Библиотека :)

Западная Сибирь. Мифы сказочной тайги 2167K - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Западная Сибирь: Мифы сказочной тайги

Ханты Сотворение мира

Не было ни земли, ни воды, был только один Нум-Торум^[1]. Был у Торума дом в воздухе; на расстоянии трех аршин от дверей лежала доска, и только по этой доске ходил Торум, когда выходил из дома. Ел и пил он только мед. День и ночь он бывал дома, только два-три раза выходил гулять. Когда он приходил с прогулки, то садился на особое место — перину. Садился и думал.

Однажды во время его размышлений на стол упала капля. Она скатилась со стола и только попала на пол, вышел младенец — девочка Еви. Малышка открыла дверь и вошла в другую комнату. Когда она надела платье, неизвестно откуда полученное, и вышла к Нуму, то он бросился ей на шею, поцеловал ее и сказал:

— Будем с тобою век жить.

Долго жили, коротко жили, родился у них сын. Сын рос очень быстро и вышел однажды на преддверную доску гулять. Отец и мать говорили ему:

— Далеко не ходи, ты можешь с этой доски упасть.

Он их успокоил, пообещал, что не упадет. Вдруг сверху спустилась бумага прямо к сыну Нума и прильнула к ладони правой руки. Бумага эта поднялась вместе с ним на небо, и он пришел к дедушке. Тот его спросил:

— Ты пришел ко мне?

— Да, я пришел.

— Как поживаешь?

— Ничего живу.

Дедушка спросил его:

— Что у тебя есть там внизу, кроме домика, широко ли там или узко?

И он ответил ему:

— Ничего не знаю, широко или узко.

— А есть ли вода или земля?

— Ничего не знаю. Вниз смотрю: везде широко, не видно ни земли, ни воды.

Тогда дедушка дал ему горсть земли и ту бумажку, с которой он поднялся кверху, и спустил его обратно в домик к Нум-Торуму, сказав на прощание:

— Когда ты спустишься вниз, то сбрось с преддверной доски землю вниз.

Когда он спустился, то землю всю высыпал вниз и пришел в дом, который стал золотым. Тогда отец и мать спросили, где он так долго ходил. Он им ответил, что был на улице, на доске, и играл. На другой день дедушка сам спустился в золотой дом Нум-Торума. Его напоили и накормили. Дедушка спросил у мальчика:

— Знаешь ли ты, кто больше — сын или отец?

Он ответил ему, что отец-бог выше сына. Отец и мать стали спорить, что есть один бог. Дедушка сказал им:

— У вас ума нет, маленький умнее вас.

Затем дедушка скрылся. На другой день мальчик опять вышел на ту же доску, посмотрел вниз и увидел землю, но леса нет. Тогда он прибежал к родителям и сказал, что увидел землю, и стал просить спустить его вниз. Его посадили в золотую люльку и спустили на веревке вниз. Когда он, спустившись, правую ногу выставил из люльки на землю, то нога стала тонуть, как будто бы в няше^[2]. Тогда отец обратно поднял его. Мальчик рассказал, что спустился, но земля жидкая. Мать стала говорить:

— Ну ладно, сынок, завтра вместе спустимся, сама посмотрю.

Назавтра, утром раненько, спустились оба в люльке. И вот мать действительно увидела, что земли нет, а есть жидкое болото. Она сначала стала на ноги, потом пришлось нагнуться и уцепиться руками. И вот стала она тонуть и скоро совсем скрылась. Мальчик остался один и заплакал. Наконец он потянул за веревку, отец его поднял и стал спрашивать:

— Почему плачешь и где мать?

— Мать, — всхлипывал он, — утонула в болоте.

Отец стал его утешать:

— Скоро ли, не скоро ли, но все равно все умрем.

Скоро, однако, мать вышла из комнаты смеющаяся и сказала сыну:

— Зачем ты плакал? Все равно когда мир будет на земле, то дети будут так же оплакивать своих родителей. Скоро вырастут деревья и трава на земле, потом народятся везде люди.

На другой день поутру мальчика опять опустили на землю.

Он вышел из люльки и побежал по земле: болота не было, земля укрепилась. Мальчик из земли сделал двух людей: мужчину и женщину. Когда он на них дунул, они ожили. Потом Торум создал морошку и бруснику — красную ягоду. И сказал Нум-Торум людям:

— Вот вам морошка и красная ягода — питайтесь ими.

Потом он им сказал:

— Когда я уйду от вас, то придет Куль-отыр^[3] и будет вас соблазнять. Вы ему не верьте, пока я не приду сам; когда приду сам, то скажу иначе.

Он пошевелил веревкой, и его подняли наверх. Тогда Куль-отыр пришел ко вновь созданным людям и стал спрашивать:

— Что? Торум повелел вам есть морошку и малину.

Дал им горсть черемухи и сказал:

— Вы едите морошку и красную ягоду — от нее сытости нет, а вот если съесть эту горсть черемухи, то от нее навсегда будешь сыт.

Они не думали есть, но Куль-отыр уговорил их. Они съели ягоды и почувствовали, что сыты. Куль-отыр скрылся, а они продолжали есть черемуху.

Когда Торум пришел на землю и стал спрашивать, что они едят, они показали.

— Зачем вы послушались Куль-отыра! Он соблазнил вас!

Торум потрогал их рукой, и они замертво упали в разные стороны. Торум дунул на них, они опять ожили. Потом он сказал:

— Я вас оживил. Смотрите, придет опять Куль-отыр, будет вас соблазнять — вы его не слушайте, ешьте морошку и красную ягоду, которые я повелел вам есть раньше.

Затем он создал зайца и добавил:

— Этого можно есть.

Затем позволил им есть и малину.

— Смотрите, — сказал он им на прощание, — не давайте себя соблазнять Куль-отыру; ведь вы уже были мертвыми. Верьте, случилось это, потому что вы дали себя искусить. Теперь я вас опять оставлю здесь, и, если Куль-отыр снова будет вас соблазнять, не слушайте его слов, пока я не приду.

И показал он им три дерева: сосну, лиственницу и березу.

После ухода Торума явился Куль-отыр и стал спрашивать:

— Зачем вам есть эту малину, что в ней сытного? А вот есть кедр — высокое дерево, а на нем шишки. Возьмите эту шишку и наберете полную горсть орехов. Этим вы будете сыты.

Когда они съели эту шишку, то увидели, что они нагие, и стали друг друга стыдиться, потом соблазнились друг другом и согрешили.

После этого они спрятались в траву.

Когда пришел Торум и стал их звать, они откликнулись чуть слышно.

— Почему вы спрятались? — спросил он их.

Когда он подошел к ним, они оба сидели на земле и не могли встать на ноги. И сказал им Торум:

— Вот я создал для вас оленей, овечек, зайцев, коров и лошадей; кожей их вы будете одеваться. Я говорил вам, что не нужно есть, вы не послушались, теперь оставайтесь на земле.

Не оставил Торум им ни огня, ни котла, оставил только сырое мясо и сам ушел на небо. Спустя некоторое время Торум посмотрел с неба вниз и увидел неисчислимое количество людей на земле — столько, что им стало тесно и они начали воевать друг с другом. «Что из этого выйдет? — подумал Торум. — Надо дать им зиму, чтобы они мерзли». И народ стал мерзнуть и умирать от мороза. Потом Торум стал размышлять, отчего осталось так мало народу. И опять спустился он на землю.

Ходил он по земле и думал. Увидел камень, положил на него руку, и пошел от камня жар. Возле него лежал камень поменьше. Когда он взял маленький камень и ударил о большой, то большой рассыпался, и из него вышла женщина-огонь. От камня пошла дорога, неизвестно куда ведущая, но очень широкая. Еще из камня образовалась не целая лодка, но то ли нос, то ли корма ее — неизвестно. Взял Торум опять камешки и стал друг о друга ударять, и показался огонь. Тогда Торум сделал из березовой коры трут, изрубил дерево, наколол дров и развел огонь. Когда он развел огонь, то собрал народ и стал отогревать у этого огня.

Потом подумал о том, что нельзя людям жить без варева, и сделал котел не то из железа, не то из камня. И принес в котел воды, повесил котел на палки, убил скотину (то ли корову, то ли овцу). Когда все сварилось, Торум сам сел, закусил, и ему показалась пища вкусной. Накормил он остальных, оставшихся в живых, сказав им:

— Вот я вам показал пример, как вам варить: вот огонь, вот вода; как я делал, так делайте и вы. Если будете зябнуть, разведите огонь — отогреетесь. Что добудете и что где достанете — вот так варите и пеките. Питайтесь той пищей, которую я вам посоветовал.

Потом он им показал, как добывать птицу перевесами, рыбу — гимгами^[4], как неводить, как колыданить^[5] и как всякими промыслами заниматься.

Затем сказал народу:

— Больше я не приду к вам, так и живите.

Когда Торум поднялся вверх, то спустя некоторое время стал опять смотреть вниз на землю. Видит, что народ размножился, все трудятся. И подумал: «Вон сколько расплодилось народу, соблазнил их дьявол». Позвал Торум к себе Куля и говорит:

— Ты без моего позволения никого не тронь, не соблазняй, пока не скажу. Когда скажу, укажу на старого или молодого, того и возьмешь. Половину народа ты возьмешь, а половина мне останется.

Старичок Торстор

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу тонкую шубку, сшитую из гладкого, как стрела, меха олененка.

— Старичок Торстор, старичок, что же ты ищешь?

— Я ищу кисы^[6], пестрые, как шкурка со спинки бурундука.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу крепкий лук свой, свою добрую стрелу с костяным наконечником.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу свой хороший посох, сделанный умельцем.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу один куженек^[7] с костями вороны, один куженек с костями сороки.

— Старичок Торстор, старик, что же ты ищешь?

— Я ищу лыжи-подволоки, подбитые шкурой взрослой выдры.

Старичок надевает тонкую шубку, сшитую из гладкого, как стрела, меха олененка. Надевает кисы, пестрые, как шкурка со спины бурундука. Надевает на ноги лыжи-подволоки, подбитые шкуркой взрослой выдры. Берет один куженек с костями вороны, один куженек с костями сороки. Вешает на спину крепкий лук с железной спинкой, берет в руки добрый посох, сделанный умельцем.

После того как собрался, зашагал вперед. Куда бы ни поставил свой добрый посох, сделанный умельцем, там появлялось множество речек и болот со свежей наледью. Долго ли, коротко ли шел — никто не знает. Пока он бродил, напал на след соболя. По следу шел и однажды пришел к концу южного отрога гор.

Долго ли, коротко ли шел — никто не знает. Однажды увидел видящим оком, своим замечающим оком зверя, предназначенного ему для добычи. И вот он снял один куженек с вороньими костями и один куженек с сорочьими костями. Снял он и крепкий лук с железной спинкой, и добрую стрелу с костяным наконечником.

И вот натянул он свой крепкий лук с железной спинкой, положил на тетиву добрую стрелу с костяным наконечником. И после того, как выпустил свою стрелу, заворожил над ней:

— Пусть одну лапу зверя она унесет в утреннюю зарю, пусть одну лапу зверя она унесет в вечернюю зарю, пусть образ того зверя запечатлится на небе для моего великого батюшки-бога.

Так и гремела стрела старичка Торстора семь дней. От летевшей стрелы образовался проход в горе. И по этой щели совершает свой перелет множество птиц, летящих на север, и множество птиц, летящих на юг.

Огненный потоп

Живет на небе бог Торум. Его жене пришло время рожать, и, как водится, родила она сына. Положила его в колыбель и начала укачивать. Проходил мимо бог Торум и приказал:

— Запри этого ребенка в круглый каменный дом.

Затем повернулся к сыну и грозно велел:

— Когда-нибудь я приду и достану тебя, но когда — мое дело.

Схватили они мальчика и унесли. Заперли в дом, а дверь закрыли на замок. Долго ли, коротко ли был он заперт. Вдруг приподнялся в колыбели и так сказал:

— Мой отец, бог Торум, не обращает на меня внимания, хотя он говорил: «Когда-нибудь я приду и достану тебя».

Долго ли сидел он в колыбели, коротко ли, наконец, ощупал свое лицо. Опять поднялся и закричал:

— Я уже стал взрослым, бородатым человеком, но никто не смотрит на меня. Может быть, моего отца, бога Торума, уже нет в живых! Я не могу здесь больше оставаться, я стану здесь совсем ленивым и вялым!

Сказал так и стал двигаться. Одним движением разрушил каменный дом, так что и осколка не осталось. Затем осмотрелся. Увидел солнце, заметил, что в городе возвышается золотой дом. «Это, конечно, дом моего отца», — подумал он и пошел туда. Пришел, открыл дверь, не успел еще и войти, как отец ему навстречу:

— Сын мой, зачем ты пришел? Я сказал, что приду, когда надо, и заберу тебя. А теперь ты мне больше не нужен, иди куда хочешь. Если тебе встретится сильный или хитрый человек — твоя вина. Только смотри — справишься ты с ним или нет. Если бы ты подождал, пока я тебя найду, то не было бы человека сильнее и хитрее тебя.

Парень тоже разозлился и так ответил отцу:

— Справлюсь я с ним или нет — мое дело.

Сказал, повернулся и вышел. Ушел и переехал в дом прислужника своего отца. Там он и проводил дни. Но однажды, кто его знает, связался с женой прислужника. Это раскрылось.

Отец Торум созвал народ и приказал:

— Убейте его!

— Как мы его убьем? — спросили мужчины Торума.

— Пусть все лошади, сколько их есть в городе, навозят дров. Сложите дрова в костер и сожгите его! Пусть он сгорит, пусть пропадет! Такой человек не достоин жить!

Народ так и сделал. Разожгли большой костер, бросили юношу в середину пламени. Он не сказал ни слова, не пролил ни слезинки, а огонь горел день и ночь. Когда его потушили, бог Торум приказал народу:

— Идите и посмотрите, что с ним стало!

Мужчины тотчас пошли, посмотрели и увидели: на месте огня появилось маленькое озеро, а по озеру туда-сюда плавал маленький гусенок. Мужчины поплелись назад, бог — Торум спросил их:

— Ну, что вы видели?

— На месте огня появилось озеро, а по озеру плавает маленький гусенок. Это может быть только сын бога!

— Если это так, то стреляйте в него, — приказал тогда бог Торум. — Идите и застрелите его.

Народ пошел туда. Они стреляли целую ночь, выстрелы трещали целый день, наконец, даже порох кончился, но с маленьким гусем ничего не случилось! Он был хитрее, они ничего не могли с ним сделать!

Прошло немного времени, и вдруг мужчины увидели: гусенок вышел на берег и разгуливал там. Пригляделись: маленький гусь исчез, а по дороге к городу идет сын Торума. Вошел он в дом прислужника и сказал ему так:

— Вот я, убей меня! Ну, когда же ты меня убьешь? Так убивай же, теперь ты можешь убить меня голыми руками!

Прислужник рассердился и приготовился к борьбе. Сын Торума одной рукой схватил голову прислужника и так повернул ее, что она сразу свалилась с шеи. Прислужник был мертв. Юноша собрался и опять отправился к отцу. Только он ступил на порог дома, а отец уже ему навстречу:

— Сыночек, что ты опять наделал?! Что ты сделал с моим прислужником? Небесная обитель тебе не впрок! Уходи! Видишь, там, внизу, тоже земля, там тоже живет народ. Спускайся к ним, будь их повелителем. Они будут тебя почитать, молиться тебе.

Тогда сын бога, сын Торума спустился с неба, пришел на эту землю. Он взял народ под свою защиту, лечил его, если тот болел. Народ ему поклонялся. Это заметил бог Торум, небесный отец:

— На меня этот народ больше не смотрит. Из-за их коварного повелителя они забыли меня. Я должен убить их вместе с повелителем. Пошлю я на землю огненный потоп.

Так начал он размышлять. Это услышал сын Торума. Он предупредил свой народ:

— Отец Торум хочет нас уничтожить, наслать на землю огненный потоп.

Народ сына бога стал умолять своего повелителя:

— Мы умоляем тебя, мы дадим тебе много драгоценного шелка и семь чаш золота. Мы забьем тебе в жертву семь пестрых коней, мы убьем семь черных лис. Возьми их, поднеси своему небесному отцу.

Так умолял народ и принес свои жертвы. А сын отправился к отцу, зашел и начал так говорить:

— Бог Торум, небесный отец, мой народ просит тебя. Взгляни на эти жертвы и не убивай нас!

— Лучше замолчи! Через неделю я пошлю на землю огненный потоп!

Тут и сын разгневался и так ответил:

— Если хочешь наслать огненный потоп, то сделай это. Я не оставлю свой народ в беде!

Затем попрощался:

— Будь здоров! — и вернулся на землю.

Народ его сразу же окружил:

— Что за новости ты принес?

— Через неделю наш отец Торум нашлет на землю огненный потоп.

Испугался тут народ, мужчины и женщины заплакали.

Сыну Торума стало жалко их.

— Дети мои, — сказал он им, — не плачьте. Принесите мною жертву из ваших белых и пестрых коней. Принесите мне жертву и из вашего белого и пестрого скота!

Настал седьмой день. Народ везде приносил жертвы. Семь черных лис, семь чаш золота, семь шелковых занавесей подарили они сыну Торума. День клонился к вечеру, когда они закончили жертвоприношения. Затем пошли домой. Вечером услышали: гром гремит с неба, сверкает молния и где-то бушует вода. Вода обрушивается. Сын Торума сказал народу:

— Эта вода обрушится на землю через неделю.

Народ опять начал плакать. Сыну Торума стало их жаль.

— Дети мои, не плачьте, — снова утешал он их, — пока я жив, вам нечего бояться.

После этого они немного успокоились, хотя целую неделю над головой был слышен шум воды. Вода бушевала и бушевала, но не достигала земли. Уже седьмой день клонился к вечеру, и все же вода не пришла на землю.

Небесный отец посмотрел вниз:

— Куда же девалась вода, которую я послал вниз?

Посмотрел получше и увидел: между обеими землями, между верхним небом и землей — толстостенное медное корыто. В нем и собралась вода чудовищного потопа.

А у бога Торума, небесного отца, нет больше воды в небе, которую он мог бы послать на землю. Так земля и осталась до сегодняшнего дня такой, какой она была.

Дом с закрытой дверью

В красивом божественном лесу жил человек с тремя дочерями. Двери в дом всегда были заперты. Однажды говорит старшей дочери:

— Доченька, я замерзаю. Сходи за озеро к Северному Ветру, попроси, чтобы не очень дул. Пока не дойдешь до другого берега, завязки на шубе и кисах не завязывай. Встретишь медведей — поцелуй их и дальше шагай. Когда придешь в дом, в дровянике найдешь два топора — острый и тупой. Руби дрова тупым топором, острый не трогай. После этого сама выбирай, как быть.

Старшая дочь отправилась в путь. На озере она сразу завязала шубу и кисы, подумала: «Что это я буду по морозу с не завязанной шубой и кисами шагать?» Перешла старшая дочь озеро, разогнала медведей и дальше пошла. Долго ли, коротко ли шла, наконец пришла в дом, построенный из сырых лиственниц. В дровянике действительно она нашла два топора — острый и тупой. Наколола дров острым топором, занесла в дом, разожгла огонь. Когда подметала пол, нашла кусочек лосиного мяса, кусочек соболиного мяса и тут же съела.

Наступил вечер. В дом вернулся хозяин, пояс его был весь увешан соболями. Он спросил, не видела ли она точило.

— Нет, — ответила она.

Начали они снимать шкуры с соболей. Пока она обдирала одну шкуру, хозяин все шкуры ободрал. Сварили они соболиное мясо. Мужчина наполнил мясом две чашки и сказал:

— Эту чашку унеси в соседний дом.

Вышла старшая дочь на улицу, от одного дерева к другому шла, но соседей не нашла. Стали они мясо соболиное есть. Пока хозяин ел один кусочек мяса, она всю тарелку с мясом опустошила.

Скоро настал следующий день. Перед уходом в лес мужчина сказал:

— Если до моего приезда не сошьешь шубу из соболиных шкур, не быть твоей голове на месте.

Хозяин ушел в лес. Думает старшая дочь: «Что же я могу сделать за такой короткий срок?» Растопила она клей и стала шкуры склеивать. В это время вошла в дом женщина и попросила:

— Невестка, поищи у меня в голове.

— Некогда мне искать у тебя в голове, — ответила она.

Гостья ушла ни с чем. Так она и склеила шубу клеем. Вечером вернулся хозяин дома. Надел новую соболиную шубу, только дошел до двери — шуба расклеилась. Рассердился хозяин, и старшая дочь старика простилась с жизнью.

Сильнее прежнего стал мерзнуть человек за закрытой дверью. «Видно, не выполнила дочь моих советов», — подумал горестно отец. Отправил он среднюю дочь, чтоб задобрила она Северный Ветер. Но не выполнила и средняя дочь просьбы отца.

Пришлось ему отправлять младшую дочь к Северному Ветру. Наказал ей перед дорогой, как вести себя в пути. Отправилась в дорогу младшая дочь. Как только перешла озеро, плотно завязала шубу и кисы. Навстречу ей попались медведи, она их обняла, расцеловала и дальше пошла. В дровянике нашла два топора — тупой и острый. Тупым топором дров нарубила и огонь в избе разожгла. Когда подметала пол, нашла кусочек лосиного мяса и кусочек соболиного мяса, положила их па подоконник. Вечером в дом вернулся хозяин. Весь его пояс был увешан соболями. Пока муж снимал шкуру с одного соболя, она сняла шкуры со всех соболей. Спросил он:

— Ты не видела точило?

Жена принесла ему кусочки лосиного и соболиного мяса. Это, оказывается, было его точило. Сварили они соболиное мясо, и муж попросил отнести одну чашку к соседям. Младшая дочь отнесла. После этого они стали есть мясо. Пока она ела один кусочек, муж съел все мясо.

Наступил следующий день. Перед тем как уйти в лес, муж ей наказал:

— До моего прихода сшей из этих соболей шубу.

Осталась она одна и думала: «Что же я могу сделать за такое короткое время?» Скоро вошла в дом женщина и попросила:

— Невестка, поищи у меня в голове.

Стала она искать у женщины в голове и видит: за одним ухом женщины обрабатывают шкуры, мнут их, шьют шубу. Удивилась она этому. Пока в голове искала — шуба уже готова была. Видимо, служанки-невидимки помогли ей справиться с работой. Пришел вечером с охоты муж. Надел новую шубу, прошел по избе, понравилась она ему. С тех пор младшая дочь осталась жить с Северным Ветром, а у человека в доме тепло стало.

Черт и бог

Черт пришел к богу и попросил:

— Дай мне то, что я у тебя попрошу.

Бог спросил:

— А это у меня есть?

Черт ответил:

— Есть.

Бог согласился:

— Ну ладно, дам.

Черт сказал:

— Дай мне солнце и месяц.

Бог отдал черту солнце и месяц. Черт стал в темноте людей есть. Так легче темные дела делать, разбойничать. Сын к богу пришел и пожаловался:

— Зря ты отдал солнце и месяц, пойди и забери назад.

Бог сказал:

— Да неудобно теперь, раз уж отдал.

Сын удивился:

— Раз вы теперь друзьями стали, то почему неудобно?

— А как я возьму?

— Раньше черт жил без месяца и солнца, он не знает, что такое тень. Попроси у него тень. Если не отдаст, то ты солнце и месяц забери.

Пришел бог к черту и сказал:

— Дай мне то, что я попрошу у тебя.

— А это у меня есть?

— Есть, — ответил бог.

Бог показал на тень и сказал:

— Дай мне вот это.

Черт ловил и не мог поймать тень. Тогда бог забрал солнце и месяц, и на земле снова стало светло.

Соболь с золотым кольцом

Один мужик убил соболя. У соболя вокруг шеи — желтое кольцо, как золотое. Старик животное-то убил, но в лесу обдирать не стал. На стаи принес, ободрал, разрубил. Чаю попил, сидит, ожидает. Себе постелил еловые лапки, черту — пихтовые. На кедре сзади себя нарисовал бога и образ земли. Дело к двенадцати часам. Черт ли, кто ли — бух к костру:

— Отдай соболя, ты моего брата убил!

Охотник успел заднюю часть поджарить чуть-чуть, голову себе оставил. Шайтан^[8] приземлился по другую сторону огня.

Охотник бросил ему заднюю часть соболя, тот — обратно. Еще раз перекинулись. Черт давай жевать. Жевал, жевал — прыг через огонь. Охотник приготовил еловую лапу.

— Чей черт крепче, кто сильнее кричать будет?

Черт видит, что у охотника еще много чертей: еловые лапы на много голосов трещат. Черт пихтовую лапу схватил, а та пыхнула и погасла. Охотник крикнул:

— Бог, земля, меня берегите!

И открыл изображение на кедре. Черт как увидел бога и землю, так и отпрыгнул.

Наказание

Двое на охоту пошли. Один зверей не добивал, сразу бросал живую рыбу в котел. Другой пошел в лес на охоту, встретил двух незнакомцев, они ему сказали:

— Сегодня на ночь заготовь побольше дров и всю ночь молись.

Вот пришел он, дрова начал готовить, молиться. Вернулся его напарник, который зверя не добил, и сказал:

— Я в это не верю.

Стемнело, послышались какие-то шорохи. Из леса выходят два великана Менк-ики^[9]. К костру лыжи поставили, взяли того, который не молился, на палочки поддели, на костре жарят, едят.

Светать стало. Тот подумал: «Вот доедят, и до меня очередь дойдет».

Один великан сказал:

— Никогда не нужно мучить зверей, всегда надо до конца убивать.

Он пришел домой и сказал, что было так и так. А ему не поверили, сказали, что вроде поссорились на охоте и убил он его. Послали за шаманом. Тот приказал белого оленя в жертву принести. Разобрались — правильно он говорил. Все поверили, что великаны того съели.

Охотник и Менк-ики

Однажды жили-были муж с женой.

Сын у них был лентяй. На охоту никуда не ходит, все дома бездельничает. А у других сыновья, сразу как снег выпал, ушли на охоту в урман^[10]. А он все дома сидит. Родители ему говорят:

— Ты что, в урман-то не хочешь идти? Сходил бы хоть раз! Видишь, у других сыновья ушли уже, а ты не идешь.

Подумал, подумал сын, да и согласился:

— Ладно уж, пойду.

Собрался, пошел. Все загрузил в нарточки^[11] и пошел.

Шел-шел однажды, заметил, что стемнело. Значит, целый день топал.

Да не знал он, куда в урман идти-то. Подумал: «Ладно, стемнело, где-то надо место подыскать, переночевать. Завтра уже где-нибудь пристроюсь».

И только что думал про это, увидел вдали свет, видно, костер горит.

Подумал: «Ну, где-то живая душа есть, видать. Надо к ней поближе сходить. Раз там костер, дров меньше таскать надо будет».

Подошел поближе, видит: у костра сидит Менк-ики. Тут он испугался. Удивился: «Вот ничего себе товарища встретил. Уж с ним шутки плохие встретиться».

Обратно уж не пойдешь, великан все равно заметит, а к нему ближе — так опасен он, съест сразу же. Интересно, какой он лицом? А у костра это хорошо видно. Сидит он около костра, греется. Большой костер развел. И сидит, главное, а глаз у него один прямо на лбу. Сидит, и возле него лосиное мясо кучами лежит. Берет тушку мяса, через себя кидает. Парень подумал: «Ничего себе, что он через себя кидает?»

Менк-ики кинет кусок и дальше сидит. Парень стал замечать: великан ест это мясо.

Берет кусочек и через себя кидает, а у него рот, оказывается, сзади. Вот поэтому мясо назад и кидает. Парень решил: «Ничего себе! Дай-ка я выстрелю. У него же один глаз. Этот глаз лопнет, так и хорошо, тогда не увидит меня».

Взял и выстрелил. Тот что-то пробормотал:

— Какая-то соринка попала в глаз.

Вытащил, увидел юношу и сказал:

— А, это ты! Что ты кидаешь соринки? Иди сюда, чего там прячешься?

Парень подумал: «Ничего себе. Сейчас подойду, и он меня тоже через себя кинет. И не будет меня».

— Да не бойся, — успокоил великан, — поближе айда. Ну, садись. Вот мяса сколько угодно, ешь.

«Ничего себе, — про себя подумал юноша, — это же он нарочно меня уговаривает, чтобы я не боялся, пристроился, а потом он съест меня».

— Да не бойся, я тебя есть не буду. Вон у меня сколько мяса. Мало, так еще убью, сколько надо.

Он сварил себе мяса и давай есть.

— Ты, не бойся, я людей не ем. У меня мяса хватает. Завтра на охоту вместе пойдем, и тебе добуду, сколько надо, вези их.

Поели они, поболтали. А этот сидит на костре, Менк-ики, берет мясо и через себя кидает. Черт его знает, может, шесть или семь лосей было в одной куче, все разделанное на куски специально, чтобы ел всю ночь. И под утро уж там мало осталось. Парень уже не стал бояться и сам улегся спать. Утром проснулся, а этот сидит возле костра, дремлет.

— Что-то не спится. Уже рассвет.

Снова наварил себе мяса, поел.

— Ну, пойдем на охоту теперь. Я тебе лосей добуду, если увидим, вези их к себе домой.

Идут под вечер, смотрят: стадо лосей стоит.

— Ну, вот, — сказал великан, — это лоси. Там шесть ли, семь ли штук стоят вместе в куче. Сейчас у меня камень в руке, я его кину, и все твои будут.

— Да ну!

— Правда! Ты своей штукой вчера кидал, вот это да! Я думал, это соринка мне в глаз попала. Оказывается, ты в меня стрелял. Вот увидишь, как я сейчас стрелять буду. Все эти лоси сейчас упадут.

Взял камень и кинул в лосей. И будто все как в один упали в кучу.

— Во как, видел? Бери их, разделывай и вези домой. А я себе других подыщу.

Менк-ики ушел.

Парень там и разделал мясо, там же и переночевал. На следующий день — что у него — дом близко — он их домой отвез, рассказал все родителям.

— Вот я так и не ходил на охоту.

Им и на зиму хватит этих лосей. Как их домой вывез, так и сейчас, наверное, живет.

Манси Как достали солнце и месяц, как на земле появились птицы и звери

На тундровом бугре живут старуха со стариком. Долго жили, коротко жили, однажды старуха вышла в сенцы и видит: лежит там только что родившийся ребенок. В люльке лежит, плачет. Старуха крикнула:

— Старик, внесу-ка я ребенка в дом?

Старик выскочил из дома, они взяли ребенка и внесли в дом. Старуха стала его растить, как родного. Качает мальчика в люльке, песни ему поет. Однажды мальчик сказал:

— Мама, укажи мне место, где бы я мог бороться.

— Такого места нет, — ответил отец.

— Мама, ты, наверное, знаешь, укажи мне.

— Есть такое место, — сказала мать. — Сказывают, что живет где-то дочь Нум-Торума. Если у тебя появилось сильное желание бороться, иди к ней. Место твоей борьбы там! Нум-Торум завет оставил: никому против нее не устоять; а если кто-нибудь задумает ее ударить, в землю уйдет, семь морей, семь земель насквозь пройдет.

Мальчик собрался в путь. Мать дала ему обломок миски:

— Если твои руки, твои ноги попадут в беду, этот обломок миски разломи пополам.

Поцеловала она сына, и мальчик пошел. Мать с заплаканным лицом осталась дома.

Долго шел, коротко шел, и вот на своей дороге нашел посох. Ткнул посохом в землю и дальше пошел. Однажды услышал человеческий голос, который звучал откуда-то сверху:

— Внучек!

— Что?

— Куда идешь?

— Землю посмотреть, силу свою испытать.

— Силы не пытай, я тебе работу дам.

— Какую работу?

— Птиц, зверей делать.

— Как я смогу делать зверей? Совсем темно, нет ни солнца, ни месяца. Где я возьму их?

— Они у Куль-отыра.

— Х-м-м…

Мальчик сорвал три травинки, скрутил их в трубочку и дунул. Из его рук выскочил когтистый зверек, запрыгал вокруг мальчика, запищал:

— Сын великой женщины, богатырский сын, что прикажешь делать?

— Копай землю на семь сажен вглубь.

Когтистый зверек начал рыть землю. Так рыл, что комья земли, как вороны, взлетали кверху. Наконец прорыл ход в Нижний мир. Мальчик глянул туда, увидел, как там светло!

И солнце, и месяц светят, видно, как люди ходят. Сквозь отверстие наверх стали подниматься комары. Один комар поет песенку:

Комаров так много налетело, что вся земля ими наполнилась. Мальчик спустился в Нижний мир и вошел в дом к Куль-отыру.

— Ты зачем сюда пришел? — спросил Куль-отыр.

— Хочу кое-что спросить.

— Что же ты хочешь спросить?

— А зачем у тебя так много комаров? Вон сколько их на землю налетело, взгляни-ка.

Куль-отыр стал глядеть, а в это время мальчик открыл свою табакерку, взял щепотку табаку и дунул в глаза Куль-отыру. Оба глаза ему табаком запорошил, тот совсем видеть не мог.

Куль-отыр и солнце, и месяц держал у себя в доме. Мальчик потянулся, схватил месяц и солнце и бросился бежать из дома. Куль-отыр за ним погнался. Мальчик обернулся гусем и полетел дальше. Куль-отыр обернулся в железную чайку. Мальчик с криком полетел к Нум-Торуму:

— Отец, отец, он же меня догонит!

Нум-Торум выбежал из дома, закричал вниз:

— Месяц и солнце бросай вверх!

Мальчик бросил их, там они и повисли.

Нум-Торум побежал навстречу, схватил свой блестящий меч. Куль-отыр увидел меч, с плачем повернул назад. Закричал:

— Ты будешь жить в светлом месте, а я в темноте остался! Души людей ко мне будут попадать и тоже в темноте жить будут.

— Ну, тогда я тебе полсолнца дам.

— Какой свет от половины солнца!

— А не хочешь, так и живи совсем без солнца.

Нум-Торум с сыном вернулся домой. Сели за стол, поели. Мальчик встал из-за стола, попрощался с отцом, обернулся гусем и полетел. Летел, летел да на землю спустился. На земле снова в человека преобразился и пошел.

Долго шел, коротко шел, в одном месте поднял два камушка. Хорошенько потер их один о другой — появилась собака с пушистым хвостом, побежала вслед за мальчиком. По дороге он сорвал с березы три листочка, свернул их в трубочку, дунул — и появился маленький зверек, лесная мышь. Вместе пошли дальше. Мальчик отломил от ели щепочку, обстругал ее наподобие зверька — прыгнул пушистый соболь, за ними пошел.

Так, шагая по дороге, создавал он все новых зверей. Куда клонится его голова, туда и идет, а куда мальчик идет, туда и звери бегут. Долго так брел, коротко так брел, смотрит вперед: на берегу моря виден огонь, искры от огня вверх бегут. Туда он и направился. Пришел. Смотрит: женщина лежит, спит. При дыхании у нее из ноздрей искры вылетают.

Едва он захотел женщину посохом ударить, в тот же миг она скрылась: под землю провалилась, только голова мелькнула. Он разломил обломок миски, который дала ему мать, и у него появилась кольчуга. Надел кольчугу, погнался за женщиной.

Долго гнался, коротко гнался, смотрит: женщина бежит вдали.

Когда мальчик стал ее догонять, она обернулась и остановилась. Добежал он до нее, скатились они и давай бороться. Долго боролись, коротко боролись, наконец, оба упали наземь, оба обессилели. Силы у них равные.

— Довольно, кончим бороться, — сказала женщина. — Ты меня убить не можешь, и я с тобой справиться не могу.

Отпустили друг друга, попрощались и разошлись в разные стороны. Мальчик пошел дальше. Долго шел, коротко шел, добрался до отверстия, по которому под землю спускался. Наверх вылез, своим зверям приказал:

— Ты, собака, иди, ищи человека. А ты, мышь, ступай, может, где найдешь кучу сухой травы. Там себе сделаешь гнездо. А ты в лес беги, — сказал он лисице. — Если мышь к твоему дому придет — убивай. Будешь ты убийцей мышей.

Звери разбежались, мальчик пошел дальше. Долго шел, коротко шел, однажды смотрит: по всей земле огонь полыхает. Прибежал туда: оказывается, не земля это, а море огненное.

Как же через море перебраться? Положил поперек моря посох, и он как раз через все море лег. Помахал рукой, и появился мост такой ширины, чтобы человеку пройти. Побежал через огненное море. Посох забрал и дальше зашагал.

Однажды услышал сверху голос отца:

— Не встречал ли где своих братьев?

— Нет, не встречал.

— Поднимайся сюда.

Мальчик попытался обернуться гусем, но не получилось. Начал плакать. Отец спросил его:

— Чего плачешь?

— Не могу принять своего облика.

Отец дунул на него сверху, и взвился вверх златошейный гусь. Мальчик-гусь полетел к своему отцу Нум-Торуму, влетел в окно, опустился на середину пола и обернулся человеком.

Все сыновья Нум-Торума собрались. За стол сели, поели, попили да распрощались.

Мальчик полетел в свой край. И теперь там живет. Его имя — Маленький Богатырь Желтая Трясогузка. Богатырь, имеющий облик желтой трясогузки — это он.

Как луна на землю приходила

Давным-давно жила-была старая женщина. Занималась она домашним хозяйством, готовила пищу. Однажды вечером старая хозяйка затопила чувал^[12] и стала готовить ужин.

Жила она с внуком и внучкой в деревянном доме. Ребятишки вышли ночью на улицу и стали смеяться над луной, стали рожицы корчить, показывать на нее пальцем. И луна тут очень рассердилась на проказников, стала спускаться на землю. Тут баловники со страху забежали домой.

Бабушка взглянула на них, вышла из дома. Посмотрела на небо и видит: на небе нет луны! Смотрит: почерневшая луна спускается на землю. Старая женщина зашла домой, вытряхнула из самодельного мешка свое рукоделие, затолкала в него внучат, зашила мешок и запрятала его подальше. Затем старая хозяйка поставила на стол берестяную чашку с солью и хлеб.

Недолго ждала она, и вот рассерженная, почерневшая луна подошла к двери ее дома. Луна с шумом и грохотом влезла в дверь и спросила старую женщину:

— Где теперь те ребятишки-баловники, что смеялись надо мной и строили мне рожицы?

Соль, услышав голос луны, сказала:

— Малые дети посмеялись над тобой, луна, а ты сразу и рассердилась, спустилась на землю. Меня вот человек в котел для пищи бросает, а я и не сержусь.

Затем заговорил хлеб на столе:

— Ты, сердитая луна, и так бы съела безвинных детей, теперь снова на землю спустилась. Человек меня на горячей воде замешивает, печет в горячей печке. Вытащив из печки, режет меня на кусочки, я и то не сержусь. А ты, луна, на детей рассердилась.

Тут луна с шумом и грохотом вышла из дома и поднялась на небо, на свое место. А старушка вышла на улицу, посмотрела вверх: луна снова светит в ночном небе. Зашла она в дом, распорола рукодельный мешок, выпустила своих внучат. Они и теперь живут с бабушкой.

Про Северный ветер

Старик в низовой стороне за морем жил. День и ночь, не переставая, дул Луи-вот-ойка — Северный ветер. Оттого на земле очень холодно было. Люди от Северного ветра страдали. И зиму, и лето он все дул и дул. Каждый день люди от холода умирали.

Однажды один человек сказал:

— Пойду в низовую землю к Северному ветру. Буду с ним биться.

Собрался и пошел. Долго, коротко шел, до низовой земли добрался, к Северному ветру пришел, биться его вызвал. Северный ветер лук и стрелы схватил, из дома выбежал.

Долго бились, долго друг в друга стрелы пускали. Под конец человек изловчился, лук натянул, стрелу пустил. Стрела Северному ветру половину нижней челюсти разбила.

С этой поры ветер дуть перестал. Стало тепло. Такая жара настала, что люди от нее болеть стали. И зимой, и летом — жара. Каждый день люди от нее умирали.

Много или мало времени прошло, снова ветер подувать начал. Челюсть у него заживала. Хоть он излечился, прежней силы все же не осталось. Вполовину прежней силы лишь дует. Людям с той поры хорошо жить стало.

Первые смертные

Крылатый Пастэр и ногастый Пастэр^[13] начали чахнуть. Обратились они к своим женам.

— Послушайте, когда придут люди, скажите им, пусть они сделают нам гроб из липового дерева и поставят на землю.

Они умерли.

Пришли люди, начали спрашивать женщин:

— Какой гроб они приказали сделать?

Они ответили:

— Липовый гроб.

— Куда они приказали его поставить?

— В землю, на глубину трех аршин приказали они похоронить их.

Они и закопали их в землю.

Прошло семь лет.

Когда Пастэры захотели открыть свои гробы, то увидели, что те похоронены в земле.

На ноги старого Пастэра обрушилась земля, и он задохнулся. Крылатый Пастэр сказал:

— Наши жены похоронили нас совсем, на тысячу дней.

Затем он трижды крикнул, и люди обнаружили его.

Несмотря на то, что они долго искали, но, когда добрались до середины могилы, крылатый Пастэр наворожил:

— Пусть позднее рожденная девушка, позднее рожденный юноша так же покоятся, как я упокоился на тысячу дней.

Сказка о маленькой Мось-нэ

Маленькая Мось-нэ^[14] жила вместе с братом. В углу глухого, дремучего леса кроме них никого не было. Долго жили, коротко жили, однажды, так живя, брат сестре говорит:

— Как мы дальше вместе жить станем? Верхний дух так сказал: «Сестре с братом жить нельзя. Женщина мужчину пусть ищет, мужчина женщину пусть ищет».

Сестра отвечает:

— Ну, нет, мы как жили, так и дальше жить станем.

Брат опять говорит:

— Верхний дух не велел сестре с братом вместе жить. Если мы сойдемся, то, когда люди жить будут, так братья с сестрами жить станут. Местные тогда перемешаются. Брата имеющая женщина к брату пойдет, сестру имеющий мужчина сестру возьмет.

Брат рассердился, дальше слов сестры слушать не стал, встал, оделся, в другое место пошел. В углу глухого, дремучего леса хорошее место нашел. Из рожденных небом, рожденных землей, больших деревьев дом построил.

Долго ли, коротко прожил, думать стал: «Почему я один живу? Вместо товарища по жизни сделаю-ка женщину из дерева». Из дерева женщину сделал, хорошей одеждой одел, платком покрыл, на нары посадил. Гулял он каждый день и видел: совсем настоящая женщина сидит. Жить ему веселее стало.

После его ухода маленькая Мось-нэ одиноко, в месте без женщин и без мужчин, думала: «Пойду я брата своего искать. Как он живет, что делает — посмотрю». Маленькая Мось-нэ оделась, платком покрылась, из дома вышла да вперед побрела. Далекий мир далеко проходит, близкий мир близко проходит.

Однажды по дороге чей-то дом показался. Ближе подошла она, поняла, что похоже, что брат ее там живет. К окну приблизилась, через окно внутрь увидела, что брата ее дома нет. К двери подошла, в дом шагнула — дом пустой. На нары взглянула: женщина сидит. Окликнула ее, но та не ответила. Поближе подошла маленькая Мось-нэ, рассматривать стала: брат ее из дерева женщину сделал. В хорошую одежду одета, платком покрыта, совсем как живая, настоящая женщина сидит.

Маленькая Мось-нэ деревянную женщину схватила и на пол сбросила, одежды с женщины сняла и сама надела. Маленькая Мось-нэ взяла топор да изрубила деревянную женщину на кусочки с песчинку, с соринку. Щепочки от деревянной женщины под кучу с мусором засунула. Маленькая Мось-нэ в дом вошла, заняла место, на котором сидела деревянная женщина.

Пока сидела, снаружи услышала: брат ее пришел. Маленький Мось-хум в дом вошел, почувствовал, что в доме-то так тепло стало. Маленький Мось-хум на свою деревянную женщину взглянул: им самим сделанная деревянная женщина шьет. Маленький Мось-хум так обрадовался, что к деревянной женщине обниматься бросился. Обнимались-целовались и дальше вместе жить стали.

После долгого или короткого их житья сына заимели. А за все время их совместной жизни женщина мужу своего лица ни разу не показывала.

Мось-нэ и ее дочь

В одном месте, в одном поселке одиноко живет Мось-нэ — добрая женщина. Долго, коротко так жила. Однажды легла на кровать, вдруг смотрит: возле нее девочка лежит. Встанет ли, ляжет ли Мось-нэ, а девочка все равно возле нее лежит. Мось-нэ заплакала:

— Куда я ее отнесу? Как мне жить с ней?

Думала, думала и надумала: сделала люльку. На палец девочки кольцо надела. А сама снова думает: «Люди придут, стыдно мне будет. Что-то надо сделать. Отнесу-ка я ее в люльке на лед. Пусть ее вместе со льдом унесет».

Мось-нэ унесла люльку с девочкой на лед, поставила. Тут же люльку льдом зацепило и понесло. Девочка в люльке сидит, смотрит на Мось-нэ и смеется заливистым смехом. Сердце женщины заныло, заболело. Жалко ей стало девочку. Но теперь уж больше не видать, навсегда унесло льдом. Так и осталась одинокой Мось-нэ.

Долго горевала, коротко горевала и плакала Мось-нэ по девочке, расхаживая по деревне. За это время улицы деревни заросли травой, заросли листьями.

Но вот однажды в деревне появилась медведица. Она все листья и всю траву в деревне съела. Снова в лес побрела, там вырыла для себя дом-берлогу. Жила она одиноко в своем жилище. Не было у нее ни родных, ни чужих детей. Долго, коротко так жила. Вдруг у медведицы появились дети, сразу трое: двое — маленькие медвежата, а один — человеческий ребенок. Детеныши больше спят. Немного поиграют, пососут свои лапы и снова спят. Так живут тихо и спокойно. Однажды медведица говорит своим медвежатам:

— Слышите, собака лает? Это Усынг-отыр-ойка^[15] идет. Это наша смерть приближается!

Действительно, так и случилось. Медведица скончалась, и ее медвежата скончались. Живым остался человеческий ребенок. Усынг-отыр-ойка нашел человеческого ребенка, повез его к себе. Но поехал не в свой поселок, а в поселок, где жил его сын. Причалил он к берегу деревни, лодку на берег вытащил, человеческого ребенка в дом принес. Поздоровался он с сыном. Вскоре стали они плясать. Долго плясали, пять дней.

Усынг-отыр-ойка все еще домой не ехал, у сына жил. Однажды в этот поселок приехал какой-то человек. Пришел к Усынг-отыр-ойке и увидел девочку. Обращаясь к ней, сказал:

— Дочка, ты домой поезжай!

Девочка ему ответила:

— Не поеду!

Принес он ей маленькую чашечку, кусочек мяса в нее положил — пусть девочка поест. Девочка поднялась и села, но есть не стала: сердце ее болит по медвежатам и по медведице. Вышла девочка на улицу, прислушалась. В лесу слышно, как говорят медвежата:

— Мы радуемся, мы поправились, ожили.

Слышится разговор и их матери-медведицы. Девочка еще две ночи не спала: болит ее сердце по матери. Снова вышла на улицу, прислушалась, однако больше ничего не слышалось. Тут она взглянула вверх и увидела медвежат в образе звезд. И в наши дни горят эти звезды.

Долго, коротко так жили. Однажды сын Усынг-отыр-ойки вошел в дом девочки и позвал ее к себе. Но девочка не шла к нему. Сын Усынг-отыр-ойки смотрел, смотрел на девочку, на пальце ее заметил кольцо и по нему узнал ее: это та самая девочка, унесенная в люльке вместе со льдом. Юноша взял девочку. Они поехали в поселок, где одиноко живет ее мать. Приехали, стали вместе с матерью жить. И теперь там живут, и теперь радуются, счастливы.

Спор между Пор-нэ и Мось-нэ

Пор-нэ говорит как-то:

— Совсем маленькая земля стала, а людей много живет. Дальше так жить будут — совсем плохо станет. Тайги мало будет, воды мало будет. Что есть-то людям? Надо сделать так, чтобы людей меньше на земле стало.

А Мось-нэ ей говорит:

— Как так сделать? Пусть все живут. Если совсем ничего не станет, я так сделаю, что реки маслом течь будут. Будет, что поесть.

Пор-нэ^[16] разозлилась:

— Ха-ха-ха! Как так — масло вместо воды? А где рыбы будут жить? Как пароходы по рекам плавать будут? Совсем ты глупая, Мось-нэ! Пусть люди умирают, тогда на всех воды хватит.

Вот так раньше было. Пор-нэ правильно сказала. Она хоть и злая, но умная, а Мось-нэ глупая, хоть и добрая.

Как Мось-нэ и Пор-нэ искали себе мужей

Живут две женщины в поселке: одна Пор-нэ, другая Мось-нэ. Долго, коротко жили. Однажды одна пришла к другой и говорит:

— Пойдем поищем себе мужей!

Пошли. Пришли на берег реки, здесь живет Вшивый-Плешивый. Переехали на другую сторону реки. Пришли к маленькому домику, вошли в него. Там старуха сидит. Она и сказала:

— Внучка, поищи у меня в голове.

Мось-нэ стала искать у нее в голове и рассказывать:

— Уши у него очень большие, ноздри тоже очень большие. Глаза у него очень большие, голова вся вшивая. Моя голова тоже такая же. Руки и ноги у него очень-очень большие.

— Хватит, внучка, наверно, уже кончились.

Женщины дальше пошли. Нашли старенький домишко. И в нем старуха живет, она и сказала:

— За то, что искала в голове, возьми этот старый ящик.

Мось-нэ взяла ящик и ушла. Снова пришла на место, где живет Вшивый-Плешивый. Она поставила ящик, разожгла огонь, смотрит: в ящике сидит богатырь, землей взращенный, огненный богатырь! Мось-нэ пришла домой. Ящик в дом принесла. Богатырь утром поднялся, стрелу и лук сделал. Тут в их дом вошла Пор-нэ и проговорила:

— Мужским духом пахнет!

Мось-нэ ей ответила:

— Одна я живу. Где я возьму мужа?

На второй день муж Мось-нэ промышлять сходил. Пришел домой, стружки принес и огонь разложил. Снова в их доме появилась Пор-нэ, сказала:

— Снова мужским духом пахнет!

Мось-нэ ответила:

— Откуда я возьму мужа? Без мужа я живу!

На третий день муж Мось-нэ снова сходил в лес за стружкой и принес ее домой. Мось-нэ его попросила:

— Больше не разжигай костер. Пусть так будет.

Появилась Пор-нэ. Мось-нэ на этот раз ей сказала:

— Я себе мужа нашла. Ты тоже сходи, мужа найдешь: на берегу реки дом стоит, там у бабушки есть сын. Его в мужья и возьмешь.

Пор-нэ пошла к той старушке. Пришла к ней в дом, поискала в голове старушки и обозвала ее «вшивоголовой». Вскоре Пор-нэ собралась идти домой. Старушка отдала ей новый ящик за то, что поискала в голове. Пор-нэ взяла ящик и принесла домой. Смотрит: в ящике зверь сидит. Этот зверь вскочил и убил Пор-нэ за оскорбление старушки.

Мось-нэ, Пор-нэ и их дети

В одном месте, в одном поселке живут две женщины. Одна — добрая женщина, другая — злая и вредная. Мось-нэ из мансийского рода — очень умная и хитрая, Пор-нэ глупее. Пор-нэ ходит к Мось-нэ сказки и сказывать, и слушать. У Мось-нэ есть человеческий ребенок, а у Пор-нэ — Мальчик в Образе Пестрого Щенка.

Долго жили, коротко жили. Однажды Пор-нэ сделала зло: она затолкала сына Мось-нэ в бочку, закрыла крышкой и в воду опустила. Мось-нэ плачет и горюет по своему сыну. Так и осталась жить одиноко, без сына.

Долго жили, коротко жили. Вдруг Мось-нэ видит: откуда ни возьмись, у реки землянка появилась, и кто-то в ней живет. Мось-нэ заметила, что сын Пор-нэ — Мальчик в Образе Пестрого Щенка — туда часто ходить стал, еду кому-то носит. Мальчик в Образе Пестрого Щенка не захотел жить со своей матерью и ушел к Мось-нэ.

Однажды Мось-нэ спросила Мальчика в Образе Пестрого Щенка:

— Ты каждый день уходишь. Куда ты ходишь?

— Я к воде хожу. Там старушка со стариком живут. У них есть сын, он мой друг. Туда и хожу.

Прошло несколько дней. Мось-нэ напекла хорошего и вкусного хлеба, сказала Мальчику в Образе Пестрого Щенка:

— Отнеси этот хлеб твоему другу, пусть он поест.

Мальчик в Образе Пестрого Щенка взял хлеб и пошел к реке. Пришел к землянке, нашел друга, накормил его хорошим хлебом. И совсем было поймал его, сына Мось-нэ, но тот вырвался и убежал от него. На следующий день Мальчик в Образе Пестрого Щенка и Мось-нэ пошли к землянке вместе. Они принесли с собой хорошей еды. Сын Мось-нэ вышел из землянки, стал играть с Мальчиком в Образе Пестрого Щенка. Поиграли, поиграли, сын Мось-нэ и сказал:

— Я домой пойду, в землянку. Там отец и мать меня ждут.

Мальчик в Образе Пестрого Щенка умолял его:

— Давай еще немного поиграем!

Стали они дальше играть. Мось-нэ в это время схватила своего сына за руку и больше от себя не отпускала. Мальчик плакал, просился в землянку к родителям. Но Мось-нэ все же увела его с собой.

Вот вместе они теперь живут, втроем. Построили хороший дом. Сын Мось-нэ промышляет, хорошо добывает пушнину. Что ему надо, то и приносит. Много вещей наносил.

Долго жили, коротко жили. Однажды сын Мось-нэ собрался ехать торговать на другую сторону реки. Мальчик в Образе Пестрого Щенка просил взять его с собой. Вместе поехали. Приехали на другую сторону. Там жил Усынг-отыр-ойка. Он спросил:

— Что за город на той стороне образовался?

Сын Мось-нэ ответил:

— Там живут Мось-нэ и Мальчик в Образе Пестрого Щенка. Они город и построили!

Жена Усынг-отыр-ойки пнула собаку — Мальчика в Образе Пестрого Щенка — и выгнала ее на улицу. Сын Мось-нэ, будучи торговым человеком, ей сказал:

— Это моя собака, на улицу ее не выгоняй!

Усынг-отыр-ойка снова поинтересовался:

— Что за город на той стороне?! Такой он красивый, и все там есть! Все, что имеют, на месте продают. И совсем новые вещи!

— Тот город — город Мальчика в Образе Пестрого Щенка.

Юноши из поездки возвратились домой. Что видели и что слышали, про все рассказали Мось-нэ. Тут Мось-нэ сказала сыну Пор-нэ:

— Ты сходи на ту сторону. Там растет береза с золотыми листьями, принеси ее домой.

Отправился туда Мальчик в Образе Пестрого Щенка. Пришел к березе, выкопал ее и домой вернулся. Березу посадил около своего дома.

Еще богаче жить стал. Какие бы дорогие вещи ни были, все покупает.

Долго жили, коротко жили. Юноши снова отправились на ту сторону реки. Мальчик в Образе Пестрого Щенка рассказал всем, как он разбогател, посадив возле дома березу. Усынг-отыр-ойка сказал:

— Я поеду на ту сторону, сам посмотрю, как они там живут.

Однако жена не отпускала его. Усынг-отыр-ойка послушал ее и не поехал. Мальчик в Образе Пестрого Щенка еще съездил в другую страну, в другое место. Очень много купил лошадей. Еще богаче стал! Усынг-отыр-ойка стал собираться, чтобы съездить на ту сторону. Сам поехал на этот раз. Приехал туда и сказал:

— Как меня ни держала жена, но я все-таки приехал.

Долго ли, коротко ли он здесь находился. Они с Мось-нэ стали жить как муж и жена. Здесь и сын Мось-нэ живет, и Мальчик в Образе Пестрого Щенка вместе с ними стал жить. Они привязали Пор-нэ к двум лошадям и разорвали ее пополам.

Мальчик в Образе Пестрого Щенка снял с себя собачью шкуру и таким красавцем оказался! Он, оказывается, специально в собачьей шкуре ходил.

И теперь они все вместе живут, и все вместе радуются.

Ненцы Легенда о женихах

Давно это было, когда еще Ветер с Луной на Савдейских сопках чай пили, а лебеди им воду в чайниках приносили. Жили в ту пору двое молодых ненцев. Одного люди звали Мерчяхад — Буранный Ветер. Второй имел имя Нерминдя — Вперед Идущий. Полюбили они одну девушку, красавицу Аркату — Большой Очаг. Пришли к ней и сказали:

— Выбирай в мужья кого-то из нас!

Задумалась она: оба красивые, оба пригожие. Кого в мужья выбрать? И решила так: пусть состязание между ними покажет, кто сильнее и ловчее. Победитель войдет в свой чум с молодой женой.

Стали женихи состязаться. Тынзеем^[17] оленей ловить. Это же самое главное для тундровика — оленя из стада выловить. Мерчяхад — посильнее, накинет он тынзей на рогача, тот, как вкопанный, стоит. А если дернется, он того рывком на землю валит. Но Нерминдя половчее оказался. Когда Аркату из ружья в воздух выстрелила, заканчивая их состязание, то у него больше пойманных оленей оказалось.

Обозлился Мерчяхад. Бросил тынзей: за сопку его закинул. И сказал сопернику:

— Попробуй-ка так же!

Три раза кидал свой тынзей Нерминдя — не смог его до тынзея Мерчяхада докинуть. Невеста на следующую осень состязание перенесла.

И вот год прошел. Снова женихи спор ведут. Пойманных оленей посчитали — поровну. Мерчяхад свой тынзей к дальнему болоту закинул. И тынзей Нерминди рядом упал. Тогда Мерчяхад и приказал:

— Свяжите мне ноги!

Со связанными ногами в три прыжка через болотце перескочил. Крепкие ноги у Мерчяхада! Закричал он сопернику:

— Теперь ты прыгай!

А Нерминдя знает, что у него так ловко не получится. Что же делать? Видит, что возле чума четыре нарты стоят. Стал через них туда-сюда прыгать. Сто раз прыгнул! А когда Мерчяхад начал прыгать, на сороковом прыжке промахнулся. Нарту разломал и сам захромал! Опять никто не победил. Пришлось невесте новый срок назначать.

Новая осень пришла, невеста снова женихов на состязание позвала. И опять они во всем равны. Оленей ловко ловят, тынзей далеко бросают, двумя ногами в три прыжка через нарты прыгают. Ни в чем друг другу не уступают! И тут над ними гусиная стая пролетела, от зимы спасалась.

— Эй, Мерчяхад, — закричал Нерминдя, — попади топориком в гусиное крыло!

Кинул Мерчяхад топорик и промахнулся. Сверкнул он недобрым глазом и крикнул в ответ:

— Эй, Нерминдя! Если ты топориком достанешь с неба птицу, невеста твоей будет!

Сказал так — и проиграл. Не знал, что его соперник все лето топорик бросать учился. Мерчяхад от злости в буранный ветер превратился. Все по тундре летает, за обиду отомстить хочет. Всякого, кто впереди идет, с ног сбить старается. Если в чум ворвется, очаг без огня оставит. Но бессилен ветер перед человеком, для которого тундра — отчий край.

Вот какую легенду поведал старый тундровик. Выявились в ней глубинные истоки, питающие вешней силой скромные цветочки тундровой царь-ягоды морошки. Пять видов состязаний ненцев видятся мне пятью лепестками того цветка.

Почему совы не видят солнечного света

Жил старик-сова со своей старухой, и был у них один-единственный сын. Пришло время сына женить.

Сказал тогда старик-сова своей старухе:

— Надо женить нашего сына. Не знаешь ли ты для него жены?

Ответила старуха-сова:

— Я целыми днями в чуме сижу. Что я знаю? Ты повсюду ходишь. Тебе лучше известно, где найти жену для нашего сына.

Сказал на это старик-сова:

— Ну, если ты не знаешь, то я знаю. У воронов есть младшая сестра. Придется нам перекочевать в их землю.

Вот пустились совы в путь, долго ли, коротко ли кочевали, только доехали без всяких происшествий. Младшую сестру воронов в жены своему сыну взяли. Сыграли свадьбу.

Потом совы обратно в свою землю отправились. Проехали около семидневных перекочевок. Остановились, чум поставили. Несколько дней на одном месте живут.

Сестра воронов была уж очень черна, и характер имела вспыльчивый. Никакого поперек ей сказанного слова не стерпит. А старуха-сова ворчливая, всегда на своем поставить хочет.

Стала однажды молодая невестка волосы расчесывать.

— Бабушка, — начала она, — мне голову смазать надо бы. Нет ли у тебя мозга из ноги дикого оленя?

Старуха-сова заворчала в ответ:

— Мозг из ноги дикого оленя тебе понадобился! Откуда его взять? Твой родные не положили мозгу в твои нарты. Да и черную голову, чем ни смажь, все равно не станет она белой.

Невестка ответила:

— Моя чернота вместе со мной на свет появилась.

Так, слово за слово и поспорили. Рассердилась невестка на свою свекровь и сказала:

— Пока видны еще мои следы, пойду-ка я обратно в свою землю.

Ушла сестра воронов, а совы перекочевали в свои места. Надо им для сына новую жену искать.

Вот наступила весна. Из теплых стран прилетели канюки^[18]. Сказала тогда старуха-сова:

— В поисках невесты мы по лесам кочевали. А тут девушки-невесты сами к нам приехали. Можно взять в жены нашему сыну дочь птиц-канюков.

Взяли совы в жены своему сыну дочь птиц-канюков. Сыграли свадьбу. Вместе жить стали. Невестка всем хороша: добрая, работящая, воду и дрова для чума заготовляет, никогда слова грубого не скажет.

Только однажды заболела у невестки голова. С каждым днем все хуже становится. Сказал старик-сова своей старухе:

— Хороша невестка наша, да как бы не умерла она.

Ответила старуха-сова:

— Недалеко от нас живет, говорят, шаман-мышелов. Нужно его позвать, может быть, он вылечит нашу невестку.

Пошел сын совы за шаманом-мышеловом, привел его в дом, тот сказал:

— Сделайте для больной чум из дерна. Пока я лечить буду, в этот чум не входите.

Сделали совы чум из дерна. Внесли туда больную. Вместе с ней шаман-мышелов вошел. Семь дней лечит. Совы и близко к чуму подойти не смеют.

Через семь дней стих голос шамана. Потом он сказал:

— Откройте двери чума.

Открыл старик-сова двери чума, и шаман-мышелов оттуда стрелой вылетел. Послушала старуха-сова и прошептала:

— Не слышно больше стонов нашей больной. Наверно, она поправилась.

Вошли совы в чум, а от дочери канюков только косточки остались. У старика-совы, у его старухи, у их единственного сына слезы так и полились. Словно аргиши^[19], текут у них слезы по обеим сторонам клювов.

Стали канюки перекочевывать в теплые страны, увидели, как плачут совы, и спросили:

— Чего вы так плачете? Есть у нас ведь еще женские шапки, невесты есть. Если одна умерла, другую дадим.

Сказал старик-сова:

— С женами из других мест нам не посчастливилось. Будем мы зимовать в своей тундровой земле на дернистом хребте. Может быть, в этих местах найдем невесту своему сыну.

Улетели канюки, а совы опять плакать стали. Так плакали, что глаза у них закрылись. С той поры и не видят совы дневного света.

Этой сказке конец.

Сын хозяина Ябта Саля

Маленькая ивняковая речка. Среди ивняка стоит наш чумик. Покрыт, где травой, где кусками нюка^[20]. Наша мать сделала из ивняка маленький деревянный невод. Этим неводом она перегородила речку, потому что в ней много рыбы. Наш деревянный невод постоянно наполнен рыбой. Зимой мать делает силки и ставит их. В силки попадаются куропатки. Зимой иногда у нас бывает так: если вечером поедим, утром нечего есть, утром поедим — вечером нечего есть. Не помню, с каких пор мать нас так растит.

У меня есть маленький брат, ему семь лет. Так мы и живем в нашем чумике, что нам делать на улице? Через некоторое время, слышно, приехал один ездок.

Мать так сказала:

— Вот приехал человек, который нас ищет.

Я ответила:

— Ведь мы никого не знаем, кто нас может искать?

Мать-старуха так сказала:

— Мы живем, скрываясь от людей.

Этот мужчина проехал около самых дверей. Наконечником хорея^[21] он приподнял край двери. Наконечник был шириной со шкуру осеннего теленка. Приехавший так сказал:

— Жена Ябта Саля, мы ищем тебя десять лет, с тех пор как убили Хозяина Ябта Саля. Девочка-то у тебя была, а сына ты, видимо, в утробе носила. Ты спряталась в кустах на ивняковой речке. Теперь я тебя нашел по следам. В поисках тебя мы загнали много оленей, мы ноги истоптали. Жена Хозяина Ябта Саля, ты постарела. Если бы я тебя нашел раньше, взял бы тебя в жены. Теперь ты мне не нужна. Отдай мне твоего сына. Он вырастет — нас убьет.

Мать моя спрятала сына за спину. Она так ответила:

— Как я его отдам, ведь я вместе с ним ложусь, вместе с ним встаю? Если умереть, так вместе умрем!

Наконечник своего хорея он запустил в чум. Поддел меня и вытащил на наконечнике на улицу и так сказал:

— Женщина Хозяина Ябта Саля, вместо тебя я увожу твою дочь, а послезавтра я приеду, чтобы убить твоего сына. Теперь, когда я вас нашел, далеко вы не уйдете.

У Хан Хаденгота (так звали приезжего) были запряжены два быка, он дернул вожжу и поехал. Моя мать кричит ему вслед:

— Хан Хаденгота, ты увез мою дочь. Оставь мне моего мальчика!

Долго ли мы едем, коротко ли едем, впереди показалось стойбище — около пятидесяти чумов. Мы приехали к этим чумам. Он так сказал:

— Вот мой чум, иди туда!

Вот я направилась к чуму. Как я войду в незнакомый чум? Около него была нарта, на которую кладут шесты, я села на передок этой нарты. Хан Хаденгота распряг своих оленей. Из чума люди выходят и заходят обратно, и никто не говорит: «Ведь здесь, оказывается, человек». Наступил вечер. Хан Хаденгота так сказал:

— Дочь Хозяина Ябта Саля, заходи в чум! Тебя не убьем.

Я вошла в чум, осторожненько села на конец половых досок. То ли жена его, то ли сестра его поставила еду на стол. Он так приказал:

— Накормите девочку!

Молодая женщина сказала мне:

— Подвигайся к еде.

Я села поближе к еде, стала есть хорошее мясо и думаю: «Я-то здесь ем, а мои родные без еды, наверное, сидят». Вот они легли спать. Я улеглась около двери на конце половых досок. Ночь переночевали. Утром Хан Хаденгота так сказал:

— В жены ты еще мала, наверное, пока ты поработаешь. В чуме у нас работы нет, будешь караулить оленей. Когда достигнешь зрелого возраста, мы тогда, наверное, тебя возьмем в жены.

Вот он меня направил в стадо к оленям. Целую неделю я иду до края оленьего стада: оленей очень много. Через неделю дошла до конца стада, обошла его кругом. Целую неделю собираю стадо, подгоняю оленей к чумам. На дороге оказался холм, по нему я гоню стадо.

Олени спустились на другую сторону холма. У подножия его начиналась река. Из низины со стороны реки слышится плач. То кто-то заплачет, то перестанет. Я пошла туда посмотреть, смотрю, а это мой маленький брат. Он тащит худую паницу^[22] матери и плачет.

Я так спросила:

— Зачем ты пришел сюда?

— Моя мать меня отправила, дала мне старую паницу и сказала: «Укроешься ею. Придет Хан Хаденгота, убьет тебя. Пусть ты умрешь не на моих глазах».

Вот мы оставили оленей и побежали неизвестно куда. Маленького брата я веду за руку.

Через некоторое время мы спускаемся к равнине. Как только мы спустились, оказалось, что равнина прилегает к морю. Там был мыс. Мы подошли к основанию мыса и увидели небольшой склон. Разве на этом склоне когда-то были чумовища? Да, мы ходим прямо по чумовищам. Только обломки шестов лежат, нюки все оборвались. Тут, наверное, когда-то была целая сотня чумов. Кости покойников лежат, как сухой ивняк.

Я так сказала:

— Мать говорила, что у нас была целая сотня чумов. Жители семи земель напали на нас, чтобы отнять наше имущество.

Среди разбитых чумов был один железный. Его железные шесты заржавели в земле. Рядом виднелось озеро. На другой его стороне стояла нарта, между ее полозьями был воткнут в землю хорей. Мы пришли туда. Полозья железной нарты вросли в землю. Я так сказала:

— Это нарта нашего отца, Хозяина Ябта Саля.

Осмотрели мы эту нарту. Потом я взглянула на большой холм. Там ездоки стоят и кричат:

— Дочь Хозяина Ябта Саля, зачем ты убежала? Поймаем тебя и прижмем на конце мыса.

Едущие впереди стоя гонят оленей. Я схватила воткнутый между полозьями отцовской нарты хорей и держу его в одной руке, как посох, а другой рукой веду маленького брата. Вот мы дошли до конца мыса. Тут двигаются льдины. Я железным хореем оттолкнулась от конца мыса и прыгнула. Опустились мы с братом на плывущую льдину. Тут я выдернула хорей.

Хан Хаденгота, слышно, кричит:

— Зачем мы ее упустили? Мальчишка, оказывается, очень бойкий, мы на оленях не можем догнать! Когда вырастет, он нас убьет. Теперь мы их долго не найдем.

Так мы целые две недели прыгаем по льдинам. Через две недели дошли до земли. То ли был тут изгиб, то ли нет, мы поднялись на берег, на отлогий мыс. Я воткнула хорей в землю, Хан Хаденгота пусть скажет: «Дочь хозяина Тонкого мыса здесь поднялась».

Зашагали мы в тундру. Идем туда, куда ведут нас ноги.

Наступило лето. Тут мы находим птенчиков и едим их, ягоды и морошка тоже еда. Так мы живем целое лето.

Пришла зима. Мороз, холодно. Если сильно замерзнем, мы забираемся под мягкий снег. Мой маленький брат просит:

— Я есть хочу!

Я говорю:

— Где я еду возьму?

Вот мы идем. Наконец я увидела впереди огонь, мы направились прямо к нему. Темно. Поднялись на песчаный холм. На этом холме чумы стоят. Там и тут огоньки мелькают. Мы вошли в ближний чум. Там горел костер, и люди ели. Я села на дрова около двери. Чум полон людей, но они будто и не видят, что мы пришли, разговаривают между собой.

Я сама заговорила:

— Я-то большая, я потерплю, дали бы для маленького братишки кусочек!

Старший из них, слышно, сказал:

— Ого, наш огонь зашумел что-то, к плохому ли это?

Я так сказала:

— Это не огонь, это я говорю!

Они ничего не дали. Я второй раз попросила:

— Дайте кусочек для братишки, он есть хочет!

Женщина так сказала:

— Наш огонь к плохому, видно, зашумел?

Вот мы с братом улеглись на край лат^[23], заснули. Я проснулась — никакого чума нет. Рядом покойников много, а мы лежим около большущего гроба. Тут я брату сказала:

— Мы словно ума лишились — зашли к мертвым!

Пошли дальше. Перед нами раскинулась большая-большая река, стали подниматься по ней вверх. Насколько глаз хватает — берега реки покрыты лесом.

Так мы идем месяц. Холодно. В лесу можно от ветра укрыться, не как в тундре. Через некоторое время на краю леса показался один чум. По берегу реки олени бродят. Дошли мы до того чума. Прежде чем войти, я огляделась и увидела очень большие лыжи, словно с когтями, и подумала: «Что это такое?»

Мы вошли в чум. Там одна девушка сидит и шьет. На противоположной стороне человек спит, только суконное одеяло растянуто.

Девушка шепотом спросила:

— Вы кто?

И показывает на дверь. Мы тут же потихоньку вышли на улицу. Девушка так говорила:

— Дочь Хозяина Ябта Саля, ты в этой земле не скроешься; в чуме ведь человек спит, он вас ищет. Он теперь устал, поэтому спит. Это Ламба Хаденгота, брат Хан Хаденгота.

Я так сказала:

— Мы от Хан Хаденгота ушли.

Девушка тут же зашагала к своему аргишу, развязала веревки у грузовой нарты, дала нам сушеного мяса и растопленного оленьего сала:

— Это вам на ночь. А теперь идите к ямочке, вырытой оленями. Этой паницей^[24] будете укрываться ночью. Приходите завтра, когда его не будет. Я — сестра Ламба Хаденгота. Жены у него нет. Если вы завтра придете, я вам помогу.

Мы дошли до пастбища и улеглись в яме, вырытой оленями, и, укрывшись паницей, выспались. Утром Ламба Хаденгота, слышно, спрашивает:

— Кто вчера приходил? Я голоса слышал.

Девушка отвечает:

— Никто не приходил. Может, я сама с собой говорила.

Я так сказала:

— Братец, теперь пойдем, он, наверное, ушел.

Мы зашагали к чуму. Действительно, он ушел. Мы вошли, девушка была одна. Она сварила пищу и накормила нас. Накормив, одела и так сказала:

— Теперь в ближних местах для вас хороших людей нет. Вы идите все время вверх по этой реке. Придете к концу реки. Там увидите семь больших сопок. До них будете идти целый месяц. Подниметесь на эти сопки. Посмотрите — там будет семьдесят чумов. Это чумы Семи Сохо. Семь братьев Сохо тоже не сидят на месте, они ищут твоего брата. Эти семь братьев Сохо, когда убивали твоего отца, тоже помогали. По другую сторону этих семи сопок будет другая река, она называется Нерцьте. В тех чумах живет младшая сестра Семи Сохо, она добрая. Она вам укажет, что делать. Она, может, вас спрячет и вырастит брата.

Вот мы опять зашагали. Верно, идем целый месяц. Через месяц показались семь сопок Сохо. Очень большие были сопки. Мы поднялись на среднюю. Я смотрю по сторонам: действительно, видны семьдесят чумов. Оленей очень много. Я думаю: «А может, это олени моего отца?» Назад взглянула — виден чум Ламба Хаденгота.

К показавшимся чумам мы идем целую неделю. Не дойдя до них, очутились на пастбище.

Я так крикнула:

— Мой братец, останься здесь!

Наступил вечер. Я оставила брата в ивняке. Сама вместе с оленями незаметно подошла к чуму. В конце аргиша, сидя на нарте, шила девушка. Я подошла к ней. Она так сказала:

— Дочь Хозяина Ябта Саля, прийти-то ты пришла, а брата потеряла, что ли?

— Нет, не потеряла. Я его оставила в ивняке.

— Вас все ищут. Днем и ночью Семь Сохо ездят. Они хотят убить твоего брата, пока он не вырос, боятся мести. Ради наживы Семь Сохо много невинных людей погубили.

Девушка вошла в чум.

— Пока нет моих братьев, я тебя накормлю.

Она быстро сварила пищу, накормила меня. Когда поели, она так сказала:

— Я твоего брата выращу, вырастить человека — это хорошее дело. Вырастет он, я за него пойду замуж, если он возьмет меня. Теперь слушай: вы пойдете вниз по реке Нерцьте, найдете очень большой ручей. По нему дойдете до устья реки. В устье этой реки есть дорога, пойдете по ней. Дорога уходит в ивняк, там нарты стоят. В них все есть. Вы поставите свой чум в очень густом ивняке, чтобы до вас нельзя было добраться. Для варева будете брать оленей из стада. В нартах найдете аркан. Олени будут ходить по берегу реки. Только брата не отпускай далеко. Если будете варить, то топите ночью.

Вот я пошла к брату. Накормила его. Потом мы зашагали. Спустились вниз по реке. Действительно, дошли до большого ручья. По этому месту дорога шла. Она привела нас в ивняк. Здесь грузовых нарт много было.

Мы развязали грузовые нарты, нюки и все, что нужно, и спрятались в густом ивняке. Поставили себе чум. Я хожу за едой для нас по краю ивняка. Олени по берегу большого ручья ходят. Сколько я могу, столько и беру, с братом мы их ночью таскаем.

Так живем мы десять лет. Костер разжигаем ночью. Днем мой брат никуда не ходит. Через десять лет мой брат сказал:

— Надоело мне жить в ивняке. Ты проведай сестру Семи Сохо. Что она скажет?

Я так сказала:

— Теперь ты, наверное, вырос, достиг совершеннолетия. Если за тебя возьмется один человек, ты, наверное, одолеешь его.

Вот мы зашагали вверх по ручью. Когда идем, я отстаю от брата, а он меня ждет. Я смотрю на брата, который ушел вперед, и любуюсь: плечи у него широкие, талия тонкая. Я думаю: «У моего брата нет имени. Пусть его будут звать Нинмя Ябтако». Когда я догнала брата, он сказал:

— Очень ты тихо идешь!

Я так ответила:

— Когда-то я тебя водила за руку, ты тоже тихо шел.

Так и идем мы. Показались чумы. Я так сказала:

— Ты пока останься здесь. Мужчин, наверное, нет дома. Что скажет сестра Семи Сохо?

После этих слов я зашагала к чумам. Пришла. Сестра Сохо шьет, сидя на нарте. Она так сказала:

— Дочь Хозяина Ябта Саля, ты выросла. Теперь послушай меня: младшего Сохо никакое оружие не возьмет. Его смерть всегда с ним. У него есть нож. Умереть он может только от своего ножа. Его нож не поддается ни колдовству, ни шаману, ни оружию. Ты, может быть, убьешь его этим ножом. Мне, видимо, придется взять для тебя это оружие. Теперь вы с братом идите в сторону, ночуйте там. Братья мои вечером придут. Я скажу младшему брату: «Вы все время ездите, нужно много одежды. Я шью целыми днями, у меня затупился нож». Он ответит: «Я устал». — «Ну, если так, дай мне твой нож». В полночь ты приходи сюда. Если он услышит, так пусть. Услышит — хорошо, и не услышит — тоже хорошо.

После ее слов мы пошли в сторону. Стемнело. Приехали братья Сохо, распрягли оленей. Они, слышно, говорят:

— Мы не можем найти сына Хозяина Ябта Саля, куда он скрылся? Мертвого найти не можем и живого найти не можем. Мы состаримся, пока его ищем.

Голоса смолкли, наверное, они вошли в чум. В чуме заснули. Ничего не слышно.

Брат мой так сказал:

— Вот теперь я пойду. Ты останься и спи здесь.

Я так ответила:

— Как я останусь спать? Как я смогу уснуть?

Тут же, шагая большими шагами, Нинмя Ябтако ушел. Я подхожу к чуму. Они уже схватились с Младшим Сохо.

Девушка вышла на улицу и так закричала:

— Младший брат Сохо, не могу я смотреть, как вы безвинных людей губите. У тебя другой смерти нет, ты умрешь от своего ножа.

Она отдала нож сыну Хозяина Ябта Саля. Младший ее брат сел на землю и крикнул:

— Младшая сестра моя, я ведь тебя жалел, а ты вот, оказывается, какая! Если б я это знал, убил бы тебя маленькой.

Сестра так ответила:

— Довольно тебе жить, приходят хорошие люди, приходят плохие люди, но никто от тебя живым не уходит. Вы не видите в этом греха. Сына Хозяина Ябта Саля я сама вырастила на краю пастбища в ивняке. Я вас теперь погублю.

Нинмя Ябтако убил Младшего Сохо. Ночь переночевали. Наутро Нинмя Ябтако так сказал:

— Здесь, наверное, мы жить не будем, нужно пригнать оленей.

Вот мы откочевали. Кочуем целый месяц. Через месяц показался чум Ламба Хаденгота. Мы встали на такое место, откуда виден чум:

Нинмя Ябтако так сказал:

— Я пойду в чум Ламба Хаденгота.

Я так ответила:

— Я тоже пойду с тобой.

К виднеющемуся чуму мы ехали недолго. Вошли в него. Девушка была одна. Она так сказала:

— Ламба Хаденгота ушел искать тебя.

Нинмя Ябтако сказал:

— Я пойду по его лыжне. Наутро ваш чум перевезите.

Нинмя Ябтако уехал куда-то. Мы переночевали. Утром разобрали чум и пригнали оленей, сделали это только вдвоем. Стали к чумам Семи Сохо. Поставили свой чум. Нинмя Ябтако нет неделю. Через неделю он пришел и так сказал:

— Ламба Хаденгота и Хан Хаденгота не могли меня найти. А я Ламба Хаденгота сразу нашел. Он был очень сильный, еле его одолел. Хорошо, что он был один. Нам нужно перекочевать в землю отца.

Ночь переночевали. Стали собираться кочевать. Пригнали оленей. Он привязал их к аргишу сестры Семи Сохо и аргишу сестры Ламба Хаденгота. Кочуем. Долго ли, коротко ли кочуем, уже первые олени стали телиться. Вот впереди показался Тонкий мыс.

Когда я была маленькая, этот мыс я по-настоящему не знала. Мыс вытянулся в море. Мы стали чумом на том мысу.

Нинмя Ябтако так сказал:

— У нас ведь была старушка-мать. Пойдем искать ее. Ведь я не помню, где находилась ивняковая речка.

Вот ребята стойбища пригнали оленей. Нинмя Ябтако привязал для меня четырех белолобых оленей.

Сестра Семи Сохо так сказала:

— Мать-то твоя, наверное, жива, возьми с собой паницу и еду.

Я в нарту положила паницу и еду. Тут мы поехали. Едем целый день. У основания этого мыса было длинное заболоченное озеро. От него начиналась ивняковая речка. Мы поднялись по ней. Эта маленькая речка превратилась в настоящую реку с обрывистыми берегами. Мы едем, не пропуская ни одного изгиба ивняковой реки, по каждому изгибу едем.

Через некоторое время увидели мы в ивняке макушку чума. Чум стоял на том же месте. Мы остановились и привязали нарты. Я первая распахнула дверь. В распахнутую дверь вошел брат.

Наша мать совсем старая стала, в углах ее глаз сели лебеди. Сама она сидит на постели согнувшись.

— Кто вы такие? — спросила мать.

Нинмя Ябтако так сказал:

— Старым людям молодых людей трудно узнать. Кто тебя здесь оставил? Что тебя привело сюда?

— Когда-то я сама пришла сюда.

— Как ты сюда пришла, ведь ты очень старая?

— Я ведь не всегда была такой старой.

— Когда тебя оставили, как ты жила и что ела?

— Никто меня не оставлял, я сама сюда пришла.

— У тебя, наверно, были дети, они тебя оставили, или, может, ты бездетная была?

Я так сказала:

— Довольно, не дурачь ее! Мать, давно ты отправила из чума своего сына, дав ему худую паницу. Мы — твои дети, мы живы, не умерли.

Я пошла к нарте за паницей матери. Старушка-мать подбежала к сыну, хочет его поцеловать, но до лица не достает. Я посадила ее на нарту, укутала, дала ей еду.

Мой брат так сказал:

— Теперь ты вези мать в чум. Я пойду искать Хан Хаденгота.

Я поехала домой. Ночь переночевали. Утром я так сказала:

— Ребята стойбища, пригоните оленей! Если брат умрет, я должна посмотреть на него. Я ведь сама брата вырастила.

Я привязала замеченных моим братом четырех белолобых оленей и поехала в неизвестном направлении. В течение пяти дней звенят колечки у моих четырех белолобых. Через пять дней показалась сопка с острой верхушкой. На этой сопке пятьдесят чумов. Я дошла до чума — ни одного мужчины нет, только дети и женщины. Я вошла в чум, спросила:

— Где ваши мужчины?

Женщины сказали так:

— Десять лет его искали, не могли найти. В какой яме вырос сын Хозяина Ябта Саля? Теперь он наших мужчин одних убил, других прогнал и ушел за Хан Хаденгота.

Я так сказала:

— У тебя ведь много было оленей, пригони их. Раньше я целую неделю собирала ваше стадо, а теперь ты собери оленей. Тем временем сын Хозяина Ябта Саля придет.

Женщина оделась, не сказала ни слова против. Она взяла с собой посох и белого лохматого пса, направилась к крайнему чуму. Она, слышно, так сказала:

— Оленей надо пригнать.

Женщину я послала в стадо, а сама стала варить пищу. Еду приготовила, поела, легла спать. Тут я живу три дня. Брата нет. Я то выхожу на улицу, то вхожу в чум. Что-то долго его нет. Я думаю: «Поеду-ка я вслед за ним».

Поехала по дороге. По этой дороге, видимо, Хан Хаденгота ехал на двух быках. За ним мой брат. Я целую неделю еду. Передо мной раскинулась река, по этой реке они поехали вверх. В верховьях реки брат, наверное, прижал его к обрывистому берегу. У Хан Хаденгота упал крайний олень. Так брат его поймал. Теперь они все еще дерутся. Я думаю: «Сестра Семи Сохо ведь говорила, что Хан Хаденгота можно убить так же, как Младшего Сохо».

Туда я с ножом и пошла. Едва я между ними встала, как сразу же вонзила нож. Хан Хаденгота опустил руки и сел на землю. Он так сказал:

— Дочь Хозяина Ябта Саля, ты, оказывается, хитрая. Я думал, что ты встала между нами, жалея меня. А ты вон какая! Как же мне плохо стало. От простого ножа я перенесу рану, а от этого нет. Ты, оказывается, носишь нож, который не поддается колдовству.

После этих слов он упал на спину и умер. Я опрокинула его нарту, а крайнего оленя спустила под обрыв. Его хорей воткнула в землю между полозьями нарт. У моего отца хорей был воткнут так же.

Тут мы забили передового оленя, потом поехали. Теперь мы едем три дня. Через три дня приехали в стойбище Хан Хаденгота. Олени уже были около чумов. Женщина, которая ходила в стадо, сварила пищу. Я думаю: «Она, видимо, боится. Зачем мы будем плохо обращаться с безвинной, она ведь не говорила своим, чтобы были такими. Я так сказала:

— Младший мой брат, она не виновата! Рабы тоже не виноваты, виновные убиты. А эти пусть живут. Живых людей не оставляют на чумовище без еды и крова.

Мы пятьдесят чумов разобрали. Вот уже неделю кочуем. Не дошли до своих чумов. Тут стали, отсюда наши чумы видны.

Мой брат так сказал:

— Пока мы к себе поедем. А эти пятьдесят чумов пусть твоими будут.

Тогда мы поехали к своим чумам. Брат мой взял двух жен: сестру Ламба Хаденгота и сестру Семи Сохо. Справили свадьбу. Пришли в гости и жители пятидесяти чумов.

Нинмя Ябтако так сказал:

— Хотя вы и едите плохое мясо, но вы сидите вместе с нами, что в том плохого? Угощайтесь и живите!

Нинмя Ябтако посадили между двух жен. Вот мы угощаемся неделю. Через неделю кончилась свадьба. Я сама ушла к жителям пятидесяти чумов. Мы с братом живем на таком расстоянии, что видим чумы друг друга, у каждого из нас свое стадо. Старушка-мать живет у меня. С братом мы друг к другу в гости ездим.

Ябтане, Ябтако и Яндоко

Вдали от людных стойбищ одиноко стоит летний домик. Стоит он там, где нет леса, где замедляют бег бурные горные реки, а вершины гор царапают небо. Равнинная, слегка холмистая земля гола, как колено, и ветру не за что зацепиться.

В домике живут двое — Ябтако и Ябтане, брат и сестра, брат старше сестры. Он все дни ходит на диких оленей охотиться. Есть у них Яндоко — песик. Вместе с собачкой Яндоко в домике их — только три живые души. Если надо подвезти к жилью туши хоров^[25], Ябтако впрягается в санки вместе с Яндоко.

Удачлив юноша. Когда на охоте застанет непогода, Ябтако с Яндоко от ветра и снега рогами убитых оленей укрываются — так много оленей брат добывает. Так дружно и живут они. Ябтако все дни на тропах диких оленей пропадает, Ябтане дома остается, камусы^[26] с оленьих ног снимает, сушит их, от мездры^[27] очищает и шьет наряды себе и брату, хозяйство ведет, еду готовит.

Однажды, когда брат с Яндоко ушли на охоту, Ябтане перед работой решила прибрать волосы. Распустила косу, только взялась за гребень — и под самым потолком на одной волосине повисла. Испугалась девушка, все тело до краешков ногтей заныло! Когда опомнилась, стала биться, пытаться вырвать волос руками — волос руки режет! Одна только волосина, а не рвется! Так и висит Ябтане. Весь день висит.

Завечерело. Брат с охоты возвращается. Ябтане уже слышит, что брат с Яндоко на дворе объявились, и тут — волосина то ли лопнула, то ли опустилась — девушка на пол упала. Так и не прибрав волосы, Ябтане скорее принялась готовить еду.

— Ты и волосы не прибрала, — заметил брат. — Чем занималась?

— До косы ли? Весь день с камусами провозилась.

Брат замолк. Погас день, спать улеглись. Утром Ябтако — он же охотник, рано уходит — еще до зари ушел. Вместе с Яндоко они ушли. «Опять косу не прибрала. Чем все занята?» — уже днем представила Ябтане, что скажет брат, и стала прибирать волосы. Только распустила косу — и повисла на одной волосине под самым потолком. Попыталась раскачаться, чтобы оторваться, — не смогла. Хотела разорвать волос руками — руки в кровь изрезала. Волосина только одна, а не рвется! И снова висит Ябтане весь день.

Завечерело. Брат оленьи туши тащил на санках. Вместе с Яндоко тащили. Но вот они уже во дворе, и волос то ли оборвался, то ли распутался — Ябтане на пол упала.

— И камусы не сняла, и волосы не прибрала. Чем же ты все занята? — недовольно ворчал брат.

— Мало ли дел по дому! — обиделась Ябтане.

Ябтако ничего не ответил. После ужина брат из каких-то своих тайников семивершковую саблю вынул и начал ее точить. Весь вечер он ее точил, да так наточил, что, положи поперек лезвия волосину — она тут же пополам.

Утром Ябтако не пошел на охоту, на полати^[28] залез. Там он, может, спал, может, так просто лежал — не шелохнулся, точно нет его. Яндоко в уголке калачиком свернулся, его тоже как будто нет. Когда рассвело, Ябтане принялась за волосы. Только распустила она тяжелые пряди, потянулась за гребнем, услышала, что брат вскочил, взмахнул саблей над самой ее головой, и тут же что-то со звоном на пол упало.

Девушка взглянула на пол и возле ног увидела кисть человеческой руки с браслетом из бубенчиков на запястье. Обрубок руки еще покачивался, прозрачные бубенчики, точно водяные пузырьки, переливались на свету и нежно звенели. Ябтако схватил кисть и, подав ее сестре, сказал:

— Это кисть руки того, кто два дня держал тебя за одну волосину под потолком. Теперь возьми ее и храни. Положи в свою тучейку^[29], горловину зашей, а тучейку спрячь так, чтобы никто не нашел.

На глазах у брата Ябтане положила кисть в тучейку, горловину зашила.

— Когда-то я женюсь, — снова заговорил Ябтако. — Будет у меня сын. Не успеет прорезаться на небе и второй месяц после его рождения, мальчик начнет ползать и говорить. Будет веселым, бойким. Но однажды горько заплачет. Так, без причины разревется. Ты станешь успокаивать его, разные игрушки будешь давать, но он ни одну не возьмет. «Есть у тебя самая красивая игрушка, — будет он твердить, — ту мне дай!» Это он кисть с браслетом из бубенчиков будет просить, но ты, смотри, ни за что не отдавай.

И снова течет жизнь по-прежнему: брат с Яндоко на охоту ходят, Ябтане дома остается — камусы с оленьих ног снимает, рукодельничает. Скучно одной в доме и страшновато после случая с кистью. Однажды — это было около полудня — слух Ябтане уловил, что вроде бы на дворе послышались шаги. И не ошиблась она: из-за приоткрывшейся двери женская голова показалась.

— След моего единственного братца вижу только до края твоего дымохода, а дальше куда он пошел — не вижу, — сказала она. — Не видела ли ты его? Не проходил ли?

— Нет, — пожала плечами Ябтане, — не видела, не знаю. — И словно опомнилась: — Да ты что за дверью-то стоишь? Заходи. Поговорим, свежих жил из оленьих ножек вместе поедим.

— Ой, нет! — всполошилась женщина. — Братище-то твой, наверное, дома! — и хлопнула дверью.

— Нет братишки. Дома ли быть ему? Все дни на охоте, — запоздало сказала Ябтане, а женщины уж и след простыл.

Завечерело. Вернулся брат. Вместе с Яндоко они туши хоров приволокли на чунках^[30].

— Днем кто приходил? — спросил Ябтако. — След вижу.

— Женщина была, — не замедлила Ябтане, — да в дом не решилась зайти. «Братище-то твой, наверное, дома!» — сказала она и хлопнула дверью.

Утром Ябтако не пошел на охоту. На полати залез. Спал ли, просто ли так лежал — не слышно его, точно, кроме Ябтане, в доме нет никого. Яндоко в уголке калачиком свернулся, и его тоже будто нет.

Прибрав волосы, Ябтане, как всегда, занялась камусами. Увлекшись, она вроде бы забыла о присутствии Ябтако и Яндоко. Ровно в полдень объявилась женщина, из-за двери заглядывала.

— Зайди, милая. Не бойся, — первой заговорила Ябтане. — Зайди хоть ненадолго: поговорим, жилами из ног молодых олешек полакомимся. Днем я всегда одна. Скучно.

— Ой, нет! — отозвалась та. — Не нужны мне жилы! Не нуждаюсь! Братище-то твой, наверное, дома!

— Нет братишки. Дома ли быть ему? Все дни на оленьих тропах пропадает, — заверила Ябтане.

Женщина открыла дверь пошире, ступила на порог одной ногой, второй подалась было вперед, чтобы занести ногу, и в этот миг выскочил Ябтако, схватил ее. Сильной и верткой оказалась женщина: так и ускользала от юноши. Когда наступил вечер, на уголках рта выступила у нее розовая пена — так она рвалась на волю! Женщина села на пол, пьяная от усталости.

— Ой! Весь дух ты из меня вытряхнул! — воскликнула она.

— Глупая! — сказал Ябтако. — Я не собираюсь тебя убивать. Я на тебе женюсь.

— Вэй!.. Пусть буду твоей. Пусть! Выйду я за тебя замуж и клянусь, что буду самой верной, самой покорной твоей женой.

И поженились. Два года прошло, и все, как надо, — родился сын. Мальчик быстро рос. Не успел прорезаться в небе второй месяц после рождения, а мальчик уже на четвереньках ползал, заговорил. Мать тогда и сказала озабоченно:

— В зыбку^[31] ребенка скоро нечего будет класть. Схожу я, древесной трухи поищу на подстилку.

— Есть же пока сухой мох, — сказала Ябтане. — Потом я сама схожу.

— Где найдешь его, когда все замерзнет? — отрезала мать. — Да и мне — все с ребенком да с ребенком! Надо же погулять. Пойду трухи поищу! — и, шагнув за дверь, наказала: — А племянничек твой пусть не плачет: и до беды недалеко!

Только скрылась мать за дверью, мальчик — в рев! Ногами и головой бьется об пол, все тело красными пятнами покрылось, нос побелел, губы посинели. Испугалась Ябтане, взяла мальчишку на руки, качала, давала ему разные игрушки, а он швырял их на пол, пуще прежнего ревел и просил:

— Есть у тебя самая красивая игрушка! Ту мне и дай!

«Мать наказывала, чтобы мальчик не плакал: до беды недалеко! — подумала Ябтане и вспомнила о кисти руки с браслетом. — Ее он, может, просит? У меня, кроме кисти, ничего вроде бы нет». И достала тучейку, но кольнуло сердце, и она будто услышала голос брата: «Будет просить кисть с браслетом из бубенчиков, ты не отдавай!»

Ябтане огляделась вокруг: кроме нее и мальчишки, в доме — никого. А малыш ревел, задыхался, весь посинел, руки и ноги стали холодными, и все просил игрушку, самую красивую! Ябтане распорола горловину тучейки и показала кисть с браслетом. Мальчишка залился смехом, будто и вовсе не плакал.

Ябтане подала кисть, и малыш стал кидать ее то к двери, то в переднюю часть комнаты — бубенчики на браслете переливались, звенели, будто смеялись. Ребенок носился за кистью и хохотал. Рад! Рада и Ябтане. Но мальчик замахнулся посильнее, и кисть упала у самой двери. Женщина — она, оказалось, и не ходила за трухой, за дверью стояла, ждала — схватила кисть, взяла сына и исчезла.

Ябтане выбежала на улицу, но разве разглядишь, куда убежали, разве найдешь? Женщина исчезла, и следа нет! Ябтане весь день выбегала на улицу, весь день ждала. Так и не появилась женщина с ребенком. Да и зачем она появилась бы, если она этого только и хотела?

— Ох, и виновата я! — схватилась Ябтане за голову. — Она и трухи-то не искала, за дверью стояла, ждала, когда кисть выкатится!

А день угасал. Далеко, где светила узенькая полоса заката, Ябтане увидела брата и Яндоко. Выбившись из сил, наклоняясь почти до земли, тащат они чунку.

Ябтане прождала весь вечер, но они не появились. Идти навстречу? Стемнело уже. Ночь. Где их в темноте найдешь? И она легла спать, но сон к ней не шел. Ябтане всю ночь прождала, но брат с Яндоко так и не появились. На рассвете она пошла туда, где видела их вечером. Нашла, но Ябтако и Яндоко были мертвы.

Ябтане раскидала туши оленей, вместо них на чунку уложила брата и Яндоко, приволокла домой, положила обоих рядышком на кровать и накрыла одеялом.

— Ох, и дура я! — корила она себя. — Зачем я отдала эту поганую кисть? Пусть мальчишка поревел бы — от капризов еще никто не умирал! Теперь же, сколько ни плачь, толку мало! Мертвый не встанет. Что-то надо делать, куда-то уходить!

Ябтане распутала косу, расчесала волосы, подстригла их, как у мужчины. Достала пимы^[32] брата с узором в семь белых и черных полос, повыше икр и ниже колена подвязками в семь цветов радуги затянула. Ловко надела рубаху брата, поверх нее малицу^[33], подпоясалась, взяла его вересковый лук, облицованный мамонтовым рогом, и вышла на улицу. Встала она на лыжи Ябтако, обшитые выдрой, и пошла куда глаза глядят, куда лыжи катятся.

Месяц идет Ябтане — ни людей, ни жилья. Попросит желудок — дикого оленя убивает. Туши оленей — не тащить же их на себе? — на месте коротких привалов оставляет: зверья и птиц полно, съедят. На исходе зимы Ябтане протерла глаза — не чудится ли? — впереди показалось множество чумов. Людей возле них — видимо-невидимо! То сходятся, то снова разбегаются. «Наверное, в стрельбе состязаются, мишени смотрят», — решила Ябтане и ускорила шаг. Вскоре и ее заметили. Стали кричать:

— Эй, мужчина! Кто ты? Ноги торопи! Забавную игру мы затеяли: девушку делим! Дочь вождя рода Ламдо делим! Надо расколоть стрелой толстую иглу, да вот не можем. Если расколешь иглу от ушка до острия, дочь вождя рода Ламдо — твоя! Хозяин стойбища отдаст ее без всякого выкупа, да еще в придачу сто оленей даст. Скорее шагай! Ноги торопи!

— Велика ли хитрость иглу расколоть! — сказала Ябтане, подойдя к стрелкам.

Она развернула облицованный мамонтовым рогом лук и выстрелила, не замедляя шага, еще издали, и толстая игла от ушка до острия пополам расщепилась.

— Тут мы бессильны! — разом выдохнуло все стойбище. — Равных тебе нет. Сильный — силен. Слабы мы, жилы у нас тонки. Уступаем невесту и разъезжаемся.

Тут Ябтане и посадили женихом за свадебный стол. Невеста и правда красива: от ее взгляда, куда ни глянет, шесты чума будто огнем занимаются. «Не зря, видно, делили невесту: красива!» — подумала Ябтане.

Год живет Ябтане в стойбище зятем. Когда запорхали первые снежинки второй зимы, Ябтане сказала тестю:

— Там, у меня дома, сестра есть. Совсем одна. Соскучилась, наверное. На лик своей земли хотелось бы взглянуть. Отпустишь ты меня или нет?

— О чем разговор? Коли сестра есть, и она одна — ехать надо! Почему же не отпущу? Поезжай, когда тебе надо, и приезжай, как надумаешь.

В тот же день вождь рода Ламдо сани наладил, аргиш растянул. Пригнали на стойбище оленей. До дальнего края, стоящего кучно стада и глаз, не достанет — так много оленей! Хозяин стойбища в нарту своей дочери четырех белых быков запряг. Сто белых быков в аргиш запрягли. К нарте Ябтане тоже четырех белых быков привели, накрыли сиденье нарты шкурой белого оленя. Потом вождь рода Ламдо к саням на самом конце аргиша дочери одну престарелую важенку^[34] привязал, и аргиш тронулся. За престарелой важенкой отделились от стада сто белых оленей и пошли рядом с ней. Видно, потомство пожилой важенки — дети, внуки, правнуки.

Все дальше уходит аргиш от стойбища вождя рода Ламдо. Ябтане прокладывает путь, но сама толком не знает, куда едет. Смыкаются веки — чум разбивают. Откроет день глаза — снова кочуют.

Однажды Ябтане увидела впереди множество чумов. Возле стойбища людское море волнуется. Упряжкам счета нет! Не война ли? Ябтане ведет аргиш прямо на них. А ей навстречу кричат:

— Эй! Мужчина! Ноги оленей торопи! Тонкую иглу надо расколоть! Три года бьемся — и все не можем!

Ябтане подъехала, подошла к стрелкам и сказала:

— Велика ли хитрость тонкую иглу расколоть!

Она развернула облицованный мамонтовым рогом вересковый лук, натянула тетиву, отпустила, и тонкая игла от ушка до острия на две половинки со звоном распалась. Стойбище умолкло на миг, потом выдохнуло:

— Сильный — силен! Нет тебе равных! Кроме дочери своей вождь рода Хаби отдаст двести оленей. Невеста — твоя. Обиды на тебя у нас нет, и на вождя Хаби мы не в обиде!

— Чума своего не разбивайте, к нам заходите, — сказал вождь рода Хаби.

Хаби, оказалось, уже приготовили для них вторую половину чума. Тут и поселились. От лица дочери вождя Хаби, куда она ни взглянет, светло, как от солнца, ее же под дорогими украшениями почти не видать. И стала жить Ябтане в зятьях, с двумя женами.

Прошло два года. Когда закружились над землей снежинки третьей зимы, Ябтане сказала тестю:

— На лик своей земли надо бы взглянуть. Сестренка там у меня осталась. Совсем одна. Соскучилась, наверное. Отпустишь ли?

— Как не отпущу? Если сестренка, и одна, конечно же, скучает! Поезжай, когда тебе надо, и приезжай, как надумаешь.

Пока шли к стойбищу олени, хозяева аргиш растянули, сани сукнами накрыли. Оленей у вождя рода Хаби оказалось гораздо больше, чем у вождя рода Ламдо: и до середины стада глаз не достает. Хозяева стойбища запрягли в аргиш сто пегих^[35] быков. Вождь рода Хаби в нарту своей дочери и в нарту Ябтане по четыре пегих оленя запряг, а к последней нарте аргиша своей дочери двух престарелых важенок пегой масти привязал. Аргиши тронулись, и за двумя пожилыми важенками отделились от стада двести пегих оленей и пошли за аргишами. Пошли с ними и прежние сто белых оленей.

Аргиши кочуют на родину Ябтане к летнему домику. Смежает день веки — чум разбивают, откроет день глаза — снова кочуют. Ябтане попутно на диких оленей охотится, а двум женам говорит:

— Уши и почки оленей собирайте: сестра моя потом, может, навстречу прибежит. Все эти гостинцы и отдадите ей.

Долго ли, коротко ли кочевали, младшая жена говорит старшей:

— Странно! Муж наш одеяния свои никогда не снимает, спит всегда на одном боку и ни разу не повернется ко мне лицом. Мне кажется, он вовсе не мужчина.

— Что ты! — опешила дочь вождя Ламдо. — Не трогай мужчину. Может, стыдлив он?

Находящаяся в стаде Ябтане все это слышала. Вот старшая жена начала умолять младшую:

— Не трогай ты его. Сама знаешь, как он иглы стрелой раскалывал. Отец говорил мне: «Ты, доченька, не перечь мужу, не испытывай его. Слово не так скажешь — всех нас погубить можешь. Если уж он начнет биться с нами — и на одну ночь не хватит нас: всех уложит!»

Дочь вождя рода Хаби промолчала. И снова кочуют они. Ябтане знает, куда едет, а потому уверенно прокладывает путь.

Однажды дочь вождя рода Хаби снова сказала:

— Я все же никак не верю, чтобы он мужчиной был, — и добавила с улыбкой, — когда тронутся аргиши, на этом чумовише^[36] я тучейку под сани брошу. А на новом месте, как станем разбивать чум, ушко нюка^[37] разорву. Схожу к нарте, не найду тучейки и скажу: «Тучейку никак не найду, на чумовище, видимо, выронила, когда постромки^[38] вытаскивала». Тут мы и узнаем: если поедет за тучейкой — женщина, не поедет — мужчина.

Откочевали и чум разбивать начали. Поставили уже остов, принялись нюки натягивать, но дочь вождя рода Хаби обнаружила вдруг, что ушко нюка разорвано. Она побежала к своей нарте и не нашла тучейки.

— Ой, тучейка на том чумовище осталась, — сказала она. — Выпала, видимо, когда постромки вытаскивала.

— Глаза твои где были, если она выпала? — вспыхнула Ябтане. — За тучейкой твоей, что ли, я поеду? Нужна она мне!

И снова они кочуют. Ябтане уверенно прокладывает путь. Иногда они стоят, чтобы олени отдохнули. Дочь же вождя рода Хаби опять шепнула дочери вождя рода Ламдо:

— На этот раз я у него мастеровые инструменты выброшу, а у одного из вандеев^[39] на месте загиба полоз сломаю. Если он поедет за инструментами — мужчина.

Дочь вождя рода Ламдо отговаривала ее, умоляла, чтобы не трогала она его, но та и слушать не желала. Ябтане же слышала весь этот разговор. Тронулись аргиши, и дочь вождя рода Хаби мастеровые инструменты мужа под нарту выбросила. Дочь вождя рода Ламдо глазом косила на нее:

— Не трогай мужчину. Не испытывай!

Аргиши ползли весь день. Когда наступила пора разбивать чум и подошел к упряжке Ябтане аргиш дочери вождя рода Ламдо, они увидели, что аргиш дочери вождя рода Хаби отстал. Далеконько отстал.

— Что с ней? — бросила Ябтане. Не дожидаясь ответа, распорядилась, — распряги оленей своего аргиша, а я посмотрю, что с ней.

— Как не вовремя-то! Грех, что ли, какой? — вопила виновато дочь вождя рода Хаби, когда подъехала Ябтане. — Полоз вандея сломался.

Ябтане взглянула на полоз и велела:

— Сверло мое подай.

Женщина долго рылась под суконными чехлами своей нарты.

— Еще беда! — сообщила она. — Инструменты твои на чумовище остались! Выпали, видимо, когда постромки вытаскивала.

— Часто что-то у тебя все нужное выпадает, — ехидно заметила Ябтане. — Вандей пока оставь здесь, а сама отправляйся и ставь чум. Я поеду. Как же мне без инструментов? И аргиши без них не тронутся!

И Ябтане по следу аргишей помчалась на чумовище.

— Зачем ты смеешься над ним?! Зачем издеваешься? Мужчина, если он торопится, конечно же поедет за инструментами! — такими словами встретила старшая жена младшую.

Утром, пока женщины разбирали чум, Ябтане ремонтировала полоз. Дочь вождя рода Ламдо косилась на дочь вождя рода Хаби, корила ее:

— Ты хоть сейчас-то не смейся над ним! Да и сама спокойно рассуди: разве поехал бы мужчина за тучейкой? Нужна она ему! Думаю, он знает и то, что ты нарочно оставила его инструменты, чтобы испытать. Нельзя так! Был бы он простым человеком, не ходил бы по нашим землям. Верю, что он все слышит. И сейчас он нас слышит. И знает, что ты его проверяешь.

Аргиши ползли с утра до вечера каждый день. Дочь вождя рода Хаби уже не пыталась испытывать мужа, хотя сомнения не покидали ее. «Какой же это мужчина, если и в одежде спит и в постели — всегда спиной к жене?!» — разочарованно думала она, представляя унылое, бесцветное будущее, если таким он будет всю жизнь. «Молодчина!» — похвалила слышавшая ее мысли Ябтане. А на одном из привалов Ябтане сказала:

— До моего летнего домика отсюда — ровно семь кочевок. Сестра моя, должно быть, очень соскучилась. Да и как не соскучиться: с собачкой Яндоко их ведь только двое. Вы пока не трогайтесь: слишком долго уже кочуем, устали и вы, и олени. Я один налегке поеду, а вы, если скучно будет, по следу моей нарты кочуйте — снега его долго не заметут. Я же давний свой обет вернуться домой в таком виде, в каком ушел, выполню, если за все время моего отсутствия сестренка не потеряла девичьей чести.

Услышав это, дочь вождя рода Ламдо с посветлевшим лицом обернулась и посмотрела на удивленную и растерянную дочь вождя рода Хаби — вот, мол, все твои испытания! Когда день открыл веки, Ябтане пригнала оленей. Она запрягла четырех белых быков, постелила на сиденье нарты шкуру белого оленя и, уезжая, наказала:

— Если семь дней будет пурга, не трогайтесь с места. На восьмой день я сам приеду. Обязательно приеду, потому что след моей нарты снегом заметет, и вы плутать будете.

Ябтане к своему домику приехала за день и ночь. Четырех белых оленей привязала по отдельности к четырем столбам, отгребла снег от дверей, дров наколола, повесила на крюке огромный медный котел и сдернула с брата и Яндоко одеяло: сто мышей метнулись в разные стороны! От Ябтако и Яндоко одни кости только остались. Ябтане все до единой собрала косточки, положила их в котел, налила воды, раздула костер и, не зная сна, два дня и две ночи варила. Варила и палочкой перемешивала.

Когда кости превратились в густой навар, похожий на клей, Ябтане опрокинула котел на середину пола. Опрокинула так, что ни одна капля не брызнула в сторону. Потом она легла на кровать, накрылась с головой одеялом и уснула. Три дня и три ночи Ябтане точно мертвая спала. На четвертые сутки она услышала сквозь сон далекий голос:

— Эй, Яндоко, отодвинься, что ли! Бок у меня онемел и руку отдавило.

Ябтане вскочила, подняла лежавший кверху дном котел: Ябтако и Яндоко свернулись на полу калачиком. Еще и позевывали, будто спали. Ябтако встал, потянулся, сел на кровать и удивленно спросил сидевшую уже на своей кровати Ябтане:

— Что это? Почему мы с Яндоко под котлом оказались? Где моя жена? И сын?

— Жена твоя ведьмой была, — сказала спокойно Ябтане. — И сын ее не твоим был: она его еще до тебя от дьявола нажила. Ушли они. Навсегда ушли, и дорогу к ним не найти. И не надо искать.

Ябтане подробно рассказала брату о своих похождениях, о первой и второй «женитьбе», о том, как испытывала ее «младшая жена», о ста мышах, метнувшихся в разные стороны из-под одеяла, о костях, о котле.

— Да, — расширились глаза у брата, сон будто рукой сняло, — так, значит, мы уснули?

— Все это уже в прошлом, — сказала Ябтане и начала торопить брата. — О жизни надо думать. Одевайся скорее. Все свои наряды надень. Жены твои уже сюда кочуют. Теперь у тебя триста свободных оленей. У старшей твоей жены олени все белые. Сама она — дочь вождя рода Ламдо. У младшей твоей жены олени все пегие. Она дочь вождя рода Хаби. С ними я много не разговаривала. На первых порах и ты язык придерживай: догадаться могут. Особенно своенравна младшая жена. А теперь иди и оленей запряги. Они к столбам привязаны. Жены твои сейчас на расстоянии семи кочевок находятся, но ты до их чума за остаток дня и за ночь доедешь. По следу моей нарты поезжай, он тебе будет виден, хотя шесть дней и ночей пурга бесновалась. И помни: пройдете кочевку — на половину чума старшей жены садись, а после следующей кочевки к молодой жене переходи. Не спутай оленей: у старшей жены они белые, у младшей — пегие. Во второй кочевке первыми запряги оленей младшей жены.

И поехал Ябтако. Как его встретили жены, как они живут, этого мы не знаем. И зачем знать? Ябтане же возле своего дома прибирает, кладовые ворошит. Открывает одну — набита она шкурами диких оленей, открывает другую — голубые и белые песцы, серебристые и красные лисицы, есть куницы и даже соболи.

— Жить бы, как жили. На все это добро разве оленей не купили бы? — вздохнула она запоздало.

Ябтане долго любовалась своим богатством. Потом все же закрыла амбары, прибралась в доме, и жизнь вошла в свои обычные берега, словно так всегда и было. А однажды, скорее от безделья, Ябтане надела свои наряды, заплела косу, и, куда ни посмотрит, на стене напротив нее играют солнечные зайчики.

— А ведь и от моего лица светло, как от солнца! — вслух удивилась она. — Выходит, и я не хуже своих «жен»!

На пятый день после отъезда брата аргиши показались. Близко уже подошли.

Ябтане побежала навстречу. Сначала она встала на полоз нарты дочери вождя рода Ламдо, ехавшей вслед за Ябтако. Невестка подала ей уши, почки и языки оленей. Потом Ябтане на полоз нарты дочери вождя рода Хаби вскочила. И та ей подала уши, почки и языки диких оленей, достав их из-под суконных чехлов нарты. Все это Ябтане домой унесла. Когда разбили чум, приезжие сестру мужа в гости позвали. И Ябтане пришла. Младшая жена Ябтако толкнула локтем старшую:

— Брат и сестра что-то уж больно похожи друг на друга. Мне кажется, мужем нашим она была, — показала дочь вождя рода Хаби на Ябтане.

— Что ты говоришь-то? Дети одного отца и одной матери — как же не быть им одинаковыми?! — искренне возмутилась дочь вождя рода Ламдо.

Так они и начали жить. В стороне от жен Ябтане учит брата, когда и каких оленей ему запрягать. Ябтако иногда ездит на охоту. На нарте с собой он возит и Яндоко. Три года прожили они. Пошли дети. Старшая жена родила дочь, младшая — сына. На исходе третьего года Ябтане сказала брату тайком:

— Женам твоим, видимо, глаза родных повидать надо, да и самому тебе на тестей посмотреть нужно — четвертый год пойдет, как жены твои приехали.

Выпал первый снег четвертой зимы, и они откочевали. Месяц кочевали, два, три. Ябтако, как положено мужчине, охотился. Когда вдоль речных берегов потянулись на север проталины, аргиши поднялись на голый хребет. Впереди, на равнине, чумы стойбища вождя рода Ламдо показались. На пологом холме, на расстоянии двух кочевок, чумы стойбища рода Хаби видны. Тут, на голом холме, и решили разбить чум.

Утром из стойбища рода Ламдо к одинокому чуму Ябтако упряжки подлетели. Позже, в первой же половине дня, к чуму на голом хребте и из другого стойбища, как снежный заряд, упряжки повалили. Вождь рода Хаби упряжку свою рядом с нартой вождя рода Ламдо остановил. Гости из обоих стойбищ тут же принялись за сватовство — одни красноречивее других. Сваты из того и другого стойбища так и ходят юлой вокруг одинокого чума. Не видавшие еще такой красавицы, каковой оказалась Ябтане, стали они сватать ее за своих сыновей. Ябтако растерялся.

— Одну лишь девушку как поделю надвое?! Одним пообещаю — другие обидятся.

— За сына вождя рода Ламдо ты меня отдай, — сказала Ябтане, отведя брата в сторону. — Другим же, чтобы не было обидно, — у тебя же скоро дочь вырастет! Дочь свою пообещай. Пусть подождут, пока она вырастет.

И согласился Ябтако выдать сестру за сына вождя рода Ламдо. Чтобы не быть ей без выкупа, попросил сто оленей, десять белых песцов и десяток красных лисиц. Другим же Ябтако пообещал свою дочь.

— Выкупа за нее не надо, — сказал он. — Пусть еще подрастет.

И грянула свадьба. Месяц гуляли. В конце месяца вождь рода Ламдо сказал:

— Долго гуляем. Пора и по чумам. Не век же гулять нам?

Брат и сестра аргиш снарядили, нарты дорогими сукнами покрыли. Сто быков запрягли в аргиш. Вот и увезли Ябтане.

— Младший жених пусть подождет, пока невеста вырастет, — обратился Ябтако ко вторым гостям.

— Подождем, — согласился вождь рода Хаби. — Ведь и раньше мы были вторыми.

Три стойбища разбили чумы так, чтобы видеть друг друга, чтобы в гости ездить, и чтобы беду не проглядеть.

Тут и конец.

Как могучий орел вернул ненцам солнце

Очень давно это было. Много лет тому назад солнце над ненецкой землей не скрывалось с неба. Озера и реки тогда, словно вода в котле, кипели, столько в них было рыбы. От берегов морей до самых лесов паслись оленьи стада. Голубых и белых песцов не переловить было капканами. Каждой весной тучами налетали гуси, утки и лебеди. Весело жилось ненцам в тундре.

А далеко за лесами жил черный коршун. Две головы было у него, два жадных клюва, две пары завистливых глаз. Сколько ни было у него добра, все ему казалось мало. Служили ему верные слуги: злые ястребы.

Раз залетел один ястреб далеко в тундру и увидел, как хорошо живут ненцы. Вернулся он к своему господину, коршуну, все ему рассказал. Тут черный коршун еще чернее стал от зависти. Задумал он хитростью забрать у ненцев солнце. Велел он своим слугам сплести большую сеть. Сам ударился о землю, обернулся толстым купцом. Взял с собой много опьяняющей воды и поехал к ненецким чумам.

Как гостя встретили его ненцы. На шкуры усадили, угостили оленьим мясом и рыбой. А купец стал угощать их опьяняющей водой. От нее закружились головы ненцев. Принялись они петь и плясать, потом все спать повалились.

Толстый купец только этого и ждал. Громким свистом он созвал своих слуг. Прилетела тысяча ястребов. Накинули они сеть на солнце и потащили за собой. Второй раз свистнул купец, прилетела еще тысяча ястребов. Угнали они оленей, истребили голубых и белых песцов, все богатство у ненцев забрали.

А ненцы крепко спали, ничего не слышали. Наконец проснулись и не узнали своей земли. В тундре стояла темная ночь. Дул холодный северный ветер, бушевала пурга. Озера и реки покрылись толстым льдом.

С тех пор стало бродить несчастье по ненецким чумам. Дети рождались слабыми. Старики слепли от дыма костров. Не было солнца — приходилось в холодных темных чумах днем и ночью костры жечь. Раньше ненцы любили песни петь, а без солнца про песни забыли. Только свист пурги да волчий вой слышались в тундре.

А черный двуглавый коршун жил в своем золотом чуме. Солнце, что увел от ненцев, держал он в золотых цепях.

Так прошло много лет. В той стороне, где жил двуглавый коршун, выросли могучий орел и стая орлят. Хотели они, чтобы солнце всем светило, всех грело. Коршун солнца не отдавал. Стали орел и орлята биться с черным коршуном, со злыми ястребами. Бьет черный коршун орла двумя железными клювами, рвет его железными когтями. Ястребы над орлом тучей нависают. Помогают черному коршуну. Но сила у орла могучая, бьется он не на жизнь, а на смерть. И орлята с ним бьются, ястребов клюют, у двуглавого коршуна все перья повыщипывали.

Долго так бились. Наконец высоко в небо взвился орел, поднялся выше облаков и кинулся на черного коршуна. Камнем полетел коршун на землю и упал в тундровое озеро. До самого дна расступились холодные волны, потом снова сомкнулись над черным коршуном. Увидали это ястребы, с криком разлетелись во все стороны. Но орлята догнали их и заклевали всех до одного. А могучий орел разбил золотые цепи и освободил солнце. Стало солнце посередине неба — всем светит, всех греет.

Доходят его лучи и до тундры. Хорошо теперь ненцам в тундре жить, дружно они работают. Развели много оленей, вместе на охоту ходят, бьют песцов и черно-бурых лисиц. По озерам и рекам на лодках-самоходках плавают, рыбу ловят.

Вернулось в ненецкие чумы веселье. Опять ненцы начали песни петь, лучше прежнего. Поется в тех песнях про советскую власть — это она принесла ненцам радость и счастье.

Харючи^[40]

Жили мы только вдвоем с сестрою у самого устья Харючи-Яга. И фамилия наша была Харючи. Я был холостой, она — девица. Я как-то говорю ей:

— После отца, после матери растил я тебя десять лет. Оленей у нас пятьдесят голов: ни прибавляются, ни убывают. Мы живем одни, нам скучно. К людям нам, сестра, надо двинуться. Есть такое, знаю, место: если обозом ехать, три месяца ехать надо. Семь братьев тунгусов там. У них рыбы и гусей много. Зимой на диких оленей охотятся.

Когда сказал так, стали чум разбирать. Оленей запрягли. Я передом пошел, сестра — сзади. Четыре месяца шли, выбрались на большой хребет. Тут я сказал сестре:

— Смотри!

Сестра посмотрела. Под хребтом семь чумов увидела.

— Вот это чумы тунгусов и будут.

Мы на хребте свой чум поставили. Потом четырех оленей запрягли, к тунгусам поехали. Они нас хорошо приняли. Вместе жить захотели. Зиму с ними мы и прожили. Весна наступила, озера вскрылись, гуси прилетели, много гусей. Наступило лето, так гуси и облиняли.

Тунгусы тогда сказали нам:

— Поедем гусей бить.

Я да младший тунгус четырех черных быков для сестры запрягли, а для себя по шесть белых быков. Половину дня ехали. Озеро увидали. Большое озеро. В середине озера было много гусей. Я и младший тунгус взяли по лодке и поплыли по озеру. Стали стрелять. Лодка быстро наполнилась гусями. Я привез три лодки, тунгус — две.

— Довольно, хватит, — сказал тунгус, — не увезти будет.

Гусей на сани сложили. К чумам поехали. Лето прожили. Стала осень. Потом снег выпал. Морозы начались.

Тунгус мне говорит:

— Есть Тунгуска-река. Надо туда двинуться, оленей диких промышлять.

На завтрашний день я со своей сестрой отправился, младший тунгус — со своей. Три недели ехали. У Тунгуски-реки остановились.

Три месяца охотились. Много оленей убили. Убитых оленей обратно домой привезли. Тогда я сказал сестре:

— Теперь нам надо жить лучше: летом добыли много гусей и диких оленей. Своих оленей не будем есть.

Зиму хорошо прожили. Наступила весна. Тунгусы говорят:

— Поедем рыбу ловить.

Выехали три тунгуса, я отправился четвертым. Доехали до устья Тунгуски-реки. Ловили-ловили целое лето. Наступила осень. Много рыбы наловили и на сани сложили.

Доехали до старого места. Стали жить. Три года вместе прожили. Как-то собрались в другое место, старший тунгус и говорит мне:

— Когда ты приехал к нам, у тебя было пятьдесят оленей, сейчас двести стало. Ты холостой, у нас младший тунгус тоже холостой. У тебя есть сестра, у нас тоже есть сестра. Как думаешь, нельзя ли нам сменяться? Ты возьмешь нашу сестру, мы — твою.

Я согласился. В свой чум зашел, то же сестре сказал: она согласилась. Тут сделали свадьбу, большую свадьбу. После свадьбы я сказал тунгусам:

— Поеду на свою родину. Отпустите или нет?

Тунгусы сказали:

— Поедешь, дело твое. Когда вздумаешь — приходи к нам.

Я всех своих оленей взял. Тунгусы мне еще сто голов дали, и я уехал на свою родину, на Харючи-Ягу. На своей родине до сих пор живу.

У племен-народов бывала дружба. Только с богатеями дружбы не бывало.

Селькупы Ича и Черт

Ича жил со своей бабушкой. Однажды собрался Ича на озеро идти. Бабушка осталась одна в чуме. Вышел Ича из чума, к реке спустился, сел в челнок и поплыл вверх по реке.

Недолго плыл. Видит, на воде чирки^[41] сидят. Взял Ича лук, стрелу с железною развилкой-наконечником, надел стрелу на тетиву, нацелился, выстрелил по чиркам и промахнулся! Улетели чирки. Жаль Иче стрелу свою. Подплыл к берегу и пошел искать стрелу.

Нашел.

Воткнулась стрела в кочку. Потянул Ича стрелу, но что такое? Не выдернуть стрелы, будто кто-то держит ее.

В досаде Ича громко крикнул:

— Что это держит мою стрелу?

И вдруг слышит, как эхо отвечает:

«Что это держит мою стрелу?»

Ича начинал злиться:

— Черт, негодная куча, стрелу мою отпусти!

И опять слышит:

«Черт, негодная куча, стрелу мою отпусти!»

Рассердился Ича — стукнул кулаком по кочке. Кулак что-то схватило.

— Эй, черт, негодная куча, кулак мой отпусти!

А эхо вторит:

«Эй, черт, негодная куча, кулак мой отпусти!»

Ударил другим кулаком, но и тот попался.

Совсем рассердился Ича, ударил ногой — ногу кто-то схватил. Ударил другой ногой — и ту поймало. Что делать? Ударил Ича лбом кочку, и лоб прилип. Совсем попался Ича. Закричал:

— Черт, мусорная куча, лоб мой отпусти!

И будто эхо повторяет:

«Черт, мусорная куча, лоб мой отпусти!»

Лежит Ича. Двинуться не может. Что делать? Вдруг черт-старик показался. Идет, смеется:

— У-y! Счастливый капкан мой! Какую пташечку я поймал. Верно, это кукши^[42] птенца я поймал! У-у!

Подошел, схватил Ичу, взвалил на плечо и потащил домой к себе. Принес.

Дочкам своим показывает:

— Дочки, ну-ка, котел берите, воды налейте! На огонь повесьте! Смотрите, какую пташку я поймал!

Чует Ича — черт его варить собирается. Говорит Ича черту:

— Дедушка, что это ты говоришь? Разве в такой маленький котел я хорошо помещусь? Если в нем меня будешь варить, половина жира на землю через край выльется!

— У-y! Внучек, справедливо говоришь!

Говорит черт дочкам:

— Ладно, подождем до завтра! Я завтра за большим котлом схожу, пожалуй!

На следующее утро пошел черт за большим котлом. Ича с дочками черта дома остался. Дочки черта в пологе сидят. Не велел им черт-старик с Ичей играть. Среди дня Ича им говорит:

— А не сделать ли мне для вас красивые, узорные ложечки? Хотите, сделаю?

Дочки закричали:

— Верно, Ича, верно! Ну-ка, сделай!

Ича взял топор, вышел на улицу. К одному дереву подошел, топором постучал, к другому дереву подошел, топором постучал — будто ложки делает. Потом чертовых дочек позвал:

— Ай-да, хорошую ложку делаю! Ай-да! Выгляните на двор, посмотрите сами!

Чертовы дочки были любопытны. Не усидела старшая и вышла к Иче на улицу. Какую ложку ей Ича сделал? Ича ее топором зашиб. Пошел в полог и младшую дочку прикончил. Схватил котел, налил воды, на огонь повесил да чертовых дочек варить стал. Варево на дорогу выставил, чтобы черт увидел.

Сам поймал в лесу двух птичек-сорок и в полог впустил. Щебечут в пологе сороки, будто дочки черта говорят, спорят. Взял Ича пимы^[43] черта-старика, начерпал в пимы золы, привязал к поясу, заткнул за пояс топор и залез на одну из высоких лиственниц, что против двери чертова дома росли. Залез и притаился. Сидит, ждет, что дальше будет.

Вот возвратился черт-старик. Подошел к котлу с варевом, схватил котел, проговорил:

— У-y! Чем-то вкусным пахнет! Возьму с собой!

Дошел до дома. Котел большой притащил. Слышит: в пологе дочки спорят. Крикнул им:

— Что это вы с Ичей играете? Теперь уж Ичин жир на землю не прольется! И большущий же котел я притащил!

А дочки не идут. Слышно, в пологе весело болтают. Ввалился в полог рассерженный черт, поднял полог. Понял черт, что Ича его дочек убил. Заплакал черт, упал на землю. Плачет, песчинки в земле считает, смотрит — не ушел ли Ича в землю. Нет, ничего не видно. Повернулся черт на спину, лежит, звезды считает — не ушел ли Ича в небо. Нет, ничего не видно. Деревья считает черт, смотрит — где Ича? Нигде ничего нет. Куда Ича делся? Куда он ушел?

Вдруг увидел черт, что Ича на лиственнице сидел. Около самого дома на лиственнице! Черт рассердился, схватил топор, стал эту лиственницу рубить. Рубит, рубит. Бежит по лесу медведь. Увидел черта и говорит:

— Дедушка, ты устал, отдохни, я за тебя порублю!

— Дельно говоришь, внучек!

Черт отдал топор медведю, а сам лег.

Медведь раз-другой по дереву ударил и убежал с топором. Черт вскочил, погнался за медведем. Да разве догонишь! Убежал медведь. Взял черт другой топор. Опять рубит, рубит. Прибежала из лесу росомаха:

— Дедушка, отдохни, ты устал, дай я помогу тебе!

— Верно, внучка, помоги!

Отдал росомахе топор, а сам лег.

Росомаха разок-другой рубнула — и бежать! Черт вскочил, погнался за ней. Да где уж! Разве догонишь! Убежала. Что делать? Нет больше топоров у черта. Сел и начал думать. Вспомнил: «У-y! В прошлом году я целый город проглотил. Верно, есть там топоры!»

Стал черт отрыгивать съеденное, отрыгнул топор без топорища. Сделал топорище, надел топор и принялся рубить лиственницу, где Ича сидел. Рубил, рубил.

Бежит из лесу лисица:

— Дедушка, ты устал, давай я тебе помогу!

— Ладно, внученька, помоги, я прилягу!

Отдал черт топор лисице, сам лег, глаза закрыл. Лисичка рубнула разок-другой — и убежала с топором. Вскочил черт, погнался за лисичкой, стал уговаривать ее:

— Внученька, отдай топор, внученька, отдай топор!

Где уж догнать или докричаться! Совсем убежала.

Вдруг слышит черт, как Ича говорит ему:

— Дедушка, ты так совсем надорвешься! Лучше сделаем так: ты ложись под эту лиственницу, рот и глаза распяль пошире, а я прямо в рот тебе спрыгну!

— Верно, внучек, так-то будет лучше!

Лег черт под лиственницу, глаза и рот палочками распялил, чтобы шире были, и лежит.

Ича стал спускаться.

— Что это, внучек, мне в глаза сор летит?

— Потерпи, дедушка, я спускаюсь пониже, это кора с дерева летит!

Спустился Ича еще пониже, взял пимы с золой, которые у него за поясом приготовлены были, и высыпал золу черту в глаза. Только ногами задрыгал черт. Ича спустился, заторопился.

Черта топором зарубил. Костер большой развел и черта сжег.

— Не будешь ты, старик-черт, людей таскать и губить да дочек своих откармливать!

Когда горел черт, от костра большие искры вверх летели. Летели и жужжали, но наверху потухали и в комаров превращались. Вот так родились комары из искр от костра, на котором давно-давно Ича злого старика-черта сжег.

Сказка о Пучике-Чурике

Остался однажды Пучика-Чурика в чуме один. Мать его к щучьему запору пошла. Отец его тетеревов стрелять отправился. Старший брат его тетерок стрелять отправился. Взял Пучика-Чурика нож матери и стал у очага жерди резать. Тут черт-старик к чуму подошел и закричал:

— Пучика-Чурика, куда ушла твоя мать?

— Моя мать к щучьему запору ушла.

— Пойду-ка я твою мать погоняю!

— Ты мою мать не гоняй! Моя мать своим большим топором тебя надвое разрубит: одна твоя половина на небо полетит, другая — в землю уйдет.

— Пучика-Чурика, куда пошел отец твой?

— Отец мой тетеревов стрелять отправился.

— Пойду-ка я твоего отца погоняю!

— Ты моего отца не гоняй. Если отца гонять станешь, отец мой большим мечом-отказом тебя надвое разрубит: одна твоя половина к небу полетит, другая — в землю уйдет.

— Пучика-Чурика, куда ушел твой брат?

— Брат мой тетерок стрелять отправился.

— Пойду-ка я твоего брата погоняю!

— Ты моего брата не гоняй. Мой старший брат большим отказом тебя надвое разрубит: одна твоя половина на небо полетит, другая — в землю уйдет.

Тут черт-старик в чум зашел. Пучика-Чурика под жерди полез и нож свой в рукав засунул.

Черт-старик по ковшику ударил:

— Куда Пучика-Чурика девался?

Ковшик так говорит:

— Я про Пучика-Чурика не скажу. Какую бы еду Пучика-Чурика ни ел — эта еда сначала мне попадает.

Потом по котлу ударил:

— Куда Пучика-Чурика девался?

Котел так сказал:

— Я про Пучика-Чурика не скажу. Какую бы еду Пучика-Чурика ни ел — эта еда сначала мне попадает.

Потом черт по низу все облазил. По низу облазив, по жердям ударил:

— Куда Пучика-Чурика девался?

Жерди так сказали:

— Пучика-Чурика сегодня наши спины резал, вот он под нами и сидит!

Тут черт-старик Пучика-Чурика проглотил. А Пучика-Чурика ножом своим живот черта-старика колоть стал. Черт так и закрутился:

— Брюхо мое кто-то ест!

Пучика-Чурика живот черта-старика распорол и наружу вывалился. Черт-старик из чума выскочил и убежал. Тут мать Пучика-Чурика к чуму подошла, закричала:

— Пучика-Чурика, неси-ка связку щучек в чум!

А Пучика-Чурика так говорит:

— Меня черт проглотил, меня дьявол проглотил.

Потом отец его пришел:

— Пучика-Чурика, неси-ка связки тетеревов в чум!

— Меня черт проглотил, меня дьявол проглотил!

Потом брат его пришел:

— Пучика-Чурика, неси-ка связки тетерок в чум!

— Меня черт проглотил, меня дьявол проглотил!

Тут все со смоляными факелами в чум зашли. Лишь заглянули, видят: Пучика-Чурика весь мазаный-перемазанный сидит. Потом мать его вымыла.

Сыновья Старика морского мыса

Жил старик. Было у него семь сыновей и одна дочка. Однажды старший сын пошел в лес дерево искать, чтобы из него лодку выдолбить. В лесу нашел нужный кедр, срубил его. Упало дерево. Стал парень вершину кедра отрубать. Трудно — дерево толстое, сучковатое. Наконец справился, отрубил верхушку. Только кончил, сел отдохнуть — видит, что к нему из чащи выходит черт. Подошел к парню и говорит:

— Эге, внучек, что ты тут делаешь?

— Да вот, дедушка, для лодки дерево срубил.

Лесной старик спрашивает:

— Чум-то твой далеко ли стоит?

— Да, далеко, очень далеко.

— Ну, внучек, пойдем в твой чум.

— Нет, дедушка, мне ведь лодку делать нужно.

— А ты домой кедр унеси, там и будешь делать.

— Дедушка, как же я унесу такой большой кедр? Не смогу.

— Эх, внучек, когда я прежде такой, как ты, молодой был, когда я с многими ветками толстый кедр срубал, я тоже верхушку отделял, а потом легко, без труда домой его относил. А ты что же?

— Дедушка, попробуй, может, и сейчас ты, как в молодости, поднять кедр можешь?

Лесной старик повернулся, на дерево посмотрел, поднял его и говорит:

— Ладно, внучек, иди вперед, где чум твой, показывай.

Парень топор свой подобрал и домой к чуму побежал. Лесной старик от него не отставал. Подошли к чуму. Старик дерево сбросил на землю, вместе с парнем в чум вошел. В чуме сели. Отец говорит сыну:

— Этого человека накормить надо; чем его кормить будем?

Тут самый младший сын к огню подсел. Взял в руки лук, тамар^[44] на тетиву поставил, лук натянул и по корню огня в очаге выстрелил. Тамар в золу, в землю ушел. В чуме все тихо сидят. Вдруг видят — внизу костра дрожащее древко тамара появилось. Старший сын вскочил, потянул древко вверх и вытащил трехгодовалого детеныша мамонта.

— Вот и угощение гостю!

Дочка старика вскочила, схватила котел, положила в него целиком детеныша мамонта, водой налила, повесила на огонь. Все некоторое время сидели. Сидели и ждали. Вот дочка котел сняла, мясом Мамонтова детеныша корытце деревянное наполнила и лесному старику поставила. Лесной старик чуть-чуть поел, оставил. Старшему своему брату тогда поставила — тот все съел да еще и суп выпил. Поели. Сидят. Лесной старик тоже сидит. Тогда отец, Старик морского мыса, говорит сыновьям:

— Что же сидит этот гость? Поел, посидел; что ему еще надо?

Старший его сын встал, достал со спального места свою шапку, из шкуры головы зверя сшитую, надел и вышел из чума.

Довольно времени прошло. Старик морского мыса говорит лесному старику:

— Чего же ты сидишь? Товарищ твой куда-то ушел, может быть, ждет тебя.

Лесной старик будто не слышит, сидит. Наконец поднялся, вышел из чума, к берегу пошел. Видит: берег в море мысом вытянулся. На вершине мыса семь стальных столбов стоят. На седьмом стальном столбе сидит сын Старика морского мыса. Подошел туда Лесной старик. Видит, около столбов много костей кучей набросано. Куча до неба достает — все погибшие лесные люди-лозы. Сцепился Лесной старик с сыном Старика морского мыса, стали бороться. Никто другого одолеть не может. Тогда Лесной старик сказал:

— Давай лучше мудростью померяемся. Полетим через море, кто из нас долетит, тот победил.

Взялись за руки, полетели. Еще до половины моря не долетели, стал старик уставать. Сын Старика морского мыса попробовал тащить его за руку. Немного погодя Лесной старик вовсе обессилел, упал в море и утонул. Парень так крепко его держал, что руку с лопаткой вырвал, так через море и перелетел. Потом повернулся и домой полетел. В чум пришел, спать лег.

Так дальше и жили. Однажды старший сын снова в лес пошел хорошее дерево искать. Топор взял, за пояс заткнул, тесло^[45] взял, на плечо положил. Идет по лесу. Все согнутые, кривые деревья попадаются. Вот кривую лиственницу увидел. Теслом ее ударил, застряло тесло. Взглянул повыше, а это лесной лоз, протянув руку, стоит, будто лиственница с сучком. Тесло этот лоз и поймал. Парень поднатужился, вырвал тесло, бросил на землю, топор тоже бросил, с лозом схватился и стал бороться. Долго боролись. Упал лесной лоз на колени, по рту его кровь, как пена, пошла. Ударил лоза сын Старика морского мыса, тот надвое раскололся. Падая, лоз зарычал:

— Ну, ладно, сейчас ты одолел, но еще погоди, вспомнишь меня.

Пошел парень домой. Дома никому ничего не сказал, лег спать. Наутро проснулся, увидел, что только младший брат да сестра его живые сидят, а остальные пять братьев и отец с матерью все умерли. Втроем загоревали.

Так одни жить и остались. Однажды братья сестре говорят:

— Ты в чуме нашем живи, а мы пойдем лозов искать. Это они нам такую беду наслали.

Пошли; старший из них — на сторону ночного неба, младший — на солнечную сторону неба. Сказка дальше с младшим пойдет.

Шел он, шел, долго шел. Изголодался, вот-вот с голоду умрет. Однажды увидел следы: олень, видно, шел. Пошел младший по оленьей тропе, видит: лежит спящий олень. А дальше что же он может сделать? Лука у него нет, только посох есть. Бросил парень посох в оленя и попал. Олень тут же растянулся. Подошел к нему, отрезал мяса кусок, немного поел, лег спать. Проснулся и увидел, что впереди него на небе туча растет, черная, как сажа, будто крылья у нее с боков, и огонь в ней сверкает. Ближе придвинулась. Увидел парень, что санки пришли. В них дивные звери запряжены — по обеим сторонам рта огонь вырывается. А на санках человек сидит, шапка такая высокая, что до тучи достает, край ее бороздит. Подъехал человек к парню и спросил:

— Ты из какой земли, человек, и чего ты хочешь здесь?

— Ничего не хочу. Лозы моего отца, мать и братьев погубили. Только двое нас, братьев, да сестра живыми остались. Брат пошел к ночной стороне неба с лозами воевать, я на солнечную сторону пошел узнать, почему моих родителей и братьев убили.

Человек приказал парню:

— Ну-ка, садись на мои санки.

А парень в ответ:

— Как же это я на такие высокие санки заберусь?

Человек взял парня за плечи, поднял и посадил на санки, дверь закрыл и двинулся вперед. Полозья санок его так землю скребли, будто гром гремел. Вот остановились. Человек, слышно, подошел, против глаз парня стенку санок пальцем проткнул и сказал:

— Вот, посмотри на наши игры.

Парень посмотрел в дырку и увидел, как семь богатырей с одной стороны и семь — с другой огромными камнями играют, друг другу бросают. Человек повернулся, поднял камень еще больше тех, которыми богатыри играют, бросил его. Будто гром прогремел, а там, куда камень упал, безводное, безлесное чистое место стало. Дырку, куда парень смотрел, человек закрыл и, слышно, дальше поехал. Ехал-ехал, опять остановился. Дырку открыл и сказал:

— Смотри, скоро мы к твоей земле подъезжать будем.

Правда, парень заметил, будто стали подходить к месту, где чум его стоял. А дальше увидел парень, что большая туча растет, а там лозы брата его совсем одолевают, он уже на коленях ползет. Парень закричал человеку:

— Ты куда делся? Не видишь, что ли, моего брата лозы сейчас убьют!

Человек на санках обернулся, схватил лук и тамар, нацелился и выстрелил — безлесная, безводная пустыня стала землей. Немного погодя земля в море превратилась. Некоторое время прошло, вода потихоньку ушла, земля высохла. Что же увидел парень? Родители его и братья как будто ожили. Подъехали к ним; радости надолго хватило.

Старик морского мыса тому человеку дочку свою в жены отдал. Человек домой уехал. Сын Старика морского мыса на прощанье ему сказал:

— Если ты попадешь в какую-нибудь беду, вспомни меня, позови.

— Ладно, вспомню. Тебя тоже, может быть, небо или земля бедой настигнут, тогда и ты меня вспомни.

Так и жить стали.

Чанкэр

Давно-давно жили два брата. Младшего звали Чанкэр. Однажды сказал старший брат Чанкэру:

— Иди-ка, Чанкэр, нарежь черемуховых веток!

Чанкэр пошел за черемухой. Подошел к кусту, вдруг заметил, что-то солнце закрыло. Взглянул наверх, а там большекрылая птица летит, вот-вот его схватит. Хотел Чанкэр в куст черемухи спрятаться, да поздно. Большекрылая птица схватила его, подняла и понесла. По крыше дядиного чума его ногами протащила. Потом поднялась высоко и понесла в свое гнездо.

Гнездилась она на берегу большого моря. Принесла птица Чанкэра и посадила к своим птенцам в гнездо. Птенцы стали клевать Чанкэра. Плохо и больно ему стало. Он подумал: «Под горой, на мамонтовом плесе, хоть бы выплыл детеныш мамонта!»

Взглянул — верно, выплыл детеныш мамонта. Чанкэр сказал птице:

— Если будешь питаться мясом смертных селькупов, то долго не проживешь. Смотри — вон на мамонтовом плесе детеныш мамонта выплыл. Притащи его, и ешьте.

Большекрылая птица полетела, годовалого детеныша мамонта схватила, в гнездо притащила. Птенцов накормила.

На другой день птенцы опять стали клевать Чанкэра, как только мать их улетела. Тогда Чанкэр стал сильно биться в гнезде. Гнездо раскололось на две стороны: одна половина — на сторону солнца, другая — на сторону месяца. А птенцы не выпали и опять клюют Чанкэра. Он снова сильно стал двигать локтями, и гнездо вместе с деревом упало в море.

Когда дерево падало, посредине моря лодку с семью людьми разбило. Прилетела большекрылая птица, схватила дерево с гнездом за верхушку, машет крыльями, хочет поднять его. А Чанкэр ударил птицу и сломал ей крыло и ногу. Сам прыгнул в воду и поплыл по течению, лежа на спине.

Так прибило его к берегу. Встал он и прислушался: будто звук ударов топора слышится. Пошел на звук и видит издали — это лесной лоз кедр свалил, лодку себе делает. Чанкэр спрятался за вершину кедра, протянул руку, схватил в горсть стружки и бросил лозу в лицо. Удивился лесной лоз:

— Что это? Сколько прежде ни работал, никогда собственные стружки в глаза мне не летели. Почему это сегодня они мне на лицо садятся?

Чанкэр ответил:

— И вовсе не сами эти стружки тебе на лицо сели. Это я их в тебя бросил.

Лоз спросил:

— А ты откуда взялся? Что-то я тебя не вижу.

— Это оттого, что ты устал, — ответил Чанкэр. — Ты усни, а я за тебя поработаю.

Лоз согласился, лег и уснул. Чанкэр взбежал на берег реки, нашел ящерицу и лягушку, притащил, бросил в лодку, и вот лодка сама спустилась, совсем готовая на воде стоит. Проснулся лоз. Чанкэр и сказал:

— Долго же ты, дед, спал. Я целую лодку сделал!

Сели Чанкэр и лоз в лодку. Лоза Чанкэр посадил на корму, выехали они в море, по морю кружат. Убили семь бобров. Лоз весло сломал. Причалили к берегу, развели огонь, поели. Чанкэр челюсть одного бобра спрятал в карман. Стал лоз новое весло делать. Лиственницу нашел, ударил посредине колотушкой и сказал Чанкэру:

— Вот прежде, когда я был молодым, в расщелину дерева, бывало, руку и ногу засуну и дерево пополам как разорву!

Чанкэр руку и ногу в расщелину дерева и сунул, а лоз колотушку вынул, и защемило деревом руку и ногу Чанкэру. Лоз к реке побежал, в лодку сел и поплыл. Плывет и поет: «Теперь целых семь лет сохни тут, Чанкэр!»

А Чанкэр одной рукой из кармана бобровую челюсть вытащил, на расщелину дерева нацелил. Тут же огромная туча пришла, разразилась громом, и дерево в щепки раскололось. Чанкэр освободился. Из другого кармана птичью шкурку достал (она давно у него в кармане лежала). Эту шкурку помял, приклеил себе на спину и полетел к середине моря.

Устал Чанкэр, обессилел. Вынул из кармана оселок^[46], бросил в море, и вырос высокий каменный утес, до неба он доставал. Птичью шкурку Чанкэр снял, снова помял, пошире сделал, на спину прикрепил и полетел. Смотрит вниз на море и видит, что лоз на лодке спешит, уйти старается. Дочек своих из лесу в лодку посадил. Сам на корме сидит.

Чанкэр сел на вершину лиственницы, что склонилась к воде, и превратился в сокола. Сверху спустил петлю-силок из жильной нитки. А лоз на лодке напевает: «Чанкэр в щели лиственницы пусть семь лет, полные семь лет сохнет!»

Вдруг дочкам крикнул:

— Эй, смотрите, какая-то пестрая птица, будто разрисованная, на дереве сидит! Посмотри-ка, дочка, что это за птица?

А в это время нос лодки прямо в жильный силок въехал. Лоз силок потянул, силок с носа лодки соскользнул, и лоза за подбородок поймал. Чанкэр быстро лоза вверх подхватил. Так на дерево и повесил. Сам, как белка-летяга, в лодку влетел, тихо опустился и запел: «Целых семь лет, долгих семь лет здесь виси и сохни!»

Сам посредине лодки лег. Спустя некоторое время к дому жены лоза подъехали. Чанкэр одну из дочек лоза с лодки на берег, как мост, перебросил и по ней вышел на землю. У этой дочки ребра затрещали, сломались. В дом к жене лоза пришел и убил ее. Дальше поехал на лодке, к мачехе лоза. Вторая дочка лоза на корме сидит. К дому мачехи лоза подъехали. Чанкэр и вторую дочку мостом перебросил. На берег сошел по мосту, к дому мачехи лоза пришел. Она ему сказала:

— Ты уж очень торопишься, дыхание твое неспокойное. Подожди, я сперва оденусь, как нужно.

Чанкэр вышел на высокий берег. Туда же мачеха лоза пришла. Стали они бороться. Во время борьбы все выше поднимались, вот уже к небесной туче приблизились. Тут мачеха лоза Чанкэру хвост отрубила (ведь прежде люди все были с хвостами), он упал. Мачеха лоза ему сказала:

— Отныне и впредь все селькупы пусть рождаются бесхвостыми!

А Чанкэр упал в воду, и его понесло вниз по течению. Быстро плыл он, лежа на спине: вода сильно его несла. Долго несла. Наконец прибило его к тому самому кусту черемухи, откуда его унесла большекрылая птица. Вот и топор его, и другие вещи лежат. Взял он топор и пошел домой. Люди его встретили и стали спрашивать:

— Ты, Чанкэр, кажется, в беду попал?

А он молчит.

С той поры много добра своим людям Чанкэр делал. Промысел хороший всегда указывал, злых лозов, которые в лесу людей мучили, убивали. Вот и помнят его люди.

Тыссия

Жил-был человек по имени Тыссия. Были у него сын и дочка. Жили они хорошо и тихо. И вот пришла война. Юраки^[47] убили Тыссию, имущество разграбили, сына и дочку на пустом чумовище покинули. Из всего богатства только одного мальчишку с обратно растущей шерстью оставили.

Мальчик долго сидел и размышлял: как-то жить надо. И начал он работать. Прежде всего сделал из хвойных веток чум. Стали они с сестрой в нем жить.

Однажды брат сказал сестре:

— Ты сиди в чуме, а я пойду на улицу, добыть пищу какую-нибудь надо.

Пошел мальчик в лес. Сестренка его, плача, осталась в чуме одна. Мальчик в лесу пасти-ловушки делать стал. В этот день три пасти сделал, поставил их и домой пошел.

На другой день вернулся осмотреть пасти. Едва дошел и сразу увидел, что одна куропатка в ловушку попалась. Взял он куропатку, сделал еще три пасти, насторожил все шесть пастей и пошел домой. Куропатку они с сестрой сварили, половину ее съели, половину в запас оставили.

На следующее утро опять ушел брат к пастям. Едва подошел, увидел, что две пасти упали. Ближе подошел, понял, что уже двух куропаток пришибло. Вынул их, снова три пасти сделал, все девять пастей насторожил и домой пошел. Опять они с сестрой половину куропатки съели. Остальных про запас оставили.

Наутро брат опять в лес пошел к своим пастям. Подошел и увидел, что теперь три пасти упали. Двух куропаток прихлопнуло, а в третьей пасти какой-то черный зверь лежит. Подумал мальчик: «Вероятно, это ворона несчастная попалась. Зачем, глупая, в мою пасть залезла?» Подошел к пасти ворону вынуть, но в ловушку попалась не ворона, а черная лисица. Обрадовался парень, весело на душе стало, вынул лисицу, насторожил пасти и пошел домой. В чуме съели они с сестрой пополам целую куропатку, другую же спрятали. Лисицу парень ободрал; шкурку сушить повесил.

На следующий день пошел снова к пастям. Издали увидел, что снова три пасти упали, три куропатки, видно, попались. И в четвертой опять черная лисица лежала. Парень сделал еще три пасти, все их насторожил и пошел в свой чум. Там они с сестрой по целой куропатке съели. Затем парень лисицу ободрал, шкуру сушить повесил.

На следующее утро опять торопился парень в лес к своим пастям. На этот раз четыре пасти четырех куропаток добыл, а в пятой — чудесная черная лисица пришиблена. Быстро домой вернулся парень. Сестра сварила по куропатке. Каждый съел свою. А две куропатки про запас спрятали. Снял парень шкуру лисицы, повесил сушиться, и легли спать. Наутро встали, поели. Брат и сказал своей сестре:

— Я сегодня кое-куда поеду. Ты в чуме сиди, жди меня.

Вышел из чума, своего взлохмаченного бычишку в нарты запряг, слегка вожжой ударил. Так подхватил бычишка нарты, что полоз едва снега касался, будто от кончиков глухариного крыла тонкий след оставался. Ехал парень куда глаза глядят. Сам нигде не бывал, ехать куда, не знает. Вдруг увидел, вдали холм стоит высокий, едва до неба вершина не доходит. Парень до него доехал, остановился передохнуть. Солнце уже будто к вечеру повернуло.

Парень сел на нартах, стал раздумывать. Опять что-то вдали показалось. Будто туча растет, будто туманом дыхание оленей над стадом клубится. Все ближе и ближе это облако. Вот уже видно, идет аргиш, на всю ширину тундры растянулся. Еще приблизился. Впереди, видно, ездовая нарта с седоком. Двенадцать быков впряжены. Колени у быков подгибаются. С трудом, подскакивая, быки нарты тащат. Плечи у них по обе стороны шеи, будто бочки для воды.

Подошли нарты близко. С нарт слез человек, подошел к парню и спросил:

— Ты какой земли человек? Откуда пришел?

Парень ответил:

— Где я родился, не знаю, кто я — тоже не знаю. Вот ты человеком меня назвал! То ли я от отца с матерью родился, то ли от развилки дерева — не знаю. А твое имя какое?

Приезжий ответил:

— Мое имя — Хыссия-старик.

Тогда парень сказал:

— А мое имя Тыссия.

— А-а, — сказал старик, — это твоего отца имя! Знаю, знаю. Давно я тут одного Тыссию убил, у него, помню, сын да дочка остались. Так это ты? Ну, а сестра твоя тоже жива?

— Да, жива. А ты, старик, что за глупости вспоминаешь? Лучше дай мне еды, ведь у меня дома сестра голодная осталась.

— Ладно, вот позади аргиш идет. Когда придет, тогда еду и возьмешь.

Старик повернулся, нагнулся над нартой, что-то вытащил.

Парню показалось, будто это бутылка. Он подумал: «Не вино ли это?» Сам-то он никогда раньше вина не видывал, но слыхал, будто какое-то вино бывает. Старик Хыссия сказал ему:

— Подойди сюда! Давай вино пить.

— Что это у тебя за вино? Как его пить буду? Ни утром, ни вечером, сколько живу, не пивал такого и даже не видал! Ну, ладно, если с добрым умом даешь, давай попьем.

Хыссия-старик опять сказал:

— Подойди сюда ближе.

Парень неохотно шагнул к нему. Старик поднес к его рту жидкость, парень глотнул. Будто горчит, а в то же время сладко. Снова глотнул — очень сладко показалось. Ноги стали легкими, сам себя едва слышит. Хыссия-старик убрал вино, собрался дальше ехать, сказал парню:

— Вот позади идущий аргиш придет, там еды себе возьми.

И поехал вперед. Двенадцать быков его, подскакивая, подгибая колени, с трудом нарты подхватили. Аргиш за ним потянулся.

Парень стал нарты аргиша считать. С трудом считает: только одних женских нарт тридцать две, на них сами женщины едут. Посреди них одна девушка ли, молодая женщина ли проехала, будто хозяина водяного дочь. Парень спросил ее:

— Скажи, ты — девушка или какая-либо птица или водяного хозяина дочь? Оленя твоего останови.

Девушка послушно вожжу к себе потянула и переспросила:

— Что ты сказал? Эх, Тыссия, сердце у тебя, видно, такое большое, что с каждым встречным ты пьешь и болтаешь! Вот сейчас позади, в чуме, Хыссия убил моего отца, мать, братьев и других людей, а меня забрал и к себе везет.

— Ты мне сказки не рассказывай. Доставай лучше еду.

Девушка нарту развязала, крышку с нее отбросила, целую тушу оленя руками обхватила, вытащила и парню отдала. Завязала нарту, и аргиш дальше тронулся.

Парень долго сидел и думал: «Поехать мне, что ли, вдогонку за стариком Хыссией? Такое вкусное у него питье». Оленью тушу на дорогу бросил и следом за Хыссией-стариком поехал.

Вечером, только Хыссия остановился, женщины чум поставили, как сзади показался Тыссия.

— Тыссия, ты зачем опять пришел? — спросил старик.

— У тебя такая была вкусная еда, вот я ее запить к тебе приехал, — ответил Тыссия.

— Ладно, входи в чум.

В чум вошли. Женщины им в переднем месте оленью шкуру постелили. Тыссия сел на нее, а старик Хыссия — с той девушкой рядом. Бочку с вином в чум вкатили, в передний угол поставили. Ковшиком стали вино черпать, пить. Хыссия хвастать стал, что у него тридцать жен, каждой он отдельный чум поставил. Вдруг Хыссия спросил:

— Тыссия, а сестра твоя жива?

— Жива.

— А она красивая?

— Да, немножко лучше меня.

— Тыссия, дай мне твою сестру. Какую цену назначишь, ту и дам.

Тыссия, пока сидели, заметил, будто у старика Хыссии одежда поясом его покойного отца подпоясана. Размышлял Тыссия, молчал.

Потом сказал:

— Сестру мою ни за что другое не отдам, только вот за этот пояс с ножом.

Хыссия ничего не сказал. Посидел, помолчал, потом ответил:

— Хе-е! Как отдам я пояс? Вся жизнь моя в нем и есть. Все олени мои, все другое богатство этим поясом добыто.

Тыссия спросил:

— За жену молодую и то не отдашь? Сестру тебе оставлю, да еще трех черных лисиц.

Долго молчал старик Хыссия. Сидел, будто засох. Потом согласился:

— Ладно. Сейчас ты сильнее — бери пояс за сестру и за три черные лисицы. Навек тебе это не удержать. Все равно рано или поздно отберу пояс у тебя.

Обнялись старик с парнем, руки друг другу пожали. Хыссия одной рукой пояс отстегнул, бросил Тыссии. Тот поймал пояс, тело свое им опоясал. После этого опять пить стали. Пили, пока старик Хыссия не свалился и не заснул. Во время сна жены старика стали уговаривать Тыссию:

— Убей его, что ты смотришь!

Он же отвечал им:

— Как я могу человека убить?

Наутро Тыссия домой поехал. В чум вошел, сестра уже ждала его. Он сказал:

— Вот, обещал я тебя одному человеку.

Сестра как услыхала, так навзрыд и заплакала. А Тыссия как только сел, сразу крепко и заснул. Вот уж время к полночи подошло. Слышит сестра, будто на улице звук колокольчика. Потом слышно, человек крепко ругается. Испугалась сестра, стала будить брата. Он нисколько не шевелился. Тогда она схватила топор и обухом его сзади ударила. Брат сразу проснулся, сел:

— Что случилось?

Стал прислушиваться и узнал голос: старик Хыссия на улице ругался, вокруг чума ходил.

— Тыссия! Кто мне красивую сестру обещал? Кто мой пояс с ножом обманом увез?

Тыссия вскочил, заложил дверь чума, нож из ножен вынул. Вот Хыссия дверь нашел, открыл и с отказом в руке, заслоняя глаза от света другой рукой, внутрь чума заглянул, где тут сидит красивая сестра Тыссии. Потом в чум полез и как закричал:

— Вот сейчас я к вам войду!

Только голова и шея Хыссии в чуме показались, Тыссия подскочил и старику горло ножом проткнул. Старик Хыссия ничком свалился. Тыссия сказал сестре:

— Одевайся!

Та послушалась. Тыссия в это время тело старика в хвойный старый чум притащил, уложил. Потом жерди чума на старика свалил и поджег. Своего взлохмаченного бычишку Тыссия убил, на труп старика Хыссии положил и вместе сжег. Сам на нарты старика Хыссии сел и поехал к реке. Едет и поет:

— Боже, вот я какой грех совершил! Не клади мне наказания!

Приехал в чум старика Хыссии, всех тридцать жен его отпустил:

— Идите домой! Кто откуда пришел, обратно пусть идет в свою родную землю.

Для себя Тыссия оставил только ту давешнюю девушку, что по дороге остановил. Всех оленей раздал женам, лишь оленей этой девушки оставил у себя.

Долго так вместе жили.

Однажды утром говорит Тыссия своей жене:

— Ты, наверное, знаешь, были ли у твоих братьев хорошие ездовые олени?

— Да, под горой в стаде, есть три желтых быка, а кончики носов их белые.

Верно, только Тыссия под гору спустился, увидел, как три желтых быка с белыми пятнами на носу в стаде ходят. Мауг аркан^[48] на руку собрал. Стадо оленей мимо него пробежало. Он аркан забросил. Самому большому из желтых быков на шею попал. Тыссия потащил быка к дому. Два других, хоркая, за большим сами пошли.

Привел стадо к чуму. Из середины нарт одну вытащил. Копылья у нее из клыка мамонта. Запряг в эту нарту быков. Вожжевой олень побольше, два других, позади припряженных, на спину вожжевому носы положили.

Потом Тыссия в чуме пестрый сокуй достал, из бобровых шкур выкроенные пимы надел, под сокуй^[49] с бобровой опушкой малицу надел. Вышел на улицу. Из Мамонтова клыка хорей взял. На нарты сел да поехал.

Три белоносых быка так нарты подхватили, что край тучи, по небу идущей, головами задели. Так и поехал он, куда глаза глядят.

Ехал-ехал, огляделся — оказалось, у какого-то озера очутился. Спустился к берегу. Вдруг увидел, что с противоположной стороны озера три нарты с седоками появились и к нему подъезжают.

В первую нарту три белых быка впряжены, белая постель постлана на ней, и седок одет в белый сокуй.

В среднюю нарту три пестрых быка впряжены, пестрая нартовая постель положена, а седок в пестром сокуе.

В последнюю нарту три черных быка впряжены. На ней положена черная постель, и человек — в черном сокуе. Подошли нарты, остановились рядом с Тыссией. Люди с нарт спросили его:

— Какой земли ты человек?

Парень в ответ им:

— А вы какой земли люди?

— Мы три брата Хыссии. Мы к русским ездили, теперь домой возвращаемся. Недавно наш брат старший на эту сторону кочевать ушел. Ты какой земли человек? Ты не видел его здесь?

— Недавно тут какой-то паршивый старичишка Хыссия приходил. Я убил его тогда. Не зря убил, безвинного убивать не буду. Отца моего он погубил, пояс своего покойного отца я у него нашел, за то и убил.

— A-а! Хорошо, что ты сказал! Сам Бог нам тебя послал!

И братья стали наступать на Тыссию.

Он вскочил со своей нарты, схватил из Мамонтова рога сделанную выбивалку для нартовой постели и стал бить братьев Хыссии.

Так бил, что кости их рук и ног в крошки разбил. На нарты братьев посадил, назад повернул оленей, вожжи поймал и отпустил со словами:

— Идите, собирайте ваше войско!

А эти без рук и без ног куда денутся?

Назад поехали.

Тыссия тоже вожжу назад повернул и домой поехал. Добрался до чума, отпустил оленей в и чум вошел. Жене ни слова не произнес.

Долго так жили. Однажды утром Тыссия встал и жене так сказал:

— Сегодня, видно, война будет. Я недавно, когда ездил, трех братьев старика Хыссии побил и назад отправил, велел войско собирать. Сегодня они должны прийти — я этой ночью во сне их видел.

Вышел он на улицу, поймал своих желтых с белыми носами трех быков, в нарты запряг. Жену спросил:

— Ты, может быть, знаешь: у твоего отца или братьев при их жизни были военные или охотничьи ружья, луки или что другое?

Жена ответила:

— Я не знаю, было или не было у них оружия.

Она вышла из чума, долго рылась в своей нарте, но ничего не нашла. Тыссия за ней вышел. Видя, что она ничего нашла, он надел свой сокуй, взял топор и положил на нарту. Жена и сестра с плачем схватили его, хотели удержать, но он сел на нарту и поехал. Как и всегда, быки подхватили так сильно, что он едва к идущей по небу туче не взлетел. К тому самому озеру поехал.

На берег выехал и остановился. Тыссия увидел, что на противоположной стороне озера появилось множество нарт, конца им не видно. Они спустились на середину озера, увидели Тыссию и стали стрелять. Стрелы на него как дождь падают. Тыссия все смотрел, вдруг сказал себе:

— Это что же я сижу?

Вскочил, схватил колотушку для выбивания нартовой постели, из мамонтовой кости сделанную, и под гору бросил. Озеро от сломанного льда как взъерошенное стало. Взглянул — словно чистая тундра открылась. Враги начали тонуть между льдами, а те, которые живыми остались, стали убегать. Некоторые в безумстве друг друга ножами колют, кричат один другому:

— Это ты меня сюда обманом привел!

Тыссия сел на нарту и стал догонять убегающих, пристреливая их из лука. Потом домой повернул оленей. В чум свой лишь вечером приехал.

С той поры Тыссия с женой спокойно жили-поживали.

Хозяйка огня

Говорят, давным-давно это случилось в том стойбище, где семь родов жили и семь чумов стояло.

Однажды собрались все мужчины на охоту. Остались одни женщины да дети в стойбище. Три дня жили, все хорошо было. На третий день к вечеру вот что вышло.

В одном чуме женщина себе еду варила. Подбросила в очаг побольше дров, котел с оленьим мясом подвесила над огнем. Сама села с маленьким ребенком к очагу поближе. Ребенок смеялся на ее коленях, а женщина ему улыбалась.

Вдруг треснуло полено, полетели искры из очага, одна попала ребенку на руку. Заплакал ребенок. Женщина огонь попрекать стала:

— Ты что же это делаешь? Я тебя дровами кормлю, за тобой ухаживаю, а ты моего ребенка обижаешь!

Испугался ребенок материнского крика, еще больше заплакал. Носит его женщина по чуму, на руках качает, а он не унимается. От жалости, от досады шлепнула женщина малыша. Ребенок совсем зашелся. Себя бы женщине винить, а она все на огонь сердится.

— Видишь, что ты наделал! Не будет тебе дров, изрублю тебя, водой залью!

Положила она ребенка в люльку, схватила топор и принялась огонь рубить. Потом набрала в ковшик воды, на очаг плеснула — зашипел огонь и быстро погас.

Женщина сказала:

— Вот теперь будешь знать, как обижать моего сына! Ни одного огонька, ни одной искорки от тебя не осталось!

Не горит огонь. Темно, холодно в чуме. Ребенок жалобно заплакал: озяб он. Опомнилась женщина. Нагнулась над очагом, золу разгребает. Так ведь сама сказала, что ни одной искорки не оставит. И не оставила. А сын все плачет. Мать подумала: «Сбегаю в соседский чум, возьму огня и разожгу очаг».

Побежала к соседям. Только вошла — у них в очаге пламя заколебалось, садиться стало. Потом последний синий огонек струйку дыма пустил и погас.

Женщина к другим соседям побежала. Чуть дверь отворила — и у них не стало огня. Она внутрь даже не вошла, сразу дверь прикрыла. Обошла все стойбище, и всюду огонь гаснул. Еще только в последнем чуме горит.

Там старушка жила, век доживала. Много знала, много видела. Стояла женщина перед чумом, боялась войти. Да что делать? Маленький сын ее совсем замерзнуть может. Вошла.

Пыхнул огонь, задымил и потух. Женщина заплакала. А старуха золу разгребать принялась да искать, нет ли в пепле уголька или искорки. Но не осталось там ни уголька, ни искорки. Холоден и темен очаг.

— Такого никогда еще не бывало, — сказала старуха. — Я свой огонь берегу, кормлю его досыта. Сама спать ложусь, а угольки золой укрываю. Почему огонь погас? Уж не натворила ли ты чего, лягушка холодная? Уж не обидела ли ты огонь в своем очаге?

Женщина головой поникла, молчит.

— Так и есть, — протянула старуха. — Что же теперь делать? Ну, пойдем в твой чум, посмотрим.

Вышли из чума вдвоем. Идут стойбищем. Тихо всюду, темно. Будто покинули стойбище люди, будто вымерло оно.

В чуме женщины ребенок искричался весь, уже и плакать не может. Старушка серное дерево взяла, принялась огонь добывать. Долго трудилась — не разжигается огонь.

Опустила старушка усталые руки, опять женщине сказала:

— Свят огонь в очаге, жизнь нам всем дает. Светит, греет и кормит. Погас огонь — все равно что солнце потухло. Померзнем, пропадем, злая смерть нас возьмет.

Встала старушка на колени и тут Хозяйку огня увидела. Сидит она в уголке очага. Одежда у нее серая, как зола, а кожа отсвечивает, как уголек, что пеплом подернулся.

Покачалась Хозяйка огня вперед-назад и старушке сказала:

— Зачем стараешься? Не будет вам огня. Женщина меня сильно обидела. Лицо мое топором рубила, глаза мои водой залила, злые слова кричала!

Стала старушка просить:

— Не сердись, Хозяйка огня! Сжалься над нами! Эта глупая женщина виновата, другие не виноваты.

Качает головой Хозяйка огня, волосы ее, словно сизый дым, колеблются.

А старушка опять молит:

— Скажи, что сделать, чтобы снова в очагах огонь пылал? Все исполним, что прикажешь.

Хозяйка огня ответила:

— Нет таких слов, нет такой силы ни у меня, ни у вас, чтобы огонь запылал, как прежде. Теперь его только от человеческого сердца зажечь можно.

Сидит молодая женщина, ребенка к груди прижимает, плачет.

Старушка ей говорит:

— Видишь, что ты сделала? Все семь родов людских из-за тебя, неразумной, пропасть должны! Охотники храбрые, как рассерженные медведи, сильные, как лоси, погибнут. Трудолюбивые женщины зачахнут у холодных очагов. И дети малые умрут, и старики, и старухи, потому что нет жизни без огня.

Высохли слезы у женщины. Поднялась она, отдала ребенка старушке и произнесла:

— Береги его!

А сама на камни очага бросилась. Хозяйка огня пальцем до груди ее дотронулась — разом взметнулось пламя, загудел, забушевал огонь в очаге. Только и видно было, как Хозяйка огня обхватила женщину пламенными руками и вместе с искрами в дымовое отверстие унесла.

А старушка сказала:

— Из этого чума пойдет сказка-предание о том, как из живого сердца огонь зажегся. Навеки запомнят селькупы, что в нашем стойбище случилось, и будут беречь огонь в очаге!

Алтайцы Обида марала^[50]

Прибежала красная лиса с зеленых холмов в черный лес. Она в лесу себе норы еще не вырыла, а новости лесные ей уже известны: стал медведь стар. И пошла лиса на весь лес причитать:

— Ай-яй-яй, горе-беда! Наш старейшина, бурый медведь, умирает. Его золотистая шуба поблекла, острые зубы притупились, в лапах силы былой нет. Скорей, скорей! Давайте соберемся, подумаем, кто в нашем черном лесу всех умнее, всех краше, кому хвалу споем, кого на медведево место посадим.

Где девять рек соединялись, у подножья девяти гор, над быстрым ключом мохнатый кедр стоял. Под этим кедром собрались звери из черного леса. Друг другу шубы свои кажут, умом, силой, красотой похваляются.

Старик медведь тоже сюда пришел:

— Что шумите? О чем спорите?

Притихли звери, а лиса острую морду подняла и заверещала:

— Ах, почтенный медведь, нестареющим, крепким будьте, сто лет живите! Мы тут спорим-спорим, а дела решить без вас не можем: кто достойнее, кто красивее всех?

— Всяк по-своему хорош, — проворчал старик.

— Ах, мудрейший, все же мы хотим ваше слово услышать. На кого укажете, тому звери хвалу споют, на почетное место посадят.

А сама свой красный хвост распустила, золотую шерсть языком прихорашивает, белую грудку приглаживает.

И тут звери вдруг увидели бегущего вдали марала. Ногами он вершину горы попирал, ветвистые рога по дну неба след вели.

Лиса еще рта закрыть не успела, а марал уже здесь. Не вспотела от быстрого бега его гладкая шерсть, не заходили чаще его упругие ребра, не вскипела в тугих жилах теплая кровь. Сердце спокойно, ровно бьется, тихо сияют большие глаза. Розовым языком коричневую губу чешет, зубы белеют, смеются.

Медленно встал старый медведь, чихнул, лапу к маралу протянул:

— Вот кто всех краше.

Лиса от зависти за хвост сама себя укусила.

— Хорошо ли живете, благородный марал? — запела она. — Видно, ослабели ваши стройные ноги, в широкой груди дыхания не хватило. Ничтожные белки опередили вас, кривоногая росомаха давно уже здесь, даже медлительный барсук и тот успел раньше вас прийти.

Низко опустил марал ветвисторогую голову, колыхнулась его мохнатая грудь и зазвучал голос, как тростниковая свирель.

— Уважаемая лиса! Белки на этом кедре живут, росомаха на соседнем дереве спала, у барсука нора здесь, за холмом. А я девять долин миновал, девять рек переплыл и через девять гор перевалил.

Поднял голову марал — уши его подобны лепесткам цветов. Рога, тонким ворсом одетые, прозрачны, словно майским медом налиты.

— А ты, лиса, о чем хлопочешь? — рассердился медведь. — Сама, что ли, старейшиной стать задумала?

Отшвырнул он лису подальше, глянул на марала и молвил:

— Прошу вас, благородный марал, займите почетное место.

А лиса уже опять здесь.

— Ха-ха-ха! Бурого марала старейшиной выбрать хотят, петь хвалу ему собираются. Ха-ха, ха-ха! Сейчас-то он красив, а посмотрите на него зимой — голова безрогая, комолая, шея тонкая, шерсть висит клочьями, сам ходит скорчившись, от ветра шатается.

Марал в ответ слов не нашел. Взглянул на зверей — звери молчат. Даже старик-медведь не вспомнил, что каждую весну отрастают у марала новые рога, каждый год прибавляется на рогах марала по новой веточке, и год от года рога ветвистее, а марал чем старше, тем прекраснее.

От горькой обиды упали из глаз марала жгучие слезы, прожгли ему щеки до костей, и кости прогнулись.

Погляди, и сейчас темнеют у него под глазами глубокие впадины. Но глаза от этого еще краше стали, и красоте марала не только звери, но и люди славу поют.

Сто умов

Как стало тепло, прилетел журавль на Алтай, опустился на родное болото и пошел плясать! Ногами перебирает, крыльями хлопает.

Бежала мимо голодная лиса, позавидовала она журавлиной радости, заверещала:

— Смотрю и глазам своим не верю — журавль пляшет! А ведь у него, у бедняги, всего только две ноги.

Глянул журавль на лису — даже клюв разинул: одна, две, три, четыре лапы!

— Ой, — крикнула лиса, — в таком длинном клюве ни одного-то зуба нет…

Стоит улыбается, а зубов у нее не сосчитать! Журавль и голову повесил. Тут лиса еще громче засмеялась:

— Куда ты свои уши спрятал? Нет у тебя ушей! Вот так голова! Ну, а в голове у тебя что?

— Я сюда из-за моря дорогу нашел, — чуть не плачет журавль, — есть, значит, у меня в голове хоть какой-то ум.

— Ох, и несчастный ты, журавль, — две ноги да один ум. Ты на меня погляди: четыре ноги, два уха, полон рот зубов, сто умов и замечательный хвост!

С горя журавль вытянул свою длинную шею и увидел вдали человека с луком и охотничьей сумой.

— Лиса, почтенная лиса, у вас четыре ноги, два уха и замечательный хвост; у вас полон рот зубов, сто умов, но не почуяли вы, что к нам охотник идет! Как нам спастись?

— Мои сто умов всегда сто советов дадут.

Сказала и скрылась в барсучьей норе. Журавль подумал: «И правда же у нее сто умов», — и туда же, за ней!

Никогда охотник такого не видывал, чтобы журавль за лисой гнался. Сунул руку в нору, схватил журавля за длинные ноги и вытащил на свет. Крылья у журавля распустились, повисли, глаза как стеклянные, даже сердце не бьется. «Задохнулся, верно, в норе», — подумал охотник и швырнул журавля на кочку.

Снова сунул руку в нору, лису вытащил. Лиса ушами трясла, зубами кусалась, всеми четырьмя лапами царапалась, а все же попала в охотничью суму. «Пожалуй, и журавля прихвачу», — решил охотник. Обернулся, глянул на кочку, а журавля-то и нет! Высоко в небе летит он, и стрелой не достанешь.

Так погибла лиса, у которой было сто умов, полон рот зубов, четыре ноги, два уха и замечательный хвост. А журавль одним своим умишком пораскинул и то смекнул, как спастись.

Дети зверя Мааны

В стародавние времена жила на Алтае Мааны. Была она чудо-зверем, как кедр вековой, большая. По горам ходила, в долины спускалась — нигде похожего на себя зверя не нашла. И уже начала понемногу стареть. «Я умру, — думала Мааны, — и никто на Алтае меня не вспомнит, забудут все, что жила на земле большая Мааны. Хоть бы родился у меня кто-нибудь…»

Мало ли, много ли времени прошло, и родился у Мааны сын — котенок.

— Расти, расти, малыш! — запела Мааны. — Расти, расти.

А котенок в ответ:

— Мрр-мрр, р-расту, р-расту…

И хоть петь, мурлыкать научился, но вырос он мало, так и остался мелким.

Вторым родился барсук. Этот вырос крупнее кота, но далеко ему было до большой Мааны, и характером был он не в мать. Всегда угрюмый, он днем из дома не выходил, ночью по лесу тяжело ступал, головы не поднимал, звезд, луны не видел.

Третья — росомаха — любила висеть на ветках деревьев. Однажды сорвалась с ветки, упала на лапы, и лапы у нее скривились. Четвертая — рысь — была хороша собой, но так пуглива, что даже на мать поднимала чуткие уши. А на кончиках ушей у нее торчали нарядные кисточки. Пятым родился ирбис-барс. Этот был светлоглаз и отважен. Охотился он высоко в горах, с камня на камень легко, будто птица, перелетал. Шестой — тигр — плавал не хуже Мааны, бегал быстрее барса и рыси. Подстерегая добычу, был нетороплив — мог от восхода солнца до заката лежать, притаившись. Седьмой — лев — смотрел гордо, ходил, высоко подняв свою большую голову. От его голоса содрогались деревья и рушились скалы. Был он самый могучий из семерых, но и этого сына Мааны-мать играючи на траву валила, забавляясь, к облакам подкидывала.

— Ни один на меня не похож, — дивилась большая Мааны, — а все же это мои дети. Когда умру, будет кому обо мне поплакать, пока жива — есть кому меня пожалеть.

Ласково на всех семерых поглядев, Мааны сказала:

— Я хочу есть.

Старший сын — кот, мурлыча песенку, головой о ноги матери потерся и мелкими шагами побежал на добычу. Три дня пропадал. На четвертый принес в зубах малую пташку.

— Этого мне и на один глоток не хватит, — улыбнулась Мааны, — ты сам, дитя, подкрепись немного.

Кот еще три дня птахой забавлялся, лишь на четвертый о еде вспомнил.

— Слушай, сынок, — сказала Мааны, — с твоими повадками трудно будет тебе жить в диком лесу. Ступай к человеку.

Только замолчала Мааны, а кота уже и не видно. Навсегда убежал он из дикого леса.

— Я голодна, — сказала Мааны барсуку.

Тот много не говорил, далеко не бегал. Вытащил из-под камня змею и принес матери. Разгневалась Мааны:

— Ты от меня уйди! За то, что принес змею, сам кормись червями и змеями.

Похрюкивая, роя землю носом, барсук, утра не дожидаясь, в глубь черного леса побежал. Там, на склоне холма, он вырыл просторную нору с восемью входами и выходами, высокую постель из сухих листьев взбил и стал жить в своем большом доме, никого к себе не приглашая, сам ни к кому в гости не наведываясь.

— Я хочу есть, — сказала Мааны росомахе.

Семь дней бродила по лесу кривоногая росомаха, на восьмой принесла матери кости того оленя, чье мясо сама съела.

— Твоего, росомаха, угощенья ждать — с голоду умрешь, — сказала Мааны. — За то, что семь дней пропадала, пусть потомки твои по семь дней добычу выслеживают, пусть никогда они не наедаются досыта, пусть едят с голоду все, что придется.

Росомаха обвила кривыми лапами ствол кедра, и с тех пор Мааны никогда не видала ее.

Четвертой пошла на охоту рысь. Она принесла матери только что добытую косулю.

— Да будет твоя охота всегда так же удачлива, — обрадовалась Мааны. — Твои глаза зоркие, уши чуткие. Хруст сухой ветки ты слышишь на расстоянии дня пути. Тебе в непроходимой чаще леса хорошо будет жить. Там, в дуплах старых деревьев, ты детей своих будешь растить.

И рысь, неслышно ступая, той же ночью убежала в чащобу старого леса.

Теперь на ирбиса-барса посмотрела Мааны. Еще слова сказать не успела, а барс одним прыжком уже вскочил на островершинную скалу, одним ударом лапы повалил горного теке-козла^[51].

Перебросив его через плечо себе на спину, барс на обратном пути поймал быстрого зайца. С двумя подарками мягко прыгнул он вниз к жилищу старой Мааны.

— Ты, ирбис-сынок, всегда живи на высоких скалах, на недоступных камнях. Живи там, где ходят горные теке-козлы и вольные аргали^[52].

Взобрался барс на скалы, убежал в горы, поселился между камней.

Куда пошел тигр, Мааны не знала. Добычу он принес ей, какую она не просила. Он положил к ее ногам убитого охотника. Заплакала, запричитала большая Мааны:

— Ой, сынок, как жестоко твое сердце, как нерасчетлив твой ум. Ты первый с человеком вражду начал, твоя шкура полосами его крови на вечные времена окрашена. Уходи жить туда, где полосы эти будут мало приметны, — в частый камыш, в тростники, в высокую траву. Охоться там, где ни людей, ни скота нет. В хороший год питайся дикими кабанами и оленями, в плохой — лягушек ешь, но не трогай человека! Если человек тебя заметит, он не остановится, пока не настигнет.

С громким жалобным плачем полосатый тигр в тростники ушел.

Теперь отправился на добычу седьмой сын — лев. В лесу охотиться он не захотел, спустился в долину и приволок оттуда убитого всадника и мертвую лошадь.

Мааны-мать чуть ум не потеряла:

— Ох-ох! — стонала она, царапая свою голову. — Ох, жаль мне себя, зачем родила я семерых детей! Ты, седьмой, самый свирепый! На моем Алтае не смей жить! Уходи туда, где не бывает зимней стужи, где не знают лютого осеннего ветра. Может быть, жаркое солнце смягчит твое твердое сердце.

Так услала от себя всех семерых детей жившая когда-то на Алтае большая Мааны. И хотя под старость осталась она одинокой, и хотя, говорят, умирая, никого из детей своих позвать не захотела, все же память о ней жива — дети Мааны по всей земле расселились.

Давайте же споем песню о Мааны-матери и сказку о ней всем людям расскажем.

Ак-Чечек — белый цветок

Далеко-далеко, там, где девять рек в один поток слились, у подножья девяти гор шумел могучими ветвями черный кедр. Под его шелковой хвоей, опершись на крепкий ствол, давным-давно стоял маленький шалаш. В этом шалаше жил пожелтевший от старости, словно дымом окуренный, дед. И были у старика три внучки, одна другой краше.

Вот пошел как-то дед за дровами. Поднялся на лесистую гору, увидел лиственницу с черными ветвями.

— Это дерево на корню высохло. Один раз ударь — оно и упадет.

Вытащил старик из-за пояса острый, как молодой месяц, топор, ударил лезвием по стволу, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочил страшный зверь, да как вцепится зубами в руку!

— Ой, ой! — заплакал старик. — Отпусти, отпусти меня. Я тебе, что хочешь, дам.

— Ладно, — отвечает зверь человечьим голосом, — отдай мне твою любимую внучку.

Пришел старик домой и говорит старшей внучке:

— Не пойдешь ли ты к этому зверю? Я слово дал.

Оглянулась девушка, увидела зверя.

— Лучше, — говорит, — в воду брошусь!

Старик спросил вторую.

— Лучше удавлюсь!

— А ты, Ак-Чечек, мой Белый Цветок, не согласишься ли?

Младшая внучка подняла голову. Ее круглые глаза полны слез:

— Что обещано, то должно быть исполнено. Чему быть, то и будет.

И повел зверь девочку по долинам, по холмам, через реки, сквозь леса. Пришли они на золотую поляну, где лиственницы всегда зеленеют, где светлый ключ без умолку стрекочет, где кукушка кукует весь год. На краю поляны, под боком у синей горы, увидела Ак-Чечек семь сопок, прозрачных, словно вечно голубой лед.

Зверь подошел к средней сопке, ударил лапой — распахнулась в ледяной сопке дверь, и открылся белый высокий дворец. Вошла Ак-Чечек. На столах — расписные чаши с едой. На стенах — двухструнные топшуры^[53] и серебряные свирели-шооры^[54]. Они сами собой звенят, а невидимые певцы песни поют. На привет они не отвечают, на зов не откликаются.

Стала жить Ак-Чечек в сопке голубой, в белом, как лед, дворце. Внутри нет никого, снаружи страшный зверь лежит, сторожит девочку день и ночь. Когда Ак-Чечек в своем худом шалаше жила, она утреннюю зарю песней встречала, зарю вечернюю сказкой провожала. Не с кем ей было теперь посмеяться, слово молвить некому.

А старшие сестры вышли замуж за метких охотников. Вот надумали они проведать маленькую Ак-Чечек.

— Если умерла она, мы о ней поплачем, песню споем, если жива — домой увезем.

Собираясь в дорогу, жирного мяса нажарили, в дорожные мешки-арчимаки сложили. Араки^[55] наварили, в большие меха налили. Оседлали сытых иноходцев^[56] и отправились в путь.

Услыхал страшный зверь топот копыт, увидал двух сестер на резвых конях. Ударил он лапой, и сверкающий ледяной дворец обернулся жалким шалашом. На голой земле — облезлые звериные шкуры, у костра — почерневшая деревянная чашка.

Вышла Ак-Чечек из шалаша, низко сестрам своим поклонилась.

— Милая ты наша Ак-Чечек, — заплакали сестры, — не нужно было тебе деда слушать. Садись на коня, взмахни плетью, и даже птица быстрокрылая тебя не догонит.

— Слова своего я не нарушу, — молвила Ак-Чечек.

— Ох, несчастливая ты родилась, Белый Цветок! — вздыхали сестры. — Видно, гордость твоя заставит тебя умереть здесь, в этом грязном шалаше.

Так, причитая и горюя, съели сестры привезенное мясо, выпили араку, крепкокрепко Ак-Чечек поцеловали, сели на коней и поскакали домой. А страшный зверь ударил лапой — исчез шалаш, и на его месте появился дворец краше прежнего.

И вот хан той земли задумал женить своего старшего сына. Всем людям велел он прийти на свадебный пир. Даже Ак-Чечек услыхала об этом празднике, и даже ее позвали на великий той^[57].

Заплакала она, в первый раз застонала:

— Ах, не петь мне теперь, не плясать больше на праздниках.

Страшный зверь подошел к ней, человечьим голосом заговорил:

— Долго думал я, моя тихая Ак-Чечек, чем тебя одарить, как тебя наградить, — и положил к ее ногам золотой ключ. — Открой большой сундук.

Золотым ключом Ак-Чечек отомкнула алмазный замок. Откинулась кованая крышка. Словно кедровые орехи, насыпаны в сундуке серебряные и золотые украшения. Опустила руки в сундук — будто в белой пене утонули руки в мягких одеждах. Ак-Чечек долго одевалась, выбирая. Но и без выбора если бы она оделась, все равно прекраснее нет никого на земле.

Переступила Ак-Чечек через порог — у порога бархатно-черный конь стоит. Жемчугом украшена узда, молочным блеском сияет серебряное седло, шелковые и жемчужные кисти висят до земли.

В одежде белой, как раннее утро, Ак-Чечек быстро-быстро поскакала на чернобархатном коне. Вот перевалила она через высокие горы, перешла бродом быстрые реки, и услышала позади себя топот копыт и голос густой и низкий, который ласковую песнь пел:

Обернулась Ак-Чечек, увидала юношу.

Он сидит верхом на жемчужно-белом иноходце, на нем шуба, крытая черным шелком, на голове высокая соболья шапка. Лицо у него, как вечерняя луна, — круглое и розовое, черные брови его красоты такой, что и рассказать нельзя.

— Дьякши-ба? Как живете? — поздоровался всадник.

— Дьякши, хорошо живу, — отвечает Ак-Чечек. — Слерде дьякши-ба? Как вы поживаете? — и сама слов своих не слышит.

Сердце будто иголкой прокололо, по коже мороз пробежал. Глаз поднять она не смеет, вниз посмотрела, увидела — ноги юноши вдеты в стремена, медные, большие. Будто опрокинутые чаши, глубоки эти стремена, будто два маленьких солнца, они сияют.

Ак-Чечек и всадник в одно время приехали на великий пир.

Женщины, не мигая, на юношу глядят, из тепши-таза мясо вынуть позабыли, чаши с аракой стынут в руках. Мужчины на Ак-Чечек не дыша смотрят, оборвались их песни, погасли их трубки. И дед, и обе сестры тоже были на этом пиру. Увидели они юношу и вздохнули:

— Если бы наша милая Ак-Чечек с нами жила, этот молодец был бы ей женихом, — сказала старшая сестра.

— Если бы Ак-Чечек на этот пир пришла, она и сама к зверю не воротилась бы, — ответила вторая.

Не узнали они свою Ак-Чечек в ее светлой одежде. Сама Ак-Чечек подойти к ним не посмела.

Солнце прячется за гору, Ак-Чечек садится на бархатно-вороного коня. Повод к себе потянула, тихонько оглянулась, на юношу посмотрела, опустила глаза и хлестнула коня.

Вот уже проехала Ак-Чечек половину пути и опять слышит топот копыт, и опять тот же голос, мягкий и густой, ту же песнь поет:

— Хорошо ли время провели? — слышит Ак-Чечек.

Нежное лицо ее стало белым, как сухое дерево. Слова вымолвить она не может, даже повод уронила. А юноша нагоняет ее, вот-вот поравняется.

Ак-Чечек своего коня поторопила, не оглянувшись ускакала.

У голубой сопки, у золотой двери она спешилась.

— Здравствуй! — говорит ей человечьим голосом страшный зверь. — Весело было тебе на пиру? Каких людей там повидала?

— Хорош ли был праздник, не знаю. Сколько там народу — не считала. У большого хана на великом пиру я только одного человека видела, только о нем думала. Он ездит на жемчужно-белом иноходце, носит шубу черного шелка, соболья высокая шапка на голове у него.

Страшный зверь встряхнулся. Со звоном упала черная шкура. Тот, о ком Ак-Чечек весь день думала, перед ней стоит.

— Добрая моя Ак-Чечек, Белый Цветок! Это я семь лет страшным зверем был, это ты меня человеком сделала, своей верностью злые чары сняла, злое колдовство разрушила.

Топшуры и шооры звенели, гремели; певцы невидимые смеялись и плакали, слагая великую песнь. Наши кайчи-песенники ее подхватили и нам с любовью принесли.

Семеро братьев

В незапамятные времена, когда людей на Алтае еще не было, пришли сюда семеро братьев. Были они крепкие, как семь медноствольных лиственниц, сильные, как семь бурых медведей, и дружные, как семь серых волков.

На земле не нашлось коня, который мог бы поднять хоть одного из них. Кочевали братья пешие, опираясь на семь медных посохов, толщиной в обхват. Когда братья по земле идут, быстрокрылой птице их не догнать; если они по горам шагают, легконогой кабарге^[58] от них не убежать. Косы шестерых старших братьев были сединой, как инеем, подернуты, коса младшего — черна, как крыло черного ворона.

Вот однажды после удачной охоты, сидя у зимнего костра, братья призадумались:

— Мы, шестеро, состарились одинокими. Но седьмой еще молод. Однако на семи горах, на берегах семи рек, в семи лесах — нигде человека не видно. Где найдем жену младшему брату?

Младший на небо посмотрел и молвил:

— Там, в стойбище Улькер-каана, живет светлоликая Алтын-Солоны, стройная, как игла. С ней хотел бы я зажечь один костер, поставить один аил^[59].

Эти слова еще не вспорхнули с губ, глаза, обращенные к созвездию Улькер, еще не мигнули, а братья уже на ноги вскочили, дичь, добытую на охоте, в сумы положили, посохи свои медные подхватили и зашагали вверх по скалам и горам.

Вот поднялись на белую мраморную гору, на синюю гору взошли, на ледяную вершину черной горы вскарабкались. Облака далеко внизу остались, звезды ходят совсем близко, старые — в золотых доспехах, молодые — в доспехах из бронзы. Не спеша, степенно звезды движутся, подолами своих шуб медные посохи братьев задевая.

— Однако, — сказал младший брат, — мне, человеку, родителей своих не ведающему, имен дедов-прадедов не знающему, разве отдаст Улькер-каан свою дочь Алтын-Солоны?

— Да, — отозвался старший, — мы родом-племенем не можем похвалиться, имен дедов-прадедов назвать не сумеем. Ни в песнях, ни в сказках памяти по себе они не оставили. Но зато мы сами прямые и крепкие, как лиственницы, сильные, как медведи, дружные, как серые волки.

И, стукнув посохами, братья шагнули с вершины горы на дно неба.

Почуяв людей, захрапели небесные кони, привязанные к золотой коновязи у входа в золотой шатер Улькер-каана. Услыхав братьев, свирепые псы, прикованные золотыми цепями к серебряным колодам, сели от страха на свои хвосты и заскулили тонкими голосами, как слепые щенята.

Братья прислонили к семи граням золотой коновязи семь медных посохов, сдернули шапки и вошли в золотой шатер. Гостей в шатре не сосчитать. Со всех семи небес, со всей земли собрались сюда на великий пир боги, чудища и герои.

Братья низко и вежливо пирующим поклонились. Семиголовый Дьелбеген-людоед, увидав семерых братьев, семью глотками захохотал:

— А-а-а, ха-ха! А-а-а… Хорошее угощенье ко мне само, на своих ногах пришло! Ха-ха-ха-ха!

Кобон-Очун, силач, ездящий на сине-сером коне, увидав семерых братьев, железной трубки изо рта не вынул, только сильней запыхтел, на братьев сквозь дым посмотрел, но на их поклон не ответил.

Сын небесного царя Тенери-каана, Темир-Мизе, богатырь, ездящий на сером, как железо, коне, даже не обернулся. Кисточка на его лисьей шапке не шелохнулась, коса, перекинутая через левое ухо, не качнулась.

Сам хан Улькер-каан восседал на золотом троне с тремя ступеньками. Глаза его — спокойные озера, нос — ровная гора; усы закинуты за плечи, борода дошла до колен. Низко-низко братья ему поклонились. Улькер-каан правую бровь поднял, левый глаз прищурил:

— Вы, семеро, безлошадные! Вы, семеро, бездомные! Мой шатер земным духом не поганьте, овчинными тулупами моих гостей не смешите!

Семь дней, семь ночей стояли братья, дары свои предлагая. Улькер-каан не хотел их слов слушать, на подарки не смотрел, велел:

— Земные жители, обратно на землю идите!

Но братья стояли, прямые и крепкие, как лиственницы, сильные, как бурые медведи, дружные, как серые волки:

— Работу осилим, какую пожелаете, службу сослужим, какую прикажете. Даров наших не отвергайте, просьбу нашу выслушайте: мы сватать пришли дочь вашу Алтын-Солоны.

Улькер-каан в ответ усмехнулся. Братья продолжали:

— Костер, из двух смолистых ветвей сложенный, будет жарко гореть, детям двух небесных ханов хорошо будет в одном шатре жить. Молодой Темир-Мизе-богатырь и юная Алтын-Солоны друг для друга созданы, друг другу отцами их обещаны.

Сунули братья шапки под мышки, еще ниже поклонились:

— Скажете полдневное высокое солнце достать — достанем, повелите десятидневную луну к порогу прикатить — прикатим.

— Ну, ладно, — вздохнул Улькер-каан, — одолейте черного марала, у которого на рогах семьдесят отростков. Своими рогами этот марал звезды с неба снимает, себе под ноги швыряет и топчет передними копытами. Живет тот марал у берега семи морей, у подножья семидесяти гор с семьюдесятью отрогами. Кто маральи рога принесет и поставит их перед моим шатром вместо коновязи, кто из шкуры марала аркыт-мешок для кислого молока сошьет, тот получит Алтын-Солоны.

Семиголовый Дьелбеген-людоед прежде всех с белой кошмы^[60] поднялся. Он выбежал на зеленый луг, поймал своего синего быка, ухватился за кривые рога и вскочил на широкое седло, чеканенное серебром и бронзой. Яростно крича, свирепо свистя, быка кулаками подбадривая, быстрей волшебной Каан-Кередэ-птицы мчался Дьелбеген-людоед к берегу семи морей, к подножью семидесяти гор с семьюдесятью отрогами.

Сын небесного царя Темир-Мизе-богатырь, размахивая восьмихвостной плетью, скакал быстрее ветра на сером, как железо, коне.

Кобон-Очун-силач, сине-серого коня не щадя, летел, как стрела, пущенная с тугой тетивы.

Семь братьев, на семь медных посохов опираясь, позади всех пешком, не спеша идут. Семь пеших братьев за семь шагов семь верст позади себя оставляют. За семь дней семеро братьев на семь переходов обогнали Дьелбегена.

Людоед Дьелбеген от злости совсем коричневый стал:

— У-у-у! Этих братьев я догоню! Этих братьев я проглочу!

И вот братья уже слышат тяжелый бег быка, уже видят впереди себя на дороге тень бычьих рогов. Старший брат вытянул шею, заглотил горное озеро и выплюнул его на дорогу. Но уже слышен топот серого, как железо, коня, уже видна на дороге тень восьмихвостой плети Темир-Мизе-богатыря.

Второй брат протянул руку к горному кряжу, выдернул лесистую гору и выставил ее на дорогу. Но уже слышен звон сбруи сине-серого коня, видна на дороге тень железной трубки Кобон-Очуна-силача. Третий брат поднял тысячепудовый гранитный валун, сжал в кулаке и швырнул на дорогу острые осколки.

Семеро братьев первыми пришли к берегу семи морей, четвертый брат взбежал на семьдесят гор с семьюдесятью отрогами. Спасаясь от крика, каким четвертый брат кричал, убегая от топота, каким четвертый топал, черный марал выскочил на самый высокий утес семидесятого отрога. Голова его — выше туч, рога за звезды цепляются.

Пятый брат сквозь тучи, сквозь облака увидал зеленые рога с семьюдесятью отростками, снял с плеча железный лук. Он тетиву резко натянул, даже лопатки за спиной стукнулись, и от большого пальца правой руки дым пошел. Быстрая стрела маралу сердце пронзила.

Много не прошло, вернулись семеро братьев в стойбище Улькер-каана. Они поставили ветвистые маральи рога против серебряной двери золотого шатра, как две коновязи. Аркыт-мешок для кислого молока, сшитый из маральей шкуры, они положили к ногам хана. Плотной тучей расстелился аркыт, половину неба закрыв.

Улькер-каан, восседавший на золотом троне с тремя ступеньками, на подарки даже не взглянул, в лицо братьям не смотрел. Один глаз он к луне скосил, другой — к солнцу:

— Сам я охоты вашей не видал, песни о подвигах ваших не слышал. Подождем остальных охотников.

Прежде всех уехавший семиголовый Дьелбеген-людоед вернулся через семь лет. Через десять лет спешился у шатра Темир-Мизе-богатырь. Вместе с ним прискакал Кобон-Очун-силач. Лица их были, как земля, черные, песок скрипел на зубах.

Улькер-каан вздохнул, голову опустил, глаза его туманом заволокло:

— Свою дочь, Алтын-Солоны, я отдам тому, кто самую красивую сказку споет.

— Я, я спою! — заревел на семь голосов семиголовый Дьелбеген.

От его пения птицы слетели с насиженных гнезд; звери, детенышей своих покинув, ринулись в разные стороны; скот умчался с голубых небесных пастбищ.

— Однако, вы очень плохо поете, — сказал Улькер-каан, — замолчите, пожалуйста. Белого скота нашего не гоните, жителей наших не пугайте, стойбище наше не разоряйте.

Дьелбеген от стыда синим стал, как его синий бык. Быстро вскочил он в высокое седло и умчался.

Теперь запел сказку молодой Темир-Мизе-богатырь. Вместе с ним пел и Кобон-Очун-силач.

От унылой этой песни, от тоскливых голосов птицы на лету, а звери на ходу уснули.

— Ваша сказка совсем никудышная, — рассердился Улькер-каан, — сейчас же замолчите.

Кобон-Очун и Темир-Мизе друг на друга не взглянули, собрались, снарядились и по домам поспешили.

Шестой брат взял в руки звучный топшур, пальцами тронул струны, грустную песню протяжно запел. Пугливые птицы к стойбищу прилетели, слушают. Дикие звери прибежали, слушают. Деревья хвоей не шелестят, слушают. На сухостое почки свежим соком налились, кожура треснула, молодые листья к певцу, как к солнцу, потянулись. Теплый-теплый дождь на стойбище пал, теплый-теплый ветер повеял, солнце выше поднялось, и семицветная радуга на плечи певца встала.

Слов нет — рассказать, до чего красивая была эта песня. На далекие созвездия смотрел Улькер-каан, сказку слушая и песне внимая. Колени его ослабли, нижняя губа вытянулась, слезы на бороду упали. Четыре дня слушал, головы к подушке не приклоняя:

— Нет, этих семерых братьев я не могу победить.

И тут в одежде, сотканной из лунного света, вышла сама Алтын-Солоны. Седьмой брат на правое колено пал, за правую руку Алтын-Солоны взял:

— Мы двое один костер на земле разожжем.

— Один шатер поставим, — отозвалась Алтын-Солоны и вместе с братьями стойбище отца своего покинула.

Улькер-каан нижнюю губу до крови прикусил, ногой топнув, лодыжку свихнул. Горькие слезы Улькер-каана падают на землю густым дождем. Из глаз рвутся молнии, голос громом грохочет:

— Этих семерых братьев жестоко я покараю.

А братья уже в просторном аиле пировали, песни пели: справляли свадьбу младшего и Алтын-Солоны. Вдруг с неба посыпался огненный град, упало жаркое звездное пламя.

— Ой, братья мои, — вскричал младший, — на нас идет небесное войско!

Старший брат поднял ледяную вершину горы Белухи, и братья укрылись за ледяной стеной.

Огненный град обрушился на ледник и стучал, не переставая, белое звездное пламя бушевало, не умолкая, и бурные реки талой воды побежали со стен аила.

— Алтын-Солоны, — гремел Улькер-каан, — сейчас же домой вернись!

— Отданная человеку, я с людьми не расстанусь, — ответила Алтын-Солоны.

Тут с неба звезды, как мошкара, посыпались, земные угодья поджигая. Братья сурово наверх посмотрели:

— Не даете нам на земле жить? Хорошо! Мы пойдем к вам на небо.

Алтын-Солоны, светлая звездочка, ни на шаг от своего мужа не отступила. Поднялись на небо и встали развернутым строем Семеро братьев, и рядом с седьмым братом — верная Алтын-Солоны.

Открыто отнять дочь Улькер-каан не смеет, все хочет он с войском зайти с тыла. Но братья всегда настороже, всегда поворачиваются лицом к Улькеру.

Так вечными противниками стоят они на небе друг против друга.

Легенда про Сартак-пая

Давным-давно на Алтае, в устье Ини, жил могучий богатырь Сартак-пай. Коса у него доставала до земли. Брови его — точно непроходимый кустарник. Мускулы подобны узлам, точно наросты на березе — хоть чашки из них режь.

Ни одна птица не могла пролететь мимо головы Сартак-пая: стрелял он без промаха. Ни один копытный зверь не мог пробежать мимо: Сартак-пай всегда метко бил. Да и в когтистых зверей целился он ловко.

Не пустовали его арчемаки^[61]. К седлу всегда была приторочена жирная дичь. Сын, Адучи-Мерген, еще издали услыхав топот иноходца, выбегал навстречу отцу, чтобы помочь расседлать коня. Сноха Оймок готовила богатырю десять напитков из молока и восемнадцать блюд из дичи.

Но не чувствовал себя счастливым прославленный Сартак-пай. И день и ночь слышался ему плач зажатых камнями алтайских рек. Бросаясь с камня на камень, они рвались в клочья. Дробились в ручьи, натыкаясь на горы.

Надоело Сартак-паю видеть слезы алтайских рек, надоело слушать их немолчный стон. И решил он дать дорогу алтайским водам в Ледовитый океан. Позвал Сартак-пай сына:

— Ты, сын, на юг иди, а я на восток пойду.

Отправился Адучи-сын к горе Белухе, высоко поднялся, туда, где лежит вечный снег, стал искать пути для реки Катунь. Сам же Сартак-пай отправился на восток, к жирному озеру Юлу-Кель. Указательным пальцем правой руки тронул богатырь берег Юлу-Келя — и следом за его пальцем потекла река Чулушман. И сразу же в реку эту с веселой песней устремились все попутные речушки и ручейки, все подземные воды и звонкие ключи.

Но сквозь этот радостный звон услышал Сартак-пай горький плач Кош-Агача в горах. Он вытянул левую руку и указательным пальцем провел по горам борозду для реки Башкаус. И, когда засмеялись воды, убегая с Кош-Агача, рассмеялся вместе с ними Сартак-пай.

— Ну что ж, оказывается, левой рукой я тоже умею работать. Однако не годится такое дело левой рукой творить.

И Сартак-пай повернул реку Башкаус к холмам Кокбаша и тут влил ее в Чулушман, а затем повел все воды одной правой рукой вниз, к склонам Артыбаша. Здесь Сартак-пай остановился.

— Где же сын мой Адучи? Почему не идет мне навстречу? Эй, черный дятел, слетай к нему, посмотри, как работает Адучи-Мерген.

Черный дятел полетел к горе Белухе. Видит, что река Катунь бежит на запад. Дятел устремился следом за рекой. Около Усть-Кокса догнал он силача Адучи. Тот вел Катунь все дальше и дальше к западу.

— Что же ты делаешь, Адучи-Мерген? — закричал дятел. — Отец твой вот уже полдня ждет тебя в Артыбаше.

Силач тотчас повернул Катунь на северо-восток, а дятел поспешил к Сартак-паю. Прилетел дятел к Сартак-паю:

— Прославленный богатырь, ваш сын ошибся: реку к западу начал вести, но теперь повернул ее на восток. Через три дня он здесь будет.

— Славный дятел, — сказал Сартак-пай, — ты мою просьбу уважил. За это я научу тебя, как всегда сытым быть. Не ищи червей в земле и не лазай за мошками по ветвям деревьев, а уцепись когтями за ствол, стукни клювом по коре и крикни: «Киук-киук! Караты-хана сын свадьбу справляет, киук! Скорее наденьте желтую шелковую шубу, черную бобровую шапку. Скорей! Караты-хана сын вас к себе на свадьбу зовет!» И все черви, мошки, букашки тот же час выбегут из-под коры на свет.

Вот с тех пор и поныне дятел кормится так, как научил его мудрый Сартак-пай.

Дожидаясь своего сына, Сартак-пай три дня держал указательный палец в долине Артыбаша. За это время к нему под палец натекло Телецкое озеро. Наконец сын привел сюда реку Катунь. Отец повел из Телецкого озера к Оби реку Бий, а сын Адучи быстро бежал, ведя за собой Катунь. Ни на шаг не отставал он от своего могучего отца. Вместе в один миг влились обе реки, Бий и Катунь, в широкую Обь. И эта река понесла воды Алтая в далекий Ледовитый океан.

Счастливый и гордый стоял Адучи-Мерген.

— Сынок, — сказал Сартак-пай, — ты быстро привел Катунь, но я хочу посмотреть, хорошо ли, удобно ли для людей ты вел ее.

Богатырь пошел от Оби вверх по Катуни. Адучи-Мерген шагал сзади, и колени его гнулись от страха. Вот отец перешагнул через реку Чемал и подошел к горе Согонду-Туу. Лицо его потемнело, брови совсем закрыли глаза.

— Ой, стыд, позор, Адучи-Мерген-сынок! Зачем ты заставил Катунь сделать здесь поворот? Люди не поблагодарят тебя за это. Плохо сделал, сынок!

— Отец, — ответил Адучи, — я не мог расколоть Согонду-Туу. Даже борозду провести по ее хребтам у меня сил не хватило.

Тут Сартак-пай снял с плеча железный лук, натянул тугую тетиву и пустил литую из меди трехгранную стрелу: Согонду-Туу раскололась надвое.

Один кусок упал ниже реки Немала, на нем тут же вырос сосновый бор Бешпек. Другая половина Согонду-Туу до сих пор стоит над Катунью. И до сих пор хвалят люди Сартак-пая за то, что провел он дорогу прямую, как след стрелы.

Дальше идут отец и сын вверх по Катуни. Видит Сартак-пай: река рушит и рвет берега. Свирепо и быстро бегут ее воды.

— Как же будут люди ездить с одного берега на другой, сынок?

У самого устья Чобы богатырь Сартак-пай сел на камень и крепко задумался.

— Здесь, сын мой, — сказал он, — середина реки. Нужно будет тут большой мост построить.

Ничего не ответил молодой Адучи-Мерген. Он очень устал и качался из стороны в сторону, как высокая трава.

— Пойди, сын, отдохни, — позволил Сартак-пай. — Только не смей спать, и жена твоя Оймок из уважения к моей работе пусть не смыкает век.

— Неужели, отец, вы всю ночь не уснете?

— Когда творишь великое дело, сон не посмеет прийти.

Он стал собирать груды камней. Весь день без отдыха работал Сартак-пай. И, когда стемнело, он тоже не захотел отдохнуть.

Катунь бежала, как бешеная, ветер гнул деревья, в небе дымились черные тучи. Они грозно плыли навстречу друг другу. И маленькая туча, налетев на большую, высекла яркую молнию. Сартак-пай поднял руку, поймал молнию и вставил ее в расщепленный ствол пихты. При свете пойманной молнии Сартак-пай стал строить мост. Он вонзал один камень в другой, и камни покорно лепились один к другому. До того берега осталось проложить не больше пятнадцати кулашей^[62]. И тут мост рухнул.

Сартак-пай рявкнул, как медведь, бросил камни так, что они, гремя, посыпались от устья Чобы до устья Эдигана. От страшного грохота проснулся сын Адучи, открыла глаза сноха Оймок. Испугавшись гнева Сартак-пая, они обернулись серыми гусями и улетели вверх по реке Чуй. Сартак-пай бросил им вслед стопудовый камень. Этот камень упал на Курайской степи и до сих пор лежит там. Сын Адучи и сноха Оймок остались гусями навечно.

Одинокий и печальный, сел Сартак-пай на коня и вернулся к устью Ини. Его родной аил давно рассыпался. Сартак-пай расседлал коня, бросил на большой камень стопудовый кичим^[63] и, чтобы он скорей высох, повернул камень к солнцу, а сам сел рядом и умер.

Тут кончается легенда про Сартак-пая — строителя, про Сартак-пая — мудреца, про Сартак-пая — хозяина молний, про Сартак-пая — богатыря.

Как богатырь Сартак-пай шмеля победил

Весеннее солнце землю согрело, и тут же белым цветом закипела черемуха. Выглянули из восковых аилов семеро братьев, семь мохнатых шмелей. Шестеро к черемухе полетели, а седьмой — к золотым тюльпанам.

Вдруг черная тень легла на поляну.

Это Дьелбеген-людоед с горы спустился верхом на синем быке.

— Братья, братья, я дрож-ж-жу, — заплакал шмель.

Но братья были далеко, а Дьелбеген подходил все ближе и ближе. У него семь голов, четырнадцать глаз, куда от него скроешься?

— Жу-жу… — метался шмель.

Кружился, кружился да вдруг переменил песенку:

— Ж-ж-жу, богатырю Дьелбегену я служ-ж-жу!

— Ха-ха-ха! — расхохотался Дьелбеген. — Полети, мой слуга, узнай, кто на земле всех слаще. Я голоден, ужасно голоден!

Полетел шмель, укусил собаку, корову, медведя, лошадь, курицу, мышонка, оленя и девочку.

— Ж-ж-ж! Девочка всех слаще-слаще-слащ-щ-ще!

Девочка заплакала:

— Милый шмель, не говори людоеду, он меня съест.

— Скажу, скаж-ж-жу, людоеду я служу, служ-ж-жу!

— Замолчи, шмель, — просит ее отец, — мы коня тебе дадим.

— Нарядную шубу сошьем, — плачет мать.

— Соболью шапку подарим, — уговаривают шмеля бабушка с дедушкой.

А он все не унимается:

— Девочка всех слаще-слаще-сла-щ-ще!

Все стойбище вышло шмелю на поклон:

— Не говори, шмель, про нашу девочку! Мы аил тебе высокий поставим, над твоим очагом котел медный повесим, под ноги положим белую кошму.

— А не лучше ли будет, — сказал богатырь Сартак-пай, — укоротить шмелю его длинный язык?

Поймал шмеля и выдернул язык.

Вот явился шмель к Дьелбегену. Тот как зарычит:

— Где пропадал? Кто всех слаще? Говори!

А шмель в ответ:

— М-м-м, м-м-м…

Ничего другого он и по сей день сказать не может.

Сказка о бедняке Оскюс-Ооле и его мудрой жене

Жил возле устья семи рек Оскюс-Оол — парень-сирота. Работал он с малых лет на богатых людей и заработал всего-навсего одну рыжую кобылицу. Стал Оскюс-Оол пасти ее, всячески холить. А через год кобылица принесла ему семь гнедых коней. Обрадовался Оскюс-Оол: теперь и у него есть скот!

Да недолго он радовался. Пришел ночью волк и съел одного гнедого коня. Переселился Оскюс-Оол в другое место, к устью шести рек. Но волк прибежал и сюда и съел еще одного гнедого коня.

Отправился Оскюс-Оол с пятью своими гнедыми конями на новое место, к устью пяти рек. Сам думает: «Сюда этот волк не прибежит!» Но волк прибежал и опять загрыз гнедого коня. Так он съел одного за другим шесть гнедых коней Оскюс-Оола.

Остался у Оскюс-Оола всего один конь. Рассердился Оскюс-Оол — решил выследить волка. Залег ночью возле последнего коня и стал ждать. Темной ночью прибежал волк, накинулся на коня, повалил его и стал грызть. Подскочил Оскюс-Оол, схватил волка за шею и сказал:

— Попался ты мне в руки, ненасытные твои глаза! Ты съел моих гнедых коней, а я не хочу ходить пешком: теперь вози меня сам.

Не успел волк щелкнуть зубами, как Оскюс-Оол захлестнул его крепким арканом. Видит волк, не вывернуться ему, смерть его приходит, стал упрашивать Оскюс-Оол а:

— Я все сделаю, что ты мне прикажешь, только не убивай меня! Если хочешь получить плату за своих коней, ступай за мной!

Взял Оскюс-Оол конец аркана и пошел вслед за волком. Вел его волк, вел и по тайге, и через горы, и по степи, и по караганникам^[64]. Наконец перевалили они через желтый хребет и пришли к большой белой юрте.

— В этой юрте, — сказал волк, — живет мой отец, хан всех волков. Будет он предлагать тебе разные подарки, но ты ничего не бери. Скажи: «Дай мне маленькую рыжую собачку, тощего ягненка и три верхние жерди с твоей юрты; больше мне ничего не надо». Послушаешь меня — будешь жить счастливо и богато.

Вошел Оскюс-Оол в белую юрту и увидел большого старого волка. Поклонился ему Оскюс-Оол и сказал:

— Здравствуй, почтенный старик! Здоров ли ты, как твой скот?

— Как твое здоровье, друг? В порядке ли твой скот? — спросил старик-волк.

— Сам я здоров, — ответил Оскюс-Оол, — а скота у меня нет. Было семь гнедых коней, да твой сын всех съел. Вот я и пришел к тебе с жалобой на него. Чем ты заплатишь мне за моих коней?

Старик-волк сказал:

— Не хочешь ли взять табун моих коней?

— Нет, — ответил Оскюс-Оол, — мне твои кони не нужны. Прибежит твой сын и загрызет их.

— Тогда возьми стадо моих верблюдов и верблюдиц, — предложил старик-волк.

Но Оскюс-Оол отказался и от них.

— Если тебе не нужны верблюды, — сказал старик-волк, — возьми сколько пожелаешь быков и коров.

Не взял Оскюс-Оол быков и коров, не пожелал он взять и стадо овец.

— Что же ты тогда возьмешь, друг?

— Дай мне твою маленькую рыжую собачку, тощего ягненка и три верхние жерди с твоей юрты! — потребовал Оскюс-Оол.

— Что же ты будешь с ними делать?

Оскюс-Оол ответил ему так:

— Жерди я свяжу верхними концами вместе и воткну в землю, вот у меня и будет своя маленькая юрта. Тощего ягненка я буду пасти, а маленькая рыжая собачка будет всюду бегать за мною.

— Хорошо, — промолвил старик-волк, — я дам тебе все, что ты просишь!

И он дал Оскюс-Оолу три верхние жерди со своей юрты, маленькую рыжую собачку и тощего ягненка.

Оскюс-Оол поблагодарил старика-волка и хотел уходить. Старик-волк взглянул на Оскюс-Оола и громко расхохотался, потом посмотрел на свои подарки и горько заплакал.

Перевалил Оскюс-Оол через желтый хребет и пошел. Долго он шел и добрался до какого-то пустынного места. Остановился он, связал жерди концами вместе, воткнул в землю и лег под ними. Маленькую рыжую собачку положил рядом с собой, а тощего ягненка отпустил пастись. Сделал он все это, разделся, разулся и крепко заснул.

Рано утром проснулся Оскюс-Оол, открыл глаза, огляделся — ничего не может понять! Лежит он в большой новой юрте. Юрта вся устлана ширдаками — мягким войлоком. Вокруг большие сундуки стоят, серебром украшены. Среди юрты в очаге горит огонь, а возле огня сидит девушка невиданной красоты, варит чай.

— Кто ты такая? — спрашивает Оскюс-Оол.

— Я твоя жена.

— А чья это юрта?

— Наша. Вставай, Оскюс-Оол, будем чай пить!

— Встану, только дай мой халат. Вон он, у входа лежит!

Девушка подняла изодранный, старый халат, бросила Оскюс-оолу — упал к его ногам новый, шелковый халат. Бросила старые, стоптанные сапоги — упали к ногам Оскюс-Оола новые, вышитые. Оделся Оскюс-Оол, вышел из юрты, увидел, как табуны коней около юрты ходили, стада верблюдов, коров, овец.

— Откуда все это появилось? — удивился Оскюс-Оол.

Засмеялась девушка и сказала:

— Хорошие подарки получил ты от старика-волка!

Так они и стали жить вместе. Оба молодые, оба красивые и счастливые, все у них есть — белая новая юрта, нарядная одежда, лошади, верблюды, коровы, овцы.

Сколько они жили — кто знает, только приехал однажды в эти места на охоту сын Каратты-хана. Вошел он в юрту Оскюс-Оола, увидел его молодую жену и сразу чувств лишился, упал: такая она красавица! Такой красоты люди не видели, только слышали о ней от стариков, когда зимними вечерами они в юртах сказки рассказывали. Такая хорошая и красивая была жена у Оскюс-Оола!

Подошла жена Оскюс-Оола к ханскому сыну, сбрызнула его водой, подняла и прислонила к столбу юрты. Сама спросила:

— Что это с тобой случилось? Неужели ты никогда людей не видал?

Ничего не ответил ей сын Каратты-хана. Вскочил на своего коня и ускакал прочь.

Прискакал он к своей юрте, остановился, внутрь не вошел, начал плакать, рыдать, реветь и стонать.

Выбежали из юрты Каратты-хан с женой, стали расспрашивать сына, успокаивать его, упрашивать войти в юрту. А он не слушал их, ногами топал и только одно кричал:

— Если хочешь, отец, чтобы твой сын был жив — сейчас же отними у Оскюс-Оола его жену, а его самого убей! Я хочу, чтоб она моей женой стала! Не отнимешь — ножом себя зарежу!

— Успокойся, мой сын, — говорит Каратты-хан, — хитростью или силой отниму жену у этого Оскюс-Оола! Убить его не могу, а жену отниму!

Кликнул Каратты-хан сто пятьдесят воинов, приказал им скакать к Оскюс-Оолу:

— Добром не пойдет, притащите его силой!

Прискакали воины к юрте Оскюс-Оола, передали ему приказ Каратты-хана.

— Что мне делать, жена моя? — забеспокоился Оскюс-Оол.

— Отправляйся к Каратты-хану и узнай, что ему нужно от тебя, — посоветовала жена.

Привезли Оскюс-Оола в ханскую юрту. Каратты-хан сказал:

— По три раза ты и мой сын будете прятаться один от другого. Найдет он тебя — отдашь ему свою жену. Не найдет — останется она у тебя. Завтра утром мой сын приедет к тебе!

В большом горе вернулся Оскюс-Оол в свою юрту. Рассказал жене, что затеял Каратты-хан. «Отнимут тебя, — говорит, — а без тебя я жить не могу.»

— Не горюй, — утешила его жена. — Пусть ханский сын ищет тебя! Посмотрим — найдет ли он!

— А где же мне спрятаться от него, — спросил Оскюс-Оол, — в горах, в утесах?

— Нет, там он тебя разыщет. Я сама тебя спрячу, а сейчас ложись и спи спокойно!

Утром жена превратила Оскюс-Оола в иголку и села шить. Выглянула она из юрты, видит: пыль над степью стоит, значит, ищет ханский сын Оскюс-Оола. Обыскал, обскакал все: и степь, и горы, и утесы, и лес, — примчался к юрте. Стал в юрте искать — все сундуки открыл, все войлоки поднял, все чашки осмотрел.

Туда, сюда кидается — не может найти.

— Не могу найти! Где твой муж, скажи?

Тут жена Оскюс-Оола незаметно бросила на пол иголку, показала рукой и сказала: «Так вот же он!» Появился перед ханским сыном Оскюс-Оол и засмеялся:

— Плохо ты искал! Теперь я буду тебя искать!

Ускакал ханский сын в свой аил прятаться. А Оскюс-Оол пригорюнился и спросил:

— Где же я буду его искать? Куда мне идти: в степь или в горы?

— Не в степи его надо искать! — ответила жена. — Ступай прямо в ханскую юрту. Увидишь там шелковые халаты, хватай их и рви. Так ты и найдешь сына Каратты-хана!

Прискакал Оскюс-Оол к ханской юрте, вошел в нее, видит — лежат в углу шелковые халаты. Он не сразу к ним подошел — сначала всю юрту осмотрел, а потом давай рвать халаты! Один халат разорвал, другой разорвал, а когда взял третий, халат жалобно закричал:

— Не рви, Оскюс-Оол! Не рви! Чуть руку не оторвал! Больно мне! Ведь это я, сын Каратты-хана!

Взглянул Оскюс-Оол — халата уже нет, перед ним — ханский сын, он и сказал:

— Ну, теперь твой черед прятаться. Иди!

Прискакал Оскюс-Оол к себе в юрту, стал думать, куда бы ему спрятаться. А жена предложила:

— Будь угольком!

Превратила она Оскюс-Оола в уголек, а сама села у очага и стала помешивать угли. Примчался сын Каратты-хана. Все кругом осмотрел, перещупал, перерыл по три раза — не может найти Оскюс-Оола! Устал он, измучился и стал просить:

— Скажи, куда твой муж спрятался? Все равно мне его не найти!

— Разве ты не видишь его? Вон он, сидит возле огня, — сказала жена Оскюс-Оола и незаметно отбросила один уголек.

Глянул ханский сын — правда, сидит на войлоке Оскюс-Оол, над ним смеется.

— Теперь, — ухмыльнулся, — мой черед искать. Ступай, спрячься получше!

Позеленел от досады ханский сын, вскочил на коня, поскакал в юрту отца. А Оскюс-Оол снова спросил жену:

— Найду ли я в этот раз сына Каратты-хана?

— Найти сына Каратты-хана — дело совсем немудреное, — ответила жена. — Беги скорее в юрту Каратты-хана. Там лежат три черные собольи шапки. Возьми среднюю и выдирай из нее мех. Найдется тогда сын Каратты-хана!

Оскюс-Оол так и сделал. Вбежал он в юрту Каратты-хана, огляделся и увидел три черные собольи шапки. Схватил он среднюю и стал выдирать мех. Вдруг шапка закричала жалобным голосом:

— Ой, перестань! Ой, не отрывай мне уши!

И в тот же самый миг шапка превратилась в ханского сына.

— Нашел ты меня, Оскюс-Оол, — процедил он, а сам от досады чуть не плакал. — Будем в последний раз прятаться! Беги к себе домой!

Прибежал Оскюс-Оол и сразу к жене:

— Куда мне теперь спрятаться? Может, в тальниках, возле реки?

— Нет, там он тебя разыщет! Я превращу тебя в гребень.

Превратила жена Оскюс-Оола в гребень и стала расчесывать волосы. Тут вбежал в юрту сын Каратты-хана и стал искать. Долго искал, измучился, устал, а найти нигде не смог:

— Выходи, Оскюс-Оол! Не могу я тебя найти!

— Да зачем ему выходить? — улыбнулась жена Оскюс-Оола. — Вот он!

Рукой махнула — гребень упал и превратился в Оскюс-Оола. Побелел от злости сын Каратты-хана.

— Погоди! Мне еще раз прятаться! Ну-ка, попробуй, найди меня теперь!

Сказал и ускакал в свой аил. Жена Оскюс-Оола сказала:

— Теперь не ищи его в юрте. Ступай к реке, на пастбище. Там пасется ханское стадо. Позади стада ходит бурый грязный бык. Схвати его за хвост и крути изо всей силы. Найдется тогда ханский сын!

Как жена сказала, так Оскюс-Оол и сделал. Прискакал он к реке, схватил грязного бурого быка за хвост и давай крутить что было мочи. Закричал бурый бык человеческим голосом:

— Отпусти, Оскюс-Оол, больно мне!

Смотрит Оскюс-Оол: грязного бурого быка нет, а перед ним стоит сын Каратты-хана, от стыда и от злости весь трясется. С черными мыслями убежал он в юрту своего отца и давай реветь, стонать, выть и кричать:

— Как хотите, изведите этого Оскюс-Оола! Как знаете, отнимите у него жену!

Стал Каратты-хан думать. Долго думал, а как надумал, послал за Оскюс-Оолом гонцов, велел сейчас же привезти его.

Привезли Оскюс-Оола. Каратты-хан сказал ему:

— Победил ты моего сына, это так! Теперь ступай и сосчитай, сколько зайцев живет в лесу и на хребте. Если не сосчитаешь — прикажу отнять у тебя твою жену.

Вернулся Оскюс-Оол в свою юрту печальный.

— Какое у тебя горе появилось? — спросила его жена.

— Каратты-хан приказал мне сосчитать всех зайцев, которые живут в лесу и на хребте. А как я их сосчитаю?

— Не горюй, ложись и спи спокойно, а завтра утром пойдешь в лес.

Утром она смешала в чашке муку и соль, разбудила Оскюс-Оола и сказала:

— Иди в лес, поставь под дерево эту чашку, а сам спрячься и слушай хорошенько!

Пришел Оскюс-Оол в лес, поставил чашку под толстое дерево, а сам спрятался. Немного времени прошло, прибежал большой заяц. Стал он есть муку с солью, а как съел все, сказал:

— Восемьдесят тысяч зайцев живут в лесу, шестьдесят тысяч зайцев живут на хребте, а никто из них никогда не находил такой вкусной еды!

Заяц убежал, а Оскюс-Оол пришел к Каратты-хану и сказал:

— Восемьдесят тысяч зайцев живут в лесу, шестьдесят тысяч зайцев живут на хребте. Хотите проверить — проверьте!

Выслушал Каратты-хан и приказал:

— Это ты узнал. Теперь ступай на горный хребет. Там живет большой старый медведь. Узнай, сколько ему лет. Если не узнаешь — останешься без жены!

Невеселый пришел Оскюс-Оол к жене. Расспросила она его, что в этот раз потребовал Каратты-хан, и сказала:

— Ложись отдыхай. Завтра утром пойдешь на горный хребет!

Заснул Оскюс-Оол, а жена принялась за дело: сделала она шестьдесят маленьких кукол, нарядила всех в меховые шапочки и шелковые халаты и посадила в решето. Утром она разбудила Оскюс-Оола и сказала:

— Иди на горный хребет, найди берлогу старого медведя и поставь возле нее это решето, а сам спрячься за камень.

Поднялся Оскюс-Оол на горный хребет, разыскал берлогу старого медведя и поставил возле нее решето с куколками. А сам спрятался за большой серый камень. Приготовился ждать. Скоро из берлоги вылез медведь, подошел к решету, осмотрел куколок и сказал:

— Вот уже шестьдесят два года живу я на свете, много всего перевидал, а такого маленького народца никогда не встречал!

Сказал он это и опять залез в свою берлогу. А Оскюс-Оол побежал к Каратты-хану. Прибежал и заявил:

— Большому старому медведю шестьдесят два года. Он сам сказал!

Рассердился Каратты-хан. Отпустил Оскюс-Оола и стал собирать войско:

— Пойдем силой отнимем жену у Оскюс-Оола!

Собрались, пошли. Увидел их Оскюс-Оол и сказал жене:

— Видно, гибель моя пришла! Идет сюда Каратты-хан со своим войском!

Усмехнулась жена и ответила:

— И к нам Каратты-хан не дойдет, и в свой аил не вернется!

Вынесла она маленький железный ящик, открыла крышку и поставила на пути Каратты-хана. Хлынула из ящичка вода, опрокинула и Каратты-хана, и его сына, и все войско, и унесла их далеко в море. Весь ханский скот взяли бедняки из ближних аилов. А у Оскюс-Оола не стало врагов, и он долго еще жил с красивой и мудрой женой.

Телеуты Как появились телеуты

У духа Алтая и его жены — богини природы Умай — было шесть дочерей и двое сыновей. Крепкая и дружная это была семья. Духи всех горных вершин, которыми управлял Хозяин Алтая, не раз благодарили своего главного бога, Ульгеня, за доброго и мудрого наставника.

Вот однажды прознал Злой Дух Земли — Дьер-Дютпа, — что не простые дети растут у Хозяина Алтая: став взрослыми, они смогут уничтожить Злого Духа Земли, а их дети и дети их детей положат конец всему плохому и злому на Земле. Заволновался Дьер-Дютпа и решил опередить страшные для него события: расправиться с детьми Духа Алтая.

Но не даром славился Хозяин Алтая мудростью и дальновидностью. Узнал он про намерения Злого Духа и спрятал своих детей. Души своих любимых сыновей Хозяин Алтая спрятал в двух каменных памятниках, которые поставил на восток от себя на расстоянии вытянутой правой руки. Каменные памятники на могилах умерших никто не имел права разрушать, даже Злой Дух. Старших дочерей превратил в каменные изваяния и поставил на запад от себя на расстоянии левой руки.

Двух же младших дочерей спасла Умай. Сама она после поцелуя его превратилась в реку Катунь, а дочки в притоки этой реки. Уйти от них Дух Алтая теперь не может, он живет рядом и охраняет их покой. Это гора Белуха. Она считается священной: подниматься на нее кощунственно и смотреть на нее вблизи нельзя.

Среди алтайцев насчитывается около 100 народностей, но самыми известными являются те, которые повели свой род от этих четырех сестер: от Теле-уут пошли телеуты. Русские называют эту сестренку Стройнушкой, а алтайский перевод этого имени означает «основание». И это объяснимо: в VI–VIII вв. нашей эры долину Беле-Кур заселяли именно телеуты. Теле-уут — первая в ряду сестер.

Теле-сой дала начало телесам, которые позднее расселились на берегах Телецкого озера. От Кума-най пошли кумандинцы. Теле-нет дала начало теленгитам.

Купец

У одного купца было три сына. Купец им и сказал:

— Тех, кого в жены возьмете, увидите в своих снах!

Его сыновья ушли. Старший сын вернулся и сказал:

— Дочь купца во сне в жены взял.

Средний сын, возвратившись, сказал:

— Дочь бия^[65] во сне в жены взял.

Старший и средний сыновья, рассказав про сны, удалились.

Младший сын, возвратившись, сказал:

— Я невесты не нашел. В моем сне у воды лягушка лежала. Ее взял.

Старший сын вернулся, купеческую дочь в жены взял. Средний сын вернулся, дочь бия в жены взял. Младший сын искал-искал, невесту так и не нашел, но на берегу реки лягушку с берега реки взял и домой принес.

Купец сказал:

— Старшая сноха пусть куртку сошьет! Средняя сноха пусть шаровары сошьет! Младшая сноха пусть сапоги сошьет! Я завтра к хану поеду.

Старший сын, вернувшись домой, жене сказал:

— Мой отец велел тебе куртку сшить!

Средний сын, вернувшись домой, жене сказал:

— Мой отец велел тебе шаровары сшить!

Младший сын, вернувшись домой, деньги считать стал. Лягушка спросила, зачем ему деньги, а парень ответил:

— Чтобы сапоги в лавке купить. Отец велел тебе сапоги сшить, завтра к великому хану поедет, а если их не купить, то как быть?

— Сапоги сошью я, — сказала лягушка. — Деньги не трогай.

Тот парень деньги назад высыпал и уснул. Утром лягушка, разбудив парня, сказала:

— Сапоги готовы!

Когда парень проснулся, на сапоги посмотрел: с золотой вышивкой сапоги были. Взял их и в дом отца пошел.

Двое старших сыновей пришли, сшитые шаровары и куртку показали. Отцу не понравилось, разгневавшись, выбросил одежду. Младший сын сапоги отцу подал. Отец посмотрел, даже швов не нашел, сказал:

— Эти сапоги понравились! Теперь старшая моя сноха пусть хлеб испечет, средняя моя сноха пусть сухарей насушит, а младшая моя сноха пусть булку испечет. Я утром к хану поеду.

Когда старшие сыновья вернулись, то, что отец сказал, рассказали женам. Младший сын, когда вернулся, деньги считать начал. Лягушка спросила:

— Зачем деньги считаешь?

— Отец сказал, чтобы ты булку испекла. Уж сможешь ли ты испечь булку? Поэтому, чтобы булку на базаре купить, деньги считаю.

Лягушка сказала:

— Ты деньги не трогай, булку я испеку!

Парень лег спать. Утром лягушка сказала:

— Вставай! Булку отцу отнеси.

Парень, булку взяв, отцу отнес. Отец, когда увидел дар сына, удивился:

— Что это такое беленькое?

Парень ответил.

— Это моей женой, паршивой лягушкой, испеченная булка.

— Нравится!

Теми двумя снохами приготовленная и принесенная пища купцу не понравилась, собакам выбросил, после этого сказал:

— Утром три снохи мои, втроем придя ко мне, пусть мне споют, послушаю-ка я их голоса!

Когда вернулись домой, старшие сыновья женам сказали:

— Утром отец велел прийти! Велел песни ему спеть!

Две старшие снохи в шелка нарядились.

Младший сын домой вернулся и лягушке-жене сказал:

— Я жену свою, стыдясь, не поведу. Разве красивый у нее лик, чтобы я повел ее? У лягушки откуда хороший голос может быть? Другого человека найму, поведу, покажу и хорошо спеть велю!

— Человека не нанимай, я и сама схожу и спою! — ответила лягушка.

Парень, на лягушку-жену не надеясь, загрустил да заснул.

Утром на следующий день лягушка сказала:

— Быстро вставай!

— Ты дурная паршивая лягушка! Мне с тобой вместе — стыдно, вместе не пойду! — кричал молодой парень.

— Как бы то ни было, к нашему отцу вдвоем пойдем, идти все равно надо!

— Нет, вместе не пойду, я вперед пойду!

— Хорошо, если меня стыдишься, вперед иди!

Парень отправился, когда туда пришел, рядом с отцом печальный сел. Отец, глядя на него, сказал:

— Похожего на лягушку человека нигде нет! Песня ее очень красивая, лик ее, если туда посмотришь, как луна, если сюда посмотришь, как солнце; сквозь мясо кости видны, сквозь кости костный мозг виден. Весь дом от ее красоты сверкает. Двух других снох эта лучше.

После этого отец, глядя на двух старших снох, добавил:

— Этих дурных от меня прочь уведите!

Двух старших сыновьей ни вещей, ни денег не дав, прогнал. Младшему сыну и невестке, что было, отдал, сам у него на всем готовом жить стал. Двух старших сыновей пастухами сделал, двух старших снох — поварихами, младший сын расчетливым купцом стал.

Мертвая невеста

Давным-давно у одного богатого хана была единственная дочь-красавица. Но совершенно неожиданно она заболела и умерла. Родственники ее оплакали, одели в лучшее платье и с почестями похоронили. В гроб по древнему обычаю телеутов положили разные гостинцы, а возле головы поставили туесок^[66] с топленым коровьим маслом.

Но оказалось, что девушка вовсе не умерла, а уснула летаргическим сном. Очнувшись, она с ужасом обнаружила, что находится в гробу. Понимая, что без посторонней помощи ей не выбраться, оцепенев от страха, она замерла. Совсем рядом ей послышались голоса. Хотелось закричать, позвать на помощь, но голос не слушался. Вскоре речь людей стала громче, по разговору дочь хана поняла, что это грабители.

Девушка лежала не шелохнувшись, боясь спугнуть своих «спасителей». Руки и ноги девушки уже начали затекать от неподвижности, воздуха становилось все меньше, было трудно дышать. Неловко повернувшись, она опрокинула туесок с маслом, измазала руки и волосы. И тут неожиданно крышка гроба открылась, девушка стала жадно хватать ртом воздух, а дрожащими руками неосознанно вцепилась в рядом стоящего человека. Тот в ужасе, еле расцепив руки бывшей покойницы, убежал прочь.

С трудом выбравшись из могилы, дочь хана пошла к дому, но подумав, что может испугать родителей, так и не решилась войти.

Продрогнув и обессилев, она уже хотела идти, куда глаза глядят, но в это время, на счастье, из дома вышла ее дальняя родственница, девушка подозвала дрожащую от страха женщину, рассказала, что с ней произошло, и попросила сообщить обо всем родителям. Родители встретили дочь с большой радостью, их счастью не было конца. Отец тут же пообещал, что тому, кто откопал дочь, отдаст ее в жены, да еще и половину своего богатства в придачу.

Но, несмотря на такое щедрое обещание, спаситель так и не объявлялся. Очевидно, боялся, ведь ясно, что не добрые побуждения заставили его среди ночи раскапывать могилу богатой девушки. Тогда дочь хана вспомнила о перевернутом туеске и о том, что хваталась за одежду того человека масляной рукой. По этой улике и нашли молодца.

Хан сдержал слово: отдал парню и дочь в жены, и половину своего богатства.

А случилось все в этой легенде о мертвой невесте так, как бывает только в сказках: когда молодые люди увиделись, то с первого взгляда полюбили друг друга. Вот так молодой человек откопал себе богатую и любимую невесту.

Глиняный ребенок

Давным-давно жили старик со старухой. У них не было детей. Так, без детей и без наследников они и состарились. Уже и сил у них совсем не осталось, так ослабли, что воды для питья, дров для растопки принести не могли, так в нищете и жили. Однажды старуха и говорит старику:

— Старик, а старик, коли бог нам ребенка не дал, ты бы мне хоть из глины ребенка вылепил, а? Хоть ребенок будет и из глины, если мы его выкормим да вырастим, он в старости нашим подспорьем станет, помогать будет.

Старик старухины речи слушает и сомневается:

— Будет ли глиняное дитя нам родным ребенком?

— А как же иначе, старик, ребенок хоть и из глины — все равно ребенком будет, — отвечает старуха.

Нехотя старик из дома вышел, взял глины и ребенка вылепил. Этого, из глины вылепленного ребенка, старухе принес. Старуха глиняного ребенка спеленала, на печь положила. День лежит глиняный ребенок на печке, другой лежит, на третий день у него голос прорезался, он и говорит:

— Мама, мне жарко стало, сварюсь я здесь, спусти меня с печки!

Услышали старик со старухой, что им ребенок говорит, обрадовались. Сняли ребенка с печки, на лавку посадили. Еще две-три ночи прошло, глиняный ребенок встал, пошел, играть начал. Дальше — больше, с каждым днем подрастая, глиняное дитя старика со старухой отцом-матерью звать стало, во всем за ними ухаживать стало. Из глины вылепленный ребенок девочкой оказался. Во всем матери помогать стала: воды принесет, полы в доме подметя, вымоет. Любую работу в доме выполняет. Старик со старухой дочке радуются, живут на всем готовом и горя не знают. Доченька их всю работу переделает, на улицу выйдет, с ребятами поиграет и домой возвращается.

Так старик со старухой в радости и жили, весна прошла, лето настало. На земле и на деревьях плоды-ягоды поспели. Однажды позвали подружки глиняную девочку в лес по ягоды. Глиняная девочка у матери спрашивает:

— Можно мне по ягоды пойти?

Старик со старухой отвечают:

— Что же, дитя, иди.

Дали ей туесок в руки и отправили по ягоды.

Все дети набрали ягод полные туески и по домам пошли. У глиняной же девочки дно туеска прогнившим оказалось. Сколько девочка ни спешила ягоды набрать — не наполнялся туесок, ягоды сквозь дно проваливались. А девочка все собирает да собирает ягоду, потом дорогу потеряла, заблудилась.

Блуждала она, блуждала и оказалась на берегу озера. Уже вечер наступил. Смотрит девочка, а домик отца и матери на другом берегу озера оказался. «Как же я через озеро переправлюсь?» — думает девочка, а посреди озера старичок в берестяной лодке рыбу ловит. Закричала ему девочка:

— Дедушка-дедушка, перевези меня через озеро!

Старичок-рыбак отвечает:

— Ну что же, перевезу! — и поплыл к девочке на берестяной своей лодке.

Села девочка в лодку. Старик на лодке стал веслами грести, на середину озера выплыл. Не перевозит девочку, только на середине озера взад вперед плавает. Так старичок плавает и, к девочке обращаясь, песню поет:

Не стерпел старик девочкиной песни, обозлился, к берегу озера подплыв, с лодки девушку столкнул. Девочка вся в воде вымокла, ползком на берег выбралась, домой пошла. Пока домой шла — по дороге заболела. Входит девушка домой и видит, что старик со старухой своего, из глины вылепленного, ребенка потеряли, сидят и слезами обливаются, черные мысли их разум гложут. Когда ребенок домой вернулся, старик со старухой обрадовались!

— Дитя наше вернулось! — говорят они.

Дочка их сказала:

— Мама, папа, мне тяжело стало, заболела я, поскорей мне постель постелите. Я лягу, отдохну.

— Ляг, детка, отдохни — говорят старик со старухой, постель постелили, уложили дочь. — Доченька, почему у тебя одежда мокрая, в воду, что ли, упала?

— Папа, мама, я заблудилась. На той стороне озера оказалась. Через озеро меня перевез старик в берестяной лодке. С лодки сходя, я в воду упала, поэтому моя одежда вымокла.

Ну, дитя, никуда не денутся твои вещи, высохнут, сама скорее выздоравливай, — так сказав, спать легли.

Когда утром проснулись, то видят, что из глины вылепленный ребенок их, в воде размок и умер. Очень старик со старухой своего ребенка жалели, хоть и из глины вылепленного. Плакали-плакали, так и умерли.

Шорцы Анчи Абышка и Кара-Молат

Давным-давно жил в густой тайге старый охотник по имени Абышка, жильем ему служил шалаш из молодых деревьев. Со старой женой жил анчи^[67] Абышка бездетно и одиноко. Весь век свой прожив в тайге, они ни разу людей не видели, не знали, что кроме них еще на свете много людей живет.

Анчи Абышка у подножия Черной горы охотился: сорок шергеев^[68] имел на зверей, сорок силков ставил на птиц, а в Белом озере тридцатью мордами рыбу ловил. Так они со старухой и жили.

Однажды анчи Абышка свои силки посмотреть пошел и увидел, что все силки уничтожены. Анчи Абышка перепугался. «Весь век свой охотился в этой тайге, ни разу такой беды не случалось», — подумал старик. Силки кое-как поправив, анчи Абышка к Белому озеру отправился на морды взглянуть. К берегу подошел и увидел, что все морды его кем-то из воды выброшены, переломаны.

— Экое диво! — совсем старый анчи встревожился. Снасть разрушенную починил, опять в воду поставил.

Домой без добычи вернулся, старухе своей сказал:

— Великое диво я видел, большая беда к нам нагрянула. Весь век в тайге прожил, но такого несчастья со мной не случалось. Или какой-то дикий зверь появился, чтоб нас с тобой сожрать, или смерть наша приближается и нас поторапливает век доживать. Все мои снасти кто-то разрушил.

Старушка горько заплакала: видно, не будет больше житья в тайге, видно, придется от голода умереть. Вместе старики загоревали. Три дня прошло, снова анчи Абышка пошел силки осматривать. Опять все силки испорчены. К Белому озеру пошел — все морды кто-то опять переломал и на берег выбросил.

Стоя на берегу, бедный анчи заплакал, слезы на грудь ему падали. «Что я теперь старухе скажу? — думал старик. — Пищи у нас нет, добывать зверей и птиц теперь нечем. Большое горе на голову мне свалилось!» Вышел старик на яр, сел и думать стал о своей судьбе.

Вдруг под яром он услышал голос тихий. Насторожился анчи, ушам своим не поверил: если голос принадлежит человеку, откуда здесь человеку взяться? Если зверь какой-нибудь близко — звериных таких голосов анчи никогда не слыхал.

Абышка, ружье наготове держа, стал с яра спускаться к воде и тут увидел большую нору, на зев печи похожую. Из норы прежний голос слышался. Старик к норе тихонько подполз, в нору заглянул — ничего не видно. Незнакомый голос тотчас умолк. Анчи в сторону отполз, стал за норой наблюдать. Снова голос из норы послышался.

«Наверное, этот мошенник мои силки попортил! Сейчас я с тобой разделаюсь», — подумал анчи Абышка. В нору ружье нацелив, приблизился, громко крикнул:

— Эй, человек ты или зверь, выходи, не то стрелять буду!

Снова в норе стало тихо.

— Выходи, еще раз говорю! Сейчас стрелять буду! — закричал опять анчи.

Тут из норы показалось что-то черное, мохнатое — медвежонок выполз и вдруг по-человечьи заговорил:

— Погоди, погоди, анчи, не стреляй. Зачем ты на меня нацелился? Лучше с собой уведи, может, тебе пригожусь когда-нибудь.

Старик, удивленный, ружье опустил.

— Раз ты со мной хочешь идти, впереди иди, я дорогу буду указывать.

Когда старик с медвежонком в шалаш вошли, старуха испугалась, закричала и в темный угол запряталась.

— Не бойся, старуха, — сказал Абышка. — Хотел я его застрелить, а он в сыновья к нам напрашивается, помогать нам в работе хочет. Нам, старым, подмогой будет.

Медвежонок сразу повеселел, ласково заговорил:

— Не бойся, мама, меня, хоть я и медвежью шкуру имею, но от человека родился. Отец мой проклял меня, и я в медвежонка превратился, среди зверей обречен был жить. А мне с людьми веселее. Вы бездетные, лишним в семье не буду, что прикажете — все буду делать!

Согласились старик со старухой его в сыновья взять.

— Живи с нами, дите, — сказал анчи Абышка.

Вечер настал. Медвежонок, как щенок, у порога заснул. Утром чуть свет медвежонок поднялся, что-то сам с собой залепетал, потом к старику обратился:

— Ну, отец, пойди взгляни вокруг шалаша, черный туесок там найдешь, сюда его принеси.

Анчи Абышка из шалаша вышел, кругом его обошел и черный туесок нашел. Никогда здесь этого туеска не было. Старик в шалаш туесок принес. Медвежонок продолжил:

— Теперь три раза по туеску постучи, крышку сними и скажи: «Сколько кушаний есть в тебе, все выкладывай».

Так старик и сделал. Посреди шалаша вдруг белая скатерть раскинулась, на скатерти множество кушаний появилось, да все такие, каких анчи никогда и не пробовал. Только молока куриного нет, а вина и кушаний сколько хочешь.

— Мои отец и мать, что вы на пищу глядите, за еду не принимаетесь? — спросил медвежонок стариков. — Теперь, мой отец, на охоту тебе ходить не придется, снасти в Белое озеро закидывать незачем. Ешьте сколько угодно, еды не убавится, на всю жизнь хватит!

Сели старик со старухой по одну сторону скатерти, сын их приемный — против них. Пир богатый в шалаше начался. Сколько ни ели все трое — кушаний не убавилось.

— Пусть твой век долгим будет, приемный наш сын, — сказали они медвежонку. — Богатой пищей ты нас угостил. Хоть и звериную шкуру имеешь ты, а ум, видно, у тебя человечий. Сердце, видать, у тебя доброе.

До ночи старик со старухой радовались, веселились, так и не кончив еды, не подымаясь с места, уснули. Утром, проснувшись, опять за еду принялись, снова до вечера пировали.

На третий день пробудились утром, видят — кушаний как не бывало, черный туесок кружком плотно закрыт. Старики встревожились.

— Эзе^[69], эзе, мой отец и моя мать, — успокаивал их медвежонок, — когда захотите есть — снова туесок откроется. Я среди зверей и птиц вырос, с друзьями надо мне повидаться. После еды туесок закрывайте, без меня никому туесок не показывайте, никого едой из него не кормите. Три дня меня дома не будет, по земле родного отца моего похожу.

Старик со старухой медвежонка проводили, вдруг у них на глазах он исчез, сказать, что убежал, — звука шагов старики не слышали, сказать, что улетел, — хлопанья крыльев не слышали. Как в землю провалился.

Вдосталь насытившись, старики из шалаша вышли и видят — красавец конь вороной к шалашу спешит. На коне человек незнакомый сидит, такой же сморщенный и седой, как сами анчи и старуха. Едет старик с закрытыми глазами, еле в седле сидит, качается, руками за гриву коня держится. В богатые одежды старик одет. Лицо у старика суровое. Конь, словно боясь уронить его, не бежит, а плывет: спина коня не шелохнется. К шалашу всадник подъехал, остановился, глаза открыл и сказал:

— Ну, теперь, может, и живым останусь, а то совсем умирать собрался.

Вздохнул тяжело старик и с просьбой к анчи Абышке обратился:

— Дай приют мне в твоем шалаше, накорми скорей, от голода я умираю.

Сняв старика с коня, анчи Абышка со старухой его в шалаш ввели, постель ему приготовили и на нее положили. Незнакомец тотчас уснул, немного поспал и, проснувшись, еды попросил.

— Век свой охотой кормился я, — сказал анчи Абышка, — теперь удача мне изменяет, нечем, путник, тебя покормить.

Со слезами пришелец пищу выпрашивать стал. Абышку стоны старого человека разжалобили, у старухи глазами совета он спрашивает. Сердце старухи не выдержало. Из темного уголка анчи волшебный туесок вытащил, прячась от старика, открыл. Из туеска разной пищи вынул и подал плачущему старику. Полдня ел старик — вдосталь насытился, сразу помолодел и повеселел. У анчи Абышки спросил:

— Кто ты такой, хозяин, что столько пищи имеешь?

— Бедный анчи Абышка, в черной тайге живущий, — ответил анчи.

— Слышал я о тебе, Абышка. А я Чашкан, хозяин этой тайги. Поохотиться думал, да вот заблудился, шесть дней плутал, чуть от голода не погиб.

Говоря о себе, Чашкан от анчи не отставал: откуда берет Абышка столько кушаний сладких, кто их ему готовит? Абышка гостю не отвечал, отмалчивался.

А Чашкан все настойчивее расспрашивал, сердиться начинал.

Не выдержал анчи, волшебный туесок гостю показал:

— Только руками к нему не притрагивайся. Мой сын, туесок мне давший, настрого запретил туесок показывать, в чужие руки давать не велел.

— Зачем тебе, бедному, старому, такой туесок? — промолвил Чашкан. — Отдай мне его, Абышка.

— Сын не велел никому отдавать; хоть ты и хан этой тайги, отдать туесок тебе не могу, — ответил старый анчи.

Тут Чашкан совсем рассердился, с постели вскочил, затопал, заругался:

— Лучше добром отдай, не то силой возьму, тебя и старуху жизни лишу!

Анчи Абышка туесок из рук не выпустил. Чашкан на него набросился, туесок вырвал, из шалаша вон побежал. Анчи со старухой, за полы его держась, за ним потащились. Хан, стариков оттолкнув, на коня вскочил и мигом в тайге исчез.

Старый анчи и его жена слезами горькими залились, с земли не поднимаясь, весь день горевали. Сын-медвежонок из тайги возвратился, спросил:

— О чем вы слезы льете, отец мой и мать моя?

— Богатому человеку мы доверились, твой туесок ему показали, а он его отобрал у нас.

— У богатого полон живот, да глаза не сыты, всегда так бывает, — проговорил сын-медвежонок. — С богатым поделились — вот и наказаны. Плакать и убиваться бросьте, Чашкан от меня далеко не уйдет.

Начал тут сын-медвежонок что-то по-своему бормотать, глаз с тайги не сводя. И вот Чашкан из тайги показался, к шалашу покорно подъехал. Голову хан повесил, глаз от земли не в силах поднять, тихим голосом просил:

— По вашим дорогам ходить не буду, в пути вам никогда не встречусь — только жизни не лишайте.

Анчи Абышка туесок от седла отвязывал и говорил:

— Про сына я тебе ничего не сказал, думал, сам о моем могучем сыне узнаешь.

— Откуда сюда приехал, туда и возвращайся! — прокричал сын-медвежонок Чашкану. — Бедных охотников не обижай, у голодных куска не отнимай, не то худо тебе будет.

Чашкан свои сорок зубов сомкнул, слова не вымолвил, коня повернув, прочь поскакал. Анчи со старухой обрадовались, приемыша благодарили.

Спокойно и счастливо зажили. Анчи на охоту не ходит, старухе у очага нечего делать — хорошая пища всегда под руками, стоит лишь туесок волшебный открыть. Сын-медвежонок растет, все сильнее становится.

Однажды он старикам сказал:

— Жить так мне скучно, надумал я жениться.

— Пий-пай^[70], наш сын, если жениться тебе время пришло — за чем дело стало? Нам, старикам, веселее жить со снохою будет. Невесту сам себе выбирай, твой молодой ум наших старых умов лучше, — так старик со старухой ответили.

Сын-медвежонок им рассказал:

— Вдали от нас, на устье Черной реки, Кара-Каан живет. У Кара-Каана есть дочь по имени Кара-Торгу. Хочу к ней посвататься.

— Пусть по-твоему, сын, будет. Да только пойдет ли дочь хана за тебя, сына анчи-бедняка?

Утром анчи Абышка и сын-приемыш, волшебный туесок взяв, в путь отправились. Много ли, мало ли шли, до устья Черной реки добрались, на берегу белый дворец с золотыми воротами увидели. У золотых ворот их страж остановил:

— Куда и зачем идете?

— Если Кара-Каан дома, хочу с ним повидаться, — ответил анчи Абышка.

Страж золотые ворота перед ними распахнул и дорогу указал, Анчи с медвежонком во дворец вошли. Кара-Каан за столом золотым сидел, сердито спросил:

— Что тебе надо, анчи Абышка?

— До меня слух о твоей дочери Кара-Торгу долетел, пришел я ее посватать за сына единственного моего.

Не дав Кара-Каану и слова вымолвить, анчи Абышка пятьсот слов уже выпустил. Рассердившийся было Кара-Каан рта раскрыть не успел, как старый анчи по волшебному туеску постучал и приказал:

— Ну-ка, черный мой туесок, выкладывай кушанья такие, каких и ханы не видывали, не отведывали.

Открыл анчи туесок: на столе перед Кара-Кааном такие яства вдруг появились, что хан на них как на чудо глядит. Только куриного молока нет среди этой снеди.

Ничему не удивлявшийся Кара-Каан от удивления рот раскрыл, никого не боявшийся на этот раз испугался: откуда у такого бедного анчи такие богатства, не злые ли духи с анчи Абышкой явились?

А яства, расставленные на столе, у Кара-Каана обильную слюну вызывали. Не утерпел Кара-Каан, за кушанья принялся.

От сладкой еды он расслабел, от крепкого вина захмелел. Никогда не соглашавшийся Кара-Каая дал добро замуж за медвежонка дочь выдать. Три дня Кара-Каан с гостями угощался, три дня пировал.

Когда жених с невестой наедине остались, медвежонок у Кара-Торгу спросил:

— Расскажи мне, Кара-Торгу, что ты на свете знаешь?

— Что мне, девице, знать, за меня мой отец Кара-Каан все знает.

— Что ты делать умеешь, Кара-Торгу?

— Зачем мне что-нибудь делать уметь, — надменно ответила Кара-Торгу, — у моего отца слуг достаточно, которые все для меня делали, отец мой Кара-Каан богат, все, что мне надо, для меня добудет.

— Если ты сама ничего не знаешь, если ты делать ничего не умеешь, во всем на отца надеешься, с ним и оставайся, мне такой подруги не надо, — решил медвежонок.

Кара-Каан, об отказе жениха узнав, сильно разгневался, анчи Абышку и медвежонка велел прогнать.

— Ничего, мой старый отец, неудаче не огорчайся, — сказал медвежонок старику, когда они домой возвращались. — Не богатая и знатная жена мне нужна, умную и трудолюбивую хочу.

— Дело твое, сынок, тебе с женою век жить, сам невесту себе выбирай, — ответил ему анчи Абышка.

Однажды медвежонок старикам сказал:

— Вдали отсюда есть Желтое озеро. На берегу этого озера Сарыг-Каан живет, у него дочь по имени Сарыг-Торгу есть. Хочу к ней посвататься, но теперь я один пойду.

— Не нам тебя учить, ты лучше нас знаешь, что делать надо, — так старики ответили.

Волшебный туесок с собой взяв, медвежонок в путь отправился.

Скупой и жадный Сарыг-Каан сердито медвежонка встретил, хотел своих собак на него натравить, сам за семью дверями спрятавшись, медвежонка поносил. Однако человечий голос его услышав, богатые яства, из волшебного туеска добытые, увидев, Сарыг-Каан вмиг подобрел, двери открыл, медвежонка в жилище пригласил. Жадно на яства накинувшись, быстро половину их съел, половину про запас упрятал, только тогда дочь показал.

— Скажи мне, красавица Сарыг-Торгу, что ты на свете знаешь? — обратился медвежонок к девице.

— Зачем мне, девице, много знать, — беспечно ответила Сарыг-Торгу, — выйду замуж, пусть муж за меня думает, что надо мне — знает.

— Что делать умеешь ты, Сарыг-Торгу? — продолжил медвежонок.

— Все, что мне надо было, для меня родители делали, выйду замуж — пусть муж делает, — ответила девица.

— Нет, подруги такой мне не надо, такая невеста мне не подходит, — сказал медвежонок и дом Сарыг-Каана покинул, огорченный к своим старикам вернулся.

Однажды медвежонок старикам молвил:

— Зачем вдалеке от родной земли невесту искать, к богатым и знатным в двери стучаться? Неподалеку от нас, на берегу Белого озера, старый Ак-Каан живет, у него дочь Ак-Торгу есть. Пойдем, отец, попробуем к ней посвататься.

Волшебный туесок с собой прихватив, анчи Абышка с медвежонком на берег Белого озера отправились, в дом к Ак-Каану вошли. Старый Ак-Каан приветливо гостей встретил, как равный с равными разговаривал. Ак-Торгу к гостям вышла, вежливо поклонилась. Медвежонок к ней обратился:

— Расскажи нам, красавица Ак-Торгу, что знаешь, что делать умеешь?

— Чего сама я еще не знаю, добрые люди узнать помогут, чего еще делать не научилась, хорошие люди тому научат, — скромно ответила Ак-Торгу.

Ответ ее медвежонку понравился, Ак-Торгу ему сразу приглянулась. Старый Ак-Каан упрямиться не стал, отдать дочь замуж согласился. Тут анчи Абышка волшебный туесок открыл, богатые угощенья появились. Три дня старики пировали, три дня Ак-Торгу с медвежонком по лесу гуляли.

Кто землю родную любит, тот по ней и скучает, — на четвертый день анчи Абышка с Ак-Кааном простился, домой собрался. Сын-медвежонок с невестой Ак-Торгу за ним пошли.

В честь свадьбы старики богатый пир устроили, девять дней вчетвером угощались и веселились. На десятый день медвежонок сказал:

— Мои дорогие отец и мать, меня под своим ковром приютившие, моя славная жена Ак-Торгу, пора мне свой облик переменить. Теперь, когда я снова среди людей живу, хороших родителей и жену себе славную отыскал, вышел мне срок имя свое иметь, человечий облик себе вернуть. Буду я имя носить Кара-Молат.

С этими словами медвежонок в тайгу убежал и скоро стройным красавцем-богатырем вернулся. Нельзя рассказать, как старый анчи Абышка со старухой обрадовались, на сына-красавца глядя, от счастья плакали. Молодая Ак-Торгу мужем-богатырем не налюбуется.

А Кара-Молат тотчас за работу принялся — высокий и белый дом строить начал. Девять дверей и девять окон в том доме светлом было. Одну половину дома Кара-Молат своему отцу анчи Абышке отдал, в другой половине с женой красавицей Ак-Торгу поселился. Зажили они счастливо.

Жаль, до наших дней не дожили, мы, на них глядя, порадовались бы!

Догадливая выдра

Поглядишь, так зверям и птицам совсем вольно и беззаботно живется: нет среди них ни родовитых князьков, владеющих самыми обильными и добычливыми угодьями, ни богачей, жадных и хитрых, закабаляющих вечно своих бедных родичей долгами и обманом. А все-таки и им приходится ежегодно и выкуп за себя выплачивать, и дань в срок приносить: птицам — своими перьями, а зверям — шерстью. Каждую весну все звери и птицы линяют — скидывают теплые пушистые шубы или зимнее оперение. Вот этой одежкой или украшениями они и платят албан — дань и повинность духам — хозяевам земли и воды. Живущие на суше звери и птицы хозяевам гор и тайги албан выплачивают, обитающие в воде — хозяевам рек и озер дань несут.

Из зверей только одна выдра ни горному, ни водяному хозяину албан платить не желает, хитро от него увертывается. Она ведь попеременно то на берегу, то в воде живет. И когда Хозяин горы ее спросит:

— Где ты, зверюга, проживаешь?

Выдра лукаво отвечает:

— В воде живу!

А когда Хозяин реки допрашивает:

— Где ты, красавица, обитаешь?

Она в ответ:

— В тайге, на горе жилище мое!

Когда Хозяин горы сердито ее к ответу требует:

— Кому ты, непокорная, албан платишь?

Выдра, посмеиваясь в усы, говорит:

— Хозяину реки должна платить!

А спрашивающему о том же Хозяину воды дерзко отвечает:

— Хозяину горы я должна дань приносить!

Так ни тому, ни другому албана и не платит. Поэтому выдра весной и не линяет — красивой и пышной шерстки не меняет.

Чагыс

Давным-давно это было. На свете одинокий юноша жил и имя такое носил — Чагыс. Однажды неподалеку от его стойбища трое рыбаков на озере рыбу ловили, на троих одну лишь щуку поймали. Чагыс рядом овцу пас. Юноше Чагысу три рыбака щуку принесли и сказали ему:

— За щуку нашу овцу не отдашь ли?

— С единственной моей четырехногой скотиной как расстанусь?

Подумал, подумал и на обмен согласился. Рыбаки его овцу взяли. Чагыс щуку в мешок положил, в гору отправился. По дороге щука, еще живая, прорвала мешок, на землю прыгнула. Чагыс ее камнем по голове ударил, снова в мешок сунул. А щука вскоре мешок опять продырявила, на землю вывалилась.

Юноша снова щуку камнем оглушил, в мешок завязал. Когда к своему жилищу подошел, щука снова из мешка вырвалась. Юноша рассердился и бросил щуку в озеро. А сам в жилище вошел и спать улегся.

Рано утром его незнакомый человек разбудил.

— Подымайся скорее, тебя Хозяин воды к себе зовет.

На берег того озера, куда Чагыс щуку бросил, пришли они.

— Как же я в воду войду, на глубину спущусь? — спросил юноша.

— На спину мне навьючивайся, вместе нырнем, — ответил незнакомец.

Как только Чагыс на плечи ему уселся, человек в воду прыгнул. Быстро они дна достигли, Чагыс даже вымокнуть не успел. По дну озера, как по солнечной земле, шагали, как по дневному миру путешествовали.

Проводник юноше сказал:

— Вчера сын Хозяина воды по озеру плавал, в рыбачьи сети попал и на берег был вытащен. Ты душу его спас, в озеро вернул.

Юноша вчерашнюю щуку вспомнил и все понял.

— Хозяин воды тобою доволен, поэтому тебя к себе призывает, хочет тебя отблагодарить. Будет тебе дорогие камни и золото предлагать — отказывайся. В подарок собаку хозяйскую худошерстную попроси, много добра от нее будет.

Так незнакомец юношу поучал.

К обиталищу Хозяина воды подошли, и он навстречу вышел. Чагыса за руку взял, в жилище ввел, посредине усадил. Сын Хозяина воды на печи лежал, голова платком перевязана. Юноша вспомнил, как вчера щуку камнем по голове бил, — испугался, думал, Хозяин воды за сына накажет. А Хозяин воды перед ним дорогие камни рассыпал, золотые и серебряные слитки разложил.

— Лучший из этих камней себе выбери, сколько хочешь слитков возьми, — предлагал Хозяин воды.

Чагыс от дорогих камней отказался. Хозяин воды перед ним золотые монеты рассыпал, настаивал: «Сколько унести сумеешь, столько и возьми!»

Юноша и от монет отказался, Хозяину воды так сказал:

— Если меня одарить хочешь, лучше собачонку свою худошерстную мне отдай, она мне другом на земле будет.

Хозяин воды сначала засмеялся, потом горько заплакал, собачонку на руках принес и еще горше заплакал. Однако собачонку юноше отдал. Чагыса богато угостил и на землю отпустил. Чтобы на поверхность его проводить, давешнего посланца вызвал.

— Гостя, спасителя сына моего, к его стойбищу отведи, наверх подыми так, чтоб ни один волосок на нем не намок.

Юноша, взяв собачонку, на провожатого уселся, мигом на берег принесен был так, что ни он, ни собачонка вымокнуть не успели. Вечером той же пищей, что и сам ел, из той же посуды он и собачку накормил, подле себя спать уложил. Утром пробудился, глазам не поверил: деревянная чашка его золотой стала, тонкой резьбой украшена.

Вечером пищу себе и собачке приготовил, из одной посуды поужинали; спать собачку в ногах у себя положил. Утром удивился: вся утварь в его жилище золотой и серебряной стала.

На следующую ночь, спать укладываясь, собачку он за пазуху себе положил, на груди своей отогрел.

На заре Чагыс проснулся — собачки за пазухой нет. И тут же юноша услышал, в его очаге что-то весело потрескивает, посудой кто-то позванивает. Глаза Чагыс открыл и увидел у очага девицу-красавицу с волосами, как медь, сверкающими. Чагыс с лежанки вскочил, к девице подбежал, обнял ее. Девица ему сказала:

— Экой ты нетерпеливый! Завтра сюда сын Хозяина воды придет, с тобой спор из-за меня затеет.

Назавтра утром, точно, сын Хозяина воды явился, в жилище юноши заглянул, к отцу вернулся.

— Зачем одинокому юноше невесту мою отдал? — спросил он отца. — Если девицу мне не вернешь, отцом тебя считать перестану.

Хозяин воды ответил:

— К Чагысу иди, в прятки с ним поиграй, кто кого обманет, тому и девица достанется.

Сын Хозяина воды в жилище Чагыса пришел, в прятки с собой играть позвал.

— Если ты в прятки играть желаешь, ты первым и прячься, а я искать буду, — объявил Чагыс.

Сын Хозяина воды прятаться побежал. Чагыс в жилище своем остался. Девица его спросила:

— Что же ты не идешь искать его?

— А где мне его искать, не скажешь ли?

— Вдоль берега озера иди, скотный загон увидишь, внутрь входи. Внутри три барана лежат. Как только они тебя увидят, как медведи, на тебя кинутся, ты не пугайся. Среди баранов есть один с закрученными и раздвоенными рогами. Его за рога хватай, голову выворачивай, он голос подаст — это и есть сын Хозяина.

Чагыс в загон вошел, как девица его учила, поступил. Когда он барану шею перекрутил, тот голосом сына Хозяина воды взмолился:

— Ой, больно, ой, шея моя!

Чагыс быстро в жилище вернулся с девицей посоветоваться, куда ему самому спрятаться.

Она сидела, волосы медно-золотые расчесывала, Чагыса в гребень обратила. Сын Хозяина воды прибежал, за стол уселся, большую книгу из-за пазухи вынул, стал читать. Обо всех корнях, какие в земле произрастают, он прочитал; обо всех речных гальках, сколько их на берегах и на дне рек водится, прочитал; обо всех звездах, какие на небе есть, прочитал. Всю книгу он прочитал, а где юноша Чагыс спрятался, книга ему не ответила. Когда сын Хозяина книгу закрыл, девица гребень уронила. Чагыс поднялся и крикнул:

— Я здесь!

Сын Хозяина воды снова прятаться отправился, Чагыс подле девицы остался. Она его поучала дальше:

— По степи ты сейчас пойдешь, на стадо быков наткнешься. Стадо, тебя завидев, с мычаньем за тобой кинется — не бойся. Быки, догнав тебя, с ревом окружат — не пугайся. Будет там один бык — самый огромный в стаде, рога у него прямые, как стрелы. Смело за рога хватай, шею ему перекручивай, он пощады попросит.

Все, как предсказывала она, у Чагыса получилось: сына Хозяина воды отыскав, юноша в жилище вернулся. Девушка за шитьем сидела. Как только сын Хозяина к их жилищу прибежал, она Чагыса в наперсток превратила и на палец наперсток надела.

Сын Хозяина воды новую книгу открыл, стал читать. Обо всех деревьях, какие на земле растут, он прочитал; имена всех рыб, какие только в водах водятся; имена всех птиц и зверей, какие в тайге обитают, он перечитал, — нигде Чагыса не обнаружил.

Потеряв надежду найти его, сердито вскричал:

— Явись!

Девица наперсток на пол уронила — Чагыс вскочил.

— Я здесь, — сказал.

В третий раз сын Хозяина воды спрятался. Девушка Чагысу говорит:

— Берегом моря иди, груду крупных камней увидишь, за нею россыпь гальки найдешь. На гальке множество птиц разгуливает, среди них одну с золотым гребешком увидишь. Всю ловкость собери, птицу поймай, легонько шею ей перекрути — птица человеческий голос подаст.

Так Чагыс в третий раз сына Хозяина воды отыскал. Когда он появился, девушка Чагыса в иглу превратила.

Сын Хозяина воды, сев за стол, снова книгу раскрыл, долго читал: всех людей, на земле живущих, называл поименно; обо всем, что на поверхности и в глубине земли, читал, читал, а Чагыса отыскать не мог, чуть не плача, закричал: «Явись!»

Девушка иглу на пол тихонько бросила. Чагыс с пола вскочил.

— Я здесь!

Так ни с чем сын Хозяина воды домой и отправился.

— Больше он сюда не придет, — сказала девушка, — меня добиваться больше не посмеет, станет тебя бояться. Спасибо тебе, Чагыс, что меня из неволи выручил, теперь я верной подругой тебе стану.

Дружно и долго они вместе жили, Чагыс своему счастью не мог нарадоваться!

Счастливым Неккер

Задолго до наших дней жили в тайге три брата-анчи, на зверей и птиц в одних угодьях охотились, в одной реке рыбу ловили.

Однажды у старшего брата сын родился, дали ему имя Неккер. Когда мальчику исполнился год, младший из братьев решил племяннику подарок «на зубок» преподнести. В тайгу отправился, чтоб редкого зверя добыть или самую красивую птицу поймать.

С восхода до заката по тайге скитался — ничего не добыл. Назавтра снова в тайгу пошел, опять без добычи вернулся. И третий день ему удачи не было, даже рябчика не мог подстрелить. Тогда младший брат старшему и сказал:

— Видно, сыну твоему счастья на свете не будет, имя ему такое надо дать: Ырызы — Несчастливец.

Так и стали чаще звать маленького Неккера — Несчастливец. Рос же он веселым, ловким, в играх с ровесниками время проводил. И всегда ему в играх удача улыбалась, всех ребят Неккер обыгрывал, а те его все-таки Несчастливцем звали.

Однажды Неккер в бабки^[71] всех ребят обыграл. А мальчики из зависти стали его дразнить:

— Ырызы, Ырызы, Неккер-Ырызы, Несчастливец!

Неккеру стало обидно. Горько плача, он к отцу прибежал и пожаловался:

— Из-за вас меня так травят. Разве другого имени не могли мне дать? Я больше терпеть его не могу и носить не стану!

С этими словами мальчик горько зарыдал, на землю упал, никакие уговоры его утешить не могли.

На заре следующего дня мальчик раньше всех с постели поднялся и тайно ушел из дому. Из улуса^[72] родного куда глаза глядят Неккер пустился.

Так он шел несколько дней, много ли, мало ли прошел, куда направлялся — сам не знал. Встретится добрый человек — мальчик у него еды попросит, неприветливых, сердитых людей Неккер стороною обходит.

Так он шел и шел. Вдруг голос нежный за собой услышал. Оглянулся и увидел девочку, по летам ему ровесницу. Она, его окликая, бежала, пыталась догнать. Неккер остановился, девочку подождал.

— Куда ты, мальчик, один идешь, не заблудился ли? — спросила девочка, за обе руки его взяла, в глаза ему заглянула. — Зачем отцовский улус покинул?

— Плохое имя мне носить надоело, — ответил Неккер. — Как мне в отцовском улусе жить, если меня и старый и малый этим именем дразнят? Лучше уйти мне, куда глаза поведут!

— Глупый ты мальчик, — ответила девочка. — Сам ты счастливым будешь, имени нечего стыдиться. Надо тебе в родной улус вернуться, хочешь, и я с тобою пойду? У меня никого родных нет, кроме старой бабушки.

— Нет, домой я не вернусь, меня там совсем засмеют, а отец еще и побьет за побег.

— Тогда пойдем к нам жить, друзьями с тобой станем, будем друг другу помогать и вместе счастье добывать.

Сколько Неккер ни отказывался, девочка на своем настояла, руки его из своих рук не выпуская, за собой повела. Вечером они до земляной избушки добрались, из трубы землянки черный дым поднимался. Девочка первой в землянку вбежала, Неккер за нею несмело вошел. Заметил, что у очага черная, как пенек, старушка сидит, что-то в котелке помешивает и бормочет. Как увидела Неккера, разогнулась и сказала:

— Здравствуй, здравствуй, мой зятек Ырызы-Неккер, давно тебя мы ждали.

Удивился Неккер, откуда старухе его имя известно и почему она его своим зятем называет, страшновато ему стало.

— Вот, бабушка, теперь у нас в доме хоть маленький, да мужчина будет, — радовалась девочка. — Теперь мне есть с кем играть, есть кому нам еды и дров припасти.

А старуха больше ни слова не произнесла, в котелке что-то помешивала да бормотала себе под нос.

Когда старуха с девочкой спать легли и уснули, Неккер тихонько из землянки выбрался и что есть духу прочь побежал. К восходу солнца он уже далеко от этого места был, целый день без передышки шел, куда его глаза вели. Под вечер вой ветра за спиной услышал: все сильней ветер, все громче его гудение. В гудении ветра Неккеру голос вчерашней девочки послышался. Тогда он с дороги свернул, на вершину густолиственного дерева быстро взобрался, чтоб спрятаться, — снова встречаться с девчонкой ему не хотелось. А ветер на дерево налетел, Неккера, как перышко, с вершины сорвал, но бережно на землю его опустил. Не успел Неккер очнуться, а перед ним вчерашняя девочка стоит и говорит ему:

— Ой, Ырызы-Неккер, зря ты от меня убегаешь, все равно я тебя догоню, везде разыщу, бабушка моя мне поможет. Больно ты мне поглянулся, хочу я счастливым тебя сделать.

— Никогда я счастливым не стану, — ответил Неккер, — видно, теперь мне и домой не вернуться, раз вы с бабушкой-колдуньей на моем пути встретились.

— Если ты меня слушаться будешь, счастливым домой вернешься, все тебе завидовать будут, никто твоего несчастливого имени даже не вспомнит, — так девочка Неккера уговаривала.

Как Неккер ни сопротивлялся, девочка его за руку взяла и за собой повела. Ночь их в пути застала. Девочка привела Неккера в пещеру, а в ней у костра та же старуха сидела, в котле какое-то варево помешивала и под нос себе что-то бормотала. И опять старуха Неккеру сказала:

— Здравствуй, здравствуй, мой зятек Ырызы!

Когда утром Неккер проснулся, старухи в пещере уже не было. Девочка Неккеру пару чирков^[73] сыромятных подает и говорит:

— Твоя обувь совсем износилась, возьми новые чирки надень, большой путь тебе предстоит.

Когда Неккер переобулся, девочка ему плетку, из трех таловых прутиков сплетенную, подала и сказала:

— Когда от правильного пути, который я тебе укажу, вздумаешь отклониться, эта плетка тебя подстегнет, не собьешься с дороги.

— Куда же ты меня отправляешь? — удивился Неккер.

— За счастьем своим пойдешь. В нескольких днях пути отсюда, у слияния девяти рек, полуостров есть. На полуострове — широкий и чистый луг. На дальнем краю луга медный шатер стоит. Войди в этот высокий шатер, по девяти ступеням в девятую комнату подымись. Из нее по сорока ступеням на дно озера спустишься и там золотой шатер увидишь. В этом шатре посредине золотой стол стоит, за которым сам Бог обедает. Когда к столу золотому присядешь, шапку сними и поздоровайся. После этого на столе разные кушанья появятся — ешь их не переставляя. Во время обеда к столу все черви и рыбы озера соберутся, будут вместе с тобою угощаться, ты на них не гляди, продолжай есть. Последней к столу черная жаба явится, не гляди и на нее, покуда она не насытится. А когда она к дверям прыгнет, собираясь уйти, ты ее шапкой своей накрой. Что дальше будет, сам увидишь.

— Однако на гибель ты меня посылаешь! — испугался Неккер. — Уж лучше мне в свой улус вернуться, чем на такие дела идти.

— Домой ты со счастьем вернешься, — заверяла девочка. — А счастье это сам добыть должен. Не упрямься и не бойся, Неккер, если хочешь от несчастливого имени освободиться.

Встал на ноги Неккер, и, словно крылья у него за спиной выросли, тело легким вдруг стало. Из пещеры он вышел, а ноги его сами тотчас вперед понесли.

— Видишь, какие чирки тебе бабушка моя подарила, — сказала девочка. — Быстро тебя донесут куда надо. Когда сделаешь все, что я тебе наказала, прямо домой к себе отправляйся, там с тобой и встретимся.

Неккер в путь отправился. Ноги его втрое быстрее, чем прежде, несут, чирки им такую скорость дают. Ни твердокопытный марал, ни быстролетная птица за ним не могут угнаться. Когда же вздумал Неккер в сторону дома свернуть, таловая плетка его тотчас по спине больно хлестнула, когда усталость и сон его одолевать стали, сам себя плеткой таловой легонько подстегнул, чирки пуще прежнего помчались.

Много ли, мало ли он пробежал, впереди синее озеро показалось, в которое девять рек, как в чашу, вливаются, зеленый полуостров виднелся. Неккер на полуостров прибежал, медный шатер нашел, по сорокаступенчатой лестнице на дно озера спустился, в золотой шатер вошел. Посредине его круглый золотой стол стоит, а за ним сам Бог. Неккер за стол сел, шапку снял, поздоровался, и тотчас на столе кушанья разные появились. Неккер за еду принялся.

Невиданные рыбы и черви, длинные, как змеи, вокруг появились, все к столу тянутся. Неккер, не глядя на них, за обе щеки яства уплетал. Спустя немного большая черная жаба появилась, на золотой стол прыгнула, за еду принялась. Неккер и виду не подал, что ее видит. Черная жаба, насытившись, на пол спрыгнула, к дверям направилась, а золотой стол за нею двинулся. Неккер шапкой своей жабу накрыл, а шапку из рук не выпускал. Жаба, как хороший конь, помчалась, со дна озера Неккера мигом на поверхность вынесла.

Взглянул Неккер, а золотой стол тут же под солнечными лучами сверкал. Тут черная жаба человечий облик приняла — бабушкой девочки, что Неккера сюда послала, оказалась.

— Мой зятек, Несчастливец-Неккер, теперь ты самый счастливый человек на свете; у самого водяного бога — Эзи-Суг — ты золотой стол увез, стал хозяином его. Теперь домой отправляйся, там тебя с радостью встретят. Только внучку мою не обижай, от дружбы ее не отказывайся, во всем ее слушайся.

Так сказав, старуха исчезла, будто сквозь землю провалилась или в озере растаяла. Неккер, стол золотой на спину взвалив и ног под собой не чуя, домой помчался. Чирки его, почти земли не касаясь, прямо по воздуху летели. Неподалеку от родного улуса Неккер гудение ветра у себя за спиной услышал, догадался, что это его девочка догоняет.

За высокое дерево ухватившись, Неккер остановился, а рядом уже и девочка лесная стояла и смеялась:

— Ну вот, мой хороший Неккер, теперь тебе и домой не стыдно будет вернуться, к золотому столу всех родственников созовешь, всех ровесников пригласишь, как следует угостишь, никто тебя Несчастливцем не назовет.

— Спасибо тебе, хорошая девочка, — благодарил Неккер, — хоть имя мне свое назови, чем отблагодарить тебя могу, скажи.

— Имени у меня нет, если хочешь, Дружбой меня зови. Благодарить меня незачем, а если тебе помощь какая нужна будет, на ту дорогу, где мы с тобой в первый раз встретились, выйди, меня покличь, всегда рядом с тобою буду. Когда ты вырастешь, взрослым станешь, тогда мы с тобой снова встретимся, если меня не забудешь.

Сказав это, лесная девочка вдруг исчезла, легкий ветерок лишь в листве деревьев прошелестел. Когда Неккер в отцовский улус вернулся, все родные и ровесники его как дорогого гостя встретили, за золотым столом всем места и яств хватило.

И никто в улусе с тех пор Неккера Несчастливцем не называл!

Темир-Тау — Железная гора

Было это давным-давно, когда тайга и горное эхо, златорогий олень и пушистый соболь не слышали еще выстрелов из ружья, не знали лязга железных капканов. Стрелы и лук, деревянный силок — шергей — вот и все, с чем охотник шел на зверя и птицу.

В тайге, на берегу быстроструйного Мрас-Су, жили трое братьев-охотников — шор-анчи. Добыча двух братьев была богатой — белка и соболь будто сами набегали на охотников. А третьему брату удачи не было. Он возвращался в свой шалаш с пустой сумкой, питался лишь кореньями кандыка и стеблями ревеня.

«Видно, хозяин тайги на меня прогневался», — думал охотник и остатками пищи угощал деревянного божка Шалыга — злого духа тайги. Недаром когда-то добрый Ульгень^[74] загнал Шалыга под землю вместе с его женой и тяжелым камнем завалил выход из подземного мира. Но под землею Шалыг породил сына-богатыря, и сын отвалил камень. Вновь на земле появился Шалыг, с тех пор он еще злей стал.

Так уговаривал шор-анчи злого божка. Остатками чая он брызгал на костер, чтобы и Мать-огонь на него не гневалась. Но после молений не приходила удача к охотнику. Совсем опечалился шор-анчи.

Однажды ночью, большой костер разведя, он сидел и, тоскуя, играл на комыce^[75] и печально пел:

В полночь по тайге ветер пронесся. Возле костра шор-анчи незнакомый человек вдруг появился — с зелеными волосами, с зелеными глазами и в каменных сапогах. Неизвестный пришелец у огня присел и сказал:

— Пой свои песни, я посижу послушаю.

Охотнику стало страшно, но он потихоньку запел.

— Птицу и зверя ты не можешь добыть, оттого и печалишься, — сказал незнакомец. — Пойдем со мной — богатым будешь.

Охотник пошел за ним. Они поднялись на вершину одной горы, перед ними каменные двери открылись. «Видно, это Хозяин гор», — подумал охотник и совсем испугался.

Хозяин гор его внутрь горы повел. Пришли они в подземный дворец. На одной половине его много висело шкур собольих, лисьих и горностаевых, на другой половине грудами лежали блестящие камни, а посредине стоял большой котел, наполненный хмельной водой. Хозяин гор, угостив охотника жгучей водой, взял большой мешок, насыпал в него блестящих, красных, как кровь, камней и сказал:

— Подарок мой даст тебе силу и славу.

Охотник же глядел на звериные шкуры и думал про себя: «Если бы дал он хоть немного этих мехов, я сразу разбогател бы. Зачем мне камни? Разве камни дают богатство?»

Хозяин гор дал в руки охотнику второй мешок и велел его наполнить мехами. Шор-анчи набил мешок собольими шкурками — на стенах дворца их не убавилось.

— Унесешь ли оба мешка? — спросил Хозяин гор.

— Разве я не мужчина, чтобы не унести, — унесу! — хвалился охотник.

— Смотри, мешок с камнями не бросай, камни тебе великую силу дадут, — наказал Хозяин гор и вывел охотника из подземного дворца.

«Мне бы меха до своего стойбища донести, зачем я эти тяжелые камни буду тащить на себе, разве их мало в горах, всегда смогу набрать сколько угодно!» — подумал охотник и по дороге бросил мешок с камнями.

На свою землю придя, охотник пушнину распродал, сразу богатым стал, сам торговать начал разными товарами. О мешке с камнями даже не вспомнил, никому о нем не сказал. Сам на охоту ходить отвык — ему приносили свою добычу бедные шор-анчи в уплату долгов. Из охотника он превратился в купца.

Хозяин гор, найдя в тайге мешок с подаренными им камнями, сильно разгневался на охотника, мешок в горы унес и снова глубоко под землю упрятал. По дороге он обронил один камешек.

Однажды один молодой шор-анчи, блуждая по тайге, на этот камешек наткнулся, подобрал его. «Такого тяжелого и красного, как бычья кровь, камня мне еще не доводилось видеть и подымать», — подумал шор-анчи и принес его в свое стойбище.

Увидев этот камешек, люди тоже удивились. Решили испытать его огнем. Молодой охотник бросил камень в жаркий очаг, и скоро из раскаленного добела камня потекла огненная жидкость. А застыв на земле, она стала гибкой и твердой и больше не плавилась.

Тогда люди и поняли, что это был камень, рождающий железо, из которого все можно сделать: и топор, чтоб дерево рубить, и котел, чтобы в нем пищу варить, и наконечник для стрелы, чтоб зверя и птицу добывать, и много других полезных вещей.

Люди отправились к горе, возле которой охотник подобрал чудесный камень, стали долбить и рыть эту гору, ища железо. Хозяин гор, заслышав это, рассердился, еще глубже свои богатства запрятал, завалил сплошным камнем, перед которым бессильны были людские руки. Но люди продолжали упорно долбить гору, рыть ходы в глубь ее недр. Хозяин гор на людей сильные ветры напустил, чтобы с гор их смахнуть, обвалы каменные с вершин на них не раз обрушивал, — ничем не мог заставить людей отступиться, бросить поиски. Они все-таки добрались до подземной кладовой, таившей камень, рождающий железо. Гору эту назвали Темир-Тау — Железной горой.

Хозяин гор, силу и упорство людей увидев, свое бессилие пред ними понял; зверей и птиц собрал и в глубь тайги от Темир-Тау увел. А может, и совсем куда-то запрятался, потому что люди перестали в него верить и бояться его.

Теперь у подножия Темир-Тау гремит огненный город, из которого течет огненная река железа.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Нум-Торум - в мифологии хантов и манси небесный бог. (Здесь и далее прим. ред.)

(обратно)

2

Няша - ил, грязь с тиной.

(обратно)

3

Куль-отыр - брат Нум-Торума, злой дух, хозяин Нижнего мира.

(обратно)

4

Гимга - конусообразная плетеная рыболовная ловушка. Остов изготавливали из кедровых или еловых палок, продольные планки делали из лиственницы, а поперечные (обручи) из ивовых веток. Широко применялась коренными жителями Западной Сибири.

(обратно)

5

Неводить и колыданить - способы ловли рыбы.

(обратно)

6

Кисы - обувь из оленьего меха.

(обратно)

7

Кужень - маленькая корзина.

(обратно)

8

Шайтан - злой дух.

(обратно)

9

Менк-ики - антропоморфный великан-людоед и оборотень.

(обратно)

10

Урман - лес из пихты, кедра и ели, растущий болотистых местах Западной и Средней Сибири.

(обратно)

11

Нарты - узкие длинные санки, предназначенные для езды и перевозки клади.

(обратно)

12

Чувал - пристенный открытый очаг из бревен и камней, обмазанных глиной.

(обратно)

13

 Крылатый Пастэр и ногастый Пастэр - предки-покровители у нескольких групп обских угров.

(обратно)

14

Мось - фратрия у хантов и манси. Фратрия - в этнографии обозначает совокупность нескольких родов и племен, берущих начало из одного рода. Женщин называли «Мось-нэ», а мужчин «Мось-хум». «Маленькая Мось-нэ» буквально обозначает «маленькая женщина».

(обратно)

15

Усынг-отыр-ойка - популярный персонаж обско-угорского фольклора, часто противостоящий основному герою.

(обратно)

16

Пор-нэ - злая кукла-страшилка, олицетворяющая местную бабу-ягу. Куклы были неким вместилищем негатива и людской злобы, не имели антропоморфных черт. Кукол делали тайно, прятали или подбрасывали недругам.

(обратно)

17

 Тынзей - длинный аркан для ловли оленей.

(обратно)

18

Канюки - род хищных птиц семейства ястребиных.

(обратно)

19

Аргиш - караван из оленьих упряжек.

(обратно)

20

Нюк - покрытие чума, сшитое из оленьих шкур.

(обратно)

21

Хорей - тут: деревянный шест до пяти метров с костяной или деревянной пуговкой на конце.

(обратно)

22

Паница - женская меховая одежда.

(обратно)

23

Лата - доска, пол в чуме.

(обратно)

24

Паница - женская шуба из шкуры оленя.

(обратно)

25

Хор - взрослый самец-олень.

(обратно)

26

Камус - шкура с голени дикого оленя или лося. Пушнину используют для производства обуви, рукавиц и украшений для верхней одежды.

(обратно)

27

Мездра - это слой подкожной жировой клетчатки, мяса, сала, кусков сухожилий, который удаляется со шкуры в процессе осуществления подготовительных операций.

(обратно)

28

Полати - лежанка, устроенная между стеной избы и русской печью.

(обратно)

29

Тучейка - сумочка для хранения вещей. Считалось, что все девичьи «тайны» спрятаны в тучейке, сшитой из двух оленьих шкурок.

(обратно)

30

Чунки - санки для перевозки и хранения орудий и других тяжестей по зимней дороге или с помощью катков.

(обратно)

31

 Зыбка - колыбель, люлька.

(обратно)

32

Пимы - национальная обувь финно-угорских народов и коренных народов Крайнего Севера.

(обратно)

33

Малица - мужская одежда народов Крайнего Севера.

(обратно)

34

Важенка - название взрослой самки северного оленя.

(обратно)

35

Пегий - пестрый; имеющий неоднородную окраску.

(обратно)

36

Чумовище - место бывшего чума, перенесенного при кочевке.

(обратно)

37

Нюк—постель из оленьих шкур.

(обратно)

38

Постромки - ремни.

(обратно)

39

Вандей - нарта, в которой хранятся и перевозятся зимние (или летние) вещи, ненужные в хозяйстве в данный момент.

(обратно)

40

Харючи - одна из фратрий ненцев.

(обратно)

41

Чирки - небольшие птицы из рода речных уток.

(обратно)

42

Кукша - сибирская сойка, птица семейства врановых.

(обратно)

43

Пим - валяный сапог, валенок.

(обратно)

44

Тамар - стрела.

(обратно)

45

Тесло - плотницкий инструмент.

(обратно)

46

Оселок - точильный камень в виде бруска.

(обратно)

47

 Юраки - небольшое бродячее племя монгольского типа.

(обратно)

48

 Аркан - длинная веревка с петлей на конце для ловли животных.

(обратно)

49

 Сокуй - традиционная верхняя мужская одежда у народов Севера.

(обратно)

50

 Марал - подвид благородного оленя.

(обратно)

51

Теке-козел- сибирский горный козел.

(обратно)

52

 Аргали - алтайский горный баран.

(обратно)

53

Топшур - алтайский щипковый музыкальный инструмент с двумя волосяными струнами.

(обратно)

54

 Шоор - тип продольной флейты, не имеющий боковых отверстий.

(обратно)

55

Арака - хмельной напиток, приготовленный из молока.

(обратно)

56

Конь, бегущий иноходью, - особым движением лошади, заключающемся в одностороннем переставлении ног.

(обратно)

57

Той - праздник.

(обратно)

58

Кабарга - парнокопытное животное, которое имеет сходство с оленем, но не имеет рогов.

(обратно)

59

Аил - поселок кочевников, населенный родственниками различных степеней.

(обратно)

60

Кошма - войлочный ковер.

(обратно)

61

Арчемаки - алтайские кожаные мешки, перекинутые через седло.

(обратно)

62

Кулаш - мера измерения длины.

(обратно)

63

Кичим - кожаная подстилка под седло.

(обратно)

64

Карагана - род листопадных кустарников или небольших деревьев семейства бобовые.

(обратно)

65

Бий - тюркский дворянский титул, соответствует титулам князь, властитель, господин.

(обратно)

66

Туес - сосуд из бересты.

(обратно)

67

Анчи - охотник.

(обратно)

68

Шергей— капкан для небольших зверей.

(обратно)

69

Здесь: ну.

(обратно)

70

Пий-пай - ласкательное обращение.

(обратно)

71

 Бабки - народная игра.

(обратно)

72

Улус - поселение, стойбище.

(обратно)

73

Чирки - обувь, сшитая из одного куска кожи.

(обратно)

74

Ульгень - верховное божество.

(обратно)

75

Комыс - музыкальный инструмент наподобие балалайки.

(обратно)

Оглавление

Западная Сибирь: Мифы сказочной тайги

  Ханты Сотворение мира

  Старичок Торстор

  Огненный потоп

  Дом с закрытой дверью

  Черт и бог

  Соболь с золотым кольцом

  Наказание

  Охотник и Менк-ики

  Манси Как достали солнце и месяц, как на земле появились птицы и звери

  Как луна на землю приходила

  Про Северный ветер

  Первые смертные

  Сказка о маленькой Мось-нэ

  Мось-нэ и ее дочь

  Спор между Пор-нэ и Мось-нэ

  Как Мось-нэ и Пор-нэ искали себе мужей

  Мось-нэ, Пор-нэ и их дети

  Ненцы Легенда о женихах

  Почему совы не видят солнечного света

  Сын хозяина Ябта Саля

  Ябтане, Ябтако и Яндоко

  Как могучий орел вернул ненцам солнце

  Харючи[40]

  Селькупы Ича и Черт

  Сказка о Пучике-Чурике

  Сыновья Старика морского мыса

  Чанкэр

  Тыссия

  Хозяйка огня

  Алтайцы Обида марала[50]

  Сто умов

  Дети зверя Мааны

  Ак-Чечек — белый цветок

  Семеро братьев

  Легенда про Сартак-пая

  Как богатырь Сартак-пай шмеля победил

  Сказка о бедняке Оскюс-Ооле и его мудрой жене

  Телеуты Как появились телеуты

  Купец

  Мертвая невеста

  Глиняный ребенок

  Шорцы Анчи Абышка и Кара-Молат

  Догадливая выдра

  Чагыс

  Счастливым Неккер

  Темир-Тау — Железная гора