Библиотека :)

Карт-Хадашт не должен быть разрушен! [litres] 1573K - Максим Дынин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Максим Дынин Карт-Хадашт не должен быть разрушен! Роман

* * *

© Максим Дынин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Автор хотел бы сердечно поблагодарить Александра Петровича Харникова, свою супругу Светлану и протоиерея Илью Лимбергера, а также всех, кто читал это произведение по мере его написания на сайте russobalt.org, за помощь, поддержку и дельные советы

Пролог Страшный сон

Горели дворцы, особняки, торговые площади, лачуги бедняков. В огне погибали бесценные произведения искусства – шедевры архитектуры, великолепные фрески, богатейшие библиотеки. То, что могли унести – в первую очередь изделия из золота и серебра, – уже находилось на кораблях, которые отвезут их во вражескую столицу для последующего дележа, хотя, конечно, немало ценных трофеев осело в вещевых мешках победителей. Статуи и священные сосуды из бронзы свалили в огромные кучи, громоздящиеся у порта. Они ждали своей очереди на переплавку. Та же судьба была уготована железу: этот город славился качеством своего металла.

Вчера отовсюду раздавались крики женщин, детей и стариков. В цитадели, возвышавшейся над городом, собрались тысячи обезумевших от ужаса людей, бежавших из других частей города. Не хватало ни еды, ни воды, но мы сумели продержаться несколько дней, прежде чем нас ошеломила страшная весть – Совет согласился на условия врага и открыл ворота в обмен на жизни всех, кроме перебежчиков от неприятеля. Некоторые из нас ушли наверх, в главный храм, а я был одним из тех, кто вызвался задержать врага у входа в храмовый комплекс.

Вообще-то я не бог весть какой фехтовальщик, но вчера я оказался последним, кто оставался в живых и продолжал вести бой. Мне не довелось погибнуть в этом бою – на меня набросили сеть и спеленали, после чего долго и радостно избивали. Я уже думал, моя жизнь закончится здесь, под Храмовой горой, когда неожиданно услышал властный голос:

– Хватит!

– Слушаюсь! – с чуть затаенным недовольством в голосе ответил тот, кто меня бил в этот момент, пнул еще раз меня по ребрам и, ворча под нос проклятия, отошел от меня.

– Под стражу! – Голос был бесстрастным. – И половина доли в добыче.

– Но зачем вам нужен этот варвар?

Человек, который задал этот вопрос, явно тоже был командиром – может, десятник или даже сотник, – но рангом пониже, чем тот, кто отдавал приказы.

– Ты разве не слышал, что консул собирается устроить показательные бои в честь нашей победы? Он приказал выбрать наиболее умелых бойцов среди пленных. И должны они прибыть в столицу в целости и сохранности. Так что если кто-нибудь еще посмеет его ударить, то лишится всей своей доли. А пока переверните его, пусть посмотрит на то, что происходит с его городом.

– Он явно нездешний, – возразил его собеседник. – И не наш, я знаю, что консул приказал распять всех наших перебежчиков. Так вот, он явно какой-то варвар. Да, пусть посмотрит, как мы празднуем нашу победу. Но ни в коем случае не развязывайте.

А сегодня меня со связанными руками повели к воротам цитадели и далее через город в порт, откуда мне предстояла дорога в их столицу – возможно, даже в относительном комфорте. Впрочем, я знал, что жизнь моя будет, скорее всего, недолгой: погибну на арене – если не в первый день их игр, так во второй или третий. Тех же, кого не выбрали для этих игр, попросту продадут на рынке рабов. Кому-то посчастливится, и они попадут в услужение к какому-нибудь богатею. Впрочем, сейчас жизнь раба будет стоить очень дешево, и обращаться с ним будут как со скотиной. Некоторые окажутся на фермах. А тех, кому и совсем не повезет, отправят на рудники, где они хорошо если проживут год или от силы два.

Женщин покрасивее, которые смогли пережить вчерашнюю ночь, продадут в наложницы либо служанки. Другим же уготовлена незавидная участь ублажать солдат, пока они не потеряют товарный вид. А затем их попросту прирежут. Стариков уже успели перебить, а детей… Девочек использовали так же, как и взрослых, и их обнаженные трупики валяются на улицах либо погребены под обломками рухнувших домов. Мальчиков же постарше, точно так же как их отцов, отведут на продажу (им еще повезло, что мужеложество среди победителей пока еще не в моде), а младенцев попросту убьют, если уже этого не сделали.

Мне вспомнилось, что одной из причин, по которой враги вопили, что, дескать, город должен быть разрушен, было то, что жители его якобы приносили в жертву первенцев, а они, поборники морали, не могли этого допустить. Вот и показали мастер-класс морали…

Мы проходили мимо сторожки у ворот, ведущих в Нижний город. Неожиданно я услыхал до боли знакомый голос. Вот только никогда я не слышал, чтобы моя любимая так кричала. Каким-то нечеловеческим усилием я порвал путы на руках, выхватил у одного из охранников меч и…

Тупая боль в голове, свет померк у меня перед глазами, и я… проснулся.

Часть I Град на холме

Глава 1 Новгород. Только пунический

1. Прощай, Ваня!

Очнулся я в белом грузовичке, на котором мы с Ваней возвращались с оружейного склада. Ваню на арабском зовут Яхья, он сириец из села Маалула, где до сих пор говорят на арамейском языке – том самом, на котором разговаривал Спаситель. Ванино имя на арамейском звучит Йоханнан, и он собирался учиться на православного священника Антиохийского патриархата. Но тут в Сирии началась гражданская война. Маалула была захвачена теми, кого Америка называет «демократической оппозицией». После пятимесячного террора и после того, как Ванина старшая сестра, монахиня в монастыре святой Феклы, была взята в заложники, он ушел добровольцем в сирийскую армию. Сначала его послали на фронт, но потом перевели в водители.

Я же учился в Институте стран Азии и Африки на переводчика с арабского. Мне неожиданно предложили практику в Сирии. С Ваней я познакомился, когда сопровождал его в одной из поездок. Узнав, что он говорит по-арамейски, я попросил его обучить меня и этому языку – он был похож на иврит, который мы также изучали на факультете. Но современный иврит был для меня новоделом, зато то наречие, на котором говорил Ваня, произошло от языка времен Спасителя, лишь немного изменившись за два тысячелетия. А он, в свою очередь, попросил меня преподать ему начала русского. И первым его вопросом было, как бы его звали в России. Имя Ваня ему очень понравилось, и с тех пор по-русски я его называл только Ваней. И при любой возможности я предпочитал ехать на его грузовике.

А теперь мой друг все еще сидел на месте водителя. Вот только дверь с его стороны была испещрена мелкими дырочками от осколков мины, а меня же, судя по всему, знатно приложило о правую дверь – каюсь, я не был пристегнут. В левую руку впился осколок, который я осторожно достал, других ран мне не удалось обнаружить. А Яхья был мертвее мертвого.

Через ветровое стекло – оно каким-то образом осталось цело – были видны стены глинобитных зданий. Как мы сюда попали? Мы же ехали по асфальтированной дороге по пустыне, и никаких построек вдоль нее я не припомню. Я включил рацию, загорелся огонек, но все мои попытки установить связь оказались бесполезными. Включил от безысходности радио в машине – и вновь тишина, нарушаемая лишь треском помех. Я вздохнул, с трудом открыл дверь и вывалился наружу.

Машина стояла на продолговатой площадке, сооруженной из утрамбованной земли, посыпанной гравием. По левую руку поднимались стройные ряды винограда, а на склоне прямо передо мной виднелись оливковые деревья. Неподалеку находились какие-то постройки, вероятно хозяйственные, и на двери каждой висело по замку довольно необычного вида. Одна из дверей не слишком плотно прилегала к косяку, и в полумраке я увидел множество бочек, мало чем отличающихся от знакомых мне по экскурсиям на винодельни.

Солнце стояло чуть выше горизонта, между двумя холмами, и я не знал, было ли сейчас утро или вечер. Воздух оказался довольно прохладным, градусов, наверное, восемнадцать – и это после сорока с лишним в сирийской пустыне.

Я крикнул, но никто не отозвался. Подумав, я решил, что если это утро, то, может, здешние обитатели еще спят.

К стене одной из построек была прислонена примитивная лестница. Я забрался по ней и оказался на выпуклой крыше, с которой открывался вид на окрестности.

Мне вдруг вспомнился «Волшебник Изумрудного города», где Элли говорит собачке: «Мне кажется, Тотошка, что мы больше не в Канзасе». На Центральную Сирию это было совсем не похоже. Во-первых, далеко внизу я увидел море. Ладно, у Сирии тоже есть выход к Средиземному морю, но прибрежные районы страны находились достаточно далеко от мест, где я недавно пребывал.

А еще я увидел немалого размера город, окруженный тремя рядами стен. Над ним возвышалось нечто вроде акрополя, в середине которого на возвышении находилось огромное здание. В бинокль я смог разглядеть, что оно было похоже на греческий храм с колоннами по периметру. Далее город спускался к морю, а у подножия находилось нечто напоминавшее огромный ключ – длинный прямоугольник моря, окруженный чем-то вроде широких стен, и круглое кольцо в конце с островком посередине.

Я всмотрелся – и меня как током ударило: очень уж все это было похоже на город, виденный мною во сне, обрывки которого все еще не выходили у меня из головы. Вот только что это за город? Мне вспомнился Высоцкий: «И в ночь, когда из чрева лошади на Трою спустилась смерть (как и положено – крылата)». Может, и правда Троя? Или Иерусалим в семидесятом году, когда его осаждали римляне? Нет, он не подходит: в Святом городе, если верить картам, нет моря. Но были и другие города, полностью уничтоженные после того, как их взяли. Коринф, например, или Карфаген. И это только те, которые я знаю.

Но, как бы то ни было, даже через бинокль город был необыкновенно красив. И я неожиданно для себя попросил у Господа, чтобы то, что я пережил во время того ночного кошмара, не случилось наяву.

Спустившись вниз, я решил, что первым делом нужно было бы похоронить моего друга по-христиански, хотя бы пока. Когда я выйду к своим, то, надеюсь, земляки перезахоронят его со всеми почестями в его родной Маалуле. Или если я найду здесь батюшку, нужно попросить его отпеть раба Божьего Иоанна, хотя бы заочно.

Я с остервенением долбил землю и молил про себя Господа за упокой Ваниной души. За то время, что я провел в Сирии, он стал моим другом, а младшая его сестра Мариам, которую мне один раз довелось увидеть, была писаной красавицей – шатенка с серыми глазами. Если верить сирийцам, они на самом деле белые и пушистые, пардон, светловолосые и голубоглазые. Таких я не видел, но если кто и был близок к этому идеалу, так это она. Ваня мне однажды сказал, что готов выдать её замуж за меня: отец его был убит исламистами, и подобные решения теоретически мог принимать Ваня как старший мужчина в семье. Другой вопрос, захотела ли бы этого Мариам, да и я: все-таки я еще был молод и не горел желанием окольцовываться в ближайшем времени. Но все равно было приятно.

А теперь мне предстояло навсегда попрощаться с моим другом, да и с Мариам, которая осталась там, в многострадальной Сирии.

Место я выбрал не на самой площади, а чуть дальше, рядом с дорогой. Земля была каменистой, и даже с киркой я провозился, копая могилу, более двух часов. Солнце за это время ощутимо поднялось в небе, но намного жарче не стало, хотя я достаточно сильно вспотел от непривычной работы.

Но, наконец, я худо-бедно закончил свою работу, осторожно опустил тело товарища в яму, засыпал могилу, затем отрубил две ветки у одного из деревьев и соорудил грубый крест. Даст Бог, я сюда еще вернусь и перезахороню его в более приличествующем для этого месте или хотя бы поставлю что-нибудь получше. Но пока мне нужно хотя бы понять, куда я попал.

Однако когда я решил вернуться к машине, до меня донесся громкий испуганный женский крик.

2. Мариам. И не только

Я сдернул с плеча автомат – после полугода пребывания в Сирии я без него чувствовал себя практически голым – и побежал по направлению к месту, где, как мне показалось, кричали. Почему с автоматом? Попробуйте-ка подраться садовым инвентарем. Эх, была бы у меня саперная лопатка… Но что поделаешь, за неимением гербовой, как говорится…

Тропинка повела меня через отрог холма и вниз, к двум зданиям – одно побольше и побогаче, второе же представляло собой небольшой опрятный домик, рядом с которым были привязаны четыре неоседланных лошади. И женские крики раздавались именно из того, второго.

Эх, не учили меня, как зачищать здания… Но у меня и так все неплохо получилось. Ворвавшись внутрь, я увидел, как четыре смуглых мужика с явно сексуальными намерениями раскладывают на полу двух полураздетых девушек. Рядом лежали трупы мужчины и женщины постарше и двух девочек – лет, наверное, шести и восьми. Кричала одна из жертв – та, что была одета побогаче (если судить по ткани, из которой было сшито сорванное с нее платье). Другая же пыталась вцепиться зубами в руку одного из насильников, но тот ударил ее наотмашь по лицу, а затем продолжил свое дело. Меня они не заметили – наверное, потому, что мои шаги не были слышны из-за криков жертвы.

И что-что, а стрелять я умел, и автомат заранее переставил на одиночные. Да и боевой опыт тоже имелся – мне довелось почаствовать в двух перестрелках. И если во время первой я поначалу вел себя не лучшим образом и вышел из ступора лишь тогда, когда стрелять уже не было необходимости, то во второй раз я все же сумел подстрелить двух злодеев. Как мне сказал тогда один капитан-спецназовец, коренастый крепыш с небольшой бородкой: «Молодец, уважаю». Но в следующий раз он попросил меня сидеть в укрытии и не высовываться: мол, стрелять и без тебя есть кому, а переводчики, особенно хорошие, – товар штучный и дорогой.

Как бы то ни было, сейчас я не медлил ни секунды. Четыре выстрела, потом четыре контрольных – и насильники ушли прямиком в ад, туда, куда им и дорога. Конечно, если бы они не были столь беспечными и если бы сообразили, что я один и что палка у меня в руках стреляет, мне, возможно, не так просто удалось бы их всех уложить…

На меня с ужасом смотрели две девушки в разорванных одеждах. Одна явно была госпожой: как я уже говорил, ее платье, напоминавшее сто лы, в которые обычно драпировали статуи римлянок, было сшито из более дорогого материала, чем у той, второй. Даже в подобной ситуации я не мог не заметить, что обе были писаными красавицами. У первой были роскошные каштановые волосы, сейчас сбившиеся и спутанные, серые глаза и, хоть я и пытался не смотреть на их обнаженные прелести, точеная фигурка и прекрасная небольшая грудь. Вторая была повыше, посветлее, и грудь ее была побольше, но ни капельки не отвисала. Первая мне кого-то очень сильно напомнила, но я не мог сообразить, кого именно.

Я улыбнулся и сказал им сначала по-русски:

– Не бойтесь, барышни, теперь эти мерзавцы не сделают вам ничего плохого!

Потом повторил то же самое на английском, французском, арабском и, наконец, латыни. Последнее было явной ошибкой – страх на лицах девушек сменился ужасом, и та, что пониже, спросила:

– Руми?

Похоже, она приняла меня за римлянина.

Я помотал головой:

– Руси.

Девушка еще раз спросила меня на языке, напомнившем мне больше библейский иврит, нежели арамейский, но имевший определенное сходство и с тем и с другим. Да, я когда-то заинтересовался языком Библии, но очень быстро понял, что он не слишком похож на современный разговорный иврит, который нам преподавали в универе. Но кое-что понять я все же смог. Она меня спросила, что такое «руси». И я попытался ей объяснить, что моя страна очень далеко.

Не выпуская из рук оружие, я осмотрел двух взрослых и двух девочек. Мама и папа – так я понял – были, увы, уже мертвы, младшая девочка тоже. А вот у старшей на шее билась жилка. Я аккуратно снял с нее окровавленное платье и посмотрел – ага, ножевое ранение. Большая потеря крови. Но жить, скорее всего, будет.

Я произнес на арамейском:

– Ждите меня здесь, я сейчас приду. Если что… – И протянул той даме, что была одета попроще, кривой нож одного из нападавших.

Она отшатнулась и стиснула зубы – подумала, наверное, что я собирался ее прирезать либо обесчестить.

Я укоризненно покачал головой:

– Для тебя. Для защиты.

Она неожиданно кивнула и робко улыбнулась. Протянул второй такой же нож другой девушке, после чего сбегал к грузовичку за аптечкой. С ее помощью я тщательно обработал рану девочки и перевязал ее.

– Нам надо отсюда уйти, – сказал я. – Только куда?

– В Карт-Хадашт, – сказала та, что побогаче, на ломаной латыни. – Ко мне домой. Только на чем? Верховая лошадь у нас только одна.

– У дома к дереву привязаны четыре лошади этих. – И я показал на убитых мразей. – Но лучше уж мы поедем на машине. Вместимся.

– А что это?

– Увидишь. Кстати, меня зовут Николай.

– Ни-ко-ла. А меня – Мариам.

Только теперь я сообразил, кого она мне напомнила: она была очень похожа на Ванину сестру, хотя я, понятно, ни разу не видел ту без одежды. Разве что волосы у этой Мариам были чуть посветлее.

Я поклонился и прижал руку к груди, не зная, как именно здесь выражают почтение. Но она лишь улыбнулась и продолжила:

– А ее зовут Танит. Она моя… – Она перешла на свой язык, и тут я не понял слова, но догадался, что имелось в виду «служанка» или «рабыня». – И подруга. А это, – показала она на девочку, – Ашерат.

– Надо бы их, – я показал на тела родителей и второй девочки, – похоронить. Да и этих, – я пнул ногой труп одного из насильников, – куда-нибудь убрать.

Конечно, это сейчас мне кажется, что я говорил на их языке, а тогда то, что я смог из себя выдавить, было мало похоже на тот язык, на котором говорили мои новые знакомые. Но Мариам лишь кивнула.

3. Город над морем

Лошадей мы определили в конюшню здесь же, у площадки в центре усадьбы. Там уже стоял конь, на котором прискакала Мариам. Тела убитых родителей и сестры Танит я бережно сложил на пол небольшого здания с двумя колоннами спереди – как я понял, храма какого-то местного божества. А трупы убийц я попросту выволок из дома и свалил в канаву. Я так понял, что Мариам пришлет людей, которые займутся похоронами одних и избавятся от других.

Машина завелась, как будто ничего с ней и не случилось. Она была небольшой – трофейный белый грузовичок из тех, которые американцы передали «сирийским демократическим силам», в результате чего все они оказались у игиловцев, а некоторые потом стали нашими трофеями. Кузов был забит под завязку, но что именно мы перевозили, я точно не знал: кузов был затянут зашнурованным брезентом.

Девушки – и девочка – сначала испугались, когда увидели моего «железного коня» и особенно когда я его завел и мы отправились на нем в путь. Мариам и Ашерат обе, не сговариваясь, завизжали, а Танит вздрогнула, но ничего не сказала. Впрочем, вскоре испуг на их лицах сменился восторгом, и Мариам стала указывать мне дорогу.

«Все-таки, наверное, Карфаген», – подумал я, когда вел грузовик по довольно неровному склону по направлению к городской стене. Первые ворота, к которым шла дорога, были замурованы, и мы повернули налево, вдоль стены. Через какое-то время мы увидели другие ворота, достаточно широкие, чтобы туда могла проехать наша машина.

Я уже собирался зарулить в них, когда к нам, опасливо озираясь, подошли несколько стражников в пластинчатых доспехах, с мечами и щитами, и начали кричать испуганными и злыми голосами. Но, увидев сидящую рядом со мной Мариам, они немного успокоились и стали вести себя приличней. А когда моя спутница предъявила им бронзовую пластину и что-то сказала приказным тоном, они позволили мне загнать грузовик за периметр первой стены и показали, где его поставить, даже не поинтересовавшись, что это за агрегат такой.

Похоже, там было что-то вроде таможенного загона: на площадке стояло несколько десятков повозок, и местные Верещагины осматривали груз каждой из них. Мне же дозволили припарковаться с другой стороны, и никто ко мне больше не приставал.

Мариам переговорила со старшим таможенником, после чего сказала мне:

– Не бойся. Не тронут. Ждем.

Точнее, это звучало как «Не бояться, не трогать, ждать». Я помнил из предисловия к учебнику библейского иврита, купленного мною, когда я заинтересовался и этим языком, что у глаголов не было времени – оно определялось контекстом^[1]. Примерно то же, так я понял, было и в пуническом – языке Карфагена, на котором говорила Мариам. Это если, конечно, я находился в Карфагене.

Кто-то из стражников оседлал коня и поскакал в город. Минут через двадцать к нам подъехала повозка, запряженная двумя волами.

На мой немой вопрос Мариам ответила:

– Потом возьмем. Сейчас здесь. Поехали.

И мы покатили на повозке через весь город. Поездка, скажу я вам, оказалась незабываемой: дорога хоть и была относительно ровной, но лишь относительно. На каждом ухабе повозку нещадно подбрасывало, и, казалось, каждый раз на моей филейной части появлялся новый синяк.

Через вторые ворота мы прибыли на огромную рыночную площадь. Как я потом узнал, здесь иностранные купцы торговали с местными, ведь въезд в собственно Карфаген иностранцам разрешался, но без товара. Такой же рынок был внизу, у торгового порта.

Третьи же ворота привели нас в собственно город – в не самую богатую его часть. Улица, ведущая вглубь города, была широкая и вымощенная камнем. Вдоль обочин тут и там стояли каменные блоки. Я не мог понять зачем, пока не увидел, как один из жителей города с его помощью взбирался на лошадь, и подумал, что в этом был определенный смысл. А чуть дальше по желобам стекала вода.

Дорогу поначалу пересекали немощеные узенькие улицы, по краям которых стояли небольшие, но аккуратные домики. А вдоль проспекта возвышались дома побольше – в два, три, а то и четыре этажа, с наружными лестницами. Судя по всему, это было что-то вроде доходных домов, или римских инсул^[2]. Хотя в Риме, как известно, они нередко бывали и в десять или более этажей, пусть и в более поздний период. Кое-где эти «инсулы» перемежались зданиями с двумя колоннами у входа, которые, как мне показалось, были храмами^[3]. Так как я не знал, как будет «храм» на местном языке, я не решился спросить об этом у своих прелестных спутниц…

Чем выше мы поднимались, тем богаче выглядели улицы, которые уже были сплошь мощеными. Кое-где мостовая представляла собой некую мозаику из разноцветных камней^[4]. «Многосемейных» домов больше не было, их вытеснили особняки с разноцветными фасадами и полукруглыми навершиями, сначала одно– и двухэтажные, а постепенно и повыше. Появились и другие сооружения, которые явно не были жилыми; лишь потом я узнал, что это были не только административные здания, но и библиотеки, крытые рынки и дорогие магазины, где продавались и книги, и мебель, и произведения искусства. Там же можно было купить живой товар – рабов.

Вскоре мы уперлись еще в одни ворота, которые открыли специально для нас и только после того, как придирчиво ознакомились с той же бронзовой пластиной: как я понял, эта часть города была «не для всех».

– Бырсат, – сказала Мариам.

Я не решился спросить, что это означало, но догадывался, что имелось в виду нечто вроде детинца или цитадели. В этой части города здания были особенно роскошными, многие из них были окружены оградами. Посередине, на небольшом холме, парил над городом красивейший храм. В отличие от тех, которые я видел в нижней части города, он был больше похож на древнегреческий. Его окружали ионические колонны, над входом красовался скульптурный фронтон, а вокруг, над колонным поясом, располагался прекраснейший скульптурный фриз с изображением различных сцен, наверное, из местной мифологии.

Мы обогнули Храмовую гору и вскоре подъехали к стене из крупных каменных блоков, окружавших немаленьких размеров участок. Мы проехали в ворота и остановились у здания, имевшего как уже привычное навершие, так и портик, более напоминавший Рим или Грецию. Фасад был мозаичным, из белого и черного мрамора; на нем были изображены корабли с несколькими рядами весел, а также множество животных – слон, черепаха, лев, бегемот, носорог, а также весьма искусно изображенный тапир, который, насколько я помнил, обитал лишь в Южной Америке^[5]. Либо я ошибался, подумал я, либо хозяева этого дома были знакомы с этим далеким континентом.

К нашей повозке подбежали то ли слуги, то ли рабы – кто посветлее, кто потемнее, но негров среди них я не увидел – и почтительно помогли Мариам сойти. А на портик вышли четверо: мужчина и женщина средних лет, одетые весьма изысканно, и двое молодых людей – один постарше Мариам, один помоложе. Мужчина был очень похож на Мариам, тогда как женщина была жгучей брюнеткой, и оба мальчика были как две капли воды похожи на нее.

Мариам подбежала к ним и быстро о чем-то заговорила. Мужчина, посмотрев на меня, чуть поклонился и сделал приглашающий жест рукой. Я подошел, также поклонился и сказал «шалом алейкум» – кто сказал, что университетский курс иврита никуда не годен? Хотя от волнения я перемешал его с арабским. Но мужчина с женщиной – судя по всему, родители Мариам – улыбнулись и жестом пригласили меня в дом, тогда как оба брата смотрели на меня намного менее приязненно.

Поднявшись на портик, я обернулся и посмотрел вниз, на прекрасный город, спускавшийся амфитеатром к синему-синему морю. Но я не мог забыть тот самый страшный сон. Я подумал, что не знаю, получится ли у меня изменить историю, но мне очень не хотелось, чтобы этот город был разрушен. Хотя, конечно, все могло окончиться тюрьмой, рабским ошейником или топором палача: я здесь пока никто и звать меня никак.

4. О пользе языков

Моя любовь к языкам проявилась в Америке, когда я при выборе школьных предметов решил выучить не только французский, но и латынь. Но начнем с самого начала. Мой папа – профессор химии, мама – известный хирург. Но в конце девяностых зарплата тогда еще доцента МГУ превратилась в пшик, да и ее часто задерживали месяцами, а мамину коллегу жестоко избили братки, когда на операционном столе умер член их «бригады» (как сказала мама, коллега сделала все, чтобы его спасти, но раны были несовместимы с жизнью). Именно тогда отец принял приглашение одного достаточно известного американского университета, и мы отбыли за океан.

Оказалось, конечно, что папиной зарплаты, которая в переводе на рубли выглядела огромной, в Америке еле-еле хватало для жизни, а маме пришлось сначала учить английский, потом сдавать экзамены по медицине, а затем, чтобы стать хирургом, пойти работать интерном за не столь уж большие деньги. И через шесть лет, когда обстановка в России несколько наладилась, мы продали все, что у нас было в Америке, и вернулись на родину. Одной из основных причин было то, что родители были весьма недовольны нашим образованием, хотя учились мы в одной из лучших школьных систем нашего штата^[6].

Мы с братом и сестрой сразу же влились в американскую жизнь. В первый год я осенью играл за школьную команду в европейский футбол, весной бегал в школьной команде, а зимой осуществил свою давнюю мечту – занялся фехтованием. Конечно, я очень быстро понял, что это имеет мало общего с киношными д'Артаньянами, и в следующем году занялся уже американским футболом, баскетболом и – о ужас! – бейсболом. Во всех трех видах спорта мне прочили место в какой-нибудь университетской команде, пусть, вероятно, не высшего уровня. Так что я был весьма недоволен, когда мне было сказано, что мы возвращаемся в Россию.

Но про школу родители были правы. Приехав в Америку, я перескочил целый класс, а когда пошел в девятый и начал учиться в high school, выбрал себе классы «для самых умных» (в Америке по каждому предмету есть целая гамма классов, от «для дураков» до «почти университетского уровня»), но все равно, по маминому мнению, я безнадежно отставал от русской школы. Действительно, в этой школе, в отличие от российской, и математика, и науки, и история, и даже английский мне казались весьма простыми предметами. Зато мне очень понравился французский, а латынь я полюбил, что называется, с первого взгляда.

Так как я вдобавок ко всему остальному еще и подрабатывал по утрам разносчиком газет (вставать приходилось на час раньше, чтобы успеть на школьный автобус), то у меня были деньги не только на девочек, но и на учебники языков в местном букинистическом магазине. Именно там я купил себе университетские учебники по испанскому, французскому, латыни и древнегреческому, а также, к своему собственному удивлению, по библейскому ивриту. Так как они несколько устарели, я их приобрел за пару долларов за штуку, а иврит и вовсе за квортер, сиречь двадцать пять центов. Лежал он на столе для окончательно уцененных товаров, и у меня как раз хватило на него денег.

Родители пытались меня заинтересовать своими предметами (отец – науками, мать – медициной), и для них стало шоком, когда я решил поступать вместо медицинского, или химфака, или, на худой конец, какого-нибудь физфака или мехмата, на арабский язык. Сразу меня не приняли, и я отслужил срочную, а затем сдал экзамены повторно – и прошел в Институт стран Азии и Африки при МГУ. Так я и оказался в Сирии.

А теперь я мучительно пытался вспомнить библейский иврит – все-таки тот язык, на котором разговаривали в этом городе, был к нему достаточно близок. Но меня хватило лишь на «Меня зовут Николай» и «Я русский». А хозяев дома, как я узнал, звали Магон и Аштарот. Аштарот смотрела на меня достаточно приязненно, но, когда Магон заметил это, взгляд его стал намного более прохладным, хотя я не давал никаких поводов к ревности.

А потом открылась дверь, и вошел человек весьма крепкого телосложения. Если бы не абсолютно седые волосы, я бы подумал, что ему лет сорок.

– Здравствуй. Меня зовут Ханно. Ты говоришь на латыни? – спросил он меня на этом языке.

5. Новгород. Африканская модель

Конечно, я никогда не учился разговаривать на языке древних римлян, и получалось у меня это через пень-колоду. Тем более что Ханно выговаривал многие звуки по-другому, чем нам преподавали. Я поначалу думал, что это карфагенский акцент, но потом понял, что он все произносил именно так, как надо, ведь в наше время настоящей латинской фонетики никто не знал. Да и грамматика у моего собеседника была более архаичной, чем та, которой меня учили.

Но теперь я хотя бы мог с кем-то изъясниться. И первое, что я сделал, – это рассказал Ханно про грузовик и что его нужно куда-нибудь убрать.

Тот посмотрел на меня выпученными глазами:

– Когда Мариам сказала мне, что ехала на повозке, которая двигалась сама, я не поверил, но сейчас…

– Нужно бы его как следует укрыть и, главное, обезопасить груз.

– Оружие? – внимательно посмотрел он на меня.

– Именно. Вот только это оружие из моей страны.

– Хорошо. Поехали.

– Но вы…

– Мой друг, – усмехнулся Ханно, – мне уже шестьдесят пять лет, но мне еще ох как далеко до могилы. Если, конечно, меня туда не отправят римляне. Ну или нумидийцы вроде тех, кто напал на мою внучку.

По дороге (ехали мы на той же повозке, только лошадей заменили на свежих) мы с ним поближе познакомились. Ханно оказался дедом Мариам и отцом Магона. Старший его сын, Химилько, много лет назад ушел в экспедицию в Африку и там пропал. Старшинство перешло к отцу Мариам – если, конечно, Химилько не вернется.

Дед Ханно, которого звали Герсаккур, был одним из карфагенских старейшин – римляне их именовали сенаторами. Увы, по словам Ханно, дед проголосовал против того, чтобы после битвы при Каннах финансировать кампанию Ганнибала: он и сенатское большинство требовали скорейшего мира и возобновления торговли. В результате деньги кончились, нумидийская конница переметнулась на сторону римлян, и война была проиграна.

– Я слышал, Ганнибал сказал, что его победили не римляне, а карфагенский сенат, – блеснул я своими знаниями истории.

– Я тоже такое слышал, и в общем он был прав, – горько усмехнулся Ханно. – Но в результате мы проиграли, на нас наложили огромную контрибуцию, отобрали большую часть земель, и теперь мы не можем вести военные действия без разрешения римлян. Чем и пользуются нумидийцы. А меня и других детей отправили заложниками в Рим.

– В Рим?

– Да, мой друг Кола. – Именно так он обращался ко мне после того, как по его просьбе я назвал ему краткую форму своего имени. – Сначала меня должны были отпустить сразу после заключения мирного договора, но Сципион настоял на том, чтобы я оставался у них до тех пор, пока все условия договора не будут выполнены Карфагеном. Я, кстати, жил у него дома, и он даже хотел меня усыновить, но потом, через четыре года, все же отпустил меня к родителям. И когда я вернулся, я лучше говорил на латыни, чем на родном языке.

– А расскажи мне про ваш город, – попросил я.

– Это самый большой город известного нам мира. Только богам известно, сколько в нем живет людей: кто говорит, что двести пятьдесят тысяч, а кто называет и цифру семьсот тысяч. Я думаю, что истина где-то посередине.

Но начинался, по его словам, город с теперешней цитадели – это там, где находится дом Ханно. Правильное ее название – Барсат, но местные произносили его как «Бырсат». Посреди? на Храмовой горе? стоит храм бога-лекаря Эшмуна, супруга богини Аштарот. Кроме того, в Бырсате находятся особняки членов великих родов, а также Совет старейшин и некоторые другие общественные здания.

Севернее Бырсата находится главный военный и гражданский порт, именуемый «котон», он возник сразу после основания города. Котон похож на ключ: в длинной части швартуются гражданские суда, принадлежащие членам купеческой гильдии, в круглой – военные корабли. А на острове посередине круга находится резиденция того из шофетов – это что-то вроде римских консулов, – кто отвечает за торговлю.

Из Бырсата в котон идет Дерек-Котон, Портовая улица, самая красивая улица Нижнего города. А к востоку от котона расположен торговый порт для менее именитых купцов и иностранцев. На юг от Бырсата уходит Дерек-Нефер, Неферская улица, идущая в городок Тунес на Тунесской лагуне и далее в крепость Нефер. А на запад – Дерек-Ытикат, дорога на Утику, старую столицу Карфагена.

Сама же земля именуется Фаракат – «Страна жары». Многие произносят ее название как Фарыкат, но Ханно предпочитал старое название. У римлян это слово превратилось в «Африка».

К западу от Фараката находится Нумидия. Когда-то она была вассалом Карфагена, но после измены Массиниссы в конце предыдущей войны с римлянами стала вассалом Рима и в награду получила самые плодородные земли своих бывших союзников, а также три главных портовых города на западе и Лепкей на юге. А еще дальше к западу – Мавритания, где живут племена, говорящие на очень близком к нумидийскому языке. Но у них свои цари^[7].

К востоку от Карфагена расположена территория, именуемая Ливией. Главные ее города также ранее были вассалами пунов, и большая часть населения в них такие же пуны, как и живущие в Карфагене. Вокруг живут племена, также родственные нумидийцам, но намного более мирные. А дальше в том направлении великая страна, именуемая Мицр, которую греки назвали почему-то Айгюптос. Примерно так же эту страну именуют римляне. Я догадался, что Ханно имел в виду Египет, тем более что на арабском он именовался примерно так же – Миср.

– А к югу? – спросил я его.

– На юге простирается огромная пустыня, в которой обитают лишь немногие кочевники. А еще дальше – земли, населенные черными людьми. С ними некоторые из нас торгуют, это далеко и небезопасно, зато весьма прибыльно. Именно там пропал мой старший сын.

Ханно вздохнул, кивнул каким-то своим мыслям и попросил:

– А теперь расскажи мне о своей родной стране.

Я подумал и начал:

– Я слышал, что греки иногда называют ее Гипербореей. Она далеко на полночь, там, где зимой очень холодно и выпадает снег, который не тает до весны.

– Видел я снег, он однажды выпал в Риме, но на следующий же день растаял. Но на горах, что недалеко от Рима, он лежит каждую зиму. А про Гиперборею рассказывают, что там живут очень высокие люди и что они умеют много такого, чего не умеет никто. Я это считал не более чем легендой. Ведь наши купцы бывали во многих землях – и на полдень, и на полночь, и на закат, и на восход, – но ни людей из Гипербореи, ни их чудных поделок никто не видел. Но сейчас, увидев тебя, я в это скорее поверю. Ладно, мы приехали.

Грузовик мы перегнали во второй периметр стен – там имелась пустая конюшня с более высоким потолком, чем обычно. Как мне объяснил Ханно (ранее он торговал с нумидийцами), здесь содержались кони на продажу. А выше здание сделали именно для того, чтобы произвести на покупателей впечатление.

Я открыл брезент и посмотрел на богатство, которое мне досталось от щедрот правительства Российской Федерации, – ранее было недосуг. Оказалось довольно-таки негусто: пара минометов, пара пулеметов Калашникова, две снайперских винтовки, с десяток АК-74, аптечки, портативные рации, несколько пистолетов, бронежилеты, каски… Но главное, было несколько десятков мин к минометам, целая стопка цинков с патронами (судя по маркировке, в основном для АК, но и для снайперок тоже были), гранатометы – «Мухи» и РПГ с боеприпасом, – а также гранаты и даже толовые шашки.

Капля в море, конечно, подумал я, но повоюем. При всем моем уважении к латыни и римской культуре, дохлый Катон мне очень даже напоминал дохлого же Маккейна из моего времени, а политика Рима до боли напомнила таковую той самой страны, где я провел часть своей юности. Тогда я и пообещал себе, что сделаю все, чтобы Карфаген не был разрушен. И неожиданно для самого себя спросил у Ханно:

– А как называется Карфаген на вашем языке?

– Карт-Хадашт. Это означает «Новый город». Первым городом в этих местах, основанным переселенцами из финикийского Тира, стала Ытикат, которую римляне именуют Утикой. Но расположение Карт-Хадашта оказалось намного более удачным, и Новый город стал нашей столицей.

Значит, подумал я, Новгород, а Утика – что-то вроде местной Ладоги.

– Римляне вроде высадились именно в Утике? – припомнил я историю Третьей Пунической войны, которую, если честно, знал весьма отрывочно.

– Именно так, – с грустью сказал Ханно. – Их шофеты – так называются верховные правители – перешли на сторону врага в обмен на обещание, что горожанам сохранят все их права и привилегии, а их Совет старейшин просто поставили перед фактом. Тогда наш Совет послал к римлянам делегацию, которая умоляла их заключить мир, пообещав им практически любые уступки. Их консул Луций Кальпурний Пизон Цезоний^[8] потребовал, чтобы мы передали им все наше оружие и все боевые корабли, сказав, что этого будет достаточно для достижения мира. Большинство нашего Совета на это согласилось.

– И это ничего не дало.

– Нам – ничего. Я уже знал, что римлянам доверять в таких делах нельзя, проголосовал за войну – и оказался прав. Римляне оружие взяли, но выставили новые условия – разрушить город и где-нибудь основать новый, но не ближе чем за десять римских миль от берега, а это около пятидесяти тысяч шагов. Это означало бы конец Карт-Хадашта. Тогда мы каким-то чудом восполнили то, что им отдали, и даже выиграли несколько битв – в море, на Тунесской лагуне и в Нефере. Но наши враги, так мне кажется, решили пока не вести активных действий, зато теперь всячески пытаются помешать нашей торговле с другими странами. А без торговли у нас в городе не хватит даже еды.

– Я готов помочь, чем смогу. А я кое-что могу.

– Кола, – чуть поклонился он, – это же не твоя война.

– Ханно, ты знаешь, для нас, русских, несправедливость – зло. Я мог бы, конечно, уйти к римлянам: мол, я ваш, буржуинский. – Слова «буржуинский», понятно, в латыни не было, и я его заменил на «любитель Рима». – Но я буду сражаться за вас, как смогу. И если надо, отдам свою жизнь. Лишь бы не было как…

Я хотел сказать «как в нашей истории», но вовремя остановился.

Ханно же посмотрел на меня и сказал:

– Кола, тогда нужно сделать вот что. Иностранец обязан получить пропуск в город, а особенно в Бырсат, иначе он не может оставаться за третьим периметром стен и в Бырсате на ночь. Тебя мы оформим как нашего гостя – это даст тебе право на пребывание внутри крепостных стен и в Бырсате в течение трех месяцев. Этот пропуск можно будет продлить.

6. В общественном карфагенском туалете…

Здание Совета старейшин – так на самом деле именовалось то, что римляне и греки называли карфагенским Сенатом – находилось на краю Бырсата, недалеко от въезда в эту часть города. Назывались старейшины, как мне рассказал Ханно, «дирим» – «великие». Часть из них были делегатами великих родов, часть – от гильдий купцов и ремесленников, а еще были выборные делегаты, которых выбирали все граждане города мужского пола. Причем, по словам Ханно, выборы, как правило, проходили честно, в отличие от Рима.

Но эти самые дирим имели лишь опосредованную власть. Правили городом два шофета, сиречь судьи, но по всем основным вопросам они были обязаны советоваться со старейшинами, и если они не могли прийти к консенсусу, то решал Совет. Но у Совета не было права законодательной инициативы. Зато именно он принимал решения по вопросам гражданства и законности пребывания в городе.

Ханно провел меня в нечто вроде секретариата, где пожилой писец взял свиток и спросил у меня, как меня зовут, – это даже я понял. Я и сказал: «Николай, сын Алексея». Тот еще что-то спросил, на что Ханно ответил: «Русия». Писец переспросил, и Ханно начал что-то ему рассказывать, причем я понял лишь «нет, не римлянин». Писец что-то записал в свитке, потом с улыбкой сказал, как мне перевел Ханно, что пропуск будет готов через час.

И мы пошли в небольшую харчевню рядом со зданием Совета. Было на удивление чисто, а еще, что меня приятно удивило, при входе служка полил нам на руки из кувшина. Еда была простой, но очень вкусной: мясо со специями, какие-то овощи и местное вино, оказавшееся достаточно неплохим, но весьма густым, – его, как и в Риме, полагалось разводить водой.

После обеда я спросил, есть ли здесь… Я не помнил, как именно будет звучать «удобства» на латыни, но Ханно сообразил и показал на приземистое здание, стоявшее чуть в стороне. Оказалось, что в городе на каждом шагу были общественные уборные, причем – это на заметку потомкам – абсолютно бесплатные.

Когда-то давно я посетил с родителями Рим, и мы съездили в Остию – бывший порт Рима в устье Тибра, который население покинуло после того, как рукав Тибра, на котором он находился, обмелел; а потом и сам заброшенный город потихоньку занесло илом. Тогда я увидел на плане общественную уборную римского периода и замучил родителей, пока мы не нашли это заведение. Мне запомнился ряд мраморных сидений по периметру огромного квадрата – весьма, как мне показалось, неплохо, кроме того, конечно, что частной сферы там не было от слова вообще. Но, как было написано в путеводителе, посещение отхожего места было для римлян тоже своего рода возможностью пообщаться с другими.

Здесь же все было намного комфортнее – сиденья были также мраморными, но присутствовали разделительные стенки из мягкого камня по обе стороны каждого нужника. На них находились мозаики, а под ними народ вырезал разнообразные надписи, которые я читать не мог: я не только хреново знал язык, но и алфавит у них выглядел по-другому, чем в иврите и тем более в арабском. Впрочем, я где-то читал, что и сами евреи писали в древности другим алфавитом, больше похожим на финикийский, но я их версию семитской письменности не знал.

Подумав: «А чем я хуже?» – достал нож и выцарапал на родном языке надпись: «Здесь был Коля». Теперь и в общественном карфагенском туалете имелась надпись на русском языке.

Когда я вернулся, мне вручили бронзовую пластину. Согласно ей, я был НКЛ, сын АЛКС из Русии, гость рода Бодон (не подумайте, что это я сам смог прочитать, мне назвал буквы Ханно). Ну и фамилия, подумал я, прямо-таки «Бодун»… Хорошо еще, что она не моя.

7. Дом, милый дом!

Сведения о том, что у них нежданно-негаданно появился гость, хозяева восприняли по-разному. Обрадовались лишь Мариам и в какой-то мере Аштарот. Ее отец держался со мной подчеркнуто нейтрально, а братья ее бросали на меня взгляды, не предвещавшие ничего хорошего. Еще бы, приезжает какой-то варвар и в тот же день поселяется у них в доме, и все благодаря выжившему из ума деду.

После ужина Химилько, младшему брату Мариам, было поручено организовать для меня ночлег, мне же было велено подождать на лавочке в саду. И через десять минут за мной пришел старый слуга, немного говоривший на латыни. Он и отвел меня в небольшой глинобитный домик в дальнем углу сада. Состоял тот из двух крохотных комнатушек. В одной из них находился топчан, вероятно, заставший еще основание города в восемьсот четырнадцатом году до нашей эры. Эта дата мне, как ни странно, запомнилась с детства, хотя из истории Карфагена я помнил крайне мало.

Как бы то ни было, кроме этого топчана, в комнате ничего бы не уместилось. Двери не было, был лишь проход в прихожую, в которой стояли не менее древний стол и две колченогих табуретки. И все. Вся мебель, равно как и пол, была покрыта толстым слоем пыли.

Я попросил тряпку. Слуга что-то проворчал на пуническом, но принес мне ветхий и грязный рукав какой-то пришедшей в негодность одежды. Я его спросил, где можно брать воду, и он, продолжая ругаться на своем языке – мол, понаехали тут всякие и отрывают честных людей от дел, – показал мне небольшой проточный прудик в саду. Рядом с ним находилась весьма примитивная уборная, достаточно чистая (в этом поместье все было более или менее чистое, кроме моего нового жилища), но напоминала она пресловутый туалет типа «сортир» в деревне, разве что глинобитный, а не дощатый.

Поставив на стол небольшой кувшин с водянистым пивом и положив кусок хлеба прямо в пыль, слуга ретировался, бросив на меня презрительный взгляд. Я же взял тряпку, смочил ее в прудике и начал убирать дом. Приведя его в более или менее приемлемое состояние, я проверил табуретки – на одной из них можно было сидеть, не опасаясь грохнуться на пол, – достал из рюкзака жестяную кружку и выпил немного пива, закусив его черствым хлебом, который я предварительно очистил, как мог, от пыли.

Солнце уже садилось, а фонарик мобильника у меня вряд ли долго бы протянул. Мне еще повезло, что у меня была солнечная батарея для мобилы, но заряжала она очень медленно. Так что я решил улечься спать, а завтра попробовать найти себе другое жилище. Проблема была в том, что у меня не было вообще никаких здешних денег, так что пришлось бы что-нибудь продать. Вот только что? И кому?

Родители меня воспитали в православии, но, должен сказать, я в студенческие годы практически полностью отошел от Церкви. В Сирии я вновь стал время от времени молиться, ведь на войне атеистов нет. А сейчас я встал на колени, поместил перед собой иконку Казанской Божьей Матери, которую мне дала мама, и попросил Господа и Богородицу о божественном вспомоществовании. Конечно, где-то в глубине души я осознавал, что и Спаситель, и Богоматерь еще не родились, но это были частности, ведь Бог, как известно, был всегда и везде.

Колыхнулась занавеска, которая служила в этом домике дверью, и вошел Ханно.

– Вот куда тебя определил этот негодяй, – сказал он зло.

Я прервал молитву и встал, чтобы его поприветствовать, а он лишь сказал:

– Бери все свое, и пошли. Будешь жить в моем крыле дома. Прошу прощения за действия моего внука. Я с ним еще поговорю.

– А что это за дом?

– Именно в этом доме когда-то давно жил наш предок, который был в числе первых переселенцев. Потом, конечно, он женился и построил домик побольше – тот не сохранился, – а в этом с тех пор жил раб. А потом и для слуг места не хватило, и были построены дома побольше. А сам этот дом – семейная реликвия, и, когда я был помоложе, за ним следили. Спасибо, что ты его хоть немного убрал. Но поселить в нем гостя – нарушение всех законов гостеприимства.

Я сказал Ханно, что мне не привыкать: домик был всяко приятнее ночевок в палатках в пустыне. Конечно, я не знал, как на латыни будет «палатка», но сумел это как-то показать руками. Он рассмеялся и сказал, что тоже ночевал в местах и намного хуже, особенно в дальних краях, но это не повод поступать так, как сделал его внук.

Мое новое обиталище на самом деле было квартиркой из двух комнат, каждая из которых была больше, чем весь домик, в который меня первоначально поселили. В спальне был даже умывальник с проточной водой. У спальни был свой выход в сад, рядом с которым располагался небольшой сортир. На кровати лежала толстая циновка из каких-то стеблей, накрытая чем-то вроде простыни, а на ней – одеяло из верблюжьей шерсти.

– Ночи здесь бывают прохладными, – пояснил Ханно, который лично показал мне мои апартаменты. – Все-таки уже наступил десятый день месяца, именуемого нами «этаним». А по римскому календарю сейчас приблизительно второе октября.

– Расскажи мне про ваши месяцы, Ханно.

– Раньше каждый из них начинался в день темной луны и продолжался, пока луна была видна на небе. Но около двух столетий назад было решено, чтобы каждый месяц длился ровно тридцать дней. А в конце года – время жертвоприношений, длящееся до начала следующего года. Поэтому первый месяц – этаним, потом идут бул, месяц дождей, и поэлет, когда вянет трава. Далее следуют студеные месяцы мерафе, карар и пегарим. В начале месяца абиб день вновь догоняет ночь, все начинает распускаться, а в зиф и хир все цветет. В начале месяца зевах шемеш – самый длинный день в году, за ним идут жаркие матан, также известный как мофият лифне, и мофият. Когда кончается мофият, наступают пять или шесть дней жертвоприношений, продолжающиеся до того, как звездочеты храма Эшмуна объявят, что день сравнялся по длине с ночью. И тогда начинается следующий год^[9].

– А какой, кстати, сейчас год?

Ханно посмотрел на меня с удивлением, затем улыбнулся:

– Шестьсот шестьдесят пятый от основания города. А по вашему летоисчислению?

Я быстро подсчитал и начал было говорить:

– Сто сорок девятый…

И осекся. Все-таки «до нашей эры» здесь не поймут. Ну ладно, пусть будет сто сорок девятый. Вот только как объяснить, что следующий – сто сорок восьмой?

– Значит, ваша страна была основана сравнительно недавно?

– Так оно и есть, – облегченно ответил я.

– Тогда располагайся, а через час приходи на ужин.

Я не знал, что такое «час», но примерно через этот самый час – согласно моим часам – в дверь постучали. Я открыл ее и увидел человека, на удивление непохожего на все, что я видел пока в Карфагене, – и практически копию моего друга-венесуэльца из американской школы. Разве что тот был метисом, тогда как кожа моего визави была коричневой, а черты лица еще менее похожие на европейские. Кто видел фотографии индейцев-араваков из бассейна Ориноко, знает, о чем я говорю.

Тот чуть поклонился и сказал, тщательно выговаривая на латыни:

– Cena, domine^[10].

Ханно ждал меня в небольшом обеденном зале. Стол из неизвестного мне дерева, такие же стулья с удобными спинками, на столе кувшин с вином и разнообразные закуски, вскоре сменившиеся жареным мясом со специями, овощами и чем-то вроде лапши. Еда была, наверное, менее изысканной, чем в кругу семьи, но более интересной. Подавал его тот самый слуга неизвестного происхождения, которого, как мне сказал хозяин, звали Кайо.

Я решил не давать понять Ханно, что догадался, из каких мест происходил его человек, равно как и тапир, чье мозаичное изображение украшало фасад. Вместо этого я расспрашивал его о Карфагене и в особенности о теперешней его ситуации.

– Про то, как мы пытались умилостивить римлян, я тебе уже рассказал. Тогда, увы, не оставалось никакой возможности, кроме войны. Все запасы железа в городе, а также практически все, что было из железа, было перековано в новое оружие. Купеческие корабли переделывались в военные, строились новые из подручных материалов. В месяце зевах-шемеш, именуемом римлянами июлем, римский флот после неудачи у Карфагена вошел в Тунесскую лагуну^[11]. Мы подожгли пять кораблей – практически все, что у нас было на том озере, – и направили их на римские корабли; из-за скученности и довольно сильного ветра их флот сгорел полностью.

Римляне затем попытались взять крепость Нефер, прикрывающую дорогу на юг, но Хасдрубал из клана Гискон сумел отбить эту атаку. Тем временем было набрано еще одно войско, и оно под командованием Хасдрубала ушло к Утике, одержало несколько побед, но город так и не смогло взять: по словам многих, слишком уж Хасдрубал был медлительным и каждый раз давал римлянам уйти.

Ранее у нас была традиция – военачальники должны были отвечать за свои неудачи. Так, флотоводец Ганнибал из того же клана Гискон (не путать с великим Ганнибалом из клана Баркат, того самого, из которого происходила моя покойная супруга) после поражений при Аграганте и Мессане был казнен. Но теперь, как я ни пытался уговорить Совет заменить Хасдрубала, который был разбит нумидийским царем Массиниссой еще до римского вторжения, старейшины мне каждый раз возражали, что лучше у нас все равно никого нет.

Я лишь вздохнул. Именно Хасдрубал в моей истории «отличился» не раз и не два, и именно он, единственный из последних защитников храма Эшмуна, решил сдаться римлянам, когда другие предпочли смерть в огне. Его супруга, увидев, как он уходит, бросила детей в огонь перед его глазами и прыгнула туда сама.

– А есть полководцы получше?

– Молодые, как я считаю, есть. Да хоть мой сын Магон, хотя он слишком молод и горяч; он сейчас командует гарнизоном порта. Или Хаспар Барка, сын Ганнибала, он отличился во время боевых действий с Массиниссой, выйдя ему во фланг и разбив один из его отрядов. Не будь Хасдрубал, командовавший всем войском, столь нерешителен, битва могла бы кончиться по-другому, но так он хотя бы смог отступить, а иначе наше войско было бы полностью разбито.

– Не знал, что у Ганнибала был сын.

– Родился незадолго до его смерти, когда Ганнибал находился в изгнании в Тире. Мать вернулась в Карфаген вскоре после того, как овдовела, но местные старейшины заставили ее уехать в Утику. Хаспар и командовал тамошним ополчением, а после того, как этот город захватили римляне, он ушел в Карфаген. Ладно, Кола, я что-то устал. Давай продолжим наш разговор за завтраком.

Но позавтракать и продолжить разговор с Ханно мне так и не довелось.

8. Доброе слово и винтовка

Утром меня разбудили крики. Я выбежал во двор, где увидел Магона, облаченного в доспех и садившегося на коня. За ним на лошадях уже сидели оба его сына.

– Что тебе надо, чужеземец? – спросил он на плохой латыни. – У меня нет времени. Римляне высадились рядом с внешним портом.

– Я с вами.

– Это не твоя война.

– Будет моя.

– Тогда догоняй, если сможешь.

– А если не смогу, как я вас найду?

Магон скривился, но один из его спутников выдал на латыни:

– По Неферской улице, у храма Мелкарта налево и до конца.

Вчера, когда мы ездили к грузовичку, я взял с собой один «винторез», а также патроны к нему. Мне подвели коня, на котором лежала тряпочка – ни нормальных седел, ни стремян не было, и я подумал, что пора бы их «изобрести», но понятно, что не сейчас. Забираться на коня со снайперкой на плече и рюкзаком на спине было очень неудобно, и я вспомнил, что собирался хотя бы пристрелять ружье, но не успел.

Когда я служил срочную, меня назначили штатным снайпером взвода, и хоть я ни разу не участвовал тогда в боевых действиях, кое-чему все-таки научился. Конечно, винтовка у меня была другая, чем тогда, но «винторез» мне показали наши ребята в Сирии, и я примерно знал, как с ним обращаться.

Верхом же кататься я научился в детстве. Однажды к нам в Москву приехал двоюродный дедушка моей мамы, Захар Григорьевич. Почему-то я ему сразу же приглянулся, и он сказал маме: «Пришли его ко мне в станицу. Я сделаю из него настоящего казака». – «Да мы же иногородние, это ты потомственный казак».

Тогда я не знал, что значит «иногородние»; потом оказалось, что это те, кто приехал в станицу из других мест, и их потомки. Мой прадед был не просто иногородним – он был «хохлом», выходцем из Малороссии, что считалось еще хуже. Он рано умер, и прабабушка Мария вышла замуж за вдовца-казака Григория Андреевича. А дедушка Захар был его сыном от первого брака.

«Буденный тоже был иногородним, – усмехнулся тогда дедушка Захар. – И стал справным воином, любому казаку на зависть. А Николка мне, кажись, не чужой. Не бойся, ему понравится». Мама сначала не хотела соглашаться, но я долго канючил, и она наконец сдалась. Лето того года я запомню навсегда. Дедушка учил меня и верховой езде, и обращению с шашкой, и с нагайкой, и с арканом… И когда за мной приехала мама, она обомлела, настолько я выглядел здоровым и счастливым.

А вот на следующий год она прибыла чуть раньше и увидела, как я упражняюсь с острой шашкой. Как я ни пытался ей объяснить, что уже давно не резался, она сразу забрала меня домой, и поездки прекратились. Но умения, полученные в станице, помогли мне в фехтовании (хотя, конечно, кое от чего пришлось отучиться). Зато верхом с тех пор я ездил только однажды, когда моя подруга в Америке дала мне покататься. (Впрочем, она мне потом и просто «дала», но это уже совсем другая история.)

Но это, увы, было давно, и я не сразу смог даже забраться на коня. Да и к местному, с вашего позволения, седлу – это была, в общем-то, тряпка, наброшенная на спину коня, – я привык не сразу. А коня мне дали норовистого, и вначале он меня чуть не сбросил на землю. К моему счастью, я не понимал того, что мне кричали ротозеи по дороге: подозреваю, что это было не вполне лестно. А потом я приноровился, ведь дедушка Захар учил меня и езде на неоседланной лошади, и я довольно быстро вспомнил его уроки.

Как мне рассказал Ханно, портов в Карт-Хадаште было два. Основным портом являлся так называемый котон. Он состоял из длинной закрытой гавани для карт-хадаштских купцов, в конце которой находилась круглая часть с островом посередине. Именно здесь швартовались военные корабли, а на островке находился особняк, в котором в мирное время жил один из шофетов, в чью сферу ответственности входили порты и торговля.

Второй же порт предназначался для иностранцев, а также для тех из местных купцов, у кого не было денег на швартовку в котоне. Находился он восточнее и состоял из нескольких причалов и небольшой площадки перед ними, обнесенной стеной с двумя воротами. Первые вели через таможенный загон во второй периметр стен, к складам и рынку, вторые же, только для граждан Карт-Хадашта, – через другую таможню в основную часть города.

Я безнадежно отстал от Магона и его людей, но, следуя инструкциям, ехал по той самой дороге, ведущей к воротам, через которые я въехал в город. Увы, я не знал, как выглядит этот самый храм Мелкарта, и боялся спросить. И понял, что проскочил поворот, когда увидел стены и ворота, через которые въехал еще вчера. Хорошо, я догадался, что стены меня приведут к выходу из порта, и относительно скоро увидел, как через ворота в стене входил отряд Магона – точнее, то, что от него осталось.

Что-то просвистело, и я услышал глухой удар. Посмотрев вверх, на стену, я наконец-то обратил внимание на то, что она была достаточно сильно побита, а обе катапульты, находившиеся на ней, разбиты.

Я доложил Магону, что прибыл.

Тот лишь недобро усмехнулся:

– Пока ты там прохлаждался, я потерял, считай, треть отряда. Они не стали драться, а побили нас. – Тут он использовал слово «тормента», которое я не понял, ведь по-английски torment означает «мука».

Он еще раз взглянул на меня, лицо его скривилось, и он тихо так спросил:

– И где твои доспехи и меч?

Точнее, сказал он все это на своем языке, а один из его людей перевел мне, не без огрехов, на латынь.

– У меня есть вот это, – показал я на «винторез» в чехле. – И с ним я смогу принести больше пользы.

Магон рассердился:

– Прочь с моих глаз, чужеземец! Если бы ты не спас мою дочь, я бы зарубил тебя на месте за твои насмешки и твою трусость!

Я поскорее ретировался и взобрался по приставной лестнице на стену. Бойниц не было, был лишь парапет, за которым можно было спрятаться. Но в нем тут и там зияли бреши. Посмотрев, я увидел, как камень от римской катапульты ударяет по стене чуть ниже гульбища. И я расчехлил винтовку, после чего подскочил к одной из дырок. С той стороны я увидел около манипулы римлян^[12], которыми командовал молодой офицер в щеголеватом доспехе, украшенном золотой мишурой. К берегу шли лодки с подкреплением и, как оказалось, не только: чуть дальше стояли две катапульты. И я выстрелил в того самого молодого римского командира.

Как я и предполагал, то ли ружье не было пристреляно, то ли прицел сбился, и пуля пошла не так – чуть выше и правее. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Пуля разнесла голову тому, кто руководил командой одной из катапульт, и другие остановились от растерянности. Я еще подумал, что если бы это увидел мой ротный, у которого я служил срочную, то этим римлянам пришлось бы весьма туго. Но мое дело было не думать, мое дело было отстреливать супостатов.

И я, сделав необходимые поправки, вновь выстрелил.

На сей раз щеголь упал, и я среагировал намного быстрее. Увидев, как некий человек в еще более богато отделанном панцире начинает отдавать команды, я пристрелил и его, а затем человека, распоряжавшегося у второй катапульты. И если после первых двух смертей римляне всего лишь пришли в замешательство, то теперь они запаниковали и побежали к лодкам. Я начал охоту за теми, кто эти лодки держал, и небезуспешно: вот одну лодку уносит от берега, вот вторую… Другие не стали ждать тех, чьи лодки ушли, и бросили их на берегу.

Я прекратил стрелять, решив, что боеприпас – вещь в данных условиях невосполнимая и что я убил четырех офицеров или унтер-офицеров, точнее, их здешний эквивалент, а также не менее двух лодочников. А те, кто выжил и остался на берегу, после того как их лодки унесло, попросту сдались подошедшим людям Магона, предпринявшего вторую вылазку в порт.

Я же тем временем настроил прицел, а затем не спеша собрал винтовку. Но не успел я ее зачехлить, как за мной пришли двое и повели к Магону. Я не знал, чего ожидать, и приготовился к очередному разносу.

Однако Магон посмотрел на меня с некоторым опасением и сказал на своем языке, а один из его людей перевел:

– Мои люди видели, как ты наставлял эту палку, и потом люди падали. Что это? Чародейство?

– Нет, это русское оружие. Из моей страны, – пояснил я, увидев, что тот меня не понял.

Один из людей Магона подбежал и что-то сказал; я разобрал «Скипион» и «Аймилиан».

Магон неожиданно расцвел и сказал уважительным тоном:

– Один из пленных говорит, что ты убил их командира, а это был сам Сципион Эмилиан^[13]. Он считается – считался – одним из самых способных молодых командиров в римской армии. Кроме того, ты убил еще четверых, лишив их двух катапульт и двух лодок, а также оптиона^[14] манипулы. Если бы не ты, я не знаю, чем закончился бы этот бой^[15]. Так что позволь поблагодарить тебя от имени города и его жителей. И… прости меня за насмешки и за холодный прием.

Я чуть поклонился, давая понять, что инцидент исчерпан.

А Магон продолжил:

– А как у тебя с владением мечом?

– Не очень, – сказал я. – Кое-что умею, но другим мечом – коротким и кривым. – «И, – добавил про себя, – фехтование саблей – это спорт, а не бой, там нужно совсем другое».

– И еще: у тебя много… такого оружия?

– Мало, – покачал я головой. – И им нужно уметь работать. Кроме того, видишь ли, к нему нужны специальные такие… стрелы, ну или вроде стрел. И их у меня недостаточно. Зато я могу создать кое-какое оружие, которое можно будет делать массово. Тоже из моей страны, но там все будет проще. Мне нужны будут только дерево и металл. И мастера по дереву и металлу, которые смогут сделать то, что я им скажу.

– Найдем. Мастера у нас лучшие в мире.

– И еще: у вас есть земляное масло?

– Ты хочешь сказать, такое… черное, которое горит? Можно достать у купцов.

«Вот и хорошо, – подумал я. – Еще одна моя задумка, вполне возможно, прокатит. Или даже две».

– И я еще подумаю, что именно можно будет придумать такого, чего римляне не ожидают.

– Мы за все будем благодарны, Кола. А теперь… поехали домой.

«Домой… Значит, их дом теперь мой дом, – подумал я. – Неплохо…»

На сей раз мне предложили разделить с Магоном повозку. Коней забрали с собой его сыновья. И как только они отъехали, Магон еще раз подозвал переводчика – его, как я уже знал, звали Адхербал – и попросил его перевести.

– Я к тебе отнесся не очень хорошо, хоть ты и спас мою дочь. Ведь ты… ты ей очень понравился, а я не хотел, чтобы ее мужем стал какой-то варвар.

– Понимаю, – кивнул я и подумал: «Что-что, а жениться мне рановато».

– А теперь я даже не знаю… В любом случае ты теперь желанный гость под моей крышей. Ну что, поехали?

И если по дороге вниз я с непривычки отбил себе филейную часть, то назад я вернулся в относительном комфорте.

9. Никола из рода Бодунов. Простите, Бодонов

По прибытии Магон взял с собой Ханно, и они куда-то ушли. Меня же ожидал обильный и весьма вкусный обед. Перед его началом оба сына Магона подошли ко мне и, как мне показалось, попросили у меня прощения: я не совсем понял, что именно они сказали, но по выражению лиц и тону голосов подумал, что не так чтоб неправ и что мне нужно срочно учить пунический.

Кстати, как мне рассказал Ханно, жители Карт-Хадашта именовали себя «ханааним» – жителями Ханаана. «Ханаан» же было библейским названием Святой Земли, и, как я теперь понял, это наименование распространялось и на Финикию. А язык был ханаани – ханаанским. Но про себя я и далее продолжал называть его пуническим.

После обеда я решил немного поспать, слишком уж напряженным оказался день. Но где-то через час мой сон нарушил Ханно.

– Вставай, герой, – сказал он мне с улыбкой. – Совет старейшин, узнав о твоих подвигах, постановил: ты достоин быть гражданином Карфагена. Но у нас лучше принадлежать к какому-либо роду. Именно поэтому, если, конечно, ты не против, я хотел бы тебя усыновить – без права наследования. Это даст тебе право постоянно жить в Бырсате да и обезопасит от возможных нападок со стороны некоторых старейшин.

– Благодарю тебя, Ханно, – учтиво поклонился я. – А на наследство я не претендую. Вот только зачем это тебе?

– Знаешь… Во-первых, я считаю, что ты уже показал свою пользу для нашего города, а времена тяжелые, нам каждый толковый человек не помешает. И во-вторых, мне с тобой просто интересно. Чем-то ты даже напоминаешь меня в молодости… Завтра утром мы прибудем в Совет старейшин, а сегодня для тебя сошьют приличествующую этому случаю одежду: не в твоей же пятнистой хламиде туда идти.

– У меня еще есть…

– Нужно соответствовать. Все-таки у нас в городе любят хорошо одетых.

– «Встречают по одежке, провожают по уму» – так говорят у нас.

– Правильно говорят. Нужно, чтобы они твой ум разглядели. Ладно, отдыхай, ты заслужил отдых.

– Ханно, а нет у тебя чего-нибудь, на чем можно писать? Желательно, чтобы стоило это недорого.

– Я попытаюсь кое-что придумать.

Ханно подозвал Кайо, и тот вскоре принес мне вощеных дощечек и стилус, а также свиток пергамента, бронзовую чернильницу, брусок чернил и стебель какой-то травы.

– Кайо покажет тебе, как пользоваться стилусом, как делать чернила и как писать. Только учти: пергамент дорогой и у нас его мало. Папирус мы покупали в Египте, но теперь мореплавание стало небезопасным, и мы его практически не видим. Так что, пока можно, пользуйся дощечками. Записи можно стирать, Кайо тебя научит.

– Чем писать у меня найдется, Ханно, – улыбнулся я. – А вот за дощечки спасибо. Есть у меня кое-какие задумки, хочу попробовать сделать чертежи. И, кроме того, хотел бы наконец-то выучить ваш алфавит. Мне известен алфавит, которым пользуются… – Я хотел сказать «евреи», когда вспомнил, что и у них в этом времени алфавит был сродни финикийскому, а то, что сегодня считается еврейским алфавитом, на самом деле арамейский. – Которым пользуются арамейцы.

– Тогда ты сможешь очень быстро научиться нашему. Вот смотри…

И вместо отдыха я получил урок пунического правописания, а также выучил кое-какие слова.

А потом Ханно неожиданно спросил:

– А у вас, русских, есть письменность?

– А как же. – И я написал «Ханно», пояснив, что именно изобразил.

– Похоже очень на то, как пишут греки.

– А мы свою письменность и создали на основе их алфавита. Точно так же, как они создали свою на основе финикийского.

– Подозревал, но не знал, – усмехнулся Ханно. – А теперь…

Но пришел портной снимать мерки для моей новой одежды, и наш разговор закончился. А после этого мы репетировали мою благодарственную речь для Совета старейшин, и Ханно приятно удивился, когда я в конце начал более или менее понимать тот простой текст, который он мне написал, и даже вносить кое-какие изменения.

На следующее утро я разоделся в пух и прах по последней карфагенской моде. На мне было нечто вроде платья, или арабской кандуры, сделанной из дорогого красного материала, похожего на бархат, а сверху – что-то типа кардигана из подобной же ткани, но с вышивкой и длинной нашитой полосой цвета индиго. На ногах у меня были кожаные сандалии с нашитыми бронзовыми бляшками. Я был похож на павлина, но что поделаешь, нужно было произвести впечатление на городских старейшин.

Ханно все сокрушался, что у меня не было бороды, но я ему сказал, что мне и так хорошо: ну не нравятся мне бороды и усы. Пробовал один раз отпустить их в университете и понял, что это не мое.

Зал Совета старейшин оказался богато украшен: статуи, мозаики, фрески – все весьма искусной работы. В одном его конце находилось нечто вроде сцены с полом из красного порфира, там стояли столик прекрасной работы и что-то вроде высокой пепельницы, а перед сценой амфитеатром шли вверх резные кресла старейшин. Место Ханно было в первом ряду. К каждому креслу прилагался столик с табуреткой, на которой сидел секретарь. Я ожидал увидеть Кайо, но там сидел незнакомый пожилой человек с бородкой.

Впрочем, во всем зале безбородыми были лишь двое – я и странно одетый мужчина, проведший некий ритуал в начале заседания. Потом он что-то сказал, и Ханно показал мне, что нужно подойти к нему и встать на колени. Жрец – а это мог быть лишь он – возложил мне на голову руку и что-то возгласил, после чего достал из ящика голубя и принес его в жертву на той самой пепельнице – я догадался, что это был алтарь^[16], – затем помазал мое лицо его кровью, а после, обложив углями тушку несчастной птицы, поджег ее.

«Да, – промелькнула у меня мысль, – я, православный христианин, принимаю участие в каком-то языческом ритуале». Но что делать? С волками жить – по-волчьи выть. Тем более что Спаситель еще даже не родился, а становиться ветхозаветным иудеем мне вовсе не хотелось, тем более что евреем я не был от слова вообще. Но про себя решил, что ни за что не перейду в языческую веру.

Затем подбежал служка, очистил и унес алтарь, а жрец с достоинством удалился. Вместо него на сцену вышли Ханно и двое одетых в мантии, в полукруглых шапочках с навершиями. Я догадался, что это были шофеты – верховные правители города. Мне опять жестом было велено стать на колени, на мою голову руку возложил на сей раз Ханно, после чего шофеты торжественно оповестили – я это даже понял, – что перед старейшинами находится Никола, сын Ханно из рода Бодон.

«Да, – подумал я. – Еще позавчера я радовался, что не из бодунов, а сегодня – пожалуйста. Но что поделаешь, такова их селяви, как говорят французы…» Впрочем, французы на сей момент не существуют в природе, и галлы, там обитающие, французского и близко не знают.

Я произнес заученную благодарственную речь и поклонился залу. Последовал поход в канцелярию, где у меня забрали старую пластину и выдали новую, и на этом мой визит закончился.

10. Делу – время, потехе – час

Тот вечер ознаменовался банкетом в доме Бодонов. Присутствовали оба шофета, а также дюжины три старейшин. Единственными женщинами были Аштарот и Мариам, ну и, конечно, служанки, разносившие еду; в их числе была и Танит.

Началось с торжественных речей, которые я уже немного понимал. Потом последовали многочисленные смены блюд и напитков, так что в конце пьяны были практически все. Тостов, впрочем, не было – их изобретут лишь в начале восемнадцатого века в Англии (если, конечно, тогда будет Англия); не было и игр с выпивкой, как в Риме эпохи империи. Так что я пил понемногу, несмотря на то что вина и правда были хорошими, и в конце застолья даже хотел помочь слугам донести иных гостей до их карет. Увидев это, Ханно, несмотря на подпитие, строго мне сказал, что члену высокого рода подобная работа не приличествует.

Следующий день я всецело посвятил планированию. Было ясно, что я не смогу производить ни патроны, ни более или менее современное оружие. Бензин для грузовика, учитывая наличие нефти, конечно, можно было получить: мне довелось видеть «чеченские самовары» – приспособления для перегонки нефти в низкокачественное горючее. Но я плохо представлял себе их устройство и потому вынужден был отказаться от идеи создать первый в мире НПЗ. Да и, как говорится, слона нужно есть по кусочкам, а не пытаться запихать его в рот разом. Поэтому я решил для начала сконцентрироваться на трех вещах.

Во-первых, придумать более совершенные седла, а также стремена. Полагаю, что для местной кавалерии это было бы более чем кстати.

Во-вторых, «изобрести» арбалет. Не самая сложная конструкция, но она без труда пробьет римский доспех. Конечно, английский лук лонгбоу, с помощью которого англичане победили французских рыцарей при Азенкуре, был бы еще лучше, но я в этом деле профан – не знаю ни как его делать, ни как целиться. А арбалет можно будет потом масштабировать в качестве своего рода баллист; конечно, баллисты уже существовали, но можно их сделать намного более точными.

И наконец, создать новый боеприпас для здешних катапульт – нечто вроде «греческого огня». Когда-то давно мы с пацанами в Америке решили попробовать сварганить его из подручных материалов. Не буду приводить всю номенклатуру того, что мы использовали (а вычитали мы кое-что в одной из энциклопедий), но сделали все просто на ура. Потом мы не знали, как эту дрянь потушить. Кто-то сбегал домой и принес уксус, и он вроде сработал. Хорошо еще, что мы подожгли плошку с получившейся адской смесью на камне, торчавшем из моря, и более ничего не сгорело. Но двое из нас получили ожоги, пытаясь потушить огонь^[17]. Потом всех нас подвергли тому, что в Америке в нынешние времена именуется child abuse, сиречь кого-то выпороли, а кого-то просто примерно наказали.

Как бы то ни было, все ингредиенты можно было достать и здесь. Чем я и решил озадачить Ханно на следующий день, когда проспится. И лег спать – не любил я портить глаза при свете масляной лампы.

Ночью практически бесшумно отворилась дверь, и ко мне в постель юркнуло девичье тело. Я, конечно, был теоретически не против, тем более что с женщиной не был уже почти полгода, но ситуация меня немного озадачила.

Я чуть отстранился и смог спросить на пуническом:

– Кто здесь?

– Это я, Танит, – послышался тихий голос. – Хозяйка меня прислала к тебе.

– Хозяйка? Аштарот?

Я ничего не понимал.

– Нет, я теперь в услужении у Мариам. Она сказала, что тебя любит…

– И прислала тебя?

– Да, она попросила, чтобы я сделала тебе… приятно. Я же рабыня, поэтому это здесь принято.

– А сама ты хочешь? Или боишься?

– Боюсь… – И она вздохнула. – Не знаю, как это будет. Да и… вдруг у меня будет ребенок… И тогда он тоже будет рабом. Я бы не отказалась стать матерью твоего ребенка, но только если он будет свободным. А это может решить только хозяйка.

– Тогда лучше не надо.

– Можно я у тебя останусь? – спросила Танит. – Чтобы не печалить хозяйку. Да и, знаешь, ты мне очень нравишься. Обещаю, я не буду тебе мешать.

– Хорошо.

Я обнял девушку, тем более что было довольно-таки прохладно, даже под одеялом, и мы потихоньку заснули.

А с утра я проснулся, когда почувствовал, что неожиданно оказался один. Чуть прошелестело надеваемое платье, и девушка выпорхнула из комнаты. А я лежал и глупо улыбался, хотя ничего такого ночью и не произошло.

11. Тапиры и наложницы

После завтрака Ханно вновь захотел поучить меня пуническому, и, должен сказать, несмотря на то что ему была решительно незнакома методология двадцать первого века, делал он это весьма эффективно. Конечно, мне помогало некоторое знание арамейского и то немногое, что я помнил из университетского курса иврита. Но мне было настолько весело, что я даже не заметил, что пришло время обедать.

А после обеда Ханно посмотрел на меня и сказал:

– Знаешь, Кола, я объездил немалую часть света, включая земли, которые обычно не видит никто. Как, например, земля, откуда я привез Кайо.

Я взял восковую дощечку и вывел на ней контуры Европы, севера Африки и побережья Карибского моря с прилегающими землями и Антильскими островами. Получилось, сказать честно, весьма хреново, но, когда я поднял голову, Ханно смотрел на меня выпученными глазами – таким я его еще не видел.

– Откуда тебе все это известно?

– У нас в России в школах преподают географию.

– Сын мой… я ни разу еще не видел карту, которая показывала бы столько земель. В том числе и тех, которые мне неведомы.

– Карта не самая лучшая, отец. – Да, он теперь был моим официальным отцом в Карфагене. – Но как мог, так ее и нарисовал. А скажи мне: Кайо и тапир на фасаде отсюда? – И я показал на Антилы и север Южной Америки.

– Значит, это животное ты называешь «тапир»? На языке локоно – именно на нем разговаривало племя Кайо – оно именуется «хема». Да, именно из тех мест. Вскоре после того, как я вернулся из Рима, я наткнулся на записки одного своего предка – его тоже звали Ханно. Оказалось, он успел побывать в неких землях далеко на закате. И мы с моим братом Химилько решили туда сплавать. Вернулись с немалым количеством золота и серебра – многое здесь построено на те деньги. Только потом Химилько еще раз отправился в те места и пропал…

Глаза Ханно заблестели, он отвернулся на секунду и украдкой, как ему показалось, смахнул слезу рукой. Потом повернулся и продолжил:

– Да, я назвал сына в память о брате. Но и мой Химилько точно так же не вернулся, когда ушел на юг, в земли черных людей. А Кайо жил на этом острове, – показал Ханно на Тринидад. – Его племя именовалось локоно, а их злейшими врагами были калина, которые жили на островах севернее. Однажды они пришли в его деревню – именовалась она Малали – и сожгли ее, взрослых перебили, а детей взяли с собой: их калина считали деликатесом. Да, калина любят человеческое мясо.

Мы с братом и нашими людьми захватили одну из лодок калина, на ней были двое еще живых детей – Кайо и его сестра Лалива – и корзина с жареным человеческим мясом. Калина мы перебили и бросили в море на съедение акулам, мясо сожгли и захоронили пепел, а выживших детей взяли с собой, и они нам очень помогли, когда мы путешествовали по тамошним землям. А когда мы вернулись, Химилько взял Лаливу (она стала его наложницей, его жена не возражала), а я Кайо, который стал не только моим слугой, но и другом. Когда-нибудь я расскажу тебе поподробнее, если тебе интересно.

– Очень интересно, отец. Но одного я не понимаю. Ты говоришь, что его жена была не против?

– А зачем ей быть против? Все супружеские права у нее, и только она решает, когда муж может спать с наложницей. Впрочем, бывает, что у человека две или три жены, но все равно первая из них остается главной. Химилько хотел взять Лаливу второй женой, но тут уж его супруга не согласилась. А согласие первой жены обязательно в таких случаях. В любом случае дети от жены (или от первой жены, если их несколько), наследуют в первую очередь. Я не хотел ни других жен, ни наложниц – я очень любил свою жену, – но каждый делает так, как он считает нужным.

12. Карт-Хадашт не должен быть разрушен!

Ханно пожевал губами, огладил бороду, посмотрел мне в глаза и спросил:

– Кола, я тебе уже говорил, что объехал немалую часть известного нам света и даже был в местах, которые мало кому известны. Но никогда я не слышал о твоей Руссии. И у вас много чудесных вещей: самобеглая повозка, на которой вы приехали в город, стреляющая палка, из которой ты убил врагов, включая Сципиона-младшего, чьего приемного отца я знал в детстве… Вот только где находится твоя страна, в которой есть такие чудеса?

– То, что я изобразил, лишь часть известного мне мира. Моя же страна здесь, отец. – И я показал на Крым, который тоже изобразил, и дальше вверх, туда, где уже не было дощечки.

– Но здесь, на Понте Евксинском, живут скифы и савроматы. Я побывал в городе Пантикапее, но даже там ни разу не слышал про руссов и Руссию и не видел ничего необычного. Разве что там растут деревья с маленькими красными плодами изумительного вкуса.

– Вишни, – сказал я, вспоминая, что Лукулл, бывший на самом деле не кулинаром, а военачальником, привез их из Крыма.

– Так что, Кола, я верю, что ты мне сказал правду. Но как такое может быть? Неужто твоя страна за волшебным занавесом?

– Нет, отец, это не так. Я тебе сказал правду, но, прости меня, не всю правду. Моя Руссия – мы ее называем Россией – в будущем. Я родился более чем через две тысячи лет, когда мир выглядел совсем иначе. А первые русские княжества появятся примерно через тысячу лет.

Ханно остолбенел. Через какое-то время он тряхнул головой и тихо проговорил:

– Да, только так, наверное, это и можно объяснить. Но ведь ты здесь, с нами…

– Отец, я сам не знаю, как я попал из нашего времени в ваше. Был на другой войне, происходившей к восходу от Сидона и Тира. Должен был погибнуть, а перенесся к вам. На другой войне, вдали от родины, мы вступились за людей, против которых ополчились многие. Мы эту войну выигрывали – и, наверное, выиграем. Там, в будущем.

– Если ты из будущего, то скажи: что будет с Карт-Хадаштом?

– В нашей истории он два года держался. А на третий консулом выбрали Сципиона-младшего. Да, того самого. И он сумел взять город. В Нижнем городе были вырезаны практически все. Бырсат сдали без боя в обмен на жизни пятидесяти тысяч человек, которые там еще оставались. После этого город был уничтожен полностью. И только через сотню лет его основали заново, уже как римский.

– Неужто так будет и на этот раз? – Ханно неожиданно постарел, осунулся.

– Отец, кое-что уже изменилось. Нет больше Сципиона, а те командиры, которых римляне присылали до него, показали себя не слишком хорошо. Но все равно нам предстоит трудный путь к победе. – Я поднял голову, посмотрел на моего приемного отца и твердым голосом сказал: – Да, отец. Мы сделаем все для победы. Карт-Хадашт не должен быть разрушен!

Глава 2 Священная война

1. Рвать!

Много лет тому назад (а теперь и вперед), когда мы жили в Америке, я прочитал знаменитый рассказ Рэя Брэдбери про бабочку, раздавив которую путешественник из будущего изменил историю. Но тогда же я начал читать другого автора – Пола Андерсона. Его теория была другой: история – она как резинка, и как ее ни растягивай, она вернется в исходное положение, и произойдут те же события, может, будет лишь разница в деталях. Единственное, что можно сделать, – это разорвать резинку.

Является ли смерть Сципиона таким разрывом? Не знаю. Может, да, а может, этого недостаточно. Я плохо помнил сон, который приснился мне перед тем, как я очнулся в этом мире, но почему-то мне казалось, что в нем я присутствовал в числе защитников города. Но город римляне все равно уничтожили, а мне, если я не ошибаюсь, была уготована смерть на римской арене. Что очень даже могло быть: в те времена еще не было официальных гладиаторских игр, но многие богатые люди организовывали свои игры, известные как munera, в память о близких или в честь неких побед.

И главное, в том сне я так и не смог спасти свою любимую (кем бы она ни была – этого я уже не помнил) от поругания римлянами. Ладно уж я умру, но она-то тут при чем? И десятки тысяч других девушек. И сам город – с его людьми в первую очередь, а также с архитектурой, скульптурой, мозаиками и фресками, литературой и библиотеками…

Так что, вместо того чтобы почивать на лаврах, нужно всячески рвать эту проклятую резинку дальше – до победного конца. Да, у нас есть кое-какое оружие, но будет его намного больше. Может быть, будет и новая тактика, новые командиры. Но моим лозунгом отныне будет, как пела Юлия Чичерина (ее песня вышла аккурат перед моим переносом сюда), – «Рвать!». А особенно припев:

Свинец жалеть, конечно, придется: его мало, и надо расходовать разумно, ведь патроны здесь невосполнимы. А все остальное именно так, подумал я.

И неожиданно услышал голос Ханно:

– Задумался, сын мой?

– Да, отец.

– А то я тебя уже три раза окликал, – улыбнулся он.

– Легко сказать «нам нужно победить», отец. Нужно понять как. И главное, не ждать нападения наших врагов, а самим устроить им здесь…

Я не знал, есть ли в их верованиях ад и поймут ли они «ад на земле», да и слова такого я на латыни не знал.

Но Ханно лишь кивнул:

– Именно так. Нужно бить самим.

– Только не там, где они этого ожидают, и не так.

– Хорошо, сын мой. Давай сделаем вот что. Иди пока отдохни, а я попробую связаться с одним человеком. А может, и не с ним одним…

2. Теперь давай по стременной…

Напевая «Эх, проводи ты меня, батька, на войну», я подумал, что самым простым, наверное, будет сконструировать более совершенное седло и стремена к нему. Помнится, в одной из книг, которые я читал в детстве, стремена входили в число важнейших изобретений за всю историю человечества. Конечно, через некоторое время и враги Карфагена перейдут на стремена, но поначалу это даст нашей – да, уже нашей – коннице неоспоримое преимущество. Надо только примерно вспомнить конструкцию достаточно простого седла будущего и стремян к нему.

Меня успели познакомить с местными мастерами, и мой визит они восприняли спокойно, но не слишком были ему рады. Еще бы, пришел человек и отвлекает их от работы. Да, здесь рабство было довольно-таки мягким, но все равно, если не сделаешь свою работу, тебя могут и наказать. Так что сначала я передал старшему из них – кожевеннику по имени Боаз – пластину от Ханно, где тот писал, что то, о чем я попрошу, важнее всего остального и должно быть сделано в первую очередь, а все остальное может подождать.

Боаз два раза перечитал написанное, прежде чем поднять на меня глаза и с поклоном сказать на неплохой латыни:

– Сделаем, мой господин. Все сделаем. Если сможем.

Конечно, седло не самая простая конструкция. Помнится, у нас были не только спецы-седельщики, но и специалисты по изготовлению арчака – конструкции, на которой покоится собственно седло и к которой прикрепляются кожаные ремни, на которых, в свою очередь, висят шпоры. Мои картинки были приблизительными, но Боаз быстро сообразил, что к чему, и посмотрел на меня с уважением.

– Я так понимаю, мой господин, что секрет изготовления нужно держать в тайне, как и положено новому изобретению.

– Пока да, Боаз. Сколько времени у тебя займет подобная работа?

– Если ее правильно организовать… может, неделю; все, что нужно, у нас есть. Но это лишь в первый раз. Потом, конечно, будет намного быстрее.

– Если ты найдешь способ сделать седло лучше, я буду только благодарен.

– Я думаю, что, после того как мы его сделаем, ты его попробуешь, мой господин, и скажешь нам, что именно нужно поменять.

– Благодарю тебя, мой друг.

Посмотрел он на меня как-то странно, и я сообразил, что господа к рабам так не обращаются.

Я достал еще дощечки, на сей раз с деталями для арбалета и методом его сборки. Охотничий арбалет был у отца одного моего приятеля в Америке, и я из него пару раз пострелял, когда родителей приятеля не было дома. Потом, конечно, нас застукала его младшая сестренка, я купил ей батончиков, чтобы ее задобрить, но маленькая ябеда все равно рассказала родителям. Но это уже совсем другая история… Во всяком случае, я сумел примерно воспроизвести то, что видел, в своем блокноте, а затем перенести на дощечку.

– Это похоже на баллисту, – кивнул Боаз.

– Наверное, только оно маленькое и у нас называется «арбалет». Из него может стрелять каждый, не нужно мастерство лучника, и на малые дистанции. Если сделать его правильно, а стрелы из металла, он пробьет и доспех, и даже щит. Скобу, я думаю, лучше сделать из железа. Ложе – из дерева. Тетива должна быть весьма прочной. А стрелы – вот такие.

– Есть у нас мастер по лукам, он умеет делать хорошую тетиву. Мой господин, и это твое изобретение очень интересно. Вот только стрелы у тебя практически без оперения.

– Это для ближнего боя, максимум пятьдесят-сто шагов, может, чуть больше. Существенный минус – тетиву достаточно сложно натягивать, нужно это делать ногой, вот так. Я подумаю, как сделать поворотный механизм для натяжения тетивы, тогда этим арбалетом сможет пользоваться даже конный.

– Если ты позволишь, мой господин, мы посмотрим, что можно сделать.

– Хорошо, мой друг. А сколько это займет времени?

– Постараемся побыстрее, мой господин.

– Лучше хорошо, чем быстро, мой друг Боаз.

– Мой господин, прости меня за дерзость, но неужто у вас в стране так много чудесных вещей?

– Это у нас в прошлом, мой друг, – усмехнулся я. – Но это мы, я надеюсь, сможем сделать, а все остальное было бы для нас слишком сложно… Впрочем, я подумаю. Может, еще что-нибудь придумаю.

В следующую пару дней я занимался боем на мечах и пуническим языком, а по вечерам разговаривал с Ханно. Он был весьма благодарным слушателем и все время просил меня рассказать о чем-нибудь еще. Но я предпочитал слушать его – не только о дальних краях, но и про Карфаген, про Рим, про нумидийцев…

А потом мне принесли «земляное масло» и другие составные части будущего «карфагенского огня». Сначала я сделал маленькую плошечку этой гадости и испробовал ее, как тогда в Америке, на камне, выступавшем из моря (этот самый камень я туда сам и привез). Получилось на удивление эффектно. Ханно, который поехал со мной, пытался это всячески затушить, но, пока не прогорело, ничего у него не получилось. Я поджег вторую порцию – и, как я и читал, ее удалось погасить уксусом.

– А как ты предлагаешь использовать это изобретение? – спросил меня Ханно.

– Прямо перед выстрелом добавляешь в горшок негашеную известь и запечатываешь его, потом стреляешь им из катапульты. Горшок разбивается о вражеский корабль, «карфагенский огонь» загорается, и…

– А что, это может сработать, – кивнул мой приемный отец. – Надо бы это где-то испробовать…

– И так, чтобы об этом знало как можно меньше народу. А то, как говорится, если знают двое, знает и свинья.

Я бессовестно присвоил слова Мюллера из «Семнадцати мгновений», но Ханно расхохотался и перевел выражение на пунический.

– Надо будет запомнить. А насчет проверки… Есть тут одна бухта, в которой редко кто-то бывает, хоть она и не так далеко от города. Нужно будет подготовить пару горшков с этим «огнем» и пару доз негашеной извести – наверное, придется делать ее на месте. Возьмем катапульту и старую лодку, потренируемся, а потом выстрелим твоим горшочком. Если не попадем, вторым. Если я дам тебе горшки, ты сможешь все подготовить к завтрашнему дню?

– Смогу, Ханно.

Получилось даже лучше, чем мы думали. Там были обломки старого причала, который, по словам Ханно, использовался контрабандистами. Так что и лодка, и причал сгорели дотла, после чего Ханно даже крепко обнял меня, что обычно за ним не водилось. И мы вернулись домой триумфаторами.

А там меня ждал еще один сюрприз. Коня, которого Магон одолжил мне перед боем, он подарил мне, когда я стал членом рода. Ханно тогда еще едко заметил, что Магон получил от меня целых четыре нумидийских лошади, не говоря уже о чести дочери, так что обмен был в любом случае неравноценным. Я назвал коня Абрек, как любимого коня дедушки Захара. Сейчас Абрек стоял оседланный, и его держал за уздечку сияющий Боаз.

Я подошел к коню, протянул ему морковку – она мало чем отличалась от привычных нам, кроме того, что была белая. Тот ее схрумкал, а я поставил ногу в стремя – да, на ней уже были стремена – и вскочил в седло, а затем чуть прокатился по Бырсату.

Сделано все было на славу. Я попробовал, как в молодости, наклониться вправо и чудом не сверзился – дело было не в стремени, оно-то выдержало, а в мастерстве горе-наездника. «Ну что ж, – подумал я, – надо будет с этим поэкспериментировать». И вернулся домой – да, это теперь был мой дом, – напевая «Был посошок, теперь давай по стременной». Понятно, что ни «посошка», ни «стременной» в Карфагене никто не знал, зато стремя теперь было.

3. Наездники и наездницы

Следующие дни я каждое утро выезжал на Абреке, сначала на несколько минут, а потом и на час-полтора. Кое-какие детали седла я решил улучшить – например, сделать заднюю луку чуть повыше, добавить кожаные крылья по бокам, да и усовершенствовать подушки на спине лошади. Придумал заодно и узду получше, включая длинный поводок на случай, если упадешь с коня.

Подоспел и первый арбалет. Я сначала испытывал его в саду – там было мертвое дерево, на котором я ножом вырезал мишень. По результатам испытаний была изготовлена вторая модель, с поворотной ручкой натяжения тетивы. Я решил испробовать ее верхом, и результат меня очень даже порадовал. Оставалось испытать его в более или менее походных условиях.

Для этого я выехал из города и поехал на участок, где когда-то захоронил Ваню. Там уже жила новая крестьянская семья – тоже из рабов Ханно. Меня они знали – мы с Ханно их уже навестили, когда я доставил туда новый крест для Вани. Я привез с собой кое-какой еды, и, после того как я пострелял с коня, мы с ними неплохо пообедали. Здесь, такое у меня сложилось впечатление, даже рабы жили лучше, чем в том же Риме, хотя, конечно, в столице нашего врага я не бывал. Точнее, бывал, но в далеком будущем…

На прощание я решил оставить им один арбалет – самую первую модель – и несколько стрел к нему. Против римского войска это вряд ли поможет, но если прибудут нумидийцы, то вполне. И отбыл, сопровождаемый низкими поклонами.

В первые два периметра стен я въехал без всяких вопросов, там лишь проверили, что я не вез с собой никаких товаров (оставшийся у меня арбалет они таковым не посчитали). Зато в третьем у меня потребовали право на въезд в город, и я вспомнил, что хотел взять с собой ту самую пластину, удостоверяющую мою личность, но забыл. В конце концов меня пропустили, когда я упомянул Ханно и Магона, но я слышал, как они ворчали мне вслед: мол, понаехали всякие варвары.

А в Бырсат меня наотрез отказались пускать: мол, а ты кто такой? Здесь имена Ханно и Магона из рода Бодонов ничего не дали: мол, ты, чужеземец, где-то про них слышал, а теперь мы должны тебя пускать? Пошел отсюда, пока мы тебя плетью не огрели!

К счастью, в это время подъехал один из воинов Магона, вспомнил меня по бою у порта, и стражники меня пропустили с недовольными минами на лицах. Он же мне сказал:

– Ты всегда можешь сказать, что у тебя дело к шофетам: тогда тебя обязаны пустить в Бырсат.

После этого я по совету Ханно сделал в канцелярии Совета копию своего удостоверения, чтобы не терять оригинал, а на своей хламиде попросил пришить для нее карман. Оказалось, что карманы здесь тоже еще не изобрели, и мой приемный отец, узнав о моей придумке, решил начать шить одежду с карманами – авось окупится.

Интересно, что здесь было что-то вроде системы патентов: изобретения регистрировались в канцелярии Совета, и автору их полагалось выплачивать пусть небольшие, но деньги за использование его идей – за этим строго следили местные гильдии, а семья Магона состояла практически во всех, так как у них были соответствующие мастера. Ханно зарегистрировал на мое имя – и на имя рода – не только карманы, но и конструкцию седла, новую уздечку, стремена, арбалет и конструкцию его перезарядки. И да, «карфагенский огонь».

Я оговорил, что денег за использование всего этого для обороны города до окончания войны не возьму, разве что для взаиморасчетов, если кто-нибудь потребует подобные отчисления у нас. На что Ханно резонно возразил, что карманы будут нашивать многие, и не только для воинов, так что они пусть платят; то же и про тех, кто делает седла на продажу. Я согласился.

А на следующий день я решил дать Абреку денек отдохнуть. В лавке недалеко от дома я купил четыре кувшина вина на деньги, полученные мною от Ханно в счет будущих отчислений: два самого лучшего, один для нас с Ханно, один для Магона и его семьи и два чуть подешевле, но все равно хорошего (я его сначала попробовал). То, что чуть подешевле, я подарил Боазу: «Для тебя и других мастеров». У него чуть глаза на лоб не вылезли. Он мне начал говорить, что, мол, «не положено, мы же рабы» и что ежедневную порцию вина им выдают. На что я сказал, что приятно наградить за честный труд и что он меня обидит, если не выпьет сам за мое здоровье и не позволит выпить другим мастерам. За чье-то здоровье здесь не пили, но Боаз не решился переспрашивать, а с низким поклоном забрал кувшины.

Я же решил денек отдохнуть, а заодно и попробовать вспомнить что-нибудь еще. Ведь пока что боевые действия практически прекратились, хоть я и твердил Ханно, что ни в коем случае нельзя «почивать на лаврах» после боя в порту. Тот однажды обмолвился, что, видите ли, старейшины все еще считают, что нужно мириться с римлянами, и тех, кто за активные боевые действия, единицы. Но вновь пообещал познакомить меня с некими «интересными людьми».

Однако не успел я прилечь на деревянной кушетке, как меня окликнул мелодичный голос:

– Здравствуй, Никола!

Я вскочил на ноги и увидел Мариам. До этого случая я лицезрел ее лишь тогда, когда меня приглашали на совместные трапезы, что было всего-то три-четыре раза. Конечно, два раза ко мне приходила Танит, сказав, что от Мариам, и оба раза мы провели ночь в одной постели, но не более того. После ее второго визита я даже напевал Высоцкого: «Ну а что другое если, мы стесняемся при ём».

– Здравствуй, Мариам, – сказал я с поклоном. – Рад тебя видеть.

– И я рада, Никола. Я бы приходила почаще, но папа с мамой мне это запретили. А сейчас я получила у них разрешение посмотреть на твою… сыделат.

Да, я не знал, как именно назвать «седло» в этой реальности. Я даже знал, как оно будет по-арамейски – «сарга», но здешний эквивалент – «сыргат» – означал тряпку, которую здесь клали на спину лошади. А я изобрел нечто новое. И взял русское название, сделав его женского рода вместо среднего, которого в пуническом не было, и добавив окончание «т».

– Конечно, Мариам.

И я провел ее к Абреку, который сегодня отдыхал. Тот ее узнал, радостно схрумкал белую морковку, которую ему протянула девушка, и я его оседлал. Конечно, в средневековой Европе женщины катались в «женском седле», но здесь ничего даже близкого не было: все ездили одинаково, и не в седле, а на сыргате.

Я показал Мариам, как пользоваться стременем, но все равно помог ей сесть на коня, и, хоть я старательно и не смотрел на то, что было у нее под столой, все равно увидел что-то белое, и, хотя это было вполне невинно, мне пришлось совершить усилие над собой, чтобы не возбудиться. Позже я узнал, что свободные женщины в Карфагене, кроме самых бедных, носили обычно нечто вроде полотенца, обвиваемого вокруг чресел: те, кто побогаче, шелковые, те, что победнее, льняные; а в «те дни» туда добавлялись старые тряпки.

Но как бы то ни было, Мариам ничего не заметила и, как только села, неожиданно полетела вскачь на Абреке. А я забрался, как сумел, на кобылу, стоявшую рядом (ее, как мне сказали, звали Лела, что означало «ночь»; интересно, что по-арабски это звучит почти так же – «лейла»), и поскакал за ней. Конечно, ехать на неоседланной лошади, да еще и без узды, было для меня удовольствием, как говорится, ниже среднего.

Когда я выехал из ворот поместья Бодонов, Мариам нигде не было видно, но мне показалось, что я слышал копыта чуть правее, по направлению к Неферским воротам. Я, естественно, за ней, хотя, конечно, Абрек был намного быстрее Лелы, а еще я ехал вообще без всякого седла, даже без здешнего сыргата. Я еще подумал, что одно неверное движение – и мне больше не придется сдерживать себя при визитах Танит по, так сказать, сугубо анатомическим причинам.

Я даже не подумал, что у меня с собой нет пластины, удостоверяющей мою личность, да и одет я был в камуфляжную куртку, футболку и шорты из будущего.

На футболке был изображен человек в форме восемнадцатого века, а под ним надпись – название моей школы и Patriots («Патриоты»). Так именовались те, кто воевал против англичан во время американской Войны за независимость, и так же называлась и наша школьная команда. Будь у меня хоть пять минут, я бы переоделся в свой «выходной» костюм, но в голове была лишь одна мысль: уже вечер, и если в Бырсате вряд ли что-нибудь случится с одинокой девушкой, то в городе всякое может быть.

Звук копыт все удалялся, но я ехал со скоростью, на которую только и была способна бедная Лела. У храма Мелкарта (да, того самого, где я тогда заблудился) я на сей раз повернул к внешнему порту. Район здесь выглядел намного хуже, чем по Неферской дороге, и я молил Бога, чтобы с девушкой все было в порядке.

Неожиданно я увидел Абрека, который плелся наверх по дороге без наездницы. Я поскорее пересел на него и поскакал дальше, ведя Лелу в поводу. И через минуту я услышал крик из какого-то переулочка.

Соскочив с Абрека, я крикнул:

– Стой!

Времени привязать ни его, ни Лелу у меня не было; а вот оружие – арбалет – у меня был, как оказалось, приторочен к седлу. Схватив его и небольшой футляр со стрелами, я побежал на голос.

И вновь четверо ублюдков старались сорвать одежду с Мариам, но на сей раз они были, судя по всему, местными. Я подстрелил сначала того, который пытался пристроиться между ее ног, и смог в рекордные сроки перезарядиться, подбегая. Второму я целился в область сердца, но попал в глаз. Вот только остальные двое побежали ко мне, а времени натянуть тетиву у меня попросту не оставалось. Эх, где мой автомат…

Я чуть не споткнулся о какую-то железку и увидел, что это был короткий меч одного из тех, кого я уже завалил. Ну что ж, это, конечно, не шашка, но все же, все же…

Один из них попытался достать меня таким же мечом, но я отбил его выпад, а затем ударил его по глазам. Не убил, но, полагаю, это было малоприятно. Последний бросил оружие и побежал.

Я не стал за ним гнаться и вместо этого подбежал к Мариам. Ее платье вновь было порвано, и я схватил ее на руки и побежал к нашим «средствам передвижения». К счастью, они еще были на месте. Какой-то мужик пытался схватить Абрека и при мне получил копытом по голове, а когда подбежал я с окровавленным мечом, предпочел спешно покинуть поле боя. Я накинул на Мариам свою куртку, посадил девушку на Абрека, сам сел на бедную Лелу, и мы поплелись наверх, к входу в Бырсат.

4. Римский шпион

По дороге я спросил у Маши:

– Что случилось, милая?

– Я… спустилась с Абрека, чтобы… – Тут она употребила слово, которого я не знал, и, когда я посмотрел на нее с вопросом, показала себе между ног. – И отошла к канаве.

Действительно, если в Верхнем городе и в приличных районах были общественные туалеты, то в более бедных районах я не раз и не два лицезрел, как люди справляли малую нужду в кюветах вдоль дороги, причем и мужчины, и женщины – здесь это не считалось предосудительным. Большую же нужду, как мне объяснили, даже здесь нужно было справлять в специально отведенных местах.

– А они на меня навалились и схватили. Абрек убежал, а я сопротивлялась, сколько могла.

– Больше по вечерам не выезжай из Бырсата одна.

– Хо… хорошо, милый.

Одного этого слова «милый» мне хватило для счастья, хотя я понимал, что никаких чувств ко мне у нее не было и быть не могло.

На въезде в Бырсат нас окрикнули:

– Кто едет?

– Мариам и Никола из рода Бодонов, – сказал я.

– Ты бы хоть правильно говорить научился, чужеземец. Хватайте их. А девка-то ничего; хоть и в рванье, но платьице недешевое.

– Я Мариам из рода Бодонов, дочь Магона. Требую немедленно послать за моим отцом или моим дедом, старейшиной Ханно из рода Бодонов, – твердым голосом произнесла Мариам.

– Гляди ты, эта вроде из Карт-Хадашта. Ну что ж, кто-нибудь, сгоняйте к дому Магона, узнайте, правда ли это его дочь и что она делает в обществе этого. – И он показал на меня.

– Я гражданин Карт-Хадашта, принятый в род Бодонов, – сказал я.

– А вот это пусть начальник решает. Харбал, отведи его к нему. А ты, – и он показал на Мариам, которая порывалась встать, – посиди пока здесь.

Начальник мне сразу не понравился: толстый, со спесивым выражением на свинячьей физиономии. Он чем-то напомнил мне прапорщика из части, где я служил срочную, разве что одет был не в пятнистую камуфляжку, а в бархатный плащ поверх недешевой хламиды.

Посмотрев на меня, он неожиданно спросил на ломаной латыни:

– Ты кто и откуда?

– Никола из рода Бодонов, – ответил я.

Тот мерзко осклабился и процедил:

– Этот – римский… – Я не понял слова, но понял, что имелось в виду «шпион». – Взять его!

– Я не римлянин, – ответил я.

– Не ври. Ты одет не по-нашему, говоришь на языке врага, а на одежде у тебя латинские буквы.

– Неужто ты думаешь, что римлянин был бы столь глуп, чтобы…

– Заткнись! – заорал тот. – Покажите ему, ребята!

Меня схватили двое мордоворотов, заломили руки и потащили в соседнее приземистое здание. Я не сопротивлялся – зачем? Эти только обрадуются. А мне хотелось выйти отсюда без особых телесных повреждений. В том, что я выйду, я был вполне уверен: Мариам никто держать не рискнет, а Ханно меня вытащит.

Мою тушку протащили по каким-то коридорам, и я оказался в комнате, где при тусклом свете масляной лампы смог разглядеть каменные плиты пола с бурыми пятнами, квадратное отверстие посередине примерно метр пятьдесят на метр пятьдесят, закрытое крепкой решеткой, а рядом к железным штырям была привязана свернутая веревочная лестница. Что было под решеткой, видно не было – было слишком темно. Все это очень напомнило мне Мамертинскую тюрьму в Риме, в которой некогда содержался святой апостол Петр и которую мы с родителями посетили незадолго до возвращения в Россию. Разве что там не сохранились ни решетки, ни лестницы.

Один из сопровождающих откинул в сторону решетку; замка там не было, а имелся лишь металлический прут, не позволявший открыть ее снизу. Затем он поставил масляную лампу в небольшую нишу в стене и кивнул напарнику. Пусть я и не сопротивлялся, но меня повалили на плиты и начали бить. Я сначала попытался инстинктивно прикрыться левой рукой и получил такой удар по ней, что она повисла как плеть. А меня били дальше. По ребрам, по ногам, куда угодно, только не по лицу и не по голове: наверное, хотели сохранить товарный вид – то ли для того, кто будет допрашивать шпиона, то ли для суда.

Наконец-то они натешились, подняли меня, как куль, и сбросили через люк. Я каким-то чудом сумел сгруппироваться и вроде ничего не сломал, но все же ударился коленом, которое тоже сильно заболело. Решетку над моей головой, судя по скрежету, заперли тем же штырем, после чего один из моих мучителей сказал что-то (я разобрал лишь «руми» – «римлянин») и с хохотом справил на меня малую нужду через эту самую решетку. Затем они ушли, и я оказался в полной темноте.

В это время года дни были еще довольно-таки теплые, а ночи холодные. И еще я был мокрым от мочи этого ублюдка. Все тело болело, а еще страшно хотелось пить. Есть, как ни странно, не хотелось, хотя я и ускакал незадолго до ужина. Я попытался хотя бы заснуть, но сон не шел. И я молился, чтобы хотя бы с Мариам все было нормально.

Через час или два – точно я сказать не могу – над моей головой вновь забрезжил свет, а затем решетку отперли и спустили лестницу.

Я приготовился к худшему, но чей-то голос весьма участливо произнес:

– Мой господин, произошла страшная ошибка! Прошу вас, поднимайтесь наверх!

Я попытался привстать – и не смог, лишь застонал. Похоже, эти сволочи мне что-то повредили. Тогда один за другим в мою темницу спустились двое, бережно привязали меня к чему-то вроде носилок и подняли наверх – головой вверх, иначе я бы не пролез через люк. А после так же бережно куда-то понесли.

Я открыл глаза и неожиданно увидел, как навстречу мне ведут начальника стражи, а за ним обоих, кто надо мною глумился. Начальник попытался броситься передо мной на колени, но его потащили дальше, и я услышал три раза звук падения чего-то большого – похоже, они оказались там, где только что находился я. Ну что ж, как говорят в Америке, пусть попробуют свое же лекарство на вкус.

Меня принесли в комнату, где горело сразу несколько масляных ламп и было хоть что-то видно. На лавочке сидели Ханно и какой-то человек помоложе в богатом доспехе.

Увидев меня, Ханно сказал:

– Спасибо, сын мой, что ты вновь спас мою глупую внучку. Что они с тобой сделали?

Я попытался открыть рот, но закашлялся от боли, и тот, второй, сказал вместо меня:

– Избили, а еще один из стражников на него помочился. На гражданина Карт-Хадашта и члена нашего рода! На человека, которого похвалил сам Совет старейшин!

Ханно спохватился:

– Сын мой, познакомься. Это Паннебал. Мой племянник, сын моей сестры. Его только вчера назначили начальником стражи Бырсата, и тут сразу такое.

– Прости нас, Никола, – сказал Паннебал. – Я только недавно получил место начальника стражи и еще не разобрался, что за люди в ней служат. Все, кто так с тобой поступил, будут сурово наказаны. И я заменю их людьми, бывшими под моим началом и раньше.

– Рад с вами познакомиться, – улыбнулся я, как сумел, и повернулся к своему приемному отцу: – Как Мариам?

– Уже, наверное, дома. Все время спрашивала о тебе.

– А… все остальное?

– Абрека с Лелой увели в конюшню. Седло твое в порядке, а вот твой арбалет эти идиоты разломали. Подумали, что это что-то римское.

– Жаль, – с трудом поговорил я. – Ладно, Боаз еще сделает.

Боаз и его люди уже работали над новыми арбалетами, улучшенной конструкции. А еще я внедрил у них что-то вроде конвейера – теперь каждую деталь делает один человек или одна команда. Боаз сначала удивился, а потом пришел ко мне и очень за это благодарил, а я распечатал очередной кувшин с вином, выпил с ним по стаканчику и отдал остальное вино для других мастеров.

– Так что мы сейчас поедем домой. Только сначала тебя помоют, переоденут и осмотрят. Рупе!

Я думал, что так кого-то звали, но Ханно пояснил, что это означает «врач». Вошел человек лет, наверное, сорока, с двумя ассистентами, которые несли инструменты и масляную лампу побольше.

Ассистенты меня раздели, после чего врач осмотрел меня и сказал:

– Левая рука, к счастью, не сломана, но очень сильно ушиблена. Правое колено повреждено. Сломаны два ребра. Много… – Я не понял слова, но, наверное, он имел в виду синяки. – Но вылечим все. Будешь таким же красивым, как раньше, – улыбнулся он мне. – И то, что они на тебя… – я опять не знал слова, но сообразил, что он имел в виду «помочились», – это, как ни странно, хорошо: раны заживают быстрее.

– Спасибо, доктор.

Ребра доктор забинтовал тряпками, а колено и некоторые другие места бережно помазал какими-то не очень хорошо пахнущими мазями и перевязал, пообещав навестить меня завтра – все проверить. Затем его ассистенты одели меня во все чистое. Мою одежду хотели выбросить, но я попросил попробовать ее отстирать – все-таки память о той, будущей, жизни.

И меня отнесли на носилках домой, в мою комнату, где меня уже ждала Танит.

– Хозяйка поручила мне позаботиться о тебе, – строго сказала она.

– Милая, я сейчас вообще ни на что не годен, – ответил я.

– А я не об этом. Я буду заботиться о больном. Мариам хотела прийти сама, да ей родители не разрешили. Вот, я принесла тебе поесть и попить.

Я не возражал. То, что она принесла, было вкусно, вот только я не мог есть сам – моя сиделка меня кормила и подносила чашу с вином. Затем она аккуратно сняла с меня одежду, проверила руку и колено, затем, несмотря на мои протесты, помогла мне справить естественные нужды, сбегав за глиняным горшком. Потом она уложила меня в постель и бережно накрыла покрывалом и откуда-то взятым шерстяным одеялом. И когда ее руки на секунду задержались там, где, в общем, было необязательно, я ничего не сказал.

Сама же она легла на краю кровати, подальше от меня, наказав мне спать и присовокупив, что сразу проснется, если мне что-нибудь будет нужно. Я боялся, что после пережитого за последний день не засну, но отрубился сразу, провалившись в глубокий сон без сновидений.

5. Рвем дальше…

На следующее утро я проснулся, когда мне показалось, что рядом кто-то всхлипывает. Я чуточку приоткрыл глаза и увидел, как Мариам и Танит, приоткрыв мое одеяло, в обнимку беззвучно плачут. Я сделал вид, что все еще сплю – вряд ли это зрелище было предназначено для моих глаз, – и на самом деле заснул, а когда проснулся, рядом была одна лишь Танит.

Я подумал, что мне это приснилось, но Танит сказала:

– Кола, Мариам была, но ты еще спал. И ушла – не хотела, чтобы родители узнали, что она была у тебя.

– Танит, я не понимаю. Я же не в состоянии…

– Ты это знаешь, и я это знаю, увы… – И она горько усмехнулась. – Но они-то этого не знают…

– Тогда скажи ей, что пусть не рискует. Еще увидимся.

В тот день все тело адски ломило, а на третий наметился перелом: ребра все еще болели, но рука пошла на поправку, да и хорошо перевязанное колено стало относительно функциональным. Мариам на сей раз действительно либо не пришла, либо я спал, когда она здесь была.

Доктор навещал меня каждый день и проверял мои раны – как ни странно, они потихоньку заживали. А я подумал, что неплохо бы наладить производство спирта – для начала медицинского, ведь тогда можно было не заморачиваться с двойной перегонкой. И нарисовал для Боаза схему самогонного аппарата. Что-что, а его конструкцию я помнил хорошо: был такой у дедушки Захара в сарае, и, когда я его там обнаружил, да еще и в процессе производства, дедушка сначала сказал, что рано мне об этом знать. А потом плюнул и все мне рассказал и показал, взяв с меня слово не пить спиртное до шестнадцати лет.

Увы, я нарушил свое слово в Америке: там, хоть легально я мог пить лишь с двадцати одного года, кто-то из друзей регулярно доставал алкоголь и приносил его на вечеринки. Наши родители думали, наверное, что в гостях мы занимаемся спортом и играем в разнообразные игры. Мы действительно это делали, но после ужина время от времени кто-то открывал бутылку дешевого кошерного приторно-сладкого вина типа «Манишевиц» или «Могендовид 20/20» (евреев среди моих друзей было немного, просто эти вина были самыми дешевыми), а то и водки «Попов» (гадость, кстати, страшная), и мы все опустошали. Однажды мама почувствовала запах спирта, и меня наказали месячным запретом ходить по гостям или принимать таковых в доме, а вскоре после этого мы уехали обратно в Россию.

Зато теперь я нарисовал все составные части и отдал чертежи Боазу. Забегая вперед, скажу, что сначала возник вопрос, как именно сделать длинную узкую медную трубочку, да еще и закрученную в спираль, но общими усилиями змеевик был создан, а потом мы получили первый спирт. Для питья он подходил мало, слишком велико было содержание сивушных масел, а для обработки ран – самое оно. Тогда же я продемонстрировал врачу эффект дезинфекции алкоголем.

После этого мое очередное «изобретение» также было зарегистрировано, и вновь полился ручеек серебра от врачей, которые пользовали гражданских лиц; от отчислений от алкоголя, поставляемого военным врачам, я, естественно, отказался «до конца войны». Позже мы начали фильтровать содержимое через древесный уголь и вновь его перегонять и получили питьевой алкоголь…

Но все это было лишь потом. А сейчас я, опираясь на палочку, с трудом спустился на первый этаж и пришел к Ханно.

Тот, посмотрев на меня, сказал:

– Сын мой, а тебе не рано вставать с постели?

– Отец, если бы мы жили в мирное время, тогда да, я бы еще полежал. А сейчас я не хочу терять времени на болезнь. Римляне же не будут ждать…

А про себя добавил: «Нужно рвать ту самую андерсоновскую резинку дальше, чтобы не случилось то, что я видел в том страшном сне».

Ханно посмотрел на меня и сказал:

– Сын мой, я обещал познакомить тебя с человеком, который сможет помочь нам в этом деле. Завтра я приглашу сразу двух таких людей. Надеюсь, вы найдете общий язык.

На следующий день у Ханно в столовой сидели сам хозяин, Магон и двое незнакомых мне мужчин средних лет. Прислуживал один лишь Кайо. У меня сложилось впечатление, что мой приемный отец не хотел, чтобы кто-либо лишний узнал о содержании нашей беседы.

– Познакомьтесь, друзья мои, – сказал он, обращаясь к гостям. – Это мой приемный сын, Никола из далекой Руссии, который отличился в битве в порту.

Оба гостя приложили правую руку к сердцу.

– А это Хаспар Баркат, сын Ганнибала, и Адхербал Баркат, потомок того самого адмирала Адхербала, который победил римлян при Дрепане во время самой первой войны с римлянами. Именно Адхербал командовал небольшой эскадрой, которая уничтожила римский флот на Тунесской лагуне. А про Хаспара и его подвиги я тебе уже рассказывал.

Теперь уже я приложил руку к сердцу, причем абсолютно искренне. Эти люди были как бы вне системы, но они уже показали себя. И именно такие, как они, смогут помочь нам и дальше рвать проклятую резинку.

6. Планов громадье

Ханно продолжил:

– Я предложил Совету старейшин создать под началом Хаспара конный отряд, вооруженный в том числе и твоими арбалетами, а также, как ты предлагал, короткими изогнутыми мечами и длинными пиками.

– Да, Ханно рассказал мне про твои сытрем, – кивнул Хаспар. – И про то, что с их помощью можно драться совсем по-другому – сидя верхом.

«Сытрем» я назвал стремя: не было такого слова в пуническом, а также любом другом языке этого времени, кроме, кажется, китайского – у них, насколько я помнил, уже было некое подобие стремени, но лишь с одной стороны, чтобы было легче взбираться на лошадь. Так что я, не мудрствуя лукаво, взял русское слово, сократил его до «стрм», и получилось при прочтении «сытрем».

– Я могу продемонстрировать вам кое-что из техники боя на коротких саблях.

– А как твои увечья? – спросил Ханно.

– Заживают потихоньку. Ребрам это, конечно, не очень понравится, но хуже, думаю, не будет. А правая рука у меня в порядке. И колено тоже потихоньку заживает.

– Тогда хорошо. – И он перевел мои слова на пунический. Я уже практически все понимал.

Хаспар чуть подумал и сказал:

– Тогда давайте послезавтра. Я возьму с собой несколько своих людей.

Ханно хотел перевести, но я дал ему знак – мол, я понял – и сказал на пуническом:

– Хорошо, так и сделаем.

Ханно улыбнулся – мол, уже лучше – и продолжил на латыни:

– А Адхербалу интересны твои идеи с «карфагенским огнем».

– Это я могу показать хоть сейчас. Но для этого лучше поехать туда, где мы его проверяли. А то можно и город спалить… И вот что еще. Есть у меня приспособление, которое может бросить нечто, что намного более совершенно, чем горшок с огнем. Но для него мало зарядов, и я хочу им воспользоваться лишь в крайнем случае. У нас это называется «миномет».

Ханно перевел, и Адхербал улыбнулся:

– Мномет. Интересное название. И что эта твоя мномет может?

Я усмехнулся про себя – почти все, что кончается на «т», для местных женского рода – и сказал, вновь перейдя на латынь:

– Если против войск, то она поубивает и ранит всех вокруг места, где упадет ее снаряд. – Я не знал, как сказать «снаряд», и сказал «камень», но меня поняли. – А если против корабля и она попадет на палубу, то сделает то же со всеми, кто на палубе, и, возможно, потопит либо этот корабль, либо те, что рядом. Но я не знаю, как этим стрелять с корабля. Легче делать это с берега, особенно высокого.

Адхербал кивнул.

– Тогда приеду завтра, и ты нас научишь пользоваться «огнем». А про твою мномет… Ты не можешь заменить камни для нее?

– Увы, – развел я руками.

– Тогда лучше подождем, пока не появится возможность испытать ее в деле.

– Хорошо. А пока позвольте вас угостить.

Я распечатал принесенный кувшин очень хорошего вина – торговец меня уже знал и больше не пытался подсунуть мне, образно говоря, «Запор» по цене «Мерина». А отчисления кое-какие уже приходили, так что денег теперь хватало. Часть вина я перелил в пустую тару, долил воды и разлил смесь по стоявшим на столе глиняным кружкам – именно так его здесь употребляли.

Подняв свою кружку, я провозгласил (это я уже мог сказать на местном наречии):

– Выпьем же за нашу победу!

Магон и Ханно были знакомы с этим моим нововведением, а гости удивились, но последовали моему примеру – подняли кружки и бережно сдвинули их, а затем каждый сделал немаленький глоток.

А после Хаспар сказал:

– Никогда не слышал про такой обычай.

– Это с моей родины, из России.

– Мне нравится… – Адхербал с улыбкой кивнул.

Да, похоже, скоро тосты войдут здесь в моду.

И я на всякий случай провозгласил второй тост:

– За здоровье всех присутствующих! – И, подготовив и разлив остатки вина из кувшина, встал и дополнил третьим: – И за прекрасных дам!

– А зачем ты встал? – спросил удивленно Магон.

– У нас за женщин всегда пьют стоя.

Остаток вечера прошел, как говорится, в непринужденной дружеской беседе. И лишь в конце, когда гости попрощались и разошлись, Магон повернулся ко мне и сказал:

– Моя дочь просит разрешить ей выйти за тебя замуж. Мы с Аштарот раньше были против, но теперь решили дать свое согласие. Если ты, конечно, этого хочешь.

– Конечно хочу! Только я вроде член семьи. Это не будет препятствием?

– Если бы ты был ее родным или двоюродным братом, это было бы невозможно. Для троюродных нужно разрешение жрицы из храма Аштарот. Но для усыновленных, если они не родственники по крови, никаких ограничений нет.

Я встал на колени и попросил:

– Позвольте мне попросить вас о разрешении взять вашу дочь в жены!

Магон удивился:

– Никогда не видел, чтобы так просили о согласии на брак дочери.

– Так это делают на моей русской родине.

– А что же ты не спрашиваешь про приданое? У нас первый вопрос задали бы именно про это.

– А мне приданого не нужно, мне нужна Мариам. А деньги я как-нибудь заработаю своими изобретениями.

– Странные вы, руси. Ну уж нет. Чтобы наша дочь да была бесприданницей… Сделаем так. Через три дня мы устроим прием у нас дома, на котором ты вновь формально попросишь ее руки. И тогда ты получишь наше согласие. А также мы сообщим о приданом.

7. А олени лучше

Сказать, что я боялся перед нашими испытаниями «карфагенского огня», – это ничего не сказать. Но глаза боятся, а руки делают. И в ту самую бухточку мы отправились с катапультой, установленной на повозке, шестью горшками с моей адской смесью и шестью подготовленными в то утро дозами негашеной извести. Вообще-то хватило бы двух, ведь мы собирались сжечь две старые лодки, которые люди Адхербала загодя поставили на якорь в некотором отдалении от берега, но что, если мы пару раз промахнемся? «Лишними эти шесть никак не будут», – подумал я. И если бы я знал, как был прав…

До бухты мы доехали за полчаса, если верить моим часам. (Пока они работали, пусть и по сирийскому времени, но что будет, когда батарейка сядет? А механических у меня не было, да и эти я берег, как мог.) Обе лодки, как и было обещано, стояли на якоре в некотором отдалении от берега. Люди Адхербала сначала взяли горшки с водой, по размеру и весу примерно соответствующие боевым, и сделали пару выстрелов по одной из лодок. Со второго раза, должен сказать, попали, причем (такое у меня сложилось впечатление) прямо по центру. После этого они выстрелили по второй лодке – и опять попадание! Я зааплодировал. Они странно на меня посмотрели: здесь хлопать в ладоши не принято…

– Мастера! – сказал я на пуническом, и они заулыбались.

Я взял один из кувшинов с зельем, начал его откупоривать, чтобы добавить в него извести. И тут из-за мыса показалась римская галера, затем еще и еще…

«Ну что ж, – сказал я про себя, – полигонные испытания – это хорошо, а олени, тьфу, полевые испытания – лучше». И посмотрел на Атарбала – так звали командира катапультной команды:

– Угостим наших друзей?

Тот расплылся в улыбке:

– Пусть подойдут чуть поближе… Давай!

Я привычным уже движением – зря, что ли, столько раз его репетировал, пусть с водой и песком – забросил дозу извести в горшок и закрыл его. Через пару секунд он полетел – и попал прямо по первой галере.

Зрелище, скажу вам, было страшное – и завораживающее. На борту галеры расцвел огненный цветок, и через несколько секунд уже казалось, что все вокруг пылает. Те, кто был на палубе, прыгали в воду, часто в горящей одежде. Мне на секунду стало жаль тех, кто был в трюме. Но времени горевать о них не было, тем более что мне вспомнились сцены, увиденные во сне, когда по всему городу в огне гибли тысячи и десятки тысяч мирных карфагенян, часто после того, как римляне вдоволь над ними поглумились.

Тем временем уже летел второй горшок – по второй галере.

Всего галер оказалось пять, и, надо отдать должное мастерству катапультистов, пять из шести горшков попали в цель, и шансов спастись у римлян не осталось. Не знаю, умели ли они плавать, но вода в этих местах зимой достаточно холодная. Впрочем, Адхербал велел спустить лодку, и вскоре на берег доставили одного полуживого римлянина, одетого как павлин – явно важная особа. Допрашивать его доверили мне: я лучше всех говорил на латыни.

– Кто ты? – спросил он с ужасом, увидев меня.

– Твоя смерть, – усмехнулся я. – Или твоя жизнь, если будешь хорошим мальчиком и все нам расскажешь.

– Ты не карфагенянин, – сказал он. – Хорошо говоришь на нашем языке, но не так, как они. И не похож на них. Германец? Или галл?

– А это уже не твое дело. Итак, как тебя зовут?

Тот чуть задумался, и я ему сказал:

– Ты знаешь, жизнь лучше смерти. Особенно позорной, на кресте.

– Но я слышал, что в Карфагене так не казнят.

– А мы специально для нашего дорогого гостя организуем.

– А если я все вам расскажу?

– Посидишь в темнице. Если все окажется так, как ты сказал, заработаешь жизнь.

– И буду продан в рабство.

– Это не мне решать, но даже это лучше, чем мучительная смерть.

– Ладно. Я сотник, зовут меня Квинт Фабий Максим Веррукос.

– Не потомок ли ты Квинта Фабия Максима Веррукоса Кунктатора, который обманом захватил Тарентум?

– Это был мой дед. И не обманом, а хитростью, а это почетно.

– Если тебе угодно, пусть будет хитростью. Итак, что вы здесь делали?

– Консул решил, что Утика слишком далеко от Карфагена.

– Маний Манилий?

– Он самый. А эту бухту нам назвал некий шпион. Он же передал нам лоцию для того, чтобы пройти в эту гавань.

– И что за шпион такой?

– Знаю лишь, что зовут его Гамилькар и он командует у вас отрядом кавалерии. Не у вас, – поправился он, – а у них, в Карфагене.

– У нас, – поправил его я и перевел это на пунический.

– Вот, значит, как, – кивнул Адхербал. – Жаль, хороший он командир, хотя мне давно казалось, что с ним что-то не так. Кстати, это дядя начальника охраны, который приказал тебя избить. Вот только с дядей будет трудно бороться: у него множество сторонников в Совете старейшин, а отец его сидит в первом ряду.

В первом ряду, как мне уже было известно, сидели самые именитые члены Совета.

Я кивнул, и Адхербал добавил:

– Его отец, как мне рассказали, даже добился, чтобы его внука выпустили в обмен на то, что тот будет служить у дяди в отряде. Продолжай!

Но ничего такого уж важного этот самый Квинт Фабий рассказать нам больше не смог.

Адхербал подумал и сказал:

– Ты обещал ему жизнь? Хорошо, пусть. Поживет пока у меня в Бырсате – есть у нас своя тюрьма, которой давно уже никто не пользовался. И если все подтвердится, то после войны мы его продадим. А если нет, то казним.

На следующий день мне вновь пришлось идти в Совет за очередной «похвалой». На сей раз она сопровождалась тысячей сребреников – не так чтобы много, а все равно приятно. Хватит и на вино, и на ингредиенты для моих «изобретений», и еще останется, ведь хозяева отказываются от каких-либо денег за кров и питание.

8. Начало большого пути

Мы с моими новыми соратниками, а также Ханно и Магон провели в тот же вечер негласный военный совет. Они согласились с моим доводом, что римляне рано или поздно попробуют вернуться в эту бухту, и было решено оставить на позициях катапультистов. Кроме того, Магон поставил там часть своих ребят для отражения возможной атаки с суши и посты на тропах, туда ведущих, а также на гребне, окаймляющем бухту. Я же передал им почти все горшки с изготовленным зельем. Хаспар и Адхербал пообещали привлечь своих мастеров. Они же озаботились и подготовкой «взрывателей» – доз извести. Я пообещал не брать никаких денег во время войны, а они – полную секретность.

Следующим номером программы была демонстрация сабельного искусства. Мои ребра все еще болели, но, когда мне их перевязала Танит – она наловчилась это делать под моим чутким руководством, – я решил, что сдюжу. Сабель пока еще не было: Боаз с ребятами сделали первый экземпляр по моему описанию, но он оказался неправильно сбалансирован и пошел на переплавку, а второй еще не был готов. Поэтому я взял короткий римский меч – гладиус. То же было и с пикой – тут я использовал пехотное копье.

Тем не менее кое-что я смог показать, и Хаспар просто кивнул:

– Ну что ж, есть чему поучиться, мой друг Никола. Это открывает совсем новые возможности для конницы. В любом случае ты сделал великое дело.

– Не я, на таких «сыделат» и с такими «сытрем» ездят у меня на родине.

– Без тебя мы о них не узнали бы. Сколько времени нужно, чтобы сделать некоторое количество этих сыделат и сытрем?

– Люди Ханно делают теперь три «сыделат» с «сытрем» за день, и их изготовлено уже около двух десятков. Если найти других мастеров, то, полагаю, можно их изготавливать намного быстрее. И, как и в случае с «карфагенским огнем», я не буду брать отчисления за все, что делается для нашей победы.

Хаспар неожиданно обнял меня.

– Хорошо, я найду тебе мастеров. И, поверь мне, Карт-Хадашт и все мы будем в неоплатном долгу перед тобой. А можно будет уже сейчас забрать эти двадцать сыделат?

– Конечно, для этого я их и сделал.

В следующие дни я совершенствовал свои задумки, как мог, и пытался вспомнить, что бы мне еще такое придумать. Попытки придумать, как добыть что-то вроде бензина из нефти, успехом не увенчались.

Стремена, седла, «карфагенский огонь» производились в нехилом количестве командами наших, Хаспаровых и Адхербаловых мастеров. А Боаз со своими людьми занимался теперь в основном новыми моими заказами. И наконец-то появилась неплохая сабля. Я решил продемонстрировать ее Хаспару и начал тренироваться, как мне когда-то показывал дед Захар. Может, потому, что ребра еще не окончательно зажили, а может, и потому, что руки кривые, получалось откровенно посредственно.

Но однажды пришел Хаспар, когда я его не ожидал, и увидел мои экзерсисы. И сказал мне с глазами, округлившимися до формы плошки:

– Ну ты и мастер!

– Да какой я мастер… так себе. Но ты видишь, что можно сделать с небольшим легким искривленным мечом. Это мы именуем «сабля» или «шашка». Казаки – так называются люди, живущие на южных границах, – умеют обращаться с ней намного лучше, чем я, и, если ты скачешь с упором на стремя, ты можешь рубить врага прямо с седла.

– Шышкат, – повторил он, переиначив слово по-своему. – Ты можешь показать моим людям, как это делается?

– Попробую. Жаль, тут нет никого, кто бы это на самом деле умел. Я еще ребенком был у деда, который из этих самых казаков. Он меня и научил. Только пусть будет хотя бы «шашкат».

Я не стал ему объяснять, что дед не родной, а двоюродный и сводный; впрочем, для меня дедушка Захар был и остается одним из самых любимых родичей.

Говорили мы все время на пуническом: я все больше понимал и начал говорить, пусть и с ошибками. Языком я занимался каждый день, сколько мог. Чтобы улучшить свой словарный запас, я еще начал по часу или больше читать книги из библиотеки моего приемного отца. Начал с простых книг, которые здесь читают детям, а потом перешел на беллетристику и, как говорят в Америке, нон-фикшен.

В числе первых были и героический эпос, и приключенческие книги, и любовные, и плутовские романы… Написаны многие из них были мастерски, и я иногда портил глаза, читая при свете масляной лампы даже после того, как стемнеет. В числе же вторых – множество произведений по философии, по математике, по сельскому хозяйству и даже по бизнесу (хотя, конечно, такого понятия здесь еще не существовало). Эти я, признаюсь, не читал. Но еще здесь были книги по географии, по культуре народов, по языкам – включая и уже исчезнувшие, такие как хеттский или критский, и еще существующие на данный момент, но практически неизвестные в двадцать первом веке: этрусский, иберский, пиктский, разные галльские диалекты…

Практически все эти книги содержали и грамматику, и лексикон, и обычаи, и историю, а нередко и примеры литературы. Конечно, предназначены они были в первую очередь для купцов, посещающих эти края, но, если бы эти свитки сохранились для будущего, они были бы бесценны. То есть в моей истории римляне не только совершили геноцид местного народа, но и нанесли колоссальный ущерб мировой культуре и историографии, как бы выспренно это ни звучало.

Но даже величайшие сокровища мирового искусства не сравнятся с сотнями тысяч ни в чем не повинных граждан, которые в большинстве своем погибнут, а те, кто выживет, станут рабами. Кроме пары-тройки предателей, которых банально купят, но чья дальнейшая судьба в моей истории неизвестна. Может, они получили римское гражданство, а скорее встретились с теми, кто стоял до конца, где-нибудь на шахтах, где и закончили свои дни через год или два, если и протянули так долго. Но их как раз и не жалко. А вот за тех, кто стоял в моей истории до конца, я теперь в ответе.

Нет, я не хочу, чтобы в конце Рим превратился в пепелище: я не такой, как наши римские «друзья». Но у змеи нужно вырвать ядовитые зубы, и я буду лишь приветствовать Рим, живущий в мире со своими соседями. И не только я: если у меня получится, то Коринф и уничтоженная после него иберийская Нумантия не повторят судьбу города, в котором я теперь живу.

Но туда ведет длинный и тернистый путь. И сейчас мы находимся в самом начале этого большого пути.

9. Без меня меня женили…

Через неделю Магон объявил, что ровно через неделю, в пятнадцатый день месяца бул, произойдет торжественный обряд моей помолвки в храме Эшмуна, самом главном и почитаемом храме города.

– Благодарю тебя, Магон, – поклонился я. – Теперь бы все успеть…

– Знаю, что произойдет это очень скоро, – пожал плечами мой будущий тесть. – Но дату назначил жрец согласно звездам. Таким же образом жрицы храма Аштарот назначат и дату свадьбы, но, когда это будет, знают только боги. И звезды^[19].

Со времени нашей неудачной конной прогулки мне ни разу не позволили побыть с Мариам наедине. И я попросил у Магона разрешения испросить у нее согласия в соответствии с обычаями своей страны, добавив, что это делается, когда потенциальные жених и невеста находятся вдвоем. На что Магон, поговорив с Аштарот, ответил положительно, но при условии, что это произойдет в беседке посреди сада.

– Видишь ли, у нас тоже есть свои обычаи. В частности, невеста должна вести себя скромно и не давать повода для какого-либо упрека. Именно поэтому важно, чтобы вас видели, когда вы наедине. Но мы будем достаточно далеко, поэтому вряд ли услышим, о чем вы будете говорить.

Я загодя подготовил цветы – не те, что росли в саду, а собранные мною в горах цикламены. Вообще-то здесь цветы обычно не дарили, но я все-таки не удержался. Кроме того, на деньги, которые успел заработать, я заказал золотое кольцо с бриллиантом у ювелира, чья мастерская находилась в Бырсате напротив Совета старейшин, рядом с моей любимой винной лавкой. Да, ограненные бриллианты здесь уже существовали, хотя в кольца их вставляли редко.

Встав на одно колено, я преподнес Мариам сначала букет цветов, а потом и кольцо со словами:

– Мариам из рода Бодонов, будь моей женой!

Она подняла меня и робко поцеловала в щеку.

– Я буду тебе хорошей женой, Никола! – И она расплакалась – надеюсь, что от счастья.

Тогда я вытащил из корзинки кувшинчик самого дорогого вина и другой – воды, отлил чуть-чуть: женщинам здесь можно было немножко, но ни в коем случае нельзя было напиваться. Разбавил его, как положено, и разлил по кружкам, провозгласил тост за мою любимую женщину. В семье Бодонов тосты уже практиковались – с моей подачи, разумеется.

Мы пригубили вино, после чего Мариам мне сказала:

– Никола, милый, я не могу дождаться, когда ты, наконец, станешь моим. Но у меня к тебе есть… один вопрос.

– Конечно, любимая!

Теперь я мог признаться и ей, и себе, что полюбил ее еще в тот, самый первый, день.

– Скажи, ты и правда не спал с Танит, когда я ее к тебе присылала?

– Спал на одной кровати. Но ничего, кроме собственно сна, между нами не было.

– Она мне призналась в этом. Но и она тебя любит, не только я. А она мне как сестра. Милый, я не могу ее освободить, ведь сейчас мой отец должен одобрить это решение, а он этого никогда не сделает. Я попрошу, чтобы ее сделали частью моего приданого. И тогда после нашей свадьбы освободить ее сможешь ты.

– Хорошо, любимая.

– Вот только… не мог бы ты взять ее второй женой?

Я с изумлением уставился на свою невесту. Для меня это было довольно-таки дико, но, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Мне, конечно, нравилась – и очень нравилась – не только Мариам, но и Танит. Но родители меня воспитали так, в том числе и на собственном примере, что каждый из супругов должен не только хранить верность своей второй половинке, но и не давать ей даже повода подозревать себя в неверности. А тут такое…

Я лишь выдавил из себя:

– Милая, ты уверена?

– Да, я буду счастлива, если ты согласишься. И она будет счастлива.

Я лишь обалдело кивнул. Конечно, хорошо, когда ты окружен пусть не тройной, так двойной красотой, и теща будет всего лишь одна (родителей Танит убили нумидийцы в день моего появления), но подобное положение вещей для меня было, скажем так, непривычным. Особенно если учесть, что просила меня об этом собственная невеста.

Но что поделаешь. Помнится, ветхозаветный патриарх Иаков точно так же женился на двух, хотя Лию ему ее отец Лабан, конечно же, подсунул под видом Рахили. Но я как-то не очень был готов к двоеженству. «А придется», – подумал я без особой радости.

10. Будущий спаситель города

– Согласен ли ты, Никола, сын Ханно из рода Бодонов, взять в жены Мариам, дочь Магона из рода Бодонов, которую ты перед собой видишь? – строго спросил меня первосвященник храма Эшмуна.

Как инструктировали меня перед церемонией, я положил свою руку на руку Мариам и сказал:

– Согласен!

Тот же вопрос был задан первосвященником не самой Мариам, а ее отцу – именно он решал, за кого его дочь могла выйти замуж. Тот также ответил утвердительно.

Тогда первосвященник, одетый в вышитую золотом хламиду, положил правую руку на мою голову, левую – на голову Мариам и произнес торжественно:

– Благословение Эшмуна на вас, Никола и Мариам! – И снял руки с наших голов.

Мы поклонились, а он взял нас за руки и повел во внутренний дворик, к пирамидальному алтарю, где принес в жертву ягненка, принесенного слугами Магона. Затем он понаблюдал за дымом, поднимавшимся над алтарем, повернулся к нам и торжественно произнес:

– Эшмуну угодно, чтобы вы стали мужем и женой, Никола и Мариам. – И пошел к небольшому продолговатому зданию, находившемуся внутри огромного зала.

Если все вокруг было из дорогих материалов – цветного мрамора, порфира, малахита, гранита, ценных пород дерева, и это только то, что я узнал, – и богато украшено, то это здание было построено из известняка. Две лестницы вели к двум входам, обрамленным мраморными пилястрами с простыми прямоугольными капителями, а посередине из-под стены бил источник, наполнявший небольшой прямоугольный бассейн.

Слева от левого входа находилась мраморная скульптура, изображавшая величественного мужчину, задрапированного открытой на груди хламидой. Он сидел на троне, а в руках у него был увитый змеей жезл – примерно таким же греки наделяли бога врачевания Асклепия. Справа же находилась статуя прекрасной обнаженной женщины, также сидевшей на троне, слева от которого лежал лев, справа – львица; руки статуи лежали на головах каждого из животных.

Жрец вошел в левый портал, а из правого выплыла грациозная девушка, одетая в вышитое серебром длинное красное шелковое платье, открывавшее полностью ее прекрасную грудь. Впрочем, я старался не смотреть на нее, чтобы не огорчить свою будущую супругу.

Девушка коротко приказала:

– Раздевайтесь.

Я в смущении посмотрел на Мариам, но та лишь кивнула: мол, делай, что тебе сказано.

Конечно, в Карфагене обнаженным телом никого было не удивить. Общественные бани, например, не делились по половому признаку. Более того, сегодня с утра, перед церемонией, мы пошли в баню в усадьбе Бодонов вместе с родителями Мариам и ее старшим братом – надо было быть чистыми перед свадебным обрядом. Мне было весьма неловко, но, когда я заикнулся об этом Ханно, тот удивился: что такого постыдного в обнаженном теле? Здесь и в общественные туалеты ходили без различия по половому признаку, что меня напрягало еще больше, а в более бедных районах города малую нужду в придорожную канаву справляли все – мужчины и женщины.

Я попытался оставить хотя бы набедренную повязку, которую здесь в более холодное время года носили под одеждой, но девушка показала и на нее, и мне ничего не оставалось, как обнажиться полностью. Мариам, хоть на ней и было больше всего надето, к тому моменту давно успела все снять.

Жрица взяла нас за руки и начала нараспев что-то читать. Язык я почти не понимал – в храмах здесь использовался древний диалект, мало похожий на современный, – но наши с Мариам имена там фигурировали. Затем жрица ввела нас в священный бассейн и трижды окунула с головой, после чего вывела нас обратно и показала на нашу одежду: мол, посветили нагими телесами, и будя. Затем она чуть поклонилась нам и прошествовала в правые двери святилища.

Мариам улыбнулась:

– Теперь, любимый, ты официально мой жених. Одевайся, и пойдем на пиршество.

Но не успел я даже подобрать свою одежду, как из древнего храма вышла пожилая жрица, одетая в простую черную столу, с жезлом темного дерева в руках, набалдашник которого представлял собой архаичную львиную голову. Груди жрицы напомнили мне древний анекдот про «уши спаниеля» – они свисали, как мне показалось, практически до пояса, но лицо ее было облечено печатью власти. По тому, как лица всех присутствующих выражали глубочайшее почтение, смешанное с удивлением, я понял, что произошло нечто экстраординарное.

Дама подошла к нам, взяла нас за руки и заговорила:

– Благословляю тебя, о спаситель нашего города! Эшмун и Аштарот пошлют тебе множество побед, и твое имя останется в веках. И ты, его прекрасная невеста, будь ему всегда помощницей и опорой во всем.

Она склонилась передо мной, опираясь на жезл, так низко, что, казалось, еще немного, и ее груди коснутся каменного пола храма. В свою очередь низко поклонились и мы, после чего она отпустила руку Мариам и сказала:

– А теперь подожди, прекрасная невеста, я скоро верну твоего жениха. Аштарот повелела мне поговорить с ним наедине.

И она повела меня, в чем мать родила, в правый портал.

11. В древнем храме

Внутри я увидел довольно-таки скромное помещение с лестницей вниз и дверьми с каждой стороны. Мы прошли через дверь справа в помещение, пол которого был выстлан таким же мрамором, что и пилястры, а в небольшой апсиде находилась древняя статуя богини в неожиданном облике – она была, как обычно, обнажена, но у нее было множество грудей.

Моя спутница толкнула одну из дверей, и мы вошли в небольшой кабинет, где уже ждала та самая молодая жрица, которая отводила нас в бассейн.

Старуха посмотрела на меня и сказала:

– Никола, меня зовут Ханно-Аштарот, я главная жрица храма Аштарот. А это моя внучка Адхерт-Аштарот, тоже жрица нашего храма. Ей поручен древний храм богини, что ныне внутри храма ее божественного супруга Эшмуна.

Я поклонился обеим и на секунду замялся.

Ханно-Аштарот улыбнулась:

– Адхерт-Аштарот говорит и на латыни. Как и я.

– Я благодарен тебе, Ханно-Аштарот, – с облегчением перешел я на этот язык. – И тебе, Адхерт-Аштарот.

Мне было очень неловко – я в голом виде перед двумя дамами, одна из которых занимает весьма высокое положение в иерархии их храма, а другая тоже не из последних и к тому же очень красива. Впрочем, и у бабушки следы былой красоты до сих пор прослеживались на ее весьма миловидном лице, да и фигура ее, если не брать во внимание грудь, была очень даже ничего.

На небольшом столике стояли кувшин и три глиняных кружки. Ханно-Аштарот показала на резное кресло и пригласила меня сесть, после чего села сама в соседнее, сложила руки перед собой. Затем она подождала, пока усядется ее внучка, и налила мне из кувшина; груди ее при этом лежали на столике. Я боялся, что в кружке будет алкоголь, но это оказался гранатовый сок – я уже знал, что гранаты привезли сюда с Ближнего Востока и были они символом Аштарот. Наверное, подумал я, это было потому, что его зерна напоминали груди у древней статуи богини.

Жрица чуть помедлила и неожиданно заговорила:

– Обыкновенно я не хожу на церемонии – я слишком стара, и те, кто желает меня видеть, приходят ко мне. Но вчера мне было видение Аштарот. Она пришла ко мне вместе со своим мужем Эшмуном и повелела: «Дочь моя, завтра в храме моего супруга состоится помолвка дочери одного великого рода и ее нареченного, чужеземца из далекой страны и из чужого времени. Приди туда, передай им наше благословение и объяви ему, что ему суждено стать спасителем города. Я знаю, что он верит в другого Бога, рожденного от девственницы, убитого римлянами и воскресшего. Но я также знаю, что именно он избавит наш город от жестоких врагов и именно он вернет ему былое величие. Скажи ему, что наше благословение будет пребывать с ним во всех делах его, и что брак его будет счастлив, и что счастлива будет не только его первая жена, но и все остальные».

Я встала на колени и попросила Великую мать объяснить мне, что это означает. Но она лишь приобняла своего супруга и сказала: «Ты сама все узнаешь, дочь моя». И ушла в обнимку со своим божественным мужем.

Я сидел как громом пораженный. Многое Ханно-Аштарот могла придумать, но откуда она могла узнать про другое время и про то, что я верую в Христа?

А Ханно-Аштарот еще раз осмотрела меня всего и сказала:

– Никола, ты не обязан ничего мне говорить. Но я буду очень благодарна, если ты расскажешь, что Великая мать имела в виду.

– Ханно-Аштарот, у тебя не найдется восковой дощечки побольше?

– Они там, Никола. – И она показала на полку в углу комнаты.

Я проследовал туда в чем мать родила, заметив, что обе дамы разглядывали меня, но постарался не обращать на это внимания. Когда я вернулся, я нарисовал, как смог, карту Европы и Средиземного моря, решив не усложнять жизнь, и показал на ней примерное местонахождение Москвы и Сирии, объяснив примерно, как я попал в это время и место.

Адхерт-Аштарот смотрела на меня как громом пораженная, а ее бабушка лишь кивнула:

– Тогда понятно, кто ты и откуда. Ладно, милый, мы с тобой увидимся на твоей свадьбе. Проведет ее моя внучка, а я лично приду, чтобы благословить вас еще раз.

– Благодарю тебя, Ханно-Аштарот. И тебя, Адхерт-Аштарот.

– Внучка тебя проводит. До скорого свидания! – И Ханно-Аштарот меня обняла.

Перед выходом я решился:

– Ханно-Аштарот, скажи мне: тебе не трудно ходить с… такой грудью?

Та странно посмотрела на меня:

– Обычно мужчины не интересуются подобными вопросами. Эх, раньше она у меня была большая и красивая, а после смерти моего любимого и незабвенного мужа, видишь, сморщилась и отвисла… Когда я в храме, я должна быть с голой грудью, а вот в другое время я подвязываю ее, чтобы было легче: не все же время придерживать ее руками. Иначе мне действительно очень неудобно. – И посмотрела на меня с немым вопросом: мол, зачем ты вообще об этом спросил?

– Ханно-Аштарот, у нас в России женщины носят специальную одежду, именуемую «лифчик», как раз для поддержки груди. Позволь мне сделать такой лифчик для тебя.

Во взгляде Ханно-Аштарот промелькнуло удивление, затем она чуть склонила голову:

– Я буду очень тебе благодарна, Никола.

– Тогда позволь мне ее примерно измерить. Держи ее так, чтобы тебе было удобно.

И я с помощью рук примерно измерил размер чашечек.

Потом, к моему удивлению, меня о том же попросила и Адхерт-Аштарот, хотя ее грудь была высокой и упругой – эх, не будь у меня Мариам, я бы обратил внимание на эту прелестницу. Ведь, как я уже знал, жрицы в Карт-Хадаште уже несколько веков не занимались храмовой проституцией, и брак со жрицей считался весьма почетным.

Когда-то давно, в голодные девяностые, мама подрабатывала тем, что шила на заказ. В основном это были платья, но однажды ей заказали лифчики и трусы из шелка, а потом она делала то же и для подруг заказчицы. А я маме, как правило, помогал – и кое-чему научился, в том числе и определять размеры лифчиков, и правильно их шить.

Я подумал, что если не слишком напьюсь, то надо будет после церемонии нарисовать искомое – самый простой лифчик с лямками через плечо – и озадачить швецов в усадьбе. Причем сделать лифчики трех разных размеров: для Ханно-Аштарот, для Адхерт-Аштарот и того же размера для Мариам (грудь у них, я обратил внимание, была примерно одинаковая) и, наконец, для будущей тещи – у нее эта часть тела была чуть больше, как я заметил утром в бане. Хотелось изготовить такой же для Танит, но на это может обидеться Аштарот – та, которая не богиня, а теща; да и Мариам может не обрадоваться. И я решил сделать лифчик для Танит потом.

Ну и, если лифчики понравятся тем, кому я их подарю, можно будет зарегистрировать еще одно изобретение. Причем за него отчисления пойдут в полном размере, ведь лифчики делаются не для армии…

12. Священная война

Проснулся я, естественно, один. Как ни странно, похмелья не было, хотя вчера мне пришлось пить, и немало, мешая алкоголь: виноградное вино, гранатовое вино, местное пиво – необычное, без хмеля, но достаточно вкусное. Я каждый раз провозглашал тосты, что сначала ввело народ в замешательство, а потом начало нравиться. Мы выпили за мою супругу, затем за ее родителей и дедушку и, наконец, за город Карт-Хадашт.

А в конце всем присутствующим налили по глоточку «водкат», как с моей легкой руки именовался мой самопал после вторичной перегонки и фильтрации через древесный уголь.

Народ уже знал, что неплохо бы дождаться тоста. Я встал и провозгласил:

– Выпьем же за нашу победу над врагом! Стоя.

Потихоньку все встали, а затем, следуя моему примеру, опрокинули водку в рот. Сначала, такое впечатление, некоторые пребывали в шоке, слишком уж новый напиток был крепким. Но после трапезы несколько человек подошли ко мне с предложением поделиться рецептом. Так что и здесь намечались весьма неплохие отчисления.

Я подумал, что и так уже стал человеком небедным, несмотря на то, что немалая часть полученного шла в семью. А теперь мне, вероятно, предстоит разбогатеть. И это местная публика еще не пробовала мои настойки на травах, на ягодах, на меду…

Так что спать я лег в подпитии, сначала, впрочем, проследив, чтобы моя нареченная без приключений добралась до своей спальни; естественно, мне в это помещение дорога пока что была заказана. Эх, когда же, наконец, жрицы Аштарот объявят о дате нашего бракосочетания?.. Нужно, и чтобы звезды сошлись, и чтобы, простите уж за подробности, у моей будущей супруги не было «критических дней». Как мне объяснил Ханно, здесь это не считалось стигмой, но во время первой брачной ночи подобное не было желательным.

Ну что ж… Ждал близости с женщиной более полугода, подожду и еще. Конечно, если я пересплю с Танит либо с какой-нибудь другой служанкой или схожу в местные дома терпимости, никто меня за это не осудит: в карфагенском обществе подобное в порядке вещей. Но все-таки я продукт другой эпохи и другой культуры, и для меня это будет предательством.

Намного легче, когда есть и другие занятия – та же изобретательская деятельность. Каким-то чудом я успел вчера вечером нарисовать проект лифчика и указал примерные размеры. Я предусмотрел завязывающиеся на спине лямки, чтобы можно было подогнать любой лифчик к телу его обладательницы. Сегодня же я еще раз проверил свой дизайн и отнес дощечки Боазу, который познакомил меня с главным швецом – неким иберийцем по имени Арбискар.

Арбискар, выслушав мое объяснение, посмотрел на мой рисунок, поднял глаза и сказал:

– Мой господин, все сделаем. Если мне будет дозволено выразить свое мнение, это весьма интересное изобретение. И, должен сказать, размеры для нашей хозяйки и ее дочери ты подобрал практически точно, так мне кажется.

– Арбискар, друг мой, если ты сможешь как-либо усовершенствовать это изделие, прошу тебя, сделай это.

Тот посмотрел на меня в замешательстве – еще бы, он не привык к тому, что я называю раба другом, – и низко поклонился:

– Сделаем, мой господин. Надеюсь, что уже завтра все будет готово.

А потом у меня была встреча с Хаспаром и Адхербалом с участием Магона и Ханно. Пока я ждал своих посетителей, напевал: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

– Красивая песня! – сказал Ханно, пришедший первым. – О чем она?

Я перевел, как мог.

Ханно сказал:

– Мой друг, не мог бы ты переложить ее на пунический?

– Попробую. А Мариам подкорректирует. У нее очень хорошее чувство языка.

Должен сказать, что мне пришлось изрядно попотеть над словами. И дело было не только в стихотворном размере, но и в словах, которых еще не существовало, например «орда»; пришлось заменить это слово на «толпа». Да и «страна огромная», после того как Карфаген обкорнали после Второй Пунической, к нему никак не подходило. Но первые две строфы я перевел, мелодию напел и сыграл на местной четырехструнной лютне.

Я боялся, что музыка не понравится, слишком уж она была необычна для Карт-Хадашта. Но через день ребята Хаспара и Адхербала шли по Карфагену, чеканя шаг и напевая:

Вскоре весь Карфаген запел эту песню. Эх, знали бы Александров и Лебедев-Кумач, что их великое творение станет символом еще одной войны, более чем за два тысячелетия до их рождения…

Часть II Мы смело в бой пойдем…

Глава 3 Только шашка казаку во степи подруга…

1. Едут, едут по Карт-Хадашту наши казаки

Тем временем количество «сыделат» с «сытрем» и «шашкат», изготавливаемых в ряде мастерских, позволило Хаспару создать новую кавалерийскую часть.

Вообще Хаспар очень любил расспрашивать меня про то, как воевали в наше время, и я пытался рассказать ему о тактике и экипировке различных частей с учетом разницы в технологическом уровне. Однажды он меня спросил, как называются у нас люди, которые ездят на конях и дерутся шашками.

Я хотел сказать «кавалеристы», но этого он никогда бы не выговорил, и неожиданно – наверное, в память о дедушке Захаре – сказал:

– Казаки. А один – казак.

– Кызаким. Кызак.

– Ну уж нет, – помотал я головой, подумав, что получается почти что «кизяк», и повторил: – Казак.

– Каазаким.

– Хорошо, пусть будет «каазаким», – согласился я.

Так что с моей легкой руки элитный отряд Хаспара начал именоваться «каазаким». Конечно, казаки девятнадцатого и двадцатого века – это не только легкая кавалерия, но и в первую очередь образ жизни. Но исторически, подумал я, были и реестровые казаки – те, кто служил по договору, как на Руси, так и на землях, принадлежавших Польше. Да и само слово «казак» впервые упоминается, если мне не изменяет память, в 1444 году на Рязанщине – именно там был заключен договор между казаками и местными правителями. Так что наши «казаки» будут поначалу реестровыми, а потом – кто знает?

Если мы победим, то я попробую так или иначе провести через Совет старейшин будущую римскую практику создания колоний из ветеранов, введенную Марием на рубеже второго и первого столетий до нашей эры, но порекомендую устройство поселений по образу и подобию казачьих станиц. Но это все пока что шкура неубитого медведя. Сначала нам надо будет победить наших заклятых врагов, а потом, пусть бескровно, и реакционеров в Совете. Мне постоянно вспоминались слова Ганнибала: «Меня победили не римляне, а карфагенский Сенат».

«Каазаким» учились воевать по-новому – сабельные атаки, длинные пики, притороченные к «сыделат» дротики и арбалет с колчаном. Их оппонентами должны были стать римская и нумидийская конницы, а также римские легионы. Конечно, до той военной машины, которую создал Мариус и которая совершенствовалась в последующие годы, теперешним легионам было далеко. В них служили люди из зажиточных семей, причем они были обязаны сами приобретать все необходимое для войны. Но все равно боевого опыта у них немало – Рим все время где-нибудь да воюет, – так что легким противником они не будут.

Нумидийская же конница достаточно примитивна: ни седел, ни уздечек, только веревка вокруг шеи коня, копья и дротики, а защита – либо кожаная одежда, либо вообще леопардовая шкура. Но они весьма опасный противник: быстрые, верткие и закаленные в боях. Именно они помогли Ганнибалу победить при Каннах, и именно предательство их царя Массиниссы, ударившего во фланг своим карфагенским союзникам, и предопределило поражение последних в битве при Заме.

Среди нумидийцев ценятся личное мужество и, надо сказать, бесшабашность. По словам Ханно, именно так можно объяснить рейд тех самых четырех нумидийцев по окрестностям Карфагена, когда мне посчастливилось спасти Мариам, а также Танит и ее сестру. Ведь хотя после Второй Пунической войны у Карфагена забрали почти все, включая ряд городов, населенных карфагенянами, все-таки их оставшаяся территория примерно соответствовала современному мне Тунису, и дорога в окрестности Карфагена заняла бы достаточно долгое время.

И, если бы эта четверка вернулась с победой, они бы заняли достаточно высокое место в неформальной иерархии.

Так что против нумидийцев предполагалась сабельная атака – такого они точно не будут ожидать. А против римлян – то же самое, но сначала их строй нужно будет сломать. Для этого предполагались легкие осадные машины, а также выстрелы из арбалетов и дротики. Боевых слонов у нас, увы, не было (впрочем, и Ганнибалу они тогда не очень-то помогли), а создание тяжелой кавалерии а-ля средневековые рыцари хоть и имеет смысл, но на данный момент для этого попросту не хватает времени.

Ребра у меня более или менее зажили, и я время от времени давал «мастер-классы» работы с саблей, хотя, конечно, мне это чем-то напоминало евангельскую притчу про слепого поводыря^[20]. Пару раз я и сам поучаствовал в тренировочных сабельных атаках, равно как и в атаках с пиками наперевес (для этого использовались соломенные куклы), и, как ни странно, у меня были практически лучшие результаты – спасибо деду Захару за науку. Но времени у меня было мало.

Мне нравилось ехать вниз по карфагенским улицам, напевая: «Едут, едут по Карфагену наши казаки». Вскоре эта песня, переведенная (понятно, с кучей исправлений) на пунический, стала неофициальным гимном «каазаким». Ну что ж, ехать по городу мы умеем, бить чучела тоже, теперь посмотрим, что у нас получится в бою.

2. Промышленная революция: начало

Да, я обрел славу поэта-песенника, хотя всегда подчеркивал, что написал эти песни не я и что они привезены с моей далекой родины. Вскоре их стали тиражировать местные издательства – были здесь и такие, в них рабы переписывали свитки на продажу. И если в двадцать первом веке издательства редко приносили большую прибыль, то в Карфагене середины второго века до нашей эры читать умели очень многие, причем не только граждане, но и рабы. Так что ко мне и отсюда неожиданно потек небольшой денежный ручеек. Средства эти, впрочем, я в основном жертвовал на оснащение отрядов Хаспара и Адхербала.

Кстати, и в отряде Магона появилась «казачья» сотня. Зачастую Хаспар и Магон устраивали поединки между своими отрядами. Воевали, понятно, деревянными тупыми мечами вместо «шашкат» и такими же пиками, но травмы очень даже были: ежели огреть таким мечом или попасть пикой на полной скорости, то мало не покажется.

Разок и я в этом поучаствовал – и вновь получил удар по ребрам, так что решил пока это дело прекратить. Ведь у меня были и другие дела. Расширялось производство алкоголя, как медицинского, так и питьевого. Добавилась линейка ликеров и настоек, пользовавшаяся огромным спросом. Были усовершенствованы арбалеты, а также велись работы над более точными камнеметательными и копьеметательными орудиями. Промежуточные модели шли в войска, ведь хоть наши римские «друзья» и приостановили на время боевые действия, но никогда не знаешь, когда начнется вновь.

В планах было усовершенствование «карфагенского огня», создание пороха, а также крекинг нефти, в том числе и для моей бедной «тойоты», прозябающей в конюшне во втором контуре стен. Конечно, можно было подмешать к топливу какой-то процент алкоголя, но все равно нужен хоть какой-нибудь бензин. А для всего этого нужно место, где можно было бы все это испытывать, а то при первых опытах по крекингу я еле-еле сумел затушить получившийся пожар.

Нежданно-негаданно Ханно сообщил, что Сенат выделил мне в бессрочную аренду ту самую бухту, где мы впервые испытали «карфагенский огонь» и где его впервые испробовали в бою. Кроме того, Ханно решил передать мне землю к западу от усадьбы, рядом с которой я впервые оказался в этом времени, для создания «промышленного городка». Конечно, проблема заключалась в том, что эта усадьба никак не была защищена, и там я поначалу собирался производить менее знаковые вещи, такие как лифчики и уже «изобретенные» (и пошедшие на ура) женские трусы (вместо резинки, понятно, пришлось использовать завязки), а также не столь однозначно воспринятые трусы мужские.

Но все это требовало вложений и некоторого времени, а также где-то нужно было набрать дополнительных хороших мастеров. Кое-кого мне пообещали передать мои друзья (и потихоньку выполняли обещание), кое-кого я купил на аукционах (часть денег для этого мне передал Ханно, а вскоре у меня стало более чем достаточно своих), а еще ко мне начали приходить вольные – как граждане Карфагена, так и «понаехавшие». И после экзамена на профпригодность, а также пусть примитивной, но проверки на благонадежность, они вливались в наш коллектив.

Мне повезло таким образом заполучить несколько семейств металлургов, с которыми мы начали разработку стали – пока что на той самой «промышленной усадьбе». Конечно, до мартеновских печей нам было далеко, но, как говорится, лиха беда начало. В любом случае сырье у нас было, а про добавки я кое-что помнил из того, что мне рассказал отец, когда в детстве я спросил его, что такое сталь.

И, опять же, многое из созданного мною (точнее, позаимствованного из моего будущего) начали делать конкуренты, и Ханно следил, чтобы это происходило в установленном порядке. Также они перенимали некоторые методы, придуманные мною, такие как конвейерный метод работы. Конвейера как такового у нас, конечно, не было, но намного удобнее, когда каждый специалист делает что-то одно и потом передает работу следующему. Казалось бы, все очень просто, ан нет: в моем будущем этот метод впервые описал Адам Смит в XVIII веке, да и то в виде рекомендаций.

Так что смею утверждать, что мастера главной ветви семьи Бодонов, а также мои лично начали ни больше ни меньше как промышленную революцию в Карфагене.

3. В бухте Николы

Закончились месяцы бул и поэлет, и начался первый по-настоящему зимний месяц мерафе. В этом году зимнее солнцестояние выпало на первый же день месяца. Днем было, как мне сообщил термометр, взятый из «тойоты» – он висел там на лобовом стекле, – градусов четырнадцать-пятнадцать, ночью температура падала до пяти-шести. Почти каждый день лил дождь.

При такой погоде боевые действия, как правило, затихали: ни одна из сторон не хотела воевать в дождь, холод и слякоть. Но люди Ханно, Магона и Адхербала и дальше тренировались ежедневно, кроме субботы, которая, как и у евреев, считалась здесь нерабочим днем, часто сопряженным с походом в тот или иной храм. Впрочем, «каазаким» занимались и по субботам, ведь формальных запретов не было, выходной в субботу был лишь традицией.

А я все больше времени проводил в бухте Николы, где уже успели возвести первые здания для мастерских, а также палаточный лагерь. Потихоньку строились и дома, где будут жить мастера и обслуживающий персонал – кто-то вахтенным способом, а некоторые и постоянно. Для этого строились и баня, и столовая, и лавки. Глядишь, рано или поздно это могло превратиться в настоящий поселок. Я назвал его Карт-Алек – в честь моего папы (ну не может никто здесь произнести «Алексей»).

Городок швей получит название Карт-Аннат – в честь бабушки Анны, строящаяся клиника – в честь моей мамы Марии, так что получилось на здешний лад Карт-Мариам, а еще не построенная тренировочная база для казаков (и, если получится, первое казачье поселение) будет, естественно, Карт-Захар – в честь дедушки Захара. И на очереди были поселки в честь других моих предков, брата и сестры, оставшихся там, в будущем…

Состав находившихся в Карт-Алеке людей менялся, но всегда присутствовали два десятка «каазаким» (по одному из сотен Магона и Хаспара), а также те, кому не посчастливилось в тот момент нести караульную службу, и команды двух катапульт.

А в море дежурили два корабля Адхербала. Лично я в основном занимался испытаниями новых образцов разнообразных горючих веществ – усовершенствованного «карфагенского огня», а также дымного пороха. А в оставшееся время тренировался вместе с «каазаким».

Четырнадцатого мерафе – или я очень ошибаюсь, или это соответствовало четвертому января – мы наконец-то добились того, что из бронзового ствола только что отлитой пушечки удалось выпалить несколько раз каменным ядром – не слишком точно и не слишком далеко, но лиха беда начало… А после этого мне доставили первые успешные результаты крекинга сырой нефти – бензин, керосин и мазут.

Пока что использован был один лишь керосин в уже изготовленной по моим чертежам керосиновой лампе. Была она пока еще «относительно годной» – вместо стекла была лишь металлическая воронка, – но горела не так уж и плохо. Стеклодувов же найти было очень трудно: эта профессия уже имелась, но рабы с соответствующими навыками высоко ценились, и найти их было ох как непросто, а вольные этим не занимались. Но я попытался выкупить хотя бы парочку подмастерьев с соответствующим опытом.

Как бы то ни было, лампа была намного ярче масляных и имела успех. Чтобы ее испробовать, пришлось дожидаться темноты, и от возвращения в Карт-Хадашт я решил отказаться, заночевав в своей палатке. Палатка была сделана из шкур и почти не протекала, а на земляном полу лежал спальник из будущего на каремате. Не пятизвездочный отель, конечно, но после Сирии такое жилище было для меня вполне комфортным.

Поужинав у костра с «каазаким» – Хаспар ввел в обычай совместную трапезу, когда народу было не слишком много, и это начинание подхватил Магон, – я ретировался в свою палатку, ведь делать было все равно нечего.

Но где-то на рассвете меня разбудил один из казаков.

– Мой господин, часовые только что сообщили: на нас идут две римские манипулы^[21], а к гавани приближаются не менее трех римских квадрирем^[22] – это то, что стражи увидели. Туман все еще не рассеялся, так что их может оказаться намного больше.

Я вскочил, наскоро натянул одежду и побежал в наш импровизированный штаб, где меня уже дожидались оба десятника и Химилько, человек Адхербала: в случае чего он должен был подать сигналы своим людям на корабли.

– Мой господин, не знаю, выдержим ли мы. Может быть, стоит уйти, – сказал Химилько.

– Я бы остался и прикрыл ваш отход, – сказал один из десятников.

– Я тоже остаюсь, – помотал я головой. – Пошлите кого-нибудь в Карт-Хадашт и сообщите, что мы попробуем продержаться, пока они не придут нам на выручку.

– Мой господин, – поклонился Химилько, – если вас убьют, то это будет невосполнимая потеря для города.

– Любая потеря так или иначе восполнима, – возразил я. – Но ты прав в одном: не нужно давать им возможность себя убить. И тем более мне не хочется, чтобы то, что мы здесь делаем, попало к ним в руки. Только не нужно излишнего геройства. Сколько у нас времени?

– Наверное, около четверти часа.

– Тогда действуем как тренировались.

– А вы?

– А у меня есть кое-что с собой. Жаль, не все.

– Та самая стреляющая палка?

– Она, родимая.

4. Молон лабе

Оборона бухты Николы была подготовлена в рекордные сроки – не зря мы столько раз готовились к отражению внезапной атаки. Когда первая римская квадрирема вышла из-за мыса, в нее уже летел горшок с «карфагенским огнем» – и попал точно в цель. Второй бы не понадобился, но, как правило, стреляли всегда залпом из обеих катапульт, и на палубе квадриремы появились два очага огня.

Та же участь постигла и второй римский корабль, а третий (такое у меня возникло впечатление) резко завернул влево и оказался намного мористее, так что до него было не достать. Потом к нему подошли еще два. Но когда один попытался сунуться поближе к берегу, одна из катапульт выстрелила простым камнем, плюхнувшимся в воду метрах в ста перед врагом. Тот понял намек, развернулся и ушел, а за ним и другие.

А вот на суше было намного хуже. Десяток Хаспара остался в резерве, а десяток Магона помчался вскачь на врага, сделав по выстрелу из арбалетов, а затем достав сабли. Одна римская манипула замешкалась, а после того, как их начали рубить, побежала. Но второй командовал намного более опытный офицер, и они сумели остановить атаку стеною щитов и щетиною пик. Да, наши сумели проредить врага, но сами потеряли троих из десяти, а четвертого ранило пилумом^[23], брошенным римлянином, когда они возвращались на позиции. И римляне продолжили свой марш.

«Ну что ж, – подумал я, – кто это там такой резвый?» В богатых доспехах было несколько человек, ведь каждый сам покупал себе экипировку, но, вглядевшись, я увидел человека в ничем не отличающемся от других доспехе, однако именно к нему постоянно подбегали люди, и он отдавал распоряжения.

Ну что ж, не знаю уж, как тебя зовут, точнее звали…

Выстрел из «винтореза» – римский командир рухнул бездыханным. Второй стал что-то говорить – и тоже не договорил. Легионеры замешкались, но было ясно, что это ненадолго. А если они найдут мою лежку, то и мне в ближайшее время придет конец.

Может, имело смысл переместиться на другую позицию, но тогда меня точно увидят, хотя, конечно, вряд ли поймут, что за палка у меня в руках. Единственным вариантом было скатиться чуть вниз по склону – туда, где я заметил заросли какого-то колючего кустарника. Впрочем, не до жиру, быть бы живу… И я потихоньку подготовился.

Неожиданно в гущу римлян упал горшок с «карфагенским огнем», и четверо римлян превратились в живые факелы. Через пару минут к упавшему горшку присоединился еще один. «Молодцы артиллеристы, точнее катапультисты», – подумал я. Пока один расчет продолжал контролировать бухту, второй сумел развернуть свою катапульту и без пристрелки попасть по врагу, причем дважды. Я ранее думал, что эффект будет лишь психологическим. Но, увидев горящих и орущих благим матом товарищей, строй римлян посыпался, и враг поспешил отступить.

То, что это ненадолго, было ясно сразу. Но я удивился, когда из толпы римлян вышли двое и пошли к нам. Меня они не видели, зато я их видел очень хорошо. И одним из них был тот самый начальник охраны, который тогда надо мной поиздевался.

«Так вот ты какой, аленький цветочек, – подумал я. – Наверное, тебя выпустили по протекции твоего дяди, а ты и сбежал к римлянам. И, скорее всего, именно ты указал им бухту Николы и показал, как можно в нее пройти посуху».

Снять обоих было бы проще простого, но я не хотел стрелять в парламентеров. Зато услышал, как они подошли к Бомилькару, десятнику Хаспара, и римлянин заговорил громким и наглым голосом, а предатель переводил.

– Сдавайтесь на милость консула Мания Манилия, сдайте оружие и все, что вы здесь сделали и построили, и ваши презренные жизни будут сохранены. Иначе тех немногих из вас, кто выживет, ждет позорная смерть на кресте.

Я не знал, как поведет себя Бомилькар, но был приятно удивлен. Тот сказал на очень неплохой латыни:

– Как сказал царь Леонид, молон лабе – придя, возьми!^[24] А пока – вон отсюда! – И он плюнул под ноги обоим.

Римляне (точнее, римлянин и предатель) повернулись и пошли без единого слова обратно к своим. Эх, как у меня чесались руки подстрелить одного из них…

Я все-таки скатился вниз по склону, ухитрившись почти не уколоться, хотя потом и нашел целую кучу колючек в одежде. Заняв другую позицию, чуть подальше и чуть повыше, я наметил на всякий случай удобный путь отхода.

Как только римлянин подошел к своим и повернулся в мою сторону, я решил, что пора. Два выстрела – и оба, римлянин и предатель, валяются на земле. Кто-то склонился над ними – и его я отправил в царство мрачного Плутона, горько усмехнувшись про себя: вероятнее всего, я последую за ними, только, надеюсь, мой путь лежит в рай. Но у меня не было права погибать раньше времени, раз мне якобы суждено стать спасителем города. Вот если бы моя смерть спасла Карт-Хадашт, тогда пожалуйста, а так…

Я ожидал «продолжения банкета», но римляне отошли за поворот – туда, где я со своей новой позиции их не видел. Еще один горшок с «карфагенским огнем» разбился посреди них, но римляне продолжали организованный отход. Как потом оказалось, они унесли с собой обоих офицеров, а карфагенянин так и остался лежать на земле.

Было понятно, что эта передышка временная. «Но хоть чего-то мы добились», – подумал я. Вот только победа эта была пирровой. Патронов у меня с собой оставалось раз-два и обчелся. А для «карфагенского огня» нужно было время, чтобы подготовить еще «взрыватели» из извести. «Ну что ж, – подумал я, – даст Бог, наша жертва не будет напрасной. Вот только вряд ли подкрепление придет быстро». И я вернулся на свою первую позицию.

Римляне, такое у меня сложилось впечатление, готовились к новой атаке. Я израсходовал еще два патрона: один раз банально промазал, слишком уж большое было расстояние, а вторым убил какого-то офицера. Но отряд, как говорится, не заметил потери бойца: точно так же легионеры вставали в строй после короткой передышки, проверяя свое оружие, надевая шлемы и готовя щиты к битве. После чего они пошли вперед.

Мне вспомнился марш легионеров из еще подцензурной версии «Обитаемого острова» Стругацких, которой я зачитывался в детстве:

Вперед, легионеры, железные ребята!

Вперед, сметая крепости, с огнем в очах!

Железным сапогом раздавим супостата!

Пусть капли свежей крови сверкают на мечах!

Конечно, легионеры у Стругацких были обычными держимордами, но те, которые шли на нас, вполне соответствовали этой песне. А у меня хорошо если оставалось полдюжины патронов, и, как дурак, я не взял ни одной гранаты, не говоря уж о пулемете. И напомнил себе, что все это невосполнимый запас.

То, что было дальше, напомнило мне еще одну песню – «Кругом пятьсот» Высоцкого:

Да, тягача, конечно, не было, но сотня казаков Хаспара, совершенно неожиданно ударившая в тыл легионерам, решила ход сражения. Те попытались перестроиться и подверглись еще одному удару, на сей раз защитников бухты Николы. И когда подошла сотня казаков Магона, римляне попросту побросали оружие и щиты и сдались, решив, что жить в рабстве все-таки лучше, чем подохнуть неизвестно где и неизвестно за что.

5. Племянник консула

Как оказалось, тот, кто командовал римлянами, так и не попал в поле моего зрения, оставаясь за поворотом, и сдался в плен казакам Хаспара, не оказав никакого сопротивления. Звали его Луций Манилий, и был он родным племянником консула Мания Манилия, командовавшего римским войском.

От него мы узнали много интересного. В Утике, как римляне именовали Ытикат, находилось около сорока тысяч римских солдат, и это при населении в тридцать тысяч человек. Поначалу к местному населению они относились более или менее корректно, но ряд поражений от карфагенян привел к массовым грабежам этого самого местного населения, сопровождаемым убийствами и изнасилованиями. Все дороги из города были перекрыты римлянами, чтобы не позволить весточке о происходящей трагедии достичь Карфагена.

«Так, – подумал я. – В моей истории этого либо не было, либо никто из историков того времени этого попросту не описал». Подумав, я начал склоняться ко второму варианту. Конечно, после уничтожения Карфагена именно Утика стала столицей новосозданной провинции Африка. Вот только меня всегда удивляло, что от пунической культуры в этом городе не осталось и следа, и стал он типичной римской провинцией, с домами и общественными зданиями, мало чем отличающимися от таковых в каких-нибудь Помпеях или других прибрежных средиземноморских городах. И, как я, помнится, читал, пунический культурный слой находится под римским. То есть либо местные жители быстро превратились в провинциальных римлян, либо их попросту помножили на ноль.

Как бы то ни было, по словам героического племянничка, дисциплина в римской армии настолько расшаталась, что недавно грозное войско постепенно превратилось в неуправляемую толпу. И, хоть местное население и выказывало покорность и почтение, поутру нередко то тут, то там находили трупы солдат. Карательные акции, когда вырезали жителей домов, рядом с которыми находили эти трупы, а также решение Мания Манилия перекрыть все ворота из города, привели к голоду среди ытикатцев – и к нехватке еды для римской армии, особенно после того, как шторм разметал очередную флотилию с продовольствием и припасами. Римляне принялись грабить окружающие земледельческие поселения, но их жители начали уходить, предварительно спрятав все свои запасы.

Манилию-старшему нужна была хоть какая-нибудь победа, дабы не войти в историю неудачником. Именно поэтому было принято решение создать базу у бухты Николы. Она оказалась бы намного ближе к Карфагену, чем Утика, там можно было бы оборудовать перевалочный пункт для войск, которые в будущем должны уничтожить Карфаген. В этом регионе немало ферм и, соответственно, запасов еды. И самое главное, там было бы проще контролировать солдат и остановить разложение армии.

И наш друг Луций сам вызвался командовать захватом моей бухты, ведь ему хотелось пройти «путь чести»^[25], и дядя обещал в следующем году выдвинуть его кандидатуру в военные трибуны^[26] на трибутной комиции^[27].

«Увы, теперь у него такой возможности не будет», – подумал я. Конечно, рано или поздно его, наверное, обменяют либо выкупят. Я не буду настаивать на продаже его в рабство и тем более на его казни, если не окажется, что он совершил какие-либо военные преступления. Но его репутация будет подмочена, да и возраст у него, скорее всего, превысит указанные в законе предельные значения.

Зато Карт-Халош – так звали бывшего начальника стражи Бырсата (ему повезло, моя пуля лишь поцарапала его бедро) – сразу попытался меня разжалобить: мол, не я такой, жизнь такая. И прости, мол, меня за то, что с тобой тогда так поступили, я и правда подумал, что ты римский шпион. На мой вопрос, почему он тогда сам стал предателем, если так не любил римлян, Карт-Халош залился слезами и запел, что его, мол, попутал Решеп, бог чумы, лихорадки и войны, и что он искупит свою вину, а его дядя, военачальник Химилько из рода Фамей, заплатит любую разумную сумму за жизнь своего племянника.

Я еще подумал, что, строго говоря, у карт-хадаштцев было весьма ограниченное количество имен. Ханно – «милость», примерный эквивалент Иоанна. Химилькат, на латыни Химилько, либо Хамилькарт, известный нам как Гамилькар, – «младший брат Мелькарта», одного из финикийских (и карфагенских) богов. Карт-Халош – «Мелькарт спас меня». И множество имен на «ба'ал». Так, например, Ганнибал на самом деле «Ханниба'ал» – «Милость Господа», ведь «ба'ал» означало «господин» и, как правило, подразумевало одного из многочисленных богов. Или Адхерба'ал – «Господь велик». Так как имен было мало, с именем обычно называли род, а часто и профессию. Отчество фигурировало в документах, но его обычно не употребляли при обращении.

Карт-Халош пытался уверить нас, что ничего такого он не сделал. Да, несколько месяцев назад он предложил эту бухту для размещения римской базы. Да, после того как высадка десанта не получилась, он предложил показать им, как пройти сюда по земле. Но он уразумел, что римляне не являются врагами карфагенян и что если город капитулирует, то это будет только лучше для всех: они хотят нам только добра. Так что он не предатель, а человек, радеющий за судьбу города и его жителей. И свежеподстреленный перебежчик попытался даже изобразить на своем лице улыбку: он надеялся, что ему все сойдет с рук. Ну да, его лишат возможности занимать какие-либо должности и накажут шекелем, но не более того. Конечно, род Фамей потеряет часть влияния, но по большому счету ничего не будет ни с ними, ни с дядей нашего предателя, ни с ним самим.

«Вот только, – подумал я, – пусть он, гад, расскажет все, что знает про римлян и их планы». И когда Ханно из рода Баркат, сотник казаков Хаспара, попросил меня о разрешении допросить предателя, я лишь кивнул, добавив, чтобы его не изувечили: не нужно давать лишнее оружие «партии мира».

6. Первый триумф

Я с удивлением смотрел на маму, сидевшую в вышитой золотом пурпурной столе на золотом же троне, инкрустированном драгоценными камнями. На голове ее красовалась дивной работы корона, похожая на переплетенных змей. «Да, она же у меня врач, – подумал я, – так что все сходится».

– Познакомься, мама, это моя невеста, – почему-то с поклоном сказал я ей, показав на стоящую рядом со мной Мариам. – Ее зовут Маша.

– Красивая, – чуть улыбнулась мама. – И зовут как меня. Но почему она голая? И почему ты голый?

Я посмотрел на Машеньку и на себя и обомлел: мы не только были в неглиже, но и мое естество вздыбилось, как только я это заметил.

Я прикрыл его одной рукой, а другой взял за руку Танит и сказал:

– Мама, а это моя вторая невеста, Таня.

– Хорошее имя, – кивнула мама. – И девушка хорошая. Но тоже почему-то без одежды. И кстати, с каких это пор у нас двоеженство разрешено?

– Так получилось, мамочка.

– Мы с твоим папой прожили вместе столько лет, и никогда после нашей свадьбы ни он не был с другой женщиной, ни я с другим мужчиной. Хотя, конечно, если они обе будут твоими женами, то это, наверное, не измена. Надеюсь, что других у тебя нет.

– Мама, прости… А это… – успел сказать я, коснувшись ладонью еще одной девичьей руки.

Но тут раздался истошный вопль, и я проснулся. Не было ни трона, ни мамы, ни невест, зато были шкуры, из которых была сшита палатка, спальник, в котором я лежал (и отнюдь не в обнаженном виде – температура была совсем не пляжная), и каремат подо мной. А вопль продолжался, и я, спросонья путаясь в мешке, с трудом смог выбраться из него и из палатки, внутренне сгорая от стыда за потерянные – драгоценные в другой ситуации – секунды.

На скале, нависавшей над морем, трое казаков держали упирающегося и голосящего Карт-Халоша с привязанным к шее камнем. Один из них отошел, дал ему пинка под зад, и предатель полетел в море вниз головой.

Я побежал к казакам и увидел, что тот, кто отправил ублюдка на тот свет, был не кто иной, как Ханно из рода Баркат.

– Ну и зачем вы это сделали? – спросил я. – Что я теперь в Совете скажу?

– Скажи, командир, как есть, – поклонился тот. – Что мы убили эту сволочь, несмотря на твой приказ. Мы готовы понести за это наказание.

«Ну уж нет, – подумал я про себя. – Плох тот начальник, который будет прикрываться своими подчиненными». И покачал головой:

– Значит, так. Я здесь главный, и нести ответственность перед Советом тоже мне. Скажу, что сделано это было по законам военного времени. Вот только пообещай мне, что больше такой самодеятельности не будет. И мне хотелось бы узнать, за что вы эту мразь порешили.

– За то, что он показал врагам бухту. За смерть тех казаков, которые полегли вчера. И за то, что, как он нам признался, он указал римлянам тропу на одну из застав, где те вырезали несколько наших товарищей. Да, а прибыл он в Утику с письмом от Химилько Фамея к Манию Манилию.

– Вот, значит, как… Мне он этого не говорил. Запиши все, что он сказал.

– А мы его заставили самого все изложить на дощечках.

– Вот это правильно. Сделайте копии и отдайте одну мне вместе с оригиналом.

– А что делать с пленными?

– Проведем-ка их по городу. Пусть будет у нас нечто вроде римского триумфа.

– Кстати, в римском обозе мы обнаружили немалое количество ошейников. Но собак там не было.

– Вот, значит, как… Это у них приготовлено для рабов. То есть для нас. Ну что ж, пусть сами поносят. Начиная с Луция.

А про себя добавил: «Римляне в моей истории обратили в рабство всех, кто сдался им в Бырсате в конце войны. Так что пусть попробуют на вкус свое же лекарство, как говорят в Америке».

– Хорошо, командир. Пойду распоряжусь, чтобы их подготовили.

И Ханно ушел.

Но через некоторое время прибежал казак:

– Командир, некоторые римляне просят поговорить с главным у нас, если мы правильно их поняли: латыни у нас почти никто не знает.

– Ну что ж, поговорю.

Таких пленных оказалось около двух десятков. И один из них сказал мне за всех:

– Господин, среди нас сицилийцы, сарды и иберийцы. Все мы помним, что, когда у нас были карфагенские колонии, нам жилось намного лучше, чем после прихода римлян. И мы хотим биться за Карфаген, если вы нам это позволите.

– Вот как? – сказал я. А сам вспомнил, что и в моей истории более восьмисот римских перебежчиков сражались до последнего. Впрочем, их, наверное, было намного больше, ведь эта цифра – только те, кто дожил до конца войны и бросился в огонь, чтобы не сдаваться римлянам. – Ну что ж, полагаю, об этом можно подумать. Вот только откуда мне знать, что вы не ударите нам в спину?

– Господин, мы понимаем, что нам нет веры. Но это действительно так. Более того, таких, как мы, много и в Утике, и такие разговоры нередки среди римского войска.

– Ну что ж, пусть каждый из вас поклянется, что будет служить Карт-Хадашту верой и правдой. Вас в рабство не продадут, и мы подумаем, как дать вам шанс доказать свою верность.

Чуть после полудня через Восточные ворота в город вошла невиданная в данных краях процессия. Впереди ехал я на Абреке, за мной – Ханно из рода Баркатов, державший в руках придуманный мною бунчук с изображением льва. Далее по сторонам дороги ехали два десятка казаков, охранявших около сотни пленных, одетых в те самые рабские ошейники, найденные нами в римском обозе и предназначенные, судя по всему, для нас. Замыкал же процессию еще один десяток казаков. Все остальные остались на всякий случай в бухте Николы. Там же находились и перебежчики – их разместили в шатрах под охраной, но кормили хорошо, а тем, кому понадобилась медицинская помощь, она по моему распоряжению была оказана.

По сторонам дороги народ танцевал и улюлюкал. Пару раз кто-то бросил в пленников камни, но один из казаков первого такого «смельчака» огрел кнутом, пусть несильно, а второго схватили и протолкнули в середину процессии, заставив его идти среди римлян. Больше желающих напасть на пленников не нашлось, и мы беспрепятственно дошли до Бырсата.

Рядом с входом в Бырсат располагались бараки для рабов, которыми торговали на местном рынке. Именно туда мы и загнали римлян, отпустив, впрочем, того, кто кидал в них камнями, получив с него обещание больше никогда так не делать.

Как ему сказал Ханно:

– Если хочешь бить римлян, добро пожаловать в воины. А нападать на пленных, которые не могут тебе ответить, – трусость.

После этого я попросил казаков построиться, поклонился им и сказал:

– Дорогие мои соратники, спасибо всем вам за вашу доблесть. Я горжусь, что сражаюсь с вами плечом к плечу.

И, обняв при всех Ханно и десятников, отправился домой в Бырсат.

7. По законам военного времени

На следующее утро я вместе с Магоном, Ханно Бодоном и Хаспаром отправился в Совет. Одет я был в черную одежду с минимумом серебряной вышивки, а с собою нес мешок с кольцами убитых и пленных римлян. В большинстве своем кольца были из бронзы, и это означало, что принадлежали они представителям того, что в моем времени называли средним классом. Около двух десятков колец были из серебра, около десятка – из золота. Последние носили лишь всадники, высший класс римского общества, если не считать сенаторов – именно из них состояла римская кавалерия.

После битвы при Каннах Ганнибал послал своего брата Магона в Карт-Хадашт с несколькими мешками золотых и серебряных колец, взятых у убитых римлян. И, как ни странно, Совет выступил тогда против дальнейшего финансирования войны, вместо этого прислав Ганнибалу инструкции как можно скорее заключить мир с римлянами. Как пел Бумбараш, им было «наплевать, наплевать, надоело воевать», если можно торговать. Вот только римляне, увидев, что Ганнибал, вместо того чтобы идти на Рим, остановил свою армию, отказались даже обсуждать мирное соглашение.

Так что я не обольщался своей горсткой колец, полагая, что Совет попросту пошлет меня, а Фамеи настроят половину старейшин против моей персоны. И, помолившись перед выходом, я решил: «Делай как должно, и будь что будет».

У Совета не было спикера, за порядком следили главы пяти великих кланов: Баркатов, Бодонов, Фамеев, Гисконов и Эшколов. И если Баркаты и Бодоны принадлежали к «партии войны», а Фамеи – к «партии мира», то Эшколы и Гисконы «колебались с линией партии». И в последнее время они поддерживали скорее Фамеев.

Когда я вышел на ту самую платформу, где меня когда-то принимали в Бодоны, я услышал скрипучий голос:

– Расскажи нам, чужеземец, как ты убил моего внука Карт-Халоша, и мы решим, как тебя наказать. Поверь мне, судьба твоя будет страшной.

– Молчи, Карт-Халош. – Сказавший это человек мне не был знаком. – Никола не чужеземец, а член рода Бодонов. Пусть расскажет, что произошло.

– Но, Адад… ты же всегда внемлешь голосу разума.

– Именно поэтому, Карт-Халош, я хочу услышать все из уст Николы.

Я рассказал про попытку римлян захватить бухту, про то, как мы смогли отбить атаку, и перечислил погибших «каазаким».

Услышав про Хусора из рода Эшколов, Адад простонал:

– Мой бедный внук!

Я рассказал про нашу победу, про то, что рассказали Луций и Карт-Халош-внук, и в конце высыпал на подиум кольца из своего мешка.

– Как видите, их намного меньше, чем было у Магона из рода Баркатов, но тем не менее это еще одно доказательство.

– Ты врешь, чужеземец, – вновь заскрипел Карт-Халош-старший.

– На этой дощечке показания твоего внука, – поднял я над собой копию.

– Дай сюда твою ложь! – закричал дед и, выхватив ее у меня, бросил в очаг, обогревавший в этот холодный день здание Совета.

– Вот еще одна копия. – Эту я отдал Ададу из рода Эшкола. – А оригинал, написанный рукой предателя, у меня дома. И каждый может с ним ознакомиться.

– Но почему ты казнил этого человека? – вновь спросил Адад.

– Уважаемый Адад, в стране, где я родился, есть такое выражение – «по законам военного времени». Теперь другие подумают, прежде чем предать свой народ и переметнуться к римлянам.

– Ты, наверное, прав, Никола, – неожиданно сказал Адад. – Ты и твои каазаким спасли город, а внук Карт-Халоша пытался помочь римлянам.

– Он хотел, чтобы между Римом и Карт-Хадаштом был мир, – заорал Карт-Халош-старший. – Мир! Торговля! Богатство!

– То же самое говорил Совет, когда отказался поддержать моего двоюродного деда, – послышался еще один голос. – Поэтому мы и проиграли ту войну и потеряли почти все наши земли. Мы заплатили непомерные деньги нашим римским врагам – и что? Они опять пошли на нас войной. Не надо врать про то, что римляне согласятся на мир. Мы и так уже отдали им наше оружие и наш боевой флот. Но они потребовали, чтобы мы разрушили свой город и переселились вглубь этих земель, вдали от моря. Римляне понимают один язык – язык силы. И те, кто пытается их задобрить, предатели. А тем более те, кто им помогает. И Никола прав: предатель заслуживает смерти по законам военного времени. Если, конечно, он говорит правду про результаты допроса. Пусть прямо сейчас оба шофета и четыре старейшины великих родов пойдут к Бодонам и проверят, правда ли у Николы есть показания внука Карт-Халоша, написанные его рукой.

– Без Карт-Халоша, Абиба'ал, – неожиданно прозвучал голос Адада. – Он уже попытался уничтожить улику. Пусть пошлет кого-нибудь из своих, помоложе. Только не Химилько.

– Хорошо, так и сделаем, – ответил Абиба'ал Баркат.

И делегация отправилась к нам домой. Меня они с собой не взяли. Более того, по требованию Карт-Халоша-старшего меня посадили в кресло в углу платформы и приставили ко мне двух стражников. Все это время Карт-Халош сыпал угрозами и проклятиями в мой адрес.

Но наконец-то делегаты вернулись, и Адад сказал:

– Братья-старейшины, подтверждаю: я лично видел то, что написал Карт-Халош-внук, и это в точности соответствует тому, что зачитал здесь Никола. Ахиром из рода Фамеев это подтверит.

– Увы, все именно так, братья-старейшины, – сказал человек чуть помладше возрастом. – Мой племянник Карт-Халош оказался предателем. И да, я узнал его почерк, так что это определенно не подделка. Поэтому я считаю, что наш род не должен предъявлять никаких претензий к Николе из рода Бодонов.

– Предатель! – заорал Карт-Халош-старший и бросился на племянника, выхватив нож.

Я не выдержал, бросился их разнимать и получил ножом в бок от старика. К счастью, силы его уже были не те, и нож вошел неглубоко.

Меня отнесли в усадьбу, где по моей просьбе мне сначала промыли рану алкоголем, а затем зажали ее вымоченной в алкоголе сложенной вчетверо тряпочкой и перевязали снаружи. Так что о дальнейшем я узнал лишь от Ханно.

Карт-Халоша-старшего поместили в темницу под зданием Совета. Как сказал Ханно, его, скорее всего, выкупят, и ничего ему не будет – увы. Но зато состоялись новые выборы шофетов, и ими стали сам Ханно и Абиба'ал из рода Баркат. А место Ханно в Совете перешло к моему будущему тестю. И еще у шофетов появились новые полномочия «до конца войны», согласно которым они могли сделать все, что, по их мнению, необходимо для победы; в случаях, когда необходимо было соблюдать секретность, позволялось даже не информировать Совет.

Меня же, как ни странно, не только не наказали, но еще и поощрили тысячью шекелей. Казалось бы, немалая сумма, но я получал в месяц примерно столько же только от лифчиков и женских трусов…

А вскоре мне сообщили, что Карт-Халош-старший неожиданно пропал. Другие члены их рода утверждали, что он все еще в своей усадьбе в Бырсате, но Ханно подозревал, что он бежал к римлянам. Что мне казалось логичным, если учесть, что в нашей истории его сын Химилько перебежал к римлянам, а в этой его внук уже оказался предателем.

8. На границе тучи ходят хмуро…

Несмотря на дезинфекцию самопальным спиртом, рана моя воспалилась и загноилась. Вспоминая мамины наставления, я продезинфицировал нож и взрезал рану, а когда из нее вышел весь гной, еще раз промыл ее алкоголем. Боль была, надо вам сказать, адская, но после этого я пошел на поправку. Танька – так я про себя теперь называл Танит – вновь стала обо мне заботиться и ночевать в моей кровати, хотя это было, как мне казалось, совсем и необязательно. А Мариам время от времени наведывалась, но очень ненадолго и всегда при открытой двери.

Я все ждал, когда, наконец, мне будет объявлено о том, что звезды сошлись для нашей свадьбы, но это все не происходило. Потихоньку рана моя зажила, хотя я, если честно, и до того уже занимался вопросами, связанными с производством. И пятого карара – это соответствовало примерно двадцать пятому января – я впервые за долгое время отправился на тренировку вместе с казаками. Каким-то образом я смог дотянуть до конца тренировки, хоть быстро понял, что был не в форме.

Мы с Хаспаром и другими как раз сидели у одного из костров и ели вкуснейший местный шашлык – баранину и свинину на палочке, поджаренные на костре. И вдруг к нам подбежал человек и передал мне записку, написанную рукой Ханно. В ней было указано, что только что пришли две новости, и обе плохие.

Во-первых, Химилько не просто перешел к римлянам – он приказал открыть ворота форта Рианат между Ытикатом и Карт-Хадаштом. И его, увы, не ослушались, так что первую линию обороны мы потеряли без боя. И одновременно отряд нумидийцев вновь пересек границу между землями, отданными после Второй Пунической войны Нумидии, и теми, что оставались у нас. Пройдя между двумя пограничными фортами, они продвинулись к Заме, и лишь героизм небольшого кавалерийского отряда сумел их несколько задержать.

– Той самой Заме?

– Именно. Там, где Массинисса предал моего отца. И всех нас. Гарнизон там маленький, не знаю, сколько они продержатся. Я предложу Магону, что завтра пойдем туда мы, все-таки мы не городской гарнизон. А ему придется разбираться со сданным фортом.

– Ладно, Хаспар. Я с вами.

– Ты же после ранения. И не одного.

– Ну и что? Все уже зажило. Когда выступаем?

– Завтра на рассвете у Ытикатских ворот, третий периметр.

На сей раз я взял и снайперку, и автомат. С того самого первого дня, когда я использовал четыре одиночных патрона, я их берег, и их у меня пока было достаточно. Да, это был невосполнимый ресурс, но хомячить его, когда Карт-Хадашт в опасности, мне казалось глупым. Я подумал, брать ли мне с собой пулемет, и решил, что он как нельзя лучше подойдет против строя легиона, но против конницы, идущей врассыпную, не столь эффективен. Конечно, если бы я пошел с Магоном, то и миномет, и гранатомет могли бы помочь против форта.

Как и было сказано, на рассвете я уже был там, где собрались казаки Хаспара, коих уже было две сотни. Зазвучала труба, и кавалькада помчалась в направлении Замы.

9. Только шашка казаку во степи подруга…

К Заме мы прибыли одиннадцатого числа после полудня. Хорошо еще, что у каждого было по заводной лошади, иначе мы бы загнали своих коней. По-хорошему, надо было бы передохнуть, но мы появились там как раз вовремя – начинался штурм города, причем у нумидийцев были осадные башни, судя по всему, полученные ими от римлян. В двух местах стена была проломлена, и там примерно по полтысячи нумидийцев пытались ворваться в город.

Хаспар повел своих казаков к ближайшему пролому. Сабельный удар в тыл врага, не ожидающего подобной подлянки, – страшная вещь. Часть нумидийцев полегла сразу, часть попыталась хоть как-то развернуться, но удар был столь стремительным, что очень быстро все было кончено.

Я же полез на осадную башню. В ней оказались даже не нумидийцы – семеро римлян. Пришлось тратить на них драгоценные автоматные патроны. Хорошо, конечно, что они не ожидали моего появления. Когда они стали падать как кегли – некоторые просто вниз с башни, – оставшиеся двое попытались встать на колени, но мне они в данный момент только мешали. И, разобравшись с ними, я положил автомат и взял снайперку.

А тем временем в нашу сторону скакал второй отряд нумидийцев. Двое были в намного более богатой одежде, их я и взял на прицел. Три выстрела – два попадания, и враги, вместо того чтобы продолжать атаку, смешались в кучу, после чего еще один удар рассеял и их. Около двухсот смогли бежать в сторону границы, около трехсот, в основном раненых, попали в плен, а примерно полтысячи были убиты. В числе пленных была и команда второй башни, также состоявшая из римлян. Наши же потери исчислялись четырьмя с половиной десятками.

Город нас встретил ликованием, но, как я заметил, кто-то уже работал над восстановлением обоих проломленных участков стены. И, как мне сказал Хаспар, мы одержали победу в битве, но в следующий раз нумидийцев придет намного больше, и оставшиеся неполные две сотни казаков, многие из которых были к тому же ранены, не смогут удержать рубеж. Так что нам предстояло подготовиться ко второму штурму.

Для этого послали в Карт-Хадашт за дополнительными людьми, ведь в очереди на зачисление в казаки были еще более трехсот человек, может, не так хорошо подготовленных, но здесь было «не до жиру, быть бы живу». Ведь от Нумидии нас отделяла небольшая, но быстрая река Саррат, и единственным хорошим местом для переправы был брод к западу от Замы. И если через него перейдет крупная масса нумидийской конницы, то шансов даже у «каазаким» будет не так чтобы много.

Так что после после короткой передышки нам предстояла дорога к этому броду, чтобы ударить по нумидийцам сабельным ударом, как только они попытаются форсировать реку. Ведь, как пел Розенбаум, «только шашка казаку во степи подруга».

Глава 4 И как один прольем кровь молодую

1. Путешествие в Алжир. Точнее, в Нумидию

Через четыре дня пришли подкрепления из Карт-Хадашта. Теперь казаков было номинально около полутысячи, хотя большинство из них не имели необходимой выучки. Но все лучше, чем ничего. А еще в наш отряд влились около трехсот жителей Замы – большинство в качестве пехоты. Конечно, эти были еще хуже подготовлены, но опять же, подумал я, имеем то, что имеем.

Я же все это время руководил медицинской командой. Двадцать девять наших и более двух сотен солдат городского гарнизона погибли, а шестнадцать казаков и около сотни местных были тяжело ранены. Пришлось вспоминать то, чему когда-то учила меня мама: обрабатывать и зашивать раны, ставить дренаж… Жаль, не было антибиотиков или почти не было: двоих мы спасли с помощью того, что нашлось в аптечках.

А прямо перед тем, как мы собрались выходить из Замы, через пограничную реку прибыли двое нумидийцев с черным бунчуком – символом переговоров. И мы с Хаспаром встретили их у ворот. Главный из них был лет пятидесяти, с лицом, как будто вырубленным топором. Но заговорил другой, помоложе, неуловимо похожий на первого, но с более тонкими чертами лица.

Мы ожидали всего, чего угодно: наглых требований, оскорблений, запугивания. Но тот лишь поклонился и произнес на неплохом пуническом:

– Наш великий царь Массинисса хотел бы видеть у себя руси по имени Никола.

– Это я. И зачем мне это?

– Он восторгается твоим мужеством и мужеством твоих людей и хотел бы с тобой поговорить.

Подумав секунду, я кивнул, несмотря на обалдевший взгляд Хаспара.

– Хорошо, я поеду к вам. Но имейте в виду, если меня убьют…

– Меня зовут Гулусса, – сказал главный. – Я сын царя Массиниссы. Я останусь здесь заложником на время переговоров. А тебя поведет мой племянник Адхербал. – И он показал на своего спутника.

Были ли это настоящий Гулусса и настоящий Адхербал, я не знал, но подумал, что у меня, возможно, появился шанс порвать ту самую резинку.

И я склонил голову:

– Хорошо, Гулусса, я согласен. Когда выезжать?

– Как можно скорее, Никола. Отец говорил, что он уже стар и не знает, сколько Баал отмерил ему жизни.

– Хорошо. Только как мне переправиться через реку?

– На лодке. У нас для тебя с той стороны есть два хороших коня – один заводной.

Я наскоро собрался, взял подарок для Массиниссы и самое необходимое в дорогу. Подумав, все-таки захватил одно седло и автомат с двумя магазинами – так, на всякий случай.

Адхербал ждал меня у небольшой парусной лодки, на которой они пересекли реку, направляясь к нам, а на нумидийской стороне нас встретил десяток всадников. Я напрягся, но все они низко поклонились мне. Мне подвели коней, я оседлал одного из них, и мы поскакали на запад.

Вообще-то та территория, которая осталась у карт-хадаштцев после Второй Пунической, примерно соответствует сегодняшнему Тунису, а восток Нумидии – северу сегодняшнего Алжира. Конечно, названия «Алжир» тогда еще не существовало – оно появилось позже, когда здесь заговорили на арабском, и означало, как ни странно, «острова». А в это время данная территория именовалась Нумидией, точнее Восточной Нумидией, населенной берберским племенем, которое римляне называли массилии, а карт-хадаштцы – мешлиим. Нашей целью была ее столица Кыртан, которую римляне именуют Кирта^[28].

Я ехал, как и все, на нумидийских конях, весьма неприхотливых и выносливых. У каждого из нас было по две заводных лошади, и тем не менее добирались мы восемь дней. Я ожидал увидеть пустыню, барханы, верблюдов, но мы ехали по плодородным долинам с множеством деревень. Вот только большинство из них при ближайшем рассмотрении оказывались заброшенными. Кое-где возделывались отдельные поля, и некоторые дома выглядели так, как будто их немного подлатали, но это было скорее исключением. И при нашем появлении их жители, как правило, старались не показываться нам на глаза^[29].

Адхербал оказался достаточно интересным молодым человеком. Он весьма неплохо говорил на латыни, чуть хуже – на пуническом, а назван был, как оказалось, в честь знаменитого карфагенского адмирала Адхербала времен Первой Пунической войны. Мать его – вторая жена Микивсы, второго сына Массиниссы, – принадлежала к одной из знатных семей Кыртана того времени, когда этот город принадлежал Карт-Хадашту. Умерла она, когда ему было три года, при родах, но он никогда не забывал, что в его жилах текла и пуническая кровь.

Конечно, сказать, что мы с ним сдружились, наверное, нельзя, но он всячески показывал свое уважение ко мне, а я – к нему. И на привалах, а тем более во время принятия пищи, мы нередко обсуждали то, что видели: более серьезных тем я предпочитал пока не касаться. Хотя, конечно, наши разговоры нередко заканчивались именно обсуждением этих тем.

Так, на мой вопрос, почему вокруг такое запустение, Адхербал, подумав, сказал:

– Видишь ли, мой друг Никола… Эти земли ранее были заселены пунами и считались самыми плодородными из всех их земель в Фаракате^[30]. И когда по итогам Второй Пунической войны они перешли к Нумидии, наши люди, увы, принялись за грабежи, изнасилования и убийства здешнего населения. Только в Кыртане мой дед сумел вовремя организовать охрану местных жителей, но и оттуда очень многие ушли. Именно поэтому мой отец Микивса женился на моей матери, чтобы показать местным пунам, что им ничего не угрожает. Некоторые поддались его уговорам, но большая часть города пустовала, и отец привлек греческих колонистов.

– А где-нибудь еще остались пуны?

– В центральной долине, кроме Кыртана, некоторые – очень немногие – до сих пор живут в Мадауре. Дед для их защиты послал туда лучшие наши войска, но увы, не сразу. Они смогли установить порядок, но к тому времени почти все жители города были либо перебиты, либо ушли. А на побережье было по-другому. Чтобы туда попасть, нужно пересечь Атлас, и дед разместил своих людей на перевалах, ведущих через эти горы, а в сами города послал своих людей. Кроме того, он сделал Ыпон-на-Убе – один из старейших городов на этом побережье – своей летней резиденцией. Именно поэтому римляне называют город Hippo Regius – Ыпон-царский, – чтобы отличить его от более старого Ыпона-Сидонского, расположенного восточнее, который все еще принадлежит Карфагену. Так что купцы и сегодня чувствуют себя не так плохо, хотя нас, нумидийцев, в этих городах не слишком жалуют.

– А откуда Нумидия сегодня берет зерно?

– Между берегом и горами тоже есть полоска плодородной земли, и зерна, выращенного там, хватает в менее засушливые годы. Иначе мы либо покупаем его в Египте, либо берем его силой у Карфагена и других пунических городов. Именно поэтому Карфаген не выдержал и начал боевые действия против нас около трех лет назад. И проиграл. А кроме того, римляне воспользовались ситуацией, чтобы начать войну против самого Карфагена. Но мы надеемся, что сможем вновь привлечь земледельцев на земли у Мадаура и Кыртана, и тогда проблема решится сама собой.

Через три дня мы прибыли в тот самый Мадаур – единственный более или менее крупный город на нашем пути. Издалека он был похож на любой провинциальный пунический город, такой как Зама: грозные стены, небольшие домики на окраинах, особняки с высокими фасадами ближе к центру, посреди которого высился крупный храм. Но когда мы въехали в город, мы практически не видели людей, а многие дома находились в той или иной степени обрушения. Лишь в центре стало более или менее цивильно. Там же находились постоялый двор под управлением греков и старые пунические бани. И мы смогли не только переночевать в относительном комфорте – впервые с начала нашего путешествия, – но и провести водные процедуры.

Конечно, бани были в удручающем состоянии, но, узнав, что Адхербал – внук Массиниссы, нас с ним пустили в только что отремонтированную «царскую» часть, отделанную мрамором и украшенную римскими мозаиками. У меня сложилось впечатление, что мы были первыми ее гостями. Впрочем, гречанки-банщицы знали свое дело. Парная была достаточно горячей, бассейн в меру прохладным, а массаж после всего этого весьма качественным. Мне хотели предложить и другие услуги, но я поблагодарил и отказался, а Адхербал ушел со своей массажисткой – и вышел через полчаса с улыбкой до ушей.

Следующие четыре дня мало чем отличались от первой части нашего путешествия, разве что ближе к Кыртану все чаще встречались возделанные поля. Сам же Кыртан меня несколько разочаровал. Было видно, что некогда город был весьма богатым, но ныне многие здания обветшали, улицы были покрыты мусором, а население выглядело не слишком счастливым. С другой стороны, оно, в отличие от Мадаура, хотя бы присутствовало в осязаемых количествах.

Зато в цитадели все было чисто и аккуратно, росло множество деревьев, пели птицы… Царский дворец не поражал ни размерами, ни роскошью, он был ненамного больше, чем дом семьи Бодонов, а фасад выглядел достаточно скромно.

Увидев Адхербала, стражники у дверей посторонились, и мы вошли внутрь. Меня провели в выделенные мне комнаты, где уже стояли кувшин с вином, глиняная чашка и тарелка с виноградом и свежими финиками – самыми сладкими, какие я когда-либо пробовал^[31].

А примерно через час Адхербал пришел ко мне лично и объявил:

– Друг мой Никола, тебя хочет видеть мой дедушка.

2. Этот мощный старик

Мы прошли коридором, после чего Адхербал показал мне на одну из дверей, мало чем отличавшуюся от остальных:

– Нам сюда. – И постучал в дверь.

Открыл ее человек с аккуратно подстриженной седой бородкой, короткой стрижкой и пронзительно-голубыми глазами. Одет он был в тунику без рукавов над длинным одеянием, похожим на арабскую кандуру. Но мускулы все еще гуляли под морщинистой кожей, и осанка его была горделивой, разве что ноги, как и положено кавалеристу, были кривыми. Мне вспомнились слова Остапа Бендера «Этот мощный старик», которые как нельзя лучше подходили для описания этого человека.

– Здравствуй, Никола! – сказал он на весьма неплохой латыни. – Добро пожаловать в мою столицу.

– Здравствуй, о великий царь, – чуть поклонился я, подумав про себя, что толика лести не помешает. – Ты меня пригласил, и я прибыл. Позволь вручить тебе небольшой подарок.

И я протянул ему саблю, украшенную золотой резьбой. Вообще-то я приготовил ее в подарок Хаспару, но по моему заказу для него уже делалась новая, а эту я решил отдать Массиниссе.

Тот благоговейно взял ее в руку, проверил балансировку, попробовал лезвие и сказал:

– Благодарю тебя, мой друг, за твой замечательный дар. Мне не терпится его испробовать, но давай сначала присядем, пока готовится обед. А ты, Адхербал, сходи на кухню и вернись, когда обед будет готов.

Я удивился, ведь это вполне мог сделать какой-нибудь слуга. Но потом до меня дошло: царь хотел поговорить со мной наедине.

Адхербал, чуть поклонившись, вышел, а Массинисса показал на кресло, обитое бархатом, подождал, пока я сяду, и уселся напротив меня в такое же. Я попытался подсчитать, сколько же ему лет. Во время Второй Пунической, насколько я помнил, ему было около тридцати, значит, сейчас ему должно быть порядка девяноста^[32].

На столе стояли такие же, как в моей комнате, кувшин, глиняные чашки и тарелка с теми же виноградом и финиками. Царь лично налил сначала мне, потом себе, пододвинул ко мне тарелку и спросил:

– Как была ваша дорога, Никола?

– Хорошо, великий царь. А особенно понравились бани в Мадауре.

– Надеюсь, наши тебе понравятся еще больше. Скажу честно, я очень рад тебя видеть.

Я смутился – не ожидал столь теплого приема.

А Массинисса продолжал:

– Так, значит, ты и есть тот самый спаситель города, про которого мне докладывали. И тот самый, который разбил мою кавалерию у Замы.

– Разбил, великий царь, не я, я лишь помог по мере своих сил тем, кто это сделал. И не знаю, почему именно меня назначили спасителем.

– Друг мой, ты знаешь, когда мы получили Кыртан и другие города, мы не принесли своих богов, а стали поклоняться тем, чьи храмы там уже находились. В Кыртане главный храм построен в честь Баал-Хаммона. И два года назад ко мне пришел жрец этого храма и сообщил, что ему было видение. На поле золотой пшеницы налетела стая саранчи. А ты знаешь, что там, где приземлился рой саранчи, не остается ничего.

Я утвердительно кивнул.

– Но прежде, чем она смогла уничтожить пшеницу, с неба спустилась птица и набросилась на саранчу. И другие птицы, увидев, как она это делает, тоже напали на насекомых, и саранча, не успев причинить большого вреда, была поклевана. А потом он услышал голос: «Придут римляне, чтобы уничтожить Карфаген. Но человек из ниоткуда прогонит римлян. И если Нумидия поддержит римлян, то будет уничтожена, а если карфагенян, то что-то потеряет, но приобретет мир и процветание». Не всегда то, что говорят жрецы, сбывается, и я поначалу не доверял его пророчеству. Но когда услышал про спасителя города и про то, что он прибыл неизвестно откуда, я поверил, ведь ты успел отличиться и у стен Карфагена, и на какой-то неизвестной мне бухте. А еще ты научил карфагенян воевать так, как воюют у тебя на родине. Это ведь так?

– Великий царь, у меня на родине есть оружие, которое намного более опасно, чем то, которым мы воюем здесь, и даже то, которым воевал я.

– А почему жрец сказал, что ты из ниоткуда? Насколько я слышал, тебя именуют «руси» – человек из какой-то Русии.

– Моя страна действительно именуется Русия, великий царь. И находится она далеко на полночь и на восход.

– Вот, значит, как, – кивнул он. – Но, ты знаешь, я слышал про много разных стран, а про твою Русию ни слова. А будь она столь грозной, я бы про нее узнал. Но даже то, что ты сделал с карфагенской армией, показывает, что твои слова истинны. Неужто твоя страна не в нашем мире?

Я чуть замешкался, затем решился и произнес:

– Она в будущем, великий царь. Находиться она будет там, где сейчас земли скифов, и дальше на север и восток. И будет самой большой страной в мире.

Массинисса задумался, а через какое-то время встрепенулся и протянул:

– Так, значит. Это звучит, конечно, странно, но я почему-то тебе верю. Скажи, а в твоем прошлом все было так, как у нас?

– Да. Вот только никто не пришел, и римляне три года пытались взять Карфаген. И наконец на третий год они его взяли. Город был полностью уничтожен, а большая часть его жителей убита. Только тем, кто в последний день сдался в плен, была сохранена жизнь, но их всех продали в рабство. Нумидия же присоединилась к римлянам и получила новые земли.

– То есть для нас это было хорошо.

– В нашей истории, великий царь, ты не дожил до конца войны. После тебя царями стали три твоих сына, и они правили вместе. Правили хорошо, пока двое из них не умерли. Остался Микивса, а когда он тоже умер, то завещал трон своим сыновьям Хиемпсалу и Адхербалу, а также племяннику (уже забыл, как его звали), решив, что они будут так же править в гармонии, как он и его братья. Увы, все получилось по-другому. Тот самый племянник убил двух своих двоюродных братьев. Римляне послали сюда экспедиционный корпус и разбили узурпатора. После того как его провели по улицам Рима, одетого в царское облачение со всеми регалиями, его бросили в Мамертинскую тюрьму, где он умер от голода. А Нумидия потеряла всякую независимость и не сразу, но стала римской провинцией.

– Вот, значит, как… – Лицо Массиниссы как будто потускнело.

– Великий царь, я делаю все, чтобы в этой войне Карфаген не проиграл. В твоих силах сделать так, чтобы и Нумидия вышла из войны с гордо поднятой головой.

Массинисса ничего не успел сказать, как в дверь постучали.

Царь повернулся ко мне и сказал:

– Полагаю, что пора идти есть. Договорим в бане: незачем Адхербалу знать, что мы будем обсуждать.

3. С легким паром!

Еда была выше всяких похвал. За время нашего путешествия я привык к жареному на углях мясу местной дичи, часто жесткому и без особых приправ. Здесь же все было на весьма неплохом уровне: мясо таяло во рту, гарнир напоминал кускус с овощами, было несколько разных соусов на выбор. Вино было весьма вкусным, несмотря на то, что его и здесь разбавляли.

Когда я похвалил вино, мой гостеприимный хозяин чуть поклонился:

– Это настоящее фалернское. Я пью его редко, но твой приезд нужно отметить.

После обеда мы пошли в бани. Они были небольшие, но намного более роскошные, чем в Мадауре и даже в Карт-Хадаште, по крайней мере те, где я был. Мраморные полки, покрытые ковриками из валяной шерсти, теплые и холодные ванны и красивые обнаженные девушки, которые о нас заботились и делали нам массаж – без всякого «счастливого конца» либо других действий сексуального характера, что меня вполне устраивало. А после окончания банного действа мы уселись в небольшом кабинете за мраморным столом, на котором вновь стоял кувшин фалернского.

И лишь тогда Массинисса продолжил наш разговор:

– Мой друг, ты знаешь, я когда-то был с Ганнибалом, добрая ему память, в Италии. И когда его старейшины заставили его искать мира с Римом после битвы при Каннах, я понял, что Карт-Хадашт, или, как его называют римляне, Карфаген, обречен, и начал искать сближения с Римом. Да, ты, наверное, скажешь, что я оказался предателем и ударил своему союзнику в спину при Заме.

Я ничего такого, конечно, не говорил, но сейчас непроизвольно кивнул, испугавшись, что Массинисса может и обидеться, а это чревато.

Но он лишь виновато пожал плечами:

– Да, ты прав, так оно и было. Я не гордился этим, но считаю, что карфагеняне все равно проиграли бы ту войну, ведь они не хотели воевать, они хотели торговать. И если бы мы до конца были с ними, то мой народ римляне наказали бы точно так же, как и Карфаген. Именно поэтому я считаю, что сделал правильный выбор, и был вознагражден римлянами. С тех пор я оставался союзником Рима и время от времени позволял своим людям грабить карфагенское пограничье. Но заметь, что я не стал участвовать в полномасштабной войне Рима против Карфагена^[33]. И когда я услышал про спасителя города, я повелел, чтобы, если такой человек появится на границе, его пригласили ко мне. И ты не испугался.

– Нет, великий царь, я, конечно, боялся. Но решил, что это необходимо было сделать.

– У нас говорят: храбр не тот, кто страха не знает, а тот, кто его знает, но сам к нему идет.

Я хотел возразить, но Массинисса продолжил:

– Мы вновь станем союзниками Карт-Хадашта. Я не знаю, сколько боги отмерили мне лет жизни, но чувствую, что на то, что я столько прожил, есть причина. И теперь знаю, какая она. И я завещаю моим сыновьям Гулуссе, Микипсе и Мастанабалу, чтобы и они хранили верность этому союзу. Я знаю, что скоро умру, так что можешь сказать Совету в Карфагене: Массинисса виновен в клятвопреступлении, но перед смертью он, как мог, сделал хоть что-то, чтобы искупить свою вину.

– А что насчет карфагенских земель, которые ты получил от римлян после той войны?

– После нашей победы мы готовы отдать все города на побережье, где до сих пор большинство населения пуны. Но Кыртан, Мадаур и другие города, находящиеся вдали от моря, останутся в Нумидии. Если ваш Совет на это согласится, то не будет у них более верного союзника, чем Нумидийское царство. Что скажешь, мой друг?

– Великий царь, когда я прибыл в Карт-Хадашт, четверо твоих подданных только что убили раба, которому было поручено поместье под Карфагеном, а жену его сначала обесчестили, а потом также убили. Они хотели так же поступить с их дочками и с еще одной девушкой, бывшей там в гостях. Я не знал тогда ни этой девушки, ни эту семью, но я убил всех четверых насильников и убийц. И сделаю это еще раз, если кто-либо из ваших людей будет делать то же, что и эта четверка.

Массинисса тяжело вздохнул.

– Увы, мой друг, мне жаль моих подданных, но я считаю, что в этом случае ты правильно поступил. Грабить еще ладно, но насиловать и тем более убивать? Это недостойно нумидийца.

– Но и грабеж недопустим, особенно теперь, когда мы, я надеюсь, вскоре станем союзниками.

– Именно так. Я сегодня же объявлю, что отныне каждый, кто посмеет обидеть жителей Карфагена и его земель, будет казнен.

– Благодарю тебя, великий царь.

– А теперь давай выпьем еще этого вина, и пора уже будет спать. Прислать тебе на ночь девушку из тех, кто о нас заботился в бане?

– Не надо, великий царь. Я скоро женюсь и хочу хранить верность жене. И другим женам, если таковые у меня будут.

Массинисса посмотрел на меня широко открытыми глазами:

– Никола, ты не перестаешь меня удивлять. Знаешь, если бы тебя не усыновил мой старый знакомый Ханно (да-да, не удивляйся, я с ним познакомился у Сципиона еще тогда, когда Ханно был заложником в Риме), я с удовольствием сделал бы то же самое. А так мне остается лишь быть твоим другом.

Он хотел сказать что-то еще, но лишь поднял свою чашку, и мы начали смаковать замечательное фалернское вино.

4. Если б я был султан…

На следующий день в мою честь был дан обед в тесном кругу, на котором присутствовали два сына Массиниссы – Микивса и Мастанабал; старший, Гулусса, как мы помним, остался в Заме на время моего путешествия. Меня посадили по правую руку от Массиниссы, а справа от меня, к моему удивлению, сидела девушка лет восемнадцати. Мне представили ее как Дамию, младшую дочь Микивсы, и была она очень красива – представьте себе Монику Беллуччи в молодости и без лишней полноты. Впрочем, женщины-нумидийки, которых я видел, редко отличались избыточным весом. Я обратил внимание, что других родственников Массиниссы за столом не было, кроме моего знакомого Адхербала, сидевшего рядом с Микивсой, своим отцом.

За обедом я говорил то с царем, то с его сыновьями, но чаще с Дамией. Оказалось, что она великолепно знает историю, греческую, римскую и пуническую литературу, разбирается в искусстве и даже знакома с начатками математики. «Эх, – подумал я, – не будь у меня Мариам (как, впрочем, и Танит), я бы увлекся этой девушкой». Меня заинтересовало, почему из женщин – и внуков, и правнуков Массиниссы – за столом была только она.

А после обеда мужчины уединились в отдельной комнате за кувшином вина. Какое-то время не было Микивсы, но, когда мы уже пили по третьему кубку, он неожиданно пришел и не менее неожиданно спросил:

– Мой друг Никола, как тебе понравилась моя Дамия?

– Необыкновенная девушка. Красивая, умная, интересная… – сказал я чистую правду.

– Никола, она просила меня о том, чтобы я предложил ее тебе в жены. И мы с ее матерью Майей и другими моими супругами были бы очень рады.

Я растерянно посмотрел на Массиниссу, но и тот кивнул: мол, и я только за.

– Увы, Микивса, я уже помолвлен с девушкой в Карт-Хадаште. И обещал ей взять в жены и ее служанку, предварительно ее освободив.

– Понятно. Но Дамия согласна стать и не первой женой, лишь бы быть с тобой. Так она мне сказала. Она знает, что ты должен будешь получить согласие первой жены, но хотела бы уехать с тобой в Карт-Хадашт, чтобы попросить об этом твою невесту.

Может, если б я не выпил изрядное количество замечательного, но крепкого вина, я бы возразил, а так подумал: вот шанс скрепить обещанный союз узами брака. И поклонился:

– Если ее дедушка, отец и мать согласны и, самое главное, если согласна она, то и я скажу «да».

А про себя подумал: «Даже если Мариам согласится, то это уже три жены. И каждую нужно кормить, одевать, заботиться о ней, ну и уделять ей должное внимание в постели. Эх, если б я был султан, но я же не султан…»

В Кыртане я провел еще три дня. Мы обсудили конкретные шаги по укреплению нашего будущего союза. В частности, договорились, что удар по Ытикату будет совместным и что произойдет он в ближайшем будущем. И кроме Дамии со мной должен был вновь поехать Адхербал во главе отряда сопровождения.

Я полагал, что обратный путь займет больше времени, чем дорога туда, но мы были в Заме уже в конце седьмого дня, и это несмотря на то, что задержались в Мадауре и втроем – Адхербал, Дамия и я – пошли в «царское отделение» тамошних бань. И, должен сказать, я был весьма впечатлен красотой моей будущей третьей супруги: даже в костюме Евы, когда теоретически видны все недостатки, она была само совершенство. Чего, понятно, нельзя было сказать про меня в костюме Адама…

5. Ковать железо, пока горячо

Как ни странно, Гулусса не удивился, узнав и о наших договоренностях, и о том, что его племянница должна стать одной из моих жен. Однако он настоял на том, чтобы перед его отъездом мы с Хаспаром и с нашим гостем спланировали операцию по освобождению Ытиката.

Но, как известно, гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить… Только мы уселись за стол – Гулусса, Хаспар, Адхербал и я – и я распечатал кувшин вина, переданный нам Массиниссой (на этот раз не фалернского, но все равно очень неплохого), как мне доложили, что прибыл гонец от Магона и привез две новости.

Первая была хорошей: Магон сумел отбить Рианат. Мой будущий тесть номер один использовал для этого усовершенствованные мною катапульты с «карфагенским огнем», после чего римляне сами открыли ворота. Я еще подумал, что налицо разложение, про которое рассказывали Луций и другие пленные: обыкновенно римляне намного более стойкие в обороне. Да, это была хорошая новость.

Но плохая была намного более серьезной. Римляне захватили Ыпон-Сидони, Сидонский Ыпон к западу от Ытиката, на крайнем севере африканского континента (не путать с другим Ыпоном, на реке Убе, о возвращении которого мы договорились с Массиниссой).

В наше время Ыпон-Сидони именовался Бизертой; я знал это потому, что много читал о Бизерте – именно в этот город отступающие из Крыма части под командованием барона Врангеля привели остатки русского императорского флота и именно там французы наложили на него лапу. Ранее он считался одним из самых неприступных пунических городов Африки. Но когда карт-хадаштцы отдали римлянам все оружие, это включало и оружие из других городов, таких как Зама и Ыпон. И, в отличие от Карт-Хадашта, ыпонцы попросту не успели его обновить, ведь немалая часть мастеров перебралась в столицу. Так что, несмотря на отчаянное сопротивление гарнизона и местных жителей, римляне сломали стены в нескольких местах и вошли в город. Немалая часть населения сумела каким-то чудом уйти из города, а судьба тех, кто остался, была неизвестна^[34].

– Странно, – покачал я головой. – Город этот еще дальше от Карт-Хадашта, чем Ытикат. Зачем римлянам было его брать? Чтобы одержать хоть какую-нибудь победу?

– Скорее потому, что в городе есть множество складов, а римлянам нужно где-то хранить продовольствие и припасы для своего войска.

А сейчас почти все население покинуло Ыпон практически сразу, не желая разделить участь ытикатцев. Но в порту города оставались огромные складские помещения, которые римляне загрузили продовольствием. Так что было решено сначала освободить Ыпон, и лишь потом ударить по Ытикату. Римляне не ожидали никаких действий против этого города, так как он находился северо-западнее Ытиката, а к западу от него, кроме пары небольших укреплений, ничего не было до самой Нумидии. Нумидию же римляне считали своим вассалом – как до битвы при Заме карт-хадаштцы.

Наш план был прост: с востока Ыпон осаждают карт-хадаштцы, с моря на город надвигается эскадра Адхербала с метателями «карфагенского огня», а с запада приходят нумидийцы. Если повезет, то римляне сами впустят их в город. Если же нет, то попытаемся взять город с одного рывка, попутно испытав кое-какие из моих новинок. А если нам повезет и город падет раньше, чем придут нумидийцы, то они точно так же поучаствуют в штурме Ытиката.

Обнявшись с Гулуссой, мы распрощались с нашим новым союзником, и он отбыл в Нумидию. На вопрос, доверяю ли я нумидийцам, я ответил Ханно, что все-таки я – будущий зять Микивсы и, соответственно, родственник Массиниссы и Гулуссы, равно как и Мастанабала. И мне казалось, что на данном этапе можно было в достаточной мере доверять нашим недавним врагам, хотя, конечно, как говорил незабвенный товарищ Рейган, «доверьяй, но проверьяй».

Сначала я все-таки решил вернуться в Карт-Хадашт. Мы решили рассказать о наших планах шофетам, но не докладывать о них Совету, дабы о них не узнали римляне. Ведь то, что в Совете все еще оставались предатели, было вполне вероятным. Тем не менее это было прямым нарушением действующих правил, но я решил вновь прикрыться «законами военного времени».

Однако больше всего я боялся реакции Мариам на Дамию. И действительно, встретила она новоприбывшую без особой радости. Впрочем, к моему удивлению, на следующий день девушки уже шептались между собой – явно, как говорят американцы, «химия» между ними возникла. И когда я формально попросил у Мариам разрешения взять в будущем Дамию третьей женой, она обняла меня и поцеловала, сказав:

– Тогда уж второй, ведь она из царского рода. Ничего страшного, Танит станет третьей, только и всего. А ты же будешь любить всех нас?

Через день я уже отбыл с «каазаким» в сторону Замы – пусть римляне думают, если они даже узнают об этом, что нашей целью является Нумидия. Флот Адхербала должен был выйти чуть позже: ему до Ыпона было идти не более двух-трех дней, и нужно было, чтобы римляне ничего не заподозрили раньше времени. Ведь флот был почти бесполезен при ударе по Нумидии, и выход его в море означал скорое начало боевых действий против наших бывших сюзеренов.

Да, нужно было ковать железо, пока горячо. Конечно, мне очень хотелось наконец-то ковать это самое железо и в вопросах женитьбы, но здесь Аштарот никак не хотела благословить мой брак с Мариам посредством звезд. Или, что более вероятно, ее жрицы почему-то решили подождать.

6. Ыпон-отец

По ту сторону неширокой протоки, соединяющей море и лагуну, именуюмую Агам-Ыпон – Ыпонское озеро, – возвышались зубчатые стены древнего Ыпона, второго после Ытиката финикийского поселения на африканском побережье. Как мне рассказывал Ханно, первой колонией в Фаракате был Новый Тир – Шур-Хадаш, – основанный более тысячи лет назад. А через пару десятков лет выходцы из финикийского Сидона основали новый город – Убон-Сидони, что означает «Сидонская гавань».

Впоследствии жители обоих городов основали новую колонию, которую назвали Новый город – Карт-Хадашт. Тогда Новый Тир превратился в Старый Город – Карт-Утикат, впоследствии ставший просто Утикатом, а Убон-Сидони вскоре начали именовать просто Убон, изредка добавляя «Сидони» лишь для того, чтобы не путать его с «новым Убоном».

С годами слова в Карт-Хадаште начали произноситься немного по-другому, чем в собственно Финикии, и в конце концов Утикат стал Ытикатом, а Убон – Ыпоном. А так как слово «Ытикат» – женского рода, город стали еще называть «матерью Карт-Хадашта», а Ыпон – «отцом». Мне вспомнился анекдот про «япону мать», и я про себя тогда подумал, что Ыпон тогда будет «Ыпон-отец».

Жители Ыпона основали еще ряд колоний вдоль побережья, первую из которых (за триста лет до Карт-Хадашта) также назвали Убон-Хадаш – Новая гавань, что впоследствии превратилось в Ыпон-Хадаш (как и с именами, названия городов у пунов были весьма однообразными). Все эти колонии, увы, были потеряны: согласно договору, положившему конец Второй Пунической войне, Новый Ыпон и другие города на побережье к западу перешли к Нумидии. Римляне его еще окрестили Hippo Regis – Царским Ыпоном: там была одна из резиденций нумидийских царей. И именно эти прибрежные колонии Массинисса согласился вернуть Карт-Хадашту после нашей победы. «А что, – подумал я, – хорошо звучит: после нашей победы».

Ытикат в шестом веке рассорился со своим могущественным потомком и лишь в четвертом веке вновь стал считаться полностью карт-хадаштской территорией. Зато Ыпон всегда оставался верен своему чаду и получил за это ряд преференций от Карт-Хадашта: например, один из двух монетных дворов африканских владений Карт-Хадашта, право беспошлинной торговли наравне с купцами из Карт-Хадашта, а также финансирование – и рабочую силу – для строительства стен, гавани, канализации… Лет двести назад карт-хадаштцы построили здесь новый порт на озере и расширили протоку, что сделало торговлю еще более прибыльной. И ыпонцы всегда хранили верность Карт-Хадашту. А Ытикат, как известно, позволил римлянам высадиться в своем порту в обмен на обещания, о большей части которых пришельцы быстро забыли.

Издалека стены выглядели грозно, но в бинокль я смог разглядеть два пролома, наспех заложенных камнем. Такое впечатление, что римские осадные орудия действовали примерно оттуда же, где сейчас находились мы с Хаспаром. И по кладке было видно, что ремонтировали их в авральном режиме. «Конечно, – подумал я, – в ближайшее время стену восстановят по всем правилам искусства. И тогда освобождать город будет не в пример сложнее». Да, освобождение Ыпона должно было стать своего рода подготовкой к взятию Ытиката, но хотелось бы при этом потерять как можно меньше людей.

«Каазаким», понятно, не помогут – они не для штурма городов, и посылать их на штурм стен было сродни пресловутому забиванию гвоздей микроскопом. Классическая же пехота – как тяжелая, так и легкая – во время Второй Пунической войны состояла в основном из союзников: ливийцев, иберов, балеарцев, лигуров, даже галлов и некоторых италийских народов. Теперь, конечно, остались лишь карт-хадаштцы – тяжелая и легкая пехота и лучники, но они не смогли справиться даже с нумидийцами во время операции по защите западных рубежей три-четыре года назад. Именно поэтому Хаспар расспрашивал меня не только о кавалерии из моей страны, но и о пехоте.

Основная масса пехоты теперь чем-то напоминала испанскую терцию шестнадцатого и начала семнадцатого века, с той разницей, что вместо аркебузеров в ней служат арбалетчики. Увы, пока еще не было возможности испробовать этот строй в бою, но на тренировках они действовали весьма слаженно. Назвали их «пехотим», переиначив, как обычно, русское слово на пунический манер. В планах было создание драгунских частей – «дырагим» – которые передвигались бы верхом, но воевали в пешем строю. Но с этим мы решили повременить.

А еще были созданы штурмовые отряды из особенно отличившихся пехотинцев. По вооружению они мало чем отличались от обычной пехоты, но воевали малыми соединениями. Они учились действовать решительно при захвате фортов и городов, после того как в стенах создавались бреши. Но без этих брешей посылать в бой «шетурмим», как Хаспар назвал штурмовиков, было равносильно самоубийству.

Я протянул бинокль Хаспару и указал на проломы.

Тот долго всматривался в стены и покачал головой:

– Римляне пробили их своими баллистами. Стояли они, наверное, чуть южнее, прямо на берегу. Но у нас нет ничего подобного. Таран здесь не подгонишь. А если корабль с катапультой войдет в протоку, то его сразу же уничтожат.

«Да, – подумал я, – Хаспар прав». Так что придется ломать стены. Но как? Таких катапульт, как у римлян, у нас нет. Тараном их, конечно, можно пробить, но вряд ли римляне будут сидеть и смотреть, как мы им орудуем: скорее всего, и людей положим, и результата не добьемся. Я, конечно, работал над пушками, и первые экземпляры были достаточно обнадеживающими, но до стен города было более двухсот метров, и вряд ли хватило бы пробивной силы, да и чугунных ядер еще не имелось, и стреляли мы пока что камнями. Был у меня и гранатомет, но вряд ли он поможет.

Так что единственный план, который теоретически мог сработать, был такой: подойти к стенам ночью и заминировать их, благо толовые шашки имелись и даже были у меня с собой. Причем начинать штурм нужно было сразу после взрывов, пока наши друзья с Тибра не очухались. И придется все это делать ночью. Успех маловероятен? Да, конечно. Но предложите что-нибудь получше…

Метрах в трехстах от стен города, ближе к морю, находился храм бога Мелкарта, покровителя торговли, окруженный священной рощей. Я еще подумал, что, конечно, в местных богов я, как христианин, не верю. Но я не мог отрицать, что Ханно-Аштарот каким-то образом узнала много всего про меня, причем вещи, никоим образом не вписывающиеся в известную в этом времени картину мира.

Так что я не только помолился Господу, но и попросил у Мелкарта дозволения воспользоваться рощей и зданием здешнего храма для богоугодного дела изгнания язычников из города.

Штурм был назначен на ночь новолуния. За два дня до такового небо заволокло тучами, и мы с Ханно из рода Баркат рискнули прогуляться в священную рощу. У храма на одной из петель сиротливо висела половинка ворот – вторая половинка валялась на земле. Внутри все было разгромлено – судя по всему, наши римские «друзья» искали храмовую казну и, не найдя таковую, разнесли все, что им попало под руку. Но священный источник в храме присутствовал, и я подумал, что от жажды никто не умрет, а еду мы несли с собой. А еще под храмом была довольно-таки просторная крипта.

И в следующую ночь сотня «шетурмим» и две сотни «пехотим» заселились в оскверненный храм. Я же въехал в домик жреца за храмом. В нем также все было разбито, но ложе там присутствовало, равно как и некоторый запас еды и воды и даже нечто вроде туалета типа «сортир».

7. А ларчик просто открывался

На следующее утро мы с Хаспаром и Ханно Баркатом наблюдали за городом. Неожиданно распахнулись ворота главной башни, и из них вышло с десяток легионеров. За ними шли, шатаясь под ношей, около тридцати заросших мужчин с лицами, покрытыми синяками, каждый из которых нес по грубо сколоченному кресту. По бокам шли еще по десятку легионеров, а замыкали процессию два десятка римлян.

Отдельно на вороном коне ехал человек в доспехах, украшенных золотом. Я еще подумал, что после реформ Марция такое было бы трудно себе представить, но в это время каждый сам покупал себе оружие и доспехи, и человек, у которого есть деньги и чин в армии, вполне мог приобрести нечто подобное.

Следом шли еще трое: двое, судя по ошейникам, были рабами и несли что-то вроде деревянного помоста, а третий… Третьего я никогда не видел, но кого-то он мне очень напоминал, и я никак не мог вспомнить кого. Одет он был в римский плащ, но физиономия у него была явно рязанская, тьфу ты, карфагенская.

Пленников вели прямо к окраине рощи, где первый десяток остановился. Туда подвели несчастных, которых немедленно окружили другие солдаты. Рабы поставили помост.

Человек на жеребце подъехал, спешился, бросил вожжи одному из рабов и, встав на помост, заговорил на латыни:

– Эти люди командовали сбродом, который, вместо того чтобы впустить наши доблестные войска в город, как это сделали жители Утики, воспротивился законной власти.

Он подождал, пока карт-хадаштец переведет, и продолжил:

– Нам известно, что в городе находится часть казны наших пунических врагов, которая по праву принадлежит Риму. Но, несмотря на все наши просьбы… – Он еще раз обвел взглядом несчастных, синяки на лицах которых были отчетливо видны, и продолжил, дождавшись перевода: – Они отказались выдать то, что нам причитается. Если бы они это сделали, мы бы сохранили им их презренные жизни. А теперь они умрут позорной смертью на кресте. И пусть они, пока живы, тешатся мыслью, что их жены и дети, а также рядовые мятежники с семьями будут отправлены в Рим на невольничий рынок. Я все сказал!

Мне это напомнило фильмы про немцев в русских и белорусских деревнях во время Великой Отечественной. Точно так же немец в форме приговаривал партизан, а то и просто заложников, к повешению или сожжению, а полицай угодливо переводил. Я обернулся и увидел, что Хаспар еще рядом, а Ханно уже удалился, причем бесшумно.

Через несколько минут, когда первого приговоренного положили на крест и приготовились прибить его руки и ноги, из рощи выбежали наши пехотинцы и набросились на римлян. Одновременно группы «шетурмим» ворвались в открытые ворота, а за ними последовала другая пехота. Римляне не были готовы к отражению атаки, тем более что неожиданно открылись портовые ворота и другие наши отряды вошли в город с тыла.

Вскоре все было кончено. Потери с нашей стороны были минимальными – менее двух десятков убитых, около полусотни раненых, в большинстве легко. Римский гарнизон был полностью перебит или пленен.

Потом оказалось, что группа сицилийских легионеров с началом штурма взбунтовалась и ударила другим римлянам в спину, они же и открыли ворота с портовой стороны. Остальных мы согнали в загоны, где ранее содержались те, кого наши римские «друзья» хотели продать в рабство. А ошейники, которые мы сняли с находившихся там ыпонцев, перекочевали на римлян.

Если честно, меня подмывало распять римскую верхушку на этих самых крестах, но я помнил, что Господа также распяли именно на таком кресте, и подобные действия были бы практически святотатством. Конечно, я пригрозил этим тогда Луцию, но потом понял, что не смогу. «Ничего, – подумал я, – для таких, как они, есть и другие методы». А сначала я поручил всех их допросить, но по возможности оставить в живых, пока я не получил удовольствия с ними пообщаться.

А мне первым делом нужно было осмотреть наших раненых, а также тех, кто ощутил на себе всю прелесть пребывания в «гостях» у наших римских «друзей». Ну и, конечно, тех сицилийцев и примкнувших к ним иберийцев и южных итальянцев, которые не побоялись выступить против римлян и тоже понесли кое-какие потери. И многих женщин, испытавших на себе всю «прелесть» римской «демократии».

У меня уже была своя медицинская команда, и я занимался лишь наиболее тяжелыми случаями – такими, с которыми мои ребята не могли справиться. Таких было не так уж и много: мне показалось, что, после того как мы освободили город, всем очень захотелось жить, а надежда – весьма неплохой доктор.

Пока я обследовал и лечил, успел поговорить с несколькими пациентами из местных. Для тех, кто остался в городе, последние дни ознаменовались кровавым террором: римляне согнали всех в бывшие загоны для рабов, никого не кормили, избивали мужчин, а большинство женщин, кроме тех, кого намеревались продать подороже, подвергались постоянным издевательствам, и немало их поумирало от внутренних кровотечений.

Я сразу бросил клич: нет ли среди дам повивальных бабок или других целительниц с опытом лечения женщин, которые были бы в состоянии работать? Таких оказалась ровно дюжина, причем восемь из них были жрицами Аштарот и Танит, а также неизвестной мне доселе богини Балаат-Гебал. Как мне потом объяснили, некоторые жрицы этих храмов обучались искусству врачевания женщин.

И, в отличие от немалой части населения, они не бежали из Ыпона, когда туда подошла римская армия, и именно поэтому они и преобладали среди захваченных римлянами целительниц.

Опыта работы по женским интимным местам у меня не было. Да, когда-то давно мама, пытаясь направить меня в медицину, рассказала мне о самых разных областях медицины. Не обошла она вниманием и гинекологию, хотя там, понятно, все рассказанное было в теории. И поэтому я решил, что пусть уж лечением в данном случае занимаются те, кто в этом больше смыслит.

Однако я сразу же показал новым сотрудницам, как мыть и дезинфицировать руки, причем перед каждым пациентом. Конечно, мыла еще не было в принципе, хотя я собирался экспериментировать с производством мыла из золы и животного жира. Но пока что руки мы мыли именно золой, а потом протирали спиртом. Мои лекари-мужчины давно уже это делали, но я опасался, что с женщинами могло быть сложнее, тем более что они не были под моим началом. К моему удивлению, хоть кто-то и поворчал, все стали старательно делать так, как я им показал.

Тем не менее довольно-таки быстро меня позвали к одной из пациенток, у которой не могли остановить кровотечение и которая вот-вот могла умереть. Эх, подумал я, в грузовике же был шприц специально для крови, мог бы и перелить ей немного своей, ведь у меня резус-отрицательная кровь первой группы, то есть я универсальный донор. Но не взял я его, дурак… Обработал кровоточащие места спиртом, а затем залепил их древесной смолой. За день мне пришлось позаботиться еще о трех девушках, и, должен сказать, все они выжили. Но в основном я лечил наиболее сложных пациентов среди мужчин.

В общем, когда, наконец, я решил, что далее справятся и без меня, был уже поздний вечер. Я наказал прислать за мной, если будут еще тяжелые случаи, и пошел искать штаб: как мне сказал один из тех, кто охранял наш импровизированный госпиталь, он находился в городском управлении.

Я хотел лишь чего-нибудь перекусить – жутко проголодался, даже не думая о еде все это время, – но Хаспар меня огорошил. Оказалось, что я пропустил вишенку на торте. Пока я занимался медициной, в порт Ыпона пришли пять тяжелых галер для транспорта новых рабов из города. В результате наш флот пополнился этими пятью галерами, а гребцы из военнопленных и просто местных жителей, захваченных в карт-хадаштских землях, включая, к моему удивлению, и множество ытикатцев, получили свободу. Их мы немедленно заменили римлянами – пусть на своей шкуре почувствуют, какова участь раба на галерах.

Понятно, сил допрашивать римскую верхушку у меня уже не было, но Хаспар мне доложил, что человек, которого мы захватили, к моему вящему удивлению, был не кто иной как сам Маний Манилий, консул и дядя Луция, прибывший в Ыпон для суда над именитыми ыпонцами. «Ну что ж, – подумал я, – завтра у нас будет о чем поговорить».

А пока что я согласился выпить небольшую чарочку вина в компании друзей, чтобы успокоить нервы.

– Ну что, Никола, – сказал мне Хаспар. – Видишь, мы-то думали, что все будет весьма сложно, а все прошло как по маслу.

Зевая, я ответил:

– Ничего, мой друг. Планы можно будет подкорректировать и применить в Ытикате. А насчет простоты… Один наш поэт сочинил басню, в которой человеку принесли ларец, и мастер решил, что он непременно с секретом, и начал искать этот секрет, чтобы его открыть. А кончается басня так:

«А ларчик просто открывался».

8. Рус, сдавайся!

Ночью меня дважды будили и вызывали в один из больничных шатров: сначала к сицилийцу, который, увы, умер у меня на руках, а потом к светловолосой женщине необычного для этих мест вида, найденной в одном из домов побогаче. Изуверы, потешаясь над ней, порезали ей грудь и промежность, а затем попробовали ее задушить, судя по следам на шее. О «мелочах» типа крупной гематомы на лице я и не говорю.

Она была еще жива, но пребывала в бессознательном состоянии. Медлить нельзя было ни секунды. И пока Ханно-Танит из храма Танит и Адхерт-Балаат из храма Балаат-Гебал обрабатывали ее раны так, как я их научил, я подумал, что девушка, возможно, умрет от потери крови. Я лично, как сумел, зашил более крупные порезы: этого я не мог никому доверить, хотя и сам, конечно, был далеко не мастером. Как ни странно, следов сексуального насилия я не обнаружил, только раны. «К счастью для бедной девочки, – подумал я. – Если она выживет».

Надо было сделать все возможное. И я решился: достал пластиковый шприц из аптечки, взял у себя немного крови и перелил ей – и так несколько раз. Времени на правильную дезинфекцию у меня, увы, не было, равно как и уверенности, что это спасет несчастную, но я не мог иначе.

Засыпал я после этого, несмотря на слабость и смертельную усталость, долго, так что на следующее утро еле-еле смог выбраться из спальника. К счастью, все пациенты пережили ночь – все, кроме бедного сицилийца, – и практически у всех были признаки улучшения состояния, даже у светловолосой, хотя она все еще пребывала без сознания (я еще подумал, что это к лучшему). Я распорядился показать жертвам всех римлян: если кого-нибудь из них опознают как мучителя, таким не жить. И только после завершения всех этих дел я сходил позавтракал, а затем захотел побеседовать с римским консулом.

Тот сразу попытался стать в позу: мол, сдавайся, карфагенянин, иначе тебя распнут.

На что я его спросил:

– А почему ты думаешь, что я не прикажу распять тебя? Тем более что кресты имеются.

– Я свободный гражданин Рима! И не просто гражданин, а избранный на этот год консул. Нас не позволено распинать!

– Насчет свободного ты погорячился, мой друг. Где твое кольцо гражданина и что на твоей шее делает ошейник? А гражданин Рима после того, что ты и твои люди здесь сделали, заслуживает самого строгого наказания. А ты не просто гражданин, ты вожак. И, насколько я знаю, смерть на кресте весьма мучительна. Впрочем, у тебя появился редкий шанс испробовать ее на своей собственной шкуре.

Я перешел на пунический:

– Увести его! Выберите крест покрасивее и можете начать прибивать его к кресту. А я выйду чуть попозже, дабы взглянуть, как он будет смотреться.

Опять же, я не собирался его распинать, но подумал, что демонстрация подобного рода могла пойти этой мрази на пользу.

– Я не понимаю вашего языка, – высокомерно заявил Маний.

Но тут двое ребят Ханно схватили Мания под руки и потащили к двери. Через минуту оттуда раздались истошные вопли. Я не спеша вышел и увидел, что гвозди даже не начали загонять в его руки, только привязали его к кресту и примеривались, но от Мания благоухало дерьмом и мочой – он не смог удержаться.

Увидев меня, он заорал:

– Не надо! Смилуйтесь!

Я сделал знак, чтобы пока не начинали, и посмотрел на Мания:

– Не надо? А ведь ты хотел то же самое сделать с нашими людьми. Но от них, в отличие от тебя, не пахло, как от латрины.

– Не надо! Я все скажу! Все сделаю!

– И будешь вести себя хорошо?

– Буду! Буду!

– Договорились. А на случай, если все-таки заартачишься либо соврешь (а у нас есть возможность проверить), я попрошу оставить этот крест для тебя.

– А что будет со мной потом? За меня могут заплатить хороший выкуп!

– Сначала ты нам все выложишь, а когда мы все проверим, тогда и поговорим, – отчеканил я.

У меня перед глазами все еще был мой «гость», объявляющий приговоренным им к смерти о распятии. И я решил, что племянника Луция я, может, и позволю выкупить, но дяде Манию одна дорога – на виселицу. Или, если уж очень хорошо себя покажет, в рабы где-нибудь на шахтах. А без его выкупа мы уж как-нибудь обойдемся.

– Скажи мне, о чужеземец, ты ведь не из пунов? – раздался неожиданно тихий голос Манилия.

– Нет, не из пунов, – покачал я головой.

– А из кого?

– Из народа русов, если тебе так уж хочется это знать.

– Тогда зачем ты воюешь за пунов? Помнишь, в Первую Пуническую в Карфаген прибыл спартанский военачальник Ксантипп? Он одержал за них множество побед и вообще научил их воевать на земле. А они его выгнали, а его людям не заплатили.

– Это, я согласен, позорно. Но какое отношение это имеет ко мне? И к тебе, раб?

– А такое, что так же они поступят и с тобой, если тебе удастся победить.

– И что же ты предлагаешь? – усмехнулся я.

– Отпусти меня и отправляйся со мной. А я добьюсь того, что ты получишь землю в Риме. И римское гражданство.

Ага. «Рус, сдавайся! Будешь белый булка кушать!» Те же пропагандистские методы – за два тысячелетия с гаком.

Я смерил его недобрым взглядом, взял стопочку дощечек и стилус и сказал:

– Спасибо, но не надо. Итак, тебя зовут Маний Манилий, до попадания в плен ты был консулом преступников из Рима.

– Не преступников, а…

– Помнишь, что я тебе сказал? – угрожающе навис я над Манилием.

– Да… да… я и есть консул Маний Манилий.

– И то, что произошло в Ыпоне, а также то, что происходит в Ытикате и других местах, было сделано по твоему приказу?

– Да, но…

– Запишем: «Да». И что ты делал в Ыпоне, когда мы тебя захватили?

– Я прибыл сюда, чтобы совершить суд над преступными пунами, которые сопротивлялись законной римской власти.

– Записываю: «Прибыл сюда, чтобы чинить произвол над местным народом и позволить римским солдатам обесчещивать женщин». А затем ты хотел продать свободных людей, ничем перед тобой не провинившихся, в рабство?

– Да, но…

– И ты собирался распять двенадцать человек. Или после них были бы еще?

– Это были те, кто руководил неповиновением. А потом – только тех, кто не повиновался бы в будущем. И тех, кто командует воюющими против нас.

– И меня тоже, – рассмеялся я.

Маний повесил голову – крыть было нечем.

– А что это за пун был с тобой? Ну, тот, который переводил твои слова?

– Не помню, как его зовут. Его мне порекомендовали в Утике. Из купцов, хорошо знает латынь.

– С ним я побеседую отдельно. И последний вопрос: какие у вас планы?

– Это тайна!

– Опять хочешь на крест? На этот раз окончательно.

– Нет, не надо! Скоро сюда придут корабли с припасами для наших легионеров. После нашей реляции о взятии Ыпона я надеюсь, что нам пришлют и новых солдат, но это еще не подтвердили.

– А если их пришлют, то в Утику или сюда?

– Наверное, сюда. В Утике река Баграда стала слишком мелкой, да и порт Русукмона^[35] тоже уже заилился, несколько наших кораблей сели на мель, а два мы так и не смогли спасти.

– И когда это примерно может случиться?

– Выйдут они из Остии пятнадцатого или шестнадцатого марта – сразу после того, как новые консулы вступят в должность.

Когда-то я с помощью Ханно Бодона сделал сравнительную таблицу римских и карт-хадаштских месяцев. И первое марта в этом году (если помнить, что год этот для римлян високосный) должно вроде соответствовать десятому числу карфагенского месяца пегарим.

– И сколько времени им нужно, чтобы добраться до Хиппона? – спросил я, назвав Ыпон его римским именем^[36].

– От трех до шести дней, в зависимости от ветра.

Другими словами, они здесь будут между двадцать восьмым пегаримом и первым числом абиба – карфагенского месяца расцвета.

«Ну что ж, – подумал я, – мы обеспечим им неплохой прием».

– Ладно. Посмотрим, сказал ли ты правду или соврал. Ну что ж, поживи пока. Только я распоряжусь, чтобы тебя помыли…

9. Предать – значит вовремя предвидеть

Мои предки с обеих сторон пережили Великую Отечественную, хотя один прадед вернулся без руки, а два других вскоре после войны умерли от ранений. Единственный, кого я знал, был дедушка Митя, мамин дед по отцу, который жил недалеко от нас. Бабушка Валя была в войну учительницей, отказалась эвакуироваться и провела всю войну в поселке недалеко от Москвы, где она всю жизнь работала в школе. Она дежурила на крыше школы во время бомбежек, за что получила медаль «За оборону Москвы». А при очередном расширении Москвы баба Валя неожиданно оказалась москвичкой…

Дедушка Митя прошел почти всю войну – он начал воевать в сорок первом и демобилизовался лишь после Маньчжурии. Он не любил вспоминать про те события, но, видя искренний интерес со стороны любимого внука в моем лице, иногда рассказывал о том или ином эпизоде.

Мне запомнилась история о том, как с немецкой стороны раздавался голос, усиленный громкоговорителем. Точного текста не помнил и дедушка, но примерно было так: «Русские, зачем вам воевать за политруков? Идите к нам! Будете жить в тепле и хорошо кушать!» И, по словам дедушки, после первого такого инцидента они недосчитались троих. Потом одного из них нашли, когда освободили лагерь военнопленных уже не помню в каком подмосковном городке – обмороженного, изголодавшегося, умершего в вечер освобождения, несмотря на медицинскую помощь. И когда дед его спросил, зачем он предал, тот лишь прохрипел: «Предать – это вовремя предвидеть». А на вопрос про двух других лишь сказал, что они давно уже мертвы.

Дед тогда сделал паузу, а потом с горечью сказал:

– Самый хитрый был. Вот только предвидел он неправильно…

– Деда, – спросил я, – а ты же не предал и не сдался?

– И все остальные тоже, кроме этой троицы. Больше половины из нас погибли, но хотя бы погибли с гордо поднятой головой. А предавать – последнее дело.

И сейчас, когда я пошел к переводчику, которого, как оказалось, звали Карт-Ятун (Мелкарт дал), я вспомнил тот наш разговор. Впрочем, не он первый: и верхушка Ытиката, и Химилько Фамей, и Карт-Халоши – как старый, так и молодой – тоже предали, и пока что поплатился за это лишь Карт-Халош-младший. Химилько в Ытикате либо, может быть, в Риме, Карт-Халош-старший, как я слышал, вышел после уплаты крупного штрафа, а Совет Ытиката и его шофеты, если они еще живы, то ли в плену у римлян, то ли как-то сумели бежать, потеряв все.

Карт-Ятун кого-то мне очень напоминал. Присмотревшись, я спросил у него в лоб:

– Ты не из рода ли Фамеев?

Предатель вздрогнул, но ничего не сказал.

– Не хочешь говорить? Ну что ж, повисишь на кресте – может, передумаешь.

– Не надо меня на крест! – вдруг завопил тот.

– Те, кого приговорил к этому твой Маний, слова которого ты перевел на пунический, тоже не хотели на них висеть.

– Они были глупы. Открыли бы ворота перед римлянами, и ничего бы им не было. Легат это и сказал их парламентерам.

– А ты перевел.

Тот лишь кивнул.

– Вот только ытикатцы испытали несколько другое на собственной шкуре. В отличие от таких, как ты. Так расскажи сначала. Кто ты такой?

– Внучатый племянник Карт-Халоша из Совета в Карт-Хадаште.

– И как же ты оказался в Ытикате?

– Мой род торговал с членами фамилии Манилиев. Они плебеи, и многие из них занимаются торговлей. И когда я приехал в Рим с Карт-Халошем два года назад…

– Со старшим или младшим?

– Со старшим – он был главой нашей команды. Младший тоже оказался в числе его сопровождающих. После переговоров с Манилиями старший предложил мне место переводчика и ассистента у консула. Не знаю, о чем еще они договорились, я и не спрашивал.

– И кто вел переговоры о сдаче Ытиката?

– Я и вел. И сумел убедить тамошних шофетов впустить римлян в город. А их Совет старейшин был поставлен перед фактом, когда мы уже входили в портовые ворота. Впрочем, вначале римляне за все исправно платили, и население было вполне довольно.

– Понятно… Ну что ж, наказание за измену – смерть.

– А я и не изменял. Если бы не я переводил, то нашелся бы кто-нибудь другой. А мне пообещали и деньги, и римское гражданство.

«Что-то мне знакомое, так-так», – подумал я. Ведь Манилий мне обещал в точности то же самое.

– Так. Все подробности расскажешь моим людям.

– А вы меня… не казните?

– Дорогой Карт-Ятун, могу лишь пообещать, что тебя не распнут. Поверь мне, это весьма мучительная смерть. А так – посмотрим, как именно ты сможешь хоть как-нибудь склонить чашу весов в свою пользу. Или не сможешь…

10. Как много девушек хороших…

Когда я вышел, я подумал, что если Карт-Халоша-старшего в результате всего лишь пожурили, после чего он сбежал, то у Карт-Ятуна одна дорога, и она безрадостная – либо он будет болтаться на веревке, либо трудиться в поте лица своего где-нибудь в шахтах.

После встречи с обоими врагами я почувствовал себя так, как будто искупался то ли в грязи, то ли во «вторичном продукте», и мне очень хотелось отмыться. И я пообещал себе сходить в баню, после того как сделаю дневной обход своих пациентов – и пациенток. Да и поесть я решил чуть попозже, когда удостоверюсь, что лечение проходит нормально. Или сделаю все, чтобы помочь кому-нибудь из них.

И карт-хадаштцы (к ним я причислял и ыпонцев), и наши новоявленные союзники дружно шли на поправку, и осложнений вроде не было. С женщинами было сложнее. Некоторые замкнулись в себе, что было неудивительно после того, что они пережили. Другие пытались привлечь мое внимание настоящими или выдуманными проблемами. Но, к счастью, со мной были мои новые помощницы, и они точно знали, что у кого болит.

В последнюю очередь я подошел к той самой светловолосой, которую спасал в предыдущую ночь. Ее поместили в отдельную комнату, может, потому, что она была в самом плохом состоянии из всех. По словам Адхерт-Балаат, она так и не приходила в себя все это время.

Я ее осмотрел. Кровотечения больше не было, раны, похоже, потихоньку заживали, что меня очень обрадовало: я опасался намного худшего. И только сейчас я заметил, что лицо девушки, даже несмотря на синяк и бледность, было необыкновенно прекрасным. Впрочем, меня, как исполняющего обязанности врача, внешность пациента не должна была волновать. Я укрыл ее и собрался уходить, когда девушка неожиданно приоткрыла глаза.

– Ποῦ εἰμί? – спросила она слабым голосом.

Я вздрогнул. Эти два слова я понял. Да, я когда-то пытался учить древнегреческий и даже читал кое-какие тексты на нем. Платона я возненавидел, а Аристофан и Сафо мне очень понравились. И тем более Гомер, хотя у него был более архаичный – и сложный – язык.

А сейчас девушка спросила меня всего лишь «Где я?». Я это понял, но сразу же сообразил, что сказать на древнегреческом ничего не смогу, да и понять более сложные предложения тоже. И я спросил у нее на латыни, понимает ли она этот язык. Услышав это, она ойкнула и вновь потеряла сознание. Я пообещал Адхерт-Балаат вернуться чуть попозже, коря себя за то, что так испугал бедняжку.

Меня поразило, что бани уже заработали – кое-кто из банщиц вернулся, и им помогали ребята Хаспара. В отличие от Нумидии, здесь не было «царского отделения», и все мылись вместе, что меня вполне устроило. А после бани, чистый и распаренный, я поел и выпил немного вина с Хаспаром, Ханно Баркатом и только что пришедшим Адхербалом, после чего вновь пошел к моим пациентам.

Конечно, я хотел в первую очередь отправиться к одной пациентке, но первым делом спросил у своих помощников и помощниц, все ли нормально. Оказалось, что у одного из наших ребят рана загноилась, и я сделал с ним то же, что в свое время сделал с собой: разрезал рану, промыл спиртом и вновь ее зашил. После чего с чистым сердцем пошел к светловолосой.

Она была в полудреме, но, когда увидела меня, слабо улыбнулась и сказала на неплохой латыни:

– Мне сказали, что ты меня спас, зашил мои раны и даже дал мне свою кровь. Это правда?

– Правда, – улыбнулся я. – Но в этом ничего особенного не было.

– Иначе, как мне сказала Адербалат, – с трудом, как могла, выговорила она имя, – я бы умерла. Так что спасибо тебе. Ты не римлянин?

– Нет, я из народа русов.

– А где твоя страна?

– Далеко на севере и востоке. В том же направлении, где и твоя страна – ведь ты из Эллады? – только намного дальше.

– Я из Коринфа. Я отправилась с матерью в путешествие в Афины – мама хотела помолиться богине в их главном храме, – но наш корабль захватили пираты. Мама, – и она заплакала, – пыталась меня защитить, и ее убили. А меня привезли в Фаласарну на Крите, где и выставили на торги. Знаешь, как это унизительно? Стоишь обнаженной на виду у всех, и потенциальные покупатели подходят, рассматривают тебя и трогают… там, где может трогать только муж. Да и видеть эти места должен только он.

– А я думал, что греки не стыдятся наготы, – с удивлением сказал я, прежде чем успел подумать.

– Спартанцы-мужчины обнажаются и перед женщинами. Но в других городах, а особенно у нас в Коринфе, мужчины этого никогда не сделают перед свободными женщинами. Именно поэтому на Олимпийских играх запрещено присутствовать зрительницам, кроме ипподрома, где состязаются одетыми. А женщина никогда не раздевается перед мужчинами, кроме мужа. Даже в Спарте. Но мне повезло. Меня увидел Ханно-Саккан из Хиппона, один из тех, кто торговал с моим отцом и оказался в Фаласарне. Он меня узнал и выкупил. Ему нужно было срочно возвращаться в Хиппон, но он пообещал взять меня с собой в Коринф и передать моему отцу, как только сам туда пойдет. Он и послал ему весточку, что я жива и здорова и скоро вернусь домой. Он был здесь… как это называется? Суффетом?

– Шофетом.

– Но началась война, и стало очень небезопасно путешествовать по морю. Они с женой заботились обо мне так, как будто я была их дочерью: своих детей им боги не послали. Но его убили при осаде города, а жену его изнасиловали римские солдаты, а затем перерезали ей горло… – И она зарыдала.

Я подождал, пока она успокоится и продолжит, все еще всхлипывая:

– После Танит – так звали супругу Ханно-Саккана – схватили меня и начали раздирать на мне одежду. Но в это самое время пришел другой человек, который тоже торговал с моим отцом, Карт-Якун из Карт-Хадашта. Отец как-то рассказывал матери, думая, что я не слышу, что он ко мне сватался, но отец ему отказал: мол, не хочу, чтобы моя дочь отбыла в ваши края. А теперь, увидев меня, он отослал солдат, показав им какую-то бляху, а мне сказал: «Видишь, как все повернулось? Ты здесь, в моей стране, куда твой отец не хотел тебя отпускать, и теперь ты принадлежишь мне». Он схватил меня и попытался меня… взять… а я укусила его за руку.

Я вспомнил, что у Карт-Якуна на руке был виден след укуса.

– Тогда он ударил меня в лицо, а когда я упала, начал меня душить. Больше я ничего не помню, пока не увидела тебя и не спросила, где я.

– Твоего обидчика мы накажем.

– А что будет со мной? Я же теперь… всего лишь имущество. Наверное, твое?

– Ты свободная женщина. Вот только тяжело тебя будет отправить в Коринф: сейчас у нас здесь война. Поедешь со мной, будешь жить у нас. Выкупа я за тебя никакого не возьму.

– А как тебя зовут? – спросила она в первый раз.

– Николаос, – зачем-то перевел я свое имя на греческий. – Или просто Никос.

– Никос… Спасибо тебе, Никос. А меня зовут Пенелопе.

– Как жену Одиссея?

– Ты знаешь «Одиссею»? – удивленно сказала она.

– Лишь в переводе, хотя я пытался читать немного «Илиаду» по-гречески. – И я начал цитировать самое начало этого великого произведения: Μῆνιν ἄειδε, θεά, Πηληιάδεω Ἀχιλλῆος οὐλομένην…^[37]

– Произносишь ты все очень смешно, но текст правильный. А дальше?

– А дальше я уже не помню, – повесил я голову.

– Ничего, я тебе помогу, если захочешь. Скажи, Никос, а ты… женат?

– Еще нет, но у меня есть невеста. И не одна, увы.

– А у нас нет такого, чтобы было больше одной жены, – покачала она головой.

– У русов тоже нет. Но здесь есть. А я здесь. Скажу тебе честно, я хотел только одну жену, но у меня уже три невесты, и я не могу отказаться.

Пенелопе чуть задумалась, а потом неожиданно тихо спросила:

– Скажи, Никос, а когда у меня все заживет…

– Надеюсь, что скоро.

– Ты не хочешь, чтобы я тебя… отблагодарила?

– Отблагодарить меня ты можешь только одним способом – выздороветь. А другого… не надо.

Она с удивлением посмотрела на меня.

– Тогда, может быть, ты будешь моим другом? У меня никогда не было друзей-мужчин. Братья не в счет.

– А вот на это я согласен. Ладно, я пойду, а ты поправляйся.

– А можешь поцеловать меня в… щечку?

Я наклонился над ней и поцеловал, после чего заботливо укрыл ее и сказал:

– Выздоравливай. И не бойся ничего. – И вышел из комнаты.

И как раз вовремя. У одного из тех, кто перешел на нашу сторону (на сей раз не сицилийца, а грека из Южной Италии), тоже загноилась рана, и я вновь, как и прежде, занялся хирургией, подумав вскользь, что, если бы я последовал маминому совету и пошел учиться на медицинский, от меня было бы намного больше пользы. Впрочем, вряд ли бы я вообще здесь оказался…

А в голове крутился обрывок песни из «Веселых ребят»: «Как много девушек хороших…»

11. А из эвакуации толпой валили штатские

На следующий день мы прошли парадом через главную улицу Ыпона. Шла она от Морских ворот к Портовым воротам и была практически прямой. Как мне рассказали в городе, два века назад было решено проложить эту улицу, ради чего были снесены дома бедняков, примыкавшие к историческому центру. Как ни странно, позаботились и о них: им выделили деньги, примерно соответствующие стоимости построек, и отвели земельные участки у городских стен. Увы, это сделало оборону города намного сложнее, ведь одно дело, когда у тебя есть определенное пространство у стен, позволяющее маневрировать войсками, и другое – когда дома вплотную прилегают к стенам.

Процессию возглавляли мы с Хаспаром: я хотел пустить первым его, он – меня, и мы договорились, что пройдем вдвоем. За нами шли особо отличившиеся «пехотим», «шетурмим» и «каазаким», затем Маний Манилий в тоге с пурпурной полосой, а за ним – пленные в римских трофейных ошейниках, скованных цепью (их хватило на всех римлян, и еще оставалось), под охраной наших ребят; Карт-Якун шел последним из них, а замыкали процессию прочие наши воины.

Я думал, что толпа будет радоваться и улюлюкать, как это было в Карт-Хадаште, но ыпонцы стояли молча, разве что время от времени раздавались крики:

– Это он меня обесчестил!

На лоб тех, на кого показали, ставился порядковый номер углем. Так были помечены около ста двадцати римлян плюс Карт-Якун. Им предстоял суд, и единственным оправданием должны были послужить слова «меня там не было», подкрепленные чем-нибудь конкретным. Но это предстояло им лишь после триумфа.

Когда мы дошли до площади Богов, на которой находились храмы Эшмуна, Саккана и Мелкарта (женские храмы Аштарот, Танит и Балаат-Гебал располагались на соседней площади Богинь), я остановился и объявил:

– Граждане Ыпона, поздравляю вас с освобождением! Те из римлян, которых вы не опознали, будут препровождены в загоны для рабов. Те же, кто подозревается в преступлениях против жителей – и особенно жительниц – славного города Ыпона, будут преданы суду здесь же через полчаса. И от себя хочу сказать, что все мужчины, кто хочет вместе с нами и далее бить римлян, могут записаться в Южной казарме. Часть наших людей останется в городе и будет обучать их военным премудростям. Потому что, пока мы не сбросим римлян в море, мы никогда не будем в безопасности.

Уж не знаю, что на меня нашло, но я продолжил:

– И еще. Я считаю постыдным, что жители Ыпона и других городов, которые не перебежали к римлянам, не уравнены в правах с гражданами Карт-Хадашта. Я обещаю вам, что сделаю все, чтобы эта несправедливость была устранена. Поздравляю вас, мои друзья! И благодарю всех: воинов, освободивших Ыпон, храбрых его защитников и тех, кто сохранил верность городу и пострадал от рук наших врагов.

И я поклонился сначала своим ребятам, а потом и народу. И только сейчас раздались приветственные крики, и многие стали подходить ко мне, чтобы дотронуться до меня. Да, это, наверное, было безрассудно, но я не позаботился об охране – и не пожалел. Я понял, что для ыпонцев я стал своим. Другое дело, конечно, что, если я не смогу выполнить столь опрометчиво данного обещания, это отношение может и измениться. Но для меня это была не политика – это было то, что я собирался потребовать от Совета в Карт-Хадаште, вот только я не был уверен в том, что у меня получится добиться желаемого.

А через час пришла еще одна радостная весть – Адхербал Баркат разбил флотилию кораблей, которая шла из Остии в Ыпон. Они не ожидали нападения со стороны нашего флота: еще бы, они были уверены, что мы все сидим в стенах Карт-Хадашта и ждем штурма. Многие корабли были уничтожены «карфагенским огнем», несколько захвачены при абордаже, а полтора десятка просто сдались. Так что у нас появилось и множество пленных, и куча римского оружия, и серебро, посланное для платы союзникам. А одним из пленных был не кто иной, как Луций Маркий Кенсорин, другой римский консул, командовавший римским флотом в войне против Карт-Хадашта.

Но больше всего меня обрадовало, что неожиданно через Портовые ворота в город начали возвращаться те, кто бежал перед нападением римлян. Как оказалось, находились они в лесах – да, были здесь и такие – у лагуны недалеко от города; им повезло, что римляне еще не начали прочесывать окрестности. Были это женщины, старики, дети – молодых мужчин, что меня обрадовало, практически не было. Как тут было не вспомнить Владимира Семеныча Высоцкого: «А из эвакуации толпой валили штатские».

12. И как один прольем кровь молодую

Суд прошел довольно быстро. Конечно, распинать преступников мы не стали – я уже рассказал почему – и попросту повесили их, за исключением Мания Манилия. Его я решил доставить в Карт-Хадашт.

Меня не радовали казни, но нужно было показать и нашим солдатам, и ыпонцам, что преступления против местных жителей караются смертью. Но, как бы то ни было, мне пришлось присутствовать на этом малоприятном мероприятии вместе с Хаспаром, Адхербалом Баркатом и Саккан-Якуном, единственным выжившим местным шофетом, спасенным нами от распятия вместе с другими защитниками города. Единственный, кого я с удовольствием увидел болтающимся в петле, был Карт-Якун. Я еще подумал: «Ты душил бедную девочку, а теперь бумеранг вернулся к тебе».

Возвращаясь в дом шофета Ханно-Саккана – так как он пустовал, я временно поселился именно там, – я напевал известную песню времен Гражданской войны, только вариант, который, по словам одного из папиных друзей в Америке, чьи предки прибыли туда с первой волной эмиграции, был первоначальным: «Мы смело в бой пойдем за Русь святую…» Я еще подумал, что это намного более красиво, чем красноармейский вариант, где в бой собираются идти «за власть Советов и как один умрем в борьбе за это».

Улицы Ыпона, еще недавно напоминавшие заброшенный поселок золотоискателей где-нибудь на американском западе, все больше заполнялись народом, и в большинстве своем этот народ выглядел радостно. Еще бы, совсем недавно казалось, что они потеряли город навсегда, а теперь они возвращались в свои дома. Лица большинства были все-таки скорее радостными, особенно при виде своих освободителей. Конечно, в результате продвижение было достаточно медленным, но приятно, когда чувствуешь, что сделал людям добро.

Ближе к искомому дому с высоким разноцветным фасадом народу стало намного меньше. В этом районе жили люди побогаче, и мало кто из них рискнул вернуться сразу после освобождения города. Пару раз мы видели слуг, которых хозяева послали привести жилища в порядок, кое-где ходили наши патрули, но в основном мы ехали мимо больших и богатых фасадов домов. Кое-где двери были открыты настежь, и внутри был виден разгром, учиненный римлянами в поисках ценностей, которые обнаружились частично в вещмешках, а частично на одном из складов. Я еще подумал, что нужно будет каким-то образом вернуть вещи своим хозяевам. Но как определить, что кому принадлежало до прихода римлян?

Мы уже почти приехали на место, как мне почудилось движение в открытом окошечке одного из зданий. (Оконных стекол здесь, понятно, не было, и окна закрывались деревянными ставнями, когда было слишком холодно или слишком жарко, но обычно оставляли открытой небольшую форточку.) И надо же было такому случиться, что я не надел ни своего бронежилета, ни даже доспеха. Впрочем, доспех вряд ли бы помог. Послышался свист, и болт ударил меня в бок. Я начал падать, и второй болт пробил мне бедро.

Дальше я лишь помню, как меня понесли внутрь, положили на лежанку и залили мне в рот моего же спирта, после чего я, к счастью, отрубился. Последнее, что помню, как в моей голове крутились заключительные слова того куплета, который я пел, когда меня подстрелили: «И как один прольем кровь молодую».

Часть III Четыре свадьбы и похороны

Глава 5 Дан приказ: ему на запад…

1. Жить ему еще сто лет!

Я лежал в своей кроватке, а мама, сидя рядом, гладила меня по голове. Я обратил внимание, что она все еще одета в пурпурную столу богини Аштарот и трон ее стоит чуть в стороне, а львы сидят рядом и смотрят на меня не грозно, как положено, а, как мне показалось, с искренним сочувствием.

– Не смей умирать, мой милый! – через какое-то время сказала мама. – Прости меня, что я была столь строга с тобой. Хорошо, пусть у тебя будут три невесты, пусть четыре, пусть хоть десять. Только не уходи от нас!

– А я и не собираюсь, мама. Как сказал Твардовский про Василия Тёркина:

И добавил:

– А я уже разок воротился, так что умирать не собираюсь. А что не в свое время попал, так мне и здесь занятие нашлось. Вот только жаль, что я тебя вижу только во сне.

– Ладно, ладно, умник. – И она поцеловала меня в лоб, как тогда, когда я болел в детстве.

Я попытался что-то сказать и… проснулся.

Я лежал раздетый на ложе, застеленном тяжелой бархатной тканью. Две мои раны были перевязаны чистыми тряпками, и я с радостью почувствовал запах спирта, исходящий оттуда. А на табурете возле моей лежанки сидела Пенелопе и нежно гладила меня по голове.

– Здравствуй, – с трудом выдавил я.

– Ты жив! Ты пришел в себя! – ласково прошептала девушка. – Слава всем богам! А то мы думали, что мы тебя потеряли… Я даже хотела дать тебе свою кровь, и другие девушки тоже, но Адхерт-Балаат возразила, что мы не знаем, как это правильно делать.

– Она совершенно права. Видишь ли, кровь бывает разная. Моя подходит любому, а вот кровь других может меня убить, если она не такая же, как моя.

– А какая у меня? И у других?

– А вот это неплохо бы установить. Я подумаю, как это сделать. Но не сейчас, в будущем.

Я подумал, что был один вариант – впрыснуть мне немного чужой крови, и, если начнется аллергическая реакция, значит, у них не первая группа либо первая группа с положительным резус-фактором. Так можно было бы потихоньку выявить людей с моей группой. Минус в этом следующий: помнится, мама говорила, что обычно для смертельной реакции нужно не менее пятидесяти миллилитров, но гарантии нет, она может наступить и при намного меньшем количестве крови.

Значит, это только в самом крайнем случае. Нужно будет посмотреть, есть ли тесты на группу крови, а также (более простые) на совместимость в «закромах Родины»: кое-какие медикаменты из кузова грузовичка теперь в подвале нижнего уровня в поместье Бодонов в Бырсате, где Магон выделил мне комнату с крепкой дверью и надежным замком. Там постоянно градусов шестнадцать – не холодильник, конечно, но и не летняя карт-хадаштская жара. Вполне вероятно, что искомое там имеется.

В любом случае неплохо бы выявить потихоньку несколько человек с первой группой, желательно первой отрицательной. А у них кровь можно будет брать и переливать кому угодно. Но у меня, увы, маловато и шприцов – приходится уже сейчас кипятить одноразовые и промывать их спиртом. А как, например, заменить полую иголку или шприц? Да никак, и ох как нескоро получится создать хоть что-нибудь подходящее. Но лиха беда начало… Хотя… Нужно научить кого-нибудь в том числе и, да, переливанию крови. А то меня на все не хватит.

Пенелопе тем временем убежала в соседнее помещение, а потом вернулась с Адхерт-Балаат. Та, увидев, что я в сознании, сделала то, что жрицам вообще-то не положено, – обняла меня и поцеловала, пусть в щеку.

– А мы так боялись тебя потерять!

– Знаешь, идет Раби… такой старик по улице. Его спрашивают: «Как здоровье?» А он им: «Не дождетесь!»

Обе девицы захохотали.

Подождав, пока смех стихнет, я спросил:

– А что известно про случившееся?

– Мы мало что знаем. Я послала за Хаспаром, он скоро придет и расскажет больше. А пока поешь.

Я только хотел спросить, что именно, как вошла Ханно-Танит с металлической супницей. Сев рядом со мной, она начала кормить меня с ложечки мясным бульоном, который показался мне необыкновенно вкусным, и я не заметил, как съел довольно много.

– Ешь, ешь, тебе нужны силы, – сказала Ханно-Танит.

Потом Адхерт-Балаат сняла повязки, осмотрела и продезинфицировала раны – весьма грамотно, я должен сказать, – после чего взяла свежие полоски белой ткани, намочила их в спирте и вновь меня перевязала, при этом пару раз – надеюсь, что случайно – задев естество, которое, впрочем, в моем теперешнем состоянии не подавало признаков возбуждения.

Откинулся полог, и вошли Хаспар с Адхербалом.

2. Кровные братья…

– Ну слава богам! – сказал второй, а первый кивнул. – Ты снова с нами.

– А что было-то?

Адхербал посмотрел на Хаспара, и последний заговорил:

– Видишь ли… Дом, из которого в тебя стреляли, принадлежал одной богатой семье. И они прислали трех рабов, чтобы те приготовили жилище к их возвращению. Но сегодня с утра в доме появились двое и без лишних слов зарезали двух слуг. Третий, мальчик лет десяти, ходил за водой и, вернувшись, увидел эту парочку. К счастью, ему хватило ума и сообразительности не пытаться бежать – тогда бы его точно так же зарезали, – а спрятаться в углу за портьерой (я подозреваю, что именно там он мог иногда подремать чуток, без того чтобы его нашли и заставили что-либо делать). И, к счастью, он оказался весьма наблюдательным. По его словам, у нападавших были арбалеты, которые они с трудом взвели ногой. Это означает, что либо преступники не умели с ними обращаться (но стреляли они хорошо, так что это маловероятно), либо…

– Либо это были арбалеты еще самой старой конструкции.

– Именно так. А в нашем войске они есть только у недавно прибывшего отряда новобранцев. Так что я взял Шамашту – так зовут этого мальчика – и повел его в расположение этого отряда. И он, как и было оговорено, сделал вид, что никто его не интересует. А когда мы вышли, назвал мне одного из них – в нем он был уверен. Насчет же второго он сказал, что это может быть один из двух.

Я спросил у десятника этого человека, кто он и откуда. Тот рассказал, что его он не знает, зато ранее видел его друга (или человека, похожего на него). И был тот рабом Карт-Халоша-старшего из рода Фамеев. А что бы помешало Карт-Халошу официально дать ему свободу, после чего он бы пришел записываться в наш отряд? Нужно показать, что ты либо гражданин Карт-Хадашта, либо вольноотпущенник. И прийти со своим доспехом и мечом. Что эта парочка и сделала.

– Вот, значит, как… Но доказать, что покушение было по заказу Фамеев…

– Весьма сложно, если они не заговорят. Хотя их вина весьма вероятна: когда мы вернулись в казарму, чтобы их арестовать, оказалось, что они только что вышли «на минуту» и пропали.

– Ну что ж… Поедем обратно в Карт-Хадашт, там посмотрим. Кстати, мне вроде казалось, что Карт-Халош-старший пропал.

– Я тоже про это слышал. Но его первая жена оставалась в Карт-Хадаште и вела хозяйство. Про других не знаю. Вот только плохо одно: если верить обеим жрицам, тебя нельзя никуда увозить по крайней мере пока у тебя не зарубцевались раны. Ну или хотя бы еще пару дней. Тем более что нам нужно будет подготовиться к возможному приходу римского подкрепления, о котором говорил этот проклятый Манилий. Ладно, спи давай.

– Хаспар, Адхербал, а могу я вас кое о чем попросить?

– Ты – что угодно. Кроме, конечно, луны с неба: ее мы попросту не сможем достать.

– Скажите мне, а здесь на свадьбах есть дружки у жениха?

– Конечно. Это очень почетно для дружек.

– Я бы хотел, чтобы моими дружками были вы двое. По крайней мере на первой свадьбе. Когда она, конечно, еще будет…

Хаспар и Адхербал переглянулись, затем поклонились мне.

– Спасибо за столь большую честь. Быть дружкой всегда почетно, но у спасителя города…

– У вашего друга – я надеюсь, что это на самом деле так.

Оба они по очереди подошли ко мне и обняли меня. Потом Ханно достал свой кинжал, взрезал себе палец, и провел пальцем по моей ране, а потом передал кинжал Адхербалу, который сделал то же.

Я, конечно, подумал про антисанитарию, да и, если честно, про все те же группы крови, но был весьма тронут.

А Хаспар торжественно объявил:

– Теперь мы больше чем друзья. Мы – кровные братья.

3. Степь да степь кругом…

Через неделю раны начали заживать, и я сам себе поставил диагноз: могу передвигаться. И решил как можно скорее отправиться в Карт-Хадашт, хоть меня и всячески отговаривал Хаспар. Сам он намеревался остаться в Ыпоне, чтобы дождаться обещанного Манилием прихода римлян и поприветствовать их как положено. Адхербал же ушел на «свободную охоту», надеясь не только сообщить о приходе римского флота, но и как можно больше потрепать его.

Но я решил, что мне нужно как можно скорее выступить перед Советом, и, кроме того, нам могли понадобиться дополнительные силы для удара по Ытикату, который, по задумке, должен был случиться сразу после отражения римской атаки. Причем оголять собственно Карт-Хадашт никак не стоило: у новых консулов, кем бы они ни были – а я напрочь забыл фамилии тех, кто ими стали в нашей истории, да и не факт, что здесь выберут тех же самых, – могут быть самые разные идеи, в том числе и попытка внезапного штурма города. Шансов на успех у них, конечно, не будет, но это при наличии достаточного гарнизона. Так что «нужно было посмотреть».

Увы, на коне я все еще не мог передвигаться, только на повозке. Да, у меня был один экипаж с рессорами, пока еще экспериментальный. Я всюду ездил верхом, но пару раз прокатился в «брикат», как обозвали бричку на пуническом, и мне понравилось намного больше, чем в здешнем экипаже.

Эх, будь у меня мой грузовичок… Но его я заводил очень редко, где-то раз в месяц, чтобы подзарядить батарею. Горючего оставалось чуть меньше полубака, и, пока не будет решен вопрос с созданием нового, я не собирался излишне расходовать старое: никогда не знаешь, когда это «средство передвижения» вдруг понадобится. Нет, не для бегства, хотя, конечно, близких мне людей можно было бы и эвакуировать, ежели что. Но в первую очередь как движущаяся огневая точка.

С собой я взял лишь два десятка «каазаким», а также Пенелопе. Нет, вы не подумайте, отношения наши с этой прекрасной дамой были чисто дружескими, и никаких поползновений в ее сторону у меня и близко не было. Хотя, как я уже рассказывал, она мне очень понравилась. Но в планах у меня было лишь привезти ее в Карт-Хадашт и, как только получится, отправить домой в Коринф.

А насчет маленького отряда… Как ни уговаривал меня Хаспар, я решил, что проскочу так или иначе, тем более что у римлян есть дела поважнее. Тем не менее Хаспар распорядился, чтобы четверо «каазаким» все время находились в дозоре: один спереди, один сзади, двое на флангах. Большую часть территории, по которой мы должны были идти, занимали либо степь, либо поля, хотя кое-где располагались и рощи, а еще между нами и Карт-Хадаштом находились две реки – Баградат и Мелианат. Броды через них нам были известны, а дождей в последнее время не было, так что проблем мы не ожидали.

По прямой расстояние было чуть менее семнадцати парс, а одна парса приблизительно равнялась четырем километрам. Увы, тогда нам пришлось бы переправляться через Баградат чуть ниже Ытиката, что было по понятным соображениям нежелательно. Поэтому был выбран альтернативный маршрут: проследовать примерно в пяти парсах выше Ытиката через селение Гыдедат, хотя в результате расстояние более чем удваивалось – до тридцати четырех парс. Зато мы пересекли бы Баградат там, где он намного уже, чем ближе к устью, а Мелианат на этом расстоянии от берега вообще был ручьем. Но в любом случае на дорогу, которая так заняла бы три-четыре дня, даже включая переход через обе реки, потребовалось бы от семи до восьми суток.

Кроме того, если в двадцатом веке в Тунисе не оставалось ни львов, ни леопардов, ни слонов, ни туров, то в это время все эти виды присутствовали в здешних степях; были и другие опасные животные – те же гиены, например, или африканские волки. А еще скорпионы, кобры, другие ядовитые змеи – конечно, в основном в пустынях южнее, но иногда их можно было встретить и в степях… Впрочем, самым опасным животным в этих краях был человек, и в первую очередь римляне и их союзники. Которых, впрочем, стало меньше: нумидийцы уже откололись, только римляне об этом еще не знали. Или это мы не знали, что они все еще с римлянами? «Вряд ли, – подумал я, – иначе мне не предложили бы в жены Дамию».

В «брикат» нас было пятеро: на козлах двое, которые время от времени менялись, а в главном отсеке, отделенном лишь скамейками, Пенелопе, я и Адхер-Саккан, двоюродный племянник Ханно Барката. Мы обнялись с Хаспаром и Ханно Баркатом – Адхербал был уже в море, – уселись в повозку, и пегие египетские кони повезли нас на юго-восток.

Скоро пропал из вида Ыпон, а через какое-то время и близлежащие деревни. А вокруг была степь – однообразная, только кое-где перемежавшаяся небольшими рощицами, а также неглубокими ручьями.

Сам не знаю, что на меня нашло, но я и сам не заметил, как запел:

И вдруг сообразил, что песня эта без счастливого конца, и затих на полуслове.

Пенелопе спросила:

– Красиво. Это на твоем языке?

– Да, на русском.

– Спой еще!

– Давай я тебе лучше расскажу, о чем песня.

Когда я закончил, она покачала головой:

– Красиво, да. Но ты прав, сейчас этого лучше не петь.

Я кивнул, перекрестился и помолился еще не родившемуся Господу нашему Иисусу Христу, чтобы наше путешествие кончилось хорошо.

4. Их восемь, нас двое…

Шли мы без приключений. Пару раз видели волков, но они держались от нас в стороне – опасались, и не без причины, за свои шкуры. Один раз кто-то из «каазаким» раздавил скорпиона. Ночами же мы ставили шатры. В моем спала Пенелопе, хотя я и взял для нее отдельный: она сказала, что боится одна. Но, как и было сказано, никаких поползновений ни от меня, ни от нее не наблюдалось.

На всякий случай мы обсудили действия при нападении бандитов или кого-нибудь другого. Если их мало, «каазаким» их попросту порубят. Если больше, то держим круговую оборону, и я в случае чего постреляю из своей винтовки. Проблема была в том, что верхом я при всем желании ехать не мог, поэтому сказал Адхер-Саккану, что в самом крайнем случае его задачей будет спасти Пенелопе, а уж я сам как-нибудь выкручусь. «Или не выкручусь», – подумал я, но вслух этого не произнес.

Но все было тихо-мирно. Несколько раз мы проехали через деревни, где прикупили свежего мяса и овощей. Да, помидоры и картошка до Старого Света еще не добрались, но огурцы и репа, например, были. Все ж лучше, чем постоянно сидеть на вяленом мясе и такой же рыбе.

А еще мы разживались самодельным пивом, которое у пунов было вполне приемлемым, хоть и без хмеля и, соответственно, горчинки. Но пили умеренно: во-первых, не так уж его было и много на продажу, а во-вторых, хотелось все-таки иметь более или менее ясную голову.

Впрочем, всю дорогу мы провели в разговорах. В основном говорила Пенелопе, рассказывая мне про Коринф и другие греческие города, в которых она побывала, а изредка она начинала расспрашивать меня о России.

Один раз я сделал ошибку и проговорился, что в молодости провел лето в Греции – моего отца пригласили в Афинский университет. Пришлось признаться, что я был и в Коринфе, но в нем от того города, где выросла Поля (как я про себя называл Пенелопе), остались лишь развалины – храма Аполлона на верхушке горы Акрокоринф, на которой располагался тамошний акрополь, и знаменитого фонтана Пейрене, посвященного одноименной нимфе. Только эти здания римляне не уничтожили после взятия Коринфа. Впрочем, про уничтожение города нашими римскими «друзьями» я ей говорить не стал, решив, что ей и так тяжело, а если мы победим, то, глядишь, и Коринф выстоит.

На четвертый день мы добрались до верхнего течения Баградата. Представьте себе практически пустую степь, посреди которой располагается ленточка густых зарослей. К счастью, мы нашли прорубленный когда-то проход к броду. Им давно не пользовались, и наши «каазаким» еще раз очистили его с обеих сторон, прежде чем наша «брикат», к которой по бокам специально подвязали по паре бревен, чтобы она могла переплыть реку, решилась пройти – и прошла его без проблем. Тем более что мы с Пенелопе и Адхер-Сакканом перешли реку вброд: мужчины разделись, дабы не намочить одежду, а для девушки мы взяли дополнительную, и после пересечения водной преграды она, зайдя в рощу, переоделась в сухое.

Мне показалось интересным, что ширина этой ленты была метров двадцать – двадцать пять: три из них – собственно верхнее течение реки, а потом вновь начиналась ровная, как бильярдный шар, степь.

У меня сложилось впечатление, что в результате мы свернули не совсем туда; у нас, увы, не было никого, знакомого с этими местами. Деревни с этой стороны реки были, как правило, вымершими, а две из них еще и сожженными. Я предположил, что это сделали римляне, но Адхер-Саккан возразил, что подобное больше свойственно крупным нумидийским отрядам, пришедшим пограбить. Людей они уводили, а селения, очистив от ценностей и продовольствия, поджигали.

Мы пересекли пару ручьев поменьше – все было как с другой стороны реки. Оставалось, по подсчетам Адхер-Саккана, не более трех дней пути, когда ночью полил довольно-таки сильный дождь. К счастью, дорога не сильно размокла, но наша скорость передвижения резко упала.

Через пару часов мы, наконец, увидели вторую ленту зарослей наподобие первой.

– Мелианат, – кивнул Адхер-Саккан.

Проход мы искали довольно долго, но все-таки нашли. Был он намного более запущен, чем уже пройденный через Баградат, и его начали чистить, а к нашей «брикат», колеса которой завязли в грязи, привязывать бревна. Я хотел помочь, но мне возразили, что я раненый, так пусть пока полежу и наберусь сил.

Неожиданно прискакал один из «каазаким».

– Вооруженные всадники со стороны заката! – выпалил он. – В четверти парсы.

А вот это было уже серьезно.

Я спросил:

– А кто? Наши? Нумидийцы?

– Ни те ни другие. Но, подозреваю, союзники римлян.

– И сколько же их?

– Около восьми десятков.

Да, а нас двадцать с небольшим. Прямо как у Высоцкого: «Их восемь, нас двое».

– Конные еще смогут уйти на ту сторону, а «брикат» придется оставить, – уныло констатировал Адхер-Саккан.

5. Не для меня

– Слушай мою команду! – произнес я. – Берете нашу гостью – и на ту сторону. Адхер-Саккан, ты остаешься со мной. Как только я скажу, возьмешь «винытат»…

Он посмотрел на меня непонимающе, и я показал на винтовку.

– И на ту сторону. Главное – сообщить в Карт-Хадашт. И доставить нашу гостью в целости и сохранности.

– А ты?

– Живы будем – не помрем. А если помрем, то и ладно. Но девушку непременно доставить живой и здоровой!

Мои спутники попытались что-то возразить, но я так на них посмотрел, что они заткнулись и больше мне не возражали. И конные отправились на ту сторону, посадив Пенелопе на моего Абрека. Я залюбовался: девушка очень хорошо сидела верхом, хоть седло она впервые увидела сегодня утром.

Я расчехлил свою снайперку и выругался. Почти весь боеприпас я забыл в Ыпоне, оставался лишь магазин с последними шестью патронами. Вот я дурак, столько было времени перед уходом проверить наличие всего необходимого, а я, осел вислопузый, все прошляпил.

Шесть выстрелов – и шесть врагов катятся кубарем по земле. Я выбирал тех, кто показался мне поважнее.

Потом бросил ружье и футляр Адхер-Саккану и коротко отдал приказ:

– Пошел!

У меня оставались подаренная мне в Ыпоне короткая испанская сабля и арбалет еще первой конструкции – именно такой я подготовил, решив, что в случае чего негоже оставлять врагам нечто более совершенное.

С двадцати шагов я ссадил с коня еще одного, а восьмому раскроил череп саблей. Подобные в наше время именовались фалькатами, но название это придумал кто-то в девятнадцатом веке, а римляне именовали их machaera hispanica – испанский меч. И, как и было описано у Цезаря, сабля прошла сквозь вражеский шлем, как консервный нож сквозь крышку жестяной банки.

Но этим моя битва закончилась, не успев начаться. Я думал, что меня сразу же прирежут, но меня попросту начали избивать, пока не подбежал некто в шлеме с золотой полосой и не прокричал что-то на совершенно незнакомом мне языке.

Потом, посмотрев на меня, он сказал на неплохой латыни, но со странным акцентом:

– Ты кто? Ты не пун.

– Я рус.

– Тот самый рус, про которого ходят легенды? – опешил он. – Так почему ты остался, а остальные ушли?

– Я им приказал. Я ранен и не мог ехать верхом.

– А где палка, из которой ты убил наших?

– Вы ее не получите.

Тот замахнулся, а я лишь усмехнулся, выплевывая кровь изо рта (зубы, как мне показалось, были на месте, пострадали губы с внутренней их стороны):

– Ищите, сколько хотите. Ее здесь больше нет.

Они, посовещавшись, забрали саблю и арбалет, связали мне руки и, как тюк, положили меня на круп одной из своих лошадей, после чего поскакали на северо-запад. Боль и в избитом теле, и в ранах (та, что на бедре, открылась и кровоточила) была неимоверной, но я мужественно держался, пока не потерял сознание.

Очнулся я, лежа на земляном полу какой-то хижины. Руки у меня все еще были связаны, но рану кто-то перевязал относительно чистой тряпкой, что меня несказанно удивило. Двое немалого размера людей в кожаных штанах, один с голым торсом (что также было необычно, все-таки было прохладно), другой в легкой рубахе, играли в кости в углу. Услышав, что я двигаюсь, один из них сказал что-то на своем языке и вышел. А через минуту пришел не тот, кто меня допрашивал, а человек чуть постарше, в котором можно было безошибочно признать человека, облеченного властью.

Этот спросил на латыни, причем акцент присутствовал, но был намного менее ярко выраженным, чем у первого:

– Значит, ты тот самый рус, которого пуны именуют спасителем города?

– Как видите, – усмехнулся я, – я и себя не смог спасти. Так что они ошибались.

– Но ты остался прикрывать отход твоих людей. И сделал это весьма искусно, убив восемь наших людей.

«Значит, каждый выстрел оказался удачным, – подумал я. – Ну что ж, хоть как-то отличился».

– Я не мог ехать верхом, как я уже сказал твоему человеку. А другие могли.

– Да, у нас есть пословица: «Нет большей любви, чем отдать жизнь свою за друзей». Это заслуживает уважения, руси.

– У нас в священной книге написано то же самое.

– А в каких богов ты веришь? – удивленно спросил тот.

– Лишь в одного Господа, – ответствовал я.

Про то, что Господь един в трех лицах, я говорить не стал: не было сил объяснять, да и вряд ли они бы поняли.

– Знаешь, руси, я тебя зауважал.

Он сказал что-то на своем наречии, и один из тех, кто меня охранял (а точнее, резался в кости), подошел ко мне с ножом и перерезал веревку, которой были связаны мои руки.

А начальник продолжил:

– Меня зовут Анейрин. Я сотник конной галльской сотни.

– И что ты делаешь здесь, так далеко от родных мест?

– Тот же вопрос я мог бы задать тебе.

– Я сам не знаю, как я сюда попал, но пуны приняли меня весьма гостеприимно, и я хочу помочь им, чем и как смогу.

– Увы, больше ты этого сделать не сможешь. Завтра мы отвезем тебя в Утику, и тобой займется тамошний римский начальник. Если повезет, тебя продадут в рабство, а не повезет, окажешься на кресте.

– Наш Бог был распят римлянами на кресте. Для меня было бы честью быть убитым таким же образом.

Тот внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Не перестаю тебе удивляться. Ладно, сейчас тебя накормят, и я дам тебе отдохнуть до завтра. Мы, галлы, уважаем храбрых людей, а про тебя впору сочинять песни. Один против восьмидесяти…

Сам не знаю, как я запел:

Да, я знаю, что казаки поют про Дон, но первоначальный текст, написанный в девятнадцатом веке неким Молчановым, офицером десанта на корабле «Силистрия», был именно таким.

Анейрин, уже стоявший в проеме, ведущем наружу, с удивлением повернулся и посмотрел на меня:

– Красивая песня. Никогда таких не слышал. Она народа русов?

– Да, это наша песня.

– О чем она?

Я перевел первый куплет на латынь. Тот задумался.

– Удивительный вы народ, русы. Как жаль, что мы воюем с пунами, а ты на их стороне. Я бы очень хотел, чтобы ты был не моим врагом, а другом. Я прикажу принести тебе не только еды, но и вина, а потом выпью с тобой из одного рога, если ты не против.

6. Если друг оказался вдруг…

Вечер прошел очень даже душевно. Вино, которое принес Анейрин, оказалось намного более похожим на то, к чему я привык в будущем, чем римское и карт-хадаштское. Белое (как, впрочем, и фалернское), но не густое и приторно-сладкое, которое приходится разводить водой, а сухое и обладающее весьма интересным вкусом, напоминающим пино блан или пино гри: скорее всего, виноград, из которого его сделали, был предком одного из этих сортов.

– Понравилось? – с некоторым удивлением спросил Анейрин.

– Очень!

– А римляне говорят, слишком кислое и водянистое.

– Именно такое вино любят мои соотечественники, – кивнул я и налег на великолепно приготовленное мясо тура. Обычно, как мне объяснил мой новый собутыльник, оно жестче, чем домашняя говядина, но если его правильно обработать, то получается очень даже неплохо.

Кувшин вина был лишь один. Как мне рассказал Апейрин, они привезли с собой два десятка, но в основном пили самодельное пиво либо римское вино, ведь своего было очень мало. Выпивали мы по очереди из одного и того же турьего рога, ободок которого был выложен серебром. Апейрин расспрашивал меня о России, а также и о Карфагене, в частности, правда ли, что они любят приносить в жертву маленьких детей, а затем поедают их мясо.

Узнав, что ничего подобного я не видел и ни разу об этом не слышал, он задумался.

– Похоже, римляне нам врали, – сказал он. – Да, мы наемники, но и у нас есть свои принципы. И именно из-за этого рассказа, подкрепленного золотом, мой дядя, Кингеторикс, вождь нашего племени катутурков (римляне зовут нас кадурками), решил послать две конных и четыре пеших сотни на их войну. Хотя его дед, Оргеторикс, сражался вместе с Ганнибалом против римлян в Италии.

– То есть ты из королевской семьи? – уточнил я.

Я где-то когда-то читал, что «рикс» на галльском означало примерно то же, что и «рекс» на латыни, – царь или король.

– Мать моя – дочь и сестра вождя племени. Отец же мой был всего лишь достаточно богатым купцом, именно поэтому за него отдали мою мать. А ты?

– Мой отец мудрец (я подумал, что ученые как класс вряд ли у них существуют). А мать лекарь.

– Моя мама тоже знахарка, – улыбнулся тот. – Это считается весьма почетным, и знахари обычно женщины, хотя лучшие, как правило, друиды. Друиды лечат и совершают священнодействия. Они не воюют, хотя у них всегда есть боевой посох, и их учат им драться. Все остальные – воины в военное время, а в мирное – кто земледелец, а кто, как мой отец, купец. Но в военное время он был сотником в нашей коннице. И погиб, сражаясь против римлян.

– А ты воюешь за тех, кто убил твоего отца…

– Ты прав, но так решил наш вождь. И для меня огромная честь, что именно мне дали под начало одну из сотен. До этого я был вторым копьем. А ты?

– И я был воином. Но не у нас в России, а в далекой жаркой стране.

– А у вас так же холодно, как и у нас?

– Еще холоднее, – улыбнулся я.

А потом я рассказал ему про родителей, про семью, про мой университет (такого слова он, понятно, не знал, потому как даже понятия такого не существовало, но слово «академия» было известно и галлам, говорящим на латыни, куда оно пришло из греческого). Мы и не заметили, как опустошили весь кувшин, после чего глаза мои стали слипаться. Я улегся на принесенную мне охапку сена, а Анейрин ушел к себе.

Проснулся я в своей повозке, которая бодро шла, судя по солнцу и по по ощущению, что было позднее утро, на юго-восток. Я лежал на своем месте, заботливо укрытый покрывалом из кельтской узорчатой ткани, а рядом с собой я, к своему удивлению, обнаружил и меч, и арбалет.

Возницей был молодой рыжеволосый галл; другой, сидевший рядом, я так понял, был сменщиком. Увидев, что я проснулся, тот, кто не управлял «брикат», протянул мне вяленого мяса, хлеба и грубую глиняную кружку с весьма неплохим пивом. Приборов, понятно, не было (их не было не только у галлов, но и у пунов, да и, вероятно, у римлян), и здесь не считалось зазорным все есть руками.

– Мы где? – спросил я, а оба галла улыбнулись щербатыми ртами и развели руками: мол, не знаем мы вашей латыни.

Вскоре мы добрались до следов нашей группы, пересекли Мелианат и поехали дальше к Карт-Хадашту. Я догадался, что Анейрин решил устроить мне побег, и спросил себя, зачем ему это было нужно. Если бы он меня сдал, ему бы, наверное, полагалась награда, а теперь, если римляне об этом узнают, вполне могут его наказать, вплоть до казни.

Вскоре мы наткнулись на сотню «каазаким» Магона, направлявшихся нам навстречу. Сначала они захватили «брикат» и схватили обоих моих возниц.

Увидев меня, сотник лишь покачал головой:

– Мы слышали, что тебя то ли убили, то ли захватили, а ты жив и направляешься к нам.

– Отпусти этих людей и, если у тебя есть золото, дай им по несколько монет. А я тебе потом отдам. Они меня спасли.

Но, как ни странно, галлы вообще отказались от денег, равно как и от подарков. Никто их языка не знал, а они не говорили ни на латыни, ни на греческом.

Я долго смотрел, как они уезжают на приведенных с собой лошадях, и подумал, что если иногда «друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так», то бывает и наоборот: тот, кто должен быть твоим врагом и чьих людей ты убил, может оказаться твоим другом.

7. Еще один триумф…

Восьмого числа месяца абиба меня доставили к воротам поместья Бодонов в Бырсате. Мои встретили меня радостно, не только Ханно и все три невесты, но и будущие тесть и теща номер один. К моему удивлению, Пенелопе находилась вместе с невестами, она каким-то образом смогла практически сразу вписаться в коллектив, хотя невестой не была. Я еще подумал, что даже две жены уже перебор, а три – на пределе моих возможностей, куда уж там четвертой…

Рана на бедре загноилась, но Танит на пару с Пенелопе ее вскрыли, прочистили, продезинфицировали и вновь зашили. Я ожидал, что выздоравливать буду долго, но, как ни странно, быстро пошел на поправку, тем более что обе девушки следили за тем, чтобы повязки менялись ежедневно, тряпочки были пропитаны спиртом, а раны не гноились и не воспалялись.

Время от времени меня посещали Мариам и Дамия, но всегда вдвоем, дабы приличия были соблюдены. И каждый день ко мне надолго заходил Ханно; он учил меня литературе, истории, тонкостям языка, а я его – географии, математике и, по его просьбе, основам русского. Кстати, в это время к нам обычно присоединялась и Мариам – в присутствии дедушки ей также не возбранялось находиться в гостях у жениха.

Через три дня я хоть и хромал, но начал ходить, а через неделю девушки сняли шов. Еще через три дня – это было, как сегодня помню, двадцать первого зива – я рискнул взобраться на Абрека. Было немного больно, но вполне терпимо.

В тот же день пришла радостная весть – римская флотилия, шедшая к Ыпону, разгромлена у близлежащего Белого мыса. Захвачены двадцать три галеры и около трех тысяч римлян, а еще двадцать шесть кораблей пошли на дно – и все это ценой потери четырех кораблей.

Увы, в бочке меда присутствовала и ложка дегтя, куда же без этого… У берегов Сицилии эскадра разделилась, и вторая ее половина, по словам консула Луция Кальпурния Писонаа, также захваченного у Ыпона, ушла под командованием проконсула Луция Хостилия Манцина в Руш-Эшмун, порт у Ытиката. То есть у римлян как минимум четыре тысячи только легионеров, да и новая флотилия в Руш-Эшмуне достаточно грозная эскадра, и внезапностью их уже не возьмешь.

На следующий день в город вернулись Хаспар и Адхербал, и в тот же вечер состоялось заседание Совета старейшин, куда пригласили не только двух героев, но и меня, ведь я каким-то боком был причастен к освобождению Ыпона. И если раньше подобные заседания были достаточно недружелюбны, то теперь нас не просто обласкали, но и назначили триумф в следующую же субботу – на двадцать восьмое зива, что соответствовало двенадцатому апреля по римскому календарю.

Триумфальная процессия началась у порта. Первыми не спеша ехали мы трое, одетые в легкие куртки (уже было достаточно тепло) и кожаные штаны, какие обычно носили «каазаким». На головах у нас были не венки, как у римлян, а папахи с пурпурными лентами; эти ленты когда-то принадлежали здешним царям, ведь пурпур стоил баснословных денег. Как по мне, лучше уж было просто одеться как казаки, но Совет решил иначе.

Единственное, что я все-таки сделал, – это надел бронежилет под куртку, а также разрешил девочкам на всякий случай перевязать заново мои раны. Та, что в боку, практически не давала о себе знать, чего, увы, нельзя было сказать о бедре.

За нами вели под конвоем особо отличившихся «каазаким» и «шетурмим» двух консулов – подумать только, целых двух высших правителей Рима! – и нескольких офицеров более низкого ранга, а за ними ехал сводный отряд «каазаким», «шетурмим» и «пехотим». Конечно, не сравнить с римскими триумфами, когда гнали огромное количество пленных, а также несли награбленное, но, главное, народ видел, что мы в очередной раз победили. Толпы вдоль дороги приветствовали нас радостными криками, и на сей раз никто и не подумал нападать на пленных. Наша процессия прошла через север города, из котона через бедные районы к богатым, и вошла в Бырсат.

Пока конвоиры сдавали пленников в ту самую тюрьму, в которой мне довелось провести незабываемую ночь, мы неспешно продолжили путь к входу в храм Эшмуна, где нас должны были ждать оба шофета – Ханно Бодон и Абиба'ал Баркат.

8. Наперегонки

Как и было обещано, Ханно и Абиба'ал стояли у подножия храма. Мы отдали коней коноводам, которые должны были отвести их в конюшни, а сами проследовали вверх по лестнице. На сем, согласно принятому намедни постановлению Совета, закончился официальный триумф и началась торжественная церемония в храме Эшмуна.

В огромном зале присутствовал Совет практически в полном составе (впрочем, я заметил, что не было Карт-Халоша; когда я спросил у Ханно, где он, тот мне сказал, что Карт-Халош опять появился в Совете, но сегодня сказался больным), а также те из «каазаким», «шетурмим» и «пехотим», кто участвовал в боях при Заме, Рианате и Ыпоне и успел вернуться в Карт-Хадашт. Ну и, конечно, родственники и друзья триумфаторов.

Всего описывать не буду, все-таки жертвоприношения не мое. Я в это время сидел и благодарил про себя Господа за милости его и просил его даровать нам победу и помиловать души убиенных.

А потом мы искупались в бассейне под внутренним двойным храмом, и нас ввели в ту его часть, которая была посвящена Эшмуну. В отличие от другой половины, посвященной Аштарот, здесь было очень просто: вестибюль со статуей Эшмуна, обнимающего свою супругу Аштарот, два зала, в каждом по алтарю с барельефом того же бога и еще одна дверь, которая оставалась закрытой. И если оба рельефа над алтарями были весьма искусно выполнены, но вполне целомудренны, то статуя влюбленной божественной пары была весьма эротичной, и я вспомнил о том, что с момента попадания в это время ни разу не был с женщиной.

И, словно в ответ на мои мысли, когда я выходил, один из священнослужителей Эшмуна без слов протянул мне свиток. Я бегло посмотрел на него и увидел, что на печати, скреплявшей свиток, была изображена Аштарот. Времени прочитать его у меня не было, и я лишь поблагодарил жреца, и мы вышли в большой храм, а затем я вместе с Хаспаром и Адхербалом не спеша спустился обратно в Бырсат, где в банкетном зале – в том самом, где мы когда-то праздновали мою помолвку, – празднование продолжилось. Подробности опущу, кроме того, что вино за нашим столом подавали очень неплохое.

Часа через три я обнялся с Хаспаром и Адхербалом, а затем, пошатываясь, вышел вместе с Ханно и Магоном на залитую вечерним солнцем улицу, и мы отправились домой.

Неожиданно из здания одного из общественных туалетов (я потом еще подумал, что это даже немного унизительно) выскочили двое в масках и с арбалетами. Два выстрела с ближней дистанции заставили меня потерять равновесие и упасть на землю, но, к счастью, болты не пробили бронежилет. Один из них ударил меня под дых, и я лежал, не двигаясь и судорожно пытаясь вдохнуть. Краем глаза я увидел, как эта парочка бросила арбалеты и скрылась в лабиринте местных улиц. Несколько оказавшихся рядом «шетурмим» побежали за ними, но тут меня схватили и понесли, и больше я ничего не увидел.

Через минуту я наконец-то смог простонать:

– Я в порядке! Пустите!

Но Ханно с Магоном тащили меня дальше, внесли в мою комнатушку и положили на ложе, после чего послали за Танит и Пенелопе. Те пришли и удостоверились, что со мной, как я и утверждал, в общем все нормально: бронежилет не только не был пробит болтами, но и несколько рассеял их энергию, и, кроме синяков у солнечного сплетения и в районе сердца (да, гады, неплохо целились), повреждений не наблюдалось. Вот только рана на боку опять начала кровоточить, и мне ее обработали, но решили не зашивать.

А через несколько минут пришли двое «шетурмим» из тех, кто бегал за покушавшимися на меня.

– Они ушли, простите, командир, – сказал один из них. – Забежали в ворота поместья Фамеев, после чего их закрыли, а охранники врали, что никто не приходил. А стена вокруг поместья даже повыше, чем вокруг Бырсата.

Услышав это, Ханно покачал головой:

– И вломиться к Фамеям без разрешения Совета не получится. Есть, конечно, и здравомыслящие Фамеи, такие как Ахиром, но еще дед Карт-Халоша изгнал их из родовых палат, и они ютятся даже не в Бырсате, а в Верхнем городе, хотя Ахиром вроде прикупил старый дворец у храма Эшмуна. Но их в поместье тоже никто не пустит, хотя у них есть родовое право там находиться. Ладно, отдохни немного, а потом приходи, отпразднуем в семейном кругу.

– А что праздновать-то?

– Триумф твой, а также чудесное избавление.

– Да уж, очередное чудо, – проворчал я. – Вот только лучше бы не приходилось постоянно играть наперегонки с Карт-Халошем и его людьми.

9. И звезда с звездою говорит…

Когда все вышли, я наконец-то распечатал свиток, который мне передали в храме Эшмуна. Да, в основном писали на дощечках, но те, кто мог себе это позволить, использовали папирус, который закупали в Египте: в земле пунов он не рос. Либо пергамент, но для свитков он не подходил.

Свиток был запечатан красной восковой печатью с изображением Аштарот в ее облике с множеством грудей, а также с первыми буквами имени Ханно-Аштарот и молнией – символом рода Баркат. Я осторожно обрезал печать снизу, чтобы не нарушать картинку, развернул свиток и углубился в чтение.

Написано, если опустить цветастые выражения, было примерно следующее: «Дорогой мой Никола, наконец-то Аштарот посредством звезд открыла нам возможные даты для вашей с Мариам свадьбы. Я уже поговорила с твоей невестой, но хотела бы все обсудить еще и с тобой. Приходи в храм Аштарот завтра после полудня, один». И подпись: «Ханно-Аштарот».

Конечно, после того, что произошло, это вполне могло быть и очередной ловушкой со стороны Карт-Халоша. Но я почему-то был уверен, что это написала действительно Ханно-Аштарот, и на следующий день днем оделся довольно-таки легко – погода это позволяла – и в последний момент решил не надевать бронежилет.

И, как поет хор в бессмертной опере «Пиф-паф, ой-ой-ой!»^[39], «Предчувствия его не обманули!». Но, в отличие от зайца, героя той оперы, предчувствия у меня были самые что ни на есть безоблачные – и так и произошло: до храма я добрался без особых приключений.

Это было огромное здание у подножия Храмовой горы, лишь немногим меньше по размеру, чем храм супруга Аштарот Эшмуна на самой горе. И если верхний храм был, несмотря на свои размеры, весьма изящным, то этот выглядел скорее грозным, без лишних украшений. Стены были выложены из огромных каменных блоков; вдоль той из них, что была подальше от горы, находилась длинная двухэтажная пристройка с небольшими окнами.

Фасад здания был украшен двумя высокими колоннами в виде пальм, а между ними находились массивные двустворчатые бронзовые ворота с изображениями огромных львов, одна из створок которых была чуть приоткрыта. Над ними в стене был высечен барельеф обнаженной Аштарот с копьем и луком, ее шею окаймляло ожерелье из клыков диких животных, с подвеской с профилем Эшмуна в ложбинке между грудей – единственный отсыл к ее божественному супругу.

Войдя внутрь, я оказался в квадратном внутреннем дворе, окруженном мраморной крытой колоннадой, пол которого был выложен мозаикой с изображениями телят, ягнят, козлят и голубей. Посередине находился искусно высеченный из единого монолита жертвенник, сильно отличавшийся от такового перед храмом Эшмуна. Там он был выполнен в форме небольшой ступенчатой пирамиды с основанием два с половиной на два с половиной метра и верхушкой примерно в полтора метра на полтора, и его окружала ажурная золоченая решетка. Здешний же жертвенник выглядел не в пример брутальнее. Он был примерно три метра на два и полтора в высоту, а по углам находились сливы в виде рогов, направленных вниз, – наверное, для крови жертвенных животных. Под сливами находились желоба, по которым струилась вода. От жертвенника слегка попахивало горелым мясом.

Когда-то я читал, что именно так описывался жертвенник храма в Иерусалиме: по этим желобам стекала кровь жертвенного животного, и такие же желоба имелись и в то время, из которого я сюда прибыл, в храме самаритян, что находится на священной для них горе Геризим. Вокруг жертвенника находилась решетка из бронзовых копий. А вытекала вода из бассейна в дальнем конце двора, который завершался стеной внутреннего храма, украшенной резьбой с изображением различных животных, на сей раз хищных.

Посреди стены находилась невысокая двустворчатая бронзовая дверь, на которой были изображены Аштарот и Эшмун: первая в ее ипостаси со множеством грудей, а ее супруг в полном облачении. Судя по архаичности изображений, они были намного старше самого храма. Я вспомнил рассказ Ханно Бодона о том, что малые врата храма Аштарот были привезены первыми поселенцами из Тира в Ытикат, а оттуда в Карт-Хадашт, и, когда построили храм Аштарот, те врата и жертвенник перенесли сюда из двойного храма, ныне находившегося внутри храма Эшмуна.

Эта дверь, в отличие от внешних, была закрыта. Я постучался, и мне открыла женщина лет сорока, с физиономией бульдога, телосложением бодибилдерши и оголенной отвислой грудью.

– Что тебе нужно, чужеземец? – спросила она пренебрежительно. – Для таких, как ты, вход в храм запрещен. Да и вообще, что ты делаешь в Бырсате?

Я протянул ей свиток и хотел было его развернуть, но одного взгляда на печать хватило, чтобы неприветливое выражение на ее бульдожьем лице сменилось на подобострастное.

– Ты Никола из рода Бодонов?

– Я.

– Мой господин, госпожа Ханно-Аштарот ждет тебя. Но сначала тебе необходимо омыться в священном источнике.

Я разоблачился и погрузился с головой в прохладную воду. Дама все это время пристально наблюдала за мной, но в ее глазах я увидел не только некую заинтересованность (что-то здешние жрицы очень уж сексуально озабочены, подумал я), но и что-то, как мне показалось, хищное. Но я не обратил внимания, вышел из бассейна, оделся и последовал за дамой.

Мы вошли в огромный зал, разделенный колоннами на три нефа. Стены были покрыты весьма искусными барельефами, потолок из резного дерева, а пол выложен каменными плитами разных цветов. В конце центрального нефа находился небольшой алтарь для воскурения фимиама. Не доходя до него, мы прошли через неприметную дверь в левой стене и оказались в длинном коридоре с дверьми по обе его стороны. Я догадался, что это и была та пристройка, которую я видел снаружи.

Мы поднялись вверх по лестнице, и моя спутница постучала в дверь в конце здания.

Ханно-Аштарот открыла дверь и кивнула бодибилдирше:

– Благодарю тебя, Экент-Аштарот. Придешь через час. Если мы еще не закончим, подождешь за дверью.

– Но, моя госпожа, у меня сегодня пост у входной двери.

– Поставь туда кого-нибудь из молодых, не мне тебя учить.

Бодибилдерша с поклоном удалилась, а я закрыл дверь и, склонив голову, протянул своей собеседнице подарок. Это был новый лифчик из шелка, подаренного мне в Ыпоне. Эту ткань галлы положили обратно в «брикат» после моего «визита». Мои мастера не только сделали этот бюстгальтер весьма красивым, но и пришили к нему жемчужины, купленные в моей любимой ювелирной лавке. Я надеялся, что жрице это понравится. Так и оказалось.

– Это замечательный подарок, – сказала Ханно-Аштарот и сразу же надела его, после чего достала металлическое зеркальце и, осмотрев себя, довольно улыбнулась. Но потом, покачав головой, вновь оголила грудь: – Жаль снимать такую красоту, но разговор наш на сей раз будет более или менее официальным, а его положено вести в подходящем облачении. Эх, мой друг Никола… Я-то надеялась, что ты навестишь старушку после возвращения в город, а ты пришел только тогда, когда я тебя вызвала письмом.

– Каюсь, о Ханно-Аштарот. Но должен сказать, что Экент-Аштарот меня бы, наверное, не пустила к тебе, не будь у меня свитка с твоей печатью.

– Ты, наверное, прав. Я сегодня же отдам распоряжение: пока я жива, тебя должны беспрепятственно пропускать в храм. И, если я здесь, ко мне.

Я поклонился, а она хитро улыбнулась и сказала:

– Ты, наверное, думаешь, что я специально тянула с определением даты вашей свадьбы. Но увы, ответ от звезд я получила лишь на прошлой неделе. И самой благоприятной датой вашей с Мариам свадьбой будет двенадцатое зифа. Так что готовься, жених. Ханно тебе объяснит, что именно понадобится. Но до этого времени тебе желательно не видеть будущую супругу. Зато мне открылось, что у вас с ней будет долгая и счастливая жизнь вместе, кроме, понятно, тех моментов, когда тебе придется отлучаться. Но она будет тебе замечательной первой женой.

Я лихорадочно считал в уме. Сегодня тридцатое абиба, значит, завтра – первый день зифа. А двенадцатое зифа – это, по моим подсчетам, третий день мая. Я так ждал даты бракосочетания, но теперь испугался – через двенадцать дней я потеряю свободу… Но что поделаешь, «мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус».

– Вижу, что боязно, – усмехнулась Ханно-Аштарот. – Не тушуйся, мой друг Никола, все у тебя будет хорошо. Вот только есть у меня еще одна просьба. И, скажу сразу, Мариам ее одобрила. Решение за тобой.

– Но что за просьба? – посмотрел я на нее.

– Не мог бы ты взять Адхерт-Аштарот третьей женой?

Я посмотрел на жрицу, не веря своим ушам, а она добавила:

– Она согласна, Мариам тоже.

Мне вспомнился анекдот про Мойшу, которого спросили, нравится ли ему его невеста. Он ответил: «Большинством голосов – да». На вопрос, что это означает, он сказал: «Ей да, маме тоже, мне нет». Мне, конечно, нравилась моя Мариам, но мама моя была, увы, далеко не только по расстоянию, но и по времени. Адхерт-Аштарот мне тоже тогда очень пришлась по душе, но четвертая невеста? Или мне можно не жениться на одной из двух других?

Ханно-Аштарот улыбнулась:

– Решение за тобой, внучок. Но и она будет тебе хорошей женой. Точно так же, как и нумидийка Дамия, и Танит. И другие, если их в будущем выберет Мариам и ты ей доверишься.

– Но… я-то хотел всего одну жену. Ведь мои родители всю жизнь были верны друг другу, и, я уверен, это до сих пор так, даже после того, как я попал… сюда.

– Здесь ты – спаситель города. И, если я правильно поняла то, что мне сказала Аштарот – и звезды, – вскоре ты станешь еще более важным человеком. Ты уже не принадлежишь себе, и потому тебе положено иметь несколько жен, но только с согласия первой жены. У каждой будет своя роль, и каждая принесет тебе счастье. А ты – им. Кстати, я знаю, что на тебя нападали, но не бойся: и твой Бог, и другие боги и богини не дадут тебя в обиду. Хотя враги попробуют сделать это еще раз.

– А как ты думаешь, почему Карт-Халош так на меня взъелся?

– Потому что из-за тебя он теряет влияние и считает, что если тебя не станет, то он вновь станет самым важным человеком в Совете.

– И он отдаст все что можно римлянам.

– Увы, он ничего не видит, кроме своей выгоды. И здесь он весьма близоруко смотрит на ситуацию: если римляне победят, то, я подозреваю, не будет больше Карт-Хадашта.

– Именно так. По крайней мере, на этом месте: римляне же предлагали, чтобы карт-хадаштцы разрушили свой город и переместились далеко вглубь материка.

– Где торговля практически невозможна, да и жить люди так, как они умеют, не смогут. Но у Карт-Халоша ничего не получится с этой его затеей, и кланом вскоре будет руководить кто-нибудь из других Фамеев. Они не все плохие, даже одна моя бабушка была из этого рода, значит, и во мне есть их кровь. Среди них множество достойных людей, вот только дед и отец Карт-Халоша были исключениями, а он сам – тем более. Но не бойся, я же тебе сказала, что и твой Бог, и наши боги будут тебя хранить.

Я склонил голову, а Ханно-Аштарот, лукаво улыбнувшись, продолжила:

– Но, друг мой Никола, я так и не услышала твоего ответа.

Я вздохнул и выпалил:

– Конечно, я согласен.

– Вот и хорошо. После свадьбы с Мариам тебе придется вновь поехать на войну. А потом благоприятными для свадеб будут вторая суббота месяца зевах шемеш, а после – первые субботы матана и мофията.

Я подсчитал – это получается где-то конец июня, конец июля и конец августа.

– Причем на Мариам ты женишься здесь, на Дамии – в храме Бала'ат-Гебал, на моей внучке – в храме Эшмуна, в старом храме Аштарот, а на Танит – в храме Танит. А если у тебя появятся другие невесты, то Адхерт-Аштарот рассчитает благоприятный день для свадьбы и, наверное, сама проведет церемонию.

– А я бы хотел, чтобы это была ты… – выпалил я неожиданно для самого себя.

– Я бы с удовольствием, но… – Она лишь махнула рукой, а затем продолжила: – И вот что еще. Вообще-то это необязательно, но обычно на свадьбе присутствуют родители как жениха, так и невесты. А особенно на свадьбе такого человека, как ты. Ханно будет твоим отцом, ведь он и так тебя усыновил. А я… Я бы с удовольствием стала твоей посаженной матерью. Если, конечно, ты согласишься.

– А можно, чтобы мама была неродной?

– Конечно можно. Обычно в таких случаях, если матери нет, эту роль играет родственница – бабушка, старшая сестра, тетя… Но я тоже в какой-то мере твоя родственница. Видишь ли… Именно я была замужем за Химилько, старшим братом Ханно. Тем самым, который пропал где-то в далеких краях.

Она увидела, что мой взор чуть затуманился, и поспешила добавить:

– Да, именно я не позволила ему жениться на Лаливе, когда та забеременела. Ведь у меня тогда только-только родилась от него дочь, и я хотела, чтобы сначала у нас появился мальчик, дабы мой сын, а не ее, стал наследником моего мужа. А Лалива умерла потом при родах. И да, это был мальчик, вот только он умер вместе с матерью, а тельце его я сама, обливаясь слезами, принесла в жертву на священном холме – там, где хоронят умерших младенцев и маленьких детей.

«Да, – подумал я. – Вот, похоже, откуда та самая легенда про то, что здесь приносили в жертву детей».

– Так что я осталась одна с дочерью, ее звали Мариам, как и меня, до того, как я стала жрицей. Да, твою невесту назвали в ее честь. Дочь я отдала в жены старшему сыну Ханно, которого, как и его дядю и моего мужа, звали Химилько. Но когда ее муж не вернулся из южных земель, она умерла от горя, оставив маленькую дочурку по имени Ашерат. Я ее воспитала, как могла, и она захотела, как и я, стать жрицей Аштарот, и взяла имя Адхерт-Аштарот – «Аштарот велика».

– Ханно-Аштарот, я буду очень благодарен, если ты согласишься быть моей матерью на этой и других свадьбах.

– Согласна! – улыбнулась она. – Кроме, конечно, свадьбы с моей внучкой, тут уж я буду ее мамой, да и сама буду вести церемонию. Найдешь еще кого-нибудь. Например, мать Мариам – она согласится, я уверена.

Она пристально посмотрела на меня и сказала:

– А насчет многоженства… Я согласна, это не так просто. И для мужа, и для жен. Но в твоем случае единственная, на ком ты женишься просто так, вне политики, это Танит – как бы в довесок к Мариам. И то лишь потому, что Мариам и она как сестры с детства. Она сама мне это рассказала. А вот Дамия… Таким образом ты получишь лояльность нумидийцев: даже если Массинисса умрет, его дети не пойдут против мужа дочери или племянницы. То же и про мою внучку: после этого жрецы как Аштарот, так и Эшмуна будут горой за тебя. Уж поверь мне, у нас, у жрецов богов-супругов, именно так.

– Понятно. Ну что ж, надо значит надо.

– Только будь им всем хорошим мужем. И вот еще… Лучше будет, если у каждой будет свое жилище в едином комплексе, а ты будешь кочевать между ними. Так между ними будет намного меньше конфликтов.

«Да, – подумал я, – помню лекцию по многоженству на курсе арабской истории. Именно это нам профессор тогда и говорил: можно было иметь до четырех жен, но каждой нужно было создать достойные условия и личное пространство. Иначе будет как в турецком гареме, где жены делали все, чтобы убрать своих конкуренток и особенно их детей».

– Хорошо, подумаю, как это сделать.

– Ладно, рада была тебя повидать. Подожди, надо будет сказать Экент-Аштарот, чтобы пускала тебя ко мне в любое время. Кроме, конечно, когда у меня церемония, но даже и в этом случае пусть хотя бы впустит тебя в храм. Заодно и посмотришь, как это у нас происходит. – И она, приоткрыв дверь, позвала: – Экент-Аштарот!

Но никто не отозвался, и никто не пришел.

– Странно, вообще-то жрица ее уровня не имеет права покинуть храм без разрешения.

– Может, она вышла по ночным делам.

– Может, и так. Но туалет находится рядом с храмом. Подождем.

– Да ладно, я пойду, а ты ей скажешь. Вряд ли она меня забыла.

Ханно-Аштарот посмотрела на меня, вздохнула, хотела что-то сказать, но передумала, а через секунду, обняв меня, добавила:

– Давай я покажу тебе запасной выход.

И она провела меня к портьере в коридоре, за которой находилась дверь, ведущая в небольшую каморку, а за ней еще одна дверь вывела меня на улицу.

10. В гостях хорошо, а дома лучше

Будь я чуточку умнее, я не пошел бы мимо главного входа в храм. Но увы, все мы крепки именно задним умом. Краем глаза я увидел Экент-Аштарот, болтавшую о чем-то с двумя довольно-таки габаритными мужиками. «Вот ты где, – подумал я, – а Ханно-Аштарот велела тебе ждать у ее двери». Пошел дальше. Мне почудилось какое-то движение, и это все, что я успел запомнить.

Через какое-то время я начал приходить в себя. Жутко болела голова, было холодно и практически абсолютно темно. Когда я немного очухался, понял, что руки у меня связаны, а тушка моя пребывает на чем-то вроде тоненькой циновки, постеленной прямо на каменном полу. И да, я был абсолютно голый.

Через какое-то время сверху появился светлый прямоугольник, в мое «пятизвездочное» обиталище спустили стремянку, и по ней проследовала молодая женщина со светильником в одной руке (я обратил внимание, что это была одна из «моих» масляных ламп). Она подошла поближе, но не слишком близко, дабы, наверное, я не лягнул ее, и начала меня рассматривать. Ее лицо в свете лампы было бы красивым, если бы не злое и насмешливое выражение на нем.

– Проснулся? – спросила она.

– Да вроде бы, – усмехнулся я. – А это что за «Хилтон»?

– Какой такой Хилтон? – спросила она.

– Ну, гостиница.

– Ах, гостиница… Не более чем ты заслужил.

И она неожиданно, но сильно пнула меня в то самое место, где мужчинам бывает очень больно. В глазах у меня все померкло, и я вновь отрубился.

Через некоторое время я проснулся. Пахло блевотиной – судя по всему, меня еще и вырвало. Теперь болела не только голова, но и причинное место. Потихоньку я свыкся с болью и получил возможность думать хоть о чем-нибудь другом. А именно о том, где я нахожусь и у кого. Может, все-таки не у Карт-Халоша, чтоб ему пусто было? Дамочка могла быть его женой или даже дочерью. Но на сей раз меня не пытались убить, а всего лишь захватили мою тушку. И никакой бронежилет мне бы не помог.

Еще через час люк вновь открылся, и спустилась та же самая дама.

– Пить хочешь? – спросила она.

Я не ответил, хотя мне, конечно, хотелось этого неимоверно. А она подошла ко мне с другой стороны, подняла подол платья и начала мочиться на мое лицо. Я поплотнее закрыл рот, но она чуть передвинулась, и ее поток попал мне в нос. Я держался, сколько мог, а потом пришлось-таки приоткрыть рот – с понятными последствиями. Скажем так, и вкус, и запах были запредельно мерзкими.

Мегера расхохоталась и на секунду потеряла бдительность, а я каким-то непонятным образом сумел приподнять голову и изо всей силы укусить мою мучительницу за ногу. Она заорала и упала, а я взгромоздился на нее и сумел надавить связанными руками на ее шею. Она какое-то время трепыхалась, потом потеряла сознание.

Я обшарил, как мог, ее тело и обнаружил, что у нее за пояс заткнут нож в ножнах. С огромным трудом я вытащил его зубами и перерезал путы на руках. Веревки на меня не пожалели, и я связал ей уже женщину, отрезал подол у ее платья и связал ей еще и ноги, а затем засунул другой кусок платья в рот. После чего снял с дамы пояс и привязал нож к своему поясу (хотя, конечно, подпоясывать мне было нечего: не напяливать же на себя ее платье, оно бы и не налезло даже близко). И наконец, соорудил себе нечто вроде набедренной повязки из еще одного куска ее платья.

«Ну что ж, – подумал я, – посмотрим, куда это мы попали».

Я поднялся по стремянке и посмотрел наружу – надо мной было подвальное помещение. Я закрыл люк, затем вновь открыл его безо всяких проблем, подумав, что все равно снизу без лестницы до него никак не дотянешься. А еще здесь был столик из необструганных досок, на котором стоял кувшин с прогорклой водой и лежало немного заплесневелого хлеба. Наверное, рано или поздно мне бы все это выдали. Или это осталось от других узников?

Я вымыл рот, затем проглотил хлеб, стараясь не обращать внимания на плесень, и выпил почти всю воду. «Ну что ж, пора побеседовать с прекрасной дамой», – подумал я. Ведь я не знал не только как выбраться отсюда, но и даже куда я попал.

Чуть поразмыслив, я отломил одну из ножек стула и также засунул ее себе за пояс, попутно посадив занозу в бок. «Ну да ладно, вытерплю, – подумал я и спустился вниз по лестнице. – А дома, если я туда доберусь, мне ее, надеюсь, кто-нибудь да выдернет. А палка может понадобиться, если мне еще раз придется бить даму по голове».

Спустился я, держа в руках лампу и кувшин с остатками воды. Садистка все еще была в отключке, и я вылил немного воды ей на лицо. Не знаю, помогло ли это или просто пришло время, но через несколько секунд она открыла глаза, увидела меня, почувствовала, что спеленута, и что-то промычала.

– Ну что, поговорим? Я достану кляп у тебя изо рта, но советую проявить благоразумие. Иначе я отрежу тебе все, что смогу. И, поверь, в отличие от тебя, мне это не доставит никакого удовольствия. Кивни, если согласна.

Она кивнула, а я, подумав, приставил нож к ее горлу и чуть надрезал, а затем одним рывком вытащил изо рта кляп.

– Итак, где я?

Она начала ругать меня всеми словами, какие только знала, но я достал палку (попутно засадил себе вторую занозу) и слегка дал ей по голове. Она заткнулась и затравленно посмотрела на меня.

– Ну что ж, если мне не понравится твое поведение, то сначала я тебя вырублю, а потом… что-нибудь придумаю. – И я на секунду достал нож из ножен.

– Говорили же мне, что ты отморозок, – с ненавистью в голосе сказала та.

– И кто же это такое говорил?

– Мой муж. Ты убил его внука, а его сыну из-за тебя пришлось бежать.

– Понятно… Значит, я не ошибся: я в гостях у Карт-Халоша?

Она кивнула.

– И почему ко мне пришел не он, а ты?

– А я попросила у него разрешения сегодня над тобой покуражиться. Эх, повезло тебе, что я только начала. Ты бы видел, что я делаю с нерадивыми рабами. – И она мечтательно облизала губы.

– Но я-то не раб.

– А мне что с того? Тебе все равно не жить. Мой муж так решил. У тебя выбор: либо тебя просто придушат, либо я тебя порежу на кусочки.

– Понятно…

Я выхватил нож и сделал надрез на ее соске. Она заорала.

– Ну что ж, там, где я когда-то жил, это называется «попробовать на вкус свое же лекарство»^[40]. Продолжать? Заметь, я его не отрезал. А у тебя есть и другой такой же, и нос, и уши, а также пальцы на руках и ногах, да и еще кое-что.

– Не надо!

– Тогда рассказывай. Во-первых, как тебя зовут?

– Эзеба'ал.

– Хорошо, Эзеба'ал. И ты жена Карт-Халоша-старшего?

– Да.

– Но не первая жена?

– Была пятая, стала первая, – кровожадно усмехнулась она.

Я не стал уточнять: было ясно, что такое могло случиться только после смерти первых четырех. Хотя те, кто был до нее, наверное, были постарше и, вполне возможно, умерли своей смертью.

– Хорошо. Где я?

– В поместье моего мужа.

– Это я уже понял. Где именно?

– В главном особняке, в нижнем подвале.

– И как я сюда попал?

– Моя двоюродная сестра… Она узнала, что ты в храме Аштарот и вызвала наших людей.

– Тех самых, что ранее стреляли в меня.

– Ты и об этом догадался… Они пришли, Экент-Аштарот тебя оглушила, они погрузили тебя на возок и привезли в поместье.

– Понятно… И как мне отсюда выйти?

– Никак. На стенах охрана, тебя увидят и схватят, а потом… – И она вновь облизала губы.

– Подумай еще. – И я вновь приложил нож к тому же соску.

Она опять заверещала.

– Не надо! Ладно, есть в стене еще одна калитка, я ей пользуюсь иногда…

– Ходишь к любовнику? – усмехнулся я и увидел, как она побледнела. – И кто же этот любовник?

– Не твое дело. Муж уже не… может меня удовлетворять, почему бы мне не найти ему замену?

– Неправильный ответ, – покачал я головой и на сей раз отхватил сосок. Из раны брызнула кровь, и я стал себе ужасно противен. Но что поделаешь?

Она закричала:

– Ладно! Его зовут Хишма из рода Нашкел, он в городской страже…

– Очень хорошо. Так как мне отсюда выйти?

– Я могу тебе показать.

– Вот уж не надо. Лучше расскажи.

– Выходишь через подвал, идешь направо. Там будет еще один подвал, из которого можно выбраться наружу. Через кусты, направо, к стене. Десять шагов правее, в зарослях.

– Понятно… Только помни: если я попадусь, я расскажу все, что теперь знаю.

Она еще больше побледнела.

– А если нет?

– Тогда я готов хранить эту твою тайну.

– И меня не убьешь? И больше не будешь резать?

– Нет.

– Хорошо. Не направо, к стене, а налево. Огибаешь дом, увидишь кусты, через них к ограде. И два шага левее.

– А что было бы, если бы я сделал так, как ты мне сказала сначала?

– Тебя бы заметили с одного из постов.

– Ладно. Следующий вопрос: где я возьму одежду?

– Во втором подвале есть сундук со старьем.

– А когда тебя хватятся?

– Завтра с утра, если я не приду ночью.

– Понятно…

Я вновь вставил кляп ей в рот, вышел через люк и осторожно сделал так, как она сказала. Все получилось на удивление просто. Выйдя через потайную дверь, я довольно быстро нашел дорогу к себе и попросил слугу сходить за Ханно. Но, пока он отсутствовал, я сам не заметил, как завалился на кровать в одежде с плеча Карт-Халоша и заснул. И последней моей мыслью, которую я помнил, было: «В гостях хорошо, а дома лучше».

11. Птички улетели в дальние края

Когда я проснулся, солнце радостно светило через открытый оконный проем, и это означало, что было около полудня. Голова все еще болела, и болела сильно. Занозы тоже давали о себе знать. Да и промежность сильно болела.

Я с трудом встал, сбросил вонючую хламиду, оделся в свое и пошел к Ханно.

– Здравствуй, Кола, – улыбнулся он. – Что вчера случилось? Я пришел, а ты спал, и я приказал тебя не будить – слишком уж ты выглядел измученным.

Я рассказал ему о своем приключении и должен сказать, что никогда не видел своего приемного отца столь взбешенным.

– Прямо сейчас я отправлю гонца в регистратуру Совета с требованием о его немедленном созыве. Думаю, достаточное количество членов Совета мы соберем ближе к вечеру.

– А зачем нужен Совет?

– Карт-Халош – глава одного из великих родов, и нужно решение Совета, даже чтобы зайти в его поместье.

Ханно взял лист папируса, написал несколько строчек и скрепил свиток своей печатью, а потом позвал своего слугу и секретаря Кайо.

– Зайди в Совет и передай им вот это. А потом сходи в храм Аштарот и спроси у Ханно-Аштарот про эту… Экент-Аштарот.

Кайо взял свиток, поклонился и ушел, а Ханно неожиданно спросил:

– Кстати, а что сказала тебе Ханно-Аштарот?

Я рассказал ему и про этот визит, не забыв упомянуть, что узнал и про то, что она была женой брата Ханно, а Адхерт-Аштарот – его внучка.

Ханно кивнул:

– Это действительно так. Как ни странно, мы не слишком любили друг друга, когда она была женой моего брата, но с тех пор отношения изменились к лучшему, а уж после того, как ее Мариам вышла за моего сына… Человек она очень хороший, скажу сразу. А насчет даты… Мариам мне уже рассказала. Радует, что так быстро. Ну как, не боязно?

– Немного, – кивнул я.

– Ничего страшного, так всегда. Думаешь, я не боялся? – И он мне подмигнул.

Тут в дверь постучал Кайо.

– Хозяин, заседание назначено на седьмой час дня.

Часы в Карт-Хадаште, как и в средневековой Европе, и на Руси, делились на двенадцать часов дня и двенадцать ночи; вот только длина их зависела от длины дня и длины ночи. В это время года седьмой час примерно соответствовал четырем часам дня по нашему исчислению. То есть у нас оставалось около четырех часов.

– Очень хорошо. Спасибо, мой друг. Ну что ж, времени у нас много. Пусть тебя посмотрят Танит с Пенелопе, а Кайо пока что приготовит обед.

В начале седьмого часа я, одетый в чистое, с трудом доковылял до здания Совета. К моему удивлению, собралось две трети старейшин, а кворум объявлялся, когда присутствовало не менее половины и по одному представителю от каждого великого рода. От Фамеев был лишь один представитель – уже знакомый мне Ахиром. Но почти все другие роды были представлены довольно-таки широко, равно как и старейшины «из народа».

Перед Советом сначала выступили Хаспар, Адхербал и Ханно Баркат, а затем и Ханно-Аштарот и две ее младшие жрицы, которые видели, как Экент-Адхербал ударила кого-то сзади палкой по голове, а потом этого человека увезли на повозке.

Увидев меня, они загалдели:

– Вот этого! Вот этого!

Меня выслушали в конце заседания. Я рассказал про свое пленение и (не вдаваясь в подробности) о том, как ко мне приходила Эзеба'ал и как я сумел бежать. Это могли бы счесть за нездоровую фантазию, но после всего, что было известно о Карт-Халоше, это стало вишенкой на торте. И было решено послать два десятка охранников и делегацию из обоих шофетов, пятерых старейшин (включая Магона и Ахирома) и меня в поместье Карт-Халоша.

Очень может быть, что это кончилось бы ничем, но слуги нам сообщили, что и Карт-Халош, и все три его жены (включая мою знакомую Эзеба'ал) в то же утро в срочном порядке отбыли в неизвестном направлении. Нас сначала не хотели впускать, но присутствие обоих шофетов сыграло свою роль.

Я показал потаенную калитку, через которую сумел покинуть поместье, а также как именно бежал из главного здания. И когда мы вошли в здание (через главный вход, а не через то окно, через которое я бежал), спустились вниз и подошли к люку в нижний подвал, мне послышались стоны.

Я поднял люк, осторожно опустил стремянку вниз – и уперся во что-то мягкое. Стоны усилились. Я чуть передвинул лестницу и, почувствовав, что низ ее стоит на твердом, спустился, а за мной – двое охранников и Ханно.

Внизу при свете лампы мы увидели четыре обнаженных девичьих тела. Стонали две из них – одна, на которую я, увы, поставил сначала стремянку, и вторая, лежавшая рядом. И я попросил охранников по возможности бережно отнести всех четырех наверх, что было ох как непросто.

Больше снизу ничего интересного я не разглядел, кроме моей циновки; когда я поднес лампу поближе, я увидел на ней бурое пятно крови и разрезанные куски материи, а рядом с циновкой кусок плоти, похожий на отрезанный сосок, и показал это Ханно.

Тот лишь хмыкнул:

– А я и не сомневался, что ты говорил правду.

Мы поднялись, и я с ужасом увидел четыре обнаженных женских тела, покрытых кровоподтеками и синяками. Одна из несчастных уже отмучилась, две другие подавали признаки жизни, а у четвертой я еле-еле нащупал пульс. Все три были разные: та, которая еле жива, со светлыми волосами, вторая – рыжеволосая, зато третья…

Когда-то давно я прочитал, что некий американский профессор утверждал, будто пуны были негроидами, потому как, видите ли, происходили от финикийцев, которые, «как известно», негры. Известно, что ливанцы имеют ДНК, схожую с ДНК останков финикийцев из захоронений как в самой Финикии, так и в Карфагене. Ливанцы же на негров очень мало похожи. Но светоч антропологии в погоне за политкорректностью, скажем так, несколько ошибался. Более того, ни одна из сохранившихся до двадцать первого века пунических скульптур не изображает человека со сколь-либо африканскими чертами.

И, должен сказать, за все мое пребывание в Карт-Хадаште, Ыпоне и Нумидии я ни разу не видел никого, даже отдаленно похожего на негра. Но последняя девушка была именно темнокожей, хотя черты ее лица были ближе к европейским, да и кожа была не совсем черной, а скорее кофейной. Был у отца в американском университете коллега из Эфиопии, и лицо девушки напоминало черты его дочери, в которую я некоторое время, каюсь, был немного влюблен, и она даже отвечала взаимностью. Конечно, когда я уехал из Америки, все получилось согласно поговорке «С глаз долой – из сердца вон».

Четвертая – та, что, увы, не смогла пережить побоев и скончалась еще до нашего прихода, – также имела весьма экзотичную внешность для здешних краев. Была она типичной азиаткой с узкими глазами и плоским носом, но ее лицо оставалось прекрасным даже после смерти. Эх, откуда ты, милая… Ведь все земли, где живут представители этой расы, находятся очень далеко. Я помолился Господу о душе убиенной рабы его («ея же имя ты ведаешь») и переключился на живых – им это сейчас было важнее.

Слуги показали, где находилась спальня Карт-Халоша. Посередине располагалась огромная кровать под балдахином, а в углу – длинный мягкий диван. Именно на нем я и начал работать над девушками, попросив, впрочем, Ханно послать за Танит и Пенелопе. И сначала один, а затем и втроем мы обследовали и лечили несчастных.

У меня сложилось впечатление, что их попросту скинули вниз через люк: сначала безымянную азиатку (в результате чего несчастная и получила травмы, несовместимые с жизнью, как это обычно пишут медики), а затем и трех других, чье падение каждый раз смягчали тела тех, кого сбросили до них. Поэтому эти три и выжили. У эфиопки (если, конечно, она и вправду была эфиопкой) я обнаружил несколько переломов, но не смертельных. Другие отделались сильными ушибами, часть из которых была получена от побоев, перед тем как их сбросили через люк, а также обезвоживанием. Кое-где, впрочем, их избили до крови, и это тоже нужно было принимать во внимание.

Я пообещал себе, что сделаю все, чтобы определить и покарать виновных. Но это в будущем. А пока мы распределили работы: я фиксировал переломы, дезинфицировал и перевязывал раны, девушки осторожно поили пациенток, а на кухне для несчастных по моему распоряжению готовилась легкая каша типа манной.

Первой очнулась черная, хоть ей и более всего досталось. Увидев меня, она взмолилась слабым голосом:

– Не… бейте меня… больше… пожалуйста!

На что Танит ей сказала:

– Не бойся, милая, мы тебя, наоборот, лечим. Тебя и твоих подруг.

– Они… живы?

– Все, кроме одной. Наверное, той, которую сбросили первой.

– Бедная Дурназ…

– А как тебя зовут?

– Атседе. Я из… Аксума.

Ага, подумал я. Так называлась столица древнего эфиопского царства, также известного как Аксумское.

– А твои подруги?

– Рыжая – Ама, она из Испании. А вторая – Лубава. Откуда, не помню.

Вот как, подумал я. Испания… Значится, называется по-финикийски так же, как и на русском^[41].

– А кем вы были?

– Нало… наложницами… хозяина. Утром. Нас… били, а потом… приказали сбросить.

– А кто сбросил? – спросил я.

– Трое. Одна… женщина, а двое… из охраны.

– Ладно, милая, мы тебя вылечим. Вот, попей еще. Попробуй поесть. – И я кивнул Танит, которая начала накладывать кашку в миску.

Атседе улыбнулась. И вдруг глаза ее закрылись, и она заснула.

Следующей очнулась Ама, та самая испанка, точнее иберийка^[42]. Она подтвердила слова Атседе, добавив, что женщину, которая их избивала, она уже видела: это была родственница хозяина, которая служила жрицей в каком-то храме.

Я описал Экент-Аштарот, и Ама кивнула:

– Она.

Ама смогла описать и обоих охранников. Это оказались те же, кого мы подозревали в двух покушениях на мою тушку.

– Но они нас не били. Били жены, в особенности первая, Эзеба'ал. И… жрица. А потом охранники вместе со жрицей сбрасывали нас в подпол.

– Ладно, милая, отдыхай, худшее уже позади. Сейчас тебя покормят и напоят.

– А что со мной будет потом? Я же рабыня. Мы рабыни.

– Попробую урегулировать и этот вопрос.

Когда мы наконец закончили с девушками (было решено отвезти их на «брикат» к нам на время болезни), я спросил у Ханно, что известно про Карт-Халоша и его милых женушек. Оказалось, что караван из нескольких крытых повозок пересек Ытикатские ворота во всех трех стенах еще утром. И двое из возниц, судя по описанию, вполне могли быть теми самыми охранниками, которые ранее охотились за мной. При выезде из города груз, как правило, не проверяется, берется лишь определенная плата с повозки. Ее оплатили без вопросов, хотя Карт-Халош, как член Совета, был от нее освобожден.

– Так что непонятно, они это были или не они, – покачал головой Ханно.

– Полагаю, отец, что птички улетели в дальние края.

12. Дан приказ: ему на запад…

Четвертого зифа прибыл гонец от Массиниссы. Он потребовал разговора только со мной «и с военачальниками», согласно полученным им инструкциям. Соответственно, с ним встретились Ханно, Адхербал и я, тем более что оба моих друга были у меня – мы готовились к свадьбе.

Посыльный поклонился нам, представился Набдалсой, сыном Эзены, и передал мне письмо от Массиниссы. Что это написал дед моей будущей второй супруги, было ясно сразу – он упомянул пару моментов во время моего пребывания в Кыртане, которые могли знать только он и я. И указал, что главное передаст на словах гонец.

– Мой царь просил тебе сказать, что к нему прибыли люди от римлян и попросили его прислать отряд для усиления войска в Ытикате. И должно это случиться не позднее двадцать третьего мая по римскому календарю, так как двадцать пятого числа намечается поход.

– Как скоро ты сможешь вернуться к твоему господину?

– Через двенадцать дней.

– А сегодня четвертое зифа. Оно же двадцать шестое апреля по их календарю.

– На самом деле уже двадцать первое, – покачал тот головой. – Ведь римский гонец сообщил моему господину, что день, когда он прибыл, соответствовал пятому апреля.

Эх, подумал я про себя. Чтобы вычислить римские даты, я воспользовался прошлогодним календарем плюс триста шестьдесят пять дней. А на деле ведь у них количество «междукалендарных» дней (и, соответственно, первое марта – первый день года) определяет их Сенат. Хорошо еще, что молодой человек мне напомнил…

– Ну что ж, тогда тебе необязательно возвращаться сегодня. Отдохнешь немного, а завтра в путь. Или послезавтра. Комнату тебе мы предоставим. А мы пока напишем ответ царю Массиниссе.

– С вашего позволения, мой господин, я уеду завтра рано утром. И насчет ответа… Лучше будет, если вы передадите его мне на словах. Я запомню.

– Очень хорошо.

– И еще такая просьба: можно ли мне встретиться с Дамией? Если возможно, наедине.

«Ага, – подумал я. – Похоже, Массинисса хочет знать, довольна ли Дамия своим пребыванием здесь и не передумала ли выходить за меня замуж».

– Можно, конечно. А ты на нее похож.

– Я ее двоюродный брат по матери, мой господин.

– Рад познакомиться с будущим родственником. Давай сделаем так: с моей невестой ты пообедаешь, а поужинаешь уже со мной. Тогда я и передам тебе ответное послание.

На следующее утро я лично проводил Набдалсу. Массиниссе мы предложили следующее: если нумидийцев впустят в Ытикат, они захватят какие-либо ворота и откроют их для нас. Конечно, была вероятность, что Массинисса предаст и в третий раз, но, вспоминая мою поездку в Кыртан, а тем более учитывая тот факт, что Дамия была – и оставалась – моей невестой, мы с Хаспаром и Адхербалом решили рискнуть.

А пока мне предстояла моя первая свадьба и время, которое мы, по здешней традиции, проведем с Мариам вдвоем. Вообще-то на это традиционно полагалось десять дней, но не в данной ситуации, и те дни, которые мы «не доберем», восполним после нашей победы.

Легко сказать – нашей победы. И доживу ли я до нее? Конечно, планы у нас были, и весьма неплохие, но, как известно, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…» В любом случае мне теперь одна дорога после свадьбы – на запад, к Ытикату.

И, задумавшись, я сам не заметил, как запел: «Дан приказ: ему на запад…»

Глава 6 Эх, дороги…

1. Единым фронтом

В тот же вечер я еще раз посетил пациенток. Как мне доложила Танит, Атседе и Ама уже вставали с кровати и самолично ходили по нужде в специально принесенные горшки. А вот третья, девушка неизвестного происхождения, так и не пришла в себя.

– Иногда она бредит, но языка, на котором она говорит при этом, я, увы, не могу разобрать.

– Как только она придет в себя, дай мне знать. И спасибо тебе за то, что заботишься о несчастных.

– Мой господин, все это только для тебя. Хотя знаешь, что произошло? Оказалось, что Ама из того же народа, что и моя бедная мама, которая когда-то немного учила меня своему языку, а я не хотела его учить – зачем? Но когда Ама спросонок что-то сказала по-своему, оказалось, что я многое понимаю.

– Вот и хорошо.

– А что с ними будет?

– Я попробую договориться с Ахиромом Фамеем. Как мне рассказал Ханно, Совет решил, что все имущество Карт-Халоша изымается у последнего; товары на складах поделят наследники, но поместье и все, что там находится, получает Ахиром как главный наследник. Так что либо он освободит девушек, либо я их куплю.

– Лучше бы второе. Ты же знаешь, мой господин, участь освобожденного раба в городе незавидна.

– Не могу же я на всех жениться, – усмехнулся я. – Мне и вас четырех достаточно.

– Или слишком много? – В глазах Танит появилась еле заметная тревога.

– Ну уж нет, – сказал я и чуть приобнял ее, но не более – еще не хватало минутной слабости…

Когда я вышел, мне доложили, что меня срочно хочет видеть Ахиром Фамей. Я и подумал, что, мол, на ловца и зверь бежит: я собирался поговорить с ним уже после свадьбы. Ну что ж… Вот только я не знал, чего ожидать.

Но Ахиром первым делом поклонился, что для старейшины было весьма нетипично, и попросил прощения за своих родственников.

– Никола, то, что сделали члены нашего семейства, преступно. Приношу тебе глубочайшие извинения от имени рода Фамеев и от моего собственного.

– Ахиром, я тебя ни в чем не виню. Ты всегда был скрупулезно честным в отношении меня.

И я рад, что главой семьи станет достойный человек.

– Я хотел бы стать твоим другом, – сказал он неожиданно.

Я пожал ему предплечье – так это делалось у пунов – и сказал:

– Для меня это будет большой честью.

– Скажи, а какую компенсацию ты хочешь за то, что с тобой случилось?

– От тебя – никакой. Разве что… Не мог бы ты освободить бывших наложниц Карт-Халоша?

– Я уже подготовил дарственную на твое имя. – И он протянул мне свиток с печатью рода Фамеев. – Если ты захочешь их освободить, твое право. Либо можешь взять их в наложницы или оставить в рабынях.

– Благодарю тебя, мой друг.

– И еще. Карт-Халош и его дети и внуки были лишены Советом всех прав, включая право собственности на наше родовое поместье, ведь все они оказались предателями. Оно переходит ко мне как к старшему в семье. И у меня остается другое поместье, под Храмовой горой. Оно не в очень хорошем состоянии (я купил его лишь недавно и не успел как следует отремонтировать), но некогда принадлежало Бомилькарту, последнему царю Карт-Хадашта. Я готов продать его тебе за половину той цены, что я за него заплатил, а половина цены будет компенсацией и моим свадебным подарком тебе. Когда сможешь, приходи вместе с Мариам, и мы с женами все вам покажем. Надеюсь, вам понравится.

– Спасибо, мой друг. Так и сделаем.

2. Свадьба пела и плясала…

Оделся я в пошитую специально для свадьбы длинную черную рубаху почти до пят с серебряной вышивкой, под нее натянул лишь «изобретенные» мною трусы – было уже достаточно жарко. На шею пришлось надеть подаренную Ханно цепь с изображением орла, символа Бодонов, а на голову шапочку вроде среднеазиатской тюбетейки, расшитую золотым узором с традиционными символами Карфагена – солнечный круг и лежащий на нем месяц.

Сначала во внутреннем дворе храма Аштарот был принесен в жертву подаренный моим новым тестем Магоном телец, которого с трудом водрузили на алтарь четыре мускулистые жрицы. В отличие от голубей, некогда принесенных в жертву перед нашей помолвкой, его не сожгли, а лишь опалили. Потом, как мне объяснили, его снимут и распределят мясо между жрицами храма, а также гостями, а самое «ценное» – его, извините, тестикулы – будет подано нам с Мариам. Меня это не радовало, но, подумал я, придется соответствовать.

Затем Магон подвел ко мне мою невесту, одетую в платье из самого настоящего виссона – того, что называют «морским шелком» и получают из определенного вида раковин. В американской книге про библейские времена, которую я прочитал в детстве, было написано, что это самая дорогая ткань античности. Белая с еле заметным золотистым оттенком, почти невесомая, прочная, чуть полупрозрачная. Мариам в ней смотрелась необыкновенно красиво. Ее пышные каштановые волосы были уложены в умопомрачительную прическу, в которой сиял на солнце изящный золотой гребень.

Магон вложил ее руку в мою и сказал:

– Вручаю тебе, Никола, мое самое большое сокровище. Будь ей хорошим мужем! – И отвернулся, но я успел заметить слезы на его глазах.

К нам подошла Ханно-Аштарот, одетая в шитое золотом платье с пурпурной каймой, взяла нас за руки и подвела к священному бассейну. Разоблачившись, мы трижды окунулись в него с головой. Ханно-Аштарот подождала, пока Адхерт-Аштарот и Танит помогали Мариам одеться и поправляли ее прическу, после чего взяла нас за руки и провела во внутренний храм, где зажгла ладан на жертвеннике, и храм окутал необыкновенный аромат. Как мне потом рассказала Мариам, этот ладан был привезен из далекой Каны в набатейских землях^[43].

Церемония длилась достаточно долго. Основными ее вехами были молитвы на старом финикийском языке, возносимые Ханно-Аштарот богам (я практически ничего не понимал и в это время про себя молился нашему Богу), а потом мою правую руку привязали шелковым шнуром к левой руке Мариам и объявили, что богам угодно, чтобы мы были вместе. И мы проследовали так на Храмовую площадь, где уже ждали столы, ломившиеся от яств. Но сначала вошли в небольшой павильон, где с нас сняли шелковый шнур, а потом Мариам стянула свое платье, а я свое облачение, чтобы не запачкать их во время еды, – сменная одежда уже была приготовлена.

И началась трапеза – конечно, с тех самых «бубенцов» жертвенного быка, которые оказались достаточно вкусными. Запивали мы все как дорогими винами, так и моей «водкат», и через какое-то время гости пустились в пляс под музыку местных духовых инструментов. А потом, в перерыве, музыканты по моему заказу заиграли вальс, которому я их научил, и мы с моей новоиспеченной любимой женушкой станцевали на диво всем. Забегая вперед, этот танец, некогда (в далеком будущем) зародившийся в австрийских деревнях, стал весьма популярен в Карт-Хадаште.

Когда начало смеркаться, мы с Мариам, по здешней традиции, незаметно улизнули с пира и отправились в подаренный нам дом на главной улице чуть ниже въезда в Бырсат. Нарядным фасадом он выходил на улицу, а за ним был большой сад с различными экзотическими растениями – даже черешней, привезенной из далекой Таврии^[44]. А гости остались праздновать дальше, при свете масляных ламп.

– Это дом моих предков по матери, – смахнула слезу Мариам. – Мама получила его в приданое и очень любила. А теперь он наш.

Она сорвала несколько ягодок с черешни и положила три из них мне в рот, предупредив:

– Осторожно, в них косточки. Правда, вкусные?

Я решил не говорить ей, что они у нас тоже растут. Ягоды были помельче, чем я привык, но вкуснее, чем любые, которые я когда-либо пробовал. И я, приобняв ее, повел супругу – эх, как сладко это звучало – в дом, где уже была приготовлена для нас спальня.

Я боялся, что Мариам, в лучших традициях многих дам из будущего, будет изображать из себя бревно, а я после многомесячного воздержания покажу себя не на высоте. Но, должен сказать, не вдаваясь в подробности, что провел, наверное, самую восхитительную ночь за всю свою жизнь. Добавлю только, что моя суженая и правда оказалась девственницей, хотя мне было, по большому счету, все равно. Но она очень быстро училась, и с ней мне было неизмеримо лучше, чем с любой из моих партнерш в далеком двадцать первом веке.

На следующее утро мы достаточно поздно вышли в сад, где в небольшом павильоне нас ждал обильный завтрак, а потом там же волшебным образом появлялись обед и ужин.

3. Где мы вас всех хоронить-то будем?

Второй день прошел примерно так же, как и первый. А на третий мы все-таки съездили в продаваемое Ахиромом поместье, и нам оно очень понравилось. Огромный сад, большой особняк и, что было немаловажно, семь одинаковых домов в двух шагах от главной усадьбы – для жен владельца. В каждом из них были спальня, гостиная, кухня, комнаты для личной прислуги, а также, понятно, детские. Конечно, жен у меня должно было быть четыре, а не семь, но всегда можно придумать, что делать с остальными помещениями. Кроме того, бараки для рабов (хотя я хотел в среднесрочной перспективе перейти на договорные отношения, выдав всем им вольные), склады, мастерские и даже домик для гостей…

Причем Ахиром предложил нам заодно приобрести и тамошних мастеров: мол, в главном поместье у него их более чем достаточно. Я и согласился: лишние руки не помешают.

Конечно, многое нужно было ремонтировать. Ахиром успел привести в порядок лишь главное здание, да и то не полностью, а немалая часть поместья, такое у меня сложилось впечатление, потихоньку приходила в упадок со времени изгнания Бомилькара. Но цена, как и было обещано, оказалась вполне доступной, тем более с учетом ремесленников. Передача дома должна была состояться через три недели – тогда, когда Ахиром переедет в фамильное поместье.

Вернувшись, мы пообедали. После, обнявшись, сидели в той же беседке, наслаждаясь пением птиц, когда неожиданно прибежала Танит.

– Мариам, Никола, срочно! Прибыл гонец от римлян. Ханно просит, чтобы Никола присутствовал при этом разговоре.

Не успел я ничего сказать, как Мариам посмотрела на меня и нежным голосом проворковала:

– Надо значит надо. Иди, милый, только не задерживайся.

Я пошел к себе, переоделся и отправился в Зал приемов, находившийся совсем неподалеку, тоже в Нижнем городе, с другой стороны от входа в Бырсат. Здание было построено в греческом стиле и снаружи напоминало храм: ионические колонны по периметру, высокий портик, скульптуры на фронтоне… Но внутри был коридор, дверь в конце которого вела в большой зал, а по бокам располагались кабинеты и комнаты для переговоров. В одну из них меня и провели.

За столом, уставленным едой и напитками, находились оба шофета, делегация от Совета и трое в тогах – двое в простых и один с пурпурной каймой.

– Ты, значит, и есть чужеземец Никола? – спросил этот третий.

– Никола из рода Бодонов. А с кем имею честь? – спросил я.

– Меня зовут Луций Хостилий Манкин, я легат консула Мания Манилия.

– Нашего гостя.

Тот скривился и продолжил:

– У меня есть к вам предложение.

– От которого мы не сможем отказаться? – усмехнулся я.

Тот поперхнулся: не привык, чтобы с ним так разговаривали.

– Мы предлагаем Карфагену мир.

– Мир – это хорошо. А на каких условиях?

– Очень просто. Вы отпускаете всех римлян, взятых вами во время боевых действий, и, в частности, всех захваченных вами консулов. Вы соглашаетесь на присоединение Римом Утики и Хиппо.

То есть, подумал я, Ытиката и Ыпона.

– А также всей пограничной полосы между Карфагеном и Нумидией. Далее, вы выплачиваете Риму в течение следующих ста лет ежегодную контрибуцию… – И он назвал достаточно-таки космическую цифру.

– Очень интересно. И что же вы за это обещаете нам?

– Рим согласится на дальнейшее существование Карфагена, опять же при условии, что Карфаген не будет заключать договоры ни с кем другим, а также не будет вести никаких войн без согласия Рима. Более того, весь военный флот и все оружие, особенно новые его образцы, такие как «карфагенский огонь», должны быть переданы Риму. Мы же со своей стороны гарантируем безопасность Карфагена.

– И даже не настаиваете на том, чтобы мы сами разрушили город и построили новый вдалеке от моря?

– Если вы не будете нарушать договор, то нет.

Другими словами, сообразил я, нарушение всегда можно придумать. Опыт у римлян уже есть…

– И что же тебе сказали шофеты и старейшины?

– Что сначала нужно выслушать тебя.

О как! Мои акции, как видим, выросли. Или им нужен козел отпущения?

– Ну что ж, мы тебя услышали. И если решение за мной, то ответ очень простой – нет.

– Никола, можно поговорить с тобой наедине?

Я посмотрел на Ханно.

Он улыбнулся и махнул рукой:

– Вас двоих проведут в отдельный кабинет.

Когда мы оказались вдвоем, Хостилий посмотрел на меня:

– Никола, если ты скажешь «да», то я могу обещать тебе очень хорошие условия.

– Какие же? – спросил я.

И не ошибся. Точнее, почти не ошибся: аппетиты у наших римских друзей выросли, а соответственно и обещанное вознаграждение.

– Римское гражданство, вилла в Риме на Авентинском холме и сумма, достаточная, чтобы можно было безбедно жить. Конечно, патрицием ты не станешь, только плебеем, но и в этом есть свои плюсы. Например, ты получишь право выбирать трибунов, а со временем и сам сможешь стать одним из них, если повезет. В таком случае все твои изобретения так и останутся твоими, и тебе будут за них хорошо платить. Ты быстро разбогатеешь.

– Ясно. А если нет?

– Никола, ты же понимаешь, что Карфаген обречен? И я слышал, что ты недавно женился. Ты же не хочешь, чтобы тебя распяли, а в это время у тебя на глазах римские солдаты толпой обесчестили твою супругу и это было бы последним, что ты увидишь перед весьма мучительной смертью? А затем ее продадут в рабство, как и всех остальных местных дам. Если она, конечно, выживет.

Я подумал, что, конечно, готов умереть как Спаситель, но я не Мессия, и вряд ли Господь ожидает от меня такой жертвы. А то, что Хостилий грозится сделать с женщинами Карфагена, произошло и в моей истории. Ну уж нет, гады, не бывать этому.

– Так что, видишь, выбора у тебя нет. Или – или.

Я сделал испуганное лицо и проблеял:

– Да, это действительно страшно.

– Ну что, согласен? – Лицо Хостилия стало еще более надменным.

Я выдержал паузу, а затем спросил:

– Где мы вас всех хоронить-то будем?

4. Жди меня, и я вернусь…

Тот вечер и ту ночь мы с Мариам держались друг за друга так, как будто это была наша последняя ночь. А на следующее утро я отбыл на встречу с Хаспаром и Адхербалом.

Они уже были в курсе визита Хостилия, и я посвятил их в подробности, после чего оба захохотали:

– Ловко ты придумал! «Где мы вас всех хоронить-то будем?»

– Да нет, то не я, это старая присказка из России.

– И что ты думаешь?

– Что они могли и обидеться: это же не кто-нибудь, а наши «друзья» римляне. И если так, то от них можно ожидать и наступления. С другой стороны, они, скорее всего, дождутся Массиниссу. А вот рейды, особенно силами их вассалов, ожидать вполне можно. Так что я бы двинулся в сторону Ытиката не позднее чем через два-три дня.

– А как на это отреагирует твоя молодая жена?

– Она все понимает, увы.

– У нас в общем все готово. Выходим восемнадцатого зифа – идти-то нам не более трех-четырех дней.

– Можно на всякий случай послать по сотне-другой через бухту Николы и по южной дороге.

И я бы даже послал часть воинов в бухту уже завтра или на крайний случай послезавтра. Я, кстати, пойду с ними, проверю заодно, как идут работы, а еще и возьму кое-что из наработок.

– Правильно мыслишь, – кивнул Хаспар. – Лучше послезавтра, а завтра проверим готовность и наличие всего, что нужно.

Семнадцатого зифа, когда восток над морем чуть порозовел, я обнял Мариам. Она всячески старалась не плакать, но даже при свете лампы я видел, что глаза у нее были на мокром месте. И я, не удержавшись, продекламировал бессмертное стихотворение Константина Симонова: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди…»

Когда я закончил, моя жена лишь спросила:

– О чем это стихотворение?

Я перевел ей, как мог, и она лишь вздохнула:

– Буду ждать так, как никто другой. Кроме, наверное, твоих других невест. Они тоже очень хотели с тобой попрощаться.

К моему удивлению, пришли все три, даже Адхерт-Аштарот, которая обычно обитала при храме, и кроме них Пенелопе, которую я совсем не ожидал увидеть.

Первой обняла меня Дамия:

– Я знаю, милый, что ты вернешься. И я тоже буду тебя ждать.

Адхерт-Аштарот благословила меня от имени своей богини.

А затем Танит подала мне большой щит:

– Мой прадед был спартанцем, воевавшим вместе с Ксантиппом во время первой войны с римлянами. Это его щит. Мама мне рассказала, что спартанская мать, супруга или невеста протягивала щит жениху со словами: «С ним или на нем»^[45]. Так что, мой милый, с ним или на нем!

И, наконец, Пенелопе тихо сказала:

– Я не твоя невеста, я всего лишь гостья. Но и я буду тебя ждать. Только вернись!

Я сел на коня, помахал рукой и отправился в поход, а в голове крутилось лишь «Жди меня, и я вернусь…»

5. И без страха отряд поскакал на врага…

Сотней, которая пошла со мной в бухту Николы, командовал Ханно Баркат. В наших планах было взять с собой еще три сотни, находившиеся в бухте; на случай чего там оставались бы две сотни, в основном новобранцев. Кроме того, там было подготовлено кое-какое оружие, которое мы собирались испытать при освобождении Ытиката.

Дорога в бухту считалась полностью безопасной. К западу от нее находилась Птичья лагуна, ныне известная в народе (не моими стараниями, скажу сразу) как лагуна Николы. До Ытиката можно было добраться либо по косе между лагуной и морем, на которой располагался недавно построенный форт, либо по южному берегу лагуны, где также находился хорошо укрепленный контрольный пункт. Сама лагуна была достаточно топкой, и ее затруднительно было пересечь пешком, верхом или на плавсредствах – для этого она была слишком мелкой. Единственные, кто чувствовал себя там хорошо, были бесчисленные фламинго.

Идти из Карт-Хадашта до мастерских и казарм было не более десяти километров. Если добавить к этому отрезок пути от казарм у Бырсата до Карт-Хадашта, путь занимал не более часа-полутора неспешным аллюром. Примерно на середине дороги находился один блокпост.

Не успели мы выехать из северных ворот города, как неожиданно попали в густой туман. Зимой подобное случалось нередко – как-никак, мы были в двух шагах от моря, – но, как правило, не в это время года. Пришлось сбавить шаг, но все равно ничто не предвещало беды.

Когда мы подошли к блокпосту – он представлял собой каменное здание с бойницами по одной стороне дороги, – то увидели валявшиеся у дороги тела. Я спешился и проверил пульс – все они были мертвы, и все, кого я видел, принадлежали, судя по оснащению, именно к пунам. Причем у нас сложилось впечатление, что произошло это совсем недавно: туман опустился не более получаса назад, и ничто не указывало на более или менее организованное сопротивление. Да и тела были еще теплые.

Еще минут через десять туман вдруг рассеялся, засветило солнце, и чуть подальше, где-то в полутора километрах, мы увидели около полутысячи конных, направлявшихся в сторону бухты. Я посмотрел в бинокль – это были не наши и не нумидийцы. Римской кавалерии я до этого момента никогда не видел, но облачение некоторых показалось смутно знакомым. И вдруг я вспомнил: именно в такие шлемы и плащи были одеты галльские кавалеристы, к которым я недавно попал в плен и которые, по приказу их вождя Анейрина, не только не сдали меня римлянам, но и отпустили без всякого выкупа.

Но теперь было не до политесов. Да, нас было раз в пять меньше. Но делать что-то было надо.

И у нас не было никакой возможности предупредить наших ребят в бухте, тем более что блокпост с этой стороны был столь же условным, как и тот, что мои «друзья» успели вырезать по дороге сюда. Ведь никто не ожидал удара со стороны Карт-Хадашта.

Я протянул бинокль Ханно Баркату.

Тот посмотрел на врага и сказал:

– Ну что ж, если я погибну, мой друг Никола, не поминай лихом.

– Я с вами.

– Еще чего! Ты спаситель города, не забыл?

– Ну уж нет. У меня с собой двадцать выстрелов к «винытат». Глядишь, кого-нибудь и сделаю.

Ханно чуть помедлил, потом сказал:

– Ладно, Никола, чувствую, тебя не переубедить. Ну что ж… – И крикнул: – Атака!

А у меня в голове звучала строчка из старой песни, написанной некогда в будущем моим тезкой:

Не знаю, как у других, а у меня страх очень даже присутствовал.

6. Мой дружок в бурьяне неживой лежит

Где-то в полутора сотнях метров я соскочил с Абрека и хлопнул его по крупу: мол, уйди чуть подальше. Что он и сделал. А я наблюдал сквозь оптику страшный сабельный удар по противнику: наши ребята не зря столько тренировались.

Римляне (или их союзники) поначалу дрогнули, но не сломались и управления не потеряли. Вскоре на землю начали падать и наши. Я же выцеливал одного офицера за другим – по крайней мере, я решил, что это были офицеры, ведь именно они командовали и у них, как правило, были более богато украшенные шлемы. Впрочем, мне показалось, что мои выстрелы были как слону дробина: да, я ссадил несколько человек, но и только. Но тем не менее выстрелы привлекли внимание гарнизона бухты, и уже через несколько минут по врагу ударили с той стороны сразу две сотни – те самые, которые были готовы выступить с нами: лошади были уже оседланы, экипировка готова. И этот удар решил исход битвы. Те враги, кто не был убит или ранен, бросали оружие, становились на колени и таким образом сдавались на милость победителя.

Да, если бы не неожиданное подкрепление, то наших ребят попросту перебили бы, а то, что врагов они положили бы, наверное, вдвое больше, было бы слабым утешением. Да и сейчас конных от сотни Ханно, годных к немедленной службе, осталось сорок четыре человека, не включая меня, ведь я не был формально в этой сотне. Убиты были двадцать пять человек, оставшиеся ранены. Из тех же сотен, которые пришли к нам на помощь, было убито двадцать шесть и ранено тридцать три. А если к этому добавить и два десятка убитых на блокпосту, то неожиданные потери были весьма чувствительными.

Ханно я увидел не сразу – он лежал на теле павшего врага, не подавая признаков жизни. Я соскочил и побежал к нему, а в голове крутилось: «Мой дружок в бурьяне неживой лежит».

К счастью, пульс прослеживался. Я позвал Абрека, а когда он прибыл, снял с седла мешок со своими врачебными инструментами и, промыв рану моего друга спиртом, начал споро ее зашивать – все остальное мне стало побоку. После Ханно я начал работать над другими. Ко мне присоединились прибывшие медики из бухты, они же поставили столы, на которых мы работали над ранеными.

Единственное, на что я отвлекся, – потребовал, чтобы сдавшихся пленных не убивали. Наши были весьма злы, и полтора десятка римлян и их союзников до того были попросту прирезаны на месте. Я боялся, что мой приказ будет проигнорирован, но, к счастью, этого не случилось. Тем более что я дал понять, что всем нашим «гостям», за редким исключением, светят каторжные работы, а затем и увлекательное путешествие на невольничьи рынки к югу от Великой пустыни. И первое, что они сделают, – выроют братскую могилу для наших погибших.

Работали мы долго. Тех, чьи раны успели обработать, увозили на «брикат» в лазарет, находившийся там же, в бухте. И вот, наконец, не оставалось ни одного нашего раненого. На столе умерли трое: двое из сотни Ханно и еще один из третьей сотни подкрепления. Четырнадцать и двенадцать соответственно были ранены тяжело, но была надежда, что они выживут. Остальные были легкоранеными, но, как они ни просили, чтобы им разрешили продолжать поход, я приказал оставить их в лазарете.

И тут я решил посмотреть на поверженных врагов. Лечить большую часть тех, кто выжил, никто не собирался: клятву Гиппократа никто из нас не давал, а враги были интересны только для продажи и, конечно, для того, чтобы их как следует допросить. Из тех, кто попал в плен, как мне доложили, не было ни единого сотника либо оптио^[47], как назывались их заместители. А нужен нам был именно офицер.

Первых четырех сотников и всех пятерых оптионов (судя по тому, что все они были экипированы по-разному, это были представители разных этносов) я обнаружил достаточно быстро. Все-таки, подумал я вскользь, неплохая работа: убиты были все, равно как и оптионы. Вот только пятого сотника я никак не мог найти, пока не увидел кончик зеленого плаща, выбившегося из-под двух тел. И я вспомнил: именно такой плащ был у Анейрина.

Я стащил тех, кто лежал на нем, и посмотрел – под ними, среди бурьяна, лежал именно Анейрин.

И, как и у Ханно, пульс у него прослеживался. Я подозвал своих, и мы отнесли его на один из столов.

– Зачем, Никола? Это же враг, – попытался возразить один из моих помощников.

Но я лишь покачал головой:

– Он спас мне жизнь. И я спасу его. Если смогу, конечно.

И я принялся за привычную уже работу. Оказалось, что я его не убил, а ранил – пуля пробила его шлем, но отскочила от черепа, содрав кожу. Однако, судя по всему, этот удар лишил его сознания. А потом кто-то метнул в него дротик, и вот его удалить оказалось не так уж и просто.

Но я справился, после чего приказал:

– Когда он придет в себя, позовите меня. И помните: пусть он пленный, но не раб.

– Но почему?

– Я так решил. Если что, он мой пленник.

Тот хотел еще что-то сказать, но увидел выражение моего лица и замолчал.

А я отправился в свою резиденцию в бухте, чтобы прилечь на минуту, распорядившись вначале, чтобы подготовили отряд на завтра: сегодня уже не было сил.

Вечером Анейрин пришел в себя, и я его навестил.

– Видишь, как судьба меняется, – усмехнулся тот. – Сначала я тебя захватил, теперь ты меня. Ну что ж, принимай нового раба.

– Ты не раб, Анейрин, ты мой гость. И как только война в Африке закончится, я тебя отпущу.

– Но почему?

– Мы, русские, умеем помнить добро.

– Поня-ятно.

– Но хотелось бы узнать, откуда вы здесь взялись и каковы были ваши цели.

– А если я не расскажу? Закуешь меня в колодки?

– Нет, конечно. Ты мой гость.

Анейрин вздохнул, затем кивнул сам себе и посмотрел на меня.

– Нашей задачей было захватить как можно больше мастеров в этом поселке. Сделать это было сложно, но планы наши строились на внезапности. Именно поэтому мы шли по степи, вдали от городов, решив, что крестьян там все равно не будет: они, как правило, прячутся сейчас за стенами городов. Мы собирались ударить лишь ночью, но, когда все покрылось туманом, наш главный – это был римлянин по имени Аурелиус – приказал напасть сразу. Однако мы вышли на дорогу не там, где хотели: не ближе к населенному пункту, а прямо к блокпосту. Пришлось его вырезать, а потом мы проследовали на север. И когда рассеялся туман, увидели вас. Что было потом, ты знаешь.

– А кто вас сюда провел?

– Какой-то молодой карфагенянин. Он бежал, завидев вас.

– Из Карфагена или Утики?

– Я так понял, что именно из Карфагена. Впрочем, в Утике сейчас населения почти не осталось. Когда было можно, ушли почти все, кроме тех, кто прислуживал римлянам. Да, и ремесленников – их попросту не отпускали. А недавно прибыли новые наемники – иллуры или иллары, уже не помню.

– Иллирийцы^[48], скорее всего…

– Наверное, ты прав. Они начали грабить оставшихся пунов, брать силою их женщин и убивать тех мужчин, кто пытался защитить своих жен, а затем и тех, кого грабили, если те не сразу отдавали все, что у них было, или даже если эти иллуры считали, что у тех что-то еще осталось. Кого-то мы смогли вывести из города, за что нас захотел наказать новый консул.

– Хостилий?

– Он самый. Меня даже арестовали, но потом римляне поняли, что в городе почти не осталось мастеров, и они сами прекратили погромы. А нас отправили от греха подальше в этот рейд.

– Ясно. Ну что ж, война для тебя закончена. Отдыхай, а потом тебя перевезут в Карт-Хадашт, где ты будешь моим гостем, пока все не закончится.

– Спасибо, друг. Но что будет с моими людьми?

– Их осталось около дюжины – все другие либо мертвы, либо долго не протянут.

– Если можешь, освободи их. Мое племя заплатит.

Я посмотрел на него, затем кивнул:

– Можете не платить. Я скажу, чтобы их отдали мне как мою долю добычи, и освобожу вместе с тобой.

Анейрин задумался, потом приподнял голову и сказал:

– Я очень тебе благодарен, мой друг. Но, видишь ли, я считаю, что свободу нужно заслужить. Первого квинтилиса^[49] истекает наш договор с римлянами. С этого дня мы имеем право заключить договор с кем угодно, в том числе и против римлян. Мне бы очень хотелось, чтобы ценой нашей свободы был год беспорочной службы в твоем войске, только за еду и экипировку – это в том случае, если наша придет в негодность. С тем чтобы мы могли по окончании этого периода продлить договор – уже на денежной основе. Да, я знаю, нас осталось мало, но мы умеем воевать. И я надеюсь выписать дополнительных воинов из моего племени.

– Ну что ж, мой друг, – сказал я, поднимаясь. – Мне, конечно, нужно будет заручиться согласием командования, но, как мне кажется, проблем не будет.

7. Римские деликатесы

На следующей заре из бухты вышли три сотни смешанного состава. Сорок четыре боеспособных «каазаким» Ханно распределили по трем сотням. С нами следовали и две батареи: одна из взятых в Ыпоне баллист (все-таки римляне умели их делать лучше, чем карт-хадаштцы), другая – из четырех пушек. И наконец, обоз – не только с едой и водой, но и с моими взрывпакетами, зарядами для пушек, а также кое-каким дополнительным оружием. Кроме автомата, моей снайперской винтовки и десятка гранат, а также толовых шашек, все это оружие было произведено уже здесь, и пусть намного более примитивное, но здесь ничего подобного пока не было известно. Мы намеревались проверить его в боевых условиях.

Как говорится, обжегшись на молоке, дуешь на воду. По моему распоряжению теперь со всех сторон дежурили конные разъезды и были оговорены средства связи. В частности, разъезд спереди получил одну из моих портативных раций, другие же днем должны были в случае опасности или чрезвычайной ситуации выслать гонца с красным флагом, а ночью выстрелить стрелой с горящей паклей на кончике.

Сначала мы шли вдоль лагуны. Да, она была красивой, розовой от тысяч фламинго, поедавших многочисленную живность, которой кишели мелкие теплые воды водоема. Но от гниющей растительности, да и кала фламинго стоял настолько резкий запах, что мы держались в полукилометре от нее. Альтернативой был бы путь по косе между лагуной и морем, где бриз, как правило, уносил большую часть вони прочь от берега. Но слишком уж эта коса была узкой – местами всего лишь две-три сотни метров в ширину, – и, если учесть, что она поросла где высокой травой, а где кустарником, она как нельзя лучше подходила для возможной засады.

Впрочем, и у южного берега открытые пространства перемежались где кустарником, а где и рощицами. Химилько приказал внимательно осматривать подобные места на предмет все тех же засад. И мы не удивились, когда через час, когда мы уже подходили к юго-западной оконечности лагуны, к нам прискакал гонец от дозора правой руки.

– Там…

– Засада?

– Нет, беженцы. Из Ытиката.

Их поселение, состоявшее из шалашей, крытых ветками и травой, представляло собой весьма жалкое зрелище. На земле валялись розовые перья и птичьи кости. В ямах были следы костров, в которых также угадывались обгорелые останки птиц. А чуть поодаль, наспех присыпанные землей, находились, судя по форме, могилы – в основном маленькие, детские.

Беженцев было около полусотни: шестеро мужчин, два десятка с небольшим женщин разных возрастов и примерно столько же детей. Все они выглядели изможденными и исхудавшими. Одеты они были в ошметки тканей, по внешнему виду весьма недешевых.

Когда я приехал, они сбились в кучку и затравленно смотрели на нас.

Я подошел к ним и сказал:

– Мир вам. До бухты Николы отсюда около часа или полутора на «брикат». Мы вас накормим и отвезем в те места. Если кому-нибудь нужна медицинская помощь, скажите – мы вам поможем.

А в бухте вас ожидают кров и еда.

Один из мужчин сказал усталым голосом:

– А нам говорили, что вы не захотите нам помогать. Ведь мы для вас предатели.

– Поэтому вы не пошли дальше?

– Именно поэтому.

– И зря. Для нас вы в первую очередь соотечественники, пострадавшие от нашего врага. Или вы шофеты либо старейшины, которые решили впустить римлян?

– Таких здесь нет. Мы все жители одной из ремесленных слобод Утиката.

Я обратил внимание, что произносил он название своего города не так, как принято в Карт-Хадаште.

– Когда пришли римляне, мы сначала жили как и раньше, и никто нас не трогал. Потом солдаты начали ходить по домам и забирать еду и ценности. Причем они знали, у кого что есть: наверное, кто-то доносил. А не так давно пришли какие-то новые вояки, не римляне, хотя они прибыли вместе с ними. И эти начали грабить и насиловать, а иногда и убивать. А спасли нас другие чужеземцы.

– Одетые в зеленое? – спросил я по наитию, вспомнив рассказ Анейрина.

– Да, именно в зеленое. Они провели нас к Карт-Хадаштским воротам и выпустили из города. Другие пошли на запад, к Убонским воротам.

– И вы все здесь?

– Кто-то остался под Утикатом; не знаю, живы ли они сегодня. Кто-то ушел на юг, вдоль Баградата. Те, кто ушел через другие ворота, собирались к Убону, а мы пошли к Карт-Хадашту.

– А что не дошли?

– Во-первых, заблудились, оказавшись у этого проклятого озера. А во-вторых, обсудили этот вопрос и подумали, что нам могут быть не рады. Тогда мы и решили остаться здесь и послать к вам человека. Но он не вернулся, и мы подумали, что его взяли за предательство. И решили никуда не ходить.

– И как же вы здесь жили?

– Пока были стрелы, били зайцев, а когда везло, и антилоп, и диких баранов. А потом ловили и ели фламинго и собирали их яйца. Но это сложно, слишком уж топкое дно. Да и мясо их жесткое и невкусное…

Вот, значит, как. Я вспомнил, что, согласно Марку Гавию Апицию, знаменитому римскому кулинару, фламинго вполне годится в пищу, а язык этой птицы – самый большой деликатес. Но это, наверное, если есть их понемножку, с хорошим соусом…

Потом всех накормили, и мы с другими медиками осмотрели самых слабых и больных. Не знаю, все ли они выжили впоследствии, но с момента нашего прихода и до того, как мы доставили их в бухту, никто не умер. Однако мы опять потеряли полдня и к вечеру прошли ненамного дальше конца лагуны.

8. На запад ползет батальон…

Наш сводный отряд можно было, наверное, назвать батальоном: три роты, точнее сотни, приданная артиллерия, тыловые части (обоз с персоналом). Командовал им теперь Химилько Баркат, младший брат Ханно. Сам же Ханно, хоть я и надеялся на полное выздоровление моего друга, был на данный момент абсолютно непригоден не только к бою, но и к конному маршу.

Путь наш лежал к югу от Птичьей лагуны и далее на Ытикат. На запад! Но до условленной точки рандеву к востоку от Ытиката никто ничего не увидел, и дошли – или доползли – мы туда уже после основной части войска.

Хаспар даже не удержался от шуток в наш адрес, пока не узнал, почему мы задержались. А услышав, что его двоюродный племянник Ханно находился, как говорится, «в серьезном, но стабильном состоянии», посерьезнел и сказал:

– Слишком уж мы все были беспечны, брат мой Никола. И в этом всецело моя вина, если уж я взял на себя командование. Надо будет обсудить новые правила с тобой и другими командирами. И обдумать, где именно враг захочет ударить в следующий раз.

На том и порешили. А теперь нам оставалось немного – дождаться Массиниссы и его людей. Но были готовы и планы на случай, если римляне раньше времени узнают о его переходе на нашу сторону или если он все-таки решит остаться на их стороне: несмотря на мой прием в Кыртане и мою невесту в лице Дамии, зная моего будущего второго тестя, ничего исключать было нельзя. В любом случае нужно было разведать обстановку, а также дать знать Массиниссе, что мы на месте. Последнее было проще – по оговоренной с будущим вторым тестем дороге мы отправили двух гонцов, дабы, если один попадется, другой имел шансы дойти.

Тем временем ребята Хаспара приволокли языка. Тот сначала встал в позу: мол, латыни не знаю и вообще я иллур. Лучше бы он этого при мне не говорил. Ведь именно эти вероятные предки албанцев и устроили погром нашим людям, оставшимся в Ытикате. Конечно, тех, кого мы встретили у лагуны, можно было назвать коллаборационистами, но в какой-то мере их можно было понять. Власть неожиданно переменилась, и они пытались выжить, как могли.

Бабушка Валя – она у меня была с земель, оккупированных немцами во время войны, – рассказывала мне, что моим прабабушке и прадедушке нужно было не только выжить, но и позаботиться о младших детях. Сестру моей бабушки убило при бомбежке их города, самый младший брат умер от болезни (после прихода немцев закрылись все больницы, и вскоре начались эпидемии), а средний сумел спрятаться от немцев и избежал отправки на работу в Германию, после чего воевал в Красной армии и дошел до Вены. Но сами прабабушка и прадедушка выживали, как могли, и я вряд ли бы справился лучше, будь я в их положении. А были они всяко постарше меня сегодняшнего.

Так и здесь: я считаю, что верхушка Ытиката, конечно, виновна в предательстве, но при чем здесь мирное население? Кроме тех, конечно, кто активно помогал римлянам или доносил на соседей – этих надо будет примерно наказать. Вряд ли римляне заберут их с собой, кроме, конечно, таких фигур, как Карт-Халош – этот для них достаточно ценен как источник информации. Так что в любом случае к погромщикам у меня было отношение особое.

Я недобро прищурился и лениво бросил:

– Иллириец, значит? На крест его!

Я заранее предупредил охранников, что никто никого распинать не собирался, но они, как и было оговорено, схватили гада и потащили его наружу.

И тут наш пленник вдруг каким-то чудесным образом вспомнил латынь:

– Не надо, не надо! У меня в Иллирии семья, дети!

– А что же вы, гады, над людьми в Утике издевались?

Я думал, что он начнет оправдываться: мол, это не я.

Но он лишь осклабился:

– А римляне нам разрешили. Ведь они пуны. Такие же, как в Карфагене… Их не жалко.

И тут он понял, что сболтнул лишнего. А я подумал: значит, и здесь есть свои «унтерменши».

Увидев, как изменилось мое лицо, он заблажил:

– Пожалуйста, не нужно на крест! Я расскажу все, что вам нужно! И покажу, где мы выходили из города: есть ход, который римляне не охраняют.

– А зачем вам было выходить?

– Многие, кто бежал из Утики, далеко не ушли. Мы их находили и…

– Понятно с вами. А как тебя наши взяли?

– Я отошел, чтобы отлить, тут меня и повязали.

– Ну что ж, рассказывай все, что знаешь.

– Вы меня не распнете?

– Если заслужишь, то нет, не распнем.

И он рассказал все про город: и про ворота, и про ходы, и где кто был расквартирован или нес службу. Я был удивлен: даже те, кого мы встретили у лагуны, знали намного меньше.

Хаспар, выслушав его, кивнул:

– Да, город он описал верно, ты же помнишь, что я там успел пожить. Но про ход и я не знал.

Я посмотрел на иллура и нехорошо осклабился:

– Ну что ж, имей в виду: если ты хоть где-то соврал…

– Клянусь Дарданом^[50], что нет! Мне жить хочется…

«Ну что ж, – подумал я. – Пока тебя казнить не будем, а потом, даже если мы решим оставить тебе жизнь, то жить будешь, но не очень хорошо…»

9. Дела семейные

Через день прибыл гонец от нумидийцев. Он доставил приглашение срочно посетить их «главного» в месте, находящемся в двух часах пути от нашего лагеря. На мой вопрос, как он вообще нашел наш лагерь, тот лишь улыбнулся: мол, мы еще не то умеем… Впрочем, на пуническом он говорил из рук вон плохо, а латыни не знал вообще.

Я собирался поехать один, но, к моему удивлению, Хаспар захотел составить мне компанию. Когда гонец вышел из шатра, он объяснил свое решение:

– Все-таки ты не так хорошо разбираешься в наших войнах, брат.

– А если тебя захватят? Или убьют?

– Теперь уже есть люди, которые смогут занять мое место. Тот же Ханно, например, хоть он и ранен. Есть и другие хорошие командиры у каазаким – да хотя бы Химилько. Пока по моему приказу он примет на себя командование, ежели что. А вот тебя заменить некому.

– А у меня нет выбора – мне нужно ехать.

– Ты прав, конечно. Но все равно меня это не радует.

Гонец провел нас окольными путями в небольшую рощицу, к которой примыкал нумидийский лагерь. Со стороны было похоже, что никем она не охраняется, но оказалось, что она прямо-таки кишела нумидийцами. Нас вежливо, но настойчиво попросили спешиться и под охраной отвели в шатер, стоявший в окружении таких же. Оружие у нас, к моему удивлению, не отобрали.

В шатре на земле был расстелен ковер, в середине которого стояли глиняные кувшины и тарелки с разнообразной едой.

– Садитесь, Никола, – поклонился гонец. – И вы, Хаспар. Сейчас к вам придут. – И вышел.

А через несколько секунд вошли Гулусса, Микивса и Мастанабал. Мы обнялись – все-таки это были мой будущий тесть и его братья. Потом, чуть замешкавшись, они все трое обнялись и с Хаспаром.

А затем еще раз откинулся полог, и в шатер вошел… Массинисса.

Я еще подумал, что в нашей истории дед моей невесты умер в январе этого года, а тут он, как видим, не только все еще был жив, но и лично командовал своей армией. Старик раскрыл свои объятия и так меня сжал, что я подумал, что у меня вот-вот треснут ребра. А затем он очень тепло приветствовал и Хаспара.

– Не смог я оставаться в Кыртане, Никола. Тем более что мне все равно хотелось перед смертью увидеть свадьбу любимой внучки. Я и прибыл со своим войском, хотя сыновья просили меня остаться: мол, ты слишком стар. Да я и сегодня поборю любого из них!

– И меня тоже, великий царь, – улыбнулся я.

– Наверное, да, но теперь, когда мы почти родственники, зови меня просто по имени или, например, дедушкой, – улыбнулся тот. – Дела все-таки у нас с тобой семейные. И ты, Хаспар, поверь: я не хотел предавать твоего отца, но сделал это, чтобы спасти мой народ. А теперь я кровью искуплю то предательство.

Хаспар лишь кивнул. Видно было, что для него Массинисса все еще был человеком, из-за которого римляне победили его отца. Но в данном случае он понимал, что нумидийского царя лучше было иметь союзником, чем врагом.

Массинисса улыбнулся и предложил:

– Давайте выпьем фалернского (оно в большом кувшине, а в малом вода, чтобы его разбавить) и обсудим еще раз нашу диспозицию.

Вино и правда было замечательным, но после второго кубка Массинисса перешел к делу:

– Час назад ко мне уже приезжали римляне. В Ытикате началось восстание, и они просят нас помочь его подавить. Я им пообещал прийти завтра около полудня. – Он чуть помедлил, потом улыбнулся: – Было бы глупо не воспользоваться подобной ситуацией.

10. Бахнем, обязательно бахнем. Но чуть позже

На следующее утро наша армия собралась в рощицах примерно в пяти километрах от Ытиката. Конечно, времени все толком разведать у нас не было. Но нам помогли Хаспар и его люди из ытикатского ополчения, покинувшие город после сдачи его римлянам и хорошо с ним знакомые. И, как ни странно, все прошли без сучка и задоринки.

Конечно, для «плана Б» было также все готово – взрывпакеты для стен города, например. Это на случай, если у нумидийцев ничего бы не получилось или если бы они вновь предали нас, но тогда, увы, всем было бы очень несладко. А план был примерно таким же, как и в Ыпоне: ночью я минирую два места в стене (Хаспар показал мне, какие именно), а потом, когда бабахнет, в город идут «шетурмим» и «пехотим» при поддержке «каазаким». План был не самый удачный, но он мог и сработать: никто здесь даже не представляет, что такое взрывчатка, и шок от взрыва даст нам преимущество на какое-то время. Были планы и по применению «карфагенского огня» в его сухопутном варианте, но это на самый крайний случай: Ытикат нам был нужен, но не выгоревший дотла.

Условным сигналом были три горящих стрелы над городом, к которым были привязаны костяные свистульки. Судя по моим электронным часам, которые все еще шли, произошло это в четырнадцать двадцать семь, хотя, конечно, время я выставил когда-то по наитию.

Сразу же по сотне «шетурмим» бросились в ходы, про которые нам рассказали беженцы. Через несколько минут открылись и Карт-Хадаштские ворота, и основная масса «шетурмим», а за ними и «пехотим» с «каазаким» ворвались в город. На сей раз я туда не пошел (помочь в уличных боях я ничем особо не мог), а вместо этого залег на краю рощи, в которой стоял один из засадных эскадронов «каазаким».

Вскоре со стороны моря появилась конная когорта. Я успел подстрелить двух командиров, но это было как слону дробина. А вот страшный фланговый удар «каазаким», хоть и меньшей численностью, чем римляне, оказался столь действенным, что римляне начали спасаться бегством – в направлении все того же порта Руш-Эшмун, откуда они прибыли. И это были не наемники, а, судя по экипировке, самые настоящие римляне либо их италийские союзники.

Я не видел, что происходило в городе, но в пятнадцать сорок три по часам из города выехали Хаспар и Массинисса – вместе, я обратил внимание.

Хаспар объявил:

– Римляне только что капитулировали. Сейчас город зачищают.

– А как все было?

– Нумидийцы ударили сразу в нескольких направлениях. Нам помогло, что иллирийцы сразу начали бросать оружие, а потом за ними последовали и другие. Сопротивлялись лишь италийцы и галлы, но внезапность была на нашей стороне, равно как и массовая сдача в плен их соратников. И проконсул Хостилий только что сдался.

Вскоре начали выводить пленных, включая моего старого знакомого Хостилия. Я жестом дал понять, чтобы его подвели ко мне.

Увидев меня, он сбледнул с лица, а я участливо спросил его:

– Ну что, предложение о римском гражданстве и деньгах остается в силе?

Хостилий не понял, что я издевался, и заблажил:

– Отпусти меня, и у тебя это, конечно, будет!

– Да зачем? Теперь ты мой гость. А веры вам нет никакой, после того что вы сделали с ытикатцами. Да, их верхушка оказалась предателями, но вы не выполнили ни единого своего обещания.

– С тобой все будет по-другому!

– Именно так. Я, дорогой мой, не предам.

– Но это же не твой народ!

– Теперь мой. Уведите его.

Да, победа была на удивление легкой, особенно если учесть, что мы разгромили – практически без потерь – армию, превосходившую нас более чем вдвое. Раненых было всего около десятка у нас и полсотни у нумидийцев, причем почти всех я без колебаний доверил своим ребятам-медикам – они уже много чему научились. Тяжелых было двое у нас и десяток у нумидийцев, но особенно меня огорчили двое из них – Адхер-Саккан, с которым я когда-то шел из Ыпона в Карт-Хадашт, и мой будущий тесть – Микивса. И я немедленно занялся сначала, конечно, Микивсой, затем Адхер-Сакканом, а потом и другими.

Через три часа я, даже не слишком уставший, вышел из здания городского управления, в котором занимался ранеными, и столкнулся нос к носу с Хаспаром.

– У меня все нормально, – кивнул я. – Ни один из раненых не умер и, смею надеяться, не умрет. Или я что пропустил?

– Город зачистили, – ответствовал сын Ганнибала с улыбкой до ушей.

– А как это у вас так быстро получилось?

– Враг оказался в полном замешательстве. Римляне и их союзники попросту сдавались пачками. Единственный вопрос – где их всех разместить? Но, если память мне не изменяет, у реки есть немало пустующих каменных складских помещений.

– А почему пустующих?

– Да река-то обмелела, и торговля переместилась в Руш-Эшмун. Там, наверное, и большая часть товара. Римские припасы частично здесь, но тоже, скорее всего, в основном там.

– Здорово, что так получилось!

– А ты не переживаешь, что тебе так и не удалось бахнуть? – спросил Хаспар с улыбкой.

Я же, подумав, что Руш-Эшмун все еще оставался за римлянами и что его нужно будет тоже брать как можно скорее, чтобы не дать им возможность подвезти свежие войска, лишь усмехнулся, несколько переиначив сказанное пингвинами из «Мадагаскара»:

– Бахнем, обязательно бахнем. Но чуть позже. Может, уже сегодня ночью?

11. Все новое – хорошо забытое старое…

Марш передовых частей к Руш-Эшмуну начался в тот же день. К нашему счастью, римляне и их союзники предпочли укрыться за стенами города, блокированного с моря флотом Адхербала. Конечно, вечно он там быть не может, все-таки ближайшие военные порты находились либо в Ыпоне, либо в бухте. Но нам долго и не было нужно.

А план наш был простой – устроить примерно то, что мы планировали сначала для Ыпона, потом для Ытиката. С поправкой на местные реалии, конечно: вместо ыпонской протоки здесь была река Баградат, некогда глубокая, а ныне изрядно заилившаяся и обмелевшая; но у Руш-Эшмуна она была всяко поглубже, чем у Ытиката. Именно поэтому мы решили идти по левому берегу, недалеко от которого и находился Руш-Эшмун, тогда как Ытикат была на правом. Лодок у нас было теперь предостаточно – лодочные сараи в Ытикате не пострадали при освобождении города, – и мы с комфортом переправились через реку и пошли по лугам ее левого берега, а затем вошли в рощу, находившуюся в нескольких сотнях метров от Руш-Эшмуна.

Наконец-то мне удалось сделать то, что я так давно хотел. Около часа ночи взорвались оба моих заряда, и «шетурмим» ринулись в город. После падения Ытиката и предшествовавшего ему разгрома отряда, посланного из Руш-Эшмуна на помощь в подавлении восстания, моральный дух защитников города был на столь низком уровне, что вспомнился старый американский анекдот времен Первой войны в заливе, который я переиначил таким образом: «Продается огромное количество римского оружия, а также оружия их союзников. Ни разу не использовалось, брошено только один раз». И действительно, очагов сопротивления в городе практически не оказалось.

Местного населения, как и в Ытикате, в городке оставалось мало. К утру порт был полностью зачищен, были захвачены десятки римских кораблей, которые так и не смогли уйти из гавани, а также склады с продуктами, оружием, экипировкой и награбленным имуществом из обоих городов и близлежащих деревень.

– Молодец, брат, – сказал Хаспар на следующее утро. – Твой бабах очень помог; наши ребята тоже поначалу испугались, но они хотя бы знали, чего ожидать. А те… Они так и не поняли, что произошло. Для них, да и для нас, все было ново.

– На это и была надежда.

– Да, как ты и сказал, план у тебя был почти тот же, что и в Ыпоне. Вот только на сей раз тебе удалось бабахнуть… Здорово ты придумал!

– Как я тебе уже говорил, все новое – хорошо забытое старое. У нас в истории таких операций было немало. Да хоть при захвате Константинополя османами… Впрочем, ты не знаешь ни города, ни османов.

– Может, у вас это и было, но здесь это в первый раз. И все благодаря тебе.

– Главное, брат, что мы изгнали нашего врага из Фараката. Надеюсь, что с концами. Но что-то мне говорит, что они еще попытаются. Если мы не устроим им веселую жизнь в другом месте…

– А для этого нужно будет сначала договориться с Советом. Что у моего отца не получилось.

– Ничего, прорвемся…

12. Эх, дороги…

По ровной унылой степи до самого горизонта змеилась дорога. Клубилась пыль, выбиваемая копытами сотен лошадей. Ведь Карт-Хадашт был морской державой, и мощеных дорог вне городов, таких как Аппиева дорога между Римом и Брундизиумом, здесь попросту не существовало. Пока не существовало, скажем так. Первую такую магистраль я собирался проложить между Карт-Хадаштом и бухтой – и для более быстрого сообщения, и в качестве наглядного примера хороших дорог.

Но все это в будущем, а пока нам предстоял путь домой, в Карт-Хадашт. Домой… Конечно, домом для меня оставалась Москва в далеком будущем, но в этом времени им стал для меня Карт-Хадашт – и бухта. Там у меня теперь семья, а скоро, даст Бог, будут и дети. Там же и друзья, и родня, начиная с Ханно Бодона; да и Хаспар с Адхербалом тоже теперь мои кровные братья. И в любом случае я сделаю все, чтобы защитить этот дом от врага.

То, что нам кровь из носа нужны мощеные дороги, стало ясно сразу после того, как мы вышли из Руш-Эшмуна. Прошел дождь, превративший дорогу в некое подобие болота, и к Ытикату мы подошли не через пару часов, а к вечеру того же дня. Нам еще повезло в том, что дождь выпал лишь в долине Баградата. Дальнейшее наше продвижение было довольно-таки безболезненным, хотя, конечно, скучным.

После этого я вновь принялся за раненых, а Хаспар и его люди – за обустройство пленных, коих у нас теперь было еще больше. И если римляне и некоторые другие были достаточно дисциплинированны, то те же иллирийцы сразу же устроили грандиозный замес между собой при раздаче еды, в результате которого около дюжины человек погибло. Массинисса послал нумидийцев, при виде которых драка сошла на нет: очень уж эти «незваные гости» теперь боялись наших старых и новых союзников.

Большая часть войска пока что оставалась в Руш-Эшмуне и Ытикате, но наш отряд все равно был достаточно внушительным – несколько сотен «каазаким», а также сотня нумидийцев, во главе которой ехали сам Массинисса и Гулусса. Микивса рвался с нами, но я решил, что пусть подлечится, повоевать он еще успеет.

А вообще у нас все на удивление легко получилось. Оба города, с которых римляне начали свой поход против Карт-Хадашта, были освобождены, и на всей территории Фараката не оставалось ни единого вооруженного римлянина. Конечно, вряд ли римляне так быстро успокоятся – вполне вероятно, что последуют и другие попытки взять реванш. Но это, как мне казалось, будет не сразу – потери их были столь значительными, что им понадобится время, чтобы набрать новых солдат. Да и уровень их подготовки, равно как и мотивация, будут не в пример хуже даже того, что мы видели в последнее время.

Впрочем, ложка дегтя в бочке меда имелась. Почти вся оккупационная администрация бежала из города сразу после начала штурма Ытиката. Нам еще повезло, что проконсул Луций Хостилий Манцин находился в Ытикате, где и был взят в плен. Большинство же других смогли в сумерках уйти и каким-то чудом пройти вдоль берега, минуя цепь кораблей Адхербала; нашими были захвачены лишь три корабля, уйти смогли около полудюжины. Более того, с ними бежал и Карт-Халош с женами и родственниками. А я так хотел поквитаться с этой сволочью…

Я сам не заметил, как стал напевать:

Конечно, не все в этой песне было применимо к нашей теперешней ситуации. Холодов особо не наблюдалось (хотя, конечно, тогда, у Ыпона, жарко ну уж никак не было). Выстрел если и грянет, то из моего оружия, и моего дружка он жизни не лишит. А земля пока еще была очень даже своя; по чужой земле мы, даст Бог, пойдем, но будет это нескоро. Следующим пунктом программы будет высадка в Сицилии, но запад этого острова тоже исторически наша, пуническая земля. То же и о планируемой в более далеком будущем высадке в Испании. И только когда наши люди будут маршировать по Италии, земля станет однозначно чужой. А то, что это рано или поздно придется сделать, было ясно. Но скорее поздно, чем рано.

А вот это было как раз в тему:

Да, мне Мариам теперь родная, а скоро появятся и три других пары родных глаз. Не то чтобы мне этого так уж хотелось, но что поделаешь – ежики плакали, кололись, но продолжали есть кактус…

Далеко моя мама, в другом времени, да и Москва ни разу не сосновый край, но все же, все же…

Я и не заметил, как глаза мои увлажнились, и продолжил:

– Что с тобой, друг? Что тебя так расстроило? И о чем эта песня? – спросил Хаспар.

Я перевел ему некоторые куплеты. Он задумался.

– Ты прав, мой брат. Конечно, снега у нас нет. Но тем не менее действительно так – нам дороги эти позабыть никак нельзя.

Глава 7 Последний бой

1. Худой и голодный вид

Мы в очередной раз ехали вверх по главной улице, по сторонам которой вновь стояли толпы, радостно нас приветствуя. Сводный отряд «шетурмим», «пехотим» и «каазаким», собранный из особо отличившихся воинов каждого подразделения, нес штандарты своих частей, которые по моему приказу были изготовлены в бухте еще перед началом похода. У казаков это были изображения крылатых коней вроде пегасов, у пехоты – леопарды, а у штурмовых частей – львы. Над каждым был шеврон с порядковым номером отряда, а над ним – стилизованное изображение месяца и солнца^[51].

Новым в нашем триумфальном шествии были нумидийцы, одетые в шкуры, с пиками и своими штандартами, тоже изображавшими львов. Не всем зрителям нравилось их лицезреть – слишком для многих наши новые старые союзники были предателями и врагами, – и пару раз кто-то пытался бросить в них то гнилым овощем, а то и камнем, но каждый раз «каазаким» успевали оперативно пресечь подобные поползновения. А из врагов на сей раз вели лишь консулов и других высших офицеров – мне показалось, что этого будет достаточно.

У ворот Бырсата по моей просьбе соорудили сцену, взобравшись на которую я объявил:

– Дорогие граждане сего великого города! Спешу сообщить вам радостную весть. Наши войска, ведомые Хаспаром из рода Баркат, и наш флот под командованием Адхербала из того же великого рода полностью очистили Фаракат от римлян.

Я подождал, пока смолкнут крики, и продолжил:

– Неоценимую помощь при этом оказал нам нумидийский царь Массинисса и его люди. И большая часть тех, кто погиб и был ранен в Ытикате – именно нумидийцы. Да, Массинисса некогда перешел на сторону врага у Замы. И да, в последнее время Нумидия была врагом Карт-Хадашта. Это действительно так. Но когда на наши земли пришли римляне, Массинисса отказался их поддержать и вместо этого сам предложил нам союз, причем не только в военное, но и в мирное время.

– Ты так говоришь только потому, что собираешься жениться на его дочери, – раздался насмешливый голос из толпы, и несколько других голосов начали что-то кричать.

Чего-то подобного я ожидал, но опасался, что фронда будет намного более многочисленной.

– Я так говорю потому, что без нумидийцев мы бы до сих пор осаждали Ытикат и потеряли бы не десятки воинов, а многие сотни и тысячи. И потому, что теперь, согласно брачному договору, Ыпон-на-Убе и другие наши города на побережье, некогда переданные римлянами нумидийцам, будут возвращены Карт-Хадашту. При условии, что нумидийцы смогут пользоваться портами этих городов и жители их получат те же права, что и граждане Карт-Хадашта.

Крики было утихли, но при этих словах начался ропот, и я чуть повысил голос, чтобы меня слышали:

– Царь Массинисса готов был передать мне эти города на мое усмотрение без всяких условий. И это требование не царя Массиниссы, а мое. Да, по крови я не ханаани, – я воспользовался самоназванием пунов, – но я стал одним из вас и членом рода Бодонов и хочу, чтобы Карт-Хадашт вновь стал столицей великой державы. Вот только в ней не должно быть граждан второго сорта. Я бы даже хотел, чтобы ытикатцы также получили те же права – понятно, за исключением предателей. Впрочем, предатели были и у нас, в Карт-Хадаште, и с ними я также предлагаю поступить по всей строгости.

Ропот, как мне показалось, несколько утих, и я продолжил:

– Но необходимо, чтобы любой карт-хадаштец имел те же права и возможности в Ытикате, Ыпоне-Сидони или Ыпоне-на-Убе. Только так мы станем не нагромождением городов, а великой семьей. В которую позднее, как мне кажется, вернутся и Мотуа в Сицилии, и Карт-Хадашт испанский, и другие основанные нами города, которые римляне подмяли под себя. А в перспективе и другие испанские и сицилийские города, а их жители пусть станут нашими людьми. Так же, как вашим человеком стал руси по имени Никола, ныне превратившийся в Николу из рода Бодонов.

Некоторое время стояла тишина. А потом практически вся толпа радостно заревела и неожиданно начала скандировать:

– Никола! Никола!

– Нет, – сказал я строго, утихомирив толпу движением руки. – Я всего лишь один из вас. И пусть наши дети заживут еще лучше, чем мы. В союзе с нашими нумидийскими друзьями. Помните: те, кто выбирает позор вместо войны, получают и то и другое. Что и случилось с нами после той войны и сейчас, когда мы отдали римлянам все наше оружие. Да, Массинисса тогда перешел на сторону нашего врага, но это произошло лишь потому, что после величайшей победы Ганнибала при Каннах наш Совет решил прекратить войну и искать мира, отказав нашему великому полководцу и в солдатах, и в деньгах, что позволило нашим врагам победить. И мы получили и войну, и позор. Более полувека позора. А на сей раз мы победили. И это несмотря на то, что наш Совет, желая избежать войны, отдал римлянам все свое оружие и все боевые корабли. Но потом мы решили, что хватит с нас позора. И мы победили!

Народ вновь восторженно взревел, но я, чуть подождав, добавил:

– Дорогие мои соотечественники, я не верю, что римляне не попробуют вернуться. Именно поэтому мы должны быть готовы к их появлению в любом месте – от Ыпона до Нефера к югу от нашего великого города.

Я не стал добавлять, по понятным причинам, что именно Нефер – небольшая крепость к югу от Карт-Хадашта – в нашей истории охраняла как дорогу в Ливию и далее в Египет, так и выход в море к югу от Карт-Хадашта. И именно потеря Нефера и привела в конце концов к падению города^[52]. Но я добавил то, что счел нужным:

– Поэтому мы – Хаспар и Адхербал из рода Баркатов и Никола из рода Бодонов – решили, что готовы принимать граждан Карт-Хадашта, Ыпона, Замы и других наших городов в ряды наших отрядов. Условие одно – хорошее физическое развитие и непричастность к серьезным преступлениям. Оружие, снаряжение и обучение, а также питание – за наш счет. В обмен каждый новобранец обязуется прослужить не менее десяти лет, строго соблюдая дисциплину. А за двадцать лет беспорочной службы будет предоставлен земельный надел на одной из наших территорий.

Я не стал им рассказывать, что предложенное мной было наглейшим образом стырено с реформ великого римского полководца Гая Мария, которому сейчас было около десяти лет. Конечно, у него были и другие нововведения, такие как признание основной боевой единицей когорты, состоящей из шести сотен, вместо манипулы из ста двадцати.

Кроме того, при нем было принято на вооружение новое оружие. Но все это нам не понадобится: у нас и оружие другое, и войско будет организовано в некое подобие рот, батальонов и полков – первые шаги были уже сделаны.

– Это хорошо, но что скажет Совет? – послышался голос из первых рядов.

Знали бы они, чего мне стоило уговорить старейшин согласиться на это наше начинание. Поначалу против была не только «партия мира», которая, впрочем, уже растеряла практически все свое могущество, но и немалая часть аристократии, которым не нравилось, что одну из главных ролей будет играть бедное население. Но при обсуждении меня поддержали оба шофета и почти все «независимые старейшины», многие же другие задали вполне резонный вопрос: за чей счет, собственно, весь этот банкет? Узнав же, что первый полк мы собираемся оплатить из своей доли добычи, меня поддержали и несколько ключевых фигур из самых родовитых семейств, включая не только Бодонов, Баркатов, Гисконов и Эшколов, но и даже Ахирома Фамея.

После этого мое предложение, пусть и со скрипом, но прошло. Более того, Совет согласился передать часть своей доли в фонд оплаты новых частей, в результате чего у нас хватало денег на три новых полка по тысяче человек.

Тогда же мы смогли уговорить их ратифицировать договор с Массиниссой о союзе. Сначала они были настроены категорически против, но, когда Массинисса торжественно подтвердил им, что Ыпон-на-Убе и другие пунические города на побережье возвратятся под власть Карт-Хадашта при соблюдении оговоренных условий, Совет проголосовал за союз. Тогда же они согласились на участие Массиниссы, Гулуссы и небольшого отряда нумидийцев в триумфальной процессии.

Но сейчас я лишь сказал:

– Дорогие соотечественники, да, Совет, в своей мудрости, проголосовал за все наши предложения.

После триумфа последовала служба в храме Баал-Хаммона в Нижнем городе, ведь он был главным богом как Кыртана, так и всей Нумидии. И во время службы в храм вошел мой будущий второй тесть во главе новоприбывших нумидийцев.

После окончания службы Микивса представил мне мальчика лет примерно тринадцати или четырнадцати:

– Познакомься, Никола. Это мой племянник Югартен. Мой брат Мастанабал остался в Кыртане, ведь кто-то должен управлять страной в отсутствие моего отца. А это его сын от второй жены.

Как было принято у пунов и нумидийцев, мы пожали друг другу предплечья. Но мальчик понравился мне намного меньше других членов семьи Массиниссы. Вспомнилось, как в шекспировском «Юлии Цезаре» Цезарь говорит Антонию про Кассия: «У него худой и голодный вид. Он слишком много думает. Такие люди опасны» Так вот, у Югартена был именно худой и голодный вид – голодный не в смысле еды, а в том смысле, что мне показалось, будто этот молодой человек что-то задумал. Но что именно?

И тут я вспомнил, как звали племянника Микивсы, которого дядя сделал одним из трех своих наследников наряду с сыновьями Адхербалом и Хиемпсалом, а он, племянник, убил обоих. Римляне называли его Югуртой. А вдруг это и есть Югартен? Конечно, судить человека за его преступления в нашей истории нехорошо, он ничего этого пока еще не сделал, у нас тут не как в фильме «Особое мнение» с Томом Крузом, где людей наказывают за то, что они сделали бы в будущем. Но лучше не выпускать его из виду, пока он здесь…

2. Никола был примерным мужем…

Когда Карт-Хадашт был основан, его верховными божествами первые поселенцы выбрали Эшмуна и Аштарот. Эти божества до сих пор оставались главными богами городской элиты и Бырсата, но в Нижнем городе все сильнее распространялся культ Баал-Хаммона и его супруги Танит. И именно эти боги также являлись покровителями Кыртана. Когда римляне отдали этот город нумидийцам, те избавились от большей части местного населения, но приняли их религию. Так Баал-Хаммон стал и их богом.

Именно поэтому для нашей с Дамией свадьбы был выбран главный храм Баал-Хаммона в Нижнем городе. Находился он на площади в сотне метров к востоку от Главной улицы. Размерами он немного уступал храму Аштарот и был во многом на него похож: те же стены из огромных блоков, такой же высокий фасад, единственным украшением которого был барельеф с изображением бородатого мужчины на троне, с грудастыми сфинксами по обе его стороны.

Перед входом стояли две шеренги нумидийцев в кожаных доспехах, державшие копья в виде навеса – через этот коридор я и прошел вместе со своими спутниками. А их у меня было шестеро: Ханно, Ханно-Аштарот, и четверо шаферов. Да, четверо. Поначалу Хаспар и Адхербал не захотели участвовать в свадьбе с нумидийкой, но после Ытиката сказали, что погорячились. А Мариам к тому моменту уже договорилась со своими братьями. Так что теперь у меня четверо шаферов при традиционных двоих, но, как мне объяснили, можно пригласить любое их количество. Что я и сделал.

Вообще Мариам очень основательно готовилась ко второй свадьбе. Я даже спросил, зачем ей это, ведь мне достаточно было бы ее одной. Она лишь прильнула ко мне и сказала, что ей нравится быть первой женой, а мне, как спасителю города, их полагается несколько.

Одет я был в нумидийский кожаный костюм всадника с нашитыми серебряными галунами – подарок Массиниссы. На ногах были сандалии с золотыми вставками, а на голове – узкая серебряная узорчатая диадема, семейная реликвия Массиниссы, которую обыкновенно надевали мужчины из царской семьи во время свадьбы. Вообще-то мне она, так я понял, не полагалась, но царь решил иначе.

Мы прошли через тяжелые кованые ворота во внутренний двор, где на алтаре из неотесанного камня лежал могучий пегий тур с черной полосой вдоль хребта и, жалобно мыча, ждал своей участи. За заграждением уже собрались гости. С «моей» стороны, ближе всего к входу во внутренний храм, стояли Мариам, ее родители и другие мои невесты, а также кое-кто из гостей: Пенелопе, Анейрин и три девушки, спасенные нами в подвале дома Карт-Халоша. С других сторон располагались нумидийцы, около двух десятков старейшин с семьями и шесть десятков «каазаким», «шетурмим» и «пехотим» во главе с Ханно и Химилько Баркатом, а также около дюжины моряков. Как потом оказалось, желающих прийти было гораздо больше, но Хаспар с Адхербалом отобрали самых заслуженных.

Ханно-Аштарот подвела меня к бассейну у источника перед дверьми во внутренний храм и сделала жест рукой: мол, жди. А сама зашла за ограждение, где уже находились двое старших жрецов и четверо помощников. А через несколько минут вновь распахнулись наружные двери храма, и вошла Дамия, ведомая под руки Массиниссой и Микивсой.

Одета она была в простую черную столу с примерно такими же серебряными галунами, как и на моем костюме. На голове ее была шапочка из пурпурного шелка. Потом я узнал, что и шелк из далекого Китая, и пурпурный краситель, добываемый из моллюсков-мурексов, были некогда подарены отцу Массиниссы, царю Гайе, и мужчины из королевской семьи надевали на свадьбу кафтан из этого материала, а женщины – шапочку. Из украшений на Дамии было лишь серебряное ожерелье, некогда подаренное мной, к нему был приторочен небольшой мешочек из самой простой ткани. Руки ее были покрыты узорами, на лицо же не было нанесено ничего, но она выглядела намного милее, чем практически любая дама двадцать первого века с макияжем…

Дед и отец подвели Дамию ко мне, и Микивса вложил ее руку в мою. Затем кто-то из помощников жрецов заколол на жертвеннике несчастного тура, после чего Ханно-Хаммон, главный жрец храма, достал кресало и зажег костер, опаливший тушу. Затем Ханно-Аштарот и Ханно-Баал, жрец, прибывший из Кыртана, подвели нас к бассейну.

Я начал было раздеваться, но кыртанец с улыбкой сказал:

– У нумидийцев достаточно обмыть лицо, руки и ноги.

Затем нас ввели в храм, где службу вели то Ханно-Хаммон, то Ханно-Аштарот, а Ханно-Баал переводил все на нумидийский. И наконец, подошел Югартен и обрезал прядь волос у своей двоюродной сестры, после чего часть этой пряди была сожжена с благовониями на небольшом жертвеннике (запаха горелых волос это, впрочем, не заглушило), а другую положили в шелковый мешочек и вручили мне. А под конец, уже по моей просьбе, мне позволили надеть обручальное кольцо на палец моей новой невесты.

Свадебный пир прошел в Зале приемов иностранных делегаций, что в Нижнем городе, а затем мы с Дамией, как и было положено, улизнули и, как и тогда с Мариам, отправились в тот самый дом, где я проводил дни со своей первой женой. Про то, что было ночью, ничего говорить не буду, кроме одного: несмотря на разницу в темпераменте двух моих жен, и эта ночь была абсолютно восхитительна, разве что где-то в подсознании занозой сидело чувство измены.

Впрочем, за время от моего возвращения до второй свадьбы у нас с Мариам было очень много возможностей провести время вместе, что мы, собственно, и делали. И когда я ей сказал, что не хочу ей изменять, она мне в очередной раз терпеливо разъяснила, что если я женюсь во второй раз с согласия и горячего одобрения первой жены, то это и не измена вовсе.

Под утро, когда, измученные ночными забавами, мы наконец засыпали, мне вспомнился эпизод из «Двенадцати стульев», когда Ляпис-Трубецкой читает вторую версию своего стиха о семье:

«Да, – усмехнулся я про себя, – по этим меркам Никола и правда был примерным мужем и надеется таковым и остаться».

3. Эх, хорошо быть привередой!

В отличие от карт-хадаштских свадеб, нумидийские продолжались, как правило, три дня с перерывами на сон (и на забавы молодоженов). Второй день ознаменовался действительно зажигательными плясками – от хороводов до акробатических номеров в исполнении гостей из народа моей второй жены.

Моя мама в школе ходила в кружок народных танцев и в детстве пыталась учить меня танцевать многие из них, включая и лезгинку (да, танцы были народов СССР, а не только русские), и танец вприсядку. А потом я походил на бальные танцы, ведь мама считала, что без этого никак. И сейчас я показал лезгинку, танец вприсядку и румбу. Да, признаюсь, что мы с Дамией в паузе между, скажем так, другими занятиями чуть потренировались: я показал ей базовый шаг румбы и пару фигур попроще, так что в этот вечер мы не ударили в грязь лицом.

А в третий вечер состоялось прощание с Массиниссой, его сыновьями и теми из внуков, кто приехал в Карт-Хадашт на нашу свадьбу. С нашей стороны там были лишь мы с Дамией, а также Мариам – ее пригласила моя новая супруга. Происходило это в новом поместье – именно там я поселил своих нумидийских родственников, получив для них заранее пропуска в Бырсат. Но готовили привезенные Массиниссой повара, и готовили они бесподобно.

Посередине стола стоял огромный казан с кускусом^[53]. К нему все время приносили широкие глиняные миски с разнообразным мясом и овощами, сдобренными разнообразными специями^[54]. Единственное, чего я побаивался, так это того, что обожрусь и умру молодым, ведь не успевал я съесть одно блюдо, как несли другое, ничуть не менее вкусное. Говядина, баранина, дичь…

В какой-то момент Югартен отпросился, сказав, что у него заболел живот. С ним ушли и оба его кузена, сыновья Микивсы – Хиемпсал и Адхербал. А через пару минут и Мариам тоже отправилась на боковую: мол, устала, «да и знаю я, что ты любишь стройных, а еще немного таких деликатесов, и я страшно растолстею». Я попытался разуверить ее: мол, буду любить тебя в каком угодно виде. Но она, поклонившись Массиниссе, Микивсе и Гулуссе и обняв Дамию, поцеловала меня, после чего покинула обеденный зал. Оставались только Массинисса с сыновьями, Дамия и я.

Но уже несли следующее блюдо. При виде его мое лицо изменилось. Я люблю практически любое мясо, но в Америке разлюбил внутренности и теперь попросту не могу их есть. А то, что принесли, было вроде рагу из внутренностей.

Я подумал, что необязательно брать все, что принесли (мисок на столе было немало), но Массинисса, увидев мое лицо, сказал:

– Вижу, внучок, что тебе такое не по вкусу. У вас что, не едят мозги, кишки, сердце и легкие овцы? А у нас это деликатес.

– Нет, дедушка, у нас такого не едят. Но я попробую.

– Да необязательно, внучок. Нам больше достанется. – И он широко улыбнулся, давая понять, что это шутка.

Но я все равно так и не решился попробовать это кушанье. Привереда, я знаю, но что поделаешь…

Потом был десерт, очень простой – орехи, вываренные в меду, – но очень вкусный. А затем мы с Дамией переглянулись, попрощались со всеми, пообещав проводить их наутро, и направились в свою спальню.

Да, эту ночь мы с Дамией решили впервые провести в ее доме в нашем новом имении – его успели отремонтировать и украсить по ее проекту еще до свадьбы. Конечно, закончено было не все, но лиха беда начало.

Ночь началась не менее бурно, чем две предыдущие, но через некоторое время Дамию неожиданно начало сильно тошнить. Кое-что от живота у меня было, активированный уголь тоже, и я заставил ее промыть желудок, а потом проглотить пару разных таблеток.

И в этот самый момент в дверь забарабанили. Я поскорее набросил длинную рубашку и побежал открывать: это могло означать лишь что-то не слишком хорошее.

На пороге стояла Мариам:

– Милый, беда! Массиниссе очень плохо, Гулуссе с Микивсой тоже.

– Увы, и Дамии. А у тебя все в порядке?

– Ну да, разве что переела чуток.

«Все ясно, – подумал я. – Если учесть, что Мариам, ушедшая как раз перед блюдом из внутренностей, была в добром здравии и я тоже, это могло означать, что именно этим блюдом все и отравились».

Я попросил Мариам дать Дамии выпить побольше теплой воды, а потом еще раз промыть желудок, после чего схватил свои снадобья и побежал к своей новой родне. А затем отправился в тот корпус для слуг, где мы разместили поваров.

У входа стояли двое нумидийских воинов. Увидев меня, они поклонились:

– Наш господин, проходите.

– А что вы здесь делаете?

– Если наш царь умрет, то этим людям не жить. Они отравили и его, и его сыновей, и его внуков.

– Мои друзья, это мой дом, и я здесь решаю, как и что. Но не забывайте, что отравили моих родственников, и я сделаю все, чтобы их вылечить. А для этого нужно узнать, чем их отравили, а уже затем – кто виноват и что произошло. А теперь пропустите, времени слишком мало.

Воины с поклоном расступились, а я вошел в комнату с четырьмя кроватями. На них сидели бледные повара, которые, увидев меня, вскочили, поклонились и бухнулись на колени.

Я кивнул:

– Кто у вас главный?

– Я, мой господин, – ответил на неплохом пуническом один из них, чуть постарше, чем остальные, лет, наверное, тридцати пяти. – Меня зовут Адерфи. Нет нам прощения, мой господин!

– Я не о прощении, Адерфи, я о том, что нужно понять, кто и как их отравил. И чем. И как с этим бороться.

– Мой господин, расскажите, какие у них симптомы.

Я описал все, что видел: тошнота, слабость, рвота. А также уточнил, что все началось часов через пять.

Адерфи, выслушав меня, уныло кивнул:

– Мой господин, мне кажется, что это отравление грибом, который у нас называется «серый колпак». И если вовремя не принять противоядие, то можно умереть. Противоядие у меня есть. Это порошок семян… – И тут он назвал растение, название которого я не понял.

Трясущимися руками Адерфи открыл небольшой сундучок и достал оттуда кожаный мешочек.

– Вот это. Растворить в теплой воде и дать им выпить. Когда солнце пройдет половину пути – опять. И перед закатом в третий раз. А между делом давать им много пить.

Конечно, я не знал, можно ли ему доверять, но так у моих пациентов был хоть какой-то шанс.

Я поблагодарил Адерфи, бросив на прощание:

– А пока подумай, кто мог добавить этот яд в еду.

И убежал к моим пациентам. Начал я, если честно, со своей Дамии, а потом отправился к остальным. Затем послал людей за Пенелопе и двумя из моих медиков – их я попросил посидеть с больными, пока сам занимаюсь расследованием.

И вернулся к Адерфи, который, поклонившись, начал свой доклад:

– Наверное, это был порошок из сушеного гриба. И добавили его во время трапезы.

– Почему?

– Овцу разделали как раз перед ужином. И единственное, что ели все, кто отравился, и не ели ни вы, ни те, кто ушел раньше, – именно это блюдо. Так что добавили порошок уже непосредственно туда. Вполне вероятно, что целью были и вы тоже, ведь никто не мог подумать, что кто-то не будет есть то, что у нас считается одним из главных деликатесов. А готовил его мой племянник Бадисса. Он сам попросился это сделать, а я согласился. На свою голову.

– Когда ты видел его в последний раз?

– Он лег спать в соседнем зале. Я пошел, чтобы его расспросить, но на лежанке его не было, а окно было открыто. В сад меня не выпустили, и я не увидел, куда он ушел.

– Хорошо. Пойдем вместе. – И я выбрался наружу через окно.

Под окнами дежурили двое нумидийцев. Они преградили мне путь копьями, но, увидев, что это был я, один из них – вероятно, старший – сказал:

– Мой господин, у меня приказ – не выпускать поваров из комнаты.

– Друг мой, Адерфи со мной.

Тот поклонился и разрешил повару присоединиться к нам.

А я начал осматривать землю и практически сразу наткнулся на лужицу рвоты, а подняв голову, увидел сломанные ветки.

Я указал на них нумидийцам, спросив:

– Никто этого не проверял?

– Такого приказа не было, мой господин.

За ветками, в кустах, лежал мертвый юноша лет, наверное, пятнадцати.

Адерфи всхлипнул:

– Наверное, он попробовал соус. Бедный Бадисса…

Я лишь закрыл лицо руками – жест, означавший у нумидийцев горе. А про себя подумал о том, что мальчика очень жалко, но увы, и о том, что версии, кто мог сделать то, что было сделано, у меня не имелось. Впрочем, мне было не до раздумий: пора было готовить вторую партию антидота, а потом и третью.

На сон времени не было, да и не смог бы я спать. Не знаю, было это из-за рвотного, которое я выдал пациентам в самом начале, или из-за антидота, полученного от Адерфи, но к ночи состояние всех четверых моих пациентов потихоньку стабилизировалось. Хотя о том, что Массинисса с Гулуссой и Микивсой в ближайшее время отправятся домой, не могло быть и речи. А с Дамией, как тогда с Мариам, медовый месяц пришлось отложить, пусть на сей раз по другим причинам.

И я подумал, как же повезло, что я не ел этих проклятых внутренностей, ведь иначе не было бы никого, кто смог бы позаботиться о заболевших. Эх, все-таки хорошо иногда быть привередой!

4. А любовь, как сон…

Расследование мое так ничем и не закончилось. Я узнал лишь, что трое внуков Массиниссы, которые ушли раньше, забегали на кухню и потребовали десерта и именно Бадисса выдал им три порции орехов в меду. Конечно, я не мог забыть «худой и голодный взгляд» Югартена, но кроме этого доказательств у меня было ноль целых хрен десятых, а «хайли лайкли» для меня таковым не является. Единственное, чего я добился, – это того, что Массинисса, когда я смог с ним поговорить о происшедшем, сказал мне, что повара (понятно, кроме умершего Бадиссы) работают на него уже много лет и он им верит. После чего он вызвал к себе начальника стражи и приказал, чтобы их немедленно выпустили.

А я направился к Дамии и с радостью констатировал, что ей было все лучше и лучше. Осмотрев и обмыв мою девочку, я покормил ее, а затем, увидев, что она заснула, пошел в свою спальню в главном здании.

Должен сказать, что даже в это время я не был обделен женской любовью: ночевал я всегда у Дамии, но, понятно, без каких-либо поползновений с моей стороны, зато утром и вечером меня посещала Мариам.

Однако через полторы недели Дамия объявила, что чувствует себя достаточно хорошо и, так как она теперь официальная жена, требует продолжения банкета, тьфу ты, медового месяца. Что я и делал, а заодно готовился к третьей свадьбе.

К тому времени все мои пациенты более или менее встали на ноги, хотя я попросил Массиниссу повременить с отъездом: он, как мне показалось, был еще слишком слаб. Микивса с сыновьями уехали в Кыртан, Гулусса вместе с полутысячей своих воинов находился в бухте. А еще зачем-то попросил остаться Югартен: мол, хочу быть рядом с дедушкой. Тот и сам удивился, но согласился.

Я же всячески пытался, вдобавок ко всему остальному, найти время для изобретательства и организации производства новых образцов. К счастью, второе работало почти как часы: люди, с которыми я все это начинал, оказались вполне на уровне. Да и кое-какие усовершенствования, пусть мелкие, вносили уже сами мои ребята. Но новшества, за кое-какими исключениями, приходилось и далее внедрять мне: мои люди, даже самые талантливые из них, не знали ничего про технику того времени, из которого я пришел…

Так что времени на сон и на личное время (не путать с временем, проведенным с обеими моими любимыми женщинами) у меня было в обрез.

И я совсем забыл про тех трех девушек, которых спас из подвала Карт-Халоша. Конечно, если бы с ними были проблемы, то мне дали бы знать.

В один прекрасный день ко мне пришел Анейрин. Хотя он и был моим гостем, я с ним не встречался с момента моей второй свадьбы, на которую, как и на первую, я его пригласил. Главной причиной его прихода было заключение договора о том, что его люди будут служить нам с первого числа карт-хадаштского месяца мофия до последнего дня месяца матан следующего года. Людей, конечно, было немного, но служить они обязались, как и было оговорено, за еду.

И именно тогда Анейрин, чуть покраснев, сказал:

– Мой друг Никола, у тебя живет девушка по имени Атседе, черная такая. Она говорит, что она твоя рабыня, но что я мог бы выкупить ее у тебя и жениться на ней. И она согласна.

– Мой друг Анейрин, если она согласна, то никакого выкупа мне не надо. Я сказал ей и ее подругам, что они свободны и что вольную я им выпишу по первому требованию. Как только найду время, я это сделаю, мне нужно будет всего лишь сходить в канцелярию Совета старейшин.

– Благодарю тебя! И еще. Не мог бы ты стать моим шафером?

– Это очень большая честь, мой друг.

– Большая честь для меня.

– Только давай я сам расскажу Атседе о том, что она получит вольную.

Три бывших наложницы Карт-Халоша жили в небольшом флигеле в саду – туда их определила Мариам при переезде в наше новое обиталище.

Увидев меня, они радостно загалдели, а я спросил у Атседе:

– Девочка моя, ты хочешь выйти замуж за моего друга Анейрина?

– Хочу, мой господин!

– Тогда я подпишу тебе вольную.

Она чуть замешкалась, потом робко попросила:

– Мой господин, только, если можно, пусть вольная будет в день перед свадьбой. Так мне будет проще. А еще это будет очень хорошим подарком.

– Конечно, если ты так хочешь.

– А ты придешь на нашу свадьбу?

– Не только приду, Анейрин зовет меня шафером.

Атседе подскочила ко мне и поцеловала меня в щеку. Я бросил взгляд на Анейрина и увидел, что тот смотрит вполне приязненно.

– Ну, я пошел, а вы тут пообщайтесь, – бросил я.

И тут неожиданно третья девушка – та, которая долго не приходила в сознание, – робко посмотрела на меня и сказала:

– Позволь поблагодарить тебя за мое чудесное избавление и за то, что ты меня лечил, мой господин.

– Я не господин, ты всего лишь моя гостья. Скажи: как тебя зовут и откуда ты?

– Я из далеких северных земель недалеко от великой реки, именуемой нашими соседями-сколотами Данапр, а греки именуют ее Борисфен.

– А как называется твое племя?

– Словене. А меня зовут Любава.

Вот те раз, подумал я. Родственница! А может, и предок. И я, сам не осознавая, что делаю, обнял ее и поцеловал – в щеку, понятно, все-таки я не кобель отвязанный, пусть и многоженец.

– Мой народ, Любава, раньше так же называл себя, как и твой.

– А… может… мы из одного рода?

– Наверное, так.

И я еще раз взглянул на Любаву. Теперь, когда она выздоровела, она была прекрасна. Светлые волосы, зеленые глаза, точеная фигурка… Эх, не будь я женат, влюбился бы. Хотя, конечно, то же я думал и о Пенелопе. Но лучше мне все же держаться подальше.

– Прощай, Любава, скоро свидимся вновь.

– За что мне тебя прощать, мой господин?

– Не господин, а друг. Я и тебе, и Аме выправлю вольные, как только вы захотите. Ладно, я побежал. Да, Анейрин, – я посмотрел на моего друга, – я договорюсь насчет вашей свадьбы, я же шафер. Если хочешь, могу пока предоставить вам домик у себя в имении. Или, если предпочитаете, в бухте. Или ты считаешь, что до свадьбы жить вместе рановато?

– У нас так не считается, – усмехнулся Анейрин. – Спасибо тебе, брат! И, если можно, лучше в бухте.

– Договорились! Ладно, я побежал.

Но сначала Анейрин заключил меня в свои медвежьи объятия, а затем и Любава, и Ама, и даже Атседе по очереди поцеловали меня все в ту же правую щеку, после чего я поспешил ретироваться.

Да, Любава – почти Любовь. Прямо как в песне: а любовь, как сон, стороной прошла…

5. Нелегко быть многоженцем

Наша с Адхерт-Аштарот свадьба, как и было обещано, прошла в древнем храме Аштарот, находившемся внутри храма Эшмуна, и вела ее одна Ханно-Аштарот. Приглашенных гостей было немного: обе мои жены, Танит, Пенелопе, а также несколько жрецов и жриц различных богов.

Омывшись в бассейне, мы прошли в левые двери, и с нами были лишь Мариам, Дамия и Танит – больше никого, другие гости ждали снаружи. Ханно-Аштарот ввела нас в небольшую комнатку, дверь в которую в мои предыдущие визиты всегда была закрыта. В ней находилась статуя полногрудой обнаженной женщины с крыльями и когтистыми орлиными лапами вместо ступней, которыми она стояла на двух львах^[55]. По тому, с каким почтением Ханно-Аштарот и Адхерт-Аштарот поклонились статуе и помазали ее священным маслом, я догадался, что это самая большая святыня храма.

Как мне потом рассказала Ханно-Аштарот, три таких статуи когда-то привезли в Тир из земли, именуемой Шумер, в которой зародилось поклонение Аштарот. Тогда ее звали Инанной, а потом вавилоняне, захватившие земли шумеров, переименовали ее в Иштарт, а в Ханаане это превратилось в Аштарот. И она сразу же стала почитаться по всему Ханаану. Две статуи находились в Тире и Сидоне, а третья – та, которую я видел перед собой, – была привезена самыми первыми поселенцами в Ытикат, а оттуда в Карт-Хадашт.

Ханно-Аштарот воскурила на небольшом жертвеннике фимиам – его запах напомнил мне наш церковный ладан – и, поставив нас на колени, начала читать молитвы на незнакомом мне языке, причем я не понимал ни слова. Он не был похож ни на один из известных мне семитских языков, ни на какой-либо другой из тех, с коими я когда-либо сталкивался.

Позже Ханно-Аштарот назвала его древним языком страны Шумер, и все встало на свои места. Я знал, что язык шумеров не имел известных нам родственных языков, но, так как он был богослужебным языком в Вавилоне и Аккаде, на нем сохранилось довольно много текстов, и его грамматика была относительно хорошо известна в двадцать первом веке. Потом Ханно-Аштарот по моей просьбе подарила мне список с учебника шумерского для жриц храма – только жрицы Аштарот все еще учили этот язык, и только по достижении определенного сана.

Но пока что я про себя молился, как мог, Господу нашему Иисусу Христу – о моих супругах и друзьях, о болящих и раненых, «о граде Карт-Хадаште и о всяком граде в земле пунической» и, да, о моей далекой родине, родителях и брате с сестрой, пусть их от меня отделяли тысячелетия. И о победе нашего оружия в далеком двадцать первом веке – в Сирии и в других местах, где бы наши люди ни воевали. И конечно, чтобы все мои жены были счастливы в браке, и я, конечно, тоже.

И вот, наконец, молитвы закончились, каждый из нас взялся за одну из грудей Инанны – я правой рукой за левую, Адхерт-Аштарот левой за правую, – после чего Ханно-Аштарот связала нам руки пурпурной ленточкой. И мы вышли из внутреннего храма во внешний, где вновь омылись в святом источнике, а затем встали на колени, и нас благословляли десятки жрецов и жриц самых разных карт-хадаштских богов.

После пиршества мы, как обычно, улизнули – на сей раз не в наше имение, а в домик Ханно-Аштарот: как мне рассказала моя новая супруга, ее бабушка осталась ночевать в храме. И, как ни странно, хоть Адхерт-Аштарот и светила своей голой грудью в храме, она поначалу оказалась весьма робкой в делах любовных, но и с ней мне было очень хорошо.

На сей раз я сумел полностью насладиться положенной нам «медовой декадой», как я окрестил эти десять дней. А затем Адхерт-Аштарот вселилась в свой домик в нашем поместье, а Мариам предложила мне график посещения законных супруг – в зависимости, конечно, от времени месяца, но, как правило, каждые двое суток я должен был «обрадовать» всех трех по очереди.

«Да, – подумал я, – нелегко быть многоженцем». Но что поделаешь?

6. И четверной красотой был я окружен

К четвертой свадьбе я практически не готовился: дел у меня было невпроворот, а мои первые три жены всячески помогали Танит с организацией торжества. Я еще подумал, что вряд ли в мое время было бы возможно, чтобы все жены чувствовали себя одной семьей, и понадеялся (и помолился), что так оно будет и дальше.

Свадьба наша проходила не в главном храме Танит, стоявшем рядом с храмом Баал-Хаммона, и не в самом знаменитом, находившемся на детском кладбище во втором периметре стен, а в небольшом и уютном, без всяких украшений на высоком фасаде здании чуть ниже по Портовой улице, где молились, как правило, незнатные люди и рабы и куда всегда ходила Танит с тех пор, как переселилась в город. Службу вели вместе молодая местная жрица и Адхерт-Аштарот – моя вторая супруга упросила бабушку поручить церемонию ей.

Гостей было мало: все мои жены и Пенелопе, Хаспар, Адхербал и две подруги моей новой жены – обе рабыни, которых по просьбе Мариам ее мачеха подарила ей на свадьбу. Да, и еще Адерфи с обоими его поварами: теперь, после того как я добился их освобождения, они оказывали мне всяческие знаки почтения.

Здесь не было ни внутреннего двора, ни большого алтаря – только жертвенник где-то девяносто на девяносто сантиметров перед самим зданием. Но священный бассейн имелся и здесь. Воду сюда подавали по трубам из главного храма Танит, и желобок шел под единственным сливом с алтаря и дальше в дыру, ведущую в местную канализацию – как оказалось, она ничем не уступала «клоаке максиме» римского разлива.

Как обычно, мы с Танит разоблачились, омылись в бассейне, вновь оделись и вошли внутрь. Здесь оказалось два зала: чуть побольше – для посетителей – и внутренняя комнатка, где находилась полутораметровая статуя обнаженной богини Танит с золотым ожерельем на шее и рогатым месяцем на голове. Глаза ее были выложены полудрагоценными камнями.

Служба прошла быстро. Потом нас, как обычно, подвели к статуе, положили наши руки на ее грудь, привязали правую мою руку к левой Танит, мы вышли, нас благословила Ханно-Аштарот, и на этом церемония закончилась. Праздновали мы в доме Мариам в Нижнем городе, а еду готовили как повара, которых привела Мариам, так и Адерфи с его людьми, и, должен сказать, и то и другое было действительно на высоте.

Про последующие ночи могу лишь сказать, что так счастлив, как с моими четырьмя супругами, я никогда в жизни не был. И теперь, наконец, я подумал, что отстрелялся – стал даже не троеженцем, как султан из песни, а четвероженцем. И все четыре девушки были весьма и весьма привлекательны, каждая по-своему. Так что, получалось, окружен я был даже не тройной, как в песне, а четверной красотой. А хорошо это или плохо, время покажет.

И все было хорошо, пока через четыре дня не прибежал ко мне гонец от Хаспара.

7. Труба зовет…

– Мой господин, мой командир просит тебя срочно прибыть в штаб.

Я кивнул ему, обнял Таньку, оделся и направился верхом в Бырсат. Штаб наш находился в небольшом здании возле Совета – нам дали его в долговременное пользование. Когда я прибыл, Хаспар и Адхербал уже были там, а Гулусса вошел прямо за мной – он каким-то чудом успел очень быстро добраться из бухты.

– Значит, так, мои друзья, – начал Хаспар. – Повторю для новоприбывших: только что пришла новость, что два дня назад у Ыпона появилась римская эскадра. Около четырех десятков трирем и квадрирем – и это только те, которые видно с берега. Я подозреваю, что они не единственные.

– В Ыпоне два десятка кораблей под командованием Карт-Якуна Эшкола, – сказал Адхербал. – Если они не сглупят (а Карт-Якун – весьма опытный флотоводец), то будут действовать, не уходя от берега, и тогда римлянам будет очень трудно там высадиться. Тем более что четыре корабля вооружены катапультами с «карфагенским огнем».

– А не является ли это отвлекающим маневром? – спросил я. – Возможно, за ним последует высадка у Руш-Эшмуна, например. Или в бухте. Точнее, чуть западнее, там, где лагуна. Либо чуть южнее, между Карт-Хадаштом и бухтой. Но скорее первое: все-таки из Карт-Хадашта на них вполне могут напасть со спины.

Адхербал задумался:

– Скорее действительно в бухте. В Руш-Эшмуне стоит еще одна эскадра, и там же две тысячи шетурмим и тысяча каазаким, и еще столько же в Ытикате. А в бухте почти никого. И стен там практически нет.

– Да, сейчас там полтысячи нумидийцев, сотня каазаким и две шетурмим, – хмуро сказал Хаспар. – Негусто. Римляне высадят как минимум легион^[56], а может, и больше. Но откуда о том, что там так мало наших, узнают римляне?

– Полагаю, шпионы у них имеются. Ведь люди Карт-Халоша еще не все пойманы, и, скорее всего, есть и другие, и немало. А мы расслабились последние пару месяцев.

– Выходим в бухту прямо сейчас? – спросил я.

– Не все. Часть отряда оставим в Карт-Хадаште. Пойдем полком шетурмим, двумя пехотим и одним каазаким. Останутся два полка шетурмим, два пехотим и два каазаким.

Да, с моей легкой руки тысяча стала именоваться полком, причем как у пехоты, так и у кавалерии. Альтернативой было бы ввести еще и эскадроны, но я решил, что пока это делать ни к чему.

– А что с Нефером?

– Там крепкие стены и тысяча пехоты, пусть не шетурмим, но все равно ветераны. В прошлом году, до твоего появления в нашем городе, они под командованием Хасдрубала Гискона разбили превосходящие силы римлян. С тех пор враги там не высаживались. А гарнизон недавно усилили тремя сотнями стражников из Карт-Хадашта. Почему именно ими, не знаю, но Совету, наверное, виднее.

«Хасдрубал… – подумал я. – Да это тот самый Хасдрубал, который сумел победить при Нефере и в нашей истории, а в этом году проиграл вторую битву там же, после чего он же командовал обороной Карт-Хадашта. И, когда стало ясно, что горящий храм Эшмуна не спасти, он пошел сдаваться римлянам, а его жена, увидев это, бросилась в огонь вместе со своими детьми. Сам же Хасдрубал шел в триумфальной процессии в Риме в качестве побежденного, но потом его даже не казнили, а разрешили дожить свой век в небольшом домике где-то в провинции».

Я хотел что-то сказать, но за меня это сделал Гулусса:

– Хасдрубал – неплохой командир, когда все идет по его плану. Но именно из-за него мы сумели разбить вас незадолго до римского вторжения: он не ожидал наших действий. И, если бы не Хаспар, – он поклонился моему другу, – и не Химилько Фамей, который тогда еще не был предателем, карт-хадаштское войско было бы полностью уничтожено. Так что Никола прав: нам надо обратить пристальное внимание и на Нефер. Причем не нужно забывать, что до него около двадцати двух парс, а это не менее трех дней пути даже при очень быстром ходе. Мое предложение – пойти к Неферу уже сейчас.

Хаспар задумался на секунду.

– Я хорошо знаю Хасдрубала, и Гулусса абсолютно прав. Но необходимо, чтобы с нумидийцами туда пошел кто-нибудь из наших, причем высокого ранга. Иначе там просто никто не станет его слушать. И это не Никола: Хасдрубал, наверное, знает про него, но вряд ли ему подчинится. Я предлагаю послать туда Магона с его людьми, если он, конечно, согласится. Его Хасдрубал, скорее всего, послушает: все-таки и заслуженный командир, и член Совета.

– Значит, каждый командир сам решает, кому подчиняться? – спросил я.

– Увы, так, – кивнул Адхербал. – По крайней мере, в отдаленных гарнизонах.

Он чуть помолчал, затем добавил:

– Тогда часть моего флота идет к Руш-Эшмуну, а другая остается здесь и в бухте. К Неферу могу послать небольшую эскадру, но распылять силы не хочу. И с ними твоего «Йоханнана». Не столько для боя, сколько для связи в случае чего.

Да, последнее, что мы сделали, был парусник по образцу галеона XVI века в моей истории, только поменьше раза в полтора – первый корабль без гребцов. Достроен он был четыре месяца назад, и с тех пор команда на нем усиленно обучалась. Поначалу было не очень, но в последнее время некоторые успехи имелись, и при попутном ветре «Йоханнан», названный в честь моего покойного друга Вани, развивал скорость примерно в полтора-два раза большую, чем у самых быстрых карт-хадаштских галер. Кроме того, он мог маневрировать и против ветра. И от Нефера до Карт-Хадашта он мог практически при любом ветре дойти за сутки, не больше, хотя и пришлось бы огибать Южный полуостров.

– Хорошо, – кивнул я. – Так и сделаем.

Я к Магону, а потом в бухту.

Как я и надеялся, Магон, выслушав меня, лишь кивнул:

– Оставлю за себя в Совете пока Хасдрубала. – Он имел в виду старшего сына. – Сами же выйдем послезавтра. Твои нумидийцы пусть ждут нас у Неферских ворот.

– Я скажу Гулуссе.

Магон вздохнул и неожиданно обнял меня.

– У меня-то вряд ли что произойдет, а вот у тебя все может быть… Возвращайся с победой, моей Мариам ты очень нужен. И знаешь что? Нам тоже.

– Благодарю тебя, отец! И ты возвращайся с победой.

Я захватил свой «винторез», приторочил к седлу еще и автомат с дополнительными магазинами и направился к казармам «каазаким», где меня уже ждал конный отряд. Меня обрадовало, когда я увидел, что командовал им мой старый товарищ Ханно Баркат. Но было не до обнимашек и воспоминаний о старых наших делах. Протяжно завыла труба, и мы пошли на север, к бухте.

8. Прощай, красавица!

Когда пути оставалось не более половины парсы, мы увидели дым, поднимавшийся с севера.

Ханно немедленно приказал:

– К бою!

Я же поспешил на подготовленную позицию. Мой дом находился в самом начале бухты, на высоком берегу, а примерно на полпути к нему небольшая тропинка вела к одинокому дереву и далее к площадке, отделенной от берега двумя скалами с полуметровым промежутком между ними. Я оставил Абрека у дерева и поспешил к щели, уже готовя «винторез».

То, что я увидел, меня не слишком обрадовало. Дым, который мы видели издалека, поднимался с одной из сигнальных башен. Недалеко от берега находились примерно два десятка римских кораблей и примерно столько же стояли чуть поодаль.

Четыре из них, что находились ближе к нам, уже пылали, другие же уходили от берега, а на корме каждого было установлено по высокому деревянному щиту, нижний край которого находился чуть выше ватерлинии.

В один из них врезался горшок с «карфагенским огнем». Щит загорелся, но почти сразу же упал в море – похоже, римляне нашли метод защиты от нашей «вундервафли». То же самое произошло и с другой триремой – с тем же результатом. Потом пара горшков пролетели мимо, затем один вновь ударил по первому кораблю. На сей раз тот запылал, и с палубы посыпались в воду римские моряки, но другие корабли продолжили свой путь вдаль от берега, и больше попаданий я не увидел – горшки просто не долетали.

Но все это я наблюдал краем глаза. Намного больше мое внимание привлек бой на берегу прямо подо мной. Около семи или восьми римских манипул^[57] – вероятно, те, кто успел высадиться на берег и остался в живых с начала битвы, – ощетинившись копьями, теснили немногих оставшихся в живых защитников. В строю оставалось не более полусотни «шетурмим», примерно столько же «каазаким» и хорошо если сотня нумидийцев. Удар отряда Ханно смял порядки на левом фланге, но и там уже строились копейщики. Я заметил, что у многих теперь были длинные копья, которые в моей истории римляне начали использовать не ранее эпохи Гая Мария.

Я прицелился и снес голову тому, кто командовал этим построением, потом его опциону, а затем перевел огонь на командование двух манипул в авангарде римского наступления. А затем я увидел человека, который, как мне показалось, командовал всем отрядом, и убрал и его, а также двоих из его окружения, у которых доспехи были получше. Да, кое-какие уроки из прошлых поражений они извлекли, но не догадались сделать свое командование менее заметным, и я не преминул этим воспользоваться.

Не знаю, было это из-за моего вмешательства или, что более вероятно, из-за стремительности удара «каазаким» во фланг, но полноценный «еж» у римлян так и не получился, и «каазаким» прошли сквозь них как нож сквозь масло, и очень быстро то, что еще пару минут назад казалось блестящей римской победой, практически сразу превратилось в бойню.

Мне почудился женский крик, потом еще и еще, но я был слишком занят отстрелом римских «офицеров». Промелькнула мысль, что еще пара таких боев, и у меня не останется патронов к «винторезу», но выбора особого не было – нужно было кровь из носа остановить врага. Иначе они захватят бухту со всеми ее мастерскими и новыми образцами оружия. Более того, тогда здесь вполне смогут высадиться подкрепления, и это в непосредственной близости к Карт-Хадашту, а также к дорогам, ведущим на запад: в Ытикат, Ыпон, Заму и другие города.

И тут из-за мыса появились корабли Адхербала и довершили разгром на море: щиты на римских галерах были в большинстве своем уже разбиты, и битва была предрешена. Сожжено и потоплено было около двух десятков кораблей, взято на абордаж еще девять, но одиннадцать все-таки смогли уйти.

И лишь когда римляне начали сдаваться, я наконец-то обратил внимание на услышанные мною вопли. Я подбежал к Абреку, сунул винтовку в седельную кобуру, схватил притороченный к седлу автомат, помчался вверх и понял, к своему ужасу, что кричали из моего дома; впрочем, вопль тут же прервался. Рывком распахнув ставни ближайшего окна – стекол в окнах, понятно, не было и быть не могло, – я прыгнул внутрь.

На полу лежала голая Атседе, и какой-то римлянин сидел рядом и деловито душил бедную девочку широкой лентой – я узнал в ней балтеус, римскую лямку через плечо, на которой, как правило, висел меч. И он, и еще четверо успели снять свои «сублигакула» – римское нижнее белье – и отсвечивали голыми причиндалами. А у бедной девочки между ногами был огромный сгусток крови, и свежая кровь алела на каменных плитах пола.

Я сам не заметил, как автомат выплюнул пять пуль – сначала в убийцу, потом в четырех других насильников. Быстро проверив всю пятерку (душитель был еще жив, и я затянул на его шее его же балтеус), я ринулся к бывшей наложнице Карт-Халоша, а ныне невесте моего друга Анейрина. Но увы, пульса я уже не уловил. Я попытался сделать ей искусственное дыхание, хотя сразу было ясно, что бедняжке это вряд ли поможет. Да, было уже поздно – этот гад сумел-таки ее убить, прежде чем я до него добрался. Ярость захлестнула меня, но я быстро взял себя в руки и побежал искать Анейрина.

Но в доме его нигде не было. Тогда я встал на колени и помолился Господу за упокой души Атседе, а также душ карт-хадаштцев, нумидийцев и всех остальных наших людей, погибших в этой и других наших битвах. Затем я поцеловал бедную девочку в щеку и закрыл ей глаза, обернул ее прекрасное тело в простыню, снятую с моей кровати, и положил на диван, стоявший в гостиной, а всех пятерых нелюдей выбросил через окно на улицу. И лишь теперь сообразил, что худшее еще впереди: как я расскажу Анейрину про смерть его любимой? Причем кровь у нее между ногами очень уж была похожа на то, что случается при выкидыше. Вполне могло быть, что эти мрази убили и ее с Анейрином неродившегося ребенка.

Выйдя через дверь, я позвал Абрека и поскакал вниз, к основной массе войск.

– Слава Аштарот, с тобой все нормально! – закричал Ханно, увидев меня. – Скажи, их кентурионы – твоих рук дело?

– Ну да.

– Если бы не это, кто знает, чем бы все кончилось.

– А каковы результаты?

– Мы победили. А про потери сейчас доложат.

– Я тогда в лазарет.

– Тяжелораненые в первом и втором корпусах. Самые тяжелые в первом.

Лазарет наш состоял из шести длинных корпусов барачного типа, каждый из которых вмещал пятьдесят коек. Мне лично пришлось заняться полудюжиной воинов с ранами особой тяжести, и я провозился часа четыре. За это время мне доложили: из наших убито триста двадцать три нумидийца, двести восемьдесят «каазаким» и двести сорок два «шетурмим»; ранено сто три нумидийца, девяносто восемь «каазаким» и сто сорок шесть «шетурмим»; а со стороны врагов мы уничтожили и пленили четырнадцать манипул.

Анейрина я нашел в третьем бараке, куда пришел после того, как сделал все, что мог, в первых двух. У него был рассечен мечом бок, но ребята уже успели его подлатать, и был он в достаточно хорошем расположении духа.

– Никола, мой друг! Рад тебя видеть! И, ты знаешь, мы победили!

– Знаю, – кивнул я.

– А ты тоже был при этом?

– Был.

– Значит, опять со своей огненной палкой?

– Да. Но я…

Анейрин посмотрел на меня и побледнел:

– Что случилось?

– После боя я нашел Атседе у себя дома…

– И что?

– И пятеро римлян. Они…

– Говори, друг!

– Они ее убили.

Анейрин замолчал, глаза его налились кровью, затем он прорычал:

– Где они?

– Я их всех прикончил.

Я впервые увидел, как его лицо сморщилось, а глаза увлажнились, но он быстро совладал с собой.

– Ты знаешь, мой друг, она ожидала от меня ребенка… И мы хотели попросить тебя о скорой свадьбе… И, как я уже говорил, чтобы ты был моим шафером…

Я лишь приобнял его за плечи. Он напрягся, затем обмяк, уронив голову. А через какое-то время поднял ее и потребовал:

– Ты же, небось, будешь и дальше бить римлян? Возьми меня с собой!

– У тебя же рана…

– Все равно. Если бы убили меня, было бы не так обидно, но за что это случилось с Атседе?

И с моим нерожденным ребенком?

Он помолчал, а затем повторил:

– Возьми меня с собой. Если ты мой друг.

Я осмотрел его рану, решил, что зашита она грамотно, воспаление не наблюдается. И у меня появилась идея.

– Ладно. Но будешь делать то, что я тебе скажу. Поможешь мне бить этих гадов.

– Спасибо! А ее… Я могу ее увидеть?

– Пока тебе нужно быть поосторожнее. Подожди немного.

В одной из мастерских находилась очередная моя задумка, которая, впрочем, была одно– или двухразовой. Это была тачанка на основе «брикат», я назвал ее «танкат», подумав, что получился почти что танк. На ней можно было установить пулемет Калашникова из «закромов Родины». Ленты к нему у меня были, и две из них были уже набиты. А не более чем двухразовой она была потому, что патронов для нее у меня было на один или два боя, не больше. И это был действительно невосполнимый ресурс.

Пулемет, боеприпасы и все остальное я пока что снял с «танкат», подстелил соломы и поехал за Анейрином, подумав, что заодно проверю, как он отреагирует на длительное нахождение в лежачем положении на этом «феррари». Должен сказать, что за весь путь – конечно, достаточно короткий – он ни разу даже не скривился. Увидев валявшиеся у дома тела насильников, он пнул самого ближнего из них и ничего не сказал. Но когда мы вошли ко мне и Анейрин увидел кровь на полу, а затем и Атседе, завернутую в простыню, на диване, он грохнулся на колени и заревел в голос. Затем он бережно развернул ее и начал целовать ее тело, а я, понятно, отвернулся.

– Как они ее убили? – спросил он через какое-то время.

– Один из них задушил ее своим балтеусом.

– А ты?

– Других я просто убил, а его точно так же задушил тем же предметом.

– Они ведь ее… обесчестили?

Я понял, что соврать не могу, и лишь сказал:

– Да, мой друг.

– И ты за нее отомстил. И так бережно ее завернул.

Я лишь кивнул, а Анейрин, помедлив, произнес что-то на своем языке, после чего прошелестела простыня, и он сказал:

– Пойдем, мой друг. Вот только хочется похоронить ее как следует.

– Обещаю тебе, мы это сделаем. Завтра.

Я отвез его обратно и проверил рану – воспаления не наблюдалось, хотя, конечно, нагрузки были минимальными, а в бою они будут несравнимо больше. Но я понял, что если не возьму его с собой, то это может кончиться очень плохо.

И я ему сказал:

– Поправляйся.

– Если кто-нибудь из тех, кто отдал приказ, еще жив, отдай его мне. Если можно, я хотел бы принести его в жертву на ее могиле.

– Хорошо. Поправляйся.

Я вышел и спросил, не выжил ли кто-нибудь из римских офицеров. Оказалось, что всего лишь один, и это был легат, командовавший легионом, примерно половина которого успела высадиться. Как оказалось, я его всего лишь ранил: его шлем чуть изменил траекторию пули, и он не погиб.

– Он в сознании?

– Да, мой господин.

– Веди меня к нему.

От него я узнал, что их задачей был захват мастерских, а также создание плацдарма для дальнейшего наступления на Карт-Хадашт – все как я думал. И главный удар намечался именно по «Неферису», как римляне именовали Нефер. И что, скорее всего, именно туда направилась та часть флота, которая смогла уйти из бухты.

– А откуда вы узнали, что здесь и где?

– Мне лишь в деталях описали расположение мастерских. А еще я слышал, что здесь есть какой-то «спаситель города» и что его дом – на южной оконечности селения. И я распорядился, чтобы кентурион второй манипулы отправил туда людей сразу после нашей высадки.

«Вот, значит, как, – подумал я. – Ну что ж, у меня есть кого отдать Анейрину». Я лишь кивнул легату и вышел из допросной.

На следующий день мы хоронили наших мертвых на холме, который я отныне окрестил холмом Славы. Римлян же, сняв с них все ценное, свалили в яму. И братскую могилу, и яму выкопали римские пленные, они же по моему приказу приготовили могилку в двух шагах от моего дома.

Сначала мы бережно размещали наших погибших в братской могиле, после чего я лично бросил на их тела первую горсть земли, и наши люди последовали моему примеру. Я уже распорядился, чтобы мои камнерезы подготовили памятник с изображением плачущего льва и надписью «Павшим героям». А пока что я водрузил там один из двух сделанных по моей просьбе деревянных крестов.

Встав на колени, я помолился по-русски за упокоение их душ, после чего поднялся и сказал:

– В нашей священной книге сказано, что нет большей любви, чем отдать жизнь за своих друзей. И наши воины показали эту любовь – и здесь, и при Ытикате, и в других местах. Вечная им память!

На мои глаза навернулись слезы, и я больше ничего не смог сказать.

На огромном поле были расставлены столы и подготовлена тризна. Но сначала мы с Анейрином прошли к той одинокой могилке рядом с моей виллой, куда вдвоем бережно положили тело Атседе, завернутое в ту самую простыню. После чего я сделал знак, и к нам подвели верещащего и упирающегося легата, чье имя я так и не удосужился спросить.

Анейрин без лишних слов достал из ножен свой меч, и легат заорал еще громче. Да, на моего друга было страшно смотреть. Я подумал, что именно так, наверное, выглядел ирландский герой Кухулин, известный своей яростью в бою.

Анейрин взмахнул клинком, и голова римлянина скатилась на землю. Галл бросил в могилку горсть земли, и мы с ним на пару засыпали ее. Анейрин встал перед могилой на колени и заплакал, а потом срывающимся голосом произнес что-то на своем языке.

Потом к могиле подошел я, низко поклонился и сказал уже по-русски:

– Прощай, красавица! Земля тебе пухом! И да упокоит Господь душу твою!

9. Осел, груженный золотом

Опасаясь, что мог разойтись шов, я еще раз осмотрел Анейрина и заметил, что его рана не просто не загноилась, но даже выглядела не в пример лучше, чем вчера. А после тризны я положил моего друга у меня в доме.

Мы с Ханно сели на тот самый диван, где недавно лежало тело бедной девушки, и выпили за ее упокой.

А потом я бросил зло:

– Расслабились мы, и вот вам результат. Если бы не твои «каазаким», потеряли бы мы бухту, и пришлось бы отражать удар с севера.

– Мы бы его отразили, – сказал Ханно.

– Римляне подготовили бы ударный кулак вместе с осадными машинами, и нам пришлось бы очень непросто.

– Но и мы не сидели бы без дела.

– У них ресурсов в разы больше, чем у нас. И они быстро учатся. Посмотри, у них и новая тактика против «каазаким», и эти щиты на кораблях, и мало ли что еще…

– Ты прав, мой друг. И не исключено, что они снова попытаются взять бухту. Придется и здесь держать немалые силы. Ведь, как оказалось, кто-то поставляет им информацию, и если это место оголить, то вскоре римляне повторят свою попытку.

– Но, как сказал легат, следующий удар будет по Неферу. Так что пора наведаться туда. Хотя пара дней в запасе у нас, наверное, есть.

На следующий день начали прибывать «шетурмим» из Карт-Хадашта, а я продолжил заниматься врачевательством. Но ближе к вечеру прискакал гонец от Хаспара – меня просили срочно прибыть в Карт-Хадашт. На мой вопрос: «Зачем?» – мне было лишь сказано: «Мне велели передать тебе лишь одно слово – Нефер».

Я бросил прощальный взгляд на лазарет и подумал, что теперь обойдутся и без меня. Моя «танкат» была уже полностью готова и к дороге, и к бою: пулемет был готов к установке, все три ленты были набиты, дополнительные боеприпасы, моя снайперка и автомат, а также две «мухи» находились в специальном коробе, а на козлах сидел мой «водитель кобылы». Я уложил Анейрина на солому, сам сел рядом, и мы отправились в Карт-Хадашт.

Оставив «танкат» у казарм, я пошел на встречу с Хаспаром. Он был мрачнее тучи и, кивнув мне, тихо произнес:

– Как ты и опасался, Нефер был взят. Причем практически сразу. Какая-то сволочь открыла им ворота крепости, и римляне вошли туда посреди ночи. Кое-кого взял с собой «Йоханнан», но почти все наши люди там полегли.

– Да, правильно говорил Филипп Македонский про осла, груженного золотом.

– Что он откроет ворота любой крепости? Увы, это так…

– Хотя я сомневаюсь, что им понадобился целый осел. Точнее, осел был в крепости, и ему, скорее всего, пообещали то, за что не раз и не два пытались купить и меня: римское гражданство плюс деньги, но все в будущем.

– А ты отказался…

– Знаешь ли, у нас, русских, тоже есть одна недружественная страна, они всегда обещают то же самое. И кто-то на это пошел. Вот только мало кто таким образом нашел свое счастье. Ладно, мы-то что делать будем? Я не про римское гражданство.

Хаспар усмехнулся, потом посерьезнел:

– Адхербал уже ушел, взял с собой десант. Магон тоже на пути туда. Мы выходим завтра на рассвете – сегодня уже поздно. Заночуем в поле где-нибудь по дороге.

– Ладно, тогда я пойду собираться.

Я взял Анейрина и вернулся к себе, после чего проверил снаряжение и ввел Анейрина в курс его обязанностей как второго номера. Объяснил ему принцип действия гранаты и стрельбы из автомата на случай, если я не смогу продолжать бой, и даже разрешил ему три раза выстрелить из АК одиночными (кстати, в третий раз он попал по мишени, нарисованной на стене одного из сараев), с гранатами же мы ограничились «сухой демонстрацией» – слишком уж они были ценными.

Проверив еще раз рану моего друга, я положил его в одном из домиков, а сам пошел к Массиниссе (нужно же было взглянуть на второго пациента, тем более что он являлся моим тестем), о чем сразу же пожалел.

Как оказалось, Массинисса практически поправился и долго меня расспрашивал про бои в бухте. Но, узнав, что на следующее утро я ухожу в Нефер, он мне сказал (не спросил, а именно констатировал):

– Внучок, я с моими людьми с тобой.

– Но у тебя всего лишь сотня, дедушка.

– Все лучше, чем ничего. И кое-что мои люди умеют, особенно те, кто в моей личной сотне.

– Но, дедушка…

– Мы отправляемся с тобой. Когда выезжаем?

– На рассвете.

– Хорошо. Иди. Сделай своим дамам приятно. Тем, кому повезет обратить на себя твое внимание. – И он подмигнул мне, а потом прыснул, увидев, как я покраснел.

Не буду описывать ночь, но к рассвету и мы с Анейрином на «танкат», и Массинисса со своими людьми уже прибыли к казармам в Нижнем городе. Единственное, что меня немного озадачило, было присутствие Югартена, но я подумал, что ладно уж, главное, чтобы не лез поперед батьки – или в данном случае деда – в пекло.

До Нефера мы добирались трое суток – все-таки двадцать одна парса, свыше восьмидесяти километров, не столь близко, – хотя дороги были пусть не как Аппиева дорога в Риме, но все равно достаточно хорошими для того времени. Ночевали два раза в путевых лагерях и наконец на третий день, около полудня, увидели вдали море к югу от Южного полуострова, а на его фоне – стены самого Нефера.

Выглядел он весьма и весьма грозно – крепость с четырьмя угловыми и одной надвратной башнями, возвышавшимися над примерно пятиметровыми стенами еще метров на пять в высоту. В гавани перед ней находились дюжины три римских судов, включая с полдюжины явных трофеев. А над воротами я увидел на копье чью-то голову; в бинокль я смог разглядеть лицо, но мне оно было решительно незнакомо.

Зато Хаспар, всмотревшись, сказал:

– Хасдрубал.

– Значит, не он предатель, – сказал я.

– Я тоже этого боялся, но, похоже, все-таки действительно не он. Когда бить будем? Подождем Адхербала или начнем?

– Лучше начать поскорее, так мне кажется. А ворота я попробую вскрыть своими методами.

– Еще одно русское оружие?

– Именно так.

10. На поле танки грохотали…

Массинисса, узнав о нашем предложении, лишь кивнул:

– Ты прав, внучок. Если бить, то поскорее – они точно пока что этого не ожидают. А ты точно сможешь вскрыть ворота?

– Надеюсь, что да.

– Тогда…

Но он так и не закончил предложения. Я увидел какую-то тень у него за спиной и бросился туда, но не успел вовремя – кто-то бросил нож, который вошел в бок старого царя. Югартен (это был он) бросил второй нож, и на сей раз, хотя он сбил меня с ног, мой бронежилет заставил нож соскользнуть, а Югартен вскочил на коня и свистнул. Вверх полетела горящая стрела, и молодой предатель вместе с парочкой нумидийцев уже скакал в направлении крепостных стен.

Я с трудом поднялся и вскинул автомат, но эта сволочь была уже слишком далеко. Эх, будь у меня в руках «винторез»… Но он оставался в «танкат». Тем временем со стен полетели камни, выпущенные катапультами, которые еще недавно были нашими, а теперь стали римскими.

Не обращая на них внимания, я запрыгнул на «танкат» и распорядился:

– Вперед!

И наш «механик-водитель» Баал-Якун помчался вперед. Пара камней полетела в нашу сторону, но он каждый раз успевал сманеврировать, и мы добрались до своей цели вполне благополучно.

И в это время распахнулись ворота, туда влетел Югартен, а через секунду и из них на нас повалила римская конница. Но чего римляне точно не ожидали, так это пулемета. Мне, конечно, было жалко патронов, но не сейчас, когда решался вопрос жизни и смерти. Некоторые враги остановились в замешательстве, другие повернулись, чтобы отразить удар «каазаким» и нумидийцев, но десятка три продолжали бег в нашу сторону, и я с ужасом понял, что они дойдут до нас раньше, чем я успею всех выкосить.

И тут произошло то, чего я совсем не ожидал. Анейрин вырвал чеку из гранаты, выпрямился во весь свой рост и швырнул ее точно на правый фланг нападающих, потом схватил еще одну, и она улетела в центр. Каким образом он смог забросить их почти на полсотни метров, я до сих пор не знаю, но это дало мне время остановить остальных. Перед нами валялись кони, люди, а оставшиеся в панике повернули коней и бросились обратно к воротам. Увидев их бегство, к ним присоединились те, кто бился с «каазаким» и нумидийцами, хотя, надо сказать, и те и другие одерживали верх над незваными гостями. Увидев, что враг бежит, наши конники бросились за ними и смогли ворваться в крепость по их следам, а за ними пошли и другие отряды, а затем и «шетурмим».

Через три часа город был наш, несмотря на огромные потери. А я вернулся к Массиниссе и начал обрабатывать его рану. Мой приемный дед был очень слаб – потерял довольно много крови, – и я отдал ему немного своей.

Тот слабо улыбнулся:

– Теперь во мне течет и твоя кровь, внучок.

– Да, дедушка. Прости, мне придется поработать над другими.

Потеряли мы почти треть наших людей, но римский экспедиционный корпус был разгромлен. Однако, как оказалось, не хватало нескольких человек, включая легата Секста Юлия Кайсара^[58]. Кроме них пропали Югартен, а также человек, который, как мне доложили римские пленные, открыл им ворота. Это был, по их словам, кто-то по имени Хисма. Что-то мне это напомнило, но я не помнил, что именно.

В подвалах цитадели мы нашли около двадцати наших пленных. По их словам, римляне перебили почти всех, но потом «их главный» что-то сказал. Один, который знал латынь, передал его слова: «Этих на munera».

Munera… Да, так именовалось нечто вроде гладиаторских игр, и именно такая судьба была уготована мне в том самом сне, который я видел перед тем, как оказался здесь. Ну что ж… Мы не такие кровожадные, наши римские пленные будут всего лишь проданы соседям к югу от Великой пустыни.

А своих я распорядился напоить, накормить и показать медикам, и лишь потом мы с Хаспаром пришли с ними поговорить. Все они спали в казарме, когда туда неожиданно ворвались римляне, и у них не было даже возможности сопротивляться. Именно поэтому их и оставили в живых – все остальные были либо убиты, либо ранены.

Более никто ничего мне сказать не смог, пока я по наитию не спросил, не знаком ли кому-либо некто по имени Хисма.

– Хишма из моего рода, рода Нашкел, – кивнул один. – Это мой кузен. Я видел его два дня назад. Не знаю, что с ним случилось.

Меня как током ударило. Я вспомнил, что именно так звали любовника Эзеба'ал. Я же собирался его допросить, а тогда все завертелось, и из головы вылетело. А теперь, скорее всего, он и был предателем. Точнее, одним из предателей.

11. А с кем в другой раз идти?

Когда я навестил своего приемного деда, Массинисса выглядел чуть получше.

Увидев меня, он спросил:

– А что с предателем Югартеном?

– Он ушел, дедушка. И знаешь что? Я вспомнил, как звали на латыни того самого твоего внука, который убил обоих своих двоюродных братьев, чтобы стать единоличным царем. Югурта.

Глаза Массиниссы сверкнули, и он сказал:

– Именно так римляне произносили имя моего покойного племянника, которого по-нашему также именовали Югартен и в честь которого Мастанабал назвал своего сына. Ну что ж, все, по-моему, ясно… Вот только где он, этот «Югурта»?

– Скорее всего, он ушел вместе с римлянами, дедушка. Но есть надежда, что рано или поздно мы его найдем, – сказал я преувеличенно бодро, хотя про себя подумал, что, если Югартен уйдет в Рим, то так просто мы его не получим.

– Я тоже на это надеюсь, внучок. А мне пора вернуться в Кыртан.

– Дедушка, тебе необходим отдых для выздоровления. Сначала здесь, потом я доставлю тебя в Карт-Хадашт. И только когда я увижу, что твоей жизни ничто не угрожает…

– Хорошо, давай пока сделаем именно так. Но я хочу умереть именно в Кыртане.

– Дедушка, тебе еще слишком рано думать о смерти.

– Нет, внучок. Я никогда не верил, что она меня заберет, но сейчас, боюсь, все может измениться. Мне уже девяносто лет, да и сил после болезни и после ранения – и телесного, и тем более душевного – стало намного меньше.

– Ладно, дедушка, потом поговорим. А пока выздоравливай.

От гарнизона Нефера, как я уже рассказал, остались рожки да ножки – всего лишь два десятка человек из примерно тысячи трехсот. Так что мы десять дней оставались в крепости, дожидаясь нового гарнизона. Что было мне на руку – мне очень хотелось, чтобы Массинисса хоть немного окреп.

Но сначала прибыла делегация из города Лепкей-Кытона. Находился этот город около тридцати парс к югу от Нефера. Как мне рассказал Ханно, город этот был относительно молод – основали его всего лишь около двух с половиной веков назад. Но история его изобиловала различными событиями, увы, в основном позорными для Карт-Хадашта.

После Первой Пунической войны карт-хадаштский Совет отказался выплатить наемникам, которых в армии пунов было множество, обещанные деньги. Тогда наемники взялись за оружие, и поначалу успех был на их стороне. Но тогдашний карт-хадаштский военачальник, Хамилькар, разбил их армию при Лепкей-Кытоне, после чего часть наемников бежала из страны, а другие, такие как прадед моей Танит, были обращены в рабство.

Сын Хамилькара Ганнибал, возвращаясь из Италии, высадился именно в этом городе, после чего был разбит при Заме после предательства Массиниссы. Но город успел запросить сепаратного мира у римлян и был передан ими нумидийцам, хотя Кыртан согласился на его автономию с выплатой ежегодной, пусть весьма немалой дани – город был слишком далеко от основных нумидийских земель.

Нужно сказать, что город отказался пускать римский флот в свою гавань, ссылаясь на решение Массиниссы не вступать в войну с Карт-Хадаштом. И сразу же после поражения римлян в Нефере туда был послан «Йоханнан» с грамотой от Массиниссы о возвращении города Карт-Хадашту. И их делегация во главе с обоими шофетами пришла, чтобы принести присягу на верность.

Конечно, от лепкей-кытонцев всего можно было ожидать, слишком уж часто они держали нос по ветру. Но в последнее время они вели себя хорошо, и я пообещал похлопотать в Совете о полном восстановлении всех городских прав и привилегий. Один из шофетов – его, как ни странно, также звали Ханно – остался с нами, дабы привезти текст документа о подчинении Карт-Хадашту в наш Совет.

А на следующий день пришло пополнение. Увы, их было менее полутора тысяч. Почти все они были из гарнизона Карт-Хадашта, в основном без боевого опыта, хотя к ним прилагались две сотни «шетурмим», а также одна «каазаким». Негусто, конечно. «Впрочем, – подумал я, – если не найдется еще один такой Хишма, то замок выстоит достаточно долго».

В нашей истории римляне победили в первую очередь потому, что начала заканчиваться еда, и гарнизон замка, ослабленный голодом и болезнями, был вынужден покинуть укрепление, чтобы дать бой римлянам. Чтобы предотвратить подобное развитие событий, я написал Ханно Баркату, чтобы прислал сюда побольше припасов, дабы можно было выдержать и полугодовую осаду. А войска здесь придется время от времени менять, чтобы они не лезли на стену от уныния. Нефер в двадцать первом веке был бы идеальным курортом – золотой песочек, теплая вода большую часть года, ощутимо теплее, чем в Карт-Хадаште, – но это задел на будущее, а сейчас это была глухая провинция. А для нас главным было не допустить еще одного захвата этой крепости врагом.

И вот, наконец, мы в Карт-Хадаште. После потерь в бухте и в Нефере численность и «каазаким», и «шетурмим» значительно сократилась, и, когда мы шли очередным триумфом по Большой улице (и те, кто победил в бухте, и те, кто разбил римлян в Нефере), я еще подумал, что людей осталось слишком мало. И, как пел Владимир Семенович Высоцкий: «А с кем в другой раз идти?»

Поэтому на пиршестве после триумфа мы с Хаспаром решили поговорить с Ханно и Абиба'алом – обоими шофетами. И я предложил реформу сродни той, что приписывается Гаю Марию в нашей истории. В частности, набирать новых рекрутов из населения неблагополучных районов, лучших брать в «шетурмим» и «пехотим», оставшихся – в городской гарнизон. «Каазаким» же придется набирать из людей, умеющих ездить верхом. Брать мы решили только добровольцев с безупречной репутацией, привлекать их неплохой оплатой, хорошим оснащением за счет казны и перспективой получить землю после двадцати лет беспорочной службы – почти все как у Мария.

И все было бы хорошо, только мой названый дед решил поехать со мной в Ыпон-на-Убе, чтобы официально передать нам город и другие города на той части побережья.

На мой вопрос: «Зачем?» – он лишь сказал:

– Внучок, я не думаю, что мои дети нарушат мое слово. Но никогда не знаешь… Именно поэтому я хочу сделать это еще при жизни. А потом я вернусь в Кыртан. Да, я родился не там, но там прошла большая часть моей жизни.

Я посмотрел на него, хотел что-то сказать, но лишь кивнул. Мой названый дед был необыкновенным человеком, и переубедить его было очень трудно.

Я лишь спросил:

– Дедушка, если тебя не будет, с кем мне в другой раз идти в бой?

– Мне кажется, внучок, что и Микивсе, и Гулуссе ты можешь доверять как мне. А вот с Мастанабалом я был бы поосторожнее.

12. Последний бой царя Массиниссы

Дорога на Кыртан змеилась через Абабурские горы, отделявшие берег Средиземного моря от плодородных долин к югу. Позади новый пограничный пост между землями, вернувшимися к Карт-Хадашту, и территориями, оставшимися за Нумидией. А до того – возвращенные Массиниссой Карт-Хадашту Ыпон-на-Убе, Хуллу и Руш-Сикат, в каждом из которых прошла церемония с участием Массиниссы, Микивсы и Ханно Бодона. Да, все три порта теперь вновь принадлежат Карт-Хадашту, но резиденция нумидийских царей в Ыпоне и часть каждого из портов остались за Нумидией. Кроме того, нумидийские купцы отныне приравнены к карт-хадаштским в каждом из этих городов, а также в Ыпон-Сидони, Руш-Эшмуне, Лепкей-Кытоне и бухте Николы. И торговля между Карт-Хадаштом и Нумидией будет вестись беспошлинно.

Массинисса, к моей радости, чувствовал себя намного лучше и без особых проблем перенес морское путешествие на «Йоханноне» в сопровождении четырех квинквирем – носителей «карфагенского огня». На самом же «Йоханноне» теперь стояли две первые в истории корабельные пушки. Большим калибром они не отличались, но ядро пробивало доску корпуса любой захваченной нами римской триремы на расстоянии до двухсот метров, да и расположены они были на вертлюгах, что позволяло вести относительно прицельный огонь.

Теперь же предстояло довезти моего названого деда до Кыртана. На новой границе с нами распрощались сопровождавшие нас «каазаким». Массинисса решил, что лучше, если его будут сопровождать два десятка его кавалеристов, впрочем, экипированных по-новому: они получили от меня в подарок седла и шашки, на что я с большим трудом получил разрешение Совета.

Я настоял на том, чтобы сопровождать царя до Кыртана, – на случай, если ему вновь станет плохо. Кроме нас с Массиниссой в конвое ехали Микивса и Дамия, другие мои супруги остались в Карт-Хадаште. Конечно, все три порывались поехать с нами, но у Маши и Ады были все признаки ранней стадии беременности, а Таню вместе с Полей, как на уроках русского языка я окрестил Пенелопе, я попросил за ними присмотреть. А Даша очень любила деда и отца, и я не мог ее не взять, ведь когда она их еще увидит?

Вскоре дорога, на этом участке повторявшая изгибы широкого ручья, находившегося справа от нее, вышла в предгорья. Слева простирались обширные луга, а с другой стороны, сразу за ручьем, начинались заросли благоухающего мирта, крупные белые цветы которого чередовались с синими ягодами. Пели птицы, порхали разноцветные бабочки, а где-то в синей вышине кружили хищные птицы – то ли орлы, то ли ястребы, я в них не особо разбирался. Казалось, идиллия, но что-то заставило меня на обеденном привале проверить крепление автомата к седлу и наличие двух запасных магазинов в разгрузке, которую я надел на бронежилет.

Минут через двадцать пение птиц неожиданно приумолкло, и я, попутно выхватывая автомат из крепления и вставляя в него магазин, поскакал вперед – туда, где, несмотря на мои просьбы, верхом ехали Массинисса и Микивса.

– Берегитесь! Там, возможно, засада! – закричал я и поспешил загородить названого деда и тестя.

Но три раза тренькнула тетива, и я сумел словить лишь один болт, пребольно ударивший мне в бок, но не пробивший пластины бронежилета. Крикнув Даше, чтобы она посмотрела за дедом и отцом, я соскочил с коня и дал очередь туда, где мне почудилось движение. Конечно, нужно было беречь патроны, но не в этом случае.

Из кустов послышались крики, сопровождаемые звуком ломающихся веток, – кто-то пытался уйти. Я бросился в ручей и, увязая в иле, с трудом сумел перебраться на ту сторону. Еще один болт ударил в мой бронежилет и вышиб на секунду дыхание, но я все равно проломился в кусты и увидел там двоих. Один был без движения, зато другой судорожно пытался перезарядить свой арбалет. Я со всего размаху дал подошвой сапога по руке, державшей оружие, а потом прикладом по голове, чтобы оглушить, после чего стянул с него пояс и связал ему руки сзади.

Тем временем хруст веток все отдалялся, и я понял, что был как минимум еще один нападавший. И он ушел – я вряд ли его догнал бы. Полдюжины нумидийцев из нашего сопровождения присоединились ко мне, и двое схватили несостоявшегося убийцу – я еле-еле успел крикнуть: «Он нужен живым!» – а еще двое побежали в погоню. Я же вернулся к своим.

Микивса был ранен в ногу, а Массинисса, увы, в бок, причем болт засел весьма глубоко. Я мысленно отругал себя за то, что так и не смог уговорить моих спутников пересесть в карету, в которой их сложнее было бы достать, или хотя бы надеть доспех: они меня высмеяли, сказав, что мы едем по своей земле и ничто нам не угрожает. Единственный, точнее единственная, кто это сделал, была моя Даша. И именно она оказала обоим первую помощь. А я понял, что Микивсу я, наверное, смогу спасти, а вот с названым дедом будет проблема: неизвестно, что именно эти гады ему повредили.

– Не трогай, – прохрипел Массинисса, увидев, что я примериваюсь к болту. – Я уже вижу, что на этот раз я не жилец. Лучше посмотри моего сына. И пусть мне покажут тех, кто в нас стрелял.

Увидев их, Даша закричала:

– Дедушка, это приятели Югартена! Я их узнала! Вон того зовут Ниптасан, а дохлого – Капусса.

– Вот как? – Лицо Массиниссы еще более посерело. – Значит, наш милый Югурта не оставил попыток меня убрать… Ну что ж, на сей раз у него получилось. А ты, внучок, сделай, что сможешь, для моего сына. А со мной пусть пока посидит внучка.

Я сумел-таки вытащить болт из икры Микивсы, обработал и перемотал рану, после чего отца и сына бережно положили в «брикат», а рядом села Дашенька. Тем временем люди Массиниссы закончили экспресс-допрос пленного, после чего посмотрели на царя. Тот сказал что-то по-нумидийски, и преступнику отрубили голову, предварительно его оскопив. То же сделали и с трупом второго, что, как мне показалось, было благоразумно: вдруг он не мертв, а в коме?

Результаты дознания доложили Массиниссе. Тот посерел, услышав этот рассказ, но через минуту подозвал меня и сказал:

– Внучок, эта троица была из ближнего круга Югартена. И приказал он им убить меня, Микивсу и Гулуссу…

Он чуть замялся, и я озвучил то, чего не хотел говорить он:

– Чтобы новым царем стал его отец Мастанабал.

– Да. Кроме того, по возможности следовало убрать тебя и Дамию. Хорошо еще, что Гулуссы с нами не было.

– Именно, – кивнул я. – А еще меня удивило, что стрелками оказались люди, не слишком хорошо умеющие стрелять из арбалета. Что им мешало взять с собой тех двоих слуг из дома Карт-Халоша?

– Наверное, то, что Югартен не хотел доверять этого никому, кроме своих соратников.

– Дедушка, только особенно не волнуйтесь, вам это вредно, – запоздало сказал я.

– Мне, внучок, в первую очередь очень грустно. Но мне необходимо добраться до Кыртана.

– Сделаю все, чтобы это получилось.

До столицы Нумидии мы добирались чуть более полутора суток. Могли бы и быстрее, но я попросил несколько сбавить шаг, чтобы раненым было удобнее. Тем не менее состояние Массиниссы становилось все хуже и хуже, тогда как Микивса уверенно шел на поправку. И царь, игнорируя мои просьбы хоть немного отдохнуть, почти всю дорогу проговорил с Микивсой – естественно, на нумидийском.

Лишь на второй день, ближе к вечеру, он подозвал меня и Дамию и сказал на пуническом:

– Я считаю, что власть следует оставить Микивсе и Гулуссе. Микивса очень неплохой администратор, а Гулусса – военачальник. А Мастанабала я думаю исключить из наследников.

– Не могу себе представить, дедушка, чтобы дядя Мастанабал был каким-либо образом замешан в заговор против тебя, – с жаром ответила Дамия.

Я, подумав, кивнул:

– Дедушка, и ты, отец, – именно так я теперь именовал Микивсу по его же просьбе, – у нас в истории Микивса, Гулусса и Мастанабал весьма умело правили Нумидией втроем. Ошибкой было назначить Югартена одним из наследников Микивсы. Сомневаюсь, что Мастанабал – предатель. Хотя, как мне кажется, нужно заранее решить, кто за что будет отвечать.

– Я подумаю, – ответил Массинисса и закрыл глаза.

Через час вдали показались стены Кыртана, а еще через полтора часа, ближе к закату, мы наконец-то добрались до дворца, где Массинисса попросил нас с Дамией удалиться.

Где-то через час нас пригласили в Тронный зал – я и не знал, что здесь таковой имелся. На позолоченном резном троне сидел Массинисса. По правую руку от него сидел Микивса, по левую стояли два кресла, и на более дальнем расположился Мастанабал. Напротив находился ряд кресел, на которых сидели дочери и внуки Массиниссы, а два места с правого края были свободны. Далее стояли ряды скамеек, на которых расположилось около сотни человек – как я понял, высшая знать и чиновники Нумидийского царства. Дамия подвела меня к свободным креслам, и мы уселись.

Массинисса с трудом поднялся, опираясь на подлокотники трона, и заговорил на удивление твердым голосом. Договорив, он медленно вновь опустился на трон и посмотрел на Дамию.

Она сказала мне:

– Дедушка объявил, что после его смерти первым царем Нумидии станет мой отец, Гулусса будет вторым, а Мастанабал третьим. И потребовал, чтобы и после его смерти Нумидия выполняла все условия договора с Карт-Хадаштом и лично с тобой. И проклял любого, кто осмелится нарушить его волю.

После этого Массинисса, опираясь на мое плечо, последовал в спальню, где мы с Дамией провели бессонную ночь, пытаясь сделать все, чтобы вернуть его к жизни.

Но на следующее утро он попросил слуг пригласить детей и внуков, обнял каждого из них, а последним – меня, сказал что-то на нумидийском, улегся и незаметно умер. И я, неожиданно для себя, почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, а в голове крутилась лишь одна мысль: «О великий царь, ты много сделал в своей жизни как хорошего, так и плохого, но все твои грехи ты искупил с лихвою, а твой последний бой я никогда не забуду».

Эпилог Я так давно не видел маму…

Мы стояли у входа на Храмовую гору. Ласковое утреннее солнце красило город в розовый цвет, немного похожий на языки пламени в том уже далеком сне, увиденном мною перед тем, как я очнулся в Карт-Хадаште.

Меня не удивило, что рядом со мной стояли мои мама и папа. И я заговорил:

– Мама, папа, это мой Карт-Хадашт, по-русски обыкновенно именуемый Карфагеном. Да, это не моя родная Москва, но именно здесь я живу уже больше года, и я сделал все, чтобы этот город не был разрушен.

– Какой необычный, но действительно красивый город! – сказала мама, и папа кивнул.

– Прежде чем очнуться здесь, я видел сон, в котором я стоял у этих самых ворот и сдерживал, сколько мог, римлян. А Нижний город был уже в огне, да и Бырсат – так называется здешний Кремль – потом постигла та же участь. А те, кто прорвался к храму, потом подожгли его и погибли в огне. Думаю, примерно так же было и в известной нам истории.

Только что мы стояли у ворот Храмовой горы – и вот уже сидим в небольшой гостиной в главном здании моего поместья. Именно здесь я любил сидеть с женами и принимать самых близких гостей: Ханно, Хаспара, Адхербала, Анейрина и других. Из мебели здесь были лишь два длинных дивана, два кресла, длинный столик и еще два маленьких рядом с креслами, на которых расположились мама и папа.

На столе стояли три глиняных тарелки, миска с различными деликатесами, три глиняных кубка и два глиняных же кувшина – с вином и с водой. Я налил маме, папе и себе, разбавил водой, как полагалось, и мы выпили сначала за здоровье всех нас и наших семей, потом за победу Карт-Хадашта, а затем и за победу России и ее союзников и друзей во всех войнах. Вино оказалось отменным – может, фалернским, но мне показалось, что оно было еще лучше.

– Очень неплохое вино, хоть и сладкое, – кивнул папа.

– А здесь именно такое и любят, – пожал я плечами.

– Так расскажи мне: вы победили?

– По крайней мере в первой фазе войны – да. А что будет потом, известно лишь Господу Богу. Но, как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай.

– И кое-что для этого ты уже сделал, так я понял…

– Во-первых, создал казачество.

– Да, как в песне «Еврейское казачество восстало», – усмехнулся папа.

– Ты знаешь, это не так уж и смешно. Карфагеняне в основе своей финикийцы, а те – хананеяне, ближайшие родственники библейских евреев. Но, поверь мне, римляне и их союзники боятся их сабельных ударов как огня. Хотя, конечно, частично они уже начали перевооружаться на более длинные копья.

– А во-вторых?

– «Карфагенский огонь». Нечто вроде напалма – или знаменитого «греческого огня». Ну и в-третьих, каким-то чудом мне удалось сдружиться с нумидийцами, а также с галлами, да и многие сицилийцы из римского войска перешли на нашу сторону. Одно дело, когда воюешь один, а другое – когда у тебя есть союзники. Впрочем, с нумидийцами меня связывают и кровные узы: моя вторая супруга – внучка царя Массиниссы и дочь нынешнего первого царя Микивсы. Давайте я, кстати, вас с ними познакомлю.

– Они еще спят, – улыбнулась мама. – А беременным лучше высыпаться. Но давай мы на них посмотрим.

Неожиданно мы оказались в спальне, где спала Маша.

Мама, бросив один взгляд на нее, улыбнулась:

– Через шесть месяцев у меня родится первый внук. Жаль, что видеть его я буду только во сне. Мне так хотелось бы его побаловать…

Даша, как оказалось, была на втором месяце и ожидала дочку, а Ада только-только забеременела.

И, наконец, увидев Таню, мама сказала:

– Пока еще нет, но скоро будет. И у нее сразу будут близнецы.

Тут мы вновь оказались в гостиной, и я спросил у мамы:

– А как братец с сестричкой?

– Женя учится на химфаке МГУ – решила пойти по папиным стопам. А Мишу приняли в Первый мед на бюджет – он захотел продолжить мое дело.

– А я разочаровал вас обоих…

– Да нет, сынок, мы тобой гордимся.

Папа кивнул:

– Да. Мой сын – и спаситель отечества, пусть не нашего. Кстати, а как ты видишь конец войны?

– Карт-Хадашт не должен быть разрушен – и не будет. И мы сделаем все, чтобы и другие города, которые римляне в нашей истории уничтожили, выжили. Коринф, Нумантия, а в будущем и, например, Иерусалим.

– А Рим?

– Рим точно так же не должен быть разрушен. Мы не они. Но мы сделаем все, чтобы они нам больше не угрожали.

– Рад, что не ошибся в тебе, сынок, – кивнул папа. – Ты знаешь, когда мама рассказала мне, что иногда видит тебя во сне, мы подумали: а что, если мы попробуем тебе кое-чем помочь? Здесь учебники по медицине и химии, а также кое-какие инструкции, написанные нами с мамой. Посмотришь. А нам пора, все-таки в Москве уже утро, и нам нужно просыпаться и идти на работу.

Папа с мамой водрузили стопки книг и записей каждый на свой столик, после чего, обняв меня, исчезли. А я проснулся в постели с Машенькой. Моя милая еще спала. Я аккуратно встал и, как был неодетый, тихо пошел в гостиную.

На столе до сих пор стояли неизвестно откуда взявшееся вино, закуски и кубки. А на столиках громоздились стопки книг и рукописей. На одной из них лежала весьма искусно написанная икона святого Николая Угодника.

Но мамы с папой не было. И я не смог сдержать слез: сны снами, но наяву я так давно не видел маму. И папу. И братика с сестрой.

Примечания

1

Автор в свое время действительно купил такой учебник в букинистическом в одном университетском городке в Америке и сдался после первой же главы.

(обратно)

2

Инсула (буквально «остров») – римские многоэтажные многоквартирные дома.

(обратно)

3

Именно так выглядели известные нам финикийские храмы. Интересно, что храм Соломона, судя по описаниям в Ветхом Завете, отличался схожей архитектурой.

(обратно)

4

Именно такое покрытие нашли недавно в нескольких местах на карфагенской цитадели.

(обратно)

5

Николай не знал, что чепрачный тапир водится и в Юго-Восточной Азии, но до нее было столь же далеко, как и до обеих Америк.

(обратно)

6

В Америке за образование отвечает так называемый образовательный округ, в котором для школ собираются особые налоги и который финансирует школы. Именно поэтому в одном районе школы могут быть очень хорошими, а в соседнем – ужасными. Хотя, конечно, штат помогает более бедным районам с финансированием.

(обратно)

7

Мавритания примерно соответствует теперешнему Марокко.

(обратно)

8

Lucius Calpurnius Piso Caesonius произносилось примерно «Лукиус Кальпурниус Писо Кайсониус», но в русском принята немецкая озвучка.

(обратно)

9

Сведения и про пунический календарь, и про финикийский отрывочны. Считается, что он уже был солнечным, а не лунным, и известны названия месяцев, хотя необязательно в правильном порядке.

(обратно)

10

«Ужин, господин». Произносилось приблизительно как «Кена, доминэ».

(обратно)

11

Тунес находился примерно на месте современного города Туниса, а его лагуна, ныне обмелевшая, сейчас называется Тунисским озером.

(обратно)

12

Как правило, в одной манипуле сто двадцать человек.

(обратно)

13

На латыни его имя звучит как Publius Cornelius Scipio Aemilianus – примерно Публиус Корнелиус Скипио Аймилианус. Он был приемным сыном Публия Корнелия Сципиона, одного из сыновей Сципиона Африканского, победителя во Второй Пунической войне. Добавка «Эмилиан» была в честь его настоящего отца – Луция Эмилия Паулла Македонского, завоевателя Македонии.

(обратно)

14

Optio (корень option) – заместитель командира.

(обратно)

15

В реальной истории Сципион Эмилиан, хоть и несколько позже, сумел захватить плацдарм, на котором позднее была построена стена, заблокировавшая котон. И этот же Сципион, уже командуя всем римским экспедиционным корпусом, в 146 году до н. э. взял Карфаген.

(обратно)

16

Финикийских алтарей автор не видел, но в римских катакомбах у языческих захоронений есть римские алтари, и они выглядят именно так.

(обратно)

17

Автор не будет перечислять ингредиенты, тем более что сам он никогда не делал ничего подобного, честное слово!!!

(обратно)

18

Юлия Чичерина. Рвать!

(обратно)

19

Здесь описана индийская традиция, но не исключено, что в Карфагене было примерно так же. Сколько раз коллеги-индусы приглашали автора на свадьбу в Индию, и каждый раз это было за неделю, максимум две – дату им точно так же назначали астрологи. Возможности поехать не было ни разу: чтобы получить визу, требовалось намного больше времени.

(обратно)

20

Слѣпецъ же слѣпца аще водитъ, оба въ яму впадетася. (Когда слепой ведет слепого, то оба упадут в яму.) Евангелие от Матфея, 15:14.

(обратно)

21

В манипуле было сто двадцать человек, кроме тяжелой пехоты – там их было шестьдесят.

(обратно)

22

Квадрирема – боевое гребное судно.

(обратно)

23

Пилум – метательное копье.

(обратно)

24

Μολὼν λαβέ (греч.) обычно переводится на русский как «Приди и возьми», но правильный перевод именно «Придя, возьми!».

(обратно)

25

Cursus honorum (лат.) – продвижение по выборным должностям Римской республики, регулировавшееся законом Виллия 180 г. до н. э.

(обратно)

26

Низшая должность на «пути чести», позволявшая, в частности, официально командовать легионом.

(обратно)

27

Сomitia tributa (лат.) – патрицианско-плебейское собрание с правом выбора и назначения на некоторые должности.

(обратно)

28

На русском это название обычно звучит как «Цирта», но это позднее немецкое произношение, перешедшее затем в русский.

(обратно)

29

Кто побывал в конце девяностых или начале двухтысячных на землях в Хорватии, где ранее жили сербы, может себе представить, как могла выглядеть эта территория.

(обратно)

30

Ныне Константин (так теперь именуется Кыртан) и долина, в которой он расположен, являются житницей Алжира.

(обратно)

31

Этот сорт фиников, известный в наше время под названием «деглет нур», происходит из оазиса Туггурт в современном Алжире, примерно в трехстах шестидесяти километрах на юго-юго-запад от Кыртана.

(обратно)

32

Массинисса родился в 238 году до н. э. и умер в 148-м, когда ему было как раз девяносто лет.

(обратно)

33

Это действительно так. Только после смерти Массиниссы Нумидия начала воевать на стороне Рима.

(обратно)

34

В нашей истории этот город, известный на латыни под названием Hippo Diarrhytos, был полностью уничтожен вместе с населением и, так же, как и Карфаген, возродился около сотни лет спустя, при Цезаре.

(обратно)

35

Рус Эшмун (мыс Эшмуна), на латыни – Русукмона, ныне Гхар эль-Мельх.

(обратно)

36

Hippo в именительном падеже, корень косвенных падежей – Hippon.

(обратно)

37

Воспой, о богиня, гибельный гнев Ахилла, сына Пелея.

(обратно)

38

А. Твардовский. Тёркин на том свете.

(обратно)

39

Из мультфильма с тем же названием.

(обратно)

40

Американская поговорка – Get a taste of your own medicine.

(обратно)

41

Это действительно так, хотя так финикийцы именовали весь Иберийский полуостров. Название происходит от финикийского «спат» – «кролик». Позднее римляне добавили начальную H, и полуостров начали именовать Hispania.

(обратно)

42

Сегодняшние испанцы – помесь коренного иберийского населения, римлян, готов и арабов.

(обратно)

43

Не путать с Каной Галилейской; набатейская Кана находилась на территории современного Йемена.

(обратно)

44

Черешня в реальной истории появилась в Риме после военной кампании Лукулла в Крыму, где она произрастала.

(обратно)

45

Именно так. «Со щитом или на щите» – парафраз. На дорическом греческом это звучало ἢ τὰν ἢ ἐπὶ τᾶς – примерно «э тан э эпи тас».

(обратно)

46

Из «Там, вдали, за рекой». Автор стихов Николай Кооль, музыка Александра Александрова.

(обратно)

47

На русском они обычно именуются опционами, но это позднее прочтение; правильнее «оптио» в единственном числе и «оптионы» (optiones) во множественном.

(обратно)

48

Племена, жившие на Балканах, возможные предки албанцев и, по некоторым версиям, сербов и хорватов.

(обратно)

49

Квинтилис – первоначальное название июля; его переименовали в Iulius (месяц Юлия) по предложению Марка Антония после юлианской реформы календаря, которую провел Юлий Цезарь в свою бытность консулом в 46 году до н. э.

(обратно)

50

Иллирийский бог грома и молнии, эквивалент Зевса.

(обратно)

51

Именно такие символы – солнце над месяцем рогами вверх – нашли при раскопках; автор лишь дополнил их геральдическими зверями.

(обратно)

52

Где находился Нефер, точно не известно, но вполне вероятно, что это теперешний Набуль. Именно там он и находится в этой книге.

(обратно)

53

Действительно, считается, что кускус появился в правление Массиниссы или даже раньше, и археологи нашли двойные казаны для кускуса конца III века до н. э., то есть начала этого правления.

(обратно)

54

В современной кухне Северной Африки это именуется «тажин»; подобные миски присутствуют и в археологических слоях времен Массиниссы.

(обратно)

55

Именно так выглядят многие сохранившиеся статуи Инанны (как Астарту называли в Шумере) и Иштар (в Вавилоне).

(обратно)

56

На тот момент, около 4200 человек.

(обратно)

57

Римская манипула примерно соответствовала роте и обыкновенно состояла из ста двадцати человек, кроме тяжелой пехоты (триариев): в манипулах триариев было по шестьдесять человек.

(обратно)

58

Двоюродный дед Юлия Цезаря. Форма «Цезарь» восходит к позднему немецкому произношению, мало похожему на оригинальное.

(обратно)

Оглавление

Пролог Страшный сон

Часть I Град на холме

  Глава 1 Новгород. Только пунический

  Глава 2 Священная война

Часть II Мы смело в бой пойдем…

  Глава 3 Только шашка казаку во степи подруга…

  Глава 4 И как один прольем кровь молодую

Часть III Четыре свадьбы и похороны

  Глава 5 Дан приказ: ему на запад…

  Глава 6 Эх, дороги…

  Глава 7 Последний бой

Эпилог Я так давно не видел маму…