моего гостеприимства.

Юля делает круг по гостиной, приоткрывает окно и усаживается на подоконник, чтобы докурить. У меня во рту собирается вязкий ком — так тянет сделать хотя бы одну затяжку и просто вспомнить, каково это — когда горько в легких, а не в сердце. Почти наверняка мне стало бы легче.

— Откроешь? — протягивает мне бутылку.

У меня тут целый мини-бар, в который я с момента заселения заглядываю только за минералкой. Но штопор там тоже есть. Откупориваю вино, наливаю Оле в бокал.

— Ты разве не присоединишься?

— Нет.

Она пожимает плечами и выпивает сразу все.

Я доливаю еще.

На ней столько штукатурки, что заметить следы свежих побоев можно только когда она слегка поворачивает голову ко мне, и свет очерчивает припухлости на ее лице. Из видимых признаков недавнего происшествия — только пластырь на месте швов. И хоть сейчас ее лицо похоже на восковую маску, Юля все еще чертовски красивая женщина. Если быть до конца честным — одна из самых красивых в моей жизни.

Но при взгляде на нее у меня нет ни единой живой эмоции.

С таким же успехом я могу бы любоваться на какую-то статую.

— Что празднуешь? Муж согласился подать на развод?

Я впустил Юлю с малодушной надеждой, что ее компания меня развлечет и, хотя бы ненадолго, отвлечет от мыслей о Лори и Авдееве, но чуда не случилось. Меня все так же тянет проверить телефон, хотя я даже не знаю, что надеюсь так увидеть. Что Авдеев ушел спустя два или даже три часа? Известие от Лори о том, что она набралась смелости и все ему рассказала? Или что просто решила дать ему шанс в отношениях? В любом случае, компания Юли спустя минуту начинает ужасно тяготить.

— Наше с тобой примирение! — Юля громко и нервно смеется, салютуя мне вином, и снова выпивает все залпом. — Ты совсем что ли новости не смотришь, Шутов? Неужели в наше время существуют люди, которые не следят за гламурной тусовкой?

— Я старомоден. — Теперь, когда у меня есть повод проверить телефон, забиваю в поисковик наши имена и поисковый запрос. — Твою мать.

Фото, где я обнимаю Рудницкую, помогаю ей сесть и машину, набрасываются на меня как бабка с подгоревшими пирожками. И еще видео, правда, хренового качества, но даже на них отлично видны наши лица. И кликбэйтные заголовки, само собой:«известная модель была замечена в компании завидного холостяка», «Дмитрий Шутов, который надолго исчезал с информационного Олимпа, всплыл в компании своей бывшей невесты!» и прочий мусор, который это шакалье в буквальном смысле высасывает из пальца.

И, конечно, все фото сделаны с такого ракурса, что разглядеть синяки на лице Юли почти невозможно. А те небольшие потеки вполне можно списать на тень. Хотя, наверное, какие-то умники это досмотрят, но тонкие единичные голоса правды не выживают в оголтелом хоре стервятников. Судя по комментариям к некоторым новостям, нас с Юлей уже показательно распяли за роман за спиной у ее «прекрасного мужа, который буквально есть не может — так спешит осчастливить весь мир». Типичная история про тварь и психопата — на публике они всегда в сверкающих доспехах прилежных мужей и лучших в мире отцов.

— Если хочешь знать, — голос Юли перестает быть веселым, — я пыталась исправить ситуацию, и даже прикрыла рот парочке изданий, но это уже не остановить.

— Геометрическая прогрессия, — говорю себе под нос.

У меня есть парочка действенных способов против этого дерьма, но Авгиевы конюшни потому и были одним из подвигов Геракла, что расчистить их за день было не под силу простым смертным. А я хоть и считаю себя «не пальцем сделанным», но волшебного ластика у меня нет. И потом — это крупные СМИ можно приструнить судебными исками и выплатой моральной компенсации, но что делать с мелкими лавочками, администраторами которых чаще всего вообще оказываются подростки?

Для начала я просто отправляю первую попавшуюся ссылку с новостью своим парням с припиской, что нужно для начала положить самые крупные новостные сайты, а потом разобраться с мелкими. Потом сбрасываю информацию своим юристам, с командой «фас».

Кроме самого очевидного факта, почему нужно избавиться от этого дерьма, есть еще и огромная вероятность репутационных рисков. И хоть на этот случай у меня есть «Алекс Бёрги» — владелец вообще всего, а я просто вроде как один из партнеров, мне нафиг не нужно, чтобы мое имя фигурировало в новостях о романе с замужней тёлкой, мужа которой общественность уже окрестила мучеником и пострадавшей стороной. При всей моей любви к бизнесу с иностранцами, кроме того, что они ужасные бюрократы, в них накрепко вбита общественная мораль. Вести дела с человеком, который открыто разрушает благополучную семью для многих может стать поводом переметнуться к моим конкурентам.

Пока я быстро соображаю, что можно предпринять уже сейчас, Юля наливает себе сама. Тушит сигарету об барную стойку и с грустью осматривается по сторонам. Интересуется, нет ли у меня на черный день.

— Я завязал, — бросаю через плечо.

Отхожу в другой конец комнаты, отвечаю на пару звонков своих юристов.

— Не пьешь, не куришь. — Юля шерстит меня внимательным взглядом. — Ты со всеми дурными привычками завязал, Шутов? Я что, зря пришла?

Она просто позволяет невесомой и почти ничего не скрывающей ткани сползти с одного плеча, обнажить часть груди. Странно, мы столько раз трахались, но я как будто вижу ее впервые. Лори я видел голой всего пару раз, но хорошо помню, что у нее есть родинка на левой груди, чуть выше соска. И что у нее легкая асимметрия, из-за чего одна грудь кажется немного круглее другой. Она и близко не такая идеальная, как у Юли, но при взгляде на Рудковскую у меня ничего не ёкает.

Ноль эмоций.

Она пришла сюда сама, предлагает себя и явно не ждет после этого предложения о замужестве. Я примерно даже понимаю, что ею руководить желание получить короткий кайф, разрядку и хотя бы на какое-то время забыть о том, что размеренная жизнь стремительно скатывается в пропасть. Когда-то я решал все свои проблемы тем же способом. Дважды в жизни скатывался в это работающее на голых инстинктах дерьмо. И кому, как не мне, знать, что это та же самая дорога в пропасть. Только не с разбега, а босиком по битому стеклу и через терновники, оставляя на шипах ошметки кожи, мяса и души. А когда окажешься у края — подыхать вдруг станет мучительно страшно. Но и как жить с тем, что от тебя осталось — ты тоже уже не знаешь.

С Юлей мне даже напрягаться не нужно — просто протянуть руку и взять.

И никто, ничего не узнает.

Даже Лори, которая в эту самую минуту, скорее всего, занята тем же самым.

Могу.

Но не хочу.

— Ты рискуешь очень сильно все испортить, Юль. — Накидываю халат обратно ей на плечо.

— Кто ты такой и что сделал с Шутовым? — На мгновение в глазах Юли мелькает разочарование, а потом она осматривает комнату, меня и снова комнату, и закрывает лицо руками. — Прости, господи, Шутов. Прости. Я сама… не понимаю… мне так страшно…

Я нахожу для нее одну из своих таблеток — что-то типа сильного успокоительного, который нужно принимать на случай стресса, чтобы снять нагрузку. Мне эта херня не нужна, но Юле должна помочь. Она с благодарностью выпивает и еще много раз извиняется за то, что своим появлением испортила мне жизнь.

— Все нормально, Юль. Разгребем. Только никаких интервью, ладно? У тебя номер не поменялся?

— Нет, все те же три пятерки в конце, — шмыгает носом.

— Я скину тебе контакты моего юриста — не стесняйся беспокоить его по любым вопросам, ладно? Нам с тобой эту кашу вдвоем расхлебывать, так что давай без самодеятельности, договорились?

Впервые за время с нашего случайного столкновения в холле гостиницы, я вижу на ее лице проблески надежды. Поизвинявшись еще немного и раз сто сказав, что ни слова нигде не скажет без моего разрешения, Юля уходит минут через двадцать, почти никак не отреагировав на то, что остатки вина я выливаю в раковину.

А через какое-то время приходит отчет от парней — Авдеев ушел, сам.

Я подсчитываю разницу во времени.

Они пробыли вместе примерно три с чем-то часа, он уехал без четверти десять.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это точно не была бизнес-встреча.

На столе валяется беспомощно смятый Рудницкой окурок, который именно сейчас кажется мне слаще и желаннее любой конфеты. Я быстро смахиваю его в урну.

Лори отвечает на мое сообщение с зайцем только около одиннадцати.

Лори: Прекрасная подружка, Шутов. Одобряю! Только почему новая, если вроде бы даже целая бывшая?

Лори: )))))))))))

Блядь.

Пиздец.

Сердце начинает отстреливать такой сумасшедший ритм, что первые за время после операции я начинаю подумывать о том, чтобы заглотить пару тех успокоительных, которыми только что привел в чувство Юлю. Какая бы жопа не случалась до этого, мне как-то удавалось держать себя в руках, иногда на это требовалось несколько минут, иногда до получаса, но я всегда справлялся с чувствами, возвращать голову в «холодный» рабочий режим и для этого не требовались никакие фармакологические «костыли».

Сейчас получается ровно нихуя.

Я пробую настроиться на свою любимую мозговую волну, которая помогает решить все проблемы, но мои датчики как будто сломаны, и единственное, что способно принимать мое тело — это аудиовизуализацию чертового как будто бесконечного ряда «смеющихся скобочек».

— Привет, блядь, — говорю этим «ребятам», которые отлично мне знакомы еще с тех времен, когда Лори использовала их в качестве защиты от любой моей хуйни. — Давно не виделись.

Когда некоторую часть времени с человеком приходится общаться исключительно с помощью виртуальных буковок, поневоле учишься «считывать» его реакции буквально по знакам препинания. Лори лучше бы пальцы себе сломала, чем написала мне прямо, что думает на самом деле, но влепить вот такую хуйню — это вот запросто, ее любимая фишка, когда одновременно и очень хочется казаться безразличной, и ткнуть меня носом.

Она тоже видела те фотки.

Знает о том, что в Берне я как минимум виделся с Юлей.

И выводы успела сделать, причем самые, блядь, тупые.

Я еще могу пойти в зал и попытаться еще раз выдавить из себя адскую смесь из желания ломать и крушить все, что попадется пол руку, и потребности просто, блядь, наконец-то все закончить.

Позвонить ей прямо сейчас.

Нажать одну кнопку.

Дождаться, пока она снимет трубку и без всяких наших словесных прелюдий сказать: «Лори, я люблю тебя».

Уже очень поздно, но она ведь еще не спит, раз прислала это сообщение пять минут назад?

Но пока я ломаю последние барьеры, мешающие окончательно капитулировать, приходит еще одно сообщение.

Лори: Нам нужно поговорить, Дим.

«Обсудить, например, твои ночные посиделки с Авдеевым?» — зло, на голых зудящих эмоциях пишу я… и удаляю.

Изо всех долбаных сил сжимаю пальцы вокруг телефона, потому что это последняя чертова связь с моей обезьянкой, но и она неумолимо выскальзывает из рук.

Тук… тук… тук…

Сердце начинает стучать медленнее, как будто впадает в летаргию, чтобы сохранить хотя бы один живой предохранитель на пепелище, в который превращаются мои внутренности.

Она могла бы дождаться моего возвращения и задать этот вопрос мне в лицо.

Не додумывать как типичная ванильная дурочка, не накручивать. Дать мне хотя бы возможность объяснить.

Лори — не тупая дура, которая из десятка вариантов обязательно выберет самый нелогичный, да еще и вцепится в него мертвой хваткой. Она думает головой. Я научил ее этому. Я знаю, как устроена эта голова, потому что она работает почти в точности так же, как моя.

Единственная причина такой избирательной «легковерности» — только ее личное желание.

Потому что это самая прямая дорожка. Я всегда был таким в ее глазах — творил какую-то дичь, менял тёлок иногда дважды, а то и трижды за сутки. Отрывался без головы, трахал без мозгов. Было бы странно, если бы она вдруг уверовала в то, что я изменился.

Я сам до сих пор с трудом в это верю.

Так что да, в качестве спутника жизни стабильный, правильный, сверкающий как звезда на новогодней елке Авдеев — просто, блядь, идеальный идеал. Сын маминой подруги!

«Ничего, что я тут тень навожу на твое маленькое выстраданное счастье, обезьянка?»

А самое поганое в этом то, что я все понимаю.

Одновременно злюсь на нее как дурак, но все равно понимаю.

Вот он — мой край пропасти, с которого пиздец как страшно прыгать, потому что там внизу — ошметки моих прошлый ошибок. Просто целая помойная яма токсичных отходов, которую не перейти вброд — только жрать ее ложками, как тот старый бородатый волшебник из Гарри Поттера жрал собственную смерть ради заветного кристража.

Я закидываю голову на спинку дивана и смеюсь.

— Видишь, Лори, тебя нет рядом, но ты все равно продолжаешь цитировать мне эту дрянь. А ведь я о серьезном.

Я отменяю бронь на завтрашний рейс в шесть утра, взамен покупаю билет на послезавтрашний на это же время — на похороны ее муженька прибуду прямо как с корабля на бал.

А пока будет лучше, если между нами останется это непреодолимое пространство.

Я: Да, Лори, нам правда нужно поговорить.

Я: Но у меня поменялись планы, прилетаю в среду. Загляну на веселое шоу, которое ты там организовываешь, хотя не понимаю, почему до сих пор не получил свой пригласительный.

Лори: Все-таки хочешь всколыхнуть мораль возмущенной общественности?)

Я: Дам тебе повод называть меня «придурком» теперь уже полностью официально.

Лори: Не то, чтобы он очень был мне нужен.

Лори: Напиши, как приземлишься, ладно? Учти, что просьбы беременных нельзя игнорировать — это чревато большими финансовыми потерями.

Я: Сегодня утром я стал богаче на пару миллионов, обезьянка. Считай это намеком на то, что твои просьбы я исполняю исключительно добровольно.

Глава восемнадцатая: Лори

Вадим: Точно не хочешь, чтобы я был рядом?

Видеть на экране его имя все еще довольно странно, хотя переименовать контакт так, чтобы он перестал, наконец, выглядеть как спам, было правильным и нормальным.

Я: У меня все под контролем, Авдеев, я справлюсь. Лучше не давать повода для разговоров, пока Завольский имеет рычаги влияния, чтобы этим манипулировать.

Хотя для его появления на похоронах есть целая железобетонная причина — он вел дела с Андреем и Завольским, «MoneyFlow» до сих пор является одним из наших партнеров, а моя умница-помощница пригласила на это «мероприятие» абсолютно всех. Ну кроме разве что совсем незначительных, суть партнерства с которыми сводится исключительно к роли прокладки.

На самом деле я просто не хочу, чтобы они снова столкнулись в Шутовым.

Не потому, что эти двое могут хором превратиться в истеричек и утроить мордобой, а потому что это поставит меня в ситуацию выбора. Которую я еще вчера была полна решимости закончить, а сегодня…

— Ну вот и все, — девушка, которая битый час колдовала нал моим макияжем и прической, раскладывает передо мной большое зеркало, давая оценить результат ее работы.

На мне почти незаметный нюдовый макияж, но она сделала какое-то волшебство с моей кожей, потому что теперь она выглядит так, что к ней страшно притронуться даже случайно. Волосы просто немного подкрутила, уложила назад, и добавила почти незаметный черный ободок с брошью в виде розы. Я подумала, что к моему образу «стильной вдовы» он подойдет лучше, чем шляпка, вуаль или, прости господи, платок.

— Где учат этому волшебству? — Все-таки рискую провести ладонью по собственной щеке, чтобы убедиться, что это не какая-то оптическая иллюзия.

— Просто немного растущих из правильного места рук, — широко улыбается она. — Я зафиксировала макияж водостойким спреем — он никуда с вашего лица не сбежит, если вдруг вам нужно будет поплакать.

Я плачу ей с двойными чаевыми и обещаю обязательно обращаться еще и еще. Если все, что я читала о родах — правда, то в будущем мне точно пригодятся услуги хорошего визажиста с руками «из нужного места», который может приезжать на дом буквально в любое время.

Заканчиваю сборы уже сама — одеваю черное боди с высоким воротником, сверху — брючный костюм того же цвета. И туфли, конечно, без каблуков.

На часах половина десятого, церемония начнется в одиннадцать: сначала формальная процедура прощания, потом такой же небольшой очень элегантный фуршет. Закапывать или вдалбливать прах Андрея я не собираюсь — на этот счет уже придумала легенду, якобы он сам однажды сказал, что хотел быть развеянным над морем. Естественно, ничего такого Андрюша не озвучивал — он вообще жил так, как будто был уверен, что ему отмерено минимум три века. Но это — еще одна шпилька строму борову. По его вине тела моих родителей сожгли, а вместо могил состряпали дешевые кресты, которые просто воткнули в пустую землю. Глаз за глаз. Пусть теперь сам ищет место, на котором будет скорбеть о своем сыночке.

Обе части мероприятия будут проходить в главном зале музея современного искусства. Договориться с ними было довольно сложно, но их темный гранитный зал с минимальной подсветкой был слишком хорош, чтобы я так быстро сдалась. Ну и снова пригодилась прямо-таки феноменальная способность Катерины добыть, сделать, достать и даже выкопать все, что мне нужно.

На место я приезжаю к половине одиннадцатого, за полчаса до начала, чтобы еще раз лично все проверить. Совсем не потому, что хочу отдать дань уважения Андрею — будь это так, моего «уважения» хватило бы разве что на то, чтобы высыпать его пепел над самой большой мусорной кучей в тот же день, когда доставили урну. Просто в мире всех этих Завольских, Новаков и Лукашиных, всегда решает показуха, даже если все до последнего в курсе реального положения дел. Чтобы с тобой и дальше хотели вести дела.

Часть зала, в которой будет церемония прощания, украшена пыльно-розовыми цветочными бутоньерками, на мраморном постаменте в центре — урна с прахом Андрея. Скамейки для гостей, трибуна для желающих толкнуть речь (ну и для моего главного слова, разумеется).

Другая часть, отделенная ширмами с фотографиями Андрея — для фуршета. Столы, закуски, тихое вино. И вишенка на торте — на одну из стен транслируется «кино» из нарезок видео с Андреем. Эти идею предложило траурное агентство — мне бы такая дичь даже в голову не пришла. Если бы этот трус был хоть немного мне дорог, идея смотреть на него «живого» повергла бы меня в шок. Так что я согласилась, хотя это оказалась та еще задача — найти видео, на которых Андрей не бухой и не в компании «сомнительных личностей».

— Что-то не так? — беспокоится Катерина, видимо не оставив без внимания хмурый взгляд, которым я изучаю видеонарезку.

— Нет, все отлично. Ты прекрасно справилась.

Не говорить же ей о том, что я уже несколько минут смотрю на карусель из Андрея и пытаюсь откопать в себе хотя бы какое-то удовлетворение. Но во мне этого нет. Разве что очередная порция облегчения — по крайней мере теперь мне не нужно таскать его на разные мероприятия и сверкать на камеру фальшивой улыбкой, держа под руку своего «самого лучшего в мире мужа».

— Я посчитала, — Катерина украдкой протягивает бокал с моим безалкогольным шампанским, — что мы уложимся в два часа.

Пробую «шипучку» на вкус и жмурюсь от его идеальной температуры.

— А потом мы спросим дорогих гостей, не надоели ли им хозяева? — спрашиваю голосом заговорщика.

— Ну, есть одна маленькая хитрость. — Катерина закатывает глаза и тоже переходит на секретный тон. — Валерия Дмитриевна, я взяла на себя смелость и пригласила несколько своих знакомых. В нужное время они просто начнут уходить — и это будет поводом для остальных.

В ответ на мой удивлённый взгляд (мне бы такое даже в голову не пришло), начинает извиняться и говорит, что эта идея пришла ей в голову только вчера и она не успела согласовать все со мной. И минимум трижды клянется, что все они будут держать рты на замке.

— А если не будут — то что? — Я улыбаюсь и делаю еще один микроскопический глоток. — В прессу просочится информация, что беременная безутешная вдова просто не знала, как еще отделаться от гостей, желающих набить животы черной икрой и норвежскими омарами?

Катерина поджимает губы, чтобы спрятать улыбку — в отличие от меня (беременным прощаются все реакции, даже смех на похоронах), она не может позволить себе такую вольность.

К сожалению, не с моим счастьем, чтобы такие идиллии длились дольше пяти минут.

Замечаю в дверном проеме знакомую женскую фигуру и отдаю Катерине свой бокал.

Мария Юлиановна Завольская собственной персоной. И я даже догадываюсь, почему она пришла заранее. Остается только натянуть вежливую улыбку и дождаться, пока она налетит на меня всем своим негодованием.

— Ты прислала мне пригласительный?! — размахивает им прямо у меня перед носом. — Пригласительный на похороны моего единственного сына?!

— Рада, что вы решили им воспользоваться, Мария Юлиановна. Мне бы не хотелось, чтобы на похоронах Андрея не было совсем никого из его родителей. Вы знаете, как он был привязан к семье — его бы это очень расстроило.

— Думаешь, я не знаю, что ты — хорошая актриса? — Она даже не пытается прикрутить тон. Хорошо, что зрителей у этого спектакля будет немного — только обслуживающий персонал, который предусмотрительно переходит в другую половину зала. — Не знаю, как подыгрывала моему мужу у нас с Андреем за спиной?

— А вы с Андреем что-то планировали у него за спиной? — Я делаю круглые глаза, как будто эта мысль только что впервые посетила мою голову и повергла в шок. — Мария Юлиановна, поражаюсь вашей смелости — у Юрия Степановича репутация человека с тяжелым характером, я бы не рискнула оказаться у него на карандаше. Поэтому примите мое искреннее восхищение.

Мать Андрея всегда казалась мне слишком жадной, чтобы воспринимать всерьез ее попытки плести интриги. Она так хотела сразу все и желательно еще вчера, что совершала самые типичные ошибки торопящегося человека — не подстраховывалась, не подчищала хвосты, не успевала состряпать хотя бы мало-мальски приличное алиби на случай, если выйдут на ее след. Поэтому я никогда всерьез не воспринимала ее угрозы, а сейчас тем более не собираюсь реагировать на это уже совершенно беспомощное скрипение зубами.

— Думаешь, ребенок тебя спасет? — Юлиановна подается ко мне, обдавая густым и горьким запахом своего парфюма. Он как будто точно скроен под это мероприятие и под его «виновника» — такой же ладно скроенный, прилизанный, но абсолютно фальшивый. Запах, который запросто мог оказаться на складе подделок из всем известных арабских стран, хотя, конечно, она бы не опустилась до такого уровня. — Я носила Андрея девять месяцев, родила рожала его двадцать семь часов, а потом до двух лет кормила грудью. Я знаю своего сына, тварь, и я знаю, что ублюдок в твоем животе не может быть от него.

То, что она была в курсе об «увлечениях» Андрея, я знала еще до того, как устроилась в офис «ТехноФинанс». Достаточно было просто понаблюдать за ними со стороны, чтобы увидеть «особенную» связь сыном-подкаблучником и мамашей-генеральшей. Думаю, ей было даже на руку знать о его «слабостях» — человеком, которому есть что скрывать, всегда проще манипулировать, особенно когда скрывает он собственную слабость.

— Два года не могли оторвать Андрея от сиськи? — Я продолжаю изображать удивление. — Что ж, это многое объясняет.

Не знаю, на что она рассчитывает. Запугать меня пустыми словами, которые никак не может доказать?

— Мария Юлиановна, пообщаться с вами было как всегда очень интересно. — Я намеренно использую именно это слово. — Но сейчас мне нужно уделить внимание последним приготовлениям, чтобы все прошло гладко — Андрей этого заслуживает. А вам на всякий случай хочу сказать, что у охраны есть список людей, которых я посчитала потенциально опасными. Например, желающими утроить скандал на людях или поглумиться над урной. Ваше имя там тоже есть. Вспомните об этом, если вдруг решите закатить истерику или толкнуть провокационную речь.

Еще год назад меня бы в некоторой степени порадовал вид ее перекошенного от бессильной злобы лица, но сейчас я почти ничего не чувствую. Как будто отогнала от себя тявкающую собачонку.

Основная часть приглашенных начинает сходиться за десять минут до начала.

Я держу нейтральное лицо: еще раз принимаю соболезнования, выслушиваю какие-то длинные пафосные речи от людей, чьи лица мне не очень-то и знакомы, и не забываю сопровождать каждое свое «спасибо» репликой о том, что боль утраты еще долго меня не покинет. Это просто слова, такой же необходимый атрибут сегодняшнего театрального представления, как и траурные бутоньерки.

Угорич тоже приходит, и судя по тому, как старательно Оксана делает вид, что меня в этом пространстве не существует, она снова испугалась и раздумала пытаться упечь его за решетку. Ну и, видимо, жена ее любовника Санина, нашла очень убедительные аргументы, почему муж должен завязать со своим маленьким увлечением и вернуться в семью. Не удивительно — женщина на грани развода либо рвет сразу и быстро, либо включается в бесконечный цикл «метаний», и Оксана с самого начала не производила впечатление женщины, способной на решительные действия. Но ее тяжело винить, когда рядом такой садист и тиран. Странно, что вообще нашла в себе силы принести мне те документы.

Почли сразу после Угорича появляется Новак в компании дочери. Сергея с ними нет. Я сразу обращаю внимание лицо Новака, когда чувствую на себе пристальный взгляд. До того, как обменяться официальными приветствиями он явно хочет сказать, что информация насчет его дочурки и донора спермы ему явно пришлась не по душе. И вот первый звоночек — Наратова отлучили от семьи, обрубили возможность торговать лицом рядом с влиятельным тестем. По скисшей физиономии Илоны понятно, что ей папина инициатива не понравилась, но она слишком зависима от его денег, чтобы открыто бунтовать. Когда Новак, благодаря мне, получит железобетонный козырь против зятя, Илоне точно так же придется «проглотить» требование о разводе, а потом она послушно, наученная горьким опытом, выйдет замуж за того, на кого укажет безапелляционный отцовский выбор. И Наратова забудет самое большее через пару месяцев, даже если сейчас думает, что жить без него не сможет. Так устроен этот мир.

— Валерия Дмитриевна, — Новак двумя руками по-отечески пожимает мою ладонь, — еще раз, примите мои искренни соболезнования. Это огромная утрата для всех нас.

— Андрей заслуживал долгой и счастливой жизни, — отвечаю я, не особо маскируя, что озвучиваю одну из заранее придуманных заготовок.

Когда персонал, по моей отмашке, начинает приглашать гостей занять места, я еще раз окидываю взглядом зал. Шутова нет. Я заметила бы его белобрысую голову даже с завязанными глазами.

— Все готово, Валерия Дмитриевна, — шепотом говорит моя умница помощница.

Свой выход я даже особо и не планировала. Говорить об Андрее всякую пафосную чушь можно бесконечно как раз по той причине, что это чушь. Рассказывать о его мечтах, о благородстве и доброй душе, как он хотел сделать этот мир лучше и прочую фигню, максимально легко, потому что за всем этим нет ни души, ни эмоций. Я начинаю свою речь, обращаясь к невидимой картонной болванке, и слова льются сами собой.

Но мне все же приходится споткнуться, потому что Шутов все-таки сдержал свое обещание.

Мы не виделись всего несколько дней, но его появление действует на меня как удар током. Готова поспорить, что в ту минуту, когда его фигура выныривает из темноты и идет ко мне ленивой походкой сытого хищника, у меня даже пальцы на ногах поджимаются. Сегодня он в черном модном костюме и темно-серой, лишь слегка контрастирующей на тон рубашке. Без галстука. С одной розой, перевязанной… Я мысленно закатываю глаза и умоляю себя не прыснуть от смеха, когда различаю на обвитой вокруг стола ленте какие-то розовые сердечки. Так тонко потроллить прах моего бывшего мужа может только он. И только ему это сойдет с рук.

А потом мне становится не до смеха, потому что все женские взгляды моментально к нему притягиваются. Он ведь правда магнит. Шутову для этого даже делать ничего не нужно — достаточно просто идти, держа одну руку в кармане ровно таким образом, чтобы из манжеты выглядывал циферблат стильных часов и его идеальное аристократическое и, одновременно, крепкое запястье. Мне кажется, в эту минуту как минимум треть женщин в зале без раздумий бросились бы в топку его дьявольского обаяния.

Я провожу языком по пересохшим губам, одновременно чувствуя на языке непонятный вкус горечи. Обнаруживаю, что до того, как Шутов соизволил появиться, у меня не было проблем с тем, чтобы красиво и «правильно» закончить заупокойное слово по Андрею. А теперь все это отошло на задний план и не протолкнуться из-за мыслей, как мне стереть с Шутова каждый липкий взгляд. Что я бы хотела затолкать его в самый темный и пыльный угол и оставить там, пока во всем этом огромном помещении не останется никого кроме нас двоих.

«Собака на сене».

Но я собираюсь перестать ею быть.

Поэтому меня так штормит.

Дима занимает свободный стул в одном из последних рядов, нарочно не подсаживаясь к остальным. Смотрит на меня. Смотрит так…

Я снова смачиваю губы слюной, оглядываюсь на Катерину и прошу принести мне стакан воды. Во рту действительно странное послевкусие. Но, может, так и должно быть? Я столько лет не отпускала никого настолько… дорогого моему сердцу, что забыла, как это — чувствовать панику, страх и безнадежность одновременно.

Но когда снова нахожу его взглядом, Шутов полностью увлечен телефоном. Только благодаря этому нахожу в себе силы продолжить и закончить.

Спускаюсь с трибуны, минуту колеблюсь и все-таки занимаю специально подготовленное для меня место в первом ряду. Мне уже плевать на сплетни, так что я могла бы запросто сесть рядом с Димой. Но мне все еще нужно немного времени прежде чем я буду готова к разговору, о котором сама же и попросила.

Глава девятнадцатая: Данте

Если бы она хотя бы раз спросила меня, что я думаю о спектакле под названием «похороны», я бы не задумываясь сказал, что это самая дурацкая затея, которая только могла прийти в ее голову. Но я так же понимаю, что мире всех этих звенящих фальшивой позолотой людей существуют определенные традиции, и моя обезьянка вынуждена их соблюдать. Но, блядь, не с таким же пафосом и не в таком месте, где она как на ладони.

И хоть я все-таки плюнул на ее желание быть самостоятельной и очень независимой, и все-таки предпринял некоторые шаги по обеспечению дополнительной безопасности, на всякий случай еще раз оцениваю рожи гостей. Хорошо, что их немного, около пятидесяти и как минимум половина рож мне хорошо знакома. Но больше всего «радует» вытянувшаяся от удивления рожа ее «милого братца», когда он сворачивают шею в ответ на мое появление. Будь моя воля, я бы эту поминальную рожу не в общую траурную кучу ткнул, а затолкал бы Угоричу в задницу, а потом бы еще и провернул назад, чтобы его изнеженные внутренности ощутили каждую колючку. Примечательно, что его жена вообще единственная, кто никак не отреагировал на мое появление. То есть она вообще даже головы не повернула, хотя это было абсолютно естественно, и так сделали все. А эта бедолага сидела как смертник, которому пообещали отсрочку казни, если ему хватит выдержки сутки пялится в одну точку.

Я люблю подмечать такие детали, потому что это дополнительный бонус в любых делах.

Вторая фигура, которая выделяется среди остальных — Новак, тесть ее бывшего, который и заварил всю эту кашу. А самого Наратова, кстати, не видно. Для этого есть какие-то естественные причины или это дело рук моей маленькой обезьянки? А вот дочурка Новака глаз с меня не сводит. Она сидит в моем ряду, как раз напротив, и между нами минимум пять рядов стульев, но она минимум два раза в минуту скручивает шею в мою сторону. Настолько очевидно, что ее папаше приходится сделать ей внушение — замечаю, как Новак одергивает эту пластилиновую куклу и что-то шепчет на ухо. Поздняк метаться, папаша, ты воспитал мелкую блядь.

Когда у этого сборища, наконец, заканчиваются их заготовленные фальшивые речи и Лори приглашает всех на фуршет, я даже не удивляюсь, что именно Новак первым рулит в мою сторону. А его дочурка, разумеется, примазывается сзади.

— Дмитрий… Викторович, если не ошибаюсь? — Новак тянет клешню, очень неумело делая вид, что может быть не уверен насчет моего отчества.

— Николай Александрович, — пожимаю его руку, потому что в отличие от него могу себе позволить знать многих, а не делать вид, что слишком важная шишка.

— Моя дочь Илона, — Новак подталкивает ее вперед.

— Очень рад, — ограничиваюсь сдержанной официальной улыбкой. Лет десять назад меня, возможно, вставила бы перспектива поиметь на поминках дочку известного политика, но сейчас мне даже смотреть на нее не интересно.

— Рад видеть вас таким цветущим, Дмитрий. — Новаку приходится пару раз зыркнуть на дочь, прежде чем она оставляет нас вдвоем.

Но далеко Илона тоже не отходит — держится поблизости и нервно глотает вино. Караулит минуту, когда со мной закончит ее папаша, чтобы успеть перехватить до того, как появятся другие заботливые отцы, желающие пристроить в руки упакованного холостого миллионера свое ненаглядное чадо.

— У всех бывают трудные времена, Николай, — забрасываю наживку, чтобы пощупать уровень его лояльности. Потому что ему называть меня без формальностей вроде как разрешает возраст и отеческий статус, а мой зеркальный ответ — это, как любят говорить, моветон.

Но Новак ограничивается секундным глазным нервным тиком и заводит скучную пластинку о том, что в наше время так мало действительно умных людей, кто выбрался на вершину не благодаря протекции и связям родителей. Очень хочется подъебнуть этого старого черта, напомнить ему речь, которую он толкал с трибуны минут десять назад, распинаясь о том, что Андрей Завольский был буквально светочем современного финансового мира. Но Лори меня за такую самодеятельность по голове не погладит, поэтому молча делаю вид, что принимаю его лживое дерьмо за чистую монету. И как только появляется возможность — сворачиваю лавочку, делая вид, что мне еще нужно поскорбеть над урной.

Но вокруг Лори сегодня прямо аншлаг. Не успеваю и шагу ступить в ее сторону, а рядом уже очередная пара, и распинаются так, будто мы тут оплакиваем целого Нобелевского лауреата. Тут что ли где-то касса работает по продаже талончиков на прием к Валерии Ван дер Виндт?

— Прошу прощения? — меня отвлекает женский голос. — Я хотела уточнить…

Поворачиваюсь. Оцениваю смотрящую на меня «гладкую прическу» на типовом лице офисного планктона. Кажется, это одна из помощниц Лори — видел, как они пару раз о чем-то шептались.

— Да? — Обращаю внимание на планшет в ее руках, куда он как раз только что нырнула взглядом.

— Я бы хотела уточнить, — откашливается, — ваше имя и…

— И?

— Просто я знаю всех приглашенных в лицо и по имени, а ваше лицо мне совершенно незнакомо. Хотела убедиться, что у вас есть основания здесь находиться.

— А если нет? — Мне не нравится ее тон. Это что-то на уровне интуиции, выработанная годами привычка всегда подмечать детали. А единственная деталь, которая бросается в глаза на этой «гладкой прическе» — это то, что моему глазу совершенно не за что зацепится.

Типовая серая офисная мышь.

— Тогда мне придется попросить охрану выставить вас вон. — Она смотрит на меня бесцветным взглядом.

— Катерина, отбой, — раздается голос Лори, — у этого гостя есть мое персональное приглашение.

«Гладкая прическа» кивает, интересуется, все ли хорошо и получив от Лори утвердительный ответ, почти моментально растворяется в толпе. Чего нельзя сказать об оставленном ею послевкусии.

— Давно она у тебя работает? — еще какое-то время пытаюсь найти ее среди гостей, но ее просто нет.

— Около двух месяцев. Знакомое лицо, Шутов?

— Ага, жарил ее пару раз на крыше небоскреба, — не могу не сдержать иронию в ответ на ее пинок в адрес моей богатой половой жизни.

— Прости. — Обезьянка вздыхает и примирительно улыбается. — Немного нервничаю. Не думала, что это мероприятие так меня измотает. Слава богу, что остался только фуршет.

Она и правда выглядит немного бледной. Ну то есть бледнее обычного. Хочется процитировать героя известной саги про пиратов: «А ты выглядишь не так, как я тебя оставил».

— Новак уже успел тебя облизать? — Лори делает глоток какой-то шипучки из бокала, морщит нос и просит проходящего мимо официанта унести вино. — Или, скорее, это сделала его доченька?

— Нет, Лори, — я усмехаюсь, — соблазнять силиконовую куклу с мозгом грецкого ореха я не стану даже ради твоих грандиозных планов на ее мужа.

— Ну почему сразу «соблазнять».

Мы одновременно находит Илону среди гостей и в эту минуту она тоже смотрит на нас. Лори закатывает глаза, берет меня под локоть, разворачивает в противоположную сторону и просит отвести ее на воздух, но не на крыльцо главного входа, а по длинному коридору на задний двор. Сегодня прохладно и пасмурно, так что как только оказываемся снаружи, накидываю на обезьянку свой пиджак. И пока Лори с благодарностью кутает в него плечи, обматываясь чуть ли не вдвое, украдкой поглядываю на ее безымянный палец.

Кольцо на месте.

Хотя, конечно, это вообще ни черта не значит.

А вот ее резко поднявшиеся и медленно опустившиеся плечи как раз говорят о многом. Например, что она так и не избавилась от старой привычки делать глубокий вдох перед тем, как нырнуть на незнакомую глубину.

— Как твоя поездка, Шутов? Как все прошло?

— А вдох делала как будто все-таки решилась поговорить о важном. — Я поворачиваюсь к ней лицом, но мысленно даю себе обещание чтобы не случилось — держать эти пару метров дистанции. Потому что, возможно, когда она подойдет к крайней черте, я трусливо захочу закрыть ей рот единственным известным мне способом. Даже скорее всего, что именно так и поступлю. — Но раз за семь лет ты так и не научилась быть смелой, придется самому сделать всю черную работу. Я в курсе, что в понедельник у тебя был Авдеев. Примерно три часа.

— Три часа и одиннадцать минут. — Она даже не скрывает иронию.

Выпускает иголки и показывает зубы.

Они очень ей идут, блядь. И я знаю, что уже очень-очень скоро моя маленькая обезьянка вонзит и в меня вместе с отравой.

— Как же я могла забыть, что ты держишь руку на пульсе, Шутов. — Лори тяжело сглатывает. — Исключительно ради моей безопасности, разумеется. Ну а быть в курсе, как и с кем я провожу время в твое отсутствие — это просто маленький пикантный бонус.

— Именно.

— Надеюсь, тебе хотя бы прислали пикантные фото? Покажешь? Всегда хотелось узнать, как я выгляжу со стороны, когда меня трахает здоровый мужик.

В эту минуту моя злость на самого себя максимально сильная.

Потому что это моя, блядь, школа.

Ее наглухо закрытое лицо.

Бьющие точно в цель слова.

Ирония, такая черная, что для этого цвета нужно запатентовать номер в системе Pantone.

Лори идеально исполняет свою партию. Обвела бы вокруг пальца любого, но все ее уловки мне слишком хорошо знакомы, потому что — снова и еще раз — моя школа.

Я знаю, что ей плохо. Что она сотню раз репетировала каждую фразу, убирала все лишние резкие слова, выверяла каждую эмоцию, лишь бы не сделать мне больно.

Только она уже сделала. Даже рта не раскрыв.

Но это ведь мои проблемы, правда?

— Я так не могу, понимаешь? — Лори отводит взгляд, как будто в нашем разговоре вдруг появился невидимый третий собеседник. — Мы ничего друг другу не обещали и обо совершенно свободные люди, но я так не могу.

«Давай, трусиха, скажу уже», — мысленно подталкиваю ее.

Но какая-то тупая часть меня вопреки всему еще продолжает надеяться на чудо. Типа, Лори вдруг посмотрит на меня и, наконец, увидит. Это чертовски сложно, потому что я много лет усердно творил всякую дичь, но я не могу просто забить на последнюю маленькую надежду.

Она крутит кольцо на пальце, задумчиво, сначала по часовой стрелке, потом обратно.

Снимает. Зажимает в кулаке, как будто пытается сохранить в красивом, но безжизненном камне, частику своего тепла, прежде чем вернуть его мне.

— Нет, Шутов. — Она бросает на меня взгляд, протягивает руку, но этого все равно недостаточно, чтобы дотянуться. Тоже не хочет сокращать этот «воздух» между нами, боится того же, что и я — позволить себе еще одну слабость, на этот раз уже совершенно точно последнюю. — Прости.

— Да без проблем, — демонстративно сую руки в карманы брюк. — Только давай без вот этой дешевой драмы с разбрасыванием колец и рваньём тельняшки на груди. Можешь выбросить, можешь пожертвовать на благотворительность — вообще по хуй. Оно твое.

Я мысленно выдыхаю.

С облегчением, которое царапает горло и на время лишает возможности говорить.

Ну вот, самое страшное уже случилось. Боль вышла за берега и мое покалеченное, но все еще отлично исполняющее свои функции тело врубает систему защиты. Заливает кипящие нервы свинцом, подбирает подходящую случаю маску. Просто «Придурка» тут явно будет недостаточно. Самое время достать наглухо отбитого «Мудака», иначе больно будет нам обоим, а так — только мне одному.

— Мне не нужны американские горки, Шутов. — На этот раз она уже не отворачивается и почти ничем не выдает свои нервы. Почти. Потому что кожа на тыльной стороне ладони, в которой она продолжает сжимать «Тиффани», становится уже почти алебастрово-белой. — Даже если они с тобой. Даже если это, возможно, был бы самый лучший аттракцион в моей жизни

Молодец, Лори, ты стала смелой.

Еще не совсем до конца, но на такой случай у тебя есть я — мужик, решающий проблемы.

Ничейный.

Просто тебя нужно ударить еще раз. Последний. Со всей силы, чтобы воспоминания обо мне больше никогда тебя не ранили, не заставили в сотый раз прокручивать одно и то же решение, и сомневаться, было ли оно действительно правильным.

Мы оба ходим по этому замкнутому кругу, только я добровольно, а ты — потому что трусишь жить жизнь, в которой у тебя не будет «костыля» с рваниной вместо сердца.

— Я так понимаю, до тебя дошли слухи. — Маска «Мудака» цинично улыбается.

— Дело не в этом, Шутов.

— Очевидно как раз в этом, если ты решила весело потусить с одним большим чертовски правильным парнем.

— Сказал человек, который даже имя не спрашивает, когда трахает очередное тело, — огрызается она. — Я до тебя вообще не знала, что так бывает. Наивно думала, что у мужчин есть хотя бы какая-то избирательность.

— У мужчин, может и есть, а я ведь просто блядь. — «Мудак» улыбается еще сильнее, показывает зубы и обнажает клыки. — Бывают в жизни огорчения посильнее, чем узнать, что твой старый учитель зависим от… как это называется? Беспорядочные половые связи? Или «слаба на передок»?

Лори дергает нижней челюстью.

Она — идеальна в эту минуту. И совсем не благодаря моим бесконечным урокам, превратившим Лори в лучшую версию вообще всего. Идеальной ее делают маленькие, чудом выжившие островки нелогичности и непонятности. Потому что она все еще не до конца умеет прятать чувства, боится ударить в полную силу, даже если ум и логика подсказывают, что это — единственное правильное в нашей с ней запутанной как морской узел истории.

Боится принять боль, которая сопровождает любое правильное решение.

Но для этого снова есть я — ничейный, решающий проблемы мужик.

— Ты снова паясничаешь, Шутов. Вот в этом вся проблема.

— Нет, Лори, вся проблема в том, что ты ищешь правильного хорошего мужика. Рыцаря в ебучих белых доспехах. Только не там ищешь, потому что здесь только я — тварь и мразь, и меня никак не исправить, не переделать и не перекроить заново.

Я ловлю панику в ее зеленом взгляде.

До моей маленькой обезьянки наконец-то начинает доходить, что игры кончились, наша словесная чехарда больше не доставляет ей удовольствия, потому что на каждую шутку я бью в полную силу, чтобы наверняка попасть в цель, пробить защиту и расколошматить все ее розовые замки. И что из этой точки уже не получится отмотать назад.

Значит, я на верном пути.

— Обязательно быть… таким? — Она проводит языком по губам, сглатывает и моргает, пытаясь сделать вид, что совсем не хочет плакать.

— Обязательно быть самим собой, ты хотела сказать?

— Ты же не такой, Шутов. Господи. Я тебя знаю — ты же не…

— … не трахаю бывших девушек? — возвращаю ее на правильную дорожку, где ей не придется раз за разом налетать на угрызения совести. — Не лезу в трусы к первой встречной женской особи только потому, что мы совпадаем трахательными органами? Или, может, ты снова занимаешься самообманом, обезьянка?

— Хватит так меня называть! — срывается она, буквально испепеляя меня своим беспощадным криптонитовым взглядом. Расправляет плечи, пиджак валится на землю. — Я не твой ручной зверек, Шутов! Я знаю, что ты умеешь дергать за все мои ниточки и что я люблю, когда ты так делаешь! Получаю свою долю адреналина, как зависимая, когда ты снова как волшебник врываешься в мою жизнь. Мне это, блядь, даже нравится! И я знаю, что мне будет чертовски плохо без этого жить! Но, знаешь, что? Я так больше не хочу!

Она поразительно права.

Моя игрушка.

Мое маленькое послушное, почти предсказуемое йо-йо.

Ручная обезьянка.

Только дьявол в деталях, ведь так?

Потому что это я к ней все время притягиваюсь и возвращаюсь. Снова и снова, и снова.

И это она дрессировала меня все это время, посадила на цепь и надела намордник.

И если не с ней — то ни с кем.

То есть, конечно, уже не с ней.

— Я звонила тебе тогда много раз, потому что ты не отвечал. Ты просто не отвечал, был видимо чем-то очень занят. Или кем-то! — Лори сглатывает, порывается разжать кулак, как будто камень раскалился и жжет ей ладонь. — Ты просто не ответил — ничего же страшного, да? Но я подумала, что ты снова… что ты уехал и нарочно ничего мне не сказал. Боже… Я подумала, что тебя уже может не быть… в живых… что ты снова исчезнешь. Мне было так страшно, Шутов. Я подумала, что если вдруг твое сердце больше не бьется — то мое мне тоже не нужно.

В эту минуту даже мой совершенно охуевший «Мудак» показывает средний мне средний палец.

Глотнуть не могу.

И дышать — тоже.

— А ты просто был где-то там… как обычно. — Она грустно улыбается.

Мне даже говорить ничего в свою защиту не хочется.

Она сделала самые неправильные, но самые очевидные выводы. Потому что я всегда именно так и поступал — был где-то и с кем-то, лишь бы не быть с ней.

— Авдеев на тебя плохо влияет, Лори. — «Мудак» врубает злую иронию, наклоняется вперед, чтобы она хорошо видела его лицо, на котором для нее нет ни сострадания, ни терпения. — Ты начинаешь закатывать истерики.

— Ты просто… — Она снова спотыкается об собственные берега.

— …тварь и мразь, которой ты не нужна, — повторяю еще раз, чтобы окончательно закрепить в ее голове этот нехитрый триггер. — Дело не в тебе, обезьянка, мне в принципе никто не нужен.

— Спасибо, что ты очень вовремя и с завидным постоянством мне об этом напоминаешь!

— Всегда пожалуйста, обезьянка.

— Не называй меня так!

Она рвется вперед.

С места, буквально как будто преодолевает скорость света и оказывается рядом до того, как мои рефлексы найдут нужный предохранитель.

Я так увлекся, отталкивая ее от себя, что пропустил момент, когда она вдруг оказалась слишком близко. И мои ноздри жадно втягивают ее запах, а глаза цепляются за каждый микроскопический изъян на коже, которой в ее наглухо закрытом платье так чертовски мало для нашей последней «корриды».

Я до боли сжимаю в карманах кулаки.

Нельзя до нее дотрагиваться, ведь тогда мы снова перезапустим нашу больную историю, и зайдем на черт знает какой по счету круг.

Лори заносит руку для пощечины.

Совершенно заслуженной после всего, что я тут наговорил. И пусть бы врезала разок-другой — я только «за». Но когда ее ладонь уже почти касается моей рожи, отточенные до автоматизма проклятые рефлексы на секунду берут контроль над мозгом.

Я перехватываю ее запястье, последним усилием воли удерживая вторую руку в кармане.

Если дотронусь двумя — пиздец. Не отпущу, не смогу, не придумаю зачем.

Лори снизу-вверх громко дышит мне в лицо. Пару раз дергает рукой, пытаясь избавится от моей клешни на ее тонком запястье. Запросто может врезать мне свободной рукой, но не делает этого. По той же причине, что и я?

Облачко пара вырывается из ее рта.

На верхней губе маленькая трещинка.

«Что ты наделала, Лори?! — хрипло орет моя кровоточащая по ней душа, пока мои губы с болью впиваются в ее. — Что ты натворила?!»

Я дышать на хрен не могу.

Как больной и зависимый вытягиваю воздух их ее легких.

По хуй.

Это теперь все равно останется во мне и будет медленно убивать до самого конца.

Она громко всхлипывает, выдыхает мне в рот — и я просто в хлам.

Кусаю ее губы, оставляю на них свои метки.

Пусть ей будет хоть какое-то время больно целоваться со своим Идеальным мужиком.

Провожу языком по свежим ранам. Сука, я так хочу эти губы на своем теле, что крышу уносит просто в путь. Сколько раз я об этом фантазировал в своей пустой постели? Эта Вселенная не знает таких математических величин.

«Что ты наделал, Лори? Что я натворил?»

Проталкиваю язык дальше ей в рот, где она влажная и горячая, и на вкус как соленый морской воздух на том тропическом пляже, куда она меня однажды отвезла.

Между ногами ты такая же, Лори?

Господи, дай мне силы просто вытрахать ее рот своим языком — и остановиться.

Она настолько крышесносная, что я чувствую себя заново лишенным девственности, но ощущается это в хулиард раз круче, чем было в мои пятнадцать.

Каким дьяволам нужно продать душу за возможность вырвать Валерию Ван дер Виндт из своего штопанного сердца?

А потом я чувствую на своей груди ее ладонь.

Тонкие прохладные пальцы, но это касание обжигает как серная кислота.

И — очень вовремя! — приводит в чувство.

Возвращает в голову трезвую мысль о том, что Лори здесь не для того, чтобы со мной потрахаться. Она пришла сказать, что в их счастливом дуэте, я — третий лишний.

И это хорошо, что хотя бы у одного из нас хватило силы воли разорвать эту на двести процентов нездоровую хуйню. Мне просто нужно немного помочь ей, подтолкнуть туда, откуда она сможет, не моргнув глазом, обозвать меня бессердечной бездушной скотиной.

Давай, мудила. Ты столько раз делал это раньше.

Но почему же именно в этот раз так хуево?

Я знаю ответ, но запрещаю даже думать о нем, пока она здесь и пока моя рожа корчится под маской «Мудака». Пока мои внутренности покрываются кровоточащими порезами, потому что на мгновение, когда я с силой отрываюсь от ее губ, я вижу ее лицо таким…

Блядь, она же на десять лет меня младше.

У нее впереди вон целый Авдеев-мать-его-Блестящий-принц, ребенок, семья. Нормальная такая, авдеевская семья по всем канонам. Куда я прусь.

Лори медленно открывает глаза.

Поднимает руку. Проводит пальцами по губам. Слизывает маленькую капельку крови с ранки. Ее губы дергаются, чтобы улыбнуться, но потом она со всего разбега налетает на мою каменную рожу — и вместо улыбки на нее лице гримаса а ля «Я так и знала».

— Не очень ты похожа на женщину, которая кайфует в постели со своим идеальным мужиком. — Я должен доиграть до конца. Осталось совсем немного.

— Может потому, что я трахалась с ним всего один раз? Может, потому что хотела потрахаться с кем-то другим? — Смотрит на меня с вызовом. — Такая мысль не приходила в твою гениальную голову, Шутов?

«Ты перестала называть меня придурком, обезьянка», — отмечаю с горечью. Потому что она всегда делала это с теплом, даже когда орала и отчитывала.

— Будешь бегать ко мне на тайные свидания от мужа? — Меня сама мысль о том, чтобы делить ее с другим мужиком наизнанку выворачивает, но и этого она тоже никогда не узнает. — Говорят, некоторые женщины нарочно выходят замуж, чтобы потом кайфовать от встреч с любовником. Это типа заводит.

— Вижу, ты уже начал практиковаться с Рудницкой. — Тыльной стороной ладони Валерия медленно — демонстративно медленно — стирает мой поцелуй с губ. Чтобы я точно прочувствовал все отвращение, с которым она это делает.

— Я вас обеих потяну, Ван дер Виндт. Но в память о нашей старой дружбе, ты можешь рассчитывать на приоритет.

В голове некстати крутится цитата из дурацкой песни: «Дайте «Оскар» этой богине…»

Это я про «Мудака», который методично и безжалостно выкорчевывает из обезьянки последние кусочки тепла.

— В память о старой дружбе… — повторяет Лори. Грустно улыбается. — Прости, да, как же я вдруг могла забыть, что мы просто_друзья. Всегда и чтобы не случилось — просто_друзья. Знаешь, Шутов, а я ведь люблю тебя.

Я на выдохе что есть силы заталкиваю ладони в карманы, яростно, из последних сил сжимаю в кулаках предательски скользкую ткань подкладки.

Она меня снова переиграла. Уже в который раз. Я со счету сбился.

Пока я тут корчу офигевшего бессердечного ублюдка, Лори спокойно признается мне в любви.

И мое наполненное до краев токсичное болото вдруг превращается в долбаную, блядь, полянку с колокольчиками и кроликами.

«Я тебя тоже люблю, Лори! Я без тебя не знаю, как жить!»

Открой рот, тварь, и просто скажи ей.

Подожги этот костер.

Ты там уже давно горишь.

Но, может, сгореть вдвоем — не такая уж плохая идея?

— Но еще больше, Шутов… — Лори даже не пытается спрятать слезы: две влажные дорожки на щеках, тонкие, почти незаметные. — Еще больше я тебя ненавижу.

«Я не стою твоих слез, обезьянка».

И хотел бы огрызнуться — а не могу, потому что глотку будто залили свинцом.

— И вот это, — показывает пальцами на влажные следы, — последнее, что ты от меня получишь. На мне чертов дорогущий макияж, Шутов, и я не позволю тебе снова все испортить.

Она уходит.

Еще стоит здесь и даже не шевелится, но ее здесь уже почти нет.

— Считай это последним уроком, обезьянка. — Хмыкаю. Умоляю сердце остановиться прямо сейчас и не дать мне захлопнуть последнюю дверь между нами. Но волшебный израильский доктор безупречно сделал свою работу и этот кусок мышц продолжает накачивать кровью мое тело. Продолжает поддерживать жизнь в костях и мышцах под кожей. Хотя, вряд ли то, что от меня осталось, можно назвать «жизнью». Но по хуй. Как же по хуй, если это — конец для нас. — Теперь ты знаешь, что «я тебя люблю» — это просто бесполезные слова.

— Спасибо, учитель.

— Ну раз мы все выяснили — вали на хуй к своему Сверкающему рыцарю, Валерия. А то вдруг у меня тормоза откажут, и я решу проверить, насколько мокрой ты стала просто потому что я засунул язык тебе в рот, как и всем остальным тёлкам до тебя?

Она даже не собирается огрызаться в ответ.

Вообще почти никак не реагирует, держит удар абсолютно безупречно.

Ее выдают только слегка дрогнувшие ресницы.

Лори оглядывается, находит взглядом мой валяющийся рядом пиджак.

Поднимает, почти заботливо отряхивает.

Вкладывает в карман кольцо.

Кладет на гору каких-то ящиков.

Уходит, оставив меня без прощального: «Иди ты на хуй, Шутов».

А мне становится пусто.

И тихо, как в гробу.

Глава двадцатая: Лори

— Валерия Дмитриевна, примите мои…

Не успеваю вернуться в зал, как на меня буквально накидывается какой-то мужчина, чье лицо и возраст я не в состоянии рассмотреть за пеленой в глазах. Он что-то говорит и говорит, толкает какую-то, кажется, невообразимо пафосную речь, но я даже отдельных слов разобрать не могу, потому что в ушах до сих пор звенят слова Шутова.

Про то, что мы друзья.

Про то, что он не откажет, если вдруг мне приспичит потрахаться без обязательств. Или он сказал по-другому? Или он вообще ничего такого не говорил? Не было того ужасного разговора, после которого у меня… как будто и не болит нигде?

И все это было просто моей очередной попыткой проиграть один из вариантов нашего возможного расставания. Я даже зал осматриваю в поисках одной-единственной невообразимо белобрысой, почти платиновой головы, но его нигде нет.

— О, простите… — сочувствует мой собеседник и вкладывает мне в ладонь салфетку. — Я не хотел разбередить вашу рану. Не держите зла на старика, Валерия.

Очевидно, принял мои слезы за траур по Андрею.

Из моего горла вырывается нервный смешок, я прошу прощения и со всех ног несусь в уборную. По дороге приходится грубо отшить еще парочку желающих вывалить на меня фальшивую скорбь, так что, когда оказываюсь внутри женского туалета, молниеносно закрываю дверь на защелку и буквально падаю на нее спиной.

Хочется проверить телефон, увидеть там сообщение от своего Дьявола, где он обязательно скажет, что это была просто еще одна попытка меня взбодрить. А потом вспоминаю, что сказала ему и мотаю головой. Нет. Я же не собиралась признаваться ему в любви. И точно не хотела говорить, что ненавижу.

Но все те слова, которые он бросал в меня как метательные ножи, попадали точно в цель, делали так невыносимо больно. Что еще мне оставалось? В ту минуту я действительно желала ему провалиться на месте, исчезнуть из моей жизни как дурной сон. Это была защитная реакция. Рефлекс. Шутов сам учил меня всегда давать сдачи, даже если дело яйца выеденного не стоит.

Я провожу языком по совершенно сухим губам и боль от оставленных им маленьких укусов медленно, как штопор, накручивает мои нервы.

Это… конец?

Иду к зеркалу, удивляясь, почему меня не трясет и не качает, потому что я вообще не чувствую ног. Смотрю на свое отражение, но там ровно такое же лицо, что было и утром. Тот же безупречный макияж — визажистка не обманула, ничего нигде не потекло. И даже когда промокаю щеки бумажным полотенцем, тон и румяна держатся как прибитые.

Наклоняюсь ближе, чтобы откопать необратимые изменения. Должно же измениться хоть что-нибудь после того, как я собственным ртом сказала «люблю и ненавижу» человеку, которого любила так… мучительно долго и так наивно безответно. Но мое лицо все то же. И я даже не хочу рыдать навзрыд. И если прислушаться к внутренней истеричке, то вдруг оказывается, что ее просто нет.

— Видишь, Шутов, — я продолжаю смотреть в зеркало, но теперь там его, напрочь лишенное любых живых эмоций лицо, — я призналась тебе в любви, ты в ответ намекнул на секс без обязательств — и я не сдохла. Прикинь? Дышу и даже улыбаюсь.

Хотя над улыбкой надо еще поработать, потому что вот эта кривая гримаса больше смахивает на кастинг в «ОНО».

— Все хорошо, — улыбаюсь еще раз, выписываю себе щедрую похвалу за то, что получается значительно лучше. — Однажды ты станешь таким же дурным воспоминанием, как и Наратов. Только на этот раз я справлюсь быстрее. Потому что больно бывает только в первый раз — ты сам так говорил, учитель.

В зал я возвращаюсь через десять минут, когда становится понятно, что мой скелет не собирается разваливаться на части и мне даже совсем ни капельки не хочется ковырять большой ложкой ведро мороженного под «Красотку» или похожую ерунду. Только по-прежнему горчит во рту. Но это даже к лучшему — пусть в моей голове поцелуй Шутова навеки затриггерится именно с этим вкусом. Хочу найти в толпе Катерину, чтобы принесла мне еще бокал моей безалкогольной шипучки, но ее нигде нет. Хотя она точно ходила за мной почти все время.

Ах да.

Что там Шутов сказал насчет ее лица? Вспомнил и решил воспользоваться, «не отходя от кассы»?

Мысль о том, что он вот так запросто, через пару минут после нашего поцелуя, запихнет язык в рот другой женщины еще где-то дергает. Но я вполне в состоянии справиться и с этим. Завтра обязательно спрошу Катерину, куда она подевалась и, если они действительно ушли вдвоем — уволю, какой бы исполнительной умницей она ни была. Буду избавляться от всего, что напоминает об этом придурке, включая его «сливные бачки».

Но горечь во рту только все больше усиливается.

Через полчаса к ней добавляются кратковременные, почти неощутимые спазмы в горле. Они не причиняют неудобств, но я отмечаю их на автомате, как в последнее время привыкла обращать внимание на любой сигнал организма. Тамара Фёдоровна сказала, что это нужно делать обязательно, и даже при незначительном беспокойстве по любому поводу — сообщать ей. Так что я на всякий случай делаю мысленную пометку обязательно рассказать ей об этом странном симптоме в свое следующее посещение.

А с Катериной нам, видимо, все-таки придется попрощаться, потому что до самого конца поминок она так и не появляется. Приходится самой закрывать последние организационные вопросы — к счастью, их совсем немного.

Еще можно было бы заехать в офис, где висит пара задач, но я решаю воспользоваться своим законным «отгулом» и прошу водителя отвезти меня домой.

Раздеваюсь, завариваю чай.

Спазмы в горле становятся сильнее.

Я не паникер, но на всякий случай гуглю, что это может быть, но ничего такого среди симптомов осложнений беременности нет.

Выпиваю чай с облепихой и апельсином, надеясь, что это поможет избавиться от горечи. Но становится только хуже, потому что буквально через пять минут меня сворачивает острый и рвотный позыв. И одновременно с ним — опоясывающая боль в пояснице, как будто чья-то невидимая рука вырывает мне позвоночник. И если к рвоте после первых месяцев беременности я теперь всегда морально готова, то эти спазмы — что-то «новенькое». Они превращают мои ноги в кисель, так что даже из туалета до дивана, где я оставила телефон, приходится добираться ползком.

Нужно вызвать «скорую».

Не стоило есть те канапе с креветками — у меня всегда были не очень хорошие отношения с морепро…

Мой большой палей зависает над кнопкой вызова одновременно с тем, как я боковым зрением замечаю темный мазок на полу. Он тянется откуда-то из-под меня. Попытка развести ноги провоцирует новый спазм, на этот раз такой сильный, что не удается сдержать крик.

Это кровь.

Я набираю «неотложку», с трудом, превозмогая боль, отвечаю на вопросы диспетчера.

Она говорит, что бригада уже выехала на вызов, дает какие-то рекомендации.

Мне так страшно, что напрочь отключается голова.

Что мне теперь делать? Сидеть и ждать скорую? Что там говорил голос в телефоне? Я должна постараться не двигаться?

Паника накатывает с новой силой, когда после очередного приступа боли между ногами становится еще мокрее. Я пытаюсь свести их, наивно веря, что, если не буду видеть кровь — ее просто не будет и все это превратится в самый обыкновенный кошмарный сон. Очень неприятный, но всего лишь сон.

Не получается.

Взгляд липнет к пятну на полу подо мной.

Оно стало больше или это плод моего перепуганного воображения.

Снова беру телефон, дрожащими пальцами только с третьей попытки открываю меню вызовов.

Нужно позвонить Диме. Он приедет и все наладится, и с нашим ребенком…

Отбрасываю телефон на диван, потому что в моменте он превращается в раскаленную железяку.

Не нашим.

Не нашим ребенком.

«Это определенно пацан, Лори…»

Это ребенок Вадима, А Шутов просто…

«Можно будет придумать имя, выбрать шмотки, записать в секции…»

Я закрываю уши руками, как будто это может заглушить его чертов идеальный голос в моей голове.

Почему прямо сейчас я не могу вспомнить ни одну из всех тех гадостей, которые он наговорил несколько часов назад, но отлично, слово в слово, помню вот это? Почему помню то, с каким лицом он это говорил, каждый прищур, каждую складку между сосредоточенно нахмуренных бровей?

— Убирайся из моей головы, Шутов, — смотрю в пустоту перед собой.

Или теперь это будет вот так — я начну разговаривать с его воспоминаниями у себя в голове, потому что с ним настоящим мы больше никогда…

Никогда.

Какое страшное слово.

Вспоминаю, что диспетчер «скорой» советовала просто глубоко дышать и стараться не нервничать, чтобы не усугубить свое состояние. Дышу. Не нервничаю. Беззвучно, одними губами проговариваю какую-то белиберду, только краешком сознания фиксируя, что никакая это не белиберда, а сонеты Шекспира.

Господи.

— Шутов, убирайся из меня!

Подтягиваю ноги ближе, опираюсь на спинку дивана.

Нужно встать. Кто-то должен открыть дверь, когда приедут медики.

Вот так, Валерия, потихоньку, опираясь на руки. Ты же именно для этого и качаешь руки — чтобы вытащить свое бесполезное тело из любого дерьма. Нужно просто сосредоточиться и все получится.

Понятия не имею, сколько времени уходит на то, чтобы добраться до коридора, но как раз в этот момент начинают звонить. Я собираю в кулак остатки воли, поднимаюсь, щелкаю замками.

И почти не чувствую, как пахнущие химозным больничным запахом мужские руки подхватывают меня под подмышки. К ним присоединяются еще одни.

Мое тело отрывают от земли, несут.

Женский голос рядом задет вопросы, но я почти ничего не могу разобрать, только как заевшая пластинка повторяю свой срок и что с ребенком и моей беременностью на последнем УЗИ все было в полном порядке.

Меня, как какую-то мумию погружают в машину скорой помощи.

Я начинаю каяться — зачем-то — что вначале не хотела этого ребенка, не планировала беременность и вообще не собиралась становиться матерью. А теперь умоляю сохранить эту маленькую жизнь.

— Все будет хорошо, — говорит голос, но я теперь уже почти не разбираю, мужской он или женский.

Чувствую только, что слова насквозь фальшивые.

Уже по дороге меня спрашивают, кому позвонить.

Мотаю головой по жесткой поверхности кушетки.

— Кто-то должен быть рядом, — настаивает бесполый голос.

«Шутов…» — подсказывает душа.

— Вадим… Авдеев, Вадим, — произносят мои полностью сухие губы.

Я знаю его номер наизусть, но успеваю ли проговорить каждую из десяти цифр — уже не знаю.

Глава двадцать первая: Данте

— Дмитрий Викторович, тут суета какая-то, — рапортует по телефону один из моих ходящих за Лори «глаз».

Бросаю взгляд на часы — время около пяти, она, наверное, как раз вернулась домой после того фарса а ля «поминки». Что такое, Лори? Не успела меня отшить, как пожаловал Авдеев с кольцом и серенадой под окнами? Не слишком ли рано для такого светопреставления?

Нужно приложить усилия, чтобы вытолкнуть эти мысли из своей головы.

Мы расстались. Лори меня послала более чем прямым текстом, а я сделал все, чтобы она ни на секунду не сомневалась в правильности принятого решения. И ни о чем не жалела.

— «Скорая» подъехала. Сейчас парни проверили — к Валерии Дмитриевне точно.

Я чувствую, как в мой позвоночник медленно входит раскаленный железный штырь, пригвождая меня к полу и лишая возможности дышать. На место ядовитых картинок о ее романтическом вечере со Сверкающим рыцарем приходят другие, от которых мое сердце сжимается с такой адской болью, что приходится навалиться плечом на дверной косяк, чтобы не ебануться рожей в пол.

— Что там? — свой натянутый голос вообще не узнаю. Хриплю как полудохлый старик-коматозник.

— Все чисто, Дмитрий Викторович, гостей не было, Валерия Дмитриевна приехала с водителем, в квартиру посторонние не заходил. Никаких «звуков» тоже не было.

Это такой особенный слэнг всех бывших «спецов»: ни выстрелов, ни чего-то подобного. Дает понять, что причина приезда медиков, скорее всего, исключительно в самой Лори.

И я почему-то моментально вспоминаю каким бледным было ее лицо.

Бледнее обычного.

И дергает, очень специфически дергает образ «гладкой прически».

Я накидываю пальто, иду до двери… и с размаху останавливаюсь.

Что, мудак, снова к ней поедешь? Она тебя прогнала, она тебя не хочет — а ты поедешь и снова сделаешь по-своему? И, конечно, обезьянка оттает, снова позволит тебе вернуться в её жизнь. И это опять будет все то же самое. Будет так, как хочется мне, но не так, как нужно ей.

— Держите на контроле все перемещения, — диктую еще более сухим голосом. — Созвон через каждых три минуты.

— Принял.

Я так и стою возле двери, как баран уткнувшись в нее лбом.

Отсчитываю секунды в голове. Спустя сто восемьдесят — я почти не ошибаюсь — звонят «глаза»: Лори вынесли на носилках, парни следом.

«Тебе страшно, Лори? Страшно быть сейчас одной?»

Я упираюсь ладонями в дверь и что есть силы ее толкаю. Совершенно алогично и тупо даю себе «разрешение», что, если сейчас она превратится в прах или я прожгу в ней дыру, или она просто к хуям слетят с петель — я поеду к моей обезьянке и гори все синим пламенем. Но это какая-то прям супер-охуенная сталь или типа того, с покрытием не для слабонервных. Я же планировал как минимум какое-то время жить здесь со Стасей, так что превратил эти двухэтажную апартаменты в абсолютно неприступную крепость.

Считаю еще раз.

Еще один звонок — еще едут, но быстро и с мигалками.

Сердце заходится.

Часы начинают раздражающе вибрировать предупреждением о критическом ритме.

Сдергиваю их с запястья, швыряю на пол и придавливаю пяткой, чтобы заткнулись.

Мне на хуй не нужно ни это сердце, ни любое другое, если с Лори что-то случится.

Еще три минуты.

— Привезли в гинекологию, Дмитрий Викторович. Уточняем детали.

За что люблю этих ребят — они сами в курсе, что нужно делать, просто рапортуют, а не выносят мозг постоянными уточнениями, что нужно, а что — нет.

Гинекология.

Бледное лицо моей обезьянки.

Что-то с ребенком. Или с ними обоими?

Я катаю лоб по ставшей, кажется, совершенно раскаленной поверхности двери. Уговариваю себя хотя бы раз в жизни — один долбаный раз в жизни! — прислушаться к ее желанию. Хотя знаю, что если с Лори что-то случится — я никогда себе не прощу, что не был рядом. Но если с ней что-то случится — я просто пойду следом.

Без тени сомнения и сожаления.

Если не с ней — то ни с кем.

— Угроза выкидыша, Дмитрий Викторович, — еще один сухой отчет.

— Как Валерия?

— Потеряла много крови. В реанимации. — Держит короткую паузу. И добавляет: — Тут явно что-то серьезное.

Сердце снова дергается такой старой, но все еще не забытой болью.

Прости, обезьянка. Я чертов конченный больной мудак и эгоист.

Но я буду с тобой.

Я иду в гардеробную.

Черная рубашка, черные джинсы, удобные тяжелые ботинки — на случай «очень важных переговоров». Пристегиваю кобуру: через плечо, со скобой. Сделали под заказ по моим меркам под нужный размер «огнестрела». Думал, не пригодится, но хер там плавал. Сидит идеально, не пережимает.

Проверяю ствол, «магазин», предохранитель.

Вставляю в кобуру, веду плечом, чтобы ощутить приятную неназойливую тяжесть почти килограммового «убийцы» сорокового калибра. Мой израильский доктор вряд ли одобрит, что я ношу «смерть» прямо под сердцем, которое он так филигранно заштопал. Хорошо, что он этого никогда не узнает.

Накидываю черное пальто, ерошу волосы.

Хоть бы одну долбаную сигарету.

Одну затяжку — душу бы продал.

«Эй вы там, наверху, не забирайте ее. Вот я — жрите лучше меня».

В машине врубаю музыку на всю громкость, в надежде, что тяжелый скандинавский рок отпугнет мой ужас.

Лори, тебе страшно?

Мне пиздец как страшно.

На светофорах забиваю болт и пролетаю на красный.

Я не_хороший парень, этот факт нужно просто зафиксировать.

Я бы и по трупам пошел, если бы это была единственная дорога к ней.

До больницы ехать еще минут двадцать.

В глаза пару раз темнеет от острого укора под левую подмышку.

По хуй, даю по газам, потому что время течет слишком блядски медленно.

Три квартала, пять минут.

Поворот, до одури сигналю вставшей поперек на перекресте тачке, делаю вираж, царапаю ей крыло. Там какая-то шмара, кажется, но и на это тоже похуй.

Еще пять минут.

Влетаю в поворот почти на пределе безопасности.

Телефон в держателе принимает звонок автоматически после второго гудка.

— Дмитрий Викторович… — Пауза. — Валерия Дмитриевна потеряла ребенка.

Я сдавливаю руки на руле, глотку перетягивает спазм.

— У нее большая кровопотеря, пытаются стабилизировать. — И еще секунда тишины. — Хуйня какая-то подозрительная, короче.

— Еду.

Пытаются.

Стабилизировать.

Болит уже везде. Раскаленная паника заполняет легкие. Я как утопленник — ни дышать, ни выдохнуть. Мир перед глазами медленно покрывается серой дымкой.

«Лори, обезьянка, не бросай меня…»

Это я… сделал тебе больно?

Пистолет под подмышкой начинает выглядеть как лекарство от всех проблем — ее, моих, наших.

Паркуюсь на площадке перед больницей вообще не представляю как.

Выпрыгиваю на ходу.

На секунду торможу, потому что резкий спазм в груди превращает колени в вату. Вдыхаю. Воздух проходит в горло как через лезвия, становится горьким и соленым на вкус. Хорошо, что навстречу уже идет кто-то из моих парней, тихо и четко рапортует: минуту назад приехал Авдеев.

Логично, что он приехал.

Если бы, блядь, его там не было еще хотя бы пять минут, я бы ему потом морду об асфальт счесал до самых костей. Но это же Лори его выбрала — она не могла выбрать кого-то хуже меня.

— Эй, вы к кому, молодой человек?! — вырывается из-за спины болванка в белом костюме.

— Валерия Ван дер Виндт.

— А вы ей кто? — Она загораживает дорогу, и мой внутренний сатана начинает отчаянно просить крови.

— Брат. Отвали.

— А документы? Там реанимация, туда только по…

Я отодвигаю в сторону полу пальто, давая ей увидеть свои «документы».

Она хватается за сердце, жмется, почти прилипает к стене.

Дергаю подбородком своему «напарнику», чтобы решил проблему.

Спуск по серому, покрытому холодной плиткой коридору.

Все это уже было.

Но сейчас мне в хулиард раз страшнее.

Еще ниже, как будто мой личный спуск в ад.

Даже окон нет.

На каком-то шаге ноги снова не поддаются, но я продолжаю идти вперед.

Как ёбаная Русалочка по битому стеклу.

Если не с ней — то ни с кем.

Впереди стальная дверь с большим красным табло: «РЕАНИМАЦИЯ».

Пытаюсь толкнуть ее рукой — не поддается.

Кулаками, выбивая костяшки из пальцев.

Прижимаюсь лбом.

— Лори, я здесь, я приехал. — Ком в глотке и в глазах жжет.

Я ударяю снова и снова, пока кулаки не превращаются в кровавое месиво.

Сколько времени проходит, прежде чем с обратной стороны двери раздаются шаги? Для меня целая вечность, каждую секунду которой я провожу как будто под пытками. Кажется, что пока я здесь просто медленно схожу с ума, где-то там, на другом конце Вселенной, моя Лори медленно затихает.

Но потом раздаются шаги.

Грубые мужские и женские голоса.

Почему-то перед глазами мельтешат перчатки в крови.

Отбиваю руку, которая пытается взять меня за плечо.

— Как она?

— Кто? Вы что — сумасшедший?

— Наглухо отбитый, — еле хриплю сквозь зубы. — Валерия…?

— Да чего разорался-то…!

Я отпихиваю от себя это тело, и следующее. А остальные, глядя на мою озверевшую рожу, просто расступаются сами. Что-то бормочут в спину, как будто у меня и правда вид как у Лешего.

По хуй.

Там моя Лори.

Мое сердце, без которого я точно не смогу дышать.

Лежит на куске стали.

Такая бледная, что руки сами тянутся обнять ее, прижать к себе и вытолкнуть в ее вены всю свою кровь. Лишь бы хоть немного румянца на щеках. Но на ее щеке только безобразно яркий мазок крови.

— Обезьянка…

Она еле заметно дышит. Грудь почти не поднимается.

Вокруг нас суется какие-то люди, кто-то снова пытается оттащить меня назад.

Где-то пикает аппаратура. Или пищит?

— Лори, — я сжимаю ее ужасно холодные пальцы, переплетаю их со своими. — Можешь ненавидеть меня, только не бросай.

Кто-то орет, чтобы убрали «этого психа».

Я еще крепче сжимаю ее пальцы.

— Обезьянка, открой глаза, пока я тебе снова Шекспира читать не начал…

Но за эту секунду она как будто стала еще бледнее.

Мое сердце медленно кровоточит, теперь уже не переставая.

— Что без тебя… — Губы не слушаются. — Жестокий этот свет…

Упираюсь носом ей в висок, зарываюсь в волосы.

Скулю как собака.

— Ты в нем одна… — И вою. — Другого счастья… нет…

Ее пальцы в моей ладони едва ощутимо вздрагивают.

Мужской голос что-то орет, но я не разбираю ни слова.

Суета нарастает.

Тени в белых халатах толпятся вокруг нее, и только какая-то очень пожилая женщина, тронув меня за плечо, неожиданно тепло говорит:

— Ну все, все, сынок, ты молодец. А теперь давай, не надо людям мешать.

И я почему-то поддаюсь.

В себя прихожу только в коридоре, где надо мной суетится медсестра, пытаясь привести в порядок мои руки. Все время спрашивает, не больно ли, говорит, что обязательно нужно сделать рентген. А я вообще ничего не чувствую, как будто кровь превратилась в тормозную жидкость.

— Ну нельзя же так! — всхлипывает тень в белом. — Вы вообще в курсе, что в ладонях — самые тонкие кости? Они знаете, как тяжело срастаются?!

— Отвали, — выдергиваю руки из ее заботы, отодвигаюсь в сторону, потому что любое прикосновение сейчас напоминает о том, что я — жив, а значит — пора делать то, что у меня получается лучше всего.

— Дикарь, — в спину.

Ну, видимо, кости в моих ладонях не так уж настрадались, раз мне хватает силы показать средний палец. Фу, бля, чем она успела меня намазать? Руки бы вымыть.

Но когда до выхода из катакомб остается всего пара метров, мне навстречу выруливает Авдеев. Сука, хули ты такой здоровый?!

— Валерия…? — Смотрит на меня так, как будто за любой неправильный ответ с наслаждением отвинтит голову. Да и пусть бы попробовал — во мне столько адреналина, что с удовольствием показал бы этому Сверкающему «шкафу», чему меня научили детдом и голодная уличная жизнь.

Но я даже не знаю, что ему сказать.

Будет жить и любить его изо всех сил?

Я это не то, что вслух произнести не могу — мне это дерьмо выблевать хочется, как раковую опухоль.

— Она… — Глотаю до сих пор не до конца отступивший страх — Теперь будет в порядке.

Хотя до конца я в это поверю только когда увижу ее живую и здоровую, с румяными щеками, улыбкой, веснушками, которые моя обезьянка, наконец, перестанет прятать за макияжем.

Авдеев такой здоровый, что прям зло берет, что его приходится обходить, как волнорез.

— И что, блядь, оно того стоило? — догоняет в спину его голос.

— Не вдупляю, о чем ты.

— Рисковать их… жизнями.

Я медленно поворачиваюсь.

Если бы Лори сказала ему о ребенка — Авдеев мне бы врезал. Как минимум — попытался бы. А у него рожа, хоть и перекошенная, но явно типа даже с сочувствуем в мой адрес.

Что, Лори, не все так гладкое в королевстве Датском?

— Авдеев, ты ни хуя ее не знаешь. — Эта мысль оглушает меня и вызывает приступ… злости? Токсичной, как кладбище с ядерными отходами. — Блядь, кто ты в ее жизни, если корчишь тут из себя принца на белом коне и рассуждаешь, что чего стоит?

— По крайней мере не подстрекаю ее рисковать жизнью! — рявкает он, и звук его голоса ударят в барабанные перепонки. — Вывожу из-под удара как могу! Как умею, на хуй!

— Ну ясное дело — ты же у нас Белый рыцарь.

— А ты — кусок говна.

— Ну так вперед, она меня отшила! — Я развожу руки, как будто хочу дотянуться ими до противоположных стен. — Бери ее! Такую идеальную, умную, без пизды в башке. Спорим, тебе это нравится? Заводит, что в мире тупорылых, падких на бабки и понты баб, Лори оказалась такой… нормальной. Только знаешь что, благоразумный ты наш и непогрешимый, эта девочка прошла через такую боль, которая тебе и не снилась. Мы с тобой бы кровь харкали и ныли, а она смогла. И даже улыбается после этого.

Авдеев так яростно сжимает челюсти, что зубы скрипят.

Да по хуй вообще.

— Она закалилась в этой боли, Авдеев. Она ради нее воскресла. У нее есть цель. И как бы ты тут не петушился — это ее цель. Не твоя, не моя — ее, блядь. Думаешь, если я все проблему своим рылом решу — она мне спасибо скажет? Или тебе? Типа, она типикал_баба, чей смысл жизни сводится к тому, чтобы присесть на член к правильному «решателю»?

— Думаю, всем иногда надо останавливаться, Шутов.

— Ну так вперед, когда она придет в себя — скажи ей это. Предложи свой гениальный план: «Эй, Лори, ты короче, сиди и не дергайся, вдруг пронесет!»

— Ты на хуй вообще отбитый.

— Хочешь, я сэкономлю тебе время и скажу, что будет? Она тебе скажет, что прийти на безымянную могилу родителей и сказать им, что ее новый мужик все порешал — это, блядь, вообще не то, ради чего она ждала и терпела столько лет. Так что мой тебе совет, Авдеев, раз моя обезьянка выбрала тебя: хочешь ей помочь — не мешай, блядь. И выруби к хуям свой нимб — а то как бы не блевануть.

Он подступает ко мне так близко, что хватит одного движения, чтобы сломать мне нос.

В глубине души мне бы даже хотелось чего-то такого — тогда бы у меня появился повод еще раз проверить пальцы на крепость.

— А Стася тебе нужна тоже для вот этого? Чтобы лет через двадцать там, — тычет в сторону двери, — была моя дочь?

— Будешь мудаком как Гарин — обязательно будет.

— Пошел ты.

Отличный выбор, Лори.

Я же знал, что как только вы столкнетесь — все наше с тобой недоделанное и неправильное «мы» пойдет по пизде. Видишь, терплю, держу себя в руках и не жалуюсь. Изо всех блядских сил уважаю твой выбор.

Самое время нам с отбитым «Мудаком» начать делать то, что у нас получается лучше всего — решать блядские проблемы.

Пока поднимаюсь вверх, до регистратуры, шаг за шагом отгоняю от себя все тепло, которого во мне из-за Лори стало чертовски много. Мне нужна моя трезвая холодная голова и ледяная кровь. Потому что — я это чую своим звериным уличным нутром — то, что придется сделать, меня точно не порадует. Даже с оглядкой на заслуженное возмездие.

«Глаза», которые ходили за Лори, ждут меня там.

Лысый отчитывается, что в больницу никто подозрительный не подъезжал. Ну, логично, так палиться было бы тупо даже для той гниды, которая все это затеяла. И это точно не почерк Завольского — слишком много в этом плане «если», чтобы так подставляться и рисковать. И ради чего? Есть масса способов устранить Лори от управления «ТехноФинанс», довольно муторных, но с его возможностями (конечно, не зная о моем существовании за ее спиной), это был бы гораздо более «чистый» вариант. Он, конечно, полная гнида, но не до такой степени, чтобы идти по трупам там, где можно пойти по чужой размазанной репутации.

Месть за сынишку?

А вот для мести все это как-то слишком «никак». Когда мстишь — хочешь видеть, как на том конце «связи» охуевают от происходящего. А он вообще только завтра из изолятора выходит.

И так, кто остается?

Окидываю своих цепных псов, прикидывая, кому из этой четверки можно доверять самую «вкуснятину». Лысый, самый здоровый из них, прямо очень натурально похож на киллера из популярной компьютерной игры. Только на роже два безобразных шрама — «отголоски» боевого прошлого. У его напарника сломан нос. Останавливаю выбор на этой парочке. Остальных оставляю следить за больницей. Авдеев, конечно, перевезет Лори в нормальную больницу, как только будет отмашка, но до тех пор мне будет спокойнее, если за обезьянкой будут присматривать люди, которым я доверяю.

— Есть работа, парни. — Кривлю ложу, в который раз мечтая о сигарете. — Тихая. Серьезная. Грязная. Поможете? Отказаться, если что, всегда можно.

— В деле, Дмитрий Викторович, — отвечают хором и не сговариваясь.

— Нужно кое-кого достать из-под земли. — Кручу в памяти, как там ее назвала Лори. — Катерина, помощница Валерии Дмитриевны. Скорее всего, уже пакует чемоданы и пытается свинтить из города, поэтому работать нужно быстро.

Телефон Лори мне бы сильно помог отыскать эту тварь, но приходится работать с чем есть.

Делаю пару звонков своим айтишникам — те всегда на «ура» за любой шухер. В курсе, сколько я плачу за такого рода помощь. Заодно даю отмашку проверить банковские счета главврача больницы. Вряд ли ему заплатили столько, чтобы заносить бабло в чемоданах. А вот счет, куда ему залетает разное «не облагаемое налогами» за разного рода услуги — очень может быть. Оформленный даже не на него, а на жену или, скорее всего, вообще тёщу.

— Когда ее найдете — не трогать, запаковать и отзвониться.

Кивают и растворятся, потому что уже получили первые зацепки по адресам. Этим парням не нужны дополнительные указания — они, как натасканные псы, тонко чуют момент, до которого их главная роль заключается в простом фоне неподалеку. Сейчас — и вообще во всем этом дерьме — я не планирую давать им команду «фас». Всех, кто сделал больно моей обезьянке, я вполне в состоянии загрызть самостоятельно.

Ни хуя не в переносном смысле.

Через полчаса парни пишут по счетам доктора: у него их, оказывает, не один, а два. Оформлены не на него, но по хуй — деньги туда зашли в евро, одинаковыми суммами примерно два часа назад. Нет, здесь точно не рука Завольского — не дожил бы он до таких лет, если бы так тупо палился.

Отследить откуда зашли деньги — задача еще минут на тридцать.

Ну а пока — не оставлять де доброго Айболита без парочки назидательных пиздюлин?

— Почистите его счета, — разглядываю небо, на котором уже заходятся первые звезды. Странно, вроде ливень только что шел. Или это было вчера? — Один оставьте. Заведите туда все его бабло.

Сумма будет как раз такая, чтобы сработала банковская система безопасности. Пусть потом эта жадная тварь объясняет в соответствующих органах, кто, зачем и за какие заслуги.

***

Пока я катаюсь по городу, ребята из больницы отчитываются, что Лори стабильна. Еще в реанимации, но кровотечение остановилось.

Сердце до сих пор предательски остро дергается.

Останавливаюсь возле какого-то магазина, покупаю сигареты, выхожу обратно и долго верчу в руках.

До сих пор чувствую ее холодные пальцы в своей ладони.

До сих пор пиздец как страшно.

— Тут завязки со счета, на который последний перевод был с офшора «ТехноФинанс» пять месяцев назад, — отзваниваются мои умники.

Ну и кому же это Завольский переводил бабло?

Сынуле?

Нет, блядь.

Эта топорно срубленная история не могла быть работой рук старого гандона.

Методом не хитрых исключений остается мамаша Андрея — вторая после Лори и ее ребенка претендентка на наследство Завольского-младшего. Сука, цена вопроса двух жизней… сколько? Что там было у этого лишнехромосмного? Тачка? Квартира?

Ладно, старая сука, я тебе устрою золотой, блядьнахуйобосрешся, дождь.

— Дмитрий Викторович, тёлку взяли, — еще один звонок.

— Фотку скинь.

Это «гладкая прическа». Конечно, после встречи с лысым и носатым уже ни хуя не гладкая, но рожа у нее целая, только со следами потекшей косметики. Ну и кляпом во рту.

— Куда ее, Дмитрий Викторович?

— На природу, — мои черти уже облизываются, чувствуя вкус крови, — подышать воздухом. И мне координаты.

Старую суку оставлю на «сладкое».

Я жду, пока мои парни проверят счета «гладкой прически».

Тут все по той же схеме, что и у доктора — пара спрятанных мест для вывода, на которых лежит чуть больше десяти штук зелени.

Сигарета, которую я все это время верчу в пальцах как фокусник, в моем кулаке превращается в труху.

Цена двух жизней настолько… мала.

Это же просто двухнедельный отдых на хорошем курорте со всеми удобствами. Это просто пара дорогих сумок, одно хорошее, но даже не лучшее украшение. Это просто две-три недели еды в хорошем ресторане.

Холодные пальцы Лори в моей свободной ладони до сих пор обжигают кожу.

Она могла сегодня просто… исчезнуть. Она могла бы просто перестать существовать.

Грудь опоясывает новая волна боли. Я не сопротивляюсь, даю ей вонзить в меня беспощадные зубы и пустить кровь. Даю невидимым пиявкам сожрать столько меня, чтобы вышло хоть немного этого вонючего злого дерьма. Мне нужна моя долбаная холодная голова, потому что желание решить эти две проблемы самым быстрым и эффективным способом слишком велико.

— Мне нужны наличные, так быстро, как это возможно устроить, — звоню своему помощницу и озвучиваю сумму. Блядь, сука, она настолько мала, что он даже не пытается что-то уточнить. Только спрашивает, где и как их передать.

Договариваемся встретиться в кафе неподалеку.

Я заказываю кофе, набираю Авдеева, хоть глотку дерет от необходимости снова с ним разговаривать. Ему мой звонок тоже как кость в глотке, но нам придется терпеть друг друга хотя бы до тех пор, пока жизни Лори совсем ничего не будет угрожать.

— Как она? — Разглядываю покрытые красными геометрическими узорами стены.

— Будет в реанимации еще какое-то время, — сухо отвечает Авдеев. — Никто не хочет озвучивать точный срок, но доктор, который ее вытащил, сказал, что она стабильна. Примерно до трех дней, если верить его прогнозу.

До трех дней.

Вспоминаю ее лицо на том стальном листе, мокрые от крови бинты, красные перчатки на руках врачей.

— Отблагодари доктора, Авдеев. Хороший мужик.

— Уже, — говорит сухо. — Не раздавай мне указания, Шутов, без тебя в курсе, как устроена эта жизнь. Ты решаешь вопрос? Помощь нужна?

— Не, все ок.

Видишь, Лори, ничто не омрачит светлый образ твоего идеального мужика.

А мне и так уже пизда, на том свете у меня не то, что персональная сковородка — целый котлище.

Помощник приезжает через двадцать минут, передает мне всего две аккуратных пачки новых купюр. До сих пор не могу поверить, что вот это дерьмо «на карманные расходы» — цена жизни моей Лори и ребенка. Это какой-то ёбаный сюр, что-то, что не укладывается в рамки логики и здравого смысла.

«Гладкую прическу» парни вывезли в посадку, в десяти километрах от города. Чтобы добраться туда, приходится дважды свернуть на какие-то проселочные дороги, но добираюсь все равно по грунтовке и асфальту. Чисто теоретически следов от тачки не найти. Еще и дождик.

Я замечаю три тени между деревьями, иду прямо на них и мысленно уговариваю себя не сворачивать ей шею хотя бы в первые пару секунд.

«Гладкая прическа» стоит на коленях в болотистой жиже, с таким «шедевром» на голове, что сразу становится ясно — пыталась удрать, получила то, что заслужила. Размазанная косметика на роже уже подсохла, ресницы слиплись.

— Дмитрий Викторович, вот, — «Сломанный нос» протягивает мне салфетку с тремя ампулами, — нашли у нее в сумке.

Я вчитываюсь в название.

Оно мне, конечно, очень хорошо знакомо.

Если бы моя Лори выпила этой дряни хоть на пару глотков больше…

Благодарю его кивком, бросаю находку в карман пальто.

— Ты похожа на несмешного клоуна, Екатерина Игоревна Сольская, — говорю я, присаживаясь перед шмарой на корточки, чтобы получше рассмотреть ее рожу.

Она дрожит и громко стучит зубами.

— Я не понимаю, что происходит, — говорит так фальшиво, что сама же себе не верит.

— Десять тысяч. — Машу у нее перед носом двумя денежными пачками. — Что ты планировала сделать с этими деньгами?

— Я ничего не знаю!

Лысому только команду дай — и через минуту она сознается в том, что убила Кеннеди и Ганди. Но это было бы слишком просто.

— Я знаю, кто заказал Валерию. Мне, строго говоря, до пизды твое признание.

— Мне нужно заплатить брату! — выдает тварь.

— Брату, значит. — Создаю для нее иллюзию, будто действительно готов слушать. Пусть в ней вызреет надежда, что она еще может выбраться живой из этого говна. — И что с братом?

Мои глаза уже давно привыкли к темноте и отлично видят, как от напряжения перекосило ее рожу. Придумывает историю, которая должна меня разжалобить — к бабке не ходи.

— Он очень болен! — выпаливает на одном дыхании.

— Чем?

— Это… это рак.

— Угу. Какая форма, стадия? Что принимает твой брат? Как его лечат?

Тварь морщит рот и начинает противно скулить как побитая шавка.

— Что передать брату, когда спросит, где ты? — уже откровенно иронизирую.

— Не надо, умоляю! — Она хватает меня за ногу, виснет на штанине, как старая жвачка.

Парни не шевелятся — ждут отмашки, чтобы вырубить.

— Я все сделаю, только не убивайте! — верещит гнида, и скрюченными трясущимися руками лезет к моей рубашке. — Я умею… все… сделаю как ты захочешь!

— Ух ты, правда что ли? — Склоняю голову на бок, пытаясь представить, как работает счетная машинка у нее в голове. — Как думаешь, сколько стоит твоя жизнь? Один хороший минет? Парочка «субботников»? Полгода работы в дорожном борделе где-то в Словении, где тебя будут пользовать тупо все проезжающие мимо мужики?

— Умоляю-ю-ю-ю! — продолжает ныть Сольская. — Я просто хочу… меня заставили…! У меня не было выбора!

— Она ведь хорошо тебе платила, моя Лори. Хорошо к тебе относилась, не задалбывала непосильной работой, давала надбавки и не очень внимательно отслеживала сколько ты на самом деле тратишь по текущим расходам. Ты сытно ела, сладко спала, была в тепле и под опекой Валерии. Но тебе было мало, как любой жадной твари. Десять штук — это… сколько? Твой доход за пару месяцев?

— Мне нужны были деньги!

— Мне тоже нужны деньги, мразь. — Я хватаю ее за волосы, оттягиваю голову назад так сильно, что кожа на ее шее натягивается до скрипа, а рот распахивается в немом крике. — Сколько ты заплатишь мне за свою жизнь?

Она только вращает глазами, совершенно лишенная возможности говорить.

— А знаешь, что? Я тебя отпущу. Обещаю. Готов поменять твою жизнь на двадцатинедельного ребенка в твоей матке. Такая моя цена.

Откидываю ее голову, вытираю ладонь носовым платком, пока тварь восстанавливает дыхание и пускает слюни на землю. Бубнит что-то, что она не может, что она не беременная и тут же снова лезет к моим штанинам. На этот раз успеваю убрать ногу и Сольская распластывается на земле.

Во мне адская пустота.

Даже злость стала какой-то грустной, потому что этот короткий бабский заговор на двоих решается как простейшее уравнение с одним неизвестным. Будь на ее месте мужик — я бы наслаждался каждым его стоном, собственными руками сломал бы каждую кость в теле, отрезал яйца и заставил сожрать по куску. А это просто ничтожество — жадное, беспринципное бесполое существо, об которое даже пачкаться не хочется.

— Ладно, Екатерина Сольская, посмотрим, как ты умеешь работать ртом. — Смотрю на нее сверху вниз.

Она распахивает пасть так широко, что видно гланды.

Секунду смотрю на эту дешевую порнографию.

Едва заметно киваю парням, чтобы зафиксировали ее тело в вертикальном положении, надавливаю на нижнюю челюсть и вталкиваю ей в глотку свернутые денежные пачки. Делаю это грубо, так что она дважды корчится от рвотных позывов.

Снова вытираю руки.

— Отличный рабочий рот, безымянный холмик в неизвестной лесополосе. Не забудь рассказать на том свете, как оно — пытаться дышать под двумя метрами земли.

И даже ее последний, совершенно дикий взгляд и истеричное мычание, никак меня не трогают.

Я как будто сам сдох в той реанимации.

Если бы не адское желание закурить — наверное, записал бы себя в покойники.

Когда через пару часов мы с парнями рулим в сторону города, айтишники сигнализируют, что Завольская все еще у себя дома, а они, по моей просьбе, уже выехали на место и колдуют с доступом к камерам слежения. Само собой — аккуратно, держась на расстоянии, которое не будет привлекать лишнее внимание.

Это какой-то полный пиздец: старая кляча живет в обычном коттеджном поселке без охраны. Я даже не знаю, что творилось у Завольской в башке. Когда она все это намутила. Типа, была уверена, что если избавится от Лори — муж на радостях будет ее жопу прикрывать? Или тупо от незнания, что за мою обезьянку есть кому впрячься?

Я меняю пальто на купленную в каком-то еще работающем магазинчике дерьмового трикотажа толстовку, беру в пару идиотскую шапку, чтобы прикрыть башку. Расплачиваюсь наличкой. Сука, мне пора в спецуру идти.

В дом старой суки захожу почти без проблем через заднюю дверь, она буквально на соплях висит. Когда там последний раз заходили деньги на ее счет? Блядине явно пришлось крепко урезать бюджет, раз живет почти что в общаге (если смотреть по их меркам). Но мне ли жаловаться? Я нашел бы способ безболезненно попасть внутрь даже если бы ее хата охранялась как Форт-Нокс, а происходящее сейчас просто избавляет меня от лишних телодвижений.

В подсобном помещении, куда я попадаю через заднюю дверь (что за уёбищаня планировка?) темно и воняет плесенью. Но из-за двери пробивается тусклая полоска света. Голосом и шагов не слышно. Беру ствол наизготовку, хотя на жадную суку у меня немного другие планы. Убить ее вот так просто было бы слишком милосердно. Парни отчитались, что в доме никого нет, и это немного облегчает задачу. Не хотелось втягивать в эту историю людей, чья вина только в том, что они оказались не в том месте и не в то время.

Но за дверью никого нет. И света здесь нет, потому что он льется из арки справа. Оттуда же раздается шум работающего телека и хриплый женский голос.

Подхожу ближе, уже особо не стараясь сохранить инкогнито. Она тут одна, даже если поднимет крик — вряд ли это как-то кардинально изменить ситуацию.

— Мне нужен именно этот рейс! — орет в трубку. — Не другой, не завтра, а этот! Что ты не можешь понять, тупая курица?!

Рейс, значит?

Я захожу в арку, наваливаюсь плечом на откос и на всякий случай. Перехватываю рукоять «Глока» второй рукой, чтобы подстраховать самого себя, если вдруг откажут тормоза и я просто всажу в нее всю обойму.

Завольская продолжает материть девчонку на том конце связи, расхаживая спиной и совершенно не замечая моего присутствия. Присвистываю, не без удовольствия наблюдая, как она подпрыгивает на месте, крутится по сторонам и только в последний момент фиксирует на мне взгляд.

Сука, она же в том возрасте, когда пора уже внуков нянчить, читать им сказки и учить еще один рецепт пирожков с яблоками, а разодета в, мать его, облегающее платье «под золото», из которого выглядывают ее дряблые, лишенные хоть какого-то рельефа ноги.

— Вы кто? — Завольская переводит взгляд мне за спину, как будто надеется увидеть там пояснительную бригаду. — Как…

— Телефон выключила сейчас, — говорю намеренно тихо, чтобы проверить степень ее охуения.

Видимо, еще не дошла до нужной кондиции, раз вместо того, чтобы послушно исполнить приказ, продолжает настойчиво высматривать на мне опознавательные знаки. Помогаю ей увидеть, перекладывая ствол из одной руки — в другую.

Завольская сразу убирает телефон, обмякает на диван, вжимаясь в кожаную спинку до состояния ракушки.

— Как вас зовут? — голос противно дрожит.

Еще бы я с ней тут разговоры разговаривал. Подхожу ближе, внимательно фиксируя каждое ее движение. Шансов, что она сможет от меня ускользнуть — никаких, но лучше если в ее доме не будет никаких признаков борьбы и постороннего присутствия. Телефон, лежащий на столе, дулом пистолета отодвигаю ближе к себе, удобно усаживаюсь в кресло напротив, закидываю ногу на ногу.

Бегло оцениваю обстановку: по телеку играет какой-то музыкальный канал, на столе откупоренная бутылка коньяка — дешевого, такой можно купить в любом супермаркете. Блокнот, раскрытый на каких-то неаккуратных каракулях, браслет. Готов поспорить, что турецкая дутая херь, типа из золота, а на самом деле из подкрашенной фольги.

Но в целом — как раз подходящая обстановка.

— Дмитрий, — представляюсь я. Мог бы и полное ФИО, потому что это все равно будет последнее, что она услышит в своей жизни, но тупо гасит от одной мысли, что она будет пачкать своим поганым языком имя, которое я сам себе придумал.

— Вы… курьер, Дмитрий? — спрашивает с надеждой.

— Потрясающая проницательность, — иронизирую и постукиваю «Глоком» по бедру. — Принес вам заметку, про вашего мальчика. Или как там это было в том мультике?

— Вам лучшей уйти, пока я не вызвала охрану.

— Валяй, зови.

Даже если она поднимет ор на весь двор — вряд ли это кто-то услышит. Расстояние между домами метров сто, плюс стены. А еще не так уж поздно, в каждом доме наверняка включен телек или музыка.

Но Завольская не орет. По роже вижу, что успела сто раз пожалеть об этой попытке взять меня на голый понт.

— Дмитрий, полагаю… — Она выразительно смотрит на оружие у меня в руках. — Вам от меня что-то нужно?

— Ага. Хочу проверить твой уровень знаний языка.

Она облизывает губы, моргает. Странно дергается, пытаясь выбраться из дивана, в которое влипло ее обрюзгшее тело. До меня с опозданием доходит, что она уловила в моих словах совершенно другой смысл, который я и не думал туда вкладывать.

— Блядь, да ну на хуй, — морщусь. — Писать сейчас будешь, под диктовку.

Ее лицо снова вытягивается.

— Что происходит?! — Завольская выстреливает с дивана как пробка, пытается рвануть в арку, из которой появился я, но нацеленный ей в голову ствол заставляет старую суку замереть на месте, как будто мы играем в «море волнуется раз».

— Это «Глок 22», сорокового калибра. — Снимаю с предохранителя и щелчок заставляет ее противно пискнуть от страха. — Один выстрел в голову — и опознавать тебя будут по выковырянным из стены зубам. Второй раз я не повторяю никогда.

Бля, она обоссалась.

Я с отвращением смотрю на лужу на полу. Сопротивляться желанию покончить все разом парой выстрелов, с каждой секундой становится все сложнее. Но я держусь, веду стволом в сторону дивана, без слов давая понять, что ей лучше не дергаться и вернуться на место.

Садится, трясется от страха. Зубы во рту ходят ходуном.

— И так, диктант, — еще один мой кивок, на этот раз — на блокнот.

Послушно хватается за ручку побелевшими от спазмов пальцами.

— Я, Завольская Мария Юлиановна, — сухо, как для тупорылой, чтобы не наделала ошибок, — находясь в здравом уме и трезвой памяти…

— Дмитрий, я могу… У меня богатый муж, он… — хлюпает слюнявым от страха ртом.

— … полностью осознаю последствия этого шага, з продолжаю, даже не особо вслушиваясь в ее слова. — Жизнь без единственного сына… утратила всякий смысл…

Завольская начинает догадываться, что я приготовил для нее особенный «хэппи-энд».

Скулит.

Изображает конвульсии, ручка дважды вываливается из ее рук. Но я готов ждать.

— Умоляю… — тянет почти тем же трусливым голосом, что и ее подельница несколько часов назад.

— … и я не вижу смысла продолжать жизнь, — диктую чуть с нажимом, — в которой у меня больше не осталось ни одной радости. Пиши, сука, или я врублю секундомер и начну ломать тебе пальцы за каждую секунду простоя.

Она стонет, но быстро дописывает.

— Послушайте, Дмитрий… — Очень нелепо пытается взять себя в руки, изобразить человека, который готов предлагать самое выгодное в мире деловое соглашение. — Я ведь могу просто… исчезнуть. И никто никогда не узнает, что вы были здесь и пытались… как-то… повлиять на…

— Наливай, — киваю на ее дерьмовый виски и стакан. — Будешь пить за упокой своего выблядка, чтоб ему очко рвали в аду каждую ебучую минуту.

Она разливает в два раза больше, чем в итоге оказывается в стакане.

Достаю из кармана толстовки свернутые в салфетке ампулы.

Протягиваю ей, выразительно прицеливаюсь ровно в центр покрытого потом и красными пятнами лба. На всякий случай, чтобы даже не думала делать глупости.

Мои кровожадные церберы радостно виляют хвостами, когда сука видит названия на флакончиках, узнает их, конечно же. И как при этом ее лицо превращается в кашу из ужаса и безысходности.

— Выливай, — слегка растягиваю слова по слогам. — Все три. И никаких резких движений.

— Умоляю, — стонет она, сжимаю ампулы в кулаке. — Я извинюсь, клянусь.

— Дважды не повторю. — Укладываю палец на спусковой крючок.

В глубине души почти упрашиваю суку дернуться, дать мне повод превратить ее голову в пятно Роршаха из крови, мозгов и обломков черепа на противоположной стене.

Это то, что нужно сделать. Око за око.

Мне ни капли не жаль ни одну из них.

Я просто санитар, убирающий гниль из дремучего леса.

Но это с каждой минутой множит пустоту в душе.

Завольская трясущими руками разламывает ампулы, режет пальцы, но в стакан все равно попадает большая часть содержимого.

— А теперь мы заключим пари. — Кровожадно лыблюсь. — Честное. Потому что я всегда держу слово. Если ты проживешь тридцать минут — я дам тебе возможность позвонить в «скорую».

Тридцать минут или около того.

Ровно столько держалась моя Лори.

Ровно столько она пыталась выкарабкиваться из лап смерти, которую организовали две бессердечных твари за деньги, которые не стоят совсем ничего.

Но моя маленькая обезьянка — борец.

А эта жадная падаль не продержится и пятнадцати минут.

— Я… не-е-е-е… хочу-у-у-у… — воет сука.

— Пей. Увижу, что пропустила или пролила — разрежу тебе глотку и волью через соломинку. И тогда твои шансы на выживание станут еще меньше.

Она подносит стакан к размазанным тонким губам.

На телике мелькает старый клип, и мужской голос с борта ржавого утонувшего корабля поет: «И судья со священником спорят о том, выясняя, чья это вина…»

Завольская стучит зубами об стекло, но делает первый глоток.

Жмурится.

Пускает сопли прямо в этот дерьмовый виски.

«И судья говорит, что все дело в законе…»

Пьет, трясется.

Снова ссытся под себя.

«А священник, что дело — в любви…»

Мне максимально по хуй.

Я просто смотрю на труп, который лишь по моей доброй воле продолжает шевелиться.

«Но при свете молний становится ясно — у каждого руки в крови…»

Она роняет стакан из ослабевших пальцев, облизывает сопли с верхней губы.

— И как тебе на вкус жизнь одного ни в чем не виноватого ребенка, тварь? — Желание изрешетить ее настолько велико, что приходится прикусить губу, чтобы отрезвить себя разрядом короткой боли.

Она дергает глоткой, явно пытаясь вызвать рвоту, но я щелкаю языком и медленно веду головой из стороны в сторону.

Через тринадцать минут я выхожу так же, как и вошел.

Сажусь в машину.

На секунду прикрываю глаза, откидываю голову на спинку сиденья.

Как там было в той песне? У каждого руки в крови.

Заглядываю в телефон, в галерею, где у меня скрытая папка с сохраненными со страницы Марины фотками Стаси. Где она улыбается, смеется беззубым ртом. Тискает морду добродушного корги, который терпеливо сносит ее по-детски немного неловкие и грубоватые нежности.

Глотку сжимает как тисками.

У меня душа в крови. Потому что я мудак и тварь.

Набираю Авдеева.

— Сделаешь мне одолжение?

— Ну?

— Два.

— Слушаю.

— Маякни, когда она придет в себя. Просто хочу знать, что с Лори все в порядке.

— А второе?

— Не говори, что я приходил. — Выдыхаю из легких насквозь горький воздух. — Она меня проклянет, что снова нарушил ее драгоценные личные границы.

— Я не буду врать, если спросит — скажу.

Ну конечно, блядь, это же сверкающий авдеевский нимб.

Но по хуй — она не спросит, потому что она меня больше не ждет.

— Береги моих девчонок, Авдеев, а то я и тебя убью.

— Пошел ты на хуй.

— Ага.

— Шутов?

— Что?

— Спасибо.

Я тоже посылаю его на хуй, завожу мотор… и не могу придумать, куда мне ехать.

Глава двадцать вторая: Лори

Я снова стою в той черной холодной воде.

Только теперь она сама подступает все выше и выше по моему телу.

Прожигает мышцы судорогой, а потом берет в тиски, лишая возможности даже дышать.

Мне так ужасно холодно.

И страшно.

Хочется поднять руки, обхватить себя, но они болтаются вдоль тела бесполезными, лишенными костей и мышц отростками.

И тяжелые ледяные волны бьются уже где-то возле горла.

Я задыхаюсь.

«Лори, я здесь…»

Я поворачиваюсь на его голос. Он где-то там, в темноте.

Мой любимый Дьявол.

«Возвращайся ко мне, обезьянка…»

***

Солнце жжет щеку.

Я хочу отвернуться, но голова такая тяжелая, что, кажется, легче сдвинуть землю с орбиты, чем повернуть вот этот упрямый костяной шар до краев наполненный тянущей тупой болью.

Со стоном — по-другому не получается — разлепляю веки. Ресницы как будто щедро смазали суперклеем.

Перед глазами — белоснежный больничный потолок.

В правой вене торчит катетер от капельницы.

Левая рука свободная, только на указательном пальце «прищепка», передающая информацию на монитор с датчиками. Он где-то у меня за головой, множит боль в затылке монотонными и лишенными порядка сигналами.

Хочу загородиться от солнца рукой, но не получается — меня как будто распяли на койке и для надежности приколотили гвоздями. Не чувствую ни костей, ни мышц.

Но солнечный свет вдруг исчезает.

Точнее, его загораживает здоровенная тень.

Нужно потратить некоторое время и приложить усилия, чтобы навести резкость в своем расфокусированном зрении. Хотя и так знаю, кто это.

Узнаю по запаху — особенному, уникальному. Эта лаванда только на одной теплой коже «сидит» настолько умопомрачительно.

— Значит, — говорю еле слышно, — я все-таки успела продиктовать твой номер.

— Привет. — Голос Вадима все такой же тяжелый и грубоватый, но я чувствую в нем ласковые заботливые нотки. — Извини, я старался не шуметь.

— Это не ты. — Перевожу взгляд на все еще чертовски яркое солнце. — Это окно. Там что — ядерная война?

Вадим моментально задергивает жалюзи.

Благодарю его вымученной улыбкой и снова закрываю глаза.

— Тебе что-то нужно, Валерия? Пить?

«Сдохнуть».

— Пить, да. Хочу воды с лимоном.

По шагам понимаю, что он вышел, и только после этого до боли, до крови, с мясом прикусываю щеку изнутри.

Я знаю, что все закончилось.

Чувствую себя опустошенной.

Никогда за этих двадцать недель ни разу не ощущала беременность как что-то, что есть внутри меня. Если бы не ужасная тошнота, отеки и отсутствие месячных, так бы, наверное, и ходила в неведении пока не превратилась бы в воздушный шар.

А сейчас во мне как будто не хватает чего-то важного.

Второго сердца.

Маленького сердца, которое билось на том видео.

«Это определенно пацан, Лори…»

Я даже поплакать не могу.

Как будто покрылась изморозью, коркой льда, такой глянцевой и острой, что обзавидовалась бы даже Снежная королева.

По десятибальной шкале от мертвого к живому состояние на минус один.

Не могу кричать.

Ни на что не способна, как будто закоротило мой внутренний двигатель.

Но осознание того, что все кончено, неумолимо разрастается.

Заполняет собой каждую клеточку, поджигает нервные окончания.

Выходит из берегов.

А я его ни выплакать, ни выкричать не могу.

Просто смотрю в бесконечно противно белоснежный потолок и мечтаю, чтобы он упал мне на голову.

Слава богу, возвращается Вадим.

Аккуратно, получив мой согласный кивок, присаживается на край кровати, протягивает бутылочку с заботливо отвинченной крышкой. Придерживает ее, пока не убеждается, что мои пальцы способны хотя бы на такое нехитрое действие. Я делаю пару глотков, но протолкнуть их в горло все еще сложно.

Вадим терпеливо ждет, пока я дам понять, что больше не хочу и ставит воду на прикроватную тумбу. Устраивается поудобнее, закидывает одну ногу коленом на кровать, чуть подминая под себя. Только сейчас замечаю, что на нем простая домашняя футболка с растянутым горлом-лодочкой, спортивные штаны и кроссовки на босую ногу. И щетина заметно потемнела и стала гуще.

— Валерия, я… — Проводит пятерней по волосам.

— Ребенка больше нет, — говорю механически.

Моему мозгу необходимо услышать, как это звучит, чтобы окончательно смириться. Поджечь крохотную надежду, которая вспыхивает и молниеносно сгорает, оставляя после себя все тот же противный горький вкус на языке. Как будто теперь он останется во мне на всю жизнь.

Но я все равно не могу плакать. Наверное, Вадим считает меня бессердечной сукой.

А мне хочется просто закрыть глаза — и вдруг перестать существовать.

Сделать так, чтобы эти ужасная пустота внутри потеряла меня навсегда.

Чтобы меня потерял весь этот мир.

— Я была бы самой ужасной в мире матерью, Авдеев. Как это правильно называется? Естественный отбор.

Вадим ничего не говорит.

Его синие глаза такие бесконечно глубокие, что лучшего места, чтобы утопиться и придумать нельзя.

«Благодарю тебя, Господи, что хотя бы кто-то в моей дермой реальности достаточно нормальный, чтобы не говорить «все будет хорошо».

— Я даже не знаю, что такое пеленальный столик, — делаю вид, что это пиздец как смешно. Прикусываю щеку с другой стороны, но теперь даже боли не чувствую. Только соленый вкус крови ненадолго перебивает горечь на языке. — Ну какая из меня мать, Авдеев? Мое бесплодное тело может родить разве что схему по отмыванию денег.

— Когда-то ты будешь вспоминать эти слова с улыбкой, — говорит он.

— Явление Нострадамуса, часть вторая.

Вадим смотрит на меня так, что вопрос читается буквально в каждом напряженном до отказа мускуле на лице.

Ждет, что хотя бы сейчас я скажу правду.

Не произносит этого вслух, но буквально требует: «Давай, Ван дер Виндт, признайся — и мы разделим эту ношу на двоих».

Я знаю, что если скажу ему сейчас — будет легче. Чувствую это подсознанием, голыми инстинктами.

Но Вадиму будет больнее в тысячу раз.

Потому что это, возможно, был его единственный шанс.

Шанс, что эта шикарная ДНК продолжится и превратится в еще много-много поколений двухметровых тяжеловесов авдеевской породы.

Это не его вина.

Это мое долбаное сломанное тело не справилось даже с такой малостью.

Он никогда не узнает правду.

А я просто еще немножко замерзну. В конце концов, эти ледяные доспехи — не такая уж плохая альтернатива чаю с валерьянкой.

— Нет, Авдеев, — я мотаю головой по подушке, доставая из загашника припрятанную на самый черный день маску Идеальной обманщицы. Вершина моей эволюции, учитель бы мной гордился. — Это не твой ребенок. Это был не твой ребенок.

Он только на секунду поджимает губы и прикрывает глаза.

Ресницы у него такие длинные — с ума сойти можно.

Маленькая нотка трогательности на чертовски брутальном лице.

— Позвонить кому-то? — Авдеев терпеливо ждет ответ.

— В этом нет необходимости.

Я потихоньку вытягиваю вперед руку, распрямляю скрюченные судорогой пальцы. Кольца там нет. Я носила его так недолго, что даже следа не осталось.

— Долго ты здесь? — Опускаю взгляд на еле заметно дрожащий под тонким одеялом живот. Это моя вина — если бы я была правильной нормальной женщиной, не думала все время о том, что у меня распухли ноги и живот скоро превратится в кисель… Это моя вина.

— Ты два дня была в реанимации, — натянуто, очень глухо говорит Вадим. — Вчера стало лучше и врач разрешил перевести тебя в палату.

Полупрозрачными грязными мазками в памяти всплывают обрывки слов, которые врезались в мое вязкое сознание как метеориты. Сейчас тяжело вспомнить, о чем они говорили. Остались только слова, сказанные едким женским голосом: «Вы на ее руки гляньте, наколок понаделывают, а потом еще рожать хотят, бессовестные».

— Пока ты будешь на моей орбите, Авдеев, вряд ли тебе на голову свалится нормальная женщина.

Сколько времени мне нужно, чтобы забыть его?

Несколько лет?

Несколько жизней?

Хочу ли я забывать?

— Я не смогу… с тобой… Не хочу испортить жизнь еще и тебе. Только не тебе. — Он заслуживает правду больше, чем все остальные люди в моем сломанном, насквозь фальшивом мире.

— Меня абсолютно устраиваешь ненормальная ты.

— Прости ему, господи, ибо не ведает что говорит, — произношу немного хрипло. — Я безнадежно сломана, Вадим.

— Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас?

Мотаю головой.

— Обними меня, Авдеев. Я, кажется, разваливаюсь на куски.

Он вытягивается на кровати, кое как стаскивает кроссовки пятками друг об друга.

Притягивает меня на свое здоровенное плечо.

Обнимает. Стискивает руки чуть сильнее, чем необходимо, но именно так, как нужно сейчас.

Я обязательно оттаю.

Когда-нибудь.

Глава двадцать третья: Лори

Вадим уезжает примерно через час, но обещает заглянуть вечером.

Оставшись одна, я разглядываю палату, выхватывая взглядом все, что точно не может быть частью больничного интерьера.

На прикроватной тумбочке в маленькой вазе — букетик нежно-розовой гипсофилы, на кресле рядом с кроватью — большой плюшевый медведь. На приставном столике — вода, стакан, книга.

И мой телефон.

Подтягиваюсь на локтях, чтобы занять более удобное положение в постели, тянусь к нему, безуспешно тыкаю в экран — разряжен. И ни намека на зарядное устройство. Я попросила Вадима привезти из моего дома ноутбук, планшет и рабочий блокнот, но от так сопротивлялся, что пришлось буквально взять его на слабо — или это сделает он, или я сама найду способ вылезти в окно и сбежать к любимой работе.

Я бы душу продала за возможность прямо сейчас, немедленно, погрузиться хоть в какие-то мысли. Лишь бы не думать о том, что я больше не перепуганная беременяшка.

И что в этой огромной фешенебельной палате нет ни намека на то, что здесь был Шутов. Или хотя бы наследил своим призрачным присутствием в виде цветов или игрушек, или долбаных устриц на льду.

Гипсофила и медведь меня, конечно, радуют, но это явно не от него.

Впрочем, медведя я все-таки кое-как затаскиваю в постель, прижимаюсь к нему боком и вызываю медсестру. Она появляется так быстро, как будто все это время дежурила под дверью. Первым делом осматривает показатели на мониторах где-то у меня за головой (это занимает несколько секунд), а потом интересуется, все ли у меня в порядке и чем она может мне помочь.

— Мне нужна подзарядка к телефону.

Она сразу узнает мою модель и говорит, что на приемном покое точно должна быть подходящая.

Я сжимаю одеяло в кулаках, мысленно уговариваю себя не спрашивать и даже не думать, даже прикусываю язык, но дурацкий вопрос все равно выпрыгивает наружу.

— Ко мне кто-то приходил? Кто-то, кроме… Вадима Авдеева?

«Еще больше, Шутов, я тебя ненавижу…»

Хорошо, что мой телефон не заряжен и под рукой нет ни одного средства связи с внешним миром, иначе я написала бы ему, что ужасная лгунья и что на самом деле не так уж сильно отличаюсь от истеричек, закатывающих скандалы из-за женского волоса на пиджаке.

— Нет, Валерия Дмитриевна, — отвечает не задумываясь. — Но Вадим Александрович был здесь почти все время и… он такой внимательный.

Она явно пытается похвалить мой выбор, хотя не исключено, что все здешние женщины от восемнадцати и до пятидесяти уже успели сделать Авдеева героем своих нереализованных эротических фантазий. Но от ее слов у меня только горечь во рту.

— Вам что-нибудь еще нужно? — Она слегка осуждающе смотрит на медведя, которого я еще сильнее прижимаю к боку.

— Только подзарядку и все.

Когда через пятнадцать минут телефон заряжен достаточно, чтобы включиться, первым делом проверяю входящие. Несколько десятков звонков с работы, еще столько же от разных непонятных абонентов (готова поспорить, что все это — те же люди, что накануне высказывали мне фальшивые соболезнования из-за смерти Андрея).

Около сотни разных сообщений.

Ни буквы от Шутова. И ни единого звонка.

Я откидываю голову на подушку, закрываю глаза и мысленно проговариваю считалочку о сороке-вороне.

Он всегда умел легко и просто вышвыривать меня из своей жизни. Но всегда был рядом, если моя тушка нуждалась в заботе и внимании, даже если на тот момент мы в очередной раз успели разругаться в хлам.

Но в этой жизни абсолютно все конечно.

И мы — тоже.

Я снова вызываю медсестру и она появляется так же мгновенно, как и в прошлый раз.

— Поможете мне принять душ… — смотрю на имя у нее на бэджике, — Валентина?

— Душ? — она смотрит на меня так, будто я попросила раздобыть мне парочку препаратов из списка тех, которые не назначают доктора.

— Да, хочу смыть с себя всю эту дрянь.

— Валерия Дмитриевна, но вы еще слишком…

— Дайте мне руку, Валентина, — перебиваю ее, цепляюсь пальцами в ее вовремя подставленный локоть и, сжав зубы, сажусь. — Моя мама всегда говорила, что чистая голова и крем для тела не решают ни одну проблему, но их становится хотя бы на две меньше.

— Это не очень хорошая идея, Валерия Дмитриевна, — причитает она весь недолгий путь до ванной, который я прохожу со скоростью раненной черепахи.

— Вся моя жизнь — одна сплошная не очень хорошая идея, — иронизирую я, стаскиваю с себя больничную пижаму и забираюсь в душевую кабинку. — Чувствую себя собакой в колтунах, господи.

Она помогает мне вымыть голову, потом долго и усердно трет спину.

— У вас татуировки — обалдеть просто, какая красота!

Я стираю ладонью пену со своей клыкастой самурайки, и на секунду хочу порезаться об выбитую на моей коже катану, но потом наваждение сходит.

— А это что? — Валентина пристально разглядывает другую руку, где у меня — по иронии судьбы! — сломанные готические куклы, капельницы и целое полотно из психушки. — Никогда такого на женщинах не видела.

— Я не женщина, я — генеральный директор, — говор совершенно невпопад, но эта мысль — единственное, что помогает мне держаться.

Женщина бы смогла сохранить ребенка.

Наверное. Ну хотя бы боролась за него больше, чем я.

Потом медсестра, вдруг что-то вспомнив, ненадолго убегает, а возвращается с огромным бумажным пакетом из ЦУМа. Достает оттуда комплект хлопкового белья — удобного, без идиотских рюшей и нитки в заднице, шелковую пижаму с брюками и удобной кофтой и мягкие полностью закрытые тапочки из уютной овчины.

Ничего такого у меня в гардеробе точно не было.

Вадим уже успел выучить мои повадки и знал, что удержать меня в кровати до официальной выписки не смогут даже черти.

Есть еще один пакет — «Дайсон», уходовая косметика, расчески, заколки для волос.

Он позаботился обо всем.

И «позаботился» о том, чтобы среди всего этого комфорта не было ни ноутбука, ни планшета. Пока Валентина сушит и подкручивает мне волосы, я набираю Вадиму сообщение: напоминаю, что ноутбук мне очень нужен прямо сегодня.

Вадим: Я так понимаю, ты уже не в постели?

Я: Не люблю чувствовать себя амебой.

Я: И нужно спасать свое кресло генерального директора.

Я: Привезешь?

Вадим: Ок.

Авдеев приезжает через пару часов, заходит внутрь и сразу сдергивает с плеча наброшенный исключительно для виду халат. Осматривает меня, сидящую в кресле возле окна — здесь они большие и довольно низкие, и из-за отсутствия других развлечений и просто разглядывала монотонный ливень и бегущих от него людей.

— Отлично выглядишь, — говорит Вадим, но по лицу видно, что он не очень доволен, что я та грубо нарушаю постельный режим.

— На мне заживает как на собаке.

Он кладет мне на колени ноут, выкладывает на столик пару контейнеров, из которых умопомрачительно пахнет едой, термос и отдельный пластиковый бокс с почищенными и порезанными фруктами.

Первым делом заглядываю в почту — больше всего меня интересует, что произошло с «ТехноФинанс», пока я тут изображала бездыханное тело.

— Позавчера Завольский вышел на свободу, — как будто читает мои мысли Вадим. Протягивает мне еду — рыбу, ломтики запеченного батата, овощи. Подтягивает ближе еще один стул и садится.

— Появлялся в офисе? — Я мысленно делаю глубокий вдох, ощущая себя примерно, как двоечник перед началом нового учебного года. Мои маленькие каникулы закончились, а вместе с ними — и затишье перед бурей.

— Валерия, слушай… — Вадим проводит рукой по волосам, откидывает со лба челку, как будто хочет, чтобы я наверняка увидела его сведенные к переносице брови. — Даже самые кровопролитные войны заканчиваются мирными переговорами.

— У меня не кровопролитная война, у меня — показательный танковый бой.

— Я не хочу, чтобы ты продолжала все это.

— Не хоти, — пожимаю плечами.

— Прекрати корчить из себя графа Монте-Кристо, Валерия.

— Кстати, классная книга. — Я окунаю ломтик батата в маленькую коробочку со сметанным соусом, с насаждением жую. — Вадим, почему я здесь? Я имею ввиду — есть же причина, по которой я чуть не сдохла, потеряла ребенка, а ты вдруг решил достучаться до моего человеколюбия?

Он несколько секунд смотрит перед собой, но как будто не в окно, а куда-то к черту за шиворот. Вздыхает, беззвучно матерится сквозь зубы и в двух словах, избегая «пикантных» подробностей, рассказывает, что меня на пару пытались убить мамаша Андрея и моя помощница Катерина.

Наверное, я еще не в полной мере отошла от случившегося или мой организм до сих пор держит истрепанные нерв на сильнодействующем гормональном коктейле, но его рассказ не вызывает во мне почти никаких эмоций. Только пару раз дергает, как же я могла быть настолько слепой. Теперь понятно, почему в телефоне ноль сообщений от моей расторопной помощницы, которая раньше присылала их пачками.

— Я не хочу, чтобы ты рисковала своей жизнью. — Вадим говорит это таким тоном, как будто еле сдерживается, чтобы не всыпать мне парочку отрезвляющих оплеух. — Я не знаю, что сказать, чтобы ты просто отпустила все это дерьмо из своей жизни, но я уверен, что точно не хочу пережить еще раз такие же четыре дня. Хочешь бизнес? Отлично, это можно организовать — любой мой филиал к твоим услугам, выбирай! Любые условия, считай, что у тебя карт-бланш и я согласен вообще на все.

— Мне не нужен твой филиал, Авдеев.

— Ну да, у тебя же там целый расстрельный приговор на трех человек. И что, Валерия? Закопаешь их — и успокоишься? Такой у тебя план на жизнь?

— Более-менее.

— Блядь.

Он резко поднимается, становится к окну, закрывая своей здоровенной спиной бОльшую часть обзора. Скрещивает руки на груди. В палате тусклый свет, но даже так я хорош вижу, как напряжены его мускулы.

— Ты упрямая как осел.

— Но ведь и ты здесь не потому что привык отступать после первого отказа.

Авдеев издает громкий едкий смешок.

Я знаю, что он отчаянно подбирает слова, пытается найти правильную связку, которая, по его мнению, должна меня отрезвить и вернуть к женскому кроткому началу. Только не знает, что все мое женское, нежное и смиренно принимающее пощечины семь лет назад утопилось от трусости, а то, что осталось, готово идти до конца. Даже если это дорога в пропасть.

— Вадим, не надо. Что бы ты не сказал — ты меня не переубедишь. — Если бы все мои жалкие силы не ушли на наведение марафета, я бы хотела встать и обнять его сзади, чтобы нахально украсть немного тепла и скупой мужской заботы. Но сейчас для меня даже еда — непосильная по тяжести ноша. — Я готовилась к этому задолго до встречи с тобой, так что, ради бога, не чувствуй себя обязанным прикрывать мой зад только потому, что мы разок отлично потрахались.

— Меня очень тяжело заставить чувствовать себя обязанным. И уж точно не одним отличным сексом.

— В любом случае, просто держи в уме, что мне не нужен «решатель». Это никогда не было пределом моих мечтаний.

Он оборачивается на меня, хмурится, как будто я сказала что-то крайне неприличное, а потом снова ерошит волосы и зло смеется.

— Знаешь, что самое поганое, Валерия? Когда ты доберешься до конечной точки своей вендетты — скорее всего, тебе ни хрена не будет радостно. И даже вкуса победы не будет.

— Мне все равно. — Хотя я думаю, что он ошибается, но не разводить же споры еще и на эту тему? — Некоторые люди не имеют права жить долго и счастливо.

— У этих людей тоже есть кто-то, кто ими дорожит. А что если где-то там подрастает одна маленькая Валерия Ван дер Виндт, и однажды ты станешь для нее объектом кровной мести?

— Авдеев, ради бога, это становится похоже на «У попа была собака…» Лучше сделай мне одолжение, раз уж тебя ничем не испугать.

Он не говорит ни «да», ни «нет» — просто вопросительно ждет.

— Найди мою помощницу. Что-то мне подсказывает, что она не просто так забыла о моем существовании. А я бы просто хотела посмотреть ей в глаза и спросить, в какие тридцать сребреников мамаша Андрея оценила мою жизнь.

— Завольскую нашли мертвой несколько дней назад, — чеканит Вадим, глядя на меня такими глазами, как будто следующим предложением сообщит мне, что рядом с телом нашли мои отпечатки пальцев. — Твою помощницу, я так понимаю, постигла та же участь.

— Мертвой? — Не знаю, зачем переспрашиваю.

— Написала записку, что не может жить без любимого сына и выпила какую-то дрянь.

Я заглядываю внутрь себя, пытаюсь отыскать там хотя бы что-то — сожаление, сочувствие, хотя бы гнев. Но ничего этого нет. Я просто выдыхаю с облегчением — минус два.

— Ты имеешь к этому какое-то отношение? — спрашиваю прямо, хотя что-то мне подсказывает, что Авдеев никогда напрямую не признается.

— Нет, Валерия, я не имею.

Такое выразительное «я».

Батат, который я так и не донесла до рта, приходится вернуть в бокс, потому что в горле ком, такой же огромный и колючий, как морской ёж. Мне даже дышать невыносимо тяжело, не то, что жевать или разговаривать.

«Я пришел, Лори… Возвращайся ко мне…»

Глава двадцать четвертая: Лори

Меня выписывают через семь дней.

Длинных, изматывающих мое терпение дней, каждый из которых я трачу на то, чтобы по максимуму вклиниться в ход рабочих дел. Но теперь, когда Завольский уже дважды наведался в офис и все его шавки тут же переметнулись обратно к хозяйскому ботинку, рычагов влияния на все рабочие процессы у меня заметно уменьшилось. И — кто бы сомневался — Лукашин оказался в числе первых, кто поднял вопрос о возвращении Завольского его права голоса. Уверена, что даже если бы я позволила ему ковыряться в делах «ТехноФинанс» — он все равно бы меня предал. У меня чутье на подобную беспринципную падаль. Хотя, в свете последних событий, над чутьем еще работать и работать.

Авдеев сам привозит меня домой, и когда я переступаю порог — без приглашения заходит следом. Я была уверена, что у меня здесь беспорядок и пыль ковром, но в квартире идеальная чистота, все вещи на своих местах, не считая тех, которых здесь точно раньше не было. Например, новой двери с тремя замками, один из которых — электронный, камеры, которая в режиме реального времени транслирует кто звонит в дверь, сигнализации и кнопки вызова охраны.

Ни о чем этом я Авдеева не просила, но, когда он коротко описывает как все это должно работать на мою безопасность, чувствую себя намного спокойнее.

— Прости, что пришлось тут без тебя похозяйничать, — и ни капли реального сожаления в синих глазах. — Но раз уж раздобыл твои ключи — решил гулять на всю катушку.

— И, конечно, оставил себе запасной комплект. — Я до сих пор чувствую сильную слабость, но не до такой степени, чтобы отказать себе в удовольствии нырнуть Авдееву под руку.

— Само собой. Не проси вернуть — мне с ним спокойнее. Вламываться к тебе в гости без приглашения не буду. — Он, немного помедлив, кладет ладонь мне на талию, разворачивает к себе, подтягивает, чтобы наши взгляды встретились. — Но попробуй только не пригласить меня, когда поправишься.

У меня было достаточно времени, чтобы подумать о нас.

Авдеев ясно дал понять, что готов отложить все серьезные обсуждения на эту тему до лучших времен, меня эта пауза тоже полностью устраивает. Но сказать ему прямо сейчас, что до тех пор меня интересует формат «только секс», почему-то язык не поворачивается. Хорошо, что и с этим разговором тоже можно не торопиться — как минимум до тех пор, пока мой гинеколог не решит вернуть меня в мир радующихся сексу женщин.

— Уверена, что не хочешь, чтобы я остался хотя бы сегодня? — Вадим осторожно — ума не приложу как ему это удается такими огромными ладонями — убирает прядь волос мне за ухо. — Стася ладит с новой няней, ничего страшного не случится. Я на диване посплю, если что.

— Все в порядке, Авдеев. — Как кошка трусь щекой об его шершавую ладонь. — Для таких нахлебниц как я, в аду существует отдельный котел.

— Дать бы тебе по заднице, чтобы чушь не городила.

Вадим уходит без намека даже на невинный чмок в щеку.

И когда дверь за ним закрывается с тихим тяжелым щелчком, я прижимаюсь раскаленным лбом к стальному дверному косяку в слабой попытке охладиться.

Пятна крови на полу уже нет, новый диффузор ненавязчиво пахнет морской солью и озоном, но я чувствую только неприятный гнилой запах, который преследовал меня весь тот проклятый день. И кажется, что пятно на полу никуда не делось, даже если я абсолютно его не вижу. Это паника, понимаю своим полностью способным оценивать ситуацию трезво мозгом. Но все равно нужно дать себе немного времени, чтобы набраться смелости, повернуться — и еще раз убедиться в том, что моя квартира идеально чиста.

— Возьми себя в руки, — немилосердно тру глаза костяшками указательных пальцев, чтобы избавиться от желания выть на луну в третьем часу дня.

Врач предупреждал, что сейчас в моей крови такая гремучая смесь гормонов, что какое-то время это точно будет отражаться на моем эмоциональном состоянии. Но я не думала, что желание реветь в подушку, ненавидеть весь мир и крушить этот раздражающий своей идеальной чистотой порядок, будет настолько сильным.

Нужно успокоиться.

Вдох-выдох, и еще раз вдох — глубокий, на счет три.

Шутов ни разу не дал о себе знать.

Ни звонка, ни сообщения, ни букета цветов.

А я каждый день себя по рукам бью, чтобы не написать ему по идиотской больной привычке. И дергаюсь на каждый вспыхнувший экран телефона. Вот как сейчас, хотя подсознательно чувствую — ниточка между нами растягивается с каждой минутой молчания.

Но это не Дима.

Это неизвестный номер. Шутов точно не стал бы играть в такую дешевую конспирологию.

«Надо встретиться и обсудить дело. С.Н.»

Сергей Наратов?

Видимо, тесть настолько прижучил «любимого зятя», что даже основной телефон Наратова под колпаком. Едва не поддаюсь желанию прикинуться дурочкой и написать что-то в духе: «Какой изобретательный спам!» Но вспоминаю про гормоны, обещание Новаку и врубаю «суку», хотя сил на весь ее ресурс сейчас абсолютно недостаточно.

Я: Что это за «славянский шкаф»?

Отправляю и пока иду на кухню, прокручиваю в уме варианты развития диалога. Мне нужно найти способ заставит Наратова принести мне завещание — оригинал, с подписью, чью идентичность не сможет опровергнуть ни одна экспертиза. Сделать это нужно было, условно, еще вчера, до того, как Новак «ненавязчиво» напомнит, что за мной должок.

Господи, мне нужна моя работающая голова.

Загружаю кофемашину, бросаю в чашку одну дольку экстра-горького шоколада и пока он плавится под ароматной горячей струей разглядываю какой-то бесконечный статус «печатает…» под номером телефона. Судя по тому, что в итоге Наратов присылает всего пару строчек, все это время бедолага писал и удалял, тщательнее подбирая слова.

Неизвестный номер: У меня крупные неприятности дома. На связи я не всегда.

Я: Я так и поняла, когда не увидела тебя в кругу семейства на похоронах.

Неизвестный номер: Завтра в три в «Драйве».

«Драйв» — это фитнес-клуб? Наратова так прижало, что теперь он будет встречаться со мной в фитнесе?

Я: У меня работа, я в офисе до семи.

Неизвестный номер: Найди время значит!!!

Я: Кресло генерального директора мне дороже сомнительной перспективы твоего насквозь дырявого плана.

Разговаривать с Наратовым нужно именно так, даже если кажется, что он может психануть и соскочить с крючка. Это раньше я ему в рот заглядывала, потому что боялась его потерять. Мне тогда по молодости и в голову не могло прийти, что такие как этот паразит уходят только в одном случае — когда им больше нечем поживиться, когда жертва выпотрошена, высосана досуха. Что он, в общем, и сделал, когда получил с меня все, что хотел. Но до тех пор он все равно никуда бы не делся, но нарочно дрессировал меня бояться каждого кривого слова в его сторону, каждого недоверчивого взгляда, чтобы в моей голове даже мыслей не возникало попытаться диктовать свои правила игры.

Сейчас я на его насквозь лживое дерьмо ни за что не куплюсь. Потому что правила игры поменялись и теперь — он, а не я, жертва моей негуманной дрессировки. Это я, выражаясь модным словечком, «в ресурсе», а он вон даже встретиться со мной дальше раздевалки в спортклубе не может.

Неизвестный номер: Я не могу вечером без причины выйти из дома!

Я: Не хило тебе Илона яйца прикусила.

Неизвестный номер: Пошла ты…!

Типичный Наратов: когда ему говорят неприятную правду, единственное, на что способен его жалкий мозг — делать вид, что он уходит, чтобы все бежали его догонять.

Я пожимаю плечами, мысленно радуюсь, что даже не пришлось стараться, чтобы выиграть пару дней форы. Помариную его до выходных, пусть подумает о своем поведении и о том, что без меня у него будет ровно «ноль» союзников.

А я пока воспользуюсь возможностью и придумаю, как заставить эту мразь принести оригинал завещания. А потом я с кормлю Новаку «вкусный» компромат на его «любимого» зятя и буду с превеликим удовольствием наслаждаться тем, как жизнь Наратова со свистом покатится в пропасть.

Я успеваю выпить чашку кофе, пока рисую в блокноте маленькое поле мозгового штурма. Как кого-то можно заставить взять из тайника вещь, которая является его последним козырем? Я просила доказательства и Наратов принес мне страницу. У меня должна быть железобетонная причина, почему просто одной страницы недостаточно, одного моего «просто я так хочу» уже явно недостаточно.

Что тогда?

Что-то, что может ставить под сомнение само существование этого завещания?

Например… другое завещание?

Я цепляюсь за эту мысль, иду на кухню и варю еще одну чашку кофе, но на этот раз без шоколада и даже без сахарозаменителя, потому что мне нужна максимальная доза кофеина прямо в мозг.

Если где-то всплывет другое завещание моего отца, то у меня будут все основания прижать Наратова к стенке и вынудить его предоставить весь оригинал, чтобы убедиться, что все в нем именно так, как он говорит. Сделать хорошую «липу» вообще не проблема, это дела одного дня, особенно, когда в анамнезе есть телефон не болтливого, качественно делающего свою работу специалиста. Но сунуть подделку Наратову под нос вот так, без «предварительных ласк», я тоже не могу — это будет слишком очевидно. Да и кто я такая, чтобы у меня в руках вдруг по мановению волшебной палочки казался настолько важный документ?

Нужен кто-то, кому завещание моего отца так же было бы просто манной небесной.

Кто-то, кто в настолько затруднительно положении, что ухватится за эту кость как голодная собака и сразу попытается ее разыграть.

И самое главное — кто-то, кто так или иначе может всплыть и на моем горизонте.

— Любимый братец, — шиплю себе под нос, потому что все эти «кто-то» привели точно к нему.

Финансы Угорича не просто поют романсы, а выводят целые траурные марши на его временно живой и здоровой туше. Перед ним достаточно просто помахать сомнительной перспективой отхватить кусок бабла на халяву — и он ухватится за нее как за спасительную соломинку. Можно даже не слишком стараться с предысторией, почему это завещание всплыло только сейчас, но Шутов учил меня всегда все делать хорошо вплоть до мелочей, потому что никогда не знаешь, где и что сломается, если вдруг не получится спрятаться за главную линию обороны.

Я еще раз прокручиваю все в голове, взвешивая каждый шаг.

Прокручиваю в голове снова и снова, на ходу внося коррективы.

И еще раз, и еще, пока в голове не формируется четкая и абсолютно логичная картинка, в финале которой я получу и завещание, и повод поквитаться с «любимым» братцем.

Бинго!

Кто молодец?

Взгляд примагничивается к телефону, желание немедленно позвонить Шутову настолько острое, что приходиться вцепится пальцами в мраморную столешницу, чтобы перебороть первую острую потребность.

Нельзя.

Хватит.

Остановись, Валерия. Мы друг другу уже столько наговорили, что после такого разве что расходиться на разные стороны улицы, чтобы не пришлось здороваться. И, как показывает практика, моя голова приобретает плюс сто к работоспособности, когда не забита Шутовым и нашей «передружбой».

Выдираю из блокнота листы, комкаю их в шарик, бросаю в раковину и поджигаю. Просто старая привычка. Просто теперь, когда я знаю, что прилететь мне может буквально отовсюду и иногда по не совсем очевидным причинам, придется дуть не только на воду, но и на кастрюлю. Если бы Андрей хотя бы немного прислушался к моим словам и если бы в его насквозь дырявой голове осталась хотя бы одна извилина, он остался бы жив, его насквозь отравленная жаждой денег мамаша не убила бы моего ребенка. А я ведь даже пыталась его спасти, потому что дохлый Андрей аукается мне гораздо более тяжелыми последствиями, чем живой.

Я делаю пару звонков. Первый, своему «специалисту» по подделкам. Вкратце обрисовываю задачу, озвучиваю сумму и сроки — «в течение суток». Получаю согласие и просьбу скинуть текст нужного завещания. Второй — хорошему и молчаливому адвокату. Когда-то его контакты получила еще от Димы и с тех пор пару частенько пользуюсь его услугами. Озвучиваю, какой документ и с какими пунктами мне нужен, прошу побыстрее и скидываю оговоренную сумму на реквизиты.

Завтра утром у меня будет электронный документ, к которому не придерется ни одна, даже самая въедливая контора. А уже к вечеру все это будет оформлено в таком же безупречном бумажном варианте, с подписью и прочей, придающей солидности лабудой. Осталось последнее — найти человека, который прикинется «Троянским конем». А вот с этим как раз загвоздка, потому что в моем «все включено» пакете специалистов на все случаи жизни есть хакеры, юристы, финансовые гении и даже один гениальный (мысленно закатываю глаза) без пяти минут Илон Маск (но красивый!). А вот убедительной проверенной рожи, готовой сыграть спектакль, взять деньги и на годик отчалить греться куда-то на экватор, нет. И я не готова полагаться на первого встречного, потому что мне горит.

Блин.

Зыркаю на телефон и нервно смеюсь.

Все настолько очевидно, что даже дурно становится. У кого-то там наверху очень злое чувство юмора, потому что этот придурок снова будет мне помогать. Даже если никогда об этом не узнает.

Я разглядываю свой специальный банковский счет. На нем приличная сумма, которую я планировала потратить на покупки детской мебели, игрушек, одежды, оплату хорошей клиники и няни, и прочие сопутствующие расходы. А теперь вместо этого потрачу ее на покупку виртуальной «говорящей головы», которая сыграет спектакль для Угорича. Слишком жесткий обмен.

Сумма покупки нужной мне версии просто космическая. Даже не сомневаюсь, что хватило бы одной СМС-ки Диме, чтобы получить все что мне нужно с розовой ленточкой в придачу и просто за большое спасибо. Но я лучше все пальцы себе переломаю, чем напишу ему снова.

Умерла так умерла.

Когда заканчиваю с делами, на часах уже семь и в дверь звонят. Оказывается, видеодомофон не такая уж бесполезная штука, как я когда-то думала. По крайней мере видно, что это не очередное, желающее мне смерти тело, а просто курьер с огромной термосумкой за плечами.

— Валерия Дмитриевна? — читает в чеке к заказу. — Оплаченная доставка на ваше имя.

И достает пару внушительных бумажных пакетов, из которых раздается умопомрачительный запах. И на ощупь такие горячие, как будто только что с плиты.

А я ведь действительно голодная, пока распаковываю, мой живот выдает такую какофонию звуков, что держись.

Набираю номер Вадима, пока переливаю фреш из бутылочки в красивый бокал.

— Признавайся, Авдеев, тебе нравятся пышечки? — придаю своему голосу «мерелинмонровскую» игривость.

— Считай меня тугодумом, но я понятия не имею, на основании чего ты сделала такой глубокомысленный вывод. Но заранее — нет, не нравится.

— Этот «томагавк» весит, кажется, как новорожденный теленок, а еще овощи, картофельный мусс с грибами, две брускетты, тирамису, сок и фрукты, — озвучиваю все, что только что разложила на столе. — Этим можно накормить половину голодающей Африки.

— Ты как всегда преувеличиваешь.

— Я просто уточняю, готов ли ты терпеть меня без рельефного живота. — С наслаждением откусываю ароматную хрустящую брускетту и жую так, что хруст стоит на весь дом.

— Валерия, я был уверен, что ты побежишь в зал примерно через пять минут после того, как из тебя достанут капельницу, так что зря пытаешься испугать меня заведомо нереалистичными вещами. — Вздыхает, явно пряча смех. — И спасибо за твое «спасибо».

— Большое тебе, человеческое спасибо, Авдеев, спасаешь от позорной голодной смерти. Я никудышная хозяйка.

— Еще одна загадочная информация.

— Просто имей ввиду, что пироги с яблоками, борщи и разносолы я готовить не большой любитель. Точнее — не готовлю вообще.

Готовить умела Валерия Гарина, а меня от одной мысли о том, чтобы потратить даже пару часов своей жизни на готовку и глажку, накрывает уныние.

— Я произвожу впечатление человека, которому нужен говорящий придаток к плите, стиральной машине и пылесосу? Ван дер Виндт, не разочаровывай меня.

— Так это всем известная истина — успешному состоятельному мужчине нужна тихая покладистая женщина с котлетами и идеально наглаженной скатертью.

— А, ты тоже слышала этот анекдот? Не смешной.

Я ловлю себя на мысли, что ничего о нем не знаю. Кроме тех очевидных вещей, из-за которых мы познакомились и ведем общие дела. Однажды, когда мы с Шутов еще могли разговаривать на разные тему, не боясь переступить черту, он сказал, что никогда не женится. Но вполне допускает вариант, что в его жизни может появиться постоянная женщина для длительных отношений и проживания под одной крышей. Я тогда пошутила, что для этого ей придется назубок выучить «Книгу о здоровой и вкусной пище», а он очень серьезно сказал: «Я никогда не буду с женщиной, которая не работает, не развивается, не имеет личных амбиций и добровольно соглашается на роль прислуги». И добавил, что это же относится и к любительницам полный день торчать в салонах красоты, магазинах и прожигать жизнь красиво.

— Иногда, Валерия, — голос Вадима возвращает меня в реальность, — ты меня очень удивляешь, мягко говоря, своими выводами. С потолка их берешь?

— Ну сделай скидку что я еще самый больной в мире Карлсон! — Хватаю сочное мясо прямо за кость и алчно вгрызаюсь в него зубами. Чувствую, как горячий сок стекает по подбородку и урчу от наслаждения.

— Прекрати издавать такие звуки, потому что я перестану спрашивать разрешения, чтобы приехать, — слегка приглушенно, своим офигенным низким голосом, предупреждает Вадим.

— Если бы видел это мясо — ты бы еще и не такие звуки издавал! Сделать тебе фотографию?

— Давай.

Но, конечно, у меня и в мыслях не было просто скучно сфотографировать для него кусок мяса. Я снова прикусываю сочный бок, держа стейк за костью уже не пальцами, а всей ладонью, корчу кровожадный оскал и делаю пару селфи. Не выбирая, какая лучше, отправляю ему сразу все. И почти сразу слышу взрыв хохота на том конце связи.

— Я готов купить мясную ферму только ради того, чтобы печатать твои фотографии на коробках с охлажденными стейками.

— Даже не знаю, радоваться ли тому, что мои «себяшки» вызывают у тебя мысли о говяжьей вырезке. — Я делаю вид, что ворчу.

Меня отвлекает вибрация входящего банковского оповещения.

Я перечитываю его, моргаю, пытаясь понять, что это такое. Прощаюсь с Вадимом, еще раз благодарю его за заботу, потому что настроение беззаботно болтать мгновенно улетучивается. Захожу в банковское приложение.

Перевод на огромную сумму на мой «беременный» счет, с грубой припиской: «Не выёбывайся».

И два этих слова звучат в моей голове на автомате, его голосом.

Проверяю свой доступ к боту — он по-прежнему доступен. Только теперь с бонусами — у меня подключен личный помощник, открыты все возможности. В окне личного помощника весит лаконичное напоминание, что мне достаточно описать задание — и я получу результат в течение двадцати четырех часов с момента оформления заявки. Все последующие изменения будут вносится в режиме онлайн, максимально быстро.

Я откладываю телефон и сцепляю в замок трясущиеся пальцы.

Конечно, он не лично следит за всеми передвижениями и оплатами — это было бы просто смешно. Но очевидно, кто-то из его «команды» мониторит мои счета и явно не мог пропустить такой большой перевод. А дальше просто дело пары звонков.

Наверное, мне нужно сейчас как следует разозлиться.

Но меня трясет совсем не от злости или раздражения, потому что Шутов снова плюют с высокой колокольни на мою самостоятельность. Да он над ней, наверное, в голос сейчас ржет как умалишенный.

Я чувствую маленькое тепло внутри, где-то как будто в самом эпицентре сердца.

Пусть думает обо мне хоть иногда. Хотя бы в перерывах между окучиваниями очередной красотки. Пусть вспоминает меня даже в следующей жизни. Потому что, даже если «мы» невозможны, «мы» все равно существуем.

Глава двадцать пятая: Лори

— Валерия Дмитриевна, — кивает начальник Службы безопасности, встречая меня буквально у входа в офис. — С возвращением.

На секунду в моей голове появляется мысль, что Завольский успел подсуетиться и организовал хотя бы формальную причину, чтобы не пускать меня в офис, но нет — для меня тут чуть ли не красную ковровую дорожку раскатывают. По дороге до лифта еще и в курс дела вводит, и когда перед моим носом разъезжаются двери кабинки, говорит:

— К вам на собеседование молодой человек. Ожидает в приемной.

Ко мне? На какое собеседование?

— Спасибо, Игорь. В одиннадцать зайдите ко мне — хочу обсудить кое-что.

В приемной действительно ожидает посетитель.

Он примерно мой ровесник с погрешностью в несколько лет в ту или другую сторону. В костюме, белой рубашке, со стильным рюкзаком через плечо от известного бренда. На ногах — кеды. Прическа идеальная, гладко выбритое лицо, симпатичная внешность. Но в глаза бросается его совершенно лишенное эмоций лицо. Даже не представляю, на какую должность мог бы претендовать этот тип, если допустить мысль, что я действительно забыла о каком-то собеседовании. Но я не могла забыть — под рабочие задачи у меня выделена большая часть мозга, которая никогда не спит, ничего не забывает и работает четко, как швейцарский часовой механизм.

— Валерия Дмитриевна, — секретарша вскакивает и вытягивается, как готовый к прыжку кузнечик, — доброе утро! Вас ожидает этот… молодой человек. Но я не нашла в плане никаких… эм-м-м… собеседований на сегодня.

— Потому что их там нет, — говорю сдержано, еще раз оценивая «кандидата», когда он молча встает.

— Валентин Лисицин. — Смотрит прямо, не тушуется. — Я по поводу собеседования на должность вашего личного помощника.

Значит, вот откуда ветер дует.

Я молча захожу в кабинет, Валентин спокойно следует за мной. Помогает снять пальто.

— Ну что же вы, Валентин? — Взглядом даю понять, что меня немного веселит его вытянутая, как у охотничьей собаки стойка. — Вам не нужно было приглашение чтобы войти, но сесть без моей команды вы не можете?

Он вообще никак не реагирует. Обращаю внимание на ладонь, в которой он сжимает лямку перекинутого через плечо рюкзака, но его костяшки все того же цвета идеального карамельного загара.

— Присаживайтесь, — киваю на кресло напротив, сама сажусь за стол и прошу секретаршу сварить мне кофе. И добавить дольку лимона — с утра голова невыносимо раскалывается, даже обезболивающие не берут. — Валентин, вы какой сорт предпочитаете в это время суток?

— Я не пью кофе.

— Чай?

— Чай тоже.

Так и подначивает спросить, питается ли он от солнечной батареи, но вовремя вспоминаю, что я в роли начальника, и высмеивать людей за их личные профессиональные привычки — это верх злоебизма.

— И так, Валентин, как вы видите своим обязанности на должности моего личного помощника?

— Я умею делать все, — отчеканивает словно робот. — Я буду исполнять любые поручения и задачи даже самой высокой сложности.

— Сможете вести мой рабочий график?

— Да.

— И находить контакты людей, которые не хотят, чтобы их контакты нашли?

— Да.

— А купить фаллоимитатор, если я захочу сделать подарок какой-то своей холостой подружке?

— Без проблем.

— А прямо сейчас пойти и послать на хуй Дмитрия Викторовича, передав заодно, чтобы больше не подсовывал мне своих андроидов?

— Дмитрий Викторович просил передать: «Не выёбывайся», — без тени эмоций отвечает он.

Каким-то образом передает эти слова ровно так, как будто читает по бумажке. У меня даже мысли не возникает, что «посыл» может принадлежать ему лично.

— Дмитрий Викторович просил передать еще что-то? — Я испытываю странную смесь раздражения и… радости.

— Да. Что платит мне он и моя оклад у вас должен быть исключительно формальным. И чтобы вы не стеснялись пользоваться моими услугами для… разных целей.

Я кривлю рот, пытаясь представить, вызовет ли предложение прямо сейчас сделать мне кунилингус, хоть какую-то эмоцию на этой симпатичной мордаше. Но что-то мне подсказывает, что в эту программу не встроено понимание шуток и в ответ он либо реально попытается залезть мне под юбку, либо передаст еще одно послание от Шутова.

Что-то в этом парне и в том, как холодно он держится, дает понять, что он с одинаковым рвением будет и следить за моим рабочим графиком, и выполнять разные поручения. Но если придется закрыть меня от пули — сделает это без промедления. И, возможно, выполнит команду «фас», если я укажу пальцем на подходящую жертву.

«Спасибо за личного Робокопа», Шутов», — мысленно благодарю его, потому что в моем телефоне подчищены все наши переписки и фотографии, и удалены номера телефонов. Даже если его я выучила на память.

Это фантомные боли.

Это пройдет.

Потому что ему никто не нужен — так он сказал.

Мы столько раз отталкивали друг друга, что на этот раз у нас обязательно должно получиться отлететь за пределы действия нашего больного притяжения.

— Хорошо, Валентин, давайте я немного введу вас в курс своих прямых обязанностей.

Нет смысла проводить ему полноценное собеседование — Шутов и так пропесочил его вдоль и поперек.

Парень все схватывает на лету, не задает лишних вопросов, делает пару заметок в свой телефон — ручку и блокнот, как Катерина, он вообще не уважает. Никаких вопросов о том, во сколько начинается и заканчивается его рабочий день — он как будто готов взять трубку в третьем часу ночи и раздобыть мне норвежскую селедку на завтрак того же дня.

— Телефоны всех моих специалистов, — перебрасываю ему страницу из «Заметок» в телефоне. — Сохрани у себя. В восемнадцать ноль ноль, не позднее, у меня должен быть график всех дел на следующий день.

Валентин старательно вносит все в телефон.

В том списке, что я ему передала, абсолютно вся моя жизнь: когда у меня сеанс массажа, когда стрижка, когда визиты к врачу. Если Шутов захочет узнать, где я бываю, что делаю и как живу — я вся как на ладони. Но что-то мне подсказывает, что он подослал «андроида» не для того, чтобы так мелочно подслеживать, а действительно из заботы о моей личной безопасности.

— В семь нужно будет съездить вот по этому адресу. — Скидываю ему координаты встречи с «мастером», который уже работает над липовым завещанием. — Забрать пакет и привезти мне домой.

— Понял, Валерия Дмитриевна.

Если это человек Димы — я могу доверять ему как самой себе. И как бы я от злости не исходила на говно, нужно признать — мне будет немного легче, если хотя бы часть своих дел я смогу переложить на другого человека.

— Вот, — протягиваю ему ключи от своей квартиры, — сделай себе дубликат. Клининг раз в неделю, и тебе придется отвозить мои вещи в прачечную.

Не очень представляю, что должен чувствовать молодой парень, чья работа сводится к роли мальчика на побегушках у разбалованной стервы, но Валентин вряд ли даст мне хоть какой-то намек. Он просто выслушивает, делает заметки и послушно берется за дело.

В одиннадцать я встречаюсь с начальником Службы безопасности. Под предлогом, что нам нужно ужесточить правила отбора новых сотрудников, прощупываю почву его лояльности. Этого человека нанимала я, уже после того, как Завольскому пришлось бежать. Ни разу за все время он не дал повода думать, что может играть на две команды, но и Катерина казалась мне настоящим сокровищем.

— Скоро в офисе появится Юрий Степанович, — говорю как будто вспоминаю об этом в самый последний момент.

— Будут какие-то особые распоряжения?

— Просто не мешайте ему, и не удивляйтесь, если он будет вести себя как свинья и угрожать всех уволить. Я вас наняла и до тех пор, пока я остаюсь в кресле генерального директора, а вы выполняете свою работу — положение дел таким и останется.

Мы обмениваемся взглядами, и без труда понимаю, что мой более чем непрозрачный намек понят. Я сменила большую часть сотрудников, имеющих доступ во все самые важные рабочие процессы — типичная и самая правильная тактика любой «новой метлы». И Завольский, само собой, попытается как можно скорее поставить на их места лояльных ему людей.

И пока мы с ним будем играть в «тяни-толкай», я выиграю еще немного времени, чтобы подготовиться к главному сражению. А заодно еще раз напомнить нашим инвесторам о том, что им лучше сделать ставку на молодую энергичную женщину, а не на престарелого козла.

Поэтому у меня сегодня короткая онлайн-встреча с главными «кошельками» «ТехноФинанс», которую я запланировала еще лежа на больничной койке. Поэтому на мне сегодня безупречный темно-серый брючный костюм, белая мужская рубашка и макияж, который подчеркивает мою еще болезненную бледность. Эти дрожащие над каждой копейкой люди сегодня увидят, что вот она я — даже после тяжелой утраты и буквально стоя одной ногой в могиле, вернулась к работе и готова приумножать их капитал, потому что знаю как, и умею это делать. А Завольский не просто оказался замешанным в скандал с кражей их денег, но и сбежал, роняя тапки, как только на горизонте замаячила перспектива угодить в тюрьму.

Мое маленькое специально запланированное «шоу» длиться всего тринадцать минут — это ведь не важный вопрос на повестке дня, а просто демонстрация того, что я уже приступила к своим обязанностям, пара новостей о том, что часть наших филиалов, несмотря на мое отсутствие на месте, вот-вот начнут работу, и ничего страшного не случилось, потому что весь коллектив «ТехноФинанс» работает как часы, потому что каждый его винтик — профессионал в своем деле и находится на своем месте.

Я избегаю чрезмерного «яканья», чтобы моя очередная самопрезентация не бросалась в глаза так очевидно. Но определенно зарабатываю несколько очков в свою пользу.

Валентин пунктуален. Когда мой «мастер» отдает ему подделку и сразу сигнализирует об этом в сообщении я отсчитываю примерно тридцать-сорок минут на дорогу до меня, и он появляется за две минуты до истечения срока. Протягивает мне пакет, интересуется, будут ли у меня еще какие-то задания, и не получив ничего — уходит, вежливо пожелав мне хорошего вечера.

А еще через десять минут приезжает доставка из ресторана, и снова от Вадима. Я могла бы и сама, но если ему нравится быть моим кормильцем — с какого перепугу я должна отказываться? Тем более, отказываться от стейка форели, артишоков с пармезаном и какого-то совершенно умопомрачительного десерта в стаканчике.

Отправляю ему фото своей довольной физиономии в «обнимку» с рыбой, и Авдеев пишет, что теперь ему придётся покупать еще и рыбную ферму, добавляя к этому парочку сокрушающихся смайликов.

Чтобы не мыть посуду, переношу всю еду в гостиную, настраиваю трансляцию с ноутбука на телевизор и наслаждаюсь презентацией «бота». Я знала, что он меня впечатлит, но не думала, что до такой степени, потому что эта «говорящая голова» (точнее, идущая по набережной) абсолютно не выглядит виртуальной. Я докапываюсь хотя бы до каких-то мелочей, но их просто нет. Абсолютно живой человек, с самыми настоящими волосами, дефектами на коже, живой мимикой. И она говорит ровно то, что мне нужно: «Бла бла бла, господин Угорич, произошло ужасное недоразумение, все виновные уже понесли самое строжайшее наказание, но есть банковская ячейка вашего отца, забронированная на ваше имя…» Все на самом деле довольно поверхностно и просто — люди более склонны видеть подвох в чем-то мудреном, а не в том, что случается с ними каждый день и на каждом шагу. Ну кто в наше время ни разу не страдал из-за ошибок простых офисных работников? Главное, что должен услышать Угорич — в банковской ячейке лежат деньги и какие-то очень важные документы. Деньги я, конечно, обязательно положу, а вместе с ними — и липовое завещание. Ради этого весь спектакль.

«Если хотите, мы можем перевести бота в режим реального времени, — пишет в чат мой личный помощник по настройке. — Вы можете вести с ним диалог на любые интересующие вас темы».

Я пишу «конечно, хочу», но болтать с виртуальным болванчиком о погоде и смысле жизни не собираюсь. Просто отыгрываю Угорича в нескольких ролях: тупого, когда он просто требует поскорее дать ему все и сразу, сдержанного, с некоторыми уточняющими вопросами, и очень недоверчивого, когда он придирается буквально к каждому слову. Бот работает идеально, я даже за руку себя пару раз щипаю, чтобы убедиться, что не сплю на ходу. Не удивительно, что Шутов буквально озолотился на этом.

Только когда я закапываюсь уже в самые дебри, изображая Угорича-параноика, «говорящая голова» один раз запинается, но даже эта заминка выглядит вполне естественно. Если бы я не знала и не подозревала, что передо мной виртуальный собеседник, то даже не обратила бы на это внимание. Но мой личный помощник тут же дает знать, что они зафиксировали ошибку и поправят все в течение часа.

На часах уже половина девятого.

Делаю в голове финальный прогон всего плана.

И когда добираюсь до участи «любимого» братца, вдруг вспоминаю про Оксану и двух детей. Оксана, конечно, просто овца — нет у меня других слов для женщины, которая даже не пытается бороться за свободу и лучшую жизнь для детей, которых так высокопарно называет «своими, родными». Если бы не дети — я бы даже не заморачивалась на ее счет. Оставаться с мужиком, который регулярно, на протяжение как минимум пяти лет ломает тебе кости и выбивает зубы, втягивает свою семью в сомнительные финансовые аферы и играет на ставках, можно только добровольно. Тем более после того, как я предлагала вполне рабочий вариант побега, и даже готова была взять на себя часть расходов.

Но есть двое детей.

И как бы я не пыталась думать о них, как о плоде семени Угорича, они мои племянники, даже если за всю жизнь я видела их всего пару раз и только со стороны. Конечно, не может быть и речи о моем личном участии в их судьбе: во-первых, потому что я не Валерия Гарина и формально, эти дети для меня никто, во-вторых — потому что эти дети мне чужие, даже если в их венах примерно четверть той же крови, что и в моих. Но раз уж Оксана била себя пятков й грудь и кричала, что жить без них не может, значит, придется ее встряхнуть.

Я мысленно вздыхаю, откидываюсь на спинку дивана и ругаю себя за то, что стала слишком сентиментальной. И поплачусь за это еще парой дней промедления, потому что теперь нужно придумать где и как пересечься с Оксаной, не вызывая подозрения у Угорича. И желательно чтобы эта перепуганная бурёнка сама не грохнулась от страха в обморок. Позвонить я ей точно не могу, «случайно» пересечься — тоже, потому что вряд ли наши с ней места интересовав могут хоть как-то совпадать. Остается какое-то крупное мероприятие, на котором мы обе можем присутствовать по совершенно ясным причинам. Никаких социальных сетей у Оксаны, по понятным причинам, нет, подсмотреть, где и чем она живет, что планирует — невозможно. С Угоричем проще — он, как любой голый король, сильно распушает хвост, чтобы хотя бы где-то выглядеть значительным и солидным. Вот он на мероприятии по случаю открытия какого-то автосалона, вот в ресторане, вот дает интервью какой-то газетенке (желтому листку, настолько ничтожному, что его название не знает даже гугл). Ну и куда же без закрытых тусовок, но вряд ли он ходит туда под руку с женой. Последний пост на его странице свежий, буквально сегодняшний, но там просто подборка старых фото с припиской о ностальгии. Ни намека на то, где он мог бы появиться в следующий раз, а главное — когда это будет. Времени ждать у меня и так в обрез, если Оксану не удастся перехватить в ближайшее время…

Я на минуту прикрываю глаза и пытаюсь честно ответить на вопрос: готова ли я переступить через типа_племянников, если не получится связаться с Оксаной или если она наотрез откажется убегать? Я и так уже сильно затянула и испытываю терпение Новака, а Илона так придавила яйца Наратова, что он, того и гляди, просто сам раздумает. Без всяких преувеличений, у меня в запасе… сколько? Четыре пять дней? Неделя максимум. И нельзя сбрасывать со счетов Угорича, который, даже при самом плачевном положении, все-таки может заподозрить неладное, и не сразу заглотит наживку.

Внутри неприятно ковыряет от осознания того, семь лет назад, три больных ублюдка, вот так же могли сидеть и решать судьбу моей семьи. И ни у кого из них ничего нигде не ёкнуло. И чем я буду лучше, если сейчас у меня тоже не ёкнет?

Хочется побыть Скарлетт и дать себе «пит-стоп», чтобы просто переспать с этой мыслью, потому что утро вечера мудренее, но у меня нет даже этой долбаной ночи.

Фото Оксаны и ее любовника до сих пор надежно хранится в моем «облаке».

Если она не согласится с моим планом побега для нее и для детей, придется напомнить ей, что есть как минимум два невменяемых существа, которым очень не понравится однажды увидеть такое во входящих сообщениях — садист Угорич и истеричка-жена Санина. Как говорится, один звонок другу — и у нее просто не останется выхода.

Пока останавливаюсь на этом плане и снова переключаюсь на Угорича.

Если хорошенько присмотреться к его записям за последние полгода (меня почти подташнивает ковыряться в этой куче вонючего пафоса), то в глаза сразу бросается одна закономерность — он не пропускает ни одного хоть сколько-нибудь значимого мероприятия, связанного с финансами. Благотворительные вечера, награждения, вручения — Угорич всегда там и почти всегда с Оксаной, потому что на такие мероприятия не принято ходить без пары. Значит, с огромной долей вероятности, он не пропустит и самый ближайший из них. А дальше просто дело одной минуты — заглянуть в свою почту и проверить пригласительные, потому что мне-то их, в отличие от Угорича, точно присылают.

— Спасибо, Вселенная, — громко и счастливо выдыхаю, когда буквально на третьем десятке писем нахожу пригласительный на Благотворительный вечер «Мечты сбываются» (как оригинально), который состоится в пятницу вечером, то есть — послезавтра.

Значит, завтра Угорич получит «звонок счастья».

Подумав немного, понимаю, что явиться туда самой мне вполне позволяет мой «вдовий статус». Но самой идти категорически не хочется. А еще больше не хочется наряжаться для приличия в черный балахон и изображать скорбь. Так что, если уж трепать нервы возмущенной общественности, что на всю катушку. Остается надеяться, что мой звонок в начало одиннадцатого ночи не заставит Авдеева рассказать, как я ему «дорога».

— Надеюсь, я тебя не разбудила? — жмурюсь, в предвкушении порции его офигенного голоса прямо мне в барабанную перепонку.

— Я, конечно, холостяк и приличный отец, но в такое время еще даже зубы не чищу. Что-то случилось?

— Хотела спросить, собираешься ли ты на завтрашний Благотворительный цирк «Мечты сбываются».

— Планировал ограничиться чеком.

— А придется пойти — я тебя приглашаю.

— То есть ты без пяти минут с больничной койки, собираешься провести на ногах целый вечер? — По голосу слышно, что ему эта идея категорически не по душе.

— Я должна там появиться, Авдеев. Это важно.

— Правильно я понимаю, что этот внезапный приступ любви к малоимущим как-то связан с твоим расстрельным списком, Монте-Кристо?

— Не начинай. В конце концов, если тебе действительно неравнодушна судьба моей любящей нарываться на неприятности задницы, ты просто обязан пойти и прикрывать ее своей надежной спиной.

— Даже не представляю, как могу отказаться от этого ультиматума. — И тут же со смехом добавляет: — Это шутка, Ван дер Виндт, моя спина целиком и полностью к услугам твоей чокнутой задницы.

— Ну и раз уж ты так печешься о моем самочувствии… — В голове есть картинка, которая мне настолько нравится, что не озвучить ее невозможно. — Золушка не против, если Прекрасный принц принесет ее домой на руках.

— И все это счастье только завтра. — Вздыхает, как будто немного нервно. — Я выпускной так не ждал, как буду ждать завтрашний день, Монте-Кристо. Какой там дресс-код?

Глава двадцать шестая: Данте

— Ну и зачем тебе понадобился Угорич, обезьянка? — размышляю вслух, раскручиваясь на своем кресле в офисе. Не знаю, благодаря каким законам физики, но это странным образом помогает уравновесить себя в до сих пор шатающемся мире. Резко ставлю ногу, останавливая очередной виток, и снова прокручиваю в голове текст задания для бота, которого купила Лори. — Не по доброте душевной ты же это делаешь, моя радость.

Но сосредоточиться не получается — виски простреливает новая порция головной боли.

Она со мной вот уже почти две недели, с тех пор, как жизнь разделилась на то, что было до тех ебучих поминок — и после них. И никакие таблетки не помогают. Иногда она просто сдавливает мозг и это ощущается как будто меня сунули под пресс, а иногда, как сейчас, я как будто с размаху влетаю в «железную деву», и железные штыри почему-то глубже всего вонзаются именно в череп.

Пока Лори была в реанимации — я просто глаз не мог сомкнуть. Работал днем и ночью, вливал в себя литры кофе и просто чудом не схватился за сигарету. Адски хотелось провалиться мордой в подушку и хотя бы где-то найти островок абсолютной пустоты, где не будет ничего — ни голосов, умоляющих сохранить им жизнь, ни грохота собственных кулаков по металлу реанимационной двери, ни звуков стучащих об стакан зубов.

И больше всего хотелось найти место, где меня не найдет «Еще больше я тебя ненавижу, Шутов». Но без звонка Авдеева о том, что Лори пришла в себя, уснуть никак не получалось. Потом, когда он прислал два этих слова, я отрубил на несколько дней. Вставал только чтобы исполнить свои базовые потребности — и снова засыпал. А сразу после этого впал в стазис, загнал себя под свою же «армированную оболочку» и отдал управление телом заложенным базовым программам — есть, спать, работать, ебашить в спортзале. Не сдохнуть.

Первым, что меня выбило из этого ступора, был поздний звонок от одного из моих парней — о переводе крупной суммы со счета Лори. Деньги действительно были огромные — возможно, примерно половина сбережений моей обезьянки. Я сначала даже подумал, что ее счет ломанули какие-то хакеры-самоубийцы, но хватило одной команды, чтобы через пару минут выяснить, чтобы выяснить — потратилась она добровольно и в мой карман, без всяких долбаных переносных смыслов.

Но зачем все-таки она пытается всунуть деньги Угоричу? И не просто деньги — она могла бы просто сунуть ему их на карту или придумать любой другой способ из самых простых. Но для этого она берет в аренду целую банковскую ячейку, которую арендует не на свое имя. В наше время банковские ячейки для хранения перевязанных резинками пачек наличности хранят разве что последние романтики с большой дороги. А вообще-то в них давно хранят драгоценности, слитки драгоценных металлов, акции…

— Важные документы, — продолжаю вслух эту цепочку и снова задаю ускорение своему креслу, раскручиваясь в противоположную сторону. — Деньги — это же просто наживка, да, радость моя? Ты хочешь, чтобы этот еблан прискакал за баблом и увидел то, что ты ему подсунешь.

Но здесь уже может быть вообще что угодно.

— Макс, — набираю своего главного мастера-ломателя, — а ну-как прошерсти мне этого типа, контакты сейчас тебе скину.

— Что интересует, Дмитрий Викторович?

— Банковские операции. Хочу узнать, сколько и где у него бабла. И банковские базы посмотри — возможно, он ждет одобрение кредита и типа того. Делать нужно быстро, аккуратно и осторожно. Ну, ты в курсе. Подключай ребят, если нужно.

— Да тут делов на одну затяжку.

Пока жду результат, читаю СМС-ку от Валентина — с Лори все прошло как по маслу. Валентин интересуется, нужна ли мне какая-то информация. До боли щекочет в области сердца от одной мысли, что достаточно просто щелкнуть пальцами — и я буду знать все. Моя обезьянка будет как на ладони.

«Нет, ничего не нужно», — выстукиваю деревянными пальцами по клавиатуре и прячу телефон, пока не передумал.

Что я могу увидеть в ее жизни? Что она строит прекрасные здоровые отношения мечты с Мистером Олимпия? Да лучше сдохнуть, чем добровольно совать в это нос. Меня, блядь, пытать можно их совестными фотками.

Через час названивает Макс, трещит в трубку, что у Угорича с деньгами пизда. Есть какая-то небольшая сумма на его замазанном счету, и судя по тому, что все последние операции он делает именно с нее, жизнь вынудила этого еблана распечатать последнюю кубышку. В принципе, если Лори хочет цепануть его на бабло, ситуация у ее братца как раз такая, что он с радостью схватит даже кость с барского стола, но почему бы не подстраховать мою маленькую злюку?

— Макс, а подсуетите что-то с этим счетом. — Вжух! Раскручиваю себя вправо, старясь не думать о боли в висках. — Осторожно, чтобы у банка был повод для блокировки. На четыре-пять дней — максимум.

— Сделаю в лучшем ювелирном виде.

Я не успеваю спрятать телефон, как он снова звонит.

На этот раз на экране лаконичное — Юля.

Нам пришлось контактировать через адвокатов, которые закрывали вопросы с журналистами, а интервью, которое она, насколько я помню, должна была на днях дать одному модному изданию, я буквально написал для нее собственной рукой. В вещах, из-за которых может пострадать репутация моего бизнеса, я до крайности щепетильный и замороченный.

— Какого сорта морепродукты ты предпочитаешь в вечернее время суток, Шутов? — весело интересуется Юля. С тех пор как с ее лица сошли синяки, она как будто все время в приподнятом настроении. Ну или это я стал жутким занудой.

— У меня спортивный режим, Юль. Я пас.

— Ты от меня не отделаешься, даже не пытайся.

При всем моем достаточно лояльном к ней отношении, сейчас я и близко не в том настроении, чтобы флиртовать даже в шутку.

— Шутов, я не собираюсь покушаться на золотой член. Я уже давно не в том возрасте, когда меня может заинтересовать наглухо отбитый мужик вроде тебя.

— Тогда к чему эти звонки, Юль?

— Мой муж согласился на развод, и мы подписали первые бумаги. Все благодаря твоим адвокатам. И я, как благодарная девочка, хочу угостить тебя ужином. Очень дружеским и до тошноты приличным. — А потом, видимо чуя, что меня ее радость не сильно впечатлила, меланхолично добавляет: — Просто так получилось, что ты единственный нормальный человек в моем окружении, с кем я бы хотела это отпраздновать.

— Меньше трех секунд назад я был отбитым мужиком. — Головная боль усиливается, заставляя сцепить зубы.

— Ты категорически не подходишь для отношений, Шутов, и я заранее сочувствую женщине, которая в тебя вляпается, но как друг ты меня абсолютно устраиваешь. Ну что я там у тебя в трусах не видела, боже?

Я скидываю ей адрес и прошу не везти еду.

Через час Макс пишет, что подлянка готова и процесс уже пошел.

Я верчу телефон в руках, пытаясь еще раз прогнать ход мыслей Лори, чтобы убедиться, что моя обезьянка подстрахована со всех сторон. Через пару дней нужно лететь на выставку в Токио, и мне пиздец как не нравится идея, что Лори остается здесь одна, пусть и под присмотром моих (и не только моих) охранников. Знаю, что на Авдеева типа можно положиться, но… Да бля, какого хера я должен врать самому себе? Я все равно буду чувствовать, что она в безопасности только когда сам организую ей все тылы. А Авдеев ее драгоценный пусть делает что хочет — срать вообще на него.

Домой приезжаю около семи, и сразу натыкаюсь взглядом на знакомую машину около въезда. И стоящею возле нее Юлю с зонтом в одной руке и большой, похожей на саквояж сумкой в другой. Готов поспорить, что в ней она притащила бутылку шампанского и что-то из того, что, по ее мнению, не подпадает под определение «еда». Ну хотя бы без пакетов из ресторана.

— Шутов, я тебя убью когда-нибудь. — Юля без приглашения забирается в машину, небрежно бросает сложенный и насквозь мокрый зонт куда-то на заднее сиденье. — Я сказала, что приеду к шести.

Дергаю плечом. Рулю в сторону подъезда.

В лифте Юля стаскивает плащ, бросает его мне в руки, как бы давая понять, что ничего «такого» у нее и на уме нет, потому что приехала не в красивом платье-ночнушке, а в простом свитере и джинсах, которые даже не в облипку. Когда выходим, с любопытством осматривает коридор, потом фыркает в ответ на то, что я нарушаю нормы гостеприимства и захожу первый, не слишком заботясь о том, нужно ли ей мое приглашение чтобы войти. Но чтобы не быть совсем уж хамлом, пальцем показываю где ванна, кухня и гостиная, и предлагаю угощаться всем, что она найдет в холодильнике.

— Ну, самое главное я привезла с собой. — Триумфально достает из сумки бутылку игристого и банку черной икры. Все как я предполагал. — На мужиков, как показывает практика, в этом деле надеяться вообще не вариант.

Понятия не имею, что должен ответить, поэтому молча сваливаю переодеваться.

Меняю костюм на домашнюю футболку, спортивные штаны и ерошу волосы, потому что после дождя они слиплись иголками. В целом в зеркале вид не сильно изменился, но так я хотя бы не выгляжу как голодранец с большой дороги.

Когда захожу на кухню, там уже пахнет свежезаваренным кофе, на столе бокалы, а в большой банке икры торчит чайная ложка.

— Я не нашла хлеб, — кривится, как будто это мне, а не ей с ее модельной диетой, преступление — жить без хлеба в доме. Потом рассматривает меня сверху вниз, щелкает языком. — Господи, три года назад я была уверена, что следующая наша встреча будет на твоем могильном камне.

— Очень воодушевляет. — Пробую кофе и очень стараюсь не кривить носом. Ничего не изменилось — она все еще каким-то образом умудряется варить дерьмовый кофе даже в кофемашине.

— Ну серьезно, Шутов, ты реально просто отпадно выглядишь. — Юля протягивает руку, трогает мой бицепс, корчит такое лицо, как будто впервые в жизни видит мужика с «мясом» на костях. — Слушай, не делай такую рожу. Ты знаешь сколько мужчин в твои годы — и даже младше! — выглядят как говно? Девять из десяти.

Я натянуто улыбаюсь, в который раз отчаянно заставляя себя хотя бы из вежливости делать вид, что меня интересует этот разговор.

Юля запросто хозяйничает на кухне: находит бокалы (я даже не знал, что они у меня есть) и даже сама открывает шампанское, хотя с этим я бы помог. Разливает примерно по трети, подталкивает мне, и грозит пальцем, если вдруг я откажусь.

Толкает тост про то, что встреча со мной была лучшим подарком судьбы. И ни слова про развод, который якобы приехала праздновать. Но справедливости ради — никаких намеков на то, что она собирается заночевать, тоже нет.

— Шутов, блин, да что случилось? — Она обрывает свою хрен знает какую по счету историю о модельных буднях.

— У меня самолет завтра в пять. Если я не высплюсь, то все мои попытки соблюдать режим пойдут по пизде. — Я даже не вру — решение лететь в Токио на два дня раньше пришло десять минут назад, и я как раз только что забронировал билет на ближайший рейс. Меня, блядь, давит этот город. Меня на хуй убивает мысль о том, что Лори здесь, так близко — но мне, кажется, до гребаной Луны дотянуться легче, чем до нее.

— Это из-за той блондиночки? — пытается угадать Юля. Хорошо пытается, сразу в «яблочко».

— Это не твое дело, Юль.

— Шутов, если это из-за тех дурацких фоток, то я прямо сейчас к ней поеду и все объясню.

Я даже спрашивать не хочу, как она найдет Лори, чтобы окончательно не увязнуть в этом разговоре. Но сама мысль о том, что такое возможно, действует на меня как красная тряпка на быка.

Как будто я сам не мог этого сделать.

Как будто, блядь, это имело значение.

— Разонравилась тихая и спокойная жизнь, Юль? — Я улыбаюсь ей одной из тех улыбок, после которых даже у здоровых мужиков отпадает желание думать, что со мной можно разговаривать как со своим в доску парнем. — Ты кем себя возомнила? Матерью Терезой?

— Твоим другом, Дим. — Юля вздрагивает и зябко ежится. — Блин, ну ты чего? Я же просто хотела помочь. Мы, девочки, иногда такого себе накрутим…

Меня это ее «мы» режет по голым нервам.

Вот оно — квинтэссенция всех моих проблем.

Есть «мы» — круговорот тёлок разной степени порочности, нравственности, красоты и ума, который просто существует. А есть Лори — мой маяк, который я слышу и чувствую кишками и нервами. Даже когда глаза закрываю — она все равно в голове двадцать четыре на семь.

Можно взять любую вот такую же «Юлю» — раскованную, которая не будет ебать мозги, но будет отлично ебать меня. Или девочку-припевочку, заглядывающую мне в рот, для которой я буду Богом и воздухом. Можно хоть, блядь, гарем завести.

Но как же по хуй.

На всех абсолютно.

— Ладно, прости. — Юля спешно находит свое пальто, накидывает его, не очень аккуратно выправляя волосы из-за воротника. Подходит ближе. Слышу ее глубокий напряженный вздох — и легкий чмок в щеку. — Дай знать, когда будешь счастлив. Я искренне за тебя порадуюсь, Дим. Ты слишком классный, чтобы эта ДНК пропала без вести.

«Примерно никогда», — говорю в своей голове, но все-таки вспоминаю, что я, хоть и ничейный, но типа_нормальный мужик, а Юля успела выпить два бокала шампанского. И ее розовые щеки как бы намекают, что в таком состоянии она вполне может если не влететь по-крупному, то помять парочку дорожных знаков точно. Приходиться поймать ее на улице и геройски затолкать в свою машину.

— Только давай больше ты не будешь совать нос в мою личную жизнь Юль, — предупреждаю на всякий случай.

Она тут же закрывает секунду назад открывшийся рот. И всю дорогу льет мне в уши какую-то дичь из модельного бизнеса. Ее послушать — так все наши бизнес-баталии просто детский лепет по сравнению с тем, на что готовы пойти бабы, ради желания обойти соперницу.

На обратно пути решаю сократить дворами, потому что с таким количеством пробок домой я попаду не раньше десяти. Выспаться нормально вообще не вариант, но хотя бы часа четыре, чтобы моя голова нормально соображала на паспортном контроле.

Мне нужно возвращаться в столицу.

Я приехал сюда только с одной целью — забрать дочь. Но хер бы мне, а не простое человеческое, вот то самое, про что сказала Юля. Да и обратного билета из Токио у меня нет, хотя обычно я всегда бронирую заранее — дурная привычка, все просчитывать наперед, а лучше — в двух экземплярах.

Как раз выруливаю из арки, когда свет фар выхватывает в густом тумане лежащий посреди дороги черный сверток. Или мусорный пакет? Хочу сбросить скорость, соображаю, в какую сторону лучше свернуть, но слева давит какой-то урод на черном «сарае».

Сверток подозрительно дергается.

Да твою ж мать.

Притормаживаю, потому что эта неведомая хуйня вдруг перекатывается влево, как раз под колеса мудаку на черной тачке, который прет как будто вообще дупля не отбивает.

Выкручиваю руль, газую.

«Взасос» влетаю ему в бочину, из-за чего тачка, хоть и большая, отлетает на добрых пару метров, как будто игрушечная. Меня только слегка дергает — даже подушка безопасности не выстрелила, потому что весь удар пришелся на угол.

Выхожу, пытаясь сходу оценить обстановку и понять, где этот долбаный пакет, чтобы убрать его с дороги. Свет фар слепит, но слава богу, это просто транзитная дорога через дворы, так что прямо сейчас на нас никто не несется.

Пакет прямо в паре шагов от меня — снова дергается и на этот раз оттуда раздается какой-то писк. Наклоняюсь, чтобы подобрать и развернуть здоровенный узел (бля, кто-то реально завязал намертво, я так использованные презервативы в годы бурной молодости не завязывал), но нихера не успеваю, потому что кто-то сзади тянет ко мне граблю, чтобы схватить за шиворот. Успеваю отвернуться, рефлекторно отбиваю руку и второй, левой, вкладываю куда-то в здоровую черную бородатую рожу.

— Су-у-ука… — стонет тело, сразу как-то обмякнув в ту же лужу, куда влетело левое колесо его тачки.

Бок у нее, кстати, не так чтобы сильно, но мой «Астон» выглядит почти как новенький, в сравнении с этим «художеством».

— Значит так, — смотрю на него сверху вниз, пока тянусь за бумажником и отваливаю несколько солидных зеленых купюр. Тачка у него здоровая, но реально старое ведро, которому лет двадцать — минимум. Неудивительно, что железо как фольга. — Слюни подобрал, рот закрыл и вали чиниться. Остальное тебе на психолога, лечить ПТСР и мудачизм. И скажи спасибо, что я тебе только раз втащил. Ну, чё развалился? Голос подай.

Кивает и мычит как баба.

— Тогда чего сидим, кого ждем?

Тут два фонаря — один сразу за нами, один чуть впереди. Не заметить пакет на дороге было невозможно, а эта тварь тупо гнал как в жопу укушенный. После моего нагоняя сваливает со скоростью звука.

Разрываю пакет — мусорный, но крепкий, явно не предназначенный для того, чтобы в нем вышвыривали котов.

— Ёптель. Ну привет.

На меня таращится две пары мутных зеленых глаз на тощих головах с непропорционально огромными ушами. Орут, как будто соревнуются, кто кого перекричит. Я в кошаках ни хрена не разбираюсь, но эти выглядят такими мелкими, что их даже в руки брать страшно. Мелкими и грязными, как будто перед тем, как упаковать их в черный пакет смерти, сделавшее это чмо еще и поиздевалось от души. У одного на морде кровь, другой жмет к себе трясущуюся, неестественно согнутую лапу. Цвет определить вообще нереально.

Осматриваюсь, пытаясь понять, реально ли их вышвырнули прямо на дорогу, но замечаю напротив площадку с мусорными баками. Классика жанра, в общем. Меня, кстати, тоже когда-то вот так же нашли, но родившая меня женская особь расщедрилась на целую коробку из-под обуви.

Мелкий с расцарапанной мордой тянет ко мне лапу, задевает пальцы, начинает орать еще громче. И еще сильнее дрожать, заваливаясь на бок, но не прекращая попыток снова встать на ноги. Но все-таки громко фыркает, когда с моих волос прямо ему на нос падает тяжелая капля. Я и не заметил, что дождь превратился в ливень.

Беру котов в охапку, еще раз оцениваю состояние тачки — норм, жить точно будет.

Забираюсь в салон, первым делом снимаю пальто и заворачиваю в него мелкоту. Мусорный пакет вышвыриваю. Жаль, что туда нельзя запаковать мразь, которая это сделал.

До ближайшей ветеринарной клиники если садами и оградами, то минут двадцать. Но что делать с этими двумя из ларца — понятия не имею. Котов у меня никогда не было, и других домашних животных — тоже. Одно успокаивает — орать эти тощие морды перестали.

На двери клиники — не очень большого, но на вид современного здания — висит табличка «Закрыто». Но через стеклянную панель вижу, что внутри кто-то ходит. Нажимаю на кнопку звонка сразу пару раз, чтобы наверняка. Никакой реакции.

Нажимаю снова, на этот раз задерживая палец на кнопке. Вот теперь срабатывает — вижу женский силуэт в белом медицинском костюме. Она смотрит на меня через стекло и показывает пальцем на табличку. Я в ответ показываю сверток и кошелек.

Минутная пауза.

Девушка открывает дверь и с порога мне в лоб:

— Молодой человек, если вы привезли животное на кастрацию, то…

— Чтобы отрезать кому-то яйца, мне ничья помощь не нужна, — обрываю ее на полуслове и выкладываю завернутых в мое пальто котов прямо на тумбу. — Вот.

Она смотрит на меня как на притрушенного, но, когда из свертка раздается писк, тут же теряет всякий интерес к моей насквозь мокрой туше и переключается на «пациентов». Быстро оценив обстановку, прихожу к выводу, что здесь кроме нее больше никого нет, а на табличке на ресепшене написано, что клиника работает до восьми, то есть закрылась еще час назад, но эта сопля явно работает сверхурочно. На вид ей лет двадцать, а охраной тут и не пахнет.

— Боже, где вы их нашли? — Осматривает орущие морды, потом зло косится в мою строну. — Вы же их нашли, да?

— Достал из мусорного пакета, чуть под колеса не влетели.

— Люди просто суки, — выдает таким тоном, как будто процитировала теорему Пифагора.

— Согласен.

— Нужно сделать рентген, осмотреть раны и, возможно, наложить швы. Но я одна не справлюсь.

— Вызовите врача, ну или кто там нужен.

Она мнется, потому что не знает, как озвучить цену вопроса.

— Просто разберитесь с мелкими, ладно? Я все оплачу. Куплю вам новое оборудование или что там сюда нужно. Новое здание, блядь. Это так сложно?

Девчонка заворачивает котов обратно, идет к стойке регистрации и набирает пару номеров. Я даже не пытаюсь слушать, о чем и с кем разговаривает, меня интересует только результат.

— Послушайте, как вас там… — Кричит через весь зал.

— Мистер Эй, — скалюсь.

— За доктором нужно вызвать такси и… это будет стоить тройной тариф так что…

— Без проблем. — Ловлю себя на мысли, что немного отвык от мира, в котором люди как-то странно понимают значение слов «я все оплачу». Я только что в лоб сказал, что могу организовать новую клинику, а она тут про какие-то тройные тарифы врача-ветеринара.

Девчонка несет котов в смотровой кабинет и на какое-то время единственные звуки, которые я слышу издают тикающие круглые часы на стене. Называется, хотел один пораньше лечь спать и собрать сумку.

— Поздравляю, — девчонка появляется как раз, когда я воюю с кофейным автоматом, который никак не хочет сканировать мой APay, — у вас девочки.

— Круто.

Две девочки.

Пиздец.

Этот чувак наверху явно шутник.

Как бы так ему намекнуть в крепких выражениях, что когда я просил отдать мне моих девчонок, то имел ввиду Лори и дочь, а не два грязных мяукающих комка.

— Доктор уже едет. — Девчонка протягивает мне что-то похожее на детскую пеленку. — А вы мокрый.

— Фигня. — бросаю взгляд на часы. Да куда это долбаное время так летит? — Слушайте, у меня в пять утра самолет…

— Знаю, знаю… — Насмешливым тоном, как будто это не я, а она на два десятка лет меня старше. — А еще у вас там дома породистый кот, собака королевских кровей, чистюля-жена и ребенок с ужасной аллергией.

— Все в холостую. — Показываю бронь на рейс — мне вообще не сложно, а вот с мелкой спесь сбить — самое оно, чтобы знала, как разговаривать со взрослыми дядями. — В среду вернусь за своими девчонками. Можно как-то устроить, чтобы они тут побыли под присмотром?

Она придирчиво изучает экран телефона, потом говорит, что касса уже закрыта и организовать все это можно только утром.

— Серьезно? — Я реально оторвался от мира, в котором даже кофе из автомата выбить — целый подвиг.

— Я могу прислать вам счет для оплаты, но провести ее нужно утром. И под мое честное слово.

— Класс, проходимцем меня давно не называли.

Девчонка достает телефон — старенькое «яблоко» с разбитым экраном, но вполне работает и даже коннектится с моим.

— «Данте»? — переспрашивает так, будто это какое-то ругательство.

Я имя ее телефона даже не запоминаю, а тем более не собираюсь комментировать.

— Если хотите — я могу утром написать вам, как коты, — кричит мне вслед.

Состояние моих девчонок — звучит реально как издевательство — меня, конечно, будет интересовать, но оставлять номер этой ссыкухе не хочу.

— Диктуйте, Мистер Эй, — снова нарисовывается у меня перед носом, с взведенным для набора телефоном. — Пришлю вам фотки, когда мы их отмоем.

— А от них хоть что-то останется, когда вы их отмоете? — Забираю у нее телефон и сам вбиваю себя в контакты, подписываюсь «Хозяин двух грязных девчонок» и возвращаю румяной и довольной девчонке.

— Останутся как минимум уши. Меня, кстати, Валерия зовут.

Да блядь.

Глава двадцать седьмая: Лори

Я прикладываю к себе по очереди сначала короткое, потом — длинное платье.

Разглядываю свое отражение в ростовом зеркале, прикидывая, как будет лучше.

Дресс-код на мероприятие — цвет марсала и желтое золото для женщин, и классические смокинги для мужчин. Оказалось, что в моем гардеробе нет ни одного платья подходящего цвета. Так что в обед пришлось пулей лететь в бутик, хватать два единственных, что подходили по размеру, и оставить примерку на вечер. У короткого (оно чуть выше колена) красивое, пикантное, но не вульгарное декольте. Но оно сшито явно на женщину, которая не так усердно, как я, последних семь лет приседала в спортзале, и плотная ткань так туго натягивается на бедрах, что в этом вряд ли можно будет комфортно двигаться.

А вот длинное…

Мой любимый крой — с открытой чуть ниже лопаток спиной, слегка наползающими на ладонь рукавами и из такой тонкой шерсти, что под ним будет безбожно видна буквально каждая нитка. Так что тут однозначно без лифчика и в стрингах а ля «вторая кожа».

Раздеваюсь. Медлю, но все-таки придирчиво разглядываю себя в зеркале.

Тело на месте. Многолетние тренировки так просто не сотрешь.

Но самое время перестать себя жалеть и вернуться к «железу».

Набираю Валентина по громкой связи и пока надеваю чулки, диктую ему очередное задание.

— Мне нужен хороший спортзал. Не гламурный фитнес. Большой, просторный, бассейн желателен, но не обязателен. Не ближе, чем в трех кварталах от офиса, но лучше в другом районе. Время работы — с семи до двадцати двух.

— Хорошо, Валерия Дмитриевна.

За этих пару дней я уже успела привыкнуть к его роботическому голосу.

— Желательно сначала прислать мне фотки с места. — Сегодня пятница, в субботу и воскресенье после сегодняшнего выхода в свет, мне, скорее всего, захочется отлежаться. Вадим прав — я не то, чтобы сильно в восторге от перспективы целый вечер провести на каблуках, но не идти же мне в тапках, в само деле. — У тебя есть время до вечера воскресенья. И еще.

Перекладываю телефон к другому уху. Прижимаю его плечом и натягиваю второй чулок. Делаю это перед зеркалом, фиксируя работу каждой мышцы под кожей и тот приятный факт, что я все равно чертовски соблазнительно выгляжу.

Прошло уже две недели, как я потеряла ребенка. Я до сих пор не знаю, как чувствую себя морально, потому что работа и необходимость срочно решать новую задачу с Наратовым и Угоричем забивают все мое свободное время. На жалость к себе его совсем не остается, и это, пожалуй, лучшее лекарство из тех, что мне доступны. Но физически я как будто в порядке — ничего не болит, не считая небольшой слабости, которая иногда накатывает в течение дня.

Пора идти дальше.

Но на этот раз с контрацептивами, позаботиться о которых лучше заранее.

— Запиши меня к моему гинекологу на понедельник. Во второй половине дня.

Валентин снова говорит «хорошо» и я заканчиваю разговор.

Снова поворачиваюсь к зеркалу, расправляя на платье невидимые складки.

Сидит идеально.

Буквально струится по телу.

А если кого-то в наше время равных прав и свобод будут смущать мои соски — то пусть он идет на хуй.

Волосы собираю тяжелым гребнем из натурального дерева и подходящих в тон камней, несколько разнокалиберных браслетов на запястье и винтажные серьги из дутого золота. И конечно, каблуки.

Еще несколько минут трачу на губы — сегодня у меня «Руби Ву», а этот тон надо наносить аккуратнее, чем играть в сапера. Но оно того стоит — лицо, покрытое «макияжем без макияжа» вот с таким ярко-алым пятном, выглядит как сладкий грех.

Господи, кажется, у меня только что случился акт мастурбации на собственное отражение.

Через минуту звонят в дверь.

Открываю.

Улыбаюсь и стреляю в Вадима «глазками».

Этот мужик чертовски хорош и в смокинге, и в растянутой майке в спортзале. Хотя конечно, голый он просто отпад, и именно поэтому три расстегнутых верхних пуговицы его белоснежной рубашки — это просто вызов любому терпению. Так что, пока Авдеев не успел ничего сказать, тянусь и твердой рукой застегиваю одну.

— Ты лифчик не надела? — Где-то у меня над головой его слегка охрипший голос.

— Ага. — Поджимаю губы, чтобы не улыбаться, продолжая крутить его пуговицу, лишь бы только не поднимать взгляд. — Тебе что-то не нравится?

— Даже не знаю, что и сказать.

«У меня встал, Лори… И это ни хрена не смешно…»

Я стискиваю зубы и силой вышвыриваю Шутова из головы. Зачем мне это? Он продолжает меня опекать по старой дружбе и «мы» продолжаем существовать — было бы слишком наивно отмахиваться от этого очевидного факта. Но у него же «Юля», и имя — Легион. А мне этот придурок даже в трусы залезть побрезговал.

К черту его.

Делаю шаг назад, становлюсь в круг света от лампы на стене, чтобы Вадим имел самый лучший угол обзора. Какого черта? Я выгляжу охренительно. На миллион процентов лучше, чем подавляющее большинство женщин, которые хотели бы иметь доступ к этому шикарному мужику.

— Валерия… — Вадим вздыхает и обратно расстегивает проклятую пуговицу.

— Я вас внимательно слушаю, Вадим Александрович.

Мне одновременно и хочется, чтобы он вытащил руки из карманов, и страшно, что он все-таки это сделает.

— Шикарно выглядишь, — выдает с улыбкой, которая в острых тенях от лампы кажется какой-то кровожадной.

— А звучит как будто «ну ты и сучка», — не могу не поддеть его попытку быть чертовски правильным мужиком.

— Я не называю женщин суками, Валерия.

— Динамщица? — Я медленно разворачиваюсь к нему спиной, повышая ставки.

Его приближение скорее чувствую, чем слышу, потому что кожа покалывает, когда в мое давно опустевшее от мужиков личное пространство вторгается один из лучших его представителей. Неловко веду плечами, пытаясь избавиться от покалывания вдоль позвоночника, и только через секунду соображаю, что Вадим медленно проводит вдоль него пальцем. Не стесняется, опускается до самого края выреза, который заканчивается почти у копчика. Ему бы хватило только одной ладони, чтобы почти полностью закрыть мою спину. Но Авдеев умеет держать себя в руках, даже если ему, судя по резко втянутому сквозь зубы воздуху, дается это нечеловеческими усилиями.

— Проблема не в платье, Монте-Кристо, а в том, что я знаю, что под ним. И буду думать об этом весь вечер.

Этот голос точно нужно использовать для особого вида порно, потому что даже на моем полностью эпилированном теле, встают дыбом все до единого волоски. В последний раз секс у меня был почти полгода назад и вот с этим мужиком, и мне с головой хватило даже одной демо-версии, чтобы оценить его потенциал и возможности.

Разворачиваюсь к нему лицом. Господи, этот мужик просто реально гора раскаленного, напичканного тестостероном мяса. И я готова даже побиться об заклад, что с момента нашего с ним приключения в душе, этого самого «мяса» стало заметно больше.

— Проблема в том, Авдеев, — медленно, растягивая удовольствие (но в больше степени из-за трусливого желания слишком часто до него дотрагиваться) упрямо застегиваю проклятую пуговицу на его рубашке, — что я тоже знаю, что у тебя под этими шмотками.

Его адски красивая улыбка становится еще и чертовски самодовольной.

Авдеев берет меня на руки, легко и непринужденно, как будто взял вилку со стола, несет до машины и осторожно усаживает на заднее сиденье.

Сам садится рядом.

И как только машина трогается с места — притягивает к себе, прижимает к груди, обнимая сразу двумя руками. На этом теле можно запросто спать как на самой лучшей в мире грелке. Даже сопротивляться не хочется, так что я с урчанием пригретой и почесанной за ухом кошки, устраиваю голову у него на плече.

— Сегодня ты ночуешь у меня, Валерия, — чешет подбородком мою макушку, безбожно, конечно же, портя прическу. — И прежде чем ты начнешь отнекиваться: Стася с няней остаются на конюшнях, приедут только в воскресенье вечером.

— Хочешь затащить меня в постель, Авдеев?

— Хочу, чтобы ты посмотрела, как я живу, — хмыкает, и сжимает руки чуть крепче. — Cпала в моей кровати. В идеале ходила голая по моему дому.

— Смахивает на хороший план на выходные.

— И никаких ехидных замечаний?

— Ни одного. — Я могла бы спросить, сколько раз в его доме ночевала Михайлевская и расхаживала ли она голой по гостиной, но зачем, если я знаю, что ее там никогда не было?

Вадим прав — я так часто за него придумываю и додумываю, что самое время просто слушать и смотреть. А Михайлевкая явно не относится к тому типу женщин, которых он будет водить в свой дом. Хотя, строго говоря, и я тоже не очень подхожу на эту роль.

Снова возвращаюсь к мысли, что я почти ничего о нем не знаю. Но раз уж мы проведем вместе все выходные — будет повод познакомиться?

Благотворительный вечер проходит в холле Театра оперы, и водителю Вадима приходится постараться, чтобы найти место для машины. В глаза сразу бросается обилие разных спорткаров, на фоне которых здоровенный черный «мерин» Вадима выглядит почти как неуважение к гламурной публике. А самое смешное то, что как минимум треть этих тачек взята в прокат, а другая треть куплена в кредит, потому что их хозяева ценят в первую очередь дорогие понты, а не безопасность.

«Всегда выбирай большую, крепкую, безопасную тачку, Лори».

Я мысленно еще раз посылаю этого придурка подальше из своей головы, давая себе клятву не вспоминать о нем минимум до конца выходных, и с довольной улыбкой беру галантно протянутую руку Вадима, когда он помогает мне выйти из машины.

Беру его под руку, улыбаюсь, когда на нас налетает парочка фотографов.

— Вот так, Авдеев, — чуть сильнее жмусь к его бедру, — я испортила тебе репутацию идеального холостяка. Знаешь, что завтра о нас напишут? Черная вдовушка прибрала к своим грязным ручонкам лучшую ДНК нации.

В зал мы поднимаемся по высоким ступеням, нарочно медленно, потому что мне приходится придерживать путающийся между ногами подол платья и балансировать на десятисантиметровых «лодочках», которые тонут в густой велюровой ковровой дорожке. Потом еще один променад на фоне пресс-волла с названием мероприятия и всеми его многочисленными спонсорами. На этот раз Вадим спускает руку мне на талию, и со стороны мы наверняка выглядим как стопроцентная парочка. Заодно обращаю внимание на несколько завистливых женских взглядов, одно лицо даже узнаю — это одна из дочек друзей Завольского-старшего. Страшненькая, с лишним весом и самомнением. Сверлит меня взглядом, как будто у нее на Вадима уже забронированы все эксклюзивные права. Не могу отказать себе в удовольствии нарочно словить ее кислый взгляд и отправляю в ответ стервозную улыбочку.

— Авдеев, мы еще в зал не зашли, а я уже пожалела, что не спрятала крестик в трусах. Меня все эти одинокие самочки сейчас испепелят.

— Ты сегодня прямо сыпешь комплиментами, Монте-Кристо.

— Чешу твое эго за ухом, раз уж испортила твои планы на тихий домашний вечер.

Меня перебивает чувство направленного в мою сторону взгляда. Из-за вспышек камер практически невозможно рассмотреть происходящее за пределами фотозоны, но ощущение мерзкой липкости мне хорошо знакомо.

Я ненавязчив тяну Вадима за локоть, и как только мы переходит в более спокойное место, быстро осматриваюсь по сторонам. Хотя тут и ходить далеко не надо — Угорич стоит так близко, что как только мы пересекаемся взглядами, мне приходится натянуть на лицо официальную улыбку и кивнуть. Слава богу, Оксана тоже с ним, и как всегда в каким-то бесцветном наряде, с гладко зачесанными в пучок волосами и видом немой гувернантки. Нужно будет постараться, чтобы поймать ее наедине без этого садиста, но на этот счет у меня только что как раз вызрел план.

— Валерия, — Константин подходит ближе, смотрит в глаза, но я нутром чую, что от желания лапать меня взглядом его останавливает присутствие Вадима, а не стоящая за его спиной собственная жена. — Вадим… Алексеевич?

— Александрович, — безэмоционально исправляет Вадим, и не спешит пожимать протянутую моим «любимым» братцем руку. Тот же трюк он проделывал и с Наратовым, и на Константина он действует ровно точно так же- заставляет дергаться из-за висящей и как будто никому не нужно ладони.

Но Авдеев даже пожимает ее с подчеркнутой неохотой и толикой брезгливости, которую невозможно считать напрямую, но она буквально фонит на зубах как радиация.

— Моя жена, Оксана, — представляет Угорич, но она только слабо что-то бормочет из-за его спины, не делая ни шагу навстречу. — Валерия, рад видеть тебя такой… цветущей. Ходили разные слухи…

— Как всегда — сильно преувеличенные. Собираетесь принять участие в аукционе, Константин?

По программе он начнется через час, когда на мероприятие точно слетятся все богатые кошельки города, чтобы не один олигарх не оказался обделенным вниманием желающих залезть к нему в карман в обмен на пафосную оду о его невероятной щедрости.

До меня внезапно доходит, что Шутов, в теории, тоже может здесь появиться, хотя он вообще не любитель ходить по таким мероприятиям. Но если бы он здесь был — я бы это почувствовала. Не знаю, как, но просто знала бы и все.

— Обязательно посоревнуюсь с другими за право сделать этот мир чуточку лучше, — сально улыбается Угорич, говоря, конечно, абсолютную ложь. — Кстати, Вадим Александрович, я хотел…

Пока он грузит Авдеева какой-то чушью, я пытаюсь привлечь внимание Оксаны, глядя на нее настолько в упор, что она не может этого не чувствовать. Но продолжает стоять как столб и смотреть под ноги, как будто от этого зависит ее жизнь. Лезть к ней прямо сейчас тоже нельзя — любая моя попытка пообщаться с ней потом точно привлечет внимание «любимого» братца. Так что просто мысленно считаю до пяти, а потом, изобразив резкий интерес к кому-то, увлекаю Вадима вглубь зала.

— Разве ты не с ним хотела встретиться? — спрашивает Вадим, ненавязчиво, но уверенно отодвигая от меня плечом прущего куда-то мажористого парня.

— С его женой.

— А она умеет разговаривать? — иронизирует Вадим.

— В нашу прошлую встречу точно умела, но сейчас я уже ни в чем не уверена. Авдеев, ты должен мне помочь.

Он вопросительно поднимает бровь.

— Отвлеки этого урода, чтобы я могла спокойно хотя бы пять минут с ней поговорить. — Смотрю на него с видом девочки, которая целый год вела себя хорошо и заслужила подарок. — После аукциона, а потом мы сразу уйдем.

— Да без проблем. — Вадим пожимает плечами, и я с благодарностью снова хватаю его за локоть, заодно демонстрируя нацелившейся в его сторону блондинке, что здесь ей ловить точно нечего.

Аукцион тянется почти целый час — долгий, скучный и нервирующий, потому что Угорич пару раз встает и уходит, и Оксана, конечно, семенит за ним как тень. Я догадываюсь, что он просто изображает бурную и важную деятельность, выходя как раз в те моменты, когда выносят какой-то особенно дорогой лот (сегодня здесь всякие поделки детей из детских домов семейного типа). Но все равно побаиваюсь, что в какой-то из очередных «важных звонков» Угорич просто слиняет по-тихому, и вся сегодняшняя затея не будет стоить даже грамма моей любимой «Руби Ву» на губах.

На историю со звонком от представителя банка (бот сыграл свою роль безупречно), он среагировал по самому лучшему сценарию, о котором я даже мечтать боялась. Разговор записывался и на видео, и в аудио-формате, так что у меня была возможность послушать и переслушать его раз десять, прежде чем убедиться — Угорич в легкую заглотил наживку. Я боялась, что он начнет докапываться до сути, но Угорич даже уточняющие вопросы не стал задавать. Единственное, что его задевало — сколько именно денег обычно хранят в таких ячейках и как быстро он может получить к ним доступ. Неудивительно, что его дела идут из рук вон плохо и он не способен удержать в руках хоть какие-нибудь финансовые ресурсы — с таким низким уровнем критического мышления просто удивительно, что мой «любимый» братец до сих пор остается на плаву. Но мне его финансовые проблемы как раз на руку. Видимо, с тех пор они еще сильнее ухудшились.

— Понятия не имею, что теперь с этим делать. — Вадим озадаченно крутит в руках купленную страшненькую поделку в виде какого-то животного. Кажется, это должна быть выдра, но похоже на монстра из страшилки для взрослых.

Я с улыбкой вручаю ему свое «приобретение» — вполне симпатичную глиняную чашку, сделанную не без огрехов и, конечно, не стоящее даже близко тех денег, которые пришлось за нее заплатить, но ее хотя бы можно использовать по назначению.

— Приеду к тебе в гости нахрапом сразу с посудой, — изображаю «лицом» коварные замыслы. — Не раздумал еще пускать в гости черную вдовушку?

— Да я уже просто мечтаю поскорее отсюда свинтить.

— Тебе еще Угорича развлекать. Кстати. — Замечаю Константина, стоящего в нескольких метрах от нас. Отмечаю, что желающих поговорить с ним крайне мало, и мысленно жалею Вадима за то, что ему придется вляпаться в это дерьмо на целых пять или десять минут. — Он уже и сам к тебе присматривается.

— Я даже догадываюсь, почему. — Вадим передает наши лоты с аукциона водителю, который как раз за этим пришел. — Надеюсь, в твои планы не входит моя щедрая душа и кошелек, на которые нацелился этот тип?

— Нет, Авдеев, сегодня от тебя требуется только натура.

Я придерживаю его за локоть, улыбаюсь, боковым зрением чувствуя и пару щелчков камеры, и несколько завистливых женских взглядов. И отхожу в сторону, делая вид, что очень хочу поговорить с одной странной женой банкира, аккуратно лавируя по залу, боком обходя маленькие столики, изредка здороваясь и обмениваясь парой фраз вежливости с гостями, большая часть которых мне так или иначе знакома. Когда Угорич замечает, что Вадим ненадолго остался один — тут же бросается к нему. Причем настолько быстро, что это даже смешно. Авдеев прав — братец наверняка планирует вытрясти из него инвестиции в свой очередной, полностью тухлый проект. Но главное — мой план работает, и Оксана остается без присмотра. Отсутствие надзирателя в лице любимого мужа, делает ее смелее, раз она даже голову рискнула поднять, но, заметив приближающуюся меня, тут же меняется в лице и пытается отойти в сторону. Бессмысленные попытки человека, разучившегося делать что-то по собственному желанию, а не по команде.

— Можешь бегать и дальше, и тогда ты, и твои драгоценные дети будут гнить под мостом, — говорю так, чтобы слышала только она. К счастью, Оксана нарочно выбрала самый пыльный и нефотогеничный угол, так что конкурентов на этих несколько метров свободного пространства у нас нет. — А можешь высунуть голову из жопы, выслушать меня и воспользоваться моим предложением. Предупреждаю — я скажу только раз и предложение мое действует несколько дней. Потом лавочка щедрости Валерии Ван дер Виндт закроется, и я тебе клянусь — даже если ты приползешь на порог моего дома вместе со своими драгоценными детками, я не открою дверь.

Глаза Оксаны становятся круглыми, как у курицы, а выражение лице недвусмысленно подсказывает, что она думает о наличии у меня души, сердца и прочих сочувствующих органов. А я просто знаю такой тип женщин, да и саму Оксану успела «пощупать» на способность сорваться с поводка — она никогда не сделает этого добровольно. Даже если увидит оставленные без присмотра ключи от ошейника и цепи — вместо того, чтобы воспользоваться шансом на побег, виляя хвостиком понесет их Угоричу. Единственный способ расшевелить эту лишенную воли амебу — не оставить ей выбора, предельно четко дать понять, что сегодня, прямо здесь и сейчас, она получает беспрецедентное предложение лучшей и спокойной жизни. И надо либо брать — либо признать, что ты просто бесхребетное чмо, которое не любит своих детей и не готово сражаться за их лучшую жизнь.

— Я не понимаю… — мямлит Оксана.

— Счет в банке на пятьдесят тысяч евро, — даже слушать ее потуги не собираюсь, — они твои. Деньги чистые, с ними все в порядке, и они твои. Дом в пригороде Берлина, небольшой, но со всеми удобствами, оформлен в собственность на твое имя. Три билета на самолет завтра в двадцать два тридцать.

Есть небольшая ирония в том, что и деньги, и дом, на которые он куплен, я взяла с одного из левых счетов Завольского, которые пришлось в спешном порядке ликвидировать. Себе не оставила ничего. Представляю лицо жирного борова, если бы он узнал, что бабло, которое он с таким трудом отмывал через кучу подставных фирмочек, пошло не на покупку очередной цацки для его новой шлюхи, а почти что на благотворительность.

Быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что Угорич полностью сосредоточен на Вадиме, и незаметно сую Оксане ключ от банковской ячейки. Я ничем не рискую, даже если этой клуше хватит ума потерять свой единственный путь на свободу, потому что к нему прилагается обязательная банковская идентификация личности. А любая попытка постороннему получить доступ до ячейки будет считать попыткой взлома и заблокирует ее на год без возможности снятия блокировки.

Оксана, секунду помедлив, сжимает ключ в кулаке, а потом незаметно сует его в сумку. Надеюсь, у нее на такие случаи есть какой-то работающих способ избежать если не обыска, то хотя бы обнаружения вот таких маленьких «секретиков». Каким-то же образом ей удалось даже любовника завести, а рядом с таким психопатом как Угорич, следящим за каждым шагом и вздохом своей жертвы, это задача уровня Джулиана Ассанджа.

— Зачем ты это делаешь? — еле слышно шелестит. — Константин ужасный человек… Если он узнает, что ты… что ты сделала это для нас…

«Потому что эти дети — мои племянники».

Мне даже мысленно крайне тяжело дается эта правда, произносить ее вслух я вообще никогда не планирую. А тем более — знакомиться и наводить мосты.

— Тебя не должно волновать, что будет, если случится какое-то гипотетическое «если», Оксана. — Она реально что ли трясется за всех людей на планете? В голове не укладывается. — Я даю тебе возможность сбежать. Почему — тебя тоже не касается. Но для собственного успокоения можешь думать, что это разовая акция под названием «Очистка совести» и в этом году главный приз достался тебе.

— Я не знаю… как, — продолжает мямлить Оксана.

— Ну придумай. Можно разок постараться найти способ улизнуть из дома не ради потрахушек с женатым любовником, а ради будущего детей. Ты ведь так их любишь, да?

Она корчит лицо обиженки, как будто в том, что я сказала, есть хотя бы слово неправды.

— Константин… — Оксана дергается, быстро ищет взглядом по залу, как будто боится, что он моментально появится на звук своего имени. — Он будет нас искать.

— Не будет.

— Ты не знаешь его, — паника заставляет ее непроизвольно повысить голос.

Я бы очень хотела его не знать.

Я бы очень хотела знать только того мальчишку, которого когда-то давно считала своим старшим братом — немного дерганным, нервным и очень ревнующим отца ко мне и матери, но мои любимым старшим братом. На которого я смотрела, как и положено младшей сестре.

Которому доверяла.

Доверяла даже когда он однажды зашел в мою комнату и закрыл дверь изнутри.

— У меня есть ваши с Саниным фото, — разыгрываю свою последнюю карту, забиваю финальный гвоздь в ее, а заодно — и свои сомнения. — Если ты с детьми не сядешь на этот самолет, я отправлю их твоему мужу и его жене.

Если Оксана и после этого не найдет в себе смелость сбежать — значит, она потеряна окончательно. И меня не будет мучить совесть, потому что даже попавшему в капкан зверю нужно приложить хотя бы минимальные усилия, чтобы сбежать, когда охотник освобождает его из ловушки.

Я нахожу Вадима взглядом — он все так же, с каменным лицом выслушивает Угорича, который чуть не из шкуры лезет, пытаясь произвести на него впечатление. От моего прежнего когда-то очень любимого старшего брата в этой мрази уже давно ничего не осталось. Хотя сейчас я совсем не уверена, было ли это вообще хоть когда-нибудь, или эта крыса уже тогда умело притворялась, чтобы втереться в доверие.

Становлюсь рядом с Авдеевым, по-хозяйски беру его под руку.

— Надеюсь, я не помешала чему-то важному? — это просто типовая фраза из набора, подходящих этому мероприятию.

— Мы как раз… — На лице Угорича написано такое явное желание меня придушить, что мне невыносимо сложно сдержать желание ответить ему тем же.

— Ничего важного, — перебивает Авдеев, разворачивает меня в сторону выхода и задает бодрый шаг нам обоим, даже не удостоив моего «любимого» братца вежливым «было приятно пообщаться». — Фу, блядь, как в дерьме извалялся. Он меня чуть не изнасиловал, Монте-Кристо.

«Меня тоже», — мысленно шмыгаю носом, но не подаю виду и в ответ на его вопросительный взгляд даю отмашку, что теперь нам на этом пафосном празднике за чужие деньги, нам уже делать нечего.

К Авдееву мы едем без обнимашек в машине на этот раз.

У него то и дело звонит телефон. Видимо, что-то важное, раз он не может не ответить. Я стараюсь не прислушиваться, даже к окну отворачиваюсь, но мой слух все равно фиксирует обрывки фраз. Первый звонок, очевидно, из клиники, где лежит Марина. Вадим пытается ограничиваться односложными фразами, как зеницу ока оберегая свою драгоценную личную жизнь даже от меня, но все равно пару раз упоминает «не в первый раз» обещает устроить кому-то сладкую жизнь, если подобное повториться. Голос его становится таким металлическим, что я ощущаю привкус железа даже на собственном языке. Интересно, что бы он сделал, если бы я рассказала о том, что Марина нашла способ отправить мне фото Шутова и Рудницкой?

Следующий звонок явно по работе — говорит на английском, с акцентом, но без единой грамматической ошибки. Я мысленно присвистываю, слыша озвученные масштабы деятельности, которую Авдеев собирается там развернуть. Даже если у него получится только половина задуманного, он минимум вдвое умножит свой капитал, но я почему-то уверена, что он добьется, выгрызет и выдерет все, что спланировал.

И еще звонок явно от дочери, потому что его голос моментально смягчается, а в лексиконе появляются жутко умилительные слова. На этот раз я плюю на приличия, поворачиваюсь и разглядываю этого чертовски огромного мужика, вот так запросто сюсюкающегося по телефону с девочкой, которая даже не его биологическая дочь.

Я снова отворачиваюсь к окну.

Если бы Шутов планировал забрать Стасю — он бы уже сделал свой ход. Я его знаю — терпением он никогда не отличался, а если дело касалось чего-то очень важного — становился буквально одержимым. Именно таким он и был, когда говорил, что все равно заберет свою дочь. Если бы он запустил шестеренки судебной системы — я бы уже точно это знала. Вадим бы не был таким спокойным удавом, не проводил бы со мной вечера и точно не отправлял бы дочь на все выходные из дома ради того, что провести их с женщиной, с которой он даже сексом (в классическом смысле этого слова) заняться не может.

Значит, Шутов отдал ему не только меня.

«Я тварь и мразь, которой ты не нужна. Мне вообще никто не нужен».

Нет. Это меня он отдал. Снял поводок, благословил на потрахаться.

А от дочери просто отступил.

Чертовски благородный поступок, Шутов. Особенно для человека, который насмехается над делающими аналогичные вещи людьми. Ладони зудят от желания прямо сейчас набрать его номер, которого давно нет в моем телефоне, но который я помню назубок, и сказать, что самое время перестать корчить из себя плохого парня.

Я что есть силы сжимаю пальцы на маленьком кожаном клатче, проглатывая желание ругаться последними словами, и снова обещаю себе, что абсолютно точно думаю о нем в последний раз.

Глава двадцать восьмая: Лори

— Все хорошо? — спрашиваю Авдеева, когда замечаю, как он крутит телефон в ладони, как будто не может решиться спрятать его обратно, потому что ждет еще какой-то важный звонок. — Знаешь, наверное, я лучше поеду домой.

— Я не хочу, чтобы ты ехала домой, и в этом нет никакой необходимости. — Он еще секунду о чем-то сосредоточенно думает, а потом, немного расслабившись, говорит: — Корги Стаси приболел, вызвали ветеринара, и вроде бы ничего серьезного, но дочка волнуется. Она очень любит своих собак.

Зачем-то киваю, прекрасно отдавая себе отчет, что напряжен он совсем не из-за собаки. Догадаться, что причина в Марине, абсолютно не сложно. Но я уважаю его драгоценное право держать свою личную жизнь за семью печатями и не делиться со мной «пикантными» подробностями.

— Все в порядке, Валерия, — Авдеев подается вперед, притрагиваясь к моему подбородку костяшкой указательного пальца, поглаживает и опускает взгляд на губы. — Ни за что на свете ты не вырвешься от меня на этих выходных. Даже не мечтай.

— И в мыслях не было, — подстраиваюсь под его немного севший голос. — Забыл, что я к тебе вообще-то со своей чашкой еду?

Авдеев живет в закрытом районе той части города, которую охраняют и тщательнее, чем памятник истории и культуры. Как только машина заезжает на охраняемую территорию, красивые роскошные особняки появляются друг за другом как грибы после дождя — один лучше другого. До дома Вадима мы едем еще минут десять, но я понимаю, что мы на месте, когда замечаю впереди большой трехэтажный особняк (даже здесь таких не слишком много) за тяжелыми высоченными коваными воротами.

«Мой дом — моя крепость» — это определенно про его берлогу.

Если откровенно, мне всегда было сложно понять, зачем людям так много жилплощади. Я сама предпочитаю свободные лофты без дурацких стен внутри, чтобы вокруг меня было очень много воздуха, и чтобы я всегда могла передвинуть диван в любой угол, если вдруг мне взбредет в голову такая идея. Но когда Вадим помогает мне выйти из машины, я отмечаю, что его мощная крепкая фигура отлично смотрится на фоне такого же громадного дома. Хоть убей — а в моем лофте с отделкой «под старый кирпич» он смотрелся не так органично, как на этом внутреннем дворе, большом, как гладиаторская арена.

— Только не говори, что у тебя тут и собственный зоопарк есть, — шучу я, но все равно не исключаю такую возможность.

Вадим подхватывает меня на руки — никогда не привыкну к тому, как легко, не напрягая ни одной мышцы, он это делает — не спеша, прогулочным шагом несет к крыльцу.

— У тебя такие странные представления об успешных бизнесменах, — не понятно, укор это или насмешка. — Я не любитель смотреть на то, как живые существа мучатся в клетках.

Я прикусываю язык, потому что в доме моего отца были павлины. А когда я была маленькой — у меня был мой личный маленький пони, альпаки и кролики, и еще какая-то живность. Хотя, справедливости ради, пони на конюшнях Авдеева я тоже видела.

В дом он меня заносит на руках, через порог.

Мне хочется отпустить шутку про американскую невесту, но я вовремя вспоминаю все сказанные сегодня глупости и решаю держать рот на замке, потому что и так превысила свой дневной лимит.

Первое, что мне почему-то сразу бросается в глаза — разложенный на ковре прямо посреди гостиной конструктор. Что-то типа лего. Или это он и есть?

Вадим аккуратно спускает меня на пол и с улыбкой наблюдает, с каким нескрываемым облегчением я избавляюсь от туфель. Разве что не вышвыриваю их за дверь, чтобы не смотреть, не видеть и не вспоминать о нескольких часах мучений ради красивого вида. Определенно должно пройти гораздо больше времени, прежде чем я снова привыкну к образу женщины-вамп. Переходить на удобные лоферы и прочие «очень бодипозитивно ориентированные» предметы гардероба я точно не собираюсь — не для этого я столько изживала в себе любовь к удобной простой одежде, чтобы откатиться к образу «своего в доску парня».

У Вадима тут все просто, но буквально каждая вещь — на своем месте, и за всей этой подчеркнутой простотой чувствуется тщательно продуманный стиль, подбор мелочей, внимание к качеству материалов.

Прохожу дальше в гостиную, обращаю внимание на панорамные окна, из которых открывается роскошный вид на сад (сейчас, впрочем, заметно потрёпанный не по сезону). Кожаный диван гигантских размеров (явно на заказ под габариты хозяина), пара кресел возле полок с книгами. Ну и куда же без пафосной плазмы и музыкального центра.

Есть еще какие-то картины в духе «нарисовано черте что», но они настолько удачно вписываются в интерьер, что кажутся куда более элегантными, чем репродукции или закосы под кисти великих художников.

Но мой взгляд все время натыкается на детский след.

И это не куклы, не плюшевые медведи или любые другие игрушки, которыми окружают папину любимую дочурку. Это, блин, кубики, конструкторы, пирамидки, запутанные лабиринты и даже пазлы (правда, не очень большие и с довольно примитивными рисунками).

— А все ее Барби и мишки Тэдди твоей дочери живут, видимо, в отдельной части дома? — Оглядываюсь на Вадима.

Пока я осматривала дом, он успел избавиться от пиджака и как раз достает запонки.

— Стася не любит кукол. И мишек. Кажется, через пару лет начнет осваивать шахматы.

«Еще бы с такими генами она не любила разгадывать загадки и решать головоломки».

— Хочу наверх. — Не дожидаясь ответа Авдеева, иду к лестнице.

Он делает приглашающий жест, кажется, заодно дающий мне право делать абсолютно все, что захочется. Я подбираю подол, поднимаюсь на второй этаж и сразу оказываюсь в небольшом светлом, разделенном на две части коридоре. Одна из дверей приоткрыта. Я заглядываю внутрь и в ноздри ударяет запах чего-то карамельного и ванильного.

Это детская.

В груди неприятно ноет от воспоминаний о том, что я даже не знала о существовании пеленального столика, а у Стаси тут наверняка полный комплект всей мебели.

Не хочу даже смотреть.

Не хватало еще устроить перед Авдеевым безобразную истерику.

— А где твоя комната? — Разворачиваюсь к нему лицом, выбрасывая из головы все тяжелые, грустные и лишние мысли.

Все было гораздо проще, когда я считала его просто жутко красивым, здоровым и сексуальным мужиком, а он думал, что я просто стерва с придурью. И даже если мы уже никогда не сможем откатить наше знакомство к базовым настройкам, можно хотя бы попытаться не спотыкаться то и дело об одни и те же грабли. Хорошо бы ещеи на прошлое не оглядываться.

— Следующая дверь, — кивком указывает Вадим.

Я захожу внутрь, секунду пытаюсь нащупать выключатель, но Вадим приходит на помощь раньше. Кладет поверх моей руки свою шершавую ладонь, чуть сжимает, ведет выше по стене, пока мои пальцы не натыкаются на гладкую кнопку. Ничего удивительного, что я пыталась найти ее гораздо ниже — с ростом Вадима ему приходилось бы сгибаться в три погибели каждый раз, чтобы включить свет. А для меня эта буквально чуть ли не на уровне головы.

Его комната выдержана в общем стиле с домом, но в строгих оттенках синего.

Стеклянные перегородки отделяют спальню от совместимой ванны и гардеробной.

— Так и будешь стоять на пороге, Монте-Кристо? — куда-то мне в волосы спрашивает Вадим, и тепло его дыхания приятной волной скользит от макушки до самого копчика. — Испугалась? Серьезно?

— Авдеев, доктор еще не благословил меня на радости активной сексуальной жизни с мужиком, на котором мать-природа не отдохнула вообще нигде. — В шутку локтем тычу куда-то ему под ребра, но не попадаю даже в живот. Кстати, насчет щедрости матери-природы. — Какой у тебя рост и вес, Авдеев? Мне чисто чтобы офигеть.

Делаю шаг внутрь, разворачиваюсь к нему лицом.

Стискиваю зубы, чтобы не выдохнуть так выразительно громко, потому что этот совершенно не страдающий пробелами в самооценке мужик уже снимает рубашку, освобождая из дорого белого шелка свое смуглое мощное самцовое тело. Лазерной эпиляцией он явно брезгует, но волосы на груди подстригает тщательно и явно триммером, потому что даже в такой безобразно расстёгнутой рубашке я их почти не видела. Никогда не любила вот эти очевидные признаки «настоящего мужика», но у Авдеева именно столько, сколько нужно, чтобы это выглядело как порнография для глаз: чуть больше на груди, чуть меньше на животе, с очевидной соблазнительной дорожкой, убегающей за пояс брюк.

— Двести два и сто девятнадцать, — еще одна грань самодовольной ухмылки на его лице.

— Твою мать, — медленно выпускаю воздух через сложенные «трубочкой» губы. — Как мы с тобой вообще трахались? Меня в три раза меньше чем тебя.

— Наверное все дело в том, что я трахаюсь как боженька, — возвращает мне сказанные мой же когда-то слова.

У меня на языке вертится другое определение этой «странности» — что-то про совпадения и не случайности. Но оно так и не формируется до конца, поэтому я просто переключаю мысли на воспоминания о дне нашего знакомства и еще раз осознаю, что даже если бы он был в мешке, в железной маске и просто тихонько стоял в углу, я все равно не смогла бы пройти мимо. Это как будто не заметить, блин, слона в пустыне. Поэтому вокруг него всегда терлись желающие приложиться известным местом к этому шикарному телу — не на меня же одну так действует желание быть буквально раздавленной этим ходячим тестостероном.

— Ну и где моя комната? — Вообще по фигу, что я продолжаю с наслаждением разглядывать его мощные грудные мышцы, круглые дельты и перевитые крепкими венами предплечья.

Вадим берет меня за плечи, разворачивает на сто восемьдесят градусов.

Мой взгляд снова упирается в большую кровать, застеленную в тон интерьеру темно-синим постельным бельем, и с небрежно брошенным сверху белым и на вид очень мягким пледом.

— Ты же не думала всерьез, что я переберусь спать на диван?

— Нет, но я слегка разочарована, что в этом огромном доме нет ни одно приличной комнаты для гостей, — пытаюсь отшутиться, как делаю всегда, когда начинаю нервничать и никак не могу взять эти чувства под контроль.

— Ты всего пять минут в моем доме, Монте-Кристо, а я чувствую себя отчитанным и поставленным в угол.

Он осторожно подталкивает меня вперед, но за несколько шагов до кровати неожиданно разворачивает носом в гардеробную. У него здесь просто идеальный порядок: развешенные по цветам рубашки и пиджаки, аккуратно сложенные свитера. Толстовки, габаритов примерно, как чехол на «Титаник». Конечно, все это дело рук приходящей горничной, но я машинально вспоминаю папу, который за пять минут мог развести хаос даже в идеальной чистоте.

А потом мой взгляд падает на необычно пустую нишу среди всех прочих, заполненных его одеждой. Потому что в этой нише всего несколько вешалок, и на них висит шелковая ночная сорочка, размера и вида «ты точно не захочешь в этом спать», две пижамы, одна более теплая и закрытая на вид, а другая еще более открытая, чем сорочка. Все выглажено и готово к носке, но я даже отсюда вижу абсолютно нетронутые бирки, призывающие, видимо, не сомневаться в том, что все это куплено для одной важной гостьи.

— А я переживала, что не взяла зубную щетку. Слушай, Авдеев, а если бы я не согласилась остаться на ночь?

— Ну на этот случай у меня был план «Б». — Он обходит меня сзади, заходит в гардеробную и без тени смущения избавляется от штанов. В черных боксерах от брутального мужского бренда, его задница выглядит как вызов любой диете. Поворачивается, задумчиво почесывая затылок. — У меня был мешок на голову и снотворное.

Я усаживаюсь за высокий барный стул около чего-то типа стойки внутри гардеробной. Здесь у Вадима стойка для зарядки гаджетов и планшет. Пока он натягивает простые домашние штаны, замечаю пару круглых шрамов чуть выше талии на спине справа.

Я уже видела похожие.

У Димы на плече, но немного меньше.

— А это откуда?

— Ты про что, Валерия? — спрашивает в пол-оборота, завязывая шнурки на штанах и хватая как будто первую попавшуюся футболку с полку.

— То, что похоже на следы от пуль.

Когда-то давно Шутов на этот вопрос так и не ответил, а мои попытки докапываться обложил матами и пригрозил делать это каждый раз, когда мне снова захочется сунуть нос в его прошлое. Мне очень хотелось, но ругался этот придурок всегда просто филигранно — так, что мне потом неделю приходилось реанимировать размазанную в хлам самооценку, и еще столько же уходило на отпаивание себя ромашковым чаем.

— Спроси что-то другое, Монте-Кристо. — Голос Вадима почти не меняется, но острые нотки вполне прямолинейно намекают, что этот самец тоже не горит желанием распространятся о своем героическом (или не очень?) прошлом.

— И этот человек взывал к моему благоразумию, — не могу не съязвить. Он может хоть тысячу раз уходить от ответа, но такие вот «дырки» не появляются из неоткуда на примерных семьянинах и тестостероновых ангелочках.

Вадим убирает за ухо длинную черную прядь, подходит ближе, упирается ладонями в столешницу, наклоняясь ко мне настолько близко, что мои ноздри щекочет его умопомрачительный запах. И дело, конечно, совсем не в парфюме, а в том, в какую адскую гремучую смесь его превращает авдеевская горячая кожа.

— Этот человек, Монте-Кристо, знает, что прошлое ни хрена не отваливается, когда кажется, что все мудаки наказаны и все счета погашены. Этот человек в курсе, что главный пиздец начинается потом, когда однажды ночью ты вдруг проснешься от ощущения грязи во рту, и будешь жить с ним еще очень, очень долго. И вот здесь, — он притрагивается к моему виску, едва касаясь кожи, — не отпускает ни через неделю, ни через месяц, ни через год.

От его слов у меня предательски пересыхает во рту.

Я знала — ну, догадывалась — что это не мужик, а долбаная матрешка.

Даже сейчас, когда он вроде бы в стенах своего дома, на своей территории и полностью расслаблен, я чувствую адский самоконтроль. Настолько жесткий, что даже в шутку не хочется проверять, что будет, если однажды эту плотину прорвет.

И несмотря на все это — во мне нет ни капли страха.

Во всем этом мире есть только одна спина, за которой я чувствовала бы себя в большей безопасности, чем здесь и сейчас, рядом с Вадимом.

— Мне отвернуться? — Авдеев настолько резко меняет тему, что я не сразу понимаю, куда и зачем он собирается отворачиваться.

Доходит только когда он небрежно кивает на приготовленную для меня одежду.

Наверное, мне бы следовало стесняться. Или испытывать угрызения совести, что я собираюсь расхаживать полуголой с табличкой «смотреть, но не трогать» перед носом мужика, которому потрогать явно очень даже хочется.

Но я просто дергаю плечом, соскальзываю со стула и на ходу снимаю платье. Это вообще не сложно — достаточно просто приспустить рукава с плеч, и скользкая тяжелая ткань сама стечет по телу. Пара секунд — и дорогой наряд превращается в бордовую лужицу у моих ног.

О том, что Авдееву нравится вид моей едва ли хоть немного прикрытой стрингами задницы, красноречиво намекает шипящий вздох. Какого черта? Что он тут не видел?

Тяну время, делая вид, что выбрать между двумя очевидными вариантами — это просто целое нерешаемое уравнение.

— Твои татуировки что-то значат, Монте-Кристо?

Я спиной чувствую, что он продолжает стоять на месте, но интонация его голоса пробирает до костей. Даже плечами передергиваю, пытаясь разбавить опустившееся мне на плечи напряжение. Подумав еще секунду, беру ночнушку и ныряю в прохладный, абсолютно невесомый шелк молочного цвета. Ощущается это примерно ровно так же, как будто я продолжаю стоять голой. Можно, конечно, снять чулки, но не хочется — на моих ногах и в таком «платьице», я чувствую себя еще больше крутышкой, чем в роскошном платье на шпильках час назад.

Поворачиваюсь, нарочно позволяя одной бретели сползти с плеча на сгиб локтя. Ткань на груди держится только на честном слове.

— Мои татуировки, Авдеев, это мои заморочки.

— Даже боюсь представить, что в таком случае означает психушка, — кивает на левую руку, где у меня целая картина с безумными куклами, растерзанными бабочками и наполненными кровью злыми воздушными шариками.

— Просто все мы немного больны. Надеюсь, ты не собираешься сейчас сказать, что татуированные женщины — это грязь, содомия и…

Он не дает мне закончить, просто разворачивается корпусом.

Демонстрация того, что мои татуировки в который раз произвели на Авдеева бодрящее впечатление, более чем очевидно выпирает в его штанах.

Я стою на месте, чувствую себя охотником, который попался в собственную ловушку.

Красивую, чертовски сексуальную и в правильном смысле самоуверенную ловушку, которая — достаточно просто дать «зеленый свет» — осчастливит меня несколькими умопомрачительными оргазмами. И ему для этого не придется даже член из штанов доставать, потому что я вот абсолютно уверена, что скромное количество женщин в его жизни прямо пропорционально его умению творить с ними разные постельные чудеса.

Мне нужно как-то отреагировать.

Мне хочется отреагировать. Позволить себе все эти вкусные эндорфины на ужин.

— Авдеев, слушай…

— Я не собираюсь снимать эти чертовы штаны, Монте-Кристо, — как будто читает мои мысли. Хотя скорее всего, они просто слишком очевидно написаны у меня на лбу. — Извиняться, что у меня на тебя стоит — тоже.

— Дело не в разрешении от врача. Я просто… — Так сложно сказать ту мысль, которую я сама в своей голове боюсь озвучивать. Боюсь — потому что это дорога в пропасть. Потому что признание разделит все на «до» и «после».

— Расслабься, Валерия. — Снова убирает со лба упавшие пряди. — Ну было бы стрёмно, согласись, если бы я на тебя смотрел и меня даже яйца не дернулись.

— Я оденусь.

— Только попробуй.

Он отрывается от столешницы, идет в мою сторону.

Просто становится рядом, выразительно топит ладони в карманах домашних штанов.

— Моя эрекция, Монте-Кристо — это моя проблема. Не твоя. Я достаточно взрослый мальчик, чтобы отдавать себе в этом отчет, и не перекладывать вину на твое максимально ебабельное тело. Так что выруби на хуй мамку — бесишь.

Я открываю — и, не проронив ни звука, закрываю рот.

И впервые за время нашего знакомства за его абсолютно убийственно спокойным выражением лица проступает что-то такое… Да ну нафиг мурашки по коже.

— Мне нужно позвонить, — Авдеев кивает на стойку, где оставил телефон. — Хочешь в душ?

Я понимаю, что это вежливый намек убрать мои уши от его телефонного разговора.

Душ у него за стеклянной перегородкой, прямо в паре метров отсюда. И, конечно, там я буду как на ладони. Но в целом мне вообще все равно, потому что это просто душ и потому что, кажется, мы с Авдеевым только что друг друга предельно поняли.

Пока я смываю с себя косметику и растираю тело до приятной расслабленности в мышцах, разглядываю полки. Ни намека на женское присутствие. Понятное дело, что они могли приходить сюда просто на вечер или даже на выходные, как я, а для этого совсем не обязательно тянуть три чемодана. Но я все время примеряю ситуацию на себя.

Я бы точно наследила у Шутова, если бы этот придурок не был таким придурком.

Оставила бы у него все из существующих в мире следы своего присутствия.

А ведь обещала не думать.

Вытираю волосы большим пушистым полотенцем, заворачиваюсь в него и даже посмеиваюсь, потому что в таком виде на мне как будто гораздо больше одежды, чем пару минут назад в той бессовестной ночнушке.

Выхожу в комнату.

— В квартире проверьте, — слышу голос Вадима из гардеробной.

Подслушивать не хорошо, но я перестала быть правильной девочкой примерно в тот день, когда один белобрысый придурок выловил меня из воды и поставил мою жизнь на очень неправильные, но чертовски подходящие для нормального существования в этом жестоком мире рельсы.

— Не наследите только, — продолжает Авдеев. — У меня девушка трепетная, узнает — башку мне открутит.

Я знаю — задницей чувствую — что речь обо мне.

Шестеренки в голове, получив порцию смазки для размышления, начинают быстро вращаться.

У Вадима есть ключи от моей квартиры.

Пока я валялась в больнице, он навел там порядок — разобрался с сигнализацией, сменил замки, вывел камеры наблюдения. Понятное дело, не своими умеющими зарабатывать большие бабки руками, но сам факт — ему вообще ничего не стоит попасть ко мне в любое время суток. Или дать доступ третьим лицам. Судя по всему, именно это сейчас и происходит.

Я не шокирована. И даже почти не удивлена.

У него должна быть причина для такого бесцеремонного вторжения в мою жизнь.

А еще я вдруг начинаю складывать все части этого пазла именно так, как нужно, а не в удобную для меня картинку.

Захожу в гардеробную.

Вадим стоит в той же позе, прижимаясь бедрами к столешнице, склонив голову так, что за проклятой челкой снова ни черта не видно его лица. Но мои шаги слышит сразу. Не дергается, как застигнутый врасплох школьник. Только пристально смотрит своими синими глазами, в которых какая-то часть меня до сих пор отчаянно хочет утопиться.

— Дэн, ты там совсем ёбу дал? — говорит в телефон, но смотрит на меня почти как расстрельный отряд — в упор, насквозь. — Правило номер два.

Я даже не собираюсь делать вид, что уйду.

— Дрочи. Говорят, помогает. — Это Вадим говорит с какой-то подчеркнутой злой иронией. Не безликому Дэну на том конце связи, а мне. — Все, звони только по делу.

Откладывает телефон, скрещивает руки на груди.

— Что за правило номер два, Авдеев? — Я не злюсь. Я просто не понимаю, зачем весь этот спектакль. — Типа, не трогать посуду в доме у женщин, которых ты облюбовал своей забитой?

— Тебе вряд ли понравится ответ на этот вопрос.

— Звучит как «иди ты на хуй».

— Звучит ровно так, как я сказал.

— Что за чертово правило, Авдеев?

Нет, я все-таки злюсь.

Пазлы встали на место.

— Ты притащил меня на все выходные не для того, чтобы я устраивала полуголое дефиле, да? — Не знаю, зачем спрашиваю, если картина уже максимально четкая и понятная. — Надо было вытащить меня из квартиры?

— Погонять тараканов, Монте-Кристо.

— А сказать об этом сразу словами через рот, тебе яйца помешали?

— Ты еще красивее, когда злишься. — Обезоруживающая улыбка, но глаза потемнели до цвета штормового неба над океаном.

— Что за чертово правило, Авдеев? Хочу знать, в какие рамки я не укладываюсь.

— Ты укладываешься абсолютно во все рамки. Ты просто ни хрена не в ту сторону думаешь.

Встает. Идет на меня всем своим раскаленным и потрескивающим тестостероном. Только адская сила воли не дает мне отступить.

Берет за подбородок, задирая моле лицо к своему, так что голова откидывается до отказа.

— Ты же знаешь поговорку про тихий омут и чертей, Валерия?

— Я знаю, что ты ни черта не такой омут, Авдеев.

Хмыкает. Поглаживает большим пальцем мой подбородок.

— Дэн — мой лучший друг. Еще с тех времен, воспоминания о которых я таскаю на своей шкуре.

— Вот они — современные успешные селфмейд мужчины. — Это нервы, потому что его слишком много вокруг меня. Потому что тихий Авдеевский омут начал фонтанировать отборными чертями. — Правило номер один — сам погибай, а дом девушки товарища все равно прослушай?

— Нет, Монте-Кристо, правило номер один — мы ебем одну девочку один раз, без повторных свиданий, без обмена номерами телефонов, без встреч с ней один на один.

Твою мать.

— Правило номер два — вместе мы девушек друг друга не ебём. А ты, — скалит свой чертовски идеальный рот, — только мое, даже если формально трахать тебя я уже вряд ли смогу. И предвидя твой вопрос — нет, сексуальных фантазий на эту тему у меня не было. Только кровавые мальчики в глазах от мыслей, что ты все равно ускачешь к своему белобрысому умнику.

— Мне надо больше кислорода, долбаный ты испорченный мальчик. — Я не ханжа, но я просто в ахуе.

Мои слова не успевают потухнуть в воздухе, а Авдеев уже зарывает пальцы мне в волосы, сжимает в кулаке до моего легкого вскрика. Чтобы смотрела только на него, даже глаза закрыть не могла.

Большой, горячий, испорченный мужик.

Это же все на виду было. Весь этот бесконечный самоконтроль. Подавленная агрессия.

Чертовы грязные словечки, все-таки вырывающиеся из-за фасада максимально аккуратно скроенной картинки.

— Если бы ты дала мне «зеленый свет», я драл бы тебя раком так жестко, что ты бы охрипла от крика. — Чувствую, как трогает мои губы своим взглядом. Очень обещающим. Очень… грязным. — Но ты такая хорошая правильная девочка, Монте-Кристо. Хотя я знаю, какой ты можешь быть, и мне эти картинки уже поперек глотки. Бесишь просто пиздец как.

Да чтоб тебя.

Глава двадцать девятая: Лори

Мне нужно выдохнуть.

Просто глотнуть воздух, который не будет насквозь пропитан этим мужиком. Даже если бы я не могла очевидно чувствовать его вставший член, буквально расплющивший мой живот, я бы все равно чувствовала, что он держит ситуацию под контролем из последних сил.

Но мои ноги прилипли к полу.

Руки взлетели вверх и пальцы отчаянно вцепились в крепкое, перевитое тугими качковскими венами предплечье его руки, которой он продолжает сжимать мои волосы в кулаке.

Я знаю, что он никогда не сделает мне больно.

Но я знаю, что прямо сейчас ему очень этого хочется.

К моему стыду, авдеевские мозги начинают работать гораздо раньше. Или, может, это потому что они у него никогда и не выключались? Этот его круглосуточный тотальный контроль. Как бы там ни было, он первым разжимает пальцы, отходит на шаг и позволяет себе секундную слабость — тряхнуть волосами, как будто именно в них главный источник его напряжения.

— Блин, Валерия, не смотри на меня такими глазами. — Звучит с ноткой раздражения. — Я вроде ничего противозаконного не делаю.

— Даже в мыслях не было. — Это чистая правда.

Осуждать людей за то, как и с кем они трахаются — это одна из тех вещей, которые я никогда не смогу объяснить своей логикой. Ну разве что назвать это завистью, хотя с такой колокольни можно объяснить вообще абсолютно все, что часто осуждается гуру из сексты «белых пальто». О неправильном воспитании детей обычно кричат женщины, которые далеки от образа идеальной матери. Мосле минета женщин брезгуют целовать латентные геи. А от разнообразия чужой сексуальной жизни бомбит либо мужиков, которым не дают, либо женщин, которым до зубной боли хочется побыть в такой же испорченной роли.

— Есть хочешь? — Вадим снова скользит взглядом по моему полотенцу, задерживается на узле, который как будто начинает ослабевать под давлением его синих глаз.

— Хочу выпить, — машинально цепляюсь в полотенце пальцами.

Ненавижу себя за эту прущую из всех щелей стыдливость.

Минуту назад голой в душе купалась, расхаживала перед ним почти в мать родила, а теперь хочется нацепить на себя половину авдеевского гардероба.

«Если бы ты дала мне «зеленый свет»…»

Чертов мужик. Матрешка долбаная.

— Пошли, у меня есть безалкогольная шипучка для тебя.

— Да иди ты со своей шипучкой. — Фыркаю. — Я бы от виски не отказалась.

Мы спускаемся на кухню, и пока Вадим топает к холодильнику, я аккуратно вскарабкиваюсь на барный стул. На кухне мне немного спокойнее, потому что у него здесь привычный мне интерьер — такая же тяжелая мраморная столешница, рабочие поверхности из темно-серого мрамора. И все висит так высоко, что не трудно догадаться — под какую-то определенную женщину в этом доме ничего и никогда не подгонялось.

— Зачем ты забрал меня на выходные, Авдеев? Что не так с моей квартирой? И чем занимается Дэн? — Я вспоминаю «пикантное» признание Вадима и чувствую, как кровь приливает к щекам. Господи, я же разучилась краснеть миллион лет назад. — Ну кроме того, что вы иногда…

— … трахаем одну женщину вдвоем? — Поворачивается — и черти в синих глазах строят мне рожи, потому что я больше не чувствую себя хозяйкой положения. — У тебя щеки красные, Монте-Кристо. Это точно ты меня в спортзале пыталась снять?

— Боже. — Закрываю лицо ладонями и нервно смеюсь пополам с острым приступом икоты.

— Дэн держит охранную фирму для ВИП-клиентов. В данный момент я пользуюсь его услугами, чтобы обеспечить тебе безопасность.

Он бросает на гриль пару кусков заранее промаринованных стейков, возится с телефоном и включает музыку, которая играет явно из какой-то встроенной и хитро спрятанной акустической системы.

— Что-то угрожает моей безопасности? — Я не знаю, зачем задаю вопросы, ответы на которые очевиднее некуда. Моей безопасности угрожает один старый жирный и сильно мной обиженный старый мудак.

— Два дня назад, Дэн предупредил, что возле твоего дома началась возня. Стали мелькать странные типа_вообще не приделах типы, потом тачки, а потом какой-то гандон спалился за попыткой взломать замки. Люди Дэна собирались его «принять», но другая команда сделала это раньше.

— Другая команда?

— Ага. — Чуть-чуть прищуривается. — Шутовская. Не говори, что ты не в курсе. Кстати, твоего нового помощника Дэн безуспешно пытался завербовать. Дважды. Он полный отморозок, но профи. Твой гений явно предложил ему что-то более интересное, чем деньги.

Просто киваю.

Шутов торчит в моей жизни как раковая опухоль с кучей метастазов. Он везде, в каждой мелочи, в каждой клетке меня самой. И я пока не придумала, как вырезать его из своего сердца.

— Но в целом на кого эти отморозки работают, и так понятно. Пару рож парни Дэна срисовали — оказались теми еще упырями из старых ОПГ. Наверное, поэтому и работали так топорно — в охранных фирмах, которой владеет Дэн, нормальные мужики, в основном — бывшие военные, наемники с хорошим боевым опытом, а не вот эта гопота. И такие ребята на заказ невинных девочек убирать не будут, даже за все деньги мира.

— Завольскому моя задница в кресле генерального директора «ТехноФинанс» как кость в горле. — Пытаюсь перевести все в шутку. Не хочу, чтобы он видел, что на самом деле мне только что стало очень страшно. Так страшно, что на секунду клацнули зубы. — И ты решил выманить меня к себе?

— Ты позвонила ровно за минуту до того, как это собирался сделать я сам. Я как раз целую историю придумал, почему ты должна провести со мной всей выходные в моей берлоге.

— Красивая, наверное, история была, Авдеев. Прости, что опередила.

— За это время тараканы Завольского сделают какой-то очевидный шаг, после которого их можно будет прижать по-крупному. — Вадим переворачивает мясо с ловкостью профессионала в этом деле.

«Сделают очевидный шаг», — снова и снова прокручиваю в голове его слова.

Старый боров все-таки решил меня… убрать?

Ну и как он собирается это сделать? Подошлет ко мне наемного киллера? Устроит «совершенно бытовую утечку газа»? Утопит меня в ванной чьими-то не чистоплотными руками? Или как в фильмах про лихие девяностые, кто-то просто натянет проволоку с гранатой у меня перед дверью?

— Ты обещал меня напоить, невежливый хозяин. — Мне нужна капля алкоголя, чтобы отогреть покрывшиеся вековым льдом внутренности. Мне так страшно.

— Черт, прости, Монте-Кристо. Вижу тебя — и сразу тянет кормить.

— Вряд ли ты хотел бы того же, если бы мы встретились лет семь назад.

— А что было семь лет назад? — Он уже в дверях, но оглядывается в ожидании ответа.

— Я была двадцатилетней, толстой некрасивой девочкой, Авдеев. Максимально неинтересной для кого-то вроде… тебя. — Готова поспорить, что семь лет назад этот мужик был таким же чертовски сексуальным и горячим. Кем-то, кто на Валерию Гарину не посмотрел бы даже ради всех денег ее богатого отца.

— Я все еще не теряю надежду, что однажды ты перестанешь делать обо мне странные выводы, Валерия.

Ненадолго уходит и возвращается с бутылкой виски и одним стаканом.

— Ну да, кто-то же должен быть трезвым и остановить меня от танцев на столе голышом. — Я не люблю крепкие напитки, даже не могу вспомнить, когда пила что-то такое в последний раз. Поэтому первый же глоток обжигает язык и слизистую, заставляет глаза увлажниться, пока медленно цежу его дальше в горло.

— Валерия, тебе не надоело?

— Пить? Я еще даже не начала.

— Притворяться, Монте-Кристо. Тут же только я, ты перед кем выделываешься?

— Ты снова становишься жутким занудой, Авдеев. — Я делаю еще один глоток, и еще, пока не затерпнет язык. — Верни испорченного мужика, с ним прикольнее.

— Запала на него, да? — Улыбка до ушей, но такая чертовски соблазнительная, пошлая, как будто пока я тут облизываю край стакана, он мысленно облизывает меня.

— Пф-ф-ф, — фыркаю. И снова, блин, краснею. — Расскажи, как ты докатился до такой жизни.

— Я много работаю, о чем ты и так в курсе. — Внимательно смотрит на мои губы, с которых я нервно слизываю горький след виски.

Я ёрзаю на стуле.

— Не прикидывайся шлангом, Авдеев, я про другое.

— Не понимаю, о чем ты.

Все он понимает. Провоцирует. Выводит на территорию, где работают только его правила игры.

И до меня вдруг внезапно доходит. Просто как гром с ясного неба, что этот гад уже проделывал со мной такой же фокус.

Если бы не стащил тогда штаны в раздевалке — я, скорее всего, не полезла бы к нему в душ.

Бросил в меня своей толстовкой, заставляя вспомнить о нем. Думать, что содержимое моего топа очень даже попало в фокус его внимания.

И телку ту он нарочно из зала вывел, чтобы меня выбесить.

— Авдеев, твою мать! Ах ты провокатор хренов! Манипулятор долбаный! — Я смеюсь, это не со зла, но каждую гадость он точно заслужил. — Ты же с самого начала меня провоцировал!

— Валерия, я хотел тебя отодрать примерно с той минуты, как ты зашла в зал, — продолжает довольно ухмыляться. — Такая маленькая деловая соска на большой крутой тачке. Ты на всех как на говно смотрела. Особенно на меня. Хотелось просто вот… — Явно сдерживается. — Если бы ты пришла на свидание — из ресторана отправилась бы прямиком в мою постель, в хлам мокрая. Хотя, скорее всего, я выебал бы тебя еще в тачке по дороге домой.

Я несильно бью его кулаком в грудь.

Надо было пойти на то свидание.

— На тебя, Авдеев, я смотрела в слюнях и соплях, — не вижу смысла это скрывать. Да и зачем? Он и так знает, что мимо него ни одна сексуальна активная женщина спокойно пройти не сможет.

— Может быть…

Он не заканчивает, потому что наш разговор и музыку перебивает звонок телефона.

Вадим беззвучно ругается сквозь зубы, отходит, прикладывает телефон к уху.

А я разом приговариваю остатки крепкого алкоголя в своем стакане.

Он никуда не уходит, но снова говорит обрывочными фразами, хотя даже их достаточно, чтобы было понятно — это снова что-то по поводу Марины. Не хочу слушать.

Спрыгиваю со стула и бегом поднимаюсь на второй этаж. У Вадима в доме тепло, но полотенце все равно промокло, и расхаживать в таком виде не самое комфортное занятие на свете.

Еще раз разглядываю его гардеробную. Трогаю пальцами дорогие рубашки, в основном шелковые, гладкие и даже после химчистки пахнущие им. Можно накинуть одну из них — по размеру она мне точно как платье будет. Даже тянусь, чтобы стащить одну с вешалки… И быстро одергиваю руку. Это почему-то кажется таким интимным, очень личным, как будто мы снова занялись фантастическим сексом, я словила несколько невероятных оргазмов, моя кожа насквозь пропиталась особенным вкусом его тела и вот теперь, по классике жанра, мне остается только надеть его рубашку, как символ его права собственности на меня.

Переодеваюсь в пуританскую пижаму, поворачиваюсь в зеркало, чтобы взбить еще немного влажные после душа волосы. У меня таких целомудренных вещей в гардеробе уже лет сто как нет. Не потому, что мне они не нравятся, а просто в определенный момент своей жизни я научилась любить себя. Тогда мое тело еще было далеко от совершенства, у меня по-прежнему был лишний вес и похожая на блин попа, но я больше не боялась показывать плечи и ноги, и мне нравилось ощущение свободы — можно надеть, что хочется, любой цвет, любой фасон, даже если это полупрозрачный топ на грани фола.

«Убирайся из моей головы, Шутов», — уже почти умоляю я, хотя он, формально, еще даже не напомнил о себе одной из тех фразочек, которыми меня воспитывал. Учил, иногда делая чертовски больно.

Из зеркала на меня смотрит не Валерия Ван дер Виндт, а Валерия Гарина — нескладная, с дурацкой прической, ужасными складками, которые она всегда так отчаянно пыталась скрыть за объемными, дорогими, но совершенно не идущими двадцатилетней девчонке платьями.

Авдеев посмотрел бы на нее? Он снова прав, и я заблуждаюсь, когда думаю, что нет?

Мне хочется взять свой телефон, набрать номер, вытатуированный у меня на сердце и рассказать этому придурку, что я отлично провожу время с лучшим мужиком на свете, гораздо более лучшим, чем шутовская белобрысая задница. Что я хочу заняться с ним сексом — было бы глупо это отрицать.

Что я заслуживаю чтобы меня любили, черт подери.

Только меня.

Носили на руках, как Авдеев, вкусно соблазняли, кормили ароматными стейками, покупали красивое белье. Не давали повода для фотографий с бывшими девушками в обнимку в холле дорогого отеля.

Чтобы меня обнимали во сне крепко-крепко. Целовали прямо с утра, и плевать, что мы еще не почистили зубы.

Чтобы смотрели так, будто я самое большое сокровище в жизни.

Давали мне свободу быть собой.

«Ты перед кем выделываешься?» — насмешливый голос Вадима в голове.

Я крепко зажмуриваюсь и когда снова открываю глаза — в зеркале снова я: маленькая деловая соска, блин.

Валерии Ван дер Виндт не бывает страшно, грустно, больно и одиноко. И она прекрасно засыпает вот уже семь лет каждую ночь совершенно одна в своей постели, обнимая разве что подушку. И образ мужика, которому никогда не будет нужна.

Он так сказал.

Хочется плакать, но Валерия Ван дер Виндт не умеет плакать — она просто перемалывает всю эту херню, поливает напалмом, переступает и идет дальше.

Я, наверное, торчу тут и так слишком долго.

Выхожу из спальни Вадима, но сворачиваю не к лестнице, а в комнату Стаси. Это максимально хреновая идея туда идти, но я не могу сопротивляться импульсу.

Там все как и должно быть у любимой папиной принцессы — огромный кукольный дом, облака с единорогами на розовых стенах, плюшевые игрушки горой, красивая кровать с балдахином для самый сказочных снова. Стойка с наглаженными платьями как у диснеевской принцессы. Ночник, разбрасывающий на потолок и стены карту звездной системы какой-то волшебной страны.

На туалетном столике с зеркалом, среди детской косметики — фотография в рамке. На ней Стася совсем маленькая, я совершенно не разбираюсь в детях, но на снимке она как будто даже еще зубами не обзавелась. В смешной шапке с ушами, сморщенным носом и широкой улыбкой от уха до уха.

Димкиной улыбкой.

Абсолютно точно с его профилем.

Его повадками чертового гения.

Ненавижу его. Убить готова.

— Я знаю, что это был мой ребенок, Монте-Кристо, — слышу голос Вадима сзади, но на этот раз даже не вздрагиваю.

И почему-то ничего не обрывается внутри.

Я даже не чувствую себя пойманной с поличным, потому что где-то в глубине души всегда знала, что он рано или поздно догадается.

— Представляю, как после этого изгадился мой светлый образ. — Я не знаю, что еще сказать. Просить прощения за то, что уже случилось? — Знаешь, Авдеев, даже если бы у меня была возможность прям сейчас переиграть тот разговор, я бы не убрала ни одного слова, не изменила бы ни буквы.

— Тебя в три раза меньше чем меня, но ты почему-то упорно продолжаешь меня защищать.

— Прости, что топчусь по твоему мужскому эго.

— Надо что-то гораздо более существенное, чем твой золушкин размер ноги, чтобы его отпинать.

— Вот же любитель поиграть мускулами.

Я стряхиваю с себя эту раздражающую меланхолию, потому что от нее ком в горле и меланхолия в сердце. Еще не хватало устроить безобразную истерику.

Шутов сказал бы, что это просто серьезный гормональный сбой — из-за потери ребенка, из-за нервов, из-за того, что у меня давно не было секса.

— Авдеев?

— М-м-м?

Господи. Да ну почему же ты такой идеальный? И даже этот один единственный звук, бархатный, низкий, как будто поглаживающий все мои эрогенные зоны.

— Я тебя очень хочу, честное слово. Меня давно так от мужика не вштыривало, как от тебя. — Хорош, что он стоит где-то за моей спиной, потому что мне малодушно не хочется говорить все это ему в глаза. — Я знаю, что если сейчас просто хотя бы до тебя дотронусь — у меня слетят тормоза и это будет второй по счету лучший секс в моей жизни. Потому что, блин, первый тоже был с тобой, долбаная ты матрешка с сюрпризами. Но я не могу, понимаешь?

— Абсолютно, — ни тени обиды или раздражения в голосе. — Говорил же — не надо выделываться. И в общем, у меня никаких вообще вопросов к тебе, Монте-Кристо, кроме одного — что за дурацкая привычка разговаривать со мной спиной?

Потому что я трусиха?

Потому что я знаю, что поступаю ужасно глупо, забирая у себя шанс на все свои мечты, и потому что Валерии Гариной хочется, чтобы этот мужик принадлежал только ей. Потому что она искренне до последнего будет пытаться его полюбить. Возможно, ей это даже удастся.

Только всегда есть противное маленькое «но».

Я поворачиваюсь к нему — такому адски роскошному мужику, что даже в домашних штанах и футболке его можно фотографировать на обложку «Мужчина Года» и это будет абсолютно заслуженная победа.

— Тебя надо любить, Авдеев, чтобы звезды и искры из глаз. — Даю себе смелость подойти впритык, притронуться к его губам кончиками пальцев. — От тебя надо с ума сходить. Обожать. Глаз не отрывать. Ревновать к каждому столбу, даже если ты не даешь ни единого повода. Тебе нужно отдать все сердце, целиком — и ни разу об этом не пожалеть. Но ты же знаешь, что я так не смогу.

— Знаю. — Он запускает два пальца за воротник моей пижамы, подтягивает к себе и сам подается вперед. — Иначе ты бы безнаказанно не расхаживала полуголой у меня под носом.

— Подвинься, хороший крутой парень, ты загораживаешь мне вон того мудака. — В шаге от того, чтобы разреветься, я всегда прячусь за шутками.

— Мудаку, Валерия, я бы тебя точно не отдал. Но он определенно долбоёб. — По глазам вижу, что хочет сказать еще что-то, но раздумывает. Легко, уже абсолютно привычно, берет меня на руки, прижимает к своему невообразимо горячему телу. — Значит, буду просто носить тебя на ручках, кормить мясом и детскими мультиками. Расскажешь, что там было семь лет назад?

— Только в обмен на твои откровения, Авдеев.

— Не-а. — Лыбится, определенно довольный тем, что мне же это еще долго не будет давать покоя. — Это истории для взрослых девочек, маленькая деловая соска. «Гадкий Я» пойдет?

— Не-а, — копирую его, медленно, по чуть-чуть оттаивая, пока Вадим несет меня вниз.

— «Красавица и Чудовище»? — Морщит нос, заранее давая понять, что этот выбор лично его не очень порадует.

— «Монстры на каникулах», — озвучиваю свой выбор.

— Хороший выбор, Монте-Кристо. На мультики вкус у тебя лучше, чем на мужиков.

— Полностью с тобой согласна, Авдеев. Уже заранее кусаю локти.

Глава тридцатая: Данте

О том, что жирная тварь Завольский зализал раны и вылез, наконец, из своего лежбища, я узнаю уже после прилета в Токио, заселения в гостиницу и когда еду на конференцию, ради которой, собственно, прилетел.

— Валерию Дмитриевну водит какое-то чмо, — отчитывается Валентин своим сухим голосом с нулем эмоций, который по идее должен бы меня успокаивать, потому что работает профи, но хрен бы там. — У меня все под контролем.

— Ты за нее головой отвечаешь. Еще что-то? — Я должен понимать общую картину, чтобы планировать следующий шаг. Не может быть, чтобы старый боров не начал зажимать ее со всех сторон — это же банальная подстраховка, на случай, если хочешь кого-то убрать.

Сердце чувствует холодный укол.

— Ну и еще так, гопники всякие по мелочи трутся.

— Отчитывайся по Валерии каждые полчаса, даже если она будет просто сидеть в офисе.

— Принял.

Я минуту смотрю на погасший экран телефона.

Собираюсь с мыслями.

Но это чертовски сложно, потому что перед глазами красные пятна размером с кольца Сатурна. Было бы слишком наивно верить, что старый гандон так и останется сидеть в своей норе, выжидая, до бесконечности, какой-нибудь мифический шанс свергнуть Валерию с трона генерального директора. Поэтому, конечно, я подстраховал мою маленькую обезьянку со всех сторон. Предвидел самый неприятный сценарий развития — и тоже об этом позаботился.

Телефон снова оживает, на этот раз звонит Спартанец — владелец небольшой охранной фирмы, под прикрытием которой собрались профессиональные наемники и спецура. Мои ребята помогают им в некоторых щепетильных ситуациях, предоставляя разную информацию. Само собой, исключительно для работы на стороне «белых».

— Дима, тут шушера нарисовалась.

— В курсе, Валентин уже отзвонился.

— У нас все на контроле, готовились, ждали. Трется тут один сильно бОрзый, но мои ребята его примут.

Нет смысла мне ему говорить, что действовать надо чисто, аккуратно и без свидетелей. Он профессионал в своем деле, точно лучше меня разбирается, как и когда нужно решать такие проблемы.

— Дим, тут еще одни красавчики засветились. Не отморозки, нормальные ребята. — Спартанец издает едкий смешок. — Конкурирующая фирма.

Я даже почти не удивлен.

У Лори же целый мистер Сверкающий Нимб есть. Авдеев не оставил бы ее без присмотра.

— Наладить контакт? — спрашивает Спартанец.

— Профит с этого какой?

— Не будем путаться друг у друга под ногами, разделим зоны ответственности, чтобы у семи нянек дитятко без глазу не осталось.

— Хорошо, делай, как считаешь нужным. Держи в курсе.

Еще полчаса вишу на телефоне, договариваюсь про джет, чтобы успеть вернуться домой хотя бы ночью. Блядство какое-то, все дерьмо прямо одно к одному — то у пилота понос и золотуха, то борт на обслуживании. В итоге приходиться бронировать бизнес-класс.

Валентин держит в курсе как и обещал.

Как проходит долбаная конференция — а хуй его знает. Я прихожу, отдаю десятиминутную дань, делаю пару фоток и сваливаю в гостиницу.

Около девяти вечера телефон пиликает сообщением с незнакомого номера.

«Твои девочки оказались настоящими красотками», — написано там с парочкой каких-то непонятно что выражающих смайликов и целой кучей вложенных фото и коротких видео с моими найденышами.

Они, блин, белые.

Чисто белые, без намека на хотя бы какие-то пятна.

Белые, блядь, и зеленоглазые.

Пишу: «Ок, спасибо, перезвоню», потому что снова звонит Спартанец, а его звонки я точно не буду пропускать ради переписки со ссыкухой, которая с какого-то перепугу мне «тыкает».

— В общем, с конкурирующей фирмой вопрос улажен, все на контроле.

— Что-то еще? — Я с ним не первый раз работаю, знаю эти характерные, хотя на первый взгляд вообще не заметные паузы.

— В общем, девочку твою пасут откровенные отморозки. Этого приняли — у него там такая байда при себе была, что разнесло бы на хуй полдома.

Сука. Ёбаный в рот.

Крепко зажмуриваюсь и начинаю лихорадочно соображать, где еще мне можно достать самолет. Я бы его купил, блядь, если бы мне его дали вместе с пилотом прямо сейчас!

— Шутов, девочку лучше бы вывести с радаров, хотя бы на пару дней. Пусть эта гопота походит, покрутится. Ее не будет, а у них «план-во-двор», по любому что-то сделаю, а мы их под белые руки примем.

Сука. Сука!

Даже если я сяду в самолет прямо сейчас, лететь мне минимум часов двенадцать.

— Могу организовать, если что, — хмыкает Спартанец.

Представляю, как испугается Лори.

— Я решу вопрос. — У меня, блядь, даже язык деревенеет.

Прикидываю разницу во времени, набираю Авдеева и даже глаза закатываются, когда этот Идеальный Нимб почти сразу берет трубку. Я бы вот хуй взял сразу, тупо потому что у меня говнистый характер.

— Забери Лори. — Пиздец, как тяжело это вслух произносить, но этот мужик точно сможет о ней позаботиться.

— Да как ты заебал указания давать.

— Ты же, блядь, знаешь, что ее пасут.

— Знаю, умник, поэтому решил его еще вчера.

— А можно нормально словами через рот сказать, как именно ты его решил?

— Забираю Монте-Кристо к себе сегодня на все выходные.

Монте-Кристо…

Ты уже и прозвище ей придумал?

Ну да, блядь, надо же выебнуться, потому что это я ее назвал как обезьянку, а у тебя вон целый Дюма в ебучий рост.

Сжимаю челюсти, чтобы не ляпнуть ничего из этого вслух.

Реально убил бы за сигарету.

— Какая-то еще помощь нужна? — спрашивает Авдеев.

— Твоя ответственность — безопасность Лори, а я решаю вопрос.

— Ок.

Я нас минуту откладываю телефон.

Нужно успокоится. Врубить свои системы охлаждения и перезагрузить вдруг резко застопорившийся мозг. А для этого нужно прямо сейчас, беспощадно вышвырнуть из головы мысли о том, что моя обезьянка будет тусить с Авдеевым почти три дня, на его территории, где им явно не будут мешать ни посторонние, ни атмосферное давление, ни даже Господь Бог.

Она и так это делает примерно с тех пор, как сняла мое кольцо с безымянного пальца.

Я же сам ее отпустил. Благословил, почти как настоящий нормальный мужик, а не эгоистичная тварь. За этот месяц она могла преспокойно строить самые, блядь, счастливые, полноценные и здоровые (корёжит от этого разрекламированного слова) отношения с Авдеевым. Я могу хоть сейчас набрать Валентина и узнать, когда, сколько раз и где они встречались, сколько времени проводили вместе в ресторанах или на его драгоценных конюшнях. Или в спальне.

Но я же ее отпустил.

Я — скала.

Кремень ебучий!

Часы тянутся так медленно, что я готов прямо сейчас садиться за разработку машины времени или телепортера, как из старых фантастических фильмов, лишь бы больше никогда в жизни не чувствовать себя настолько беспомощным и зависящим от чьих-то болячек, техосмотров и пяток обстоятельств.

Я знаю, что Авдеев, красивый как новогодняя елка, заехал за Лори и что они отправились на какой-то благотворительный вечер. Воображаю эту картинку в голове и держусь, вероятно, только на том, что в моем воображении Лори одета в монашеский прикид и мешок с прорезями для глаз. Хрен его знает, что за безумие заставило бы ее так вырядиться, но я надеюсь. Полностью отдавая себе отчет, что более тупых фантазий у меня уже очень давно не было. Точнее, никогда.

Проходит еще час.

Тусовка у дома Лори какая-то вялая, как будто старый боров по какой-то причине решился спустить дело на тормозах. Вероятно, его насторожила пропажа подрывателя-недоучки.

А еще снова пишет сопля из ветеринарной клиники. Присылает огромную «портянку» с перечнем всех лекарств и процедур, которые сделали котам, с припиской: «Чтобы ты не думал, что я плохо забочусь о твоих девочках!» И еще одно через полчаса: «Почему ты читаешь, но не отвечаешь?»

«Потому что у меня работа», — я не хочу грубить незнакомому вчерашнему ребенку, потому что она все-таки открыла мне клинику, осмотрела моих мини-лори-близняшек и присматривает за ними явно с большим рвением, чем за другими пациентами ветклиники.

Абонент: *****3546: В Токио сейчас примерно три часа ночи, ты работаешь ночным сторожем?

Я: Ночным кошмаром, который наказывает детей за то, что они без разрешения «тыкают» взрослым.

Абонент: *****3546: А как ты их наказываешь?

Абонент: *****3546: А что такое данте?

Я: Тяжелое неизлечимое венерическое заболевание.

Я: Спасибо, что присматриваешь за кошками. Я заберу их через несколько дней. Не беспокой меня больше.

Абонент: *****3546: А если ты мне понравился?

Давно меня так не заёбывали девочки с бешенством матки.

Я оставляю ее сообщение без ответа, переводя чат в тихий режим.

Уже под утро, когда мне удается кое-как задремать, снова звонит телефон.

На этот раз на экране незнакомый номер. Уверенный, что это снова малолетняя жвачка, прикладываю его к уху и даже успеваю придумать длинную витиеватую матерную конструкцию, но моментально переключаюсь, потому что слышу на том конце связи не очень молодой мужской голос.

— Дмитрий Викторович? Вы уж простите, что я вот так, по-простому, сразу к вам на порог.

Ах ты сука старый гандон.

Сажусь на кровати, ерошу волосы.

В принципе, ничего удивительного в том, что он разузнал, откуда ветер дует — совсем невидимками в таких вещах работать могут только одиночки типа Валентина. А мы с Авдеевым на пару все-таки заметно наследили, даже если на нас работают профи. До дупля старый хрен отбил тоже не скоро.

— Слушаю, Юрий Степанович.

— Как хорошо, а то я уже и не знал как отрекомендоваться.

Есть такой старый мультфильм — «Тайна третьей планеты», называется. У меня четкое дежавю, что сейчас со мной на том конце связи жирный инопланетянин с мордой свиньи, кажется, Весельчак У. Для полного соответствия не хватает только коленопреклоненного раскаяния с пистолетом за спиной.

— Я знаю, что вы очень занятой человек и мне…

— Есть хоть какой-то шанс, что я услышу причину этого звонка? — пропускаю мимо ушей его идиотские попытки прикинуться добродушным старичком. У акулы больше шансов притвориться килькой, чем у этого гнойного пидара развести меня на такой дешевый спектакль.

— Ох уж эти молодые волки, — он шамкает губами, изображая великодушное понимание, — вечно норовят обойти старых, спешат все куда-то. Но, впрочем, вы правы. Я полагаю, вы и так знаете, что речь пойдет об одной молодой особе.

— Слушаю. — Пока я не до конца выяснил, что именно он знает о Валерии, что успел разнюхать, а о чем даже не догадывается, лучше е обозначать свои позиции. Пусть подергается, подумает, еще раз потратит ресурсы на добычу информации. Я выиграю время.

— Я так понимаю, что моя невестка каким-то образом добилась вашей личной протекции…

— Юрий Степанович, я конкретный человек и привык говорить предметно. У вас есть какое-то предложение?

— Безусловно, у меня предложение. Должен заметить — очень щедрое, если вспомнить, что Валерия Дмитриевна виновата в смерти моего сына.

Обсуждать причины, по которым его недумужик кормит червей, я тем более не собираюсь.

— Полагаю, мы, как серьезные деловые люди должны встретиться в более подходящей обстановке.

— Не очень понимаю, зачем мне встречаться с человеком, который работает настолько грязными методами.

— Ох, вы, вероятно, имеете в виду недоразумение с тем мальчишкой.

— Это «недоразумение» могло взорвать полквартала.

— Дмитрий Викторович, ну вы же не первый год в нашем деле, сделайте скидку на то, что все мы иногда получаем не то, на что рассчитываем. И чтобы скрасить этот маленький неприятный инцидент, в качестве жеста доброй воли, я даю вам свои личные заверения, что с Валерией Дмитриевной ничего не случится.

«До нашего разговора», — заканчивает голос в моей голове, но я абсолютно уверен, что Завольский подразумевает тоже самое.

— Считайте, что у вас есть мое полное заверение.

— Слово купеческое? — не могу не съязвить, и Завольский, с какого-то перепугу приняв это за мою попытку юморить, начинает громко смеяться и нахваливать мой острый ум.

— В понедельник в «Стрелецком»? В обед? — предлагает старый гандон.

Место, скажем честно, сильно смахивающее на конуру старой крысы, то есть — полностью его территория. Типа, пытается мне яйца пощекотать, проверить, хватит ли мне духу прийти в шакалье логово?

— Я приду. Но если к этому времени возле дома Валерии или возле нее самой появится хотя бы одно подозрительное лицо — считайте, что я вашим словом купеческим подтер задницу. И действовать далее буду исходя из своих личных интересов.

Я слышу — хотя Завольский очень пытается подавить этот звук — как он яростно скрипит зубами.

Что, старый хер, ты меня даже укусить не смог, а я тебе уже яйца отверткой потыкал?

Прекрасно, будет лучше, если Завольский поймет, что меня его дешевая попытка прикинуться славным дедушкой, абсолютно не впечатлила. Единственное, чего он добился — моё желание закопать его под пять метров земли и залить бетоном, стало еще «громче».

— Буду с нетерпением ждать встречи, Дмитрий Викторович.

— Буду очень надеяться, что мне не придется использовать ваше «слово купеческое» не по прямому назначению, — отвечаю я, заканчиваю разговор… и сразу набираю еще один номер.

Глава тридцать первая: Данте

Я возвращаюсь в понедельник очень рано утром.

Чувствую себя заряженным кофе под самую «крышечку», потому что за последние несколько суток почти не спал, и голова, даже несмотря на зашкаливающий адреналин, все равно начала немного тупить.

Я не люблю аэропорты.

Точнее, я ненавижу аэропорты в формате «это посадка дома», потому что какой-то крохотной тупой и раздражающе живучей части меня очень хочется, чтобы меня там хотя бы раз встретили. Не надо никакой мишуры, табличек, надувных шариков. Даже на шею с разбега бросаться не обязательно — достаточно просто быть, махнуть рукой и сказать: «Я соскучилась». Небольшое время назад, когда с моей головой еще было все в порядке и я не пытался делать жутко сраные, но, блядь, правильные вещи, я иногда представлял, что меня будет встречать подросшая Станислава.

Но сегодня я прилетел все-таки этим долбаным джетом, и единственное живое тело на посадочной полосе, кроме меня — мужик из техобслуживания.

Хотя грех жаловаться — меня хотя бы водитель встречает, а не «приятная» перспектива ловить такси.

Редко им пользуюсь, но с таким туманом в башке за руль точно нельзя.

— С возвращением, Дмитрий Викторович. Сразу домой?

Киваю, заглядываю в телефон, чтобы убедиться, что не пропустил ничего важного. Ну разве что куча сообщений от сопливой жвачки и целых три пропущенных вызова. Недрогнувшей рукой закидываю ее в блок.

Спартанец звонит примерно в ту минуту, когда я переступаю порог квартиры, и еще раз подтверждает, что возле дома лори тишь да гладь, никто не светится, никого нигде нет. Еще вчера вечером о том же отчитался и Валентин — пока Лори тусит у Авдеева, нет никаких признаков, что кто-то выпасает ее и там.

Даже немного удивлен, что старый гандон действительно держит свое слово. Был уверен, что это просто пыль в глаза и попытка проверить, ведусь ли я на манипуляции, типа этого его «честное пионерское».

Авдеев уже выпустил мою обезьянку из своего идеального рыцарского ухаживания? Вряд ли без моей отмашки разрешил ей выйти на свободу. Дайте догадаюсь, каким же таким «чудесным» способом он не выпустил на работу эту отбитую на всю голову трудоголичку.

Сука, у меня реально когда-то чердак потечет от таких мыслей.

Нужно выспаться перед встречей с Завольским, но, как любил пошутить мой израильский доктор: «Крепкий сон — привилегия пациентов морга». Поэтому заливаю в себя еще одну чашку кофе, переодеваюсь, нарочно используя свой любимый «черным с черным» стиль, запонки, дорогущие как смерть часы. Понты, кто бы что ни говорил, всегда что-то стоят, особенно когда козырять ими придется перед носом у старой жадной свиньи. К тому моменту, когда я сделаю ему встречное предложение (он выскажет свое, на которое я уже сейчас, заранее, кладу болт с резьбой), в его башке не должно остаться и тени сомнения в том, кто на самом деле заходил с козырей.

***

До «Стрелецкого» ехать примерно полчаса. Я снова с водителем, так что по дороге раздаю последние указания своим парням: меня «ведут» четко по координатам, так что если с моей наполовину дохлой тушкой что-то случится… Хотя, конечно, такой вариант я не рассматриваю — Завольскому я не по зубам, иначе эта туша уже хотя бы воздух испортила в мою сторону.

По этой же причине не беру сопровождение и охрану — ничто так не обезоруживает, как осознание того, что твой соперник полностью охуел от собственной безнаказанности.

А вот старый гандон в своем репертуаре — на крыльце меня встречает пара здоровых шкафов и несколько здоровых внедорожников, видимо, чтобы я вот так сходу обделался от «завольского величия». Терпеть не могу этих дедов из веселых девяностых — реально как гопники, еще бы на кортах меня с семками уму-разуму собрался учить.

— Дмитрий Викторович, — здоровается правый «пес», — Юрий Степанович ждет.

Делаю шаг вперед, но левый перекрывает дорогу и выразительно протягивает в мою сторону обе руки.

— Серьезно? — вскидываю брови, вдруг соображая, что это чучело собирается меня обыскивать.

— Такая процедура. — Левое «тело» предпринимает еще одну попытку, но на этот раз я совершенно понятным образом делаю шаг назад, к машине.

— Значит, буратинка, передай своему хозяину мой пламенный привет.

Я ни хуя не блефую, когда иду к машине. Обыскивать меня он собрался, гандон штопаный.

Успеваю даже телефон достать, чтобы отдать дать отмашку запускать тяжелую «газонокосилку», но меня успевает догнать правый «пес». Обращаю внимание на телефон в его руке — даже экран погаснуть не успел.

— Дмитрий Викторович, приношу свои личные извинения. Это просто стандартный протокол, не для гостей Юрия Степановича.

— Я так и понял, — бросаю именно тем тоном, чтобы у этого дурака даже тени сомнения не осталось — как они планировали на самом деле мне абсолютно известно.

На этот раз никто не скачет у меня перед носом, не размахивает ручонками. Проводят по коридору через зал, который заканчивается дверью в отдельную ВИП-комнату. Вот заходишь — и сразу видно, кто тут дорогой, самый облизанный клиент и по совместительству — главный спонсор. Вычурно, с золотой отделкой. Чувствую себя как в лепрозории — так и тянет продезинфицировать руки, чтобы не подхватить какой-нибудь всраный пафос.

Завольский сидит в кресле за столом — жирная, потная складками потная свинья.

«Лори, бля, радость моя, да тебе памятник надо поставить за то, что в принципе смогла так долго его выдержать».

— Дмитрий Викторович! — Жирный боров вылезает из кресла, перетягивает руку через стол. — Надеюсь, вы не в обиде за этот маленький инцидент?

Пожимать его до омерзения пухлую ладонь просто с души воротит, но я должен выдержать мину типа_беспристрастного игрока. До поры, до времени, разумеется. Снимаю пальто, перекидываю через руку и сажусь в кресло напротив. Краем глаза замечаю, что двое моих «провожатых» заняли место у двери. Ок, ладно.

По свистку Завольского прибегает официантка, заискивающе смотрит на него в ожидании заказа и эта старая сука милостиво перенаправляет ее внимание на меня. Типа, уважает, с барского плеча жертвует мне свою привилегию первый выбрать жратву. Девчонка ни в чем не виновата, так что ей отказываю вежливой улыбкой. Завольскому от меня такой подарочек точно не перепадет и по его лоснящейся роже очень даже заметно, что он этот пас тоже заметил. Ну а хули там, не был бы он столько лет в этом деле, если бы совсем дупля не отбивал.

— А я, пожалуй, выпью. — Просит коньяк (конечно, жутко дорогой, уверен, что бутылку держат только для него) закуски с черной икрой, осетрину. Отпускает официантку и снова «осчастливливает» меня вниманием. — Нервы ни к черту. Вы же знаете, что в последнее время на меня просто началась настоящая травля, Дмитрий?

— Дмитрий Викторович, — поправляю я. Формальностей у нас с тобой, козел, не будет, даже не мечтай. — Я что-то слышал, да.

— Иногда нож в спину втыкают именно те, кого ты так опрометчиво туда пустил. — Издает вымученный стон. — Валерия… Она же была мне как дочь, Дмитрий.

— Дмитрий. Викторович, — повторяю выразительно каждое слово во второй раз.

И чтобы эта тварь подергалась, слегка привстаю в кресле, но только чтобы сесть удобнее и переложить пальто на другой подлокотник.

А вот Завольский моментально дергается, попадается на простейшую манипуляцию.

Когда до него доходит, что его развели, на пару секунд зеленеет от раздражения, но все-таки неплохо маскирует промашку.

— Валерия всегда была очень исполнительной девочкой, — продолжает свои байки Завольский. И я пока не очень понимаю, чего он собирается этим добиться. Убедить меня, что обезьянка — самая черная неблагодарность в этой Вселенной? — Когда она пришла в офис, я посмотрел на нее и подумал, что обязательно окажу ей любую протекцию. Они с моим Андреем были такими молодыми, амбициозными… Неудивительно, что мой мальчик моментально потерял от нее голову. До сих пор не могу поверить…

— Так много пауз, — позволяю себе ремарку, ни разу при этом не улыбаясь и даже не меняя совершенно каменную рожу отбитого на всю голову. — Давай к сути.

Завольский меняется в лице, реагируя на мое откровенное пренебрежение и «тыканье» именно так, как запланировано — фонтаном дерьма из своего раздутого эго. Трясет одним из хулиарда своих подбородков, прищуром своих поросячьих глазок давая понять, что с огромным удовольствием прошелся бы по мне своим проверенным катком.

Как Лори его вывозила столько времени? Мне ему жир прям щас пустить хочется, максимально негуманным способом, блядь.

Официантка появляется как раз вовремя, но быстро убегает, как и все травоядные прекрасно чувствуя, когда поблизости бодаются хищники.

— Валерия убила моего сына с целью получения права распоряжаться его голосом в «ТехноФинанс», — выкладывает жирный гандон.

— Доказательства? — На несколько секунд опускаю взгляд на ногти правой руки, давая еще один непрозрачный намек на то, что заранее не слушаю, даже если он выкатит результат независимого расследования.

— Дмитрий… Викторович… — Завольский прочищает горло, с трудом выдавливая из себя мое ИО, хотя я только что безнаказанно почти что смешал его с говном.

Что, тварь, не нравится?

Ну в общем, это была главная проверка на степень растягивания его задней кишки, которую Завольский благополучно слил.

— Есть свидетели, которые… — заводит, очевидно, заранее приготовленную историю.

— Свидетели чего, Завольский? За последние двенадцать месяцев Валерия Дмитриевна не покидала страну.

Рожа жирного гандона вытягивается еще раз, когда понимает, что обезьянке моего уважения досталось гораздо больше, чем ему.

Прекрасно, начинается мое любимое.

Занимаю более расслабленную позу, закидываю ногу на ногу и снова поглядываю на ногти.

— Валерия Дмитриевна неоднократно звонила адвокату, который пытался вытащить из тюрьмы твоего заднеприводного. Есть записи звонков, есть записи разговоров. Она даже деньги ему не сразу перекрыла, потому что надеялась, что вернется домой.

Завольским молчит и яростно, но как-то даже до обидного беспомощно просто скрежещет зубами. Ну типа как собака старая, у которой уже и зубов нет, чтобы укусить как следует.

— А еще есть прекрасного качества видеозаписи и фото, на которых прекрасно видно, что твой уёбок не просыхал, мазался и в целом полностью морально разлагался, пока его беременная, брошенная всеми жена, из последних сил пыталась спасти бизнес. И деньги акционеров. Очень большие деньги, кстати. Пока ты отсиживался в жопе мира.

— Это мой бизнес! — рявкает Завольский. Странно, что кулаком по столу не стукнул — как аз в его стиле экспрессия была бы. — Я знаю, что задумала эта мелкая шлюшка!

— Назовешь ее так еще раз, — смотрю прямо ему в глаза, наклоняя голову чуть набок, — и до конца своих дней ссать будешь через нос.

Если бы эта тварь имела на руках хоть какие-то весомые козыри — он бы не дал мне борзеть. Это простейшая логика — мы всегда торгуемся с самых выгодных позиций, берем нахрапом, потому что в бизнесе тактика долгой мариновки почтив всегда оказывается проигрышной.

— Я хочу назад свой бизнес, — хрипит Завольский. — Нам с вами делить нечего, Дмитрий…

Я вскидываю бровь с выражением лица а ля «ну давай, блядь, дай мне только повод послать тебя к хуям».

— Дмитрий Викторович, — буквально чуть ли не с кровью во рту, прогибается жирная свинья. — Просто подсадите на цепь вашу девчонку. И сохраните ей жизнь.

— Угрозы, угрозы… — Я разочарованно вздыхаю. — А деловое предложение хотя бы какое-то будет? Ну вдруг, в порядке бреда.

— Это мое единственное предложение, Дмитрий Викторович. Очень щедрое. Потому что мне ничего не стоит просто… — Спотыкается об мой предупреждающий взгляд.

Я ему глотку перегрызу — пусть только рискнет это вслух произнести.

Но он, ожидаемо, не рискует.

Только опрокидывает в себя всю порцию из стакана, за пару минут трижды меня цвет рожи от красного до бледного и обратно.

— Вам лучше согласиться, Дмитрий Викторович.

— Это все? — Я выражаю ровно ноль целых, ноль десятых заинтересованности.

Завольский в третий раз растягивает ржу, но на этот раз она покрывается расчудесными синими пятнами.

— «А хотите я его стукну — и он станет фиолетовым в крапинку», — с ухмылкой цитирую все тот же старый мультик про Алису. Сука, он сегодня точно в тему.

— Что? — бубнит старый козел.

— Да так, хуйня. Так вот, мое единственное предложение, старый ты пидар, звучит так: ты и Валерия Дмитриевна бодаетесь в рамках правового поля, исключая любое давление на нее твоих шавок, исключая любые возможные риски ее здоровью, исключая любой шантаж, любые манипуляции и прочие твои хитровыебаные способы. И да победит сильнейший! — Развожу руками.

— Абсурд, — трясется его голос и весь хулиард потных подбородков.

— А когда ты сядешь, — продолжаю, нарочно озвучивая этот факт, как заранее свершившийся, — то сидеть будешь с комфортом, а не возле параши. А если еще и пиздеть много не будешь, то желающих распечатывать свое старое очко извращенцев тоже не будет. Потому что Валерия Дмитриевна, в отличие от тебя, не тварь и не убийца.

Смотреть как его откровенно размазывает — просто одно удовольствие.

Но когда до меня вдруг доходит, что он, блядь, знает, что при таком раскладе проиграет Лори — у меня случается почти эндорфиновый кайф.

Моя маленькая умная, хитрая, охуенная обезьянка, сама того не зная, уже держит его за яйца.

Пиздец, родная, как я тобой горжусь!

— И что я получу взамен? — Козла явно укрыло, потому что даже не огрызается.

— Ну, например, я не буду вмешиваться.

А ты же, гнида, центнеровый новоиспеченный вдовец бывшей жены, уже в курсе, как я могу вмешаться.

Я бы хотел сказать, что не собираюсь форсировать, но нет, блядь, очень даже собираюсь. Добивать надо именно в тот момент, пока противник еще не сообразил, в какой глубокой жопе его голова и не начал пытаться ее оттуда высунуть.

Поэтому, чтобы задать неповоротливой туше Завольского, задаю ему правильное ускорение совершенно очевидным взглядом на часы. Он тоже не оставляет без внимания этот как будто совершенно ничего не значащий жест, но мы оба слишком долго варимся в мире больших денег и грязных игр, чтобы не знать — ничего не бывает просто так.

— Я хочу подумать, — безошибочно угадывает мой намек старый боров. Ну еще бы, я же им чуть не под нос его ткнул.

— Пять минут. — И пусть скажет спасибо, потому что это еще очень щедро.

— Дмитрий Викторович, никто таким образом дела не ведет.

У Завольского прям поперек рожи написано, с каким огромным удовольствием он бы натравил на меня своих увальней, и смотрел бы, как меня пинают словно мячик, упиваясь собственным всевластием и абсолютной безнаказанностью. До появления Лори в его жизни, он именно так обычно и поступал.

— Я веду так дела — этого достаточно. — И еще один взгляд на часы. — Четыре минуты.

— Кто будет гарантом всех этих… вещей? — Ему даже произносить не хочется очевидно унижающий его чувство величия расклад.

— Слово купеческое, — издевательски хмыкаю. — Мое.

— Я настаиваю на официальных гарантиях! — Снова трясется, холодец ебучий.

Как бы не заржать, а то хорош я буду деловой перец, если меня тут от смеха порвет.

— Отлично! — С деланым энтузиазмом достаю ручку из внутреннего кармана пиджака. — Где подписать?

— Дмитрий Викторович, вам не надоело…

— Мне не надоело, — перебиваю. — А что, салфетки с клятвой выплатить тебе миллиардную компенсацию за возможный моральный ущерб, нет? Ну кто же так на деловые встречи ходит.

Пока он перемалывает очередной поджопник, достаю телефон и отправляю «+» своим парням.

— А я вот не с пустыми руками пришел. — Добиваю его новой порцией своего самолюбования. А что — имею право, если эта гнида вовремя тормоза не додумалась включить. — Совсем старая гвардия хватку теряет, а еще говорят, что у старого козла крепче рога. Кстати, осталось три минуты.

Я прям чувствую, как его раздирает, душит желание отвалить мне за все эти выебоны. Он же именно такое развитие нашего разговора и планировал, еще когда звонил мне и голосом добряка втирал чушь про «решение вопроса». Нет, блядь, сучий потрох, ты себе нарисовал красивую картинку, что вот сейчас надавишь на Дмитрия Шутова, а потом будешь таким же как и ты старым грибам рассказывать, что нагнул молодого и резкого.

Мне скидывают фотку дома где-то в ебенях германии. Обычный такой дом, не загородная вила, но подходящее место чтобы пересидеть какой-то пиздец.

— А чего дешевенько-то так? — разглядываю картинку, немного увеличивая масштаб. — Прям что-то не по-купечески. Точно твой?

Поворачиваю телефон экраном к нему, наслаждаясь тем, что очередная пиздюлина сделала этот индикатор^[2] глубоко серого цвета. В камень он, что ли, решил мимикрировать?

— Вы ходите по очень тонкому льду, Дмитрий Викторович.

— Серьезно? — Скидываю парням еще один «+», и через пару секунд у меня есть еще одно фото, на этот раз где-то на Бали, реально избушка под пальмовыми листьями, для полностью аутентчиного вида не хватает парочки макак на цепи. — А тут, прямо скажем, вообще непонятно как жить.

Еще одна демонстрация, после которой Завольский хватается за стакан, но глотает только несколько собственных хриплых вздохов. А что, козлина, думал, раз наши проверяющие органы за определенную «мзду» не видят все твои лежбища, активы и переоформленные тысячу раз счета, со мной эта хуйня тоже сработает?

— Две минуты, — напоминаю я.

И чтобы окончательно его растолкать, встаю. Успеваю даже одну руку в рукав пальто засунуть, когда его ставший на пару тонов выше голос, верещит:

— Хорошо, хорошо!

Продолжаю одеваться, скрывая свою довольную улыбку.

— Я гарантирую, что с Валерией Дмитриевной ничего не случится.

— Хорошо, — киваю.

Уподобляться его идиотским требованиям что-то там подписать, не собираюсь. Наша «сделка» очень сильно выбивается от общепринятых договоров, и я прекрасно знаю, что подписи, даже если бы поставили их кровью, не гарантируют совсем ничего. Тем более такими зажравшимися пидарами. Единственная гарантия, что Завольский будет держаться от Лори подальше — самый обыкновенный страх, что в любую минуту я снова всплыву на горизонте его жизни.

— Один вопрос, Дмитрий Викторович, — останавливает меня уже в дверях. И уже знакомым мне натужным голосом Весельчака, вкрадчиво спрашивает: — Только разве вопросами безопасности Валерии занимается не … Вадим Авдеев?

Решил бросить кость в надежде, что мы тебе на радость вцепимся друг другу в глотки?

— Кстати, насчет волков. — Абсолютно никак не реагирую на его последнюю и откровенно жалкую уловку. Но последнее слово все равно должно остаться за мной. Тупо люблю это, когда приходится иметь дело с такими гнидами. — Я не молодой волк.

— Понимаю, да, — сально улыбается, давая понять, что собирается проигнорировать мою поправку.

— И даже вообще не волк, старый ты шакал.

— Дмитрий Викторович, раз мы с вами уладили все вопросы, не кажется ли вам, что самое время сменить тон?

— Я волкодав. Поэтому разговаривать с такими как ты, буду только с позиции сильного. Просто не забывай наш уговор и свое место. Твоя шкура будет все такой же жирной и грязной, но по крайней мере, останется целой.

Когда его тараканы-переростки следуют за мной и один из них закрывает дверь, с той стороны в нее уже летит стакан. А потом, судя по грохоту — вообще все, что попадается под руку этому обсосу.

Глава тридцать вторая: Лори

В воскресенье вечером Вадим говорит, что для моей же безопасности и пока решается вопрос, мне придется задержаться у него еще на какое-то время. Причем то, что он нарочно выбирает обезличенную форму этого слова, уже намекает на то, что даже еще плюс один день — не гарантия ничего. Что точно так же он может сказать и через день, и через два и может через неделю. Даже полностью отдавая себе отчет в том, что это ради моей же безопасности, я не представляю, что мне делать, потому что жизнь дрожащей под кроватью мыши — точно не то, чего я добивалась, затевая эту историю.

Но, к счастью, около трех Вадим уходит поговорить с кем-то по телефону, а, вернувшись, говорит, что вопрос с моей безопасностью улажен, насколько это возможно. Что-то в выражении его лица намекает на то, что Вадим как будто и сам до конца не уверен, стоит ли выпускать меня из-за своей спины, но заметив, как я вскакиваю с дивана, он только выразительно смотрит на мои ноги.

— Так не терпится сбежать, Монте-Кристо? Черт, давно никто так не топтался по моему мужскому самолюбию.

— Я просила тебя составить мне компании на мероприятии, чтобы поговорить с женой Угорича. — Понимаю, как грубо с его стороны выглядит мое почти что счастливое бегство, поэтому выкладываю карты на стол. — Я кое-что предпринял, чтобы подтолкнуть Константина к некоторым шагам. Это такая… длинная, в общем, история.

— Еще одна твоя гениальная схема?

— Еще один шаг на пути к справедливости. — Я уже смирилась, что мы с Авдеевым вряд ли когда-нибудь придем к общему знаменателю в этом вопросе, так что просто продолжаю. — Угорич в любой момент может появиться в офисе, и в это время очень важно, чтобы я тоже была на месте. Иначе все может пойти совсем по другому сценарию, и я потеряю…

Прикидываю в уме терпение Новака и тот факт, что Угорич до сих пор не появился в офисе «ТехноФинанс». Это просто какие-то невероятные плюшки мне на голову. Хотя, скорее всего, причина, по которой мой «любимый» братец до сих пор не явился в офис, размахивая своими правами, тоже косвенно моих рук дело — Оксана, все-таки, взяла жопу в руки и первый раз в своей жизни приняла правильное решение.

— Поэтому, — возвращаюсь к вопросу Вадима, — дело совсем не в том, что я со всех ног спешу от тебя сбежать. Просто я должна быть мобильной.

— Полагаю, — он кивает, ни единым мускулом не меняясь в лице, и не давая ни намека, что на самом деле думает о моих словах, — мне нужно отвезти тебя прямо в офис?

— Буду очень тебе благодарна.

По дороге мы почти не разговариваем, разве на отвлеченные темы, и я рада, что мне хватает выдержки не спросить, как именно решился вопрос с Завольским. Главное, что теперь моей жизни ничего не угрожает, ведь так? Ну по крайней мере на какое-то время, видимо, до тех пор, пока снова не дерну его за усы. Если бы какой-то человек, не знающий сути моей работы, вдруг начал допытываться, правильно ли я ее делаю, меня бы это очень задело. Мягко говоря. Поэтому спрашивать Вадима, что, как и к чему, даже если очень хочется…

— Шутов решил вопрос, — как будто читает мои мысли Вадим. — Не знаю, что в вашей кайдашевой семейке за трудности с разговорами через рот, но мне его лавры на хрен не уперлись. Так что если тебе интересны подробности — теперь ты знаешь, у кого спросить.

Я зачем-то пару раз тупо киваю, как китайский болванчик. Чувствую себя примерно так же.

«Не выёбывайся».

Вадим подвозит меня до офиса, помогает выйти из машины.

Вид у меня совершенно не рабочий — все то же вечернее платье с открытой спиной. Но сейчас уже около пяти, рабочий день почти закончен, так что в «ТехноФинанс» я приехала просто чтобы убедиться, что за один день без меня тут ничего на развалилось. Хотя у меня было достаточно времени расставить на все важные должности нужных мне людей, которые знают свое дело и не будут заниматься самодеятельностью.

— Звони мне в любое время, ладно? — просит Вадим, на минуту придерживая за локоть. — Даже просто поговорить.

— И поныть можно? — шучу я. В ближайшем будущем я точно ничего такого не планирую и собираюсь сделать так, чтобы свести все наши контакты к необходимому деловому минимуму.

— Тебе можно вообще все, деловая соска, — усмехается Авдеев, и с легкой руки накидывает мне на плечи свой пиджак, по размеру мне примерно как оверсайз пальто. — Не вздумай его снимать.

— Никаких возражений, — заворачиваюсь в него с немой благодарностью и обещаю Вадиму вернуть после химчистки еще лучше, чем был.

Авдеев провожает меня взглядом до самого входа — я не поворачиваюсь, просто чувствую его на себе, как будто ленивое и еще не до конца отпустившее поглаживание где-то в области затылка. Мы, конечно, станем кем-то вроде друзей, но когда-нибудь потом. Точно не раньше, чем на голову этого лучшего во всех отношениях мужика в мире свалится его личное «счастье».

Как я и предполагала, за день моего отсутствия в офисе ничего не сломалось и ни один рабочий процесс не сошел с рельсов. Даже не знаю, радоваться тому, что я все-таки сумела отладить этот механизм, или огорчаться, потому что и без меня здесь все прекрасно работает, и я, как и старый боров, тоже оказалась вполне заменимой, пусть и более эксклюзивной «деталью».

Валентин приходит по первому требованию, как будто все это время невидимой тенью ждал в углу. Я даже не успеваю заметить, как он попадает в кабинет — просто отмечаю, что сидит за столом напротив — с телефоном и совершенно «пустым» лицом, готовый принимать задания и сразу приступать к их выполнению.

Абонемент в спортзал он мне уже оформил — на подставное имя, как я это делаю всегда.

Запись к врачу у меня к дести утра на завтра.

Расписание с учетом сегодняшнего «прогула» Валентин сам раскидал и когда дал мне свой вариант, у меня даже рука не дрогнула что-то поменять под себя. Что там Вадим говорил насчет того, что Шутов этому «отбитому» предложил что-то гораздо более ценное, чем деньги?

Я все время кручу в голове картинку, в которой этот придурок сидит через стол с Завольским. Я втянула его в это, господи. Если это чудовище в отместку за то, что не может протянуть ко мне свои ядовитые щупальца, попытается отыграться на нем…

— Все в порядке, Валерия Дмитриевна? — интересуется Валентин.

— Да, просто немного закружилась голова. — У меня как будто кровь хлещет откуда-то из груди — не вижу этого, но чувствую ее соленый металлический запах. — Они сели на самолет?

Я про Оксану и ее детей. Называть их племянниками, как бы там ни было, мне даже в мыслях странно.

— Да, прошли регистрацию на рейс, потом сошли в аэропорту в Бремене.

— Никаких проблем с документами?

— Все в порядке, Валерия Дмитриевна.

— Хорошо, тогда вызови мне водителя к семи.

Ничего важного на сегодня у меня нет, но я все равно задерживаюсь.

Страшно ехать домой. Не потому, что там меня может поджидать «пламенный привет» от Завольского, а потому что в четырех пустых стенах будет слишком тихо. Скорее всего, приеду, переоденусь и рвану проводить новому спортзалу разведку боем.

Примерно через полчаса на моем телефоне всплывает незнакомый номер из странной, явно заграничной комбинации цифр. Так сходу даже не соображу, что за код.

— Госпожа Ван дер Виндт? — На том конце связи женский голос. Говорит на английском, но с заметным грубым акцентом. Немецким как будто.

— Я слушаю.

— Меня зовут Эва Штайнер, я координатор по родам и международным пациентам Салем-Шпиталь. Я бы хотела уточнить несколько организационных моментов, это займет всего несколько минут вашего времени. Вам удобно разговаривать сейчас или мне перезвонить в какое-то определенное время?

Координатор по родам?

Салем-Шпиталь?

Я абсолютно точно впервые слышу это название. Я, черт подери, даже не знаю, где это.

— Одну минуту, — говорю на автомате, пока пальцы вбивают название в строку поиска.

«Частная клиники, высокий класс, профессионализм… т. д., т. п. Месторасположение — Берн, Швейцария».

Последний раз в Швейцарии я была два года назад, абсолютно точно — НЕ беременная.

Зато отлично знаю, кто был там буквально «на днях».

— Я прошу прощения, но… — Делаю глубокий вдох. — Я впервые об этом слышу. Не могли бы вы уточнить, откуда у вас мои данные?

Просто хочу убедиться, что не схожу с ума.

На том конце телефонной связи повисает пауза.

— Одну минуту, госпожа Ван дер Виндт, я еще раз все проверю.

Шутов ездил в Берн.

А теперь, спустя месяц, мне звонят из клиники, уточнить насчет «международных родов».

— Никакой ошибки нет, госпожа Ван дер Виндт. — Умница Эва зачитывает все данные, сама того не понимая, сдает этого придурка с потрохами — какую палату на какое время забронировал (ну конечно же самую лучшую!), уточняет мелочи, и в конце добавляет: — Господин Шутов бронировал партнерские роды для себя и своей супруги.

Партнерские… роды.

Для себя и супруги.

Я так сильно сжимаю телефон, что, кажется, пальцы вот-вот сомнут стальной корпус как салфетку.

Шутов, конечно, знает меня как свои пять пальцев, но у нас это взаимно. И каким бы бессердечным придурком он ни был — он бы никогда не стал устраивать мне роды в перерывах между интимными свиданиями с Рудницкой. Или я просто хочу так думать, а на самом деле это был всего лишь еще один акт заботы о своем ручном зверьке, из той же оперы, что и его уже хорошо знакомое «не выёбывайся»?

— Госпожа Ван дер Виндт? — выводит меня из ступора английский с акцентом.

— Да, я здесь. Прошу прощения. Дело в том, что я потеряла ребенка.

Она начинает сбивчиво извиняться. Я даже не вслушиваюсь, просто вежливо прошу больше не беспокоить меня по таким вопросам и заканчиваю разговор.

Снова вызываю Валентина и прошу его достать мне личный номер Юлии Рудницкой.

Я себя слишком хорошо знаю.

Я не успокоюсь, пока не узнаю, за каким чертом этот придурок на самом деле катался в Швейцарию. Дела, «будущие наши партнерские роды» или Юля.

Телефон Юли Валентин сбрасывает мне сообщением примерно через десять минут.

Я разглядываю стройные цифры совершенно обычного номера, хотя нет никакой логики в том, почему там должны быть какие-то волшебные числовые сочетания. Просто немного тяну время, придумывая в голове пару вариантов на разные случаи, если вдруг разговор повернется в какую-то не очень приятную сторону. Если эти двое действительно любовники, то мой звонок может вызвать у нее определенные… вопросы. Вряд ли я сама горела бы желанием вести вежливые беседы с женщиной, которая с порога начинает выяснять, в каких я отношениях с ее мужиком.

Тем более, что шутов — не мой мужик.

Юля берет трубку только когда лимит гудков приближается к концу. На заднем фоне слышна возня и громкие голоса, судя по обрывкам фраз — это какая-то съемка.

— Я слушаю.

— Добрый вечер, Юлия. Это Валерия Ван дер Виндт. Не знаю, помните ли вы меня.

Мы виделись один раз, тогда, в ресторане, когда Шутов представил ее как свою невесту. Тогда я была практически железобетонно уверена, что это был еще один очередной спектакль, чтобы от меня избавиться. Когда увидела их совместные фотки в той гостинице, включилось позднее зажигание и до меня вдруг дошло, что даже если Рудницкая не была его невестой, любовниками им это вообще никак не мешало быть. Причем уже довольно продолжительное время.

— Я вас помню, Валерия, — спокойно, как будто даже с вежливой улыбкой отвечает Рудницкая.

— Я бы хотела с вами встретиться. — Обсуждать это впопыхах по телефону, пока кто-то на заднем фоне уже рвет глотку, заставляя ее вернуться и не портить макияж, точно плохая идея. — Мне понадобиться примерно полчаса вашего времени.

— Полагаю, разговор пойдет об одном нашем общем знакомом? — Легкая насмешка в голосе.

— Именно о нем.

— У меня сейчас очень плотный график, но завтра вечером будет окно с семи до восьми, возможно, меньше. Давай встретимся в «Челентано» возле Привокзальной?

Я не упускаю из виду ее переход на «ты». Ничего такого в этом нет — мы с Рудницкой хоть и не ровесницы, но разница в возрасте у нас незначительная, и ничего такого в переходе от формальностей нет. Но меня почему-то все равно дергает. Не хочу быть на короткой ноге с женщиной, которая, возможно, провела вчерашнюю ночь в постели Шутова. Или проведет сегодняшнюю.

— Хорошо, Юлия, буду ждать вас там.

Она, конечно, замечает мой отказ становится своими в доску, но реагирует на него легким смешком, говорит, что постарается не задерживаться и мы заканчиваем наш короткий разговор, который я перевариваю и пока сижу в машине по пути домой, и дома, нервно бросая в сумку спортивные вещи, кроссовки и бутылку с водой. Чем дальше — тем сильнее эти идея кажется абсолютно идиотской, хотя час назад она выглядела как самая логичная вещь на свете. Что тут такого — спросить одну из телок Шутова, встречались ли они в Берне. Это ведь простой вопрос, я собираюсь задать его вежливо, заранее сказав, что ответ меня интересует только в личных, успокоительных целях.

Но уже по дороге в зал до меня внезапно доходит, что не так.

Я, блин, веду себя как Михайлевская.

Она ведь тоже прилетела на конюшни к Авдееву не для того, чтобы вцепить мне в волосы. Она просто точно так же приехала посмотреть на «особенную подружку» своего мужика, даже скандал не устраивала и вела себя максимально спокойно. Пока переодеваюсь в зале, надеваю лямки и тяну страшно тяжелые штанги (после долгого перерыва, мышцы как будто орут благим матом), перед глазами то и дело мельтешит картинка звонящей Шутову Юли — точно так же, как я когда-то позвонила Вадиму, чтобы его предупредить. Только в наших ситуациях, хоть они и сильно похожи, есть одно существенное отличие — Михайлевская, в отличие от меня, действительно встречалась с Авдеевым. А я для Шутова — просто долбаный проект, примерно, как один из его гениальных ботов, только с ручками и ножками.

Глава тридцать третья: Лори

— Валерия Дмитриевна, тут проблема, — рапортует Начальник СБ, примерно около десяти утра на утро следующего дня, как раз когда до собрания «топов» остается примерно десять минут.

Я уже знаю, что случилось, но изображаю удивление.

— Вы просили сразу ставить вас в известность, если форс-мажор, — продолжает Игорь. — Здесь Константин Александрович Угорич. С юристом.

На заднем фоне слышу знакомый визгливый тон, как будто кто-то препарирует лягушку без наркоза. Сегодня, по моим подсчетам, был предпоследний день, когда «любимый» братец должен был начать действовать. И если бы он не появился на горизонте ни сегодня, ни завтра — это была бы первая в моей жизни не сработавшая афера. Но все получилось.

— Угорич только с одним юристом? — переспрашиваю на всякий случай, буквально не веря своему счастью.

— Один юрист, — отчеканивает Игорь, и с плохо скрытой иронией добавляет: — Ну и охранник, тоже одна штука.

Угорич снова истерит на заднем фоне.

Степень угрозы этого охранника тон Игоря описал достаточно красноречиво. Значит, один юрист и одна непонятная прямоходящая человеческая особь — и вот с таким эскортом Константин пришел брать штурмом «ТехноФинанс». Неужели скоро Новый год и братец расщедрился на подарки?

— Проведи их в малый зал для совещаний. И всех наших юристов туда.

— Хорошо, Валерия Дмитриевна. Охрана?

— Не надо. — Со мной будет мой личный терминатор — мне присутствия Валентина более чем достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности, тем более в компании трех импотентов. — И еще вот что…

Я еще раз мысленно прогоняю всю ситуацию, чтобы убедиться, что правильно ее раскрутила.

— Свяжись с Юрием Степановичем, пожалуйста. Если тут целый Угорич с юристом, я полагаю, ему надо об этом знать.

Заканчиваю разговор, выжидаю пять минут, вызываю Валентина. Он появляется в приемной до того, как я сама успеваю туда выйти. Моя секретарша реагирует на него как обычно — зажимая голову в плечи, как будто инстинкт подсказывает ей стать максимально незаметной для хищника.

— Будут какие-то особенные указания, Валерия Дмитриевна? — интересуется своим роботическим голосом, от которого даже у меня мурашки по коже.

— Просто будь рядом, слушай и запоминай, на случай, если мне надо будет восстановить по памяти какую-то недостающую деталь.

Когда до кабинета остается около десятка шагов, шум голосов, среди которых выделяется фальцет Угорича, красноречиво намекает, что братец, сам того не зная, действительно сделал мне королевский подарок. Сколько лет я только воображала, как буду наслаждаться его истериками, а он даже догадываться не будет, кто перед ним и за что ему все это.

— Господа, добрый день всем. — Мои юристы уже рассаживаются по периметру овального стола, а Угорич, заметив меня, моментально краснеет от ярости. Его юрист, высокий мужчина в недорогом костюме, выглядит гораздо более собранным, но напряжение в его позе тоже чувствуется. — Надеюсь, для этого перформанса есть веская причина.

Константин не торопится. Он стоит, тяжело дыша, словно готовится к прыжку. Я выдерживаю паузу, затем указываю на кресло рядом с его юристом.

— Здесь удобнее всего. Начнем?

Он плюхается в кресло, занимает демонстративно расслабленную позу, словно бросая вызов. Его пальцы нервно барабанят по столу, а взгляд мечется между мной и командой юристов «ТехноФинанс», которые сидят по обе стороны от меня. Но то, как он нервно всеми силами старается избегать сидящего в стороне Валентина, меня особенно радует.

Пока юристы обмениваются ФИО и рукопожатиями, я делаю вид, что распечатай в двух экземплярах увесистый пак документов на столе, действительно меня заинтересовал. Но не сильно, чтобы заставить эту мразь заранее начать дергаться.

— Это — завещание моего отца. — Угорич стучит пальцами по лежащей ближе к нему стопке.

Очень глупо, принимая во внимание тот факт, что он сделал это без соблюдения элементарных юридических формальностей, не дав раскрыть рта даже собственному юристу.

Я, в отличие от него, собираюсь действовать строго по протоколу и молча жду, пока команда законников «ТехноФинанс» хотя бы бегло ознакомится с копией документа. Они просят сравнить два экземпляра (один — оригинал, который настолько искусно сделан, что даже я, зная о его происхождении, не нахожу к чему придраться).

— Это же просто формальности, — снова формирует Угорич. — Там черным по белому написано, что я являюсь единственным законным наследником «ОлмаГрупп», которую «ТехноФинанс» себе присвоила!

Юрист наклоняется к его уху, шепчет явно какие-то наставления, но Константин отмахивается от него как от назойливой мухи.

Никогда не думала, что бывает так сложно сидеть с каменным лицом, потому что в душе мне просто кишки выворачивает от желания рассмеяться ему в лицо со словами: «Тупая ты, ведомая, жадная тварь, я же тебя как лоха на три щелчка пальцами развела!»

— Кто-нибудь из вас, — перехожу взгляд с Угорича на его юриста и обратно, — для начала объяснит мне суть это перформанса?

— Это завещание моего отца, Гарина Александра Игоревича! — Константин вскакивает с места, несмотря на тщетные попытки юриста снова усадить его обратно.

Его крик разрывает напряжённую тишину комнаты. Я сохраняю спокойствие, наблюдая за тем, как он теряет контроль. Этот спектакль только укрепляет мою позицию. А заодно, хоть зрителей у истерики Константина не так уж много, все они прекрасно видят, что мой «любимый» братец абсолютно не контролирует не то, что ситуацию, но даже себя самого.

Юристы с обеих сторон переглядываются, один из моих — Денис Эггер — поднимает голову, чтобы взять слово.

— Константин Александрович, прошу вас успокоиться. Мы понимаем всю важность вопроса, но такие дела требуют детального анализа.

— Детального анализа? — Угорич бросает на него злобный взгляд. — Это завещание чётко говорит, что я — единственный наследник. Что вам ещё нужно? Прочтите, мать вашу, еще раз, если с первого до ваших куриных мозгов…

— Константин Александрович! — перебиваю его зреющую грубость довольно жестким окриком, из-за чего он все-таки на минуту теряет дар речи. — Прежде чем мы продолжим, я вынуждена напомнить, что вы находитесь здесь исключительно из моей доброй воли и потому что я привыкла решать вопросы с глазу на глаз, а не устраивать забавные юридические переписки в прессе. Но, поверьте, ничего не помешает мне прямо сейчас выставить вас вон, и сделать так, что в дальнейшем ни один наш контакт по этому вопросу или любому другому не будет обходиться без присутствия службы безопасности. Сейчас я не сделала этого только потому что полагала, будто имею дело со взрослым человеком и опытным бизнесменом. Желаете убедить меня в обратном? Отлично, вы на верном пути.

Константин даже не скрывает, что с гораздо бОльшим удовольствием свернул бы мне шею как воробью, но здесь моя территория, мои возможности, а у него настолько плачевное положение, что он даже опытного юриста нанять не может. Не знаю, из какой жопы мира он откопал это серое непонятное и, очевидно, более чем юридически беспомощное существо, потому что любой грамотный юрист еще на берегу предупредил бы о том, что это дело яйца выеденного не стоит.

Впрочем, мне ли жаловаться? В нужный мне сценарий истерический припадок Угорича и его безграмотные шаги как раз идеально вписываются.

— Я… прошу прощения, — сквозь зубы цедит Константин, садится на стул и скрещивает руки. Но даже это толком сделать не может, потому что продолжает выстукивать чечетку пальцами, на этот раз — на собственных предплечьях. — Я подожду, сколько нужно, Валерия Дмитриевна.

Я выжидаю несколько секунд, Угорич нервно машет рукой и только после этого юристы включаются в работы. Наш экземпляр завещания растаскивают буквально по листам, пока Константин как коршун следит за тем, чтобы на его «подлинник» даже тень не упала. Как будто сразу после этого с него волшебным образом испаряться все доказательства в виде живой подписи.

Наверное, с тех пор, как мы виделись в последний раз его финансовые дела окончательно сыграли в ящик, потому что ведет он себя просто как форменная истеричка. Нельзя вот так на полном серьезе вламываться в головной офис «ТехноФинанс» и требовать долю в миллионном бизнесе здесь и сейчас. За такое даже в приличных кругах могут «угостить» разве что говном на лопате.

Я верчу эту мысль все время, пока юристы о чем-то переговариваются и делают пометки в блокноты. Не могу объяснить точно природу этого предчувствия, но почерк очень уж знакомый. Шутов уже однажды устроил ему личный финансовый Армагеддон, и нельзя не признать, что сейчас эта ситуация развернулась мне на руку в полный рост.

Мой телефон лежит на столе, на расстоянии вытянутой руки.

Я переплетаю пальцы, чтобы не поддаться импульсивному желанию написать этому придурку. Это же будет совершенно нормально — обычный вопрос по делу, чтобы убедиться, что Угорич не блефует и я могу давить его по-взрослому.

Черт, да кого я обманываю?

В последние дни только то и делаю, что высасываю из пальца любой повод написать ему.

Да пошло оно все!

«Тут Угорич с истерикой. Судя по всему, его финансы в полной жопе. Твоих рук дело?» — я просто набираю текст, не взвешивая, не оценивая его на уровень достаточной сухости.

Отправляю.

Откладываю телефон и пытаюсь вникнуть в юридические коллизии.

— Документ нуждается в проверке, — настаивает мой второй юрист, Виктория Смехова. — Нельзя давать ход делу без подтверждения его подлинности.

— Но даже после этого, если все будет в порядке, — подключается Эггер, — потребуется проверка на соответствие его всем законодательным нормам.

Юрист Угорича осторожно подаётся вперёд, держа документ перед собой, словно это оружие.

— Завещание заверено в нотариальной конторе и содержит все необходимые подписи. Мы готовы предоставить подтверждающие данные.

Очень тяжело не рассмеяться в голос, потому что, конечно же, никаких подтверждающих данных они предоставить не могут. И судя по перекошенному лицу Константина, подобный ход он со своих горе-представителем не обсуждал.

Но я снова сдерживаюсь и спокойно говорю:

— Прекрасно. Тогда у нас не должно возникнуть проблем с этим.

Эггер и Смехова начинают перечислять все необходимые процедуры, очень оптимистично озвучивая срок в несколько недель, но на Константина их прогноз действует как красная тряпка на быка.

— Это лишнее! — орет он, абсолютно не обращая внимания на то, что я уже в открытую морщусь от раздражения. — Я не позволю вам затягивать процесс ради ваших бюрократических игр!

Я резко поднимаю руку, жестом заставляя его замолчать.

— Константин Александрович, либо вы даёте юристам «ТехноФинанс» выполнить их работу, либо здесь и сейчас заканчивается мое терпение — поверьте, абсолютно царское с учетом вашего непозволительного поведения — и вы прямо сейчас отправитесь к черту вместе со своей писулькой, вторым экземпляром которой я просто подотру задницу.

Угорич буквально силой сжимает челюсти, его глаза метают молнии, но он все-таки снова усаживается на стул. Юрист рядом с ним наклоняется и шепчет что-то на ухо, но тот лишь раздражённо машет рукой.

— Денис, — обращаюсь к Эггеру, — ваши комментарии?

Он спокойно, даже с ленцой поправляет очки, намеренно или нет, не замечая висящего в воздухе напряжения.

— Валерия Дмитриевна, документ действительно выглядит корректным. Но проверка в любом случае требуется, особенно учитывая срок давности и вопросы, которые он вызывает.

Я понимаю, куда он клонит — прошло семь лет с тех пор, как не стало моего отца. Почему его завещание всплыло только теперь, почему Угорич не предоставил его раньше?

— Завещание — один из самых оспариваемых документов в юридической практике, — продолжает Смехова, — именно потому, что их чаще всего пытаются подделать.

— Это попытка сделать из меня какого-то фигляра?! — Угоричу явно не хватает ни выдержки, ни мозгов хотя бы пытаться держать видимость контроля.

— Это не попытка, Константин, — совершенно безучастно пожимаю плечами. — Пока мы не изучим все необходимые материалы, никаких других разговоров у нас с вами не будет. Исходя из этого, в ваших же интересах предоставить нам имеющиеся у вас на руках свидетельства, которые избавят наших юристов от необходимости ковырять буквально каждую бумажку. В таком случае мы со своей стороны тоже готовы пойти на компромисс и сократить процедуры проверок до минимума.

Юрист Угорича спешно встаёт, стараясь сгладить ситуацию:

— Мы готовы к сотрудничеству.

«Готовы? Вы? А твой клиент поставил тебя в известность, как именно он заполучил это завещание?»

Я киваю своим юристам, давая беззвучное согласие на «смягчающие обстоятельства». Ни у кого в этой истории не должно возникнуть даже тени сомнения, что я могла нарочно затягивать или, наоборот, торопить процесс.

— Я думаю, — немного медлит Эггер, — что мы можем сократить обязательные формальности до… десяти дней. Само собой, только после того, как получим все остальные документы.

— Десять дней?! — Угорич так зол, что кончик его подбородка яростно багровеет. — Это какой-то абсурд! У вас и так есть всё, что нужно, прямо сейчас!

Прежде чем ответить, я выдерживаю паузу, во время которой каждая живая душа в кабинете даже дышать начинает заметно тише.

— Константин Александрович, если вам есть что скрывать, можете продолжать орать, — смотрю прямо на него, абсолютно не скрывая, где именно я видала его попытки провернуть ситуацию нахрапом. — Но мы либо решаем вопрос в правовом поле, либо вы идете к черту со всеми своими претензиями. Здесь вам не дешевый базар, и хоть вы, очевидно, привыкли решать вопросы силой своих голосовых связок, в мире большого бизнеса все баталии ведутся исключительно в правовом поле.

На лице Угорича дергается сразу несколько нервов, он выглядит так, будто готов разразиться очередной порцией крика, но попросту не находит слов.

Я выжидаю еще немного, а потом прошу Эггера и Смехову предоставить юристу Константина список всех необходимых документов, которые могут ускорить процесс.

После этого, извинившись, встаю из-за стола и выхожу в коридор, прикрывая дверь только на две трети.

Проверяю телефон и в груди колко дергается сердечная мышца, когда вижу висящий висящее на главном экране сообщение: «Ловкость рук и никакого мошенничества, Лори. Через пару дней его последняя кормушка снова станет доступна. Дай знать, если пидара нужно подержать на голодном пайке еще немного».

Набираю в легкие побольше воздуха.

Я не знаю, в какое место этой планеты нужно сбежать, чтобы оттуда не чувствовать эту сумасшедшую тягу.

«Мне хватит и пары дней. Спасибо».

Секунду медлю, но все-таки отправляю.

И прикрываю рот ладонью, когда через минуту получаю типичное шутовское: «You're welcome, обезьянка. Чем еще помочь?»

«Дофамином и окситоцином», — пишу уже исключительно на рефлексах, и после секундной заминки, снова вбиваю его имя в контакты: «Д» с белым сердечком.

Я снова к нему притянулась. Сама откопала повод. Это просто трындец.

«Партнерские роды», да, Шутов? «Супруга»?

Д: Бедная моя неёбаная обезьянка))

Я: Придурок!

Я обхватываю телефон двумя ладонями, сжимаю как будто подсознательно хочу, чтобы буквы из его сообщений отпечатались у меня на коже.

Мне должно было стать легче после нашего расставания. Я верила в это изо всех сил, я удалила абсолютно все, что можно напоминать мне об этом придурке — переписки, фотографии, его номер и даже историю звонков. Я пыталась забыться в другом мужике — гораздо лучшем, более надежном и, блин, нормальном, чем шутов. Но здесь и сейчас, снова разглядывая его последнее идиотское, как обычно колючее сообщение, я понимаю, что это был бег на месте.

А что если Юля скажет, что я ничего не придумала и те новости были на самом деле правдой? Что если они действительно любовники? Или даже просто трахаются иногда, когда сбегают в другие страны от кого-то, перед кем у них есть обязательства?

Телефон милостиво вибрирует, не давая моему беспощадному мозгу сформировать единственно правильный ответ.

Д: Кстати, отличный план, Лори. С завещанием.

Я закатываю глаза, потому что не на секунду не сомневалась, что он обязательно будет в курсе всего, что происходит в моей жизни.

Он всегда рядом.

Оберегает.

Контролирует.

Беспощадно мстит всем, кто причиняет мне боль.

Решает вопросы.

Думает обо всем наперед, даже если это роды и чужой ребенок.

Только не любит.

«Мне никто не нужен, обезьянка…»

Я бросаю взгляд на время на экране телефона, потому что из множества вариантов, что написать ему в ответ, не могу выбрать ни один — они все слишком сухие или слишком эмоциональные, или слишком безликие.

Через три часа у меня встреча с Рудницкой.

Я: У меня был хороший наставник по составлению самых лучших в мире планов.

Д: Чувствую себя старым и дряхлым, обезьянка. Прям по яйцам мне потопталась, бессердечная ученица.

Я из последних сил сдерживаю улыбку, потому что из-за приоткрытой двери зала совещаний начинает доносится характерный скрежет отодвинутых стульев. Лучше, если никто из сотрудников офиса, а тем более Угорич, никогда не увидят меня с покрасневшими щеками и вот этим слишком очевидным счастьем на губах.

Я: Ты на десять лет старше меня, Шутов. И только из уважения к твоим сединам я так гуманно обращаюсь с твоими яйцами.

— Валерия Дмитриевна? — Эггер первый появляется в коридоре. — Полагаю, мы уладили основные вопросы с господином Угоричем.

Я киваю и молча жду, пока Константин и его беспомощный «оруженосец» пройдут мимо по коридору. Он на прощанье даже не смотрит в мою сторону. Правда думает, что меня может задеть эта тупая ужимка?

— Что скажете? — перевожу взгляд на своих юристов. Теперь, когда рядом нет посторонних ушей, можно говорить без купюр.

— Это определенно какая-то афера, — сразу говорит Смехова.

Эггер молчит и мне приходится поторапливать его нетерпеливым взглядом.

— В моей практике были случаи, когда даже всплывшие спустя десятки лет завещания оказывались подлинными. Кроме того… — Он ищет моего одобрения и сигнала, прежде чем продолжить. — Присоединение «ОлмаГрупп» было несколько… не протокольным. В свете этого внезапно всплывшего завещания и до хотя бы первых результатов проверки подлинности, я пока не готов давать какие-либо прогнозы.

Не протокольным?

Я плотно сжимаю губы, чтобы не проронить ни звука из множества тех, которые буквально режут мне язык.

Завольский просто забрал все активы моего отца — в наглую, как в лихие девяностые, наплевав на все процедуры. Это было никакое не «не протокольное присоединение», это был чистый рэкет и демонстрация собственной власти. И безнаказанности.

— Юрия Степановича уже поставили в известность, — именно сейчас произносить имя этого жирного борова максимально противно, как будто вынуждена пережевывать чужую блевотину. Но мой учитель хорошо меня подготовил — если понадобиться, я даже на раскаленных углях станцую с улыбкой на губах. — Расскажите ему все, что тут случилось со всеми деталями. Возможно, у него появится свой вариант решения проблемы.

«Я на это изо всех сил рассчитываю», — добавляю про себя.

Уже в кабинете, мысленно прикинув как буду действовать дальше, нахожу один из номеров Наратова, с которых он в последние разы выходил на связь. Трус несчастным, просто обоссаная половая тряпка, господи. Столько лет прошло, а от воспоминаний обо всех пролитых по нему слезах, тянет блевать. Но я уже знаю, что легче мне станет только после того, как я увижу его таким же раздавленным, какой я была в тот день, когда он просто прошел мимо, переступив через меня как через мусорную кучу.

Пишу сообщение: «Нам срочно нужно поговорить! Это насчет завещания!» и отправляю на все его подпольные номера. Если не ответит до вечера — бузу звонить, пока до тупой башки Наратова не дойдет, что, когда я говорю срочно — это значит даже под страхом быть кастрированной собственной больной на всю голову женушкой.

Но это, к счастью, делать не приходится. Он перезванивает как раз, когда я стою на крыльце, дожидаясь, пока Валентин раскроет зонт у меня над головой. Льет как из ведра, и несмотря на большой зонт и торопливый шаг, я все равно успеваю порядком намокнуть. Но в машину не сажусь — своему водителю я, конечно, доверяю (раз он до сих пор никуда загадочным образом не испарился, значит, Шутов посчитал его благонадежным), но разговор с Наратовым не должен слышать никто. Кроме, разве что, Валентина, который даже роль держателя зонтика исполняет безупречно, безмолвно и бесшумно.

— Что, блядь, у тебя случилось?! — сразу орет Сергей, как будто знает, что терпения на него не осталось от слова совсем.

— Сегодня в офисе был твой дружок Угорич, — шиплю как змея. — Угадай, чем он размахивал у меня перед носом?

— Угорич? — переспрашивает растерянно. — Константин Угорич?

— Он принес завещание Гарина! — рявкаю я, пользуясь тем, что мимо проезжает грузовик и шум его мотора прячет мои слова даже от случайных прохожих. — Сунул мне его под нос! Утер, как сопливую девчонку! Может, ты объяснишь мне, что происходит?!

Мой наезд производит именно тот эффект, на который я и рассчитываю — язык Наратова моментально оказывается в заднице. Он только мычит что-то нечленораздельное, кажется о том, что никакого другого завещания Гарина нет и быть не может.

— Да ты что? — продолжаю разыгрывать праведный гнев святой обманутой женщины. — А его юрист пообещал предоставить все необходимые доказательства подлинности!

— Абсурд… — бубнит Сергей.

Даже жаль, что приходится чихвостить его по телефону — хочется своими глазами увидеть, как его самодовольная рожа покрывается нервными пятнами.

— Ты решил меня использовать, да?! И в чем смысл, а, Наратов? Какая выгода? Хотел меня подставить фальшивым завещанием в надежде, что если все выгорит — лавры пополам, а если твою фальшивку раскусят — отдуваться буду я одна?!

— Я не понимаю, блядь, что происходит! Это срань какая-то! — Визжит как свинья на скотобойне. Нет, все-таки хорошо, что мы говорим не глаза в глаза, потому что я и без зеркала знаю, что отвращение написано на моем лице жирным красным маркером. — Я не знаю, какую игру ведет Угорич, но клянусь, что…

— Завтра, — перебиваю его бессмысленный треп. — В обед, в том же кафе, где ты пытался продать мне свой гениальный план. И либо ты приносишь все завещание целиком, либо идешь на хуй. Никакие другие варианты кроме «я верю только собственным глазам» я даже рассматривать не хочу. Мне твои шпионские игры порядком осточертели, Наратов. Я и так слишком многим рискую, просто разговаривая с тобой.

— Ты рискуешь?! Ты, сука, рискуешь?!!

Я нажимаю на иконку отбоя, ставлю телефон на беззвучный.

Проверяю сообщения, но от Шутова ничего нет.

Ладно, отлично. Значит, ничего не будет отвлекать меня от разговора с Рудницкой.

— Валентин, — поворачиваюсь к своему терминатору, уже даже не удивляясь, что он как будто каждую секунду наготове исполнять очередное поручение. — Завтра у меня одна очень деликатная и важная встреча. Вероятно, мне понадобится грубая мужская сила. Я могу на тебя рассчитывать?

— Да, Валерия Дмитриевна, — без тени сомнения, с недрогнувшим лицом.

— Хорошо, тогда на сегодня ты свободен.

Когда приезжаю в «Челентано», Юли еще нет.

Занимаю столик подальше в углу, предполагая, что ей не очень приятно быть на виду с такой узнаваемой внешностью. Здесь довольно уютно, если не считать довольно громко работающего телека с каким-то включенным музыкальным каналом.

Пока жду Рудницкую, прокручиваю в голове до икоты отработанный план.

Теперь в дело должен включиться Завольский — команду «фас» своим решателям он наверняка уже дал. Если Дима решил вопрос по мне, то его кровожадной утробе все равно нужна сакральная жертва и Угорич на эту роль подходит идеально. Он как раз из тех, на кого в свете его непрекращающихся афер, много кто точит зуб. Уверена, что если бы задалась целью следить за его жизнь более внимательно, то знала бы о как минимум нескольких попытках подправить ему мозги. Завольский абсолютно точно не будет с ним церемониться.

Сообщение от Шутова приходит почти одновременно с тем, как мой взгляд реагирует на звук дверного колокольчика, вслед за которым в дверях появляется Юля. Я бросаю взгляд на экран, читаю: «Мои седины очень благодарны, что ты к ним с уважением и пиететом». Вот же долбаный гений — словечки использует, которые во всем этом мире как будто знаем только мы вдвоем.

— Привет, — улыбается Рудницкая, снимает пальто и кладет его на спинку свободного стула. — Извини, что опоздала.

Я машу рукой, мол, ерунда, и спрашиваю, что ей заказать.

— У меня всего двадцать минут времени, но выдернуть могут в любое время, буквально через пять минут. Я даже чихнуть «спасибо» не успею.

Но официантка уже крутится возле нашего стола, и я все-таки заказываю себе американо с молоком и стакан минералки для Юли. Телефон у нее и правда пищит и звонит, кажется, не переставая. На пару звонков она отвечает довольно быстро, на одном застревает на несколько минут, но я терпеливо жду. В конце концов, мне от нее нужно ровно несколько ответов, а не задушевная беседа на весь вечер.

— Все, я здесь, прости еще раз. — Рудницкая выключает звук и кладет телефон в сумку. Делает глоток воды, как только официантка приносит стакан с соломинкой. — Ты, я так понимаю, хочешь узнать насчет Берна, да?

— Да. Вы с Шутовым… — Почему-то именно в эту минуту слово «любовники» кажется каким-то оскорбительным, так что я, помедлив, заменяю его более нейтральной альтернативой. — Вы встречаетесь?

— Валерия, я замужем, — без тени надменности, но все же с легким снисхождением, говорит Юля. — Ну, вернее, я как раз в процессе развода, но вряд ли мои любые отношения с мужчиной, который не надевал кольцо мне на палец, можно назвать «встречами».

— Вы любовники?

— Нет, — спокойно, без заминки, как человек, который уверенно проходит детектор лжи, отвечает она. — Когда-то давно были, но это явно было еще до того, как в его жизни появилась ты. Но в целом, даже тогда это был скорее дружеский секс с легким флером благодарности. Он помог мне с карьерой — деньгами и некоторой протекцией, если вдруг тебя и это интересует.

Никогда не думала, что буду так радоваться просто тому, что официантка появляется и дает мне небольшую паузу, пока ставит большую чашку и вазочку с крохотным песочным печеньем к кофе.

Они не любовники.

Господи. Они. Не. Любовники.

Господи боже мой.

Из груди вырывается дурацкий, как будто безумный смешок.

— Выглядишь как будто гора с плеч свалилась, — комментирует Юля. Снова с легким флером знающей жизнь стороны, но сейчас я готова простить ей вообще все, что угодно.

— Что было в Берне?

— Меня избил муж. — Рудницкая пытается через силу улыбнуться, но по напряжению на лице видно, что для нее эта тема еще долго будет очень болезненной. — Угрожал, обещал убить. Я понятия не имела, что Дима остановился в той же гостинице, мы в последний раз общались… ммм… примерно тогда же, когда он «нанял» меня изобразить перед тобой его невесту. Дурацкий был спектакль. Когда ты убежала из-за стола — он чуть не рванул следом. Не знала, да?

Я мотаю головой. Слишком сильно, так что начинают неметь мышцы шеи.

Я догадывалась, что он устроил этот спектакль как рад для этого, но в голове все равно торчала мысль, что Шутов вполне мог связаться с кем-то вроде Рудницкой — красивой, эффектной, без комплексов, без трех скелетов в шкафу прошлого и готовой быть с ним на любых условиях.

— В Берне он меня просто защитил. Сделал самую правильную, самую мужскую вещь на свете — закрыл женщину от морального урода и для острастки сломал ему нос. Это было офигенно!

Она так выразительно закатывает глаза, что мне хочется немедленно вылить кофе ей на голову. Хорошо, что этот безумный приступ ревности длится всего пару мгновений.

— Потом отвез к хорошему врачу, который не стал за деньги сливать эту весьма ценную информацию в СМИ. Вернул в гостиницу и сделал так, чтобы моего мужа оттуда вытурили, а мне компенсировали все неудобства из-за непрофессиональных действий сотрудников отеля. — Она делает еще один глоток, проверят телефон, пишет короткое сообщение и снова возвращается к нашему разговору. — Но если вдруг тебе мало…

Я непроизвольно поджимаю губы, как будто внутренне готовлюсь услышать еще одну маленькую, неприятную правду.

— Через пару дней, когда это дерьмо расползлось по всем новостям — я так понимаю, оттуда ты все и узнала — я пришла к нему. Сама. В том виде, в котором на женщине обычно написано: «Давай потрахаемся чтобы снять напряжение».

Идея окатить ее кофе начинает казаться очень привлекательной.

— Боже, Валерия, не смотри на меня так! — Рудницкая посмеивается. — Ничего не было. Меня первый раз в жизни так отфутболивали, что желание подкатывать к мужикам с таким предложением отсохло с корнем.

Не знаю почему, но я даже мысли не допускаю, что она может мне врать. Зачем? Если бы хотела заполучить Шутова, то как раз сделал бы все, чтобы убедить меня в их распрекрасных отношениях и фантастическом сексе, который у них случается вообще всегда и везде.

Я еще раз прокручиваю в голове всю наши переписку.

Это же я первой написала ему про «бывшую невесту».

Увидела те фотки и просто… ну, блин, а что еще я должна была подумать, если он всегда, все долбаные месяцы и годы, которые я безуспешно пыталась к нему приблизиться, только то и делал, что имел все, что шевелилось и было женского пола?!

Я сказала, что нам нужно поговорить.

А этот придурок просто… согласился.

Даже не попытался меня переубедить! Он просто позволил мне думать все, что я хотела о нем думать. Почему?

Я обхватываю чашку руками, потому что ладони моментально леденеют и начинают болеть кончики пальцев.

Потому что я ждала ребенка от Авдеева.

Потому что за мной всегда присматривали по его указке. Потому что когда он был в Берне, я сначала укатила к Вадиму на конюшни, а потом он приехал ко мне вечером. И мы пробыли наедине почти до поздней ночи, и этот белобрысый придурок, конечно, об этом узнал.

Узнал — и решил, что я просто зацепилась за повод отправить его в отставку.

Решил, что я все-таки выбрала.

— Мы виделись где-то неделю назад, — продолжает Юля. — Адвокаты Шутова надавили на хитросделанных юристов моего мужа, и он согласился дать мне развод на условиях, которые полностью меня устраивали. Я взяла шампанское и приехала к нему, чтобы отпраздновать. Ну и да, если что, секс меня тоже бы устроил. Он роскошный мужик, солнышко, если у тебя на него большие планы, придется привыкать к мысли, что желающих залезть к нему в постель будет легион. Богатый, красивый, умный — на Шутова всегда будут смотреть телки, Валерия. Но в конечном итоге значение имеет только то, на кого будет смотреть он.

— И что было дальше? — Нервно жду продолжения еще одной маленькой истории. Может, она нарочно приберегла самое «сладкое» на конец, чтобы разбить мои заново отстроенные надежды.

— Ничего. Выпила шампанское в гордом одиночестве, а потом он меня просто отвез домой. Потому что это Шутов — он не позволит выпившей и не очень вменяемой женщина садиться за руль. Идеальный мужик. И явно крепко на тебя залип.

Я сглатываю, пытаюсь вдохнуть, потому что глупое сердце начинает тарахтеть как старый двигатель — рвано и громко.

Залип?

Только и всего?

— Я одного не понимаю. — Юля снова проверяет телефон, на этот раз нервно цыкая. — Почему ты до сих пор его не заарканила?

— Потому что у нас статус «все сложно».

— Чушь собачья, — отмахивается как будто прожила минимум на три века больше меня, хотя мы почти ровесницы. — Приехала, трахнула — раз и еще раз, и еще, пока кончалка не успокоится, а потом садитесь и разговариваете.

Я закатываю глаза, вспоминая брошенное им тогда: «… пока я не проверил, какой мокрой ты стала просто от того, что я засунул язык тебе в рот, как и другим до тебя». То, что он не спит с Рудницкой совсем не означает, что в это время, вот прямо сейчас, в жизни Шутова нет какой-то другой подходящей постельной «грелки».

— Я знаю такую породу мужиков. — Выражение лица Юли такое мечтательное, как будто мы обсуждаем романы Джейн Остин. — Долго брыкаются, не хотят носить поводок, огрызаются и не пускают никого дальше койки. А потом встречают «свою женщину» и все — цепляются в нее зубами, и дальше как в дурацких сказках — долго и счастливо, до крышки гроба.

«Ты самый дорогой для меня человек, Лори…»

«Я могу жить с поломанным сердцем, но не без тебя…»

«Шутов решил проблему…» — так сказал Вадим.

«Не выёбывайся, Лори…»

— Мой муж мог по десять раз на дню признаваться мне в любви, а еще чаще — клясться в верности. — Юля уже встала, накидывает пальто и незаметно, парой взмахов руки, поправляет абсолютно идеальную укладку. — Но это не помешало ему сломать мне нос и пару ребер, и трахать все, что не приколочено. Так что мужик, который просто молча берет и делает — это вот прям как надо. Если, конечно, ты взрослая умная девочка, которой нужны поступки, а не ссанина в уши. Все, прости, мне правда пора.

Я пробую губами как будто ставший ледяным кофе.

Согреться никак не получается.

Но когда в моей чашке ничего не остается, я встаю, сажусь в машину и диктую водителю адрес этого придурка.

Глава тридцать четвертая: Лори

Я нарочно прошу водителя остановить подальше, чтобы немного пройтись под дождем и успокоить скачущее галопом сердце. Пока ехала — в голове промелькнул миллион вариантов что будет, когда Шутов откроет дверь и увидит меня на пороге. Будет рад? Пригласит войти и начнет расспрашивать детали моего плана по уничтожению Угорича? Или как в старые добрые времена, скажет, что предпочитает держать наше общение в рамках телефонных звонков и переписок?

Пару раз подмывает набрать его номер и сказать, что я почти на пороге его дома, но все время что-то останавливает. Хотя, глупо врать самой себе, как будто я действительно не знаю, почему до сих пор ему не позвонила. Боюсь услышать что-то типично шутовское, от чего ноги сами унесут меня на другой край земного шарика.

Чтобы пройти на территорию закрытого ЖК, охранник на пропускном пункте интересуется, кто я и к кому.

— Валерия Дмитриевна Шутова, — говорю первое, что приходит на ум. — К брату. В гости.

Он почему-то даже со списком жильцов не сверятся — сразу пропускает. Наверное, все дело еще и в моем виде — в черном платье-футляре, длинном пальто и сумкой от известного бренда я меньше всего похожа на любительницу наводить на квартиры богатеньких буратино.

У Димки совмещенная квартиру — кто бы сомневался.

В старом, отреставрированном доме, занимает третий и четвертый этаж из четырех.

На лестнице топчусь как трусливая школьница, которая принесла валентинку своему очень взрослому и строгому учителю.

Мысленно считаю до трех и нажимаю на кнопку звонка.

Тишина. С той стороны не слышно ни звука. Даже намека на хоть какую-то музыку.

Хотя, наверное, звукоизоляция тут тоже идеальная.

Или его нет дома? Вообще не в городе? Вот же лягушка-путешественница.

Достаю телефон, пролистываю нашу короткую переписку, как будто в ней могут быть подсказки, в какой точке Вселенной в эту секунду может находится Шутов. Вадим сказал, что он «уладил вопрос» с Завольским, это было позавчера. Значит, как минимум два дня назад он точно был здесь.

Но мое бессмысленное мысленное расследование перебивает выразительный лязг замка.

Делаю глубокий вдох, мысленно готовлю фразу: «Я тут только что кое о чем поговорила с Рудницкой…», но в итоге не произношу ни звука, потому что губы и язык смерзаются в одну совершенно лишенную речевых функций конструкцию.

Дверь мне открыл не Дима.

— А вы кто? — быстро шарит по мне взглядом девчонка лет двадцати, и хмурится.

— Валерия, — говорю, кажется, просто на рефлексах.

— И я Валерия, — фыркает она. По глазам вижу, что чем больше на меня смотрит — тем больше злится. — Тебе чего?

— Мне бы Дмитрия Викторовича, — начинаю понемногу приходить в себя. И медленно закипать. Хотя, нет, блин, закипаю я со скоростью марсианского лета! Делаю шаг вперед, отталкиваю мелкую выскочку плечом внутрь и с грохотом закрываю за собой дверь.

— Да ты кто вообще такая?! — орет малолетка, размахивая у меня перед глазами тонкими ручонками.

Что это за странный запах от нее?

Псиной что ли?

— Значит так. — Резким движением складываю свой зонт-трость, и от глухого хлопка у моей «тёзки» на секунду отпадает желание прыгать передо мной. — Еще раз полезешь мне в лицо — я тебя с лестницы спущу, невеста Бобика.

— А-ну пошла вон отсюда! — орет малая, но выразительного постукивания зонтом достаточно, чтобы держать ее на безопасном расстоянии. Безопасном для нее, само собой, хотя эта дура наверняка думает иначе.

— Шутов где? — Уверена, что если бы он был дома, даже где-то в глубинах этой квартиры, он бы точно услышал этот «вой пожарной сирены».

— Спит! — кривляется она.

— А ты, значит, собачонка — сторожишь?

Она врет как дышит. Врет как «умеют» врать бестолковые девчонки с бешенством матки, когда на их пути вдруг появляется красивый обаятельный мужик. Как там сказала Юля? «Желающих всегда будет легион…». Но ведь каким-то образом она попала в квартиру.

— А я его девушка! — еще больше орет глупая Валерия, даже не подозревая, что ровно этого последнего штриха мне как раз и не хватало, чтобы окончательно убедиться — девушкой Шутова она может быть разве что в своих влажных ванильных мечтах.

— От тебя псиной воняет, ты в курсе вообще? — Снимаю пальто, бросаю его на тумбу, продвигаясь вглубь широкого коридора.

— Немедленно убирайся!

— Или что? Хозяин вернется и вышвырнет тебя за порог?

— Да ты вообще кто такая?!

Я как раз выбираю между вариантами «жена» или «супруга», когда дверные замки лязгают снова.

Дверь открывается под «аккомпанемент» стремительно бледнеющего, покрывающегося пятнами лица малолетней заразы.

— Так, я… — Димка, с мокрыми после дождя волосами и в мешковатом свитере, который сползает с одного плеча, замирает на пороге.

Обращаю внимание на пакет в его руках.

С принтом в виде собачьих лап. Или кошачьих?

— Лори?

Если бы я не была такой злющей мегерой, то первым делом достала бы телефон и сделала пару драгоценных кадров. Шутов, который впервые в жизни выглядит растерянным — это просто целый лот для «Сотбис»^[3].

— А я тут с твоей новой обезьянкой как раз знакомлюсь. Вот, — улыбаюсь примерно так же «мило», как и клоун из «Оно», — все жду вежливое приглашение на чай.

— Чё, блядь? — Шутову нужна буквально секунда, чтобы оценить обстановку, поставить пакет на тумбу и смахнуть с лица текущий с его волос дождь.

Он так коротко подстригся, что теперь его волосы кажутся абсолютно белыми. Идеального цвета, не запачканного никаким посторонним желтым или серым оттенком.

Модная челка прилипла ко лбу.

Но ему все равно очень идет.

И мне нужна вся моя стойкость и выдержка, чтобы не опускать взгляд на торчащее из выреза странного свитера крепкое плечо. И не пялиться на цепочку с крупным медальоном на его какой-то, блин, абсолютно невероятно красивой шее.

— Значит так, это, — Шутов кивает на малолетку, которая с его появлением моментально притихла, — ветеринар. На хуй бы мне уперлась другая обезьянка, когда у меня и так одна уже есть? На всю голову отбитая! Блядь, Лори, ты сейчас серьезно?! Еще я, блядь, детский сад на выезде не трахал! Совсем сдурела?!

— Ой, прости, пожалуйста, что задела твои нежные чувства, Шутов! — Театрально складываю ладони в молитвенном жесте, а потом размыкаю их и пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Ты же у нас одуванчик невинный! Просто образец сексуальной избирательности! Или у вас все серьезно? Да?! В самом деле?!

Девчонка, попавшая в самый эпицентр нашего пинг-понга, сжимает голову в плечи почти как черепаха, и неловко пятится то в одну, то в другую сторону, видимо так до сих пор и не решив, к чьему берегу безопаснее прибиться.

— Она вот сказала, что вы встречаетесь! — сдаю эту дуру с потрохами, прекрасно, впрочем, осознавая, что из ее глупого рта не вышло ни слова правды. — Что, Дмитрий Викторович, седина в бороду — бес в ребро?!

— Да что за ёбаный в рот. — Дима в два шага берет мелкую за шиворот, реально как котенка, тащит к двери ее совершенно не сопротивляющееся тело. Дает деньги на такси и толчком захлопывает дверь. На пятках разворачивается ко мне. Поджимает губы. — Что такое, Лори? Не ёбаная женщина — хуже злой собаки? Ну ок.

Проводит по мне взглядом, и я начинаю проклинать себя за то, что приехала к нему в своем «жутко сексуальном» офисном дресс-коде. А он вон просто хоть на обложку плейбоя, даже в одежде, потому что одно это дурацкое голое плечо выглядит покруче любого самого грязного порно.

Нам же поговорить надо.

Господи.

Я только что из его квартиры какую-то малолетку выгнала. И вообще в шаге от истерики.

Но мой взгляд намертво, как прибитый, прикован к нему.

Потому что Шутов вообще без тормозов — стаскивает свитер через голову, швыряет его на пол. Прет прямо на меня всем самым сексуальным, горячим, таким мать-его-ужас-сдуреть-каким-мускулистым-телом.

Мамочки.

Боже.

Я на этом животе с самыми идеальными в мире кубиками хоть сейчас кончить готова. Просто притронусь — и точно с ума сойду.

Так шатает от адреналина, что невольно пячусь назад как рак.

Да меня сейчас вдобавок еще и размажет от его запаха.

— Шутов… стой, где стоишь…

— Ага, вот прям так и сделал.

Он такой красивый, божечки.

Я даже пискнуть не успеваю, когда хватает за запястья и задирает над головой, расплющивая меня об стену, пришпиливая бедрами, как глупого мотылька.

Как же от него пахнет.

Дымом, мокрым лесом, черным туманом.

Зверюга бешеная.

— Шутов… — Непроизвольно вытягиваюсь на носочках. — Слушай, нам нужно поговорить… Свитер надень.

— Не-а, — улыбается как настоящий дьявол. Только белобрысый. Только в миллиард раз красивее любого Дьявола. — Ты же за лекарствами приехала, обезьянка? Дофамин, окситоцин, поебень всякая. Вот, считай, я снял упаковку.

— Дим… Димка… — Я сейчас просто нафиг задохнусь. Если раньше не сгорю от его раскаленного тела, прижигающего, клеймящего мое даже через одежду.

— Значит так, обезьянка. — Наклоняется к моим губам, дышит на них, но даже не пытается поцеловать. — Через пятнадцать минут у меня японцы онлайн. И пропустить эту хуйню второй раз я точно не могу. Поэтому сейчас я тебя быстро жестко ебу, ты успокаиваешься, тихонько лежишь в кроватке и не мешаешь мне работать. А потом мы поговорим.

— Больной, блин.

Он все-таки прикусывает мою нижнюю губы, так сильно, что как будто почти до крови.

— Ты такой придурок, придурок…

Мои руки Дима отпускает только на несколько секунд, чтобы стащить с меня платье.

Подцепляет пальцами узкий нижний край, тянет вверх, и я мысленно благодарю провидение за то, что сегодня в последнюю минуту раздумала надевать юбку и блузку, и пиджак. Пара секунд, которые Шутов тратит, чтобы вытащить меня из этой тряпки, буквально поджигают голодные нервы.

Я приехала к нему разговаривать.

Но, блин, я умру, если мы не займемся сексом прямо сейчас, даже если это ужасно короткие пятнадцать минут. Ненавижу японцев! Прости, Токио!

Дима сдергивает платье, и вместе с ним куда-то в сторону летит заколка для волос. Мотаю головой, чтобы привести прическу хотя бы в какой-то порядок.

— Блядь, Лори, ты реальная вообще? — Дима хмурится, а потом порывисто протягивает ладони, обхватывает мое лицо своими совершенно офигенными пальцами и тянется, как магнит.

Сначала жадно, больно, дико буквально впечатывается в мой рот своими губами, заставляет всхлипнуть, потому что одновременно надавливает бедрами мне на живот. Его возбуждение настолько очевидно, что в голове взрывается первая сверхновая — просто от осознания того, что это происходит на самом деле.

— Лори… — Раскрывает мои губы своими. — Лори, блядь…

Проталкивает язык внутрь, обводит по краю зубов, глубже, лишая возможности вдохнуть.

Я тянусь к нему, пробую на вкус наш поцелуй, стону прямо ему в рот, и в ответ слышу тихий, совершенно оторванный рык откуда-то из его груди.

Губы у меня после этого точно будут в хлам и в кровь. Но, боженька, пусть будут, умоляю тебя, я хочу всю жизнь носить на себе его поцелуи, абсолютно каждую минуту пока дышу и существую.

— Дим… — Тянусь к его джинсам.

Он реагирует мгновенно — снова пришпиливает мои запястья над головой, но на этот раз использует только одну руку. Отодвигается, рассматривает мои моментально опухшие губы.

— Обезьянка, после японцев — хоть сожри меня, все, что хочешь.

— Гребаные японцы, — стону и извиваюсь, но освободиться из этой железной хватки вообще не реально.

Дима заводит руку мне за спину, одним движением находит застежку лифчика.

Отпускает руки, взглядом предупреждая, что терпение его не безгранично, как и наше время. Стаскивает по рукам сначала лифчик, потом сдергивает трусики. Проводит указательным пальцем по резинке чулка, коварно улыбается.

Подхватывает под ягодицы, отрывает от земли просто как пушинку.

Два шага вперед.

— Цепляйся, обезьянка.

Я послушно исполняю приказ, обвивая его руками и ногами, как плющ.

Притрагиваюсь губами к шее, слизывая как дурная его запах. Во рту жжет от этой смеси, как будто только что попробовала на вкус запредельное блаженство.

Дима смахивает что-то за моей спиной, усаживает меня на освободившуюся тумбу.

Широко разводит ноги, бесстыже разглядывает стремительно чернеющим взглядом.

Я пытаясь подтащить его ногами, но в ответ получаю несильный шлепок по бедру.

Шиплю.

Шутов отводит назад мои руки, упирает ладонями в прохладную поверхность. Бедра подтягивает к краю. Хочет расстегнуть застежку стальных тяжелых «скелетонов», но я изо всех сил мотаю головой. Ему так идут эти тяжелые жутко модные часы на его аристократическом запястье.

— Нет! Оставь!

— Не хочу тебя поцарапать, обезьянка.

— По фигу! Ты такой секс. Оргазм ходячий. Не снимай!

Кивает, на долю секунды как будто слегка краснея.

Проводит ладонью по моей шее, до груди. Меня разрывает от желания просто закрыть глаза и кайфовать от секса, который мне точно снесет башку, и в то же время хочется смотреть, жадно впитывать каждое его движение, каждый контакт нашей кожи.

Костяшкой большого пальца обводит сосок, такой твердый, что это почти больно.

Накрывает ладонью грудь, сжимает. Сначала как будто пробует, а потом просто нахрен сплющивает в ладони, издавая гортанный стон.

Второй рукой четко, абсолютно без заминки, один за другим расстегивает болты на каких-то своих жутко модных гранжевых джинсах темно-серого цвета.

Я поддаюсь вперед от нетерпения, качаюсь к нему навстречу как от смертельного голода.

Дима проводит ладонью по моему животу, задерживается около пупка, немного надавливает, вынуждая дернуть бедрами.

Пальцами до промежности.

Я забываю, как дышать, когда свободной рукой чуть приспускает джинсы и легко стягивает край белоснежных «Армани» — ох ты боже мой, ну что еще за трусы может носить этот модник? — освобождая абсолютно готовый трахать меня член.

В этом мужике идеально все.

Даже член.

Ровный, абсолютно без изъянов, почти такого же цвета, как и его светлая кожа, большой, тяжелый, с абсолютно трафаретными венами от самой мошонки до головки.

Если бы не проклятые японцы, меня бы никакая порка не остановила от того, чтобы прямо сейчас взять его член в рот и сосать пока не кончит.

Но Шутов уверенно перенаправляет мои мысли в нужное ему русло, просто нажимая костяшкой пальца на мокрые складки. Потирает их, одновременно обхватывая член у самого основания. Делает несколько расслабленных движений вверх-вниз. Почти лениво. И смотреть на то, как его длинные абсолютно какие-то невероятные пальцы сжимаются и надрачивают член — это почти целый оргазм.

Я жадно облизываю губы, замечая маленькую капельку влаги.

Димка растирает ее большим пальцем, из-под опущенных ресниц наблюдая за тем, как я буквально намертво пришпилена к этому маленькому селфи-порно. Наверное, только поэтому пропускаю момент, когда он раздвигает пальцами мои складки и без предупреждения надавливает на клитор.

Я вскрикиваю, дергаю бедрами вверх.

Подмахиваю навстречу.

— Дим… Димка…выеби меня… Димка…

Что я несу?

Об его сатанинскую улыбку можно порезаться, как об смертельно острую бритву.

— Думал, никогда не попросишь, — скалится эта бешеная зверюга, а потом резко подается вперед, обхватывает члену у самого основания, прижимает к моему входу. — Лори, ты кончаешь, поняла? Сейчас — ты.

Что?

Мои мозги стекли туда, где его член медленно, растягивая по сантиметру, заполняет меня собой. Я делаю пару вздохов, каждый раз думая, что это все, дальше не получится, но он двигается еще, как будто провинчивает меня до самого пупка.

Блин, что он там говорил про восемнадцать сантиметров? Скромняга.

Твою мать.

Я охаю, потому что мы прижимаемся друг к другу с обоюдным выдохом.

— Хоть бы не сдуреть… — хрипло стонет Димка.

Немного отодвигается.

Снова в меня, чуть быстрее, наглее.

Я запрокидываю голову, пытаюсь выровнять дыхание.

— Лори, держись… — Его голос такой сексуально хриплый. Губы слегка приоткрыты. Взгляд совершенно черный, как у одержимого, дурной, оторванный. — Пиздецки классно в тебе, Лори… Блядь… Держись, поняла?

Что? Куда держаться?

У меня голова кружится — так хочется просто, блин, поймать первый оргазм.

Димка просовывает руки под моими бедрами, обхватывает, сжимает пальцами так сильно, что я мысленно стону от предвкушения завтрашних синяков. Точно сдурела.

Шутов подтягивает мою задницу еще чуть ближе к краю. Делает несколько как будто пробующих движений, но каждый раз, когда входит почти на всю длину — я вскрикиваю от приятной боли где-то как будто около пупка.

А потом вздергивает мою задницу над тумбой, выравнивая нашу разницу в росте.

Я болтаюсь как будто в невесомости, из последних сил удерживая себя на вытянутых руках. В нетерпении скребу ногтями по столешнице.

И, блин, этот гад просто вгоняет в меня одним резким адским толчком.

Кричу, ругаюсь.

Классно, боже…

Подаюсь сама, хотя в такой позе, практически болтаясь в воздухе, у меня вряд ли есть хотя бы какая-то возможность влиять на процесс.

Не успеваю перевести дыхание от первого раза, а Шутов уже отодвигается, задирает меня еще выше — и снова заколачивает член, раз второй, третий. Ритмично, наращивая темп.

Тишина в комнате нарушается влажными жесткими шлепками.

А ему как будто мало — буквально ввинчивает себя внутрь, с оттяжкой качает бедрами.

Каждый раз ударяется тяжелой мошонкой мне о промежность.

Каждый раз — вколачивая член в меня и насаживая меня до самых яиц.

Вот теперь, блин, я знаю, как это — когда мужик натягивает.

Этот придурок именно так и делает — долбит вообще без остановки, не делая паузы даже чтобы дать мне выдохнуть.

Оргазм закручивается в кончиках пальцев, с беззвучным шипением и невидимыми искрами летит по венам, выше, скручивает колени, выжигает на коже абсолютно бесконтрольную дрожь.

Кусаю губы, чтобы хотя бы изредка сдерживать крик, но все равно кричу.

Боже, кайф!

Тело вытягивается как струна.

Бесконтрольно чертыхаюсь, прошу притормозить, но сама же тянусь навстречу, чтобы через несколько секунд просто взлететь.

Куда-то в сладкое, горячее, острое и приятное одновременно.

Дима медленно затихает, опускает меня на тумбу, прижимается влажным лбом к моему лбу.

— Ты бы видела себя со стороны, обезьянка. Моя башка кончила хулиард раз.

Меня еще трясет, прошибает от копчика до затылка.

Руки не держат, сил хватает только обнять его за шею, присосаться губами к его слегка солоноватой, абсолютно офигенной на вкус коже в ямке над ключицей.

Сознание возвращается в голову предательски медленно.

— Я так кричала… кажется… — Чувствую, что щеки заливает от стыда. — Соседи, наверное…

— Та-а-а-ак… — перебивает, медленно тянет слова и мою голову назад, за волосы. — Значит, голова не выключилась, раз всякую хуйню думаешь.

— Димка, я просто…

— Тебе просто мало. Окей, давай еще разок.

Он вообще нормальный?!

Я еще выдохнуть от предыдущего галопа не успела.

Но все равно нифига не сопротивляюсь, даю обнять себя за талию, вдавить мою задницу в твердую гладкую столешницу.

Димка вталкивает себя между моими ногами, забрасывает одну мою пяткой на тумбу, разводит колени так, что саднят суставы. Проводит пальцами между ног, где я просто ужасно бесстыже мокрая от лучшего в моей жизни оргазма.

Вставляет в меня сначала один палец, потом еще один.

Я охаю, почему-то пытаюсь убежать, потому что еще не до конца успокоившееся возбуждение накатывает с новой силой. Шутов надавливает на мое бедро, обездвиживая. Вытаскивает пальцы, растирает влагу от клитора вниз — и снова вставляет их в меня до самой ладони с жутко пошлым хлюпающим звуком.

Вскрикиваю. Цепляюсь ему в плечи, кажется, беспощадно царапая.

Он немного сгибает пальцы, как будто хочет потрогать пупок изнутри… и меня жалит что-то настолько острое и сладкое, что рот распахивается в немом крике.

Это, что, блин, еще такое?!

Отпускает — и снова сжимает, поглаживает как будто дразнит самое оргазмическое место в моем теле. Клитор пульсирует как под ударами тока, хотя этот гад его даже не трогает!

Я задираю голову, ищу его взгляд — с чертями, пополам с прикушенной, жутко самодовольной ухмылкой. Надавливает пальцами выше, трет, наращивая темп, пока мое тело не начинает трястись так сильно, как будто меня насадили на высоковольтный провод.

Кусаю губы, потому что в горле уже саднит.

Мы перекрещиваемся взглядами.

Мой красавчик, боже…

Кончить хочу — хоть бы не умереть только от второй дозы.

— Давай, Лори, поори для меня, — жутко доминантным голос приказывает мой личный Дьявол.

И я полностью слетаю с катушек.

Кажется, просто посылаю все на свете.

Тянусь к нему, руками, хватаю за плечи, как последняя шлюха насаживаюсь на эти офигенные пальцы, мокрая, текущая ему на ладонь с таким криком, что глушу сама себя.

Этот придурок в два оргазма за пятнадцать минут стер из моей жизни вообще все, что было до него.

Дав выдохнуть секунд тридцать, Димка берет меня на руки, прижимает к себе так крепко, что я непроизвольно стону от легкого, но адски приятного хруста косточек.

Несет по коридору, заворачивает в спальню с мягкой теплой подсветкой.

— У меня, блин, глаза слипаются, — сонно бормочу я. Он, конечно, трахнул меня как долбаный терминатор, буквально мозгами навылет, но не до такой же степени, чтобы я не понимала, что это была игра в одни ворота. В мои. Причем, дважды. — Чувствую себя эгоисткой, Шутов…

Зеваю, когда укладывает на кровать.

Ставит колено рядом, нависает надо мной.

— Ты самый красивый мужик на свете, официально… — Язык просто ужасно заплетается.

Его медальон на цепочке раскачивается прямо у меня перед глазами, как маятник. Пытаюсь поймать слабеющей рукой, но получается только с третьего раза. Тяну к себе, вынуждая наклониться ближе. Плохая идея, потому что его запах снова щекочет ноздри и рот наполняется слюной от неудержимого желания провести языком по вене на шее этого сексуального придурка.

А потом взгляд сползает ниже, на вертикальный шрам на груди.

Он не такой темный, как мне показалось в нашу первую «встречу».

— Лори, глаза на меня, — командует Шутов, и я послушно исполняю, потому что сил нет даже на показное сопротивление.

Глаза у него офигеть просто — как крепкий кофе, с тоненькими лучиками морщинок в уголках. Светлые короткие ресницы, но такие густые, что хочется провести по ним подушечкой пальцы.

Сколько миллиардов лет должно пройти, прежде чем я перестану смотреть на него как умалишенная, влюбляясь заново со скоростью раз в минуту?

— Все хорошо? — Я все-таки должна спросить. — В смысле… ну…

— Лори, я не кончил только потому, что мне нужна работающая голова. Никакой другой причины, обезьянка. Знаешь, сколько раз, лежа в этой постели, я удрачивался в хлам, представляя, как кончаю в тебя и на тебя?

— По праздникам? — нарочно корчу ничего не понимающую дурочку.

Димка усмехается, закидывает мою ногу себе на плечо.

— Давай мы это снимем. — Его длинные пальцы аккуратно и ловко скатываю чулки по моим ногам. На секунду задерживает мою правую ступню в своей ладони, обводит большим пальцем выступающую внутреннюю косточку, выуживая из меня порцию мурлыкающих звуков.

Он распрямляется, давая мне самый лучший обзор на абсолютно готовый к новому забегу член. Медленно проводит ладонью снизу-вверх, сжимает пальцы на головке, жмурится. Нервно смеется и быстро натягивает свои жутко модные «Армани» с той самой секси-инста-резинкой вместе с джинсами. Но не застегивает эту долбаную ширинку, и я стону от желания немедленно стащить все это обратно. Невозможно представить, как это работает, но в одежде он выглядит как будто голый.

— Я закажу тебе в интернете самое безобразное в мире рубище, — из последних сил стараюсь не дать глазам закрыться. — И никаб. Чтобы никто не смотрел на мою прелесть.

— Обещаю все это носить, если тебе так будет спокойнее. — Дима снова несильно шлепает меня по бедру, накидывает одеяло, подталкивает выше к подушке. — Спи, обезьянка.

И я, блин, просто выключаюсь.

Глава тридцать пятая: Лори

Когда мои глаза открываются в следующий раз, на часах почти восемь.

Я задремала примерно на полчаса, но за окнами уже абсолютно темно.

Переворачиваюсь на живот, обнимаю подушку, крепко жмурюсь.

Ужасно страшно вдруг открыть глаза и осознать, что мне все приснилось, и что я снова проснулась в своей пустой постели, обнимая не мужчину, а больную мечту о том, что однажды мы будем вместе.

Спасибо, Господи, что на этот раз ни кровать, ни комната не трансформируются.

А если уронить голову в подушку, то она буквально вся пахнет официально Самым Лучшим Мужиком на Свете. И даже полностью отдавая себе отчет в том, что веду себя как влюбленная ванильная дурочка, я все равно не собираюсь стесняться ни одной своей мысли.

Но как бы сильно не хотелось валяться в кровати, я быстро сбрасываю одеяло, босыми ступнями становлюсь на пол. С наслаждением шевелю пальцами — с подогревом.

Нужно перестать быть свиньей, позвонить водителю и отпустить его, наконец, к жене и дочке.

Абсолютно голая отправляюсь в коридор на поиски сумки.

Беспорядка нет — моя сумка стоит на тумбе, платье сложено рядом, Димкин свитер болтается на вешалке. Единственное, что напоминает о случившемся — вещи, которые Димка смахнул со столешницы, теперь просто лежат на ней горкой. А еще я нигде не замечаю пакета с лапами — собачьими или кошачьими, все же?

Он сказал, что та мелкая обманщица — ветеринар. Ну, это объясняет запах псины.

На секунду задерживаюсь перед зеркалом, разглядываю себя.

На мне осталась пара синяков — на бедрах отчетливо видна целая шутовская пятерня. Синяки на мою кожу прилипают от малейших сквозняков, но эти единственные, которые мне хочется оставить если не на всю жизнь, то на пару месяцев точно. В конце концов, кроме моего придурка их все равно больше никто не увидит.

Достаю из сумки телефон, набираю водителя и через пару гудков слышу его как будто жующий голос.

— Валерия Дмитриевна?

— Просто хотела сказать, что на сегодня ты свободен. — Стаскиваю с вешалки тот Димкин свитер с широким горлом, прилипаю к нему носом, с шумом втягивая запах. Точно, блин, бешеная лесная зверюга — дождем пахнет, прохладным свежим ветром.

— Так… эм-м-м… — тянет водитель. — Валентин позвонил еще полчаса назад, сказал, что я вам на сегодня уже не нужен, Валерия Дмитриевна.

Закатываю глаза, а когда снова смотрю на свое отражение, то вид у меня там жутко довольный и счастливый. Надо на секунду признать, что я просто невероятно балдею от того, что моя белобрысая зверюга всегда немножко впереди, всегда как будто знает, что мне нужно, когда и как. Вот вообще не удивлюсь, если с минуты на минуту явится доставка с моими любимыми жутко вонючими пряными сырами, фруктами и безалкогольным шампанским. Хотя, почему безалкогольным? Я бы выпила бокал сладкого и бьющего в голову.

— Да, конечно, — спохватываюсь, как будто забыла, — точно, я просто… замоталась.

— Валентин сказал, что завтра я вам тоже не понадоблюсь, — вкрадчиво интересуется он, намекая, что если вдруг я снова «забыла», то самое время для других указаний.

— Да, так и есть. Хорошего вечера, Игорь.

— Доброй ночи, Валерия Дмитриевна.

Ставлю телефон на беззвучный, убираю обратно в сумку. Ловлю себя на мысли, что впервые за кучу лет делаю что-то подобное без вечно зудящего нерва, что ситуация тут же выйдет из-под контроля.

Ныряю в шутовский свитер, разглядываю себя в зеркале.

У меня из него торчат оба плеча, длиной чуть ниже ягодиц.

Теплый, тяжелый.

Блин, у этого придурка даже шмотки все в него.

Прикусываю большой палец, чтобы проглотить дурацкий смех. Но все равно рвет изнутри. Такое ванильное, щекочущее, бултыхающееся в груди. Такое… долгожданное, что щеки моментально вспыхивают огнем.

Так, где этот придурок — мне срочно нужны обнимашки.

Единственное место в квартире, откуда раздаются хоть какие-то звуки и виден приглушенный свет, явно на втором этаже. Иду по ступеням, стараясь не шуметь. У него же там какие-то жутко важные самураи, так что главное не засветить в камеру свой веснушчатый нос, а тем более — зад.

В конце лестницы коридор направо и налево, но я иду в ту сторону, откуда уже хорош раздается Димин голос. Он там серьёзно что ли на японском разговаривает? Останавливаюсь в шаге от входной арки, потому что ничего похожего на дверь здесь нет, прислушиваюсь. Реально на японском трещит. Вот же чертов гений!

Заглядываю внутрь.

Останавливаюсь как вкопанная.

Димка сидит на диване — в тех же джинсах, в белой футболке, в уши воткнуты «подсы». На стене напротив — огромный монитор включенной конференции, судя по иконкам — там человек десять минимум.

Но, блин, у него на коленях маленькая подушка и котенок, которого этот придурок очень трепетно кормит из маленькой бутылочки. А рядом, в похожем на рождественский сапог для подарков мешке, лежит еще одна ушастая белоснежная мелочь, но уже явно сытая, потому что спит и не издает ни звука.

Я моргаю.

Закрываю рот ладонью как раз вовремя, чтобы не дать волю странному звуки, который рождается в моей груди в ответ на эту, блин, наполняющую меня до краев любовью, картину.

Шутов поворачивает голову, замечает меня, жмурится вместе с довольной улыбкой.

Что-то снова говорит на японском.

Убирает соску от явно сытой крошечной морды и аккуратно массирует пушистый, набитый как барабан животик. И ему как будто вообще плевать, что за этим зрелищем наблюдают жутко важные японцы.

Ушастая мелочь в его ладонях кажется безумно крошечной и беспомощной.

Но я даже отсюда слышу ее довольное мурлыканье.

И кровь начинает стремительно заполняться полными счастья пузырьками.

— Мой японский просто трындец, — ткнув в наушник, говорит Димка. — Все время косячу с гласными.

— У тебя коты, — не знаю, зачем произношу вслух этот абсолютно очевидный факт.

— У нас, Лори, кошки-близняшки. Хотя правильнее будет сказать — у нас геморрой. — Снова переключается на наушник, что-то говорит, опять фокусирует внимание на мне. — Их нужно греть, кормить каждые три часа, под хвостом тереть, чтобы сделали свои грязные дела. Жесть.

— Димка… — Я прислоняюсь головой к косяку, чувствуя, что еще немного — и ноги перестанут меня держать, и я превращусь в беспомощную лужу на полу. — Ди-и-и-имка…

— Я тоже тебя люблю, Лори, — запросто говорит он. Спокойно, уверенно. — Пиздецки сильно тебя люблю.

Я знаю, что у него там японцы.

Мой мозг, еще не до конца затуманенный выбросом эндорфинов, немножко соображает, что, если бы это не была какая-то очень важная сделка — Шутов точно отложил бы ее на потом.

И я прекрасно отдаю себе отчет в том, что на мне кроме его свитера, в котором я выгляжу примерно как набоковская Лолита если бы ее снимал Ларс фон Триер, больше совсем ничего нет.

Но моего терпения хватает ровно на секунду — дождаться, когда Дима сунет ушастую котоморду в мешок к ее сестре, встанет и…

Я просто иду к нему. Бегу, наверное?

Запрыгиваю, изо всех сил цепляясь руками и ногами, обнимаю за шею.

— Я тебя люблю, придурок! — Целую его в колючую щеку, в уголок острого края челюсти, под ухом. Зацеловываю всего. — Люблю тебя, Шутов! Обожаю! Боже, мне от тебя так крышу рвет!

— Блин, Лори, — слышу его смех, какой-то очень сильно похожий на мой, такой же оторванный и счастливый.

Хорошо, что хотя бы у одного из нас немного работает голова и Димка вовремя перехватывает меня под бедра, и рывком тянет край свитера вниз. И почти сразу несильно щипает за ягодицу, одновременно хищно клацая зубами возле кончика моего носа.

— Ты голая, блядь… — Нервно вздыхает.

— Да! А у тебя там японцы! — Я совсем сдурела, потому что это все, этот момент, каждая его секунда, абсолютно идеальны. Даже если со стороны выглядит как чистое безумие пополам с немилосердным попранием морали.

— Лори… — Вздыхает. Его грудь поднимается рывком и опускается с медленным напряжением. Смотрит на меня чернющими как у дьявола глазищами. — Ты меня прикончишь, честное слово.

— Мой красавчик, — мурлычу и трусь об его висок кончиком носа. Я больная. Я сошла с ума. Но я успеваю сцапать один его наушник, вставляю себе в ухо и на английском говорю: — Он бегал от меня семь лет, господа, но только что признался в любви. Простите за этот перформанс — клянусь, это не было запланировано!

Я практически уверена, что слышу в ответ смешки, шепот и слова на японском.

Димка прикусывает нижнюю губу, но кажется только для того, чтобы не рассмеяться.

На секунду прикрывает глаза.

Переходит на японский, иногда выдавая такие словесные конструкции и интонации, что у меня от смеха дергаются пятки, и чтобы хоть как-то меня успокоить, Шутов перехватывает мои ноги за лодыжки и прижимает их к своим бокам.

Но, к моему огромному облегчению, Димка конференцию все-таки заканчивает, и через минуту вместо посмеивающихся деловых жителей страны восходящего солнца, на огромном экране появляется какое-то расслабляющее музыкальное видео.

— Неужели без скандинавских рокеров? — не могу не поддернуть.

— Рокеры, обезьянка, подождут, пока я буду тебя жарить как дурной. Вот просто очень в тему будет музычка. — Разгоняется ладонью — и прикладывает ее к моей заднице. На этот раз довольно ощутимо, так что громко пищу и в отместку бью его пяткой по ребрам. Димке достаточно предупреждающе прищуриться, чтобы мое желание продолжать щекотать его нервы тут же притихло.

— Шутов, блин, за что?!

— За то, что мой вставший по твоей милости член практически свел на нет мои потуги к японскому. И, кажется, я им на прощанье пожелал протухшего ужина.

— Бедные… — Я ерзаю на нем, недвусмысленно спускаясь бедрами ниже… — Бедные… японцы.

— Лори, блин, сидеть, — рычит Димка практически одновременно с тем, как где-то под потолком раздается мелодичная трель дверного звонка.

— Ждешь кого-то? — Я недовольно кривлю губы, потому что шутов раскусил мою затею, моментально подтянул выше, буквально одной своей лапищей прижав меня так, что из всех доступных мне телодвижений осталась только возможность шевелить пальцами. — Ветеринарша вернулась?

— Обезьянка, я делаю скидку только на то, что был придурком. — Он идет по коридору прямо с висящей мной, и его это как будто вообще нифига не беспокоит. Хотя, конечно, он заметно набрал всего того красивого, мышечного и мощного, от чего мое желание действительно нарядить его в мешок снова подняло голову. — Но про ветеринаршу больше ни слова. Это доставка.

Я продолжаю висеть на нем даже когда Шутов открывает дверь. Нужно отдать должное курьеру — парень даже в лице не изменился, только раз заулыбался — получив более чем щедрые чаевые.

Дима командует, чтобы держалась, берет в руки два массивных бумажных пакета. Из одного умопомрачительно пахнет.

Заносит меня на кухню.

Секунду медлит, ставит пакеты на край столешницы, потом сдергивает с дивана подушку с кистями, укладывает на ту же столешницу и только потом аккуратно ссаживает меня сверху.

Упирается ладонями в края по обе стороны моих бедер, немного подается вперед, все равно, даже в такой позе, заметно выше меня. Мои руки моментально взлетают, чтобы снова обнять его крепкую шею, голова откидывается назад, потому что смотрит этот придурок так, что если бы на мне был хоть лоскуток белья — все это просто за секунду переплавилось бы на молекулы.

— Шипучку хочешь, обезьянка? — Достает из пакета бутылку игристого.

— Сладкую? — жмурюсь и ерзаю п подушке, прекрасно осознавая, как это на него действует.

— Хм-м-м… — Он прищуривается, прикусывает уголок рта. Делает шаг назад, быстро расправляясь с фольгой на бутылке, и пока аккуратно высвобождает пробку с тихим хлопком, не сводит с меня глаз.

Жадных.

Пошлых.

Отбитых.

Я адски дико краснею, хотя для этого стыда нет ни одной разумной причины.

— Лори, в моем свитере ты выглядишь просто охуенно, можешь забирать хоть с концами. — Дима на минуту прижимается губами к горлышку, делает пару глотков, и я, затаив дыхание, наблюдаю как мягко кадык скользит по его горлу. Порнография «21+» нервно курит в сторонке. Потом снова смотрит на меня, облизывается и командует: — Но сейчас снимай его на хуй — пора доставать скандинавских рокеров.

Мне ужасно нравится его свитер, в нем тепло, уютно, он пахнет моим зверем, но после его приказа мои руки сами собой стаскивают его как самую бесполезную и ненужную вещь в мире.

Но мне с каждой минутой все сложнее держать ноги разведенными.

Я не знаю, откуда этот стыд.

Господи, я как будто первый раз в жизни собираюсь заняться сексом. И плевать, что мы уже делали это примерно час назад, и его член буквально выколотил из меня всю дурь, все мысли и все планы на оставшуюся жизнь. Пока этот придурок разглядывает меня своими невозможно темными глазами под «аккомпанемент» ленивых жадных глотков, я продолжаю медленно гореть.

— Нет, даже не вздумай, — Димка вовремя вклинивается между моими коленями. — Хочу на тебя смотреть, обезьянка. Хочу тебя глазами сожрать.

Я самым невозможным образом стону.

Он просто говорит, даже почти не трогает — но у меня пульсирует между ног как будто он только что поимел меня как отбойный молоток.

— «Икси», музыка, — командует своей «виртуальной помощнице» и откуда-то, как будто сразу отовсюду, раздаются первые мелодичные мотивы. Димка морщит нос, делает еще глоток. — Плейлист «Лори». И сделай свет… ярче.

— Ты серьезно? — Я нервно смеюсь, перехватываю бутылку из его рук и тоже пью, чтобы хоть как-то утолить ужасную жажду и неловкость от того, что теперь, когда вся кухня сверкает как дискотечный шар, я вся на виду.

Шампанское не очень сладкое, но почему-то душистое, пахнущее земляникой и немножко переспевшим, как будто вяленным виноградом. Но стоит убрать горлышко от рта — как Димка прижимается к нему своими губами, жадно проводить внутри языком, как будто хочет забрать те последние капли, которые я не успела проглотить.

Отрывается только когда его язык начинает бессовестно трахать мой рот, а я, как ненормальная лижу его в ответ, и отчаянно царапаю дурацкую футболку. На этом придурке слишком много одежды.

Тяну ее за края. Димка задирает руки.

Поднимаю ткань выше — по животу, до ребер, до груди.

С каждым сантиметром обнаженной кожи стону все громче.

Когда эта белая тряпка летит куда-то в сторону, Димкина идеальная прическа торчит во все стороны. Даже на коротких волосах. Но его дикой ухмылке так идет этот беспорядок, что в ответ на первые тяжелые гитарные рифы из невидимых динамиков, мои ноги, еще минут назад почти стеснительно прилившие друг к другу, снова расходятся. Приглашают его взять меня еще раз.

Без всяких игр, потому что мне просто нужно снова почувствовать в себе его «скромные восемнадцать» и сойти с ума. Опять.

— Я тебя трахнуть хочу лет миллион, Лори, — он шепчет это около моих губ, пока руками разводит ноги на максимальную ширину, как будто хочет растянуть меня на дыбе, как грешницу. — Не удивляйся, что у меня есть целый плейлист.

— Меня все больше радуют твои черти, придурок. — Я всхлипываю, когда он сгибает мою правую ногу в колене и, как будто я его личная марионетка, ставит мою пятку на столешницу.

— Мои черти, обезьянка, столько раз имели тебя во всех существующих позах, что тебе всей жизни не хватит, чтобы это повторить. И, если честно, я трындец как не хочу сделать тебе больно. Но, вероятно, сделаю. — Сглатывает, пока его пальцы медленно спускаются от моего колена вниз, до развилки между ногами. — Вообще нихуя нет терпения.

— Ди-и-им… — Я хочу сказать ему столько пошлостей в ответ, что каждая царапает горло.

— Страшно, обезьянка? — Он довольно хмыкает, когда в ответ на его снова убегающие куда-то вверх пальцы я мотаю головой и недовольно мычу. — Ты покраснела.

Я нервно дергаюсь, потому что его ладонь с мать-их-черт-офигеть-какими длинными пальцами накрывает мою грудь. Сжимает, пропускает твердый сосок между подушечками потирает почти до боли.

— Я… — мотаю головой, пытаясь справиться с новой порцией смущения. Я не знаю, как ему это удается, но со скоростью раз в секунду этот придурок превращает меня то в невинную девочку, то в шлюху. — Димка… пожалуйста… просто, блин, сделай со мной… все…

— Все, обезьянка? — Глаза чернеют, наполняются просто отборной дурью. — Точно все? Что захочу?

Наклоняется над моей болезненно твердой грудью.

Соски ужасно ноют.

Хочу, чтобы потрогал их, господи.

— Да, да… — Хотя я, кажется, просто глотаю слова и произношу только невнятные слишком очевидно похотливые звуки. — Все, что захочешь, Ди-и-и-им…

Димка лижет краешек кончиком языка, обводит ореол по кругу, завинчивая мое нетерпения до жалобного стона. Обхватывает губами, посасывает, жестко оттягивает, а когда я начинаю нетерпеливо ёрзать задницей, прикусывает.

Я вскрикиваю от пробивающей тело дрожи.

Выстанываю его имя, пытаюсь подтянуть к себе пятками, но в ответ он твердо «пришпиливает» мое бедро к столешнице, потирает ноющий сосок кончиком указательного пальца.

Берет бутылку.

Пьет жадными глотками.

— Мне тебя, Лори, — как нарочно слизывает с нижней губы остатки сладких пузырьков, — просто блядски сильно надо вытрахать ртом.

— Блин, придурок… — Еще пара таких фразочек — и я точно начну умолять вставить в меня член.

Ноги начинают предательски дрожать.

Почему на нем до сих пор эти дурацкие джинсы, боже!

Глава тридцать шестая: Данте

Мне надо все терпение мира просто для того, чтобы не послать все к хуям.

В башке одна более-менее связная мысль — будь, блядь, осторожным, придурок.

Просто… чуть-чуть медленнее. Это же Лори. Она такая мелкая, что меня и так на хер глушит совесть за отметины моих грубых лап на ее коже. И после этого захода их явно станет еще больше.

Хотя какое там на хуй медленнее, если я ей тупо прямо сейчас готов засадить по самые яйца.

Член уже так накачан кровью, что даже странно, почему эти чертовы «болты» до сих пор на месте.

Провожу ладонями по ее бокам, по ребрам, до талии.

Кожа зудит от желания отпечататься на ней вообще везде. Чтобы даже на кончике носа была метка, что эта роскошная женщина — моя, навсегда моя, на хулиарды лет вперед, в любой из следующих жизней, если они вообще существуют.

Опускаюсь перед ней на колени, закидываю свободную ногу себе на плечо.

Лори вздыхает. В том месте, где осторожно прикусываю кожу возле ее колена, моментально разбегаются мурашки. Господи боже, у нее тут веснушки на коленках — как у мелкой засранки какой-то.

Не знаю, почему так клинит именно на этом.

Ноль идей.

Кроме одной — это моя обезьянка, мой огромный фетиш, моя долбаная зеленоглазая одержимость. Мать его, я даже в татухи ее втрескался как дурной.

Спокойно, придурок, только не засади ей раньше времени.

— Шутов, я сейчас от стыда сгорю… — бормочет Лори, когда опускаю пальцы на ее пульсирующий животик, и веду ниже, по гладкому лобку, где у нее маленькая родинка практически на сгибе бедра, а потом развожу пальцами припухшие складки.

Я мысленно ухмыляюсь, рассчитывая, что она точно сгорит.

Между ногами вид — охуеть просто.

Белая мягкая кожа, абсолютно без единого изъяна.

Внутри — светло-розовая, мягкая. Маленький узелок вверх, от прикосновения к которому Лори вскрикивает и елозит задницей по столешнице.

Такая блядски мокрая, что течет.

У меня язык щекочет от желания ее на хрен всю вылизать.

Прижимаюсь губами к ее складкам, крепко удерживая одну ногу у себя на плече.

Она дергается, пытается инстинктивно сдвинуть колени.

— Даже не думай, — сразу предупреждаю я, и в отместку подтягиваю к самому краю.

Пробегаю кончиком языка вверх и вниз, слизываю влагу.

И снова вверх, делаю пару «щелчков» по клитору, на каждый из которых Лори отзывается громкими стонами.

— Твою… мать… ох… — ругается обезьянка, покрываясь новой порцией мурашек.

Даже там, у меня на языке, как будто дергается от разрядов тока.

Сосу ее клитор как больной — втягиваю в рот, каждый раз слизывая новую порцию влаги.

— Бля-я-я-ядь, — выстанывает Лори, запускает пальцы мне в волосы.

Тянет голову к себе.

Так открыто, пошло, трется об мой язык.

Просит больше.

Жестко вдавливаю ее в свой рот.

Она орет мое имя, когда кончает мне на язык — снова и снова, как будто у нас тут маленький потоп.

Ударяет в башку как лучшее бухло в моей жизни.

Просто чудо, что я не сдурел и продержался.

Встаю, одной рукой расстёгивая эти блядские болты, а другой поглаживая мелко дорожающую обезьянку вдоль входа.

Она подается навстречу, как будто хочется насадиться на мои пальцы.

— Ни хуя, обезьянка, — достаю член, почему-то пропуская мысль о том, что у меня второй раз не хватает выдержки снять хотя бы джинсы. — Теперь по-взрослому.

Тяжелые гитарные мотивы и рокеры уже официально взяли нужный темп.

Пальцами, которые у меня все в ее влаге, провожу по члену сверху вниз, до основания.

Снова вверх, поглаживаю головку в кулаке.

Ловлю полностью отбитый взгляд Лори на меня.

— Нравится смотреть, пошлячка?

— Ты же как ВИП на Порнхабе, придурок. — Немного смущенно смеется, но все равно смотрит на мое маленькое представление, пока с силой вгоняю член в свой кулак.

Раз и еще раз, пока яйца не затвердевают как камень.

— Ну и что ты там смотрела, маленькая засранка, м? — Дразню ее, провожу головкой возле входа, который влажно всхлипывает от самого маленького толчка вперед.

— Сублимировала, придурок, — крутит задницей, пытаясь самой натянуться на мой ствол, но я крепко держу ее рукой.

— Прям вот трахать тебя за все грехи, обезьянка. Теперь порнуху смотреть только со мной, поняла?

Она нервно смеется пополам с обещаниями делать с мной исключительно вообще все.

Бьюсь в нее бедрами.

Сначала медленнее, потому что по какой-то необъяснимой причине она адски тугая.

Закидываю ее ноги себе на предплечья, подтягиваю бедра навстречу, пока наши тела не встречаются в характерным тихим шлепком и влажным «чмок».

Ебать.

Лори громко стонет, покрывается румянцем.

Но все равно смотрит, как мой член начинает медленно набирать в ней разгон.

Натягиваю на себя ее идеальное, горячее тело.

Жестче, глубже.

Рывком по самые яйца.

Лори орет, откидывается назад, выпрашивает драть ее глубже, сильнее.

Моя маленькая грязная охуенная девчонка.

Накачиваю собой в таком бешеном разгоне, что искрит даже перед открытыми глазами.

Ее идеальный живот вздрагивает каждый раз, когда бьюсь яйцами в ее промежность.

Тормоза слетают только в путь.

Господи-боже-пусть-только-она-просит-еще.

Лори захлебывается от крика, вытягивается в струну.

Вид ее подпрыгивающей от моей долбежки груди просто полный крышеснос.

Она кончает громко, сильно, сжимая мой член как тиски.

Дрожит, выкрикивает что-то такое, что точно вряд ли повторит «на трезвую голову», но что я точно хочу часто слышать в нашей постели.

Вжимаю ее задницу в столешницу, немного меняю угол — и ебу ее еще.

Каменным мать его членом.

Пока мозг не начинает искрить

Нервы заворачиваются в раскаленную спираль.

Прорезают путь через кожу.

Оргазм разносит меня на атомы ко всем хуям.

Нам обоим нужно несколько минут, чтобы прийти в себя.

Хотя, когда Лори растягивается на столешнице, очень откровенно и без комплексов закидывая обе ноги мне на грудь, я точно готов на еще один заход в ближайшие полчаса.

— Ты во мне дырку просмотришь, Димка, — смущенно посмеивается она, приподнимаясь на локтях.

— Икси, свет меньше, — командую своей виртуальной помощнице и свет в кухне сменяется на теплый и приглушенный, достаточно неплохо имитирующий свечи, если бы они торчали где-то в стенах.

Аккуратно ссаживаю Лори на барный стул, снова напяливаю на нее свитер.

— Или я тебя сожру, — объясняю в ее игриво-возмущенные глаза.

Хорошо, что ужин из доставки в термо-боксах и к тому времени, когда мы со всем этим добром перебираемся в гостиную, еда как раз комфортной температуры. Лори усаживается на диван, а я, немного подумав, сажусь на пол, втискивая свои плечи между ее ногами. Одну она тут же опять забрасывает на мое плечо. Все же ее колени с веснушками — это почти сто процентов мой личный афродизиак.

— Дим, — по интонации слышу, что сейчас она спросит что-то из того длинного списка, с которым ко мне приехала. — Мне звонила сотрудница одной швейцарской клиники. Название такое… блин, забыла.

— Салем-Шпиталь, — подсказываю. Блядь, и как я об этом забыл?

— Ты…

Я чувствую, как она набирает в легкие побольше воздуха.

Успокаивающе поглаживаю ее по лодыжке. Давай, говори уже.

— Она сказала, что вы обсуждали партнерские роды.

— Угу. Но я бы не назвал это обсуждением, обезьянка. Меня спросили, хочу ли я присутствовать, и я сказал, что да, хочу.

— То есть, гипотетически… — Лори волнуется и замолкает.

Я прямо голову теряю от этого ее перевоплощения из деловой колбасы в девчонку, которая стесняется говорить о самых обычных вещах. Даже после того, как мой член трижды в ней побывал.

Запрокидываю голову назад, разглядывая ее снизу-вверх.

Свитер мой и правда ей очень идет, особенно когда из воротника торчат ее идеальные красивые плечи, не узкие и костлявые, как у дурных анорексичек, а в меру мускулистые, округлые, с красивыми женственными ключицами.

— Я буду рядом, обезьянка. — Сейчас нам не стоит бежать впереди паровоза и обсуждать настолько важные вещи, тем более, что прошло около месяца с тех пор, как… — Я просто не знаю, где еще в такой момент я должен быть. Следующий вопрос?

— Больше никаких вопросов, моя ты строптивая зверюга. — Наклоняется ко мне, трется щекой об мои колючки и довольно жмурится. — Люблю тебя очень. Смирись, что я буду повторять это каждый день, пока дышу.

Я бы мог еще раз в нее влюбиться просто потому, что после всех моих выебонов, имея заслуженное право выесть мне мозг чайной ложкой, моя обезьянка легко подвела черту.

Проехали. Забыли.

Идем дальше.

Вместе.

Глава тридцать седьмая: Лори

Мы просыпаемся посреди ночи, чтобы покормить котов.

Точнее, встает Димка, по будильнику, а когда я сонно тянусь следом, пытается вернуть меня обратно в постель. Но я все равно иду за ним — зевающая, взъерошенная, в его футболке. В отражении в зеркальной поверхности вид у меня просто как у настоящей совы.

— Лори, я справлюсь, — все еще пытается завернуть меня обратно в спальню Дима, но я фыркаю и пока он возится с бутылочкой и смесью, нагреваю чайник, чтобы обновить грелки.

Котят мы кормим по очереди.

Пока Димка выкармливает первую — я играю со второй, потом меняемся.

Потом, смеясь и отпуская шуточки, в две пары рук массируем им под хвостами.

В два часа ночи.

— И как ты назвал этих красоток? — Хотя, если честно, понятия не имею, как их различать — они же реально как близняшки, совершенно одинаковые.

— Эм-м-м… Кошки?

— Очень оригинально. Значит, эта будет Хельга, — тычу в ту, которая уже вся заглаженная спит прямо у него в ладони, потом показываю на свою, явно более активную, — а эта — Локи.

— Это разве не мужское имя?

— Да по фигу! — Я даже не сразу понимаю, что полностью копирую его тон и половину любимых словечек.

Если бы не семь лет за плечами, я бы точно испугалась тому, насколько сильно он просочился мне под кожу, прямо в кровь. Но сейчас просто наслаждаюсь каждой секундой, не думая, не анализируя.

Подъем у нас в пять тридцать.

Димке нужно скататься в столицу, мне в восемь надо быть в офисе, потому что в восемь тридцать очередная отчетная встреча с инвесторами и мне никак нельзя разрушать свое амплуа безупречного руководителя дурацкими опозданиями.

Димка вручает мне запечатанную новенькую зубную щетку.

Пока чистим зубы — успеваем обрызгать друг друга и поцеловаться с полными ртами зубной пасты.

Пока Шутов выкармливает наших ушастых девчонок, я готовлю завтрак.

Договариваемся, что нам срочно нужна котоняня для наших девчонок.

Потом приезжает Валентин — привозит мои вещи и косметичку.

— Забирай «Астон». — Димка бросает мне ключи от своей дорогущей тачки, как будто отдает бумажную салфетку. — Я на «мерине» поеду.

Минуту назад я вспомнила, что Валентин от моего имени отпустил на сегодня водителя, но про эту проклятую конференцию я вспомнила только ночью, а еще про то, что в обед у меня встреча с Наратовым. И это вообще впервые, когда из моей головы просто вылетела половина расписания.

Сказала, что вызову такси, а Шутов в ответ просто бросил в меня ключами.

— Ты отдаешь мне свою крутую, жутко дорогую машину? — Чувствую себя немного растерянной, хотя он и раньше запросто делал вот такие жесты. Фактически, все последние семь лет моей жизни — его подарок.

— Да блин, Лори. Знаешь, что самое охуенное после секса с любимой тёлкой? Смотреть, как она садится за руль крутой тачки, на которую ты заработал, потому что захотел и смог, и ей классно, комфортно и хорошо.

— Тёлка? — Я подступаюсь к нему с кухонной лопаткой наперевес, изображая высшую степень кровожадности. — Это что еще за словесные конструкции, Дмитрий Викторович?!

— Я с младенцами, Валерия Дмитриевна! — В шутку закрывается котятами, ржет как умалишенный. — Все, все, прости, обезьянка, я шучу, клянусь. Как насчет любимой детки?

— У тебя язык без костей, ты в курсе?

— Заценила вчера, да? — Его губы растягиваются в улыбку Чеширского кота. — Будешь хорошей деткой — сегодня еще раз вылижу.

— Что за разговоры при детях? — Блин, я краснею, потому что… не знаю, странно, наверное, чувствовать себя так, будто вчера в моей жизни случился самый первый секс и сегодня мне еще точно нужно стесняться мыслей о том, что язык этого красавчика был у меня между ног?

Дима завтракает очень быстро, на ходу.

Смешно впопыхах пьет кофе.

Красивый — с ума просто сойти, даже в простом светлом лонге и потертых голубых джинсах.

— Твои ключи от квартиры. — Кладет передо мной аккуратную связку, зарывается носом в волосы. Наверняка дубликат успел сделать Валентин, где-то посреди ночи, в промежутках между поездкой ко мне на квартиру и возвращением сюда с вещами. Я даже не хочу задумываться, как это вообще работает. — Я вернусь часов в десять, вряд ли раньше, но постараюсь.

— Не надо стараться раньше, надо быть максимально осторожным за рулем, Шутов.

— Слушаюсь, обезьянка. Будешь меня ждать?

— Прикалываешься что ли? Да я до вечера успею оккупировать все полки в ванной!

В офис я приезжаю в семь минут девятого, напарываясь на слегка удивленный взгляд службы безопасности — я же тут фактически живу весь последний год. Не уверена точно, но кажется это вообще мое первое опоздание.

Но отчетную встречу в онлайн формате провожу с блеском, впрочем, как обычно.

Только один раз, когда у кого-то из онлайн-участников ненадолго пропадает звук, с трудом подавляю смех, вдруг вспомнив, что вчера по моей милости в аналогичной ситуации Шутов оказался в максимально неудобном положении.

— Валерия Дмитриевна, передали из финансового отдела. — Секретарша кладет на стол папку с документами.

Это по сделке между «ТехноФинанс» и «MoneyFlow».

Остался последний штрих — и я выведу Авдеева за пределы его рисков.

Ему останется только поставить подпись.

И хотя он ни полусловом ни на что такое не намекал, и в ближайшее время я планирую отобрать у Завольского последние рычаги влияния на все текущие процессы, мне будет спокойнее, если в нашей с жирным боровом войнушке бизнес и репутация Вадима не попадут под удар.

Когда на телефоне всплывает оповещение о входящем сообщении, я открываю его не глядя, потому что уверена — это от Димы. На часах почти десять, он еще в дороге, но вполне мог что-то прислать.

Но это очередная ссылка.

На этот раз — на фотосессию с благотворительного вечера, где мы с Вадимом позируем на камеры с видом абсолютно органичной парочки.

Кто отправитель очередного безмолвного послания — догадаться не сложно, даже если номер, кажется, другой. Хотя я не уверена, потому что после прошлого «письма счастья», удалила вообще все.

Но это, конечно, дело рук Марины.

Прокручиваю в голове редкие обрывки телефонных разговоров Вадима. Она на лечении, очевидно, в каком-то специализированном центре — адекватная альтернатива принудительному стационару в психиатрической лечебнице, куда ее точно упекли бы сразу после выписки из обычной больницы. Наверняка она получает там соответствующий уход и доступ к связи с внешним миром. Ограниченный, конечно, иначе Марина названивала бы мне со скоростью раз в минуту. И вместо того, чтобы тратить этот доступ на что-то полезное, она попыталась сначала вбить клин между мной и Шутовым (очевидно рассчитывая, что я не буду помогать ему в его затее с отниманием дочери), а потом, как дуэльную перчатку, бросила мне в лицо эти фотографии. Хочет, чтобы я знала, что она в курсе? Поздновато спохватилась — они появились на следующий день после мероприятия и гуляли, кажется, по всем светским «страницам».

Я удаляю дурацкое сообщение.

Ябедничать Вадиму тоже не собираюсь. Марина, очевидно, не здорова.

Димка пишет ближе к обеду — присылает голосовое сообщение, что доехал, собирается заняться делами и между делом обещает устроить мне еще одну веселую ночку. А потом еще одно, где почти с детской радостью говорит, что увидел киноафишу какого-то супергеройского блокбастера, и предлагает сходить в выходные в кино.

Я быстр нахожу расписание кинотеатров, выбираю небольшой уютный зал с диванчиками, бронирую места и присылаю ему скриншот. Как говорится- вместо тысячи слов.

— Валерия Дмитриевна? — в кабинет заглядывает Валентин. — Нам пора.

Я бросаю взгляд на часы, вообще не понимая, куда и когда уплыл целый час.

За руль сажусь сама, мой личный терминатор садиться на соседнее сиденье, складывает руки на коленях и молча смотрит перед собой. Он даже моргает как будто ровно необходимый минимум, чтобы это не вызывало подозрений. Блин, может, Шутов уже и киборгов начал делать, тестирует на мне очередную «прямоходящую ИИ-куклу»?

— Я буду рядом, — говорит Валентин, когда паркую машину на стоянке около кафе. — Просто посмотрите в мою сторону, когда потребуется мое вмешательство.

— Только ради бога — не надо ему ничего ломать.

Валентин молча кивает.

В кафе мы заходим вдвоем — скрывать от Наратова присутствие рядом моего человека, я вообще не собираюсь. Он не в том положении, чтобы я перед ним заискивала и подстраивалась под его хрупкую душевную организацию.

Наратов сидит в самом углу зала. Адски смехотворный в попытках «слиться с толпой» в черном худи с надвинутым на лоб капюшоном и в спортивных штанах. Я сажусь напротив и нарочно громко подзываю к нашему столу официанта, пока этот шпион-недоучка пялиться на садящегося за соседний сто Валентина.

— Мы так не договаривались! — громко шипит в мою сторону, и на его дрожащих губах появляется несколько пятен слюны.

— А мы разве о чем-то договаривались? — Заказываю кофе со сливками и круассан с фисташковым кремом. Пусть видит, что в этой ситуации я не то, что не нервничаю — у меня даже аппетит есть. Кстати, правда есть. — Капюшон сними.

— Зачем? — огрызается он.

— Потому что ты похож на наркомана, который прячет ломку. Этот дешевый маскарад, Наратов, тебя не спасет. Но если бы ты пришел в нормальном виде, наша встреча со стороны выглядела бы просто как вежливый разговор за чашкой кофе. А так я чувствую себя Даллесом на полставки.

Сергей так выразительно скрипит зубами, что я морщусь от неприятного звука.

— Ты либо прекращаешь клоунаду, либо я попрошу завернуть заказ с собой, и на этом все наши контакты по любым вопросам канут в лету.

— Ладно! — он смахивает капюшон. — Чтобы еще хоть раз в жизни связался с тупорылой бабой…

Я пропускаю его слова мимо ушей. Он все равно повторяется. Для полноты картины не хватает только завести пластинку о том, что каждая женщина на расстоянии ближе десяти метров норовит залезть к нему в трусы и в кошелек.

А вот рожу Сергея разглядываю с удовольствием.

Даже с улыбкой, на которую он реагирует нервно подергивающимся правым веком.

— Не все так гладко в королевстве Датском? — с трудом сдерживаю смешок, потому что поперек его носа и на щеке хорошо видны сочные, определенно свежие, возможно даже утренние, царапины. — Если это художество не стоило твоей жене парочки сломанных ногтей, то передай мои комплименты ее мастерю маникюра.

— Ну ты и сука.

— Где завещание Гарина?

У него при себе ни сумки, ни папки. Ничего такого, в чем можно было бы в целости и сохранности принести важный документ.

— А ты думаешь, я вот так взял и принес его? — Сергей, как будто нащупав один единственный рычаг давления, начинает изгаляться. Еще одна старая добрая и даже почти не забытая манипуляция.

— В таком случае, нам с тобой разговаривать больше не о чем.

Но мою попытку встать из-за стола Сергей пресекает резкой хваткой за запястье. Валентин со скоростью гадюки разворачивает корпус в нашу сторону. Уверена, даже если он не пялился в нашу сторону, все равно четко понимал, что происходит за столом. И если бы от Наратова в мою сторону исходила хоть какая-то угроза — он бы действовал по-другому. А этот жест — просто демонстрация пополам с предупреждением.

И это действует.

Наратов моментально разжимает пальцы, зачем-то даже руки поднимает. Его поцарапанная рожа покрывается пятнами испуга.

Я еще раз окидываю его взглядом.

Если он и принес его, то разве что за пазухой.

Господи, серьезно что ли?

Сколько раз мне еще нужно задаться вопросом, как я могла любить вот это, чтобы, наконец, принять этот очень печальный факт моей биографии?

— Завещание, Сергей, — без лишних разговоров протягиваю раскрытую ладонь. — Продолжать с тобой разговор я буду только так.

Он задирает толстовку, достает сунутые за пояс листы в обычном, помятом файле.

Отдавать не спешит, так что приходится взять инициативу в свои руки и выхватить самой.

Достаю, перелистываю.

На секунду перед глазами все плывет, когда в сознание, вместе с обрывками печатного текста, медленно проникает мысль — он хотел, чтобы я была хозяйкой всего. Какой была бы моя жизнь, если бы ничего этого не было бы? Тихой, спокойной, без глубоких потрясений (разве что из-за испорченной прически). Какой была бы я? Любимой папиной девочкой даже в тридцать, в платьишках в цветочек? Татуированных «рукавов» у меня бы точно не было. Зато, скорее всего, уже был бы муж и ребенок, может даже, несколько.

— За какие заслуги раздают такие тачки? — Кислый от зависти голос Наратова вырывает меня из плена игры «а что, если бы…?»

— За то, что я умею сохранять и приумножать чужие деньги.

— Подарок? — не унимается Сергей.

— А ты что — мой ревнивый муж? Хотя нет, наверное, любовник?

— Мы договаривались, Валерия! Мы одна, сука, команда! Я не собираюсь быть одним из членов, которые будут удовлетворять твои хотелки!

Я на секунду замираю, проматывая в памяти весь тот бред величия, который Наратов пытался пропихнуть под оберткой нашего счастливого общего будущего двух безродных собачек, которые внезапно выберутся на Олимп и заживут там вдвоем долго и счастливо.

Пользуясь тем, что его мозг переключился на другое, кладу завещание на стол и придавливаю сверху локтями.

— Знаешь, если опираться на голые факты, то вон у того любовника, — киваю на блестящую офигенную тачку Шутова, — член просто огнище, и трахает задорно. А ты какой-то… ну… вялый? Бумажки какие-то сомнительного качества в трусах притащил. Может, тебе тоже нормального любовника найти, Сергей?

Мне просто до ядовитого вкуса на губах приятно смотреть, как меняется его лицо, когда смысл моих слов медленно просачивается в мозг Сергея. Раньше он соображал как будто быстрее или я просто смотрела на все его мыслительные потуги через призму своей болезненной влюбленности?

— Ты меня сейчас оскорбить пытаешься? — Наратов часто моргает. Ему определенно хочется устроить ор выше гор — ноздри чуть не лопаются, когда выдыхает через них всю сдерживаемую злобу.

— Просто предлагаю тебе рассмотреть разные жизненные варианты. — Незаметно для него подтаскиваю завещание еще ближе, и теперь оно свисает с моего края стола почти что мне на колени. — Знаешь, не только ведь женщины могут хорошо устраиваться в этой жизни. Мужчина тоже вполне может зарабатывать на красную икру разными… альтернативными способами.

Когда-то давно, когда эта хорошо замаскированная под славного парня тварь еще была главным солнцем моей жизни, он любил рассуждать о продажных женщинах, о том, что у него на самом деле невероятные карьерные перспективы и он обязательно всего добьется, но его просто бесило, что некоторые женщины решали свои материальные проблемы поиском хорошего любовника. Только намного позже когда мои глаза уже зажили от лопнувших внутрь розовых очков, я поняла, что Наратов бесился потому что ему отчаянно хотелось быть тем, кто выбирает, а не тем, от кого воротят нос.

Годы прошли — а он так и остался завистливым мелочным ничтожеством.

— Предлагаешь мне стать твоим ручным котиком? — Да у него от злости уже чуть пар из ушей не валит.

— Что? Ты?! Боже, нет! — Я без стеснения громко смеюсь. И нарочно приправляю свой хохот щедрой порцией издевки.

И пока Сергей беснуется и яростно перемалывает челюстями невидимые камни, я ловко смахиваю завещание на колени, а потом, как будто само собой разумеющееся, подбираю его и ловко сую в сумку.

Дело сделано.

Я с наслаждением делаю глоток вкусного кофе, разглядываю на белой поверхности чашки след своей «Руби Ву» и, поддавшись порыву, делаю пару симпатичных фото алого отпечатка моих губ. Отправляю Димке с припиской: «Будешь хорошим мальчиком — сегодня такие будут и на тебе».

— Ты… подожди. — Мозг Наратова, наконец, включается. — Верни немедленно!

Он требовательно бьет ладонью по столу.

— Ты привлекаешь слишком много внимания, Сергей.

— Верни! — громко шипит он, одновременно пряча руки под стол, как застуканный за грязными делишками подросток в пубертате. — Мы так не договаривались!

— Мы разве о чем-то договаривались?

— Эта, блядь, мое завещание!

— Странно, а там написано, что это завещание Александра Игоревича Гарина.

— Не прикидывайся идиоткой, дура!

Сергей снова пытается протянуть ко мне руки, но на этот раз я делаю легкий кивок в сторону Валентина. Он тут же спокойно пересаживается за наш стол. Сергей со стоном забивается в спинку стула.

— Это, сука, развод, да? — Он то ли скулит, то ли хныкает как баба.

— Я просто хочу убедиться в том, что это завещание — настоящее. Потому что теперь у меня два завещания и каждый владелец утверждает, что именно в его руках — оригинал.

— Угорич просто гнида!

— Но он хотя бы сын Гарина, и чисто теоретически я готова поверить, что у него больше шансов иметь на руках оригинал завещания, чем у тебя.

— Ты же меня как лоха развела, бля…

— Не распускай нюни, Серёженька, — подталкиваю салфетницу к его краю стола, — вытри слезки и можешь взять мой круассан. Я позвоню, как только появится какая-то информация. Если, конечно, она появится.

Поднимаюсь, оставляю на столе пару купюр.

Позволяю Валентину галантно открыть передо мной дверь.

И когда я с улицы заглядываю в окно бистро, Наратов реально трет ладонями рожу, как будто плачет.

Но я даже очередной порцией триумфа насладиться не успеваю, потому что на экране телефона всплывает еще один незнакомый номер. Снова Марина? На этот раз нашла способ незаметно позвонить?

— Валерия, рад слышать вас в добром голосе, — слышу на том конце связи змеиный голос Завольского-старшего. — Я приехал обсудить нашу с вами общую маленькую проблему, но почему-то на застал вас на месте в рабочее время…

Я инстинктивно сжимаю вторую руку в кулак и мысленно считаю до трех, прежде чем осторожно, в сторону, выдохнуть из легких стравленный воздух.

Когда мы в последний раз общались тет-а-тет? Кажется, в тот раз, когда он пообещал превратить мою жизнь в кошмар в отместку за смерть Андрюшеньки.

— Юрий Степанович, добрый день. — Я притрагиваюсь к своим губам, буквально силой придавая им форму вежливой улыбки. Даже если он не может этого видеть. — Полагаю, речь идет о завещании, которое предъявил Угорич?

Его выпад в сторону моего отсутствия на рабочем месте намеренно оставляю без внимания. Моя должность никак не обязывает расшаркиваться перед ним за свое передвижения, по крайней мере до тех пор, пока они не влияют на капиталы наших инвесторов. И Завольский прекрасно это знает — просто щупает почву, делает разведку боем. Хочет понять, как и на что еще может надавить, чтобы вернуть меня в амплуа удобной, послушной девочки на побегушках.

«Шутов решил проблему…»

Я догадываюсь, что Дима может решать проблемы разными способами. Иллюзий на этот счет у меня нет. И если Завольский живой, здоровый и даже позволяет себе беззубые выпады в мою сторону — значит, на все остальное наложено железобетонное табу.

Но не на меня, верно?

— Да, как раз об этом я и хотел поговорить. Когда вы будете на месте, если это не государственная тайна, разумеется?

— Через пятнадцать минут.

— В таком случае — сделайте милость, загляните ко мне в кабинет.

Хочет, чтобы я побежала к нему как собачонка. Гаденькая дешевенькая манипуляция, попытка показать, кто на самом деле до сих пор рулит «ТехноФинанс».

— Юрий Степанович, я не предлагаю вам записываться у моего секретаря только в память о наших с вами родственных отношениях. — Последние слова намеренно выделяю нотками сарказма, мы же оба знаем, что наше «родство» — чистой воды фарс. — Поэтому через полчаса жду вас в малом зале для совещаний.

— Ох уж эта молодежь — никакого уважения к умным старцам, — он посмеивается, но я почти уверена, что каждый звук он потом выхаркает кровью. — Но пусть будет по-вашему, кто я такой, чтобы спорить с молодыми и дерзкими?

Я выключаю звонок, сажусь в машину, но на этот раз на пассажирское сиденье.

Валентин молча занимает место за рулем.

Мне нужно сосредоточиться. Нужно перестать бояться человека, который… всего-навсего приказал своим псам меня избить, а потом и вовсе попытался ликвидировать.

Подаюсь импульсу, набираю номер Шутова.

Мне просто надо услышать его голос.

— Лори, блин, ты в курсе, что с таких фоток у меня… — начинает он со старта бодрым, но немного охрипшим голосом, как будто мой звонок как раз застал его за фантазиями на тему того, где именно на его теле я могу оставить кроваво-красные отпечатки своих губ. — Лори?

— Я встречаюсь с Завольским через полчаса.

— Где?

— В офисе «ТехноФинанс». Хочет обсудить вопрос с завещанием, которым размахивал Угорич. — Я вздыхаю, тру губы, потому что после разговора с жирным боровом они все равно неприятно саднят.

— Обезьянка, все хорошо. Ты его и так уже нагнула со свистом, умница моя.

— Твоя школа, учитель. — Только теперь потихоньку расслабляюсь.

— Если не хочешь его видеть, то «фак ю, Спилберг» — пусть челобитные через юристов передает и целует ручку твоего кабинета. И не вздумай использовать смазку. — В его голосе появляется мрачная ирония. — Старого пидара надо драть по полной программе, чтобы потом всю жизнь резким поносом икал.

— Ди-и-и-имка, я тебя обожаю. — Моя уверенность только что взлетела до небес и пробилась в стратосферу.

— Лори, я рядом, помнишь?

— Ты моя броня белобрысая, самая любимая! — Посылаю ему в динамик, кажется, сразу сотню звонких «чмоков». — Что хочешь на ужин?

— Меня абсолютно устроит доставка, не фига торчать на кухне так поздно, обезьянка. А на десерт хочу эту красную хрень с твоих губ. Ниже ватерлинии! — И заливисто хохочет.

Боже, господи, я от этого смеха точно зависима.

В офис я приезжаю в нужном боевом настроении.

Было бы враньем сказать, что у меня совсем перестали дрожать колени, но по крайней мере, перспектива столкнуться с Завольским лицом к лицу, больше не дергает каждый мой нерв. Шутов прав — я проделала огромную работу, я сдвинула эту мразь с его трона, а на «сладкое» — ощутимо поправила ему корону. Бояться его сейчас — значит, признать, что все это было зря и сколько бы я не старалась — Завольский все равно будет на голову выше. А свой финальный аккорд я должна разыграть красиво, без сучка, без задоринки. Даже мысли нельзя допускать, что что-то может не получится.

У меня в сумке — завещание отца.

И как только я окончательно выбью стул из-под задницы жирного борова — нужно будет только протянуть руку и забрать свое. Ту часть, которую отобрали у моего отца, которая принадлежит мне по праву. А остальное…

Я притормаживаю эту мысль, потому что сейчас это все равно шкура неубитого медведя.

Захожу в зал для совещаний, прошу Валентина принести мне кофе и занимаю место где-то не в центре стола. Не все же Завольскому мне проверки устраивать — посмотрим, хватит ли ему смелости устроиться на лобное место.

Вызываю секретаршу и за пять минут до назначенного времени прошу ее предупредить Юрия Степановича, что сегодня у меня еще одна рабочая встреча и у меня есть только две минуты, чтобы подождать. В противном случае — пусть в рабочем порядке и на общих правах записывается у нее.

Но жирный ублюдок появляется даже на несколько минут раньше.

Кажется, он еще больше набрал, потому что раньше, чтобы не задушить себя воротником рубашки, ему приходилось расстегивать всего одну пуговицу, а теперь — две, и я бы даже поспорила, что его рука то и дело дергается расстегнуть вдобавок третью.

— Валерия Дмитриевна, вы просто очаровательны. — Завольский через силу улыбается. — Вдовство вам к лицу.

— Вы хотели обсудить завещание.

Его выпады я просто игнорирую.

«Фак ю, Спилберг».

Завольский жадно разглядывает стул во главе стола. Красивый, массивный, специально заказанный на какой-то импортной фабрике, потому что нужен был сверхпрочный каркас, чтобы выдержать его почти два центнера. В офисе всего два таких, один — в его кабинете, второй — вот, маячит у него перед носом как болезненное напоминание о тех временах, когда он с этого места мог оплевать все, а они только еще больше лебезили и просили добавки.

Со мной у него этот фокус больше не получится.

В конце концов, эта потная тварь усаживается напротив, просит ввести его в курс дела. Абсолютно уверена, что его немногочисленные оставшиеся здесь шпионы уже и так донесли все пикантные подробности. Ну хотя бы потому, что я лично позаботилась о том, чтобы эти самые подробности попали в нужные уши и рты. Но все равно пересказываю в точности ровно то же самое. Пусть у Завольского будет иллюзия, что к конкретно этой ситуации я точно не могла приложить руку.

— Эггер уже подключил проверку, — говорю в конце, потому что информацию об этом я получила буквально по дороге сюда. — Мы выиграли у Угорича время, можем подготовить защиту.

— Защиту, Валерия? — Он шлепает об стол своими руками-сардельками. — То есть вы допускаете мысль, что мы с этим полоумным еще и по судам таскаться будем?

«А теперь, Ван дер Виндт, очень-очень осторожно, на мягких лапах. Все должно выглядеть так, что это в его больную голову пришла «гениальная идея» решить этот вопрос по-другому».

— Юристы «ТехноФинанс» считают, что у нас есть все шансы оспорить завещание в суде.

— Собираетесь дожидаться, пока эта гаринская отрыжка раздует из этого историю для СМИ?

Мне очень тяжело сдержаться и отреагировать на «гаринскую отрыжку» выплеснутым прямо ему в рожу кофе.

— Собираюсь действовать в рамках всех рычагов, которые нам доступны в рамках закона, — отвечаю сдержанно, прекрасно понимая, как его раздражает моя правильность. Эта тварь привыкла все в жизни решать исключительно бульдозерными методами.

— Валерия, я понимаю, что вы в ваши годы… на таком месте… — Он наклоняется через стол, как нарочно обдавая меня слишком крепким ароматом своего одеколона. — Это, несомненно, кружит голову. И может даже показаться, что в этом мире все именно так и работает — исключительно так, как написано в бумажке.

— А разве нет?

— И этот вопрос задаете мне вы? — Он противно смеется.

— Я не очень понимаю ваши намеки, Юрий Степанович. Возможно, вам стоит изъясняться конкретнее? Вы пришли узнать, какие шаги я, как генеральный директор «ТехноФинанс», предприняла, чтобы обезопасить нас всех — в особенности, наших инвесторов — от возможного раздела активов в пользу наследника Александра Гарина. Я вам только что эти шаги озвучила. На данный момент, разумеется. Предметно имеет смысл разговаривать, когда на руках будет хотя бы несколько экспертиз и когда наши юристы предоставят варианты, как мы можем выйти из сложившейся ситуации с наименьшими потерями.

— Он же только ради этого сюда и пришел, этот грязный слизняк! — нервы Завольского, наконец, сдают.

Подрывает жопу со стула, пытается обойти стол, чтобы налететь на меня своей тушей, но мой «случайно брошенный» в сторону камеры слежения взгляд заставляет его врубить «ручник». Я почти слышу, как с досады скрипят по полу подошвы его туфель — далеко не таких блестящих, как раньше, потому что теперь их некому вылизывать двадцать пять часов в сутки.

Валентин ждет меня за дверью.

Мне достаточно просто уронить чашку на пол, чтобы он вмешался.

И хоть мне на секунду снова становится страшно, я помню, что должна дожать эту мразь.

Осталось совсем чуть-чуть.

— Он знает, что в кресле сидит тупая пизда! Гаринский пиздюк, блядь, который мне по гроб жизни яйца лизать должен за то, что я оставил ему хоть что-то!

Я знаю, о чем он, но отлично, как по нотам, разыгрываю удивление на лице. И сразу после — натягиваю на свое лицо каменную маску.

— Юрий Степанович, вынуждена напомнить вам о субординации. И если вы немедленно не перестанете вести себя подобным образом, мне придется пригласить сюда начальника Службы безопасности.

Завольский не сводит с меня глаз. Его тяжелые кулаки едва не дробят столешницу, а глаза бегают по мне, словно ищут, куда нанести удар, чтобы раздавить меня окончательно.

— Ты действительно думаешь, что с Угоричем получится договориться? Подписать какие-то бумажки, отдать ему кость с барского плеча — и он успокоится?

— Я привыкла действовать в рамках закона. И если Гарин действительно является наследником «ОлмаГрупп» — нам не остается другого выхода, кроме как отдать ему его часть. Сейчас я была бы больше сосредоточена на том, как развести активы. На всякий случай. И что сказать нашим инвесторам, чтобы вся эта грозящая нам репутационными рисками история не вынудила их перенаправить свои капиталы в более благонадежные руки.

Он срывается на смех — громкий, грубый, почти болезненный. Кажется, ещё чуть-чуть, и его лицо покраснеет настолько, что просто лопнет. Но это не пугает. Сейчас я уже знаю, что контроль полностью на моей стороне.

— Ты ведь… — Он все-таки становится ближе, словно пытаясь подавить меня своей массивной фигурой. — Ты ведь просто сидишь в этом кресле, потому что нашла защитничка, да?

— Защитничка?

— Ой, да не корчи дуру, Валерия!

Его бьёт дрожь. Видимо, сам факт того, что я отказываюсь играть в его грязные игры, доводит его до предела. Он резко выпрямляется, обходит стол, но останавливается, когда замечает мой взгляд, брошенный в сторону камеры наблюдения. Я всё ещё сижу, как будто ничего не происходит, но внутри держу себя на пределе, готовая к любому его выпадению.

— Полагаю, на этом разговор себя исчерпал. — Я встаю из-за стола, сдержано, без единого лишнего жеста, одергиваю пиджак, выправляю манжеты идеально отглаженной юбки. Здесь и сейчас, это мои туфли «сверкают», и мы оба прекрасно это понимаем. — Я верю в закон. В отличие от вас, Юрий Степанович, я действую по правилам, даже если это означать заметную дыру в наших общих карманах. Ну что ж, всем нам придется потуже затянуть пояса.

— Ты думаешь, я не разберусь с этим сам? Думаешь, я буду просто стоять в стороне, пока ты своими чистенькими ручками потрошишь мой кошелек? Или правда веришь, что твой крутой ёбарь пощадит тебя, когда закончит дерибанить дело всей моей жизни?!

Я думала, что он уже не сможет меня удивить, но Завольский смог.

Он правда думает, что Шутову всралась его финансовая империя?

Димка мог бы развалить ее за сорок восемь часов, валяясь на диване и потягивая холодную «Колу».

— Я думаю, что впредь наши с вами разговоры будут исключительно через секретаря, Юрий Степанович. А еще я думаю, что больше не буду делать скидку на ваш траур по сыну и если вы еще раз повысите на меня голос или позволите себе хоть слово из словаря обсценнной лексики, я сделаю так, что ваше заявление ляжет мне на стол в течение суток.

Он только громко сопит, но уйти меня спокойно все равно не дает.

— Ты хоть немного любила его? — Он не произносит слово «сука», но оно явно висит в воздухе. — Пролила по моему сыну хотя бы одну горькую слезу?

Я открываю дверь.

Останавливаюсь на пороге.

Можно, конечно, не отвечать.

Но, собственно, какого черта?!

— Чтобы любить Андрея, Юрий Степанович, — корчу гротескное сожаление, — мне пришлось бы отрастить член и яйца. А я для подобных перевоплощений слишком традиционных взглядов.

Но выдохнуть полной грудью у меня получатся только в кабинете. За закрытой дверью, где меня не видит ни одна пара глаз. Скрещиваю пальцы до ломоты в суставах, снова и снова прокручивая слова Завольского, чтобы убедиться, что не наделала ошибок и этот «Великий и ужасный кукловод» сделает то, что нужно мне.

Хотя, конечно, он свято верить, что будет исправлять якобы мои ошибки.

Но не потому что боится потерять свои деньги — даже если бы раздел «ТехноФинанс» был реальным, сумму компенсации любому наследнику Гарина грамотные юристы скостили бы до минимальных.

Нет, Завольский просто не хочет, чтобы на фоне внезапно всплывшего завещания моего отца, заодно не всплыла и другая старая грязь. Например, о то, каким образом к нему в руки попали активы «ОлмаГрупп», почему расследование обстоятельств пропажи Валерии Гариной просто легло под самый низ стопки «закрытых в связи с истекшим сроком давности». Почему дно проклятого моря прочесывали меньше суток, почему Валерию признали не просто пропавшей без вести, а «мертвой», хотя тела так и не нашли. Почему доблестным и, само собой, абсолютно неподкупным представителям власти, хватило одного красного «Конверса» и сумки с размокшими документами, чтобы быстренько свернуть эту некрасивую историю.

Завольский разберется с Угоричем потому что боится шумихи.

Семь лет прошло.

За эти годы он много кому успел нагадить за шиворот.

Пока он прятался от проверок, десяток его дружков сильно попали на деньги, которые Завольский отмывал через составленные мной схемы. У него нет власти, чтобы как-либо повлиять на возврат хотя бы части тех сумм, потому что сейчас этот вопрос полностью в рамках моих полномочий. И я, само собой, собираюсь им воспользоваться, чтобы укрепить свои тылы, потому что в отличие от старого мудака, не боюсь призраков прошлого.

Они и так живут со мной все эти семь лет.

Сообщение Димы застает меня как раз, когда я прокручиваю в голове сценарий встречи с Новаком. Хотела отложить до понедельника, но раз сегодня день грандиозных свершений, то и откладывать на целые выходные тоже нечего. В субботу у нас с Шутовым кино, и я в общем, планирую, что все воскресенье мы точно не будем вылезать из постели. Так что встречаться с Новаком лучше сегодня, потому что, если все пройдет удачно, в начале недели у меня будет совсем другая «важная» встреча.

Д: Как прошло с жирным пидаром?

Я: Визжал и сучил ножками. Если бы у него было три головы — точно лопнул бы, как Мышиный король^[4].

Д: Мы с девчонками тобой пиздецки гордимся, Лори!

Присылает фото наших белоснежных красоток, ну точнее, только их торчащих из теплого «сапога» сытых розовых носов. Пока Валентин подыскивает нам котоняню, Димка взял котят с собой — поэтому ему пришлось тащить заодно сумку, термосы и даже, прости господи, коробку с наполнителем.

Я: Выглядят просто как два пушистых повода для ревности! Ты меня столько не гладишь, Шутов!

Присылаю вслед коварно бьющего хвостом чертенка.

Д: Злая-злая недотраханая детка))

Я: Ну все, Шутов, тебе хана — только вернись!))

Д: К десяти постараюсь, обезьянка.

Через полчаса набираю Новака. Моя должность генерального директора «ТехноФинанс» уже позволят перепоручить это дело секретарю, но, во-первых, я предпочитаю не афишировать наше общение, хотя тайну из этого тоже не делаю, а во-вторых — почему бы еще разок не почесать его эго?

Секретарша соединяет нас через несколько минут.

— Николай Александрович, добрый день. Надеюсь, не отвлекла вас ни от чего важного? — Я придаю тембру своего голоса мягкие нотки. Пусть думает, что общение с ним заставляет мои кленки дрожать — мне ничего не стоит, а его мужицкое ЧСВ точно распустит павлиний хвост.

— Валерия Дмитриевна, рад вас слышать! Слышал, что вы уже вернулись на работу и, как мне рассказывали, все так же энергичны.

— Я просто делаю свою работу.

— Скромность — лучшее украшение женщины.

— Я бы хотела с вами встретиться. В любые полчаса, которые вы найдете в своем графике.

— Полагаю, — он делает выразительную паузу, — у вас для меня есть какие-то новости?

— Вас они должны порадовать.

Слышу, его шаги на заднем фоне, стук стекла, характерный плеск.

Я еще ничего не сказала, а Новак собирается обмывать поминки по неугодному Зятю порцией явно дорогущего виски.

— Может тогда в пять, на том же месте? — бодрым голосом предлагает он.

Так не терпится избавиться от Наратова?

Бедняжка Сергей еще даже не догадывается, что утренний развод — это не последний «приятный сюрприз» на сегодня.

— Спасибо, Николай Александрович. Значит, до встречи.

Глава тридцать восьмая: Лори

На место встречи приезжаю чуть раньше Новака, «Астон» оставляю на парковке около супермаркета, а до парка, где мы встречались и раньше, иду пешком, прихватив из автомата стаканчик с кофе, потому что все предыдущие разы мне его так и не удалось выпить.

Еще раз прокручиваю в голове план.

Еще раз проверяю все файлы, которые собираюсь предоставить ему в качестве доказательства. Они более чем однозначные, не подлежат какой-то двусмысленной трактовке — фото, которые он присылал «Рине», его голосовые сообщения, его попытки продавить встречу, нюдсы, прости господи. В общую кучу скинула все его профили с сайтов знакомств.

На этот раз Наратова не спасет даже его блестящий талант выходить сухим из воды.

— Валерия Дмитриевна, вы просто роскошно выглядите! — Новак спешит ко мне, но, как обычно, только после легкого намека на обыск моих «карманов» его охранником. — Даже не верится, что вся эта трагедия… Сначала Андрей, потом…

— Спасибо, Николай Александрович. — Даже бровью не веду, когда он задерживает мои пальцы в своих ладонях чуть дольше, чем того требует вежливый этикет. Если мой цветущий вид заставит его размякнуть — так и флаг бы ему в одно место. — И спасибо, что вошли в мое положение и дали мне… запас времени.

— Да ну, о чем разговор, Валерия Дмитриевна! Я не собирался вас торопить! Ваша репутация идет впереди вас семимильными шагами, так что я даже не сомневался, что наши договоренности в силе и вы займетесь ими при первой же возможности.

Я достаю из сумки планшет, открываю папку «X» и молча протягиваю Новаку.

Сама отхожу в сторону, чтобы он мог спокойно насладиться «зрелищем».

Проходит около двадцати минут, прежде чем он вспоминает о моем существовании. Я все это время гуляю в сторонке и изучаю профили котоняней, которых выбрал Валентин. Склоняюсь к женщине лет сорока пяти, бывшему ветврачу.

— Валерия, я просто… впечатлен!

«Я заметила, раз на радостях ты забыл, что я вообще-то Валерия Дмитриевна».

Вслух, само собой, ничего такого не произношу, просто блаженно улыбаюсь.

— Можете забрать это с собой, — киваю на планшет. Он «чистый». Такие люди как Новак терпеть не могут оставлять за собой «хвосты» связей, так что этим жестом я показываю, что уважаю его паранойю и даже не пытаюсь скрестить нас палевной «перепиской».

— Эта… девушка — где она? — интересуется Новак.

— Она стала слепоглухонемым капитаном дальнего плавания. И уплыла так далеко, что к вашему берегу ее не прибьет даже всемирное цунами. За это я ручаюсь лично.

Он передает планшет охраннику — ни на минуту не сомневаюсь, что его все равно проверят, но тем лучше — Новак и так уже в курсе, что я играю по правилам.

— Если бы вы были мужчиной — клянусь, я не желал бы себе лучшего сына! — Новак снова тискает мою ладонь. — Дочь у меня, увы, уже есть.

— Николай Александрович… — Решаю не тянуть время, пока он в наилучшем расположении духа. — Очень неловко, но я снова вынуждена просить вас об услуге.

— Голубушка, да что угодно!

— Боюсь, что это деликатное дело.

— Вас снова третирует этот черт Лукашин?

— О, нет! Одного вашего нагоняя было вполне достаточно. Дело в том, что мне в руки попали некоторые документы. О некоторых счетах, которые… — Я делаю пространный жест рукой, который Новак совершенно точно понимает так, как нужно. — Некоторые фамилии там, скажем так, заставляют меня чувствовать себя неуютно. Я хочу как можно скорее решить этот вопрос, и надеюсь в этом на вашу помощь.

Он продолжает улыбаться, но взгляд моментально становится хватким.

— Ну и в чем же я вам могу помочь, Валерия Дмитриевна?

— Вы большой человек с безупречной репутацией. Ваше слово имеет бриллиантовый вес.

— Да полно вам, голубушка, я и так у ваших ног. — Но лицо Новака моментально становится пунцовым от распирающей его гордости.

Я передаю ему сложенный лист, на котором от руки написаны три фамилии — друзья Завольского, которым он «по дружбе», а формально за процент, помогал отмывать бабло. Бабло в таких масштабах, что безболезненно это потеря не пройдет ни для кого из них.

Новак изучает фамилии, перестает улыбаться и кивком благословляет продолжать.

«А теперь очень осторожно, Лори», — мысленно напоминаю себе, что собираюсь поднять ставки и заодно устроить маленький «ва-банк».

— Я готова выполнить все обязательства и вернуть все, что получится вернуть. — Мой голос звучит уверенно, спокойно, потому что я столько раз репетировала этот разговор в своей голове, что теперь смогу повторить его даже пританцовывая на раскаленных углях. — Не могу гарантировать что полные суммы, но это будут не мои проценты, а лишь издержки за решение щекотливого вопроса.

Новак молча слушает.

— Вы знаете, что в свете последних событий «ТехноФинанс» находится в поле зрения определенных структур. Признаюсь, мне бы не хотелось оказаться в ситуации, когда мне придется оправдываться еще и за чужие деньги.

— Разве гроза до сих пор не утихла, Валерия Дмитриевна?

Он, конечно, прекрасно знает, что такие «проверки» могут возникать просто из ниоткуда, если кто-то в каком-то высоком кабинете решил, что «бизнес» отделался легким испугом. Хоть ситуация с «ТехноФинанс» была полностью режиссирована мной, а раскручивать ее начали авдеевские «шестерки» и повториться просто так она не может, Новак об этом абсолютно точно ничего не знает.

— Да кто же в наше время высоких технологий верит метеорологам? — улыбаюсь, вставляя уместную многозначительную шутку. — Я сегодня с зонтом вышла, потому что дождь обещали стеной и весь день, а с неба так ни разу и не капнуло.

— И что именно требуется от меня?

— Разве я могу что-то от вас требовать? — Еще одна улыбка-солнышко, от которой этот важный, трещащий по швам чиновник раздувается еще больше. — Я хочу, чтобы эти люди… Скажем так, чтобы до их ушей дошла информация, что я готова вернуть их деньги и собираюсь заняться этим сразу же, как только разойдутся последний грозовые тучи. Я должна быть уверена, что действия некоторых… гм-м-м… моих сотрудников больше не отбрасывают тень на весь мой бизнес.

— Вы так очаровательны в своей дерзости, Валерия.

Но мы оба прекрасно друг друга понимаем.

— Позволите последний вопрос, голубушка? Раз уж вы решили возложить на меня тяжкое бремя гонца?

— Готова покаяться во всех грехах, Николай Александрович, — отвечаю с восторгом на грани фола.

— Насколько я понимаю, ситуация крайне деликатная, требует запуска определенных механизмов и исключительной анонимности. Каким образом вы собираетесь ее решать? Не то, чтобы я ставил под сомнение ваш выдающийся талант — в ваши годы и оказаться в кресле генерального директора! — но я бы хотел понимать, из-за чего рискую своей репутацией.

Ну вот, та самая точка невозврата.

Пора доставать джокера и потихоньку скрестить на удачу пальцы.

— Это мои «прачечные», Николай Александрович. — Я не без удовольствия наблюдаю, как от удивления его лицо растягивается до бесконечности. — Моя территория.

Новаку требуется время, чтобы переварить услышанное.

Я просто терпеливо жду.

— Правильно я понял, что Завольский перепоручил вам такое деликатное дело?

— Чтобы что-то перепоручить, надо у кого-то это «что-то» забрать, а весь механизм был с самого начала только моим. Я на этой территории не заблужусь даже без карты, компаса и фонарика.

— Вот она — золотая молодежь, которая дышит в затылок старой гвардии.

— Я просто хорошо и ответственно подхожу к своей работе, — повторяю это, кажется, уже в третий раз, чтобы окончательно закрепить в голове Новака свой образ «отличницы».

Он вдруг прищуривается, смотрит на меня с каким-то странно изменившимся выражением лица, а потом, заложив мою руку себе под локоть, подталкивает пройтись. Меня это не то, чтобы беспокоит, но пока что нет ни единой мысль, к чему может быть эта странная перемена.

— Вы мне сейчас очень сильно напомнили Александра.

— Александра?

— Гарина, царствие ему небесное, какая трагедия…

Я мысленно вываливаю на голову Шутова океан благодарности за то, что в свое время он натаскал меня держать лицо несмотря ни на что. Потому что продолжаю молча, в том же темпе и даже с тем же сердечным ритмом следовать за Новаком.

— Вы ведь слышала эту историю, Валерия?

— Только обрывочно. — К такому развороту я не была готова, поэтому приходится импровизировать на ходу. Сам Завольский никогда даже не заикался об этом, но он присвоил «ОлмаГрупп», а значит, о чем-то таком я должна знать. Буду отталкиваться от того, что всей картины случившегося у меня нет.

— Гаринские «уши» торчали везде. — Новак прищелкивает языком. — Он был серым кардиналом, без него Юра вообще ни один вопрос толком решить не мог. Страшно бесился, что даже в сортир без его разрешения сходить не может.

— Я, видимо, слишком мелкая сошка, чтобы Юрий Степанович делился со мной такими подробностями. — Во рту становится так сухо, что отлеплять прилипший к верхнему небу язык приходится почти что «с мясом».

— Были, Валерия, — поправляет Новак, — были мелкой сошкой. Хотя, я бы поставил на то, что просто умело водили Юру за нос.

На его последнюю реплику «отвечаю» молчанием. Я уже показала свои шипы, если продолжу прикидываться одуванчиком — Новак просто сольется. Пусть думает, что он до фига проницательный и мои мотивы ему ясны как божий день.

Черт.

Я видела имя своего отца на тех документах.

Я…

Новак не дает вызреть моей мысли — останавливается, смотри на часы.

— Я так давно не проводил время в компании умной, великолепной молодой красавицы, что совсем забыл, что через час у меня встреча с тремя старцами из «дома с колоннами». Хотя, клянусь, я бы лучше прогулял с вами хоть до полуночи!

Принимаю этот насквозь фанерный комплимент.

«Это просто бизнес, здесь так принято — улыбаться, подливая яд».

— Я передам ваши слова, Валерия Дмитриевна. И прибавлю к ним мою личную рекомендацию. — Целует мою ладонь, дает отмашку охране и оба «шкафа» разделяют нас почти как волнорез.

— Приятного вечера, Николай Александрович. — И, немного подумав, намекаю: — Надеюсь, ваш вечерний стейк будет идеальной прожарки, с кровью.

— Очаровательна! — Он в шутку грозит мне пальцем. — Просто очаровательна!

Я остаюсь стоять на месте даже когда от всей троицы не остается даже теней.

Валентин молча стоит рядом.

— Наталья Игоревна подойдет, — говорю ему на автомате, выуживая в памяти имя той кандидатки на роль няни для наших с Шутовым кошек. — Договорились о встрече завтра утром, в десять — мы с Дмитрием Викторовичем хотим задать пару вопросов. Если все будет хорошо, то она должны быть готова приступить к своим обязанностям уже вечером.

Мы же в кино собирались.

Сеанс закончится в семь, потом можно погулять или…

«Гаринские «уши» торчали везде…»

Я могу думать о чем угодно — о котах, о кино, решать нерешаемую теорему Ферма, но понятия не имею, как вырезать из своей памяти слова Новака о моем отце.

Даже по дороге домой все время гоняю в голове слова Новака.

Они ложатся на слова Авдеева просто как на благодатную почву.

Как бы я не пыталась забить голову чем-то другим.

Отец действительно не был просто случайным прохожим в их играх за большое бабло?

Я думаю об этом когда дома со злостью бросаю в сумку пару спортивных вещей на первое время, кроссовки, джинсы, лонги, белье.

Пытаюсь представить, как вообще могла работать такая конструкция, если за несколько лет работы в офисе Завольского я ни разу не наткнулась на упоминание моего отца.

Бросаю в маленький нессер какие-то косметические принадлежности с полки в ванной.

Может Новак просто соврал?

Зачем?

Боже, да он же может в самом деле подозревать, что я — дочь Гарина!

Меня вообще НИКТО не узнал, только Марина, но это было то самое полностью дурное исключение, которое случается даже в самых хитро выдуманных планах. В голове Новака таким догадкам просто неоткуда взяться.

Еду к Шутову.

По пути пишу ему сообщение с вопросом, что заказать на ужин.

Димка отвечает ржущими смайликами с припиской: «Расслабься, я уже все заказал, встретишь доставку в 21.30»

Отлично, значит, я успею спуститься в фитнес — мотаться в спортзал, который нашел для меня Валентин, сейчас просто нет сил, и я банально не успею.

Нужно выколотить из себя все сомнения.

Новак просто повторил чьи-то слова. Может, даже самого Завольского. Ему как раз было бы очень на руку придумать сказочку про гада Гарина, мешающего вести «абсолютно кристальный бизнес». Для него такой расклад был бы просто индульгенцией, официальным разрешением «осадить зарвавшегося партнера».

Мой отец никогда не стал бы вести с ним дела.

Не_такие_дела.

Это просто чушь.

Я выколачиваю из себя буквально последние силы — сначала полтора часа на силовой, потом еще полчаса разрывая легкие на беговой дорожке.

Пойти в душевую уже нет времени — курьер звонит как раз, когда я переобуваю кроссовки.

Димка пишет, что будет через пять минут.

Пальцы мелко дрожат, пока выкладываю на тарелки мясо, салаты с креветками, и горячие тосты с пармезаном. Апельсиновый фреш из двух бутылочек разливаю в бокалы, улавливая щелчки замка где-то на заднем фоне.

Только теперь доходит, что так и хожу в топе, коротких обтягивающих шортах и носках-гармошкой, и еще немного мокрая после зала, и с гулькой на голове. Божечки, ну и вид встречать свою любимую зверюгу.

— Ничего себе, — говорит Димка, с сумкой и букетом подсолнухов в одной руке, и «сапогом» с котятами — в другой. — Это десерт? Отлично, на хрен ужин.

Я смеюсь, бегу ему навстречу, кручусь вокруг как лиса, целуя вообще куда попаду — в щеку, в колючую скулу, прикусываю за ухо. Шутов роняет сумку, цветы, притягивает меня одной рукой, ловит мои губы своими, набрасывается сразу с жадностью и прохладным ночным воздухом во рту.

— Блин, Димка, стой, стоп… — Пытаюсь вырваться. — Я только из-под штанги вылезла, раздевайся, мне в душ пять минут и…

— Да по хуй, — снова рывком к себе, на этот раз игриво прикусывает подбородок.

Кажется, от второго секса в коридоре нас спасает только жалобный писк ушастых блондинок. Шутов разочарованно стонет, выпускает меня на свободу. Забираю цветы и «сапог», несусь на кухню, ставлю чайник. Блин, а ваза у него вообще есть? Шутов и ваза? Трагически закатываю глаза, набираю воду в раковину и оставляю подсолнухи там.

Наливаю воду в грелки, перекладываю котят в домашний «мешок», и они сразу успокаиваются.

— Поймал, — Дима хватает меня сзади, сжимает руки вокруг живота, поднимает над полом. — Ты в курсе, что вся в пыльце?

В подтверждение его слов громко чихаю.

Он сам несет меня в ванну, ставит под душ в чем есть, откручивает вентиль.

Мы становимся мокрыми за пару секунд.

Стаскивать друг с друга вещи почти что задача на выживание.

Димка сжимает мою грудь, трет пальцами соски, накрывает по очереди губами, кусая и посасывая вместе с водой.

Я гостеприимно расставляю для него ноги.

Боже, он голый просто произведение искусства!

Сжимаю член пальцами, но успеваю сделать только пару ласкающих движений, потому что Дима рывком поворачивает меня лицом к стене, растягивает ладони по горячему и мокрому кафелю.

Оттопыривает мою задницу, запускает пальцы между ног.

Я подмахиваю ему навстречу.

Звонко шлепает по заднице, заставляя взвизгнуть, на секунду встать на цыпочки.

Хватает за бедра.

Вгоняет член сразу и без прелюдии.

Рвано матерится, накачивает меня до упора, такими резкими толчками, что каждый удар члена я чувствую где-то возле пупка.

Грудь болезненно трется об стену.

Мы трахаемся жестко, рвано, подхватывая стоны друг друга.

Последними толчками просто как будто раскалывает меня пополам.

Я чувствую, как он кончает во мне, задерживая член на пару секунд очень глубоко внутри.

— Лори, я не очень грубая скотина? — прижимает меня спиной к своей груди, мягко целует в плечо, делает воду немного горячее. — Прости, обезьянка, ты у меня голая весь день из головы даже покурить не выходила.

Завожу руку назад, обхватываю его за шею и тянусь целоваться.

Ворую его хриплый и немного уставший смех.

— Ты просто бешеная зверюга, Шутов. — Поворачиваюсь к нему лицом, жадно вталкиваю свой язык к нему в рот, выцеловываю как ненормальная. — Еще хочу…

Глава тридцать девятая: Данте

Когда мы, наконец, выходим из душа, на часах половина двенадцатого, ужин остыл, но на это вообще плевать с высокой колокольни.

Мое дурное сердце пару раз покалывает, когда Лори воровато тянет кусок мяса с моей тарелки и нам приходится устроить за него дуэль на вилках. Она смеется, запрокидывает назад голову и ее еще влажные после душа волосы смешно подпрыгивают в такт каждому звуку.

Это счастье?

Вот так оно на самом деле ощущается?

Просто быть вдвоем, даже на разговаривая о чем-то пиздецки важном.

Пить сок из стаканов друг друга, меняться тарелками, все время дотрагиваться хотя бы кончиком пальца, пока завариваем чай. Вдвоем заглядывать в окошко микроволновки, вдруг обнаружив в каком-то ящике целые пачки попкорна, слушать, как он хлопает за закрытой дверцей и ржать с этого в два рта.

Покормить котов, прижимаясь друг к другу бедрами.

Чувствовать, как Лори прижимается губами к моему плечу, легонько целует, щебечет что-то про то, что если бы вдруг она не родилась человеком, а была кошкой, то жила бы у меня на коленях.

В горле сдавливает что-то странное, вообще ни фига не знакомое.

Оно становится еще больше, когда укладываем кошек спать, Лори находит какой-то старый фильм и я устраиваю голову у нее на коленях.

Послушно открываю рот, даю забросить туда какой-то просто гигантский разорванный до размеров суперновой белый шарик. Лори проводит пальцами по моим губам и… блин, я нервно сглатываю, вдруг на секунду потеряв дыхание.

— Выйдешь за меня, обезьянка?

Ее зеленые глаза счастливо сверкают как в той дурной песне про бриллианты.

— Выйду, — скармливает мне еще пару хлопьев.

— Завтра?

— Завтра суббота, балбес.

— Да по хуй!

Мне нужно пару секунд, чтобы осознать — она меня не послала.

Точно?

— Лори, я не шучу. — Перехватываю ее руку за запястье, скрещиваю наши пальцы. — Бриллианта у меня нет, но завтра в ЗАГС. А потом какой хочешь, хоть размером с тот метеорит, который динозавров убил.

Называется, «я не собирался спешить».

— Иди ты знаешь куда со своими бриллиантами, Шутов? — Обезьянка хмурится и не сильно тычет меня под ребра свободной рукой. — Меня устроят обычные парные кольца, даже из магазина детской бижутерии. Хотя сомневаюсь, что там будет твой размер.

Что-то такое могла сказать только она.

Блин, у меня от нее реально сердце каким-то карамельным попкорном взрывается.

Пытаюсь выковырять в памяти, когда это началось и любое более-менее осознанное воспоминание, когда моя жизнь намертво переплелась с ее, все равно не похоже на точку отсчета.

Я уже любил ее, когда пытался отодвинуть от себя, чтобы обезьянка не дай бог не лила слезы над моей могилой, потому что искренне собирался сыграть в ящик.

Я уже любил ее, когда всегда безошибочно угадывал в толпе, на танцполе, когда какого-то хуя давал мажористому красавчику увезти ее в ночь.

Я чуть не сдох, когда она разбилась на той тачке.

Я уже любил ее, когда она впервые переступила порог моего офиса в качестве практикантки.

И почему-то в голове остается только одна начальная.

Когда она села голая в мою тачку, я предложил придумать имя для своей новой жизни, и Лори сказала: «Валерия Дмитриевна». Прозвучало как долбаное любовное заклинание.

Конечно, это не я ее тогда спас, хотя мне потребовалось слишком много впустую потраченных лет, чтобы осознать эту, может, совершенно не брутальную правду.

Это она меня спасла.

И мой мозг отказывается принимать трезвые правильные аргументы о том, что вообще-то мы толком и не встречались даже, а я уже тащу ее в свою берлогу.

— Я спешу, обезьянка? Не то, чтобы я сейчас начал отматывать и извиняться…

— Ты мне семь лет нервы мотал, придурок, попробуй только не спешить! И вообще-то я хочу быть твоей женой.

А я хочу, наконец, перестать быть ничейным, а стать её.

— Я сегодня встречалась с Новаком, — говорит Лори, вздыхает и по тому, как напрягаются под моей головой мышцы ее живота, понимаю, что разговор пойдет о чем-то важном. Гораздо более серьезном, чем очередная ступенька в ее филигранной мести.

Поднимаюсь, тяну с дивана плед, заворачиваю Лори в него как в кокон.

Сажусь рядом на пол, перекрещиваю ноги и взглядом даю понять, что готов слушать ее хоть всю ночь, хоть под метеоритным дождем.

— Я собираюсь вывести Завольского из состава «ТехноФинанс». Обменяю его шкур на бабки его дружков.

Я примерно в курсе, как именно она это сделает. Распевать соловьем, что она умница, подстраховала тылы и правильно разыграла каждую карту, не смысла — она и так это знает. И говорит это не для того, чтобы похвастаться, потому что все мое восхищение и так давно у ее ног.

Тут что-то другое.

— Лори, в чем дело? — Сжимаю в ладонях ее лодыжки, массирую, втирая под кожу тепло.

— Новак сказал, что мой отец вел дела с Завольским. — Она очень старается держаться, но все равно судорожно всхлипывает. — Он сказал, что я очень сильно напоминаю ему Александра Гарина. Сказал: «Он был серым кардиналом, без него Юра вообще ни один вопрос толком решить не мог».

Последние слова явно цитирует с подчеркнутой едкой интонацией.

— Тебя это расстраивает, обезьянка?

— Мой отец не мог… — Она мотает головой и снова рвано вздыхает. — Не с этим ублюдком, Дим.

— Это просто бизнес, Лори. Честный бизнесмен — такой же оксюморон, как безгрешный священник.

Она закатывает глаза, потом снова на меня смотрит, прищуривается. Вздыхает.

— Ты знал, да?

Пожимаю плечами.

— Знал и не сказал. — Она не говорит это с упреком, скорее просто озвучивает мысль вслух, чтобы обозначить как еще одну вводную в этой совсем не прозрачной истории.

— Лори. — Я трогаю ее подбородок пальцами, заставляю сфокусировать взгляд на мне. — Ты уже живешь в этом мире, ты знаешь, как тут все устроено. Ты знаешь, что здесь не выживают чистюли, и либо ты играешь по правилам, стараясь, по возможности, но сильно фолить, либо тебя быстро садят на скамейку запасных, с которой ты больше никогда в жизни не встанешь.

Всегда мысленно ржу, когда кто-то начинает втирать, про построенный чисто «в белую» бизнес. Ага, тут ларек с шаурмой хер откроешь, пока не вылижешь чью-то жопу, а миллионные состояния, конечно, растут на деревьях, которые честные бизнесмены поливают исключительно потом и слезами.

Хуйня в том, что во все эти сказки веришь ровно до тех пор, пока не выходишь на поле играть с носорогами и старыми слонами, которые просто сметают все, что находится у них на пути. И ты либо мамкина царапка и вовремя уебываешь, всю жизнь питаясь тем, осталось ЗА кормушкой, либо борзый и резкий, и выбиваешь свой кусок мяса с кровью. Все остальное — это просто чушня. Но в нее очень легко верить, пока существуешь в другой экосистеме.

Лори ни хрена бы мне не поверила, если бы я сказал ей, что ее отец запачкался в это дерьмо по самое «не хочу». Ни мне, ни кому-то другому, ни даже господу богу. Понять, что это в целом нормально, можно только когда вникаешь в правила и начинаешь, как и все здесь, наёбывать всех вокруг.

— Он был самым лучшим в мире отцом, Шутов. Самым… добрым… — Лори всхлипывает, тянет кулак ко рту, чтобы заставить замолчать саму себя, но я отвожу ее руку, не сильно фиксирую на подушке дивана.

Пусть выговорится. Пусть вывернет из себя эту горькую правду — станет легче.

— Он был твоим отцом, Лори, конечно он любил тебя и заботился о своей семье. Никакие слова, даже если бы их сказал я, не могут перечеркнуть эту часть его жизни.

— Ты даже не представляешь, как он меня баловал. — Она мотает головой, как будто хочет отделаться от невидимого воронья черных мыслей. — Он просто не мог…

Она запинается.

Как будто прокручивает в голове еще одну внезапно открывшуюся истину.

Я даже догадываюсь, какую.

— Я ведь тоже работала на этого ублюдка. Господи! — Обезьянка громко нервно смеется, сначала как будто пытается оттолкнуть меня, но потом медленно сползает к мне на пол, обнимает, прижимается изо всех сил. — Дим… Почему так, Дим?

— Потому что это жизнь, Лори. Черно-белая она только в плохих книгах и дешевых фильмах.

Ей не нужно мое утешение. Не нужны никакие слова оправдания.

Просто здесь, в этом моменте, я держу ее достаточно крепко, чтобы она не разрушила саму себя дурацким самоедством. Или — еще лучше — самоанализом на тему «когда я сама успела так испачкаться?».

Моя личная теория такова, что мы все от рождения — то еще дерьмо, потому что приходим в этот мир, причиняя боль и страдания собственной матери. Просто кому-то хватает смелости взять на себя ответственность, а кто-то до последнего корчит святошу. В этом плане Гарин мог бы гордиться Лори — она намного честнее его.

— Я хочу знать, что у них были за дела, Шутов. Хочу знать все. — Упрямый зеленый взгляд в упор, как будто если я откажу — она меня тут же на месте и прикончит. — Ты же можешь это сделать.

— Могу. А ты сможешь, Лори? — Заправляю прядь волос ей за ухо, вдруг с легкой паникой понимая, какая она еще чертовски маленькая. Мой дурной мозг привык думать о ней как о проекте, о моей Галатее, которую я слепил лучше версией себя самого. Но в процессе как-то вообще на хер отбило, что она просто девчонка, крутая, умная и хитрая, но очень хрупкая. — Уверена, что хочешь знать все?

— Думаешь, начну хныкать и ты разоришься на одноразовые носовые платки?

— Даже близко ничего такого никогда о тебе не думал, Лори.

— Тогда жду от тебя свадебный подарок, Шутов. В понедельник. — Вздыхает, вымученно, но все-таки улыбаясь. — Не хочу портить наши молодоженские выходные.

Я крепче сжимаю вокруг нее руки, пока Лори замысловато переплетается со мной ногами.

Втягивает воздух у меня за ухом, издавая еще более мурлыкающий звук, чем пара наших ушастых засранок, когда сытые и заглаженные.

— Блин, мы правда завтра поженимся? — Вдруг очень удивленно спохватывается Лори. — Серьезно, Шутов?! Завтра? А это можно… ну в смысле…

— Ничто в этом ёбаном мире, Валерия, — нарочно растягиваю ее имя длинными гласными, — не помешает мне завтра сделать тебя своей женой.

— Ди-и-и-имка! — Целует, просто изо всех сил прижимается губами к моим губам, отрывается, чтобы пискнуть на весь дом, и снова целует, и покусывает, и снова визжит. — Димка, я замуж выхожу! За тебя!

Глава сороковая: Лори

Замуж за Димку я выхожу в субботу, в половине двенадцатого.

У меня нет красивого белого платья — только объёмный серый вязаный костюм, хотя, кажется, это и не костюм даже, а домашняя пижама, теплая, чертовски удобная и я просто не могу придумать, чем она хуже платья в этот ужасно пасмурный, ветреный день. Фаты у меня тоже нет — вместо нее простой белый бант-заколка, который покупаю по дороге в ЗАГС, в магазине той самой детской бижутерии.

У нас простые парные кольца из самого обычного ювелирного салона — два ободка белого золота с тоненькими дорожками бриллиантовой «стружки».

А вместо цветов, шампанского и роскошных бокалов — маленькие термосы с кофе.

Для нас нет никакой красивой церемонии, мы как два воришки заходим через черный ход, пару минут петляем по коридорам в поисках нужной комнаты, а когда находим ее, то там нас уже ждет ворчащая пожилая работница Дворца бракосочетаний. На потертом старом столе с царапинами, ставим подписи в акте регистрации брака. Димка забирает свидетельство, и мы пару долгих секунд таращимся друг на друга, как будто нам по шестнадцать лет.

Точно так же украдкой бежим на улицу, прямо в ужасный, рвущий ветер.

Но когда Шутов тянется меня целовать, непогода вдруг затихает.

И дождь из колючего ливня превращается в почти что ласковый грибной дождик.

Мне совершенно точно, до конца моих дней каждый наш поцелуй именно так и будет кружить голову. И сводить с ума запах этого совершенно не идеального, колючего, грубого и не очень правильного мужчины — моего мужа.

— Лори, — Дима обнимает меня за талию, держит так крепко и нежно, что хочется расплавиться в его руках, как маршмеллоу, — мы это сделали.

— Все, муж, теперь на твои плечи ляжет тяжкое бремя забот, — говорю с деланным сочувствием.

— Ну, если память мне не изменяет, прошлой ночью твои ноги уже устроили моим плечам проверку на прочность.

— И ты ее блестяще прошел, — говорю — и между ногами приятно побаливает от воспоминаний, достойных самого взрослого порно, которое этот белобрысый чертушка мне выкатил.

Он переплетает свои пальцы с моими, потирает белый ободок кольца.

Целует тыльную сторону ладони.

Тянется во внутренний карман пальто и протягивает маленький бумажный пакет. Пока достаю содержимое, берет из машины зонт, раскрывает над нашими головами и становится так, чтобы прикрыть собой от ветра. Вряд ли даже осознает, что делает это рефлекторно — всегда на полшага впереди, всегда готов взять на себя любой удар, всегда закрывает, обязательно, подстраховывая, придерживает за локоть или за талию.

На фотографиях — песчаный пляж, пальмы, солнышко.

Два бунгало с длинными пирсами.

Почти похожий на многие другие дорогие тропический курорты вид.

Но я очень хорош помню именно эти домики и именно этот лазурный цвет воды.

Потираю пальцем пирс на фото, прижимаюсь к Димке плечом.

— Я была уверена, что ты меня там поцелуешь.

— Только об этом и думал, обезьянка, абсолютно каждую минуту. — Димка дышит мне в затылок, обнимает чуть сильнее. — Не хотел, чтобы там были какие-то другие люди после нас. Я бы хотел сказать, что это свадебный подарок, но я купил эти домики и эту часть пляжа еще до того, как мы сели в самолет в обратную сторону. Когда у тебя окно в твоем плотном графике, жена?

Блин, я просто таю.

Так глубоко ныряю в это счастье, что на секунду становится нечем дышать.

— В четверг, — кажется, по памяти, но даже если нет, но я разберу всю чертову кучу дел, спать не буду — а сделаю себе заслуженные маленькие каникулы. — До воскресенья.

Димка усаживает меня в машину, на мой немой вопрос «что дальше?» только загадочно подмигивает.

Сначала заезжаем в ресторан — Шутов забегает туда на минуту, а выходит уже с корзинкой для пикников, из которой торчит перевязанная красивыми лентами бутылка шампанского.

И мы едем на пляж.

Я даже знаю, на какой именно.

Пейзаж за семь лет заметно изменился — теперь здесь красивые гранитные беседки, и одна из них, блин, тоже украшена лентами, и живыми цветами.

Господи, мой муж обо всем подумал.

— Муж… — растягиваю шепотом.

Просто не верится.

Дима заводит меня внутрь: плетеный столик, полукруглые кресла из ротанга с мягкими подушками, большая каменная «ваза» в которой горит огонь, пледы. И даже переносной проигрыватель для виниловых пластинок в виде старого чемоданчика.

— Обезьянка, вчера про вот эту хуйню с неба ни слова в прогнозе не было, — хмурится Шутов, разглядывая грозно бьющиеся в берег волны. До нас долетают только редкие соленые брызги. — Можем поехать как нормальные люди в ресторан.

— Ни за что на свете не хочу ничего нормального с тобой, муж. — Демонстративно усаживаюсь в кресло, скидываю кроссовки и поджимаю под себя ноги. Дима тут же накидывает на меня тяжелый плед.

Сам быстр накрывает на стол.

Ставит пластинку, которая так офигенно поскрипывает, что этот момент становится идеальным на двести процентов. Ну кроме того маленького факта, что наше с ним шампанское все-таки, выражаясь Димкиными словами, «для ясельной группы», потому что безалкогольное.

Мы договорились, что до тех пор, пока я не решу вопрос с «ТехноФинанс» и чтобы не устраивать ненужную шумиху, я буду оставаться на своей фамилии. Димка смеется и шутит, что у нас с ним на двоих — две взятых с потолка фамилии, никакого чертового наследства и родовой истории.

Потом едем в кино.

Я забираюсь к мужу на руку, он стаскивает заколку с моих волос и буквально убаюкивает, почесывая затылок своими идеальными длинными пальцами. Так что, когда открываю глаза в следующий раз — застаю уже только титры.

А потом возвращаемся домой.

И остаток субботы, и все воскресенье Димка очень доходчиво, энергично, пошло, в богических матерных конструкциях объясняет и показывает, как ему нужно отдавать супружеский долг.

На меня теперь можно совершенно справедливо вешать табличку с надписью: «Так выглядит счастливая заёбаная жена лучшего в мире мужа!»

В понедельник у нас, как обычно, ранний подъем — Шутов снова едет в столицу на целый день. Слава богу, наша котоняня оказалась просто образцом терпения и деликатности, и полностью подружилась с нашими девчонками. Пока мы в субботу почти весь день «гуляли свадьбу», она ни разу даже не позвонила, а когда вернулись домой — о следах ее пребывания в квартире вообще ничего не напомнило. Димка сделал выразительный жест бровями и почти на серьезных щах заявил, что надо бы не потерять ее координаты на будущее, многозначительно добавив: «На всякий случай». А я пошутила, что если я когда-то от него и рожу, то, конечно, такую же белобрысую зверюгу. Только мини-формат.

Я еще сонно бреду на кухню (ну хоть зубы почистила), а Димка уже тащит пакет с нашим завтраком из доставки. Варит кофе, на ходу пританцовывая и раздавая ценные указания в наушник. Я громко зеваю, аккуратно усаживаюсь на стул, немного ерзая, потому что да, оказывается, затрахать женщину можно до вот такой степени.

— Шесть ноль пять на часах, Шутов, господи, твои сотрудники тебя проклянут, — зеваю и подтягиваю к себе тарелку с едой.

— Да по хуй, — пожимает плечами, доставая из коробки еще дымящиеся, как будто только что из печки, круассаны. — Я не сплю — значит, никто не спит.

— Хорошо, что я уже на тебя не работаю. Хотя, знаешь, раньше ты вроде не был таким диктатором. — Отправляю в рот ломтик филе утки из теплого салата, довольно жмурюсь, потому что это чертовски вкусно.

— Ну я теперь женатый серьезный чел, надо заработать все деньги мира.

— Собираешься построить свой собственный «Диснейленд»?

— Что-то я точно построю, а вот что именно, — подмигивает, хотя как будто вообще не шутит, — зависит от тебя. Может, «Диснейленд», а может — Силиконовую долину.

— А я ведь даже завтраки не готовлю этому святому человеку.

Димка обходит стойку, становится рядом, нарочно со вкусом вгрызается в круассан прямо у меня перед носом.

— Лори, давай ты больше не будешь вот такую ерунду говорить. Даже в шутку, идет? Или я, клянусь, вместо кухни спортзал зафигачу. Мне нафиг не уперлось чтобы ты Умницу Бэтти изображала.

— Димка, ты чего? Я шучу. — Целую его, потихоньку слизывая языком маленькое белое пятнышко с его губы. — Это что — белый шоколад?

— Ага. — Довольно смазывает пальцем густой крем и отправляет в рот.

— Кто вообще добровольно ест белый шоколад?!

— Я ем, потому что это пиздец сладко. Хотя… — бросает взгляд на часы, — насчет десерта есть идея получше.

Я не успеваю понять, что он имеет ввиду, потому что через секунду Димка забрасывает меня на плечо и опрокидывает на кухонный диван. Я обожаю, когда он медленно, очень «вкусно» меня раздевает, трогает везде, успевает поцеловать каждый кусочек тела, а потом долго занимается со мной любовью. Но когда он ебёт меня за пару минут, вот как сейчас — это отдельный вид удовольствия. Только ради этого стоило бы выйти за него замуж.

Димка уезжает через пятнадцать минут, я — через час.

Пока иду через проходную, все время кажется, что у меня на лбу написано, что я теперь — жена.

— Доброе утро, Валерия Дмитриевна! — встречает секретарша. — Только что приезжал курьер, я поставила цветы вам на стол. Такие красивые. — И глазами хлопает, как будто это вообще первая доставка на мое имя.

Справедливости ради, цветы в офис на мое имя присылали только с пожеланиями здоровья, когда я в очередной раз героически возвращалась на работу прямиком с больничной койки.

На столе — букет лаванды.

Господи боже мой.

Мне даже в карточку смотреть не нужно, чтобы понять, от кого это.

Пахнут просто умопомрачительно.

«Люблю тебя. Д.» — написано размашистым Димкиным почерком. И прикрепленные к записке билеты на самолет.

Я на пару минут зависаю над этой красотой, и пропускаю момент, когда секретарша приносит порцию моего утреннего кофе. Задерживается рядом, чтобы тоже полюбоваться.

— Где только такие мужчины берутся, — говорит почему-то шепотом. А потом быстро извиняется, убегает и прикрывает за собой дверь.

Я надиктовываю Димке голосовое — целую минуту несу романтическую чушь.

И впервые в жизни с трудом возвращаюсь к рабочим задачам.

Ближе к обеду я получаю последние документы по сделке с «MoneyFlow».

Набираю Авдеева — нужно закрыть этот вопрос и поставить точку.

Трубку он не берет на удивление долго, а когда, наконец, отвечает, первое, что я слышу после его «Привет, Монте-Кристо», женский голос на заднем фоне, объявляющий посадку на рейс.

— Кажется, я как всегда не вовремя.

— Я только что приземлился, уже прошел паспортный контроль, так что ты абсолютно точно ничему не помешаешь. Что-то случилось?

— Почему сразу случилось?

— Потому что ты и раньше не звонила мне просто так.

Это «и раньше» он произносит совершенно легко, без нажима, но конструкция фразы явно выбрана не случайно.

— Я решила вопрос со сделкой, Авдеев. Документы у меня на руках. Чисто формально мне нужна только твоя подпись на моем экземпляре. Я пришлю документы со своим помощником. Куда и когда тебе удобно?

— А в чем проблема встретиться?

Никакой проблемы.

Я думала точно так же когда набирала его номер, а теперь кажется, что это была максимально дурацкая идея. Даже несмотря на то, что наши бизнесы и так плотно завязаны, и мы в любом случае будем так или иначе контактировать еще довольно длительное время.

— Ты же только с самолета. — Это звучит как подходящая отговорка.

— Не веди себя как маленькая послушная женщина какого-то неандертальца, Валерия. Мы партнеры, если вдруг ты забыла.

Он что — мысли мои читает?

— Давай в шесть тридцать в «Изи», — предлагаю встретиться там, где и планировала.

Это небольшое лаундж-кафе в двух кварталах от салона красоты, где в семь у меня сеанс маникюра.

— Договорились.

Я провожу совещание.

Потом задаю взбучку финансовому директору.

В перерыве любопытства ради хочу заглянуть на страницу к Наратову и даже почти не удивляюсь, что вместо его красиво-показушной богатой жизни, меня «встречает» серая пустота и надпись: «Такой страницы не существует». Подозреваю, что подобную картину можно наблюдать и на всех других страницах всех мест его виртуального обитания. Но единственное, что чувствую по этому поводу — легкое облегчение и надежду. Надежду на то, что воспоминания о нем и нашем общем прошлом, наконец, окончательно исчезнуть из моей жизни.

А еще я все-таки — не прошло и двух суток! — наконец придумываю свадебный подарок для Димки. Приходиться постараться, чтобы найти нужную мне модель стальных «умных» часов в стильном темно-сером корпусе. Он у меня, конечно, не пилот, но зато в этой модели самые лучшие датчики вообще всего, и пусть только моя бешеная зверюга откажется носить их ради всего своего модного «автопарка».

По дороге в «Изи» забираю часы из салона и успеваю вбить туда свой номер на случай ЧП.

Когда «окольцую» этим Шутова — моему сердцу точно будет спокойнее.

Вадим уже ждет меня за столиком в самом центре зала — пьет что-то похожее на апельсиновый сок и разговаривает по телефону, абсолютно не обращая внимание на то, что к нему прикованы все без исключения женские взгляды вокруг. Хотя, кажется, здесь даже воздух пропитался феромонами фертильных, готовым хоть сейчас спариваться с этим чудом генетики самок.

Почему-то сразу обращаю внимание, что Авдеев подстригся. Сделал какой-то короткий жутко модный «затылок», но челка никуда не делась, только стала еще выразительнее. Прям не бизнесмен (по совместительству мечта любой обложки фитнес-издания), а модный перец.

Смотреть на это можно просто ради получения эстетического удовольствия.

Разница в том, что на Шутова я бы и минуты так таращиться не продержалась — сразу бы потащила с непрозрачными намерениями поскорее снять с него штаны. А на Авдеева могу просто любоваться. И мысленно сочувствовать всем женщинам вокруг, наивно верящим, что он обратит внимание хотя бы на кого-то

Но он обращает.

На меня. Привычно немного склонив голову, из-под челки, практически «без глаз», как будто всегда нарочно их прячет.

— Привет, — сажусь на стул, смотрю на часы. — Я опоздала всего на пять минут. Вот.

Кладу папку на его половину стола и отпускаю вежливо подскочившего к нам официанта.

— У меня маникюр через полчаса. Точнее. Уже через двадцать минуту. Посмотришь?

— Зачем?

— Ну… вдруг я нахваталась у Завольских дурных привычек.

— Кольцо тебе идет, Монте-Кристо. — Вадим с легкой улыбкой кивает на мою правую руку. — Сделало тебя счастливой.

Одергиваться и прикрывать ее рукавом было бы просто детским садом. Да и с чего бы мне это делать?

— Черт, а мне даже уколоть в ответ тебя нечем, Авдеев, — тихонько смеюсь, потому что, конечно, этот мужик всегда безошибочно угадывает, куда смотреть, чтобы не пропустить самое интересное. — Заведи себе любовницу, в конце концов, иначе наши деловые встречи станут до неприличия скучными!

Вадим поглаживает нижнюю губу пальцем, а взглядом продолжает «трогать» мое кольцо. Еще пару секунд, и потом, с легкой улыбкой говорит, что на ближайшие пару лет отношения и женщины в его планы не входят.

— Собираюсь жить в небе, — показывает пальцем куда-то над головой.

— Собираешь добить американцев, — даже не сомневаюсь, что попадаю в яблочко.

— Есть такие честолюбивые планы.

Он подписывает документы, но не спешит их возвращать.

Разглядывает меня с лицом человека, который слишком хорошо воспитан, чтобы задавать деликатные вопросы, но размышляет над тем, можно ли сделать скидку с учетом того, что голой он меня уже видел и какая уже после этого к черту деликатность.

— Я правда вышла замуж, Авдеев, — думаю, что угадываю примерное направление его мыслей. — Не под принуждением, никто не держит в заложниках моих родственников, потому что все мои родственники лежат в безымянной земле.

Если бы на месте Вадима был любой другой мужчина на земле, я могла бы допустить любой из вариантов развития событий — от ора и обвинений до попыток отыграть назад то, что отыграть невозможно. Но в этом чертовом мужике столько самоконтроля, что даже я, зная его достаточно неплохо (как мне кажется), понятия не имею, что в эту минуту происходит в его голове. Знаю только, что он никогда не ударит в грязь лицом.

— Как Марина? — Быстро сменяю тему разговора.

— Ничего не изменилось, — уклончиво, как обычно, отвечает Авдеев.

— Уже несколько месяцев прошло, если ей не становится лучше, то… может…

— Предлагаешь запихнуть в психушку на пожизненное мать моего ребенка?

— Предлагаю подумать над тем, что не всех и не всегда можно спасти. — Я почти хочу рассказать ему о тех «анонимных» сообщениях, но в последний момент раздумываю. Зачем? Наябедничать как маленькая?

— А что потом, Монте-Кристо? — Вадим слегка прищуривается, тон его голоса заледеневает, так, что мне хочется поскорее соскрести изморозь с кожи. — Мать Стаси станет недееспособной для исполнения материнских обязанностей, а я, как мы знаем, ее биологическим отцом не являюсь.

Я не сразу понимаю, куда он клонит.

Пытаюсь разобраться, что не так с моей попыткой сказать ему, что не за каждого человека нужно биться до конца не потому, что легче опустить руки, а потому что не все из нас способны переиграть свою жизнь и упаковать ее в новые рамки. Марина, я почти уверена, никогда не смирится с ролью «просто матери ребенка», не сможет спокойно наблюдать за тем, как мужик, которым она одержима, строит отношения с кем-то другим.

До меня с опозданием доходит, что при раскладе, в которой Марина будет признана официально не вменяемой, Шутов может запросто отобрать у Вадима дочь.

— Ничего такого у меня в голове не было еще ровно минуту назад, Авдеев. Напомню тебе, на всякий случай, что Шутова и близко не было рядом, когда Марина чуть не угробила себя и дочь. Мой муж не всегда играет честно, но он никогда не играет грязно и никогда не запачкает тех, кого любит. А Стасю он любит, иначе ты бы уже давным-давно искал свою дочь по всему миру и никогда бы ее не нашел.

— Ты еще красивее, когда защищаешь тех, кого любишь, Монте-Кристо. — Вадим только на секунду крепко сжимает челюсти, выдавая одним этим движением больше эмоций, чем за все время нашего знакомства. Потом расслабляется и едва заметно кивает. — Прости. Мне нужно время, чтобы привыкнуть, что ты теперь с обратной стороны баррикад.

— Нет никаких баррикад, Авдеев. Вы взрослые умные, абсолютно адекватные мужики. Вам хватило ума опекать меня в две пары рук и не поубивать друг друга, хватило выдержки не превращать ваши самцовые игры в грязь. Какого черта вы не можете так же уладить вопрос с еще одной девочкой, которую оба любите и ради которой готовы свернуть горы? Что, блин, плохого в том, что у Станиславы будет не один, а целых два охуенных отца?

Я слишком поздно соображаю, что слегка вышла за берега, но все равно не собираюсь извиняться, потому что кто-то должен был озвучить это вслух.

— Может все дело в том, что когда я пытался играть честно, одну девочку я уже потерял? — Он ставит локти на стол, немного наклоняется вперед, но это даже не моя часть пространства за столом, просто теперь между нами чуть меньше воздуха. — И второй раз я такую ошибку не совершу?

Я хочу сказать до ужаса заезженную фразу о том, что невозможно потерять то, чем не владеешь, но вовремя прикусываю ее уже почти на самом кончике языка.

— Он примет все твои условия, Авдеев. — Я ни разу не обсуждала этот вопрос с Димкой, но уверена, что права. Я его знаю. Он лучше язык себе откусит, чем будет насаждать любовь силой. — Не будет претендовать на свои ФИО в свидетельстве. Он будет просто счастлив иногда с ней видеться — в любом формате, который ты посчитаешь приемлемым.

— Как ты себе это представляешь, Монте-Кристо?

— Ну… например, мы будем ее крестными родителями. — Эта мысль рождается в моменте. Марина все время твердила, что хочет, чтобы я была крестной Стаси. Ну ок, значит, буду.

— «Мы»? — Вадим улыбается абсолютно наглухо сжатыми губами.

— Да, Авдеев, мы. Вот такой вот перевертыш. Если тебя беспокоит вопрос доверия ребенка незнакомому человеку, то как насчет доверить ее мне?

— Грубо играешь, Валерия.

— Как умею, Вадим. Но я правда не понимаю, почему двое мужчин, одного из которых я безумно люблю, а другого бесконечно уважаю, не могут решить этот вопрос до того, как ситуация станет абсурдной.

— Она не станет абсурдной, потому что у Стаси есть только один отец — я.

Я знаю, что он очень упрямый.

И если бы я планировала этот разговор, то точно бы подготовилась к нему заранее и более основательно. Хотя вряд ли можно противопоставить что-то логическое на такое же логическое. То, что Димка по какой-то причине побыл «донором спермы» и родилась одна чудесная девочка, еще не делает его фактическим отцом.

— Вадим, пожалуйста, послушай меня…

— Ты разве не опаздываешь на маникюр?

Авдеев смотрит на меня тем самым жёстким взглядом, который я достаточно хорошо знаю, чтобы считывать это как предупреждение. Димка умеет точно так же, как гремучая змея слегка покачивать хвостом, а потом, если вдруг жертве не хватает ума сбежать, просто бросается и рвет на куски. Фигурально, но мне, блин, совсем не хочется на собственной шкуре узнать, что после вот такого предупреждения делает Авдеев. Приложит меня «парой ласковых», так что я еще долго не смогу смотреться в зеркало? Попросит больше никогда его не беспокоить и за неделю сделает так, что от нашего партнерства не останется камня на камне? Хорошо, за пару недель.

— Ты его не знаешь, Вадим, — плевать, пусть шипит. Я не собираюсь сидеть и молча наблюдать, как эти две скалы рано или поздно налетят друг на друга и все это превратится в лютый пиздец. — Шутов умеет ждать, умеет отходить в сторону. И он никогда не будет переть в лоб. Но это не значит, что он вот так возьмет — и проглотит.

— А вот это уже смахивает на угрозу, Монте-Кристо. — Вадим улыбается. Теперь уже открыто, показывая крепкие идеально ровные один к одному зубы. Генетика, мать его. Но это больше не «покачивание хвостом». Это чертов красный знак «СТОП» размером с футбольное поле. — У тебя скоро закончится расстрельный список и ты решила завести новый?

— Ты дорог мне, Авдеев. Как бы там ни было. — Я знаю, что говорить такие слова человеку, который хотел — и до сих пор хочет — большего — это адская дичь, но я не хочу ему врать. Только не ему. — И он дорог. Хотите превратить меня и Станиславу в громоотвод? Валяйте.

— И все эти прекрасные вещи, про понимание, про то, что надо войти в положение и все такое, говоришь мне ты?

Я знаю, что будет дальше.

Что он скажет.

К черту, пусть говорит. Я заслужила абсолютно все.

— Однажды Марина приняла решение, что твой расчудесный муж не достоин быть отцом, поэтому отцом стал я. Мне срать, чья Стася по крови, потому что я держал ее на руках, когда она только родилась, я вставал к ней каждую ночь, я нашел первый зуб у нее во рту и я учил ее ходить. Она моя дочь, Валерия. И если бы ты… — Он притормаживает, очевидно точно так же, как и я, в последний момент убивая слова, которые говорит не следует. — Ты тоже приняла решение, и вряд ли в тот момент тебя сильно беспокоило, что однажды я все узнаю и точно так же заявлюсь на порог твоего дома отбирать у Шутова своего ребенка.

— Да, Авдеев, да! Ты как всегда абсолютно прав! Во всем! Но знаешь что? Я сука и никогда этого не скрывала. Тогда мне казалось, что я поступаю правильно, что это — меньшее зло.

После того дня, когда я проснулась в палате со смертельно белым потолком, едва живая и совершенно пустая внутри, я каждый день бегала от очевидного вопроса: я бы сказала Вадиму, чей во мне ребенок, если бы ничего этого не случилось? Все выяснив с Шутовым и как будто окончательно вычеркнув его из своей жизни — я сказала бы Вадиму правду? Это был вопрос совести, слишком болезненный и неприятный, чтобы не поддаться соблазну накинуть ему на шею камень и утопить в самом глубоком колодце моей души. Но все покойники, хоть что к ним не привязывай, рано или поздно всплывают. Мой вот плавает перед носом — уже абсолютно не потопляемый.

Я бы оставила все как есть.

Я бы где-то откопала смелость, прошла курс молодого бойца, то есть — начинающей мамаши, и воспитывала ребенка одна. Как, мать его, сильная и независимая женщина, как несгибаемая стальная Валерия Ван дер Виндт.

Потому что не хотела связывать себя намертво с идеальным Авдеевым.

Потому что до конца своих дней все равно ждала бы своего белобрысого придурка.

— Давай я проведу тебя. — Вадим встает первым, успевает оказаться рядом и не особо ласково выдергивает со стула за локоть.

Накидывает мне на плечи пальто. Отдает документы.

Ведет до двери.

И только когда выходим — разжимает пальцы, с тяжелым, очень медленным выдохом.

Мы просто идем по улице, ни говоря друг другу ни слова. Он даже руки в карманах держит, как будто не хочет дать себе ни малейшего шанса снова потерять контроль. Боже сохрани когда-нибудь узнать, каким он бывает в гневе — Кинг-Конг со своими проделками, наверное, будет выглядеть просто шалунишкой.

Когда впереди маячит вывеска салона красоты, Вадим задерживает меня, слегка преграждая дорогу своим плечом. Не трогает. Даже пальцем не прикасается, все так же упрямо держит руки на привязи. Только немного, совсем чуть-чуть, наклоняет голову к моей голове. При нашей разнице в росте это вообще ни о чем, с таким же успехом я могла бы дотягиваться до звезды.

— Прости, что слетел с катушек. — Он снова говорит тихо, но теперь уже мягко. Мягче чем вообще всегда.

— Когда ты догадался?

— Почти сразу. Прости, Монте-Кристо, но что бы ты из себя не корчила, но ты не похожа на женщину, перепрыгивающую с члена на член с частотой дважды в сутки.

— Ну, знаешь, ты тоже не так чтобы смахиваешь на любителя развлекаться в пикантном тройном формате! — не могу не поддеть.

Боже, до сих пор в голове не укладывается.

— А тебя, я вижу, маленькая деловая соска, мое приятное времяпрепровождение никак не отпускает и спать не дает.

Я открываю рот, чтобы послать его к черту… и молчу.

Вадим наклоняется еще ближе.

Упирается носом мне в макушку.

Для этого ему, конечно, приходится согнуться чуть ли не вдвое. Мы одновременно посмеиваемся, думая ровно об одном и том же — как забавно смотримся со стороны. Это немного разряжает болезненно наэлектризованный воздух вокруг нас.

— Почему ничего не сказал? Про то, что знаешь.

— Чтобы что? Загнать в угол женщину, которой я настолько не нужен, что она не хочет связываться со мной даже ради общего ребенка? Я что — похож на долбоёба? Решил, что просто буду рядом и рано или поздно ты все равно скажешь, или дашь мне повод озвучить правду. Херовый был план, согласен. Но я не практикую силой затаскивать женщин в свою жизнь.

К черту, в этом мужике идеально работает абсолютно каждая извилина.

Я чувствую, как Вадим почти невесом целует меня в волосы, отодвигается и кивает, чтобы уходила.

Мы больше не говорим друг другу ни слова.

И оба молча ставим точку в этой истории. Чтобы в следующий раз без заморочек обсуждать рабочие дела, взаимно подкалывая друг друга, абсолютно как обычно.

Но через полчаса все-таки присылает короткое: «Я подумаю, Монте-Кристо».

Глава сорок первая: Лори

Во вторник около одиннадцати звонит Новак и коротко сообщает, что он передал мое предложение и три фамилии из моего списка согласились обсудить деликатный вопрос на нейтральной территории — закрытом загородном клубе «Адамантин», в двадцать ноль ноль. И ненавязчиво намекнул, что у меня будет не очень много времени, поэтому лучше сразу переходить к основному блюду, не темнить и не испытывать терпение.

Я соглашаюсь, хотя ситуация мне противна до глубины души.

Как вспомню сытые рожи дружков Завольского — к горлу тошнота подскакивает и тянет бежать обниматься с унитазом.

Целый день прокручиваю в голове с чего лучше начать, но как бы не пыталась — так или иначе, но это все равно один и тот же сценарий, где я просто озвучиваю сумму, называю свое главное условие и получаю хотя бы какие-то гарантии того, что озвученный разговор не выйдет за пределы стен, в которых он случился.

Домой приезжаю в шесть, успеваю переодеться в джинсы и клубный пиджак, когда возвращается Шутов — сегодня с букетом розовых, просто каких-то гигантских «шаров» гортензии, завернутых в газетную оберточную бумагу.

Цветы он привозит каждый вечер, и когда я как бы в шутку интересуюсь, будет ли это только на время нашего медового месяца, он абсолютно серьезно говорит, что собирается делать так каждый день еще лет сто.

— Куда-то собираешься? — Шутов следит за моими суетливыми попытками отправить цветы в раковину с водой, потому что я до сих пор забываю купить вазу. А лучше сразу несколько, потому что вчерашний и позавчерашний букет стоят там же.

— У меня встреча с друзьями Завольского.

Димка подходит сзади, обнимает за талию, кладет подбородок мне на макушку, как будто собирает в кучу мои сегодня не на шутку расшатавшиеся нервы. Понятия не имею, почему так дергаюсь — ничего страшного точно не может произойти, в этом клубе на меня даже смотреть косо не будут, тем более, что без Валентина я порог не переступлю.

— Я еду с тобой, обезьянка.

— Тебе нельзя светиться, Шутов, и со мной будет твой терминатор. Меня никто не тронет.

— Лори, если бы я сомневался в том, что тебя никто не тронет — ты даже порог бы не переступила.

— Навел справки?

— Задолго до того, как ты все это придумала. Я не мешаю тебе лепить куличики в своей песочнице, обезьянка, но твоя безопасность — это моя ответственность. Светит свое табло я не собираюсь, но тебе ведь будет спокойнее, что я где-то рядышком и могу загрызть любого, кто косо посмотрит на мою жену?

Когда Шутов говорит «загрызть», то я готова дать пятьдесят на пятьдесят, что он может говорить это фигурально, а может и буквально.

Откидываюсь назад, трусь затылком об его грудь.

Прикрываю глаза, наслаждаясь теплом и безопасностью.

Может это не нервы вовсе, а я просто позволила себе непозволительную роскошь расслабиться, побыть слабой сопливой девчонкой двадцати семи годиков?

Дима, конечно, едет со мной, Валентин садится за руль.

По дороге просто дремлю у него на плече. Закрыв глаза, мечтаю о тёплом песке, пляже и соленом прибое. Представляю, как буду все четыре дня напролёт валяться со своей зверюгой абсолютно голой под огромным зонтом, какой вкусной станет его слегка загоревшая кожа, и что вся эта жизнь здесь просто, наконец, от меня отъебётся.

Когда приезжаем на место, Димка чмокает меня в нос, подмигивает и говорит, что я раскатаю их за пятнадцать минут. Даже засекает таймер на телефоне.

Охрана пропускает меня вместе с Валентином, даже никаких вопросов не задают. Только один здоровый лоб следует впереди, но явно только для страховки, что я не буду соваться в другие закрытые ВИПы.

В закрытом кабинете, отделанном красным деревом и дорогими панелями, накрыт стол, за которым сидят трое — всех я видела у Завольского. Винный олигарх Серканов, владелец заводов и пароходов (фиг пойми чего, на самом деле) Костин, и Лимонов, взявший в жены свою секретаршу. У Лимонова ювелирный дом, и насколько я знаю, бриллианты и другие драгоценные камни, в том числе янтарь, он туда получает далеко не по ковровой дорожке.

— Добрый вечер, — здороваюсь сразу со всеми, не уделяя внимания вообще никому, потому что предпочитаю держать взгляд поверх их голов.

Валентин по привычке занимает неприметное место в углу, и я почти уверена, что через пару минут все трое вообще забудут о его существовании. Он вообще, как хамелеон — умеет мимикрировать вообще под все, становится невидимым даже оставаясь на виду.

— Валерия Дмитриевна, — Лимонов один за троих отдает дань вежливости, пожимая мою руку вполне сносным мужским рукопожатием.

— Николай Александрович предупредил, что у нас не много времени, поэтому, господа, я сразу перейду к сути.

Кладу перед каждым маленькую карточку с напечатанной на ней суммой.

Троица молча подсчитывает в головах дебет и кредит.

— Я могу вывести эти деньги в ваши кошельки, господа. Чистенькие, абсолютно легальные, которые вы, ваши жены и ваши дети сможет потратить, не привлекая громкого внимания.

— Сумма должна быть больше, — скрипит винный олигарх. Даже Завольский за глаза называл его жадной ублюдком.

— Я ничего не могу сказать по этому поводу, — пожимаю плечами с самым безразличным видом. — В мои обязанности не входили подсчеты издержек. Я отвечаю только за трансфер, и всю свою работу сделала чисто. Если бы не вся эта история и сопутствующее никому из нас совершенно не нужное внимание определенных структур, деньги давно были бы на ваших счетах.

Троица переглядывается.

Лимонов что-то шепчет на ухо Серканову, потом они обо о чем-то шепчутся с Костиным.

Со стороны так смешно выглядит, потому что каждый из них ехал сюда с одной единственной целью — вернуть бабло, желательно в удобоваримом виде. Эти закулисные разговоры — не больше чем попытка набросить пуху. Возможно, прогнуть меня авторитетами еще до того, как я озвучу условия.

Хотя в общих чертах свои «дивиденды» я озвучила еще Новаку, и он наверняка передал им мои слова.

— И так, допустим, мы заинтересованы в этом, — Лимонову снова приходится отдуваться за всех, — что вы хотите взамен, Валерия Дмитриевна?

— Я хочу взять «ТехноФинанс» под свой полный контроль, — эти честолюбивые планы нет смысла скрывать. Мое стремительное продвижение по карьерной лестнице более чем красноречиво говорит о том, куда я нацелилась, причем, явно не вчера. — Меня не интересуют проценты, только и исключительно безопасность бизнеса. Хочу, чтобы нас оставили в покое, вывели за рамки «потенциально неблагонадежной структуры» и я смогла спокойно работать.

— Мы бы все хотели стать невидимками, — хмыкает винодел.

— Все как-то крутимся, Валерия Дмитриевна, вы же не первый день замужем — должны понимать, — подхватывает Костин.

— Но вряд ли кто-то из вас держит в штате профессионального шулера или грабителя банков, — не лезу за словом в карман. С такими нельзя давать слабину, иначе они подумают, что ставят на хромую лошадь.

— А девчонка вообще отбитая, — смеется Костин, и его тут же подхватывают другие.

Я только улыбаюсь.

— Я и пальцем об палец не ударю, пока сижу на бомбе замедленного действия. Включая, — выразительно смотрю на всех троих, — ваш личный интерес. Но в следующую среду будет собрание акционеров, на котором я собираюсь поднять именно этот вопрос. Наши зарубежные партнеры у меня в кармане. Дело за своими. И когда я подниму вопрос об освобождении одного кресла, мне бы хотелось, чтобы решение было принято большинством голосов. Как только я получаю то, что нужно мне — я отдаю то, что нужно вам.

Когда я возвращаюсь и сажусь в машину, Димка с улыбкой показывает таймер.

— Двенадцать минут, обезьянка.

— Они были готовы через пять, просто раздували щеки и изображали муки совести.

В следующую среду я выброшу жирного ублюдка из его драгоценной финансовой империи примерно так же, как сегодня выбросила в корзину для бумаг парочку бумажных «мячиков».

— Вот, — Димка вкладывает мне в ладонь флешку, — то, что ты просила.

Я знаю, что у меня в ладони маленькая ядерная бомба.

Правда о моем отце.

Мне кажется, что это маленький кусочек железа с парой микросхем внутри реально прожигает мне ладонь. А еще он какой-то жутко тяжелый, потому что рука как-то сама собой опускается на колено. Даже нет сил сжать пальцы в кулак.

Там так много?

Понадобилась целая долбаная флешка, чтобы записать туда все подвиги моего отца?

— Спасибо, Дим, — выцеживаю из себя по капле, потому что горло свело неприятное чувство паники.

Дома я бегу в душ, закрываюсь там на пару минут и стою под прохладными струями, надеясь, что это немного взбодрит мой боевой характер. Сегодня я что-то совсем расклеилась и даже очередная маленькая победа над тремя важными задницами не слишком привела меня в чувство.

Я должна сделать этот шаг. Мой мозг понимает, что раз уж я приоткрывала эту дверь — нужно войти внутрь, увидеть прячущееся там чудовище. Может, оно вовсе не такое страшное, как я себя накрутила? Может это просто какие-то незначительные финансовые махинации, что-то такое, что приходилось делать мне самой, чтобы подобраться к Завольскому и втереться к нему в доверие.

Делаю воду чуть холоднее, чтобы кожа моментально покрылась мурашками.

Я знаю ответ, и он не изменится, сколько бы я от него не бегала. Новак не стал бы называть кого попало — «серым кардиналом». Он ведь не специально подбирал слова. Он не знает, что я — Гарина, и не может знать. Он озвучил факт, который, судя по тону, показался ему немного забавным. Новак — не заинтересованная сторона.

Когда выхожу из душа, сначала заглядываю в спальню, натягиваю отжатый у Димки свитер со спущенными плечами, натягиваю лосины и теплые домашние носки. Мне отчаянно нужен каждый капустный лист моей брони, потому что я знаю — чувствую — она начнет слетать с меня со скоростью звука, как только я посмотрю, что на той проклятой флешке.

Забираю ноутбук из гостиной, иду в кухню.

Димка тоже успел переодеться в футболку и домашние серые штаны, шлепает босыми ногами по полу. Замечаю на мраморной столешнице большую белую чашку с чем-то, что сверху густо присыпано маленькими розовыми и белыми маршмеллоу в форме сердечек. Это точно не наша чашка, но даже если вдруг он откопал ее из каких-то недр, то таких зефирок я абсолютно точно ни в одном ящике не видела.

— Ты успел поохотиться на розовых единорогов, Шутов? — подхожу ближе. Судя по запаху — это горячий шоколад.

— Тут кафе через дорогу, я просто попросил включить чашку в счет. — Димка осторожно сует туда ложечку, зачерпывает густой и сладкий шоколад, цепляет сразу пару сердечек и отправляет мне в рот.

— Вкусно. — Сто лет не пила именно такой густой, что ложка легко может стоять в нем вертикально. И на вкус с горчинкой и немного терпкий. — Димка, ты реальный вообще?

— Абсолютно. — Протягивает руку, убирает мокрую прядь волос мне за ухо. — Ты не обязана ничего знать, обезьянка. Не все вещи в этой жизни нужно ковырять до победного.

— Я должна, понимаешь?

Он пару секунд медлит, кивает и предлагает мне устроиться на диване.

— Поздно уже, — на часах начало одиннадцатого, он встает в шесть, чтобы успеть в спортзал, и еще забрать наш завтрак. — Ложись, Дим, я вряд ли… в общем, это надолго, наверное.

— Я буду с тобой, Лори, не обсуждается. Сколько нужно.

Он усаживает меня на диван, поднимает ноги как маленькой, подкладывает под колени подушку. Подтягивает кофейный столик с ноутом и чашкой. Сам с планшетом садится рядом, спиной к моей спине. Трется головой об мою макушку, еще раз давая понять, что он здесь, что все хорошо — я не развалюсь, потому что сзади меня страхует его надежная спина.

На флешке так ужасно много папок, а внутри каждой — еще больше.

Я открываю несколько наугад, пробегаю взглядом по документам.

Крепко жмурюсь.

Читаю снова — но содержимое все равно не меняется.

И грязь потихоньку, со всех щелей, начинает просачиваться мне под кожу.

Глава сорок вторая: Данте

Если бы я хотя бы на секунду поставил под сомнение, что Лори не сможет вывезти все «подвиг» своего отца — я бы взял на себя это вонючее дерьмо, под названием «благословенная ложь». Мои парни подчистили бы всё Гаринское дерьмо так, что оно превратилось бы в детские шалости. Что-то такое, что делают даже владельцы каких-нибудь магазинов или салонов красоты, когда нужно решать вопросы с налогами или типа того.

Но Лори хотела правду.

И она была готова принять все последствия.

Даже те, которые сейчас, спустя несколько часов, заставляют ее то и дело вздрагивать.

Я спиной чувствую каждый ее вздох, каждую попытку справиться с чувствами, набрать в легкие новую порцию воздуха, чтобы переварить очередное говно на лопате.

Пару раз она захлопывала крышку ноутбука, плотнее жалась спиной к моей спине.

Я скрестил наши пальцы, чтобы напомнить, что всегда здесь.

И она снова возвращалась к чтению.

Пока, наконец, все не кончилось.

Я понимаю это по тому, как медленно на этот раз она закрывает ноут, как будто боится испортить стеклянную вещь. Как кладет его на стол рядом. Зачерпывает ложкой остатки горячего шоколада.

Всхлипывает.

Вздрагивает всем телом.

Я поворачиваюсь, чтобы обнять ее, но Лори просто врезается в меня с разлета, обхватывает руками, прижимается как будто из всех опор в этой жизни, у нее осталась только моя дурная туша.

Тяну ее к себе, обнимаю руками, ногами.

Я бы ее сердцем обнял, блядь, лишь бы она не плакала так горько.

Трясется и воет, кусает мое плечо.

Орет.

Скребет мою спину.

Я чувствую себя таким беспомощным в эту минуту, потому что я могу достать для нее даже ебучую звезду с неба, но никак не могу разделить эту боль. Но вот я — моя на хрен испачканная душа, сердце в шрамах — я готов забрать все, лишь бы она не плакала.

— Димка, почему так?! — Обезьянка яростно вонзает ногти мне в спину. — Господи, почему?!

В ответ я только сильнее прижимаю ее к себе.

Гарин наворотил дел.

Замазался в таком говнище, что даже меня пару раз проняло, пока вникал. Некоторые, конечно, умудряются замазаться еще больше — отец Лори хотя бы на тот свет никого не отправил, хотя вряд ли это можно назвать достаточно индульгенцией от того, что он на пару с Завольским выстроил целый грабительский механизм. Фактически, шарил в карманах у всех, кому не повезло вляпаться в их строительно-ипотечную аферу. А когда история начала набирать обороты — все пришло к логической развязке. У меня нет доказательств, только голая теория, основанная на личном опыте, что в этой истории выиграл тот, кто первым схватился за нож. Фигурально. И если бы Завольский не сделал это первым — скорее всего, Гарину пришлось бы запачкать руки его кровью. Ну просто чтобы появился труп, на который можно спустить всех собак.

И когда Лори поднимает на меня свои огромные, как у совы, заплаканные глаза, я вижу, что моя маленькая умница пришла ровно к тому же выводу. Не так уж это и сложно, когда все плавает на поверхности, а твой мозг способен решать более сложные задачки, чем уравнение с одним неизвестным.

Я обнимаю ее лицо ладонями, большими пальцами стираю соленые лужицы под глазами, но они наполняются снова и снова.

— Все, во что я верила, Дим… — Она мотает головой, но я держу крепко, не даю разорвать зрительный контакт.

— Ты верила в человека, который тебя любил, Лори.

— О да, и он оказался… он…

У меня нет семьи. Моя семья — коробка из-под обуви и парочка крыс, которые просто не успели отгрызть мне ничего лишнего. Я могу запросто называть тех двух бессердечных тварей — просто биоматериалом, мразями, гнилью и как угодно еще. Могу даже собственные слова для них придумать, потому что они просто пустые грязные факты из моей жизни.

А Лори была его любимицей.

Маленькой балованной принцессой.

Папиным сокровищем. У нее даже ебучий пони был.

То, что происходит сейчас в душе моей маленькой обезьянки — это адский Армагеддон, по сравнению с которым мои сердечные проблемы — что-то типа порезанного пальца.

— Он был чудовищем, — произносит моя маленькая сильная, смелая обезьянка. — Он был просто… чудовищем, Димка, господи… Мой отец…

Ей хватает смелости озвучить это вслух.

Придать правде форму — беспощадную и уродливую.

На такое не каждый мужик способен. Для этого нужны яйца размером, блядь, как у слона.

А она может.

Она всегда могла.

Даже стоя в той ледяной воде по пояс, она была чертовски смелой. Я бы, сука, не рискнул в такое полезть на трезвую голову, а она даже не дрожала. Она даже голая ко мне в машину садилась вот точно с такими же глазами — упрямыми, злыми. Потому что в ней всегда был этот стержень. Невозможно воспитать из ссыкливой карманной тявкалки — бойцовского добермана, эта хуйня совсем не так работает.

— Он, наверное, чертовски мной гордится, — зло смеется Лори, и снова плачет. — Смотрит откуда-то и думает, что его кровь не пропала зря, заколосилась и дала прекрасный урожай! Но он мой отец!

Последние слова вырывает как будто из самого дна души.

Ее боли так много, что она оголенная, как провод — наружу всеми эмоциями.

— И я все равно его люблю, Шутов. Потому что он был лучшим отцом на свете! Мне просто… очень больно.

— Это означает, что ты живой человек, обезьянка. — Бросаю в рот сиротливое зефирное, перепачканное в шоколад сердечко. Улыбаюсь. Вероятно, немного по-джокерски. — Меня ты ты тоже любишь, даже зная, что я такое на самом деле.

— Шутов, я за тобой в ад пойду. — Лори вздыхает, но уже как будто с облегчением. — И горло за тебя тоже перегрызу любому. Вот она я — Валерия Гарина, у меня тоже руки по локоть в дерьме!

— В очередь, женщина, первый мудак в нашей семье — я, — пытаюсь немного разрядить обстановку, потому что самобичевание, если дать ему волю, это тотальный пиздец. А Лори сгоряча сейчас повесит на себя даже тех собак, которых размазало по автобану гружеными фурами. — Лори, твоего драгоценного братца надо было кастрировать уже давно, и единственная причина, по которой я этого не сделал — не хотел лишать тебя удовольствия сделать это собственными руками. Наратова туда же — такое вообще не должно размножаться. А Завольскому просто тупо надо было надавать по ебалу — звонко и задорно. Поэтому, знаешь что? Я тобой горжусь и мне по хуй, что иногда ты играла по правилам этого сраного не идеального мира. Ты просто вернула долги. Хочешь распинать себя? Окей, где мой крест? Буду висеть рядом и травить шутки про три ебучих гвоздя и жесткий матрас.

Лори трагически всхлипывает.

Целую ее соленые искусанные губы.

Плевать, что не идеальная, не правильная, не хрустальная.

Она — мой самый надежный тыл.

И если бы я однажды пришел и сказал, что собираюсь воевать — моя обезьянка достала бы пилочку и как следует подточила бы мои когти. Ей я безоговорочно доверю наших будущих детей, потому что за них она будет драться на смерть.

Поэтому мои черти так в нее вцепились — чуют свое и только из этих рук готовы жрать, хоть отборное вагю, хоть болотную жижу. И Авдеевские рогатые тоже это учуяли, блядь.

— Обезьянка, только одно уточнение — ты не Гарина. И даже почти не Ван дер Виндт. Ты уже Шутова.

Лори шмыгает носом, но улыбается даже через боль.

Может, кому-то в этой жизни нужна сладенькая принцесса.

По хуй вообще — это их выбор.

А мне нужна моя Малефисента.

Я понятия не имею, сколько времени мы сидим вот так — просто в тишине, обняв друг друга, на моей огромной кухне, куда я, до появления здесь Лори, заходил только чтобы взять из холодильника бутылку воды или сварить кофе. А теперь мы тут ровно каждое утро строим планы на будущее, едим, устраиваем бои на вилках, занимаемся любовью и отвязно трахаемся. Иногда мне кажется, что для счастья мне в принципе было бы достаточно этих двадцати квадратов, или даже десяти, главное, чтобы моя обезьянка была рядом.

И улыбалась.

Но рассчитывать на это сегодня было бы слишком наивно. В то, что человек не может спокойно проглотить дерьмо прошлого и переключиться на свою реальность, я пиздец как ощутил на собственной шкуре. Мой собственный призрак совершенно заслуженно гонял меня несколько лет и чуть не свел в могилу.

На часах около трех, когда я чувствую, что Лори в моих руках стала немножко тяжелее, что ее руки на моих плечах расслабились и она дышит ровно и спокойно. Потихоньку переношу ее в кровать, ложусь рядом и она тут же инстинктивно закидывает на себя мою руку, пододвигается к боку. Однажды я проснулся посреди ночи, а ее половина кровати была пустой. И я пиздец как испугался, что у меня все-таки протекла крыша и все наше с ней счастье было просто беспощадным жестким глюком. Последним «подарком» от призрака Алины. Реально на секунду промелькнула такая мысль в моей тридцати семилетней голове, и если бы по какой-то насмешке судьбы это действительно оказалось правдой — я бы точно слетел с катушек полностью и бесповоротно. Но потом услышал шаги, а через секунду Лори шмыгнула под одеяло, закинула на меня руку и ногу, выдохнула мне в ухо и почти мгновенно уснула.

Теперь я знаю, что она никуда не исчезнет и не раствориться с первыми лучами солнца, но всегда, даже во сне, чувствую ее рядом. «Никаких двух одеял!» — сказала обезьянка, когда впервые осталась у меня ночевать, и я был чертовски с ней согласен.

Будильник срабатывает в пять тридцать.

У меня в голове не так, чтобы свежо и ясно, но чашка кофе и порция бодрости в качалке запускают все необходимые для нормального функционирования моего тела механизмы. Забираю наш завтрак у курьера — я решил немного набрать, так что содержимое моей тарелки раза в три больше, чем у обезьянки. Когда она сонная выходит из спальни в одной моей футболке и длинных до колен толстых гольфах-елочкой, я буквально залипаю на этот вид. Она такая маленькая, лохматая, точно как сова. И пиздец какая уютная. Если бы не опухшие глаза и потемневшие ранки на губах — забил бы болт на все дела и потащил в спальню. Если бы дотащил, что вообще не факт. А сейчас пододвигаю ее тарелку и быстро делаю кофе.

— Шутов, я хочу то, что у тебя, — зевает и воровато тянет мой хрустящий бекон. И на сырники косится.

— Они с белым шоколадом, обезьянка, — смеюсь, вспоминая, как она скривилась на мои гастрономические пристрастия.

— Надо тоже на массу садиться, чтобы не заливать твою тарелку своими голодными слюнями. Наприседаю себе еще пару сантиметров на филейной части. Как тебе такой план, муж?

— Отличный план, жена, только имей ввиду, что тогда мои слюни будут у тебя на заднице примерно… всегда.

Мы быстро разделываемся с главными тарелками, налетаем на десерт. Лори все-таки предпринимает еще одну попытку полюбить белый шоколад, но быстро сдается, включает телек и перебирает каналы, чтобы найти какую-то музыку для фона.

— … пожарные и спасательные службы закончили разбирать завалы… — слышу голос диктора новостей на заднем фоне.

Лори сидит напротив, смотрит мне за спину и медленно, как будто боится что-то испортить, кладет вилку на тарелку. Делает звук громче. Втягивает губы в рот — она всегда так делает, когда нервничает, как будто пресекает даже малейшую возможность издать любой разоблачающий ее чувства звук.

Оглядываюсь, краем глаза слежу за картинкой на экране.

— Это мой дом… — как-то очень сухо объясняет Лори. — Был… когда-то…

После того, как ее отца посадили, Угорич почти сразу завалился туда с хуй пойми откуда взявшимися хозяйскими правами. «Милостиво» дал Лори и ее матери сутки, чтобы освободить помещение. В тот же день Гарин повесился, а мать моей обезьянки уже вечером не смогла пережить эту новость. Братец вышвырнул Лори просто как мусор.

Эту часть истории она не любила больше всего и почти ничего об этом не рассказывала. Но мне всегда казалось, что она все равно ни за что бы туда не вернулась, даже если бы вернула свое имя и все законные права.

— Спасатели обнаружили тело одного пострадавшего, — продолжает вещать диктор. — Предположительно, оно может принадлежать владельцу дома — бизнесмену Константину Угоричу.

— Это он, — Лори не выглядит какой-то шокированной или вдруг внезапно несчастной. Новость о том, что от дома, в котором она провела двадцать лет своей жизни, теперь мало что осталось, расстроила ее куда больше, чем гибель «любимого» братца. — Это точно он. Завольский решил проблему.

— Эта проблема решалась сотней других способов, обезьянка. За этой мразью тянулся такой шлейф разнокалиберных подвигов, что парочки обнародованных фактов было бы вполне достаточно, чтобы навсегда заткнуть и Угорича, и его посягательства на кусок «ТехноФинанс».

— Завольский испугался, что если Угорич пойдет в суд, что история с «ОлмаГрупп» снова всплывет и привлечет к себе не нужное внимание. — Лори, не моргая, смотрит в экран. — Он очень испугался, Шутов.

Еще бы он не испугался с таким «расстрельным списком» и неделей в камере, пока его карманы выворачивали наружу буквально все, кому не лень.

— Я рада, что этот проклятый дом сгорел. Я бы сама его сожгла, чтобы даже фундамента не осталось. Потому что я уже не Гарина. — Смотрит на меня в поисках поддержки. — Я — Шутова.

Она спрыгивает со стула, убегает куда-то, а потом возвращается с пачкой белых листов.

Достает сковороду, кладет их туда крест-накрест.

Я даже не пытаюсь ее остановить, хотя прекрасно понимаю, что она задумала.

Просто молча смотрю, как она находит в каком-то из ящиков длинные каминные спички (я в душе не ебу, откуда они тут взялись, у меня даже камина нет), зажигает одну, секунду медлит… и поджигает стопку сразу с нескольких сторон.

Не предпринимает ни единой попытки задуть стремительно разгорающееся пламя.

На лице ноль сожаления.

Единственное, что выдаёт ее мысли — нервно и быстро бьющаяся венка на шее.

И пока огонь медленно сжирает страницу за страницей, Лори пятится ко мне, зарывается в мои руки, прижимается спиной к моей груди. Она такая чертовски хрупкая — моя маленькая сильная Валерия.

— Ты подумаешь, что я слабачка, если я пошлю на хер и Завольского, и «ТехноФинанс»?

— Никогда так не думал и не вижу причины, откуда бы в моей голове взялась такая дичь.

Уверен, что это решение вызрело в Лори еще вчера, а сегодняшняя новость просто подвела под ним черту.

— Я не хочу… Дим… — Она набирает в легкие побольше воздуха. — Пусть он катится к черту со своими деньгами и драгоценной финансовой империей. Пусть этот Скрудж сидит на своих мешках с золотом и подохнет тоже на них. Но я не хочу воевать с ним… до такой победы. Я просто выхожу из игры, Дим. Я слабачка, да?

— Ты совесть нашей семьи, Лори. — Вообще ни капли не преувеличиваю и не утрирую. Я вот отбитый на хуй, я вообще не уверен, что смог бы вовремя врубить ручник, как она. Поэтому в тот день, когда надел кольцо ей на палец, пообещал себе быть хорошим парнем и железобетонно страховать тылы. Чтобы к моим никто даже на пушечный выстрел не подошел.

— Встану на биржу, — смеется обезьянка, — как думаешь, стоит писать в резюме, что у меня богатый положительный опыт построения финансовых схем?

— Я тебя к себе заберу.

— Нет, Шутов, даже не заикайся больше. — Она разворачивается, строго и решительно смотрит мне в глаза. — Я очень тебя люблю, но давай мы будем реализоваться каждый в своей песочнице? Я хочу, чтобы мы разделяли друг с другом каждый свою жизнь, успехи и поражения, а не мелькали друг у друга перед глазами двадцать пять часов в сутки. И потом — мы вместе уже поработали, спасибо тебе за этот незабываемый опыт.

И несильно тычет меня большим пальцем под ребра.

— Звучит разумно. — Забрасываю руки ей на плечи, сгибаюсь в три погибели, чтобы наши глаза были на одной линии. Она прищуривается, делает обманчиво задумчивое лицо. — Даже в шутку не говори, что пойдешь к этому Сверкающему нимбу, обезьянка — я на твоей жопе места живого не оставлю!

— Ревность у кого-то прорезалась? — дразнится она. Заплаканная, смешная, но все равно жутко сексуальная.

— Та пиздец просто, — заключаю я, сгребаю ее в охапку и тащу в спальню. — Цени, что я вхожу в твое положение и собираюсь жарить тебя в кровати, а мог бы прямо на полу.

— Зверюга ты бешеная, Шутов! Блин, дай носки хоть снять!

— Хрен тебе, Шутова!

Глава сорок третья: Лори

В офис я приезжаю за десять минут до начала рабочего дня.

Несмотря на то, что уже приняла решение увольняться к чертям и эта исполнительность мне уже никаким боком карьерную перспективу не обогреет, все равно держу планку. Всегда и во всем нужно оставаться профессионалом, до победного.

Мысленно хвалю себя, что предусмотрительно заранее решила вопрос с авдеевскими деньгами. Заниматься этим сейчас пришлось бы впопыхах, потому что каждый час в «ТехноФинанс» мне теперь жжет одно место, даже несмотря на то, что оно удобно и с комфортом устроено в самое лучшее, дорогущее кресло гендиректора.

Осматриваю кабинет, где уже все обустроено под мой вкус — нет пафосной мебели «Завольский-стайл», нет идиотских монументальных конструкций из гранита, типа с претензией на высокий штиль искусства. Планировала еще ремонт тут сделать после мини-отпуска, но теперь точно не судьба.

И хоть это место мне абсолютно не идет, мне все равно жутко стрёмно.

Именно так, другое слово и подбирать не стоит.

В среду на собрании акционеров я пошлю их всех куда подальше. Ну то есть озвучу желание уволиться с занимаемой должности. Наплету про семейные обстоятельства, про проблемы со здоровьем, которые мешают мне качественно исполнять свои обязанности. С последним проблем быть не должно — все в курсе, что дважды за последние полгода я возвращалась в офис буквально с больничной койки. Рано или поздно даже у резвой двадцатисемилетней лошади может отказать дыхалка. Меня, конечно, могут попытаться задержать — пока найдут мне замену, пока я введу преемника (или преемницу) в курс дела. Это может занять несколько месяцев. Если только на эту должность нет кандидата из своих.

Так что вместо вопроса о полном увольнении Завольского, я подниму вопрос о его назначении на мою должность. Несмотря на его крепко подмоченную репутацию, он, формально, выпущен без предъявления обвинений, остался работать в офисе. Уже даже начал вставлять палки мне в колеса, пытаясь выдавить назначенных мной людей с их места, а взамен поставить своих. В общем, если я как следует разыграю спектакль под названием «Если не он, то кто?», все должно сработать.

Я смотрю на календарь.

Завтра мыс с шутовым летим греться на солнышке до воскресенья.

В понедельник и вторник я подберу все рабочие «хвосты» — их не много, потому что я привыкла работать на совесть и никогда не откладываю на потом. Если что-то и останется по мелочи — это всегда можно решить онлайн. Но только онлайн.

Уже сейчас я знаю, что как только выйду в двери «ТехноФинанс» официально уволенной — ноги моей здесь больше никогда не будет.

— Валерия Дмитриевна? — слышу, как секретарша повторяет мое имя уже второй раз подряд, выныриваю из раздумий. — У вас через десять минут встреча с юристами.

Это по поводу завещания.

Я киваю, прошу заварить мне кофе покрепче.

Понижаю температуру на кондиционере, потому что к щекам прилипает горячечная лихорадка, стоит вспомнить утренние новости. Димка, конечно, прав — старый боров мог решить вопрос с Угоричем сотней разных способов, доступных ему мгновенно и в любое время суток. Было бы малодушно сказать, что когда я их стравливала, то сразу исключила и такой вариант развития событий — если человека и раньше это не останавливало, то почему бы вдруг он не использовал этот способ еще раз. Но из всех возможных вариантов, конкретно этот я запихала в самый конец очереди. Во-первых, потому что Завольский и так под колпаком, пусть и несколько другого рода. Во-вторых, потому что вопрос с завещанием можно было легко решить обычным запугиванием — уж этих инструментов в арсенале жирной мрази было и есть достаточно.

Я не учла только одного.

Что Завольский очень сильно испугается.

Что перспектива оказаться лицом к лицу со своими прошлыми махинациями превратит его в испуганную, загнанную в угол крысу. А любой нормальный человек знает, что в такой ситуации она всегда — ВСЕГДА — совершает бросок веры, не думая о рисках и вариантах, а только о том, чтобы избежать очевидной опасности.

Я делаю глоток черного горького кофе, бросаю взгляд на часы. Разговор с юристами будет коротким — вопрос этот закроется и на этот раз Завольский костьми ляжет, лишь бы замуровать его с концами.

Заглядываю в телефон.

Бездумно листаю ленту в инстаграме.

Пытаюсь переключиться.

Я подспудно, но все-таки догадывалась, что Завольский выберет тот самый метод, который я изначально списала на скамейку запасных. Но не стала на этом концентрироваться. Просто пустила все на самотек.

Да, конечно, могла бы предупредить Угорича.

Заявиться к нему, выложить все как есть, сунуть под нос осиное гнездо, которое он разворошил. Неминуемо подставить себя под удар вопросами — откуда я в курсе таких подробностей. Я бы, конечно, могла что-то наплести, но Угорич никогда бы не схавал это просто так. Он бы попытался извлечь выгоду и из очередного своего просчета. Возможно, пошел бы к Завольскому и ради денег сдал бы наш разговор. Он ведь тоже был загнанной крысой и бежать из этого угла ему можно было только вперед — на авось.

А самое главное.

Я отпиваю еще кофе, с трудом проталкиваю горечь дальше по горлу.

Почему я должна была рисковать всем ради ублюдка, который собирался сделать с мной такое. Который заперся в комнате с шестилетней сестрой и буквально задрал ей платье. Если бы не няня, которая приехала из-за настойчивого звонка мамы (как я узнала позже) — Угорич бы не остановился. Я была маленькой и глупой, но его взгляд и улыбку шакала помню до сих пор.

Я — Шутова.

Димка прав.

Я не буду корить себя за то, что стукнула лбами двух ублюдков. Ни одному из них я не вкладывала в руки колюще-режущие и быстро воспламеняющиеся предметы.

Так что пусть идут на хер.

И вся эта срань — следом за ними.

После встречи с юристами — как я и предполагала, длиной минут в двадцать — нахожу в телефоне контакт Авдеева. Несколько минут листаю нашу переписку, вспоминаю последний разговор и его «мы же деловые партнеры». Да, именно поэтому я должна его предупредить. И как бы там ни было, я все равно чувствую себя слегка перед ним виноватой.

Я: Примерно через неделю, если все пройдет удачно, я слетаю с «генеральской» должности и ухожу из «ТехноФинанс» с концами.

Я: С большой долей вероятности, в кресло снова сядет Завольский.

Я: Планируй свои общие дела исходя из этой информации.

Вадим: Ни фига себе новости.

Вадим: Что случилось, Монте-Кристо? Помощь нужна?

Я улыбаюсь, представляя, что написал он это сообщение уже примерно на полпути к машине, куда собирался сесть, чтобы рвануть меня спасать.

Я: Это исключительно добровольное и полностью осознанное решение. Пишу это в пустом кабинете и на моем лбу нет красной «мушки» прицела. Кажется)))

И, подумав немного, добавляю: «Прости, что не была готова услышать правду. Теперь услышала, она меня на хуй убила».

Вадим: Какие теперь планы?

Я благодарна, что он не пишет штампованные слова сожаления и прочую дребедень. Меньше всего мне сейчас хочется углубляться в рефлексию. И так держусь исключительно на «гормональных уколах», которые Шутов вколачивает в меня членом, руками и языком без пропусков каждый день. Дважды в день. А иногда и трижды. Тридцать семь годиков мальчику, божечки.

Я: Собираюсь найти другое место, к которому смогу приложить свои гениальные мозги и выдающиеся таланты.

Я: На всякий случай, Авдеев — к мужу я не пошла и к тебе тоже не пойду. Мне нужно мое личное поле для игры, без страхующих и на общих условиях.

Вадим: Ты меня уже дважды продинамила, Монте-Кристо.

Я: Запомни меня такой!)))

Я: Но если вдруг тебя заинтересует некоторая… скажем так, интересная информация…

Да, я собираюсь слить ему «ТехноФинанс». Вадиму Завольский как кость в горле. Если бы Завольский бодался честно, то я бы поставила на победу Авдеева — рано или поздно. Но «честно» и «Завольский» — это абсурд. Он все равно попытается подложить Вадиму свинью.

Вадим: Для тебя это безопасно?

Он, конечно, сразу понимает, что именно я предлагаю.

Я: Абсолютно. Встретимся, обсудим?

Вадим: Когда?

Я: В среду, во второй половине дня. Созвонимся и решим точнее.

Вадим: А муж не заругается, на свиданки ко мне бегать?))

Вадим: Исключительно деловые, мы держим это в уме.

Вот же матрешка долбаная!

Я прикусываю губу, чтобы не засмеяться, хоть он и не может этого увидеть.

Я: Так я с ним приду! В преферанс сыграем!))

Вадим: «А зачем нам кузнец? Не, нам кузнец не нужен»^[5]

Вадим: А если серьезно — только если это действительно никак тебе не угрожает.

Я: Все ок, Авдеев. До встречи.

***

Из офиса я выбираюсь только около семи, после звонка Димки, что через пятнадцать минут он заберет меня из офиса ужинать. Переделываю часть дел «с запасом». На всякий пожарный случай, потому что по закону подлости, как только мы с Шутовым сядем в самолет — обязательно начнется аврал. А я, даже несмотря на медовый месяц (о котором никто, кроме нас не в курсе), все равно не смогу выключить телефон на целых четыре дня. Минусы большой важной должности — никто не платит большие деньги за твой спокойный сон и заслуженный отдых.

И меня снова пугает мысль о том, что придется начинать все сначала.

Начинать с самого низа не страшно — я и у Шутова начинала с младшей куда пошлют, и в «ТехноФинанс» попала чуть ли не в самый пыльный отдел. Просто, теперь у меня муж и, строго говоря, наши с ним рабочие графики должны совпадать хотя бы для какого-то адекватного взаимодействия. И, что самое важное — территориального. И хоть я преувеличиваю, думая, что начинать придется все с нуля, но вряд ли сильно ошибаюсь, предполагая, что мой самый реальный вариант сейчас (с учетом моих притязаний и опыта) — это какая-то иностранная компания.

А это значит — разъезды.

Меньше времени вместе.

Больше телефонных разговоров, жарче встречи, но меньше… нас.

Я выталкиваю грустные мысли из головы до понедельника. На сегодня мой рабочий день окончен, впереди — четыре дня отпуска.

На улице снова дождь. Валентин раскрывает зонт над моей головой. Я специально вышла немного раньше, чтобы подышать своей любимой погодой.

В кармане вибрирует телефон. Я мысленно закатываю глаза, когда вижу на экране номер Завольского. Останавливаюсь, набираю в легкие побольше воздуха, прежде чем ответить. Напоминаю себе, что спрашивать его в лоб о делах, которые они крутили с моим отцом — очень неразумно. А потом ловлю себя на мысли, что мне… все равно.

Смотрю на фамилию этой кровожадной твари и впервые абсолютно не чувствую страха.

Ни перед тем, что он может сделать. Ни, тем более, собственного разоблачения. Хотя прекрасно понимаю, что целая живая дочка Гарина — это для него гораздо более существенная угроза, чем Угорич. Но мне абсолютно все равно. Может потому, что у меня в тылу моя бешеная зверюга?

«В смысле может, обезьянка?!» — своим собственным голосом возмущается в моей голове Шутов.

Ну да, никаких «может».

Я точно защищена как Пентагон.

Прикладываю трубку к уху и еще до того, как Завольский подаст голос, замечаю фигуру справа, метрах в пятидесяти. Сутулый, без зонта, стоит под дождем и тупо трусится.

— Юрий Степанович, добрый вечер, — говорю в трубку, а сама приглядываюсь к этому странному «мокрому телу», которое совершено очевидно направляется в мою сторону маленькими шагами.

— Полагаю, вы утрясли все вопросы с юристами, Валерия Дмитриевна, — кашляет в трубку жирный боров.

Ясное дело, что обсуждать трагическую, но «очень кстати подвернувшуюся» гибель Угорича мы не будем ни по телефону, ни вообще. Мы просто две змеи, каждая из которых совершенно справедливо ожидает от другой нападения. Он может «слушать» меня, я могу «слушать» его. Каждый из нас искренне хотел бы видеть другого если не в сырой земле, то совершенно точно — за решеткой. Поэтому, наши разговоры выхолощенные и сорваться на меня как в прошлый раз, он точно больше никогда себе не позволит.

— Вопрос закрыт, Юрий Степанович.

Я продолжаю наблюдать за мокрым телом.

Валентин тоже его заметил, выдвинулся вперед.

Я перехватываю у него ручку зонта, выглядываю через плечо, чтобы убедиться, что все-таки узнала это тело.

— В среду собрание акционеров, — говорит Завольский, — у вас есть два персональных вопроса, как я слышал.

Беззвучно хмыкаю. В общем, чтобы раздобыть эту информацию (вообще не секретную), не нужно даже сильно стараться. Но этот старый мудак никогда бы не стал унижать себя крысиной работой. Значит, кто-то из моего окружения уже вовсю делает это вместо него.

Я ставлю еще один плюсик напротив решения сваливать из «ТехноФинанс».

Если я останусь, даже если мне удастся вышибить Завольского за порог, это все равно будет война. Непрекращающаяся война на изнурение, на истощение. Война, в которой выживет только тот, который… первым схватится за нож.

— Я не обязана обсуждать с вами свои вопросы к собранию, Юрий Степанович. Мой рабочий день закончился час назад, так что я вообще не обязана обсуждать с вами рабочие вопросы. А с личными просьбами я в среду вечером уже не принимаю. Всего доброго.

Не жду, пока он рыгнет что-то в ответ, просто выключаю телефон и бросаю в сумку.

— Валентин, подожди, — останавливаю своего «киборга», когда он совершенно недвусмысленно выходит наперерез мокрому телу.

Даже в низко надвинутом на глаза капюшоне, я узнаю знакомое лицо.

Потрепанное, заросшее, со целой коллекцией разнокалиберных синяков. В таком тусклом свете плохо видно, но, кажется, у него еще и нос сломан. А судя по запаху, который слышу даже с расстояния в несколько метров — он не переодевался минимум… неделю? Кажется, ровно столько времени прошло с тех пор, как я передала Новаку всю подноготную его «второй личной жизни». Той, в которой он успешных, богатый, а главное — холостой.

— Валерия Дмитриевна? — Валентин стоит между нами, как мой личный «живой щит», хотя я от Наратова ничего такого и не жду.

Он, может, и хотел бы помахать ручонками, но только со значительно более слабым противником. И уж точно не перед глазами моего «бойцовского питбуля».

— Все хорошо, Валентин, — кивком показываю, что он может отойти.

Само собой, он занимает место всего в паре метров от нас. С такой дистанции Валентин успеет вырубить Сергея через секунду после того, как он хотя бы подумает о том, чтобы причинить мне вред.

— Плохо выглядишь, — говорю я, нехотя делая шаг к нему навстречу. Неприятный запах помойки становится сильнее.

Знакомый запах.

Я сглатываю горькие воспоминания, запрещая себе здесь и сейчас рефлексировать о прошлом.

— Перспективный молодой политик должен выглядеть как-то не так, вроде. Да?

— Зато ты, сука, просто цветешь, — цедит он сквозь зубы, и вместе с адским запахом дешевого бухла из его рта хлюпает желчь.

— Спасибо за суку — давно считаю это комплиментом, — ненавязчиво улыбаюсь. Вспоминаю, что раньше смотрела на него чуть ли не как на небожителя. Каждое слово из его рта ловила. Готова была хоть на задних лапках пританцовывать ради одобрения этого мудака. И маленькая Валерия Гарина вдруг лезет наружу из моего нутра. Так стремительно, что я даже остановить ее не успеваю. Или просто уже не хочу? — А что случилось-то… Серёженька?

Он подается вперед. Только корпусом, скорее плечами и головой, не зря опасаясь, что любое движение сверх этого будет стоить ему как минимум парочки зубов. Я даже не шевелюсь, хотя от амбре перегара прямо мне в лицо потом обязательно умоюсь с мылом. Наратов крутит мордой у меня перед лицом, изредка сцеживает маты в пустоту.

Отступает. Жмурится. Трясет головой. Снова разглядывает мое лицо, как будто щупает.

— Да быть не может… — Трет глаза грязными пальцами. — Да ну на хуй.

Он удивлен и ошарашен одновременно.

— Я тебя, блядь, узнал! Сука, узнал! — орет Наратов и хватается за голову, сдергивая капюшон.

На лбу у него здоровенный кровоподтек и глубокая рана.

Все это надо было обработать чем-то еще хотя бы несколько дней назад.

Я жестом снова притормаживаю Валентина.

— Ах ты… блядь! — Наратов топчется на месте, как сломанная заводная игрушка. — Сука, сука!

Вот он — мой… звездный час?

Семь лет ради одной минуты.

Ради взгляда глаза в глаза в лицо человеку, который однажды просто переступил через меня, как через дохлую собаку. Ради этого мгновения, в котором уже я проехалась по нему беспощадным катком.

А мне вообще никак.

Он такой жалкий.

Неужели я была такой же, когда хватала его за рукав пиджака и умоляла не отворачиваться от меня? Плакала, кричала «Сереженька, я же люблю тебя, я же твоя невеста!»

— Ах ты сука! — Наратов заканчивает метаться. Теперь просто столбенеет. Выпучивает по-кроличьи красные глаза. — Пиздец на хуй…

— Здравствуй, Серёженька, — улыбаюсь слегка натянуто. — Семь лет не виделись.

Это усталость.

Не триумф и не заслуженное злорадство.

Это просто тихая усталость с легким флёром отвращения.

— Лерка… — выдыхает новую порцию гнилого содержимого легких. — Лерка… Гарина.

— Валерия, — поправляю тоном снисходительной училки. А потом, вдруг просто плюнув вообще на все, «расшифровываю»: — Валерия Шутова.

Наратов зыркает на тачку у меня за спиной.

Снова на меня.

И опять пялится на тачку, на этот раз лапает ее таким взглядом, как будто это не дорогущий «Астон Мартин», а его персональный электрический стул.

Он, конечно, про Шутова знает.

Ну плюс-минус то же, что и все — гений, звезда IT-Олимпа, миллионер. Зверь.

— Да ты гонишь, — стонет Наратов, медленно сползая передо мной на корточки. — Да что же, блядь… Да как же… это…

— Бывают в жизни такие дни, Серёжа, когда покойники встают из могил и начинают срать тебе за шиворот. Относись к этому философски.

Он продолжает изрыгать разнокалиберные маты, ни один из которых меня абсолютно не трогает. Как будто между мной и этим унылым, и помятым клоуном прозрачная сетка, сквозь которую не просочится ни грамма грязи. Слова — и те не все долетают. А сам Наратов так дергается, словно часть из них моментально рикошетят обратно в него же.

Я всегда знала, что рано или поздно он меня узнает.

Когда-то давно множество раз представляла себе, какими мы будем в этот момент — я, со свершившимся возмездием наперевес, и он — размотанный моими интригами. И все это очень тешило мою душу, грело самолюбие. Как модно сейчас говорить — чесало эго. Я точно так же смотрела как человек, которого я однажды так слепо любила, ползает у моих ног, клянется в любви и раскаивается. А я просто отпихиваю его и иду в свою красивую новую жизнь, где меня ждет Лучший Мужчина на свете. Все в лучших традициях ста серийной женской мелодрамы в прайм-тайм.

И все именно так, если не вникать в незначительные нюансы.

Но пинать Наратова мне совсем не хочется.

Как, впрочем, и жалеть.

— Так вот зачем ты украла завещание, — гундосит Сергей. Медленно и грузно расправляется, но абсолютно точно не до конца. Вряд ли теперь он сможет горделиво распрямит спину вообще хоть когда-нибудь.

— Это ты его украл, Серёжа, а я просто вернула то, что принадлежит мне по праву.

От каждого моего «Серёжа» от дергается, как от удара плеткой.

Я всегда так его называла — Серёжа, Серёженька. Любила и ластилась как маленькая. Так любить могла только глупенькая Валерия Гарина. Слава богу, теперь я знаю, что это был просто долбаный адреналин, на котором этот моральный урод мастерски меня «качал».

— Я же знал… — Наратов уже даже почти выравнивает позвоночник, но вдруг стонет и снова скручивается. На лицо все признаки очень «серьезного разговора» с любимым тестем. Уже бывшим тестем, я так понимаю. — Знал, что с тобой что-то не так… Жопой чувствовал.

Сейчас он может говорить что угодно, но единственное, что чувствовала его жопа в мой адрес — это жадность и возможности. Он просто хотел пересесть с одной упакованной женской шеи на другую. И мою выбрал не случайно — по его логике, я была намного безопаснее Илоны, потому что за мной не стоял злой папочка, который в любой момент мог настучать по башке нерадивого зятя. А Наратову очень хотелось свободы, возможности раскачать очередную дуру, влепить ей клеймо зависимой истерички и жить припеваючи до тех пор, пока на горизонте не замаячит более перспективный «ресурс».

— Не вижу радости, Серёженька. Твой гениальный план выдать меня за Валерию Гарину сработал в самом лучшем виде.

— Сука, — стонет Наратов, сгибается, дышит так часто, что я на всякий случай делаю шаг назад. Оглядываюсь на Валентина и по взгляду вижу, что если этого мудака не дай бог стошнит мне под ноги — мой личный киборг не побрезгует затолкать все это обратно. — Сука, Лерка. Ты же… утопилась!

— Да, плавала я всегда неважно.

— Ты почему не… — Наратов справляется с дыханием, смотрит на меня с очередной порцией удивления. — Ты же могла!

— Так я сказала, Серёжа. Да и ты все услышал. — Как бы невзначай встряхиваю свободной рукой, совершенно точно имитируя тот самый жест, которым он семь лет назад «отряхнулся» от плачущей Валерии Гериной. Я столько раз прокручивала и повторяла ту сцену, что сейчас пантомима дается совсем без труда. Даже с легким облегчением.

Наратов внимательно следит за каждым моим жестом.

Морщит разбитый лоб.

Сцеживает новую порцию матов.

— И ты… столько лет… — Он натянуто и с бравадой смеется. — Лерка, сука!

Его даже разгадывать не интересно — настолько никудышный актер. С такими, как Наратов, всегда так: сначала они мастерски нахрапом лезут тебе под кожу, потом раскачивают на эмоциональных качелях, а потом начинают доить свои преференции. Но стоит только разгадать, как они устроены — и с божества моментально спадает его позолота, обнажая самую обыкновенную мразь. Скучную, предсказуемую.

— Так вот почему у меня все по пизде пошло! — орет Наратов, но снова мимо — Валентин даже не шевелится, у меня от его ора если что-то и дергается, то только уголок рта в попытке сдержать смех. — Ну ты и сука.

— Просто у меня память очень хорошая, Серёженька.

— И ты думаешь, что это так просто сойдет тебе с рук?!

— Уже сошло, — пожимаю плечами и киваю себе под ноги, — это ведь ты там, а я — здесь.

— И ты столько лет сидела на жопе и ждала? — не унимается Наратов.

— Нет, Серёж, это ты у нас опытный сиделец на жопе, и еще — на шеях. Женских. — Сокрушенно и даже почти снисходительно качаю головой. — А я пахала как проклятая. Время все расставило по своим местам.

Наратов еще раз сканирует меня взглядом.

Он голодный — я это отлично понимаю даже через семь лет сытой жизни.

Было бы слишком наивно верить, что он раскается. Единственное, что я вижу в глазах, которые когда-то боготворила, а потом так же люто возненавидела — это огромное, истеричное желание отмотать назад. Нажать эту жизнь на кнопку «возврат», вернуть себе сытую жизнь под «зонтиком» денег и связей Новака, снова украдкой сидеть на сайтах знакомств, окучивая очередную дуру, повышая свое раздутое чувство величия.

Он ни на секунду не думает о том, чтобы вернуть семь лет и, возможно, не предавать и не использовать. Совершенно точно — нет.

Такие как Наратов, Угорич, Андрюшенька и Завольский-старший не способны на раскаяние.

Возможно, на это не был способен и мой отец.

А я… Я никогда не узнаю, на что способна я, потому что вовремя отхожу в сторону и говорю «пас, я больше не играю». Но и слившейся себя тоже почему-то не ощущаю.

Как сказал бы Димка — чувствую себя умненькой.

— Значит, он тоже ничего не знает, — Наратов кивает на стеклянный небоскреб «ТехноФинанс», намекая на Завольского.

Хотя на самом деле намекает он совсем на другое.

— Серёжа, ты серьезно? — Морщусь, потому что он снова с шумом выдыхает в мою сторону. — Не надо, Серёженька. Ну подумай хоть немного своей головой, пошевели своими извилинами.

— Это ты пошевели, Лерка, сколько готова заплатить, чтобы никто не узнал твой маленький секрет. — Он все-таки сплевывает мне под ноги.

Валентин делает всего два движения — кажется, два, потому что ничего кроме легкого сквозняка и скользкой тени я больше не успеваю заметить.

Раздается хлесткий удар.

Хрип Наратова, на звук которого у меня даже ни один нерв не вздрагивает — настолько пофигу.

Валентин возвращается на место, а Сергей стоит на коленях, судорожно хватая воздух.

И даже не замечает, что растирает ладонью свой же плевок.

— Серёженька, ты можешь хоть сейчас пойти к Завольскому и все ему рассказать. — Хотя в теории с того дна жизни, в котором сейчас барахтается Наратов, выйти на этого монстра ему будет крайне проблематично. — Расскажи ему святую правду. Только не забудь углубиться в подробности, как именно ты об этом узнал, а самое главное — про завещание, которое ты собирался использовать, чтобы отжать у Завольского его денежки и теплое креслице. Я готова даже сумму с тремя нулями заплатить за билет в первый ряд на это представление.

Наратов всхлипывает, уже привычно выдавливает из себя щедрую порцию словесного мусора.

— Я тебе честно скажу, Серёженька, что твоя священная корова в моем огороде, наверное, доставит мне неудобства. Но ты ведь уже знаешь, что я из любого дерьма выберусь, потому что живучая. А вот что с тобой будет, родной мой?

Это просто ирония.

Такая черная и заслуженная, что впервые за время этого разговора я ощущаю легкий привкус удовлетворения. Больше не надо притворяться, можно смотреть в его затравленное перекошенное бессильной злобой лицо и говорить все, что хочется. Даже если за годы ожидания я растеряла почти всё, что хотела сказать.

Когда-то я называла его именно так — родной.

А сейчас это звучит в тысячу раз злее и жестче, чем весь тот мат, которым Наратов так щедро в меня плюется.

— Лерка… блядь… — Он реально как баба шмыгает носом. — Я же… так получилось…

— Угроза не сработала, и ты решил давить на жалость. Маленький спойлер, чтобы ты зря не тратил мое время — это тоже не сработает. Ничего не сработает, Серёженька. Придется дальше как-то самому. Помнишь мой совет про любовника? Так вот — забудь. Вид у тебя уже совсем не товарный.

Краем глаза замечаю заезжающий на парковку знакомый «мерин».

Димка идет ко мне уверенным шагом, ныряет под зонт, перехватывает ручку, отдавая взамен букет пионов, таких ароматных, что они моментально вытравливают из пространства запах помойки по имени «Наратов Сергей».

Он, кстати, быстро, насколько возможно, отползает в сторону.

Смешной. Димка об него никогда руки пачкать не стал бы. Не говоря уже о том, чтобы вмешаться и испортить мне удовольствие.

— Задержался, Лори, прости — все светофоры собрал. — Чмокает меня в щеку. — Все хорошо?

Я прижимаюсь к его плечу.

Семь лет назад у меня была мечта — увидеть Наратова на коленях, униженным, разбитым, отбросом на дне. А самой в это время быть сильной, выжившей, не сломленной и не одинокой.

Но все получилось даже лучше.

Потому что на Наратова, вот честно, плевать. Он просто эпизод из прошлого — уже давно не болезненный, не четкий, чужой. Зато рядом — моя Зверюга, мой муж, сильный, надежный, верный и бесконечно любимый.

Я вот сюда шла семь долгих лет.

— Плохо у вас отвоз мусора налажен, Валерия Дмитриевна, — подмигивает Димка, — говно какое-то под ногами валяется.

— Завтра обязательно сделаю своим нагоняй, Дмитрий Викторович. — Смотрю на него снизу-вверх и чуть тише прибавляю: — Обожаю тебя, муж.

— А я тебя, жена. — Ведет к машине. — Я стол не заказывал, замотался. Куда хочешь? Рыбу, мясо. Устрицы?

Мы пересматриваемся и смеемся в унисон.

— Шутов, я тебе эти устрицы знаешь куда напихаю?

— Пихать в нашей семье — исключительно моя неделимая обязанность, обезьянка. — Открывает для меня дверцу машины, придерживает за талию и жадно целует, вылизывая мой рот как будто собирается трахнуть в ближайшие три минуты. Отрывается с трудом, озорно рычит и, блин, выразительно поправляет ширинку. — Лори, если ты не озвучишь свои гастрономические пожелания на ужин — я отжарю тебя.

— Мяса хочу, Шутов. Большой кусок сочного мяса с кровью. А на десерт — то, что ты сказал.

Избавлюсь от «ТехноФинанс» — и буду абсолютно полностью счастлива и свободна.

Глава сорок четвертая: Лори

Мы приземляемся в аэропорту посреди ночи.

Димка налегке, со спортивной сумкой через плечо — понятия не имею, что он взял, но кажется, что только плавки, сменное белье и ровно то, что на нем. В противовес двум моим здоровенным чемоданам. В одном у меня платья и купальники, которые я сто лет уже не выгуливала, в другом — косметические принадлежности, ноутбук, электронная книга и еще бог знает что.

Шутов забирает наши вещи и смеется, что хотя бы в чем-то я типичная женщина.

Пока ждем машину, набирает по видеосвязи нашу котоняню.

Мы оба попеременно лезем в кадр, чтобы помахать нашим близняшкам руками и «почесать за ухом» парой типичных нежностей. Мне даже кажется, что эти ушастые малышки уже начали различать наши голоса и вполне определенным образом на них реагировать: Хельга поднимает нос на Димкин голос, Локи вздергивает уши в ответ на мой.

— В следующий раз полетят с нами, — говорит Дима, когда заканчиваем сеанс и устраиваемся в подъехавшее за нами авто. Забрасывает руку мне на плечо, укладывает себе на грудь.

Я прикрываю глаза, расслабляюсь.

В который раз пытаюсь набраться смелости и рассказать ему о разговоре с Авдеевым. Но снова притормаживаю, на этот раз — даже почти открыв рот.

Шутов не говорит о Стасе. Не упоминает о ней даже вскользь. Он как будто вынес свою дочь за скобки и держит там. Слишком старается сделать вид, что эта часть жизни не существует. А я слишком хорошо его знаю, чтобы не понимать — он всегда так делает, когда ему адски больно. Как будто боится, что его болью случайно зацепит меня. Или вполне справедливо думает, что если даст слабину — я постараюсь вмешаться, пользуясь тем, что Авдеев ко мне расположен.

Я не рассказываю о нашем с Вадимом разговоре не потому, что боюсь напороться на порцию гнева за попытку играть у него за спиной. Или за то, что попыталась выторговать хотя бы какие-то условия, на которых он может видеться с дочерью, хотя мы ни разу их не обсуждали. И у него, в конце концов, могут быть собственное видение на всю эту ситуацию.

Я держу рот на замке, потому что у меня почти нет веры в то, что Вадим передумает. Вселять в Димку надежду, держа в уме ее почти полную невозможность, у меня просто не хватит сил. Я слишком сильно люблю свою бешеную зверюгу, чтобы так негуманно ковырять его бедное израненное сердце.

Из машины мы пересаживаемся в катер и через пятнадцать минут высаживаемся на острове. На улице еще темно, хотя на горизонте уже загорается ярко-апельсиновая полоска рассвета.

— Блин, Димка… — Я обвожу взглядом ту часть пляжа, которая полностью скрыта за деревянным навесом.

Он подходит сзади обнимает меня за талию и по привычке упирается подбородком мне в макушку.

— Подумал, что, если я со своей сгорающей даже от слова «солнце» женой вдруг захочу заняться пляжным волейболом или сексом, для этого должно быть достаточно свободного пространства.

— Я вышла замуж за волшебника, — накрываю его ладони своими, перекрещивая пальцы, кольцо к кольцу.

— Не, ты вышла замуж за корыстную сволочь, — смеется Шутов, приподнимает меня и на весу тащит в бунгало. — Не хочу, чтобы вместо четырех дней секс-марафона, у нас было четыре дня ебли с твоими солнечными ожогами.

— Вот же придурок!

Поверить не могу, что когда мы были здесь в прошлый раз, все было слишком по-другому. Даже когда мне казалось, что он смотрит на меня не только как на свой самый лучший и долгоиграющий проект.

После перелета мы так устали, что спим до обеда. Буквально. Я даже не помню, когда в моей жизни было такое, что «утро» начиналось после полудня. Но даже выразительно урчащие животы не так чтобы сильно подстегивают нас выбираться из постели. Хочется просто обниматься и слушать прибой.

Первым из постели все-таки выбирается Димка.

Бодро носится по дому — из душа на кухню, откуда приносит поднос с завтраком. Мы так крепко спали, что абсолютно прошляпили приезд обслуживания. Хотя, скорее всего, без задних ног спала только я.

Пьем кофе, начисто вылизываем тарелки, валяемся в кровати.

Димка ищет в планшете места на материке, куда можно съездить вечером. Но мне, если честно, вполне достаточно этого острова и четырех днем с мужем. Даже если мы будем валяться друг с другом вот как сейчас.

Но ближе к четырем все-таки решаемся выбраться на пляж.

Пока я пытаюсь изображать бармена и мешаю нам какую-то очень альтернативную версию апероля, появляется Шутов. Я останавливаю взгляд на его ногах. На крепких мускулистых щиколотках, на выразительных икрах, немного вытянутых коленях, мощных квадрицепсах. Выше и выше, задаваясь только одним вопросом — когда же, наконец, закончатся эти бесконечные ноги?! А заканчиваются они короткими шортами-плавками, настолько крохотными, что мой любимый придурок в одежде снова выглядит так же пошло и отвязно, как и без нее.

— Блин, Шутов, нет! — Я немного краснею, смущаясь какого-то совсем уж лишенного логики приступа ревности. — А нормальные плавательные шорты у тебя есть?

— Ну вот, они на мне. — Примерно секунду он кажется растерянным, разглядывая себя с ног до головы. Потом его лицо проясняется. — Лори, это только наш пляж. Здесь больше никого нет. Так что все эти спецэффекты, жена, исключительно для тебя.

И делает такую плавную «волну телом», что мои собственные купальные трусики моментально становятся мокрыми.

— Где ты нахватался этой пошлости? — Нервно сую в рот соломинку и втягиваю сразу половину коктейля. — Давай еще раз, а то плохо рассмотрела.

Димка подбирается ближе, упирает ладони в столешницу по обе стороны от моих бедер.

Мягко вдавливает бедра в мой живот.

Делает еще одно плавное движение, заставляя меня жмуриться от ощущения его твердости и длины. Моментально вытягиваюсь на носочки, закидываю руку ему на талию и глажу крепкую мускулистую спину. Мне нравится смотреть, как в ответ на мои прикосновения, его глаза всегда становятся очень черными, дьявольски притягательными. Они буквально намагничивают все кровяные тельца в моем теле, заставляя хотеть еще более плотного контакта.

И какими бы мы ни были через пять, десять или двадцать лет — это никогда не изменится.

Я всегда буду искать его взглядом, а он всегда будет держать меня во сне.

— Когда мы были здесь в прошлый раз, обезьянка, — Шутов наклоняется, очерчивает поцелуями мой подбородок скулу, переходит на шею, прикусывая за ухом, — я тебя пиздец как трахнуть хотел. Я твой запах даже с другой стороны пляжа слышал. Думал, сдурею. Ну или будет очень неловко возвращаться в офис с мозолями на ладонях.

Хрипло смеется, еще чуть сильнее прижимая меня в барной стойке сразу всем собой.

Я вспоминаю, что в моей голове были аналогичные мысли и желания.

Что хоть Шутов был очень худым, с синяками под глазами и, откровенно говоря, смахивающим на оголодавшего вампира, он все равно оставался для меня самым сексуальным и желанным мужчиной на всем белом свете.

На пляж мы попадаем только через час — абсолютно закономерно.

Димка бодрый, как будто это не он вертел меня в кровати как жонглер, а я — максимально разомлевшая. Но все равно тащу с собой ноутбук, чтобы проверить почту. Правда, все равно еще час просто валяюсь в шезлонге и наблюдаю как Димка с детской непосредственностью плещется в океане и таскает на берег ракушки.

— Что-то важное? — спрашивает Шутов, когда я, наконец, открываю почту, а он, мокрый и довольный, падает в соседний шезлонг.

— Я разослала резюме. Проверяю, есть ли результат.

— И? — Он переворачивается на бок, лицом ко мне. — Все хотят мою жену?

— Ну-у-у… Я не хотела огласки до собрания акционеров, поэтому пока разослала резюме в пару… иностранных офисов.

— Похоже на амбициозный план.

Я старательно вглядываюсь в его лицо, но не нахожу там ни намека на раздражение или недовольство. Хотя он не может не понимать, что это означает.

Когда-то давно, в той жизни, где я еще считала розовых пони и любила мудака Наратова, я искренне верила, что счастье женщины — это дом, уют, встречать мужа на коврике с тапочками в зубах и радоваться тому, что каждый день он приходит именно к ней, а не в какой-то другой дом. Так жила моя мама и она казалась мне абсолютно счастливой. Я ни разу не слышала, чтобы она жаловалась на свою судьбу или плачет по времени, которое могла бы потратить на что-то другое. Она всегда улыбалась, а отец всегда находил ее взглядом на толпе на всех мероприятиях. Даже если спросить меня сейчас, были ли они идеальной парой, я не найду ни одного аргумента против.

Наратов маме никогда не нравился, но даже когда мы с ним ссорились и у меня случались приступы злости, я носилась по дому и крушила все, что подвернется под руку, она усаживала меня на стул и проводила обстоятельный разговор на тему женского терпения и мудрости. А когда я, наоборот, плакала и чуть ли не впадала в депрессию — учила не раскисать и помнить, что настоящая Женщина никогда не покажет своих слез и всегда будет приветливо «держать лицо».

Двадцать лет своей жизни я прожила с мыслью, что учусь для галочки, что даже если сяду в какое-то управленческое кресло, то это будет скорее номинальная должность, положенная мне по статусу как дорогие украшения и люксовый автомобиль. Что на самом деле всем будет рулить мой муж, пока я буду рожать ему детей (по одному раз в пару лет), обустраивать быт и делать другие женские обязанности, без которых он, конечно, не сможет так энергично карабкаться на очередную финансовую вершину.

А потом был голод. И ледяная вода. И жесткое приземление на все свои мечты, которые разбились и превратились в бессмысленные розовые осколки. И каждый из них Шутов долго, упрямо и жестко вытаскивал из моей души.

И я поняла, что на самом деле никогда не хотела быть «за_мужем».

Где-то между его очередным уроком «как уметь говорить «нет» и маленькой личной победой в его офисе, я поняла, что хочу всегда сама крепко и уверенно стоять на ногах. Хочу достигать своих вершин. Что мне не интересно разучивать бесконечные рецепты блинов и утопать в очередной «гармонизации нашего домашнего пространства». Что я тоже хочу, чтобы мой мужчина находил меня взглядом в толпе, а еще лучше — чтобы смотрел на меня с гордостью, когда я буду стоять на сцене какой-то очередной финансовой премии и получать заслуженную награду.

Здесь, сейчас, в этой жизни, я хочу быть «плечом-к-плечу-с-мужем».

На равных.

И мне не стыдно за свои амбиции, даже если они идут вразрез с чем-то очень сильно традиционным. Вообще плевать.

— Лори, если хочешь что-то сказать — говори, — мягко подталкивает Шутов.

Я знаю, что он никогда не высказывал желания видеть свою жену в образе «традиционной хранительницы очага», но прошло время. Мы оба сильно изменились.

— Я не хочу… быть просто твоей женой, — вздыхаю, отставляю ноутбук и тоже поворачиваюсь к нему лицом. — Последние месяцы я практически жила в офисе, я убивалась над контрактами, проводила по несколько совещаний в день, привлекала новые инвестиции. Я тяжело работала, часто на износ.

— Я знаю, обезьянка. Ты такой была даже под моим крылом, — прищуривается, намекая на мои первые попытки развернуть свои таланты в его офисе. — Ты никогда не делала что-то наполовину.

На его похвалу я, как обычно, реагирую широкой довольной улыбкой.

— Мне нужно все это, Шутов. Суета, новые цели, новые свершения. Нужно чтобы мое имя имело вес. Я не хочу быть просто очень заботливой женушкой гениального айтишника. Даже если я абсолютно точно знаю, что этот придурок никогда и ничем меня не упрекнет.

Протягиваю руку, чтобы дотронуться до его щеки, смахнуть с кожи прилипший песок.

Димка жмурится, перехватывает мое запястье и мягко потирает пальцами тонкую кожу, как будто считает пульс.

— Лори, мне на хер не уперлось, чтобы ты торчала на кухне, занималась ремонтами или просиживала зад в салонах красоты. — Он усмехается, потому что я слишком очевидно, хоть и беззвучно, выдыхаю «слава богу!» — Ты слишком талантливая и умненькая девочка, чтобы не осчастливить своими мозгами чей-то бизнес. Я был бы счастлив, чтобы мой, но понимаю и уважаю твое желание.

На этот раз я говорю «спасибо» шепотом.

— Я всегда буду пиздец как сильно тобой гордиться, Лори. Любой твоей победой. И на какую бы вершину ты не придумала забраться — я буду тебя поддерживать.

«И страховать».

Дима не произносит это вслух, но продолжение фразы угадывается само собой.

— Даже если это будет… иностранный офис? — все-таки озвучиваю свое главное опасение.

— В чем проблема с иностранцами? — Он выглядит искренне не разделяющим моей озабоченности.

Я открываю свой электронный почтовый ящик, нахожу ответ на свое письмо. Получила его еще вчера, бегло прочитала в аэропорту, когда мы проходили регистрацию на посадку. Сначала даже глазам своим не поверила, когда прочитала.

— Вот, — вручаю ноутбук Шутову.

Он быстро читает.

Лыбится.

— Норвежцы отличные ребята, Лори. Зануды правда, страшные, и ты заебешься ковыряться в их бюрократии, но с ними всегда приятно иметь дело.

— Я просто отправила резюме, — я прикрываю рот ладонью, не в силах сдержать триумфальную улыбку, — понятное дело, что претендовала не на роль стажера, но… Шутов…

— Они предлагают тебе кресло генерального директора, — заканчивает вместо меня муж, закрывает ноут и тянет меня на себя.

Я распластываюсь на нем как медуза.

— Ага, — выдыхаю ему в шею. — Зарплату еще. С плюс одним ноликом против той, что была в «ТехноФинанс». Чудовищно много ответственной работы.

— Все как ты любишь.

— Их главный офис в Осло. — Говорю — и, наконец, выдыхаю. Ну вот, сказала.

— Это всего лишь три часа на самолете, обезьянка.

Я поднимаю голову, до сих пор боясь верить своим ушам.

Не ворчит? Не пытается найти миллион причин почему его не устраивает такое мое «карьерное самовыражение».

У Димки совершенно спокойное лицо. И руки, которыми он оборачивает мою талию, не дрожат от злости. Хотя, справедливости ради, я не видела его злым уже очень давно. Кажется, в последний раз это было еще в той жизни, где мы еще не умели откровенно разговаривать друг с другом обо всем.

— Ты можешь выторговать себе сокращенный день в пятницу, — включает свой рациональный мозг мой самый лучший в мире муж, — прилетать ко мне вечером, мы будем проводить вместе все выходные вместе, а со вторника по четверг я буду тусить с тобой во фьёрдах. Я вполне мобильная единица, Лори, мне по фигу откуда своих лентяев в офисе дрючить — хоть отсюда, хоть оттуда. И вообще-то…

Он берет паузу, немного морщит нос.

— Я собирался перевозить офис в Берн еще в начале года. Под крыло к «Алексу Бёрги». До того, как… — Он ведет глазами, чтобы не озвучивать вслух времена, когда мы оба были уверены, что «нас» быть не может, и даже пытались свыкнуться с такой жизнью.

— И на самолете это…?

— Меньше двух часов, — подмигивает Димка, как бы между прочим спуская руки с моей талии на ягодицы. — Тут, бля, до офиса в час пик примерно столько же ехать! А моя умница жена целую проблему раздула! Пиши своим викингам, что согласна, пока они себе все бороды не сгрызли, что можешь сорваться с крючка. Контракт скинешь мне — юристы посмотрят. Ладно? Просто для страховки.

И снова звонко шлепает меня по заднице, как делает всегда, когда хочет ненавязчиво поставить точку в закрытом вопросе.

— Боже, Шутов, я тебя обожаю! — Набрасываюсь на него с поцелуями, визгами и счастливым смехом.

Глава сорок пятая: Лори

Собрание акционеров закончилось полчаса назад, но я все равно сижу в огромном и уже абсолютно пустом зале, разглядывая вид из окна на залитый солнцем город. Погода, как говорится, шепчет. Как будто пытается приободрить меня в этот все равно непростой день.

Оба мои предложения — и по увольнению, и насчет кандидатуры на роль преемника, приняли. Оба вопроса обсуждали бурно и довольно жестко. Сначала из меня пытались вытрясти причину такого скоропалительного решения, потом начали пытаться «задобрить» корпоративными бонусами и даже повышением оклада, но я стояла намертво. А когда взамен себя предложила кандидатуру Завольского, у старого борова чуть глаза и орбит не выкатились. Он так и сидел несколько минут, не в силах произнести ничего внятного, даже когда пришла его очередь говорить. Даже не знаю, порадовала бы меня так же сильно его разъяренная рожа, но обескураженная, пока он пытался что-то отвечать на вопросы, точно привела в восторг.

В конце концов, все получилось так, как я планировала.

После собрания кто-то из сотрудников подошел ко мне чтобы выразить сожаление, кто-то посмотрел, как на промахнувшегося Акелу. А я вообще ни на кого не смотрела: взяла ручку, бумагу и старательным, хоть и не очень красивым почерком, написала заявление об увольнении. Оно и сейчас лежит передо мной, пока я наслаждаюсь возможностью получить еще немного панорамы из этих окон. Она, определенно, одна из лучших в городе.

Я не буду врать самой себе, что уход из «ТехноФинанс» для меня совсем ничего не значит.

Я работала здесь два года, я многому научилась — чему-то намеренно, чему-то — вынужденно. Именно здесь я окончательно закалила свой внутренний стержень, познала тонкости офисных интриг и научилась выживать. После такой «школы молодого бойца» мне теперь даже ведро с пираньями не грозит.

Но скучать за всем этим я точно не буду.

Оглядываюсь на звук открывшейся двери и мысленно морщусь, когда вижу вразвалку «вкатившегося» внутрь Завольского. Кажется, он с каждым днем становится все жирнее. И не подавит же, тварь, заглатывая очередной кусок мяса. Но, возможно, однажды он все-таки потеряет бдительность и обожрется до смерти? Вдруг понимаю, что по большому счету мне все равно, что с ним будет дальше. Счастливая сытая жизнь? С той бомбой замедленного действия, которую я ему подложила и детонатором, который сегодня передам Авдееву, жирной твари это точно не обломится. Вадим, конечно, не будет жестить. Скорее всего, даже будет придерживаться рамок законности, но для Завольского любое противостояние с заведомо слабой позиции — уже проигрыш.

— Валерия Дмитриевна. — Он идет ко мне через весь кабинет, осматривает пустой зал и особенно пристально — меня, все еще сидящую во главе стола. — Признаться, вы нас всех сегодня очень удивили.

— Давайте называть вещи своими именами, Завольский — мое решение избавит тебя от необходимости горстями жрать лекарство от изжоги.

Маски сброшены, я уже его переиграла. Нет необходимости «выкать» и выдерживать субординацию. А самое главное — я все равно его переиграла. Завольский может сколько угодно утешать себя тем, что держит главный кубок, но к нему в руки он попал не в честной борьбе, а потому что я его уже держала и мне не очень хотелось продолжать. Для жирной мрази такое себе «послевкусие» победы.

Он садится на один из стульев, на заметном расстоянии от меня. Я выразительно над этим посмеиваюсь. Боится, что напоследок проткну его ручкой?

— И для чего же все это было? — пытается докопаться Завольский. — Столько стараний — и ради чего?

— Просто потому что хотела и смогла, — безразлично пожимаю плечами. — Потому что ты теперь будешь сидеть в своем жутко дорогом, сделанном на заказ кресле, и каждую минуту чувствовать, что получил его из моих рук. А я сделала это на отъебись. По любой из причин, о которых ты можешь даже не догадываться.

Мне нравится смотреть, как его лоснящаяся гладковыбритая рожа покрывается нервными красными пятнами. Как подрагивают один за другим бесконечные мокрые от пота подбородки. Почему-то именно сейчас хочется вспомнить тот вечер, когда он со своими псами вломились ко мне. Тогда он смотрела на меня сверху вниз, как на существо, значительно ниже его на эволюционной лестнице. А теперь точно так же на него смотрю я.

— Это так злит, да? — Изображаю сосредоточенность. — Хотеть размазать меня по стенке как мокрое пятно, и не иметь ни единой возможности это сделать.

— Хотел бы — сделал, — огрызается он.

— Очень беззубая попытка, Завольский. Ты всегда делаешь, как только подворачивается возможность, а не выжидаешь какой-то эфемерно более подходящий момент и, тем более, не мучаешься угрызениями совести.

Ему до зубного скрежета не нравится мой пренебрежительный тон. А еще больше не нравится, что в руке нет ни одного рычага, чтобы сломить меня и вернуть туда, где, по его мнению, мне самое место — у него в ногах.

— Ну и какие теперь планы, Валерия Дмитриевна? — елейно интересуется он, грузно встает и демонстративно забирает мое заявление на увольнение.

Так смешно держит его двумя руками.

Боится, что передумаю и попытаюсь отыграть назад? Отлично, еще один сюжет для его ночных кошмаров — что однажды я триумфально вернусь и одним пинком вышвырну его и из кресла, и из «ТехноФинанс».

— Планов просто громадье, Завольский, — отвечаю многозначительно. Пусть и дальше дергается, гадая, к какому берегу меня прибило и в качестве кого мы можем столкнуться в следующий раз.

Поднимаюсь, поправляю абсолютно идеально сидящее на мне платье.

Завольский вряд ли осознает, что одновременно делает шаг назад.

А я мысленно смеюсь. Точнее — ржу, как Шутов, потому что теперь это наше с ним любимое занятие — перенимать друг у друга привычки и в ответ заражать своими.

Вот эта куча дерьма в мерзкой, жутко потеющей человеческой оболочке, уже меня не пугает. Абсолютно. Я пытаюсь выковырять в себе хотя бы толику страха, но его попросту нет. И даже почти нет ненависти. Есть только отвращение и желание высмеивать каждую его нелепую попытку напоследок задеть меня хоть чем-нибудь.

— А ведь я тебя на улице подобрал, сука неблагодарная, — злобно шипит мне в спину Завольский. Как нарочно ждет, когда отойду на приличное расстояние и не смогу в отместку расцарапать ему рожу. — Отмыл, отчистил. Дал возможности. Даже своего сына… А ты, сука, отплатила мне…

Я поднимаю бровь, выжидая, когда он закончит.

Но пауза так и заканчивается ничем.

— А что, пафосной концовки не будет? — поддергиваю, уже откровенно издевательски. — Я отплатила двумя годами каторжной работы на тебя и твоих дружков. Я приумножала твои деньги, подтирала говно за твоим конченным сынком и держала этот «Титаник» на плаву, потому что его капитан решил съебаться первым. Еще до того, как на горизонте показался айсберг. Если бы не я, Завольский, ты сидел бы в своем дорогущем кресле, но не в тепленьком офисе, а на помойке.

Он снова трясется, потому что мои слова лупят его по роже ничуть не меньше, чем настоящие пощечины. Но я все равно не стала бы марать об него руки ради такого сомнительного удовольствия.

Все, что у меня есть на Андрея — огромные залежи фото и видео такого содержания, которые вряд ли бы хотел увидеть хотя бы один отец в мире, я отправлю ему через минуту после того, как мои ноги навсегда покинут «ТехноФинанс». И обязательно с припиской: «Приятного просмотра!» Завольский не до такой степени идиот, чтобы совсем не догадываться о том, что с его драгоценным отпрыском что-то не так, но он все равно всегда закрывал глаза на картину в целом.

С радостью ему их открою.

— Кстати, чуть не забыла, — прищуриваюсь, слегка паясничая, как будто и правда на радостях упустила кое-что очень важное. — Деньги Лимонова, Серканова и Костина. Ну, те самые, которые вы приказали… привести в порядок.

Лоб Завольского покрывается испариной.

— Боюсь, даже моих выдающихся талантов не хватило, чтобы решить эту проблему. Вы же сами знаете — в таких делах всегда существуют риски. А еще — промашки, осечки… Деньги зависли на иностранных счетах. Мне… не жаль. Да.

Нажимаю на ручку, открываю дверь и на прощанье наслаждаюсь его громким, почти поросячьим визгом мне в спину.

Я, конечно, собиралась уйти по-английски, но точно не без прощальных «подарочков».

В офисе приходится задержаться еще на пару часов — разобраться с последними документами, услышать от моей уже почти бывшей секретарши, что она на фоне новостей о моем увольнении уже высосала почти весь пузырек сердечных капель. Приходится подбодрить ее парой уместных шуток.

Когда, наконец, иду через проходную, меня поджидает Игорь.

Этот тоже смотрит с укоризной, хотя насколько мне известно, он уже шептался с Завольским у меня за спиной, несмотря на то, что оказался на этой должности исключительно благодаря мне и получил финансовое повышение так же по моей инициативе. Но тащить на выход еще и этот кирпич я точно не собираюсь. У меня даже улыбка выходит почти полностью искренняя. В конце концов, если Завольский набирает в команду предателей — это значит, что других ценных кадров у него нет. Возможно, пока, возможно — потому что его постоянные скачки с трона и обратно заставляют умных людей просто держаться подальше от возможных «щедрых предложений».

— Валерия Дмитриевна, — Игорь крутит в руках телефон, изображая разочарование. Хотя и искренне грустить у него сегодня тоже предостаточно поводов. — Как снег на голову эти новости.

— Люблю быть непредсказуемой, — улыбаюсь, передаю портфель Валентину и прошу отнести его в машину.

— И как же мы теперь? — понижает голос. — Без вас?

— Точно так же, как и до меня.

— Скажите тоже. И куда вы теперь?

Игорь никогда не задавал лишних вопросов, потому что его должность их не предполагает в принципе, даже в какой-то супер-подходящей обстановке. Эта внезапная перемена очень хорошо показывает, куда дует ветер. «Новый» старый начальник приказал собирать на меня информацию? Хочет знать, где я собираюсь всплыть и какие у этого могут быть последствия?

— А я, знаешь, тут подумала — пойду-ка на пенсию, — улыбаюсь еще шире, даже не скрывая иронии. — Мне тут год за десять шел. Устала. Буду деградировать на диване с китайской лапшой и под турецкие сериалы.

Он слегка дергает подбородком, прекрасно понимая, что и моя внезапная ирония тоже не случайна. Так что никакого легкого пути чтобы выслужиться перед Завольским и замолить все грехи — придется ковыряться в моем грязном белье, рыть и пытаться найти то, что искать придется долго.

— Удачи вам, Валерия Дмитриевна, — берет «под козырек», как будто в последний момент соображает, что в жизни бывает всякое и лучше оставить о себе хорошее впечатление ответственного сотрудника, а не перебежчика.

— И тебе, Игорь.

Выхожу на крыльцо, подставляю лицо солнечному свету и жмурюсь от наслаждения внезапно рухнувшей на голову свободы. Конечно, прежде чем все это действительно останется в прошлом, пройдет еще минимум несколько недель, но Завольский постарается и их свести к минимуму. Вычеркнет отовсюду и снимет с невидимой доски почета, хотя до конца своих дней будет видеть мои торчащие буквально отовсюду «уши».

Кстати, чуть не забыла.

Достаю телефон, чтобы скинуть свое прощальное «кино» об Андрюше.

Хмурюсь.

На иконке с трубкой висит девять пропущенных и все — от Вадима.

Пока было собрание, я поставила телефон на беззвучный, потом занималась делами и совершенно вылетело из головы. Утром мы обменялись сообщениями, что как только смогу уйти из офиса — сообщу и решим насчет нашей шпионской встречи. Но девять пропущенных?

Набираю его и когда гудки прекращаются, смеюсь:

— У тебя кнопка заела на сенсорном телефоне, Авдеев?

— Где твой муж, Валерия? — жестко, как-то глухо спрашивает Вадим, абсолютно не разделяя моего веселья.

В ответ я что-то невнятно мычу. С какого перепугу его вдруг стало интересовать, как Шутов проводит время в среду после обеда? У Димы сегодня онлайн-конференция с сотрудниками из главного офиса, насколько я знаю, а потом — очередной созвон с японцами.

— Мой муж работает, Авдеев.

— Ты в этом абсолютно точно уверена?

Готова поклясться, что он только что скрипнул зубами.

— Какого черта, Вадим. Что случилось?

— Стася пропала, — говорит он. Секунду медлит. — И Марина. А еще пропал ее дежурный врач и пара медсестер, охрана, которая дежурила накануне вечером. Пошла по пизде вся база данных о пациентах. И записи с камер наблюдения тоже подозрительно свалили в теплые края.

— Блядь.

Я сжимаю пальцы вокруг телефона, чувствуя, как потеет ладонь.

Прокручиваю в голове его слова еще раз.

— Причем тут Шутов? — Я задавала этот вопрос самой себе, но произношу его вслух.

— Потому что, Валерия, я знаю только одного человека, который может одномоментно устроить такой грандиозный шухер. И по странному стечению обстоятельств у него даже повод, блядь, для этого есть!

— Ты думаешь, что мой муж украл свою дочь?

— Мою дочь! — рявкает Вадим. Так громко, что даже через динамик вибрация простреливает от шеи в плечо и резонирует до самых кончиков пальцев.

— Шутов никогда этого не сделал бы. И я вообще не понимаю, какого хрена должна оправдывать его перед тобой, если из всех претензий у тебя, как я понимаю, ноль доказательств!

— Если бы у меня было хотя бы одно доказательство — я бы с тобой сейчас не разговаривал. Поверь, так и будет, как только я его откопаю.

— Отлично, вперед!

Я держу телефон перед глазами, смотрю на его имя на экране, секунду дышу ртом, чтобы успокоится. Спускаюсь со ступеней, точнее — почти бегу. Снова прикладываю его к уху.

— Вадим, я понимаю, что это пиздец. Но Шутов никогда, слышишь? Никогда бы так не поступил.

— Не прикидывайся, что ты не в курсе его способов решать проблемы. Так где твой муж, Валерия? На мои звонки он не отвечает.

— У него работа, Авдеев, — отвечаю на автомате. — Я прекрасно знаю, как Шутов умеет решать вопросы, но он бережет тех, кого любит. И именно потому, что он любит Стасю, он и пальцем ее не тронет. Ты прекрасно знаешь, что любой суд в этом вопросе был бы на его стороне как минимум в части совместной опеки. Ему для этого не нужно красть дочь, а тем более, блядь, подключать к этому Марину!

Слышу, что на том конце связи появляются мужские голоса.

— Вадим, я сейчас попробую до него дозвониться, и очень прошу тебя — не делай резких движений.

Не хочу даже думать о том, что они могут натворить сгоряча.

— Ага, — бросает он и в трубке раздаются гудки.

Я сразу набираю Диму. Он действительно не отвечает с первого дозвона.

Набираю еще раз и еще, и только с четвертой попытки Шутов берет трубку.

— Лори, что случилось? Прости, у меня тут…

— Стася пропала, — выпаливаю сразу. — И Марина. Кто-то сильно постарался. Авдеев рвет и мечет, думает, что это твоих рук дело.

— Когда пропала? — Шум в трубке сопровождается его выразительным «блядь, пиздец ебаный!» — Бля, он мне звонил. Вижу. Я работал, Лори.

— Дим, я знаю, что ты не при чем! Пожалуйста… я очень тебя прошу…

Мне не хватает смелости произнести это вслух.

Голос дрожит. Голова раскалывается от ужасных картинок. Если со Стасей что-то случится — Димка никогда себе не простит. А Вадим до конца своих дней будет винить в этом его.

— Лори, я понял. Я ее найду.

Когда он говорит что-то вот таким жестким металлическим тоном — это значит, он уже фрахтует космически корабль для полета на Марс, если вдруг именно там находится то, что ему нужно. И не важно, что на Марс еще никто не летает — Шутов полетит, потому что он так решил.

— Позвони ему, Дим. — Жмурюсь, потому что физически ощущаю его боль как свою. — Она ваша дочь.

— Наша, угу, — зло брыкается он. Громко выдыхает. — Сейчас позвоню, обезьянка.

Глава сорок шестая: Данте

Больше всего на свете я ненавижу чувствовать себя беспомощным.

А именно так я себя чувствую первые минуты, когда смотрю в погасший экран телефона, переваривая новость о том, что моя дочь — пропала.

Моя двухлетняя дочь — пропала.

Она хуй знает где и хуй знает у кого.

Я чувствую, как адски выламывает пальцы, которыми сжимаю телефон. Как будто в суставах чистый токсин.

Потому что я, блядь, даже не знаю, с чего начинать.

Но начинать нужно. Начинать нужно было еще несколько минут назад, потому что даже долбаных сто двадцать секунд могут решать абсолютно все.

Лори сказала, что пропала не только Стася, но и Марина. Конечно, это никакое не совпадение.

Набираю своих умников, которые у меня как раз по этой части.

В башке пытаюсь сформулировать, что именно нужно сделать.

Сначала ставлю задачу — искать Стасю. Когда озвучиваю ее полное ФИО, чуть язык не прикусываю, потому что звучит как будто… Мотаю головой и переключаюсь на раздачу «слонов» — искать, девочку украли, она может быть со своей мамашей, но вообще не факт.

Вот с Мариной немного проще — она уже давно у меня под колпаком. Как и вообще все, кто имел доступ к Стае, включая ее няньку.

Нянька, блядь.

Пока ребята начинают перелопачивать вообще все, до чего могут дотянуться, мысленно громко матерюсь, чтобы спустить пар, и набираю Авдеева. Нам с этим Мистером Чистенький нимб все равно надо разговаривать — Лори права. А ради дочки я готов хоть черта в зад поцеловать, блядь, если это моментально материализует рядом, целую и невредимую.

Авдеев отвечает мгновенно.

— У твоей ебучей няньки новый мужик, — начинаю сразу с места в карьер.

— Кто?

Слышу у него на заднем фоне какой-то шухер и голоса, то и дело повторяющие имя Стаси.

— Проверяют. Что с Мариной?

— Пропала. Все камеры потерты, база сломана, охрана и врач исчезли в неизвестном направлении.

Ну теперь понятно, с чего он решил, что это моих рук дело.

— Ну Марина в одно лицо такое точно провернуть не могла бы, — озвучиваю свою догадку.

Авдеев соглашается, говорит, что все ее счет давно заблокированы, и когда он навещал ее неделю назад, вид у нее был как у амебы из-за сильных успокоительных.

Тут бы я поспорил, конечно, но это же Марина Рогожкина, а не Джеймс Бонд, так что, скорее всего, Марина была нужна для контакта со Стасей. Например, чтобы вывезти ее из страны по поддельным документам — вряд ли такой фокус получилось бы провернуть с ребенком, который постоянно орет и зовет маму.

Слышу второй входящий, говорю Авдееву, что пока на созвоне.

Как я и предполагал, новым мужиком Авдеевской няньки оказался очень интересный тип, ранее уже засветившийся в компании еще двух интересных типов. А дальше еще интереснее, но это уже точно не мой косяк, хотя меня пиздец как штырило, что это может быть делом рук Завольского. Но нет, этим жирным говном там точно и не пахнет, не то я собственными руками переломал ему весь позвоночник.

— Кто такой Таранов Сергей Викторович?

— Блядь, — слышу очень сухой в ответ. — Сука. Блядь!

— В койку к няньке Стаси подложили одного типа, который пару недель назад засветился в компании Начальника службы безопасности Таранова С. В. Судя по реакции, Авдеев, это твой косяк.

— Пошел ты знаешь куда?! Еще я, блядь, не исповедовался!

— Да срать мне на твои дела, Ангелочек. Поднимай людей, бери за жопу кого нужно.

— Шутов?

— Что?

— Если вдруг хотя бы что-то нароешь…

— … спрячу ее в мешок и вывезу из страны садами и огородами, — не могу не съязвить, потому что пиздец как очкую, что на самом деле этот «Таранов» уже провернул такой фокус. — Я дам знать, Авдеев. Рассчитываю на взаимность.

Сидеть в четырех стенах невыносимо давит.

Накидываю пальто, выгребаю на улицу, ныряю в «мерина» и… туплю, прокручивая руки на руле как будто до состояния лопнувшей кожи. Куда ехать? Тупо колесить по городу? Искать… что? Молекулу в стоге сена?

Звонит Лори.

Слышу, как сильно дрожит ее голос и моментально беру себя в руки.

— Обезьянка, все хорошо, мы ее найдем. — Хотя, кажется, я говорю это себе.

— Дим, пожалуйста… Будь острожным. — Она всхлипывает. — Мне страшно, Дим…

— Эй, Лори, ты чего? Обезьянка, не плачь.

Внутри закипает злость.

Хуй его знает, что за фрукт этот «Таранов», но если Авдеев не решит эту проблему, я его точно закопаю — живым или не очень, но точно насыплю на него пару метров земли. За то, что протянул свои ёбаные грабли к моей дочери и из-за него плачет моя жена.

— Дима, мне очень страшно!

— Лори, мы с Белым нимбом уже нарыли кое-что, это точно не…

На втором дозвоне гудки.

Авдеев.

— Обезьянка, я перезвоню, ладно? Не плачь, пожалуйста. Все будет хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю. — А сам скрещиваю пальцы, потому что я хуй его вообще знаю, как будет.

Переключаюсь на Авдеева.

— Нашли на регистрацию несколько подходящих под описание Марины и Стаси.

Называет два аэропорта, до одного мне отсюда рулить минут тридцать. Авдееву, наоборот, ближе в другой. Договариваемся, разделяем силы и людей, потому что Авдеев уже подключил связи на выездах тоже начался шмон.

Скажем так — к тому, что Стасю попытаются вывезти из страны самолетом, я отношусь скептически. Сам бы точно действовал иначе. Вообще совсем по-другому, но не у всех людей в этом мире мой гениальный, умеющий просчитывать наперед мозг. Обычно, если дело опять же не касается спецуры, то люди идут по какому-то одному проторенному пути. Даже Завольский с его «богатым опытом» не сильно выёбывался, хотя мог бы.

Пока еду, диктую Лори голосовое, что есть вариант перехватить Стасю в аэропорту.

Добавляю, что мы с Авдеевым на постоянной связи и ей точно не о чем беспокоится.

Отправляю.

Через секунду соображаю, что зря сказал, в какую сторону рулю, но она уже прочитала и ответила коротким голосовым: «Я еду, Дим».

Кажется, на светофорах я хватаю минимум два штрафа на мигающий, но как же по хуй.

Зато добираюсь меньше чем за тридцать минут.

Внутри уже работают люди в штатском, но их в принципе не так чтобы тяжело сразу заметить в толпе. Патрули тоже на месте, прямо у меня перед носом останавливают темноволосую женщину с мальчиком-подростком — вообще ни хуя не то, что хотя бы близко может быть похоже на Рогожкину и мою дочь. Но расчет, видимо, как раз на тех товарищей, которые переглядываются с моей охраной, как будто говорят на языке жестов, которые даже показывать не нужно.

Иду дальше, захожу на эскалатор и все равно перепрыгиваю через ступеньку, чтобы сэкономить еще хотя бы пару секунд.

В зал ожидания влетаю, не чувствуя ног. В груди как будто напалмом выжгли вообще все, кроме адской боли. Пиздец, реально как спицами навылет через сердце.

Перед глазами мелькают лица, сумки, разноцветные куртки. Всё сливается в серую кашу. Толпа движется во всех направлениях, как кипящий поток, не давая разглядеть ни одного лица. Да как, блядь, тут вообще можно хоть кого-то найти?!

Поворачиваюсь вокруг своей оси.

Не знаю, наверное придумываю, что только что где-то справа мелькнули знакомые светлые кудряшки. И запах тоже — детского шампуня «со вкусом» фруктовых леденцов. Откуда это? Я ее только раз вживую видел, только пять минут на руках держал. Но, блядь, чувствую.

Как собака — чувствую свое.

Снова проворачиваюсь, иду вперед, раздвигаю тела руками как всратый Моисей.

Мечусь взглядом от стены к стене, стараясь охватить взглядом все сразу. Сжима кулаки так, что ногти впиваются в ладони. И как дурак мысленно все время повторяю ее имя.

Как мантру, надеясь, что она каким-то чудом услышит и подаст знак: Стася, Стася…

И вдруг правда ее вижу. Маленькую фигурку в розовой курточке. Она стоит у самого края зала, где стена из стекла открывает вид на взлётную полосу. Спиной ко мне. С ободком в виде кошачьих ушей и растрепанными кудряшками.

Мой мир замирает.

Время на секунду останавливается.

В висках пульсирует кровь.

Шаг. Еще один. Я не могу заставить себя идти быстрее, ноги будто парализовало.

— Стася… — Голос хрипит, как у больного тысячелетней простудой. Я сглатываю, стараясь взять себя в руки, и окликаю громче: — Стася!

Девочка останавливается. Я вижу, как она напрягается, словно прислушиваясь. Затем медленно, как медвежонок, поворачивается. Время замедляется, каждый жест моей дочери кажется бесконечным. Вот она поворачивает голову, вижу чуть покрасневшую от холода щеку. Большие глаза смотрят на меня с любопытством.

Хотеть, чтобы она меня узнала — это примерно тоже самое, что и пожелать повернуть время вспять, чтобы вернуться в ту минуту, когда я узнал, что стану отцом. Чтобы, блядь, все исправить.

Но я все равно очень тупо хочу, чтобы прямо сейчас она вспомнила, как я держал ее на руках в той квартире. И обещал, что с ней все будет хорошо.

А потом мой взгляд натыкается на еще одно тело рядом.

Марина. Ее лицо абсолютно серое и безжизненное, глаза смотрят в пустоту, будто сквозь людей и стены. Она не понимает, что Стася остановилась, смотри вокруг абсолютно стеклянными глазами. Только когда упирается в меня взглядом, на ее губах появляется какая-то сумасшедшая улыбка.

И в эту же минуту я понимаю, что ни хуя это не «за шаг до счастливого финала».

Потому что Марина достает что-то из кармана пальто и сует в свободную ручку Стаси — ту, в которой моя дочь не сжимает огромного плюшевого зайца с бантом на шее.

Я делаю шаг вперед.

Слишком, блядь, резкий.

Марина дергает головой.

Оскаливает кривой бесформенный рот.

И только теперь я замечаю, что она дала Стасе.

Маленькое. Металлическое. Темно-зеленое.

Армейская граната.

Мои яйца сжимаются ровно в ту же секунду, когда Марина, качая головой как сломанная игрушка, выдергивает чеку.

В голове звенит. В груди холодеет так резко, что я перестаю дышать.

— Стой где стоишь, Шутов! — орет Марина, моментально распугивая народ вокруг. — Или будет очень… очень… громко.

Ей как будто нравится смаковать то, что не случилось.

Сука, сука, сука!!

Стася смотрит сначала на Марину, потом — на меня.

Не понимает, что происходит.

— Вы ее у меня не заберете, — хрипит Рогожкина.

Роняет руку в карман пальто.

Да блядь.

Наводит на меня ствол, держа его двумя руками, как будто он слишком тяжелый для нее.

Я даже не буду пытаться с ней заговорить — это бессмысленно.

Краем глаза замечаю людей в форме. Сотрудники службы безопасности подступают с двух сторон, незаметно от толпы, которая продолжает идти мимо, не понимая, что происходит. Один из охранников жестом показывает остальным оградить периметр. Они за секунды оцепляют зону. Кто-то возмущенно машет руками, не понимая, что происходит, но охранники работают четко, без лишних слов.

Один из них за спиной у Марины, смотрит на меня.

Подносит палец к губам.

И тут где-то раздается резкий хлопок.

Рогожкина дергает головой.

Бах!

Я даже не сразу отдупляю, что происходит раньше — спец сзади роняет ее мордой в пол, Стася делает пару шагов ко мне или…

Плечо сначала просто щиплет.

Реально как будто вылили кипяток даже через одежду.

А потом так адски жжет, что приходится сцепить зубы, чтобы не завыть.

Вдох-выдох.

Кончики пальцев левой руки стремительно немеют.

По хую.

Между мной и Стасей — меньше десятка шагов.

Воздух до краев наполнен криками и звуками паники.

Но то, что Стася до сих пор крепко сжимает гранату в кулачке — то самое ебучее чудо, о котором я просил.

Спасибо, Боженька, что услышал.

Я не проебу ее, клянусь. Клянусь, клянусь, мать его, клянусь!

Стася моргает.

Тянет зайца к груди, но он такой огромный, что плюшевые лапы все равно волочатся по полу.

Спецы отгоняют людей.

В круге только мы вдвоем.

Мне пиздец как страшно.

Что она вдруг просто разожмет палец — и исчезнет.

Если бы можно было поменяться с ней местами — я бы сделала это не задумываясь. НЕ колеблясь ни секунды.

— Я моклая, — говорит моя маленькая кудряшка, и хмурится.

— Это ничего, — я пытаюсь улыбаться, несмотря на растекающийся от плеча в локоть и кисть напалм боли. — Повод потом надеть красивое платье, да?

— Де… па-па? — произносит по слогам, немного медленно, но внятно, как будто изо всех сил пытается быть взрослой. Делает шаг навстречу.

Мир сужается до глаз моей дочки, до ее маленькой ладошки, до металлической штуковины, котоаря обманчиво безобидно выглядывает из крохотных по детски пухлых пальцев..

Не отпускай, Стась. Только не отпускай.

— Папа скоро приедет, Стася. Только, знаешь… — Думай, Шутов, думай, блядь! Собирай в кучу весь свой бессмысленный IQ, иначе на хуй бы он нужен! Граната, блядь… Нужно заговорить дочке зубы. — Стась, ты знаешь, что у тебя в ладошке — яйцо единорога?

Она опускает взгляд.

— Его нужно держать очень-очень крепко, изо всех сил, — осторожно делаю шаг к ней. — Даже ни один палец разжать нельзя, Стася, иначе оно замерзнет, и последний маленький единорог никогда не вылупится.

Дочка смотрим очень сосредоточенно.

— Изо всех сил, Стася, — повторяю увереннее, сам начиная в это верить. Я бы в розовых фей поверил, если бы это превратило долбаную РГД в ебучее яйцо хоть единорога, хоть розового пони. — Держать крепко-крепко.

Стася сводит бровки к курносому носу, и как будто и правда крепче сжимает ладонь.

Я делаю еще шаг.

Перевожу дыхание, пытаюсь сжать и разжать пальцы левой руки, но уже почти ни хуя их не чувствую.

Еще шаг.

Пиздец, как страшно, что она испугается и бросит гранату себе под ноги.

Я же точно сдохну тут вместе с ней и ни хуя не от осколков, а просто потому что сдохну.

Еще два шага.

Перевожу дыхание, потому что теперь мы рядом, я могу легко до нее дотронуться.

Она и правда пахнет фруктовыми леденцами.

— Стась, а теперь — я его возьму, хорошо?

Она дергает рукой.

— Я большой и сильный, Стася, — протягиваю обе руки, обхватываю ее пальцы ладонями.

Левую уже ни хуя не чувствую, и ладонь вся скользкая от крови, но одной рукой я не справлюсь.

— Оно будет со мной в безопасности, Стасян. Обещаю.

— Ста-сян, — повторяет она и смеется, булькая как маленькая лягушка.

Я перехватываю проклятую гранату, сжимаю в правой руке.

Фух, блядь.

Хочу отодвинуться, но Стася вдруг тянет ко мне руку и обнимает за шею.

Так крепко.

Прижимается.

Мое сердце взрывается хулиардами разноцветных конфетти.

Крепко, до кровавых кругов за веками, жмурюсь, потому что пиздец как щемит.

Левая рука на хер заледенела, но я все равно ее поднимаю, обнимаю свою маленькую умницу-кудряшку.

У меня всегда будет только половина сердца в груди, потому что одна половина принадлежит Лори, а другая — ей.

Слава богу, рядом появляются спецы, забирают у меня ебучую гранату.

Но не забирают дочь.

Еще хотя бы немножко, пожалуйста.

— Нужно осмотреть руку, — вертятся рядом медики.

— Да по ху… — прикусываю язык. — Все хорошо.

Стася громок сопит мне в ухо. Если хотя бы кто-то попробует ее от меня оторвать — загрызу. Наверное, это очевидно читается у меня на лице, потому что медики просто ведут меня до рядов стульев, усаживают. Стася перебирается на колени, садит зайца рядом — очень степенно, как следует, чтобы он не завалился на бок. Внимательно смотрит, пока на левой руке разрезают пальто вместе с рубашкой. Я морщусь, хотя в эту минуту так прет от счастья, что боли почти не чувствую.

— Больно? — спрашивает Стася, внимательно наблюдая за тем, как врачи в две пары рук колдуют над моим плечом.

— Фигня.

— А едино-лог?

— С ним все будет хорошо, — я сглатываю ком в горле. — С маленьким единорогом все будет хорошо.

Стася, в качестве моего заслуженного приза, снимает ободок с ушками и сосредоточенно надевает его мне на голову. Смотрит, жмурясь, явно подражая кому-то из взрослых.

— Мяу? — Тоже жмурюсь.

Она громко и заливисто хохочет.

Лучше всякой анестезии.

— Кость не задета, — говорит пожилой врач «неотложки». — Крупные сосуды не задеты. Двигательные функции присутствуют, значит, нервы тоже не задеты. Вы счастливчик.

Я счастливчик, потому что держу в руках своего абсолютно целого и невредимого кудрявого единорога.

— Но в больницу нужно прямо сейчас — нужно сделать МРТ, наложить швы.

— Дмитрий Викторович — Авдеев. — Охранник подносит к моему уху телефон, я прижимаю его плечом.

Выдыхаю.

— Стася у меня, все в порядке.

— Блядь, Шутов… спасибо. — Скупо, сухо, но я бы сам вряд ли нашел другие слова.

— Стасян, это папа. — Взглядом предлагаю ей взять телефон.

— Ста-сян, — булькает и хихикает. Ей явно понравилось. — Па-па? Па-па!

Я медленно сцеживаю боль сквозь зубы.

Прикрываю глаза всего на секунду.

— Шутов!!! — голос Лори врезается мне в уши. — Пустите меня!!! Я его жена!!! Пустите-е-е-е!

Слабость накатывает так стремительно, что приходится постараться, чтобы сфокусироваться на голосе моей обезьянки. Откуда она тут? Авдеев сказал?

Замечаю Лори, которая буквально разрывает плотный строй мужиков в спецовке. Бросает что-то самому здоровому. Тычет пальцем в мою сторону. Я киваю.

Обезьянка налетает на меня как ураган.

Обнимает, сжимает тонкими руками, ревет навзрыд.

— Шутов, господи, ну почему с тобой все время что-то случается?!

— Мне тут сказали, что я счастливчик, обезьянка. — Вдыхаю запах ее волос.

Сердце щекочется частыми ударами.

Наконец-то абсолютно целое.

Даже если совсем ненадолго.

В больницу мы так и едем — втроем.

Меня забирают на осмотр, потом долго колдуют над рукой, проверяют и перепроверяют, штопают. Засандаливают обезбол.

Доктор выносит вердикт — все в порядке, заражения нет, все цело. Но все равно оставляет под наблюдение еще на пару часов.

Лори ждет меня в палате — заплаканная, бледная.

Обхватывает руками за талию, упирается лбом не в грудь.

Стаси нет.

Хотя я и не надеялся — меня не было примерно час, за это время Авдеев успел бы прискакать за дочерью даже от Канадской границы. Но я благодарен и за то, что у меня было. Жаль, что в таких ебучих обстоятельствах.

— Как ты меня нашла, обезьянка? Авдеев?

— И вот они тоже, — тычет пальцем в ее подарок — часы, которые я, как и обещал, ношу не снимая.

Если честно, даже не помню, чтобы они подавали хотя бы какие-то сигналы.

— Димка, — она всхлипывает, дрожит, но упрямо не дает отодвинуть ее от себя, чтобы посмотреть в лицо, — я же тебя правда очень-очень люблю.

Сдаюсь, запускаю пальцы ей в волосы.

Выдыхаю, наконец, успокаиваясь.

Дверь открывается — в палату забегает Стася, тащит бедного зайца за лапу по полу.

Авдеев — за ней.

Блядь, да что ж он такой-то здоровый, сука?! Еле в дверь влез.

Присаживаюсь на корточки, не веря, что вижу свою кудряшку снова.

Она сосредоточенно смотрит на меня, на переброшенную через манжету руку.

— Больно? — спрашивает еще раз.

— Не-а, просто маленькая царапинки.

Она сама забирается на меня, обхватываю на автомате здоровой рукой, распрямляюсь.

Авдеев смотрит чуть хмуро.

Лори стоит у меня за плечом.

— Стася, это твой крестный… — Сверкающий нимб чуть наклоняет голову на бок, — … крестный папа.

— Кле-ный па-па, — повторяет как попугайчик.

Сука, да я ж сейчас реально пущу мужскую скупую…

Стася перебирается обратно на Авдеева.

Мы пожимаем друг другу руки.

На этот раз основательно прощупав на прочность все суставы, как нормальные мужики.

Вижу по его хмурой роже, что вопрос он решит.

Ну и хорошо.

Я все-таки жене обещал, что буду лапочкой.

Жене, которая тоже меня страхует на поворотах.

Потому что я чертовски уверен в том, что знаю, чьи уши торчат из этого внезапного авдеевского «твой крестный папа».

Эпилог: Лори

Год спустя

Димка встречает нас со Стасей в аэропорту, как всегда — эффектно.

Знает, что на его маленькую гениальную (это не метафора, а доказанный почти что медицински, факт) дочь уже не впечатляют плюшевые игрушки, шарики и разная мишура. Но она по-прежнему фанатка единорогов и поэтому Шутов каждый раз достает ей нового. На этот раз — розового, в венке с ленточками. Держит его под подмышкой, а когда замечает нас в толпе, сразу уверенно топает навстречу.

— Дима! — визжит подросшая на год Стася, вырывает руку и несется к нему навстречу.

Я даже не пытаюсь догонять — это нереально.

Просто потихоньку иду вперед, разглядывая своего абсолютно счастливого мужа, который радостно кружит Стасю в охапке, а она уже сбивчиво, кое-как, пока еще не проговаривая все буквы, рассказывает про самолеты. Ну, пытается.

Я подхожу и терпеливо жду своей очереди на шутовские обнимашки.

— Соскучился, обезьянка, — мурлычет муж, но Стася настойчиво влезает между нами, ревниво пресекая любые поцелуи.

Я трагически закатываю глаза, Димка ржет.

Но когда мы выходим на улицу в этот сумасшедший норвежский снег, с которым не справляется даже вся снегоуборочная техника, Стася все-таки на какое-то время теряет к нам интерес, бросаясь покорять сугробы. Несколько часов назад Вадим передал мне ее с рук на руки в нашей морской столице, где даже в январе — плюс и дождь, самый что ни на есть настоящий.

Димка все-таки дорывается меня целовать.

Обнимает, жадно вталкивает язык в рот, хозяйничает там всего пару секунд, но у меня моментально кружится голова.

Мы всего два дня не виделись, но даже при том, что для нашей жизни на две страны это — довольно частое явление, мы все равно друг за другом скучаем. В принципе, в любой отрезок времени, если он больше восьмичасового сна.

В Осло, у меня, мы проводим большую часть времени, на выходных катаемся к нему в Берн. Хотя чаще проводим их где-то в Европе. За этот год успели, кажется, побывать в большей ее части. А пару месяцев назад, Шутов, наконец, закончил ремонт в нашем доме со своим собственным кусочком моря и там у нас даже маленькая яхта «на приколе». Шесть часов на машине, но я обожаю это место, потому что — внезапно! — мы с Димкой полюбили плавать на яхте.

А еще заниматься в ней сексом.

— Мне нравится ход твоих мыслей, обезьянка, — шепчет на ухо Шутов.

За этот год научился читать мои мысли буквально по взмаху ресниц.

А я даже ответить ничего не успеваю, потому что Стася заряжает снежком прицельно ему в плечо.

— Прости, жена, мне надо кое-кого проучить!

Он издает рык и дает сдачи ответным снежным колобком.

Первый раз Вадим отдал нам Стасю только на выходные, примерно через пару месяцев, после того случая.

Потом — еще через два.

А потом сразу на неделю, потому что собирался улетать в Америку за очередным денежным мешком, а мы с Димкой оказались отличной альтернативой няне.

Теперь Стася наша на неделю раз в месяц. И еще бонусами — на время поездок Вадима.

Изредка, она называет Димку «папой», имея ввиду, конечно, «крестного папу», хотя он рад быть и просто Димой.

Балует ее, исполняя буквально каждый каприз. И как бы Авдеев не ворчал, но он делает ровно то же самое. Папаши, блин.

А еще Димка уже учит Стасю решать простенькие математические задачи.

Если в шестнадцать она не получит Нобелевскую премию за какое-то научное открытие — я, честно, буду очень сильно удивлена.

— Поехали есть кексы, — командует Шутов через десять минут, когда они со Стасей превращаются чуть ли не в снеговиков.

Отвозит нас в нашу маленькую любимую булочную, где мы быстро согреваемся горячим клюквенным чаем и свежей выпечкой.

Я отламываю от своего кекса внушительный ломтик, наслаждаясь сразу всем — и тем, как Димка помогает Стасе сложить оригами лягушки из салфетки, и тем, как за окнами валит абсолютно невероятный даже для нашего северного климата, густой, разлапистый снег, и тем, как дымится разломленный кекс. И как из него потихоньку выливается густой клубничный джем.

Откусываю, жмурюсь.

Прожевываю.

Во рту вкус… странный.

Димка торжественно ставит странную криволапую лягушку в центр стола, а Стася совсем не торжественно бросает ее поплавать в чай. Муж покрасневший после мороза, ржет так, что крыша трясется, но хозяин, уже привыкший к таким его всплескам радости, охотно подхватывает веселье.

Стася срочно складывает еще одну лягушку.

Для симметрии бросает ее в Димкину чашку.

Я кладу в рот еще один ломтик кекса.

Жую медленнее.

На вкус как будто бумага, а если попытаться проглотить, в желудок как будто опускается что-то далеко не первой свежести. И в том, и в другом случае у меня нет ни единого повода для подозрений — это наша с Димкой любимая булочная, с момента моего переезда с Осло мы бываем здесь не меньше пары раз в неделю, и вся выпечка здесь свежая. И постоянно — горячая, как будто только что из печки.

— Все хорошо? — Шутов на секунду отрывается от Стаси, наблюдает за моими попытками расковырять кекс.

Понятия не имею, зачем это делаю.

— Пытаюсь найти злого тролля, который сегодня целый день подкладывает козьи какашки мне в еду. — Вспоминаю, что брускетта с форелью в ресторане, где я утром завтракала с Вадимом, как будто тоже была «не фонтан». Но тогда я списала это на то, что после года жизни в Норвегии просто отвыкла от европейского способа посола рыбы.

— Какаски! — подхватывает Стася, смеется и тянется к моему кексу, потому что свой минуту назад безжалостно растерзала до состояния хлебной горки с персиковыми потрохами и кусочками «костей» из миндальных хлопьев.

— Упс, — прикрываю рот, снова напоминая себе, что она сейчас как раз в том возрасте, когда уже схватывает на лету буквально каждое слово. А конкретно эта девчонка не просто повторяет как попугай, но еще и мгновенно запоминает.

Но свой кекс ей все равно не даю, перетягивая тарелку на край стола.

— Лори? — Дима вопросительно поднимает бровь.

Вместо ответа забираю его трубочку из песочного теста, наполненную каким-то белым кремом. Откусываю. Просто чтобы убедиться. Жмурюсь, потому что на этот раз все абсолютно вкусно и так сладко, что мои вкусовые рецепторы заводят что-то из репертуара Челентано.

— Я, наверное, обидела кулинарных фей, потому что кто-то сегодня намеренно портит мою еду.

Отбираю его тарелку, взамен даю свою и взглядом предлагаю попробовать.

Шутов кусает, жует, улыбается. Он ужасный сладкоежка, и смотреть, как он наслаждается кексом — отдельный вид моего удовольствия. Фуд-порно в исполнении любимого мужа.

Хорошо, что я только что не сказала это вслух.

— Ну? — Жду его реакцию.

Шутов кусает еще раз, отдает остатки Стасе на растерзание.

— Отличный свежий кекс, обезьянка.

— Ладно, значит, я доем твое.

Шутов с загадочным выражением лица наблюдает за тем, как я за секунду оставляю от трубочки маленький огрызок, языком подметая с губ следы крема. Он реально вкусный, какой-то особенно сливочный и сладкий.

— А с чем это было? Хочу еще один.

— Это белый шоколад, Лори, — немного растягивая слова, говорит муж.

— Прикалываешься? — Я терпеть не могу белый шоколад, это Димка может поглощать его тоннами.

— У тебя задержка, обезьянка. — Димка поудобнее усаживает ворочающуюся у него на коленях Стасю, подпирает свободной рукой щеку. Улыбается с видом фокусника, провернувшего гениальный кульбит. — Три недели уже.

— У Лоли задезка! — повторяет вслед за папой Стася. Смеется и бодает затылком его подбородок.

— Да блин, Шутов! — Я шокирована, но не до такой степени, чтобы не доесть оставшийся ломтик. Пока жую, достаю телефон и сосредоточенно изучаю календарь менструации. Реально три недели. — Дим, это же мой цикл. Откуда ты…?

— Я вообще-то твой муж, Лори, и я с тобой живу, — качает головой Димка.

Кажется, совершенно счастливый, пока я еще только начинаю сознавать, что произошло.

Месяц назад я связалась с Вадимом и попросила его разрешить нам взять Стасю хотя бы на один новогодний праздник. Вадим согласился отпустить ее на Рождественские каникулы, на пять дней, чтобы я успела привезти ее до Нового года. Димка чуть не до потолка от радости прыгал, когда узнал, и быстро организовал поездку в деревню к Санта-Клаусу.

Это были самые лучшие зимние каникулы в моей жизни.

Такие насыщенные, что пару раз я пропустила таблетки.

Хорошо, не пару раз, а все пять дней.

Потом, когда вернулись домой, снова начала их пить. Так что вариант откуда я привезла наш подарочек под елку, о котором мы узнали только через три недели, только один.

Мы с Шутовым вопрос детей не обсуждали, только как-то обозначили, что мы их хотим в будущем, но без каких-то конкретных дат.

— Дим… — Я смотрю на его абсолютно счастливое лицо. Прислушиваюсь к себе, в поисках паники или страха, или любой другой эмоции, которые у меня уже были когда-то в прошлом. Но ничего этого нет. Только и правда очень невыносимо сильно хочется белого шоколада. И целоваться с мужем пока губы не заболят. — Дим, закажи нам домой таких же. Побольше.

— Хочешь, я тебе эту кондитерскую куплю, обезьянка? — Кажется, уголки его губ сейчас реально дотянутся до ушей.

— Трубочек достаточно, Шутов. — Пробую свои собственные губы подушечками пальцев, вдруг понимая, что улыбаюсь почти точно так же, как и он. — Вот рожу тебе Булок Крусановных — тогда и поговорим.

— Мне нравится это множественное число, обезьянка.

А я понятия не имею, почему так сказала…

Конец

Примечания

1

Дерби — классическая модель туфель, позаимствованная у мужчин. Отличительная особенность фасона — открытый тип шнуровки с берцами, настроченными поверх союзки, края которых в расшнурованном виде остаются свободными. В классическом варианте дерби имеют плоский каблук

(обратно)

2

Еще одна отсылка к мультфильму «Тайна третьей планеты»

(обратно)

3

«Со́тбис» (англ. Sotheby's) — один из старейших в мире аукционных домов (ист. Википедия)

(обратно)

4

Отсылка сказке «Щелкунчик»

(обратно)

5

Цитата из фильма «Формула любви»

(обратно)

Оглавление

Глава первая: Данте

Глава вторая: Данте

Глава третья: Лори

Глава четвертая: Данте

Глава пятая: Лори

Глава шестая: Данте

Глава седьмая: Данте

Глава восьмая: Лори

Глава девятая: Лори

Глава десятая: Данте

Глава одиннадцатая: Лори

Глава двенадцатая: Лори

Глава тринадцатая: Лори

Глава четырнадцатая: Лори

Глава пятнадцатая: Данте

Глава шестнадцатая: Лори

Глава семнадцатая: Данте

Глава восемнадцатая: Лори

Глава девятнадцатая: Данте

Глава двадцатая: Лори

Глава двадцать первая: Данте

Глава двадцать вторая: Лори

Глава двадцать третья: Лори

Глава двадцать четвертая: Лори

Глава двадцать пятая: Лори

Глава двадцать шестая: Данте

Глава двадцать седьмая: Лори

Глава двадцать восьмая: Лори

Глава двадцать девятая: Лори

Глава тридцатая: Данте

Глава тридцать первая: Данте

Глава тридцать вторая: Лори

Глава тридцать третья: Лори

Глава тридцать четвертая: Лори

Глава тридцать пятая: Лори

Глава тридцать шестая: Данте

Глава тридцать седьмая: Лори

Глава тридцать восьмая: Лори

Глава тридцать девятая: Данте

Глава сороковая: Лори

Глава сорок первая: Лори

Глава сорок вторая: Данте

Глава сорок третья: Лори

Глава сорок четвертая: Лори

Глава сорок пятая: Лори

Глава сорок шестая: Данте

Эпилог: Лори