Библиотека :)

Габсбургская монархия. История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии. 1809—1918 (пер. О. И. Лапикова) 2999K - Алан Джон Персиваль Тейлор (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Алан Дж. Тейлор Габсбургская монархия История Австрийской империи, Германского союза и Австро-Венгрии 1809–1918

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

* * *

Посвящается Л.Б. Намиер

В знак благодарности, привязанности и уважения

Глава 1 Династия

Империя Габсбургов, распавшаяся в 1918 г., носила уникальный характер, не имевший аналога в каком-либо другом месте и в какое-либо другое время. Меттерних, европеец из Рейнской области, считал, что империя Габсбургов не принадлежит Европе. Он говорил, что «Азия начинается на Ландштрассе» – дороге из Вены на восток. Франц-Иосиф осознавал, что принадлежит не к тому веку. Он как-то сказал Теодору Рузвельту: «Вы видите во мне последнего монарха старой школы». Совокупность территорий, которыми управлял Дом Габсбургов, так и не нашла четкого определения. Широкие ее границы определились в 1526 г., когда Фердинанд I (император Священной Римской империи), обладая уже множеством титулов как правитель альпийско-германских земель, стал королем Богемии и королем Венгрии; и все же почти триста лет у этих земель не существовало общего названия. Это были «земли Дома Габсбургов» или «земли императора Священной Римской империи». Между 1740 и 1745 гг., когда императорский титул перешел из рук Габсбургов, Мария Терезия могла называться лишь «королевой Венгрии», но ее империя определенно не являлась Венгерской империей. В 1804 г. Франц II (Франц-Иосиф Карл), последний император Священной Римской империи, поняв, что его императорскому титулу угрожают амбиции Наполеона, изобрел для себя титул «императора Австрии». Это также было династическое имя; империя считалась империей Австрийского Дома, а не империей австрийцев. В 1867 г. народ Венгрии заявил о своем намерении вступить в партнерство с императором, и империя стала Австро-Венгрией. Невенгерские земли до конца оставались без названия.

Габсбургские земли не были связаны воедино ни географией, ни национальностью их населения. Иногда их определяли как земли Дунайской долины. Но как они могли включать в себя Нидерланды, Брайсгау и Северную Италию? Или в XIX в. – Галицию, Боснию, Буковину и даже Богемию? Сами Габсбурги принадлежали к германской династии. Они добавили сначала испанскую, а затем итальянскую составную часть, не привязываясь к одному региону или народу, стали последними обладателями призрачной вселенской монархии Средних веков и унаследовали от нее космополитический характер. Жители Вены, их столицы, были немцами, что можно назвать наибольшим приближением к их национальному облику. В других странах династии – это эпизоды в истории народа, в Габсбургской империи народы – это осложнения в истории династии. Земли Габсбургов со временем приобрели общую культуру и в какой-то степени общий экономический характер: это были творения, а не создатели династии. Ни одно другое семейство не просуществовало так долго и не оставило такого глубокого следа в Европе: Габсбурги были величайшей династией современной истории, и история Центральной Европы вращается вокруг них, а не они вокруг нее.

Габсбурги в свое время исполняли множество миссий. В XVI в. они защищали Европу от турок; в XVII в. способствовали победе Контрреформации; в XVIII в. продвигали идеи Просвещения; в XIX в. служили заслоном против Великой Германии. Все это были причинно-следственные связи. Их непреходящая цель состояла в том, чтобы существовать в величии; идеи, как и народы, эксплуатировались ими для возвеличивания своего правящего дома. Отсюда готовность к экспериментам, что сделало, например, Франца-Иосифа под конец его правления сторонником всеобщего избирательного права. Они меняли идеи, территории, методы, альянсы, государственных деятелей всякий раз, когда это соответствовало их династическим интересам. Только Августейший Дом оставался неизменным. Земли Габсбургов были собранием наследственных владений, а не государством; а Габсбурги были землевладельцами, а не правителями – некоторые были щедрыми и великодушными хозяевами, некоторые слабыми и неумелыми, некоторые ненасытными и жадными, но все они стремились получить максимальную отдачу от своих арендаторов, дабы занять величественное положение в Европе. Они могли договориться о чем угодно, но только не согласиться с требованием освободиться от землевладельческой знати, что стало бы их гибелью.

Габсбурги начали свою династическую карьеру как эрцгерцоги Австрии, альпийских земель на юго-восточном побережье Священной Римской империи. В XV в. императором был избран Габсбург, представлявший собой безопасное царственное ничтожество после предыдущих смут; и эта должность стала фактически наследственной – только между 1742 и 1745 гг. престол возглавлял император не из рода Габсбургов. Тем не менее даже Габсбурги надеялись претворить империю в реальность, а Германию сделать унитарным государством, но им требовалось больше власти, с помощью которой они могли бы подчинить себе германских князей. На протяжении веков они с особенным мастерством владели оружием династического брака, и это оружие создало величие их Дома. Карл V, избранный императором в 1519 г., правил Нидерландами, Испанией, Индией и большей частью Италии. Фердинанд, его младший брат, принял эрцгерцогство Австрии и в 1526 г. стал королем Богемии и королем Венгрии. Это была заявка на всемирную монархию, монархию, связанную семейными узами. Его противники оказались слишком сильны; Франция и германские князья объединились против него, и попытка не увенчалась успехом. Фердинанд в 1526 г. обрел новое бремя, а не новую силу. После смерти последнего короля Ягеллонов^[1] в битве с турками он заполучил Богемию и Венгрию, а в 1529 г. турки осадили Вену. Вместо того чтобы покорить германских князей, эти самые князья вынуждены были спасать Габсбургов. Вена была освобождена, и турки довольствовались лишь большей частью Венгрии. Принято считать, что турецкое вторжение разрушило планы Габсбургов по установлению господства над Германией; скорее всего, это германцы спасли Габсбургов от катастрофы и позволили им продержаться вплоть до XX в. Не будь турецкой опасности, Габсбурги, без сомнения, попытались бы, подобно своим предшественникам Гогенштауфенам и Люксембургам, подчинить себе Германию, но, скорее всего, потерпели бы ту же неудачу. Как бы то ни было, турки подарили Габсбургам первую из их многочисленных миссий: Габсбурги, более ста лет ничего не предпринимавшие для освобождения венгерских земель, завоеванных турками, смогли убедить других и даже самих себя, что они являются защитниками христианства. Противоположности поддерживают друг друга, как подпорки поддерживают стену с разных сторон. Христианские церкви могли пережить ересь, но не безразличие. Габсбурги могли противостоять турецким атакам, но их власть пошла на спад вместе с ослаблением турок, пока, наконец, Габсбургская и Османская империи не пали вместе.

Творческий потенциал Габсбургов был исчерпан с падением Карла V. В 1556 г., когда он отрекся от престола и императорский титул перешел к Фердинанду, Габсбурги начали вести борьбу за сохранение своего величия и монархия Габсбургов приобрела свой устойчивый характер. Опасность первой половины XVI в. представляли собой внешние враги, распад империи стал опасностью второй половины века. Сословия различных земель стремились сохранить свою независимость и привилегии членов своей аристократии. Богемия уже приобрела национальную религию, легализовав гуситскую церковь; протестантизм распространился как на остатки Венгрии, так и на германские земли. Даже поли тика заключения браков имела свой обратный эффект, поскольку браки производили детей, и до конца XVII в. Габсбурги делили земли между своими отпрысками и заключали новые браки ради исправления последствия старых. Идея единства габсбургских земель ставила под сомнение право династии распоряжаться своими землями по своей воле, и Габсбурги стремились держать свои владения раздельно, а не объединить их. У них никогда не было Генеральных штатов или всеобщего собрания сословного представительства, как это было во Франции. Делегаты со всех габсбургских земель, кроме Тироля, встретились в Линце в 1614 г. и предложили создать центральный комитет сословного представительства, что было направлено против правления Габсбургов, а не против турок. В других странах династии действовали вместе со своими народами; Габсбурги считали, что народы могут действовать только против династии. Они искали некоего союзника против предприимчивости своих подданных, и этого союзника они нашли в Контрреформации.

Союз династии и иезуитов спас Габсбургов и победил протестантизм в Центральной Европе, что также наложило на австрийскую культуру особую печать, которую она сохранила до конца. Австрийская барочная культура, как и созданные ею здания, была роскошна, полна легкой поверхностной жизни, но внутри оставалась стерильной: это был театр, а не реальность. Ей не хватало целостности и индивидуальности – в ее сердце зияла отчаянная пустота. «Безнадежным, но не вызывающим опасение» был путеводный принцип, который эпоха барокко наложила на габсбургский мир. Глубокие чувства находили выход только в музыке, наименее политизированном искусстве; даже здесь творческий дух стремился разорвать свои оковы, и атмосфера Вены оказалась более близка Иоганну Штраусу, чем Моцарту или Бетховену. Габсбурги научились у иезуитов терпению, хитрости и зрелищности, но они не могли научиться у них искренности и творческому подходу.

Контрреформация отвоевала германские земли мирным путем. В конце XVI в. протестантизм сохранился только в нескольких горных долинах Каринтии. Узкая полоска Габсбургской Венгрии с ее сеймом в Братиславе поддалась также легко. Центральная Венгрия была турецким пашалыком, полностью опустевшим под турецкой эксплуатацией. Венгерские земли на востоке были зависимым княжеством под турецким сюзеренитетом; и здесь оставался кальвинизм, сохраненный турками, дабы позже способствовать расшатыванию правления Габсбургов. Открытый конфликт вспыхнул в Богемии. Здесь знать, подобно сословиям Нидерландов, призвала кальвинизм и национализм на помощь аристократическим привилегиям. В отличие от Нидерландов в Богемии не имелось растущей буржуазии, которая могла бы превратить защиту привилегий в борьбу за новые свободы. Богемская знать взывала к имени Гуса и прославляла чешскую нацию, но на деле они так и не продвинулись дальше отказа платить налоги. В 1618 г. конфликт перерос в войну. Богемский сейм, встревоженный имперскими посягательствами, отказался избрать нового Габсбурга своим королем, несмотря на прежнее обещание. Вместо него они избрали германского протестантского принца, который, как полагалось, мог рассчитывать на армию кальвинистов в Германии и своего тестя, короля Англии. Габсбургская монархия, казалось, распалась: у императора не имелось ни денег, ни людей, а богемская кавалерия достигла ворот Вены. Успехи Богемии оказались недолгими: знать не пошла на жертвы, дабы защитить свои привилегии или даже свое существование; палата общин не поспешила подтолкнуть Якова I, увязшего в миролюбивой дипломатии, к отправке армии в Богемию; Кальвинистский союз предоставил мало сил для помощи Богемии, тогда как Католическая лига оказала мощную поддержку Габсбургам. В 1620 г. историческая Богемия потерпела поражение в битве у Белой горы. На смену богемской гуситской культуре пришла космополитическая барочная культура Контрреформации. Местная знать была экспроприирована или изгнана, две трети дворянских поместий перешли в другие руки, и авантюристы из европейских стран, прихлебатели Габсбургов, создали новую, имперскую аристократию. Престол стал наследственным по линии Габсбургов; сейм, воскрешенный ордонансом 1627 г., утратил свои права и мог только выслушивать требования короны о деньгах.

Битва у Белой горы определила характер империи Габсбургов. Прежде Богемия и Венгрия являлись похожими полунезависимыми королевствами; теперь Богемия стала землей, «передаваемой по наследству» как германские земли, и Венгрия осталась в одиночестве. Чешская нация была поглощенной. Богемия существовала как административная единица. Хотя немецкий язык значился наравне с чешским, Богемия не стала германской: она стала «австрийской», т. е. космополитичной или чем-то не поддающимся определению. Победа 1620 г. стала победой абсолютизма, а не централизации. Габсбурги боялись объединять свои народы, даже подвластные им, кроме того, централизация государств выходила за пределы их административных возможностей. Сила, которую они собрали, дабы покорить Богемию, растратилась в последней попытке подчинить Германию. Пробудились старые амбиции, и имперские армии достигли берегов Балтики. Вмешательство Франции и Швеции помешало проектам Габсбургов, и Вестфальский мир, завершивший Тридцатилетнюю войну, олицетворил собою вердикт, согласно которому Германия не сможет достичь единства Священной Римской империи. Существовала и другая сторона вердикта: Габсбурги, хотя и потерпевшие поражение как императоры, не были приговорены к смерти – они оставались великими правителями своих династических земель. Австрийский Дом получил европейское признание уже не как обладатель имперского титула, а благодаря своей собственной силе.

Последний элемент конституции Габсбургской монархии был добавлен с признанием Венгрии. Габсбурги были спровоцированы последним всплеском турецкой решительности, приведшей ко второй турецкой осаде Вены в 1683 г. Когда осада провалилась, турки быстро отхлынули назад, и к концу XVII в. войска Габсбургов очистили практически всю Венгрию от турок. У Габсбургов имелся еще один повод для спешки. Землевладельцы, образовавшие венгерскую нацию, были полны решимости избежать участи Богемии: освобожденные от турок, они восстали против Габсбургов и в 1707 г. свергли своего габсбургского короля. Однако битва на Белой горе повторилась не за их счет; войска Габсбургов были полностью вовлечены в Войну за испанское наследство и не могли быть направлены на усмирение венгерской знати. Компромисс, первый из многих, между Габсбургами и Венгрией последовал в 1711 г. По Сатмарскому миру венгерская знать во главе с Александром Кароли оставила своего ли дера Ференца Ракоци и признала габсбургского правителя королем; он, в свою очередь, признал традиционную конституцию и привилегии Венгрии. Венгрия сохранила свой феодальный сейм, свое отдельное существование и привилегии своего землевладельческого класса. Прежде всего она сохранила комитат, коллегиальный орган, единственный в своем роде в Европе институт автономного местного самоуправления. Габсбургское управление остановилось на венгерской границе; даже в периоды абсолютизма Венгрией управляли избранные комитеты дворянства, которые никогда не применяли меры, противоречащие их привилегиям. Образ будущего Венгрии был определен: Габсбурги воспринимались королями только до тех пор, пока они поддерживали «свободу» землевладельцев. Александр Кароли, инициатор Сатмарского мира, спас свой класс и в то же время основал величие своей семьи; двести лет спустя его потомок провозгласил конец монархии Габсбургов в последней попытке спасти великую Венгрию.

Сатмарский мир был подтвержден с опозданием на двенадцать лет в Прагматической санкции^[2], законной хартии Габсбургской монархии. Карл VI, император с 1711 г., не имел наследника мужского пола. Он хотел, чтобы его земли избежали участи раздела, которая недавно постигла Испанскую империю, раздела, в котором Карл был соискателем. Основной закон, или Прагматическая санкция, которую он обнародовал, закреплял право наследования за его дочерью, более того, он утверждал неделимость земель Габсбургов. Габсбургская монархия была установившейся империей, а не совокупностью провинций, случайно управляемых одним и тем же князем. Чтобы усилить Прагматическую санкцию, Карл утвердил ее на сейме своего государства. Это было легко сделать в «наследственных землях», Богемии и германских княжествах, где сеймы утратили всякую силу. Венгерский сейм настаивал на дальнейшем официальном признании венгерских «прав, свобод и привилегий, иммунитетов, прерогатив и правомочных обычаев». Таким образом, Прагматическая санкция содержала в себе противоречие, фундаментальное противоречие империи Габсбургов. Для Габсбургов это служило правовой основой единства их империи, а для Венгрии это было законным подтверждением их привилегий, т. е. отдельного существования Венгрии и, следовательно, раздробленности империи.

Прагматическая санкция не обеспечила Марии Терезии мирного престолонаследия. В 1740 г. существование Габсбургской монархии оказалось под вопросом, как и в 1618 г. Король Пруссии потребовал Силезию и, завоевав ее, изменил баланс германских и негерманских народов на землях богемской короны. Не будучи представителем Габсбургов, курфюрст Баварии был избран императором, а французская армия вторглась в Богемию и заняла Прагу. Мария Терезия использовала оружие своих предков: терпение и упрямство, профессиональную армию и мудрую политику альянсов. Она не пыталась взывать к поддержке свои народы. Ее единственное обращение к патриотизму, ее впечатляющее выступление на венгерском сейме в 1741 г., не имело успеха. Венгерская знать действительно заявила, что они умрут за свою императрицу, Марию Терезию. Однако они не хотели платить ей налоги, и само провозглашение преданности служило подтверждением, что Венгрия признает только венгерского короля и ее не заботит единство габсбургских земель. Кризис 1740 г. породил веру в то, что обращение к народам не поможет династии, а будет использовано ими для получения пагубных уступок. Когда Мария Терезия победила своих внешних врагов, она продолжила укреплять единство своей империи.

Карл V сделал земли Габсбургов юридической единицей, а Мария Терезия претворила это единение в жизнь. Когда она взошла на трон, провинции значили все, а центр – ничто; «Империя» состояла всего лишь из двора и армии. Мария Терезия создала в своей империи бюрократическую систему, без которой она не смогла бы существовать как великая держава. Богемскую канцелярию упразднили, и в Вене создали центральное управление. Представители этого центрального органа, независимые от провинциальных сеймов, контролировали местную администрацию. Крупные землевладельцы по-прежнему осуществляли «вотчинную юрисдикцию» над своими крестьянами; такое положение просуществовало до 1848 г. Его ценность для землевладельца являлась скорее финансовой, чем политической; на самом деле помещики часто использовали местную имперскую власть в качестве своего представителя закона. Крайсгауптман, окружной руководитель, был краеугольным камнем империи, созданной Марией Терезией, чиновником, кем-то между интендантом и префектом. Как и в бурбонской Франции, провинции продолжали свое существование; как и в наполеоновской Франции, руководитель контролировал новую искусственную единицу, округ. Земельные магнаты потеряли всякую реальную власть и, дабы восстановить ее, стали впоследствии провинциальными патриотами и даже на некоторое время либералами.

Имперская система, созданная Марией Терезией, была исключительно имперской и даже «австрийской», она не имела определенного национального характера. И все же члены Имперской канцелярии в Вене и большинство руководителей округов были немцами: они получили немецкое образование и использовали немецкий язык для официальных деловых контактов между собой. Они были бы удивлены, узнав, что участвуют в «германской миссии». В то же время, как только всколыхнулся национальный дух, германизированная бюрократия дала германскому национализму право на наследство Габсбургов. Да и сами Габсбурги ломали голову над вопросом, германская ли они династия.

Венгрия избежала реформ Марии Терезии, очередной раз защищенная внешними проблемами Габсбургов от порабощения. Мария Терезия тоже не могла позволить себе Белогорскую битву. Таким образом, Венгрия сохранила отдельную канцелярию и автономную администрацию, не контролируемую имперской бюрократией. Мария Терезия намеревалась лишить Венгрию привилегированного положения путем постепенного вмешательства в ее дела. После окончания Семилетней войны она больше не созывала венгерский сейм; она не содержала отдельного венгерского двора, и знатные венгерские аристократы призывались к императорскому двору в Вене, где они приобретали австрийский, космополитический характер. Венгрию экономически рассматривали как австрийскую колонию в меркантильном смысле. Поскольку венгерские землевладельцы не платили налогов, деньги изымались из Венгрии за счет высоких налогов на товары, ввозимые туда из других владений Габсбургов, и, чтобы сохранить доход от этих налогов, Венгрии запрещалось импортировать товары из других стран или производить товары самостоятельно. Такая система устраивала венгерских аристократов; обнищание собственной страны служило не слишком высокой ценой за сохранение их привилегированного положения. Любое улучшение в наследственных землях делало Венгрию все большим исключением в политическом и социальном плане. Мария Терезия была истинной основательницей Австрийской империи; остановив свои реформы на границе с Венгрией, она также стала основательницей дуализма.

Иосиф II с нетерпением наблюдал за осторожностью и компромиссом своей матери. После ее смерти в 1780 г. он сразу же решил довести ее работу до логического завершения и превратить империю в централизованное эгалитарное государство. Он отказался короноваться как король Венгрии и признать привилегии Венгрии или созвать сейм; комитат был упразднен, а Венгрия попала под власть немецкой бюрократии. Иосиф II не сомневался в характере своей империи: это должно было быть германское государство. «Я император германского рейха, следовательно, все остальные государства, которыми я владею, являются его провинциями», – заявил он. Иосиф также разорвал связь Габсбургов с Римской церковью. Многие монастыри были распущены; протестанты и евреи освобождены от наложенных на них ограничений; и церковь, лишенная своего привилегированного положения, отошла под контроль государства более строгий, чем тот, который навязал Французской церкви Наполеон в 1801 г. Светское мышление должно было наконец зашевелиться, и тлеющие угли протестантизма заново вспыхнули в Богемии. Предоставив свободу евреям, Иосиф II породил самых лояльных австрийцев. Одних только евреев не беспокоили конфликты между династическими и национальными требованиями: они были безоговорочно австрийскими.

Аграрная реформа Иосифа II еще более решительно повлияла на будущий характер габсбургских земель: все остальное последовало из нее. Отмена крепостного права являлась одним из основных принципов просвещенных деспотов, и Иосиф II едва ли не единственный предоставил свободу крепостным, не ослабив при этом их связи с землей. Строго говоря, крепостное право (система, при которой крестьяне считались движимым имуществом, прикрепленным к земле) существовало только в Богемии и в Венгрии; в германских землях крестьяне считались свободными людьми, хотя и держали свою землю на феодальных владениях. Иосиф II отменил истинное крепостное право, как это сделали большинство немецких князей (хотя в Пруссии даже это пришлось ждать до времен Штейна). Однако повсюду в Германии, и даже в реформах Штейна, когда крестьян освобождали от крепостной зависимости, у них отбирали землю. Крестьяне не получали гарантированное право на владение землей, и только наиболее богатые крестьяне могли сохранить свою землю; беднейшие крестьяне были «согнаны» с земли и стали безземельными батраками. Иосиф II сделал такое изгнание крестьян с земли (Bauernlegung) невозможным. Мария Терезия уже произвела земельную перепись со строгим разделением между владениями знати и крестьян – домистикальными и рустикальными землями на правовом жаргоне того времени. Иосиф II навсегда запретил приобретение знатью рустикальных земель и предоставил большей части этих земель гарантию владения. Его главной целью, без сомнения, служило предотвращение увеличения домистикальной земли, с которой платили меньше налогов, а в Венгрии не платили вообще; таким образом, в результате удалось сохранить крестьянство. Рустикальная земля все еще была обременена барщиной (Robot), и такое положение просуществовало до 1842 г. Крестьянин-арендатор домистикальной земли тоже должен был ждать до этого времени гарантированного права владения землей. Но решительный шаг был сделан. Крестьянский класс добился прав, которые в других странах Европы обеспечила только Французская революция. Хотя бедные крестьяне продолжали продавать свои владения и покидать землю, особенно после 1848 г., они могли продавать ее только более богатым крестьянам, а не дворянству, крупному или мелкому; право собственности перемещалось внутри класса, а не из одного класса в другой. Поэтому там, где господствовало правление Габсбургов, выживали крестьянские общины^[3], а вместе с ними и крестьянство. Политически монархия Габсбургов оставалась деспотией; в социальном плане она стояла ближе к революционной Франции, чем Пруссия или даже государства Западной Германии. Более того, в XIX в., когда деспотизм зашатался, французские политические идеи нашли здесь более живой отклик, чем в Германии, – интеллектуальные лидеры в Габсбургской монархии уходили своими корнями, как и французские радикалы, в свободное крестьянство.

Тем не менее Габсбургская монархия была далека от якобинской Франции, и за это Иосиф II тоже нес ответственность. Его аграрная система, как это ни парадоксально, принесла пользу также крупной аристократии, классу, который придавал империи Габсбургов особый колорит. Гарантия прав крестьянского землевладения ударила по мелкому дворянству: это препятствовало постепенному наращиванию дворянского поместья. Большие поместья уже были созданы и продолжали увеличиваться за счет мелкого дворянства. Точно так же каждый переход к денежной экономике наносил ущерб мелкому дворянину, который полностью растрачивал ту небольшую сумму, которую он получал; крупные дворяне получали большие суммы и превращались при помощи них в капиталистов. За исключением Венгрии, здесь не существовало влиятельного класса юнкеров; и даже в Венгрии после 1848 г. венгерское «шляхетство» следовало по иной линии, чем прусские юнкеры. Таким образом, монархия Габсбургов сохранила силу двух других классов, находившихся в упадке: великих аристократов, которые сделали ее более консервативной, чем остальная Центральная Европа, и крестьян-землевладельцев, сделавших ее более радикальной. Оба класса уравновешивали городского капиталиста, который в других странах оставался преобладающей фигурой либерализма XIX в. Иосиф II намеревался превратить свою империю в германское государство; его аграрная реформа замедлила победу социального класса и экономической системы, служивших знаменосцами германского национализма. Крестьяне покидали землю не так массово, как в Германии, не говоря уже об Англии, поэтому австрийской промышленности пришлось дольше ждать дешевой рабочей силы в лице безземельного пролетариата. Отсталая промышленность прикрылась запретительными пошлинами и тем самым отрезала Австрию от немецкого Zollverein (Германский таможенный союз). Не стоит искать здесь единственное объяснение неспособности Габсбургов выдержать борьбу за власть. Промышленные достижения Австрии основывались на богемских ремеслах и искусстве, а Габсбургской монархии не хватало обильных запасов угля, что служило тайной силой XIX в. Два фактора действовали вместе, так что невозможно оценить степень их веса или порядок. Как и во Франции, нехватка угля и безземельного пролетариата в совокупности давали один и тот же результат; а в XIX в. Франция и Габсбургская монархия, две традиционные великие державы Европы, меркли на фоне дымящихся труб Рура.

Успехи Иосифа II стали поразительным достижением философии Просвещения, свидетельством силы имперского устройства. Иосиф II вмешивался во все великое и малое; весь Конвент^[4] умещался в нем одном. Такая изоляция была его слабостью. Его революционная политика не имела поддержки революционного класса. Наполеон пришел после великой революции и мог опираться на французских крестьян. Иосиф II осудил Французскую революцию, заявив: «Я король по роду занятий», и таким образом признал противоречие, лежавшее в основе своих действий. Его цель могла быть достигнута только при помощи революции, но революция уничтожила бы династию. Как бы то ни было, дворяне защищали свои привилегии, крестьяне – свои суеверия, а владения Иосифа превратились в череду Вандей^[5]. Наиболее сильное сопротивление, вылившееся в восстание, вспыхнуло в Венгрии, где притязания на традиционные права придавали защите социальных привилегий ложный налет либерализма. Даже в Богемии имперская знать, импортированная Габсбургами, прикрывала свою враждебность к социальным реформам демонстрацией богемского патриотизма, а в вестибюлях Хофбурга потомки германских, шотландских или испанских авантюристов демонстративно обменивались несколькими чешскими словами, которые они с трудом переняли у своих конюхов. Политика Богемии XIX в. провела свою первую репетицию.

Иосиф II умер в 1790 г.; бескомпромиссный до последнего, он постарался, чтобы его поражение было полным. Леопольд II, его преемник, не был так порабощен необоснованными теориями. Он восстановил барщину, которую Иосиф II упразднил в 1789 г.; остальные аграрные реформы Иосифа остались в силе. Леопольд был вполне готов стать королем Богемии; он не собирался изменять Пересмотренный ордонанс 1627 г. или восстанавливать Канцелярию Богемии. Его концессии, как и предыдущее восстание, являлись действительными только в Венгрии. Был созван сейм, и отдельные привилегии Венгрии были формально признаны заново; в частности, администрация автономного округа восстановила свои полномочия. Это была решающая уступка. Леопольд не воспринял всерьез свое обещание созывать сейм раз в три года, и его преемник игнорировал обещание до 1825 г. Этот абсолютистский период остановил дальнейшее развитие венгерского сепаратизма; невозможно было повернуть течение вспять, пока все местное управление находилось вне имперского контроля. Комитаты сохранили аристократическую Венгрию; кроме того, хотя по закону им вменялось проводить аграрную реформу Иосифа II, они обращались с землевладельцами осторожно и, таким образом, сохраняли венгерское «шляхетство» на земле вплоть до 1848 г. И снова кризис пошел по знакомой схеме: династия и привилегированная Венгрия уклонились от смертельной борьбы. Был допущен еще один компромисс, и снова за счет венгерского народа.

В более широкой сфере деятельности события также разво рачивались по обычному сценарию. Еще со времен Карла V Габсбургская монархия сталкивалась с внешней опасностью в первой половине каждого столетия и с внутренними проблемами – во второй. Леопольд II преждевременно умер в 1792 г., оставив проблемы империи своему тяжеловесному, совершенно неопытному сыну Францу II, последнему императору Священной Римской империи и первому императору Австрии. Эти проблемы сразу же омрачились войной против Франции, начавшейся в 1792 г. и продолжавшейся с перерывами до 1814 г. Реформа и якобиты стали взаимозаменяемыми терминами. Война принесла Габсбургам целый ряд бедствий. Они были изгнаны из Италии и из Рейнской области; Вена дважды была оккупирована французскими войсками; а в 1806 г. Наполеон, сам ставший вселенским императором, вынудил Франца упразднить Священную Римскую империю. Против новых военных сил Франц использовал старое оружие – терпение и упорство, профессиональные армии и политику альянсов. Габсбурги, будучи в XVIII в. реформаторской династией, стали поборниками консерватизма, и защита их семейного статуса объединилась с общими интересами европейской стабильности. В очередной раз, и снова непреднамеренно, Габсбурги обнаружили, что обременены миссией защищать Европу от революции, как они когда-то защитили ее от турок. В кульминационный момент наполеоновской эпохи даже эхо первых амбиций Габсбургов показало признаки шевеления: в войне 1809 г. Франц прославился как освободитель Германии и лидер германской нации. Эта война закончилась катастрофическим поражением, и Франц был рад вернуть благосклонность Наполеона, прибегнув к более привычному для Габсбургов оружию брака. Последняя освободительная война одержала победу не при помощи привычного энтузиазма: она была выиграна жестко дисциплинированными крестьянскими армиями и благодаря неохотному сотрудничеству между великими союзниками, достаточно продолжительному, чтобы дать Наполеону нанести себе поражение своей собственной энергией.

К моменту окончания войны в 1814 г. Франц правил уже двадцать лет. Он сумел сохранить свое династическое величие в войне, и не потерять это величие было самое большее, что он намеревался сделать в мирное время. Он ненавидел перемены, народную инициативу и вообще любое возбуждение в политических делах. Его консерватизм остановился на венгерских привилегиях, оскорблявших его имперскую власть, и он намеревался продолжить ослабление особого положения Венгрии, которое было приостановлено при его предшественниках. Как только в Европе восстановился мир, правитель Габсбургов, казалось, взялся за прежнюю борьбу против распада империи; медленное и нерегулярное наступление имперской власти на традиционные права и исключения должно было возобновиться. XIX в. добавил новую тему в историю Габсбургской монархии: у народов империи появились свои желания и амбиции, которые оказались несовместимы друг с другом и с существованием династии. Габсбурги по-прежнему занимали центральное место на сцене, но им пришлось снисходительно улыбаться другим актерам и, наконец, принимать подсказки от работников сцены.

Глава 2 Народы

Франц I, которому рассказали о некоем австрийском патриоте, раздражительно спросил: «Но патриот ли он для меня?» Император был излишне дотошным. Австрия являлась имперским объединением, а не страной, и быть австрийцем означало быть свободным от национальных чувств, а не иметь национальность. Со времен битвы на Белой горе до правления Марии Терезии «Австрия» олицетворялась земельной аристократией, «магнатами». Даже будучи немцами, они считали себя австрийцами, подобно тому как прусская знать считала себя исключительно пруссаками. В Богемии, на родине крупнейших поместий, они были особенно оторваны от местных настроений, поскольку эти великие землевладельцы были чисто габсбургскими творениями в период Тридцатилетней войны. Даже венгерские магнаты, Эстерхази, Каролы, Андраши, не имели традиционного прошлого: их величие также покоилось на пожалованиях Габсбургов, сделанных, когда Венгрия была отвоевана у турок, а восстание Ракоци подавлено. Коренное дворянство существовало только в Галиции и в Италии. Польские магнаты не считали себя обязанными своим величием Габсбургам и никогда не забывали, что они поляки – хотя они отрицали эту национальность для своих крестьян. Итальянская знать являлись космополитами, но Италия была их вселенной. Помимо Галиции и Италии, Австрийская империя представляла собой богатую коллекцию ирландцев, за исключением того, что – в отличие от ирландских лендлордов, у которых, во всяком случае, имелся родной дом в Англии, – у австрийской знати не имелось другого дома, кроме императорского двора.

Австрийская знать жила в замкнутом кругу: крупные магнаты знались только со своим сословием, женились только в его пределах и пользовались придворным космополитическим языком – сначала французским или итальянским, позднее немецким. Иштван Сеченьи, величайший венгр, вел свой личный дневник на немецком языке, и даже в XX в. Михай Каройи, последний знаменитый венгерский аристократ и политик, говорил по-французски и по-немецки лучше, чем по-венгерски. Это сословие дало высших армейских офицеров, дипломатов и нескольких крупных государственных деятелей; в своих феодальных судах они вершили правосудие и до реформ Марии Терезии и Иосифа II, направленных на централизацию, продолжали управлять империей. Монархия позволяла аристократам эксплуатировать своих крестьян, а взамен аристократы поддерживали монархию. Реформаторская деятельность монархии угрожала аристократическому положению. Централизация бросала вызов их независимости, аграрная реформа бросала вызов их экономическим привилегиям, а рост имперской бюрократии уничтожил их монополию на местное управление. В результате в XIX в. аристократии пришлось защищать свои традиционные привилегии от монархии, хотя они и являлись ее порождением. Подобно ирландскому гарнизону, эти землевладельцы, чуждые по духу и часто по происхождению, приняли либеральный и даже национальный вид. Тем не менее они никогда не забывали, что их существование было связано с монархией: и, хотя они оказывали сопротивление, они всегда возвращались ко двору и в очередной раз разочаровывали своих либеральных или национальных соратников. Крупные землевладельцы, несмотря на их случайные фронды, до конца оставались основным ядром Габсбургской монархии.

Тем не менее с того времени, как Мария Терезия учредила центральную канцелярию в Вене, существовало еще одно сословие, которое могло претендовать на то, чтобы быть, по существу, «австрийским». Это была бюрократия, люди, создававшие имперскую структуру. Это сословие также не имело единого национального или даже классового происхождения. Кто-то был знатным аристократом, кто-то венгром, кто-то вроде Коловрата, даже чехом. Большинство из них были немцами из городских сообществ; хотя они и обладали своими титулами, по австрийским понятиям они принадлежали ко «второсортному обществу». Бюрократы не поддерживали ни местного патриотизма, ни аристократических привилегий, их идеалом служила единая империя, основанная на принципах «просвещенного абсолютизма». Как и Иосиф II, их кумир, они не принадлежали к националистическим фанатикам, но они никогда не предполагали, что империя может быть чем-то иным, кроме как германским государством. Немецкий неизменно служил языком центральной администрации, и поэтому он стал языком также местной администрации, как только она перешла под центральный контроль. Имперские чиновники имели не только централизующую, но и культурную задачу: им надлежало распространять Просвещение, что также означало распространение немецкого языка. Никакого другого культурного языка не существовало; не было литературных произведений, философских трактатов, даже работ по агрономии, кроме как на немецком языке; никаких других обучающихся, кроме как в немецких университетах; никаких источников культуры, из которых можно было бы черпать, кроме немецких. Точно так же Маколей, человек отнюдь не антилиберальных или националистических взглядов, полагал, что культурный уровень Индии должен был подняться за счет чтения индийцами произведений Шекспира и изучения доктрин Прославленной революции.

Связь, делавшая бюрократов немцами, оказалась прочнее, чем культура. Чиновники, часто по происхождению, всегда по роду занятий, относились к горожанам, а города Габсбургской монархии по своему характеру все были немецкими. Габсбургская монархия в подавляющем большинстве являлась аграрной. История нескольких старинных городов, которые когда-то возникли в сельской местности, прервалась: Чешская Прага – при Габсбургах, венгерский Будапешт – при турках. То, что осталось, служило факториями, некоторые из которых преднамеренно заселялись Габсбургами, а некоторые постепенно развивались предприимчивыми торговцами, немецкими по языку и культуре. Прага, Будапешт, Загреб, Брно, Братислава считались настолько такими же немецкими, как Линц или Инсбрук, что у них появились немецкие названия. В Праге в 1815 г. насчитывалось 50 000 немцев и только 15 000 чехов, даже в 1848 г. почтенные горожане говорили на улицах только по-немецки, а спросить дорогу по-чешски означало бы нарваться на оскорбительный ответ. Еще в 1848 г. в Будапеште венгры составляли немногим более трети населения; в 1820-х гг. выходило две ежедневные газеты на немецком языке и ни одной на венгерском; и Будапештский городской совет вел свои дела на немецком языке до самых 1880-х гг. И все же в период настоящего возрождения Прага и Будапешт являлись национальными столицами. Небольшие города оставались немецкими гораздо дольше, некоторые, такие как Брно, до XX в. И здесь единственным исключением были Северная Италия и Галиция, приобретенные слишком поздно, чтобы следовать по габсбургскому образцу. В Кракове и Львове преобладали поляки, а торговцы были евреями, а не немцами. В Северной Европе Италия стала местом зарождения как торговли, так и городской жизни; для своего создания итальянские города не нуждались в немцах. Германский характер города практически не связывался с народом. Некоторые горожане привлекались Габсбургами из Германии, многие были мигрантами из сельской местности. Немец означал принадлежность к сословию. Это означало, по сути, торговца – лавочника, купца, ремесленника или ростовщика. Отсюда это распространилось на всех, кто вовлекался в городские занятия, – писателей, школьных учителей, писарей, адвокатов. Предприимчивый сын крестьянина, чеха, румына или серба, прибывший в город, учился немецкому ремеслу и общался со своими товарищами-лавочниками по-немецки; его дети презирали крестьянский выговор своего отца, а его внуки, благополучно поступив на казенные должности, забыли, что когда-то были кем-то, кроме как немцами и городскими жителями. Таким образом, города служили одновременно островками немецкой культуры и имперской лояльности. Торговцам не имело особого смысла заботиться о провинциальных вольностях, которые являлись исключительно привилегиями дворян-землевладельцев. Таким образом, конфликт между централизованной монархией и провинциями являлся также конфликтом между городской буржуазией и земельной аристократией; а это, в свою очередь, проявилось как конфликт между немецким господством и национальной разнородностью. Конечно, у немецкого среднего класса тоже возникали свои конфликты с монархией. Несмотря на то что они поддерживали монархию, они хотели империю, основанную на «либеральных» принципах. Они представляли влияние знатнейшей аристократии при дворе; они хотели иметь право голоса как в политике, так и в управлении, и не одобряли расточительность и беспорядочное управление финансами Габсбургов. Тем не менее эти недовольства не бросали вызов существованию империи; это были диспуты лишь о том, с какой скоростью она должна идти по пути централизации и реформ. Немецкие бюрократы и капиталисты были и оставались имперскими.

Это сословие являлось, однако, лишь pays legal (законно оплачиваемыми) немцами, и в течение XIX в. оно отстало от своих соотечественников. В последнее столетие габсбургской истории преобладали национальные проблемы, и первой из этих проблем по времени стал немецкий национализм. Поначалу это не бросало вызов существованию династии, и национализм стремился изменить только характер империи, возможно, всего лишь поспособствовать ее развитию. Поскольку старая империя носила национальный характер, этот характер являлся германским. Император Священной Римской империи повсеместно, хотя и весьма вольно, назывался «германским императором», а начиная с XV в. империя была известна как «Священная Римская империя германской нации». Между 1806 и 1815 гг. никакой Германии не существовало, а после 1815 г. немецкие подданные Габсбургов снова стали членами Германской конфедерации. Более того, имперская культура повсюду была немецкой, за исключением космополитической культуры двора; университеты были немецкими; вполне под благовидным предлогом позже можно было с уверенностью утверждать, что немецкий язык был австрийским «государственным языком». Даже представительное правительство, классическое либеральное требование, укрепило бы немецкую позицию. Немцы, составлявшие лишь одну треть населения, платили две трети прямых налогов; а отдельно взятый немец платил налогов в два раза больше, чем чех или итальянец, почти в пять раз больше, чем поляк, и в семь раз больше, чем хорват или серб.

По этой причине ограниченное избирательное право, основанное на налогообложении, которое служило всеобщей либеральной программой, вернуло бы парламенту преимущественно немецкий характер. Немцы оказались перед дилеммой только тогда, когда национализм перерос в требование единого национального государства. Некоторые из них избрали экстремальный курс, выступая за свержение Габсбургов в пользу национальной Германии; другие – курс, столь же экстремальный, предлагая слияние в национальную Германию всей Германской конфедерации; сюда входили чехи и словенцы, включая даже Венгрию. Эта надежда потерпела крах в 1866 г.: австрийские немцы были исключены из национальной Германии, и начался конфликт лояльности. Но теперь немцы не могли с прежней легкостью выступить против Габсбургов. Другие нации империи начали высказывать свои претензии – претензии, направленные скорее против немцев, чем против императора. Распад Габсбургской империи мог принести немцам желаемое – включение в Германское национальное государство. Однако это могло привести к чему-то гораздо худшему – потере их привилегированного положения на землях, которые традиционно принадлежали им. Так что немцы до конца не могли определиться в своей лояльности: быть ли им, хотя и не безоговорочно, «австрийскими» в качестве крупных землевладельцев и крупных капиталистов или не терять надежды, что империя все еще может превратиться в империю «для них».

Габсбургская монархия начала XIX в. держалась, таким образом, на двух опорах – крупной аристократии и немецкой буржуазии. Более широкие немецкие настроения, расплывчато либеральные и национальные, оказывали на нее давление, но они не угрожали ее существованию. Этому балансу бросали вызов две другие силы, требовавшие изменения ее характера, а иногда и конца монархии, – традиционный национализм мелкой венгерской и хорватской знати и новаторский национализм крестьянских масс. Единственная в своем роде политическая история Венгрии привела к социальному результату, примечательному для Европы и уникальному для Габсбургской монархии: мелкие землевладельцы уцелели. В Богемии и немецких землях между знатными аристократами и крестьянами не имелось ничего общего. В Венгрии из десяти миллионов населения полмиллиона являлись «знатью». Эти полмиллиона составляли «венгерскую нацию». Подобно слову немец, венгр или мадьяр были классовыми терминами: они означали собственника земли, освобожденного от поземельного налога, того, кто посещал окружные собрания и принимал участие в выборах сейма. Владения этих помещиков варьировались от больших поместий, почти сопоставимых с владениями магнатов, до мелких, уступающих владениям многих крестьян. Около трети знати имели поместья, обеспечивавшие досуг и доход, и эти фамилии служили поборниками «тысячелетней Венгрии». В этой фразе замалчивалось столетие и три четверти турецкого господства, она представляла Венгрию как уникальную древность и предполагала, что Венгрия включалась в привилегии землевладельцев. В XIX в. традиционный патриотизм принял облик современного национализма, а консервативная защита традиционных прав трансформировалась в утверждение либеральных принципов. Действительность осталась прежней: притязания знати на свое привилегированное положение. Эта мелкопоместная знать никогда не отваживалась на большее, чем молчаливое согласие с правлением Габсбургов; все их привилегии были защищены от имперского посягательства в сфере управления, законотворчества или налогообложения. В прошлом их неоднократно покидали магнаты, нажившие себе состояние, иногда путем посредничества между правителем Габсбургов и венгерским сеймом, но чаще всего выступая в качестве представителей Габсбургов. Центральным событием в ис тории Венгрии XIX в. стал компромисс между магнатами и мелким дворянством; он служил неотъемлемой прелюдией к компромиссу между Венгрией и Габсбургами, который сохранял устаревший общественный строй в Венгрии до XX в.

Мелкое дворянство существовало также в Хорватии, которая сама являлась зависимым королевством венгерской короны. Это дворянство тоже не имело национального характера; вернее, его национализм также защищал сословные привилегии. Между венгерскими и хорватскими дворянами не существовало вражды. На самом деле хорватские привилегии уцелели благодаря союзу с Венгрией; в изоляции хорватские дворяне разделили бы судьбу чехов. В 1790 г., в самый разгар борьбы против Иосифа II, хорватский сейм передал уплату налогов венгерскому сейму как более сильному органу, более способному к сопротивлению. И в то же время они передали полномочия хорватского графства венгерскому управлению в Будапеште, а не губернатору Хорватии, имперскому представителю. Еще в XIX в. хорватское дворянство считало, что более тесные связи с Венгрией служат им безопасным путем. В 1827 г. хорватский сейм постановил, что мадьярский язык следует преподавать в хорватских школах, а в 1830 г. потребовал этого от хорватских чиновников.

Только когда вместо латыни им потребовался мадьярский язык, хорватские дворяне начали менять курс и ощущать конфликт между своими национальными и классовыми интересами. Мадьярский национализм толкнул хорватскую шляхту в руки Габсбургов. Кроме того, два других фактора отличали хорватов от венгерских дворян. Во-первых, хорватских магнатов не существовало. Крупнейшие хорватские землевладельцы были венгерскими магнатами, безразличными к хорватским привилегиям, поэтому хорватское дворянство вряд ли могло рискнуть пойти на конфликт с империей. В любом случае второе отличие делало подобный конфликт гораздо менее вероятным. Венгерское шляхетство жило обособленно и отдаленно в своих графствах; немногие из них поступали на королевскую службу; они были склонны считать венгерского короля иностранцем, часто враждебным им. Хорватия никогда не захватывалась турками и как пограничное королевство принимала активное участие в борьбе с ними. Хорватская шляхта имела традицию военной службы и из поколения в поколение поставляла значительную часть полковых офицеров в армию Габсбургов. Она верно служила династии, а венгры лишь заключили с ней расчетливую сделку. Кроме того, хорватская знать была гораздо менее ловкой; в конце концов, полковые офицеры в каждой стране – ограниченные и недальновидные политики. Этих хорватских шляхтичей ждала несчастливая участь – быть обманутыми всеми по очереди: своими венгерскими собратьями-шляхтичами, своим королем и, наконец, даже хорватским народом.

Не только в Хорватии, но и во всей империи революционная ситуация XIX в. вторглась в народную политику, т. е. политику народных «масс». Демократические притязания не являлись чем-то уникальным для Габсбургской монархии; что можно назвать уникальным, так это представление этих требований в национальной форме. Традиционные, или, как их стали называть, «исторические», нации были сословными нациями: венгерская шляхта, немецкие торговцы. Ни те ни другие не ассимилировали народности, от которых венгры получали свою ренту, а немцы – свою прибыль; не существовало австрийской амальгамы, и в результате каждое расширение политического общества увеличивало национальную запутанность империи. Крестьянские массы заявили о своем существовании, что стало важнейшим фактом как в национальной, так и в социальной истории. Такое обобщение упрощает и искажает процесс. В первой фазе, достигшей своего апогея в 1848 г., крестьянские массы почти не шевелились; самое большее, они пустили новые ростки интеллектуальной жизни. Нации, вновь появившиеся на исторической сцене в 1848 г., являлись творениями писателей и существовали еще только в воображении; это были нации, в которых писателей насчитывалось больше, чем читателей. Эти писатели явились результатом аграрной системы, созданной Марией Терезией и Иосифом II: они были сыновьями зажиточных крестьян, австрийской версией сословия, породившего якобинцев во Франции. Якобинцы завершили французское национальное единство, а в Центральной Европе интеллектуалы нарушили целостность империи. Они не относились ни к крупными землевладельцам, ни к торговцам, поэтому не могли стать ни «австрийскими», ни немецкими. Среднее сословие, мелкопоместное дворянство, существовало только в Венгрии; и в Венгрии интеллектуалы, даже словацкие или румынские по происхождению, могли стать «мадьярами», как шляхта. Интеллектуалам повсюду пришлось создать свою собственную национальность, «спящую» национальность своего отца-крестьянина.

Ранние национальные движения создавались и возглавлялись писателями, главным образом поэтами и историками, и их политические убеждения были литературными, а не реалистичными. Национальные лидеры говорили так, как будто их поддерживал сознательный, организованный народ; но они знали, что нация все еще существовала только в их книгах. Один из чешских зачинателей заметил на встрече со своими собратьями-писателями в Праге: «Если бы сейчас на нас обрушился потолок, то это был бы конец национального возрождения». Существуя в замкнутом воображаемом мире, эти первые лидеры снова сражались в исторических битвах, разыгранных столетие назад. Они не знали, когда идти на компромисс, а когда сопротивляться, и в первую очередь они не понимали, что использовать для сопротивления. Они не понимали, что политика есть конфликт сил; они полагали, что это конфликт аргументов. Они привлекали права, а не сторонников. Якобинцы использовали права человека, дабы вдохновлять революционные армии; в Габсбургской монархии национальные лидеры считали, что одних прав достаточно, а накопление прав невозможно. Они трудились над законностью своих притязаний так же усердно, как Карл VI добивался европейского подтверждения Прагматической санкции. Каждая нация претендовала на то, чтобы быть наследницей одного из древних королевств, на руинах которого была построена Габсбургская монархия; и те нации, которые не могли обрести своего государства, претендовали, по крайней мере, на провинцию. Немецкие националисты посягали на наследство Священной Римской империи; венгры объявили «все земли Святого Стефана» мадьярским национальным государством; хорваты требовали «Триединого королевства», которым когда-то правил хорватский король. Исторические и национальные притязания перемешались – это был классический трюк австрийской политики XIX в. Большинство в каждой провинции настаивало на том, чтобы историческая единица стала национальной единицей; меньшинство требовало перекройки провинции по национальному признаку. Таким образом, немецкое большинство в Штирии утверждалось против провинциального единства словенцев, которое чешское большинство утверждало против немцев в Богемии.

Национальные лидеры сражались интеллектуальным оружием и за интеллектуальное вознаграждение. Они основывали национальные академии и требовали национальных университетов. Немцы стремились сохранить свою монополию государственных служащих, остальные – проникнуть в нее. Национальная борьба являлась борьбой за место в бюрократии. Призрачное присутствие масс за кулисами играло роль подкрепления, появление которого не ожидалось. Во второй половине XIX в. массы уже не желали принимать на себя эту скромную роль. После 1848 г. города начали расти все более возрастающими темпами. Отмена барщины во время революции разорвала последнюю юридическую связь, которая прикрепляла крестьянина к земле; и, что еще более важно, традиционный образ жизни, который связывал крестьян еще крепче, чем принудительный труд, был разъеден неумолимой кислотой революционных настроений, распространившихся из Франции. Сельская жизнь не выдерживала воздействия рационализма. Крестьянский поток хлынул в города и затопил немецкие «острова»; города в конце концов приняли национальность сельской местности. Более того, рост городов являлся одновременно и причиной, и следствием индустриализма; и возникшие из-за этого классовые конфликты снова приняли национальную форму. Старые утвердившиеся капиталисты и квалифицированные ремесленники были немцами; новые, исполненные надежд капиталисты и неквалифицированные рабочие – чехами или словенцами. Таким образом, вторая фаза национальных движений, хотя все еще городская, имела более широкий размах: произошли массовые вспышки недовольства, которые интеллектуальные лидеры уже не могли усмирить или контролировать, и националисты стали бороться за богатство и власть, а не за исключительно теоретический принцип.

Наконец, в XX в. последовала третья фаза, которая не успела завершиться, когда Габсбургская монархия окончательно рухнула. Национализм – это интеллектуальная концепция, невозможная без наличия грамотности. Человек, который не умеет читать и писать, говорит на «диалекте», который становится «национальным языком» только на печат ной бумаге. Национальное движение возникло из крестьян; оно не могло охватить крестьян, пока они оставались неграмотными, способными лишь назвать себя «здешним человеком». С ростом городов национализм возвращается к своему источнику. Массовая грамотность, продукт города и промышленной системы, распространилась на деревню и породила крестьянский национализм. Этот национализм также отражал классовые конфликты и амбиции: он ненавидел большие поместья, но не любил и городскую жизнь, и даже городской национализм с его более богатым интеллектуальным налетом. Профессоров оттолкнули в сторону, а последними национальными лидерами Габсбургской монархии стали священники, враги французских революционных идей, из которых возникли национальные движения.

Такой обширный характер национального развития скрывает значительные различия во времени и пространстве. Габсбургская монархия распростиралась по всей Европе от Швейцарии до Турции на протяжении столетий. Наиболее глубокое разделение существовало, без сомнения, между господствующими нациями и угнетенными народами: венграми (мадьярами), германцами, поляками и итальянцами, с одной стороны, и славянскими народами (отличными от поляков) и румынами – с другой. Но и господствующие нации враждовали между собой, хотя им угрожала общая опасность: итальянцы боролись за освобождение от немцев, а «мадьяризация» не пощадила немцев в Венгрии. Кроме того, подвластные народы не были сведены к единому характеру общим подчинением. Чехи, с их процветающей интеллектуальной жизнью и расширяющейся капиталистической промышленностью, стали нацией среднего класса; хорваты, с их более малочисленным дворянством и нитью исторической преемственности, сохранили аристократический облик; и те и другие отличались от «крестьянской нации». Опять же, нации, в которых сохранялось протестантство – чехи и мадьяры, – обладали большей независимостью духа, чем римско-католические народы, хорваты или венгры, на которых Габсбурги все еще могли воздействовать религиозной мерой наказания. Как протестантские, так и римско-католические нации чувствовали себя в монархии Габсбургов более комфортно, чем православные, сербы и румыны, для которых империя была в лучшем случае чужеродным покровительством.

Династия по-прежнему затмевала национальные амбиции и споры; и враждующие нации стремились захватить династию, а не свергнуть ее. Только итальянцы в начале XIX в. и сербы в начале XX в. просились выйти из империи Габсбургов; и империя была расшатана до основания одними и распалась на куски из-за других. Всеми остальными Габсбурги могли маневрировать. В первой половине XIX в. династии угрожали две великие исторические нации – немцы и мадьяры, и, чтобы защитить себя, она возродила политику Иосифа II и призвала на помощь угнетенные народы. Это было главным событием 1848 г., поворотным моментом в судьбе Габсбургов. Династия не могла уйти от собственного исторического наследия: она не могла отказаться от взглядов Контрреформации или объединиться с крестьянами против их господ. Династическая власть, мадьярские и немецкие привилегии – все это по-своему отрицало демократию; и Габсбурги не осмеливались использовать демократию против мадьяр и немцев, опасаясь, что это может обернуться против них самих. Перед лицом угрозы со стороны угнетаемых народов старые бойцы уладили свои разногласия; таков был компромисс 1867 г. Династии не удалось уйти от этого компромисса; и династия, германцы и мадьяры оказались вовлечены в общую погибель.

Глава 3 Старый абсолютизм: Австрия Меттерниха, 1809–1835 гг

В 1804 г. земли Дома Габсбургов наконец получили название: они стали Австрийской империей. В 1805 г. мечта Габсбургов о всемирной монархии издала последний писк, и Франц нацелился защитить Европу от Наполеона. Аустерлиц разрушил мечту, уничтожил реликвии Священной Римской империи и оставил Франца в лучшем случае императором второго сорта. Австрия, как бы там ни было, вышла из всего независимой страной и устремилась к самостоятельному курсу. Результатом стала война 1809 г., попытка найти новую движущую силу для освобождения Германии. Эта война едва не уничтожила Австрийскую империю. Наполеон призвал к венгерскому восстанию и даже разработал планы сепаратного Богемского королевства. Австрию спасла не сила ее армий и не верность ее народов, а ревнивость ее имперских соседей: российский царь Александр I и Наполеон не смогли договориться об условиях раздела и довольствовались пограничными приобретениями – Александр присвоил себе Восточную Галицию, а Наполеон превратил южнославянские земли во французскую провинцию Иллирию. События 1809 г. определили характер австрийской политики на сорок лет, а то и на целое столетие существования империи. Австрия стала «державой-необходимостью» Европы^[6]. Выражаясь более четко, можно сказать, что великие державы согласились с тем, что фрагменты, уцелевшие от стремления Габсбургов к всемирной монархии, были более безобидными в руках Габсбурга, чем в руках какого-то нового претендента на мировую империю. Характер Австрийской империи четко проявился в противопоставлении Австрии и Пруссии. После поражения Наполеона обе страны вернулись в ряды великих держав; но Пруссия достигла этого посредством жестких реформ, а Австрия – посредством гибкой дипломатии и искусных договоров.

Такую Австрию олицетворял Меттерних, ставший министром иностранных дел в 1809 г. и представлявший Австрию в Европе в течение тридцати девяти лет. Он был выходцем из Рейнской области, западноевропейским по воспитанию и мировоззрению, запоздалым рационалистом эпохи Просвещения, любившим строить абстрактные политические системы и убежденным в своей непогрешимости. Дипломатическое искусство Меттерниха провело Австрию через опасные годы между 1809-м и 1813-м и сделало ее центром европейского порядка, последовавшего за падением Наполеона, – Венский конгресс стал символом его достижений. Поскольку Австрия являлась необходимостью Европы, то и Европа являлась необходимостью Австрии. Австрия не могла проводить политику изоляции или даже независимости; она всегда должна была оправдывать свое существование, выполнять миссию – выстраивать систему альянсов. Внешняя политика Меттерниха выросла из горького опыта, с которым он вступил в должность: он опасался действий, всегда стремился откладывать решения и заботился только о спокойствии. Европа после Наполеона также желала покоя; и, таким образом, Меттерних находился в гармонии с европейскими настроениями. Ему не повезло в том, что он пережил уставшее от войны поколение и уцелел в Европе, которая требовала более позитивных идей.

Меттерних, как и другие европейские государственные деятели 1815 г., полагал, что любая новая угроза европейскому порядку снова придет из Франции, и его внешняя политика была направлена на изгнание призрака Наполеона. Империя Наполеона опиралась на господство французов в Италии и Западной Германии; теперь они сгруппировались под австрийской защитой. Франц не восстановил свой титул императора Священной Римской империи, и его отречение позже приобрело символическое значение. В 1815 г. изменение казалось скорее номинальным, чем реальным. Старый титул был фикцией, которую считали таковой даже Габсбурги. Германская конфедерация, созданная в 1815 г., служила более тесным союзом, чем распавшаяся империя, и Австрия, как председательствующая держава, по-прежнему имела принципиальное право голоса в германских делах. Австрия не отказалась от главенства Германии в 1815 г. Скорее наоборот: она доказала свой германский характер, хотя и воспринимала Пруссию как вторую великую державу в Германии; это партнерство состояло в том, что Пруссия выполняла работу, а Австрия пользовалась почестями. Австрия и Пруссия были слишком потрясены Наполеоновскими войнами, чтобы вступать в соперничество; общий страх перед Наполеоном свел их вместе, а общий страх перед Францией и, более того, перед французскими идеями удерживал их вместе целое поколение после Лейпцига и Ватерлоо. Теоретически Австрия и Пруссия объединились для защиты Германии; на практике Австрия оставила главную задачу Пруссии и слишком поздно обнаружила наказание за свою хитрость.

Особой австрийской миссией, chef d’oeuvre (шедевром) дипломатии Меттерниха, была безопасность Италии. Эта задача возникла случайно – благодаря обычному ходу дипломатии XVIII в., посредством которого в 1797 г. Австрия приобрела Венецию в качестве компенсации за австрийские Нидерланды. Венеция и Ломбардия (австрийское приобретение после Войны за испанское наследство) были потеряны для Наполеона и стали королевством Италии; в 1814 г. они вернулись в империю Габсбургов и получили отдельный статус как королевство Ломбардии-Венеции, теперь уже не в качестве отдаленных провинций, а неотъемлемые от существования Австрии. Внешняя политика Австрии сосредоточилась на итальянском вопросе более сорока лет – даже в 1866 г. Италия проиграла Австрии войну против Пруссии. «Итальянской» миссии надлежало стать оправданием Австрии в глазах Европы. Даже связанные с этим неприятности имели свою пользу: они привлекали внимание европейцев к Австрии, как странный недуг привлекает внимание к человеку, в остальном ничем не примечательному. Итальянский вопрос смягчил затруднения Австрии ни в одном дипломатическом кризисе: Англия хотела оградить Италию от Франции, Россия стремилась оградить ее от Англии, поэтому в других вопросах обе страны обращались с Австрией более обходительно. Имелись и более глубокие мотивы упорства австрийцев в Италии. Королевство Ломбардия-Венеция служило последней связью с идеей всемирной империи. Это сделало Австрийскую империю средиземноморской державой и частью Западной Европы и спасло Габсбургов от превращения в чисто немецких князей.

Прежде всего «австрийская идея» была поставлена на карту Италии. Габсбургская империя основывалась на традициях, «династических правах» и международных договорах; принцип «легитимизма» был для нее неотъемлемым. Национальный принцип, заложенный Наполеоном в Италии, отрицал легитимизм и бросал вызов основам габсбургского существования. С другими противниками Габсбурги могли пойти на компромисс; они могли заключить сделку даже с германским национализмом, как в течение полувека подразумевали проекты Великой Германии; только итальянский национализм оставался непримирим. Итальянские радикалы не искали уступок от Габсбургов, не стремились «захватить» династию или обеспечить особое положение в империи; они даже не стремились к историческому почитанию, ссылаясь на «железную корону Ломбардии»^[7]. Итальянское движение, немногочисленное и лишенное материальной силы, олицетворяло идею, полностью подрывающую монархию Габсбургов, и поэтому Меттерних и его система находились в постоянной борьбе с ней. Большая часть австрийской армии сосредоточилась в Северной Италии. Италия являлась главной темой дипломатии Меттерниха, и участь остальной империи определялись итальянскими событиями, как в 1848, так и в 1859 г. Победы Радецкого привели к поражению революций 1848 г. Маджента и Сольферино свергли абсолютизм в 1859 г. Как и конфликт с Сербией столетие спустя, столкновение между Габсбургской империей и итальянским национализмом было знаковым столкновением двух миров.

Внешняя политика Меттерниха основывалась на предположении, что западные дела первостепенны: французская агрессия, по его мнению, служила главной угрозой Венским договоренностям, а безопасность Германии и Италии – его главной проблемой. Предположение оказалось ошибочным: Франция миновала зенит своего подъема и никогда больше не стремилась к господству над Европой. Угроза существованию Австрии, окончательно ее уничтожившая, исходила из России, а не из Франции, и наиболее острой австрийской проблемой являлся так называемый восточный вопрос. В XVIII в. восточный вопрос представлял собой всего лишь соперничество между Австрией и Россией за приобретение турецкой территории. Теперь решение более не представлялось возможным. Последнее русское приобретение 1812 г. вывело Россию на берег Дуная, и новый выигрыш перенес ее через него. Но до появления железных дорог Дунай служил единственной экономической связью Австрии с внешним миром и ее самым важным звеном даже после ее появления, и Австрия не могла передать контроль над устьем Дунайского прохода России, продолжая оставаться независимой державой. Дальнейший раздел был исключен; этот факт, лишь постепенно осознанный австрийскими дипломатами и никогда не осознанный русскими, преобладал в восточном вопросе между 1812 и 1814 гг. Турция тоже стала необходимостью Европы; Австрия и Турция, обе зависевшие от легитимизма, а не от собственной силы, оказались связаны друг с другом. Генц, политический писатель, снабжавший Меттерниха идеями, писал в 1815 г.: «Австрийцы могут пережить конец турецкой монархии, но лишь на короткое время».

Сохранение мира между Россией и Австрией и в то же время предотвращение дальнейшего продвижения России на Ближнем Востоке являлось величайшим дипломатическим достижением Меттерниха, хотя он оценил его не так высоко, как свою борьбу против «революции». Тем не менее обе державы держались вместе, и, возможно, Меттерних знал, что делал, когда преувеличивал опасность со стороны Франции и радикального национализма. Ибо это служило средством, которым внимание России отвлекалось от Дуная и от Константинополя. Монархическая солидарность и консервативные взгляды увлекли сначала Александра I, а затем Николая I от призов, которые в результате победы над Наполеоном Россия могла бы себе обеспечить. Александр, более открытый для всеобщих идей, но и более либерально настроенный, после 1815 г. полагал, что Турецкая империя уже находится в его руках. Итальянские восстания 1821 г. вернули его к своим европейским обязанностям; и Веронский конгресс, призванный в 1822 г. обсудить греческий вопрос, вместо этого был обведен вокруг пальца проблемой подавления революции в Испании. Внимание Александра было отвлечено от Ближнего Востока, и это стоило Меттерниху ссоры с Англией. После 1825 г. ловкий трюк пришлось проделывать заново с Николаем I, более упрямым и консервативным, чем его брат. Николай впрямь отказался от идеи Консервативного (охранительного) союза^[8], и в 1829 г. русские войска пересекли Дунай на пути к Константинополю. Это стало величайшим кризисом дипломатии Меттерниха, которого подтолкнули к разработке англо-австрийского союза против России и, таким образом, к обдумыванию Балканской войны по образцу 1878 г. Систему Меттерниха спасли революции 1830 г. во Франции, в Италии и, особенно, в Польше. Это, казалось, оправдывало его опасения насчет Консервативного союза и делало амбиции Николая еще более ошибочными. Кроме того, задача завоевания Турции оказалась неподъемной для России по силам и дипломатическому искусству: даже русские государственные деятели решили, что на данный момент Турция является необходимостью для них. В 1833 г. Николай встретился с Меттернихом в Мнихово-Градиште в Чехии, прибыв к нему как «ученик к мастеру». Консервативный союз между Россией и Австрией был восстановлен на двойном фундаменте: сопротивление революции в Европе и невмешательство в дела Турции.

Соглашение в Мнихово-Градиште стало гарантией безопасности Австрии, одновременно и целью, к которой Меттерних стремился в течение двадцати лет, и основой будущей политики. Россия и Австрия согласовали негативную политику на Ближнем Востоке; и цена за российскую уступку заключалась лишь в том, что Австрия должна была продолжить свое существование. Без сомнения, монархические убеждения царя подкреплялись общим неприятием, с которым должно было столкнуться русское продвижение на Ближнем Востоке; тем не менее убеждения оказались реальными – победа дипломатического искусства Меттерниха. Дружба между Австрией и Россией являлась основой меттерниховской политики и меттерниховской Австрии. Пруссия добровольно заняла третье место в Консервативном союзе; французская турбулентность оставалась под контролем; и Англия могла выставлять напоказ либеральные принципы, не подвергая опасности европейское соглашение. Однако успех Меттерниха прикрывал слабость Австрии. Австрия сохранялась для удобства других, а не для ее собственной мощи. Великая держава становится необходимостью Европы только тогда, когда она приходит в упадок; истинно великие державы не нуждаются в оправдании своего существования.

Последняя вспышка креативности Габсбургов пришлась на Иосифа II. Франц, которого в юности подавлял дядя Иосиф, а в зрелости – зять Наполеон, превратился в упрямое ничтожество. Единственным его достоинством было упорство в сопротивлении внешним врагам и внутренним переменам. Посредственный по характеру и уму, он мог бы стать сносным государем, правителем обветшалой империи, где большинство событий происходило без указания сверху. Но Австрия отличалась от России: это было централизованное государство, с более развитой и разветвленной бюрократией, чем какое-либо другое государство в Европе. Благодаря Марии Терезии и Иосифу II австрийский император мог по-настоящему управлять: он мог сделать так, чтобы его воля чувствовалась во всей империи. Франц не обладал волей и оставил своих чиновников без руководства и необходимых установок. Этот недостаток его системы не так поразителен для сегодняшнего наблюдателя, как для современников с их меньшим опытом бюрократического правления. Австрийская бюрократия была довольно честной, трудолюбивой и в целом благородной; вероятно, она принесла больше пользы, чем вреда. Однако она была также медлительной, производила горы бумаги, считала своей главной целью создание новых бюрократических постов, забывая, что имеет дело с людьми. Эти качества теперь знакомы жителю любого цивилизованного государства. Тем не менее австрийской бюрократии, возможно, недоставало политических действий больше, чем обычно, и этот недостаток был тем более очевиден, поскольку большинство австрийских чиновников являлись способными и дальновидными людьми. Хартинг, один из ближайших соратников Меттерниха, выразил общее мнение, заявив, что «администрация заняла место правительства».

Органы управления государством существовали, но Франца не удалось убедить их использовать. Он упразднил, возродил и снова упразднил Государственный совет, который задумала в ходе реформ Мария Терезия; вместо этого учредил Конференцию министров, но не смог ее созвать. Некоторые чиновники продолжали реформаторские начинания Иосифа II; другие считали противостояние «якобинизму» своим единственным долгом. Некоторые из них продолжали подтачивать провинциальные и аристократические привилегии, начатые Марией Терезией, другие считали провинции и дворянство опорой империи. Кое-кто все еще думал, как и Иосиф II, что империя должна основываться на философии рационализма, другие хотели призвать римскую церковь. Наибольшее чиновничье рвение уходило на борьбу с «опасными мыслями». Империя Франца I являлась классическим примером полицейского государства. В нем существовала официальная, сухая и скучная пресса; переписка, даже переписка императорской семьи, контролировалась; для поездки из одной провинции в другую или из города в деревню требовался паспорт. Тем не менее, как и остальная часть системы, цензура служила скорее неудобством, чем тиранией. Хотя иностранные книги и газеты находились под запретом, образованные слои знали, что происходит в мире, и задолго до 1848 г. существовала четкая радикальная программа не на бумаге, а в людских умах.

Бюрократическая машина наиболее успешно действовала там, где она была сильнее всего оторвана от современных настроений. Австрия была последним сохранившимся примером плановой меркантилистской экономики; и этим больше, чем чем-либо другим, она бросала вызов либеральной доктрине. Венгрия с ее отдельным тарифом и отдельной системой налогообложения находилась вне этой экономики и до 1848 г. оставалась почти исключительно земледельческой; в остальной части империи промышленное развитие по-прежнему стимулировалось сверху. Старая Австрия перед своей смертью оставила Центральной Европе два наследства, ни одно из которых не могло быть произведено посредством laissez-faire^[9]: австрийскую железнодорожную систему и порт Триест. Австрия опередила Пруссию в развитии железных дорог и на линии Земмеринга начала строить первую железную дорогу в Европе через гористую местность. Триест, проект, немыслимый до эпохи железных дорог, был намеренно построен по имперской инициативе, дабы предоставить Центральной Европе выход в Средиземное море и, таким образом, избежать зависимости от Дуная. Даже в Ломбардии-Венеции австрийское правление приносило экономическую выгоду. Налоги и военная служба были легче, чем раньше при Наполеоне или чем они стали впоследствии в национальной Италии; кроме того, австрийские чинов ники были честными – крайне необычное явление для итальянцев. Тем не менее эти достижения ничего не значили в политическом отношении. Австрийское правление часто действовало во благо крестьян, но они хранили молчание; это оскорбляло либеральные настроения образованного среднего класса и определяло политическую атмосферу того времени.

Многие из чиновников хотели получить более широкую поддержку, не ослабляя при этом своей системы; Меттерних был самым плодотворным, хотя и не самым энергичным из этих реформаторов. В 1821 г. ему было присвоено звание канцлера в награду за его успешную дипломатию, и это положение давало ему право действовать в качестве главного советника императора. Кроме того, он был сообразителен, поверхностно умен и, хотя сам не был способен построить общую политическую систему, имел в своем распоряжении Генца, талантливейшего политического писателя того времени. Франц не любил перемен, когда их предлагал Меттерних, как и когда их предлагал кто-то другой; и ни один из его проектов не был введен в действие. Дабы осуществить свои идеи, Меттерниху не хватало необходимой движущей силы, свойственной великому государственному деятелю; а обстоятельства Габсбургов являлись таковыми, что если бы он ею обладал, то был бы изгнан из общественной жизни. В политике он был теоретиком; и его схемы, интеллектуально хитроумные, угадывали все средства, с помощью которых позднейшие теоретики надеялись решить, т. е. обойти, «австрийскую проблему». Эта проблема была, в сущности, простой: Габсбургская монархия и национализм оказались несовместимы, настоящий мир между ними был невозможен.

Меттерних видел это яснее, чем многие его преемники, и, несомненно, яснее, чем благонамеренные теоретики начала XX в., которые приписывали крах Габсбургской монархии некой воображаемой «упущенной возможности». Меттерних исследовал все средства и отчаялся в них. Он попробовал применить репрессии и навсегда связал свое имя с ужасами Спилберга. Эти репрессии были половинчатыми: иначе и быть не могло, если бы только монархия не утратила цивилизованный характер, которым она действительно обладала. Меттерних практиковал также метод «австрийской миссии»: экономическое развитие, которое сделало бы массы благодарными правлению Габсбургов. Миссия имела искренние намерения, а результат оказался катастрофическим; каждый шаг к процветанию увеличивал национальную проблему сначала немцев, а затем и других народов. Экономическая программа ради своего эффекта должна была быть обращена к массам, а не предлагать процветание среднему классу. Габсбургам пришлось бы стать коммунистами, в чем обвиняли Меттерниха в Галиции в 1846 г. и Баха после 1848 г. Возможно, именно это имел в виду Меттерних, желая родиться на столетие позже. Как бы то ни было, ему пришлось пойти на конституционные уступки или, вернее, на обман: необходимо было умиротворить недовольство, не умаляя могущества императора. По словам его биографа, они предложили голодному человеку вместо еды картину с натюрмортом. Та же цель была позже у Франца-Иосифа; следовательно, предложения Меттерниха предвосхитили все конституционные изменения Австрии во второй половине XIX в. Состав и само название центрального парламента, состав провинциальных сеймов и отношения между парламентом и сеймами были впервые описаны в бесполезных меморандумах Меттерниха, лежавших забытыми в ящике стола императора. Меттерних был самым талантливым человеком, когда-либо занимавшимся «австрийской проблемой», но практический эффект от его действий оказался незначительным. Лучше всего понимая Габсбургскую монархию, он вскоре отчаялся в ней.

Австрия страдала от централизованной системы управления, которой не хватало руководства, и предложения Меттерниха выдвигали два разных, действительно конкурирующих средства: дать централизованной системе такое руководство и сделать ее менее централизованной. Меттерних видел, как централизованная система успешно действовала в наполеоновской империи, и во всех своих проектах стремился уловить секрет успехов Наполеона. Секрет этот был прост: иметь на месте императора гения. Это не было секретом. Но это нельзя было требовать от Франца или хотя бы признаваться Меттернихом; и поэтому необходимо было найти искусственное решение в Государственном совете Наполеона, который, по общему мнению, заложил общие принципы имперского правления. Меттерних настаивал на рейхсрате, или Имперском совете, более двадцати лет. Рейхсрат, объяснял Меттерних, должен не посягать на власть императора, а формализовать ее: он должен стать «выражением законодательной власти монарха». Его истинное намерение раскрылось, когда он описал это как «сдерживание правителя от всплеска сиюминутных порывов». Франц предпочел не иметь никаких ограничений и проигнорировал проект; ни один человек не отказался бы от власти без принуждения. Тем не менее слово «рейхсрат» было введено в оборот; и именно в качестве рейхсрата австрийский парламент заседал до 1918 г. Меттерних также был озадачен составом запланированного им совета. Он понимал, что такой состав не улучшит бюрократическую систему, если она будет состоять только из чиновников, и поэтому предложил влить в него свежую кровь. Кое-кто из этих людей были просто старой кровью – отставным чиновникам надлежало критиковать своих преемников. Часть была имперской кровью: эрцгерцогам надлежало поделиться своей мудростью – предложение, особенно нежелательное для Франца, который не любил всех своих родственников, кроме полоумных. Настоящим нововведением в плане Меттерниха стало предложение о том, чтобы провинциальные сеймы посылали делегатов в рейхсрат, который таким образом стал бы, хотя и выполняя строго совещательные функции, Генеральными штатами империи. Здесь также сохранилось влияние Меттерниха: рейхсрат избирался сеймами с 1861 по 1873 г. и по классовой системе «сословий» до 1907 г.

И тем не менее австрийский парламент получил бы развитие и без этих отголосков проекта Меттерниха. Его влияние имело особое значение в другой части его предложений – возрождении автономии провинций. Внимание к провинциям служило ядром консерватизма, которому Меттерних научился у Генца, и этот романтический антиякобинизм возродил загнивающие провинции и вдохновил их на волнения и беспорядки более поздних времен. Монархия и консерватизм не являлись историческими союзниками, тем более в Габсбургской империи. Габсбургские правители были разрушителями исторических институтов со времен битвы на Белой горе, а Иосиф II придал существующей империи якобитский характер. Традиционные институты сохранились в тех странах, где монархия потерпела крах, в Англии и Соединенных провинциях^[10], а не в странах, где она преуспела. Великая буря Французской революции сплотила старых врагов: аристократы, которые непрестанно бунтовали против своих королей, развили гротескную лояльность; короли романтизировали традиции, которые они изо всех сил старались разрушить. Во Франции Карл X потерял свой трон, пытаясь вернуть церкви и дворянству привилегии, которых лишили их его предки; в Пруссии Фридрих Вильгельм IV пытался возродить провинциальный патриотизм, который являлся слабостью Пруссии; и даже в Англии эпигоны Питта^[11] защищали злоупотребления, которые Питт надеялся исправить. Повсюду монархия воспринималась как сентимент, а не как сила; и короли надеялись спастись от якобинства «историческим» камуфляжем. Они собирали традиции, как геологи собирают окаменелости, и пытались понять, осталось ли в них что-то живое.

Наибольшее увлечение этими историческими окаменелостями исходило не от тех, кто вырос среди них, а от чужеземцев, новообращенных, имитирующих уважение к чужим традициям. Историческое благоговение перед австрийскими провинциями и их сеймами было изобретено Меттернихом, рейнландцем, и Фридрихом фон Генцем, пруссаком. Сеймы на самом деле не обладали ни властью, ни значимостью: они представляли собой показные собрания искусственной габсбургской знати, торжественно рассматривавшие – без права отклонения – законы и предлагаемые налоги, которые выкладывали перед ними. Меттерних не вносил предложение наделить сеймы какой-либо властью или сделать их более представительными: он просто хотел, чтобы исторические шарады разыгрывались шире и чаще. Поэтому сеймы созывались более регулярно и возобновились в провинциях, где они исчерпали свои возможности и остались чисто декоративными. И все же этот политический антиквариат оставил глубокий след в истории Австрии. Агонизирующие провинции стали старыми бутылями, в которые наливали молодое вино национализма. Меттерних думал, что возрождением провинций он готовит «исторический» федерализм, который укрепит империю; на самом деле провинции превратились в поле битвы национальных амбиций и стали окончательным препятствием против сотрудничества между нациями. Надуманные традиции погубили Австрию; и зачинателем всего этого был Меттерних.

Его авантюрный, спекулятивный разум, глубоко убежденный в консерватизме, хотя и не имеющий подлинной подоплеки, повел Меттерниха по другому пути эксперимента, вопреки его политике возрождения провинций, хотя и вытекающему из нее. Копаясь в провинциальных неурядицах, Меттерних сделал неожиданное открытие: многие провинции не являлись изначально немецкими по своему характеру. Таким образом, историческое возрождение имело бы дополнительное преимущество в ослаблении опасности германского национализма. Меттерних покровительствовал чешскому литературному возрождению с его сильной исторической направленностью, которую можно было бы примирить с исторической единицей Богемии. Что еще более удивительно, он приветствовал антиисторическое движение за единый южнославянский язык, интеллектуальную концепцию, которая брала свое начало в наполеоновской Иллирии и, по сути, была столь же революционной, как идея национальной Италии. Главной притягательностью «иллирийцев» являлось то, что они предоставляли оружие против венгерских требований – оружие, которым Габсбурги никогда не обладали в избыточном количестве. Вне сомнения, Меттерних, западный немец, невежественный в славянских делах, полагал, что иллирийский язык мог быть переплетен с хорватской историей, поскольку чешское возрождение наложилось на историческую Богемию. В любом случае подобная литературная деятельность не должна была иметь каких-либо практических политических результатов; она представляла собой «культурный национализм», замену свободы, к которой так благосклонны абсолютные правители. Все тот же Меттерних, пропагандируя иллиризм и потворствуя популяризировавшему его поэту Гаю, бессознательно выступал против распадающихся исторических провинций и в пользу национального конструктивизма. На самом деле Меттерних, сам того не понимая, фактически предложил разделить империю по национальному признаку. Одной из его неудавшихся реформ было предложение разделить Центральную канцелярию на четыре департамента: Австрию, Италию, Иллирию и Богемию-Моравию-Галицию. Первые три из них представляли собой национальные объединения, поскольку «Австрия» означала германские земли. И даже четвертый должен был означать национальное объединение, поскольку оно следовало иллирийской аналогии и связывало чехов и поляков как «западных славян». Таким образом, учитывая существующие Венгерскую и Трансильванскую канцелярии, должно было быть шесть национальных объединений, каждое из которых использовало бы свой собственный язык. За исключением одного пункта, Галиции, Меттерних в этих схемах предвосхитил все будущие планы реконструкции Габсбургской монархии; и как многие планы на будущее, его планы также оказались бесполезными и не были приведены в действие. Судьбы Центральной Европы во времена Меттерниха и после него вершились борьбой классов и институтов, а не умными идеями.

Разница между бумажным планом и реальной политикой, между мнимым консерватизмом и настоящим положением дел была продемонстрирована в Венгрии, единственной провинции с живой историей. Франц считал Венгрию традиционным округом Габсбургов. Как бы он ни любил своего дядю Иосифа II, сопротивление венгров Иосифу II он не любил еще больше, он также желал покончить с венгерскими привилегиями. Во время французских войн это было невозможно. Пришлось созвать сейм, чтобы обеспечить выделение людей и денег, а в 1809 г. Франц вынужден был изображать из себя венгерского патриота, дабы противостоять призыву Наполеона к венгерскому восстанию. В 1811 г. Франц стремился приравнять венгерскую и имперскую валюту, обесценив венгерскую валюту до уровня Вены; сейм отклонил его требование, и он в гневе распустил его, решив никогда больше не созывать. Конституционное положение о созыве сейма каждые три года снова было нарушено, но, в отличие от Иосифа II, Франц не отменил автономное управление собраниями графства. Чтобы управлять Венгрией с помощью немецких чиновников среднего класса, требовался реформаторский энтузиазм, ненавистный Францу. Дела неизбежно зашли в тупик. Комитеты графств уклонялись от приказов, которые они получали из Венгерской канцелярии в Вене, и отказывались взимать налоги или поставлять солдат без постановления сейма. Они препятствовали королевским уполномоченным, которых время от времени присылали для сбора денег и найма людей, и в 1823 г., на пике сопротивления, графство Бач (ныне Сонта, Сербия) фактически уволило всех чиновников, дабы сделать работу уполномоченных невозможной. Меттерних всегда сожалел об этом конфликте с «историческим» элементом, и, кичась своим дипломатическим искусством, он заверил Франца, что сможет управлять венгерским сеймом. Сейм был созван в 1825 г. после победы венгерского сепаратизма над габсбургским централизмом.

Меттерних полагал, что венгерская знать удовлетворится сеймом на уровне других искусственных сеймов, историческим фарсом, в котором Меттерних играл главную роль. Побор никами имперских идей в Венгрии являлись немцы, городские торговцы, изначально завезенные в Венгрию монархией с преднамеренной целью. Их можно было привлечь на сторону Меттерниха программой фискальной реформы и реформой избирательного права, которые отменяли освобождение дворян от налогов и увеличивали представительства городов. Но это означало бы «либерализм», а так же ассоциацию с германским национализмом: Меттерних предпочитал покровительствовать исторической Венгрии, также как он покровительствовал исторической Богемии. Высшая венгерская аристократия тоже усмотрела угрозу либерализма и национализма, но вместо того, чтобы искать защиты у Габсбургов, она обрели безопасность, возглавив национальное движение, и таким образом завоевали поддержку как мелкой знати, так и немецких горожан. Пионером этих перемен стал Сеченьи, крупный землевладелец, который проник в секрет успеха вигов в Англии – он предложил годовой доход от своих поместий для основания Венгерской академии, что способствовало созданию современной Венгрии. Крупная аристократия сделалась патриотичной, и в то же время патриотизм стал национальным. Первые требования о «национальном» языке, мадьярском, вместо латыни прозвучали в 1825 г., а на сейме 1830 г. они стали более настойчивыми. Раньше Венгрия отличалась от остальной части империи только своими устаревшими привилегиями – отныне она появилась как отдельное национальное государство.

Венгерский сейм 1825 г. опроверг политические таланты Меттерниха и ослабил его влияние на императора. Меттерниха потрясла растущая неразбериха в австрийских финансах. Он был призван содействовать миру. Вместо этого он затеял войну с Россией в 1829 г. и в 1830 г. был вынужден объявить мобилизацию, что оказалось дорогостоящим мероприятием в этот тревожный период, который последовал за Июльской революцией во Франции. Успех в финансовых делах был достигнут соперником Меттерниха, Коловратом, богемским аристократом, призванным в центральное правительство в 1826 г. В Коловрате не было ничего от пафосного консерватизма Меттерниха; он был бюрократом в духе Иосифа II, ревниво оберегавшим провинции и презиравшим традиции. Его главный мотив был личным – неприязнь к «иностранцу» Меттерниху и его трате австрийских сил на европейские махинации. Изображая оппозицию Меттерниху, он выдавал себя то за либерала, то за богемского патриота. Обладая большим личным состоянием, он постоянно угрожал отставкой, дабы добиться своего; и Меттерних, прикованный к должности потребностью в деньгах, был беспомощным против него. В 1831 г. Коловрат привел в баланс счета Австрии, что стало уникальным событием в правление Франца, после чего он не терял своей уверенности в благосклонности императора. Франц не испытывал личной симпатии к Коловрату и хорошо ладил с Меттернихом, но Коловрат дал ему возможность игнорировать критику Меттернихом системы правления. Внутренние дела, в первую очередь назначение чиновников, стали сферой действия Коловрата. Меттерних ограничился направлением внешней политики.

В 1832 г. Меттерних еще раз попробовал применить свои политические таланты в Венгрии. Теперь до него дошло, что сейм не может удовлетвориться декоративными функциями, и понадеялся отвлечь его программой реформ, модернизировавших путаницу в венгерском законодательстве. Венгерское дворянство, обученное поколениями на собраниях графства, хорошо понимало реалии политики и сопротивлялось этой программе реформ сверху. Нижняя палата удерживалась от открытого неповиновения монаршей власти только уговорами магнатов, и никаких реформ проведено не было. Против этой беды Меттерних мог противопоставить внешнеполитический успех: договор с Россией 1833 г. Его отношения с Францем снова начали укрепляться, а в начале 1835 г. Франц пообещал создать Имперский совет, за который так часто ратовал Меттерних. Это обещание тоже не было выполнено. В феврале 1835 г. Франц I умер. На смертном одре он поставил свою подпись под двумя политическими завещаниями своему сыну, которые Меттерних составил задолго до этого. Одно возлагало на Фердинанда обязанность освободить церковь от контроля, наложенного на нее Иосифом II^[12]; другое предписывало ему ничего не менять в основах государства, во всех внутренних делах советоваться с эрцгерцогом Людвигом (младшим братом Франца) и, прежде всего, полагаться на Меттерниха, «моего вернейшего слугу и друга». Коловрат не упоминался. Казалось, что Меттерних наконец освободился от своего соперника и мог осуществить программу конструктивного консерватизма, которую он давно отстаивал. Вернувшись в Канцелярию, он объявил о смерти Франца его врачам словами: «Фердинанд – император». Доктор, простак или подхалим, ответил: «А вы Ришелье».

Глава 4 Домартовский период

Со смертью Франца I наступило «домартовское междуцарствие», непонятный период^[13] ожидания, который по всеобщим ощущениям должен был закончиться «всемирным потопом». Новый император Фердинанд был слабоумным, рахитичным и страдал эпилепсией; его характер выразился в его единственной осмысленной реплике: «Я император и я хочу клецки!»^[14] Меттерних предвидел пагубность положения императора без императора, но не стал отговаривать Франца изменить порядок престолонаследия. Привлекательной альтернативы все равно не существовало: Франц Карл, младший брат, хотя на самом деле и не считался слабоумным, был почти так же непригоден к управлению государством и, кроме того, Меттерних утверждал, что изменение порядка наследования пошатнуло бы принцип наследственной монархии. Истинный мотив Меттерниха был более практическим, настоящей дипломатической уловкой: с неспособным к управлению императором Меттерних стал бы настоящим правителем Габсбургской монархии и, наконец, осуществил бы свою программу консервативной реформы. Однако ему не хватало самоуверенности Ришелье или Бисмарка, и даже сейчас ему приходилось прикрываться эрцгерцогом Людвигом, самым малозначительным из братьев Франца. В Доме Габсбургов имелось два члена – эрцгерцог Карл, великий военный организатор, и эрцгерцог Иоанн, убежденный либерал, но оба стремились к реформе, критикуя Меттерниха, и поэтому были отстранены от власти.

Назначение эрцгерцога Людвига было ходом дипломата, а не государственного деятеля, так как, если Меттерних действительно собирался реформировать монархию, он нуждался в поддержке сильного, решительного человека, а не ничтожества. Меттерних не понимал реальной политической ситуации: он искренне полагал, что единственный недостаток крылся в характере императора, и не допускал значимости ни мертвого веса бюрократии, ни подозрительности чистокровных австрийцев к его хитроумным «иностранным» планам. По сути дела, успешные интриги Меттерниха сделали Коловрата лидером патриотического австрийского сопротивления в придворных кругах. Сначала Коловрат игнорировал то, как его обошли стороной. Конфликт разгорелся в 1836 г. Меттерних уже осознал опасность германской позиции Австрии в Цольферайне^[15], основанном под руководством Пруссии в 1834 г., и намеревался изменить австрийский тариф, чтобы сделать возможным включение Австрии в Цольферайн. Для начала в 1836 г. он предложил снижение налогов на сахар, чем нанес удар по крупным поместьям, которые уже освоили прибыльность урожаев сахарной свеклы. Коловрат выразил протест и, удалившись в свое богемское поместье, пригрозил уйти в отставку. Это сыграло на руку Меттерниху. Он предложил эрцгерцогу Людвигу создать рейхсрат, или мнимый парламент, и конференцию министров, или мнимое правительство, и то и другое под председательством Меттерниха, т. е. конституционные органы без представительного характера, мечта истинного консерватора. Людвиг, довольный тем, что его освободили от ответственности, дал согласие.

Это были проекты на бумаге, без твердой поддержки со стороны какого-либо класса или партии; осуществленные с помощью одной придворной интриги, они могли быть уничтожены другой. Поражение Меттерниха было инициировано эрцгерцогом Иоанном, либеральным Габсбургом. Во время Наполеоновских войн эрцгерцог хотел, чтобы Австрия возглавила национальное сопротивление Германии; он покровительствовал тирольскому восстанию против баварского правления, навязанного Наполеоном. Эти действия поставили под угрозу дипломатию проволочек Меттерниха и вызвали неодобрение Франца. Иоанн, добавивший к своей репутации либерала женитьбу на дочери почтмейстера, на целое поколение был изгнан из двора. Он знал Меттерниха только как реакционера и друга мракобесной церкви и полагал, что удачный ход Меттерниха ознаменовал собой победу реакционной политики. Он прибыл ко двору впервые за двадцать пять лет и убедил Людвига в пагубных последствиях принятия планов Меттерниха; воспитанный аристократами, опасавшимися за свою прибыль от сахарной свеклы, он похвалил Коловрата как успешного финансиста и либерала. У Меттерниха за спиной не было никого; его единственным оружием служили его доводы, но три с половиной часа доводов не смогли поколебать противостояние Иоанна. Людвиг, измученный и сбитый с толку, отозвал свое одобрение, отправил в утиль рейхсрат и решил, что сам будет председательствовать на Конференции министров, снова ставшей формальностью, как во время правления Франца. Коловрат с триумфом вернулся за свой чиновничий стол.

Дипломатия Меттерниха, успешная в переговорах, потерпела неудачу в созидании. Ничего не изменилось, вернее, все изменилось в худшую сторону. Имперская власть пришла в действие: предварительное совещание Людвига, Меттерниха и Коловрата приняло решение насчет того, какие дела следовало передать правительству. Эта предварительная конференция снова повторила работу правительства, как это сделал Франц, но с еще большей задержкой. Коловрат и Меттерних ненавидели друг друга, а Людвиг ненавидел всякую деятельность. Поэтому большинство всегда выступало против действий, и работа была прекращена полностью. Мало того что администрация заняла место правительства, так еще она застопорила работу.

Меттерниху не удалось реформировать центральное правительство; его попытки оживить провинциальные настроения имели больший результат в «домартовский период», хотя и не такой, на который он рассчитывал. Как ни странно, Меттерних и Коловрат соперничали друг с другом за благосклонность провинций, особенно в Богемии. Коловрат, хотя и был централистом, не любил немцев и выставлял напоказ богемский патриотизм, тогда как Меттерних, будучи немцем, ненавидел централизм. Традиционные провинциальные обычаи были возрождены. Фердинанда короновали королем Венгрии в 1820 г., еще при жизни отца; он был коронован королем Богемии в 1836 г. и получил железную корону Ломбардии в 1838 г. – бесполезный маскарад австрийской Италии. Меттерних хотел изобрести новую псевдоисторическую церемонию и короновать Фердинанда императором Австрии в присутствии делегатов провинциальных сеймов. Это стало бы созданием новой традиции, слишком искусственной даже для домартовской Австрии.

Тем не менее провинциальные настроения бурлили даже в германских провинциях. Сеймы служили единственным средством выражения всеобщего недовольства разложением и вялостью центрального правительства; они стали органами либерализма, подобно тому как французские парламенты, собрания привилегированного легального класса, приобрели фальшивый вид либерализма перед Великой революцией. В 1840 г. Андриан, член Тирольского сейма, опубликовал книгу «Австрия и ее будущее», отразившую и пробудившую воззрения образованного административного класса; в своей работе он доказывал, что империя – это ничто, а провинции – все. Даже сейм Нижней Австрии, который собрался в Вене и состоял в основном из чиновников центрального правительства, отстаивал права провинций как жест против мертвой руки предварительной конференции. Это был абсурд. Провинциальные права могли иметь большую привлекательность для землевладельческой знати, которая надеялась таким образом управлять своими землями без вмешательства Вены. Немецким бюрократам было самоубийственно проповедовать провинциальные права, ибо это означало нападение на организацию, которая несла немецкую культуру и, таким образом, нанимала чиновников для работы в самых дальних пределах империи. О правах провинций можно было говорить в Праге, Любляне или даже в Инсбруке, но не в Вене. Немецкая бюрократия, безусловно, нуждалась в более широкой поддержке; эту поддержку она могла найти в немецкой буржуазии, а не в недовольной провинциальной знати, и, по сути, провинциальные энтузиасты в Нижнем австрийском сейме стали лидерами либерального централизма двадцать лет спустя.

Пробуждение сеймов имело большее значение там, где они могли быть связаны с национальными настроениями. В Богемии сейм, состоящий исключительно из крупных землевладельцев, играл на чешском патриотизме. В 1840 г. он претендовал на право отклонять, а также «рассматривать» предложения, выложенные перед ним; в 1846 г. сейм потребовал восстановления своих прав в том виде, в каком они существовали до битвы на Белой горе и Исправленного Ордонанса 1627 г. Наследники иностранцев, завезенных в Богемию габсбургским абсолютизмом, требовали, таким образом, права чехов, которых они вытеснили, – точно так же в XVIII в. английские владельцы ирландских земель выдавали себя за защитников независимости Ирландии. Эти богемские аристократы ничего не понимали в чешском национализме. Завидуя привилегиям своих венгерских кузенов, они полагали, что с помощью исторической чепухи тоже смогут избежать имперского чиновника и имперского сборщика налогов. Венгерский пример подстегнул и национальных интеллектуалов. Не имея других союзников, они связались с великой знатью сейма. Франтишек Палацки, чешский историк и политический деятель, учился в Венгрии и воображал, что богемское, как и венгерское, дворянство может приобрести национальный характер. Кроме того, Палацки усвоил в Венгрии благоговение перед титулами и неуверенность в себе, что необычно для чеха. Имперское правительство, хотя и отвергло «конституционное» требование сейма, было готово разыграть чешскую карту против Венгрии. Богемское представление использовалось для того, чтобы выставить Венгрию в нелепом виде. Если говорить более серьезно, правительство уже думало о славянах как о возможных союзниках против Венгрии, а не против Германии. Такое направление в политике Габсбургов существовало со времен Леопольда II, который воспользовался угрозой сербского восстания, чтобы привести Венгрию к компромиссу, и который основал кафедру чешского языка в Пражском университете в 1791 г., прослушав лекцию Добровского, первого чешского пионера, о солидарности славянских народов. Теперь, в 1840-х гг., богемская знать с ее немецкими именами и космополитическим воспитанием поощрялась к написанию памфлетов, воспевающих чешскую культуру, и даже к защите притязаний словаков в Венгрии.

Великим домартовским событием стала победа непримиримого мадьярского национализма в Венгрии, или, выражаясь конкретнее, поражение Сеченьи Кошутом^[16]. Сеченьи пропагандировал национальный дух, дабы убедить крупную знать отказаться от освобождения от налогов. Символом его политики был мост через Дунай в Будапеште, построенный на первые налоги, взимаемые с дворянских земель. Разумеется, Сеченьи хотел, чтобы Венгрия превратилась в современное государство, но он хотел, чтобы оно стало таковым путем естественного роста и без выражения враждебности к имперскому правительству. Он мало сочувствовал неотесанному мелкому дворянству, погруженному в дела своих графств, его идеалом являлись виги, союз великих аристократов и городского среднего сословия, которые объединились против глупых деревенских помещиков-тори. Он инспирировал венгерскую программу Меттерниха домартов ского периода – административную и экономическую реформу во благо городов. Председатели графских собраний должны были стать государственными чиновниками; города должны были иметь в сейме равное представительство с графствами; венгерская тарифная преграда должна была исчезнуть; и Венгрия должна была быть включена в австрийскую железнодорожную систему. Эти реформы разорили бы мелкое дворянство, к тому же для их выполнения требовался сильный и напористый средний класс. Факты были против этого. В Венгрии проживало 600 000 дворян с их семьями, общее население городов – многие из которых представляли собой раздутые деревни – составляло 575 000 человек. Программа Сеченьи и Меттерниха была разумной, но нереальной.

И все-таки эта программа могла бы понемногу продвигаться вперед, если бы не появление Кошута, спасителя мелкого дворянства, джентри. Лайош Кошут вел активную политическую жизнь всего десять лет, и тем не менее он оставил более глубокий след в истории Центральной Европы, чем любой другой человек. Несмотря на то что он происходил из мелкого дворянства, у него не было земли; он был журналистом, которому нечего было терять в этих жестоких конфликтах. Будучи словаком по происхождению, взращенным немецкой матерью-лютеранкой, которая никогда не говорила по-венгерски, он был «обращенным» в мадьярство; его славянские корни придавали ему самоуверенность, чуждую венгерской осторожности и чувству реальности. Безземельный славянин, он хотел, чтобы его принимали как венгерского джентри, и его главное убеждение состояло в том, что мадьярский национализм, а не владение землей являлся истинной разделительной чертой. Он также изучал западноевропейскую политику; и это он на самом деле ввел термин «джентри» для обозначения неотесанной мелкой знати – и самого себя. Если Сеченьи выучился виггизму, то Кошут выучился национализму; и он увлек за собой джентри, заверив их, что это они, а не города являются сердцем мадьярской нации. Замшелый деревенский помещик, ненавидящий все чужеземные обычаи и живущий в мечтательном мире средневекового права, узнал, к своей радости, что его худшие предубеждения достойны похвалы и что это именно он сохранил Венгрию. Всегда выступавшие против верховенства крупной знати джентри теперь могли заставить эту самую знать следовать за собой. Великолепные писательские и ораторские способности Кошута были направлены на одну цель – пробудить национальное рвение. Уверенный в своих способностях, он не признавал ни силы исторической традиции, ни препятствий материальных фактов; он расценивал всякую уступку со стороны оппозиции как признак слабости и превосходил своих соперников тем, что повышал радикальные требования. Публикуемые им печатные издания главенствовали в Венгрии 1840-х; а в 1847 г. он был избран в сейм, хотя и был безземельным. Это воистину символизировало эволюцию мадьяр от сословия к нации. Кошут стал знаменитым героем Венгрии, а во времена радикализма и во всей Европе, хотя он не имел ничего общего с опасным, сознательным радикализмом своих современников. Скорее, он стал первым диктатором, пришедшим к власти путем проституции идеализма на службе национального энтузиазма.

Венгрия являлась мадьярским национальным государством, и эта простая догма привела Кошута к успеху. Он использовал ее как оружие даже в сфере экономики и победил критику Меттерниха в отношении венгерского тарифного барьера, выступая за «национальную экономику»; доктрина, предложенная Листом немецкому среднему классу, использовалась Кошутом для отвлечения немецких венгров от имперского правления и переманивания их на свою сторону. Тем не менее немцы являлись наименьшей из мадьярских проблем; они были горожанами и, за исключением саксонцев в Трансильвании, не имели корней в сельской местности. Но в остальных районах Венгрии мадьярского населения, отличного от не участвующих землевладельцев, не было, так что мадьяры являлись меньшинством в государстве, которое они объявили своим. Это стало основой венгерской политики на следующие сто лет: мадьяры проводили псевдолиберальную политику, которую можно было осуществить лишь нелиберальными методами. Они могли сохранить свое национальное положение, только установив искусственную монополию на всю общественную жизнь и воспрепятствовав культурному пробуждению других народов в Венгрии. Такая политика изначально не имела сознательной цели; она возникла из-за неизбежного отказа от латыни. Кошут превратил ее в оружие национального господства. В 1840 г. мадьярский язык был объявлен единственным официальным языком. Сейм 1844 г. ознаменовал полную победу Кошута: он полностью отменил латынь и учредил мадьярский язык в качестве единственного языка для законов, правительственных дел и, прежде всего, для народного образования. Закон о языке 1844 г. стал двойным ударом в пользу джентри. Он защищал их от навязывания имперских чиновников, говорящих и ведущих дела на немецком, и в то же время он преградил путь росту интеллигенции из крестьян. Венгрия не могла вечно оставаться экономически изолированной от мира; и, как только эта изоляция перестала существовать, поместья мелких дворян пришли в упадок. Кошут дал мелкому дворянству новое средство существования: монополию на государственную службу.

Доктрина Кошута не ограничивалась «малой Венгрией»; национальная Венгрия претендовала на роль наследницы святого Стефана, так же как французские революционеры объявляли себя наследниками святого Людовика, и претендовала на все «земли короны святого Стефана». Это требование угрожало автономии Трансильвании и Хорватии. Трансильвания являлась более легкой жертвой. Ее сейм с более чем обычными феодальными пережитками предоставил равное представительство мадьярам, секлерам (румынским венграм) и саксонским немцам; румыны, составлявшие большинство населения, не имели избирательных прав. Только саксонцы пытались сохранить независимую позицию, но даже они были поражены и напуганы демагогической кампанией Кошута: только сословная гордость не давала им обратиться к лишенному права голоса румынскому большинству. К 1848 г. мадьярское безумие охватило Трансильванию.

С Хорватией справиться оказалось сложнее. У нее имелся сейм, такой же старый, как венгерский, со своими собственными пережитками феодального права и с потускневшими традициями хорватской короны. Даже закон о языке 1844 г. допускал исключения для хорватов и позволял хорватским депутатам венгерского сейма продолжать использовать латынь в течение шести лет; затем им надлежало перейти на мадьярский. Хорватская знать всегда боролась вместе с Венгрией против политики Габсбургов. Выступая против мадьярского, они защищали не хорватский язык, а латинский. Они не хватались за национальный вопрос и ничего не знали о возрождении иллиризма^[17], который был единственной линией спасения Хорватии. Хорватская знать, выступавшая против мадьярского языка, впервые познакомилась с Гаем, пионером иллирийского языка^[18], в 1833 г. в Братиславе, на собрании венгерского сейма; и они, и он не знали о существовании друг друга в Загребе. Тем не менее хорватский язык зазвучал в хорватском сейме до конца 1830-х, а в 1847 г. хорватский сейм в своей последней латинской резолюции объявил его «хорватско-славянским языком». Таким образом, кошутская Венгрия и национальная Хорватия столкнулись лбами друг с другом.

Имперское правительство стало беспомощным свидетелем успеха Кошута. Меттерних со своей обычной проницательностью предвидел опасность деятельности Кошута и испробовал единственное оружие, известное политическому рационалисту XVIII в., – убеждения, тюремное заключение и подкуп. Все эти меры оказались половинчатыми и, как и все остальное в империи, неэффективными. Имперское правительство заявило о своей решимости защищать культурные права националистов в Венгрии. Столкнувшись с неуправляемым сеймом 1844 г., оно потеряло самообладание и скрепя сердце согласилось с законом о мадьярском языке, довольствуясь признанием немецкого языка в качестве языка переписки с имперскими властями. Это была единственная уступка империи, которая существовала триста лет и освободила Венгрию от турок. Тем не менее Меттерних понимал, что сословный либерализм даже в Венгрии был движением землевладельцев; габсбургские политики не забыли оружие Иосифа II – обращение к крестьянству. Будучи сами помещиками и консерваторами, они не спешили воспользоваться им. Оружие в руки им вложили события в Галиции. В 1846 г. польские патриоты – помещики и интеллигенция – подняли национальное восстание, преждевременный осколок революций 1848 г. Австрийские власти, охваченные паникой в связи с наступлением революции, которую они давно пророчили, и не располагая достаточными регулярными силами, призвали крестьян восстать против своих хозяев. В результате вспыхнула Жакерия. Поляки, устыдившись этой откровенной узкоклассовой природы своего национализма, позже утверждали, что крестьяне были «русинами», малороссами. На самом деле и национальное, и крестьянское восстание происходило в чисто польских районах, а крестьяне были поляками, у которых отсутствовало национальное самосознание. Восстание в Галиции было подавлено с неимоверной жестокостью и вместе с этим сотрясло аграрное устройство австрийской монархии. В период восстания имперским властям пришлось обещать отмену панщины (барщины), после восстания они уже не посмели снова применять ее. Таким образом, под воздействием аристократической фронды сеймов и национального фанатизма Кошута крестьянские массы пришли в движение, и тот, кто мог стать на место освободителя их от панщины, завоевал бы их благосклонность. Сцена для событий 1848 г. была установлена.

На международной арене также шла подготовка основы для будущего. Поддержка России служила единственной защитой, в которую Меттерних действительно верил; как и у многих других до и после, его скептицизм остановился на русской границе. Австро-российское соглашение 1833 г. сдерживало новый кризис на Ближнем Востоке между 1839 и 1841 гг. В самом деле для Меттерниха это был идеальный ближневосточный кризис, поскольку тревожным элементом была Франция, а не Россия; и эпицентр бури находился на Рейне, а также в Леванте. Это подтверждало его доктрину о том, что кризис на Ближнем Востоке распахнет двери революции в Европе. И конечно же, если бы не скрытая революционная угроза со стороны Франции, царь Николай не стал бы проводить столь безукоризненно консервативную политику, добросовестно сотрудничая с Австрией и Англией для сохранения целостности Турецкой империи. Тем не менее свидетельство слабости турок не ускользнуло от внимания Николая, а воспоминание о слабости русских в 1829 г. быстро угасало. На протяжении 1840-х гг. Россия все более открыто уклонялась от политики статус-кво на Ближнем Востоке и возвращалась к планам раздела, которые едва не привели к разрыву отношений между Австрией и Россией в 1829 г. Меттерниху пришлось искать новых союзников. Он не мог рассчитывать на поддержку Пруссии, равнодушной к ближневосточным делам. Англия держалась в стороне из-за смеси либерального сентиментализма и вполне обоснованных сомнений в силе Австрии. Осталась Франция, и Меттерних в последние годы своей жизни начал надеяться на союз с консервативными французскими элементами, дабы отстоять статус-кво сначала в Италии, а затем и на Ближнем Востоке. Неудавшееся франко-австрийское сотрудничество, которое оказалось столь губительным для Австрии во время Крымской войны, по своей сути, было комбинацией Меттерниха. Но этот союз не мог действовать без стабильного консервативного правительства во Франции; это было обеспечено позже Наполеоном III и оказалось за пределами навыков Гизо^[19] в 1847 г.

Таким образом, сомнения в стабильности Франции вынудили Меттерниха вернуться к зависимости от России, пусть и нежелательной. В течение тридцати лет Россия обещала поддержку против «революции». В 1847 г. опасность революции стала очевидна, и Меттерниху больше не нужно было ее преувеличивать. Восстание в Галиции послужило лишь первым ропотом польской бури; открыто восстала Ломбардия, и австрийские солдаты заперлись в казармах, опасаясь оскорблений на улицах. Венгрия под руководством Кошута вышла из-под контроля Вены; и даже либеральные клубы в Вене встречались на глазах у полиции. Революционная опасность являлась всеобщей, и именно по этой причине Россия не стала бы действовать против нее. Два царя, Александр и Николай, приняли доктрину о том, что Австрия является необходимостью Европы, однако они подразумевали необходимостью ее в качестве союзника, а не обузы. Если бы Россия выступила против революции, она навлекла бы на себя враждебность всех четырех «господствующих наций»: поляков, мадьяр, немцев и итальянцев, а за этой четверкой маячила тень нового Наполеона. Чтобы спасти Меттерниха, России понадобился бы очередной 1812 г. Вместо этого Россия отказалась от своего союза с державой, обладающей статус-кво, и, как и в 1939 г., отстранилась от европейских дел, выиграв время и пожертвовав принципами. Эта сделка была выгодной для России. И это стало концом Меттерниха. Он, который никогда не действовал в одиночку, теперь остался один против революции – без иностранных союзников или внутренней поддержки. Его соперники при дворе и даже члены императорской фамилии сваливали на него всю вину и поощряли уверенность в том, что с его падением все наладится. Вместо этого Меттерних обрушил вместе с собой и старую Австрию – возникла австрийская проблема, и сто лет европейского конфликта не смогли восстановить в Центральной Европе той стабильности, которая была нарушена 13 марта 1848 г.

Глава 5 Радикальный взрыв: революция 1848 г

В 1848 г. доктрина о правах человека ворвалось в Габсбургскую империю. Династической идее был брошен вызов, после которого она никогда не смогла восстановить бессознательное спокойствие прошлого. «Австрийская идея» стала такой же идеей, как любая другая, конкурируя за поддержку интеллектуальной прослойки общества; и династия выжила не благодаря своей прочности, а с помощью маневрирования силами соперничающих наций и классов. 1848 г. ознаменовал собой переход от бессознательного образа жизни к осознанным поискам такового; и, несмотря на победу габсбургской армии, решающим фактором в австрийской политике оставался интеллект.

Революция произошла в империи преобладающе сельского характера, и единственной непреодолимой ее силой было желание крестьян избавиться от барщины и других феодальных повинностей. Этот стихийный переворот имел мало общего с радикальной программой городской интеллигенции, но и не был полностью от нее оторван. Крестьяне тоже осознавали себя людьми, несмотря на мадьярские поговорки об обратном; они, во всяком случае, чувствовали национальные различия, отделявшие их от господ, особенно когда они усиливались религиозными различиями, и поэтому в первые дни революции приняли радикалов как своих лидеров. Отсюда и кажущийся зрелый характер национальных программ, предвосхитивших политические требования XX в. Довольно любопытно, что восстание крестьян против барщины сделало революционерами и их господ или, по крайней мере, колеблющихся сторонников имперской власти. Венгерское джентри, перед которым возникла угроза собственному существованию, стало поистине революционным классом. Это придало венгерской революции, а затем и венгерской истории уникальный характер. Даже великие магнаты пошатнулись в своей лояльности, как только неявная сделка между ними и Габсбургами была нарушена: император не подавил крестьян, и магнатам пришлось искать других союзников. Их фронда стала если не опасной, то, во всяком случае, более настойчивой: сначала настойчиво реакционной, потом экспериментирующей с национализмом.

Крестьянское недовольство, хотя и всеобщее, являлось бессознательным: его необходимо было поджечь городской искрой. В 1848 г. революция вспыхнула повсюду, где был город с населением более 100 000 жителей. Таким образом, в австрийской Италии произошли две серьезные революции, в Милане и Венеции. К северу от Альп таких австрийских городов имелось всего три – Вена, Будапешт и Прага. Из них только Вена с населением более 400 000 человек считалась городом современного масштаба и обладала современным характером. С 1815 г. ее население почти удвоилось, в основном за счет иммигрантов из сельской местности. И эта неотесанная масса бедняков была недостаточно занята в промышленности. Вопреки распространенному мнению, революции 1848 г. были вызваны не промышленной революцией, а ее отсутствием. Города росли быстрее, чем отрасли промышленности, обеспечивающие рабочие места и товары, и, как следствие, их рост привел к снижению уровня городской жизни. Промышленное развитие, как показала более поздняя история XIX в., служило средством от социального недовольства, а не его причиной; и Вена никогда не была настроена так революционно, как тогда, когда она была наименее индустриализированной. В Вене образца 1848 г. существовал «пролетариат» из безземельных рабочих, но еще не хватало капиталистов, которые могли бы предоставить им работу. Пролетариат создал революционную армию, более сплоченную, чем крестьянство; у революционеров тоже не имелось своих вождей, и они нашли их – верный признак экономической и политической отсталости – в студентах университета. И здесь Вена оказалась уникальной: другого полноценного университета в Австрийской империи не существовало. Студенты университета стали полевыми офицерами революции, но им не хватало зрелости, дабы обеспечить надежное лидерство, которое они не могли найти среди своих профессоров. Кроме того, за исключением студентов-медиков, все они были бюрократами в процессе становления и рано или поздно почувствовали бы тягу к обычной жизни.

Ни в Праге, ни в Будапеште не ощущалось революционного характера Вены. По сравнению с ней оба города были небольшими – Прага насчитывала чуть более 100 000 жителей, Будапешт чуть меньше. Ни один из них не рос современными темпами – в 1815 г. в обоих городах проживало немногим более 60 000 жителей. Таким образом, здесь по-прежнему преобладали старожилы, а это были немцы – две трети населения в Будапеште и почти такая же доля в Праге. С другой стороны, студенты университетов в Будапеште были в основном мадьярами; чешские студенты играли в нем второстепенную роль. Пражская революция оказалась в руках студентов и, не имея реальной силы, потерпела первое поражение 1848 г. На самом деле Прага, несмотря на свои размеры, стояла на одном уровне с маленькими городками с населением в несколько тысяч человек, давшими названия революционным программам 1848 г. Так просвещенный чешский школьный учитель, православный сербский священник и лютеранский словацкий пастор создали нации, слепив их из земли. Так, словацкая нация появилась в обманчивой зрелости в Липтовски-Микулаше (город в Северной Сербии) 10 мая 1848 г., сербская нация – в Карловцах 13 мая и румынская – в Блаже 15 мая.

Австрийская революция, как и немецкая, была вызвана парижской революцией 24 февраля; этот пример подтолкнул прогрессивные умы к подражанию. В Будапеште группа студентов-радикалов, не сдерживаемая сеймом, который до сих пор собирался в Братиславе, стала хозяевами улиц с революционной программой до конца февраля. Они требовали демократической конституции со всеобщим избирательным правом, безвозмездной отмены барщины и равноправия всех национальностей. Эта программа, хотя она и бросила вызов династии, также бросила более прямой вызов джентри: экономически – напав на барщину, политически – напав на их избирательное право; именно такого рода программа в других странах подтолкнула либералов, владеющих собственностью, на сторону «порядка». Кошут, единственный в Европе, убедил своих последователей перебороть радикалов вместо того, чтобы искать династическую защиту от них; он заглушил демократические возмущения против джентри, подняв национальный протест как против Габсбургов, так и против националистов. Если джентри не возьмет на себя инициативу, радикальные интеллектуалы увлекут за собой крестьянство; и с этим доводом Кошут провел «мартовские законы» через сейм в Братиславе.

Мартовские законы, создавшие современную Венгрию, имели три аспекта: конституционный, либеральный и национальный. Их основной целью было сохранить джентри; эта цель являлась скрытой, но наиболее успешной. Личная уния^[20] была заменена Прагматической санкцией: Венгерская канцелярия была упразднена; палатин, или вице-король, в Будапеште должен был осуществлять все прерогативы короля-императора без ссылки на Вену; венгерский министр должен был быть прикреплен к императорскому двору в качестве своего рода Верховного комиссара; должна была существовать отдельная венгерская армия, а также бюджет и внешняя политика. Короче говоря, Венгрия приобрела статус доминиона. Вместо феодального сейма в Братиславе должен был быть парламент в Будапеште, избираемый на основе единого, хотя и ограниченного избирательного права, и подотчетное ему конституционное правительство; знать лишилась освобождения от налогов, а города получили представительство в парламенте. Мадьярская речь служила важным условием для избрания, и это мадьярское национальное государство должно было включать все «земли короны святого Стефана». Трансильвания и Хорватия включались в состав единого Венгерского государства – их сеймы и губернаторы упразднялись. Двум сеймам предстояло встретиться в последний раз, чтобы утвердить их отмену, поскольку события обернулись совсем другими последствиями. За этими ослепительными достижениями национального освобождения скрывались два существенных отклонения от радикальных предложений: хотя барщина отменялась, компенсация должна была выплачиваться государством; и благодаря ограниченному имущественному цензу джентри сохранили право голоса и управление страной. Дворянство, которое не владело землей, сохраняло свои права только при жизни; еще более велика оказалась победа среднего дворянства – ядра «исторической Венгрии».

События в Венгрии, как это часто бывает, вызвали подражание в Богемии. Радикальные круги пражских интеллектуалов сформулировали свою программу 11 марта; Богемский сейм, которому не хватало Кошута или джентри, остался в стороне и не пытался конкурировать. На митинге 11 марта в концертном зале кафе (Вацлавские бани) присутствовали чехи и немцы, обе стороны были политически неопытные. Их первоначальные требования касались обычных либеральных «свобод» – свободы дискуссий, отмена цензуры и тому подобного. В последний момент чешский политик Браунер добавил со своей больничной койки требования, относящиеся напрямую к состоянию Богемии: отмены барщины; равенства чешского и немецкого языков в школах и в администрации; Силезия, Моравия и Богемия – «земли короны святого Вацлава» – должны были иметь общую центральную канцелярию и парламент по общим делам, собираясь поочередно в Праге и Брно. Таким образом, порыв больного человека запустил национальный вопрос в Богемии и его совпадение с историческими притязаниями. Таким образом, эти два лейтмотива должны были превалировать в судьбах Богемии, а значит, и в судьбах всей Центральной Европы, с того самого вечера 11 марта 1848 г., пока они не получили окончательного решения в 1945 г. с изгнанием немцев со всех исторических земель святого Вацлава.

Последней, самой серьезной, стала революция в Вене. Здесь находились оставшиеся силы династии, и революция обернулась борьбой за власть, а не крахом. Политическое общество в Вене, более космополитичное и более опытное в вопросах управления, было слишком зрелым, чтобы следовать незрелой радикальной программе. Революция в зрелой нации, как показывает конституция как Второй, так и Третьей республики во Франции, стремится избежать революционного исхода, а Вена находилась на полпути к зрелости. Имперское правительство пыталось торговаться и лавировать с революцией, как оно лавировало и торговалось прежде со многими другими врагами. 12 марта Меттерних совершил свой последний государственный акт: он предложил созвать делегатов провинциальных сеймов на Генеральные штаты, т. е. попытаться сплотить дворянство в защиту своих привилегий и императора. Эта программа устарела: крупная знать не имела сил сопротивляться революции и, кроме того, видя, что барщине пришел конец, возложила вину на имперское правительство. Вместо того чтобы возглавить дворянство, Меттерних был отстранен, чтобы заручиться поддержкой знати и процветающего среднего класса. Лидером этой «имперской и королевской» революции была эрцгерцогиня София, жена брата императора Франца Карла и мать Франца-Иосифа. За ней стояли все, кто завидовал Меттерниху, в первую очередь, ограниченная, антиклерикальная группа, по мнению которой Меттерних слишком усердствовал в просветительстве и реформаторстве. Сейм Нижней Австрии, на который полагался Меттерних, должен был использоваться как средство давления на него.

Венская революция 13 марта началась как дворцовый заговор; вскоре стало ясно, насколько безрассудно призывать массы к участию в придворной игре. Вена уже была возбуждена радикальными венгерскими волнениями в Братиславе, всего в сорока милях от нее; а 3 марта сам Кошут открыто приехал в Вену, дабы подстрекать толпы к революции. Сейм Нижней Австрии собрался 13 марта и, как и планировалось, потребовал отставки Меттерниха. Вопреки плану это требование подхватили улицы, и вспыхнула настоящая революция. Уличных боев удалось избежать только благодаря нервному срыву правительства; если бы оно попыталось оказать сопротивление, остов Габсбургской монархии был бы уничтожен. Меттерниха отправили в отставку, и старая Австрия пала вместе с ним. В Вене бразды правления перешли от существующей власти к студенческому комитету, который сам по себе являлся единственной защитой от пролетарских «эксцессов». По системе Меттерниха был нанесен последний удар. 18 марта Ломбардия, узнав о падении Меттерниха и убедившись, что революция в безопасности, подняла мятеж и обратилась за помощью к королю Сардинии; это, в свою очередь, привело к расколу в Венеции и установлению Венецианской республики. Итальянская миссия Австрии была завершена, и ее армия бросила вызов даже в самом центре ее сосредоточения.

Падение Меттерниха исчерпало программу «имперской» революции. Был назначен ответственный премьер-министр, но не уточнялось, перед кем он был ответственен, и первым премьер-министром стал Коловрат, наконец – хотя и на несколько дней – сменивший Меттерниха. Новым министром иностранных дел был Фикельмон, которого Меттерних давно назначил своим преемником. Генеральное собрание сословий, «с усиленным представительством средних классов», было обещано 15 марта на какое-то неопределенное время, а «центральный комитет сословий» заседал в Вене с 10 по 17 апреля. Эти бесполезные перетасовки не могли утихомирить волнения в Вене: каждый день происходили новые беспорядки и предъявлялись новые требования, за которыми следовали новые изгнания отдельных лиц и новые уступки. Коловрат исчез со сцены через несколько дней; Фикельмон продержался до 5 мая, когда его сместили с должности во время студенческой демонстрации. Затем, на протяжении мая, ответственность лежала на Пиллесдорфе, пожилом чиновнике, который еще в домартовский период приобрел незаслуженную репутацию либерала. С развалом политической системы императорская семья пыталась просто удержаться на плаву; как ранее во время кризиса Наполеоновских войн или позже во время последнего кризиса 1918 г., она признала бы кого угодно и что угодно, если бы только это могло обеспечить ответное признание. Новое восстание 25 апреля привело к публикации парламентской конституции для всей империи, наспех составленной по бельгийскому образцу. Это не удовлетворило венских радикалов, которые хотели создать собственную конституцию. 15 мая, после новых демонстраций, конституция от 25 апреля была отозвана и обещано Конституционное собрание, избираемое всеобщим голосованием. Через два дня, 17 мая, императорский двор бежал из Вены в Инсбрук. Этот разрыв с революцией отбросил умеренных либералов обратно в объятия радикалов, и 26 мая венская революция достигла наибольшего своего успеха: был создан Комитет общественной безопасности, отчасти для руководства революцией, но скорее для надзора за деятельностью оставшихся министров.

Как венским немцам, так и другим господствующим нациям двор шел на беспорядочные уступки. В Италии Радецкому, главнокомандующему, было приказано не сопротивляться восстаниям или последовавшему за этим вторжению на Сардинию; в Ломбардию направили посланника, чтобы установить самоуправление; и, когда эта затея не удалась, австрийское правительство предложило в середине мая уступить Ломбардию Сардинии и предоставить автономию Венеции. Это предложение также было отвергнуто: итальянцы потребовали от Австрии сдачи всей ее итальянской территории, и Англия, к которой обратилась Австрия, не желала становиться посредником, если Венеция или хотя бы какая-то ее часть не будет включена в предложение о независимости. Габсбургскую Италию невозможно было спасти переговорами; Радецкий, проигнорировав приказ из Вены, готовился вернуть ее силой, а имперское правительство, проигнорировав, в свою очередь, его неповиновение, проявило при посылке подкреплений изолированную активность. Действия Радецкого одобрило не только правительство; итальянские притязания на Триест и Тироль обострили чувства австрийского патриотизма даже у самых радикально настроенных, и революционные студенты покинули баррикады, которые они возводили против имперских войск, для службы в имперской армии в Италии.

Между радикалами в Вене и Венгрии такого конфликта не возникло. Эрцгерцог Стефан, палатин Венгрии, сдался революции, не дожидаясь одобрения короля-императора, и передал свою власть ответственному правительству во главе с радикальным магнатом Баттяни; Кошут стал министром финансов и творцом политического курса. При дворе невнятно выразили неодобрение, но уступили; и 11 апреля «мартовские законы» были конституционно подтверждены Фердинандом. Таким образом, революция в Венгрии была узаконена; Габсбургская империя разделилась на две части, и Венгрия, бывшая до сих пор габсбургской провинцией, хотя и привилегированной, стала отдельным государством. Императорский двор, без сомнения, намеревался отказаться от своих уступок, и многие, даже венгерские политики, сочли, что победа далась им слишком тяжело. Деак, один из либеральных политических деятелей, таким образом объяснял свою поддержку программе Кошута: «Пьяного нет смысла убеждать, а сейм в настоящее время пьян». Летом 1848 г. Деак фактически отошел от политической деятельности, убежденный, что экстремизм Кошута ведет Венгрию к гибели и что с Габсбургами необходимо пойти на компромисс. Тем не менее, когда пришло время для этого компромисса, его необходимо было осуществить на основе мартовских законов, а не на основе Прагматической санкции. Венгрия, а не династия, похоже, должна была пойти на уступки. Условия соглашения могли быть изменены, но после 11 апреля 1848 г. существование Венгрии не могло быть поставлено под сомнение.

Эти уступки, хотя и носили беспорядочный характер, следовали определенному образцу: если не считать обострения немецких провинциальных настроений по отношению к Тиролю, императорский двор и революционеры в равной степени согласились на перестройку империи Габсбургов в соответствии с пожеланиями «господствующих наций». Венские либералы полагали, что империя – это Германское государство, которое будет играть главную роль в новой либеральной Германии, и настаивали на выборах в германское Национальное собрание во Франкфурте так же упорно, как и в Конституционное собрание в Австрии. Неудавшаяся конституция от 25 апреля, в которой провинции упоминались только как органы для доведения местных неурядиц до сведения центрального правительства, служила незрелым выражением этой германской точки зрения. Еще ярче это проявилось в предложениях «Центрального комитета сословий», заседавшего с 10 по 17 апреля и готовившего Генеральные штаты, которые так и не собрались. В комитете участвовали только члены сеймов немецких провинций – высшие бюрократы Вены и просвещенная немецкая знать, возглавившая кампанию против Меттерниха, – короче говоря, самые умеренные и сведущие австрийцы своего времени. Эти немцы признали притязания других исторических наций: Венгрии, по их мнению, надлежало объединиться с империей только посредством личной связи; Ломбардию-Венецию надлежало передать итальянскому национальному государству; Галиции надлежало получить автономию, в преддверии восстановления Польши. Остальная часть империи должна была стать унитарным немецким государством, членом Германской конфедерации, скрепленным немецкой культурой. Эта программа предполагала закат династии, и немцы бюрократического сословия отступили от нее, когда династия вновь ожила. Тем не менее они выявили точку зрения, общую для всех немцев монархии, – если бы династия пала, они пошли бы за великогерманским национализмом, а не вступили бы в федерацию с неисторическими народами. Единственная разница между различными группами немцев заключалась во времени: радикалы выступили против династии в 1848 г., а основная масса немцев считала, что в ней еще теплится жизнь.

Между германским и венгерским радикализмом существовало полное соответствие. Кошут переоценил силу мадьяр, тем не менее даже он понял, что мадьяры могут оставаться самостоятельными только в союзе с германским национализмом, и предложил немцам покровительство и союз. В германское Национальное собрание во Франкфурте были направлены два венгерских эмиссара: они просили немцев не давать согласия на создание славянских государств в составе Австрийской империи и предоставляли Германии свою гарантию целостности Германской конфедерации против чешского или словенского сепаратизма. Будучи тщеславными и самонадеянными, Кошут и венгерские радикалы полагали, что великий германский национализм может быть направлен против династии и славянских народов, и все же не пойдет дальше границы с Венгрией. Кошуту хотелось бы также поддержать претензии итальянцев и поляков. Обстоятельства заставили проявить дипломатическую осторожность. Даже у Кошута хватило ума не провоцировать умышленно русскую интервенцию и поэтому в первую очередь не упоминать Галицию. Более того, национальная Венгрия ринулась прямо в войну с хорватами и надеялась стравить с ними имперское правительство. Оно неохотно поддержало войну в Италии «при условии, что австрийское правительство будет сотрудничать в подавлении Хорватии и в конце войны удовлетворит все обоснованные национальные требования итальянцев». Фактически имперскому правительству позволялось выжить только в том случае, если оно станет инструментом господствующей нации.

Но у династии имелись другие намерения. В первые недели своего падения она, уступая все немцам и мадьярам, противоречила этой программе уступками чехам и хорватам. Сначала у них не имелось каких-либо замыслов, они возникли из чистой слабости; к началу мая имперский двор понял, что наткнулся на новое дипломатическое оружие, и бегство в Инсбрук развязало ему руки. Инсбрук, центр провинциальных, а не национальных настроений, был нейтральной территорией, где двор мог удерживаться в равновесии между господствующими и подвластными нациями. Уже в марте имперское правительство предоставило Хорватии положение, полностью противоречащее венгерским «мартовским законам». Венгрия объявила Хорватию упраздненной; в ответ хорватский сейм прекратил всякую связь с Венгрией. Оба действия были одобрены королем-императором. Более того, прежде чем поставить Хорватию под управление Будапешта, император назначил хорватского патриота Елачича военным губернатором Хорватии. Венгерскому правительству потребовалось три месяца протестов, чтобы добиться его отставки 10 июня; и даже после этого он продолжал пользоваться тайным имперским одобрением. Его восстановление на посту 4 сентября, вне всяких сомнений, послужило открытым объявлением войны с Венгрией. Будучи землевладельцем и имперским военачальником, Елачич отличался от мелкой хорватской знати только способностями и силой характера. Сам он склонялся к консервативной программе династической лояльности и хорватским «историческим» правам; но в вихре 1848 г. он не отверг союзников и принялся за национальную программу единого южнославянского государства в составе империи Габсбургов. Гай, проповедник иллиризма, и Елачич, габсбургский полководец, действовали вместе, составляя странное партнерство. Дворяне хорватского сейма заявили: «Мы едины с сербским народом». Елачич говорил о сербах как о «наших братьях по роду и крови»; и он приветствовал сербское национальное восстание, провозгласившее 13 мая отдельную сербскую Воеводину в Карловцах. На самом деле поведение Елачича походило на поведение немецкого среднего класса: лишенный имперской милости, он стал южнославянским националистом; вернув себе имперскую благосклонность, он отбросил национальный принцип и вернулся к «историческим» притязаниям.

В Трансильвании двору, хотя и с сожалением, пришлось признать победу мадьяр. 15 мая Румынское национальное собрание в Блаже потребовало, чтобы вопрос о союзе с Венгрией не рассматривался до тех пор, пока румыны не будут представлены в сейме. Это требование было проигнорировано, и сейм, собравшись по старому избирательному праву в Клуже, 30 мая проголосовал за прекращение своего существования. Румынская делегация при дворе в Инсбруке столкнулась с этим законодательным актом объединения и заявила, что должна вести переговоры с венгерским правительством.

Противоречия имперской политики достигли своего апогея в Богемии. Первая богемская петиция от 11 марта была невероятно смягчена падением власти в Вене; пражские интеллектуалы больше не довольствовались автономным богемским управлением и личными «свободами». Они тоже хотели иметь свои «мартовские законы». Второе собрание 29 марта в Праге было чисто чешским: подстрекаемые венгерским примером, чехи требовали единства и независимости «земель святого Вацлава» – Богемии, Моравии и Силезии – под управлением единого парламента и ответственного правительства. Аналогия с Венгрией формально казалась полной, однако реальность резко отличалась. Венгры революционизировали историческую конституцию; горстка чехов обратилась к традиции, закончившей свое существование в 1620 г. Венгрия никогда не теряла контроль над своей местной администрацией, осуществляемый через собрания графств; Богемия находилась под управлением имперских представителей со времен Марии Терезии и была неотъемлемой частью унитарного государства, созданного Марией Терезией и Иосифом II. Это признавали даже чехи, ибо, в то время как Венгрия допускала только личную унию, чехи были готовы принять Генеральные штаты Австрийской империи для ведения общих дел, как только им предоставили бы независимое правительство.

Между Венгрией и Богемией имелось еще более существенное различие. Мадьяры, хотя и составляли меньшинство населения Венгрии, включали в себя всех образованных и имеющих собственность жителей, кроме немецкой буржуазии, но даже и она стремительно «мадьяризировалась». Мадьярское национальное государство было создано на «земле святого Стефана» за счет хорватов, словаков, сербов и румын – хорваты воспринимались отдаленной приграничной нацией, и остальные не имели политического голоса. Чехи, напротив, составлявшие большинство в Богемии, сами только пробуждались от своей культурной бессознательности и бросали вызов немцам – полностью осознавшей себя исторической нации. Не довольствуясь культурной борьбой в Богемии, пражские чехи требовали себе также Силезии и Моравии. Силезия была преимущественно немецкой; и, хотя чехи составляли большинство в Моравии, у них не имелось своего культурного центра, и поэтому политически они оставались под германским управлением. Силезию и Моравию можно было подчинить Праге только силой, но у чехов ее не было. Мадьяры завоевали границы земель святого Стефана собственными силами против имперского желания; чехи же использовали имперские силы для завоевания ими границ земель святого Вацлава. Это требование оказалось чрезмерным даже для крайне ослабевшего имперского правительства. В имперском ответе от 18 апреля чешский и немецкий языки признавались равными в качестве официальных языков и обещалось создание ответственного правительства в Праге; союз Богемии, Силезии и Моравии оставлялся для рассмотрения на предстоящем имперском парламенте.

Богемские немцы являлись лишь малой частью чешской проблемы. Чехи жили в тени немецкого национализма и, в отличие от всех славянских народов, имели только немцев в качестве соперников. Национальная Германия также претендовала на историческое наследие – наследие Священной Римской империи, в состав которой входила Богемия; и все немецкие националисты надеялись, что Богемия станет частью нового Германского национального государства. На подготовительном парламенте во Франкфурте присутствовали только два австрийца; и комитет пятидесяти, созданный для подготовки германского Национального собрания, пожелал увеличить число своих австрийских членов. Одним из шести австрийских представителей, приглашенных комитетом, был Палацки, и его письмо^[21] от 11 апреля впервые заявило о притязаниях чешской нации на существование. Большая часть письма посвящалась историческим спорам, столь же бесплодным, как и исторические аргументы немцев. Суть его, однако, заключалась во фразе: «Я богемец славянской национальности». Таким образом, Палацки не мог участвовать в делах национальной Германии. Однако он не требовал независимого чешского национального государства и отверг идею российской вселенской монархии, о которой уже мечтали некоторые панславянские мистики. Палацки нашел третье решение, ни русское, ни германское: Австрийская империя должна быть преобразована в федерацию народов, где все национальности должны жить свободно под покровительством габсбургской власти. Это была программа австрославизма^[22]; и с того момента, как ее запустил Палацки, она являлась главной проблемой в судьбах Габсбургов и даже Европы. Обеспечить существование Центральной Европы, которая не подчинялась бы ни русскому, ни немецкому национализму, стало последней и наименее реальной из габсбургских «миссий».

Австрославизм был программой, робко составленной человеком, который всем сердцем служил своему народу, но все же не верил в его силу: династию попросили дать славянам свободу, которую они не могли взять сами, поскольку были слишком слабы. Палацки так старался не вызвать возмущение у немцев, что 8 мая отказался стать имперским министром просвещения, – его назначение «было бы истолковано как декларация в пользу славян». И все же династия вступила бы в славянский союз только в том случае, если славяне обладали силой, которую могли бы предъявить: император не был благонамеренным учителем, который мог посвятить себя идеалистической «миссии». Но будь у славян сила, которую они могли бы предъявить, они не поддержали бы династию, а потребовали свободу для себя. В этом и состоял изъян австрославизма: династия соглашалась на союз только тогда, когда славянские народы больше в ней не нуждались.

В 1848 г. династия, с начала и до конца, не относилась серьезно к идее сотрудничества с подвластными народами; она приветствовала их как элемент, который можно было стравить с мадьярами и немцами, не заботясь об их окончательной судьбе. По мере того как разрыв между двором и Веной ширился, благосклонность двора к чехам росла. 29 мая Лео Тун, губернатор Богемии, ответил на создание Комитета общественного спасения в Вене отказом подчиняться приказам венского правительства и созданием в Праге своего рода временного правительства чехов и умеренных немцев. Правительство в Вене осудило этот сепаратизм; двор в Инсбруке приветствовал богемскую делегацию и согласился, что богемский сейм должен собраться до открытия имперского Конституционного собрания. Если бы этот сейм удалось собрать, Богемия отказалась бы посылать своих представителей в венский парламент и вела бы с ним переговоры как равноправный орган по аналогии с Венгрией.

Надежды Богемии рухнули, как это ни странно, в результате того, что изначально являлось творением австрославизма – Славянского конгресса в Праге. Палацки и его друзья хотели организовать контрудар Германскому национальному собранию во Франкфурте; к тому же им необходимо было посоветоваться насчет реальных шагов по спасению Австрийской империи. Единственными другими австрийскими славянами, которым непосредственно угрожали немцы, были словенцы, чье национальное самосознание едва начало пробуждаться. Так, например, словенские представители сеймов Каринтии и Штирии проголосовали в 1848 г. вместе с немцами в пользу двух провинций как исторических единиц и против программы национального восстановления, хотя это освободило бы их от немцев и присоединило бы к словенцам Карниолы. Конгрессу требовалась более широкая основа. Кроме того, хотя чехи и хотели избежать конфликта с мадьярами, они не могли отречься от словаков, чьи немногочисленные культурные лидеры нашли прибежище в Праге; и как только словаки были приняты, хорваты последовали за ними. Поляки Галиции тоже должны были войти как австрийские славяне, хотя их взгляды на будущее больше походили на взгляды господствующей нации. На самом деле галицийские поляки присутствовали на съезде прежде всего для того, чтобы убедиться, что он не принял решения в пользу малороссов, польских подданных в Восточной Галиции. Поляки, которым угрожали немцы, находились за пределами Австрийской империи, в Познани; пригласить их противоречило бы принципу австрославизма, из которого исходил Палацки. Наконец было решено в качестве компромисса ограничить конгресс австрийскими славянами, но пригласить других славян в качестве гостей. Из этих гостей самым странным был Бакунин, единственный и самозваный представитель величайшей ветви славянской расы. В любом случае поляки уклонились от компромисса; конгресс разделился на национальные амальгамы – польскую, малороссийскую, чехословацкую и южнославянскую, каждая из которых могла свободно определять свое членство, и польская группа сразу же признала прусских поляков.

Славянский конгресс, собравшийся 2 июня, представлял собой смесь австрославизма и славянского национализма, покрытую смутной славянской солидарностью. Он выработал две противоречивые программы: революционный манифест к народам Европы и консервативное обращение к габсбургскому императору. Манифест, в основном составленный поляками, сосредоточил свою атаку на разделе Польши и просил немцев, мадьяр и турок обращаться лучше со своими славянскими подданными. В петиции к императору подробно излагались требования славянских провинций и наций в составе Габсбургской монархии, а также особо выражался протест против любого союза с Германией. Такое национальное равенство при Габсбургах должно было включать даже малороссов Венгрии – требование, крайне нежелательное для поляков. Конгресс намеревался спланировать дальнейшее сотрудничество между австрийскими славянами, но этому помешало Пражское восстание 12 июня.

Беспорядки на Троицу были поворотным моментом революции 1848 г. и, следовательно, судьбы Центральной Европы. Но они оказались бесцельными и бессмысленными. Конгресс, возможно, усилил политическое возбуждение в Праге, и пражские радикалы, как чешские, так и немецкие, несомненно, попытались повторить успехи Венской революции. Тем не менее радикальные демонстрации 12 июня ничем не отличались от полдюжины предыдущих демонстраций. Разница заключалась в реакции Виндишгретца, имперского главнокомандующего в Праге, которому в марте не удалось стать диктатором в Вене, и теперь он принял вызов пражских улиц. Уличные баталии в Праге стали первым серьезным сражением против революции; и в этих сражениях революция потерпела поражение. Побежденная партия состояла из радикалов, не только чехов, но и всех тех, кто полагал, что старый порядок рухнул и что Европа будет перестроена коренным образом. Победа Виндишгретца, несомненно, нанесла поражение программе богемской автономии: выборы в сейм были отложены, а делегация в Инсбрук по возвращении узнала, что ее поездка оказалась безрезультатной. Тем не менее чешские умеренные, а их было большинство, приветствовали поражение пражских радикалов. Они продолжали возлагать свои надежды на австрославизм, тем более что богемский радикализм показал свою беспомощность; теперь же им пришлось добиваться успеха программы в центральном венском парламенте, а не в Праге. Поэтому чешские лидеры стремились попасть на Конституционное собрание, которое они намеревались бойкотировать, и в своем страхе перед Франкфуртом и немецким национализмом поддержали централизованное австрийское государство, которое в значительной степени являлось германским творением.

Победа Виндишгретца, к которой чехи отнеслись терпимо, приветствовалась немцами еще более открыто. Франкфуртское собрание уже было раздражено отказом большинства богемских округов избирать депутатов во Франкфурт; пражские беспорядки привели к восстанию, получившему название «кровавой бани», и Конституционное собрание рассматривало возможность отправки прусских или саксонских войск для помощи в подавлении восстания. Гискра, последний градоначальник Брно и либеральный советник в Австрии, заплатил дань Виндишгретцу и добавил: «Как моравский немец, я требую, чтобы чешское движение было полностью подавлено и уничтожено на будущее». Таким образом, немцы полагали, что династические власти делают свое дело, и в равной степени приветствовали созыв Конституционного собрания. По сути, Конституционное собрание вызывало сожаление только у Виндишгретца, победителя пражского восстания; и с самого начала в парламенте, собравшемся под его защитой, таилась фальшь. Радикалы потерпели поражение в Праге, а монархия оказалась недостаточно сильна, чтобы повторить пражскую победу где-то в другом месте. Отсюда и единственный либеральный эпизод в истории Габсбургов, длившийся с июля 1848 г. по март 1849 г.

Глава 6 Либеральный эпизод: конституционное собрание, июль 1848 – март 1849 г

Конституционное собрание, проходившее в Вене в июле 1848 г., стало единственным полноправным рейхстагом, или имперским парламентом, в истории Австрийской империи. Оно представляло двойной компромисс: либералы признали империю и династию; династия признала либерализм. Компромисс возник из слабости и страха, а не из убеждений. Чехи боялись германского национализма; умеренные немцы опасались разрушения империи германским радикализмом или ее захвата славянами; все либералы среднего класса опасались расплывчатых социальных устремлений «пролетариата». Династия, со своей стороны, нуждалась в поддержке против Венгрии и для войны в Италии.

Заседание Конституционного собрания позволило династии восстановить разрыв между Веной и собой. Эрцгерцог Иоанн Австрийский прибыл в Вену, чтобы открыть собрание; и, когда в августе его избрали регентом Германии, император и императорская семья вернулись в Вену вместо него. Было назначено более волевое, хотя и либеральное, правительство. Министр иностранных дел Вессенберг, его настоящий глава, хотя и принадлежал к школе Меттерниха – он был соратником Меттерниха на Венском конгрессе в 1814 г., – был человеком либерального ума и всегда выступал за «западную» ориентацию австрийской внешней политики: он стремился опираться на Англию, а не на Россию и был уволен с дипломатической службы в 1834 г. за слишком тесное сотрудничество с Англией в бельгийском вопросе. Теперь он надеялся заручиться поддержкой Англии для либерального урегулирования итальянского вопроса; после чего Габсбурги, освободившись от российской зависимости, могли проводить либеральную политику в Венгрии и в Галиции. Влиятельным человеком в новом правительстве стал Александр Бах, самый талантливый из венских радикалов домартовского периода. Бах примкнул к радикализму из-за своего негативного отношения к домартовской безрезультатности; его истинным желанием было создание объединенной Австрийской империи, управляемой на основе современных принципов. Будучи немцем и человеком решительным, он стал австрийским патриотом, а не немецким националистом. Веря в единство и силу, он выдерживал сравнение с якобинскими диктаторами, создавшими современную Францию, если не считать того, что, при отсутствии поддержки решительно настроенного среднего класса, этот австрийский якобинец сам не имел опоры на Габсбургскую династию. Кроме того, габсбургская армия не походила на французскую армию старого режима. Вместо распада, армия Радецкого в Италии разбила итальянцев 25 июля при Кустозе и в начале августа вернула себе всю Ломбардию. Тем не менее австрийское правительство было неявно связано с конференцией по итальянским делам, которую оно обещало Англии и Франции. И пока существовала перспектива самоуправления в Ломбардии-Венеции, это также являлось элементом либерального эпизода.

Конституционное собрание представляло только Малую Австрию. В Ломбардии было введено военное положение; Венеция по-прежнему была республикой как уступка «сестринской республике» Франции; Венгрия получила независимость в соответствии с мартовскими законами. Как и повсюду в Европе, всеобщее избирательное право привело радикалов к меньшинству. Вена и немецкие города избрали радикалов; им вторили только «поляки в жупанах», т. е. поляки из высшего и среднего сословия. Немецкие сельскохозяйственные районы, не доверяя городским интеллектуалам, избрали крестьян. Чешские крестьяне, однако, доверяли своим интеллектуалам, а малороссы доверяли своим униатским священникам; как это ни парадоксально, наиболее сплоченные крестьянские районы не избирали крестьянских депутатов. Таким образом, Верхняя Австрия избрала 13 крестьян из 16 депутатов; Богемия и Моравия – 16 крестьян из 138 депутатов. Одним из немногих немцев, колеблющихся между городом и деревней, стал Ганс Кудлих, радикально настроенный студент, сын крестьянина. Именно Кудлих поднял аграрный вопрос, который доминировал в Конституционном собрании до тех пор, пока 7 сентября 1848 г. не был принят Закон об освобождении крестьян.

Этот закон, величайшее достижение революции 1848 г., завершил деяния Иосифа II. Он отменил, без компенсации, наследственные права землевладельцев на отправление правосудия и администрирование; закон отменил барщину, трудовую повинность, частично за счет государства, частично за счет арендатора^[23], что давало крестьянину-арендатору «доминальной» земли гарантию владения. Закон об освобождении крестьян от личной зависимости от своих владельцев на территории всей Австрии от 7 сентября 1848 г. определил характер Габсбургской монархии на весь оставшийся срок ее существования. Поскольку с барщиной было покончено, землевладельцы не были заинтересованы в том, чтобы удерживать многочисленное крестьянское население на земле; малоземельные крестьяне продавали свои владения более состоятельным крестьянам и переселялись в города. Рабочая сила теперь поставлялась на службу развивающемуся капитализму; в то же время эти крестьяне-переселенцы заполонили оседлых немецких горожан и захватили города. Кроме того, с освобождением от крепостной зависимости прекратилась классовая борьба между аристократией и крестьянством; и крестьяне, в порыве национального самосознания, обернулись друг против друга. Сам Кудлих послужил этому примером, поскольку после его единственного исторического момента он превратился в обычного немецкого радикала и в 1872 г., вернувшись из ссылки в Соединенные Штаты, стал проповедовать немецкий национальный союз в Силезии против чешского посягательства. По словам Эйзенмана, «борьба национальностей стала войной низов, а не дуэлью между привилегированными индивидами». Даже классовая борьба усиливала национальные конфликты: нанимателями рабочей силы в городах были в основном немцы, рабочими – чехи, словенцы или поляки-иммигранты.

Бедного крестьянина загнали в города, а богатый крестьянин остался в выигрыше – он купил землю бедного крестьянина и получил гарантии владения даже на барской земле. В результате крестьянские партии становились все более консервативными в своих социальных взглядах; с другой стороны, поскольку эти богатые крестьяне могли платить за образование своих детей, крестьянские партии становились все более националистическими. Великие аристократы сочли себя разоренными: они осудили Закон об освобождении крестьян и имперское правительство, проводившее его, как «коммунистические». На деле все оказалось ровно наоборот. Крупные поместья, освобожденные от неэффективной барщины, могли теперь вестись с большей экономической выгодой; применение в Венгрии паровых плугов, характерных для конца XIX в., стало результатом крестьянского освобождения. Более того, получив единовременную компенсацию, магнаты могли основать капиталистическое предприятие. По некоторым данным, богемские магнаты в 1880 г. владели 500 из 800 пивоварен, 80 из 120 сахарных заводов и 300 из 400 винокурен. Венгерским магнатам принадлежали также лесопилки, бумажные фабрики, угольные шахты, гостиницы и курорты, все это происходило за счет выплаты компенсации за барщину. В XX в. крупные поместья преобладали в Габсбургской монархии больше, чем когда-либо прежде; все это стало результатом освобождения крестьян в 1848 г. Мелкие дворяне оказались действительно разорены: они не могли вести свои поместья без барщины, а компенсация оказалась слишком мала, чтобы сделать их капиталистами. Однако это сословие было малозначительным за пределами Венгрии; тем не менее разорение мелкого венгерского дворянства повлекло за собой глубокие политические последствия.

Имперское правительство также выиграло от освобождения крестьян. Отмена наследственного отправления правосудия оставила имперским чиновникам единоличный контроль над местной администрацией и, таким образом, завершила зависимость от Вены. Более того, освобождение от крепостничества проводилось имперскими чиновниками и воспринималось крестьянами как дар императора, а не как акт Конституционного собрания. До сентября 1848 г. крестьянство по всей империи пребывало в агрессивно-революционном настроении; убедившись в действии Закона об освобождении, оно потеряло интерес к политике и равнодушно наблюдали за победой абсолютизма. Бах с самого начала ожидал такого результата и согласился с предложениями Кудлиха, настаивая только на том, чтобы расходы по освобождению были разделены между арендатором и государством. Однако имперское правительство не столько смотрело вдаль, сколько едва сводило концы с концами. Это были сбитые с толку люди, пытавшиеся запустить скрипящую имперскую машину посреди революции, и финансы являлись их самым полезным занятием.

Проблемы с финансами также способствовали разрыву с Венгрией, что повлекло за собой негативные последствия. По «мартовским законам» Кошут добился выполнения своей полной программы: Венгрия имела только личную унию с остальной империей. Такое крушение имперского единства не просто шокировало каждого австрийца, даже такого радикала, как Бах; вся тяжесть государственного долга сразу обрушилась на то, что осталось от Австрии. Умеренные мадьяры, такие как Деак, признававшие, что Венгрии необходимо объединение с другими землями Габсбургов, были готовы пойти на компромисс в этом критическом финансовом вопросе. Потерпев поражение от шовинистической риторики Кошута, они отошли от общественных дел. Таким образом, Кошут оказался изолированным, конфликтуя как с либеральным австрийским правительством, так и с венгерскими либералами. Придворный круг, сгруппировавшийся вокруг эрцгерцогини Софии, осмелился выступить против него и 4 сентября, не уведомив австрийское правительство, восстановил Елачича на посту губернатора Хорватии. 11 сентября Елачич переправился через реку Драва и начал вторжение в Венгрию. Кошут попытался стравить мадьяр и немцев против союза династии и хорватов и обратился к венскому парламенту с просьбой выступить посредником между Венгрией и династией. Как и все его радикальные современники, он не понимал природы Австрии и полагал, что Конституционное собрание в Вене было немецким парламентом с националистическими взглядами.

Вопрос о приеме венгерской делегации обсуждался на собрании с 17 по 19 сентября; это было первое публичное обсуждение в истории «австрийского вопроса», которое положило начало основам будущего развития. Радикальные немцы, желавшие, чтобы наследственные земли стали составной частью национальной Германии, приняли программу личной унии Кошута; так поступили и «поляки в жупанах», стремившиеся к такой же независимости в Галиции. Более умеренные немцы хотели принадлежать к Германии, но они также хотели сохранить имперское единство, которое придавало большее величие положению австрийца, чем баварца или саксонца, т. е. они хотели иметь в Австрии все преимущества быть немцем и в то же время иметь в Германии все преимущества быть австрийцем. Они приняли довод Баха о том, что конституционные привилегии Венгрии могли быть терпимы только до тех пор, пока остальная часть империи находилась под абсолютным правлением. Теперь Венгрия должна была принять имперский парламент вместе с другими общими финансовыми, армейскими и внешнеполитическими институтами. Чехи не одобряли такую центристскую позицию: их амбиции были федералистскими, и они надеялись на пражский парламент, занимающий равное положение с будапештским парламентом. Тем не менее они не могли поддержать Кошута, ибо это подразумевало принять мадьярское национальное государство и, таким образом, отказаться от собратьев-славян, сербов и хорватов, и прежде всего от своих братьев, словаков. Кроме того, хотя им не нравилось централизованное правление из Вены, они еще больше боялись франкфуртского германского национализма и поэтому поддерживали сильную империю, надеясь умерить ее давление на себя. Большинство настроенных против Венгрии увеличилось за счет словенцев, также стремившихся избежать германского националистического господства, и малороссов, голосовавших против польского господства в Галиции. Австрославизм и великий австрианизм объединились против притязаний господствующих наций.

Империя Габсбургов получила парламентское большинство, но ей еще предстояло выиграть войну. Имперские войска были отосланы на помощь Елачичу, что спровоцировало в Вене восстание 6 октября – самую радикальную революцию в год революций. Октябрьская революция была направлена на уничтожение Австрийской империи и замену ее национальной Германией и национальной Венгрией; и ее цель, по сути, состояла в том, чтобы понизить позицию Вены до провинциального города. Такое не могло прийтись по душе либералам среднего класса, осознававшим преимущества положения жителей великой имперской столицы; и к тому же у них вызывала неприязнь поддержка, которую венские низы оказали этой программе, давая выход своему социальному недовольству. Октябрьская революция была обречена и могла надеяться только на поддержку со стороны национальной Германии или национальной Венгрии – две цели, за которые она боролась. У национальной Германии отсутствовала сила, которую она могла бы предложить. Франкфуртский парламент, сам напуганный радикализмом, уже укрылся под защитой прусских войск. Его единственной опорой служила резолюция от 27 октября, провозглашавшая, что германские и негерманские земли могут быть объединены только личной унией, – программа, которая в этот самый момент разрывалась в клочья на венских баррикадах. Национальная Венгрия воспользовалась передышкой, чтобы создать Комитет общественной безопасности под руководством Кошута. Венгерская армия осторожно продвинулась к Вене, а затем робко отступила.

В преддверии революции двор бежал в Оломоуц в Моравии, за ним последовало большинство членов Конституционного собрания. В Вене осталась горстка немецких радикалов и «поляков в жупанах». Даже сейчас династия поддерживала связь с обеими сторонами для страховки от победы радикалов. Мессенгауэр, руководивший обороной Вены, был назначен на эту должность правительством, и официальная Vienne Gazette публиковала бок о бок прокламации Мессенгауэра и Виндишгретца, имперского главнокомандующего. Краус, министр финансов, остался с огузком соратников в Вене и фактически заплатил из имперских средств двум эмиссарам, посланным к Кошуту с просьбой о помощи. Эти предосторожности оказались излишними – Вена оставалась изолированной. Ганс Кудлих, представивший на рассмотрение Закон об освобождении, пытался использовать свою репутацию, поднимая на восстание крестьян Нижней и Верхней Австрии, но без особого успеха. Войска Виндишгретца и Елачича овладели Веной и уничтожили радикальные планы в Европе. Первым актом правительства после его победы стала отмена Франкфуртской резолюции от 27 октября и назначение Виндишгретца командующим войсками, направленными против Венгрии. В то же время оно отказалось от каких-либо серьезных намерений заручиться поддержкой Англии путем уступок в Италии и стало готовиться к возобновлению там войны. Таким образом, вместе с поражением Октябрьской революции рухнула национальная Германия, национальная Венгрия и национальная Италия.

Имперская политика силы требовала сильного правительства и сильного императора. 21 ноября престарелый Вессенберг уступил место Феликсу Шварценбергу, зятю Виндишгретца и советнику Радецкого. 2 декабря Фердинанд отрекся от престола в пользу своего племянника Франца-Иосифа. Фердинанд исчез с исторической сцены и появился вновь только в 1866 г., чтобы прокомментировать прусскую оккупацию Праги: «Даже я мог бы справиться с этим так же хорошо». Шварценберг, новый премьер-министр, был человеком жестоким: жестоким в личной жизни, жестоким в политике. Он придерживался убеждения, весьма распространенного среди людей, одаренных холодным умом, что сила – это все, а идея – ничто. Он служил с Радецким в Италии и, принимая войну 1848 г. как серьезное дело, питал веру в австрийскую армию, необычную для австрийского государственного деятеля. Шварценберг, хотя и принадлежал к одной из знаменитейших австрийских семей, не питал уважения к традициям или аристократам и осудил план создания наследственной палаты лордов, заметив, что в Австрии не найти двенадцать именитых дворян, достойных заседать в ней. Несмотря на то что у него самого не было блестящих идей, он быстро перенимал их у других, по крайней мере в общих чертах, и выбирал способных соратников независимо от их происхождения. Граф Стадион, ставший министром внутренних дел, был аристократом, лояльным, но бесспорно либеральным, который успешно опробовал свою либеральную политику в качестве губернатора Галиции. Бах, министр юстиции, был нетитулованным юристом, ставшим по радикальную сторону баррикад еще 26 мая. Барон Брик, министр торговли, был немецким торговцем из Рейнской области, который способствовал величию Триеста и вынашивал планы по созданию Миттельевропы – экономического союза всей Центральной Европы под австрийско-германским руководством. Эти люди, сильно различающиеся по происхождению и мировоззрению, были едины в том, что ставили силу на первое место. Именно этот принцип Шварценберг привнес во внешнюю политику. Меттерних полагался на Россию, Вессенберг на Англию, и оба союза объединились по принципу: консервативный с Россией, либеральный с Англией. Шварценберг намеревался избежать этих этических альтернатив, сотрудничая с Луи Наполеоном, авантюристом таким же беспринципным, только что ставшим президентом Французской Республики. Союз Габсбургов и Бонапарта его не испугал. Его правительство представляло собой правительство якобинцев, и их целью было превратить Франца-Иосифа, наследника Габсбургов, в Наполеона, дитя революции.

Император, выбранный на эту странную роль, был восемнадцатилетним мальчиком, добросовестным и несведущим в этом мире. Как и Шварценберг, он не доверял идеям: Шварценберг был слишком умен, чтобы иметь принципы, Франц-Иосиф был слишком ограничен, чтобы их понимать. Династическая идея господствовала над ним, исключая все другие. Как эрцгерцог он был просто Франц; второе имя вызывало ассоциации с Иосифом II, «народным императором». Но Франц-Иосиф не имел ничего общего с Иосифом II, кроме имени; для него династическая идея означала сохранение династии и ничего более. Подобно Францу I, из него вышел бы примерный чиновник: выражаясь немецким языком – у него был Sitzfleisch, крепкий зад. Для него оставалось вечной загадкой, почему он не мог заставить работать свою империю, просто сидя за столом и подписывая документы по восемь часов в день. Тем не менее он обладал определенной политической гибкостью, но не гибкостью ума. Всю жизнь над ним довлели события 1848 г., когда империя, казалось, разваливалась на куски; эти воспоминания придавали его действиям настойчивость и нетерпение, чуждые его натуре. Над Шварценбергом довлела политическая теория о том, что основой правительства служит сила, а не идеи; Франц-Иосиф относился к этой теории столь же скептически, как и к любой другой, и с этим своим скептицизмом проводил или терпел изменения системы, которые не раз меняли идеологическую основу его империи. В двух вещах он никогда не колебался: он был полон решимости сохранить силу своей армии и утвердить престиж монархии за ее пределами. Долгий и горький опыт научил его, что этих целей можно добиться только уступками во внутренних делах, но этот опыт не научил его тому, что эти цели были ошибочными и что народы для империи нужно завоевывать, а не уговаривать терпеть ее. Он унаследовал от своих предков, и особенно от Иосифа II, крупный капитал добрых намерений, который истратил на поддержание династии и, таким образом, оставил империю без причины для существования в умах ее народов. Франц-Иосиф отвергал идеи, однако династическая справедливость сама по себе являлась идеей, к тому же архаичной. Революции 1848 г. нарушили естественный «подсознательный» ход австрийской истории; и Франц-Иосиф, «последний монарх старого порядка», представлял собой возрожденный институт, столь же «искусственный», как и любой другой. Не веря в свой народ, он не чувствовал ответственности перед ним и шел на уступки из страха, а не из убеждения. В результате он стал главным виновником распада империи Габсбургов.

Правление Франца-Иосифа началось достаточно необычно, со случайно уцелевшего Конституционного собрания; и, пока Венгрия оставалась непокоренной, стоило сохранить поддержку умеренных чехов и немцев, не запятнанных июньскими беспорядками в Праге или Октябрьской революцией в Вене. Конституционное собрание, лишенное какого-либо права голоса в правительстве, переместили в Кромержиж в Моравии для продолжения его работы. И чехи, и немцы сохранили свое радикальное крыло: чехи представляли австрославян, а немцы лояльных австрийцев. На вопрос, выживет ли империя, ответили события, и Конституционному собранию оставалось лишь рассмотреть, как примирить империю с индивидуальной и национальной свободой. Более того, после октябрьских событий династия утвердила свою независимую силу; ее не смогли «захватить» ни чехи, ни немцы, и поэтому обеим сторонам пришлось идти на соглашение и компромисс. По-прежнему оставалась глубокая разница во взглядах на будущее: немцы хотели сохранить централизованное государство, созданное Марией Терезией и Иосифом II, а чехи стремились восстановить провинциальные права Богемии. С другой стороны, немцы были готовы наложить ограничения на центральную власть теперь, когда она так явно была восстановлена династией, а чехи были готовы поддержать центральную власть, которая защищала их от германского национального Франкфуртского государства. Чехи отказались от своих федералистских идей и неохотно согласились с единым государством; немцы согласились на значительную автономию провинций.

Палацки, обладающий редкой интеллектуальной честностью, хотел бы создать новые провинции, каждая из которых обладала бы единым национальным характером. Эта идея была отвергнута теми чехами, которые не хотели отказаться от «исторической» Богемии, несмотря на ее немецкое меньшинство; а немцы, хотя и заявляли о своих национальных правах в Богемии, не хотели отказываться от словенских районов Каринтии и Штирии. Кроме того, немцы, стремившиеся к централизованному государству, хотели предотвратить любую идентификацию провинций и наций. Таким образом, даже в Кромержиже чехи, ради Богемии, и немцы, ради империи, противились превращению Австрии в объединение национальных общин. Обе нации продолжали противиться этому, не соглашаясь больше ни в чем другом, вплоть до падения империи Габсбургов. Конституция, принятая в Кромержиже, предоставила одну уступку национальным меньшинствам в провинциях: она создала подчиненные «округа» с местными сеймами и местной автономией. Ибо мужи Кромержижа полагали, что национальные амбиции будут удовлетворены школами и местным самоуправлением на национальном языке; у них отсутствовало представление о нации, желающей самостоятельно решать свою судьбу. Подобно германскому Конституционному собранию во Франкфурте, они имели смутное представление о власти, центральной проблеме политики; они предполагали, что власть останется за династией, как это и было на самом деле. Таким образом, Кромержижская конституция не пыталась решить проблему, как разные нации могут объединиться для создания общего правительства; ее заботило только то, как разные нации смогут жить в мире под властью Габсбургов. По сути, она признала, что без династии империя не могла бы существовать, и тем самым заблаговременно осудила все более поздние планы по замене Габсбургской монархии «Дунайской конфедерацией». Народы не могли бы идти вместе, кроме как при габсбургском порядке.

Тем не менее даже согласие жить в мире при Габсбургах было достижением, больше не повторявшимся в истории Габсбургской монархии. Этот уникальный факт заставил более поздних наблюдателей переоценить значение конституции, принятой в Кромержиже. Чтобы найти решение, чехам и немцам пришлось сотрудничать, и успех решения зависел от продолжения их сотрудничества. Вряд ли это было возможно, как только возобновился соблазн «захватить» династию. Майер, составивший проект Кромержижской конституции, через год или два стал самым доверенным сторонником Баха по принуждению империи к жесткой форме централизованного абсолютизма, основанного на превосходстве Германии. Лассер, главный сторонник Майера в Кромержиже, отстаивал вместе со Шмерлингом германскую централизацию под тонким прикрытием поддельного германского парламента и был главным автором системы «электоральной геометрии», с помощью которой немцы обеспечили себе искусственное большинство в австрийском парламенте. Чехам пришлось дольше ждать своего шанса «захватить» династию. Вместо этого они стремились к союзу «феодальной» богемской знати против своих немецких коллег из Кромержижа. И в 1879 г. Ригер, главный идеолог австрославизма, зять Палацки и главный чешский представитель в Кромержиже, вступил в сотрудничество с имперским правительством, дабы положить конец гегемонии немецких либералов. Кроме того, даже временное соглашение в Кромержиже было связано с поражением чешских и немецких радикалов габсбургской армией, но рано или поздно этот радикализм должен был возродиться. Конституция Кромержижа, отнюдь не отражавшая соглашение австрийских народов, составлялась депутатами, далекими от них, предусмотрительными образованными людьми, которые надеялись обеспечить свое бюрократическое или академическое будущее и полагали, что это удовлетворит национальным стремлениям масс.

В то время как Конституционное собрание вело обсуждение конституции в Кромержиже, реальная сила национализма проявлялась в Венгрии, где сербы, словаки и румыны, с одной стороны, и мадьяры, с другой, истребляли друг друга в жесточайшей национальной бойне современности. Парламент Кромержижа согласился с необходимостью сильной Австрийской империи, но прежде необходимо было решить венгерский вопрос, и тем не менее Кромержиж отвел глаза в сторону от Венгрии. Только Палацки предлагал, без особого энтузиазма, разделить Венгрию на национальные государства. Чехи уклонились от предложения, которое предполагало также раздел «исторической» Богемии; к тому же они не поддержали бы претензии мадьяр, что подразумевало бы отказ от словаков. Немцы не пошли бы против другой господствующей нации ради подвластных славянских народов, но и не поддержали бы притязания, угрожавшие Великой Австрии. Как чехам, так и немцам пришлось делать вид, будто венгерской проблемы не существует, и таким образом подготовить почву для династического урегулирования вопроса с Венгрией поверх их голов. Молчание Кромержижа в отношении Венгрии сделало собрание бесполезным и для правительства Шварценберга, нуждавшегося в помощи в борьбе с Венгрией, а не в образцовой либеральной конституции. Шварценберг и его соратники не были готовы действовать против Венгрии; и как предварительное утверждение имперской власти Конституционное собрание Кромержижа было распущено 4 марта 1849 г., и его конституционный проект остался незавершенным.

Тем не менее Шварценберг, Стадион и Бах хотели показать, что они тоже являлись своего рода революционерами. Хотя к власти их привел Виндишгретц, они не разделяли ни его взглядов, ни взглядов его аристократических друзей. Эти «старые консерваторы» – последователи Меттерниха, усиленные порвавшими с Кошутом венгерскими магнатами, – предложили только отменить результаты 1848 г. и восстановить венгерский сейм в том виде, в каком он существовал до мартовских законов. Это была политика альянса между императором и знатью, бесполезная во времена Меттерниха и ставшая еще более бесполезной после аграрной революции. Шварценберг и его сторонники не собирались возвращаться к домартовским временам; им не нравилась их неразбериха и бессилие не меньше, чем последовавший за этим либерализм. К марту 1849 г. Виндишгретц потерял политическое влияние, и его протесты не принимались всерьез. Стадион поспешно разработал конституцию в качестве ответного удара на творение Кромержижа. Его конституция рассматривала всю империю, включая Венгрию и Ломбардию-Венецию, как унитарное централизованное государство. Необходимо было создать единый имперский парламент, избираемый прямым голосованием, с ответственным правительством во главе с премьер-министром; Венгрия делилась на новые провинции по национальному признаку; и эти провинции наряду с остальными провинциями сводились к простым административным округам. Конституция Стадиона «решила» австрийскую проблему, отменив ее. Это собрание земель с совершенно разными традициями и с наци ями, находящимися на разных стадиях развития, предполагалось таким же свободным от традиций и таким же единообразными в национальном отношении, как и наполеоновская Франция. Старания Иосифа II были возобновлены, но при гораздо менее благоприятных условиях; попытка могла бы увенчаться успехом только в том случае, если бы Шварценберг и его правительство сохранили свое якобинство.

Конституция Стадиона была принята законом от 4 марта 1849 г., в момент роспуска Кромержижского парламента. Было объявлено, что конституция вступит в силу, как только закончится «временное чрезвычайное положение». А тем временем кабинет был ответственным только перед несуществующим парламентом и неопытным молодым императором. Они правили как диктаторы, отвоевывая Венгрию и Италию для Габсбургов и издавая законы революционного значения в виде «временных указов». Либеральное притворство было отброшено, и начался абсолютизм нового типа.

Глава 7 Новый абсолютизм: система Шварценберга и Баха, 1849–1859 гг

Роспуск Конституционного собрания в Кромержиже положил начало открытым нападкам на господствующие нации. Разговоры об уступках в Италии были прекращены; Сардиния была спровоцирована на возобновление войны, и 26 марта Радецкий одержал решающую победу при Новаре; Венецианская республика была разрушена в результате неспешных последствий в июле. Прервалась также тонкая связь с национальной Германией: 5 апреля австрийским депутатам велели выйти из Франкфуртского собрания. С Венгрией оказалось гораздо сложнее. Кошут добился поразительных успехов после мрачных сентябрьских дней 1848 г. Тогда, казалось, Великая Венгрия исчезла: произошло восстание словаков на севере, национальное восстание сербов в Воеводине, объединенное румынское и немецкое сопротивление в Трансильвании и вторжение хорватов через Драву. Кошута призывали к компромиссу даже его радикальные последователи. Но он оставался непоколебим. Вместо того чтобы попытаться объединить венгерские народы, он разжигал мадьярское неистовство и фактически приветствовал национальные конфликты как возможность искоренения немадьярских наций. Он один не допустил компромиссов, которые предлагали нациям другие правительства, и бросил в лицо этим пробуждающимся народам слова, которые продолжают жечь даже спустя столетие. Сербам он сказал: «Нас рассудит меч» – и разработал планы «их искоренения»; Хорватию он охарактеризовал как «недостаточную для того, чтобы один раз поужинать» и назвал румын «сердцевиной заговора против Венгрии».

Его призыв к раздуванию национальных распрей имел успех. Солдаты-мадьяры были убеждены, что они могут спасти свое государство, лишь уничтожив тех граждан, которые не говорят на их языке. Елачич был изгнан снова; словацкая территория и большая часть Воеводины были покорены; румыны безуспешно искали помощи у русских войск, занимавших Дунайские княжества с начала революций. Затем последовал грандиозный успех. Зимой 1848 г. Виндишгретц продвинулся в Венгрию и занял Будапешт. Затем его перехитрили польские генералы, командовавшие венгерской армией, и в начале апреля 1848 г. он был вынужден отступить. В тот самый момент, когда Габсбурги порвали с национальной Италией и национальной Германией, национальная Венгрия порвала с Габсбургами: 14 апреля венгерский парламент в Дебрецене, сильно ослабленный выводом войск, низложил Габсбургов и избрал Кошута губернатором. Таким образом, доктрина Кошута о том, что Венгрия может быть великим государством без объединения с Габсбургами или сотрудничества с немадьярскими народами, была доведена до своего логического завершения. Однако победа Кошута обуславливалась не превосходством мадьяр и даже не шовинистическим энтузиазмом, который он вызывал; победу одержала венгерская армия, сама по себе являвшаяся осколком силы Габсбургов.

Габсбурги, без сомнения, со временем победили бы Кошута с помощью собственной армии, а также молчаливого согласия венгерских магнатов и поддержки немадьярских наций. Но их планам помешало срочное предложение помощи со стороны России. Царю не нравились успехи польских генералов в венгерской армии, и он опасался примера, который Венгрия подавала полякам. Помимо этого, у него имелся мотив более глубокий. Русская политика после двадцатилетнего затишья на Ближнем Востоке снова пришла в действие, и оккупация Дунайских княжеств, якобы для защиты их от революции, стала первым шагом в новом походе на Константинополь. Царь беспокоился о том, чтобы империя Габсбургов не вышла из кризиса, не оставшись в долгу перед Россией; с другой стороны, он избегал раскрывать истинные российские замыслы, опасаясь, что Австрия отступит. Как часто до и после этого, Россия гналась за блуждающим огоньком и надеялась, что великая держава, которой она помогла добиться успеха, добровольно вручит России награду, которую она не осмелилась потребовать^[24]. Кроме того, царь серьезно относился к консервативным принципам, которые он перенял у Меттерниха; он не уловил, что они ничего не значили для Шварценберга или что даже если бы они и имели значение, то никогда не могли бы позволить увидеть Константинополь и устье Дуная в руках русских.

Царские намерения оказались на руку намерениям Шварценберга. Он был готов принять помощь русских в Венгрии или, с опозданием, в Германии и все же решил с самого начала не признавать неписаного долга. В мае 1849 г. русская армия вошла в Венгрию, а в августе венгерская армия капитулировала перед царем в Вилагосе. Кошут бежал в Турцию и провел сорок лет в изгнании, сохраняя пустое достоинство губернатора; с мечтой о великой независимой Венгрии было покончено. Однако успех Габсбургов оказался таким же иллюзорным, как и успех Кошута. Он был достигнут с помощью России и зависел от продолжения дружбы с русскими. К тому же это было чисто военное завоевание, а не политическая победа. Умеренные чехи и немцы приветствовали поражение чешского и немецкого радикализма, но никто в Венгрии не приветствовал поражение Кошута. Магнаты, укрывавшиеся за Виндишгретцем, и либералы, рассчитывавшие на Деака, согласились с идеей Кошута создать великую Мадьярскую Венгрию; они отличались от него только тем, что верили в достижение этой цели: знать – интригами при дворе, а Деак – легалистическим противостоянием. Казнь Баттяни и тринадцати венгерских генералов породила мучеников и легенду, которую не смогли предать забвению даже годы абсолютистского правления. Кроме того, магнаты, хотя и были настоящими патриотами, вовремя покинули Кошута; массовых конфискаций не последовало и, следовательно, не появилось новой имперской знати, как это произошло после завоевания Богемии в 1620 г. Как выразился Эйзенман, «принять Вилагос за Белую гору означало ошибиться более чем на двести лет».

Тем не менее Вилагос на время устранил последнее препятствие на пути к великому эксперименту централизованного абсолютизма. Стадион потерял рассудок летом 1849 г.; Шварценберга поглотили иностранные дела; таким образом, Бах, преемник Стадиона на посту министра внутренних дел, был фактическим диктатором и использовал свою власть в революционных целях. Все исторические притязания и привилегии были сметены. Венгрия, как утверждалось, утратила свою конституцию, свергнув Франца-Иосифа; и там, где Венгрия потерпела крушение, никакое другое государство или провинция, вероятно, не могли выжить; даже Хорватия, которая оставалась лояльной от начала до конца, потеряла свой сейм, местное самоуправление и свою территориальную целостность. Австрийская империя в первый и последний раз стала полностью унитарным государством. В ней была единая система управления, осуществляемая немецкими чиновниками по приказу из Вены; единый свод законов; единая система налогообложения. В июне 1850 г. «чрезвычайный указ» как бы вскользь отменил тарифный барьер между Венгрией и остальной частью империи, и с этого момента в ней действовала единая торговая система. «Система Баха» просуществовала всего десять лет, до 1850 г., но ее влияние нельзя было отменить. До 1848 г. граница между Венгрией и остальной частью империи разделяла две страны; после 1867 г. она разделяла два парламента. Отныне, до конца монархии, венгерский гражданин курил одни и те же сигары и сигареты, находился под контролем той же полиции и заполнял те же бюрократические бумаги, что и гражданин в других странах монархии. На самом деле многое из того, что даже сейчас считается типично венгерским, появилось в Венгрии благодаря Баху и его соратникам. Старая Венгрия с ее автономными графствами была на деле лишена собственной бюрократии; автономия графств после 1867 г. означала только то, что австрийской бюрократической системой управляли венгерские чиновники. Это было наследие «баховских гусар»^[25].

Система Баха претворялась в жизнь немцами, но не немецкими националистами. Таков был и дух внешней политики Шварценберга: механическое эхо великогерманского радикализма, без радикального или националистического энтузиазма. Шварценберга захватила идея Брука о создании «Империи семидесяти миллионов», союза всех немецких и австрийских земель под властью Габсбургов. В его намерение входило превратить всю империю Габсбургов в возрожденную Германскую конфедерацию и, более того, в Германский таможенный союз. Это был план, бросающий вызов России и Франции, разрушительный для Пруссии и германских князей. Он мог быть осуществлен только при помощи революционных несбыточных обещаний, а не габсбургской армии, и амбиции Шварценберга, по сути дела, обнажали тривиальность его интеллектуальной одаренности. Под руководством Пруссии было легко сокрушить прусские планы объединения Северной Германии. Австрийская армия одержала победу в Италии и Венгрии, и русский царь снова поддержал сторону, которую он ошибочно считал консервативной. В декабре 1850 г. по Оломоуцкому соглашению («Оломоуцкому унижению») Пруссия отказалась от своих планов и согласилась на возрождение Германской конфедерации. Это стало последним успехом Шварценберга. На конференции в Дрездене в начале 1851 г. германские князья пресекли его попытку включить все земли Габсбургов в Германскую конфедерацию и в Таможенный союз, и царь, наконец, встревожившись, поддержал их оппозицию. Последовала тупиковая ситуация. Шварценберг, пользуясь своей политической силой и престижем, втянул Австрию в борьбу за господство над Германией; и тем не менее своей внутренней политикой он разобщил немецкие настроения.

Поражение Пруссии устранило последний предлог для сохранения конституции Стадиона в ее теоретическом существовании. Кабинет Шварценберга, хотя и был революционным по мировоззрению, не имел революционной поддержки; и как только опасности, исходящие из 1848 г., были преодолены, Франц-Иосиф попал под более близкое по духу влияние консервативных магнатов и генералов. Все они еще жаждали «исторических» институтов домартовского периода, а поскольку они не могли восстановить свои сеймы и вотчинное право отправления судов, они стремились, по крайней мере, восстановить «историческую» власть императора. Правительственный деспотизм казался им революционным, и они выступали за возвращение к домартовской системе, в которой министры являлиись всего лишь административными лицами, а император – единственной законодательной и координирующей властью. Тем не менее люди, желавшие вернуться к системе, показавшей свою гнилость в 1848 г., сами стали ее самыми яростными критиками, и воспоминания Кюбека, бывшего теперь лидером этой группы при дворе, служат нам главным источником некомпетентности домартовского режима. Кюбек завидовал Баху, как Меттерних завидовал Коловрату; он призывал к имперскому абсолютизму и в то же время понимал, что империей не может управлять один человек, тем более такой молодой и совершенно заурядный. Поэтому Кюбек отказался от избитого предложения, которое Меттерних столько лет распространял при дворе Франца, – предложения о «замещающем парламенте» или имперском совете, которому надлежало давать советы императору, не нарушая его абсолютной власти. Ему повезло больше, чем Меттерниху, и его план фактически был принят императором. Франц-Иосиф пришел в восторг от совета старейших государственных деятелей империи, поучавшего его самому править империей, а не отдавать ее в руки Баха, адвоката-революционера. И вдохновленный государственным переворотом Луи-Наполеона 2 декабря 1851 г., он пожелал совершить свой собственный государственный переворот до конца года. Таким образом, конституция Стадиона была официально отменена, а план Кюбека, поспешно подправленный совместно, был заменен Императорским патентом от 31 декабря 1851 г.: Австрией должен был управлять единолично император с назначенным рейхсратом или имперским советом (естественно, с Кюбеком в качестве президента), консультирующим его по вопросам законодательства.

Успех Кюбека мало что изменил. Франц-Иосиф, до сих пор теоретически конституционный монарх, стал теоретически абсолютным, на практике он продолжал оставлять дела правительству, правившему Австрией в течение последних трех лет. Шварценберг вскользь согласился с патентом Кюбека, будучи уверенным, что в любом случае он сможет сохранить свое верховное положение премьер-министра. Франц-Иосиф настолько мало понимал дух патента, что, когда Шварценберг внезапно скончался в апреле 1852 г., предложил сделать Баха премьер-министром. Кюбек и Меттерних, вернувшиеся из ссылки, убедили его, что абсолютизм и премьер-министр несовместимы. В результате Шварценберг оказался единственным премьер-министром Австрийской империи, если не считать случайных фигур революционного года, за всю ее долгую историю. Бах остался министром внутренних дел; Франц-Иосиф стал и всю свою жизнь оставался премьер-министром империи, определяя политику и действуя по совету министров, которые значительно отличались друг от друга. Ликвидация министерского правления не помогла имперскому совету; Франц-Иосиф, обладая обыкновенным здравым смыслом, понимал, что законодательный орган, даже если он состоит из его назначенцев, так же несовместим с абсолютизмом, как и кабинет министров, и никогда не советовался с ним ни по одному важному вопросу. Имперский совет служил только для того, чтобы продемонстрировать тщетность домартовских замыслов Меттерниха, и Кюбек вскоре ушел в отставку с ничего не значащего поста президента. Военная и земельная аристократия, бездумная и безответственная, таким образом уничтожила кабинет, обладавший, во всяком случае, единой линией поведения и коллективной волей; его место ничем не заменили и возродили худшее зло старого режима – министры ничего не смели делать без приказа сверху. Патент Кюбека 1851 г. обеспечил выживание метода правления, описанного Бисмарком: «У императора Австрии много министров, но, когда он хочет, чтобы что-то было сделано, он должен сделать это сам».

Патент Кюбека, хотя и тривиальный в действии, был символом того, что надежде на либерализм сверху пришел конец. Шмерлинг, который защищал австрийский вопрос во франкфуртском парламенте, а затем сменил Баха на посту министра юстиции, уже покинул правительство; вскоре за ним последовал Брук. Бах дольше всех боролся с неизбежным. Он продвигал временный абсолютизм ради превращения империи в единое объединение без провинциального или национального сепаратизма; и лишь в конце 1832 г. он оставил надежду увенчать свою работу централизованной либеральной конституцией. Окончательное решение он принял только после смерти Шварценберга: административную эффективность он ценил выше, чем либеральные принципы, и стал сторонником абсолютной монархии, дабы сохранить «систему Баха». Весьма иронично, что якобинскому министру Баху судьбой предназначалось свести на нет церковные реформы Иосифа II, пережившие даже консерватизм Меттерниха и домартовский период. Конкордатом 1855 г. Римско-католическая церковь получила свободу от государственного вмешательства и контроля над образованием, которой она не имела со времен худших дней Контр реформации. Как и возрожденная монархия, возрожденная церковь была искусственной, умышленной попыткой победить современный дух оружием, заимствованным из музея XVII в. Союз короны, церкви и армии, некогда естественный, стал теперь продуктом абстрактного разума, столь же интеллектуального, как и либерализм, которому он противостоял.

Новый абсолютизм был бесперспективным – это была его худшая черта. До 1848 г. люди остро осознавали пороки системы, однако они верили в возможность решения, приемлемого для императора, если и не выдвинутого им самим. Теперь любое другое решение исключалось: Габсбурги предпочли силу примирению. Разумеется, больше не осталось привилегированных наций или языков. Все были равны, но все были одинаково недовольны, ибо все вкусили реальность или обещание национальной свободы в 1848 г. Даже немцы, извлекавшие выгоду из немецкого характера центральной администрации и поднятия престижа Вены, остались неудовлетворенными. Как самая образованная нация, они желали конституции; как самая богатая нация, они возмущались финансовым бременем, налагаемым запросами армии. Несбалансированный бюджет был самым слабым местом нового абсолютизма. За массовые репрессии необходимо было платить, и даже эффективность чиновников Баха оказалась не в состоянии покрыть растущие расходы. 1850-е гг. повсюду в Европе стали периодом крупных капиталовложений; в Габсбургской монархии казармы заняли место фабрик и железных дорог, и Австрия теперь потеряла экономическое преимущество над Пруссией, которым она до сих пор обладала. Даже экономические достижения старого режима были принесены в жертву. Государственные железные дороги, запланированные Кюбеком еще в до мартовские времена, передали компании иностранных капиталистов. Французские капиталисты захватили железные дороги Ломбардии; это служило зловещим отражением хвастливой военной мощи Австрийской империи. С возникновением экономического кризиса 1857 г. немецкие капиталисты Вены потеряли всю оставшуюся веру в систему Баха; это потрясло неоабсолютизм столь же сильно, как кризис 1847 г. потряс домартовской режим. И все же Бах и его административная машина оказались выносливей, чем Меттерних и путаница подготовительной конференции. Система Меттерниха пала из-за внутреннего разделения и слабости; система Баха, безжизненная, но несгибаемая, должна была быть разрушена извне.

Внешняя политика доминировала в течение десяти лет абсолютного правления. Абсолютизм был установлен для того, чтобы проводить сильную внешнюю политику, и неудача во внешней политике положила ему конец. Система Меттерниха рухнула как за пределами, так и внутри страны. До 1848 г. русский царь воздерживался от действий на Ближнем Востоке, чтобы получить привилегию поддерживать Австрийскую империю; после 1848 г. царь поддержал Австрийскую империю, дабы получить реванш на Ближнем Востоке. Конфликта между Россией и Австрией было трудно избежать после того, как Россия оккупировала Дунайские княжества; это стало очевидным благодаря принятию Шварценбергом нового курса. Уверенность в силе Австрии являлась главной его составляющей. Меттерних опасался, что любой европейский конфликт развалит Австрию на части; Шварценберг искал возможности для проведения энергичной политики. В 1813 г. Меттерних, после использования Наполеона ради обеспечения выживания империи Габсбургов, оставил его ради России и консервативного курса; Шварценберг отменил это историческое решение и счел Австрию достаточно сильной, чтобы согласиться с новым Наполеоном. Его внешняя политика также носила якобинский дух: он презирал «систему договоров» Венского конгресса и надеялся на успехи в Германии и на Ближнем Востоке. Справедливо заметить, что после того, как он отказался от консерватизма Меттерниха, у него не осталось большого выбора; это было навязано Австрии новым динамизмом Франции и России, хотя Наполеон III и немолодой Николай I оба были бледным отголосками Наполеона I и юного Александра I. Дух Венского конгресса был утерян еще до того, как ее территориальное устройство было оспорено, и Австрия оказалась между давлением великих держав как на Востоке, так и на Западе. Россия двинулась на Дунай, а Наполеон III преисполнился мечтой о новом Итальянском королевстве.

Шварценберг разработал новую политику, которая провалилась по той причине, что он проводил ее без помощи нового оружия. Политика авантюризма не могла основываться исключительно на армии Габсбургов; необходимо было заискивание перед народом, призыв к германскому национализму. Десять лет спустя Бисмарк решил проблему, поставившую в тупик Шварценберга; с помощью немецкого национализма он обеспечил Германии, а также Габсбургской монархии, защиту против России и Франции и, кроме того, поставил германский либерализм на службу прусскому королю. Шварценберг обладал смелостью Бисмарка и свободой от предубеждений, но ему не хватало главного оружия – призыва к народному энтузиазму. Война против России входила в планы немецких и польских радикалов в 1848 г., однако Шварценберг правил как их завоеватель. Наступательная политика на Ближнем Востоке, приведшая разрозненные немецкие городские коммуны под германское политическое руководство, была возможна только на основе германского национализма. Это была та цель, ради которой Брук отстаивал «Империю семидесяти миллионов». Шварценберг пытался защитить «Империю семидесяти миллионов» исключительно в качестве маневра правительства и вопреки немецким настроениям; на Дрезденской конференции в 1851 г. это не удалось, и его ближневосточная политика была обречена еще до того, как начала действовать. После 1867 г., когда Габсбургская монархия пошла на компромисс с господствующими нациями, поляками, мадьярами и немцами, она могла проводить антироссийский курс, и каждое усиление их влияния на монархию делало этот курс более четким. Шварценберг, якобы свободный от принципов, пожертвовал всем ради принципа абсолютной власти, что являлось основным противоречием его системы.

Кроме того, у Бисмарка имелось еще одно преимущество: его влияние на короля Пруссии было безграничным, и его власть практически не подвергалась сомнению. Прусским консерваторам и прусским генералам не нравился авантюрный курс Бисмарка; их заставили замолчать отчасти властью короля, отчасти осознанием опасности, в которой они находились. Шварценбергу всегда угрожало влияние двора, особенно после успеха Кюбека в 1851 г., а Карл Буол, который занял пост министра иностранных дел Австрии после смерти Шварценберга в 1852 г., никогда не имел решающего голоса. Великие аристократы, столь же устаревшие во внешней политике, как и во внутренних делах, по-прежнему защищали политику консервативной солидарности Меттерниха; генералы были одержимы Италией, единственной известной им площадкой для проведения кампаний, и полагали, что австрийская армия не может противостоять России. В этом и состояла характерная абсурдность: дипломаты основывали свою политику на силе Австрии, генералы были убеждены в ее слабости.

Крымская война вогнала Габсбургскую монархию в тупик, и принятые тогда противоречащие друг другу решения определили ее окончательную судьбу. Не имея возможности выбрать ни Восток, ни Запад, Австрия с тех пор пребывала в состоянии анабиоза, ожидая угасания. На предварительных этапах войны Буол добился высочайших габсбургских амбиций: русские войска ушли из Дунайских княжеств, которые теперь оккупировала Австрия. Таким образом, Дунай находился под ее контролем практически на всем своем судоходном протяжении; Россия была отрезана от Балкан; и Австрия оказалась свободна от участи стать единственной наследницей «больного человека»^[26]. Такой исход можно было закрепить только в том случае, если бы Австрия стала союзницей Англии и Франции и таким образом перенесла войну из Крыма в Галицию; только здесь можно было добиться больших результатов, но возможно за счет Австрии. Франц-Иосиф по совету Буола направил России ультиматум; подвергшись критике со стороны генералов, он пообещал не принимать никаких действий. Войну в Галиции, сократившейся в 1855 г., Австрии предстояло вести в гораздо менее благоприятных условиях в 1914 г. Буол попытался хоть как-то спасти свое положение, заключив союз с Пруссией, что также предполагало либо возврат к консерватизму Меттерниха, либо обращение к немецкому национализму, но Буол не мог сделать ни того ни другого. Таким образом, Крымская война оставила Австрию без друзей. Россия приписала свое поражение австрийской угрозе присоединиться к союзникам; союзники считали, что Россия отступила бы без войны, если бы Австрия присоединилась к ним в самом начале.

Парижский конгресс, завершившийся в 1856 г., по месту встречи и по духу ознаменовал конец венского мира. Австрия больше не являлась необходимостью Европы. Англия и Франция сдерживали Россию на Ближнем Востоке без помощи Австрии; обе страны, хотя и по разным причинам, благосклонно относились к итальянскому национализму. России и Пруссии, опять же по разным причинам, больше не было дела до консервативного курса. Франция и Россия, впоследствии враги, готовились объединиться против Австрии; это была новая версия Тильзита. Буол надеялся заручиться французской гарантией для австрийских провинций в Италии. Вместо этого ему пришлось выслушать на Парижском конгрессе, как Кавур (итальянский государственный деятель) осудил австрийское правление в полном составе конгресса. Он надеялся заполучить Дунайские провинции в постоянные владения; вместо этого австрийские войска были вынуждены уйти, и в течение года или двух княжества превратились в независимую Румынию при поддержке французов и русских. Тем не менее, хотя Парижский конгресс расстроил планы австрийского Дуная, он также расстроил планы русского Дуная. Румыния стала ничейной территорией, нейтральной обладательницей устья Дуная и, следовательно, более терпимой как для Австрии, так и для России, чем если бы она принадлежала какой-либо из сторон. Во время более поздних восточных кризисов 1870-х и 1880-х гг. Россия не оспаривала независимость Румынии, поэтому кризис можно было удержать в пределах средств дипломатии. После того как русские и румыны отошли от принципов 1856 г., встал вопрос о существовании Габсбургской монархии; сигналом к этому послужил визит царя Николая II к королю Румынии в Констанцу в июне 1914 г. Франц-Иосиф правил шестьдесят лет после Крымской войны, и все эти шестьдесят лет были прожиты в тени парижского мира.

Провал внешней политики 1856 г. усилился экономическим кризисом 1857 г.; начался отход от военного абсолютизма. В конце концов в Ломбардии-Венеции было отменено военное положение, и эрцгерцог Максимилиан, брат императора, попытался как губернатор придать движущемуся к концу австрийскому правлению фальшивый либеральный дух; были проведены примирительные переговоры с самыми крупными немецкими капиталистами. Все это означало потерю терпения, а не изменение системы. В любом случае австрийские правители, как и Меттерних, настаивали на том, что опасность исходит извне; и на сей раз они оказались правы, хотя и не осознавали, насколько велика была эта опасность. Изоляция Австрии побудила Наполеона III воплотить в жизнь свою мечту о бонапартистской гегемонии в Италии; и в 1858 г. он договорился с Кавуром об изгнании Австрии из Северной Италии. Россия, жаждущая видеть Австрию униженной и ослабленной, была готова пообещать Наполеону нейтралитет. Австрийские правители все еще были одержимы своим прежним возвеличиванием австрийской несокрушимости; столкнувшись с недовольством в Ломбардии, они не могли предложить ничего лучшего, чем карательную экспедицию против Сардинии. В последний момент Буол потерял уверенность и обратился за поддержкой к великим державам. Его призыв оказался тщетным: в «австрийскую миссию» теперь уже никто не верил. Франция готовилась напасть на Австрию; Россия жаждала поражения Австрии; британское мнение жаждало победы итальянского национализма. Единственный ресурс для Австрии оставался в Германии. Но это тоже было за пределами возможности Буола: он не мог обратиться с заискивающим призывом к немецкой нации, а Франц-Иосиф даже не стал бы покупать поддержку Пруссии признанием принца-регента Пруссии главнокомандующим в Северной Германии. С неизменным упорством Габсбургская монархия опиралась на армию и ни на что другое. А в апреле 1859 г. Сардиния была спровоцирована на войну ультиматумом, призывавшим ее разоружиться.

Австрийская армия не оправдала своих высоких притязаний. Радецкий умер в 1857 г. Его некомпетентный преемник, фельдмаршал-лейтенант Ференц Дьюлаи, обязан был своим положением придворным интригам; его не могла сподвигнуть на действие даже телеграмма императорского адъютанта: «Наверняка вы сумеете действовать не хуже старо го осла Радецкого». Французы подоспели с помощью Сардинии, и первая битва при Мадженте произошла на австрийской земле. Даже не будучи окончательной, она довершила нерешительность австрийского командования, приказавшего отступить на укрепленный Квадрилатеро (четырехугольник Мантуя – Пескьера-дель-Гарда – Верона— Леньяго). В июне австрийцы, пытаясь повторить победу Радецкого при Кустозе, наткнулись на французов в Сольферино; две устаревшие армейские машины, обе ржавые, соревновались в отсутствии боевого мастерства, и французы, в основном по чистой случайности, выиграли сражение. Неудача при Сольферино поколебала веру Франца-Иосифа в силу своей армии; на всю оставшуюся жизнь он опасался ее поражения. В июне 1859 г. ему впервые пришлось идти на компромисс и планировать отступление в надежде восстановить свое положение позже. Этот первый компромисс был тактическим, хотя, как и многие из более поздних компромиссов императора, он оказался долговечным. Император предпочитал прямые переговоры с Наполеоном III, а не размышления нейтральных держав, поскольку они навязали бы соглашение, которое впоследствии было бы невозможно оспорить. У Наполеона III, со своей стороны, имелись веские причины для компромисса: не способный представить зашоренный консерватизм Габсбургов, он опасался обращения австрийцев к немецкому национализму и хотел заключить соглашение с Францем-Иосифом до войны, угрожавшей на Рейне. Таким образом, несмотря на поражение, Австрия получила щедрые условия; она сдала только Ломбардию без ее оборонительного Квадрилатеро и, сохранив Венецию, осталась итальянской державой, к своему последующему замешательству.

Грандиозный итальянский конфликт, столь давно предсказанный, закончился мирно. И все же система военного престижа сильно пошатнулась. Господствующие нации, несмотря на поражение 1849 г., показали свою силу. Итальянская дипломатия преуспела там, где итальянское оружие потерпело поражение, где они действительно потерпели неудачу в 1859 г., когда была потеряна Ломбардия. Венгрия оказала существенную помощь Италии в достижении успеха: войска, необходимые в Ломбардии, нельзя было выделить из армии, оккупировавшей Венгрию. К тому же венгерские полки проявили себя ненадежными в бою, и, когда Кошут прибыл в штаб Наполеона в Милане, чтобы организовать венгерский легион, это стало решающей угрозой, подтолкнувшей Франца-Иосифа к заключению мира. Война доказала необходимость благосклонности Германии: империя не могла продолжать существование без новых займов, и немецкие капиталисты Вены потребовали конституционных уступок. Габсбурги снова столкнулись с выбором 1848 г.: либо они должны разделить свою власть с господствующими нациями, либо заручиться поддержкой подвластных им народов. Этот выбор стал предметом серьезных дебатов в период между 1859 и 1867 гг., хотя нетрудно было предугадать, какой выбор сделает династия Контрреформации и антиякобинизма.

Глава 8 Борьба между федерализмом и централизмом: Октябрьский диплом и Февральский патент, 1860–1861 гг

Самонадеянный абсолютизм Шварценберга и Баха не делал уступок ни у себя дома, ни за границей: он освободился как от внутренней поддержки, так и от внешних союзников. Результатом стало внутреннее недовольство, и эта внешняя изоляция оказывала наибольшее воздействие. В 1859 г., после Виллафранкского мира, Австрии угрожали с трех сторон: Наполеон III рано или поздно вернулся бы к поддержке итальянского национализма; Пруссия добивалась либеральной национальной поддержки в Германии; Россия стремилась, за счет Австрии, изменить вердикт Крымской войны. Габсбургской монархии приходилось идти на уступки то с одним, то с другим из своих врагов. Подлинное сотрудничество с Наполеоном III было невозможно, поскольку бонапартистская программа Наполеона подразумевала полную радикальную программу 1848 г. – национальная Италия, национальная Германия, национальная Польша и национальная Венгрия, – и покровительство Наполеона закончилось бы для Франца-Иосифа так же, как оно закончилось для его брата Максимилиана. Радикальная внешняя политика исключалась; консерватизм и либерализм оставались. Консерватизм подразумевал возврат к принципам Меттерниха – Священный союз вне страны и соглашение с землевладельческой аристократией внутри страны. Таков был курс, взятый сразу после итальянской войны, когда Иоганн Бернгард Рехберг, последователь Меттерниха, сменил Буола на посту министра иностранных дел. Рехберг считал, что Священный союз был преднамеренно выброшен за борт Шварценбергом и его высокомерными коллегами. На самом деле он разложился еще до падения Меттерниха, и теперь его уже невозможно было вернуть: консервативный принцип, разумеется, не примирил бы Россию с соглашением Парижского мира; а Пруссия, которой самой угрожали растущие настроения в Германии, не осмелилась бы отстаивать безжизненную Германскую конфедерацию. Таким образом, либерализм остался: возрождение «Империи семидесяти миллионов» Брука, но на этот раз усиленное обращением к германскому либерализму как внутри Габсбургской монархии, так и за ее пределами. Это также предполагало куда большую уступку, на которую Габсбургская империя могла когда-либо пойти без принуждения. В результате австрийская внешняя политика колебалась от консерватизма к либерализму и обратно, время от времени даже с тоской бросая взгляд на бонапартистский радикализм. И при каждом колебании внутренняя политика также колебалась из стороны в сторону, пока исход не был достигнут не при помощи государственной мудрости, а через поражение в войне 1866 г.

Таким образом, ход конституционного эксперимента был определен внешними событиями. Франц-Иосиф хотел укрепить свое дипломатическое и военное положение, что являлось единственным мотивом его политики. Его собственный взгляд на империю выразился в абсолютизме 1851 г.; и Шварценберг, и Бах были единственными министрами, с которыми он когда-либо был в полном согласии. Когда Бах, дабы успокоить народные волнения, был уволен с поста министра внутренних дел в июле 1859 г., он нашел укромное пристанище в качестве посла в Ватикане, став единственным уволенным министром Франца-Иосифа, который сумел зацепиться при своем падении. В дальнейшем Франц-Иосиф использовал своих министров, не отождествляя себя с ними и не заботясь о них; политика, не принесшая немедленного успеха, резко отвергалась, и всемогущий министр в одночасье отправлялся в отставку без единого слова благодарности или сожаления. В холодном, сумеречном мире Габсбургского двора народы империи воспринимались лишь сырьем. Новой революции не случилось; слышна была только угрюмая критика и, в Венгрии, пассивное сопротивление. В 1848 г. народы или, по крайней мере, наиболее передовые их элементы высказали свои требования: они стремились добиться свободы, одни путем разрушения империи, другие путем сотрудничества с ней. Теперь император стремился только примирить народы, не умаляя своей власти. Обсуждалось определение Австрийской империи, и судьба империи резко качнулась в федералистское, а затем обратно в центристское русло; но обсуждение происходило в назначенном рейхстаге или в кабинете императора, и решение зависело не от воли народов, а от внезапной самодержавной решимости Франца-Иосифа. Попытки посоветоваться с национальностями или намерения взять их в сотрудничество не возникало, их считали утомительными, своенравными детьми, и единственная проблема заключалась в том, чтобы привести их в хорошее настроение, дабы они платили налоги и служили в армии ради славы великой династии. Эйзенман, упоминая об Октябрьском дипломе^[27], дает точное описание всех конституциональных экспериментов Франца-Иосифа: «Абсолютизм при банкротстве нацепил фальшивый конституционный нос, дабы вытянуть из народа несколько монет».

В 1859 г. за благосклонность императора при дворе соперничали две группы, как это повелось со времени его воцарения, – немецкие бюрократы и крупные аристократы-землевладельцы. Каждый предлагал то, что, по их обещанию, служило бы мошенничеством: метод более слаженной работы империи без ущерба для императорской власти. Бюрократы, созданные Бахом, находились у власти: даже будучи дискредитированными провалом 1859 г., они по-прежнему управляли делами империи. Их лидеры – Лассер, министр юстиции; Брук, восстановленный на посту министра финансов; Пленер, ставший министром финансов после самоубийства Брука в 1860 г.; Шмерлинг, занявший пост государственного министра в 1861 г., – все имели за спиной расплывчатое либеральное прошлое. Лассер был ведущим членом парламента Кромержижа, Шмерлинг – представителем либеральной группы в сейме Нижней Австрии до 1848 г. и главой австрийской партии во Франкфурте. Тем не менее этот либерализм омрачался их преданностью централизованному бюрократическому государству, и те из них, кто вышел из правительства Шварценберга, как Брук и Шмерлинг, отличались от него только соображением, что государство было бы еще более централизованным и еще более бюрократическим, если бы к нему был добавлен центральный парламент, как считал сам Бах. Преданность империи и опыт управления ею служили им подспорьем в борьбе за благосклонность императора. Их слабым местом было его опасение, что их либеральные взгляды приведут к «конституции», то есть к вмешательству народов в осуществление его самодержавной власти.

Земельная аристократия в 1849 г. была побежденной партией, побежденной столь же решительно, как крайний радикализм. Баховские бюрократы объявили знать и особенно мнимый либерализм их сеймов виновными в революции; они усмотрели в их программе провинциальной автономии пародийно-радикальную программу национальных государств. Новый централизм лишил знать всякой власти на местах; а новый абсолютизм попирал исторические права так же решительно, как и народный суверенитет. Аристократам-бездельникам не было места на посту государственных чиновников: даже кардинал-архиепископ Вены Раушер имел плебейское происхождение. В безопасности от этого нивелирования оставался только двор, где историческая знать сохраняла свою точку опоры. Еще в 1850 г. группа лояльных венгерских магнатов осмелилась обратиться к императору с просьбой о восстановлении их исторической конституции. Самоуверенность и политический опыт венгерской знати давали им преимущество перед другими, а «старых консерваторов» при дворе, которые потерпели неудачу при Виндишгретце, теперь возглавлял Сеченьи, венгерский магнат, верный императору и тем не менее, как всякий венгерский магнат, ярый венгерский патриот.

Старые консерваторы утверждали, что они представляют общую идею аристократической традиции, но в действительности история их разделила. Когда Сеченьи обратился к истории и к «историко-политическим личностям» провинций, он взывал к настоящей истории: он взывал к исторической венгерской традиции, которая сохранилась во всей своей полноте, даже став еще сильнее, пока не была сломлена насилием в 1849 г. Когда богемская знать вторила словам Сеченьи, она взывала не к истории, а против истории – против унитарного государства Марии Терезии и Иосифа II, которое воплотилось в жизнь за счет богемских и немецких провинций. Сеченьи и венгерские магнаты пользовались надежной поддержкой венгерской шляхты и более широкой поддержкой венгерской «нации». Клам-Мартиник и богемская знать не питали симпатии к чешскому национализму, и их политические разговоры служили не чем иным, как искусным трюком, призванным вырваться из-под контроля буржуазной бюрократии, установленного системой Баха. Старые консерваторы сначала завоевали симпатию Франца-Иосифа, уверив его в том, что аристократические сеймы защитят его от «конституции»; он утратил к ним доверие, как только понял, что ценой было разрушение унитарной империи, и вернул им свою благосклонность, когда они убедили его в том, что их бюрократический талант достаточно силен, чтобы сохранить императорскую власть неослабевающей под псевдоконституцией, как он сохранил ее в трудные дни 1848 г.

Десятилетнее правление Баха продлило имперскую проблему. Сеченьи, венгр по рождению, теперь возглавлял старую консервативную знать; такое слияние было бы немыслимо до 1848 г. До 1848 г., а тем более на протяжении 1848 г. Венгрия занимала особое положение – еще со времен Марии Терезии в ней существовал реальный «дуализм». Автономное управление графства никогда не оспаривалось, за исключением периода правления Иосифа II, а традиционные формы венгерской конституции с перерывами соблюдались. Мартовские законы 1848 г. были утверждены императором Фердинандом, и Конституционное собрание в Кромержиже даже не пыталось включить Венгрию в его конституционную работу. Теперь, в 1859 г., Венгрия управлялась из Вены уже в течение десяти лет, как и другие части империи; и Франц-Иосиф был полон решимости не отказываться от главного достижения Баха – колоссального прогресса по сравнению со стараниями более ранних Габсбургов. Недовольство было опасно только в Венгрии, и Франц-Иосиф мог сохранить свою власть повсюду, только бы Венгрия осталась удовлетворена. Чтобы удержать достижения Баха, Францу-Иосифу пришлось отрицать эти факты, и конституционные колебания с 1860 по 1867 г. служили попыткой сохранить принцип Баха, предоставляя Венгрии только те уступки, которые получила остальная часть империи. Венгрия никогда не переставала требовать свой конституционный сейм. Одним из способов якобы удовлетворить это требование было разрешить сеймы во всех провинциях, включая Венгрию; другой способ должен был предоставить империи конституцию с центральным парламентом в Вене. Первый был путем консерватизма, псевдоисторической знати; второй путем либерализма, буржуазной немецкой бюрократии. Ни то ни другое не удовлетворило Венгрию, она отвергла как имперский парламент, так и провинциальные сеймы и потребовала уникального положения, на которое ей давала право ее уникальная история.

Война 1859 г. дискредитировала баховскую бюрократию и внешнюю политику, с которой она была связана. Рехберг, новый министр иностранных дел, стремился восстановить Священный союз; Голуховский, польский аристократ, сменил Баха на посту министра внутренних дел. Дабы показать новое уважение к провинциям, его титул изменили на титул государственного министра, т. е. министра по делам штатов или провинций, это все равно как если бы британскими колониями управлял министр внутренних дел, а затем ради их умиротворения его титул изменили на министра по делам доминионов. Изменения были всего лишь номинальными. Голуховский был аристократом, но и вместе с тем поляком, и его назначение являлось первым признаком того, что Габсбурги заключили мир с этой исторической нацией, а поляки примирились с династией. Голуховский определенно желал автономии Галиции под контролем польских аристократов; он также желал сохранения единой империи Габсбургов для защиты Галиции от России и Пруссии, исконных притеснителей поляков. К тому же ему не нравилась идея подлинного возрождения Священного союза с этими двумя репрессивными державами. По сути, назначив Голуховского, Франц-Иосиф нашел способ избежать неприглядных альтернатив, которые были ему представлены. Голуховский, хотя и принадлежал к консервативной знати, был централистом, но при этом не немцем, и, несмотря на преданность своему народу, был также предан династии. Польская аристократия была единственным сословием в монархии, которая служила династии без всяких условий, кроме условия автономии Галиции, которое было легко предоставить; и они до конца оставались самыми стойкими и надежными сторонниками Габсбургов. У них имелся только один недостаток: их было недостаточно для управления и финансирования всей империей.

Несмотря на то что монархии Габсбургов снова угрожал кризис существования, Франц-Иосиф уступил с упрямой медлительностью. Он предложил пойти на обманную уступку с помощью консервативной знати; назначение Голуховского показало, что консервативную знать тоже обманули. В марте 1860 г. рейхсрат, бесполезный реликт Патента 1851 г., был выведен из безвестности, дабы посоветовать императору изменить систему. Его надлежало «усилить» членами провинциальных сеймов; поскольку таковых не существовало, тридцать восемь дополнительных членов (по два от каждой провинции) были немедленно назначены императором. Большинство членов рейхсрата теперь были старыми консерваторами, хотя в нем имелось достаточно бюрократов, чтобы поддерживать постоянный огонь критицизма. В июле рейхсрат представил доклад большинства, ратовавший за воссоздание империи в соответствии с принципами аристократического федерализма. Франц-Иосиф не принял во внимание этот доклад. Действия были навязаны ему потребностями внешней политики. В погоне за Священным союзом ему пришлось встретиться с русским царем и королем Пруссии в Варшаве 21 октября, куда он пожелал явиться, вооруженный декларацией консервативной внутренней политики. С характерной импульсивностью, которая на протяжении всей его жизни следовала за длительными проволочками, Франц-Иосиф, более года уклонявшийся от принятия решения, теперь потребовал обоснования окончательного конституционного проекта в течение недели. И в самом деле, общие принципы были урегулированы за время одного разговора с Сеченьи в поезде между Зальцбургом и Веной. Результатом, призванным стать новым основным законом империи, был Диплом от 20 октября 1860 г.

Октябрьский диплом принес победу старому консервативному дворянству: он попытался возродить исторический федерализм, который никогда не существовал. Впредь законы должны были приниматься при «сотрудничестве» провинциальных сеймов и рейхсрата; это была единственная уступка либерализму, к тому же не предполагалось, что даже в этих безобидных органах воля большинства будет решающей. Сеймы, преимущественно состоящие из земельной аристократии, создавались в исторических провинциях и должны были обладать законодательной властью над всеми субъектами, за исключением ограниченного числа, закрепленного за рейхсратом, которому надлежало время от времени собираться в составе, который был увеличен до ста представителей от сеймов. Так, в середине XIX в., после трех сотен лет расширения власти Габсбургов и семидесяти лет после Французской революции, предлагалось расчленить Габсбургскую империю и передать куски в руки земельной аристократии в обмен на гарантии того, что она убережет империю от либерализма. Диплом, хоть и составленный венгром, ничем не способствовал объединению Венгрии: в нем предполагалось, что мадьяры удовлетворятся положением Форарльберга^[28] или Буковины. Единственной уступкой венгерскому праву служила статья, согласно которой венгерский сейм «должен действовать в соответствии с его предыдущей конституцией», хотя правила, которые будут изданы позже, определят состав других сеймов. Эта уступка также была бесполезной, поскольку могла относиться только к традиционной конституции, а она, в глазах венгров, была заменена современной либеральной конституцией 1848 г. В заключительной статье составители Октябрьского диплома невольно признали ложность псевдоисторической доктрины, которая ставила Венгрию на один уровень с другими провинциями; в соответствии с этой статьей предусматривалось, что, поскольку провинции «отличные от земель венгерской короны в течение многих лет совершали многое вместе», их вопросами должен заниматься рейхсрат в отсутствие венгерских членов. Таким неохотным и случайным образом унитарному государству Марии Терезии и Иосифа II позволялось продолжать ограниченное существование.

Октябрьский диплом выразил легкомыслие и недальновидность габсбургской аристократии, класса, более опасного для монархии своей лояльностью, чем недовольством. У Сеченьи и его венгерских соратников имелось оправдание: их заботила только Венгрия. Они понимали, что венгров не устроит восстановление их традиционных прав – «более ранней конституции» Октябрьского диплома; однако они упрямо надеялись, что венгры останутся настолько удовлетворенными, что откажутся от пассивного сопротивления и возродят традиционный «торг» с венгерским королем в рамках Октябрьского диплома. Богемская знать вообще не рассматривала имперскую проблему; без политического чутья или опыта власти были озабочены только тем, чтобы воздвигнуть барьер против «либерализма» и освободиться от бюрократического правления. Победа старого консерватизма сразу же привела к его гибели. Аргументы против либерализма имели определенное правдоподобие, пока ограничивались теоретической дискуссией; выраженные в Октябрьском дипломе, они показали, что такая политика ослабит империю и вызовет сопротивление немецкого среднего сословия, ничуть не уменьшив венгерского недовольства.

Кроме того, Октябрьский диплом был мертворожденным. Его задумали, чтобы придать Францу-Иосифу солидно консервативный вид на встрече в Варшаве, однако эта встреча закончилась провалом. Россию и Пруссию невозможно было снова привлечь системой Меттерниха; оба государства мечтали о внешних завоеваниях и заигрывали с либерализмом. Александр II, находившийся накануне освобождения крепостных и размышлявший о либеральной политике даже по отношению к полякам, возобновил бы дружбу с Австрией только в обмен на уступки в Румынии и на Черном море; однако на такие уступки Австрия не могла бы пойти. И даже если бы она это сделала, Александр II в то время не мог бы обеспечить Австрии защиту от дальнейших угроз со стороны Наполеона III в Италии. Пруссия, преисполненная недолговечным либерализмом «новой эры», не поддержала бы Австрию против России или Франции, кроме как в обмен на уступки в Германии; но и на эти уступки Австрия тоже не пошла бы. Система Меттерниха основывалась на всеобщем признании статус-кво, но это больше не принималось ни одной из континентальных великих держав, даже Австрией. Поскольку Священный союз уже нельзя было возродить, единственная возможность для Австрии заключалась в союзе с немецким либерализмом «Империи семидесяти миллионов» для сдерживания России на Балканах и обращении к германскому национализму, чтобы превзойти Пруссию в Германии. В результате Франц-Иосиф вернулся из Варшавы, уже разочарованный в Октябрьском дипломе и обеспокоенный тем, чтобы примирить своих немецких бюрократов, и внутренние события усилили это беспокойство.

До октября 1860 г. Австрия фактически оставалась централизованным абсолютным государством. С принятием Октябрьского диплома необходимо было организовать избирательные органы для подготовки к предложенным сеймам и вести политические дискуссии. Таким образом, Диплом привел именно к тому, чего он должен был избежать, – к выражению политического мнения подданных императора. Прессе пришлось предоставить некоторую свободу, и эта пресса, полностью немецкая или мадьярская, выразила всеобщее неприятие новой системы. Немцы, даже немецкая знать, считали величие и единство империи своим историческим достоянием, и теперь это достояние подлежало уничтожению ради блага богемского дворянства; и отнюдь не приветствуя эффективность сеймов, они предпочитали старый абсолютизм. Венгры, освобожденные от управления «баховскими гусарами» и добившиеся восстановления собраний графств, стерли из памяти события последних одиннадцати лет. Они отказались проводить собрания графств по традиционным правилам и восстановили предписания, установленные мартовскими законами; комитеты графств в 1848 г. всюду избирались без изменений, за исключением тех членов, которые поступили на службу абсолютизму и чьи имена встречались единодушным криком «мертв». Однако организация графств 1848 г. предполагала ответственное центральное правительство в Будапеште, которого теперь не существовало, и комитеты графств отказались признавать предписания из Вены. Затем наступило состояние узаконенной анархии, более полной, чем что-либо в рамках старой конституции. И с первых дней собраний графств стало очевидно, что мадьяры будут настаивать на действительности мартовских законов с их основным принципом личной унии и откажутся признавать единство империи, посылая своих представителей в Венский рейхсрат.

Сеченьи и его венгерские соратники не признавали банкротства своих идей. Политическое возмущение в Венгрии они приписывали не принципиальному отказу от положений Октябрьского диплома, а нарушению добросовестности имперского правительства. Венгры, утверждал Сеченьи, перестали доверять имперскому обещанию восстановить «более раннюю конституцию», когда они увидели, что Диплом используется в остальной части империи для продвижения аристократического мракобесия; и Сеченьи без угрызения совести бросил своих богемских союзников ради того, чтобы придать австрийскому правлению более либеральный вид. Венгерские консерваторы отличались от венгерских либералов только политическими взглядами; они не разделялись по этническому происхождению или принадлежности к нации, поскольку мелкие дворяне, преимущественно либеральные, перешли в магнаты, по большей части консервативные, а некоторые даже из магнатов стали убежденными либералами. Богемские консерваторы отличались от австрийских либералов и по классу, и по национальности – одни были исключительно дворянские и ненациональные, другие – исключительно буржуазные и немецкие. Такое заигрывание с либерализмом шокировало Сеченьи не так сильно, как оно шокировало Клам-Мартиника. В сущности, Сеченьи и его друзей не заботило, какой режим существовал в невенгерской Австрии до тех пор, пока Венгрия не восстановила свою традиционную конституцию. Сеченьи выбрал Голуховского как олицетворение реакционного духа Октябрьского диплома; в то же самое время Голуховский подвергся нападкам со стороны богемской знати за неспособность оперировать Диплом, ибо, будучи убежденным централистом, он разрабатывал избирательные схемы с целью заполнить сеймы бюрократическими представителями центрального правительства и, таким образом, лишил их федеральной власти, обещанной на словах. Тем не менее немецкие бюрократы, помня, что Голуховский вытеснил Баха, осудили его как консервативного аристократа. Таким образом, ненавидимый немецкой, венгерской и богемской знатью, он стал легкой жертвой и был уволен по наущению Сеченьи в декабре 1860 г.

Новым кандидатом на пост государственного министра Сеченьи выбрал Антона фон Шмерлинга, которому теперь поручили предоставить невенгерским землям более сильную «дозу» либерализма, дабы завоевать доверие либеральной Венгрии. Репутация Шмерлинга как либерала основывалась на его отставке из правительства Шварценберга в 1851 г., за которой крылось не просто столкновение двух сильных личностей. Самым большим достижением Шмерлинга являлось то, что он оказал достойное сопротивление во Франкфурте в 1848 г. радикальным попыткам распустить Габсбургское государство. Шмерлинг, по сути, являлся служителем унитарного государства; он был судьей или, выражаясь точнее австрийской фразой, «судебным чиновником» и не видел большой разницы между гражданскими и военными служащими монархии. Его либерализм сводился в лучшем случае к мнению, что предоставление немецкому среднему классу младшего партнерства, в котором немецкие либералы взяли бы вину на себя и от которого империя получила бы прибыль, укрепило бы монархию. Он не разделял симпатии к традициям старых консерваторов или их мнения, что венгерская конституция является неотъемлемым достоянием венгерской «нации». Он считал венгерскую конституцию утраченной в результате восстания 1849 г., а баховскую систему – непреложной основой для любых уступок, которые император мог соблаговолить даровать. Его цель сосредоточивалась на «Империи семидесяти миллионов», а не на объединении Венгрии; и, далекий от претворения в жизнь Октябрьского диплома, он намеревался изменить его дух и восстановить унитарное государство, построенное Бахом. Теперь против старых консерваторов имелся аргумент: баховской системе потребовалось десять лет, чтобы рухнуть, а их система показала свою несостоятельность в течение двух месяцев. Немедленный успех служил единственным критерием, которым пользовался Франц-Иосиф, и, согласно этому критерию, старые консерваторы были обречены. Сеченьи и его сторонникам пришлось растерянно согласиться с Патентом от 26 февраля 1861 г., который якобы служил примечанием к Октябрьскому диплому, а на самом деле означал восстановление централизованного государства.

В Февральском патенте сохранились только названия Октябрьского диплома. Рейхсрат, в Дипломе расширенный королевский совет, увеличился до имперского парламента; сеймы, в Дипломе провинциальные парламенты, сократились до избирательных комиссий с некоторым правом голоса в местной администрации. Рейхсрат получил законодательную власть по всем вопросам, не отнесенным к компетенции парламентов, а их было немного; ему был придан настоящий парламентский вид с назначенной Палатой господ и Палатой депутатов в составе 343 человек. Венгерский сейм, как и все остальные, потерял свое значение; в качестве незначительной уступки ему разрешалось, если он пожелает, осуществлять оставшиеся полномочия в соответствии с законами 1848 г. Однако, как ни странно, в этот момент победы централистов Патент сделал еще один шаг к дуализму. В Дипломе размыто упоминалась необходимость того, чтобы невенгерские земли совместно занимались определенными делами; Патент практически предусмотрел эту необходимость и учредил, наряду с чрезвычайным рейхсратом, «узкий» рейхсрат, на котором не должны были присутствовать депутаты от Венгрии. В этом неуклюжем изобретении содержалось неявное признание того, что невенгерские земли представляли собой единство, более близкое и реальное, чем теоретическое единство Великой империи. В нем также признавалось, что венгерские земли являлись аналогичной имперской единицей и что Будапешт ставился в один ряд с Веной, а не с Прагой или Инсбруком.

Шмерлинг и его сподвижники были, в конце концов, практичными администраторами, а также догматичными централистами; и они понимали, что в Вене делалось многое для невенгерских земель, которые, строго говоря, не являлись «имперскими». Признанием этого стал «узкий» рейхсрат. Тем не менее они надеялись уменьшить контраст между Венгрией и остальной частью империи, перенеся часть административных дел из Вены обратно в провинции; сеймы, поскольку они уже были созданы, необходимо было чем-то занять, и Патент превратил их из законодательных органов в аппарат управления. Они перестали походить на государственные законодательные органы Соединенных Штатов и стали образом для советов английских графств. Это соответствовало современным либеральным взглядам как во Франции, так и в Германии, которые, унаследовав жесткий централизм от Французской революции, пытались смягчить его с помощью автономных местных органов власти. Более того, поскольку перед сеймами теперь стояли административные задачи, они нуждались в постоянном существовании, и Патент предусматривал «Комитет сейма», которому надлежало представлять сейм в отсутствие заседаний. Разумеется, бюрократы 1861 г. не собирались передавать сейму сколько-нибудь значительные административные полномочия; тем не менее со временем сфера местного управления расширилась, и после 1867 г. возник странный контраст. В Венгрии, традиционном очаге местной автономии, центральное правительство посягало на автономию за счет комитетов графств и, взывая к национальному духу, подчинило их своей воле. В Австрии, образце унитарного государства, провинциальные администрации вытеснили представителей центрального правительства и, заручившись национальной поддержкой, держали Вену в страхе. Когда в 1918 г. Габсбургская монархия пала, Венгрия являлась централизованным государством, а Австрия в административном отношении являлась федерацией.

В 1861 г. сеймы имели значение только как избирательные коллегии для рейхсрата. Выборы в сеймы сами по себе были непростым делом. Члены сеймов избирались четырьмя отдельными группами избирателей – крупными землевладельцами, торговыми палатами в городах, городскими избирательными округами и сельскими округами. Каждая «курия» действовала как отдельная группа по выдвижению депутатов в рейхсрат. Например, из 54 богемских депутатов 15 были выдвинуты курией крупных землевладельцев, 4 курией торговых палат, 1 представителями Праги, 15 городскими представителями, разделенными на одиннадцать географических групп, и 19 сельскими представителями, разделенными также на одиннадцать географических групп. Выбор делегатов осуществлялся по двум критериям: в пользу самих себя сеймы отдавали предпочтение собственности, а в пользу «Империи семидесяти миллионов» предпочтение отдавалось немцам. Избирательная система в каждом конституционном графстве по-прежнему была искажена в угоду богатства и городов; Бисмарк, консерватор, первым ввел всеобщее избирательное право, что дало перевес сельской местности. Это было также время «замысловатых избирательных прав» даже в Англии; и университетские избирательные округа сохранились как неудачная попытка сделать ставку на интеллект. Тем не менее в Англии злоупотребления имели историческое происхождение, тогда как в Февральском патенте они были изобретены искусственно.

Уникальной чертой такой избирательной геометрии^[29] был отбор в пользу немцев; имущественный ценз и перенаселенность городов сделали бы это в любом случае, так как немцы принадлежали к зажиточной и городской части населения, но и в городских и сельских избирательных округах отбор производился умышленно. В курии крупных землевладельцев не было необходимости это делать: они принадлежали к династическому сословию, готовому следовать приказам императора – за исключением Богемии, – даже если это означало отбор немцев. Так, в Карниоле, провинции почти исключительно словенской, курия крупных землевладельцев – четверть сейма – оставалась сплошь немецкой. Торговые палаты были немецкими организациями по определению. Избирательная геометрия доминировала в более открытых избирательных округах. Городам оказывалось преимущество за счет деревень; города и деревни получали преимущество за счет негерманских городов и деревень, особенно чешских. Так, немецкий городской депутат представлял 10 000 жителей; депутат чешского города – 12 000. Немецкий сельский депутат представлял 40 000 жителей, а чешский – 53 000. Более того, городские избирательные округа были сфальсифицированы – чешские пригороды отрезались и отходили к близлежащим сельским избирательным округам, так что Прага, и без того в основном чешская, имела не больше городского представительства, чем Либерец, который надежно был немецким. В Моравии города с населением 430 000 человек имели 13 депутатов; в стране с населением 1 600 000 человек имелось 11 депутатов. Самое ошеломляющее достижение избирательной геометрии было в Далмации, где у 400 000 южных славян было 20 представителей, а у 15 000 итальянцев – 23. Итальянцы считались самой бунтарской нацией, южные славяне – самой преданной, но даже это было преодолено притяжением одной исторической национальности к другой. И все же предпочтение итальянцев в Далмации и поляков в Галиции стало неким совершенствованием; суть избирательной геометрии заключалась в создании немецкого большинства в рейхсрате. В обмен на это искусственное превосходство немцы должны были помочь Шмерлингу в поддержании единства империи против венгров и в распространении власти Габсбургов в Германии.

Но даже привилегированные немцы не получили настоящей конституции. Февральский патент не содержал ни одного положения, необходимого для конституционного строя. Фраза о «сотрудничестве» сеймов и рейхсрата в законодательстве заимствовалась из Октябрьского диплома; ничего не говорилось о свободе печати, иммунитете представителей, независимости судебной власти или ответственности правительства; дозволялось набирать рекрутов в армию и повышать налоги (хотя новые налоги не вводились) без согласия рейхсрата; президента и вице-президента обеих палат назначал император, а в случае необходимости правительство могло издавать постановления, не дожидаясь заседания рейхсрата. Через два дня после издания Патента Франц-Иосиф потребовал от своих министров «торжественного обещания защищать трон от требований дальнейших уступок со стороны сеймов, рейхсрата или революционных массовых движений». И добавил: «Рейхсрату особенно нельзя позволять вмешиваться во внешние дела, в организацию армии или в дела высшего командования». Это высказывание определило политическую позицию, от которой Франц-Иосиф никогда не отступал.

Цель Шмерлинга состояла в том, чтобы привлечь немцев к великогерманской внешней политике, «Империи семидесяти миллионов». Вряд ли он брал в расчет мадьяр, которых призвал к примирению. Тем не менее не вызывало сомнения, что мадьяры не пошлют своих представителей в рейхсрат, где их 85 депутатов будут находиться в постоянном меньшинстве. Февральский патент предвидел такой отказ и в статье 7 предусмотрел, что, если сейм не сможет прислать своих представителей, в избирательных округах могут быть проведены прямые выборы. Обращение мадьяр к зависимым гражданам Венгрии представляло собой опасность, грозившую нарушением единства венгерских земель. Это положило конец любой слабой надежде на то, что венгры смогут «сторговаться» на основе Февральского патента. Однако в то самое время, когда Февральский патент выбросил за борт политику Сеченьи и уничтожил его влияние в Венгрии, Франц-Иосиф утешил его, пообещав, что статья 7 никогда не будет применяться. Ибо после краха баховской системы Франц-Иосиф никогда не придерживался полностью какой-либо политической линии. Он был полон решимости не попадать под влияние какого-либо всемогущего министра и, кроме того, скептически относился к любой политике. Столкнувшись с трудностями, недоступными его пониманию, он был готов позволить энергичному министру опробовать какую-нибудь конкретную панацею, в то время как сам готовил путь отступления на тот момент, когда эта панацея потерпит крах. Феодальный федерализм провалился. Теперь Шмерлингу предоставили шанс поэкспериментировать с мнимым конституционализмом. Франц-Иосиф не был обращен во мнимый конституционализм, ни тем более в реальный конституционализм, ни даже в идею принятия немцев в младшее партнерство.

Глава 9 Конституционный абсолютизм: система Шмерлинга, 1861–1865 гг

Система Баха следовала единой модели; система Шмерлинга основывалась на противоречиях. Февральский патент отменил Октябрьский диплом, хотя формально считался его дополнением. Несмотря на то что сам Патент был пропитан централизующим духом, он учредил провинциальные сеймы обязательными избирательными органами и, таким образом, придал им большее значение, чем они когда-либо прежде имели. Ни Диплом, ни Патент не признавали венгерских законов 1848 г., тем не менее с учреждением сейма венграм предоставили полную возможность высказывать свои требования и организовывать оппозицию правительству из Вены. Венгрия проявляла самое большее недовольство, а венгерское недовольство выливалось в самые эффективные действия, что являлось совместным достижением Сеченьи и Шмерлинга. Правовая позиция Венгрии не поддавалась определению. Шмерлинг и его сторонники считали, что ничего не изменилось, за исключением того, что Венгрии, как и другим провинциям, разрешалось проводить сейм; старые консерваторы утверждали, что традиционная конституция, уничтоженная Кошутом, была восстановлена, хотя и признавали, что правовые и социальные изменения, внесенные в период Баха, должны оставаться в силе до тех пор, пока сейм не примет иного решения; но подавляющее большинство венгров считало незаконным все, что произошло после начала гражданской войны осенью 1848 г. Они провели губкой по достижениям Баха, и то, что та же губка прошлась по низложению Габсбургской династии Кошутом и огузку парламента в Дебрецене, служило слабым утешением.

В отличие от Франца-Иосифа венгры извлекли урок из событий 1849 г. Кошут пытался создать великую Венгрию, раздувая венгерское неистовство, но вместо этого навлек на Венгрию бедствие, и даже теперь, находясь в изгнании, мог предложить лишь средство от поражения Габсбургов в новой войне с Наполеоном III. Стратегия союза с итальянским национализмом и духом Французской революции исчерпала себя, поскольку и то и другое потеряло ту силу, которой они когда-то обладали. Новая венгерская политика заключалась в примирении национальных меньшинств при сохранении основы Венгрии как национального государства; и десять лет габсбургского абсолютизма сделали эту политику возможной. Немецкая городская буржуазия теперь обращалась к мадьярской шляхте за либеральной системой, включавшей в себя их политические амбиции, и даже сербские и словацкие интеллигенты возлагали больше надежд на Будапешт, чем на Вену. Деак сместил Кошута с поста мадьярского лидера.

Ференс Деак, так же как и многие вожди английской революции XVII в., сочетал в себе два источника, из которых черпал свою силу его класс: он был и землевладельцем, и юристом. Он был достаточно близок к земле, чтобы избавиться от прихотей магнатов, часто посещавших венский двор, и при этом у него хватало житейского опыта, дабы избежать решительных отказов необразованных деревенских помещиков. Он слыл мастером правовых маневров, но, что странно для юриста, сам не обладал каким-либо честолюбием. Его единственной целью было найти безопасное место для исторической Венгрии в современном мире; и здравый смысл подсказывал ему, что мадьяры не могли удержать великую Венгрию как против подвластных наций, так и против Габсбургов. Защищая свою стратегию, он говорил: «Мы должны признать, что сами по себе мы не великое государство». Он понимал, в отличие от Кошута, что Венгрия стала великой только в союзе с империей Габсбургов; он также понимал, чего не понимали старые консерваторы, что Венгрия оставалась великой только благодаря неустанному сопротивлению посягательствам Габсбургов. Осторожность и тактические навыки побудили его примирить другие национальности и таким образом предотвратить возобновление событий 1848 г. Тем не менее он сочувствовал их притязаниям не больше, чем Кошут, и не видел подлинного сотрудничества между разными народами. Его уступки носили тактический характер, и он также намеревался «мадьяризировать» всех жителей Венгрии, хотя и более хитрым способом. Это зло лежало в основе его политики и в конце концов отравило все его великие достижения. Умеренность Деака была расчетливой, а умеренность его последователей оказалась еще более расчетливой – она возникла только из их опыта общения с «баховскими гусарами» и ослабла по мере того, как угасали воспоминания.

Сейм, собравшись в апреле 1861 г., отказался вести себя как традиционный сейм старых консервативных мечтаний. Избранный на основе представительного избирательного права в 1848 г., он претендовал на то, чтобы быть парламентом, а не сеймом, и заявил о своей преемственности с парламентом 1848 г.; однако для этого многого не хватало – не хватало ответственного правительства и представительства как от Хорватии, так и от Трансильвании. У старых консерваторов не было ни одного члена ни в одной из палат. Большинство магнатов и меньшинство джентри из нижней палаты смотрели на Деака. Большая часть джентри во главе с Кальманом Тисой (венгерским премьер-министром) по-прежнему оставались «кошутитами», не имевшими никакой другой программы, кроме сопротивления. Не могло быть и речи о направлении делегатов в рейхсрат в Вене, как это предписывалось Февральским патентом. Единственный вопрос заключался в том, каким образом следует подавать протест против незаконности Диплома и Патента. Тиса и его соратники утверждали, что, поскольку сейм являлся незаконным органом, а Франц-Иосиф – незаконным правителем, они должны ограничиться резолюцией. Деак возражал, что, поскольку Франц-Иосиф фактически правит как венгерский король, они должны действовать традиционным методом обращения к короне. Достаточное количество членов партии «резолюции» воздержалось, чтобы отдать предложению Деака большинство голосов, а позже вся партия «резолюции» приняла его лидерство. Экстремисты не обратились к умеренности; они использовали искусство и сильный характер Деака только как средство для достижения своих целей.

Обращение Деака, хотя и скромное по форме, было бескомпромиссным по существу: оно утверждало легитимность законов 1848 г. и отказывалось вести переговоры с королем, пока эти законы не будут восстановлены. Это положило конец всяким надеждам старых консерваторов на возвращение к традиционному «торгу» между королем и сеймом. Им было бесполезно советовать Францу-Иосифу дать примирительный ответ, который проложил бы путь к соглашению; договориться было явно невозможно. Сеченьи и Уэй, два венгерских министра, были отправлены в отставку. Их места заняли двое венгров, так долго отсутствовавших в Венгрии, что они стали, по крайней мере так заявлялось, лояльными австрийцами: Форгач был губернатором Богемии, а дипломат Морис Эстерхази, позабывший мадьярский и так и не овладевший немецким, использовал французский в качестве своего обычного языка. По предложению Шмерлинга венгерское обращение было встречено ультиматумом: сейм должен незамедлительно назначить делегатов в рейхсрат. Когда в этом было отказано, сейм сразу же распустили. Перед тем как разойтись, сейм единогласно принял резолюцию о том, что первыми задачами свободного венгерского парламента будет удовлетворение тех требований наций, которые не противоречат политической и территориальной целостности Венгрии: установить политическое и гражданское равенство для всех религий, включая евреев, и уничтожить все пережитки феодализма. Деак ошибочно приписал имперскому правительству некоторое политическое искусство; он заранее предостерег от любого обращения Габсбургов к немадьярам или к низшим слоям Венгрии – обращения, которого на самом деле так и не последовало.

Шмерлинг не годился на роль соперника Деака. Его единственным преимуществом перед Бахом было более здравое обращение к немцам империи, что еще сильнее, чем когда-либо, отвернуло его от других наций. Теперь настал момент для его coup ae theatre (государственного переворота). 23 августа он зачитал в рейхсрате декларацию, в которой действия правительства описывались как действия и резолюции императора. Когда он дошел до фразы «Конституция Венгрии была не только нарушена революционным насилием, но и признана недействительной по закону, а также отменена „фактически“», его речь была прервана бурными аплодисментами немецких представителей. Спустя десять дней рейхсрат принял резолюцию в поддержку венгерского курса Шмерлинга. Это был символический акт: немцы отказались от своих прежних либеральных принципов и вступили в союз с династией, который так и не был окончательно прерван впоследствии. Дух Октябрьской революции 1848 г. был погашен до его искусственного возрождения в мрачные октябрьские дни 1918 г.

Закат германского либерализма неизбежно оказал решающее влияние на историю Европы. До 1848 г. либералы повсюду были убеждены в окончательной победе своих идей. Однако вместо победы в 1848 г. революция потерпела поражение, и успех остался за ненавистными династиями. Во Франции революция 1848 г. также потерпела крах; это поражение стало лишь эпизодом в столетии революций, и успех Наполеона III не помешал возвышению Гамбетты или Клемансо. В Германии революция 1848 г. стала единичным событием, и немецкие либералы смирились с поражением. Некоторые либералы, наиболее упорные, перебрались из Германии в свободную Америку, некоторые обратились к революционному социализму, а некоторые остались либералами, хотя и без особой надежды. Большинство преклонялись перед успехом и были готовы оставить династии у власти при условии, что они осуществят некоторые цели либеральной программы; так австро-немецкие либералы перешли к Габсбургам в 1861 г., а прусско-немецкие либералы отреклись от Гогенцоллернов в 1866 г. Капитуляция не была преднамеренной; либералы искренне убедили себя, что их династия обратилась к либерализму. Система Баха зависела от поддержки немецких бюрократов среднего класса; исповедуя своего рода якобинизм, она отменила классовые привилегии и национальные законодательства. Это превратило Австрийскую империю в обширную зону свободной торговли, чрезвычайно повысив значение Вены как финансового и торгового центра. Шмерлинг избавил немцев от остатков угрызения совести; он дал им парламент и предложил в качестве внешней политики «Империю семидесяти миллионов». Габсбурги, казалось, стали знаменосцами великой Германии. Это привлекло к себе не только австрийских немцев, но и многих немцев за пределами Австрии. Между 1861 и 1866 гг. умеренные либералы в Германии время от времени обращались к Пруссии, полагая, что там можно добиться какого-то реального результата; бывшие радикалы 1848 г. стали сторонниками Австрии. Этому имеется поразительная иллюстрация. В октябре 1848 г. левое крыло франкфуртского парламента послало двух делегатов поддержать венскую революцию. Оба попали в руки Виндишгретца. Один, Роберт Блюм, был казнен, другой, Фребель, также приговоренный к смертной казни, был помилован и бежал в Америку. Этот самый Фребель вернулся в Вену в качестве памфлетиста, находящегося на службе у Шмерлинга; он послужил первым толчком к встрече немецких князей во Франкфурте в 1863 г. – последней заявке Габсбургов на главенство в Германии.

Австрийские немцы были поглощены немецкой проблемой, и у них не хватало ни времени, ни понимания проблемы Австрийской империи. Не имея за собой предыстории, они осуждали все старые традиции как неизбежно консервативные и, выступая против Венгрии, полагали, что продолжа ют то же самое революционное дело, которой французские радикалы вели против Вандеи. По исторической случайности немцы пользовались «национальной» свободой (то есть употреблением своего языка), даже когда династия была наиболее реакционной; поэтому они не могли понять требований других наций в отношении национальной свободы, тем более что эти требования были направлены скорее против их собственной культурной монополии, чем против власти династии. Они с готовностью поступились бы своим провинциальным патриотизмом в Тироле или Штирии ради великой Австрии – так почему бы другим не сделать то же самое? Кроме того, национальные движения действительно запятнали себя реакцией и консерватизмом. Неисторическим народам не хватало городского среднего класса, и они повсеместно входили в союз с местной знатью. Даже венгерское движение говорило на историческом, законном языке, отталкивающем современный либерализм, и, казалось, было озабочено лишь сохранением привилегий мадьярской аристократии. В 1860-х гг. федерализм мало что мог посоветовать. Соединенные Штаты были погружены в Гражданскую войну; Германская конфедерация являлась не более чем препятствием на пути к либеральным целям; а в Австрии Октябрьский диплом, реальное выражение федерализма, служил бесстыдным способом возрождения политического феодализма. Немецкие либералы, разочаровавшись в своих силах, искали союзников; им пришлось выбирать, как они считали, между династией, которая, со всеми ее прошлыми ошибками, только что приняла конституцию и сохранила бы Австрию как великое германское государство, и политикой, которая разрушила бы империю ради консервативной знати.

Либералы осознавали конституционные недостатки Февральского патента и намеревались их исправить. Однако, лишенные всякого представления об истории или порядке, основанном на медленном развитии верховенства права, они так и не поняли его основного недостатка: это был акт имперского абсолютизма, дарованный по милости как временное средство и который мог быть отменен по желанию. Рейхсрат добился своего положения не путем борьбы, и поэтому, несмотря на парламентское подобие, был органом, лишенным власти. Немцы полагали, что, так как они составляют большинство в рейхсрате, правительство зависит от них. Но фактически, поскольку их большинство опиралось на «электоральную геометрию», это они зависели от правительства. Немцы получили поддельное большинство в поддельном парламенте, взамен они отказались от своих либеральных принципов, преградили путь к сотрудничеству с другими народами империи и обязались поддерживать династию, каковой бы ни была ее политика. Короче говоря, они уничтожили возможность роста любой имперской концепции отличной от инструмента династической воли к власти. Немцы являлись более политически зрелыми, чем другие народы монархии, поэтому ответственность, лежавшая на них, являлась более тяжелой, а их решение – более преступным. Ибо решение, принятое в 1861 г., стало роковым для стабильности и мира в Центральной Европе.

Укрепив союз между немцами и династией, Шмерлинг полагал, что он добился большого успеха; на самом деле он всего лишь вернулся к системе Баха. В Венгрии система автономии графств была вновь приостановлена, и баховские управленцы, поддерживаемые значительной армией пополнения, вернулись на свои посты. Шмерлинг намеревался дать Венгрии опомниться; тогда она снова смогла бы иметь ограниченный сейм образца 1861 г. «Мы можем подождать!» – таков был общий итог его венгерской программы. Но империя ждать не могла: единственной причиной конституционного эксперимента 1861 г. была необходимость в быстром результате. Система Баха, без сомнения, уничтожила бы венгерский сепаратизм и создала бы единую империю, если бы она оставалась непоколебимой в течение двух или трех поколений; за десять лет она была разрушена внешней войной, и теперь внешние события оказались более угрожающими, чем в 1859 г. Все понимали, что абсолютизм Шмерлинга в Венгрии не мог сохраняться долго, даже Шмерлинг и его коллеги определяли его как временный; и мадьяры стали гораздо увереннее в себе в результате выборов в сейм. Существовала ли вероятность, что они уступят Шмерлингу там, где они выстояли против Баха? Между династией и мадьярами установилось равновесие, неявно подразумеваемое даже в системе Шмерлинга: ни одна сторона не могла разрушить другую, но и ни одна не могла стать великой без другой. Равновесие можно было бы сохранить, только привлекая неисторические славянские народы. Национальное высокомерие не позволяло это мадьярам; союз с немцами запрещал это династии. И тем не менее не оставалось другого способа, при помощи которого Шмерлинг мог бы добиться успеха.

С самого начала было ясно, что в системе Шмерлинга не имелось места для чехов, которые стали главными проигравшими в результате отмены Октябрьского диплома. Будучи одновременно неопытными и амбициозными, чешские лидеры принимали в те годы решения, столь же судьбоносные и ошибочные, как и решение немцев. В самом начале чешский национализм мог бы стать программой защиты демократических прав: чехи не были обременены, подобно мадьярам, крупной аристократией, а также не были, подобно немцам, связаны с имперским прошлым. Паласки, с некоторыми колебаниями, выдвинул в Кромержиже чисто национальную программу, выступая за передел Австрии на новые национальные образования. Это требовало слишком многого от других чешских лидеров. Чем слабее становилось их нынешнее положение, тем больше оно нуждалось в подкреплении исторического вздора; и таким образом сыновья чешских крестьян выступили претендентами на наследство почившего королевства Богемии. Национальная программа означала бы потерю Силезии, теперь в основном немецкой и польской, что угрожало бы Моравии, где чешское большинство все еще бездействовало; она подразумевала даже раздел Богемии. В конце концов, национальные границы, как и естественные границы, отстаиваются только тогда, когда они предполагают присоединение территории. Новая чешская национальная единица стала бы более крупной, чем историческая Богемия, если бы в нее вошли венгерские словаки; и эта идея была выдвинута некоторыми экстремистами на Славянском конгрессе в 1848 г. События 1848 г. сделали венгерскую границу незыблемой. Экономически это мало что значило, политически и, прежде всего, культурно это значило гораздо больше; и после 1848 г. больше не происходило такого свободного перемещения славянских интеллектуалов через венгерскую границу туда и обратно, какое происходило в Австрии времен Меттерниха. Кроме того, давление мадьярского национализма оттолкнуло немногочисленных словацких интеллектуалов от их прежних чешских связей. Первые словацкие литературные формы намеренно основывались на крестьянских диалектах Западной Словакии, как более близких чешскому. Они казались чужды ми для основной массы словацких крестьян, и, чтобы спасти их от мадьяризации, словацкая интеллигенция 1860-х приняла вместо них диалект Центральной Словакии. Таким образом, дабы противостоять мадьярской опасности, словаки были вынуждены стать отдельной нацией; и чем незыблемее становилась венгерская граница, тем более четко обособленными становились словаки. В 1848 г. еще можно было представить себе изменение венгерской границы, но после Кошута граница казалась вечной, и династия и даже чехи воспринимали ее как таковую.

Поскольку Венгрия не могла быть предана забвению, ее примеру последовали, и чешские интеллектуалы подхватили венгерское отстаивание традиционных прав, хотя у них не было традиционных прав для отстаивания. Пример Венгрии привел чешских интеллектуалов к союзу с феодальной аристократией, которая также – правда, по совершенно иным причинам – требовала создания автономной Богемии. Этот союз закрепился в период смуты, последовавшей за выходом Октябрьского диплома: дворянство покровительствовало чешской культуре, интеллектуалы отстаивали права богемской короны. Сделка оказалась столь же неудачной, как и та, которую немцы заключили с династией. Знать, оторванная от народа Богемии, не заботилась о чешском освобождении, которое могло означать только освобождение их собственных крестьян; Клам-Мартиник и ему подобные стремились всего лишь создать искусственное феодальное государство, которым они могли бы управлять без вмешательства бюрократии, либерализма или современной промышленности. Чешским лидерам пришлось говорить на языке феодального консерватизма, им также пришлось отказаться от экономических претензий своих крестьян, чтобы выступить единым фронтом не только с богемскими землевладельцами, но и с антилиберальными аристократами из немецких земель. Однако богемская знать, несмотря на разговоры о правах короны святого Вацлава, не могла представить себе систему, в которой венский двор не являлся бы центром их существования. И с их подачи чешские лидеры, не без протеста, согласились присутствовать на заседании рейхсрата. Это не дало им ничего, кроме того, что они стали объектом немецкого издевательства; и когда в июне 1863 г. они вышли из состава рейхсрата, это также обернулось для них лишь демонстрацией слабости по сравнению с мадьярами. Когда венгры бойкотировали рейхсрат, они свели его к «узкому» рейхсрату в соответствии с Патентом: без Венгрии великая империя существовать не могла. Когда чехи отозвались от участия, это привело только к тому, что дела пошли более гладко. Фактически даже богемский сейм не остановил чешский отказ от участия – немецкие депутаты просто оказались в более сильной позиции, чтобы противостоять богемской автономии. Таким образом, чехи проиграли оба пути: аристократическая программа «историко-политических личностей» не имела под собой никакой реальной основы и поэтому не могла быть получена от империи в результате конфликта; их союз со знатью препятствовал сотрудничеству с немецкими либералами и даже с другими славянскими народами.

К тому же союз Шмерлинга с немцами не позволял ему обращаться к подвластным нациям Венгрии. Эти порабощенные народы, поначалу отрицаемые Кошутом, а затем подчиненные централизму Баха, могли быть завоеваны любой стороной, которая предлагала им хоть какую-то толику национального существования. Под защитой оккупационной армии сербы и словаки возродили, хотя и в более скромной форме, национальные требования 1848 г. Но система Баха уничтожила их доверие к Вене, и они обратились, но без особого успеха, в сейм в Будапеште. Их подозрения были вполне обоснованными. Габсбурги, самая консервативная династия XIX в., не могли действовать заодно с крестьянством против мадьярских господ, которые, несмотря на свое бунтарство, обладали традицией и богатым прошлым. Немецкие либералы, сами находившиеся в конфликте с чехами, не могли поддержать притязания более отсталых народов, еще меньше понимавших потребности Великой империи. Делегации сербов и словаков в Будапеште свидетельствовали об искусности Деака и политической некомпетентности Шмерлинга.

Хорватия и Трансильвания, прилегающие к Венгрии части, управлялись с той же некомпетентностью. Хорватия являлась ключевой точкой восстановления Габсбургов в 1848 г.; и в качестве реванша ей достался крах своего исторического положения и жестокость «баховских гусар». Старым консерваторам, свергнувшим систему Баха, не было никакого дела до Хорватии, ибо, будучи венгерскими патриотами, они поддерживали исторические права только тогда, когда эти права действовали во благо Венгрии, а Октябрьский диплом использовался в Хорватии лишь задним числом. Хорватское дворянство взяло за образец Венгрию. Они также отвергли Октябрьский диплом в качестве безвозмездного дара и, потребовав всех законных прав своего сейма 1848 г., отказались посылать делегатов как в Вену, так и в Будапешт. Деак в очередной раз проявил свою мудрость: он объявил, что Венгрия не настаивает на законности присоединения Хорватии к Венгрии в 1848 г., и предложил хорватам «чистый лист», на котором можно написать условия их нового партнерства. Шмерлинг был просто взбешен призывом к историческим правам: хорватскому сейму бесцеремонно приказали направить делегатов в рейхсрат, а после отказа он был тут же распущен. Шмерлинг обрадовался происходящему; несмотря на свое хвастовство в рейхсрате, он не хотел видеть хорватов в Вене, где они усилили бы чешскую оппозицию против его верных, подчиненных немцев.

Наибольшее смятение царило в Трансильвании. В 1848 г. трансильванский сейм проголосовал за собственную отмену и присоединение Трансильвании к Венгрии. В то же время румыны, ранее не имевшие ни права голоса, ни легального существования, получили ограниченное избирательное право. Если историческая доктрина что-то значила, то Октябрьский диплом с его руководящим принципом возврата к 1847 г. подразумевал возрождение трансильванского сейма; с другой стороны, если Трансильванию следовало рассматривать как часть Венгрии, то румыны должны были получить право голоса, которое являлось частью объединения в 1848 г. Старые консерваторы пытались заполучить и то и другое. Как венгерские патриоты, они не отказались от завоеванного Венгрией; будучи реакционными землевладельцами, они выступали против предоставления избирательных прав румынским крестьянам. Благодаря их сопротивлению трансильванский сейм не собирался до ноября 1861 г. Здесь была более безопасная почва для Шмерлинга претворять в жизнь свою доктрину объединенной империи. Румыны, отсталые и беззащитные, подчинились бы центральному правительству и использовали бы свои голоса, чтобы вытеснить мадьяр и секлеров в пользу лояльных саксонцев; даже в случае избрания нескольких румын у них отсутствовали славянские настроения, которые связали бы их с чешской консервативной оппозицией. В 1863 г. в рейхсрате появились саксонские делегаты из Трансильвании, и Шмерлинг смог провозгласить его полномочным рейхсратом объединенной империи. На самом деле этот объединенный рейхсрат опирался на поддержку только немцев, а все остальные национальности либо молчали, либо находились в оппозиции.

Шмерлинг представил Австрийскую империю как германское государство; логическим следствием этого послужила ставка Австрии на господство в Германии. Подобной логики не хватало при Габсбургском дворе. Тогда как Шмерлинг вызвал отклик в национальных настроениях немцев, Рехберг, ученик Меттерниха, оставался министром иностранных дел и пытался возродить консервативный союз с Пруссией. Угроза Шмерлинга помогла Бисмарку прийти к власти в Пруссии, и Бисмарк приготовился к конфликту; Рехберг держал подальше от рук Шмерлинга оружие националистического энтузиазма, без которого этот конфликт был бы невозможен. В 1863 г. Шмерлинг увлек Франца-Иосифа идеей проведения реформы Германской конфедерации под руководством Австрии. Практическим выражением этой политики стала встреча немецких князей во Франкфурте в августе 1863 г., ставшая последним германским собранием под председательством Габсбургов. Успех Шмерлинга оказался иллюзорным: Рехберг, а не Шмерлинг сопровождал Франца-Иосифа во Франкфурт и поддерживал дискуссии в безопасном консервативном русле. Тем не менее Шмерлинг не мог бы поступить лучше: будучи слугой династии, он думал только о сотрудничестве с другими германскими династиями, и это не приносило удовлетворения глубоко укоренившемуся чувству немецкого национализма. Более того, король Пруссии, величайший из германских князей, отказался приехать во Франкфурт, и эти князья ничего не стали делать без него. Осенью 1863 г. Пруссия окончательно отклонила требование Австрии о включении в состав Цольферайна^[30], которое Рехберг выдвинул ради консервативной солидарности, а Шмерлинг – ради «Империи семидесяти миллионов». Это стало решающим моментом в германских, а значит, и в австрийских делах; отныне консервативная и либеральная политика одинаково вели к войне.

В этой войне Австрии не хватало союзников. Франц-Иосиф никогда бы не отказался от остатков своих итальянских земель, считая, что обладание ими во все времена служило платой за поддержку Наполеона. Польское восстание осенью 1863 г. завершило отход от России. Пока Бисмарк делал эффективные жесты в сторону России, Австрия делала бесполезные жесты в сторону поляков, по большей части для того, чтобы сохранить поддержку польской аристократии в Галиции, единственных союзников Шмерлинга, помимо немцев. Кроме того, новые короны всегда вводили в искушение Габсбургов, и Франц-Иосиф даже сейчас мечтал о Польском королевстве Габсбургов. Тем не менее он не стал безоговорочно сотрудничать с западными державами, Англией и Францией, и таким образом упустил последний шанс вырваться из изоляции. Такая же неразбериха произошла и в шлезвиг-гольштейнском вопросе^[31], возникшем в начале 1864 г. Шмерлинг утверждал, что Австрия должна помочь освободить герцогства, дабы удовлетворить требования Германии; Рехберг заверял, что она будет действовать только в сотрудничестве с Пруссией, тем самым оскорбляя либеральный энтузиазм, к которому намеревался взывать Шмерлинг. В августе 1864 г. Рехберг также достиг кратковременного успеха. Столкнувшись с осложнениями шлезвиг-гольштейнского вопроса, Бисмарк, возможно не от чистого сердца, предпринял последнюю попытку вернуться к консервативному партнерству Меттерниха. Шёнбруннское соглашение, составленное Бисмарком и Рехбергом, служило союзом против «революции» – против немецкого либерализма, против Италии и против Наполеона III. Выдвинутый союз предлагал Австрии возрождение итальянской гегемонии, что Меттерних сделал центром своей системы. Однако подразумеваемой ценой было признание Пруссии как равной в Германии, а Франц-Иосиф всегда это отвергал. Кроме того, союз против революции не распространялся на Венгрию; и Бисмарк поставил необходимым условием, чтобы Австрия «сместила свой центр тяжести в Будапешт», игнорируя тот факт, что это означало отказ от германского курса в Юго-Восточной Европе – или, возможно, отстаивая его именно по этой причине. Прежде всего пакт Рехберга – Бисмарка не обеспечивал Австрии безопасность против России на Ближнем Востоке. Тем не менее миролюбивая русская политика на Балканах являлась необходимой основой для системы Меттерниха; по правде говоря, после Оломоуцкого соглашения и Крымской войны не оставалось ни единого шанса на возрождение Священного союза. И Франц-Иосиф, и Вильгельм I Прусский отклонили проект своих советников. Вильгельм I не стал бы выступать в качестве сателлита Австрии; Франц-Иосиф надеялся получить преимущества, предлагаемые как Шмерлингом, так и Рехбергом, не связывая себя ни с тем ни с другим. Тугодумный, упрямый и честолюбивый, он со всех сторон пытался ухватить призы, ускользавшие от него, и полагал, что откладывание решений составляет суть политики.

После августа 1864 г. политика Рехберга потерпела такой же полный крах, как и политика Шмерлинга после августа 1863 г. Единственный вопрос заключался в том, чья провалится первой. В последний раз Шмерлинг имел удовольствие увидеть своего соперника в октябре 1864 г. Австрийская внешняя политика отказалась от всех принципиальных усилий и вернулась к династическому эгоизму. Менсдорф, новый министр иностранных дел, принадлежал к высшей знати, но, будучи солдатом, поддерживал сильную центральную власть. Он вступил в должность только по приказу императора и, не доверяя своим собственным суждениям или способностям, обратился за советом к Эстерхази, министру без портфеля. Эстерхази был худшим из советников, отчаявшимся консерватором, его предвидение обострялось уверенностью в поражении – он видел опасности в любой политике и ни в одной спасение. Он не испытывал симпатии к призыву Шмерлинга к немецкому либерализму и не питал надежды на консерватизм Рехберга. Он верил только в то, что династия должна защищать свое величие и уйти с честью; поэтому он отказался запятнать эту честь попытками подкупить кого-либо из врагов, угрожавших монархии Габсбургов. Короче говоря, он объединил мнение Меттерниха о слабости Австрии с политикой изоляции Шварценберга, которая основывалась на вере в силу Австрии.

Эстерхази был именно человеком Франца-Иосифа. Оба желали сохранить величие империи, и оба понимали, что это невозможно сделать. Оба были убеждены в непреодолимой силе австрийских врагов, и оба отказались запятнать свою совесть переговорами с кем-либо из них. Возвышение Эстерхази угрожало Шмерлингу, поскольку Эстерхази, хотя и был эмигрантом, по-прежнему оставался венгром, и благодаря его влиянию старые консерваторы тоже взялись восстанавливать утраченные позиции при дворе. Более того, к концу 1864 г. Шмерлинга покинули даже его немецкие сторонники. Поначалу немцы приветствовали Шмерлинга как «отца конституции» и рассчитывали на его помощь в устранении недостатков Февральского патента. Вскоре стало ясно, что Шмерлинг не симпатизировал либеральным принципам и считал дебаты в рейхсрате неприятным вмешательством в слаженную работу бюрократической машины. Кроме того, своим положением он был обязан тому, что убедил императора в отсутствии всех качеств настоящей конституции в Февральском патенте. Либеральная вера в Шмерлинга возродилась после франкфуртской встречи и первых шагов Австрии в деле Шлезвинг-Гольштейна; она снова рухнула, когда Австрия согласилась с направлением политики, противоречащим немецким национальным настроениям. Немцы в рейхсрате наконец осознали, что династия не обратилась к либерализму, как они так слепо предполагали в 1861 г., и принялись искать союзников, дабы навязать либерализм династии. Поскольку немцы не отказывались от искусственного превосходства, которое им обеспечивала «электоральная геометрия», таким союзником могла быть только Венгрия. Таким образом, в 1848 г. они вернулись к идее германских радикалов: господство мадьяр в Венгрии стало ценой, которую они заплатили за немецкое господство в остальной части Австрии. Немцы больше не поддерживали попытку Шмерлинга сломить сопротивление венгров, а в зимнюю сессию 1864–1865 гг. угрожали даже субсидиями, необходимыми для военного ведомства. Франц-Иосиф согласился на Февральский патент только при условии, что рейхсрат не будет вмешиваться в дела армии; теперь это условие было нарушено, а вместе с ним падение Шмерлинга стало неизбежным.

Развитие событий в Венгрии нанесло Шмерлингу последний удар. Весной 1865 г., с приближением войны, даже он не мог больше ждать и предложил еще раз созвать венгерский и хорватский сеймы. Это было пустое предложение: венгры, отказавшиеся от имперских требований в 1861 г., вряд ли сложили бы оружие перед правительством, которому гораздо больше угрожала война. Единственным результатом заседания сейма стало бы усиление венгерского сопротивления и дискредитация империи в глазах Европы. Это был шанс для Деака. Между 1861 и 1865 гг. он тоже довольствовался ожиданием, хотя и с большим основанием; он жил уединенно в своих поместьях, не высказывая никаких политических убеждений. Теперь его контакты со стары ми консерваторами при дворе подсказали ему, что Шмерлинг обречен и что пришло время предложить Францу-Иосифу перспективу компромисса. Влияние Деака в Венгрии неуклонно росло в течение четырех лет его молчания, которое закончилось сразу же с изменением позиции Кошута в эмиграции. Кошут теперь разочаровался в новой войне за независимость в союзе с Италией и Наполеоном III и, движимый ненавистью к Габсбургам, наткнулся, наконец, на единственную политику, которая могла бы обеспечить стабильность Центральной Европы без Габсбургов. Позже он начал выступать за создание свободной Дунайской конфедерации Венгрии с Сербией, Румынией и Хорватией – даже если ценой стала бы федеральная столица в Белграде. Это означало обращение к мадьярам с просьбой принять славянских крестьян как равных, на что последователи Кошута сразу же воскликнули: «Лучше Вена, чем Белград!» По иронии судьбы, единственное мудрое предложение, сделанное Кошутом, одним ударом уничтожило его влияние в Венгрии.

Таким образом, путь для Деака был очищен, и в серии газетных статей в апреле и мае 1865 г. он выдвинул свою программу компромисса: как только законная конституция будет восстановлена, Венгрия признает требования империи и будет осуществлять их на основе равенства с австрийскими землями. Это была программа, по которой Франц-Иосиф мог вести переговоры. Для своей империи у него имелись «системы», и он был полон решимости лишь поддерживать величие и вооруженную мощь династии, оставаясь безразличным к доктрине, на которой должно основываться это величие. Статьи Деака сразу же отправили Франца-Иосифа в Будапешт; впервые он вел себя строго как венгерский король, избегал любых упоминаний об империи и заявил о своем намерении уважать законные пожелания венгерского народа. Попытка сломить венгерское сопротивление была пресечена, и 30 июля 1865 г. Шмерлинг и преданные ему министры были отстранены от должности.

Глава 10 Конец старой Австрии, 1865–1866 гг

Шмерлингу не удалось сломить сопротивление мадьяр, и он утратил контроль над немцами. Франц-Иосиф, хоть и вступивший на другой путь, все еще оставался далек от мысли передать свою власть либо мадьярам, либо немцам. Последнее заявление Деака, казалось, давало некоторую надежду на сделку, которая не нанесла бы ущерба величию империи. А на западе альтернативой фиктивному конституционализму, по мнению императора, являлся не настоящий конституционализм, а отсутствие конституции вообще. И мадьяр, и немцев лишили депутатского мандата: с мадьярами еще предстояло заключить сделку, а немцев обвинили в либеральной «нелояльности». Единственной альтернативой оставалось консервативное дворянство, сторонники Октябрьского диплома, а новым правительством стало «Правительство графов»^[32]. Это не было простым возвратом к ситуации 1860 г.: тогда господствовали венгерские магнаты, и федерализм не имел большого значения при Голуховском, государственном министре. Теперь старые консерваторы Венгрии исчезли, и федерализм нужно было проводить более серьезно, чтобы противостоять требованиям немецких либералов. Рихард Белькреди, новый государственный министр, происходил из моравских аристократов, а не поляков, и для него псевдоисторические планы консервативной партии были реальностью. Белькреди был человеком смелым, обладавшим большим административным опытом; подобно лучшим австрийским аристократам, он глубоко переживал за величие империи, но искренне верил, что этому величию лучше всего послужит восстановление того положения аристократам, которым они фактически никогда не обладали. Франц-Иосиф думал только о Венгрии и полагал, что назначение Белькреди приведет также к соглашению с Венгрией. Белькреди вообразил, что ему поручили осуществить федеративное преобразование империи и тем самым сделать уступку Венгрии безопасной. Это заблуждение вызвало глубокое разочарование императора и министра.

Белькреди не представляло труда изменить политику Шмерлинга. Наихудшим проступком Шмерлинга в глазах Венгрии являлся допуск саксонцев из Трансильвании в рейхсрат. Теперь это было отменено. Трансильванский сейм, благосклонный к Вене, был распущен, и избран новый, составленный в пользу мадьяр; его единственная задача состояла в том, чтобы проголосовать за присоединение Трансильвании к Венгрии. Бойкот рейхсрата чехами был одобрен, и Франц-Иосиф объявил о своем намерении стать королем Богемии, а также королем Венгрии. Рейсхрат распустили. Более того, Февральский патент был полностью «приостановлен» на том основании, что он не мог действовать в одной части империи, пока император вел переговоры о его изменении с другой. Консервативная знать приветствовала исчезновение Февральского патента и последовавшее за этим поражение немецких бюрократов; а Франц-Иосиф пребывал в восторге от избавления от «конституционной» угрозы. И все же настоящим победителем стала Венгрия. Австрийские земли полностью потеряли общественное мнение и не смогли быть использованы против Венгрии; вместо того чтобы вести торги с Австрией, Венгрия торговалась непосредственно с императором. Габсбурги и мадьяры стали равными, что заблаговременно гарантировало победу Венгрии.

Как только система Шмерлинга была уничтожена, политические ресурсы Белькреди оказались исчерпаны. Он не мог предложить ничего лучшего, чем выжидательная политика Шмерлинга: Шмерлинг ждал, когда венгры примут Февральский патент; Белькреди ждал, когда они примут Октябрьский диплом. Венгры не приняли бы ни того ни другого: они требовали восстановления конституции 1848 г. только с такими изменениями, которые они сами добровольно предложили бы. Это требование возобновили, когда венгерский сейм собрался еще раз в начале 1866 г. Правительство Белькреди предложило Венгрии только восстановление автономии графств и сейм с некоторыми административными полномочиями; Деак требовал подотчетного правительства, предусмотренного законами 1848 г. Деак стремился сделать это требование приемлемым для императора, изложив договоренности с остальной частью империи, которые его под отчетное правительство будет осуществлять в венгерском парламенте. Комитет сейма под руководством Деака определил общие вопросы монархии, в которых будет участвовать Венгрия, и предложил, чтобы они решались делегациями венгерского и австрийского парламентов. Эти делегации значительно продвинулись вперед по сравнению с депутациями, которые первоначально предлагал Деак: им надлежало стать независимыми органами, не связанными никакими обязательствами и не подотчетными перед двумя парламентами, которые их выдвинули, а в случае разногласий им надлежало заседать как единый орган и принимать решение большинством голосов.

Это соглашение, краеугольный камень дуализма, созданного в 1867 г., казалось, означало отказ от независимости Венгрии, на которой Деак всегда настаивал, ибо внешняя политика и вытекающие из нее военные потребности были бы навязаны венгерскому парламенту большинством делегаций, и не было бы министерств иностранных дел и военных ведомств, подотчетных перед венгерским парламентом. Это стало окончательным разрывом с Венгрией Кошута 1848 г. и окончательной уступкой имперскому требованию величия. Однако это рассматривалось не как уступка, а как усиление венгерского могущества. Венгерская делегация, сплоченная мадьярской солидарностью, всегда голосовала бы как единое целое; австрийская делегация делилась на немцев и славян, так что Венгрия навязала бы свою волю и политику всей империи. Этот аргумент никогда бы не пришел в голову Деака, чье видение ограничивалось внутренними делами Венгрии и утверждением верховенства закона. То, что Деак принял аргумент и сделал его своим собственным, послужило первым признаком влияния Юлиуса Андраши, которому теперь предстояло сыграть решающую роль в становлении дуализма. Молодой Андраши, энергичный магнат, ближайший сторонник Кошута в 1848 г., был повешен в виде чучела палачами Франца-Иосифа и сопровождал Кошута в изгнании. По возвращении он заключил мир с династией, после того как осознал тщетность планов Кошута свергнуть Габсбургов посредством внешней революционной помощи. Теперь он был главным советником Деака, и Деак уже решил, что он должен стать первым премьер-министром свободной Венгрии.

Эти двое мужчин составляли достойную пару. Деак хорошо разбирался в венгерском законодательстве и искусстве парламентской тактики; Андраши знал большой мир и искусство дипломатии. Каждый из них представлял в разной форме адаптацию Венгрии к современному миру, сохранившую великую Венгрию до XX в. Деак был идеальным типом мелкого дворянина, который вышел из своего комитата ради того, чтобы стать парламентским государственным деятелем, и который развил свою преданность традиционным институтам Венгрии в мадьярский национализм; Андраши был идеальным типом магната, который покинул императорский двор ради будапештского парламента и который также стал, в своем роде, мадьярским националистом. Но большая часть этого национализма представляла собой актерскую игру: магнаты все еще стремились играть важную роль в Европе, и самое заветное желание Андраши заключалось в том, чтобы стать премьер-министром могущественной Австрийской империи, а не премьер-министром Венгрии. Оба политика обладали здравым смыслом, Девк – вследствие мудрых суждений, Андраши – вследствие сурового опыта. Оба хотели пойти на компромисс с императором и примирить нации – во всяком случае, настолько, чтобы удержать их от действий в качестве союзников Вены. Андраши, однако, торопился: он хотел продемонстрировать Европе свои дипломатические таланты и цинично относился к любви Деака к тактическому маневру. Андраши был идеальным посредником между Деаком и императором. Франца-Иосифа отталкивали честность Деака и его юридический педантизм; Андраши расположил его к себе своим нетерпением покончить с внутренними проблемами и желанием увидеть империю в новой форме, играющей важную роль в Европе. И Деак, и Андраши были бы потрясены более поздним проявлением насилия мадьярского национализма; но оба основывали свое здравомыслие на тактике и таким образом подготовили почву для его свержения. Венграм, которые приняли бы славян и румын как равных, еще предстояло родиться.

Весной 1866 г. правительство Белькреди было далеко от принятия планов Деака, даже несмотря на приманку, навязанную им Андраши. Подобно Шмерлингу, они стали рассматривать венгерский сейм как подрывную организацию. Как это часто бывает, люди, пришедшие к власти для проведения одной политики, вскоре обнаруживали, что проводят совершенно ей противоположную. Правительству Белькреди было поручено укрепить империю для войны против Пруссии, заключив соглашение с Венгрией; по мере приближения войны с Пруссией они откладывали мировое соглашение в надежде, что победа в войне сделает уступки излишними. У Менсдорфа и Эстерхази не имелось ничего, что можно было бы назвать внешней политикой, – ничего, кроме подтверждения всех притязаний Австрии и отказа искать союзников путем малейших уступок. Они не стали бы взывать к немецким национальным чувствам против Пруссии, в то же время они не восстановили бы консервативное партнерство, признав Пруссию равноправной себе. Они не пошли бы на уступки «революционеру» Наполеону III; они не искали бы расположения русского царя, соглашаясь на компромисс на Ближнем Востоке. Они не заполучили бы нейтралитет Италии, уступив Венецию, и даже сейчас мечтали о восстановлении обустройства Италии в том виде, в каком оно существовало до 1859 г. Старая Австрия совершила безмозглое самоубийство, а Бисмарк вступил в войну с целью навязать Австрии решение, которое ее правители были не способны принять сами. Австрийское правительство боялось победы так же сильно, как и поражения, ибо победа вынудила бы Австрию безоговорочно стать ведущей германской державой и, таким образом, привела бы к исчезновению космополитической австрийской знати. Эстерхази, чей вклад в войну оказался больше, чем кого-либо другого, выразил свое мнение такими словами: «Я ненавижу эту войну, потому что, победим мы или проиграем, это больше не будет старая Австрия». Как и в 1859 г., и затем в 1914 г., Франц-Иосиф и его советники были настроены как на войну, так и в равной степени на поражение.

В последний момент, после того как Италия заключила военный союз с Пруссией, австрийское правительство решило отдать Венецию, несмотря на свои прежние принципиальные протесты. Предложение было отклонено Италией. Австрийское правительство теперь так же упрямо шло на уступки, как прежде от них отказывалось. Поскольку Италия не желала принимать Венецию, она должна была достаться Наполеону III. 12 июня 1866 г. был приобретен нейтралитет, от которого Наполеон III не имел ни намерения, ни возможности отказаться, пообещав уступить Венецию при любом исходе войны и согласившись на французский протекторат Рейнской области. Таким образом, еще до поражения верховная власть Германии и Италии отказалась от того и от другого. Аристократическая недееспособность и династическая гордость сделали поражение неизбежным. Эрцгерцог Альбрехт, лучший полководец монархии, как член императорского дома не мог быть подвергнут риску поражения. Поэтому его перевели из Богемии, решающего театра военных действий, в Венецию, которую защищали исключительно ради привилегии отдать; и ничем еще не выдающийся военачальник Людвиг Бенедек был отправлен в Богемию. Альбрехт одержал не имеющую значения победу над итальянцами в Кустозе^[33]. Бенедек совершил промахи по всей Богемии, пока его не атаковали с двух сторон, и его армия не была разбита пруссаками при Садове 3 июля 1866 г. Но и после этого Австрия все еще обладала большой силой сопротивления. Эрцгерцог Альбрехт, отозванный из Италии, организовал новый оборонительный фронт на Дунае и вызвал Пруссию на длительную войну. В этом не было необходимости. Бисмарк стремился сохранить Австрию, а не уничтожить ее; он настаивал на мирных переговорах, чтобы избежать раздумий Наполеона III или российских требований вознаграждения на Ближнем Востоке. По Пражскому соглашению (23 августа 1866 г.) Австрия потеряла Венецию и выпала из состава Германии, однако она по-прежнему осталась великой державой.

Австрия, возникшая в результате войны 1866 г., была создана Бисмарком в той же мере, в какой Австрия, возникшая в результате Наполеоновских войн, была создана Меттернихом: создана не в смысле внутреннего равновесия, а повышения ее значимости как великой державы. Австрия Меттерниха была европейской державой-необходимостью, тогда как Австрия Бисмарка была скорее германской необходимостью, чем прусской. Она служила необходимым барьером против великой Германии, против пангерманской программы, которая поглотила бы прусских юнкеров. Поскольку многие были против великой Германии, Австрия казалась для них более желанной. Это было лучше, чем великая Германия для чехов, поляков и словенцев – на международной арене это было лучше, чем великая Германия для Франции. Более того, альтернативой великой Германии в случае падения Австрийской империи или, возможно, ее дополнением стал бы панславизм и расширение российской власти. Поэтому Австрийская империя являлась приемлемой для Англии и даже для консервативных русских, которым не нравился панславизм. Будучи доминирующей в Германии и Италии, Австрия бросила вызов неумеренно радикальным националистическим идеям того времени; исключенная из состава Германии и Италии, Австрия послужила отсрочкой от постановки важных вопросов в Центральной и Восточной Европе, от которых державы по-прежнему уклонялись. Италию возмущало существование Австрии; однако Италия осталась без силы, за исключением тех случаев, когда она была связана с недовольством других, и в течение нескольких лет Австрия, при содействии Бисмарка, контролировала политику Италии почти так же пристально, как и во времена Меттерниха. Русские экспансионисты, чьи взоры были устремлены на Константинополь, возмущались существованием Австрии; но они находились в меньшинстве, и русские советники приняли решение не в их пользу, за исключением нескольких недель в 1878 г., вплоть до падения бисмарковской Европы в 1914 г. Все остальные хотели, чтобы Австрия продолжала существовать. После войны 1866 г. монархия Габсбургов, несомненно, представляла собой «больного человека»; и сам этот факт снискал ей европейское сочувствие и даже поддержку.

Меттерних осознавал опасность превращения в исключительно европейскую необходимость и безуспешно искал «миссию», которая должна была сделать империю приемлемой для ее народов и, таким образом, менее зависимой от благосклонности других. Поиски миссии возобновились после 1866 г. с более заметным успехом, чем во времена Меттерниха. Мадьяры, действительно, нашли миссию для Австрии в содействии мадьярской гегемонии в Венгрии, что отвечало потребностям Бисмарка. Бисмарк возродил союз Германии с мадьярами, который был частью Франкфуртской программы в 1848 г. Только он улучшил ее: Франкфурт искал мадьярской помощи для великой Германии; Бисмарк использовал Венгрию в качестве союзника против нее, и эта политика была более благоприятной для венгров. Тем не менее удовлетворение амбиций мадьяр, которые едва ли составляли пятую часть ее населения, не могло быть единственной миссией Австрии. Германцы все еще надеялись, что империя Габсбургов укрепит германское культурное и экономическое превосходство в Юго-Восточной Европе или, по крайней мере, внутри империи. Это не слишком вписывалось в систему Бисмарка. Бисмарк не мог допустить возрождения австро-германской мощи и тем самым новой опасности «Империи семидесяти миллионов»; с другой стороны, он не мог допустить, чтобы Австрийская империя утратила свой германский характер и, таким образом, стала желанным союзником Франции или даже России. На самом деле Бисмарк хотел сохранить Австрию такой, какой она была в 1866 г. – побежденной, но все еще германской; и приостановка анимирования австрийской политики в эпоху дуализма стала по большому счету результатом потребностей Германии. Разумеется, Германия воспротивилась бы любой реальной попытке Австрии следовать единственной миссии, которая могла бы оправдать ее существование: нахождению способа сотрудничества между народами разных национальностей, основанного не на гегемонии привилегированной нации или класса. Не то чтобы Бисмарк, а тем более кто-либо другой из германских государственных деятелей, понимал природу австрийской проблемы. Поляки были единственным славянским меньшинством, в отношении которого прусские политики имели опыт и с которыми они управлялись методом силы, без серьезных усилий по их примирению. Одной силой в Австрии было не обойтись; это было хорошо усвоено из опыта Баха и Шмерлинга. Франц-Иосиф неохотно принял бы помощь мадьяр; он, несомненно, не доверил бы себя также в руки немцев, особенно учитывая, что они приобрели бы реальную силу только с расширением германской программы, ненавистной как Францу-Иосифу, так и Бисмарку. Даже без свободного сотрудничества народов великая Германия была уверена в своих силах. Единственной альтернативой оставалась российская гегемония в Центральной и Восточной Европе; и в результате габсбургские подданные испытали на себе сначала одно, а затем другое.

Глава 11 Создание дуализма, 1866–1867 гг

В августе 1866 г., сразу же после поражения, мадьяры предложили себя в качестве партнеров. Деак заявил, что после поражения они просили не больше, чем до него; он имел в виду, что самые высокие амбиции мадьяр теперь обрели способность к реальному осуществлению. Андраши, прибыв в Вену для совещания с императором, уже выступал как имперский государственный деятель. У него имелись совсем другие взгляды на Австрию, чем у старых консерваторов, которые до сих пор обеспечивали связь между императором и Венгрией. Андраши хотел видеть Австрию централизованной, либеральной и немецкой, точно так же как Венгрию – централизованной, либеральной и мадьярской. Это было возрождение идеи 1848 г., за исключением того, что партнерство теперь осуществлялось между Будапештом и Веной, а не между Будапештом и Франкфуртом, так что оставалось место для династии. Немцы и мадьяры должны были стать двумя «народами государства». В отношении других Андраши выразился следующим образом: «Славяне не годятся для управления, ими нужно управлять». Дуализм как партнерство между мадьярами и немцами оставался излюбленной идеей или, вернее, излюбленным заблуждением в последующие годы, и он отнюдь не входил в намерения Франца-Иосифа. Император заставил себя пойти на уступки мадьярам, дабы избежать уступок каким-либо другим группам, но он определенно не собирался отдавать свою власть немецким либералам. Заумные разговоры Андраши в пользу германских австрийцев оскорбили Франца-Иосифа и фактически восстановили позиции Белькреди, пошатнувшиеся из-за проигранной войны; Белькреди сочетал поддержку, несколько сдержанную, дуализма с сопротивлением либерализму. В июле 1866 г. Франц-Иосиф, все еще нуждавшийся в поддержке против Пруссии, казалось, был готов уступить всем требованиям Венгрии. В августе, с подписанием Пражского мира, непосредственный кризис был разрешен, и Андраши вернулся в Будапешт с пустыми руками.

Венгерские требования уже были четко сформулированы, и теперь планировалось, что в других провинциях империи следует искусственно сформулировать аналогичные требования, дабы Венгрия лишилась своего уникального положения. Поэтому пришлось отозвать провинциальные сеймы и склонить их к требованию привилегий, которыми они не пользовались веками или зачастую никогда и не обладали. Если бы, однако, сеймы избирались на основе существующего избирательного права, они не претендовали бы на эти привилегии, поскольку «избирательная геометрия» привела бы к тому, что немецкое большинство проголосовало бы за прочный центральный парламент. Избирательную систему пришлось обновить, а ненадежных, то есть централистских, чиновников спешно заменить дворянами-федералистами. Белькреди, проводивший консервативную политику более основательно, чем когда-либо прежде, еще резче выступал против ее серьезных противоречий: он предлагал бросить вызов как бюрократии, так и немецкому среднему классу по всей империи, разорвав узы унитарного государства в том виде, в каком оно существовало более столетия, однако его консерватизм не позволял ему искать союзников отличных от высшей знати. Белькреди намеревался создать славянское большинство в парламентах, но он не хотел, чтобы это большинство представляло народное движение. Он возражал против немецкого большинства Шмерлинга как либералов, а не как немцев; и он обернулся к славянам как к консервативным, классическим и почтительным в отношении знати. Славяне были консервативны и клерикальны по причине своей недоразвитости, а по мере того, как у них росло политическое сознание, они также становились либералами и требовали признания прав человека. Таким образом, единственные политические союзники Белькреди не представляли серьезной силы; и когда они стали серьезной силой, то перестали быть желательными союзниками. Белькреди оставалось надеяться, что дворяне-землевладельцы внезапно усовершенствуют административные навыки и что немецкие бюрократы будут достаточно лояльны, чтобы способствовать распаду унитарного государства, которое они сами создали.

Однако у Белькреди имелось всего несколько месяцев, чтобы в последний раз продемонстрировать несостоятельность старого консерватизма. Он казался единственной альтернативой немецким либералам; и в октябре 1866 г. Франц-Иосиф открыл для себя немца и в некотором смысле либерала, который не был связан с немецкими либералами империи. Фридрих Фердинанд фон Бейст, бывший теперь министром иностранных дел, в течение многих лет занимал пост премьер-министра Саксонии и был главным противником Бисмарка в Германской конфедерации. Его назначение провозгласило политику реванша Пруссии: у Бейста не имелось никаких других причин для политического существования, кроме враждебности к Бисмарку, и само его появление на этом посту служило провокационным подтверждением связи между Австрией и Германией. Бейст не был Меттернихом, вооруженным или лишенным политической философии; его козырем, как и у всех государственных деятелей в поддельных мелких германских государствах, служила ловкость – умная фраза и быстрый результат, без раздумий о последствиях. У Бейста не имелось четкого «представления» об Австрийской империи. Естественно, он рассматривал ее как немецкое государство, поскольку в течение многих лет имел с ней дело как с таковой; но он не испытывал эмоциональной привязанности к какой-либо конкретной политике – традиции унитарной империи, которая доминировала в бюрократии, псевдоисторические амбиции знати, династические «миссии» по защите подвластных народов были одинаково ему безразличны. Его единственная забота состояла в том, чтобы неким образом уладить внутренние дела Австрии, дабы она вновь внушила доверие за своими пределами, и он мог бы приступить к созданию антипрусской коалиции. Поэтому он четко видел главное обстоятельство, которое бюрократы и знать, Шмерлинг и Белькреди, одинаково избегали: единственное значение имела договоренность с Венгрией, и единственный способ добиться ее было предоставить венграм то, что они требовали. Понимание этой истины принесло ему успех там, где все его предшественники потерпели неудачу, и сделало его создателем дуализма. Однако именно эти успехи во внутренних делах обрекли его внешнюю политику на провал. Он дал мадьярам и, в меньшей степени, немцам право голоса в делах империи, но именно эти две нации никогда не поддержали бы военный реванш Пруссии. Мадьяры понимали, что своим успехом они обязаны поражению Австрии в 1866 г.; немцы, несмотря на свое недовольство Пруссией, не пошли бы против германского национального государства. Таким образом, как это ни парадоксально, политическая система, разработанная сторонником войны против Пруссии, обеспечила устойчивость свершенного Бисмарком.

Белькреди никогда не приходило в голову, что австрийскую проблему решит «чужеземец» за его спиной. Он медленно шел своим путем, возбуждая провинциальные амбиции невенгерских земель. Даже Белькреди, с его неприязнью к центральному рейхсрату, понимал, что самостоятельные сеймы недостаточно внушительны, дабы произвести впечатление на Венгрию. С другой стороны, он не стал бы возобновлять действие Февральского патента, которое было «приостановлено» в сентябре 1865 г. Поэтому он прибегнул к положению Октябрьского диплома, которое предусматривало время от времени встречи представителей невенгерских земель в «чрезвычайном рейхсрате». Таким образом, он мог избежать электоральных положений Февральского патента. Сеймам поручили бы избирать своих делегатов простым большинством вместо того, чтобы каждая курия голосовала отдельно. И результатом стало бы славяно-консервативное большинство в рейхсрате вместо немецкого либерального большинства, обеспеченного «избирательной геометрией». Таким образом, переговоры с Венгрией могли затянуться на неопределенный срок. Тем временем Хорватию можно было бы подтолкнуть на выдвижение требований против Венгрии и в результате ослабить Венгрию изнутри.

Пока Белькреди методично готовил свою версию «избирательной геометрии», Бейст не сидел сложа руки. Он посетил Будапешт и завязал тесные отношения с Андраши: оба мыслили категориями внешней политики, и оба с раздражением относились к догматизму Белькреди, колебаниям Франца-Иосифа и даже неподкупности Деака. Бейст, будучи удовлетворенным возможностью соглашения, убедил Франца-Иосифа отказаться от традиционного метода «заключения сделки» между королем и сеймом. Венгерские лидеры, бывшие, согласно законам 1848 г., ответственным правительством, прибыли в Вену для прямых переговоров. Это было решающим шагом, так как, соглашаясь на ответственное правительство, Франц-Иосиф присоединился к венгерской программе и должен был принять уступки от венгерского правительства, а не они от него. Переговоры в Вене носили странный, нелегальный характер: Андраши и его коллеги ранее выступали за Венгрию, а австрийское правительство, хотя на практике остававшееся имперским, выступало всего лишь за невенгерские земли, за малую Австрию, созданную дуализмом. Франц-Иосиф, ранее убежденный в том, что венгерский проект оставит ему контроль над армией и международными делами, поспешил все закончить; и как всегда, за его длительными колебаниями последовала поспешность, и он выбросил за борт старые обязательства и вместе с ними старых советников. В декабре 1866 г. в Вену прибыла хорватская депутация, предложившая сотрудничать с империей на равных правах с Венгрией. Им было резко сказано, что услуги Елачича не столь желательны, как в 1848 г., и что они должны уладить отношения с Венгрией, насколько это возможно. Белькреди все еще смог выдать Патент от 2 января 1867 г. на проведение заседания «чрезвычайного» рейхсрата, хотя из этого ничего не вышло. Ему и другим австрийским министрам оставалось только выслушать венгерское предложение и уныло уступить, понимая, что император уже принял решение. 7 февраля 1867 г. Белькреди и «графы» были отправлены в отставку, и Бейст остался один с несколькими чиновниками, дабы покончить со старой Австрией. Таким характерным образом, дуализм был создан как попало, а конституция Австро-Венгрии определена саксонским политиканом и мадьярским аристократом.

Намерением всех австрийских министров, как Шмерлинга, так и Белькреди, и первоначальным намерением Деака было урегулирование отношений между двумя «имперскими половинами». С Венгрией, разумеется, проводили консультации, и дуализм не вступил в силу, пока не был превращен в закон венгерского парламента в марте 1867 г. Другая, безымянная «половина» не имела голоса: Франц-Иосиф обошелся без него. Ждать согласия несуществующего рейхсрата казалось излишним, кроме того, рейхсрат мог оспорить пункты, которые Венгрия уже приняла. Однако венгры настаивали на том, чтобы невенгерские земли одобрили соглашение, хотя они не могли ни изменить, ни отклонить его. Поэтому Бейст возродил Февральский патент, разработанный для всей империи, и ненароком применил его к «половине»; «узкий рейхсрат» стал отныне «обычным рейхсратом» конституционной Австрии. Это изобретение столкнулось с последним реликтом Белькреди. Сеймы, избранные под его руководством в ноябре и декабре 1866 г., были федералистскими или консервативными, и пятеро самых важных^[34] отказались признать Февральский патент или отправить членов в рейхсрат. Эти строптивые сеймы были сразу же распущены, а «электоральная геометрия» Шмерлинга возродилась с такой силой, что немецкое большинство было создано даже в Богемии. Чехи и словенцы продолжали безрезультатно бойкотировать рейхсрат. Он имел вид приемлемого парламента и завершил формальности с дуалистическим правлением, приняв соглашение в качестве «конституционного закона» в декабре 1867 г.

Дуалистическая монархия являлась исключительно «компромиссом» между императором и венграми. Венгры согласились с тем, что Франц-Иосиф передал внутренние дела Венгрии «мадьярской нации». Венгры также согласились с тем, что должен быть таможенный союз с остальной частью монархии, который необходимо обновлять каждые десять лет. Таким образом, существовали три отдельные организации: постоянная «общая монархия», которая по-прежнему представляла великую венгерскую державу внешнему миру; временный экономический Австро-Венгерский союз; и два отдельных государства, Австрия^[35] и Венгрия. «Общая монархия» ограничивалась императором и его двором, министром иностранных дел и военным министром^[36]. Не существовало общего премьер-министра и общего кабинета министров. Бейст, получивший титул имперского канцлера за заслуги в развале империи, попытался использовать полномочия, превосходящие полномочия двух государственных министерств, чему впоследствии подражал следующий министр иностранных дел Густав Кальноки. Венгры успешно противостояли этим попыткам. Неофициально и без конституционных полномочий Коронный совет императора действовал как общий кабинет: в него входили два премьер-министра, общие министры, несколько эрцгерцогов и глава администрации. Они могли только давать советы императору, а решение по «большой политике» оставалось в его руках, что послужило мотивом, побудившим Франца-Иосифа пойти на уступки: во внешних делах он по-прежнему оставался верховным.

Однако «общая монархия» имела конституционное выражение в делегациях. Каждая делегация состояла из шести человек. В Венгрии Палата магнатов прямым голосованием избрала двадцать человек, из которых один должен был быть хорватом; Палата представителей прямым голосованием избрала сорок человек, из которых четверо были избраны хорватскими депутатами. В Австрии двадцать человек были избраны в Палату господ; сорок были избраны в Палату представителей коллегиями выборщиков из различных провинций, где количество делегатов избиралось пропорционально размеру провинции – варьируя от десяти для Богемии до одного для Тироля или Форарльберга. Таким образом, венгерская делегация представила унитарное государство Венгрию, сделав слабый жест признания в сторону Хорватии; австрийская делегация стала последней версией Генеральных штатов консервативных мечтаний. Венгрия, в которой проживало две пятых населения и которая платила треть налогов монархии, имела право равного голоса в принятии решения. Делегации совещалась порознь; как только они соглашались с требованиями общего правительства, парламенты двух государств должны были без оспаривания предоставить необходимые деньги и военный контингент. В случае разногласий делегациям надлежало собраться вместе и тайно проголосовать, что являлось высочайшим проявлением общей монархии. На практике венгры сопротивлялись ущемлению своего суверенитета, которого никогда не существовало. Это также устраивало Франца-Иосифа; поскольку делегации были совещательными, решение оставалось за ним. Так что и тут венгры, отказавшись действовать вместе с другими народами империи, восстановили власть императора.

Отказ от суверенитета не распространялся на экономические дела, в которых делегации не имели права голоса. Вопросы экономики регулировались путем прямых переговоров между двумя парламентами. Многим общим институтам, таким как почтовые пересылки и чеканка монет, созданным во времена Баха, позволили остаться. И после долгих пререканий в 1878 г. был создан единый Национальный банк. Двумя основными спорными темами оставалась «квота» – доля общих расходов – и тарифная политика, из-за которых каждые десять лет возникал кризис. Первоначально Венгрия вносила только 30%, и благодаря тому, что ее доля в конечном счете увеличилась до 34,4%, цена оплачивалась в соответствии с тарифной политикой, которая становилась все более благоприятной для венгров. Австрия, по мере того как она превращалась в промышленный центр, нуждалась в дешевом продовольствии; Венгрия настаивала на высоких пошлинах на пшеницу в интересах крупных поместий, и, поскольку австрийская промышленность не осмеливалась потерять свободный венгерский рынок, угроза венгров выйти из торгового союза обычно увенчивалась успехом. Тем не менее австрийский парламент иногда упирался, и тогда «компромисс» приходилось проталкивать особыми средствами. Это послужило, например, одной из причин серьезного политического кризиса в Австрии в 1897 г. Фактически, десятилетняя экономическая сделка приводила в Австро-Венгрии к такому же регулярному взрыву, как и семилетняя субсидия на армию в имперской Германии: в обеих странах каждый повторяющийся кризис, казалось, ставил под сомнение самые основы государства.

Оставались два конституционных государства – Австрия и Венгрия. Конституция Венгрии основывалась на «мартовских законах», единственное изменение которых во внутренних делах заключалось в том, что палатин, или вице-король, исчез, а король осуществлял свои конституционные функции непосредственно. Это было принципиальное отличие, созданное железной дорогой, которая доставляла Вену за четыре часа в Будапешт. Новая Венгрия была унитарным государством, более крупным, чем когда-либо была старая Венгрия: она включала Трансильванию, а также «военные границы», т. е. земли Южной Венгрии, которые контролировались австрийской армией с момента их освобождения от турок в XVIII в. Эти отвоеванные районы почти не привлекли мадьяр: колонистами, переселившимися сюда при Марии Терезии, были словаки, немцы, румыны и сербы. Они, особенно сербы, яростно сражались против Венгрии в 1848 г.; теперь, покинутые императором, они стремились к примирению. Деак также был склонен к уступкам, результатом которых стал Закон о национальностях 1868 г., отражавший поразительный теоретический отход от шовинизма Кошута. Этот закон служил попыткой примирить мадьярское национальное государство с существованием других национальностей в Венгрии: он предоставил права меньшинствам, но не создал многонационального государства. Национальные меньшинства могли осуществлять местное самоуправление на своем родном языке. В немадьярских графствах им надлежало занимать главные административные посты, а в государственных школах представители любой национальности, проживающие вместе «в значительном количестве», должны были иметь возможность получать образование на своем родном языке «вплоть до того момента, когда начинается высшее образование». Закон, можно сказать, достойный восхищения, за исключением того, что он не применялся на практике ни в одном конкретном случае.

Венгрия Деака также не пыталась возобновить кошутское включение Хорватии. Вместо этого был достигнут «компромисс», согласованный между двумя сеймами. Хорватия, покинутая императором, фактически была вынуждена принять любые условия, предложенные Андраши и Деаком; тем не менее изъяны компромисса обуславливались скорее политическим отставанием хорватских лидеров, чем нападками мадьяр. Хорватия сохранила свое отдельное существование, свой язык и свой сейм; она оплачивала фиксированную долю общих расходов Венгерского королевства, а хорватский парламент избирал сорок представителей в венгерский парламент, которые имели право говорить на хорватском и принимали участие только тогда, когда решались дела «Великой Венгрии». Явный сбой в отношениях имелся только по одному пункту: хорваты претендовали на город и порт Риека, а венгры настаивали на том, чтобы он оставался вольным городом. Поскольку хорваты упрямились, венгры захватили Риеку с помощью шулерского карточного трюка: когда компромиссное решение представили Францу-Иосифу на утверждение, они наложили хорватский перевод своей мадьярской версии поверх заявления хорватов о том, что соглашение не может быть достигнуто. В этой сделке скрывался более глубокий изъян. Венгрия в 1867 г. обладала современной конституцией, Хорватия – только традиционной конституцией со всеми ее недостатками; и, кроме того, с отходом Франца-Иосифа от внутренних дел Венгрия больше не могла стравливать Вену с Будапештом. Финансовые вопросы решались в Будапеште, и сбитые с толку мелкие хорватские дворяне так и не смогли определить, были ли общие расходы, которые они должны были покрывать, на самом деле расходами «Великой Венгрии» или собственно Венгрии, к которым они не имели никакого отношения. Ответственного правительства не было. Губернатор Хорватии, который раньше назначался императором, теперь назначался и увольнялся венгерским правительством, а хорватский сейм выполнял лишь традиционную функцию бесплодной оппозиции и подачи жалоб. Запрещалось поддерживать связь с Веной, и даже губернатор мог общаться с императором только через министра по делам Хорватии в Будапеште. На самом деле, как и другие национальности в Венгрии, хорваты зависели от благоволения мадьяр.

В Венгрии вполне мог бы произойти возврат к «мартовским законам». В Австрии Февральский патент не годился бы даже для немцев. Бейст был готов встретиться с ними. Обладая долгим опытом конституционной игры в качестве премьер-министра Саксонии, он понимал, что либеральные уступки не предполагают какой-либо смены реальной власти до тех пор, пока они не приведут к парламентскому контролю над исполнительной властью, и эти либеральные уступки были всем, чего требовали немецкие либералы. Они считали либеральным долгом защищать личность от государства и не могли представить себе государство под народным контролем, тем более под их собственным. Как и в Германии, государство все еще было чем-то отдаленным, die Obrigkeit, «властью». Взять на себя ответственность за управление великим государством было ужасающей перспективой для кого бы то ни было, кроме наследственной династии или наследственного правящего класса, привыкшего к этой идее. В Англии прошло почти триста лет (примерно от начала правления Елизаветы I до конца правления Георга III), прежде чем английские землевладельцы и буржуазные слои сделали решительный шаг; во Франции буржуазия, после Великой революции, прибегала ко всякого рода отчаянным средствам уклонения от ответственности – империи, возрожденной монархии, мнимой монархии, мнимой империи – до тех пор, пока крах всего этого не оставил им возможности уйти от ответственности в Третьей республике, да и та погибла из-за отсутствия настоящего правящего класса. В Австрии, как и в Германии, династия не была свергнута и не собиралась отказываться от власти, а либералы довольствовались серией «конституционных законов», добавленных в качестве пояснений к Февральскому патенту.

Эти конституционные законы даже теперь не преобразовали Февральский патент в систему ответственного управления; в случае крайней необходимости оставался открытым путь для возрождения императорского самодержавия. Тем не менее была создана система индивидуальной свободы, более либеральной, чем в Венгрии или имперской Германии. Действовало равенство перед законом, гражданский брак, свобода выражения мнений, свобода передвижения. Конкордат 1855 г. был отменен, государственный контроль над Римско-католической церковью восстановлен, а образование снова освобождалось от духовенства. Более тридцати лет существовал сбалансированный бюджет и стабильная валюта. Полицейское государство Меттерниха все еще продолжало жить (как, если уж на то пошло, Франция оставалась «полицейским государством» даже в Третьей республике), но это было полицейское государство, подверженное воздействию публичной критики и ограниченное цивилизованным поведением. После 1867 г. австрийский гражданин обладал большей гражданской безопасностью, чем германец, и находился в руках более честных и компетентных чиновников, чем во Франции или Италии; на самом деле его жизни можно было позавидовать, за исключением того, что государству не хватало национального вдохновения, а династия не могла найти какой-либо «миссии» взамен этого. Немецкие либералы предлагали некий либерализм даже в национальных делах и постулировали довольно расплывчатое равенство языков в школах и государственных учреждениях. Конституционный параграф оставлял неясности, которые можно было бы оспорить в будущем, поскольку в нем говорилось как о «провинциальном языке», так и о «языке, распространенном в провинции». Чехи утверждали, что чешский и немецкий языки являются двумя «провинциальными языками» Богемии и что поэтому чешский язык может использоваться в школах и официальных делах по всей Богемии; немцы возражали, что чешский не является «языком, распространенным в провинции» в исключительно немецких районах. В богемском сейме немецкое большинство, представители которого также являлись либеральными лидерами в рейхсрате, приняло декрет, запрещающий преподавание второго обязательного «провинциального языка»; они понимали, что все чехи будут изучать немецкий язык, и хотели избавить себя от необходимости изучать чешский. Тем не менее, несмотря на все эти уловки, Австрия с самого начала имела более либеральную систему национальной политики, чем Венгрия, и в последующие годы давала нациям все больше шансов на развитие.

Худшим недостатком либеральной конституции 1867 г. была неспособность реформировать систему избирательной геометрии. Немецкие либералы даже не пытались рас ширить избирательное право в городах, которые, будучи преимущественно немецкими, в любом случае избрали бы немецкое большинство. Либералы рейхсрата всего лишь стремились, по выражению современников, «забраться на сиденье кучера государственной кареты», и от их внимания ускользнуло, что им не разрешалось держать вожжи. Самым ценным достижением Бейста стало назначение якобы парламентского правительства в январе 1868 г. Это не было настоящее ответственное правительство, в котором партийный лидер назначается премьер-министром, а затем выбирает своих коллег. Правительство выбиралось Францем-Иосифом по совету Бейста, и они избирались как отдельные лица, а не партийная группа. У правительства не было ни общей программы, ни общей ответственности; министры интриговали друг против друга, и один из них отозвался о министре юстиции Хербсте следующим образом: «Он критикует нас всех и постоянно сожалеет, что не может нападать и на министра юстиции». Это «буржуазное правительство» казалось либеральным триумфом после «правительства графов», но Бах и многие его соратники также были незнатного происхождения. Решение оставалось за императором и несколькими министрами, которым он доверял; и большинство министров являлись всего лишь главами административных ведомств. Политические вопросы теперь обсуждались в открытую, и австрийские немцы, во всяком случае, чувствовали себя свободными. Однако, по сути, это было практически возвращением к прежней системе правления немецких чиновников среднего класса с либеральным прошлым – только этим чиновникам больше не нужно было посещать мессу или считаться с мнением высшего духовенства. По сути, Австро-Венгрия стала партнерством двух конституционных государств, одно из которых основывалось на немецкой, другое – на мадьярской гегемонии. За этим конституционным плащом оставалась Габсбургская монархия, империя, где правитель фактически отказался от части своего непосредственного контроля над внутренними делами, но где он по-прежнему обладал верховной властью и где множество нерешенных проблем по-прежнему давали ему бесконечное пространство для маневра в поддержании этой власти.

Глава 12 Провал либералов: германское господство в Австрии, 1867–1879 гг

Дуализм последовал за рядом политических приемов и не должен был стать последним из них. Франц-Иосиф поспешно принял его как необходимую прелюдию к военному реваншу против России и раскаялся в сделке, как только ее заключил. Его негодование было направлено не столько против мадьяр, сколько против немцев. Хотя успех мадьяр был куда значительнее, его не сунули под нос императору: Будапешт находился в четырех часах езды, а мадьярские министры, хотя и либералы, принадлежали к аристократам, известным фигурам при дворе. Рейхсрат, при всей своей неэффективности, привлекал внимание императора всякий раз, когда он покидал Хофбург; а либеральное правительство, при всем своем подобострастии, состояло из педантичных юристов среднего класса с антиклерикальными взглядами. В результате немецкое либеральное правление, хотя безобидное и лояльное, постоянно находилось под угрозой и просуществовало всего десять лет. На мадьярскую гегемонию никто не покушался до тех пор, пока она не обрекла империю на гибель. Имелось еще одно обстоятельство. Немецкое правление можно было бы смягчить или свергнуть, настроив другие народы Австрии, и особенно чехов, против немцев; урегулирование вопроса с Венгрией могло оспариваться только в том случае, если бы чехи и немцы примирились, а любое реальное согласие между народами Австрии, хотя и ослабило бы мадьяр, также поставило бы под угрозу верховенство императора. Как во внутренних, так и во внешних делах, мадьярская гегемония привела к распаду Габсбургской монархии, и Франц-Иосиф стал виновником собственной гибели.

В 1868 г., после создания буржуазного правительства, насущной потребностью имперской политики стало возвращение чехов в реальную политику, чтобы стравить их с немцами. Чешские лидеры были доведены до отчаяния возрождением избирательной геометрии Шмерлинга: они боялись столкнуться с катастрофой даже несмотря на то, что Австрию исключили из состава Германии. Франтишек Ригер, главный чешский лидер, следовал неистовому курсу: рассуждал о панславизме в России и говорил о «родном городе Москве». Русский царизм в то время не желал, да и не мог разрушить Габсбургскую монархию. Кроме того, панславизм отдалил богемскую аристократию, единственных союзников Ригера. В 1868 г. чешские интеллектуалы и богемская аристократия возобновили свой союз: панславизм был отринут, а политические требования сформулированы по примеру Деака. Восемьдесят отсутствовавших в рейхсрате боснийцев заявили о своих целях: они требовали равных национальных прав для чехов в Богемии и реформы избирательной системы; они также требовали единства земель святого Вацлава и такой же независимости для великой Богемии, какой обладала Венгрия. Чешские лидеры были околдованы примером Венгрии. Они совершенно справедливо считали, что мадьяры добились своей национальной свободы, связав ее с историческими правами, и полагали, что путь к достижению национальной свободы чехов заключается в отстаивании исторических прав Богемии. Они не понимали, что исторические права Венгрии были реальными, а исторические права Богемии – воображаемыми и что, требуя их, чехи взваливают на себя дополнительное бремя, а не приобретают новое оружие. Тем не менее декларация вернула их на политический рынок, поскольку цена, которую они запросили, оказалась слишком высокой.

Декларация была, отчасти, продиктована Тааффе, заместителем премьер-министра, который досаждал буржуазному правительству, как Шмерлингу досаждал Рехсберг. Тааффе был настоящим «человеком императора»: аристократом ирландского происхождения, ныне немцем в том смысле, что его поместья находились в Тироле. Обладая ирландской изобретательностью, он смог приспособиться как к немецким либералам, так и к интересам чешских интеллектуалов, и поладил с ними так же, как с самим императором. Не лишенный интеллектуальных интересов, он был тактичен и внимателен. Тааффе обладал недостатком, присущим его классу: он полагался на время, а не на энергичность при поиске решения и скептически относился ко всему, включая свои собственные способности. И хотя он искренне желал примирить народы Австрии, он ни на мгновение не допускал, что они способны участвовать в управлении империи. Свободный от немецкого догматизма, он был готов трудиться во имя национального равенства; с другой стороны, не имея поместий в Богемии, он избежал бесплодного консерватизма чешских «исторических» прав и не питал симпатий к федерализму. Настоящая цель Тааффе состояла в том, чтобы чехи признали единство Австрии своим присутствием в рейхсрате в обмен на справедливое отношение к Богемии; и эта цель была приемлемой для немецкого правительства, которое после катастрофы предыдущих лет также заплатило бы хорошую цену за признание австрийского единства.

Предложение было отклонено чешскими политиками. Лидеры без последователей, они не осмелились бросить своих благородных союзников. В отличие от народов Венгрии они просили о более чем терпимом обращении. Они настаивали, чтобы чехи были богемцами, как мадьяры были венграми. Они были связаны с историей, которую сами возродили, и утверждали, что являются «народом государства» в Богемии, а не меньшинством в Австрии. Это был не просто конфликт между Чехией и Германией – это было столкновение между историческим королевством Богемия и столь же исторической Священной Римской империей германской нации, которая включала в себя Богемию. Чехи больше не могли довольствоваться правами меньшинств в Богемии, которую они провозгласили как свое собственное государство: не более чем немцы, привыкшие рассматривать Богемию как часть рейха или, во всяком случае, часть германского государства Австрия, могли бы позже довольствоваться правами меньшинств в Чехословакии. Более того, чешские представители говорили лишь от имени немногих: их не поддерживали многочисленные сторонники националистов, стремившиеся заполучить работу в бюрократии, и поэтому разделение официальных постов, предмет борьбы утилитарного национализма, их едва ли касалось. Более того, если бы им удалось добиться своего королевства Богемия, они не смогли бы в то время найти компетентных чехов, пригодных для его управления. Как всегда, чем меньшей народной поддержкой пользуется национальное движение, тем более экстремальными являются его требования. Спустя поколение, когда они стали действительно сознательной чешской нацией, исторические права королевства Богемия значили гораздо меньшее в его политическом существовании, а поступление на государственную службу – гораздо большее. Более того, в 1868 г. чехи, сознавая свою собственную слабость, не верили в добрую волю Германии. В качестве имперских министров немецкие либералы проявляли миролюбие; в качестве членов богемского сейма эти же самые немцы относились к чехам с презрением и, опьяненные поддельным большинством, толпой удалялись всякий раз, когда чех вставал со своего места. В глубине души каждый немец, от франкфуртских либералов 1848 г. до Гитлера, рассматривал Богемию как немецкий протекторат. Дабы из бежать такого положения, чехи могли искать защиты у габсбургского императора; они не желали объединяться с немцами и навязывать императору конституционное правление.

Переговоры 1868 г. ни к чему не привели. Франтишек Ригер, снова впавший в отчаяние, тщетно искал помощи у Наполеона III, который сам крайне нуждался в помощи Габсбургской империи. Немецкое правительство казалось незаменимым; в начале 1870 г. оно предложило отменить чешский бойкот рейхсрата в избирательных округах, настаивая на прямых выборах. Это положило конец надеждам Тааффе на дальнейшее примирение и заставило его покинуть свой пост. Как раз в момент успеха немецкие либералы потерпели поражение из-за провала внешней политики Бейста. Он стремился создать европейскую коалицию против России. Наполеон III и Франц-Иосиф встретились в Зальцбурге; Бейст попытался выступить посредником между Италией и Францией по вопросу о Риме, а Австрию выставили напоказ как германское государство, ради настроений в Германии. Это была тщетная попытка. Бейст искал поддержки Германии в борьбе с Россией, но самой заветной целью немецкого либерализма являлось объединение Германии, кото рого добивалась Пруссия. Австрийские немцы были готовы принять участие в этой попытке, поскольку она гарантировала их привилегированное положение в Австрии, а кроме того, они хотели восстановить связь с Германией, прерванную в 1866 г. Бейст не предлагал ничего привлекательного для немцев за пределами Австрии: он предложил им вступить в союз с национальным врагом ради удовлетворения его личного тщеславия.

Однако франко-австрийский союз потерпел крах из-за римского вопроса. Австрийские генералы не стали бы ввязываться в новую войну против Пруссии, пока не были бы защищены от нападения Италии; Италия не вступила бы в альянс, пока французские войска не были бы выведены из Рима; Наполеон III не смог бы отказаться от покровительства папы римского, которое оставалось последним оплотом его престижа. Бейст, протестант из Саксонии, без колебаний отказался бы от папства, но глубокая преданность Габсбургского Дома католицизму связала ему руки, а контрреформационная традиция лишила династию последнего шанса восстановить свои позиции в Германии. Переговоры тянулись весь 1869 г.: делались заявления о дружбе и обмен военными миссиями в тщетной попытке произвести впечатление на Бисмарка. Никакого решения достигнуто не было; и когда в июле 1870 г. разразилась Франко-прусская война, Франция и Австрия не находились в союзе. Если бы Пруссия одержала победу, Бейст никогда бы не одержал реванш над Бисмарком, и он был готов пойти на риск войны. Никакой поддержки он не получил: генералы боялись поражения, а немецкое правительство с энтузиазмом относилось к Бисмарку, несмотря на то что он исключил Австрию из Германии; Андраши, будучи премьер-министром Венгрии, сопротивлялся войне, которая должна была либо отменить приговор 1866 г. (и таким образом нарушить его продолжение, компромисс 1867 г.), либо привести к новому поражению Австрии. Немцев и мадьяр удалось бы преодолеть, если Бейст смог создать европейскую коалицию, но на деле он не выполнил собственных условий. В конце концов, бесполезно ожидать победоносного соперника Бисмарку в лице тщеславного, недалекого дипломата, загубленного долгими годами пребывания на посту премьер-министра мелкого немецкого государства. Австро-Венгрия сохраняла нейтралитет и признавала Германию Бисмарка доминирующей державой в Европе. Только богемский сейм выразил сочувствие Франции и выступил с протестом против аннексии Эльзас-Лотарингии – жест моральной поддержки, бросающий скорее вызов немцам, чем значимый для Франции. С такой же тщетностью это было отплачено французскими выражениями сочувствия в 1938 г.

Как только политика реванша была отменена, Франц-Иосиф больше не испытывал симпатии к немецким либералам; более того, он мог даже оспорить компромисс с Венгрией. Осенью 1870 г. он снова обратился к Тааффе. Попытки Тааффе примириться как с чехами, так и с немцами провалились: чехи верили, что они на пороге полной победы и немцы не пойдут на переговоры с человеком, который вытеснил их. Поскольку Франц-Иосиф больше не хотел держать на службе немецких либералов, оставалось только две альтернативы: догматичные австрийские централисты, все еще возглавляемые Шмерлингом, или аристократы-федералисты, последним представителем которых был Белькреди. Мадьяры заявили, что они не потерпят Шмерлинга на посту премьер-министра Австрии; и это венгерское вмешательство в дела Австрии укрепило решимость Франца-Иосифа назначить правительство, которое признало бы права боснийцев и таким образом лишило Венгрию ее уникального положения. В феврале 1871 г. к власти пришло так называемое «беспартийное правительство», федеральное по программе, но – несмотря на протесты либералов – в основном немецкое по составу. Карл Хоэнварт, премьер-министр, был немецким аристократом, который считал, что федерализм укрепит империю. Интеллектуальным лидером правительства являлся Альбер Шеффле, министр торговли, немец, который даже не принадлежал к аристократам. Шеффле, радикал из Бадена, был одним из немногих немцев, которые исповедовали подлинный идеализм в 1848 г. и сохранили его в годы неудач. Будучи радикалом и протестантом, он стал профессором политической экономии в Венском университете и преподавал экономику социального обеспечения в эпоху расцвета laisser-faire (невмешательства). Его германский патриотизм был посвящен духовной традиции, а не поклонению прусской силе; он верил, что эта традиция могла быть возобновлена в империи Габсбургов, если бы империя очистилась от национального превосходства. Шеффле стал едва ли не первым, кто уловил сословное деление наций, и выступил за всеобщее избирательное право, как оружие против либерализма и одновременно против немецкой монополии. С безграничной уверенностью идеалиста он полагал, что немцы легко смирятся с потерей своего привилегированного положения и что всеобщее избирательное право принесет Австрии повсеместное удовлетворение и, следовательно, возможность бросить вызов мадьярской гегемонии. Всеобщее избирательное право являлось слишком смелой доктриной для Франца-Иосифа, и Шеффле пришлось довольствоваться расширением богемского сейма путем слияния. Тем не менее идеи Шеффле укоренились в неповоротливом уме Франца-Иосифа и неожиданно осуществились тридцать пять лет спустя.

Главной целью правительства Хоэнварта – Шеффле был компромисс с Богемией, и чешские лидеры полагали, что настал момент повторить успех Деака и Андраши. Они были готовы согласиться на великодушные условия для немецкого меньшинства в Богемии и, не будучи обременены образованным классом, жаждущим чиновничьих должностей, в отличие от мадьяр, сдержали бы свое обещание^[37]. Их целью являлось возрождение Чешского королевства с его собственным правительством и всеми другими правами, которыми обладала Венгрия. Единство земель святого Вацлава должно было быть восстановлено путем передачи Моравии и Силезии под власть Праги, так же как Трансильвания и Хорватия были переданы под власть Будапешта. Несмотря на кажущуюся с первого взгляда параллель, между ними существовала принципиальная разница. И Моравия, и Силезия пытались противостоять мадьярам. Мадьяры смогли бы подчинить Трансильванию и даже Хорватию своими силами, как только имперские войска были бы выведены; чехи нуждались в имперских войсках ради ослабления Моравии и Силезии. К тому же одно дело, когда династия оставила румын и словаков, и совсем другое – принудить к покорности немцев, владеющих хотя и меньшей частью Моравии и большей частью Силезии. Поскольку эта нация обеспечила всю монархию чиновниками, капиталистами, интеллектуалами, она предоставила столицу и даже, в некотором смысле, императора. Кроме того, сами чехи в своих «Основных статьях» признавали, что королевство Богемия не может иметь равного веса с Венгерским королевством. Вместо того чтобы предлагать триализм Богемии, Венгрии и Австрии, усохшей, безымянной «империи трех», они предложили федеративную систему для всех имперских земель, за исключением Венгрии, с рейхсратом, преобразованным в «Конгресс делегатов» от провинций. Дуализм уцелел бы, если бы австрийская делегация не избиралась прямым голосованием провинциальных сеймов. Чехи на самом деле не представляли себе развал унитарного государства, созданного Марией Терезией; к тому же они были преданы своим консервативным аристократичным союзникам в немецких провинциях. И все же федерализм, как Паласки убедился в Кромержиже, не имел национального смысла до тех пор, пока не возникало новых национальных разделений. Эта идея была совершенно неприемлема для консервативной знати и, подразумевая развал «Великой Богемии», была столь же отталкивающая для самих чехов.

Даже без федерализма и без возрождения «Великой Богемии», «Основные статьи» вызывали немецкое сопротивление. Старший Пленер, министр финансов при Шмерлинге, выразил немецкую позицию такими словами: «Желания чехов в Богемии – это смертный приговор немцам. Они желают и должны желать, поскольку они составляют меньшинство в Богемии, объединиться с немцами в других провинциях через центральный парламент… Мы могли бы принести русинов (малороссов) в жертву полякам, славян и румын – мадьярам, потому что русины и словаки могут быть полонизированы и мадьяризированы, однако немцев нельзя превратить в чехов». Предполагаемая опасность для немцев в Богемии привела к тому, что впоследствии стало привычным для австрийской политики – беспорядкам на улицах Вены. Хоэнварт, который разбирался только в придворных и парламентских интригах, и Шеффле, идеалист, пребывали в растерянности, как действовать дальше.

Это был шанс для Андраши. Он всегда понимал, что решение проблемы в Богемии уничтожит господство Венгрии в империи и пошатнет власть мадьяр даже внутри Венгрии; чехи, возведенные в ранг имперской нации, теперь не остались бы безразличными к положению славян в Венгрии, а их наступление на господство мадьяр поддержало бы тех немцев, которые остались верны империи. С другой стороны, немцы, не признававшие равенство с чехами, постарались бы уничтожить Габсбургскую монархию, что неизбежно привело бы к подчинению Венгрии великой Германии – если только Россия не пришла бы на помощь своим братьям-славянам, что было бы еще хуже. Уверенный в том, что проблем не избежать, Андраши отбыл в отдаленную загородную усадьбу и стал ждать вызова Франца-Иосифа. Вызов пришел; и когда Андраши, поломавшись для виду, прибыл в Вену, игра уже была выиграна. Андраши с презрением отозвался о богемской программе и сравнил предлагаемое избрание австрийской делегации провинциальными сеймами с избранием венгерской делегации на собраниях графств – высокомерное умаление значимости «исторических провинций». Он спросил Хоэнварта: «Готовы ли вы признать права богемского государства с помощью пушек? Если нет, не начинайте эту политику». Хоэнварт не осмелился ему ответить. Чехам не дали возможности «поторговаться», как это сделал Деак в 1865 г. Когда они отклонили первое предложение Хоэнварта об автономии малой Богемии, Франц-Иосиф потерял терпение и уступил оппозиции Андраши. Переговоры были прерваны, правительство Хоэнварта распущено, и в октябре 1871 г. Франц-Иосиф вернулся к буржуазному правительству немецких либералов как к единственной альтернативе.

Политика Хоэнварта могла быть осуществлена только ценой нового конфликта с двумя странами, чье противостояние ослабило империю на двадцать лет. Чехам пока не хватало численности, единства и богатства, чтобы выглядеть внушительными. Они, без сомнения, ошибались, настаивая на единстве богемских земель; их настоящая ошибка заключалась в том, что они не были достаточно сильны, чтобы прибегать к угрозам – единственному аргументу, который Франц-Иосиф мог понять. Тем не менее немцы тоже вернулись к власти благодаря не только своей силе. Они были навязаны Австрии мадьярами. Таковыми стали победители 1871 г.: они увековечили национальные конфликты в Австрии и тем самым обеспечили себе превосходство именно тогда, когда изменившиеся внешние обстоятельства сделали это не столь необходимым. Бейст потерпел крах и теперь был уволен; на посту министра иностранных дел его сменил Андраши, который занял место, к которому он стремился с момента своего возвращения из ссылки. Андраши переключил внимание императора на внешнюю политику, и разговоров о коронации в Праге или о пересмотре соглашения 1867 г. больше не возникало.

Новое буржуазное правительство, к которому с презрением относились как Франц-Иосиф, так и Андраши, утратило всякий либеральный пыл. Оно удовлетворилось сохранением единства конституционного государства. Умеренная реформа избирательного права, проведенная Шеффле, дала чехам большинство в богемском сейме, и теперь оно отказалось избирать членов рейхсрата. Поэтому в 1873 г. правительство ввело прямые выборы в рейхсрат от местных избирательных округов и в то же время увеличило численность рейхсрата, дабы придать ему более респектабельный парламентский вид. Это изменение сделало бессмысленной чешскую политику неучастия в выборах; и некоторые молодые чехи уже начали осуждать жесткое требование прав государства. Это новое поколение не было тронуто историческим энтузиазмом чешских пионеров и мыслило практически с точки зрения бюрократической позиции. Их можно было бы склонить на сторону унитарного государства путем мирного обращения. Вместо этого немецкое правительство настаивало на немецком характере Богемии и правило ею почти так же жестко, как «баховские гусары» когда-то правили Венгрией.

Немцы пошли на уступки только одной нации. Бейст уже пообещал Галиции административную автономию в рамках своей тактики по созданию большинства для урегулирования вопроса с Венгрией; а поляки отличились своим сопротивлением любой автономии для других, особенно во время переговоров с Богемией. В 1871 г. они получили награду от специального министра по делам Галиции. Отныне поляки управляли администрацией своей собственной провинции и к тому же имели собственное представительство в центральном правительстве. Они настолько умело использовали свои привилегии, что перед падением империи им удалось стать большинством в Галиции, – успех, которого так и не смогли достигнуть мадьяры в Венгрии. В 1846 г. в Галиции проживало два с половиной миллиона малороссов^[38] и менее двух миллионов поляков. В 1910 г., по последней переписи населения империи, насчитывалось четыре и три четверти миллиона поляков и лишь немногим более трех миллионов малороссов. Это стало самым разительным достижением «исторической» нации даже в Габсбургской монархии. К тому же поляки добились этого с гораздо меньшей жестокостью и недобросовестностью, чем мадьяры в Венгрии. Малороссам разрешалось иметь школы и даже газеты, им не хватало только интеллектуального руководства, не принадлежавшего к униатской церкви. Немногочисленные национальные интеллектуалы даже не могли четко определить, к какой нации они принадлежат. Одно время они мечтали об освобождении Великой Россией, позже соблазнились фантазией о независимой Украине – проект столь же антироссийский, сколь и антипольский. И поскольку царское правительство никак не могло решить, поощрять ли настроения малороссов как оружие против Габсбургской монархии или подавлять их как опасность для Российского государства, то малороссы не получали из-за границы никакого воодушевления, которое сербы или румыны Венгрии черпали из независимых королевств Сербии и Румынии^[39].

Поляки противопоставляли свое привилегированное положение в Галиции жесткой германизации, которой они подверглись в германской Польше, и мертвой хватке царского абсолютизма, более ненавистного из-за своего русского характера, в русской Польше. Дабы защитить себя и от того и от другого, они хотели сохранить Габсбургскую монархию. В то же время они рассматривали Галицию как модель Польского государства в некоем невообразимом будущем и хотели сохранить Габсбургскую монархию в такой форме, чтобы Галиция могла быть отрезана от нее в любой момент. Голуховский, губернатор Галиции и бывший государственный министр, выразился следующим образом: «Мы являемся частью Польши, и создание федеральной структуры означало бы установить препятствие на пути нашего будущего». Таким образом, поляки оказались наиболее лояльными из австрийских жителей и бескорыстными защитниками сильной центральной власти (пока это не распространялось на Галицию). На какое-то время они объединились с немецкими либералами и нарушили славянский бойкот рейхсрата. Они были ненадежными союзниками: они проявляли лояльность к императору, а не к немцам, тем более к либерализму, и с готовностью поддержали бы любую систему правления, одобренную императором, как только убедились бы, что это не поставит под угрозу особое положение Галиции.

Первый удар по немецкому превосходству и еще больший по немецкой самоуверенности нанес экономический кризис 1873 г., потрясший немецкий либерализм как в Австрии, так и в Германии столь же глубоко, как экономический кризис 1857 г. потряс систему Баха. Немецкий либерализм связал свою судьбу с успехом lassez-faire (невмешательства): считалось, что при наличии мирных условий и свободы от вмешательства правительства должна наступить эра безграничного процветания. Крах 1873 г. обнажил лживость немецких экономических, а значит, и политических идей. Крупная немецкая буржуазия осознавала, что ее унижение перед венграми и раболепие перед императором окажутся напрасными, если она не получит экономического вознаграждения. Немецкие политические лидеры, капиталисты или поборники капиталистов, были дискредитированы финансовыми скандалами, которые, как всегда, сопровождались крахом экономического оптимизма. Представители других национальностей, особенно набирающие силу чешские капиталисты, обвиняли немцев, которые обладали видимостью власти. Политика невмешательства потерпела неудачу, и большинство заинтересованных субъектов были готовы вернуть ответственность династии, которая одна соглашалась ее нести. После 1873 г. немецкая верхушка среднего класса отодвинула свои либеральные принципы на задний план и сосредоточилась на защите капиталистических интересов. Более того, поскольку она рассчитывала, что государство будет продвигать эти интересы, она отказалась от недоверия к государственной власти, что являлось самым сильным элементом ее либерализма. Однако немецкая гегемония в Австрии закончилась так же, как и началась – событиями во внешней политике. Андраши стремился сохранить Австро-Венгрию 1867 г. и сопутствующий ей европейский порядок. Теперь, когда империя Габсбургов подверглась перестройке, он, воевавший против России в 1848 г., вернулся к политике Меттерниха и восстановил консервативный союз с Россией и Германией. Этот союз, первый Союз трех императоров, продемонстрировал опасность, исходящую от Интернационала, так же как Меттерних продемонстрировал опасность, исходящую от радикализма после 1815 г. Подобно Священному союзу, Союз трех императоров зависел от негативной политики России на Ближнем Востоке; и в 1875 г. волнения на Балканах, более серьезные, чем греческое восстание эпохи Меттерниха, лишили Россию возможности оставаться в стороне. Восточный вопрос был вновь поднят, и теперь существование монархии Габсбургов находилось под угрозой почти в такой же степени, что и существование самой Турции. Андраши это хорошо понимал. В 1876 г. он сказал: «Если бы не Турция, все эти национальные воодушевления обрушились бы на наши головы… Если там (т. е. на Балканах) будет образовано новое государство, мы будем доведены до гибели и сами возьмем на себя роль „больного человека“». Пытаясь удержать нейтралитет России, он старался навязать Турции реформы. Проявление европейского неодобрения не произвело впечатления на турок. Они хорошо понимали, что Бисмарк будет держать Германию подальше от ближневосточных дел и что Франция слишком слаба, чтобы проводить какую-либо внешнюю политику, кроме как избегать войны; в Англии премьер-министр Дизраэли яростно призывал поддержать Турцию; а в Австро-Венгрии мадьяры со своим антиславянским неистовством выступали против России, и город Будапешт вручил почетный меч турецкому генералу, одержавшему победу над Сербией в войне 1876 г. На самом деле турки рассчитывали на поддержку Великобритании и Австро-Венгрии в войне против России. Но для Андраши этот курс не выглядел привлекательным. Он опасался развязывания войны даже против одной только России; и в равной степени он опасался победы, которая восстановила бы доверие к Габсбургам и тем самым устранила бы последствия поражения 1866 г.

Поскольку Россия была полна решимости навязать Турции реформы, война была неизбежна, и теперь Андраши стремился сдерживать российские цели в умеренных пределах. Это стало предметом Закупского договора 1876 г.^[40] России пришлось довольствоваться Бессарабией, полосой территории вдоль Дуная, которую она потеряла в 1856 г. Россия приготовилась к разделу в крупных масштабах. Если бы она могла получить Константинополь и побережье Черного моря, она согласилась бы, чтобы Австро-Венгрия установила свою гегемонию над Сербией и Западными Балканами вплоть до Салоник. Для Австро-Венгрии раздел был невозможен. В результате раздела устье Дуная и выход из Черного моря, который по-прежнему оставался самым важным экономическим путем, оказались бы под контролем России; к тому же это обременило бы ее славянами, неуправляемыми после их долгого сопротивления турецкому гнету. Более того, проникновение немецко-австрийского капитала на Балканы, особенно на зарождающуюся Восточную линию сообщения от Белграда до Константинополя (Восточный экспресс), зависело от объединенной Турции и было бы подорвано разделом. Андраши, как и Меттерниху, приходилось полагаться на консерватизм царя: это было его единственное средство против панславизма. У него имелся еще один козырь: в 1876 г. Бисмарк предупредил царя, что Германия не допустит уничтожения Австро-Венгрии. Даже этот козырь вызывал сомнение: Бисмарк не возражал против раздела Турции и, в отличие от Андраши, не рассматривал бы это событие как равносильное гибели Габсбургской империи.

В результате Австро-Венгрия, придерживаясь нейтралитета, наблюдала за Русско-турецкой войной 1877–1878 гг. Эта осторожность оскорбила Франца-Иосифа, который заодно с генералами, своими ближайшими советниками, жаждал утверждения сильной императорской власти. Андраши упрямо сохранял шаткое равновесие. Кризис наступил в феврале 1878 г., когда русские, утратившие осторожность в результате победы, навязали Турции панславянский мир. Андраши не согласился бы на русские условия; с другой стороны, он избегал союза с Англией, который втянул бы его в войну, пока капитуляция России не превратила бы это в пустую формальность. Русские, выбитые из колеи усилиями 1877 г., уклонились от большой европейской войны; они отказались от своих жестких условий, позволив Берлинскому конгрессу аннулировать результаты своей победы. Берлинское соглашение предоставило Турции, а значит, и Австро-Венгрии существование на еще одно поколение. Однако оно не опиралось ни на турецкие, ни на австро-венгерские силы. Оно обуславливалось верой русских в то, что британская и, возможно, даже немецкая мощь поддержит эти две ветхие империи. Обе являлись европейской необходимостью, со всеми вытекающими отсюда недостатками.

Оставалась еще одна проблема: Боснию и Герцеговину, две турецкие провинции, где в 1875 г. началось восстание, нельзя было вернуть под турецкое правление. Россия постоянно давила на Австро-Венгрию, соблазняя ее подать пример раздела. По этой причине Андраши пытался уклониться от предложения, но, с другой стороны, он еще меньше мог позволить их союз со славянским государством Сербия. На Берлинском конгрессе он заключил круг в квадрат. Великие державы торжественно убедили Австро-Венгрию взять на себя ответственность за эти две провинции: будучи переданными под управление Австро-Венгрии, они оставались частью Турецкой империи, и Андраши на самом деле надеялся, что они могут быть возвращены реформированной Турции в течение одного поколения. Еще один объект турецкой администрации, Санджак Нови-Базар, оставался под управлением Турции с присутствием австро-венгерского гарнизона. Это тоже было хитростью Андраши и демонстрировало, как он надеялся, надежду, что судьбы Турции и Австро-Венгрии теперь тесно переплетены.

Босния и Герцеговина не были аннексированы, поэтому они не могли быть включены ни в Австрию, ни в Венгрию. Они являлись единственным территориальным выражением «общей монархии» и, таким образом, последним реликтом великой Габсбургской монархии, которая некогда управляла единой империей. Две провинции стали «бременем белого человека» Австро-Венгрии. В то время как другие европейские державы искали для этой цели колонии в Африке, Габсбургская монархия экспортировала в Боснию и Герцеговину излишки своей интеллектуальной продукции – управленцев, дорожных строителей, археологов, этнографов и даже чиновников, занимающихся денежными переводами. Обе провинции получили все преимущества имперского правления: массивные общественные здания; образцовые казармы для оккупационной армии; банки, отели и кафе; хорошее водоснабжение административных центров и загородных курортов, куда администрация и армейские офицеры отправлялись отдохнуть от тягостного служения империи. Реальных достижений Австро-Венгрии не было видно: когда империя пала в 1918 г., 88% населения по-прежнему оставалось неграмотным. Опасаясь южнославянского национализма, габсбургская администрация препятствовала любому элементу образования или самоуправления. Каллай, общий министр финансов, руководивший администрацией Боснии и Герцеговины более двадцати лет, организовал распространение там «Истории Сербии», которую он написал сам. Один «исторический» народ взывал к другому; и мадьяры особенно поддерживали в обеих провинциях мусульманскую гегемонию, которая едва не уничтожила мадьярскую нацию триста лет назад. Мусульмане были крупными землевладельцами, и поэтому габсбургская администрация давила на феодальную систему землевладения, которая являлась худшей чертой турецкого правления. Даже общественные здания строились с соблюдением чужеродного турецкого стиля, выражающего истинно имперский дух. Для христианского большинства произошло только одно изменение: они больше не могли бунтовать против своих правителей. Этим была выполнена «миссия» династии Габсбургов.

Приобретение Боснии и Герцеговины положило конец карьере немецкого правительства. Оно возмущалось своим отстранением от внешних дел, таким же абсолютным, как и в период Крымской войны. Сознавая свое ненадежное искусственное большинство, оно сопротивлялось присоединению любых славян к империи и фактически проголосовало против политики Андраши в составе делегаций. Это являлось нарушением предполагаемой сделки с Францем-Иосифом: немцы претендовали на вмешательство во внешние дела, которые император оставил за собой, и, кроме того, критиковали тот единственный успех, который нарушил его послужной список неудач. Франц-Иосиф был полон решимости покончить с ними, а Андраши, который помог им прийти к власти, естественно, не собирался оказывать им поддержку. Изменившаяся политическая обстановка в Германии также сыграла против австрийских немцев. Бисмарк также порвал со своими либералами в течение 1878 г. и создал новую консервативную коалицию: ему становилось все труднее контролировать растущую силу немецкого патриотизма, и он предпочел возрождение лояльности Габсбургам угрозе пангерманизма. В результате неизбежной эволюции Бисмарк, создатель малой Германии, стал покровителем австрийского правительства, благосклонного к чехам.

В конце концов события 1878 г. покончили и с карьерой Андраши. Успех, хотя и ограниченный, как он и опасался, восстановил престиж династии; и Франц-Иосиф возмутился тем, что Андраши перечил его желаниям в интересах мадьярской гегемонии. Однако, как ни странно, мадьяры также возмущались сдержанностью Андраши. Прежде чем уйти в отставку, Андраши совершил в судьбе Габсбургов еще один решающий поворот. В октябре 1879 г. он заключил с Бисмарком союз между Германией и Австро-Венгрией и тем самым предоставил Габсбургам стабильную основу для внешней политики, которой ей недоставало с момента распада Священного союза. Австро-германский союз просуществовал сорок лет и, прежде чем распасться, втянул партнеров в войну за господство в Европе. Однако Бисмарк и Андраши задумали его для предотвращения войны, а не для ее подготовки. Единственное конкретное положение договора обещало германскую помощь Австро-Венгрии в случае прямого нападения со стороны России. Это была наименьшая цена, которую Бисмарк мог заплатить за то, чтобы помешать Австро-Венгрии обратиться за поддержкой к Англии и Франции и, таким образом, возродить «Крымскую коалицию». Это должно было восстановить «западный» характер Габсбургской монархии и оживить ее германские амбиции; Германия Бисмарка была бы изолированной или осталась бы с Россией в качестве единственного партнера, что представляло бы собой прискорбную альтернативу. Тем не менее цена казалась умеренной; после 1878 г. Россия оказалась не в том состоянии, чтобы замышлять войну даже с Австро-Венгрией. Настоящее значение союза состояло в том, что оставалось за его рамками: он не обещал германской поддержки амбициям Габсбургов на Балканах. «Империя семидесяти миллионов» была, в некотором роде, наконец создана; однако не в том виде, в каком изначально задумывали ее создатели. Брук, Шварценберг и Шмерлинг намеревались создать великую Германию, включавшую даже Венгрию; Бисмарк и Андраши увековечили разобщенность Германии и независимость Венгрии. «Империя семидесяти миллионов» должна была способствовать германской гегемонии в Юго-Восточной Европе; Австро-германский союз обязал Австро-Венгрию проводить консервативную политику на Балканах и сохранил Турецкую империю. Альянс выражал точку зрения Бисмарка: «Балканы не стоят костей даже одного померанского гренадера». Это также стало последним tour de force (проявлением силы) Андраши: Венгрия перенесла свой союз из Вены в Берлин, от австрийских немцев к немцам рейха, менее взыскательным и более надежным партнерам. Австрийские немцы были покинутыми как Германией, так и Венгрией; их политическая гегемония утратила свою силу, и Франц-Иосиф мог восстановить свой авторитет, балансируя над национальностями. На всеобщих выборах в июне 1879 г. имперское влияние было использовано против немцев, и немецкие либералы потеряли большинство. В августе 1879 г. Тааффе стал премьер-министром. Немецкой гегемонии в Австрии пришел конец.

Глава 13 Восстановление Габсбургов: эпоха Тааффе, 1879–1893 гг

Назначение Тааффе восстановило политическую независимость императора. Тааффе так определил свою позицию: «Я не принадлежу ни к какой партии и не являюсь партийным министром. Я назначен министром короной и, если мне позволено так выразиться, я являюсь императорским министром (Kaiserminister). Воля императора должна иметь и будет иметь для меня решающее значение». Тааффе стремился к примирению национальностей: «Ни одна из различных наций не должна получить решающего преобладания». Взамен нации должны были признать единство Австрии, а их представители должны были присутствовать в рейхсрате. Вместо того чтобы повиноваться партийному большинству, он создал правительственный блок, так называемое «железное кольцо». Его самым простым призывом была преданность; добропорядочные австрийцы поддержали Тааффе, поскольку Тааффе повиновался приказу императора сформировать правительство. Этот призыв привлек на свою сторону крупных землевладельцев и поляков, которые ранее находились на стороне правящих немцев, ибо у них не имелось иного политического принципа, кроме соответствия желаниям императора – до тех пор, пока они не угрожали их социальным привилегиям. Тааффе также заручился поддержкой католического немецкого крестьянства, которое не одобряло централизм и антиклерикализм немецких либералов. Тааффе добился даже большего: он убедил чехов, а также словенцев, последовавших примеру чехов, вернуться в рейхсрат и расширить «железное кольцо».

Рейгеру становилось все труднее удерживать своих людей от политики бойкота после провала 1871 г. Зарождалась чешская нация. У чехов вновь появилась культура, с писателями и музыкантами, которых можно было сравнить с величайшими представителями других национальностей. В 1881 г. по народной подписке был построен чешский национальный театр, а в Праге собственный чешский университет. Новый чешский средний класс не слишком симпатизировал аристократическим соратникам Рейгера и совсем не разделял их «историческую» программу. Богемской знати не нравилось правление бюрократов, и поэтому она требовала богемского самоуправления. Новое чешское поколение хотело прежде всего заменить немецких чиновников чешскими и готово было приехать в Вену, дабы осуществить эту замену. В 1878 г. Рейгер уже дал задний ход. Он разработал новые предложения по компромиссу с Фишхофом, одним из немногих немцев (на самом деле евреем), все еще питавшим веру в дух Кромержижа. Эта «Еннерсдорфская программа» предложила Закон о национальностях, отмену избирательной геометрии и присутствие Чехии в рейхсрате для того, чтобы поддержать пересмотр дуализма. Провинциям надлежало предоставить административные полномочия по образцу существующих в Галиции – скромное требование по сравнению с тем временем, когда Богемия претендовала на равенство с Венгрией.

Тааффе завершил преобразование чехов. Он постановил, чтобы чешский и немецкий стали языками «внешней службы» в Богемии. Взамен чехи согласились войти в рейхсрат. Таким образом они тоже вскарабкались на передок кучера государственной кареты и помогли столкнуть с нее немцев. Исторические права Богемии получили лишь ничего не значащее подтверждение декларации о том, что чехи оспаривают власть рейхсрата над Богемией, с которой они выступали на открытии каждой сессии вплоть до конца монархии. На самом деле Рейгер принял унитарное Австрийское государство и вытеснил немецких либералов как партию, «лояльную конституции». В 1882 г. чехи получили еще одно вознаграждение: избирательный имущественный ценз был снижен с целью привлечь «людей с пятью флоринами», немецких крестьян-клерикалов, чешских крестьян и лавочников. Впоследствии чехи продолжали поддерживать Тааффе в надежде добиться использования чешского языка во «внутренней службе».

Пакт между Тааффе и Рейгером стал великой победой единства конституционной Австрии. Вместо того чтобы пытаться разрушить Австрию, представители разных национальностей боролись за должности в австрийском бюрократическом аппарате и добивались благосклонности центрального правительства. На словах Тааффе надеялся добиться окончательного урегулирования противоречащих друг другу национальных претензий. На деле же он стремился «поддерживать все национальности в сбалансированном состоянии умеренной неудовлетворенности». В этой нелепой насмешке над конституционной системой Тааффе проявил непревзойденную ловкость. Правительственное большинство удерживалось вместе благодаря административным уступкам – новая дорога здесь, новая школа там; и признанные партийные лидеры, торгуясь с премьер-министром и важно шествуя по коридорам огромного здания парламента, перестали требовать каких-либо фундаментальных изменений системы. Необходимость урегулирования не была забыта – когда-нибудь в будущем национальные конфликты будут урегулированы, и объединенная Австрия настоит на пересмотре компромисса с Венгрией. А пока император пребывал в состоянии удовлетворенности; Тааффе тоже был удовлетворен, так же как и лидеры партии. Кроме того, если бы когда-либо было достигнуто соглашение между национальностями, рейхсрат захотел бы сделать парламентское правительство реальностью, и Тааффе, кайзерминистру, пришел бы конец. Время от времени Тааффе опрашивал чешских и немецких лидеров, чтобы понять, насколько они близки к соглашению; однако он не пытался подгонять их. С большим основанием, чем Шмерлинг, Тааффе тоже мог подождать. Как и многие австрийские государственные деятели, начиная с Меттерниха, Тааффе слабо надеялся на конечный успех – было бы вполне достаточно дойти до конца сеанса, не беспокоясь о том, что случится через десятилетие.

Тем не менее система «топтания на месте» Тааффе обеспечила Австрии стабильность и спокойствие, которых она не переживала со времен Франца II, последнего короля Священной Римской империи. Из жизни общества на десятилетие ушли ожесточение и злоба. Дворяне и бюрократы, старые враги, помирились. Бюрократам все еще предстояло управлять великим государством, и Тааффе служил гарантией того, что они будут управлять им в духе, желательном для дворянства. Сама бюрократия больше не состояла из бывших германских либералов 1848 г., в нее вошли амбициозные люди всех национальностей, видевшие в Австрийском государстве достойное применение своим способностям. Родилась новая «австрийская» идея – Австрия преданных государственных служащих, которые привносили стандарты законности и гигиены даже в отдаленную Буковину. Более того, несмотря на настойчивое требование Тааффе признать центральный рейхсрат, провинциям предоставлялись расширенные административные функции, поскольку Австрия, с ее запутанной избирательной системой, также могла внести путаницу с двойным управлением. Таким образом, к 1914 г. у Богемии, хотя все еще не имевшей самоуправления, в Праге появилась административная машина, почти столь же внушительная, что и имперская машина в Вене, и намного больше, чем британская государственная служба, которая вела дела Соединенного Королевства и Британской империи в Лондоне. Подобно «культурной автономии» Меттерниха и более поздних диктаторов, «административная автономия» Тааффе была безопасной, как надеялись, заменой политической свободы.

Австро-Венгрия в эпоху Тааффе также обрела величие и независимость как европейская держава. Граф Густав Кальноки, ставший министром иностранных дел в 1881 г., был, безусловно, самым успешным и, вероятно, самым одаренным из министров иностранных дел Франца-Иосифа. Владея поместьями в обеих частях монархии, он почитал себя имперским государственным деятелем, а не мадьярским слугой. Он не верил в добрые намерения России на Балканах и, хотя Бисмарк втянул его в обновленный Союз трех императоров в 1881 г., всегда намеревался создать новую коалицию против российской экспансии. Бисмарк также навязал примирение между Австро-Венгрией и Италией, Тройственный союз 1882 г., в соответствии с которым Габсбургская монархия неохотно признала существование национальной Италии и получила взамен гарантии итальянского нейтралитета в случае войны с Россией. Однако Кальноки устоял против попытки Италии принять участие в качестве партнера на Балканах. Его собственная политика выразилась в секретном договоре с Сербией, заключенном в 1881 г., который превратил Сербию в протекторат Габсбургов; и Австро-Венгрия открыто продемонстрировала эту защиту, когда Сербия потерпела поражение со стороны Болгарии в войне 1886 г. На самом деле беспутный король Милан Обренович был готов продать свое королевство Габсбургам. Кальноки счел, что покупать его не стоит: у него уже имелись преимущества сербского подчинения, но без национальных проблем, которые повлекло бы за собой включение Сербии в монархию. Еще большим успехом стал союз с Румынией, заключенный в 1883 г., союз, подписанный Бисмарком: этот союз обеспечил главный выигрыш Крымской войны и обязал Германию соблюдать принцип независимости Придунайского государства.

В 1885 г. начался новый период кризиса на Ближнем Востоке. Кальноки отверг совет Бисмарка провести раздел с Россией. Он сохранил свою власть в Сербии, но отверг аналогичные притязания России в Болгарии. Без каких-либо оговорок Андраши он стремился к союзу с Англией и в декабре 1887 г. практически добился второго соглашения Средиземноморской Антанты^[41]. Англия предоставила флот, готовый войти в Черное море; Австро-Венгрия предоставила армию, готовую напасть на Россию из Галиции; Италия, третья сторона, обеспечила связь между двумя полномочными державами. Этот союз представлял для Бисмарка меньшую опасность, чем возрождение «Крымской коалиции», и он, по сути дела, способствовал его продвижению. Тем не менее он не мог допустить, чтобы союз вступил в войну с Россией, и в начале 1888 г. опубликовал текст австро-германского договора как предупреждение, в первую очередь воинственным венграм, с которыми теперь ассоциировал себя Андраши, что Германия не поддержит Австро-Венгрию в балканской войне. Кроме того, Бисмарку не нравились слишком независимые партнеры; и Кальноки, несмотря на свой успех, мог бы столкнуться с некоторыми неприятными сюрпризами, если бы Бисмарк не лишился власти в 1890 г. Все сильнее обуреваемый страхом перед «Империей семидесяти миллионов», Бисмарк мог бы разделить Габсбургскую монархию с Россией, а не помогать Австро-Венгрии завоевывать Балканы. И такое отношение побудило его сильнее, чем когда-либо, выразить безразличие Германии к судьбе немцев в Австрии.

Таким образом, австрийские немцы оказались в проигрыше в эпоху Тааффе как у себя дома, так и за его пределами. Они по-прежнему хотели быть великими как немцы и как австрийцы. Они считали, что престиж имперской Германии должен обеспечить им преимущество над чехами или словенцами, у которых не имелось великого национального государства, дабы вписать свое имя крупными буквами в историю Европы; и все же житель Вены, столицы великой империи, не желал становиться в один ряд с жителем Мюнхена, Дрездена или Веймара, столиц мелких государств, чьи судьбы определялись из Берлина. Более того, на протяжении веков немецкий язык являлся единственным литературным и культурным языком, и немцам было трудно понять стремление других народов к собственной литературе и культуре. Многие немцы сами были «новообращенными», и их особенно возмущал отказ других последовать их примеру. Один из немецких либералов, сам чех по происхождению, выразил в 1885 г. такую точку зрения: «Если чехов в Богемии превратить в немцев, то это, на мой взгляд, не будет смертным грехом, ибо они поднимутся с низшего уровня на сияющую солнцем высоту высокоцивилизованной нации. Но стремиться чехизировать немцев в Богемии – это совсем другое дело: это стало бы неслыханным позором на страницах мировой истории».

Германскую оппозицию в рейхсрате озвучивали пожилые либералы, дискредитированные бесплодными годами пребывания у власти и произносившие затертые либеральные фразы, в которые даже они сами не верили. Это были люди, которые потерпели неудачу во всем: потерпели неудачу как революционеры, потерпели неудачу как министры, потерпели неудачу даже в своей специализации – в деструктивной парламентской критике. С наивным экономическим детерминизмом они отождествляли интересы Германии с высшим средним классом и сопротивлялись любому расширению избирательного права. Как и повсюду, в Германии, Франции и Англии, у капиталистической либеральной партии не имелось будущего, и немецкие либералы стали партией прямых капиталистических интересов. Ее немногочисленные члены представляли «карманные поселения»^[42] – торговые палаты с их искусственным немецким большинством. Они не пользовались массовой поддержкой даже со стороны немцев и сократились до нескольких австрийских централистов, защищавших империю в интересах немецкого австрийского капитала.

Молодые немецкие лидеры не желали отрываться от масс, потому что, в конце концов, были немецкие массы, а также массы подвластных народов. Эти немецкие радикалы не испытали неудач предыдущих тридцати лет. Они не познали силу династии после 1848 г.; не пытались управлять Венгрией вопреки мадьярской оппозиции; не знали Бисмарка, который исключил их из состава Германии. Они приписывали упадок немецкого господства нерешительности своих лидеров и предательству династии, которая покинула «народ государства». Эти младонемцы повторяли высказывания радикалов 1848 г., хотя и без той искренности и благородства, которые порой искупали вину радикалов. В моменты своих честолюбивых замыслов они стремились воссоздать немецкую монополию в империи, которая якобы существовала двести лет и которую, во всяком случае, на несколько лет гарантировали Бах и Шмерлинг; в самые отчаянные моменты они были готовы уничтожить империю, дабы уберечь немецкие территории от славянского вмешательства. Первое касалось преимущественно мировоззрения немцев в Вене, которые не испытали на себе посягательства чехов или словенцев; второе являлось выражением испуганных немцев с «национальных границ», где пробуждение самосознания славян делало их меньшинством. Даже на национальных границах безудержный национализм был политикой меньшинства, и обычно дискредитируемого меньшинства: школьного учителя, которого обошел чех с лучшим дипломом, стрелочника, который устроил аварию и получил выговор от своего чешского начальника, адвоката, проигравшего дело перед словенским судьей.

Новый германский радикализм впервые был выражен в программе, разработанной в Линце^[43] тремя молодыми людьми, которым судьба уготовила великие, хотя и весьма различные роли в австрийской истории в течение следующих тридцати лет, – Георг фон Шенерер, Виктор Адлер и Генрих Фридьюнг. Все трое принадлежали к прослойке «свободных интеллектуалов» и не запятнали себя связями с крупной промышленностью, которые дискредитировали старых либералов. Адлер и Фридьюнг происходили из евреев, хотя оба считали себя германскими националистами. Адлер представлял собой искреннего радикала, верного духу 1848 г.; он обладал национальной гордостью без национального высокомерия и вскоре отказался от национализма ради интернационального социализма. Фридьюнг был гениальным писателем, величайшим историком, когда-либо рожденным Веной, его ученость была омрачена только напористым насилием: вскоре он был изгнан из немецкой националистической партии из-за антисемитизма, исповедуемого большинством ее членов. И тем не менее он с характерным для него упрямством до самой смерти оставался фанатичным немецким националистом. Шенерер, единственный немец из них троих, стремился стать Кошутом или Парнеллом австрийских немцев: пустоголовый и тщеславный, он обладал даром громогласно изрекать злые и сокрушительные фразы и наслаждаться воплями толпы. Изобретенный им антисемитизм позволил ему переманить к себе немецкое националистическое движение у более искренних и великодушных радикалов. Тем не менее антисемитизм являлся для Шенерера лишь первым шагом: ненависть, которую он направил против евреев, как самую легкую и беззащитную мишень, он намеревался позже обратить против других наций империи и даже против немцев, которые не были до конца искренни в своем национализме.

Линцская программа стремилась вернуться в героическую эпоху немецкого превосходства. Подобно радикалам 1848 г., новым радикалам не составило труда признать притязания «исторических наций». Галиция должна была стать отдельной единицей под властью Польши; Далмация должна была быть передана своему крошечному итальянскому меньшинству; пародируя Октябрьскую революцию, радикалы Линца согласились бы на личный союз с Венгрией или даже на присоединение Галиции и Далмации к Венгрии в обмен на поддержку австрийских немцев мадьярами. И снова, как и в 1848 г., австрийские немцы обратились за поддержкой к Германии: имперская Германия должна была вмешаться и заставить династию преобразовать Австрию в унитарное германское государство в качестве приза за сохранение австро-германского союза. И наконец, как и в 1849 г., если не в 1848 г., линцские радикалы не были искренни в своих намерениях даже по отношению к Венгрии: как только Австрия стала бы германским государством, Германия и австрийские немцы поддержали бы династию в отмене компромисса с Венгрией. Таким образом, принятая в Линце программа, лишенная радикальных выражений, предлагала вернуться к системе Шмерлинга, с Бисмарком в качестве ее гаранта, а не своего врага.

Когда линцские радикалы обратились к Германии за поддержкой, они признались, что у австрийских немцев нет ни силы, ни культурного превосходства для сохранения своей монополии в Австрии. Они также допускали, что австрийские немцы добровольно отказались от германского национального государства, что Германия придет им на помощь по первому зову и что поэтому их следует вознаградить за то, что они не разрушили империю Габсбургов. Но все их допущения были надуманными. Австрийские немцы не отказались от Германии; Бисмарк намеренно исключил их из состава Германии, и он не собирался поддерживать их амбиции, а тем более уничтожать Австро-Венгрию. Бисмарк опасался великой Германии, овладеть которой было бы не под силу прусским юнкерам; он также опасался откровенной германской гегемонии в Европе, которая спровоцировала бы европейскую коалицию на сопротивление. Сохранение независимой Австро-Венгрии являлось центральным пунктом политики Бисмарка: независимой, разумеется, от России или Франции, но также независимой, по крайней мере внешне, от Германии. Поэтому в его интересах было свести к минимуму германский характер Австро-Венгрии. В конце концов, он понимал, что в случае необходимости он всегда может установить германский контроль. Линцская программа предлагала ему установить контроль над Германией без всякой необходимости и поэтому не представляла для него интереса.

Немецкие националисты почувствовали свою изолированность, хотя отнесли это на счет коварства Габсбургской династии, а не отказа своего героя Бисмарка. Пока они продолжали требовать немецкого господства в Австрии, их повседневной политикой стало сопротивление славянскому вторжению на их собственные национальные территории. Один из их лидеров выразил эту политику следующими словами: «В чешской Богемии пусть они поступают так, как им нравится, в немецкой Богемии мы будем делать то, что нравится нам». Это вовсе не походило на линцскую программу; это было отрицанием унитарного Австрийского государства, преданными сторонниками которого ранее выступали немцы. Административное деление Богемии являлось, по сути, именно тем, чего желали умеренные чешские лидеры, как только они отказались от своей приверженности государственным правам. Однако эти самые старочехи также теряли контроль над своим национальным движением. У чехов имелись свои радикалы, которые ничего не знали о поражениях и разочарованиях последних тридцати лет. Младочехи видели, как с каждым годом чешская сила и сознательность растет, и свято верили, что смогут завоевать всю Богемию. Они отвергали деление Богемии на чешскую и немецкую части, даже несмотря на то, что это принесло бы прямую выгоду. Была возрождена программа государственных прав, ставшая уже не инструментом аристократического консерватизма, а выражением радикального национализма.

Умеренные чехи и немцы в рейхсрате были вынуждены объединиться из-за опасности, исходящей от их собственных радикалов. Немецкие либералы больше не могли защищать унитарное государство, когда от него отказались немецкие радикалы. Старочехи нуждались в настоящем успехе, дабы заглушить критику младочехов. В 1890 г. комитет из чехов и немцев под председательством Тааффе достиг, наконец, реального соглашения, которого так ждал Тааффе. Они предложили довольно простую схему, согласно которой провинции с более чем одной национальностью административно делились в соответствии с национальным распределением, а провинциальные органы (апелляционный суд, административные центры и так далее) дублировались. Таким образом, например, из сорока одного судьи Верховного суда Богемии от пятнадцати по-прежнему не требовалось знание чешского языка^[44]. От конкурирующих наций надлежало откупиться путем создания достаточного количества бюрократических должностей, чтобы удовлетворить обе стороны. Эта неуклюжая схема могла работать только там, где народ желал, чтобы его оставили в покое. Соглашение подобного рода удовлетворило итальянцев в Тироле: итальянские области были выделены и переданы под управление италоязычной администрации, лишь номинально подчиняющейся провинциальным властям в Инсбруке. Итальянцам было наплевать на Тироль: они хотели присоединиться к итальянскому национальному государству и приняли автономию faute de mieux (за неимением лучшего). Более того, они компактно проживали на периферии и не претендовали на Инсбрук, столицу провинции. Тем не менее позднее требование итальянцев об обучении на их родном языке в Инсбрукском университете привело к ожесточенной и успешной оппозиции со стороны Германии^[45]. И все же итальянцы были «историческим народом», чьи притязания на культуру не оспаривались даже немцами.

В Богемии от компромисса 1890 г. отказались как чехи, так и немцы. Немцы не отказались бы от Праги, несмотря на собственные притязания на исключительную немецкую территорию, и поэтому настаивали на единстве Богемии, хотя из этого логически следовало, что они должны стать терпимым меньшинством. Младочехи также настаивали на единстве Богемии, в качестве предварительного условия к требованию, чтобы вся Богемия стала чешской. В конце концов, и чешские, и немецкие радикалы стали сильнее, сражаясь друг с другом, и потеряли бы народную поддержку, если бы их разделили. Политика выжидания, проводимая Тааффе, оказалась успешной по ошибочным причинам. Он надеялся показать политическим лидерам глупость радикализма; вместо этого радикализм пригрозил уничтожить их. Легкое недовольство перерастало в бурное возмущение, и руководители рейхсрата попытались спасти Тааффе от него самого. Их примирение служило свидетельством усиления национальной вражды, а не ее ослабления, и это их погубило. На выборах 1891 г. Рейгера объявили предателем, а его последователи были разгромлены младочехами; немецкие либералы, хотя номинально и составляли оппозицию, были вовлечены в деятельность энергичным воздействием правительства. До Тааффе дошло, что электорат выходит из-под контроля, и он пришел к заключению, что принадлежащие к среднему классу националисты должны быть охвачены введением всеобщего избирательного права.

Среди консерваторов XIX в. бытовало распространенное мнение, что национализм – это движение среднего класса, от которого свободны как аристократия, так и низы, и, если правительство не может оставаться аристократической монополией, низы следует призвать и обратить против национализма и либерализма среднего класса. Обращение императора к отсталым народам не являлось чем-то новым: по сути, именно эта идея принесла победу Радецкому в 1848 г. В 1871 г. Шеффле (немецкий и австрийский экономист и социолог), полусоциалист-радикал, завоевал расположение аристократа Хоэнварта за идею использования подвластных народов против мадьяр и немцев. В 1893 г. Штейнбах, другой социальный экономист, поддержал фон Тааффе за идею использовать голоса народных масс против интеллектуалов любой национальности. Франца-Иосифа убедил более простой аргумент. Встревоженный ростом социал-демократических сил в Австрии и не желая расшатывать хрупкую структуру австрийской конституционной жизни репрессивными мерами, которые Бисмарк использовал в Германии, он надеялся, что всеобщее избирательное право сделает австрийских рабочих более умиротворенными или, по крайней мере, менее революционными.

У Тааффе не было парламентской партии; у него была только поддержка заинтересованных групп – «железное кольцо» клерикалов, землевладельцев и поляков. Они поддерживали его как императорского министра, и их поддержка обуславливалась тем, что он не делал ничего, что могло бы поставить под угрозу их привилегии или их существование. Замена всеобщего избирательного права четырехклассовым электоратом, которую Тааффе предложил в 1893 г., угрожала как ему, так и либеральной оппозиции: «железному кольцу» было предложено совершить самоубийство из верности императору, однако эта верность служила не более чем защитой их собственной позиции. Крупные землевладельцы боялись крестьянского парламента; Хоэнварт, давно забывший идеи Шеффле, возражал против «переноса политического равновесия от имущих классов к неимущим». Поляки потеряли бы большую часть своей провинции, Галиции, в пользу малороссов. Лишь немногие клерикалы полагали, что церковь смогла бы овладеть всеобщим избирательным правом, поскольку она пережила столько политических систем. Самые надежные сторонники Тааффе, старочехи, были разогнаны на выборах 1891 г., и младочехи, зависящие от голосов представителей среднего класса, были готовы выступить единым фронтом даже с немецкими либералами против угрозы их существованию.

Коалиция против Тааффе была поддержана и, возможно, организована Кальноки. Два года после падения Бисмарка стали временем расцвета господства Габсбургов на Балканах. Англия и Австро-Венгрия стояли тесно друг к другу, настолько близкими союзниками, насколько они могли бы быть без фактического вступления Англии в предполагаемый Четверной союз. Политика Германии следовала «новому курсу», откровенно антироссийскому – она предлагала Австро-Венгрии безоговорочную поддержку на Балканах. В 1889 г. Вильгельм II, император Германии, сказал Францу-Иосифу: «День австро-венгерской мобилизации, по какой бы то ни было причине, будет также днем германской мобилизации». Бисмарк предвидел такой результат: как только Германия взяла на себя обязательства по влиянию на Балканах, решение перешло из Берлина в Вену. Однако доминирующее положение Кальноки поколебалось после возвращения Гладстона на свой пост в июле 1892 г. Либеральное правительство отвергло Средиземноморские соглашения и с подозрением отнеслось к Австро-Венгрии. Сам Гладстон никогда не отступал от суждения, вынесенного им в 1880 г.: «На всей карте нет места, куда можно было бы ткнуть пальцем и сказать: здесь Австрия сотворила добро». Это подтвердило бы подозрения либералов и довершило отчуждение, если бы Тааффе позволили сыграть в интересах австрийского консерватизма ту шутку, с помощью которой Дизраэли обманул вигов в 1867 г. Более того, уход Англии с Ближнего Востока усилил потребность Кальноки в Германии. Будучи не в состоянии поколебать отказ британцев, он надеялся, что Германия сможет уговорить или вынудить Англию вернуться к более активной позиции. Если все побуждающие мотивы оказались бы бесполезными, то Австро-Венгрия тем более нуждалась бы в прямой поддержке Германии на Балканах.

Германское правительство находилось в странном, кратковременном настроении демократической политики. Каприви, преемник Бисмарка, искал расположения германских прогрессистов и социалистов; даже эта поддержка Австро-Венгрии на Балканах свидетельствовала о его возвращении к великогерманскому радикализму 1848 г. Вена и Берлин не смогли разлучить свои судьбы, несмотря на декларации о независимости с обеих сторон. В 1848 г. падение Меттерниха сотрясло прусскую монархию. В 1860-х гг. пангерманизм Шмерлинга вынудил Бисмарка стать германским националистом. В 1879 г. разрыв Бисмарка с национал-либералами распахнул дверь Тааффе. Что касается Каприви, то дружба между берлинским правительством и демократическими партиями не позволила Тааффе удержаться в Вене. Кальноки не мог рассчитывать на поддержку Германии, если австрийское правительство проявило себя открыто консервативным, клерикальным и антигермански настроенным. Кроме того, Каприви был единственным немецким министром с 1848 г., дружественно относящимся к полякам, что снова сыграло против Тааффе. Кальноки мало заботили австрийские немцы; его больше заботила поддержка Германии. Поскольку Каприви выступал в роли демагога, добивающегося поддержки радикалов, Кальноки также выступал за поддержку радикалов в Германии. В конце концов, это была игра, в которой ему нечего было терять; ибо, по замечанию Бисмарка, германский радикализм, будучи великогерманским по мировоззрению, всегда должен был благоволить Вене, а не Берлину. Таким образом, Кальноки, ради своей внешней политики, нуждался в либеральном правительстве в Австрии, якобы конституционном и поддерживаемом немцами и поляками. Возможно, он также был рад свергнуть премьер-министра Австрии и тем самым показать, что как «общий» министр иностранных дел он является правопреемником канцлеров, министром, превосходящим всех остальных.

Последний удар по Тааффе нанес Франц-Иосиф, поскольку в конечном счете он зависел от поддержки империи, а не от «железного кольца». Франц-Иосиф часто проводил противоречивую политику. Самое глубокое противоречие в его собственном сознании складывалось по отношению к немцам. В некотором смысле они являлись его главными противниками, и он никогда не переставал возмущаться их попытками посягнуть на его права. С другой стороны, он сам был немцем, унаследовавшим германское превосходство, длившееся столетия: его наибольшей гордостью была встреча князей во Франкфурте в 1863 г., а поражение 1866 г. было его глубочайшим унижением. Кроме того, его непробиваемая посредственность делала его идеальным типом немецкого Biederkeit (простодушного, недалекого человека), характер которого Шницлер определял как смесь глупости и хитрости. Он проявил свою немецкую тупость в нескольких неосторожных замечаниях. Так, когда он стал коронованным королем Хорватии и ему впервые предложили обратиться к хорватам, он с крайним удивлением возразил: «Но я же германский принц». И чехам явно не пришлось по душе, когда он во время своего визита в 1868 г. самодовольно обронил: «Прага имеет совершенно немецкий вид», что служило высшей похвалой с его стороны. Франц-Иосиф был рад видеть, что немецкие либералы лишились своих постов и что Тааффе обошел их в рейхсрате, и был встревожен обвинениями в адрес того, что всеобщее избирательное право уничтожит их. К тому же отказ младочехов от компромисса 1890 г., похоже, таил угрозу как для немцев, так и для монарха.

Для Франца-Иосифа имелось кое-что похуже. Коалиция немецких либералов, поляков, младочехов и крупных землевладельцев объединилась только в знак протеста против всеобщего избирательного права; и, если бы она удержалась, она навязала бы ему «парламентское» правительство. Единственной причиной существования Тааффе было предотвращение парламентского правительства; ему это не удавалось, и Францу-Иосифу пришлось обернуться к другим средствам. Он прибегнул к методу, который он часто использовал раньше в обращении с историческими народами и который ему предстояло использовать снова: он пригрозил пойти на сотрудничество с массами, если его власть не будет сохранена в неприкосновенности. Если бы парламентские лидеры попытались навязать ему правительство, он поддержал бы Тааффе и как-то сумел провести всеобщее избирательное право; если они стали бы правительством на его условиях, «избирательная геометрия» должна была оставаться нетронутой. Политики не хотели власти; они только хотели сохранить привилегированное положение своей нации или класса и с радостью приняли условия императора. В ноябре 1893 г. Тааффе отправили в отставку, за ним последовало коалиционное правительство, якобы парламентское. Такое правительство, как правительство Тааффе, существовало лишь благодаря воле императора. Подвластные народы вновь поманили далекой перспективой равенства. Как всегда, эти обещания были не более чем тактическим ходом династии, направленным на сохранение своей власти. Тааффе предоставил Австрии передышку на четырнадцать лет, но она не была использована по назначению. Теперь, в последний раз, династия и рейхсрат получили новую возможность; результатом стало сотрясение конституционной Австрии до самого основания. Через несколько лет все будут сожалеть о беззаботных днях «железного кольца» и политики «топтания на месте» Тааффе.

Глава 14 Годы смятения: от Тааффе до Бадени, 1893–1897 гг

Падение Тааффе завело австрийскую политику в тупик. Его система идеально соответствовала австрийским условиям, и никто теперь не имел понятия, что придет ей на смену. Парламентские фракции, привыкшие угрожать Тааффе в качестве предварительного условия для ведения переговоров, наконец-то выполнили свою угрозу, однако у них не имелось желания заменить его. Император позволил ему уйти, не разобравшись в причине проигрыша Тааффе и не имея никакого представления о возможной альтернативе. Новый Kaiserminister был бы бесполезен, он просто продолжил бы систему Тааффе, не обладая его хитростью и изворотливостью. Пока что другой системы, которую мог принять император, не существовало, так как оппозиция Тааффе выступала единым фронтом, только когда выражала протест. Поэтому Франц-Иосиф, по сути предопределивший падение Тааффе, взвалил ответственность на рейхсрат: так как рейхсрат отказался мириться с имперским правительством, ему следовало создать фиктивное парламентское правительство и показать, может ли оно добиться большего.

Любопытным, искаженным образом события 1893–1897 гг. повторили события 1848 и 1849 гг. как пародию. Тааффе представлял собой более циничного, мелкого Меттерниха, зависящего от имперской поддержки и сохраняющего имперскую власть, умело балансируя между нациями и классами. В ноябре 1893 г. императорская поддержка была отозвана и допущена политическая интрига, подобно тому как двор допустил мартовскую «имперскую революцию» 1848 г. С уходом Тааффе, как и с уходом Меттерниха, династия оказалась в растерянности и угрюмо переложила проблему на своих подданных, поскольку считала, что во всех бедах виноваты они одни. Наконец, потеряв терпение, она призвала на помощь человека, действующего с позиции силы, – в первом случае это был Шварценберг, во втором Бадени – спасти ее от собственного провала и решительными действиями восстановить порядок. В этой аналогии не стоит заходить слишком далеко: события 1848 г. были реальными, события между 1893 и 1897 гг. были игрой, преднамеренной игрой избранных актеров, не подозревавших, что на карту поставлено нечто реальное. Но за напыщенными фразами и тщеславными личностями скрывалась реальная подоплека: на театральных подмостках рейхсрата разрушалась конституционная Австрия, и это предопределило судьбы миллионов людей в Центральной Европе и за ее пределами.

За Тааффе последовало правительство, претендовавшее на то, чтобы считаться парламентским, – правительство, состоящее из партийных лидеров и, следовательно, в целом более близкое к конституционному. На самом деле стороны так и не приняли конституцию и не смогли найти основу для соглашения. Каждая партия оставалась «группой по интересам», которая стремилась добиться уступок по своему конкретному вопросу от действующего правительства, а затем согласиться проголосовать по общим вопросам в правительственном большинстве. Партии не объединяли ни лояльность к империи, ни общие политические взгляды. Они даже не смогли выработать единую тактику оппозиции. Поляки и крупные землевладельцы собрались в парламенте наблюдать за тем, чтобы правительство не предприняло ничего такого, что могло бы нанести ущерб их привилегиям, Галичине и крупным поместьям; немцы, будучи, по сути, либеральными, прилагали все усилия только для того, чтобы сохранить положение немцев как «народа государства»; младочехи намеревались чинить еще большие препятствия в надежде добиться признания единства Богемии на чешской основе. Из коалиции этих разнородных, безответственных элементов невозможно было сформировать подлинное правительство. Решение было характерным для австрийского конституционного фарса: подкуп партий был передан из рейхсрата правительству. Партийные лидеры вошли в «коалиционное» правительство и продолжили конфликт друг с другом, непрерывно угрожая уйти в отставку и отдать голоса своей партии оппозиции, если не будут выполнены их секционные требования. У них не возникло каких-либо попыток создать коалиционную программу или достичь согласованного урегулирования проблем, которые привели к поражению Тааффе. Политический аукцион времен Тааффе продолжался; аукциониста больше не было, и участники торгов соревновались за его пустующее место. Правительство прекратило свое существование, и, как во времена домартовского периода, его место заняла администрация. Слабость и неразбериха в центре – это роскошь, которую может позволить себе только государство, скрепленное железным каркасом бюрократии; и за последние двадцать лет своего существования Австрия выживала только благодаря огромному количеству государственных служащих. Еще долгое время они продолжали функционировать и поддерживать существование государства после того, как его политическая жизнь прекратилась. Это противоречие сбивало с толку современных наблюдателей в начале XX в., поскольку трудно поверить, что огромное дерево, прочно поддерживаемое железными фермами, мертво только потому, что на нем нет листьев.

В течение двух лет существования псевдоконституционного правительства преобладали бесплодные споры, имевшие значение только как средство покупки или потери голосов для правительственной коалиции. И одному из таких споров суждено было стать решающим; по чистой случайности, этот спор разгорелся вокруг гимназии в Целе, обнажив проблему, которая сама по себе выявила все болезни Австрии и все хитросплетения национальных противоречий. В провинции Штирия, где расположен Целе, проживало немецкое большинство, и в своей северной части эта провинция была исключительно немецкой; на юге торговые города в сельской местности Словении были немецкими, и по мере того, как миграция из деревень постепенно увеличивала городское население, города становились все более словенскими. Словенцы стали требовать, чтобы города удовлетворяли их культурные потребности и, в частности, чтобы обучение в государственных гимназиях велось как на словенском, так и на немецком языках. Это требование упорно отвергалось штирийским сеймом с его солидным немецким большинством, так что словенцы были вынуждены выдвинуть свое требование через рейхсрат, где их поддержали чехи. В 1888 г. Тааффе открыл классы на словенском языке в гимназии Марибора, крупнейшего города Южной Штирии. Воодушевленные этим примером, словенцы в следующий раз потребовали введения занятий на словенском языке в гимназии в Целе, небольшом городке в словенской области, где преобладание немцев выглядело довольно шатким. В Целе разгорелись страсти, без которых обошлось в Мариборе. Марибор по-прежнему оставался исконно немецким городом, даже несмотря на то, что словенские дети получали образование на родном языке. Но если словенцы стали бы получать среднее образование в Целе, никто в этом городке не стал бы использовать немецкий как свой культурный язык, и Целе был бы потерян как немецкий город. Подобные сражения велись между соперничающими школьными чешскими и немецкими профсоюзами в бесконечных деревнях и маленьких городках Богемии; Целе, по чистой случайности, явился причиной раздора немцев и словенцев в Штирии и, таким образом, стал символом конфликта между славянами и немцами по всей Австрии.

Тааффе привлек словенские голоса для выделения бюджета на 1888–1889 гг., пообещав ввести обучение на словенском языке в Целе. Со свойственной ему находчивостью он уклонился от своего обещания, и к моменту падения Тааффе в 1893 г. занятия в гимназии Целе по-прежнему велись исключительно на немецком языке. Затем появилось коалиционное правительство, спешно набравшее большинство с помощью различного рода щедрых обещаний; среди всего прочего, оно подтвердило обещание, данное словенцам еще в 1888 г. Когда правительство попыталось выполнить свои обещания, трудности, с которыми столкнулась гимназия в Целе, стали непреодолимыми. В случае введения словенского обучения немцы – не только представители Штирии, но и всего немецкого блока – вышли бы из правительства; если бы обучение на словенском не было введено, ушли бы словенцы и увлекли бы с собой чехов. Вопрос об обучении на словенском в Целе доминировал в австрийской политике на протяжении 1894 г. Немцы не пожелали «отказаться от пионеров немецкой культуры на юге»; словенцы не желали удовлетвориться предложением правительства о создании гимназии, ведущей обучение исключительно на словенском языке, в каком-нибудь другом городе, где у немцев не имелось традиционного большинства. Какого-либо компромисса достичь не удалось. В июне 1895 г. правительство провело через рейхсрат грант на обучение словенскому языку в Цельской гимназии, после чего немцы вышли из правительства, и парламентская коалиция распалась. Так закончилась последняя попытка конституционного правительства в Австрии. Отныне Австрией управляли имперские представители, некоторые из них добивались от рейхсрата сдержанной толерантности, но большинство ее игнорировало.

Конституционная Австрия пришла в упадок и погибла из-за безответственности политических лидеров. Большинство политиков признавали необходимость сильной империи, и никто, кроме немецких экстремистов, не имел желания ее разрушить, но, не веря в свои силы, они так и не поняли, что империя зависит от них. От предыдущего поколения они унаследовали зависимость от «власти» и не осознавали, что, став правительством, сами были «властью». Они полагали, что стать правительством означало просто обеспечить себе более сильную позицию на переговорах в защиту своих особых интересов. Кроме того, Австрия страдала от законодательной неразберихи, связанной с функционированием трех конституционных систем – Октябрь ского диплома, Февральского патента и «конституционных законов» 1867 г., – нагроможденных одна на другую и содержащих неразрешенные противоречия. С каждым годом провинции приобретали все большую административную автономию; но она не использовалась, как того хотели даже их феодальные покровители, для сдерживания национальных конфликтов в пределах провинций. Вместо этого национальные группы вынудили признать центральное государство, разрешив передавать свои основные разногласия рейхсрату. Как всегда, Габсбургское государство добивалось признания, даже рискуя быть растерзанным на кусочки. Немецкое меньшинство в Целе обратилось к немцам по всей Штирии, а те, в свою очередь, заручились поддержкой чешских немцев, немцев Вены и даже немцев Буковины. Словенское большинство в Целе, подавленное немецким большинством в Штирии, обратилось к словенцам из Карниолы, а они заручились поддержкой чехов и малороссийских представителей из Закарпатья. Рейхсрат, несмотря на свое название, представлял собой собрание конфликтующих национальных группировок, а не имперский совет; даже крупные землевладельцы, номинально австрийцы, считали, что Австрия и крупные поместья – синонимы. Безответственность политических лидеров поощряла и даже вынуждала императора держать реальную власть в своих руках, разве что ответственность могла отрезвить их. Национальные конфликты, разорившие Австрию, являлись свидетельством всеобщей веры в то, что Австрия вечна. С каждым годом император все решительнее не желал делиться своей властью с безответственными политиками, и с каждым годом политики, ограниченные во власти, становились все более безответственными.

С другой стороны, Австрийское государство также пострадало от собственной власти: сфера его деятельности никогда не сокращалась в течение успешного периода lassez-faire, и поэтому возможности для национальных конфликтов возникали все чаще. Не было ни частных школ, ни больниц, ни независимых университетов; и государство, в своем бесконечном патернализме, оказывало самые разнообразные услуги – от ветеринарных больниц до инспектирования зданий. Назначение каждого школьного учителя, каждого железнодорожного носильщика, каждого больничного врача, каждого сборщика налогов могло послужить сигналом к национальной борьбе. Более того, частный сектор искал у государства помощи в виде тарифов и субсидий; в каждой стране это приводило к «перекатыванию бревна», и национализм добавил еще один рычаг, с помощью которого можно было перекладывать бревна. Немецкая промышленность требовала государственной помощи, чтобы сохранить свое привилегированное положение; чешская промышленность требовала государственной помощи, чтобы устранить прежнее неравенство. Первое поколение национальных соперников являлось порождением университетов и боролось за назначения на самом высоком профессиональном уровне: их споры касались лишь нескольких сотен государственных должностей. Поколение, которое последовало за ними, являлось результатом всеобщего начального образования и боролось за тривиальную государственную занятость, которая существовала в каждой деревне; отсюда возникли наиболее острые национальные противоречия конца века.

Образованного человека ждала работа в государственном секторе во всех сферах, кроме журналистики и, в некоторой степени, юриспруденции, поскольку эти две независимые профессии были наиболее зависимыми от национальных воззрений. Обе способствовали национальной борьбе и обе жили ею. Обе относились к исключительно городским профессиям, и, следовательно, обе в старой Австрии считались исключительно немецкими, причем настолько, что в Венгрии, где хорошо образованных немцев не хватало, их места пришлось занять евреям. Национализм прорвался наружу, когда крестьяне, умевшие читать и писать, захотели читать газеты и когда, получив свободу, они захотели обратиться в суд. До пробуждения национализма начинающий словенец, стремившийся стать журналистом, мог найти работу только в местной немецкой газете, где он находился в невыгодном положении по сравнению со своими немецкими коллегами. Как только крестьяне и чернорабочие становились грамотными, они начинали интересоваться второсортными словенскими газетами, и даже бывшие немцы смогли сделать карьеру в качестве словенских писателей. Благодаря этому словенский лидер в Каринтии носил, несомненно, немецкое имя на протяжении более чем одного поколения. В Триесте у словенского лидера было итальянское имя, у итальянского лидера – словенское, и оба поднялись выше и добились больших успехов, чем могли бы принести их способности, останься они со своей нацией. Национализм обогатил или, по крайней мере, прославил и блюстителей закона. Затеявший судебную тяжбу полуграмотный румынский крестьянин предпочитал плохого адвоката, с которым он мог говорить по-румынски, хорошо подготовленному адвокату, с которым он с трудом объяснялся по-немецки. В каждом маленьком городке национальный юрист служил центром национального движения: только он мог дать совет людям своей национальности и обратиться в суд, перед которым можно было бы объявить их претензии.

Большинство даже среди профессиональных людей были добросовестными и трудолюбивыми. Национализм стал прибежищем недовольных: промышленника, у которого понизилась прибыль, студента университета, не получившего ученой степени, хирурга, не справившегося с операцией. Мало кто в жизни удовлетворялся своими успехами, так что многие в тот или иной момент жизни чувствовали привлекательность национализма. В конце XIX в. промышленные рабочие и сельскохозяйственные работники, но не богатые крестьяне, все еще «не доросли до национализма». Они по-прежнему признавали «власти», хотя и с большим сомнением, чем во времена Радецкого. Австрия становилась индустриализированной страной: тяжелая промышленность затмила традиционные ремесла Богемии, а в горных долинах Каринтии и Штирии были построены металлургические заводы. Фабрики уничтожали традиции и чинопочитание. Крестьянин снимал шапку перед своим господином и воспринимал императора как более могущественного господина, бесконечно далекого; несмотря на ходатайство Кудлича в рейхсрате об отмене крепостного права в 1848 г., крестьянин оставался «собственностью». Владелец фабрики ни перед кем не снимал шляпы; фабричный рабочий, считавший, что он может снять фуражку перед работодателем, не принадлежал ему и организовал профсоюзы с целью ограничить его власть. Города и деревни не разделялись друг от друга, и отсутствие уважения распространялось от одного места к другому. Низы больше не являлись бессознательными австрийцами; они еще не стали сознательными националистами, и победа, возможно, осталась бы за Австрией, если бы у Австрии было что им предложить.

Традиционными «австрийскими» сословиями были земельная знать и бюрократия, которые когда-то были врагами, а теперь обрели примирение. По своему положению и мировоззрению оба этих сословия были отстранены от связи с народом. Дворяне рассматривали австрийский народ как нечто вроде своего собственного крестьянства, единственной функцией которого было содержать знать в роскоши. Бюрократы воспринимали народ как объект управления и не стали бы требовать от низов большего австрийского патриотизма, чем от собственных столов. Кроме того, связующим звеном для этих «австрийских» сословий служила верность императору. Вся их энергия была направлена на борьбу с «либерализмом», представлявшим угрозу независимости власти императора. Сам Франц-Иосиф без колебаний лавировал между нациями и даже поощрял их соперничество; его единственной целью было противостоять любому вмешательству в дела армии и внешней политики – двум главным требованиям любого настоящего либерализма. Наконец, в 1890-х гг. цена победы над либерализмом стала ясна: чтобы уберечь габсбургскую армию от парламентского управления, средние классы были вовлечены в национальную борьбу, и эта борьба угрожала теперь разрушить изнутри Австрийское государство и даже габсбургскую армию. Верность верховному военачальнику служила достаточно убедительной причиной для дворянства, служившего офицерами, достаточно убедительной причиной для чиновников, собиравших налоги для армии, и достаточно убедительной для неграмотных крестьян, которые когда-то входили в рядовой состав. Однако она не являлась доста точно убедительной ни для промышленного и интеллектуального среднего класса, ни для промышленных рабочих; она являлась недостаточной даже для тех крестьян, которые получили начальное образование.

Франц-Иосиф был императором без идей, в этом заключалась его сила, которая позволила ему выжить. Тем не менее к концу XIX в. идеи создали государство и поддерживали его существование; поскольку монархия Габсбургов не могла совершить националистическую трансформацию, как это сделала монархия Гогенцоллернов, необходимо было найти «австрийскую идею». Эта фраза звучала повсюду, однако ее претворение в жизнь так и не состоялось. У династии была единственная традиционная идея, несмотря на временный отказ от нее Иосифа II: союз с римской церковью. Контрреформация спасла династию Габсбургов от раннего исчезновения; и до самого конца Австрийский дом разделял универсалистский характер папства. Франц-Иосиф ранее воспользовался своей абсолютной властью, чтобы отме нить соглашение Иосифа II и восстановить Римско-католическую церковь как союзника против либерализма; а Тааффе возобновил союз после антиклерикализма буржуазного правительства. Этот союз нельзя было назвать идеальным. Князьями церкви были «австрийцы», и духовенство немецких деревенских округов приготовилось сплотить своих крестьян против либеральной Вены. К тому же церковь не могла позволить себе отстранить просыпающиеся нации, особенно учитывая вызов, брошенный православной и униатской церквями, которые легко становились национальными на ее глазах. Церковь существовала до Габсбургов и продолжила бы существовать после них; и несмотря на свою благосклонность к династии, она также должна была принять меры предосторожности на будущее.

И все же «австрийская идея» в ее последней версии – идея, которая, шатаясь из стороны в сторону, пережила династию и империю, – была творением Римско-католической церкви. Христианско-социалистическая партия, организованная Люгером, стала первой реальной попыткой церкви пойти навстречу массам, более демократичной – и более демагогичной, – чем центр, ее немецкий аналог. Христианский социализм^[46] взывал к традиционному клерикализму крестьянина и тем не менее освобождал его от зависимости от господина. Более того, несмотря на враждебное отношение крестьян к городу, он привел крестьян к союзу с лавочниками и ремесленниками, которым угрожало развитие крупной промышленности. На деле Христианско-социалистическая партия являлась австрийской версией радикальной партии во Франции (или даже радикализма Ллойд Джорджа в Англии), за исключением того, что она работала на церковь, а не против нее. Она намеревалась защитить «маленького человека» от компаний с ограниченной ответственностью и профсоюзов, от банков и многочисленных магазинов, а также от крупных поместий и механизированного сельского хозяйства. Партия стремилось направить нарастающие политические страсти в русло, не опасное для церкви: она была антиеврейской, антимарксистской, антикапиталистической. Лидеры движения точно знали, в чем заключалась их цель: несмотря на то что они апеллировали к низменным страстям, особенно к антисемитизму, они полагали, что всегда смогут контролировать те страсти, которые сами вызвали. Люгер заявил: «Я решаю, кто еврей» – и настойчиво защищал любого еврея, который держался подальше от либерализма и марксизма. Игнац Зайпель, ставший позже лидером, выразился об антисемитизме своей партии следующими словами: «Это для сточных отбросов». Он и не подозревал, что в один прекрасный день эти отбросы общества убьют его преемника. Христианский социализм был попыткой прикоснуться к отбросам и не быть оскверненным. Как партия «маленького» человека, она была имперской «по назначению» – ее сторонники знали цену обычаям эрцгерцогов. Традиционные австрийцы поначалу были шокированы демагогией христианского социализма; и в 1890-х гг. Франц-Иосиф четырежды отказывался утвердить Люгера на посту мэра Вены. В 1897 г. его назначение было одобрено, и династия признала, что нашла нового союзника.

В 1890-х гг., когда поднималась национальная буря, в Австрии утвердилось еще одно великое универсалистское движение, оказавшее еще более неожиданную поддержку универсалистской империи и династии. В 1889 г. Виктор Адлер объединил разрозненных австрийских марксистов в Австрийскую социал-демократическую партию. Это был второй год основания 2-го Интернационала; и марксизм уже далеко отошел от замысла своего основателя. Политическая стратегия Маркса родилась в результате провала 1848 г. Обладая проницательным видением, он разглядел нежелание немецких либералов брать на себя ответственность за правительство. Подобное нежелание он объяснял их страхом потерять свою собственность и надеялся, что рабочий класс, не имеющий собственности, будет от этого свободен. Маркс был революционером, первым и последним. Он проповедовал революцию не для того, чтобы добиться социализма; он стал социалистом, чтобы добиться революции. Хотя он и признавал, что социалистическая партия должна завоевать доверие масс, возглавляя их в повседневной борьбе за повышение заработной платы и улучшение условий труда, его цель сосредоточивалась на моменте, когда социалисты захватят власть и положат конец существующему обществу. Германские социал-демократы, величайшая «марксистская» партия в мире, вскоре отодвинули захват власти на отдаленное будущее, и австрийские социал-демократы последовали их примеру. Подобно либералам, которых они осуждали, они также уклонились от ответственности и предоставили династии решать задачи, казавшиеся им непосильными. Как и христианские социалисты, которые были демагогами, так и социал-демократы были революционерами только на словах.

Марксистский социализм был, по сути, универсален: он проповедовал единство рабочих классов, которые не знали отечества и представляли себе социалистическую Европу без государственных войн и национальной ненависти. Для него, как и для традиционных правящих классов, национализм был исключительно принадлежностью буржуазии; национальные конфликты рассматривались как уловка соперничающих капиталистов для использования силы государства против иностранных конкурентов и отвлечения рабочего класса от атаки на своего реального врага. В действительности Маркс был пленником революционной психологии 1848 г.: он признавал только притязания исторических наций, хотя в данном случае исторически революционных – немцев, поляков, итальянцев и мадьяр^[47]. Он отвергал славянский национализм как реакционную подделку. Он признал польский тезис о том, что русины – малороссы Галиции – были «изобретены» Габсбургами в качестве оружия против революционных поляков; он поддержал мнение Энгельса, что чешское и хорватское движения в 1848 г. были чисто династическими и феодальными и что славянские народы Австрии, «которые лишены самых первичных условий национального существования», обречены на поглощение революционной социалистической Германией. Русское вторжение в Венгрию в 1849 г. подтвердило связь славян с реакцией. В 1860-х гг. Бакунин, панславист, бросил вызов и в конце концов ослабил хватку Маркса над 1-м Интернационалом, что еще больше усилило его враждебность к славянам. Ненависть к славянам завела Маркса и Энгельса на крутые пути. Фанатично настроенные против России, они убедили себя, что Турецкая империя являлась идеальным государством, которое могло бы сразу перейти к социализму без какого-либо периода капиталистического преобразования; они списали энтузиазм Гладстона по отношению к балканским народам на обман английского капитала и даже поддержали Дизраэли как защитника свободы и социализма против царизма. Таким образом, социалистическая Европа, на которую рассчитывал Маркс, была германской Европой, в которой мадьяр, турок и, возможно, поляков терпели бы как партнеров.

Этой точки зрения придерживались также немецкие либералы и, если на то пошло, империя Габсбургов в ее существующей дуалистической форме: там тоже мадьяры, поляки и турки в Боснии разделяли привилегии «народа государства». Поскольку промышленность была наиболее развита в немецких районах, первые социал-демократические лидеры Австрии были немцами и едва ли признавали национальную проблему: она скорее проявлялась как средство, с помощью которого рабочие с более низким стандартом, чехи или словенцы, были представлены как штрейкбрехеры против немецких тред-юнионистов. Более того, поскольку у марксизма отсутствовала социалистическая теория международной торговли, австрийские социал-демократы относились к Габсбургской монархии с невинным кобденизмом^[48] и приветствовали ее как «великую зону свободой торговли». В конце концов амбициозный секретарь профсоюза предпочитал подсчитывать своих членов во Львове и Триесте, от Карпат до Альп, чем ограничиваться Веной и несколькими соседними городами. Кроме того, так как Габсбургская империя принесла процветание великому венскому капиталисту, она принесла процветание и венским рабочим, нанятым этими капиталистами. Так, Карл Реннер, ведущий писатель-социалист по национальным вопросам, осуждал тех, кто поддерживал венгерские требования полной независимости, поскольку «венгерский рынок несравненно более важен для австрийского капитала, чем марокканский рынок для немецкого». Германские социал-демократы по меньшей мере выступили против планов германского империализма в Марокко; австрийские социал-демократы поддерживали венский экономический империализм в Венгрии и еще больше на Балканах. Точно в том же духе немецкие социалисты поддержали германский империализм во время первой германской войны: «Гибель немецкой промышленности стала бы гибелью немецкого рабочего класса». Так, позже секретарь британского профсоюза, ставший министром иностранных дел, защищал владения британских империалистов в Восточном Средиземноморье и Персидском заливе на том основании, что, если они будут потеряны, британские рабочие почувствуют недостачу в своих зарплатах. Если рабочий стремится разделить прибыль своего хозяина, он также должен быть готовым к тому, чтобы разделить крах своего хозяина.

Тем не менее, в то время как социал-демократические политики поддерживали единство Габсбургской империи и таким образом отрицали национальные притязания масс, они настаивали на национальной свободе для себя. Маркс предположил, что лидеры рабочего класса останутся рабочими по мировоззрению; на самом деле политик-социалист или профсоюзный деятель был интеллектуалом, таким же представителем среднего класса, как учитель или чиновник. Социалистические лидеры были людьми образованными, обладавшими интеллектуальными способностями и столь же оторванными от производства, как и сам Маркс: они не могли избежать националистической одержимости своего класса. Как только негерманские рабочие стали организованными, у них появились собственные представители, не менее национально настроенные, как и их коллеги-интеллектуалы. В результате австрийские социалисты разделили профсоюзы и даже свою партию на национальные секции, объединенные лишь номинально. Таким образом, деятельность партии и профсоюзов распределялась и дублировалась по национальному признаку, однако социал-демократы отрицали этот принцип для других. Социалисты других национальностей, безусловно, приобрели германский налет вместе с их марксизмом, и в этом смысле австрийская социал-демократия расширила «австрийскую идею». Партия стала самой сильной в Вене, а Вена поставляла мыслителей и писателей движения. В своей работе они сочетали, в истинно венской форме, смелые аргументы и простые выводы: они использовали революционные фразы для распространения по всей империи мировоззрения венских рабочих, живших по обычаям крупных «австрийских» землевладельцев и капиталистов.

Как христианский социализм, так и социал-демократизм выглядели в 1890-х гг. губительными. Тем не менее провал коалиционного правительства в 1895 г. вынудил Франца-Иосифа отказаться от политической системы, которой он управлял, будь то в либеральной или консервативной форме, с 1867 г. Партии не смогли сформировать правительство, и торговаться с ними было бесполезно. Единственным выходом, казалось, мог стать сильный человек, спаситель, который мог бы навязать свою власть свыше. Этим новым спасителем – как оказалось, последним спасителем монархии – стал Бадени, губернатор Галиции. Бадени, обладавший польской способностью к адаптации, имел все необходимые качества. Он был знатным дворянином и верным слугой императора; в то же время это был либерал, даже умеренный антиклерикал, и, как все поляки, централист; он проявил себя деятельным, преуспевающим губернатором, но при этом должен был быть современным в своих политических идеях. Его изобретательность позволила решить проблему всеобщего избирательного права, которая ставила в тупик парламентских политиков: Бадени принял этот принцип, но при этом гарантировал, что он не нанесет вреда. В 1896 г. существующая «культурная» система дополнилась пятым слоем избирательных округов, в результате чего семьдесят два члена были избраны всеобщим голосованием. С аристократическим легкомыслием Бадени полагал, что демократические члены удовлетворятся постоянным меньшинством.

В любом случае для Бадени это послужило отвлекающим маневром. Как и многие другие до него и после, он уверовал, что сможет урегулировать конфликт между чехами и немцами. Его непосредственное внимание сосредоточилось на экономическом компромиссе с Венгрией, который необходимо было принять в 1897 г., и он надеялся сделать это с помощью «либерального» блока поляков, немцев и примирившихся чехов. Помимо этого, у него теплилась идея восстановить мощь Австрии и, таким образом, навязать Венгрии новые условия соглашения. Внешние события неожиданно предоставили Бадени свободу действий. Австро-Венгрия перестала быть европейской необходимостью со всеми вытекающими из этого преимуществами и недостатками. Обращение Кальноки к немецким либеральным настроениям в 1893 г. провалилось почти сразу же после того, как было сделано. К 1894 г. Каприви стал осторожнее: он не стал бы предлагать Германии поддержку против Франции, которую Кальноки считал необходимой для привлечения Англии к действиям на Ближнем Востоке. Вместо этого Каприви избрал другой курс: он отстранил Англию от центральных держав из-за разногласия насчет долины Нила. Осенью 1894 г. Каприви покинул свой пост, а Гогенлоэ, новый немецкий канцлер, вернулся к консервативной политике Бисмарка, стремясь возобновить дружеские отношения с Россией и перестав благосклонно относиться к полякам. Как внешняя политика Кальноки, так и австрийская коалиция потеряли поддержку Германии. Кальноки полагал, что ему снова выпал шанс, когда Солсбери вернулся к власти в Англии в 1895 г. Британский флот в последний раз готовится войти в Босфор и Дарданеллы. Такая политика больше не действовала. Это было технически невозможно из-за франко-российского союза; и это было этически невозможно из-за истребления армян. В конце 1895 г. Англия фактически отказалась от защиты Турецкой империи. Австро-Венгрия осталась одна и потеряла своего последнего, слабого союзника, когда Италия столкнулась с катастрофой в Абиссинии. Кальноки, оказавшийся в безвыходной изоляции, был вынужден искать благосклонности Ватикана; он верил, что это его единственная надежда против франко-русской коалиции. Дабы угодить Ватикану, Кальноки попытался вмешаться в венгерскую политику и пресечь антиклерикализм, который стал последним рупором мадьярского шовинизма. Вместо этого его отстранили от должности в результате венгерского протеста. Изоляция и приближающаяся катастрофа на Ближнем Востоке по-прежнему стояли перед Голуховским, его преемником. Россия, похоже, намеревалась оккупировать Босфор; и ни Германия, ни Англия не стали бы помогать Австро-Венгрии противостоять ей. Внезапно, в конце 1896 г., опасность миновала. Франция наложила вето на действия России, и, в любом случае, взоры России обратились на Дальний Восток, где ей показалось, что выигрыша добиться легче и он гораздо большего размера.

Благодаря этому в 1897 г. Голуховский добился, не по своей заслуге, соглашения с Россией, которого избегали все австрийские государственные деятели со времен Меттерниха; к тому же он добился этого даже без демонстрации консервативной солидарности, которую Меттерних считал необходимой. Голуховский, как поляк, был подозрительным и враждебным по отношению к России, и только изоляция и давление со стороны Германии вынудили его принять российское предложение. В мае 1897 г. Австро-Венгрия и Россия официально заключили ближневосточное соглашение – Россия, чтобы развязать руки на Дальнем Востоке, Австро-Венгрия faute de mieux (за неимением лучшего). Это соглашение было составлено в той единственной форме, которую Габсбургская монархия могла когда-либо принять, – соглашение об отсрочке решения восточного вопроса на как можно более долгий срок. Выражаясь современным языком, проблема Ближнего Востока была «заморожена» и, вопреки ожиданиям, оставалась в таком виде в течение десяти лет. Австро-русское соглашение принесло Австро-Венгрии большое облегчение и в то же время большую опасность. Ей больше не нужно было опасаться войны с Россией и искать союзников: она перестала потворствовать итальянским настроениям и даже не беспокоилась насчет Германии. С другой стороны, с устранением российской опасности она утратила последние остатки своей «европейской миссии». Национальное брожение не сдерживались опасностью извне; немцы и мадьяры, два «народа государства», сильнее всего боявшиеся продвижения России, теперь могли выступить против Габсбургской монархии почти с такой же разрушительной силой, что и в 1848 г. Австро-российское соглашение положило начало длительному периоду кризиса монархии, на этот раз кризиса изнутри; и, поскольку этот кризис не удалось преодолеть, он привел к тому, что монархия стала слабее, чем когда-либо, перед лицом нового периода внешнего кризиса, который начался в 1908 г.

Решительный удар Бадени совпал с окончанием ближневосточной опасности, и его последствия впервые продемонстрировали результат австро-русского соглашения. Этим ударом явилось постановление от 5 апреля 1897 г., согласно которому чешский и немецкий языки должны были стать языками «внутренней службы» по всей Богемии^[49]. Будучи по видимости справедливым, указ обеспечил чехам победу в национальной борьбе, т. е. в борьбе за рабочие места внутри чиновничьей бюрократии. Все чехи изучали немецкий как международный язык; декретом сейма от 1868 г. в немецких школах Богемии запрещалось преподавать «второй провинциальный язык», т. е. чешский. Как только для управления провинциями потребовалось бы знание обоих языков, чехи получили бы монополию на официальные должности в Чехии. Бадени обнародовал свой указ без какой-либо подготовки: подобно людям Октябрьского диплома, он не мог представить себе ни народное сопротивление, ни народную поддержку. Австрийская знать, которая искренне заботилась об Австрии, и сам император очутились перед неизбежной дилеммой: империя могла бы выжить, только заручившись поддержкой австрийских народов, однако народы, однажды примирившись, покончили бы с аристократическими привилегиями и имперской властью.

Постановление Бадени выплеснуло наружу недовольство немцев сокращением их прежней монополии, накапливавшееся с 1879 или даже с 1866 г. Немцы Богемии обратились с призывом к немцам по всей Австрии и к немцам в Германии. Георгу Шенереру наконец-то представился удобный случай. Немецкая национальная партия, которую он основал в 1885 г., была агрессивным и шумным меньшинством. Теперь Шенерер поставил себя во главе немецкого движения, целью которого являлось восстановление единства империи на немецкой основе. Сам он не преследовал этой цели: он полагал, что неистовство, которое он вдохновлял, теперь разрушит империю и подготовит дорогу великой Германии. Немецкие националисты, представители «народа государства», вели себя так, как будто они являлись представителями угнетаемого меньшинства; и их поддержали более умеренные немцы, даже немецкие социал-демократы. Они смоделировали свою тактику по образцу ирландской обструкции в Вестминстере. Ирландцы хотели всего лишь порвать отношения с Англией; немцы, во всяком случае теоретически, желали сохранить сильную империю – это походило на то, как если бы английские члены парламента возобновили обструкцию в качестве демонстрации против ирландского языка. Немцам рейхсрата не хватило даже того остроумия и изобретательности, достойных их ирландского аналога: агрессивные хулиганы, они оказались худшими представителями «народа государства». Националисты кричали и топали ногами в течение нескольких часов подряд, стучали по столам и швыряли чернильницы в оратора, пока, наконец, не вызвали полицию, которая положила конец этой пародии на репрезентативное правительство.

Шенерер и его друзья обратились из рейхсрата к улицам. В Вене, Граце и Зальцбурге толпы богатых респектабельных граждан выступали со всей ожесточенностью голодной толпы 1848 г. По всей Германии шли митинги, и скапливались послания с выражением сочувствия. Теодор Моммзен, известный историк и возвышенный либерал, писал: «Мозг чеха не понимает причины, но понимает удары. Это борьба не на жизнь, а на смерть». Этот кризис показал, что Бадени далек от того, чтобы стать предначертанным спасителем Габсбургской монархии. Привыкший к невнятному ропоту малороссийских крестьян, Бадени оказался беспомощен перед толпой хорошо одетых, сытых немецких бунтовщиков. Он не мог задействовать войска против капиталистов монархии, и он не стал бы апеллировать из среднего класса к массовому движению христиан-социализма и социал-демократии, в котором националистическое насилие доминировало слабее. Он всегда полагал, что имеет дело с бессловесными крестьянами XIX в., и народное сопротивление его аристократической воле никогда не входило в его расчеты. Содрогнулась вся Австрия, а в ноябре 1897 г. Франц-Иосиф отправил в отставку человека, который был призван спасти империю.

Массовые демонстрации с требованием отставки министра не имели прецедента с 1848 г. Немецкие националисты были поражены своими успехами. Толпы, следовавшие за ними, еще больше ужаснулись этому. Ибо, если бы Шенерер полностью реализовал свои амбиции и сверг «власть», немецкий средний класс пострадал бы больше всего и в первую очередь. Шенерер хотел разрушить монархию Габсбургов и включить ее территории в состав Германии Гогенцоллернов. Это не входило в амбиции подавляющего большинства австрийских немцев. Венская толпа желала, чтобы Вена была столицей великой Германской империи, а не превратилась в провинциальный городок. Движение против Бадени стало кульминацией немецкого недовольства, которое сильнее, чем что-либо другое, способствовало разрушению Габсбургской монархии. Немцы оказались недостаточно сильны, чтобы сохранить Австрию как германское национальное государство; они не позволили бы превратить ее в ненациональное государство. Они не могли захватить династию, они даже не осмелились свергнуть ее; они могли только чинить препятствия династии, когда она пыталась предпринять что-либо конструктивное.

Безусловно, династия заслужила свое поражение. От попытки национального примирения при содействии польского аристократа, не имеющего конституционного опыта, можно было ожидать только поражения. Франц-Иосиф прикрылся политической безответственностью народов и их лидеров; и все же именно упорная защита династической власти лишила народы политического опыта. Франц-Иосиф питал благие намерения, он стремился сохранить свою империю и даже защитить своих подданных; чего он не мог сделать, так это отказаться от малейшей толики унаследованной им власти. Великое австрийское сооружение было возведено вокруг Дома Габсбургов – оно могло сохраниться только в том случае, если бы перестало оставаться монополией династии. Это и есть объяснение конца Австро-Венгрии. Указ Бадени был последней попыткой династии выйти из тупика национальных конфликтов в Австрии; хотя впоследствии недостатка в планах реформирования не было, Франц-Иосиф перестал надеяться на какие-либо перемены к лучшему и боролся лишь против перемен к худшему. Планы и усилия начала XX в. носили оборонительный характер. После Бадени династия довольствовалась только охраной собственного гроба.

Глава 15 Венгрия после 1867 г.: Коломан Тисса и мадьярская шляхта

В начале XX в. политические кризисы в Австрии и Венгрии одновременно привели к возмущению спокойствия. Оба были вызваны буржуазным национализмом: в Австрии кризис возник из-за развития промышленности, а в Венгрии – из-за упадка сельского хозяйства. Сдача позиций Францем-Иосифом в Венгрии в 1867 г. имела парадоксальный эффект: мадьярская шляхта добилась политического успеха именно в момент экономического развала. Отмена панщины в 1848 г., добросовестно проводимая «баховскими гусарами», положила начало упадку шляхты. Завершили его железные дороги и конкуренция американской пшеницы. Поместья перешли к магнатам, которые выиграли от отмены панщины и, оснащенные на новый лад по-капиталистически, смогли выдержать бурю мировой конкуренции. Между 1867 г. и концом века исчезло более 300 000 независимых землевладельцев. Более трети Венгрии находилось в руках магнатов, а пятая ее часть принадлежала тремстам семьям.

Шляхта, оторванная от своей земли, была спасена от вымирания новым характером Венгерского государства. До 1848 г. венгерская государственная машина состояла из венгерского канцлера в Вене и нескольких клерков наместничества (Lieutenancy) в Будапеште, которые переписывали его рескрипты и рассылали их шестидесяти трем графствам, автономным органам, управляемым, в качестве хобби, землевладельческой знатью. Государство, которому Франц-Иосиф передал власть в 1867 г., походило на обширную бюрократическую организацию австрийского образца с государственными железными дорогами, государственной почтой, государственными службами здравоохранения и государственного образования. И это государство, созданное «баховскими гусарами», теперь трудоустроило безземельных «шляхтичей». Хотя графства восстановили свою историческую автономию, это мало что значило; их единственной независимой функцией было начисление и сбор подоходного налога, который когда-то служил единственным источником дохода, а теперь, как и в других странах, оставался в интересах выживания. Тип шляхтича начала XIX в. представлял собой некультурного земледельца, обученного только традиционному праву и никогда не выезжавшего дальше уездного города, за исключением разве что одного раза в жизни в качестве депутата сейма в Братиславе. Тип шляхтича начала XX в. являл собой государственного служащего, проживавшего в Будапеште и владевшего максимум историческим семейным домом, но без земли, если только его жалованье и «сборы» не позволяли ему субсидировать убыточное поместье. Таким образом, шляхта, исторически бывшая противником централизованного государства, теперь отождествляла себя с ним, и к XX в. в бюрократическом аппарате нашлась работа для четверти миллиона мадьярских шляхтичей.

Шляхта имела весьма примитивный административный опыт работы в графствах. Ее настоящим основанием на должность служил ее мадьярский характер. Как и в Австрии, национальный вопрос превратился в борьбу за рабочие места в чиновничьем аппарате, и в Венгрии эта борьба была выиграна наперед. Столкнувшись с опасностью национальной конкуренции, мадьярская шляхта не осмелилась применять положения Закона о национальностях 1868 г.; с другой стороны, чтобы облегчить себе работу, они потребовали знания мадьярского языка от всех жителей Венгрии. Ни одна государственная школа, начальная или средняя, не предусматривалась для какого-либо национального меньшинства. Средние школы, которые словаки открыли для себя сами, были закрыты в 1847 г., когда мадьярский язык стал обязательным во всех школах. Высшим выражением этой политики стал Закон об образовании, предложенный Аппоньи в 1907 г., налагавший особую присягу на всех учителей, который предусматривал их увольнение, если их ученики не знали мадьярского языка. Точно так же мадьярская шляхта нападала на любые политические проявления других национальностей – изгоняла их немногочисленных членов из парламента и осуждала их организации. Таким образом, она получила и сохранила монополию на государственную службу и либеральные профессии. В начале XX в. 95% государственных чиновников, 92% чиновников графств, 89% врачей и 90% судей были мадьярами. 80% газет издавались на мадьярском, а остальные в основном на немецком: у трех миллионов румын выходило 2,5% от всех газет, у двух миллионов словаков – 64%, а у трех тысяч малороссийских жителей – 0,06%. Поиски государственной работы привлекли мадьярскую шляхту также в Хорватию, а поскольку администрация контролировалась мадьярским губернатором, хорватский сейм оказался беспомощен помешать этому. Железнодорожная система, управляемая из Будапешта, вводила мадьярских чиновников по всей Хорватии и сама использовалась для усиления притеснения беззащитных хорватов: венгерская администрация запретила любое железнодорожное сообщение между Загребом и Веной и вынудила хорватскую железнодорожную систему найти искусственный центр в Будапеште. Даже сам хорватский сейм был частично подтасован в 1887 г., предоставив чиновникам, временно проживающим в Хорватии, право голоса, хотя у них уже имелся дом и право голоса в Венгрии.

Мадьярский национализм не являлся исключительным: как показала победа дуализма, венгерская политическая нация обладала непревзойденными способностями. Осознавая, что мадьяры составляют меньшинство в Венгрии, мадьярская шляхта стремилась сохранить нации беззащитными, привлекая на свою сторону немногочисленных «национальных» интеллектуалов. Их гораздо больше волновало предотвращение подъема словацкого или румынского среднего класса, чем возрождение собственной мадьярской «нации», и крайне мало заботило образование мадьярского крестьянства; независимая крестьянская партия даже из мадьяр могла бы бросить вызов монополии шляхты. Правящий мадьярский класс набирал рекрутов из каждой нации, главным образом из немцев и евреев. Немцы, покинутые Веной и еще в большей степени Германией, продолжали доминировать в торговле и промышленности, хотя при этом часто приобретали мадьярский характер. Евреи, вышедшие из гетто, как вышедшая из комитатов шляхта, являлись главными сторонниками «ассимиляции» и привнесли в литературу и искусство яркость и талант, которых не хватало местному шляхетству.

Ни одна из национальностей в самой Венгрии не была способна к организованному сопротивлению. Румыны в Трансильвании всегда получали некоторую поддержку из Бухареста; на юге сербы, хотя и не пользовавшиеся особой поддержкой, все еще помнили о независимой Сербии. С другой стороны, на протяжении поколений после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Румыния жила в страхе перед Россией, а Сербия с 1881 по 1903 г. находилась в зависимости от Вены. Словаки и малороссы Северной Венгрии пребывали в еще худшем положении, поскольку у них не имелось национального дома за пределами страны, на который они могли бы рассчитывать. Словаки были сильнее оторваны от чехов, чем когда-либо в своей истории. Попытку создать общий «чехословацкий» язык пришлось оставить, и только меньшинство словацких протестантов сохранило чешские симпатии. Даже словацкое лютеранство, хотя и враждебное мадьярам, обращалось за вдохновением в первую очередь к Германии, а не к Праге. Немногочисленными представителями интересов словаков были римско-католические священники; заключив союз с венгерской клерикальной партией, они превратили антисемитизм в главную идею словацкого национализма. Таким образом, словаки, казалось, подтвердили все обвинения, выдвинутые против них мадьярским и немецким либерализмом: они являлись реакционерами, клерикалами, антисемитами и сторонниками Габсбургов. Мадьяры отняли у них светское среднее сословие; и успехи мадьяр превратили их как в Венгрии, так и после обретения ими независимости в политически самых незрелых и несознательных из всех народов Центральной Европы.

Малороссы Закарпатья России обладали еще меньшим политическим существованием. Их национальная жизнь сохранялась только благодаря униатским священникам, и эта униатская религия, как и в Галичине, лишила их всякой поддержки. Она отдалила их от поляков и в равной степени отдалила от царской России, а проживавшие в Венгрии малороссы были слишком отсталыми, чтобы даже помышлять о независимой Украине. И словаков, и малороссов вдохновляло только одно: они нашли новое национальное пристанище или замену ему в Америке. Крестьянину незачем было останавливаться в ближайшем городе, после того как он покидал свою родную землю; он мог пересечь океан, и таким образом под конец XIX в. словаки и малороссы увезли с собой в Америку национальную культуру, которую им не позволили развивать в Европе. Как все эмигранты, эти переселенцы оказались более преданными своим традициям, чем те, кто остался на родине. Они становились богатыми «американскими кузенами» и возвращались домой, чтобы вести национальную борьбу американскими методами или субсидировать ее из-за океана. Более того, иммигранты-славяне в Америке изменили даже американское политическое мировоззрение: к первоначальной идее сохранения демократии они добавили новый идеал содействия национальному самоопределению и тем самым подготовили почву для американской интервенции в 1917 г., определившей судьбу Габсбургской монархии. В этом смысле мадьяры также могут претендовать на роль главных виновников крушения монархии.

Хорватия представляла особую проблему как для мадьяр, так и для самих хорватов. В 1848 г. и после хорваты боролись за исторические права Хорватии, а не за ее национальную независимость; временный энтузиазм Елачича по поводу «иллирийской» идеи стал одним из тех необычайных предвидений, которыми отличился великий революционный год. Хорватское шляхетство возлагало надежду на защиту империи и теперь, покинутое Францем-Иосифом, не могло придумать какой-либо новый политический курс. В хорватском сейме доминировала Партия правых^[50], которая продолжала требовать «государственных прав» и по-прежнему жила в призрачном мире средневековых законов, от которых избавились венгры. Партия правых представляла собой клерикальную, консервативную и прогабсбургскую партию; ее единственной уступкой национализму была враждебность по отношению к сербам, которые с момента установления «военных границ» с Хорватией в 1868 г. составляли четверть населения. Наибольшим утешением угнетенного класса или нации служит ощущение своего превосходства над еще более угнетенными; и мадьярские правители Хорватии намеренно благоволили сербам, дабы настроить хорватов против них. Когда некоторые члены Партии правых не решились сделать конфликт с сербами своей единственной политической доктриной, большинство членов партии вновь заявило о себе как о Партии чистых правых, видимо чистых от каких-либо признаков реальности. Как обычно, самыми фанатичными представителями этого ярого патриотизма были новообращенные: И. Франк, лидер Партии чистого права, был евреем, который стал хорватом из клерикального энтузиазма.

Хорватия, искусственно отделенная от Австрии суровой венгерской границей и лишенная контроля даже над собственным портом в Риеке, оставалась неразвитой аграрной страной вплоть до XX в. Тем не менее в Загребе было сформировано профессиональное среднее сословие, обладавшее современным мировоззрением и современным образованием. Загребский университет, хотя и не столь престижный, как Пражский, был основан в 1874 г. И интеллектуалы, наконец, выработали национальную политическую направленность, менее безжизненную, чем «исторические права», которых требовали шляхтичи и отставные армейские офицеры, до сих пор составлявшие «хорватскую нацию». Лидером этого нового движения стал Штроссмайер, архиепископ Боснийско-Дьяковский, сын крестьянина, который сделал успешную карьеру на церковной службе и даже при дворе, прежде чем стал выразителем национальных интересов славянского мира. Штроссмайер был настоящим создателем южнославянской идеи, и он сделался бы отцом южнославянской нации, если бы она когда-либо действительно существовала. Гай, основатель иллиризма, делал упор только на общий язык; Штроссмайер с нетерпением ждал появления общей культуры и возвращения к общему прошлому. Этот акт веры можно назвать интеллектуальным tour de force (проявлением силы) высочайшего уровня. Сербы, хорваты и словенцы разительно разделялись по истории и политической принадлежности; они также были разделены религией и культурой. На самом деле требовались этнографы и ученые, занимающиеся изучением древних времен, чтобы выявить их общеславянский характер: отсюда возникла важность археологии и «народных музеев» в формировании южнославянских настроений. Сербы были православными, с великим, хотя и далеким, византийским прошлым; хорваты и словенцы принадлежали к Римско-католической церкви. Хорватия имела свое «историческое государство»; словенцы были частью унитарной Австрии и имели свое представительство в рейхсрате; сербы подвергались угнетению как со стороны турок, так и со стороны венгров, но все же обладали, по крайней мере, независимым, хотя и крошечным государством. Сербы проложили себе путь к свободе и намеревались продолжать борьбу как против турок, так и против Габсбургов. Хорваты, несмотря на то что они боролись за свободу, сражались за Габсбургов и надеялись восстановить свои «права» через возобновление защиты Габсбургов. Хорваты презирали варварских сербов и их балканские обычаи; на самом деле сербская интеллигенция черпала свою культуру непосредственно из Парижа, в то время как хорваты получали ее искаженной и огрубленной по немецким каналам.

Трудно сыскать два народа, более разделенных своим прошлым. Идея создания «южных славян» являлась интеллектуальным творением, а не результатом национального развития. Штроссмайер был человеком габсбургского мира, хотя и восстал против него. Отчаявшись в бесплодности династической идеи, он искал идею более созидательную. Его целью было объединять народы, а не разделять их на национальные государства; и он глубоко верил, что этого можно достичь через создание общей культуры. Когда под его руководством хорваты основали академию – это мощное оружие в национальной борьбе, – они назвали ее Южно славянской академией, которой он завещал свою уникальную коллекцию ранней итальянской живописи. В этом его даре можно видеть идеальное выражение интеллектуальной основы южнославянского движения: Штроссмайер обращался к сословию, которое посещало художественные галереи, и всерьез надеялся, что его можно привлечь к южнославянской идее через любование итальянским примитивизмом. Его вера была вполне обоснованна. Интеллектуалы среднего сословия Загреба последовали за Штроссмайером, и Загреб стал местом зарождения южнославянского движения. Хорватия не могла доминировать в южнославянском союзе, и хорватские «права государства» не могли быть объединены с южнославянским национализмом, как богемские «права государства» были объединены с чешским национализмом. Таким образом, загребские интеллектуалы стали просто южными славянами. Сербы, с другой стороны, уже обладали своим собственным государством и оказались менее восприимчивы к шедеврам итальянских примитивистов; их практической целью являлось расширение Сербии, и они рассматривали южнославянскую идею не более чем как вспомогательное оружие для достижения своей цели. Представители истинно национального государства, они надеялись, что смогут представить династию, историю и культуру в любом южнославянском союзе, где не было бы места хорватским традициям. Это очевидное последствие превратило хорватских патриотов в заклятых врагов южнославянской идеи. Таким образом, Загреб стал одновременно родиной южнославянского движения и центром его оппозиции.

Настоящего сотрудничества между сербами и хорватами было мало. В Сербии не было хорватов; в Хорватии всегда возникали конфликты и соперничество между двумя национальностями. Они сошлись только в Далмации, которая не являлась «национальным домом» ни для того, ни для другого народа; и те и другие пользовались либеральными условиями австрийского конституционализма. Хорваты Далмации, разумеется, не желали воссоединения с Хорватией, которая отдала бы их под власть Венгрии; сербы в Далмации, отрезанные Боснией и Герцеговиной от Сербии, не могли даже надеяться на союз с Сербией. По этой причине оба народа могли объединиться как «южные славяне» против итальянцев. Сербско-хорватская коалиция, столь тревожащая последнее поколение австрийских государственных мужей, была порождена австрийской политикой и не возникла бы, если существовали бы только Сербия и Хорватия. Она стала творением людей, свободных от традиций и ревниво относящихся к своему национальному очагу, подобно тому как Чехословакия была творением чехов и словаков из Моравии или из отдаленных Соединенных Штатов. Теоретически идея южных славян охватывала и словенцев, но фактически они были отрезаны от них суровой венгерской границей и обнаружили, что Вена ближе, чем Белград или даже Загреб. Их союзниками в борьбе против Германии и итальянцев были чехи, а не хорваты или сербы, и они нуждались в унитарном австрийском государстве ради сохранения этого союза. Таким образом, южнославянский вопрос зависел от отношений между хорватами и сербами; но они никогда бы не образовались в единое целое, несмотря на все благородное воодушевление Штроссмайера, кроме как в Далмации, если бы не грубые ошибки и национальное посягательство мадьяр^[51].

Национальный пыл мадьярской шляхты был направлен не только на то, чтобы сохранить свою монополию на государственные должности против меньшинств; он также послужил новым и решающим оружием в борьбе, которую шляхта всегда вела против магнатов. Магнаты, придворные космополиты, ставившие на карту огромные поместья, выступали за компромисс с Габсбургами еще со времен Сатмарского мира; шляхта, не выходившая за рамки комитатов, всегда подтрунивала над их связями с Габсбургами. Такова была картина 1848 г.: большинство шляхтичей поддерживало Кошута, а магнаты, за некоторыми исключениями, например такими, как Андраши, покинули его. Это было характерно и для периода, предшествовавшего дуализму: магнаты, в том числе Андраши, и более просвещенная шляхта поддерживали Деака, а большая часть шляхты стала на сторону оппозиции Коломана Тиссы. После 1867 г. ситуация изменилась на противоположную. Магнаты, вместо того чтобы добиваться земли через подхалимаж при дворе, стали независимыми сельскохозяйственными капиталистами в крупных масштабах, и шляхта, вместо того чтобы дуться в комитатах, перешла на службу государству и попала в зависимость от него. Дабы сохранить Венгрию как великое государство, шляхте теперь понадобились связи с Габсбургами. В то же время они хотели оставаться свободными от вмешательства Габсбургов в целях эксплуатации их государства и вполне готовы были заплатить за свою свободу соблюдением прерогатив короны в армии и во внешней политике. Коломан Тисса являлся символом этих перемен и, по сути, создателем новой Венгрии. Он объединил свою партию с последователями Деака и стал премьер-министром в 1875 г. Отныне он был верным представителем Франца-Иосифа, и ни один венгр не выглядел более «дуалистичным» и покладистым в международных делах, чем Тисса, бывший лидер оппозиции компромиссу. По сути дела, Тисса защитил имперскую внешнюю политику от нападок Андраши во время болгарского кризиса 1887 г.

Тисса и его последователи из шляхтичей не могли удержаться исключительно за счет обращения к личным интересам: влияние Кошута зашло слишком глубоко, а национальные чувства оказались подорваны резкими высказываниями между 1849 и 1867 гг. Непрекращающаяся кампания против наций была необходима как доказательство того, что Тисса и его «мамелюки» оставались добропорядочными мадьярами, несмотря на их подчинение Францу-Иосифу. Даже этого призыва к мадьярскому шовинизму оказалось недостаточно: избирательные округа Центральной Венгрии с их мадьярским населением упрямо придерживались кошутитских настроений. Против них Тисса использовал неожиданную «электоральную геометрию». Избирательные округа, населенные мадьярами, были огромны, зачастую насчитывая 10 000 избирателей; избирательные округа, населенные национальными меньшинствами, были крошечными, всего насчитывавшими 250 избирателей, и, поскольку немногие из них понимали по-мадьярски, решение оставалось за полудюжиной чиновников. Таким образом, мадьярская монополия поддерживалась с помощью «гнилых местечек», населенных немадьярами.

Эта гениальная система победила амбиции магнатов. Они рассчитывали, что дуализм обеспечит им важные посты и прибыль; подобно английским вигам, они рассматривали назначения в правительство как систему помощи аристократии. Вместо этого их места заняли обнищавшие шляхтичи, более трудолюбивые и менее требовательные в своих запросах, а магнатов и вовсе отстранили от должностей. Ни один магнат не получил место премьер-министра после того, как Андраши покинул свой пост в 1871 г.; и Тисса даже не настаивал на том, чтобы после падения Андраши в 1879 г. венгерский магнат стал министром иностранных дел. Ситуация полностью изменилась на противоположную. Магнаты желали сотрудничать с шляхтой, дабы навязать себя императору; вместо этого шляхта стала сотрудничать с императором, дабы навязать себя магнатам. Магнаты пребывали в растерянности. Они не могли использовать свой традиционный метод влияния при дворе: по их собственной инициативе Франц-Иосиф отказался от прямой власти в Венгрии и, во всяком случае, предпочел Тиссу высокомерным, безответственным магнатам. Кроме того, экономическая политика вынуждала их изображать из себя врагов Габсбургов: они нуждались в высоких пошлинах на зерно ради защиты завышенной прибыли своих огромных поместий, и поэтому им приходилось каждые десять лет разжигать венгерскую неприязнь к Австрии, когда возобновлялся тарифный компромисс. Аграрная защита превратила венгерских магнатов в мадьярских националистов, точно так же как превратила прусских юнкеров в германских националистов; и венграм, не говоря уже об австрийцах, приходилось есть дорогой хлеб ради «национального дела».

Так что магнатам, космополитам по воспитанию, исторически предавшим независимую Венгрию, пришлось состязаться в мадьярском национализме с кальвинистским помещиком Тиссой, далеко не истинным мадьяром. Они не могли соперничать во «внутреннем» шовинизме: ничто не могло усилить кампанию Тиссы и «мамелюков» против националистов. Единственной слабостью Тиссы являлось его благосклонное отношение к евреям, и этим воспользовался граф Аладар Зичи, лидер клерикальной антисемитской народной партии. Однако безуспешно: еврейский торговец и ростовщик, выходец из Галиции, повлиял на словаков и малороссов больше, чем на мадьяр, и антисемитское рвение Зичи фактически превратило его в поборника словаков. Это не могло вызвать симпатии мадьяр. Также ничего нельзя было бы достичь, занимая более идеалистическую позицию, чем Тисса, и отстаивая политику национального сотрудничества. «Мадьярская нация» состояла из государственных служащих, сельских помещиков и богатых крестьян, которые не отличались интеллектуальной одаренностью. Они предоставили развитие мадьярской культуры евреям, а те, будучи новообращенными, были одинаково нетерпимыми. Даже умеренность Деака была чисто тактической, и большинство мадьяр относились к его тактике с открытой ухмылкой. Мадьярский национализм слишком глубоко укоренился в истории и социальных условиях, чтобы им могло руководить образованное среднее сословие; именно по этой причине он не мог породить человека благородного характера, такого как Штроссмайер или Масарик. Когда на закате империи Михаэль Кароли, последний из магнатов, принялся проповедовать доктрину национального равенства, он добился лишь того, что его возненавидели как врага великой Венгрии.

Таким образом у магнатов в их великой борьбе с Тиссой не осталось альтернативы, кроме «внешнего» шовинизма. Поскольку они не смогли выиграть соревнование в «мадьяризации», им пришлось проявить свой патриотизм во внешней политике. Андраши, например, в 1887 г. напал на Калноки за то, что тот не участвовал в защите Болгарии в войне против России, когда он отказался участвовать в защиту Турции в 1878 г. Тем не менее Россия являлась всего лишь второстепенным врагом Кошута. Первым оставалась династия. Магнаты, враги Кошута в 1848 г., подхватили его борьбу против династии, единственную борьбу, в которой Коломан Тисса не мог конкурировать. Тисса и шляхта стали защитниками дуализма, Андраши, сын создателя дуализма, Аппоньи, потомок поколения габсбургских дипломатов, и позже Михаэль Кароли, потомок заключившего Сатмарский мир, стали сторонниками «личной унии», требуя отдельной венгерской армии и, как следствие, отдельной венгерской внешней политики. Кошут в изгнании давно отказался от этой программы и выступал за создание Дунайской конфедерации, свободной от Габсбургов. Это не остановило магнатов. После его смерти в 1894 г. они завладели Кошутом. Его тело было с триумфом возвращено в Будапешт, а его малозначимый сын, вернувшись в Будапешт, стал лидером Партии независимости. Патриотизм магнатов подстегнул аграрный кризис, который достиг своего апогея на рубеже веков. Столкнувшись с крестьянскими бунтами и даже с угрозой со стороны профсоюза сельскохозяйственных рабочих, магнаты перенесли недовольство с крупных поместий на Хофбург и обнаружили причину всех бед Венгрии в использовании немецкого языка в качестве языка командования в армии. Кроме того, австро-российское соглашение в мае 1897 г. сняло предохранительный клапан антироссийской политики. Русской опасности на Ближнем Востоке не существовало, поэтому все удары магнатского патриотизма династия приняла на себя.

Крах конституционного правительства в Австрии вместе с падением Бадени развеяли последние сомнения магнатов. Не осталось каких-либо опасений, что объединенная Австрия будет мобилизована против них. Кроме того, поскольку рейхсрат вышел из-под контроля, даже Тарифное соглашение, которое подлежало возобновлению в 1897 г., не могло быть осуществлено; пришлось продлить старые сроки до 1903 г. Это привело к новым извинениям перед Венгрией и новым словесным уступкам: Франц-Иосиф перестал быть императором-королем, т. е. одним лицом, и стал императором и королем, т. е. двумя лицами. Поскольку Австрия пребывала в замешательстве, Францу-Иосифу казалось невозможным противостоять нападкам на дуализм, и кампания против общей армии началась всерьез. Так, через тридцать лет после достижения компромисса конституционное правительство в Австрии рухнуло, и непоколебимое большинство венгерского парламента бросило вызов дуализму. Австрийский кризис распахнул дверь для кризиса империи. Немцы, до сих пор «народ государства», вызвали первый кризис; мадьяры, также «народ государства», вызвали второй. Две привилегированные нации даже не подозревали, что в умах нескольких хорватских интеллектуалов назревал третий кризис, вызванный бегством династии из Хорватии и ее угнетением мадьярами. Тем не менее в течение десяти лет южнославянский вопрос затмевал как конституционную путаницу в Австрии, так и возмущение мадьяр; а в течение двадцати лет южнославянская проблема положила конец династии Габсбургов, немецкому господству и великой Венгрии.

Глава 16 Демократическое притворство: бабье лето Габсбургской монархии, 1897–1908 гг

Падение Бадени в Австрии, выступления против общей армии в Венгрии – все это ознаменовало конец сотрудничества с немецким средним классом и мадьярским шляхетством, которое династия установила в 1867 г. При отсутствии угрозы из-за границы «народы государства» могли перенять и имитировать программы 1848 г. Династическая реакция была медленнее, чем в 1849 г., но в конечном итоге более эффективной: «народы государства» нуждались в династии ради поддержания своего величия и могли быть поставлены на колени реальной угрозой прекращения династической поддержки. Франц-Иосиф не решался осуществить эту угрозу: он никогда не верил ни во что, кроме мощи вооруженных сил, а теперь не верил даже в это. Во времена слабоумного императора Фердинанда люди считали дни до совершеннолетия Франца-Иосифа и спасения Австрии молодым энергичным императором. Теперь, когда Франц-Иосиф постарел, люди с нетерпением ждали его смерти и спасения Австрии молодым энергичным наследником. Первым из спасителей должен был стать Рудольф, единственный сын Франца-Иосифа: относясь достаточно критично к ведению дел, он намеревался спасти империю с помощью более жестокой дозы немецкого либерализма и хорошо сочетался бы с Фридрихом III, у которого имелись аналогичные проекты насчет Германии. К счастью для себя и других, Рудольф покончил жизнь самоубийством. Новым спасителем, взявшимся критиковать состояние империи в конце столетия, стал Франц Фердинанд, племянник императора. Жестокий, реакционный и деспотичный, Франц Фердинанд соединил безумную настойчивость в стремлении к династической власти с женитьбой на женщине некоролевской крови в нарушение всех династических правил. В его политических планах доминировал клерикализм. Будучи агрессивно деспотичным, он предложил сотрудничать с христиан-социалистами против немецкого среднего класса, а также со словацкими и румынскими крестьянами против мадьярской шляхты. Позже он заявил, что поддерживает федерализм, что означало не более чем расширение провинциальной автономии, обновление Октябрьского диплома, но никак не утверждение национальной свободы. Ибо, как и все его консервативные предшественники, Франц Фердинанд возненавидел национальные движения, как только они стали демократическими; он держался столь же враждебно по отношению к чехам и даже хорватам среднего класса, как и к немцам. Франц-Иосиф возмутился его вмешательством и оставил без внимания его планы; тем не менее постоянная критика в конце концов подтолкнула и его к сопротивлению, особенно требованиям мадьяр.

За Бадени в Австрии последовало трехлетнее междуцарствие, когда сбивающая с толку череда правительств пыталась с помощью разнообразных трюков собрать воедино осколки, на которые раз и навсегда расколол империю Бадени. Точно так же, как Бадени был бы рад возвращению «умеренного недовольства» Тааффе, так и правительство после Бадени было бы довольно возвращением к беспечным дням, когда национальные партии скандалили из-за гимназии в Целе. Правительство больше не мечтало о «решении» национального вопроса; его прежде всего заботило, чтобы члены рейхсрата перестали бросать чернильницы в спикера. Отсутствие «решения» было невозможно: немцы взбунтовались бы, если постановление Бадени не было бы отменено; чехи взбунтовались бы в том случае, если бы его отменили. В начале 1898 г. австрийское правительство попыталось найти компромисс: чешский и немецкий языки надлежало использовать на «внутренней службе» только в смешанных округах Богемии, а знание обоих языков требовалось только от чиновников, которым надлежало служить в этих округах. Этот компромисс оскорбил обе нации: чехи настаивали на единстве «исторической» Богемии; немцы боялись проиграть смешанные округа чехам. От компромисса пришлось отказаться. Чехи были удовлетворены, пока постановление Бадени оставалось в силе – практического значения оно не имело, поскольку знание двух языков требовалось только от вновь поступающих на службу. Немцев успокаивали заверения в том, что постановление будет пересмотрено или отменено до того, как оно вступит в реальную силу.

Подавляющее большинство немцев среднего сословия, которые считались ярыми националистами, были шокированы, обнаружив, что следуют примеру Шонерера (австрийский политический деятель, лидер немецко-национального движения); и действительно, Шонерер больше не повторил своего успеха 1897 г. Он и его небольшая группа стали открыто враждебно относиться к Габсбургам и ко всему, что было связано с династией; они выступали за расчленение империи Габсбургов, а также боролись против римского католицизма, их династической религии. Неприязнь к Шонереру побудила умеренных немецких лидеров разработать троицкую программу 1899 г. – самую важную декларацию целей Германии между Линцской программой 1882 г. и пасхальной программой 1915 г. В отличие от Линцской программы эта программа выражала мировоззрение немцев, лояльных империи, которые хотели сохранить и укрепить ее. Эти немцы, в свою очередь, приняли Линцскую программу и предложили отрезать от Австрии две провинции без крупных немецких меньшинств, которые можно было бы безопасно передать историческим нациям: Галиции и Далмации позволялось иметь свои провинциальные языки – в первом случае польский, во втором итальянский^[52]. В остальной части Австрии нациям дозволялось использовать свои собственные языки в местных делах (как они уже это делали), а немецкому надлежало оставаться единственным «языком для удобства». Это служило истинной демонстрацией немецкой Biederkeit (справедливости): немцы были готовы отдать предпочтение полякам и итальянцам, хотя это было в значительной степени несправедливо по отношению к малороссам и хорватам. Помимо этого, их единственной уступкой являлось превращение немецкого языка из «государственного языка» в «язык для удобства». После поведения Германии в 1897 г. было бы затруднительно защитить немецкий как язык превосходящей культуры.

Тем не менее троицкая программа, казалось, свидетельствовала о готовности Германии вернуться к конституционной политике и сотрудничать в поисках «решения». Чтобы успокоить их, в октябре 1899 г. постановление Бадени было отменено, а немецкий был восстановлен в качестве единственного языка «внутреннего использования» (которым он, на практике, всегда и являлся). Чехи рассматривали постановление, а не существовавший до него порядок как статускво, исходя из которого должны вестись переговоры; они хотели предоставлять концессии, а не бороться за них. Теперь настала очередь чехов устраивать обструкцию, и они хорошо усвоили немецкий пример: в рейхсрате снова застучали столами, снова полетели чернильницы, и на улицы Праги вышли на демонстрацию толпы респектабельных чехов. Отмена постановления Бадени не просто положила конец эпизоду с Бадени; эта отмена положила конец эпохе конституционной жизни среднего класса в Австрии. Франц-Иосиф отказался от соединения усилий с правительством, которое должно было заручиться поддержкой большинства в рейхсрате; он отказался даже от попытки выполнить требования конституции и заручиться согласием рейхсрата на налогообложение. С момента падения Тааффе постоянные должностные лица выполняли фактические обязанности правительства. В 1900 г. Франц-Иосиф обошелся без парламентского правительства и повысил бюрократов до глав их департаментов. Главный бюрократ, теперь называемый премьер-министром, просто добавил некоторые контакты с рейхсратом к бремени других своих служебных обязанностей.

Новая система была изобретена и усовершенствована Кербергом, постоянным должностным лицом, ставшим премьер-министром в 1900 г. Оружием Керберга стала статья 14 конституционных законов 1867 г., которая разрешала императору вводить «чрезвычайное положение» в случае необходимости. Все, начиная с сокращения бюджета, теперь регулировалось чрезвычайным положением. Теоретически, эти положения могли быть оспорены большинством членов рейхсрата. Керберг этого не опасался: рейхсрат не смог бы собрать для этого большинство, как и для каких-либо других целей. В любом случае Керберг поддерживал «дружеские отношения» с партиями за счет местных уступок – строительства школ, железных или шоссейных дорог – более циничный австрийский вариант политики «перекатывания бревен», которой Бюлов (канцлер Германской империи) придерживался в то время в Германии. Рейхсрат не имел никакого значения, будучи всего лишь местом для встреч, где могли заключаться сделки между Кербергом и партийными лидерами; он не имел никакого влияния на политику, и его члены не питали надежду на общественную карьеру. Они достигли высочайших амбиций политиков Центральной Европы: бесконечного, бесполезного противостояния. Керберг хотел бы включить некоторых политиков в свое правительство, чтобы прикрыть свою бюрократическую наготу, и пригласил немецких лидеров присоединиться к нему. Ответ показал их предпочтение оппозиции и препятствие любому возрождению конституционного правления в Австрии: «Немецкие партии должны оставить назначение министра без портфеля для защиты интересов Германии премьер-министру, но, если таковой будет назначен, они не будут рассматривать это как cassus belli».

Керберг, как и все его бюрократические предшественники со времен Баха, искренне надеялся на возвращение к конституционным формам правления когда-нибудь в будущем. В 1902 г. он провел бюджет и, наконец, тарифную сделку с Венгрией в законном порядке. Но ему не удалось повторить свой успех. Политики уклонялись от ответственности голосовать за бюджет или даже против него. Рейхсрат вновь приобрел характер «театра», с которого он начинался в эпоху Шмерлинга; правительство стало «временным», как это было в 1849 г. За пятьдесят лет ничего не было достигнуто, если не считать сохранения Габсбургской монархии; Меттерних и люди домартовского периода по-прежнему чувствовали бы себя как дома в Австрии Керберга. Рейхсрат потерял политический вес и значимость, что, по иронии судьбы, уменьшило национальную напряженность и привело к установлению национальных расхождений в нескольких провинциях. Ничего нельзя было добиться, передавая провинциальные жалобы в рейхсрат; так что люди разных национальностей сделали все возможное и жили вместе.

Великим достижением этих лет стал компромисс в Моравии, принятый моравским сеймом в 1905 г. Это позволило разделить Моравию на национальные округа, управляемые на языке большинства^[53]; наиболее отличительным новшеством являлось личное голосование, при котором чех всегда голосовал как чех, а немец как немец, в каком бы округе он ни жил: две национальности не могли бороться за контроль над сеймом, где соотношение оставалось постоянно зафиксированным на уровне 73 чехов и 40 немцев. Эта гениальная идея положила конец национальным конфликтам в Моравии и послужила примером для всей остальной Австрии. Это низвело национальность из выражения воли народа до простого частного признака, вроде светлого цвета лица; презрительная оценка, которой особенно придерживался Реннер и другие социалисты, считавшие национализм надоедливым вмешательством в «Великую империю свободной торговли»^[54], за исключением, конечно, тех случаев, когда дело касалось распределения должностей внутри Социал-демократической партии. Моравский компромисс, безусловно, показал, как два народа разной национальности могли жить вместе в одной провинции; но он не показал, как две нации могли бы урегулировать свои противоречивые исторические претензии. Моравия не была сакральной для немцев и даже для чехов, несмотря на существовавшее тысячу лет тому назад Моравское королевство. Моравия была всего лишь административной единицей, созданной Габсбургами. Она не являлась национальным очагом ни для чехов, ни для немцев. У чехов имелся свой национальный очаг в Богемии, а у немцев в бескрайнем немецком фатерлянде: так что каждый мог бы пойти на компромисс в отношении Моравии. Чехи Моравии подверглись нападкам из Праги за нарушение единства исторических «земель святого Вацлава»; а немцев Моравии обвинили в пренебрежении своей исторической миссией. Таким образом, обе нации сблизила угрюмая провинциальная обида на упреки со стороны богемских кузенов; к тому же обе были бы возмущены, если бы чешский или немецкий кузен отказался от притязаний на Богемию как на национальный дом или на ее часть.

Две нации могут жить бок о бок только в том случае, если их национальное различие не подчеркивается конфликтом историй и культур. Этот принцип, проявленный в Моравии, был столь же поразительно продемонстрирован в далекой Буковине, забытой провинции, отделенной Галицией от остальной Австрии. Ни одна нация не могла претендовать на Буковину как на свой национальный дом, и у нее не имелось истории, за которую они могли бы бороться. Румыны и малороссы были народами без прошлого; немцев, несмотря на налет германского миссионерства, усмирило высокомерие их польских соседей в Галиции и мадьярских соседей в Венгрии. Буковина приняла и успешно реализовала моравский принцип личной национальности и фиксированной доли представителей национальностей в сейме. Похожая система, менее официально, действовала в Тироле между итальянцами и немцами, хотя и по другой причине: итальянцы хотели только, чтобы их оставили в покое, пока они не смогут присоединиться к национальной Италии, а немцы соглашались оставить их в покое до тех пор, пока они не пытались изменить немецкий характер Тироля.

Словенцы, зажатые между итальянцами и немцами, действовали в союзе с чехами и подражали им еще со времен Шмерлинга. Их объективные обстоятельства были иными. У чехов имелось прошлое, хотя и затемненное, и это прошлое обрекло их на «исторические» провинции; у словенцев прошлого было меньше, чем у многих народов монархии Габсбургов, за исключением малороссов, и они могли выдвигать самые общие национальные требования. С другой стороны, у чехов, несмотря на их «историческое» величие, не было собственной в полном смысле провинции. По счастливой случайности словенцы в Карниоле (Крайне) владели провинцией настолько же словенской, насколько Верхняя и Нижняя Австрия были немецкими. Карниола, во всяком случае, служила заменой словенскому национальному очагу, где они пользовались культурной свободой и монополией на государственные посты. Их культура не была слишком развитой, и не по их вине: до падения Габсбургской монархии у них не было словенского университета, и поэтому словенские требования оставались на уровне средней школы – словенцы довольствовались мелкими провинциальными назначениями и не требовали себе доли имперских должностей. Свобода Карниолы, как это ни парадоксально, стала препятствием для словенских меньшинств в Штирии и Каринтии, которые подверглись давлению и настойчивой политике германизации; немногочисленных словенских лидеров можно было бы трудоустроить и в Карниоле. В Штирии, почти аграрной, борьба шла менее ожесточенно. В Каринтии развивалась металлургическая промышленность, к тому же она находилась на пути крупных железнодорожных дорог в Триест; здесь немцы планировали проложить «общегерманский» маршрут к Средиземному морю, и здесь они добились наиболее значимых и наиболее бессовестных национальных завоеваний. На этой «национальной границе» немцы защищали существующие провинции, прибегая к аргументам, которые использовали против них чехи в Богемии; словенцы без всякой надежды желали пересмотра границ провинций по национальной черте – в этой программе им было отказано даже после падения монархии Габсбургов и двух мировых войн.

Недовольство словенцев в Каринтии и Штирии не вызывало у них враждебности по отношению к Австрии: они обратились за защитой к Вене, и это, хоть и слабо выраженное, сделало немцев «ирредентистами», последователями Шонерера, которые искали в Германии освобождения от имперских ограничений. Словенцам пришлось перейти на сторону Габсбургов, поскольку в их тылу появился еще один враг – итальянцы из прибрежных провинций, и конфликт между ними сделал это место миниатюрной классической версией любого национального вопроса. Три провинции – Горица, Истрия и вольный город Триест – имели географическое, но не историческое единство. Словенцы составляли крестьянскую основу, итальянцы – городской верхний слой, и даже в Триесте большинство населения, хотя и говорившего по-итальянски, было словенского происхождения. С течением времени и размыванием границ между историческими и неисторическими народами Триест, без сомнения, стал бы словенским, как Прага стала чешской, а Будапешт – мадьярским; беда словенцев заключалась в том, что их национальное самосознание проснулось слишком поздно. Итальянцы, понимая, что их большинство являлось фиктивным и ненадежным, использовали доводы своего благополучия и превосходства культуры, которые немцы использовали в Богемии; превосходство культуры итальянцев проявлялось в точно таком же насилии и нетерпимости, что и у немцев. В конце концов, итальянцев мало затрагивала национальная справедливость; даже в Далмации они претендовали на превосходство над сербо-хорватами, хотя и составляли всего 3% населения.

Конфликт в Триесте между итальянцами и словенцами создал затруднительную проблему для политиков династии. Итальянцы являлись историческим народом; как и в случае с другими господствующими нациями, династия сопротивлялась их национальным притязаниям, хотя и говорила на том же политическом языке^[55]. Тем не менее, несмотря на то что итальянское национальное государство заключило мир с Габсбургской монархией в Тройственном союзе, итальянцы продолжали вести подрывную деятельность, и династия не могла заключить с ними союз, как это было с поляками. Триест, хотя и не являвшийся географически и экономически частью Италии, наряду с южной частью Тироля оставался объектом итальянского ирредентизма. Дабы поддерживать баланс династии, приходилось обеспечивать безопасные и приемлемые условия для словенцев и поэтому, казалось, следовать демократическому курсу; разумеется, подвластный народ не пользовался такой справедливой поддержкой против господствующей нации в любой другой части империи. В конечном счете династия намеревалась избежать этого нежелательного альянса, включив Триест в состав Германского государства; и с этой целью была проложена железная дорога в Триест через территорию Словении, строительство которой завершилось в 1907 г. Пока это поистине «австрийское» решение не было реализовано, династия с недовольной гримасой покровительствовала словенцам; и словенцы, в противном случае беспомощные, сохранили свое национальное движение относительно клерикальным и консервативным, что было последним отголоском союза между династией и крестьянами, намеченного в дни Октябрьского диплома.

Исключением в общем урегулировании местных разногласий оставалась одна провинция. Галиция по-прежнему была польской монополией, несмотря на пробуждающееся национальное самосознание малороссов. До тех пор пока рейхсрат избирался на основе ограниченного избирательного права, у малороссов не имелось права голоса. После перехода к всеобщему избирательному праву в 1907 г. малороссы смогли донести свои требования до Вены и соперничать с противодействиями со стороны Германии и Чехии предыдущего десятилетия. Тем не менее, хотя малороссы требовали более справедливого обращения к себе в Галиции, у них отсутствовало намерение разрушить монархию Габсбургов: их не привлекало ни включение в царскую Россию, ни в новую национальную Польшу. Подавляющее большинство жителей Австрии находились в том же положении: даже не испытывая особого энтузиазма по отношению к монархии Габсбургов, они предпочли ее тем бедствиям, которые могли последовать за ее крахом. Чехи опасались включения в состав великой Германии; словенцы опасались войти в состав великой Германии или Италии; большинство немцев боялись правления из Берлина и потери своего имперского положения. Только итальянцы хотели отделиться от правления Габсбургов, но даже они предпочитали сохранить остальную часть империи в качестве буфера между Германией и Италией. Более того, возрождение провинций, которое непрерывно продолжалось со времени Октябрьского диплома, дало желаемый эффект: в провинциях имелось достаточно бюрократических должностей, чтобы удовлетворить потребности национальной интеллигенции, хотя имперская администрация оставалась нетронутой.

Следует признать, что в Богемии не существовало согласованного урегулирования национальных разногласий. И тем не менее чехи были очень далеки от того, чтобы считаться угнетенной нацией: у них был собственный университет и культурная жизнь, а также все большая доля в управлении Богемией. Местные обстоятельства в Богемии не вызывали особых проблем; на самом деле их было проще урегулировать, чем в Моравии. Конфликт в Богемии носил иной характер: это был конфликт в отношении самой Габсбургской монархии. Это не был конфликт за приемлемые условия жизни, это был конфликт между двумя нациями, каждая из которых решительно намеревалась утвердить свои исторические права; одним словом, это был конфликт между Королевством Святого Вацлава и Священной Римской империей германской нации. Его невозможно было разрешить мирным путем. Чехи не желали довольствоваться использованием своего языка; к тому же они уже этого добились. Они претендовали, как и следовало ожидать, на владение своим национальным домом. Если бы это требование было удовлетворено, то немцы Богемии превратились бы в толерантное меньшинство, что косвенно положило бы конец статусу немцев как «народа государства». Свергнутые с престола в Богемии, немцы неминуемо были бы свергнуты и с престола монархии; и Австрия перестала бы существовать как германское государство. Более того, свержение «народа государства» должно было повлечь за собой свержение и остальных господствующих наций. Таким образом, превосходство поляков, мадьяр и даже итальянцев было связано с продолжением национального конфликта в Богемии. Точно так же словенцы и малороссы, не говоря уже о национальностях в Венгрии, могли добиться свободы только в рамках монархии через победу чехов в Богемии. Поэтому немцы остальной части Австрии, поддерживаемые поляками, поощряли немцев Богемии^[56]; чехи Моравии и Словении, хотя и считали себя вполне удовлетворенными, поддерживали чехов. В конце концов, существовал более фундаментальный вопрос, чем урегулирование местных проблем: монархия Габсбургов все еще существовала как имперская организация и в конечном итоге должна была проявить свой характер.

Старая Австрия, Австрия Меттерниха, опиралась на династию и уклонялась от национального определения. Эта Австрия сгинула в 1866 г. Австро-Венгрия была символом того, что династия заключила мир с мадьярами и немцами, двумя господствующими нациями: она получила свободу действий во внешних делах, предоставив мадьярам внутреннюю независимость, и аналогичную свободу действий в «австрийских» делах, проводя внешнюю политику, дружественную Германии. Несмотря на все разговоры об «австрийской миссии», монархия Габсбургов являлась организацией для проведения внешней политики и содержания великой армии: ее основой была власть, а не благополучие народа. Этот существенный момент был менее заметен в течение тридцати мирных лет, последовавших за Берлинским конгрессом. До тех пор пока Германия оставалась миролюбивой, двусмысленное положение династии не имело значения; как только Германия обратилась к «мировой политике», народам монархии Габсбургов грозило быть втянутыми в войну за германское господство в Европе, если только династия не порвала бы с господствующими нациями. Четкое предупреждение поступило во время марокканского кризиса 1905 г., первой попытки Германии поставить Францию и Россию под контроль Германии посредством угрозы войны. 1905 г. стал годом кризиса как для Австро-Венгрии, так и для всей Европы; он ознаменовал последнюю попытку династии восстановить независимое положение. Могла ли Австро-Венгрия, династическое государство Габсбургов, проводить внешнюю политику независимо от Германии? Такова была действительность, лежавшая в основе всех дискуссий «австрийской проблемы». Все прекрасные планы для федеративной Австрии были бесполезны до тех пор, пока они касались вопросов конституционного устройства^[57]; настоящий вопрос заключался в том, сможет ли династия вырваться из рук своих партнеров 1867 г. и навязать федерализм немцам и тем более мадьярам.

Великая Венгрия гарантировала Габсбургам дружбу с Германией, что Бисмарк уловил с самого начала; и именно по этой причине династии удавалось балансировать между народами Австрии, не нанося ущерба Германскому рейху. Так что отмену привилегированного положения Венгрии можно было отстаивать по противоположным причинам. За это выступали чистокровные «австрийцы», лояльные империалисты, которые хотели, чтобы империя вышла из-под контроля господствующих наций. Это также являлось программой тех, кто хотел превратить всю целиком монархию Габсбургов в преимущественно германское государство. В конце концов, «Империя семидесяти миллионов» служила программой великих немцев еще со времен Брука и Шмерлинга; и понижение статуса Венгрии проповедовал такой яростный немецкий националист, как историк Фридьюнг. Кампанию против Венгрии подхватили даже социалисты: таким образом они могли защищать подвластные народы, не отказываясь от собственного немецкого национализма. Прежде всего делая упор на Венгрии, они могли использовать революционные лозунги и в то же время избегать нападок на династию, на самом деле они могли даже вступить с ней в союз. Карл Реннер, австрийский социал-демократ и теоретик австромарксизма, доказал, по крайней мере, к своему собственному удовлетворению, превосходство Габсбургской монархии над национальными государствами^[58] и призвал династию направить народы Австрии против Венгрии. Профессор Сетон-Уотсон, сочувствующий наблюдатель, так высказался о его книге: «Ее можно охарактеризовать как социалистическую версию знаменитых строк Грильпарцера (австрийского поэта и драматурга): Wann steight der Kaiser zu Pferde?» (Когда кайзер оседлает свою лошадь?) Реннеру не приходило в голову, что изначальной целью социал-демократии было стянуть императора с лошади и что император, восседая на спине своего народа, сидел на этом месте не ради народной выгоды. Реннер потребовал начать кампанию против Венгрии лишь для того, чтобы укрепить империю. Отто Бауэр, революционер и публицист, потребовал от династии революционной программы: он призвал Венгрию объявить военное положение, чтобы провести всеобщее избирательное право и создать профсоюзы для сельскохозяйственных рабочих. Боязнь ответственности и немецкая Biederkeit (справедливость) придали множество странных вывертов австрийского вопроса; и ни один из них не выглядел более эксцентричным, чем армия Габсбургов – армия Контрреформации и антиякобинизма, несущая на своих плечах знамя демократии и социализма. Подобно либералам предыдущего поколения, социал-демократы делали вид, будто они находят в династии защитника идей, победить которые им самим не хватало смелости и убежденности.

Франц-Иосиф не принял на себя революционную роль, столь великодушно предложенную ему Реннером и Бауэром. Он был единственным выжившим в старой Австрии и, несмотря на свое негодование по поводу поражения, знал, что события 1866 г. нельзя отменить. Здравомыслие Бисмарка, а не сила Габсбургов позволило монархии Габсбургов уцелеть; и политика маленькой Германии служила основой ограниченной национальной свободы, которой пользовались народы монархии Габсбургов. Их судьбы определялись в Берлине, а не в Вене; и как только немецкие правители отказались от сопротивления великой Германии, империя Габсбургов стала бесполезной для ее народов. Германия никогда не допустила бы восстановления монархии Габсбургов как действительно независимой державы; это означало бы отказаться от плодов победы при Садовой. Более того, монархия Габсбургов не могла существовать без поддержки Германии, особенно после ухода Англии с Ближнего Востока. Это казалось менее очевидно в период между 1898 и 1907 гг., когда восточный вопрос находился в «замороженном» состоянии, что позволяло относительную свободу действий монархии Габсбургов. В 1905 г. Россия потерпела поражение на Дальнем Востоке и волей-неволей вернулась в Европу; таким образом, 1905 г. стал годом кризиса Габсбургской монархии. Это был последний момент, когда можно было надеяться на проведение независимой политики.

События, а не политика побудили Франца-Иосифа к действию; и, хотя он выступал против венгерской конституции, это делалось для сохранения дуализма, а не для его разрушения. На это Франца-Иосифа сподвигли безответственные выступления венгерского парламента против общей армии. В 1903 г. венгерский парламент соглашался утвердить грант на предоставление контингентов для армии только в том случае, если венгерский язык станет «языком командования» венгерскими призывниками. Франц-Иосиф ответил публичным предупреждением (что характерно, изданным в форме армейского приказа) о том, что конституция Венгрии зависит от выполнения обещаний 1867 г. Чтобы навязать Венгрии дуализм, требовался новый волевой политик, и Франц-Иосиф нашел его в лице Стефана, сына Коломана Тиссы, который, как и его отец, был убежден, что для своего выживания мадьярская шляхта нуждается в династии Габсбургов. Стефан Тисса проявил величайшую смелость: не в силах справиться с патриотической болтовней магнатов, он решил уничтожить их политически, возложив на них ответственность. Он отказался от системы государственного воздействия и коррупции, которая удерживала его отца у власти; и в январе 1905 г. он принял участие в единственных свободных выборах, когда-либо проводившихся в дуалистической Венгрии. Тисса и верная дуализму партия потерпели поражение; на выборах победило большинство, выступавшее против общей армии. Франц-Иосиф принял вызов. Он порвал с конституционной деятельностью и назначил генерала Фейервари премьер-министром, определив ему в подчинение группу неизвестных бюрократов. Предупреждения оказалось недостаточно: парламентская коалиция по-прежнему настаивала на создании мадьярской армии в качестве условия несения службы. В феврале 1906 г. венгерский парламент был изгнан ротой солдат, и действие конституции было приостановлено. После сорока лет конституционного существования Венгрия вернулась к абсолютизму Баха и Шмерлинга.

Ни сопротивления, ни негодования на этот раз не последовало. Конституционная Венгрия была централизованным бюрократическим государством, и бюрократы, даже будучи шляхтичами, не могли рисковать своими должностями и пенсиями. Сопротивление графств, некогда бывших опорой венгерской свободы, утратило свою силу: графства охватывали лишь малую часть административной сферы, и в любом случае чиновники графств теперь тоже были бюрократами, состоявшими на службе, а не шляхтичами, жившими в безопасности в своих поместьях. Эти шляхетские бюрократы горячо приветствовали возмущения магнатов, пока это лишь перекликалось с фразами Кошута; они отказывались идти на жертвы, которые Кошут требовал от их дедов. Мадьярская пресса, хотя и агрессивно-патриотическая и «либеральная», находилась в руках немцев и евреев, которые стали мадьярами ради желания оказаться на стороне победителей и которые теперь поддерживали королевских специальных уполномоченных по той же причине. Так что приостановить действие конституции было легко, а вот найти решение оказалось не так просто. Франц-Иосиф вернулся к временной диктатуре «баховских гусар», как австрийское правительство вернулось к «временному» абсолютизму Шварценберга. После чего последовал вопрос, поставивший в тупик Шмерлинга: осмелится ли династия заключить союз с крестьянскими нациями Венгрии против своих господ.

Такую программу продвигал Франц Фердинанд с его традиционной габсбургской неприязнью к венгерским привилегиям. Фейервари пригрозил запустить ее в действие: он поощрял профсоюзы и в октябре 1905 г. объявил о намерении своего правительства ввести всеобщее избирательное право. Это стало двойным вызовом «мадьярской нации» – одновременно их национальным и классовым привилегиям. Всеобщее избирательное право поставило бы мадьяр в положение меньшинства по сравнению с другими нациями; более того, это поставило бы шляхту в меньшинство по отношению к мадьярским крестьянам и городским рабочим. Угроза была слишком дерзкой для имперского генерала, который к тому же принадлежал к мадьярской знати: как и предыдущие угрозы времен Франца-Иосифа, она походила на пистолет с надежно запертым предохранителем. В конце концов, как считал сам Иосиф II, программа союза между императором и крестьянами устарела после 14 июля 1789 г. Программа аграрной реформы и профсоюзов работников сельского хозяйства выходила далеко за рамки Фейервари: профсоюзы в городах не причиняли большого вреда, пока они там оставались, – и на этом условии их действительно терпели даже во времена Хорти (правитель (регент) Венгерского королевства в 1920–1944 гг., вице-адмирал). И в очередной раз союз со словаками и румынами оказался непосилен для мадьярского генерала, несмотря на необоснованные побуждения Франца Фердинанда. Единственный достойный внимания шаг был сделан хорватами; и позиция хорватов определила исход кризиса, хотя во всех смыслах не благоприятного для них самих.

Если бы «хорватская нация» оставалась ограниченной отставными армейскими офицерами, Фейервари нашел бы идеальных союзников. Этот союз был возможен в 1848 г. и в последний раз в 1866 г. Новые хорватские лидеры являлись представителями интеллектуалов среднего класса, которым из-за своих либеральных взглядов запрещалось следовать примеру Елачича и заключать союз с династией; их также не привлекала дружба с имперским генералом и мадьярским аристократом. Эти хорватские либералы хорошо знали свою историю и помнили двойной уход династии в 1849 и 1867 гг.; к тому же всеобщее избирательное право приветствовалось националистами среднего класса в Хорватии не с большим энтузиазмом, чем в Венгрии или Австрии. С другой стороны, собственный либерализм делал их легкими жертвами мадьярского мастерства внушать доверие: в конце концов, венгерская шляхта навязала Европе миф о либеральной Венгрии и обманула (и должна была обмануть) гораздо более опытных парламентариев, чем этих хорватских новичков. Лидеры венгерской коалиции заявили, что будут бороться за национальную свободу против Габсбургов, и пообещали, что победа Венгрии принесет свободу также и южным славянам. Хорватские либералы, в ответ на бесплодный династизм Партии чистых правых, были убеждены, что свободу можно завоевать, действуя заодно с Венгрией, а не выступая против нее. В октябре 1905 г. – в тот самый момент, когда Фейервари объявил о политике всеобщего избирательного права, – хорватские либералы встретились с хорватскими представителями из Истрии и Далмации в Риеке (Фиуме). «Риекская резолюция» требовала воссоединения Далмации с Хорватией и соглашалась поддержать мадьярскую оппозицию в обмен на более справедливое отношение к хорватам. Вскоре после этого представители сербов в Хорватии и Венгрии встретились в Задаре и приняли эту программу, ставшую, таким образом, основой для сербохорватской коалиции.

«Риекская резолюция» не угрожала существованию монархии Габсбургов даже самым отдаленным образом. В ней излагалось требование тех национальных свобод, которыми пользовались большинство народов Австрии и даже хорваты в Истрии и Далмации. Единственным «корпоративным» требованием было не создание южнославянского государства и даже не объединение южнославян в рамках империи, а расширение Хорватии за счет воссоединения Далмации – требование, с которым хорваты выступили в 1867 г. и даже раньше. Хорватские лидеры ничего не знали о Сербии и едва ли подозревали о ее существовании; даже сербские лидеры находились в более выигрышном положении. Задарская резолюция содержала расплывчатое южнославянское высказывание о том, что «хорваты и сербы – один народ». Это в мягкой форме служило отрицанием традиционной мадьярской политики поощрения неприязни между хорватами и сербами, и интеллектуалы среднего класса остались в отдельных партиях. Даже их коалиция требовала слишком много от сербского и хорватского народов. Объединение наций возможно лишь тогда, когда они еще пребывают в неосознанном состоянии; так зыбкие «чехословацкие» настроения пражских экстремистов в 1848 г. явились свидетельством незрелости как чехов, так и словаков. Теперь сербы и хорваты миновали необходимый этап для аналогичных действий. С падением династии Обреновичей в 1903 г. Сербия вступила в период национального возрождения. Новый король, Петр Карагеоргиевич, выразил национальную само уверенность, наконец-то достигшую зрелости. В Хорватии южнославянский идеализм Штроссмайера также пошел на убыль, когда хорватские крестьянские массы начали подавлять представителей загребских интеллектуалов. Свидетельством этому стала Хорватская крестьянская партия, организованная Степаном Радичем, – столь же агрессивная и исключительно хорватская, как и шляхетская Партия чистых правых, несмотря на ее демократическую социальную программу.

Южнославянская идея не вызвала особого отклика у южнославянских народов и даже представителям их интеллигенции служила лишь предметом для разглагольствования. С другой стороны, это вызвало совершенно несоразмерную реакцию как со стороны династии, так и со стороны мадьяр. Невинные задарские высказывания прозвучали как труба рока. Имперские и мадьярские власти в равной степени потеряли голову. Отказавшись от политики компромиссов и интриг, столь плодотворной в прошлые годы, они не смогли придумать ничего лучшего, чем репрессии. Несомненно, сербско-хорватская коалиция покончила с примирением между Францем-Иосифом и венгерскими магнатами. Венгерскую оппозицию уже укротили угрозой предоставления избирательных прав венгерским массам, поскольку магнаты боялись своих собственных крестьян даже больше, чем националистов. На самом деле «национальная борьба» велась с целью скрыть гораздо более глубокий классовый антагонизм. Кроме того, до магнатов наконец дошло, что победа собственной программы их разорит: если Венгрию «освободят» от Австрии, австрийский потребитель освободится от венгерской пшеницы и будет покупать дешевое продовольствие за границей.

У Франца-Иосифа, со своей стороны, имелся мотив для спешки. Внешняя политика Габсбургов была направлена на поддержку независимости Германии, а конфликт с Венгрией создавался для усиления монархии, как когда-то Шмерлинг стремился подчинить Венгрию, чтобы подготовиться к войне против Пруссии. Вместо этого конфликт сделал монархию слабее, чем когда-либо. В феврале 1906 г. Австро-Венгрию потащили за Германией на Альхесирасскую конференцию и заставили поссориться с Англией и Францией ради Марокко, тогда как даже Италия следовала более независимому курсу. Франц-Иосиф резко сменил направление. Он в очередной раз пожелал договориться с Венгрией, как это было в 1867 г., хотя по-прежнему руководствовался антигерманскими мотивами: поскольку конфликт с Венгрией не укрепил монархию против Германии, ожидалось, что в этом поможет урегулирование отношений с Венгрией. Расчет оказался таким же неверным, как и во времена Бейста: венгерские магнаты четко понимали, что их привилегии нуждаются в поддержке Германии, и воспротивились бы любой попытке Габсбургов провести по-настоящему независимую внешнюю политику. На самом деле им было легко пойти на компромисс по той причине, что Австро-Венгрия только что выступила в качестве «блестящего секунданта на дуэльной площадке» – красочная фраза Вильгельма II, которая унизила габсбургских политиков.

В апреле 1906 г. Франц-Иосиф и венгерские магнаты возобновили компромисс по образцу, знакомому еще со времен Сатмарского мира. Магнаты оставили «национальное» дело; Франц-Иосиф оставил венгерские массы. Венгерская коалиция отказалась от оппозиции общей армии и Тарифному союзу с Австрией; Франц-Иосиф отказался от всеобщего избирательного права и назначил конституционное правительство. Всеобщее избирательное право оставалось в программе этого правительства, как и любого венгерского правительства до 1918 г.; оправдания для отсрочки его вступления в силу всегда находились, и коррумпированное, ограниченное избирательное право оставалось практически неизменным, когда великая Венгрия пала в 1918 г. Обещания, данные сербско-хорватской коалиции, также были проигнорированы. В 1905 г. Ференс Кошут ответил на предложение Фиуме о сотрудничестве: «Мы ждем вас с любовью и надеждой». В 1907 г. Кошут, ныне министр Габсбургов, продвинул законопроект, согласно которому мадьярский язык должен был стать единственным языком на венгерских железных дорогах даже в Хорватии; и Аппоньи, уже ставший «великим старцем» венгерского либерализма, разработал закон об образовании, который лишал представителей национальностей даже их частных школ. Эти мадьярские патриоты, оказавшись у власти, должны были следовать тем же курсом, что отец и сын Тисса: дабы скрыть свою капитуляцию перед Габсбургской империей, они продемонстрировали свой национализм за счет меньшинств и вернули себе расположение шляхты перспективой еще большей раздачи должностей в государстве.

Закон о железных дорогах Кошута, а не «Риекская резолюция», впервые воплотил сербско-хорватскую коалицию в реальную жизнь. Это оградило сербохорватских интеллектуалов от идеализма и заставило их мыслить категориями власти. Они считали себя более дальновидными, чем хорватская шляхта, которая полагалась на династию, но вместо этого они оказались еще более глупыми. Они искали оружие, которое могли бы использовать (скорее пригрозить использовать) как против династии, так и против мадьяр; и таким оружием мог стать только союз с независимой Сербией. В 1907 г. впервые прозвучала коварная фраза о том, что Сербия была «Пьемонтом южных славян». Эта фраза вызвала панику в Вене: она затронула рану, которая никогда не заживала, и напомнила о трагических событиях 1859 г., возвестивших о падении старой Австрии. Все промахи габсбургской политики между 1907 и 1914 гг. проистекали из ошибочной аналогии между итальянским и южнославянским движениями. Итальянский национализм был действительно непримиримым; следовательно, южнославянскому национализму надлежало быть таким же. Сила казалась единственным средством против итальянского национализма; теперь ее все чаще применяли против южных славян. Тем не менее подавляющее большинство хорватов и даже большинство сербов внутри монархии хотели сохранения монархии, при условии, что им будут гарантированы толерантные возможности для их национальной жизни. Настоящим камнем преткновения был не южнославянский экстремизм и непримиримый национализм, а безжалостная «мадьяризация» правящих классов Венгрии, с которыми Франц-Иосиф снова пошел на компромисс в 1906 г. В 1905 г. Франц-Иосиф воспользовался возможностью отменить капитуляцию 1867 г.; в 1906 г., как и в 1867 г., политика сотрудничества с подвластными народами и классами не являлась для него исторической возможностью, и он не воспользовался этим шансом. Это была последняя веха на пути к пропасти.

Венгерский кризис имел неожиданные последствия для Австрии. Династия не стала бы выступать за всеобщее избирательное право в одном парламенте и выступать против него в другом; кроме того, в ноябре 1905 г. под влиянием революции даже царская Россия присоединилась к программе всеобщего избирательного права. В Венгрии всеобщему избирательному праву противостояла объединенная «мадьярская нация»; в австрийском рейхсрате не было единства даже среди партий, которые перестали существовать из-за всеобщего избирательного права. Единственной организованной оппозицией являлись поляки, которые требовали (и добились) избыточного представительства за счет малороссов. Прямое всеобщее избирательное право было навязано Австрии императорской волей. Франц-Иосиф, чей разум работал с необъяснимой задержкой, внезапно проникся доводами, которые представили ему Штейнбах (министр финансов в правительстве Тааффе) и Тааффе в 1893 г., и, уверившись в них, не стал терпеть никаких задержек. В Венгрии всеобщее избирательное право никогда не являлось чем-то большим, чем тактической угрозой; в Австрии оно казалось способом избежать националистических конфликтов политиков среднего класса. С другой стороны, австрийские массы, как рабочие, так и крестьяне, достигли известной политической зрелости. В Венгрии Францу-Иосифу пришлось бы стать «крестьянским императором»; в Австрии демократия угрожала ему только в обществе Карла Люгера и Виктора Адлера, двух почтенных пожилых господ, таких же австрийцев и таких же венцев, как и он сам. Глубочайшую ненависть у Франца-Иосифа вызывал либерализм. Выступая против либерализма, он призвал к национализму. Теперь одним махом он сыграл в демократию как против либерализма, так и против национализма и обрел большую свободу действий, чем когда-либо до 1867 г.

В парламенте 1907 г. христиан-социалисты были крупнейшей партией, а социал-демократы – второй по величине; это был триумф имперской идеи. И христиан-социалисты, и социал-демократы желали сохранить империю Габсбургов, несмотря на использование ими демократических призывов; и, хотя они боролись друг с другом, за императорским столом велась игра в «красное и черное». Демократический парламент фактически предоставил большинство для принятия правительственных мер: был принят в конституционной форме бюджет, а десятилетний компромисс с Венгрией, наконец, выявил некоторые положения в пользу Австрии. Бек, премьер-министр, который провел всеобщее избирательное право через рейхсрат, возродил конституционную практику забытого прошлого и на несколько месяцев включил лидеров парламента в это правительство. Однако, как обычно, в момент очевидного успеха Франц-Иосиф обернулся против своего министра. Он потребовал быстрых результатов, однако результаты не были полностью удовлетворительными: национальные партии все еще существовали, и национализм заявлял о себе даже среди «имперских» христиан-социалистов и социал-демократов. Христиан-социалисты, несмотря на свой клерикализм, отстаивали немецкую монополию Вены; социал-демократы раскололись на отдельные национальные партии, и чешские социалисты сотрудничали с другими чешскими группами по всем национальным вопросам. Предполагалось, что рабочие и крестьяне будут лишены националистических настроений; это было верно во времена массовой неграмотности. Теперь в Австрии было введено всеобщее начальное образование, и каждый человек, умеющий читать и писать, должен был определить свою национальную принадлежность.

Франц-Иосиф потерял доверие к Беку и уволил его с занимаемой должности в ноябре 1908 г. Однако приписывать падение Бека внутреннему провалу значило бы повторить ошибку современных наблюдателей, которые обсуждали только внутреннюю «австрийскую проблему» и не смогли разглядеть, что истинной проблемой являлась роль Габсбургской монархии как великой державы. Австро-венгерские союзники на Ближнем Востоке дали монархии Габсбургов передышку, дабы восстановить свою независимость; и в 1907 г. передышка закончилась. К тому же она не была использована по назначению. Австро-Венгрия могла стать независимой державой только в том случае, если бы удалось создать «австрийский» патриотизм, который привлекал бы массы. Клерикализм и верность династии не смогли бы сохранить великую империю в XX в. И тем не менее Франц-Иосиф скорее дал бы своей империи умереть, чем позволил бы хоть какой-то толике своей власти перейти в руки народа. Отставка Бека послужила знаком того, что от «революции сверху», которая никогда не казалась неподдельной, открыто отказались. В октябре 1908 г. Франц-Иосиф вернулся к более чем шестидесятилетнему компромиссу и уступкам и вновь положился на вооруженные силы, с которых началось его правление. Монархия Габсбургов существовала только в австро-венгерской армии; и единственный вопрос на будущее состоял в том, сможет ли эта армия пережить войну или, тем более, поражение.

Глава 17 Решение путем насилия, 1908–1914 гг

Карл Реннер задал вопрос: «Когда император сядет на коня?» В Вене ощущалась всеобщая жажда действий, жажда, не удовлетворенная ни конституционным конфликтом с Венгрией и его укрощением, ни всеобщим избирательным правом в Австрии и его безрезультатным влиянием на национальные партии. Подобно старцу, власть которого ослабевает, Габсбургская монархия стремилась вернуть молодость, демонстрируя мужественность. Действий требовали те, кто верил в «австрийскую миссию», чтобы развивать культуру и повышать уровень жизни; их требовали социалисты для создания профсоюзов и земельной реформы; их также требовали немецкие националисты, стремившиеся восстановить германский дух монархии; с возрастающим нетерпением их требовал Франц Фердинанд; их требовал Конрад фон Хотцендорф, занявший в 1906 г. пост начальника Генерального штаба и намеревавшийся найти в войне средство от слабости как для империи, так и для армии. Внутренние действия, хваленая кампания против Венгрии, ни к чему не привели, и их место должны были занять действия во внешней политике. Алоиз фон Эренталь занял место Голуховского на посту министра иностранных дел в 1906 г. Он стал последним из многих фокусников, обещавших возродить монархию с помощью дипломатической магии. Самоуверенный и высокомерный, походивший на задиристого тявкающего терьера, он презирал всех своих предшественников, начиная с Андраши, и предлагал вернуть Австро-Венгрии гордую независимость, которой она обладала на Берлинском конгрессе. На самом деле продержись он – и монархия – дольше, начало XX в. можно было бы назвать эпохой Эренталя.

Во всяком случае, европейские обстоятельства вынудили его принять меры. Монархия Габсбургов была унижена подчиненной ролью, которую ей навязали на конференции в Альхесирасе. Голуховский, несомненно, считал, что любая цена за сохранность Галичины не может быть слишком высокой; а все остальные, даже немцы монархии, чувствовали себя оскорбленными результатами этой политики. Эренталь, плохо разбиравшийся во внутренних делах, предложил занять более независимую позицию. Побывав послом в Санкт-Петербурге, он тешил себя надеждой, что сможет восстановить Лигу трех императоров или, скорее, Священный союз; так как он, как и Меттерних, понимал, что Германия опустится до положения младшего партнера, если Россия и Австро-Венгрия примирятся на подлинно консервативных принципах. В том, что касалось австро-российских отношений, он вел себя более амбициозно и самоуверенно, чем Меттерних. Меттерних постулировал мирную политику России на Ближнем Востоке как условие дружбы. Эренталь допускал падение могущества Турции и потребность России в энергичной политике на Балканах после ее неудачи на Дальнем Востоке; тем не менее вместо сопротивления России он предложил пойти на соглашение с нею. Он пошел дальше Меттерниха и предложил возродить политику Иосифа II, когда Габсбургская монархия также вынашивала амбиции в отношении Балкан. Меттерних и все его преемники опасались, что, если Османская империя рухнет, осколки посыплются им на голову; Эренталь же был готов нанести Турции удар. Он проявлял смелость на смертном одре.

В действительности, он был не так уж независим, как ему хотелось казаться. Даже то, как он действовал, диктовалось ему событиями извне. Возобновленный в 1906 г. компромисс с Венгрией неизбежно создал «сербскую проблему». Это повлекло за собой внутреннюю сербскую проблему в виде сербско-хорватской коалиции, обманутой и разочарованной; в этом обвинили Сербию, как Меттерних обвинил во всех домартовских параличах «революцию». Все это привело к еще большему экономическому конфликту с самой Сербией. Запретительные пошлины на сербскую сельскохозяйственную продукцию, особенно на свиней, являлись частью той цены, которую уплатили венгерские магнаты в 1906 г. в обмен на их согласие создать общую армию. Сербия отказалась стать сателлитом Австрии, как это было во времена династии Обреновичей. В 1906 г. она заявила о своей экономической независимости: отказавшись от австрийских кредитов, Сербия собрала деньги в Париже и провокационно закупила оружие во Франции, а не на заводах Шкоды в Богемии. Она нашла сбыт для своего скота через турецкую территорию в Салоники, а Германия, не имея собственной балканской политики и не желая злить Эренталя, предоставила Сербии рынок сбыта, который с лихвой компенсировал ее потери в Австро-Венгрии. Эренталь с опозданием попытался помириться и в 1907 г. предложил Сербии торговое соглашение, более выгодное, чем то, которое было денонсировано в 1906 г. Соглашение оказалось слишком выгодным, поскольку было отклонено как рейхсратом, так и венгерским парламентом, и Эренталю пришлось скрывать свое поражение, приписав его враждебности сербов.

Таким образом, главным внешнеполитическим ударом должен был стать удар по Сербии; и разгром «заговора южных славян» казался отныне решением всех проблем монархии Габсбургов. Эренталь мечтал о разделе Сербии с Болгарией – абсурдная затея, которая создала бы серьезную южнославянскую проблему. Его истинной целью была аннексия Боснии и Герцеговины, двух турецких провинций, находившихся под оккупацией Габсбургов с 1878 г. Аннексия положила бы конец надеждам сербов на приобретение двух провинций после распада Турецкой империи; это разрешило бы правовую путаницу, возникшую после создания младотурками турецкого парламента в июле 1908 г. Кроме всего прочего, это, по крайней мере, очистило бы путь к выполнению «австрийской миссии». Даже самые восторженные сторонники «Империи свободной торговли» вынуждены были признать, что тридцать лет австрийского правления не принесли особого благоденствия жителям двух провинций: не было ни служб здравоохранения, ни железных дорог, ни народных школ, ни самоуправления даже в деревнях. Все недостатки приписывались аномалиям оккупации. Если бы эти две провинции действительно являлись частью империи Габсбургов, они получили бы сейм, школы, профсоюзы, земельную реформу, автомобильные дороги – все, что представляла собой «австрийская идея» для писателя или профессора в Вене. Сам Эренталь говорил на языке «австрийской идеи» и даже создал весной 1908 г. проект железной дороги к морю через турецкую территорию. Железная дорога оказалась неосуществимой и так и не была построена; но этот проект создал Эренталю репутацию человека прогрессивных взглядов.

Аннексия Боснии и Герцеговины привела к революции в политике Австро-Венгрии на Балканах. Андраши поставил на карту выживание Турецкой империи и поэтому настаивал на оккупации; Эренталь был готов расстаться с Турецкой империей и рискнуть заключить сделку с Россией. Эта сделка была заключена в сентябре 1908 г. Извольский, министр иностранных дел России, также стремился к быстрому успеху ради восстановления престижа царской России. Он согласился признать аннексию двух провинций при условии, что Эренталь, в свою очередь, поддержит открытие Босфора и Дарданелл для российских военных кораблей. Сделку заключили в замке Бухлау, что стало последней попыткой сохранить дипломатическую независимость двух загнивающих империй. Эренталь полагал, что он уладил балканское противоборство с Россией, которое поставило Габсбургскую монархию в зависимость от Германии; Извольский считал, что Константинополь, являвший собой светские амбиции русских царей, находился в пределах его досягаемости. Заручившись одобрением России, Эренталь провозгласил объединение двух провинций 5 октября 1908 г. и подсыпал пороху в «боснийский кризис».

События сложились не так, как ожидали Эренталь и Извольский. Англия и Франция отказались дать согласие на открытие проливов Босфор и Дарданеллы. К тому же Столыпин, российский премьер-министр, громогласно объявил, что российское общественное мнение не столько волнует вопрос о проливах, сколько судьба славянских народов Балкан. Это не приходило в голову ни Извольскому, ни большинству русских; и лишь когда Эренталь намерился унизить Сербию, русские проявили свою любовь и заботу о сербах, так что поддержку Сербии со стороны России можно отнести к заслугам Эренталя. К тому же сербы в самой Сербии не беспокоились о сербах в Австро-Венгрии и даже не слишком задумывались о сербах Боснии и Герцеговины; Эренталь наставлял сербов стать югославами. Старания Эренталя, далекие от урегулирования южнославянского вопроса, создали его. Сербы не могли не выступить на защиту сербов и хорватов Боснии, особенно после того, как Извольский подтолкнул их к этому, дабы скрыть свои собственные промахи. Боснийский кризис не унизил Сербию, хотя и закончился ее поражением; он унизил Австро-Венгрию, поскольку низвел ее до уровня сербов. Как и в давней борьбе с Пьемонтом^[59], это подняло авторитет Сербии и заставило Австро-Венгрию приписать все проблемы Габсбургской монархии «Пьемонту южных славян». Боснийский кризис также не освободил Австро-Венгрию от германской зависимости. Габсбургская дипломатия продолжала бы путаться, не находя решения проблемы, если бы в марте 1909 г. Германия не вынудила Извольского наконец-то покинуть Сербию. Австрийские государственные деятели могли косо смотреть на такое германское покровительство: в глазах мира они находились под германской защитой.

Несмотря на германский ультиматум России, Эренталь все еще мог бы начать войну с Сербией, уничтожение которой являлось его первоначальной целью. Начав претворять свой план в жизнь, он столкнулся с неразрешимой проблемой: чего можно добиться войной против Сербии, даже в случае успеха? Аннексия привела бы к заселению монархии озлобленными южными славянами, а в том случае, если Сербия не была бы аннексирована, она фактически превратилась бы в центр недовольства, как ее и представляла габсбургская пропаганда. Чем большего успеха достигла бы политика Эренталя, тем фатальнее это стало бы для монархии; чем полнее она исполнялась на деле, тем неразрешимее проблемы она бы создавала. В конце концов Эренталь пришел к выводам, банальным для каждого министра иностранных дел Габсбургов от Меттерниха до Андраши и Кальноки: Австро-Венгрия не могла позволить себе присоединить балканские территории и поэтому должна поддерживать статус-кво на Балканах, даже если это предполагает враждебное отношение к России. В феврале 1909 г., когда австро-венгерская армия уже провела мобилизацию, Эренталь принял решение отказаться от войны. Франц-Иосиф, скептически относящийся к мощи своей армии, поддержал его; и даже Франц Фердинанд выступил против войны, хотя он был готов унизить Сербию, он еще больше беспокоился о том, чтобы не сделать ничего такого, что пришлось бы по вкусу мадьярам. Конрад, сторонник войны, внезапно оказался в изоляции, и ему пришлось довольствоваться доказательством того, что, по крайней мере, армия способна к мобилизации.

Таким образом, грандиозный ход закончился ничем, за исключением незначительного законодательного изменения статуса двух провинций. Консервативный союз с Россией не был восстановлен; вместо этого возродился интерес России к Балканам, а российская политика обратилась против Австро-Венгрии. Сербы были убеждены, что австрийское нападение лишь отложено, и поэтому всерьез принялись проводить антиавстрийскую политику. Время от времени сербские власти, боясь своей задачи, предпринимали попытки к примирению, которые с презрением отвергались Эренталем. «Австрийской идее» не удалось воплотиться в жизнь в двух провинциях. Не случилось никакого «экономического подъема», никаких новых школ, только разросшаяся бюрократия и оккупационная армия. Провинции получили сеймы по австрийскому образцу. Поскольку провинциальные сеймы теперь выполняли более широкие административные функции, необходимо было сохранить представительство крупных сословий; так что, несмотря на введение всеобщего избирательного права для рейхсрата, сеймы остались со старым ограниченным избирательным правом и системой «куриальных» избирательных округов. Босния и Герцеговина также были посвящены в эти куриальные мистерии; кроме того, каждая из трех курий (крупных поместий, городов и сельских коммун) делилась в определенных пропорциях между тремя религиями: православной, римско-католической и мусульманской. Таким окольным путем землевладельцы-мусульмане были перепредставлены дважды, а габсбургская власть поддержала более низкое социальное положение сербскохорватского большинства. «Австрийская идея» обещала великие свершения для двух провинций; но, как это часто бывает, обещания так и остались невыполненными, и после 1909 г. сторонники Вены отвернулись от обнищалых, невежественных и неграмотных крестьян Боснии и Герцеговины.

Боснийский кризис оставил постыдное наследие: во время кризиса были сфабрикованы обвинения в государственной измене против лидеров сербско-хорватской коалиции в Хорватии как предлог для войны, и теперь эти обвинения необходимо было представить для публичного рассмотрения. Первой демонстрацией стал нелепый процесс по делу о государственной измене в Загребе, проходивший перед подкупленным хорватским судьей; сфабрикованные доказательства дискредитировали только венгерских правителей Хорватии, и обвиняемые, хотя и были осуждены, сразу же получили помилование от Франца-Иосифа. За полвека, прошедших со времен революции 1848 г., «верховенство закона» установилось по всей Европе, за исключением Царской и Османской империй; и даже монархия Габсбургов приняла стандарты Западной Европы. Судебный процесс в Загребе явился первым вопиющим отступлением от принципа относительно цивилизованного имперского государства; это положило начало эпохе бесчестных политических процессов, которым предстояло завоевать Европейский континент в течение одного поколения. «Венгерская нация», несмотря на свой хваленый либерализм, выступила пионером этого торжествующего варварства.

Хуже того, Эренталь, по своей самонадеянной глупости, вовлек монархию в такой же позор. Он также поддержал кампанию против сербско-хорватских лидеров и заручился поддержкой журналиста Фридьюнга, выдающегося историка и ярого немецкого националиста, который теперь обратился к поклонению власти Габсбургов. Ни Эренталь, ни Фридьюнг не удосужились тщательно изучить доказательства: написанные Фридьюнгом статьи предназначались для оправдания войны против Сербии, и никто не стал бы рассматривать доводы в пользу войны после того, как она началась^[60]. Когда Эренталь передумал вступать в войну, он предоставил сербско-хорватским лидерам возможность подать иск на Фридьюнга о клевете в венский суд, и они с легкостью доказали, что документы, которые, как известно, были представлены министерством иностранных дел Австро-Венгрии, оказались грубой подделкой. Более того, Масарик, выдающийся чешский профессор, взялся за «дело Фридьюнга» и на заседании делегаций предъявил Эренталю обвинение в подлоге. Эренталь не стал защищаться; он был дискредитирован как грубый фальсификатор в глазах всей Европы и никогда больше не восстановил свою репутацию. Несомненно, суд в Загребе и дело Фридьюнга послужили моральным крахом Габсбургской монархии; они разрушили основы цивилизованного поведения, которые придавали монархии респектабельный вид, и не оставили ей ничего другого, кроме насилия.

Как ни абсурдно, у Эренталя имелась защита, но он был слишком горд, чтобы ею воспользоваться. Масарик обвинил австрийское представительство в Белграде в изготовлении поддельных документов. На самом деле дипломатическое представительство, уже убежденное в сербско-хорватской измене, стало легкой жертвой искусного фальсификатора, а документы, которыми Масарик доказывал его вину, были произведены тем же фальсификатором. В министерстве иностранных дел Австрии об этом знали и, имея больше опыта, чем Масарик, предостерегли Эренталя насчет происхождения документов Фридьюнга. Эренталь был слишком горд, чтобы признаться в своей беспечности; кроме того, он не признал бы некомпетентности Форгача, премьер-министра в Белграде, чья самоуверенная ошибка принесла бы ему высокое положение на любой дипломатической службе. Его позиция выявила истинный дух монархии Габсбургов: она не была тиранической или жестокой, она была просто вырождающейся и умирающей. Монархия скорее снесла бы обвинения в совершенных преступлениях, на которые у нее не хватило энергии и способностей, чем признала бы свою реальную слабость и заблуждение. Эренталь был бы рад, если бы ему достало ума и сообразительности самому сочинить документы Фридьюнга; а в 1914 г. Берхтольд предпочел видеть себя виновником войны, а не глупой марионеткой разлагающейся системы.

Боснийский кризис с его неудовлетворительным завершением и мрачным продолжением истощил последние силы Габсбургской монархии. Снизилась инициатива как во внешних, так и во внутренних делах. Австрийские государственные деятели больше даже не ждали, что что-то случится, их единственной надеждой было то, что ничего не случится, что дела всегда будут оставаться в привычном и удобном для них тупиковом состоянии. Эренталь вернулся к политике своих предшественников: восстановил толерантные отношения с Россией и отказался реагировать на любые провокации со стороны Сербии или Италии. Его ближайшим подходом к политике стала попытка установить добрососедские отношения с Францией. Во время марокканского кризиса 1911 г. он демонстративно избегал оказывать Германии поддержку, которую Германия оказала ему во время боснийского кризиса; и он просил, хотя и тщетно, об открытии французской биржи для австрийских и венгерских займов. Консервативное партнерство между Францией и Австрией, пожалуй, могло сложиться во времена Меттерниха и Гизо; в последний раз это было продемонстрировано Бейстом и Наполеоном III между 1867 и 1870 гг. После вели кого переворота 1870 г. ни Франция, ни Австрия не являлись действительно великими державами, способными встать на собственные ноги. Франция нуждалась в британской поддержке для сохранения своей независимости от Германии; Австро-Венгрия нуждалась в поддержке Германии против России на Ближнем Востоке. Шанс, однажды упущенный в начале эпохи Бисмарка, уже никогда не мог повториться. Эренталь не нашел альтернативы той агрессивной политике, от которой он отказался. Конрад, находясь в изоляции, по-прежнему проповедовал свою панацею превентивной войны – против Италии, против Сербии, во всяком случае, против кого-то. Никто не одобрял его упертую воинственность, и из-за своей настойчивости он был смещен с занимаемого им поста примерно на год; и все же он представлял собой нечто наиболее близкое к позитивной политике и в долгосрочной перспективе мог бы добиться своего. Война против Италии придала бы даже монархии Габсбургов тонизирующий эффект победы, поскольку Италия была нелепой имитацией великой державы, производящей впечатление только на дипломатов и заезжих литераторов. И здесь снова тень Бисмарка преградила путь: независимая Италия являлась частью системы Бисмарка, и ее поражение могло только ускорить окончательное господство Германии в монархии Габсбургов.

Во внутренних делах тоже не осталось ничего существенного. Рейхсрат все же собрался и отказался принять бюджет, а затем отвел глаза, пока бюджет принимался чрезвычайным указом; произносились речи и принимались резолюции, в то время как за кулисами имперская бюрократия извергала все более чудовищную гору бумаг. Чешско-немецкие отношения в Богемии по-прежнему оставались предметом бесконечных переговоров: предлагались, обсуждались, исправлялись и, наконец, отвергались новые планы. Бинерт, бюрократический халтурщик, сменивший в 1908 г. Бека на посту премьер-министра, предложил назначить чешского и немецкого министров без портфеля, дабы защитить интересы Чехии и Германии, подобно тому как польский министр без портфеля защищал интересы Галиции; немцы почуяли признание в том, что Богемия – это Чехия, и вынудили его отказаться от этой идеи. Стургх, еще один бюрократ, ставший премьер-министром в 1912 г., разработал дальнейшие планы урегулирования и заявил в 1914 г., что чехи и немцы разделены стеной «толщиной всего лишь с листок бумаги». Он не видел, что этот листок бумаги имел непроницаемую толщину: это была книжная идея, конфликт двух исторических притязаний, который все время их разделял. Теперь немцы стали более напористыми из-за растущей силы национального высокомерия в Германии; а чехи все больше опасались необходимости сражаться на стороне Германии в войне между немцами и славянами. Крупнейшими обструкционистами в рейхсрате были малороссы, недовольные польскими привилегиями в Галиции, которых из-за принципа славянской солидарности поддерживали чехи и словенцы.

Немцы, со своей стороны, применили тот же метод обструкции в чешском сейме: даже комитет сейма, который контролировал провинциальную администрацию, распался, и в 1913 г. Стургх приостановил действие чешской конституции. И снова заядлые сочинители планов понадеялись, что имперское правительство даст положительный результат; ничего не было сделано, отстранение от действия исчерпало творческие силы Вены. В последний раз рейхсрат собрался во время правления Франца-Иосифа в марте 1914 г. и был разгромлен малороссами в течение нескольких дней. Когда в августе 1914 г. разразилась война, деятельность рейхсрата также была приостановлена, и Австрия без всякой маскировки вернулась к «провинциальному абсолютизму», с которого началось правление Франца-Иосифа.

Старые мотивы звучали и в Венгрии. Венгерские магнаты не отрезвели после своего поражения в 1906 г. и возобновили нападки на общую армию. Эта политика потеряла всякую привлекательность для мадьярской шляхты, которая увидела, что их бюрократические позиции оказались под угрозой во время конституционной борьбы. Шляхетские чиновники использовали свои навыки насилия и коррупции, чтобы разрушить коалицию на всеобщих выборах 1910 г., и большинство «мамлюков» было восстановлено. Стефан Тисса, сначала за кулисами, а затем в качестве премьер-министра, в июне 1913 г. превзошел даже диктаторскую позицию своего отца. Он протолкнул законопроект об армии и выступил в качестве преданного сторонника общей монархии; взамен ему было дозволено продолжить кампанию против националистов в Венгрии и отстранить мадьярские массы от политической жизни. Он заявил: «Наши немадьярские граждане должны, прежде всего, привыкнуть к тому факту, что они принадлежат к сообществу национального государства, государства, которое не является конгломератом различных наций». Законопроект об избирательном праве все еще был представлен, и было обещано расширение избирательного права; оправдания всегда находились, и законопроект 1914 г., отмененный с началом войны, служил фальшивым свидетельством демократической системы, которой обладала бы Венгрия, «если бы» не вмешалась война.

В действительности Венгерское государство являлось монополией шляхты, сословия, которое потеряло свою экономическую основу и удерживалось у власти поддержкой Габсбургов. Это была шаткая и сомнительная поддержка; шляхта нуждалась в большей опоре и нашла ее в союзе с немецкими и еврейскими капиталистами Венгрии. Венгерский национализм благоволил к протекционизму с тех пор, как Кошут впервые повторил экономическое учение Листа; а Тарифный союз с Австрией стал для Кошута таким же поражением, как и общая армия. Это был более безопасный объект нападения, и даже без восстановления тарифного барьера между Австрией и Венгрией действия правительства могли бы многое сделать для развития венгерской промышленности. Венгрия подала пример, которому после падения монархии последовали «государства-правопреемники»; и поскольку Австро-Венгрия являлась экономической единицей, это единство было подорвано Венгрией задолго до 1918 г. Экономический национализм имел двойное преимущество: он заменял атаки на общую армию и усиливал энтузиазм «мадьяризованных» евреев и немцев, которые в противном случае могли бы вновь стать лояльными Габсбургам. Немецкие капиталисты представляли в Венгрии потенциальную «пятую колонну» со времен Меттерниха до Гитлера; и они нуждались в постоянном экономическом вознаграждении, дабы заставить их мириться с политическим подчинением обедневшей шляхте, бездарной в торговле и промышленности.

Победа Тиссы лишила магнатов политической власти; рост промышленности угрожал появлением капиталистов-миллионеров, которые оспаривали бы даже их экономические привилегии. Они могли ответить на национализм Тиссы только обратившись к подвластным народам; они могли ответить на экономический национализм только демократическим обращением к массам. Оба пути были слишком опасны; и они беспомощно стояли в стороне или отваживались заняться капиталистическим предпринимательством самим. Как наследственный «правящий класс», они отреклись от престола. Один из магнатов, самый смелый и самый богатый, отверг этот робкий курс. Михай Каройи^[61], бывший соратник Андраши-младшего, наконец пришел к программе, которую Кошут с опозданием проповедовал в изгнании. Он начал призывать к национальному равенству, к аграрной реформе и, как естественное следствие, разрыву отношений с Германией, поскольку демократическая Венгрия, находящаяся в миролюбивых отношениях со своими славянскими соседями, больше не нуждалась бы в поддержке Габсбургов или германской армии. Эта программа потребовала невозможных жертв от магнатов менее принципиальных, чем Каройи. Этого можно было бы достичь только после поражения в войне, и это было бы слишком поздно.

Мадьярский экстремизм преобладал также и в Хорватии. Мадьярская шляхта свалила всех хорватов в одну кучу как сербскохорватских предателей, дабы завладеть их должностями. В 1912 г. действие конституции Хорватии было приостановлено, и венгерский губернатор стал диктатором, окруженным множеством последователей-мадьяров. Однако южнославянский идеализм был присущ лишь небольшому числу интеллектуалов среднего класса. Хорватская шляхта и армейские офицеры, организованные в Партию чистых правых, хотя и враждебно относились к Венгрии, были еще более фанатично настроены против сербов и преданы монархии. Более того, хорватская крестьянская партия, у которой теперь появились последователи массовые, придерживалась той же линии, хотя и с более демократичными формулировками. Степан Радич, ее лидер, проповедовал «австрийскую идею»; задача монархии, по его словам, состояла в том, чтобы быть «ни немецкой, ни мадьярской, ни славянской, а христианской, европейской и демократичной». Южнославянская идея, искусственная и интеллектуальная, завоевала только образованный средний класс, который рассматривал коллекцию картин Штросмайера; национализм низов в Хорватии, как и везде, возник на почве ненависти к своим ближайшим соседям. В Австрии всеобщее избирательное право ослабило национальный энтузиазм, хотя и не убило его; в Хорватии всеобщее избирательное право убило бы южнославянское движение, хотя и породило бы католическую крестьянскую партию, благосклонную к Габсбургам и враждебную венгерскому правлению. В любом случае мадьярская шляхта, уклонявшаяся всеми способами от всеобщего избирательного права в Венгрии, не могла ввести его в Хорватии. Таким образом, они лишили себя единственного действенного оружия и были вынуждены увековечить воображаемую опасность широкого распространения южнославянского движения.

К 1914 г. конституционная миссия монархии Габсбургов повсюду закончилась полным провалом. Однако люди никогда не были более уверены в будущем Габсбургской монархии, чем в последние несколько лет перед ее кончиной. Хотя наступало rigor mortis (трупное окоченение), недостатка в проектах оживления беспризорного трупа не было: книги социалистов, прославляющие «наднациональную» империю; книги немцев, восхвалявших Австро-Венгрию как знаменосца немецкой культуры; книги французов, восхвалявших Австро-Венгрию как великий барьер против немецкой власти; книги армейских служак, католических священников, английских либералов и даже некоего румына. Все признавали слабость, мертвый груз бюрократии, конфликт национальных притязаний; однако все без исключения с нетерпением ожидали «решения». Этим решением, всеми ожидаемым, стал федерализм, привлекательное название для различных планов. Для немецких писателей федерализм означал низведение Венгрии до уровня других провинций, всех членов Германской империи; для чехов федерализм означал империю, преобладающе славянскую, где немцы и мадьяры находились бы на положении толерантных меньшинств; для академических сторонников Вены федерализм подразумевал общий упадок национального сознания – национализм, по оценке Реннера, превратился бы в личную идиосинкразию; для иностранцев, французов и англичан, федерализм был благочестивым желанием, отказом столкнуться с ужасной альтернативой европейской войны, которую неминуемо повлек бы за собой провал миссии Габсбургов. В этом заключалась суть федералистских мечтаний: все сторонились конфликта, который последовал бы за распадом мумии Габсбургов, и вместо этого надеялись, что народы каким-то чудом станут такими же здравомыслящими и просвещенными, как Карл Реннер и профессор Редлих, как М. Айзенман и профессор Сетон-Уотсон^[62]. История правления Франца-Иосифа показала, что «решение» было простым: необходимо было разработать бесчисленные проекты, которые позволили бы всем народам монархии иметь благоприятные экономические условия и достойное национальное существование. Проблема состояла в том, чтобы добиться принятия этого «решения»; а за этим стояла реальная проблема – сможет ли монархия Габсбургов избежать превращения в инструмент германского господства в Европе. Для этой проблемы не существовало никакого «решения». Судьбу монархии Габсбургов решила война 1866 г.; своей дальнейшей независимостью она была обязана благоволению Бисмарка и должна была потерять его, как только преемники Бисмарка отказались от его умеренного курса. Люди надеялись изменить европейскую позицию монархии Габсбургов, изменив ее внутреннюю структуру; в реальности изменение ее внутреннего устройства могло произойти только после изменения или, скорее, катастрофы ее европейского положения.

Таким образом, все замыслы и планы довоенной эпохи постулировали невозможное. Если бы только монархия не потерпела поражения в 1866 г.; если бы только мадьяры приняли славян как равных; если бы только немцы не обращали свои взоры на Германскую империю; если бы только народы империи снова стали неграмотными крестьянами и вернулись к беспрекословной династической лояльности времен Контрреформации; если бы только Габсбурги приняли профсоюзы и аграрную реформу, тогда проблема была бы решена, ибо, по сути, ее бы не существовало. Так, стоя у смертного одра, скорбящие могли бы сказать: «Если бы только покойник мог дышать, с ним было бы все в порядке». Все эти желания слились в едином хоре: если бы только Франц-Иосиф умер и его место занял Франц Фердинанд, тогда всевозможные «решения» воплотились бы в жизнь. Те, кто взирал с надеждой на Франца Фердинанда, мало знали о его характере: он олицетворял собой перемены, а они по наивности полагали, что любые перемены будут переменами к лучшему. Франц Фердинанд был одним из наихудших порождений Дома Габсбургов: реакционный, клерикальный, жестокий и властный, он к тому же часто вел себя как безумец. Ему не хватало даже того пессимизма и нерешительности, которые делали Франца-Иосифа вполне толерантным правителем. Единственным постоянным элементом в политическом мировоззрении Франца Фердинанда оставалась враждебность к дуализму: не испытывая симпатии к народу, угнетаемому мадьярским национализмом, он вынашивал фанатичную неприязнь к венгерской свободе и хотел подчинить Венгрию общей субординации, потому что он был одинаково враждебен к чехам и даже к немецким либералам, хотя и не к немецкому национализму. Его идеалом был созданный Шварценбергом в 1849 г. абсолютистский милитаризм; он служил идеалом и для Франца-Иосифа, пока события не научили его лучшему.

Много упоминалось о конструктивных планах, которые Франц Фердинанд осуществил бы при восшествии на трон. Он отказался бы стать коронованным королем Венгрии, пока не было отменено соглашение 1867 г.; с этим было ясно, впоследствии все остальные его планы развеялись как дым. Он поощрял клерикальный национализм среди словаков, симпатизировал румынам и приветствовал, прежде всего, династический национализм хорватской Партии чистых правых. Он также был «федералистом». Это означало не что иное, как восстановление королевства Хорватия, отделенного от Венгрии и находящегося в прямой зависимости от императора. Он не осмелился даже предложить объединение сербских земель Венгрии с Хорватией, поскольку этим самым признавалась бы идея южных славян; и его «триалистический» проект создавался для того, чтобы подавить стремления южнославянского народа, подобно тому как Рейнская конфедерация Наполеона подавила стремления немцев. «Триализм» на самом деле спровоцировал бы недовольство южных славян сильнее, чем когда-либо, и заставил бы мадьяр перейти в оппозицию монархии, однако не сделал бы ничего для урегулирования конфликта между чехами и немцами в Богемии. Кроме того, замыслы Франца Фердинанда не предусматривали сотрудничества народов или выхода за рамки «исторических политических индивидуальностей» старого консервативного толка. Франц Фердинанд мог порвать с мадьярской шляхтой и немецкой бюрократией, на которых опиралась империя, но перед ним по-прежнему стоял бы вопрос, сбивавший с толку каждого реформатора, начиная от Иосифа II до Бадени: как мог бы представитель Габсбургов стать Бонапартом, императором крестьянских народов? Соратниками Франца Фердинанда были профессиональные военные и мнимофеодальная знать, старый консервативный блок Виндишгретца и Белькреди. К ним добавилось лишь несколько клерикальных политиков, что свидетельствовало о политической незрелости народов, которых они якобы представляли. Октябрьский диплом олицетворял собой предел дальновидности Франца Фердинанда, и Диплом, устаревший в 1860 г. на двести лет, за прошедшие пятьдесят лет не стал более современным.

Возлагать надежду на любого из Габсбургов означало не понимать природу Габсбургской монархии. Кошут загладил все свои недостатки, признав, что свержение династии Габсбургов являлось главным условием переустройства Центральной Европы. Михай Каройи был единственным венгром, который разглядел и принял последствия этой доктрины. В Австрии подданные слишком благоговели перед физическим присутствием императора, чтобы представить себе Центральную Европу без династии: даже самая передовая социалистическая мечта о демократическом социализме, навязанная династической инициативой, и те немцы, что ненавидели правление Габсбургов, желали установить взамен правление Гогенцоллернов. Лишь чешский профессор Масарик единственный доверял народам и желал им познать действительность, проявив ответственность.

Масарик привнес в дело интеллектуальной целостности тот же самый фанатизм, который другие политики привнесли в национализм. Он оскорбил чешских энтузиастов, разоблачив священные чешские рукописи раннего Средневековья как подделки XIX в.; он заслужил ненависть как чешских, так и немецких экстремистов, защищая еврея от обвинения в ритуальном убийстве. Он считал, что чешская нация может достичь свободы только опираясь на истину, в первую очередь ту истину, что «государственные права» Богемии есть не что иное, как искусственная, отжившая традиция; он также питал надежду, что монархия Габсбургов могла бы обрести новую жизнеспособность, если бы она опиралась на справедливость и народную волю, а не на интриги и династические интересы. Где другие, более романтично настроенные чехи вели националистическую агитацию, пока им не предложили места в правительстве, Масарик сохранил свою независимость от Габсбургов и все же надеялся преобразовать Габсбургскую монархию. Масарик в равной степени ненавидел притворство панславизма; он понимал природу русского царизма и осознавал угрозу разрыва с западной цивилизацией, которую повлек бы за собой панславизм. Вместо этого он стремился сделать Прагу центром демократической славянской культуры; отсюда его дружба с сербскохорватскими лидерами, которая сделала его пропагандистом справедливости в деле Фридьюнга.

Масарик и Каройи были в 1918 г. последователями Габсбургов: враги династии, ни тот ни другой не желали разрушить единство народов, некогда созданное Габсбургами. Каждый оставался предан своей нации, каждый представлял элиту своей нации, однако ни один из них не был исключительно националистом и не мыслил в терминах националистического государства. Каройи надеялся преобразовать великую Венгрию в федерацию равноправных наций, хотя и под венгерским руководством; Масарик также надеялся на национальное сотрудничество под руководством чехов. Каждый из них был подлинно независим от Габсбургов: Каройи – из-за аристократической самоуверенности, Масарик – из-за интеллектуальной силы. Масарик, даже оставаясь в одиночестве, имел прочные связи с чешским народом: нацией, ныне культурно развитой, к тому же свободной от аристократических политиков, принадлежавшей к среднему классу сверху донизу и обладавшей более глубоким уважением к интеллектуальному лидерству, чем любая другая страна в Европе. Каройи предлагал великой Венгрии единственный шанс на выживание, но цена была слишком высока. «Венгерская нация» 1848 г. обладала настоящим, хотя и ограниченным, идеализмом; «венгерская нация» начала XX в. не верила ни во что, кроме крупных сословий магнатов и бюрократической монополии шляхты. Исходя из этого правление Каройи в Венгрии, когда оно пришло в 1918 г., продлилось всего шесть месяцев; Масарик при поддержке Чехии создал многонациональное государство, которое просуществовало двадцать лет и в котором, балансируя над национальностями и партиями, он руководил как более благородный и искусный Франц-Иосиф. Однако в годы, предшествовавшие 1914 г., Каройи видел ситуацию четче, чем Масарик. До последней минуты Масарик надеялся на нравственные перемены, которые сохранили бы единую монархию Габсбургов, чего нельзя было ожидать от Франца-Иосифа, Эренталя или Конрада. Каройи понимал, что существенные изменения должны произойти во внешней политике, что также было невозможно без войны в Европе.

Окостенелый каркас монархии Габсбургов удерживал равновесие под тяжестью собственного мертвого груза. Импульс, который обрушил бы гигантскую конструкцию, должен был прийти извне, хотя ему никогда не удалось бы достичь такого грандиозного эффекта, если бы не все внутри было прогнившим. Габсбургская монархия могла пережить внутреннее недовольство и даже внешнее соперничество; и то и другое льстило ее значимости и делало ее европейской необходимостью. Чего Габсбурги не смогли бы пережить, так это отрицания своей необходимости. На такое отрицание единственным ответом, казалось, служила сила, но чем больше им это угрожало, тем бесполезнее она оказалась. Итальянский национализм был Давидом, сбившим с ног старую Австрию, а сербский национализм был Давидом, покончившим с Австро-Венгрией. Ошибки Меттерниха и Буоля в Италии повторились теперь и в отношении сербов. Обезумевшие от угрозы своему существованию, государственные деятели Габсбургов утратили искусство балансировать и маневрировать: Сербия стала их навязчивой идеей, как и Италия, и с каждым шагом их трудности возрастали. Боснийский кризис создал сербскую опасность; компания против сербскохорватских лидеров предоставила Сербии мощное оружие. Независимая Сербия, православная по вероисповеданию и долгое время остававшаяся турецкой провинцией, мало интересовалась землями Габсбургов. Сербы стремились освободить своих братьев, по-прежнему находившихся под властью Турции, и вернуть себе всю территорию, когда-то исторически принадлежавшую сербам; эти амбиции распространялись на Боснию и Герцеговину, но не далее. У сербов определенно не было причин испытывать привязанность к хорватам, католикам, приверженцам Габсбургов и «западникам» по культуре. Они не испытывали особой симпатии даже к сербам Венгрии, также слишком «западным» по понятиям Белграда. Сербы приняли программу великой Сербии только по настоянию Габсбургов; южнославянская программа никогда не считалась ими чем-то большим, чем вспомогательным оружием.

Поддержание Османской империи в Европе служило важным элементом внешней политики Габсбургов от Меттерниха до Эренталя. В 1912 г. Австро-Венгрия в последний раз попыталась навязать мир на Балканах коалицией великих держав; этот шаг поддержала Россия, встревоженная приближением балканской лавины, которую она сама помогала вызвать. Консервативный альянс Меттерниха появился в последний раз, призрачный и безрезультатный. Балканские государства понимали, что Россия не применит силу против Турции, и были уверены, что смогут победить Турцию без помощи России. В октябре 1912 г. Османская империя в Европе, последняя хрупкая опора старого порядка, была разбита вдребезги; а Габсбургская монархия беспомощно стояла в стороне, несмотря на то что ее собственное падение было не за горами. Берхтольд, ставший министром иностранных дел после смерти Эренталя, спас лишь часть Албании от краха многовековой политики. Албания, отвергнутая Сербией, являлась свидетельством того, что Австро-Венгрия все еще могла проявлять свою волю как великая держава. Однако она испытывала унижение от того, что к фиктивной независимости албанских разбойничьих вождей относились как к необходимости существования великой монархии. Даже создание Албании было достигнуто только путем неоднократных мобилизаций, дорогостоящих демонстраций, терявших силу при каждом повторе. И, невзирая на Албанию, от турок не осталось и следа. Национальный принцип восторжествовал на всех границах монархии Габсбургов, и пророчество Генца, Альберта Сореля и Андраши сбылось: Австро-Венгрия теперь стала больным человеком Европы.

Балканские войны ознаменовали фактический конец Габсбургской монархии как великой державы. Балканы являлись «сферой влияния» Австро-Венгрии; однако во время кризиса ее влияние ничего не дало – даже Албанию удалось спасти только благодаря итальянской помощи. Берхтольд пытался сдержать Сербию, подстрекая против нее Болгарию, но это тоже не имело успеха, и Болгария потерпела поражение всего за несколько дней. Даже если бы болгарский союз оказался более успешным, он стал бы свидетельством слабости Габсбургов: он низвел бы Австро-Венгрию на уровень балканского государства. В области вооружения, как и в политике, Австро-Венгрия выпала из рядов великих держав. Пятьдесят лет назад, во времена Шварценберга и Радецкого, старая Австрия обладала вооружением такого же порядка, что Франция или Россия^[63]; в 1914 г., несмотря на то что Австро-Венгрия по численности населения занимала лишь третье место после России и Германии, она тратила на вооружение меньше, чем любая из великих держав, – на четверть меньше, чем Россия или Германия, на треть меньше, чем Великобритания или Франция, и даже меньше, чем Италия^[64]. «Милитаристская монархия» Габсбургов была на самом деле наименее военизированным государством Европы. Она обладала военными пристрастиями и промышленными ресурсами, но ей недоставало национального единства и энтузиазма для великих патриотических усилий.

Монархия Габсбургов сохранялась благодаря поддержке Германии, но даже в этой поддержке таилась опасность. Германия, динамично развивающаяся великая держава, не могла оставаться довольной политикой сопротивления Габсбургов, особенно когда это заканчивалось провалом. Немцам туманно представлялась новая Европа с Берлином в ее центре; в этой Европе Вене не отводилось особо значимого места. Австро-германский союз был партнерством во имя сохранения старой Европы и, по сути, исключительным партнерством Германии с династией Габсбургов и «венгерской нацией». Как только немцы отказались от консервативного курса Бисмарка, это исключительное партнерство стало для них неадекватным. В конце концов, Балканские войны, хотя и представляли собой настоящую катастрофу для монархии Габсбургов, не были реальной катастрофой для Германии: они являли собой триумф национальных государств и, следовательно, были стимулом для Германии, величайшей из национальных государств. После Балканских войн Германия настаивала на проведении примирительной политики в отношении Сербии и Румынии, даже если это предполагало ампутацию Венгрии. Такая политика, доведенная до своего логического завершения, укрепила бы Германию: Венгрия сократилась бы до своих истинных национальных размеров, а остальная часть монархии Габсбургов вошла бы в состав Германского рейха. Германцы сознательно следовали этому курсу в своей повторной заявке на господство в Европе; и до 1914 г. их все еще сдерживали династические угрызения совести и даже приступы осторожности Бисмарка. В этом смысле династия Габсбургов представляла собой настоящий барьер против германского господства – хотя только до тех пор, пока она способствовала германской экспансии мирными средствами.

Поддержку уступок Сербии со стороны немцев можно было прекратить, апеллируя к немецким настроениям против славян: во внешних делах, как и прежде во внутренних, предполагаемая вражда между славянами и тевтонами служила инструментом Габсбургов для удержания династии на плаву, а также позволяла мадьярам использовать мощь Германии в своих особых целях. Балканские войны также пробудили национальные амбиции Румынии в отношении Трансильвании; здесь было сложнее противостоять симпатиям немцев. Вильгельм II и Франц Фердинанд, хотя и по разным мотивам, настаивали на уступках Венгрии. Стефан Тисса ответил упорным сопротивлением. Начало германского вмешательства в венгерские дела воссоединило Венгрию и Габсбургов; и Тисса, сын противника дуализма, стал последним влиятельным человеком Габсбургской монархии. Тисса, как и Андраши поколением ранее, опасался военных последствий для привилегированного положения Венгрии. С другой стороны, необходимо было продемонстрировать силу, дабы доказать, что Габсбурги все еще живы; и, несмотря на то что монархия Габсбургов часто представляла опасность для Венгрии, ее крах привел бы к еще большей беде. В прошлом Венгрия служила главным препятствием для проведения Австро-Венгрией воинственной политики; теперь Венгрия подтолкнула монархию к активным действиям. Ситуация 1859 г. повторилась. Затем Австрия свергла укоренившуюся систему, которая приносила ей наибольшую выгоду и от падения которой она одна не могла ничего выиграть. В 1914 г. Австро-Венгрия оставалась единственной великой державой, которая, вероятно, не могла ничего получить от войны; тем не менее из всех великих держав она одна сознательно стремилась к войне.

К тому же во всех достижениях Габсбургов всегда оставалась пропасть между целью и достижением; безрезультатной во всем, Габсбургской монархи, возможно, не удалось бы спровоцировать войну, пока она не оказалась преданной полному забвению великими державами, так как в 1914 г. центр мирового конфликта переместился с Балкан в Малую Азию. По странной иронии, Франц Фердинанд после всех своих тщетных усилий дал Габсбургской монархии последний шанс выступить в качестве великой державы. 28 июня 1914 г. он был застрелен южнославянским террористом^[65] в Сараево. Убийство подтолкнуло династию к активным действиям: даже Франц-Иосиф поддержал войну, хотя отчаялся в ее исходе и, положа руку на сердце, испытал облегчение от того, что смерть Франца Фердинанда доказала постулат непогрешимости принципам династической чистоты, которые были нарушены браком Франца Фердинанда^[66]. С другой стороны, убийство пробудило династические чувства Вильгельма II и таким образом заглушило сомнения насчет справедливости политики Германии. Как и в 1859 г., австрийская дипломатия спровоцировала войну. Ультиматум Сербии имел своим намерением сделать войну неизбежной; он был составлен в 1909 г. Форгасом, обманщиком или преступником, чье имя вряд ли служило гарантией канцеляриям Европы. Однако содержание ультиматума не имело значения: он вывел из длительного тупика и спровоцировал кризис и, таким образом, обеспечил, рано или поздно, решение судьбы Габсбургов.

Личности, спровоцировавшие войну, Берхтольд, Конрад и остальные, понятия не имели, чего они намеревались достичь. Транслировались всевозможные планы: карательная экспедиция с последующей контрибуцией; аннексия части Сербии; раздел Сербии с Болгарией и Румынией; присоединение Сербии как зависимого королевства к Габсбургской монархии (последний реликт «триализма» Франца Фердинанда). Эти планы отвергались Тиссой, единственным человеком, обладавшим решимостью и ясностью целей: верный нуждам Венгрии, он согласился на войну только при условии, что Австро-Венгрия не должна приобретать никаких сербских территорий. Война без изменений территории была единственным, что могло сохранить Великую Венгрию, – невыполнимое условие, хотя и не большее, чем выживание Великой Венгрии до XX в. Вето Тиссы сделало бы войну бессмысленной, если бы у нее имелась цель. На самом деле целью являлась сама война: бесчисленные проблемы, тянувшиеся так долго, можно было бы вычеркнуть из повестки дня. «Временный абсолютизм» стал «абсолютизмом на длительное время»: никаких законопроектов об избирательном праве в Венгрии, никаких споров между чехами и немцами, никаких швыряний чернильницами в рейхсрате. Тисса и шляхетские чиновники, Стургх и его бюрократы, престарелый император и Генеральный штаб – они управляли жизнью пятидесяти миллионов человек. Никакой оппозиции войне не появилось, не возникло даже некоего энтузиазма. Немцы решили, что война восстановит их ослабевающую гегемонию в Австрии; мадьяры, обрадовавшиеся устранению Франца Фердинанда, приветствовали втягивание германской державы в антиславянский крестовый поход; поляки Галичины обрадовались войне против России; хорваты, легко стряхнувшие с себя новых южнославянских интеллектуалов, более всех жаждали войны против Сербии; даже словенцы надеялись, что война может обернуться против Италии; и только чехи сохраняли угрюмое молчание. Война не испугала теоретиков «австрийской идеи»: они приветствовали ее, как приветствовали аннексию Боснии, и полагали, что, поскольку война влечет за собой действия, она приведет к реформам. Война привела к некоторым действиям, к которым еще оставалась способна монархия Габсбургов; она не смогла привести к изменению духа. Война может только ускорить: она делает диктаторское государство еще более диктаторским, демократическое государство еще более демократичным, индустриальное государство еще более индустриальным и – как в случае с Австро-Венгрией – прогнившее государство еще более прогнившим. Чернин, один из последних министров иностранных дел Австро-Венгрии, справедливо рассудил: «Мы были обречены на смерть. Мы вольны были выбирать способ нашей смерти, и мы выбрали самое ужасное».

Глава 18 Вознаграждение насилия: конец династии Габсбургов, 1914–1918 гг

Объявление войны Сербии было сделано с целью подтвердить позицию Австро-Венгрии как независимой великой державы, но вместо этого оно положило конец как ее величию, так и независимости. Сила Габсбургов заключалась в гибкости и маневрировании: столкнувшись с опасностью, начиная от турок-османов до Наполеона, они могли «уступить». Чем они не могли рисковать, так это борьбой не на жизнь, а на смерть без всякой перспективы на компромисс в конце, ибо в этой борьбе выжил бы менее искушенный боец. В 1859 г. Габсбурги намеревались «уничтожить» итальянский национализм; в 1914 г. они намеревались «уничтожить» Сербию – и то и другое было невозможно, даже если бы габсбургские армии одержали победу, тем более что в 1914 г., как и в 1859 г., применение силы закончилось провалом. Австро-венгерская армия, вторгшаяся в Сербию, была изгнана, и вместо этого сербы вторглись в Венгрию, поскольку сербы, в отличие от итальянцев в 1859 г., представляли собой настоящий народ с реальной боевой силой. Большая часть австрийской армии была направлена навстречу наступлению русских, что также окончилось поражением. Русские захватили большую часть Галиции и достигли Карпатских перевалов, удержавшись от вторжения в Венгрию только по причине крупной германской победы при Танненберге на севере. В соответствии с любой аналогией истории Габсбургов, это должно было стать моментом для заключения мира: не обошлось бы без определенных уступок России, возможно, даже Сербии, но монархия Габсбургов продолжила бы свое существование.

Вместо этого Австро-Венгрия была «спасена» Германией; и это спасение ознаменовало неминуемый конец Габсбургов. Они предложили германскому правлению приемлемую альтернативу, но эта альтернатива перестала существовать, когда германцы взяли на себя военное и политическое руководство Австро-Венгрией. В начале 1915 г. германские войска и германские генералы вытеснили русских из Галиции; к концу 1915 г. германские генералы возглавили кампанию, которая разгромила независимую Сербию и привела центральные державы к воротам Салоник. Германия теперь стремилась к господству в Европе, а Габсбурги оказались не более чем германскими пособниками. Только династический сентиментализм Вильгельма II помешал немцам приказать Габсбургам прекратить существование: в действительности у Франца-Иосифа осталось не больше независимости, чем у королей Саксонии или Баварии. На переговорах, предшествовавших вступлению Италии в войну в 1915 г., Австро-Венгрия не принималась во внимание. Германцы стремились откупиться от Италии предложениями австрийской территории; с Веной не только не проконсультировались, но ее даже не проинформировали. Предложения оказались бесполезными: как и в 1866 г., Италия надеялась добиться национального единства посредством военного успеха и поэтому настояла на том, чтобы начать войну за земли, которые она могла бы приобрести без борьбы; как и в 1866 г., она получила эти земли после военного поражения. Австро-Венгрии предоставили последнюю возможность восстановить свой престиж, но она не смогла ею воспользоваться. Кампания против Италии в 1916 г., грандиозно спланированная Конрадом, была нерешительной, воспринятой как свидетельство об упадке монархии – великая держава, которая не смогла победить даже итальянцев, определенно зашла слишком далеко. Снова понадобились германские войска и германское руководство, чтобы укрепить шаткий австро-венгерский фронт.

Будучи защищенной от России, от Сербии и даже от Италии германской силой, династия потеряла всякую свободу маневренности. Немецкие австрийцы стали на самом деле «народом государства»; наконец-то германский национализм и поддержка Австрийской империи сделались неразличимы. На Пасху 1915 г. все немецкие партии, за исключением социал-демократов, объединились в манифесте, который повторил Линцскую программу 1882 г.: тогда это было требование всего лишь нескольких националистически настроенных фанатиков, теперь – согласованное желание всех австрийских немцев. Даже сейчас немецкие австрийцы, хотя и находились практически в состоянии войны с Италией и уж точно не в мире с поляками, были готовы признать притязания «господствующих наций» и предлагали уступить Галицию Польше, а Далмацию – Италии: сдав, таким образом, полмиллиона южных славян Италии, они надеялись обманом лишить Италию Южного Тироля и Триеста. Избавившись от этих двух неудобных придатков, Австрия должна была сохраниться как унитарное государство с немецким языком в качестве единственного официального языка; Сербия должна была перейти под военное и экономическое управление монархии, а южные славяне должны были обольщаться перспективой южнославянского единства в рамках империи, как только они предоставят доказательства хорошего поведения. Многие немецкие австрийцы заявляли о своей приверженности идее сотрудничества между народами; теперь эти красноречивые фразы исчезли. Убедившись в поддержке Германии, немецкие австрийцы возвратились к немецкому централизму Шмерлинга и даже посчитали, что Германия завоевала Сербию в интересах Вены. Как и в случае со Шмерлингом, их туманные предложения о национальной автономии предназначались только для народов, находящихися под властью мадьяр. Этот хитрый ход игнорировал реальность: мадьяры были далеки от того, чтобы согласиться на расчленение земель святого Стефана.

Политика и мировоззрение мадьяр в первой войне с Германией являлись величайшим tour the force в истории Венгрии. Все остальные народы Габсбургской монархии работали на le roi de Prusse; le roi de Prusse работал на мадьяр. Некогда партнеры Бисмарка и маленькой Германии, мадьяры с равной уверенностью стали союзниками великой Германии и германской армии. Они полагали, что смогут сохранить свою независимость, несмотря на то что все остальные нации потеряли свою. При поддержке Германии Тисса стал фактическим правителем Австро-Венгрии: самонадеянный и независимый, он все же вызывал надежду, что он не перейдет на сторону славян. В начале 1915 г. Берхтольд был уволен по приказу Тиссы. Буриан, его преемник, стал первым мадьяром, занявшим пост министра иностранных дел после Андраши; он установил личную телефонную связь с Тиссой, дабы получать инструкции от своего настоящего хозяина. Разница между теневым положением угасающей династии и силой непоколебимых мадьяр была продемонстрирована в 1916 г., когда немцы попытались повторить с Румынией сделку, провалившуюся с Италией годом ранее. Ибо Румынию можно было купить только путем уступки части Трансильвании, неотъемлемой части земель святого Стефана; так что Тисса прервал переговоры с самого начала. Мадьяры были главными творцами дуализма; углядев упадок династии, они готовились к созданию независимой Венгрии. Несмотря на теоретическое сохранение Таможенного союза, венгерское правительство контролировало экспорт пшеницы и поставляло ее Австрии и даже Германии только в обмен на политические уступки. Самоуверенность мадьяр не имела границ. Являясь меньшинством в Венгрии, они доминировали в монархии Габсбургов. И теперь, будучи десятимиллионным народом, они потребовали и добились равенства с Германией, семидесятимиллионной державой.

В конце концов династия попала в руки двух «господствующих наций», немцев и мадьяр, которые фактически отказались от династии в пользу великой Германии и великой Венгрии. Тем не менее династия все еще следовала своим старым правилам существования; и Габсбурги, когда их империя распалась, протянули безжизненные руки к Польше. Польские депутаты рейхсрата заявили о своей поддержке войны, в то время как все остальные славяне хранили молчание; и некоторые поляки во главе с военным авантюристом Пилсудским сформировали Польский легион под командованием Габсбургов. Пилсудский надеялся найти в Габсбургах альтернативу, не являющуюся ни русской, ни германской. Но его мечта о великой Польше, независимой великой державе в Восточной Европе, оказалась столь же устаревшей, как и сами Габсбурги. После выдворения русских армий из Польши последовало политическое лавирование. Немцы предложили всего лишь признать «Конгресс поляков в России», но даже в этом случае оставаться под германским военным правлением до конца войны. Габсбургские государственные деятели углядели последний шанс династического усиления и разработали «австро-польское» решение – «Конгресс» Польши и Галиции для объединения и формирования третьего партнера в империи Габсбургов. Этому воспротивились мадьяры, которые возражали против того, чтобы быть одними из трех, независимо от того, был ли третий поляком или южным славянином, и которые, кроме того, хотели, чтобы Галиция оставалась частью австрийского унитарного государства, дабы поляки могли противостоять немцам. Германия также отвергла этот план, поскольку воссоединенная Польша неизбежно потребовала бы от Германии Познани и так называемый «Данцигский коридор». Австро-польский план был обнародован в манифесте; его невозможно было воплотить в жизнь вопреки вето Германии и мадьяр. Это стало последним призраком династических амбиций, которые поддерживали Габсбургов на протяжении пятисот лет и преследовали Восточную Европу еще сильнее в эти годы из-за своей призрачности.

Династия, возможно, все еще сохраняла смутную привлекательность для поляков или, скорее, для польских землевладельцев. Она ничего не могла предложить другим подвластным народам, которые теперь открыли для себя истинное значение «культурного национализма» и реальность Австрии как «наднационального государства». «Австрийская миссия» оказалась не чем иным, как принуждением славян к борьбе за германскую гегемонию в Европе. До начала войны можно было мечтать о «федерализме», о свержении мадьярского господства и о союзе свободных народов. Теперь эти воображаемые возможности исчезли, оставшись исключительно в умах немногих упрямых клерикалов или неисправимых теоретиков. Независимая монархия Габсбургов прекратила свое существование. Победа Германии могла сохранить ее скелет; реальностью было бы германское господство в Австрии и мадьярское в Венгрии, т. е. воплощение радикальной программы 1848 г. В 1848 г. династия все еще могла взаимодействовать с подданными и даже находить истинных «австрийцев»; теперь же она служила слабой маскировкой для великой Германии и великой Венгрии. Славяне и румыны, которые так долго цеплялись за защиту Габсбургов, волей-неволей должны были стать врагами империи Габсбургов.

Развал Габсбургской монархии не входил в программу союзников. Англию заботила исключительно война против Германии, и она думала об Австро-Венгрии с той же симпатией, что и в те дни, когда Кошут был популярным героем: на самом деле предполагалось, что и Габсбурги, и венгры нуждаются в «спасении» от Германии. Французская политика рассматривала Австро-Венгрию как полезный балласт в будущем противостоянии Германии или даже как возможного союзника в выполнении обещания, данного России в 1915 г. в отношении Константинополя, Босфора и Дарданелл. Царская Россия туманно высказывалась насчет Королевства Богемия под властью великого князя во время наступления на Галицию в 1914 г. Разговоры закончились, когда российские войска отступили, да и в любом случае этот проект не имел никакой серьезной цели, кроме активизирования российских притязаний повсюду. Союзники, безусловно, приготовились возобновить ампутацию территорий, чему монархия Габсбургов часто подвергалась и прежде; это не угрожало ее существованию, скорее служило ее признанием – ампутации не проводятся на мертвых. Сербы надеялись приобрести Боснию и Герцеговину и, возможно, Южную Венгрию; их амбиции ограничивались «великой Сербией», и они столь же враждебно относились к истинному южнославянскому государству, как и сами Габсбурги. Италию втянули в войну на стороне союзников обещаниями территории Габсбургов по Лондонскому мирному договору (1915) – аннексией Южного Тироля, Триеста и северной части Далмации. Это стало еще одним сокрушительным ударом по южнославянской идее. Население Далмации в подавляющем большинстве было сербскохорватским; по словам более позднего итальянского государственного деятеля графа Чиано, «итальянскими были только камни». Итальянцы потребовали всю Далмацию: раздел Далмации по Лондонскому мирному договору подразумевал признание сербов и, следовательно, отказ от южнославянских притязаний. Риека исключалась из сделки; таким образом, предполагалось, что великая Венгрия, по-прежнему господствующая в Хорватии, продолжит существование. Более того, заявив права на Триест, часть традиционного рейха, и на триста тысяч немцев Южного Тироля, Италия спровоцировала немецкие патриотические настроения. В результате ей понадобились Габсбурги или те, кто их заменил, в качестве союзников как против южных славян, так и против Германии. Фактически, более поздний союз Италии с Венгрией и с псевдонезависимой Австрией подразумевался Лондонским мирным договором. Румыния также была втянута в войну обещанием Трансильвании, что тоже было ампутацией, но не смертным приговором. Румыния в большей степени, чем какая-либо другая страна, балансировала между Востоком и Западом и, будучи удаленной от рейха, не испытывала беспокойства даже по поводу германского господства в монархии Габсбургов. Она намеревалась завладеть территорией Габсбургов, а затем снова перейти на антироссийскую сторону – политика, которой она придерживалась едва ли не с колыбели.

Таким образом, славянские народы остались без союзников так же, как и до начала войны: их единственным союзником была сама война, изнурившая шаткую машину Габсбургов. Южнославянская идея не выдержала напряжения реальности, и сербско-хорватская коалиция распалась; лишь несколько славян Далмации поддержали ее дело в изгнании. В мирное время политика – это деяния идей и дискуссий; в военное время идеи становятся деяниями. Хорватские низы «проголосовали ногами», с воодушевлением выступив маршем против Сербии. Радич в 1914 г. заявил, что сербы являлись «бессовестными врагами августейшей династии, нашей монархии, а особенно хорватского образа жизни». Его слова нельзя назвать мимолетной вспышкой гнева. Даже в 1917 г. Антон Корошец, лидер клерикальной партии, представлявшей большинство словенцев, сказал: «Наш хорватско-словенский народ твердо и всецело решил быть верным монархии и августейшему правящему дому Габсбургов до самой смерти». Еще в июне 1918 г. сейм Крайны, состоящий почти исключительно из словенцев, осудил «предательскую» деятельность Анте Трамбича, главного представителя южных славян в изгнании. Эти заявления, без сомнения, были продиктованы действиями: хорваты оказались зажатыми между мадьярами и итальянцами, цеплявшимися за Габсбургов как за способ избежать плачевных альтернатив. Однако тут имелся и более глубокий элемент: «южнославянская идея», интеллектуальная и буржуазная, была чужда как клерикалам, так и крестьянам. На самом деле так называемые «южные славяне», хорваты и словенцы, надеялись на Габсбургов еще долго после того, как «народы государства», немцы и мадьяры, перестали верить в нее.

Настоящий вызов Габсбургам исходил от чехов, народа, который в мирное время наиболее четко осознавал свою потребность в монархии Габсбургов. Дабы сохранить чехов, Палацкий «изобрел» бы монархию Габсбургов, если бы ее не существовало, и чтобы сохранить самих себя, чехи поддержали Габсбургов в 1848 г. и заключили мир с Тааффе в 1879 г. До начала войны они были самыми преданными сторонниками федерализма; они более искренне, чем любой другой народ, надеялись восстановить независимость монархии Габсбургов как великой державы. Независимость Габсбургов была безвозвратно утрачена; и теперь Масарик, реалист, который стремился преобразовать монархию, с такой же целеустремленностью стремился ее уничтожить. Из всех славянских народов только у чехов имелся единственный враг. Полякам угрожали как немцы, так и русские; хорватам угрожали мадьяры, сербы и итальянцы; словенцам – итальянцы и немцы; малороссам – мадьяры и поляки; сербам – мадьяры, хорваты, болгары и – более отдаленно – турки. Чехам угрожали только немцы^[67]: им было чего опасаться в случае победы Германии и им ничего не грозило в случае ее поражения. Они даже не были связаны с Габсбургами клерикализмом, поскольку римский католицизм обладал уникальным гуситским характером, демократическим и национальным. Когда чехи отказались от монархии Габсбургов, они приговорили ее к смерти. Монархия могла бы пережить ампутацию румынских, сербских и итальянских земель, но независимая Богемия убила бы ее.

В первую военную зиму Масарик вынес историческое решение, что монархия Габсбургов прекратила свое существование и появилась Миттельевропа^[68], т. е. «Империя семидесяти миллионов», хотя и не под руководством Вены. Чешский народ, менее осознанно, принял такое же решение, и чешские солдаты десятками тысяч перешли на сторону русских. Масарик не «разрушил» Габсбургскую монархию; это сделали немцы и мадьяры. Масарик пытался создать некую ее альтернативу или хотя бы стремиться к этому. Он не питал особых иллюзий относительно силы национальных государств, приписываемых ему более поздними последователями. Германия осталась бы великой державой, несмотря на поражение, и поэтому шесть миллионов чехов не смогли бы сохранить свою независимость без посторонней помощи. Масарик не разделял панславянских верований Крамера в то, что чехи могут полагаться только на Россию: он понимал это лучше, чем кто-либо за пределами России, и осознавал, что мирное урегулирование, зависящее исключительно от нее, всегда будет поставлено под угрозу из-за глубокого безразличия России к проблемам Европы. Масарику, наследнику Меттерниха и Габсбургов, необходимо было доказать, что его государство тоже являлось «европейской необходимостью»; там, где Меттерних проповедовал сопротивление «революции», Масарик проповедовал «демократию» – верховенство закона и права человека. Именно с этой идеей он и приехал в Англию в 1915 г. в надежде завоевать для своей программы Англию, Францию и, в конечном счете, Америку.

Программа Масарика не могла ограничиваться национальной автономией или даже независимостью чехов. Масарик был не меньшим реалистом, чем Бисмарк; для него судьбы народов также определялись кровью и железом. Он должен был создать жизнеспособное государство, а не разрабатывать бумажную схему, которая удовлетворила бы сторонников Вены. Исходя из этого он всегда ратовал за Богемию, хотя в ней проживало три миллиона немцев. Национальное разделение Богемии возможно было в рамках монархии Габсбургов, поскольку независимое государство, стратегия и экономика диктовали единство Богемии. Масарик надеялся, что немцы признают необходимость Богемии, хотя бы для себя, как чехи признали необходимость монархии Габсбургов; настоящая его иллюзия относилась не к немцам, а к союзникам – он предполагал, что они будут оставаться едиными по крайней мере до 1915 г. В его программе имелся еще один пункт. Он понимал, что падение Габсбургов должно повлечь за собой гибель великой Венгрии и что национальная свобода не может остановиться на венгерской границе. Будучи сам словаком, хотя и из Моравии, он должен был обеспечить будущее двум миллионам словаков, которые были еще менее способны выстоять в одиночку, чем чехи. Масарик возродил радикальную идею 1848 г. и предложил создать единую «чехословацкую» нацию силой воли. Масарик мало что знал о словаках, но остальные знали еще меньше. В этом заключалась его сила в общении с союзными лидерами; оно не могло решить словацкую проблему. Немногие здравомыслящие словацкие политики стремились только к культурной автономии внутри Венгрии; живя в тени мадьярского высокомерия, они не могли себе представить исчезновения венгерской границы. Кроме того, поскольку у них не было промышленности и университетов, они не испытывали ни экономической, ни культурной солидарности с чехами. Они хотели невозможного – Габсбургской монархии, свободной от немцев и мадьяр.

Масарику требовалось время, чтобы убедить союзников в значимости чехословацкой демократии. Больше всего он опасался компромиссного мира, который оставил бы германцам верховенство над Центральной Европой. До конца 1915 г. война казалась чисто военным делом: сражения выигрывались и проигрывались, укрепленные пункты падали или отражали нападения, кампании заканчивались успехом или катастрофой. Внезапно первоначальный импульс иссяк, события за фронтом вновь обрели свое значение: политика затмила стратегию, и решение перешло от генералов к народам. В каждой стране были сформированы новые правительства или образовались новые направления политики. Поскольку война стала слишком серьезным делом, чтобы оставлять его на усмотрение вояк, каждая страна столкнулась с одним и тем же вопросом – продолжать ли воевать, рискуя разрушить структуру общества. Компромисс или сокрушительный удар – вот вопрос, который стоял за событиями суровой зимы 1916/17 г. Этот вопрос стоял за приходом к власти Ллойд Джорджа, так же как и за падением Бетмана-Гольвега, за первой русской революцией и французскими восстаниями. А также за переменами, последовавшими за смертью Франца-Иосифа в ноябре 1916 г. Старый император выдержал установленный регламент управления до конца. Даже убийство австрийского премьер-министра Стерджа социалистом-пацифистом не нарушило обманчивого спокойствия. Франц-Иосиф всего лишь отозвал Кеберга, премьер-министра пятнадцатилетней давности, чтобы тот занял пустующее кресло. Теперь камешек был устранен, и лавина тронулась с места. С Францем-Иосифом ушел последний фрагмент габсбургского сердца, давно умершего, но все еще твердого; в центре остались лишь отголоски, призраки и пустота.

Карл I, новый император, был королем эмигрантов, а не правителем настоящей империи. Фантастическая лояльность, повторение старинной политики, отрыв от реальности – все это напоминало молодого самозванца графа де Шамбора^[69]; для пущего эффекта императрица Мария Цита-Бурбон-Пармская, вдохновительница своего мужа, происходила из династии Бурбон-Парма, почившей в Бозе пятьдесят лет тому назад. Советники Карла тоже походили на бледные воспоминания об умерших и ушедших в прошлое: солдафоны, пытающиеся говорить, как Радецкий, в перерывах между получением германских приказов; легковерные аристократы, остатки партии Франца Фердинанда, все еще мечтающие об Октябрьском дипломе в эпоху большевизма и крестьянской революции; Чернин, последнее умирающее эхо Меттерниха, отчаявшийся и беспомощный; теоретики Редлих и Ламмаш, по-прежнему разрабатывающие научные планы примирения и по-прежнему обманывающие себя, поскольку они больше не могли вводить в заблуждение других, «культурной миссией» Австрии. Крошечные группы представляли собой все, что осталось от династии: духовно находясь в изгнании, но, как считалось, все еще проживая в Вене, они в последний раз попытались воспользоваться старым оружием Габсбургов – переговорами и компромиссом.

Монархия Габсбургов потерпела поражение в войне и во внутренней революции: 1809 и 1848 гг. грозили совпасть. Карл и его двор не обратили внимания на череду германских побед. Румыния была завоевана зимой 1916 г., Россия выбыла из войны летом 1917 г., Италия потерпела поражение при Капоретто осенью; в начале 1918 г. генерал Людендорф предпринял свою последнюю попытку одержать победу во Франции. Ни один из этих успехов не принес мира, который сам по себе мог бы спасти Австро-Венгрию от экономической и политической катастрофы. Карл попытался избежать войны путем переговоров, обратившись к Англии и Франции через своего бурбон-пармского шурина. Даже сейчас дипломатия Габсбургов цеплялась за свои дряхлые планы расширения, все еще включавшие в себя «австрийско-польскую» схему и гегемонию над Сербией. В ответ на уловку Германии, предложившей австрийскую территорию Италии, она отплатила Франции Эльзасом-Лотарингией: предложение оказалось бессмысленным, поскольку у Карла не имелось средств добиться его исполнения. Государственные деятели Антанты, как и сам Карл, до сих пор пребывали в заблуждении, что Австро-Венгрия существовала как независимая держава, и переговоры затянулись почти до падения монархии. В действительности армия Габсбургов находилась под германским командованием, и экономическая жизнь Габсбургов поглотилась Миттельевропой: пока Германия добивалась успеха, Австро-Венгрия была привязана к ней, и, когда Германия потерпела поражение, союзники потеряли интерес к сепаратному миру. Секретные переговоры 1917 г. не привели к международному результату, вместо этого они разрушили монархию изнутри: открытые миру Клемансо в 1918 г., они привели в негодование немцев и мадьяр, чье дело было поставлено на карту, и таким образом завершили разрыв между династией и бывшими «народами государства».

Попытки восстановиться изнутри оказались столь же бесплодны. Карл вяло повторил враждебность Франца Фердинанда к мадьярам. Он попытался отложить свою коронацию в Будапеште для того, чтобы избежать присяги венгерской конституции и целостности «земель святого Стефана». Тисса в ответ пригрозил прекратить поставки продовольствия в Вену; и Карл, запуганный реальностью, сыграл свою роль в старинном спектакле – последнего обладателя пустого трона. Карл также возродил заплесневелый проект всеобщего избирательного права для Венгрии, и его настойчивость фактически вынудила Тиссу уйти с поста. На этом его успех закончился. В ходе кризиса шляхта и магнаты уладили свою мнимую ссору и возобновили союз 1860-х гг. против попытки Габсбургов провести независимую политику. После короткого, безрезультатного перерыва Тиссу сменил Верекле, «мадьяризированный» немец, некогда выдвинутый магнатами против Тиссы, а теперь правящий при его поддержке. Конституционную реформу снова засунули в пыльный ящик. Нехватка продовольствия в Вене и в промышленных районах Австрии превратила династию и ее слуг в беспомощных просителей мадьярской милости. Дуализм можно было сотрясти только поражением в войне, но тогда было бы слишком поздно спасать империю Габсбургов.

Карл ничего не добился даже внутри Австрии. Предпринимались попытки замирения: чешские лидеры, осужденные за государственную измену, были амнистированы. Возрожденный рейхсрат собрался 30 мая 1917 г. Нации в последний раз приступили к осуществлению своих желаний в рамках Габсбургской монархии; все осознавали, что приближается революционная ситуация, и заново, почти без изменения формулировок, составили программы 1848 г. Немцы оставались верны Пасхальному манифесту 1915 г.; их удовлетворяло фактическое присоединение Австрии к великой Германии, которое уже произошло, и сетовали только на попытки восстановить династическую независимость. Поляки также до последнего совмещали свободу для себя и подчинение для других; они хотели восстановить монополию Галичины, нарушенную во время войны и военной оккупации, однако прибегли к помощи армии Габсбургов с целью оторвать украинские территории от поверженной России. Так что они согласились с немцами в желании сохранить Австрию, за исключением Галиции, как унитарное государство. Этим польским амбициям угрожали малороссы, теперь несколько более громко, чем в 1848 г.: они потребовали национального раздела Галиции и даже создания великого украинского государства под сюзеренитетом Габсбургов.

Как и в 1848 г., альтернатива программе «господствующих наций» была представлена чехами при некоторой поддержке словенцев. Они угрожали священной венгерской границе только в разгар революционного года; теперь они осмелились бросить ей вызов в очередной раз. Чехи потребовали объединения всех чехов и словаков «в единое демократическое государство Богемия». Южные славяне – главным образом словенцы и некоторые хорваты из Далмации – потребовали «объединения всех территорий монархии, населенных словенцами, хорватами и сербами, в одно независимое государство, свободное от любого иностранного господства»; это требование они подкрепляли ссылкой на права короны Хорватии. Таким образом, и чехи, и южные славяне намеревались расчленить историческую Венгрию и унитарное государство Австрию исходя из патриотизма, но при этом заявляли о своих правах на историческую Богемию и историческую Хорватию. Такая программа имела смысл в 1848 г., когда династия все еще обладала независимой силой и могла сыграть вничью с Богемией и Хорватией против великой Германии и великой Венгрии. Предположение, что династия может навязать уступки «господствующим нациям», было большой ошибкой тех, кто доверял Францу Фердинанду; еще большей ошибкой это стало в 1917 г. «Федеральная» реконструкция монархии Габсбургов могла состояться только как добровольная уступка со стороны немцев и мадьяр. Михай Каройи проповедовал национальную консолидацию горстке последователей в Венгрии; у него не было соратников среди немцев. Немцы и мадьяры одержали победу и удержали доминирующее положение благодаря своей силе; следовательно, чем слабее становилась династия, тем с большей покорностью ей приходилось идти на поводу у них. С самого начала и до конца у Габсбургов не имелось другой исторической возможности, кроме партнерства с мадьярами и немцами, даже несмотря на то, что это партнерство погубило их монархию. Ибо власть двух «господствующих наций» могла быть поколеблена только поражением в войне; и это поражение с еще большей вероятностью разрушило бы власть династии.

Карл мог предложить чехам и южным славянам только то, что он предлагал союзникам: переговоры, лишенные смысла. Он предложил создать «министерство по делам национальностей» под руководством профессора Редлиха, глубокого знатока «австрийской проблемы». Таким образом, нации должны были «признать» существование династии. Чехи и южные славяне все еще надеялись использовать династию в своих собственных целях и поэтому признали бы правительство; однако они не признали бы венгерскую границу. Кроме того, они не стали бы принимать участие в правительстве для продолжения войны; Германия не потерпела бы правительства, созданного для установления мира. Германское вето подкреплялось венгерской угрозой прекратить поставки продовольствия; вместе эти факторы сыграли решающую роль. Профессор Редлих вернулся к научному рассмотрению «австрийской миссии». Карл обратился к Зейдлеру, еще одному недалекому бюрократу, который расхваливал предложения о «культурной автономии» – устаревшем социалистическом устройстве, позволявшем удерживать народы без права голоса в международных делах. Культурная автономия имела бы свою привлекательность в мирное время; теперь единственной «автономией», которая имела значение, было избежать участия в борьбе за господство Германии в Европе.

Попытка Карла отмежеваться от альянса с Германией и свергнуть гегемонию немцев и мадьяр в монархии Габсбургов, казалось, походила на последние судорожные трепыхания династии; хотя на самом деле это скорее походило на рывок, предшествующий окончанию rigor mortis (трупного окоченения). К лету 1917 г. все попытки были прекращены. Ничего не изменилось, потому что ничего нельзя было изменить, не разрушив пустую оболочку монархии; оставалось только ждать разложения. Габсбургская монархия в последний раз появилась на сцене мировой истории в Брест-Литовске, когда вела переговоры с Россией как сателлит Германии. Чернин сыграл важную роль в дебатах, на полном серьезе споря с Троцким, применялись ли принципы самоопределения в Австро-Венгрии. Он обладал не большей свободой действий, чем болгарские делегаты, и меньшей, чем турецкие. Он прервал переговоры, когда германцы прервали их, возобновил, когда они возобновили, и подписал бумаги, когда подписали они. Его единственной заботой было успеть прибрать к рукам российскую пшеницу для голодающих жителей Вены; и он горячо приветствовал идею создания фиктивной «украинской» республики, которая установила бы мир отдельно от большевиков. Даже это поставило Чернина перед новыми трудностями: чтобы заслужить расположение украинцев, он согласился уступить им Холмскую губернию, хотя ее западная часть была польской. Поляки, уже возмущенные существованием Украинской республики на территории, где они надеялись распространить господство будущей великой Польши, в конце концов порвали с Габсбургами. Это обернулось катастрофой для австрийского правительства, которое без поддержки Польши не могло сохранить даже видимость контроля над рейхсратом. Поэтому были предприняты попытки расторгнуть холмскую сделку – сделаны новые предложения Украине, осуществлен новый вывод войск с целью угодить полякам, но все окончательно пришло в замешательство, поляки ушли, а украинцев не победили.

Брест-Литовский мирный договор принес лишь кратковременное облегчение экономическому хаосу Центральной Европы. Имперская система явно рушилась. Тысячи дезертиров, организованных в «зеленые банды», бродили по сельским дорогам; деньги обесценивались все быстрее; производство остановилось; ни угля, ни продовольствия, ни руководства, ни контроля. Военнопленные, вернувшиеся из России, принесли с собой большевистские идеи или, во всяком случае, презрение к «власти», которая положила начало русской революции. Под влиянием Отто Бауэра, вернувшегося из России, социал-демократы отказались от «культурной автономии» и выступили за национальное самоопределение; так что династия была отвергнута ее самыми верными сторонниками. Национальное самоопределение, которого требовали социал-демократы, было самоопределением для немцев в Богемии, средством спасти их от чешского правления; выступать за самоопределение для других пришло в голову социал-демократам только в октябре 1918 г., но даже тогда они оставались фанатичными защитниками провинциальной «целостности» Каринтии против национальных притязаний словенцев^[70].

В 1848 г. угроза социальной революции сплотила имущие классы вокруг Габсбургов; теперь же она возымела обратный эффект. Династическая власть оказалась явно не способной справиться с бурей; это могли сделать новые национальные государства. Национальные революции имели поддержку в качестве замены социальной революции, особенно по той причине, что даже самые крайние социалистические лидеры были, уже в силу своего образования, национально сознательными. В январе 1918 г. чешские члены рейхсрата и трех «богемских» сеймов объединились, чтобы потребовать создания собственного суверенного государства «в исторических границах Чешских земель и Словакии» – в тот революционный момент не имело значения, что на карте истории Словакия никогда не существовала. Эта программа ознаменовала реальный разрыв чешских капиталистических и интеллектуальных слоев с династией. В странах-союзниках грозящий крах Центральной Европы наконец принес успех эмигрантским лидерам, которые убедили союзников, что только они одни обладают «полномочием» предотвратить большевизм. Масарик стал первым, кто это завершил. В начале 1917 г. союзники включили в число военных целей «освобождение» чехословаков от «иностранного господства», хотя и по чистой случайности^[71]; тем не менее год спустя они по-прежнему считали, что это совместимо с сохранением Австро-Венгрии. Обманным ходом послужило создание Чехословацкого легиона в России. Когда легион, сохранивший себя незапятнанным большевизмом, и в самом деле вступил в борьбу против большевиков, энтузиазм государственных деятелей союзников – наконец-то продемонстрировавших небольшевистскую альтернативу Габсбургам – не был безграничен. Летом 1918 г. Масарик и его Национальный совет были признаны Англией и Францией «доверенными лицами будущего чехословацкого правительства».

События в России имели для Масарика еще одно счастливое последствие. Посетив там Чехословацкий легион после первой русской революции, он был застигнут второй революцией и был вынужден возвращаться в Европу через Владивосток и Америку. Президент Вильсон, теоретик в политике, мог бы легко попасться на удочку теоретиков «австрийской миссии». Вместо этого Масарик, еще больший теоретик, чем они, склонил Вильсона на сторону национального самоопределения, согласно его собственной интерпретации – интерпретации, которая превратила историческую Богемию в национальное государство чехословаков. Более того, Масарик отыскал в Америке словацкую и малороссийскую общины – переселенцев из Северной Венгрии, которые сохранили свое национальное самосознание и разбогатели в Америке. Слабость позиции Масарика состояла в том, что словаки и малороссы в Венгрии, которые не имели политического голоса, не могли представить своих доказательств его поддержки. Как бы то ни было, он мог использовать словацких и малороссийских эмигрантов в Америке в качестве их замены. Покинув Венгрию и переехав в Новый Свет, эти люди были готовы отказаться от него ради Чехословакии. Славянские островки в англосаксонском мире, они чувствовали общность патриотических настроений с чехами, которую они никогда не испытывали дома, особенно после того, как Масарик предложил им, преуспевающим американским гражданам, Чехословакию, свободную от большевизма. Наверняка они пытались заключить сделку с Масариком. Словаки, подражая своим бывшим хозяевам, надеялись сыграть роль Венгрии в новом дуалистическом государстве и требовали федерального равенства. Малороссы, не проявляя настоящего интереса ни к чехам, ни к словакам, потребовали автономии, подобной той, которой обладала Галиция в Австрии^[72]. Масарик попытался донести до них, хотя, возможно, и недостаточно настойчиво, что он не может накладывать обязательства на будущее чехословацкое государство. Для него требования были не более чем предложения, а насущной необходимостью было создание единого чехословацкого движения, с помощью которого можно было произвести впечатление на союзников. Словаки и малороссы впоследствии жаловались, что их перехитрили: поскольку Масарик был философом, они надеялись, что он окажется простаком, – в высшей степени неразумное предположение. В любом случае Масарик добился своей цели:

3 сентября 1918 г. он и его Национальный совет были признаны Соединенными Штатами де-факто правительством Чехословакии. Таким образом, альтернатива Габсбургам существовала до формального распада Габсбургской монархии. Хотя Масарик и не мог побуждать события, он предвосхищал их и определял их ход.

Движение южных славян не имело такого сознательного направления; престиж Масарика должен был быть настолько высок, чтобы продвигать обе славянские идеи, так что можно сказать, что он стал почти в такой же степени основателем Югославии, как и Чехословакии. Как ни странно, Югославия, государство «южных славян», обязана своим существованием успехам Германии: если бы Сербия и Италия одержали победу в 1915 г., обе выступили бы против этого. Когда Сербия была захвачена германцами в 1916 г., сербское правительство оказалось в изгнании, а грандиозные планы всегда более желанны в изгнании, чем на родине. В июле 1917 г. Пашич, премьер-министр Сербии, и Трамбич, южнославянский лидер из Далмации, прибыли на Корфу и наконец договорились о королевстве сербов, хорватов и словенцев под властью династии Карагеоргиевичей. Италия примирилась с южными славянами благодаря Капоретто, последней победе австро-венгерской армии. Оказавшись на грани катастрофы, она не стала бы пренебрегать любым оружием против врага. В апреле 1918 г. в Риме собрался Конгресс угнетенных национальностей; итальянцы, которые вскоре подвергли немцев в Тироле и словенцев в Истрии такому гнету, по сравнению с которым даже мадьярское правление в своем худшем проявлении выглядело либеральным, позиционировали себя на нем как лидеры угнетенных. Отныне южнославянское движение, хотя и не было официально признано, терпимо воспринималось и поощрялось союзниками.

Существование Чехословакии было узаконенным, а вместе с ней и существование соседней Югославии. Это решило судьбу Габсбургов: пути для переговоров не осталось, и договариваться было не о чем. В августе 1918 г. Германия потерпела поражение на Западном фронте. Габсбургская дипломатия стремилась к миру на любых условиях или вообще без условий: единственное, что имело значение, – это признание династии. Начались переговоры с Вильсоном, чехам и южным славянам было сделано предложение исключительно в надежде на ответ, поскольку любой ответ подразумевал бы, что династия все еще существует. 4 октября Австро-Венгрия приняла четырнадцать пунктов Вильсона и предоставила ему определять будущую форму монархии. Отныне, как писала венская газета: «У Австрии есть премьер-министр, который живет в Вашингтоне. Его зовут Вудро Вильсон». Возможно, Вильсон согласился бы на это назначение и таким образом признал династию. Национальным лидерам снова предложили создать «национальное правительство», на этот раз под руководством Ламмаша, еще одного теоретика «австрийской миссии»; ни один из национальных лидеров не откликнулся, их не интересовало любое правительство Габсбургов. 16 октября династия сделала решительный шаг в сторону федерализма после семидесяти лет разногласий: Австрия должна была стать федеративным государством с национальными советами, сотрудничающими с внутренним правительством и, следовательно, признающими его. Как ни странно, эта посмертная схема содержала пункт, делавший ее бесполезной: «Реконструкция (в федеративные государства) никоим образом не нарушает целостность земель, принадлежащих священной короне Венгрии». Даже в этой последней крайности Габсбурги уступили перед угрозами мадьяр.

Единственным результатом этих тщетных маневров была смена правительства: наконец к власти пришли достойные политики Ламмаш и Редлих. Удивительно, что Андраши-младший, сын основателя дуализма, стал министром иностранных дел, чтобы уничтожить дело своего отца. 21 октября Вильсон дал ответ: признав чехословацкое правительство и справедливость претензий южных славян, он не мог принять «автономию» в качестве основы мира; по его выражению: «Они, а не он должны судить о том, какие действия со стороны австро-венгерского правительства удовлетворят их чаяния». В тот же день чехословацкое правительство в Париже официально опубликовало свою декларацию независимости. Династия Габсбургов предприняла последнюю попытку предотвратить вынос своего трупа с международной сцены. 27 октября Андраши, отвечая на ноту Вильсона, признал независимость новых государств и предложил вести с ними переговоры – возможно, хоть кто-нибудь наконец признал бы «власть» Габсбургов, над кем или чем, не имело значения. Но было слишком поздно; нота Андраши так и не получила ответа.

Вместо этого национальные лидеры довели дезинтеграцию до ее завершения. 28 октября в Праге была провозглашена Чехословацкая Республика, принявшая управление от имперского правительства. Словаки всего лишь получили «автономию» без Венгрии; их сбило с толку известие о том, что Чехословакия уже существует, и, хотя переговоры с Будапештом еще велись, 29 октября они, слегка затаив дыхание, признали новое государство. Словенцы и хорваты, лишенные теперь защиты мертвой руки Габсбургов, оказались беспомощными перед опасностью со стороны Италии и предпочли стать южными славянами как меньшее зло. Даже хорватский сейм с его «чисто правым» большинством согласился на партнерство с сербами. 29 октября в Загребе было провозглашено Югославское государство, а на следующий день импровизированный Национальный совет возглавил его правительство. Имперские власти сдались без сопротивления; национальное самосознание, казалось, достигло зрелости. Крах династий и господствующих наций придал подвластным народам неожиданную уверенность в себе – хотя и временно, но достаточно долго, чтобы создать свои национальные государства.

Династию отвергли не только подвластные народы; господствующие нации тоже потеряли интерес к ней, как только их господство над «низшими нациями» было уничтожено. Кроме того, отказавшись от династии, господствующие нации, подражая своим бывшим подданным, надеялись выдать себя за угнетенные национальности, вынужденные сражаться против их воли, и таким образом проскользнуть в ряды союзников. Итальянцы показали пример в 1915 г., когда вышли из Тройственного союза. В награду они должны были получить Триест и господство над полумиллионом южных славян. Поляки поступили еще хитрее: побывав в каждом лагере на протяжении всей войны, они теперь превратились в союзников, сохранив при этом все преимущества сотрудничества с Габсбургами. Общий министр финансов Австро-Венгрии стал министром финансов Польской Республики с интервалом едва ли не в один день. В соответствии с австро-польским решением Галиция, после некоторой задержки, осталась польской, несмотря на населявшие ее три миллиона малороссов; и поляки усилили свое господство, отвоевав у России еще кусок украинской территории два года спустя. По сути, поляки были оставшимися наследниками Брест-Литовска; в то же время им досталась Познань и «Данцигский коридор», результат поражения Германии.

Мадьяры по-прежнему оставались полны решимости сохранить великую Венгрию. После ухода Габсбургов или, что еще хуже, признания новых национальных государств единственной альтернативой был путь Кошута, т. е. революционной республики 1849 г. Мадьярский правящий класс был готов к любым крайностям: они могли предоставить доказательства даже об изменении своих взглядов. Михай Каройи, некогда самый популярный человек в Венгрии и вскоре снова ставший таковым, на короткое время стал лидером «венгерской нации». В конечном счете никто не мог оспорить его славу – подлинного друга славян и противника немцев. 31 октября Карл по телефону назначил Каройи премьер-министром. Три дня спустя он смог объявить, что работа Кошута была завершена с одобрения Габсбургов – Венгрия стала отдельным государством со своей собственной армией, хотя эта армия находилась в состоянии распада. Оставалось только убедить нации в том, что Венгрия отныне будет содружеством равноправных народов, а также уверить союзников в том, что мадьяры являлись угнетенной нацией; другими словами, Каройи действительно представил «венгерскую нацию». К несчастью для Венгрии и Центральной Европы, Каройи не был Масариком: он не увлек за собой свои народы.

Немецкие австрийцы последовали примеру остальных. Их цель состояла в том, чтобы спасти немецкие районы Богемии от включения в состав Чехословакии. Они выступали против социалистической программы самоопределения до тех пор, пока она подразумевала отказ от их господства над другими; теперь новое самоопределение внезапно стало их спасением, и клерикалы, имперские генералы и министры, христианские социалисты – все они столпились за спиной социалистических лидеров. Немецкие члены рейхсрата превратились в Германское национальное собрание и 30 октября провозгласили государство «Германская Австрия»^[73]– государство без границ и определений, которое должно охватывать всех немецких подданных Габсбургов. Недействующее само по себе, бессмысленное собрание обломков, оно могло существовать только в составе Германии. С этих пор правительство «Германской Австрии» состояло из социалистов, представителей «угнетенных». Немецкие австрийцы приняли участие в спектакле преображения, который имперская Германия разыграла в интересах союзников: свободная Германская Австрия возложила ответственность на Габсбургов, свободная Германия на Гогенцоллернов (две исчезнувшие династии) в надежде быть принятыми в сообщество наций. И Венгрия, и Германская Австрия не смогли предвидеть, что после поражения Германии союзников будет больше заботить то, как остановить большевизм, а не продвижение демократии; они одобрят президента Масарика, короля Сербии и даже короля Румынии (который с опозданием вновь вступил в войну 9 ноября, за два дня до ее окончания) как блюстителей порядка, а не как правителей свободных государств, и не станут проводить четкого различия между Каройи и Отто Бауэром, с одной стороны, Лениным и Троцким – с другой.

К концу октября каждый из народов империи отказался от Габсбургов и основал свое собственное национальное государство; осталась австро-венгерская армия, все еще оборонявшаяся на территории Италии. Это была не армия Радецкого, темных крестьян, без национального самосознания; армия тоже поддалась потоку национальных настроений, который снес имперскую структуру внутри страны. Хорватские полки приносили присягу на верность южнославянскому государству, чешские полки – Чехословацкой Республике; флот поднял южнославянские флаги и с тревогой искал какой-нибудь югославской власти, дабы избежать капитуляции перед итальянцами; 1 ноября Каройи приказал всему венгерскому Верховному командованию вести переговоры от имени империи, которой больше не существовало, и заключил перемирие о капитуляции с итальянцами. После подписания перемирия, но до того, как оно вступило в силу, итальянцы вышли из-за спин британских и французских войск, где они прятались, и захватили в плен сотни тысяч невооруженных, не оказывающих сопротивления австро-венгерских солдат в великой «победе» Витторио Веето – редком триумфе итальянского оружия. Основная часть австро-венгерской армии распалась на осколки, и каждый как мог искал дорогу обратно в свой национальный дом среди неразберихи и хаоса.

Последними пережитками монархии Габсбургов были император и правительство Ламмаша, «посмертный кабинет министров». Великая монархия Габсбургов сжалась до размеров единственной комнаты, где пожилые бюрократы и теоретики мрачно разглядывали друг друга – все, что осталось от «австрийской идеи», такой прекрасной на бумаге и такой катастрофической в действительности. У них не осталось другой задачи, кроме как вести переговоры о личной безопасности императора; всего лишь призраки, они исчезли со страниц истории, хотя и незаконченной. Карл остался один со своими пустыми правами. 11 ноября он отказался от любого участия в правительстве Германской Австрии, а 13 ноября – Венгрии. Он не отрекся от престола. Покинув сначала Вену, а вскоре и Австрию, он захватил с собой в изгнание последние клочья габсбургского савана.

Заключение народы без династии

Исчезновение императора Карла, положившее конец монархии Габсбургов, не решило проблемы Центральной Европы, скорее сделало их еще более острыми. Монархия не являлась «решением»; она основывалась на скептицизме в возможности «решения» и поэтому стремилась сохранить институты, давно утратившие моральную санкцию. Династическая империя поддерживала Центральную Европу, как гипсовая повязка поддерживает сломанную конечность. Хотя повязку следовало удалить, прежде чем позволить конечности двигаться, но ее удаление не помогло сделать движение свободным или хотя бы безболезненным. В наследство Габсбурги оставили две проблемы народам, которых они защищали, эксплуатировали и в конце концов потеряли: внутреннюю проблему власти и внешнюю проблему безопасности. Государствам необходимо было найти новую моральную основу для послушания внутри страны и, что более важно, найти способ защиты от бремени Германии, единственной великой державы на Европейском континенте. Это была проблема, которая погубила Габсбургов: они утратили свое существование, когда в 1914 г. Австро-Венгрия стала протекторатом Германии. В течение двадцати лет эта же проблема уничтожила соглашение^[74] 1919 г.

Миротворцы 1919 г. реализовали, с некоторыми оговорками, сделку, заключенную с Италией и Румынией с целью втягивания их в войну. Вдобавок поляки захватили Галицию, к чему они всегда стремились. Эти мнимые потуги в отношении национального освобождения были настолько приукрашены историческими и стратегическими аргументами, что «освобожденная» нация составляла ненамного больше половины переданного населения, а в случае Италии гораздо меньше^[75]. В этом отношении, несмотря на призывы к «самоопределению», ни Польша, ни Румыния не являлись настоящими национальными государствами: поляки составляли менее двух третей Польши, а румыны – более двух третей Румынии. Поляки и румыны были «народом государства» в соответствии с венгерской моделью; остальные национальности, как и в старой Венгрии, обладали только правами меньшинств, которыми, как и в Венгрии, они не могли воспользоваться. В качестве усовершенствования меньшинства Польши и Румынии, но не Италии, были отданы под защиту Лиги Наций; это принесло не более пользы, чем защита Габсбургов в Венгрии.

Все это было ампутацией центральной части Габсбургов. Предполагалось, что «самоопределение» начнет действовать в полную силу на оставшихся территориях Габсбургов. Бывшие «господствующие нации», безусловно, получили благословение на «самоопределения», чаще против своей воли. Мадьяры наконец-то добились удовлетворения своих амбиций по созданию национального государства, хотя и неожиданным для себя способом: Венгрия лишилась подвластных народов, а также значительного числа мадьяр. Семь провинций^[76], унаследовавших название «Австрия», составили немецкое национальное государство, и если бы они обладали реальным самоопределением, то влились бы в состав Германии. Чехословакия и Югославия, два новых государства, оба утверждали, что их образование произошло на основе национализма и объединяющих принципов, которых не хватало Габсбургской монархии. Чехи и словаки должны были стать единым народом, как пьемонтцы и неаполитанцы стали итальянцами. Сербы, хорваты и словенцы объединились в Югославию, подобно тому как пруссаки, саксонцы и баварцы слились с Германией. Аналогия была близка, но не настолько, чтобы быть верной.

Италия и Германия объединили людей из разных государств, с различным культурным происхождением и даже, в случае Германии, с различными религиями. Тем не менее обе страны веками обладали общей культурой, и в сознании людей всегда существовали «идеальные» Италия и Германия. Чехословакия и Югославия не имели такого опыта. Их «изобрели» – первую Масарик, другую Штроссмайер, в духе заявления Паласки: они были необходимы и, следовательно, должны были существовать. Епископ отверг препятствие в виде конфликтующих религий; профессор отверг тысячелетнюю историю. Штроссмайер и Масарик создали государства, но не смогли создать нации. Возможно, Масарику удалось бы победить чехов и словаков, если бы он воздействовал на них «кровью и железом» – методом, с помощью которого Кавур^[77] и все его преемники улаживали проблемы с жителями Южной Италии; но этот метод исключался философией Масарика. Бисмарк или даже Гитлер не смогли бы объединить германские государства, если бы они сражались на противоположных сторонах столь же яростно и на протяжении столь длительного времени, как сербы и хорваты. Кроме того, германские государства, несмотря на их громкие названия, все были созданиями вчерашнего дня; даже Пруссия имела примитивную историю по сравнению с историей Сербии. Где была Пруссия во времена Стефана Душана? Более того, национализм мог бы преодолеть разрыв между протестантами и католиками; он не мог преодолеть более глубокий разрыв между католиками и православными. В любом случае нрав времени изменился, и эпоха национальных объединений прошла. У всех, даже у словаков, имелись школы, своя литература и свои интеллектуалы, боровшиеся за места в бюрократии.

В результате Чехословакия и Югославия, несмотря на свою национальную доктрину, воспроизвели национальные проблемы Австро-Венгрии. Конституционная Австрия насчитывала восемь национальностей (немцы, чехи, поляки, малороссы, словаки, сербо-хорваты (слились в Далмации), итальянцы, румыны); Чехословакия – семь (немцы, чехи, мадьяры, поляки, малороссы, словаки, евреи). Великая Венгрия включала в себя семь национальностей (мадьяры, немцы, словаки, румыны, малороссы, хорваты, сербы); Югославия – девять (сербы, хорваты, словенцы, боснийцы-мусульмане, мадьяры, немцы, албанцы, румыны и македонцы). Чехословакия стала унитарным государством, в котором чехи были «народом государства», как немцы в конституционной Австрии. Югославия пережила период мнимого федерализма, затем она тоже стала унитарным государством, которое сербы провозгласили своим национальным государством по образцу мадьяр в Венгрии. У чехов имелся пятидесятилетний опыт ведения переговоров и маневрирования. С неутомимой изобретательностью они предлагали бесконечные бумажные схемы немцам Богемии, и те часто соглашались на положение меньшинства, с которым хорошо обращались, как чехи соглашались на свое положение в старой Австрии. По сути, немцы отступились от включения Богемии в состав Германии не больше, чем чехи отступились от притязаний на все «земли святого Вацлава». Президентство Масарика послужило ответом на великое «если бы» в истории Габсбургов: если бы Габсбурги были более дальновидными и демократическими. Масарик оказался более дальновидным и демократичным. Чехи и немцы не заключили примирения; вместо этого стало окончательно ясно, что они не могут жить в границах одного государства.

Чехи могли бы обыграть словаков; они не смогли бы удовлетворить их требования. Масарик надеялся, что чехи и словаки объединятся, как это сделали англичане и шотландцы; но словаки оказались ирландцами. Точно так же сербы могли бы одолеть хорватов; они не могли ни удовлетворить их требования, ни даже, будучи менее искусными политиками, обыграть их. У них тоже имелись свои ирландские проблемы, с которыми они не справлялись. Словаки и хорваты, две недовольные нации, мечтали о воскрешении Франца Фердинанда; обе нации желали воскрешения монархии Габсбургов, римско-католической, наднациональной и благосклонной к богатым крестьянам. Поскольку эта монархия Габсбургов сгинула и не подлежала восстановлению, два народа, по сути, играли в игру великой Германии, унаследованную от Габсбургов, и стали активными участниками срыва соглашения 1919 г. в пользу Германии.

Таким образом, чехословацкие и югославские принципы, выдвинутые как выражение национализма, обернулись новыми вариантами «австрийской идеи» – средствами сплочения народов разных национальностей. Обе идеи имели определенную реальность. С развалом крупных поместий земельная реформа уничтожила класс «австрийской» землевладельческой знати, которая поддерживала старую империю; и «австрийские» крупные капиталисты, те, что не разорились, сосредоточились в Вене. Промышленно развитая Богемия представила альтернативу: образованный класс с либеральными взглядами, готовый взять на себя государственные обязанности. Этот правящий класс был уникальным в Европе: сплоченные гуманистической философией, они поддерживали «наднациональное» руководство, как это когда-то делала аристократия Габсбургов. Эта параллель стала полной, когда Масарик прибегнул к предложенному Францем-Иосифом созданию кабинета должностных лиц, независимого от парламента. Югославии недоставало ни образованного среднего класса, ни средств для его создания; равно как и в отсутствие земельной аристократии, ее правящим классом становились армейские офицеры – слишком ограниченная основа для любого государства. Среди хорватских интеллектуалов остались некоторые «южные славяне»; поскольку это сделало их противниками великой Сербии, они также стали врагами режима и часто даже переходили на сторону своих старых врагов, хорватских патриотов.

Политическая проблема в каждом государстве Центральной Европы возникла из величайшего усилия Габсбургов: сохранения крестьянства. До 1918 г. дворяне и крестьяне, два «австрийских» класса, уравновешивали друг друга, хотя часто образовывали единый фронт против городских капиталистов и интеллектуалов. После грандиозных земельных реформ равновесие было нарушено. Аристократия сохранилась только в Венгрии; в результате спустя двадцать лет самое реакционное государство в Центральной Европе было единственным, сохранившим конституционные формы и даже нечто похожее на верховенство закона. Как оказалось, у «крестьянских демократий» отсутствовало уважение к демократии или закону; сами по себе крестьяне не могли создать элиту. Аграрные партии вскоре превзошли французскую радикальную партию, свой прототип в плане загнивания; крестьянские политики, лишенные какой-либо принципиальной основы, разжигали национальную ненависть, дабы скрыть свои собственные незаконные доходы. Благодаря чешской промышленности и Пражскому университету Чехословакия была избавлена от полного влияния «аграрианизма». Все остальные государства Центральной Европы, за исключением Венгрии, стали «полицейскими государствами»; Меттерних давно предвидел, что крестьянское правление неизбежно приведет к такому последствию.

Тем не менее соглашение 1919 г. потеряло силу не просто из-за внутреннего разложения и неспособности найти «решение» неразрешимых проблем. Чехи и немцы могли бы бесконечно торговаться в Праге, как когда-то они бесконечно торговались в Вене, и, возможно, все южные славяне в один прекрасный день признали бы сербскую историю, если бы королю Александру удалось возвести «китайскую стену», которую требовал Меттерних в начале XIX в., а мадьяры после 1867 г. Даже разложение и произвол крестьянских политиков нашли бы себе название по мере развития промышленности и появления праздного среднего класса.

«Государства-правопреемники», безусловно, страдали от бедности, что не являлось чем-то новым и не объяснялось последствием падения империи Габсбургов. По сути, падение Габсбургов, хотя само по себе и не решило проблему, впервые сделало это решение возможным. Бедность Центральной Европы объяснялась крупными имениями, уцелевшими под защитой Габсбургов, а также концентрацией промышленности в руках немцев. И с тем и с другим можно было покончить после освобождения от правления Габсбургов. В течение десятилетия после первой войны с Германией уровень сельскохозяйственного и промышленного производства вырос во всех государствах-правопреемниках. Эти государства затем были опустошены великим экономическим кризисом. Кризис зародился не у них; он зародился в Соединенных Штатах, самой большой экономической единице в мире. На самом деле, если бы «государства-правопреемники» оставались дольше независимыми, у них имелось бы больше возможностей защитить себя. В любом случае они полагались на рынки Западной Европы; но закрытие этих рынков поставило их в экономическую зависимость от Германии.

Неудача в войне с Германией погубила соглашение 1919 г., как она погубила Габсбургов. Истинная «миссия Австрии» заключалась в том, чтобы уберечь народы Центральной Европы от Миттельевропы; эта миссия завершилась, когда в 1914 г. Габсбурги превратились в сателлитов Германии. Чехословакия и Югославия, два созданных в 1919 г. государства, сами по себе были недостаточно сильны, чтобы противостоять могуществу Германии. Оборонительный союз Центральной Европы был невозможен по той же причине, которая уничтожила монархию Габсбургов, – конфликта между господствующими и подвластными народами. Парадоксально, но Габсбурги оставались единственным объединяющим принципом даже после их падения: Малая Антанта, состоящая из Чехословакии, Румынии и Югославии, существовала с единственной целью противостоять реставрации Габсбургов – она так и не пришла к соглашению по более серьезному вопросу оказания сопротивления Германии.

Однако восстановления Габсбургов не желал никто, кроме словаков и хорватов. Венгры мирились с объединением с Габсбургами только до тех пор, пока оно обеспечивало господство над подвластными им народами и незаслуженно высокое положение в мире; после 1919 г. они предпочли преимущество «королевства без короля», в котором регентом был адмирал без военно-морского флота. Венгрия оставалась непримиримой. Желая якобы корректировки границ, мадьяры на самом деле стремились восстановить «тысячелетнюю Венгрию» и требовали этого еще настойчивее с целью отвлечь крестьянское внимание от выживания крупных поместий. Недостаточно сильные, чтобы в одиночку оспаривать соглашение 1919 г., мадьяры стремились к «ревизионистскому» союзу сначала с Италией, а затем с Германией; это повторило ситуацию 1848 г. И действительно, после победы Германии мадьяры предъявили свои претензии на основную долю их успеха. Бетлен, наиболее талантливый венгерский политик, писал в 1938 г.: «Хотя Венгрия была свободна в выборе, она отказалась присоединиться к Малой Антанте, чем оказала неоценимую услугу Германии и сделала невозможным создание сильного блока, враждебного Германии». Венгерский расчет не увенчался успехом: им не удалось заполучить Гитлера, как когда-то они заполучили Франца-Иосифа. Гитлер воспользовался моментом, который упустил Шмерлинг, и натравил румын и словаков на мадьяр. Пал Телеки, последний представитель школы Тиссы, признал банкротство Великой Венгрии, когда совершил самоубийство в апреле 1941 г.

Немецкие «австрийцы» на первый взгляд казались менее непримиримыми. Республика, созданная в 1918 г., была подлинно демократической, а вера в демократическое сотрудничество между Веной и Прагой являлась величайшим заблуждением Масарика. Австрийские социал-демократы никогда не забывали о своем немецком национализме: они относились к Германской республике с преувеличенной симпатией, а к Чехословакии – с преувеличенным подозрением. Отделение от Германии всегда служило для них поводом для недовольства, а не являлось принципом. Чистые «австрийцы» были обломками старой империи – бюрократы, армейские офицеры и священники, – и Венгрия оставалась единственным соседом, к которому они относились с благосклонностью. Австрия, которой они были верны, служила исторической памятью, а не территориальным государством; и даже эта память была размытой и путаной. По нелепому недоразумению предполагалось, что каждый житель этих семи немецких провинций обладает чисто «австрийскими» качествами, которые на самом деле были классовыми характеристиками государственных чиновников и землевладельческой знати; каждый австриец должен был быть веселым и фривольным, любить музыку и носить тирольский костюм. Столь же нелепо было бы нарядить английских фабричных рабочих в розовые охотничьи камзолы. Демократической Австрии недоставало реальности. Демократы не были австрийцами, австрийцы не были демократами. И те и другие боролись друг с другом и в процессе этой борьбы истощили себя. В феврале 1934 г. клерикальные австрийцы свергли демократическую республику; в июле 1934 г., столкнувшись с угрозой германского национализма, они отдались под защиту Италии – унизительный результат для наследников Меттерниха. Эта мера также оказалась бесполезной: для «ревизионистского» союза Италии, Венгрии и Австрии, которая к тому же должна была противостоять Германии, не было места. Италия и Венгрия стали германскими шакалами, Австрия – первой жертвой Германии.

И тем не менее гитлеровская оккупация Вены в марте 1938 г. воспринималась жителями Австрии как акт национального освобождения; она стряхнула с них последние пережитки Габсбургов и объединила со своим национальным государством. Гитлер был не просто величайшим подарком Австрии немецкой нации: он стал триумфом австрийской политики и местью Австрии за поражение 1866 г. Пруссия стала пленницей Вены; и лучшие представители прусского общества погибли от рук гитлеровских палачей после 20 июля 1944 г. Все свои знания Гитлер почерпнул в Австрии – свой национализм у Шённерера, свой антисемитизм и призыв к «маленькому человеку» у Люгера. Он привнес в германскую политику демагогию, присущую исключительно Вене. Рейх, созданный им ради тысячелетнего существования, представлял собой не что иное, как «Империю семидесяти миллионов», спроектированную Бруком в 1850 г. и уничтоженную Бисмарком в 1866 г. И в самом деле, было бы неразумным ожидать найти в Австрии преграду против внутренней и внешней политики, которая являлась совершенно австрийской по происхождению и по духу^[78].

Таким образом, соглашение 1919 г. не выявило в себе той силы, которой также не хватало Габсбургам, и в равной степени зависело от политики великих держав. Как и Меттерниху, Бенешу, спикеру нового соглашения, надлежало убедить победителей 1919 г. в том, что «государства-правопреемники» являлись европейской необходимостью. Монархическая солидарность реально существовала после 1815 г.; демократическая солидарность не пережила 1919 г. Политики Центральной Европы полагали, что они совершили чудо и вырвались из-под гегемонии Германии, не попав в зависимость от России. Основой этого чуда был союз с Францией: прием, использованный Меттернихом и Талейраном в 1815 г., Меттернихом и Гизо в 1846 г., Бейстом и Наполеоном III в 1867 г., и даже мечта Эренталя в 1911 г., казалось, наконец осуществилась. Это являлось величайшим заблуждением межвоенной системы и подтвердило ее гибель. «Государства-правопреемники» полагались на силу Франции; Франция ожидала, что они обеспечат силу, которой ей не хватало. После 1870 г. Франция была обязана своим положением великой державы живучести монархии Габсбургов; за этим скрывался тот факт, что Германия была единственной великой державой на Европейском континенте. Падение Габсбургов повлекло за собой падение Франции: будучи некогда противником венского соглашения, она теперь оставалась последним рудиментом Европы Меттерниха и не смогла бы добиться успеха там, где он потерпел поражение.

Гитлеровская война вернула европейскую политику к реальности. Габсбурги попытались предусмотреть третий путь между Германией и Россией; они потерпели неудачу, и другого пути не существовало. Президент Бенеш когда-то придерживался точки зрения, согласно которой Чехословакия лежит между Востоком и Западом; под конец Второй мировой войны он вдруг объявил, что Чехословакия лежит между Германией и Россией. «Государства-правопреемники» больше не старались сохранить баланс; они выбрали Россию для защиты от германского господства. Моральные соображения наиболее четко проявились у ближайших соседей Германии и потеряли свою силу там, где германская власть казалась более отдаленной. Чехи попытались совместить демократию и союз с Россией; чтобы гарантировать этот союз в Болгарии и Румынии, потребовалась коммунистическая диктатура. К тому же западным державам, Англии и Америке, нечего было предложить Восточной Европе, кроме протестов; не говоря уже о военной помощи, они даже не были готовы помочь переместить промышленные мощности в Восточную Европу, что являлось единственным решением «германского вопроса». Если бы англо-американская политика оказалась успешной, и России пришлось бы отойти за свои границы, результатом было бы не национальное освобождение – это было бы восстановление германской гегемонии, вначале экономической, а позже военной. Или, скорее, это было бы своего рода национальным освобождением, поскольку бесконтрольное действие национального принципа само по себе было инструментом германской гегемонии. Словакия и Хорватия могли стать «независимыми нациями» только в германской системе.

После Второй мировой войны Австрия вновь была создана по указу победителей. Поскольку ее история сопротивления Гитлеру уступала прусской, к ней отнеслись как к «освобожденной» стране; и Венская опера снова давала представления сверхурочно в целях создания австрийской культуры. Венгрии наконец-то навязали земельную реформу. Это положило конец великой аристократии, которая поддерживала в Венгрии определенный элемент цивилизации; это создало демократическое крестьянство не в большей степени, чем в «государствах-правопреемниках» после Первой мировой войны. Шляхетские государственные чиновники приспособились к сотрудничеству с коммунистами так же, как они когда-то приспособились к сотрудничеству с Габсбургами. И те и другие не могли на них полагаться как на надежных партнеров. Даже сейчас они не ослабили своей националистической политики внутри Венгрии: словацкое и сербское меньшинства остались без школ и правового равенства.

Два многонациональных государства, Чехословакия и Югославия, все еще находились в поиске некой идеи. Чехи уладили, если не решили, проблему Богемии, вернув немцев в их «национальный дом», к которому они так долго стремились. Они не стали ближе к примирению со словаками. Война еще больше отдалила их друг от друга. Чехи подверглись жестокой германской тирании; словаки были избалованными любимцами гитлеровской Европы, и только словацкие коммунисты приветствовали воссоединение с Прагой. На самом деле только коммунистическая Словакия могла сохранить единство Чехословакии ценой уничтожения чехословацкой демократии. Столкнувшись с нежелательными альтернативами, чехи снова прибегли к методу затягивания решения, чему они научились у Габсбургов; они надеялись, что промышленность и образование со временем смогут создать в Словакии гуманный средний класс, который воплотит идею Масарика в реальность.

В Первой мировой войне чехи и словаки сражались бок о бок в Чехословацком легионе; сербы и хорваты воевали друг против друга. Лишь немногие словаки сражались во Второй мировой войне, но не бок о бок с чехами. В великой партизанской войне сербы и хорваты наконец-то воевали вместе; их объединение создало Югославию, как Франко-прусская война 1870 г. создала Германию. «Демократическая федеративная Югославия» воплотила в жизнь великое «могло бы быть» в истории Габсбургов. Маршал Тито был последним из Габсбургов: управляя восемью разными нациями, он предложил им «культурную автономию» и обуздал их национальную враждебность. Старая Югославия стремилась стать сербским национальным государством; в новой Югославии сербы получили только национальное равенство и склонны были считать себя угнетенными. «Народа государства» больше не существовало; новыми правителями были люди разной национальности, которые приняли коммунистическую идею. Более столетия Габсбургов убеждали следовать этому курсу: Меттерниха обвинили в коммунизме в Галиции в 1846 г., а Баха обвинили в том, что еще «хуже коммунизма», в 1850 г. Ни один из Габсбургов со времен Иосифа II не стал рисковать: династическая лояльность являлась слишком слабой силой, чтобы вступать в такое партнерство. Более удачливый, чем Габсбурги, маршал Тито нашел «идею». Только время покажет, смогут ли социальная революция и развитие экономики примирить национальные конфликты и сможет ли марксизм добиться большего успеха, чем династизм контрреволюции, в обеспечении единой лояльности в Центральной Европе.

Приложение Политическая и этнографическая структура Габсбургской монархии

1. Территориальная структура и изменения

Потребуется длинное описание, чтобы объяснить причинно-следственные связи браков, дипломатии и удачи, которые объединили «земли австрийского Дома». Эти земли получили титул Австрийской империи в 1804 г. Империя потеряла территорию в 1805 г. и снова в 1809 г. Она вернула свою территорию и приобрела новые на Венском конгрессе, а Венский мирный договор (1815) дал монархии Габсбургов определение, которое она сохранила до конца с некоторыми изменениями. Краков был аннексирован в 1846 г. Ломбардия, за исключением четырех городов-крепостей, составлявших Квадрилатеро (Четырехугольник), сдалась в 1859 г., Венеция и остальная часть Ломбардии – в 1866 г. На Берлинском конгрессе 1878 г. Австро-Венгрия получила управление Боснией и Герцеговиной (которая теоретически оставалась частью Турецкой империи), а также военную оккупацию Санджака Нови-Пазара. В 1908 г. Босния и Герцеговина были аннексированы, а военные права в Санджаке отменены.

Иногда принято считать, что Австрийская империя являлась «естественной единицей»; эта крылатая фраза означает лишь то, что она была большой и существовала долгое время. Многочисленные экономические связи развивались веками; так что они явно не могли быть «естественными». Географического единства не существовало. Форарльберг географически является частью Швейцарии, а Тироль – Южной Германии; во многие районы Тироля нельзя попасть другим путем, кроме как из Германии. Каринтия и большая часть Штирии отделены от долины Дуная огромным горным барьером и принадлежат к внутренним районам Адриатики, так же как и Карниола и прибрежные провинции; на самом деле естественным единством обладает Словения, хотя она никогда исторически не существовала. Далмация не имела ни географической связи с Австрией, ни какой-либо экономической, кроме как в качестве Ривьеры для имперских чиновников. Богемия отделена от Моравии горной цепью, ее великой рекой является Эльба, а не Дунай, а ее экономическим рынком сбыта служит Гамбург, а не Триест – географический факт с нежелательными политическими последствиями. Галиция отделена от Австрии, за исключением узкого коридора в Тесине; она отделена даже от Венгрии Карпатским барьером. Что касается Буковины, то она отрезана отовсюду, бессмысленный фрагмент территории, для которого не имелось рационального объяснения.

Венгрия обладала географическим единством, поскольку она состояла из великой равнины Среднего Дуная; это единство не охватывало Хорватию, которая имела гораздо более «естественное» единство с Карниолой или Боснией. Австрийская империя выглядела впечатляющей единицей на карте; ее реальность, как Австро-Венгрия, часто препятствовала единству в интересах Венгрии. Так, например, между Моравией и словацкими областями Северной Венгрии не было железнодорожного сообщения, а также важной железной дороги между Загребом и Веной. Сорок с лишним миль между Загребом и пересечением с железнодорожной линией Вена – Любляна занимали почти три часа на самом быстром поезде; и все грузы необходимо было отправлять через Будапешт. Между Далмацией и Боснией также не было железнодорожного сообщения; в сущности, во времена Римской империи Далмация имела лучшее сообщение со своими внутренними районами. Все эти и многие другие недостатки были устранены после падения Габсбургской монархии. Далекая от того, чтобы быть «естественной единицей», монархия Габсбургов являлась географической бессмыслицей, объяснимой только династическими захватами и случайностями многовековой истории.

2. Национальный состав

Национальные статистические данные служили постоянным оружием политической борьбы; в 1919 г. они стали решающим фактором при определении границ, хотя они не были предназначены для этой цели и не подходили для нее. У них имелось множество ограничений. Перепись 1846 г. проводилась имперскими чиновниками без учета национальной принадлежности, хотя явно с подспудной немецкой предвзятостью: не имея пропагандистской цели, она проводила опрос о «родном языке» и, следовательно, предоставила нечто вроде исторической картины. Более поздние переписи проводились местными администрациями и походили на политические баталии; опрашивался «обычно используемый язык», что всегда наносило ущерб меньшинству и обычно шло на пользу господствующей нации. Например, в 1910 г. корреспондент «The Times», проживавший в Вене, был записан как говорящий по-немецки только потому, что именно на этом языке он делал покупки. По прихоти местных чиновников на всех «языковых границах» происходили поразительные изменения: так, целые словацкие деревни исчезали при одной переписи и появлялись вновь при следующей. Другими словами, данные о населении наименее надежны в спорных областях, в то время как они использовались для определения судьбы данных областей в 1919 г. и во многих более поздних случаях.

Тем не менее, за исключением Венгрии, перепись дает в целом достоверную картину национального соответствия в сельской местности, где цифры отражают национальность «бессознательных» крестьян. Национальные статистические данные имеют гораздо меньшее значение в городах, где они представляли только доминирующую культуру; таким образом, в начале XIX в. и в Праге, и в Будапеште проживало обманчивое немецкое большинство, состоящее в основном из чехов и мадьяр, которые в дни культурного возрождения обратились снова в свою нацию. Триест представлял собой самый яркий пример искусственного национального большинства, просуществовавшего до XX в.: перепись 1910 г. зафиксировала, что словенцами считала себя примерно треть населения^[79], хотя более половины жителей имело словенское происхождение и, без сомнения, вернулось бы к своей исконной национальности с полным пробуждением словенской культуры. «Искусственная» национальность городов представляет большой интерес для историка, но она не может иметь решающего значения при установлении границ, и повсюду в Европе принято было считать, что города определяются вместе с окружающими их селами. Триест был лишь исключением из этого правила, на мой взгляд, вопиющим примером национальной несправедливости.

Кроме того, национальная статистика подсчитывает только количество голов: она не может зафиксировать национальное самосознание или экономический вес. Малороссийский крестьянин, который никогда не слышал об Украине, не мог считаться равным стороннику пангерманизма. Истинная национальная картина должна была бы продемонстрировать количество начальных и средних школ, университетов, газет и издательств, принадлежащих каждой нации. Пришлось бы разделить империю в соответствии с национальностью землевладельцев, нанимателей рабочей силы, владельцев магазинов, интеллигенции – школьных учителей, юристов, секретарей профсоюзов – и так, в конечном счете, вплоть до крестьян. Было бы особенно важно зафиксировать национальность избирателей в рамках ограниченного избирательного права, которое всегда существовало в Венгрии и до 1907 г. в Австрии.

Таким образом, приведенные ниже приблизительные цифры даны только в целях иллюстрации. Население Австро-Венгрии в 1910 г. находилось примерно в следующем соотношении:

Немцы 12 миллионов – 23%

Мадьяры 10 миллионов – 19%

Румыны 3 миллиона – 6%

Славяне 23,5 миллиона – 45%

Остальные 2,5 миллиона – 5%

Если славяне и румыны держались бы вместе как «подвластные народы», то они составили бы большинство. С другой стороны, если поляки (5 миллионов) перешли бы на сторону немцев и мадьяр, то это принесло бы большинство «господствующей нации». Отсюда исходили политическая значимость поляков и привилегии, которыми они пользовались. Однако приведенные цифры для Австро-Венгрии не имели серьезного политического значения; полезнее разбить их на цифры по австрийским и венгерским провинциям, как в новых двух разделах.

3. Национальный баланс в австрийских провинциях

Население конституционной Австрии в 1910 г.:

Немцы 9,950 миллиона – 35%

Чехи 6,436 миллиона – 23%

Поляки 4,968 миллиона – 17%

Малороссы 3,519 миллиона – 12%

Словенцы 1,253 миллиона – 4%

Сербохорваты 0,788 миллиона – 2,8%

Итальянцы 0,768 миллиона – 2,75%

Румыны 0,275 миллиона – 0,98%

Эти цифры еще с большей поразительностью привлекали внимание к решающей позиции поляков: немцы могли сохранить большинство только при их поддержке.

«Германо-альпийские» земли считались отправной точкой династии, за исключением Зальцбурга, приобретенного во время Наполеоновских войн. Из этих провинций Форарльберг, Зальцбург, Верхняя Австрия и Нижняя Австрия являлись исключительно немецкими. В Форарльберге проживало мало итальянцев, а чехи просачивались через границу Нижней Австрии. В Вене, входившей в состав Нижней Австрии, проживали, разумеется, представители всех национальностей, в первую очередь чешское меньшинство, которое увеличилось с 2% в 1850 г. до 5% в 1890 г. и 7% в 1900 г. Тироль, находящийся к северу от Альп, был исключительно немецким; более южная половина Южного Тироля являлась итальянской, и итальянцы неуклонно увеличивались в численности вплоть до 1914 г. Еще через пятьдесят лет они мирно и без помех осуществили бы преобразование всего Южного Тироля в итальянскую территорию, чего им впоследствии не удалось сделать даже жестокостью и насилием. Штирия и Каринтия считались немецкими, с компактными словенскими меньшинствами на южной границе; и в обеих провинциях это меньшинство сокращалось как абсолютно, так и относительно. В Штирии в 1910 г. словенцы составляли 29% населения (409 000 словенцев против 983 000 немцев), в 1900 г. их насчитывалось 31%. Каринтия, лежащая на пути в Триест и обладавшая развивающейся промышленностью, стала ареной интенсивной «германизации» и величайшим позором в истории конституционной Австрии. Австрийская республика превзошла этот рекорд и сократила численность словенцев до 23 000 человек.

Карниола всегда была в подавляющем большинстве населена словенцами. В 1846 г. там проживало 428 000 словенцев и 38 000 немцев, в 1910 г. – 520 000 словенцев и 28 000 немцев. Таким образом, многие немцы «превратились» в словенцев.

Тремя «прибрежными провинциями» являлись Горица, Истрия и вольный город Триест. В Триесте итальянцы составляли большинство; словенцы компенсировали их за счет «обращения» и иммиграции из окрестных деревень. Проживало там также растущее немецкое меньшинство, которое обычно выступало на стороне итальянцев. В 1880 г. итальянцев было 89 000, в 1910 г. – 119 000; в 1880 г. – 26 000 словенцев, в 1910 г. – 59 000 (увеличение с 22% до 29%); в 1880 г. – 5000 немцев, в 1910 г. – 12 000. В Горице словенское большинство опережало итальянцев: 129 000 словенцев в 1880 г., 154 000 в 1910 г.; 73 000 итальянцев в 1880 г., 90 000 в 1910 г. В Истрии южнославянское большинство в основном состояло из хорватов, которые увеличили свое лидерство за счет иммиграции из Хорватии. В 1880 г. здесь насчитывалось 122 000 хорватов, в 1910 г. – 168 000; в 1880 г. – 114 000 итальянцев, в 1910 г. – 147 000; в 1880 г. – 43 000 словенцев, в 1910 г. – 55 000. В трех провинциях, которые во многих смыслах составляли административную единицу и которые, безусловно, обладали «естественным» единством, было явное южнославянское большинство, несмотря на тот факт, что цифры искажались в пользу итальянцев.

Далмация всегда была исключительно сербохорватской, кроме тонкой прослойки итальянского высшего класса. В 1880 г. насчитывалось 440 000 сербохорватов, в 1910 г. – 501 000; в 1880 г. – 27 000 итальянцев, в 1910 г. – 16 000. Многие из итальянцев, таким образом, оказались переодетыми сербохорватами, которые постепенно вернулись к своей нации. Сербы проживали в основном в северной части Далмации; однако нет необходимости в отдельных статистических данных, поскольку сербско-хорватская коалиция существовала именно в Далмации – и нигде больше.

К «землям чешской короны» относились Богемия, Моравия и Силезия. В Богемии насчитывалось 62% чехов и 38% немцев – 3,5 миллиона против 2 миллионов; в Моравии проживало 70% чехов и 30% немцев – 1,5 миллиона против 600 000. В Моравии смешались две национальности; в Богемии немцы проживали в основном на окраинах – на Судетских землях, как их недавно (ошибочно) называли, – хотя немецкие очаги имелись на всей территории Чехии, и наоборот. Соотношение чехов и немцев мало изменилось за столетие. За этим формальным отчетом скрывался факт чешского возрождения: в 1815 г. Богемия и Моравия, судя по всему, были немецкими, в 1910 г. немцы изо всех сил пытались противостоять позиции толерантного меньшинства. Силезия была преимущественно немецкой, с многочисленным польским населением в ее восточной части: 281 000 немцев, 178 000 поляков, 129 000 чехов. Поляки, которые обеспечивали промышленный рабочий класс, росли в численности быстрее, чем два других народа, отчасти из-за более высокого уровня естественного прироста, а главным образом за счет иммиграции из прусской Силезии, где условия были для них менее привлекательными.

Галиция представляла вводящее в заблуждение географическое деление – запад польский, восток малороссийский. Однако землевладельцы и чиновники по всей Галиции были поляками, и это экономическое и политическое преимущество фактически привело поляков к фиктивному большинству. В 1846 г. насчитывалось менее 2 миллионов поляков и 2,5 миллиона малороссов; в 1910 г. – 4,75 миллиона поляков и чуть более 3 миллионов малороссов. Поскольку естественный прирост малороссов был выше, чем у поляков, очень многие из тех, кто избирались как поляки, на самом деле были малороссами. Кроме того, в 1910 г. большинство евреев считались поляками.

Буковина была самой непрезентабельной из австрийских провинций, население не отличалось даже географически. Где-то к северу проживали малороссы, а на юге – румыны; вдобавок к этому значительное немецкое население, немного поляков и немного мадьяр. В 1910 г. насчитывалось 305 000 малороссов, 273 000 румын, 168 000 немцев, 36 000 поляков, 10 000 мадьяр. Три господствующие нации оставались в статичном соотношении. С 1846 г. румыны увеличились с 209 000, малороссы – с 108 000 человек. Прирост румын происходил естественным темпом; прирост малороссов шел в основном за счет иммиграции из Галиции.

Босния и Герцеговина являлись последним фрагментом «общей» монархии, а не провинциями Австрии. 1 800 000 сербохорватов составляли 96% населения, из которых четверть были мусульманами.

4. Национальный состав Венгрии

В состав «земель короны святого Стефана» входили Венгрия, Хорватия и Трансильвания. Трансильвания утратила свою идентичность и была присоединена к унитарной Венгрии сначала в 1848 г., а затем в 1867 г. Мадьяры упрочили свое положение там с 24% в 1846 г. до 34% в 1910 г. (с 368 000 до 918 000). Этот прирост произошел главным образом за счет немцев, доля которых упала с 14% в 1846 г. до 8,8% в 1910 г. (с 222 000 до 234 000). Румыны практически удержали свое положение: 916 000 (60%) в 1846 г. и 1 500 000 (55%) в 1910 г. Однако румынское преобладание было скрыто включением Трансильвании в состав Венгрии. Унитарная Венгрия состояла из графств, а не провинций: они представляли собой просто избирательные и административные подразделения, контролируемые, разумеется, мадьярскими чиновниками.

Венгрия (исключая Хорватию-Славонию, но включая Трансильванию) насчитывала в 1910 г.:

Мадьяры 9,944 миллиона – 54%

Румыны 2,948 миллиона – 16%

Словаки 1,946 миллиона – 10,7%

Немцы 1,903 миллиона – 10,4%

Малороссы 0,464 миллиона – 2,5%

Сербы 0,462 миллиона – 2,5%

Хорваты 0,195 миллиона – 1,1%

Евреи (5%) причислялись к мадьярам; если их вычесть, мадьяры становились меньшинством даже в «малой Венгрии». Как бы то ни было, они, по-видимому, увеличились с 46% в 1880 г. (и менее четверти населения в XIX в.) до 54% в 1910 г. Мадьяры превзошли по положению словаков и малороссов, а в городах и немцев, но уступили позиции румынам, сербам и немецким крестьянам на западной границе. Перепись 1910 г. проводилась после полувека мадьяризации и при всех мерах мадьярского давления; она показала заметные расхождения с переписью населения, проведенной в различных «государствах-правопреемниках» после 1919 г.

Мадьярское население располагалось в центре Венгрии, а остальные народы группировались по краям – словаки на севере, малороссы на северо-востоке, румыны на востоке и сербы на юге. Эти обобщения приблизительны и могут вводить в заблуждение: например, на самом востоке Трансильвании находился компактный ореол проживания мадьяр. Крайний юг представлял собой запутанный клубок, в котором мадьяр и немцев насчитывалось почти столько же, сколько и сербов. Эта территория когда-то была отдельной сербской Воеводиной, и они снова заявили на нее свои права.

Мадьяры исключали Хорватию-Славонию из своей статистики, когда хотели показать, что они составляют большинство населения; и они включали ее обратно, когда хотели показать величие Венгрии, в этой двадцатимиллионной «великой Венгрии» мадьяры были меньшинством – в 1910 г. они составляли всего лишь 48%. Хорватия всегда была отдельной единицей. После 1867 г. военные границы, которые после изгнания турок контролировались непосредственно из Вены, были переданы Венгрии. Большая часть объединилась с Хорватией, образовав Хорватию-Славонию. Этот поразительный акт великодушия имел простое объяснение: «Славония» населялась в основном сербами, которых мадьяры надеялись стравить с хорватами, что им и удалось с большим успехом. Эта сербская территория стала средоточием хорватских амбиций и ареной самых страшных хорватских зверств во время Второй мировой войны. В 1910 г. здесь проживало 1 600 000 хорватов и 650 000 сербов, вместе составлявших 87% населения. Там также насчитывалось 100 000 мадьяр – в основном чиновников, железнодорожных администраторов и бизнесменов. В Хорватии мелкими землевладельцами на самом дели были хорваты, а крупными поместьями владели мадьяры.

Хорваты утверждали, что Далмация принадлежала хорватской короне, и для представителей Далмации имелись зарезервированные места в хорватском сейме. На самом деле Далмация являлась частью конституционной Австрии и была представлена в рейхсрате. Хорваты также претендовали на Риеку, которой мадьяры определили статус свободного города. Риека изначально была чисто хорватской: в 1851 г. здесь проживало 12 000 хорватов и 651 итальянец. Поскольку мадьяры находились слишком далеко от Риеки, чтобы завоевать ее самостоятельно (хотя в 1910 г. их насчитывалось 6500), они сознательно поощряли итальянскую иммиграцию и придали Риеке исключительно итальянский характер. У мадьяр было десять средних школ и четыре начальные школы; у итальянцев было пять средних школ и двадцать одна начальная школа; у хорватов вообще не было школ. В результате в 1910 г. итальянцев насчитывалось 24 000, а хорватов – всего 13 000. Итальянцы отплатили за поддержку мадьяр тем, что не стали претендовать на Риеку в Лондонском договоре (1915 г.), однако это не помешало им незаконно захватить город, когда Венгрия оказалась не в состоянии его удержать.

Сноски

1

Чешско-венгерского короля Людовика. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

(обратно)

2

Прагматическая санкция (лат. Sanctio Pragmatica, нем. Pragmatische Sanktion) – закон о престолонаследии, принятый императором Священной Римской империи Карлом VI 19 апреля 1713 г.

(обратно)

3

Это не относится к Северной Италии, где вся земля принадлежала землевладельцам, а так называемые крестьяне были, по сути, фермерами-арендаторами, как в современной Англии. Это, без сомнения, основная причина промышленного развития Северной Италии. (Примеч. авт.)

(обратно)

4

Конвент – собрание, в католической церкви – наименование общины монахов и каноников и именование монастырей в некоторых монашеских орденах.

(обратно)

5

Вандейское восстание – гражданская война между сторонниками и противниками революционного движения на западе Франции, преимущественно в Вандее, длившаяся с 1793 по 1796 г.

(обратно)

6

То есть стабилизатором национальностей и наций, для которого не существовало никакой возможной замены.

(обратно)

7

Это одна из самых древних (если не древнейшая) корон в Европе. Считалось, что в корону вделан обруч, который выковали из гвоздя, которым Господь был прибит к кресту. Железная корона стала официальной регалией Итальянского королевства в составе Священной Римской империи. Ею короновались почти все императоры. В 1805 г. железной короной короновался Наполеон I в качестве короля Италии.

(обратно)

8

Внешняя политика Австрийской империи носила охранительный характер. Она доминировала в Германском союзе (создан в 1815 г.), действовала заодно с Пруссией и Россией как член Священного союза.

(обратно)

9

Позвольте делать (фр.) или принцип невмешательства – экономическая доктрина, согласно которой экономическое вмешательство и государственное регулирование экономики должны быть минимальными.

(обратно)

10

Соединенные провинции, или Республика Соединенных провинций. Государство также известно под названием Голландская республика, или просто Голландия, – по причине особой значимости этой провинции для Республики.

(обратно)

11

Уильям Питт-младший (1759–1806) – второй сын Уильяма Питта. На протяжении в общей сложности почти двадцати лет был премьер-министром Великобритании.

(обратно)

12

Этот запрет иллюстрирует путаницу в консерватизме Франца. Церковные реформы Иосифа II были «просветительскими», поэтому Францу они не нравились. С другой стороны, они существовали, поэтому он не мог заставить себя изменить их. Современная консервативная доктрина проповедовала союз Алтаря и Престола; габсбургская традиция была в том, чтобы держать церковь под строгим контролем. В результате, будучи императором, Франц намеревался отменить деяния Иосифа II, но не стал действовать в соответствии со своим решением; точно так же, как он обещал провести реформы, предложенные Меттернихом, но отправил все проекты в ящик стола. И последним жестом он приказал своему сыну завершить задачи, на выполнение которых ему не хватало решимости, хотя и знал, что Фердинанд слишком слаб умом даже для того, чтобы вести обычные дела. (Примеч. авт.)

(обратно)

13

Домартовский период – исторический период, который начался после Венского конгресса 1815 г. и Июльской революции 1830 г. и продолжался до революции 1848 г. в Германском союзе. Этот период также называют эпохой Меттерниха, в искусстве – бидермейером. В этот период в Австрии и Пруссии были проведены полицейские меры с сильной цензурой в ответ на призывы к либерализации общественно-политической жизни.

(обратно)

14

Сохранился исторический анекдот, часто приводимый как свидетельство недалекости Фердинанда и нередко не совсем верно интерпретируемый как единственный внятный указ, сделанный им за всю жизнь: когда его повар доложил ему, что он не мог приготовить требуемые абрикосовые клецки (мариленкнёдль), потому что абрикосы были вне сезона, Фердинанд сказал: «Я император и я хочу клецки!»

(обратно)

15

Цольферайн, или Таможенный союз Германии, – коалиция германских государств, созданная для управления тарифами и экономической политикой на своих территориях.

(обратно)

16

Иштван Сеченьи (1791–1860) – граф, венгерский политик-реформатор и писатель, внесший значительный вклад в подъем национального чувства в Венгрии перед всплеском радикализма в 1840-х гг.; Лайош Кошут (1802–1894) – венгерский государственный деятель, революционер, журналист и юрист, премьер-министр и правитель-президент Венгрии в период Венгерской революции 1848–1849 гг.

(обратно)

17

Иллиризм – кратковременный период власти Наполеона на территории Хорватии к югу от Савы – придал импульс первым попыткам хорватского национального возрождения. В 1813 г. епископ Загреба призывал собирать и хранить «национальные сокровища» под названием иллиризм, но реальную силу на политической арене движение стало представлять в 30—40-х гг. XIX столетия. Лидером движения в это время стал Людевит Гай. Программа иллиристов, главной целью которых было объединение южных славян в одно государство и создание единого литературного языка, нашла поддержку даже в Сербии. В 1841 г. иллиризм был запрещен Габсбургами, но в 1850 г. сербские и хорватские литераторы подписали Венское литературное соглашение о едином сербскохорватском языке.

(обратно)

18

Иллирийский (далматинский) язык – архаичное название искусственного литературного языка, разработанного для южных славян Римской курией в конце XVI в. и введенного в качестве литературной нормы в XVII в.

(обратно)

19

Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787–1874) – французский историк, критик, политический и государственный деятель, идеолог либерального консерватизма.

(обратно)

20

Личная уния – объединение двух или более самостоятельных монархических государств в союз с одним главой, который становится, таким образом, главой каждого государства – члена союза. Подобное объединение основано исключительно на временном единстве монарха, в силу случайного совпадения в его лице прав на престол двух различных государств.

(обратно)

21

В апреле 1848 г. в открытом письме в адрес подготовительного комитета по созыву Франкфуртского национального собрания, опасаясь включения славянских земель Австрийской империи в объединенное немецкое государство, был сформулирован тезис о необходимости сохранить Австрийское государство как противовес агрессивным устремлениям Германии и России.

(обратно)

22

Австрославизм – политическое движение среди славянских народов Австро-Венгрии (особенно среди чехов) во второй половине XIX в. Его последователи стремились реформировать австро-венгерскую двойную монархию в тройственное государство. Целью австрославизма была не только тройственность империи, но и далекоидущая федерализация и демократизация Австро-Венгрии. Последователи австрославизма не отвергали монархию как таковую, но требовали для отдельных народов империи автономии.

(обратно)

23

В аналогичном венгерском законе, принятом в марте, вся компенсация выплачивалась государством. В Галиции наместник, чтобы сохранить лояльность польских крестьян и отделить их от своих господ, пообещал ранее отмену барщины за счет государства. Когда позже Галиция стала автономной, управляющие ею польские помещики возразили против выплаты компенсации; и империя должна была оплатить счет. Таким образом, немецкие и чешские крестьяне заплатили за освобождение крестьян в Галиции. (Примеч. авт.)

(обратно)

24

Александр I совершил ошибку, когда допустил поражение Наполеона Австрией в 1809 г. и в дальнейшем, когда содействовал разгрому Наполеона в 1814 г. Эту ошибку повторил Александр II, когда допустил победу Бисмарка над Австрией и Францией, а также Сталин в 1939 г. Как ни странно, русских вводит в заблуждение только немецкая (австрийская) добросовестность. С западными державами они стараются добиваться более четких соглашений, как в 1915 и 1944 гг. (Примеч. авт.)

(обратно)

25

После подавления революции в Венгрии начался период жесткой реакции. Страна управлялась непосредственно из Вены министром внутренних дел Австрии Александром Бахом и его чиновниками, которых народ называл «баховскими гусарами».

(обратно)

26

«Больной человек Европы» – публицистический штамп, который используется (преимущественно в англоязычной традиции) для обозначения европейского государства, испытывающего продолжительный экономический или социальный кризис. Термин вошел в употребление в середине XIX в. применительно к Османской империи. Принято считать, что именно так во время обсуждения накануне Крымской войны «восточного вопроса» с британским послом Сеймуром назвал слабеющую державу российский император Николай.

(обратно)

27

Октябрьский диплом – австрийский конституционный закон от 20 октября 1860 г., был выпущен императором Францем-Иосифом I в виде манифеста. Он содержал основные направления новой конституции для государства в форме конституционной монархии.

(обратно)

28

Форарльберг – в данное время федеральная земля современной Австрийской Республики. Столица – город Брегенц.

(обратно)

29

Избирательная геометрия, также избирательная география (джерримендеринг) – произвольная демаркация избирательных округов с целью искусственного изменения соотношения политических сил в них и, как следствие, в целом на территории проведения выборов. Джерримендеринг нарушает равенство избирательных прав граждан (принцип равного представительства: равное количество депутатов от равного количества избирателей).

(обратно)

30

К 1866 г. в состав Цольферайна входило большинство немецких земель. Цольферайн не входил в состав Германской конфедерации (1815–1866).

(обратно)

31

Шлезвиг – гольштейнский вопрос – совокупность сложных дипломатических и других вопросов, возникших в XIX в. в отношениях двух герцогств, Шлезвига и Гольштейна, между датской короной и Германским союзом.

(обратно)

32

Наименование «Правительство трех графов» кабинет Белькреди получил в честь самого главы правительства, министра иностранных дел Менсдорфа, и министра финансов Лариша фон Мённиха. В правительство входил и четвертый граф – министр без портфеля (фактически – министр по делам Венгрии) Мориц Эстерхази. На протяжении работы правительства его главным приоритетом был поиск компромисса с элитой Венгрии, недовольной излишней, на ее взгляд, централизацией империи в соответствии с Февральским патентом.

(обратно)

33

Несмотря на победу при Кустозе и морское поражение итальянцев при Лиссе, из-за Кенигграца австрийцы были вынуждены сдаться пруссакам и уступить Венету.

(обратно)

34

Богемия и Моравия с чешско-консервативным большинством; Карниола со словенским большинством; Галиция с польским большинством; Тироль с большинством немецких консерваторов. Даже избирательная геометрия не помогла перебороть словенское большинство в Карниоле, где словенцы составляли 98% населения, и сейм был заново распущен. Избирательная геометрия также оказалась бесполезной в Галиции, где поляки были привлечены обещанием особого положения. (Примеч. авт.)

(обратно)

35

Строго говоря, «Австрийская империя» по-прежнему означала единое целое; а Австро-Венгрия, если использовать британскую аналогию, – это не «Англия-Шотландия», а «Великобритания-Шотландия», и «общая монархия» служила венгерским способом избежать ненавистного слова «империя» или «рейх». Земли, не принадлежащие венграм, не имели названия: они были «другой половиной империи» или, строго говоря, «землями, представленными в рейхсрате». Они вольно назывались «Австрия», и впредь я буду использовать это удобное описание, хотя до 1915 г. оно не было законным. (Примеч. авт.)

(обратно)

36

Третий общий министр, министр финансов, не имел серьезных функций. Он мог только представить расходы общей монархии министрам финансов Австрии и Венгрии, а те должны были разработать необходимые налоги. Будучи безработным, он стал выполнять случайные дела монархии; например, ему поручили управлять Боснией и Герцеговиной, когда они были оккупированы в 1878 г. (Примеч. авт.)

(обратно)

37

Чешский и немецкий языки должны были стать официальными языками. «Вспомогательный язык» должен был быть узаконенным в любой коммуне, где на нем говорила пятая часть избирателей, а также в Праге. Это шло на руку немцам. Будучи богаче чехов, они чаще могли обеспечить себе пятую часть меньшинства избирателей; более того, они не составляли одной пятой пражских избирателей. Одна треть членов сейма должна была быть «богемской» (т. е. чехами), одна четверть – немцами, и опять же эта пропорция была более благоприятной для немцев, чем того требовало их количество. (Примеч. авт.)

(обратно)

38

Эти люди называют себя «русинами». Официальным названием как в Галиции, так и в Венгрии было «рутен», что на ломаной латыни значило «русин». Более поздняя попытка отличить их от русских привела к изобретению «украинской» национальности; Украина (краина, окраина) – это русское название границы, а украинцы – это люди, живущие в пограничных районах. Русские называют жителей средней полосы России («русских») великороссами, а приграничников – малороссами; и те и другие – русские, во всяком случае, столь же родственные, как англосаксы Англии и англосаксы равнинной Шотландии. Малороссы Галичины в основном принадлежали к униатской церкви (смесь римско-католической и православной церквей); это, конечно, отделяло их от великороссов и православных малороссов в России, но еще больше отделяло от католиков-поляков. (Примеч. авт.)

(обратно)

39

Были и другие причины польского успеха. Перепись 1848 г. проводилась имперскими чиновниками, в основном немцами; перепись 1910 г. проводилась поляками. В 1848 г. поляками считались только те, кто называл себя поляками; в 1910 г. к полякам причислялись все, кто не претендовал на нечто другое. Кроме того, в 1910 г. большинство евреев считались поляками. Это не было обманом, а либеральным включением евреев в «народ государства». (Примеч. авт.)

(обратно)

40

В июле 1876 г. в Закупском замке проходила одна из целого ряда встреч европейских правителей по вопросу возможного раздела Европы. Во встрече принимали участие австрийский император Франц-Иосиф I и русский царь Александр II. В договоре были согласованы действия договаривающихся сторон как на случай победы Турции в сербско-турецкой войне (начало реформ в Боснии и Герцеговине), так и на случай победы сербско-черногорской коалиции (расширение территорий этих государств и образование Болгарии). В соответствии с этим договором Австрия получила право на оккупацию большей части территории Боснии и Герцеговины, а Россия после окончания войны получила возможность аннексии Бессарабии и закавказских территорий. Закупские переговоры открыли Габсбургской монархии доступ к значительной части территории Боснии и Герцеговины и привели к подписанию военной конвенции с Россией (январь – март 1877 г.).

(обратно)

41

Средиземноморская Антанта – политический союз Британии, Италии и Австро-Венгрии, сложившийся в 1887 г. на основе секретных соглашений между этими странами.

(обратно)

42

Карманное, или гнилое поселение, более формально известное как район назначения или проприетарный район, представляло собой парламентский район или избирательный округ в Англии, Великобритании и Соединенном Королевстве, существовавший до Закона о реформе 1832 г., который имел очень небольшой электорат и мог быть используем покровителем, чтобы получить чрезмерное и нерепрезентативное влияние в Неразрешенной палате общин.

(обратно)

43

Линцская программа 1882 г. была политической платформой, которая требовала полной германизации Австрийского государства. Она была создана в ответ на рост социального, экономического и политического положения славянских народов в рамках двойной монархии Австро-Венгрии. Создатели программы опасались, что славяне одолеют германский элемент монархии.

(обратно)

44

В то время Высокий суд Лондона состоял из 21 члена. Однако Верховный суд Чехии был всего лишь провинциальным органом, одним из множества. Это дает представление о выигрышах, за которые боролись национальности, и о весе бюрократии, которую пришлось создать, чтобы их удовлетворить. (Примеч. авт.)

(обратно)

45

Вместо этого итальянцам из Тироля было предложено обучение на итальянском языке в университете Триеста. Никому, даже итальянцам, не приходило в голову, что Триест однажды тоже будет захвачен итальянскими националистами. (Примеч. авт.)

(обратно)

46

Христианский социализм – направление общественной мысли, стремящееся придать христианской религии социалистическую окраску или «охристианить» социализм, т.е. соединить христианство и социализм. Возник в первой половине XIX в.

(обратно)

47

Даже эти претензии, отличные от немецких, были приняты лишь с оговорками. В Италии «всегда будет доминировать Германия». Венгрии оказали поддержку в надежде на помощь, которая на самом деле не дошла до Вены в октябре 1849 г. Восстановление Польши потребовалось для того, чтобы спровоцировать революционную войну с Россией, которую Маркс считал необходимой для объединения Германии. Однако, если бы в России произошла революция, Маркс и Энгельс предложили бы разделить Польшу между Россией и Германией. Энгельс писал 23 мая 1851 г.: «Если русских можно заставить сдвинуться с места, заключите союз с ними и вынудите поляков уступить дорогу». (Примеч. авт.)

(обратно)

48

Кобденизм относится к экономической идеологии (и связанному с ней народному движению), которая воспринимает международную свободную торговлю и невмешательство иностранных политиков как ключевые требования к процветанию и миру во всем мире. Он назван в честь британского государственного деятеля и экономиста Ричарда Кобдена и пережил период расцвета политического влияния в Британской империи в середине XIX в., в период и после попыток отменить Хлебные законы.

(обратно)

49

Немецкий оставался исключительным языком для переписки с другими провинциями и центральным правительством, для военного администрирования, для почты и телеграфа, а также для казначейства. (Примеч. авт.)

(обратно)

50

Хорватская партия правых политическая партия правой ориентации в Хорватии. Слово «право» в названии связано с идеей о праве хорватов на национальную и этническую самостоятельность, которую поклялись отстаивать ее основатели в XIX в. В настоящее время партия занимает этноцентристскую позицию.

(обратно)

51

Идея «южных славян» Штроссмайера включала и болгар. Было бы слишком далеко отходить от темы Габсбургов, чтобы исследовать, почему в Болгарии культурная идея так и не нашла политического воплощения. (Примеч. авт.)

(обратно)

52

Эти «уступки» были уступками господствующей нации, а не национальной справедливости. Поляки составляли подавляющее большинство в Галиции, итальянцы – 3% населения Далмации. (Примеч. авт.)

(обратно)

53

Однако существовали гарантии для меньшинств и положения, согласно которым меньшинство могло подавать апелляцию из округа в провинциальный суд. (Примеч. авт.)

(обратно)

54

Свободная торговля (фритрейдерство) – либеральное направление в экономической теории и политике, основанное на принципе свободы торговли и невмешательстве государства в частную предпринимательскую деятельность. Идея «империализма свободной торговли», согласно которой государства со «свободной экономикой» используют неформальный контроль для расширения своего экономического влияния, привлекала и неомарксистов, пытавшихся с ее помощью исправить недостатки ранних марксистских интерпретаций капитализма.

(обратно)

55

В отношении Триеста это было абсолютно верно. Этот порт, намеренно созданный имперской властью, своим итальянским характером был обязан тому факту, что в начале XIX в. итальянский являлся морским «государственным языком». (Примеч. авт.)

(обратно)

56

Излюбленным немецким приемом, впервые примененным в начале XX в., было постановление, одобренное сеймами немецких провинций, которое запрещало преподавание чешского языка на всей территории провинции. В провинциях, где не проживало ни одного чешского жителя, таких как Зальцбург, постановление воспринималось просто как оскорбление, но для чехов на границах Нижней Австрии и для проживавших в Вене оно создало большие трудности. Несмотря на то что император наложил вето на этот указ как на противоречащий принципу национального равенства, заложенному в конституции, он часто применялся на практике. (Примеч. авт.)

(обратно)

57

И вдвойне бесполезно, когда, как и в случае с замыслами Франца Фердинанда и его окружения, они предлагали федерацию существующих искусственных провинций. (Примеч. авт.)

(обратно)

58

Такая низкая оценка национальных государств не помешала Карлу Реннеру приветствовать завершение процесса национального единства Германии Гитлером в 1938 г. (Примеч. авт.)

(обратно)

59

Речь идет о буржуазной революции 1821 г. в Пьемонте (Сардинское королевство).

(обратно)

60

Решение против войны было принято за день до выхода в свет первой статьи, и ее публикацию можно было прекратить, как и последующие статьи. Чиновники министерства иностранных дел не до конца осознали подстрекательский характер статей, а некоторые из них все еще надеялись на войну. Прежде всего, австрийская система была неспособна к быстрым действиям. (Примеч. авт.)

(обратно)

61

Михай Адам Дьёрдь Миклош Каройи, граф Надькаройи (1875–1955) – венгерский политик леволиберального толка, неудачно пытавшийся создать демократический режим после распада Австро-Венгрии, лидер революции астр. Первый глава правительства независимой Венгрии и первый президент страны.

(обратно)

62

Профессор Сетон-Уотсон посвятил свой отчет о загребских процессах и Фридьюнге «государственному деятелю, который должен обладать искренностью и мужеством, необходимыми для решения южнославянского вопроса». Сотворителем чуда должен был стать профессор Райх, венский еврей. (Примеч. авт.)

(обратно)

63

На протяжении большей части XIX в. Великобритания тратила на вооружение больше, чем любая другая великая держава. Британцы полагались на мощный флот и профессиональную армию, которые были дороже, чем армия призывников, оснащенных мушкетами. (Примеч. авт.)

(обратно)

64

За тридцать лет после Берлинского конгресса расходы Германии на вооружение увеличились в пять раз, Великобритании, России и Франции – в три раза, даже Италии – в два с половиной раза. Расходы Австро-Венгрии не увеличились даже вдвое. (Примеч. авт.)

(обратно)

65

Это был Гаврила Принцип, сербский гимназист, входивший в группу из шести террористов (пять сербов и один босниец), которых координировал Данила Илич.

(обратно)

66

В 1900 г. Франц Фердинанд женился морганатическим браком на чешской графине Софии Хотек (1868–1914), с которой познакомился на балу в Пражском Граде. Выйдя замуж, она получила титул княгини Гогенберг. Перед бракосочетанием, совершенным с согласия императора, Франц Фердинанд должен был торжественно отречься за своих будущих детей от прав на престолонаследие. Сообщение об этом и соответствующий законопроект были приняты в австрийском рейхсрате довольно спокойно; только младочехи воспользовались случаем, чтобы еще раз потребовать отделения богемской короны от австрийской. В венгерском рейхстаге оппозиция настаивала на том, что венгерские законы не знают морганатических браков, и, следовательно, брак Франца Фердинанда должен быть признан вполне законным.

(обратно)

67

По крайней мере, так они предполагали в 1919 г., но потом в 1938 г. обнаружили, что в Тешине им также угрожали поляки. (Примеч. авт.)

(обратно)

68

План «Миттельевропа» заключался в достижении экономической и культурной гегемонии Германской империи над Центральной Европой и последующей экономической и финансовой эксплуатации этого региона в сочетании с прямыми аннексиями, созданием марионеточных государств для буфера между Германией и Россией.

(обратно)

69

Граф Шамбор (граф д’Артуа, герцог Бордо, c 1830 г. – граф де Шамбор) родился 28.09.1820 г. во дворце Тюильри, в Париже, и скончался в изгнании 24.08.1883 г. в замке Фрохсдорф, Австрия, был внуком короля Карла X и сыном убитого в 1820 г. дофина, герцога Бордо, и являлся законным претендентом на французский престол по линии Бурбонов. Его рождение было подарком судьбы для роялистов, так как он родился после трагической смерти своего отца, что дало надежду на дальнейшее сохранение рода Бурбонов.

(обратно)

70

Точно так же в 1945 г. социал-демократы приняли власть от национал-социалистических властей во имя «свободной, неделимой Каринтии». (Примеч. авт.)

(обратно)

71

Союзники намеревались упомянуть «итальянцев, южных славян и румын». Итальянцы возражали против «южных славян» и проглотили бы только расплывчатое «славяне», поэтому французы добавили «чехословаки», чтобы придать программе более конкретный вид. (Примеч. авт.)

(обратно)

72

Приобретение областей, населенных малороссами на севере Венгрии, стало поздним дополнением к программе Масарика. Он предполагал, что после распада монархии Габсбургов они войдут в состав России, и держал их только в качестве доверенного лица России до тех пор, пока она не восстановится. Эта доверенность была расторгнута в 1945 г. Существовало и стратегическое соображение: поскольку у него не могло быть общей границы с Россией, которую он считал жизненно необходимой, ему пришлось в качестве замены обеспечить общую границу с Румынией. (Примеч. авт.)

(обратно)

73

Это было официальное название нового государства и единственное, которое отражало его характер. Союзники настаивали на бессмысленном названии «Австрия»; они надеялись помешать австрийским немцам быть немцами, запретив им называть себя так, что действительно было «изобретением» Австрии, удивившим Палацкого. (Примеч. авт.)

(обратно)

74

Версальский договор, представленный для подписания германским лидерам 7 мая 1919 г., вынуждал Германию передать территории Бельгии (Эйпен-Мальмеди), Чехословакии (Глучинская область) и Польше (Познань, Западная Пруссия и Верхняя Силезия).

(обратно)

75

Галиция была почти поровну поделена между поляками и малороссами. Поляки претендовали на это исходя из исторических оснований и обещали малороссам автономию, которую они так и не получили. Румыны настаивали на историческом единстве Трансильвании и добавили претензии на территорию Венгрии по этническому признаку: около трети приобретенного ими населения составляли мадьяры, пятую часть – немцы. Итальянцы требовали линии Альп, стратегических претензий и исторического наследия Венецианской республики. Две пятых приобретенного ими населения составляли южные славяне, одна пятая – немцы. (Примеч. авт.)

(обратно)

76

В республиканской Австрии Вена также была обозначена как провинция; новая провинция, Бургенланд, была создана на территории, полученной у Венгрии. (Примеч. авт.)

(обратно)

77

Провозглашение в марте 1861 г. единого итальянского государства – Королевства Италия – стало эпохальным событием в истории Европы. Первое правительство Италии возглавил граф Камилло ди Кавур. Человек этот сыграл исключительную роль в летописи страны и в движении Risorgimento.

(обратно)

78

Так, Генрих Србик, биограф Меттерниха, и Глез-Хорстенау, австрийский нацистский политик и историк военного поражения Австро-Венгрии, вначале принадлежали к «великим австрийцам», а в конце стали национал-социалистами. Гитлер предложил власть силы, которой они тщетно требовали от Габсбургов. (Примеч. авт.)

(обратно)

79

Первый подсчет в 1910 г. был произведен местными итальянскими чиновниками; они зарегистрировали всего 36 000 словенцев. Имперские чиновники пересмотрели расследование и обнаружили 20 000 словенцев, которых «пропустили». (Примеч. авт.)

(обратно)

Оглавление

Глава 1 Династия

Глава 2 Народы

Глава 3 Старый абсолютизм: Австрия Меттерниха, 1809–1835 гг

Глава 4 Домартовский период

Глава 5 Радикальный взрыв: революция 1848 г

Глава 6 Либеральный эпизод: конституционное собрание, июль 1848 – март 1849 г

Глава 7 Новый абсолютизм: система Шварценберга и Баха, 1849–1859 гг

Глава 8 Борьба между федерализмом и централизмом: Октябрьский диплом и Февральский патент, 1860–1861 гг

Глава 9 Конституционный абсолютизм: система Шмерлинга, 1861–1865 гг

Глава 10 Конец старой Австрии, 1865–1866 гг

Глава 11 Создание дуализма, 1866–1867 гг

Глава 12 Провал либералов: германское господство в Австрии, 1867–1879 гг

Глава 13 Восстановление Габсбургов: эпоха Тааффе, 1879–1893 гг

Глава 14 Годы смятения: от Тааффе до Бадени, 1893–1897 гг

Глава 15 Венгрия после 1867 г.: Коломан Тисса и мадьярская шляхта

Глава 16 Демократическое притворство: бабье лето Габсбургской монархии, 1897–1908 гг

Глава 17 Решение путем насилия, 1908–1914 гг

Глава 18 Вознаграждение насилия: конец династии Габсбургов, 1914–1918 гг

Заключение народы без династии

Приложение Политическая и этнографическая структура Габсбургской монархии