Ворота богини Иштар (fb2)

Ворота богини Иштар 954K - Александр Васильевич Чернобровкин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Ворота богини Иштар

1

ВОРОТА БОГИНИ ИШТАР

Двадцать девятый роман (тридцать шестая книга)

цикла «Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. ВОРОТА БОГИНИ ИШТАР.

Небо начало сереть, наступили утренние навигационные сумерки — еще видны звезды и уже различим горизонт, что позволяет с помощью секстанта измерять угол между ними и определять место судна. У меня нет этого прибора, потому что не нужен. Впереди плотные стены тростника, растущие по обе стороны устья реки Евфрат, которое мне кажется порталом в новую эпоху. Я пересекаю границу, где чистейшая, сейчас темная, а при свете солнца ярко-голубая, морская вода дает отпор мутной, при свете коричневатой, речной, гребу дальше. Скорость падает из-за встречного течения, но постепенно я вхожу в «портал», тростник теперь слева и справа от лодки. За моей спиной, крякая и шлепая крыльями по воде, взлетают две утки. Оборачиваюсь, провожаю их взглядом и гребу дальше. Евфрат намыл за полтора века много ила, и города теперь еще дальше от Персидского залива.

Часа через три я вымотался окончательно и решил передохнуть. Увидел на левом берегу холм, поросший ивами, приткнулся там к берегу, привязав фал, пропущенный через отверстие в форштевне, к толстой ветке. Длинные, загнутые книзу, они образовывали что-то типа шалаша. Внутри была тень и воняло сыростью. Я достал из кожаного вещевого мешка сухую тонкую лепешку, кусок копченого свиного окорока и глиняный кувшин с узким горлышком, заполненный на четверть вином. На этот раз не стал добавлять в него марихуану, ни к чему. Я опять молод, не больше девятнадцати, и здоров по меркам второй половины двадцатого века. Сейчас люди покрепче. Больные умирают в детстве, а остальные, такое впечатление — абсолютно здоровыми в старости.

Когда заканчивал трапезу, ниже по течению послышался плеск весел под гулкие удары барабана. Вверх по реке поднималась двадцативосьмивесельная торговая галера с желтой львиной мордой на верхней части форштевня, причем казалось, что хищник просунул голову между досками обшивки судна. Чуть вперед от миделя мачта-однодревка, немного наклоненная назад. Паруса нет, потому что ветер встречный. Веретена весел покрашены в красный цвет, а лопасти — в черный. Хотя последние, как и корпус, могут быть вымазаны битумом, чтобы не размокали и не гнили.

Я тут же упаковался, отвязал лодку и выплыл примерно на середину реки, чтобы галера прошла рядом. Когда она приблизилась, встал и помахал руками, привлекая внимание. На корме из-под коричневого кожаного навеса, где он сидел на чем-то типа квадратного пуфа, вышел к правому борту полный мужчина с длинной волнистой ухоженной бородой, облаченный в красно-зеленую тунику и соломенную шляпу с обвисшими полями.

— Возьмите меня на буксир! Я заплачу! — прокричал я.

Он обернулся и что-то приказал своим подчиненным. Я налег на весла, чтобы не отстать. На лодку упал конец из пальмовых волокон. Я успел схватить его, набрать слабины и одной рукой завязать беседочным узлом вокруг выступающей части форштевня. После чего уже двумя руками и своим кончиком закрепил надежнее. От галеры меня отделяло метров пять, трос был натянут, что при буксировке не рекомендуется, но лодка легкая, не должна порвать.

— Ты кто такой? — стоя на корме под навесом, спросил мужчина с ухоженной бородой, скорее всего, купец и, возможно, хозяин галеры.

— Твой коллега из Халеба, — ответил я. — Ночью во время шторма нас выкинуло на камни, один успел в лодку спрыгнуть.

Он посмотрел на меня хитровато, как на человека, который врет не слишком умело и переспросил:

— Только один успел⁈

— Будем считать, что так. Места в лодке мало, — как бы раскаявшись в том, что бросил своих работников, произнес я и поинтересовался, хотя знал ответ: — В Ур плывешь или дальше?

— В Вавилон, — ответил купец.

— Сколько возьмешь дотуда? — спросил я.

— Три шиклу серебра, — не задумываясь, ответил он.

— Слишком дорого. Я и так потерял почти все. Ты сам можешь оказаться в такой же ситуации, так что будь милостив, удовлетворись одним обычным шиклу, — изобразил я купца, привыкшего торговаться.

В Вавилоне, кроме ходившего по всей Ассирийской империи серебряного шиклу весом восемь целых и четыре десятых грамма, имелись и собственные, завезенные депортированными иудеями, легкие весом одиннадцать и три десятых грамма и тяжелые двойные.

— Будь по-твоему, — согласился он и предложил: — В полдень остановимся на отдых, переберешься ко мне на галеру, расскажешь, куда плавал, чем торговал.

Это я запросто! Навешаю столько лапши, что уши обвиснут.

Купца звали Мардукшумибни. Мы с ним расположились под навесом, выпили ячменного эля, который вавилоняне сейчас называют сикера, из бронзовых чаш с барельефом в виде рыб двух размеров — большая с загнутым хвостом и маленькая с ровным, которые чередовались. Позвал он меня не для того, чтобы послушать, а чтобы самому порассказывать. Как купец признался, был первым в своем роду, занявшимся этим видом деятельности. Его отец владел тремя полями, которые были разделены между тремя сыновьями, дед одним маленьким, а о прадеде промолчал, хотя принято помнить родню по мужской линии, как минимум, до седьмого колена. Наверное, был батраком, если не рабом. Мардукшумибни, как самый младший, получил самое маленькое, дедовское, взял под него кредит на год, провернул несколько торговых операций, расплатился с долгом и заимел оборотный капитал. Теперь вот владеет галерой и торгует с Сузами, возит туда изделия вавилонских ремесленников, а обратно в основном сырье: кожи, шерстяную пряжу, дубовые и ясеневые доски и жерди, сырцовое железо… За теплый сезон успевает сделать три-четыре ходки, как торговля пойдет.

В ответ я коротко поведал, что возил зерно в Дильмун, а оттуда благовония и специи, доставленные из неведомых мне стран. Хотелось найти их, но одному опасно плыть так далеко, а компаньонов не смог найти. Теперь уже и искать не надо, потому что придется начинать сначала.

— Привози зерно к нам, — предложил Мардукшумибни. — Сведу тебя с зерноторговцами.

— Мне теперь в Халеб нет хода, пока денег не наберу на возврат долгов, — покаялся я. — Наверное, осяду в Вавилоне.

— Да, в нашем деле всякое бывает, — с сочувствием произнес он и принялся рассказывать истории, как его коллеги взлетали высоко и падали низко, причем знал таких множество.

Я цедил ячменную бражку и делал вид, что внимательно слушаю. Это легче, чем грести веслами.

Купец Мардукшумибни обитал в Новом городе, как сейчас называли бывшую Западную часть, в южной половине Кумари неподалеку ворот, именуемых в честь бога солнца Шамашу, потому что дорога от них вела в Ларсу, где он был главным. На внешнем берегу рва-канала наискось от них было что-то типа грузового порта. Там уже стояли под выгрузкой пара келек — плотов из надутых кожаных бурдюков, на которых привезли зерно в мешках, и одна круглая гуфа — тоже разновидность плота: каркас из загнутых жердей и лозы обтянут сшитыми воловьими шкурами. Дно выстилают толстым слоем соломы и сверху кладут груз и рядом располагают одного осла или несколько, в зависимости от грузоподъемности, которая порой превышает сто тонн. Сплавляются гуфы по течению с Армянского нагорья. Два рулевых с веслом стоят на противоположных концах, подруливают. По каналам их буксируют ослы, высаженные на берег. Один рулевой ведет животных, второй управляет гуфой. По прибытию к месту назначения продают привезенное и свое судно, все сразу или по частям, закупают на вырученные деньги дорогие и/или легкие товары, грузят на ослов и, пристроившись к купеческому каравану, по суше возвращаются домой. Эта гуфа была тонн на сорок, привезла дубовые доски, большие глиняные кувшины с вином и трех ослов, которые стояли сейчас в тени пакгауза, привязанные к коновязи, жевали меланхолично ячменную солому из охапки, брошенной на землю у стены.

Была уже вторая половина дня, поэтому купец Мардукшумибни, ошвартовав свою галеру к пристани и назначив ночных вахтенных, отправился в город с остальными членами экипажа и мной. Пока плыли сюда, мы договорились, что сниму у него дом с рабыней служанкой за машшарту (месячную выплату) в треть шиклу серебра и возможность выкупить со временем за четыре манну. Охрана на воротах в стене высотой метра двадцать четыре — десятка полтора воинов в чешуйчатых доспехах, вооруженные копьями и кинжалами — не обратила внимания на меня и мое оружие, только на арбалет, как на диковинку, приняла за одного из людей купца, с которым поздоровались, как со старым знакомым. Тоннель был длиной метров семь, и в нем воняло ослиной мочой. Подумал, что бензин ей разводят, но такого горючего пока нет. Мардукшумибни зашел во второй от ворот и довольно большой двухэтажный дом вместе с членами экипажа, которые несли его вещи, задержался там минут на пятнадцать.

Я ждал на улице Шамашу, вымощенной каменными плитами, у арки с дверью, положив на землю седло, а на него остальное свое барахло, часть которого принесли, помогая мне, как клиенту хозяина, члены экипажа, которые сразу разошлись в разные стороны. Купец вышел с довольной физиономией. Наверное, узнал приятную новость или просто обрадовался, что вернулся живой и здоровый из опасного путешествия. Мы прошлись дальше по улице, завернули в переулок, где остановились перед аркой с дверью довольно скромного двухэтажного домика, больше похожего на сторожевую башню.

Мардукшумибни постучал кулаком по светло-серым, высохшим дверям и громко крикнул:

— Шальму, открывай!

Рабыне было лет под шестьдесят. Седые волосы собраны на затылке в узел. Морщинистое лицо и седые усики под носом делали ее похожей на мужчину. Одета в старую латанную тунику. Судя по тому, что купец говорил ей громче, чем мне, рабыня глуховата. Дом был под стать ей. Возле двери конурка с лежаком для рабыни. Дальше дворик размером с носовой платочек, куда выходили двери из жилой комнаты первого этажа площадью метров шесть квадратных, возле входа в которую стояла приставная лестница, ведущая на второй этаж. Рядом с ней колодец, а напротив кухонька метра два на полтора с таким же очагом, какой был у меня в Халебе, сарайчик без двери такой же площади и сортир с одним очком в полу. Это жилье, даже вместе с рабыней, не тянуло и на одну манну, а аренда — на четверть шиклу в месяц.

Догадавшись по выражению моего лица, о чем я подумал, купец тут же подсластил пилюлю:

— Сейчас пришлю раба с тростником на растопку и продуктами на ужин.

— Да, не помешали бы, — согласился я, утешившись мыслью, что месяц жизни на постоялом дворе обошелся бы мне дороже. — Пойду прогуляюсь по городу. Давно здесь не был.

Сложив вещи в жилой комнате, я вместе с купцом вышел на улицу, после чего разошлись в разные стороны: он домой, а я к мосту, ведущему в Старый город, как сейчас называли Восточную часть.

Вавилон сильно изменился к пятьсот сорок девятому году до нашей эры, в котором я оказался. Увидев его с реки Евфрат, сперва подумал, что подплываем к Ниневии. Уж больно похож был нынешний Вавилон на бывшую столицу Ассирийской империи. Наверное, дело в том, что начали восстанавливать город ассирийцы по приказу Ашшурахаиддина, для которого его столица была образцом для подражания. Внутренние стены под названием Имгур-Эллиль (Услышал бог Эллиль) были высотой от двадцати семи до тридцати двух метров и шириной около семи с половиной с выступающими вперед квадратными башнями со стороной восемь с половиной и высотой около тридцати через каждые двадцать метров. Набукудурриушур (Набу, защити старшего сына), который будет проходить в Библии и у якобы историков под именем Навуходоносор Второй, недавно почивший, построил еще две внешние. Первая Немет-Эллиль (Место бога Эллиля) была в семи с половиной метрах от предыдущей и высотой от двадцати двух до двадцати пяти метров и шириной четыре. За ней в тридцати трех с половиной метрах находился ров-канал шириной двенадцать с половиной, выложенный обожженными кирпичами, скрепленными битумом. Он опоясывал город и наполнялся водой из канала, который постепенно превращался в основное русло реки Евфрат. Теперь название Арахту носил только левый берег, а правый — Пуратту. Затем шли предместья, а дальше, кое-где в паре километрах от города, была вторая внешняя стена высотой метров двадцать пять и шириной около семи, в которой куртины были длиной около пятидесяти двух метров, а башни того же размера, как у внутренней. В двенадцати метрах за ней был вырыт и выложен обожженными кирпичами с битумом еще один ров шириной одиннадцать метров.

Канал делил Вавилон на две части — Старый город и Новый. Как и прежде, их соединял мост, ведущий, в отличие от предыдущей эпохи, от богатства к среднему классу. Он стал длиннее — сто пятнадцать метров. Стоит на восьми каменных опорах-быках длиной двадцать один и шириной девять метров в виде кораблей носом против течения, на которые были положены бревна и доски из кедра и кипариса. Ширина шесть метров, две арбы проедут. На ночь первый пролет у правого берега, который в два раза длиннее остальных, поднимали, чтобы могли пройти суда с высокими мачтами и не смогли перейти в богатую часть преступники из Нового города. Был еще деревянный наплавной мост, платный, который с заходом солнца причаливали к левому берегу.

В Старом городе шесть ворот. Главные — двойные богини Иштар в северной части из четырех квадратных башен с арочным входом. Стены сложены из кирпичей, покрытых глазурью разных цветов. Голубые (основной фон), белые, желтые, зелено-синие и черные, они изображали расположенные рядами цветы пальмы, львов, быков, сиррушей — змеиная голова с раздвоенным жалом на тонкой шее, чешуйчатое тело, передние львиные лапы, задние хищной птицы и хвост скорпиона. Как мне сказали, большая часть этой красоты была содрана со зданий в Ниневии после захвата ее в компании с мидянами и скифами. Створки ворот из кедра, соединенные надраенными бронзовыми полосами, блестящими, как золотые. Перед воротами был главный городской базар. Возле остальных — второстепенные. Дальше начиналась Дорога процессий шириной двадцать метров и длиной восемьсот, идущая между башнями. В городе она меняла название на Айбуршабум и вела к храму бога Мардука. Обочины были выложены плитами желтовато-белого ливанского известняка, а середина шириной семь метров — из розовой мономиктовой брекчии (обломков одной породы).

Храм бога Мардука — это семиярусный зиккурат с квадратным основанием с длиной стороны в девяносто два метра и общей высотой в девяносто. Виден за десятки километров от города, хороший навигационный ориентир. Каждый ярус другого цвета, становясь, чем выше, тем светлее. Главная лестница идет от уровня улицы до храма на вершине. Она ровная, не «ломается» на террасах, из-за чего строение напомнило мне пирамиду майя в Чичен-Ице. Есть две вспомогательные до второго яруса, сооруженные вдоль первого, под прямым углом к центральной лестнице. Подниматься выше разрешалось только жрецам и служкам, которых называли эриббити (входящими в дом), и правителям. Наверное, потому, что нужна хорошая физическая форма, чтобы одолеть такую лестницу. Говорят, на верхних ярусах возле лестницы есть скамейки для отдыха. Именно этот зиккурат назовут Вавилонской башней и сочинят байку о строителях, говоривших на разных языках. Работяги, действительно, были из многих племен, но руководили ими те, кто владел арамейским, который был международным языком, так что строительство довели до конца. Рядом с храмами находились мастерские, в которых изготовляли из разных материалов и продавали статуэтки богов и амулеты на все случаи жизни. Религия и торговля шли рука об руку. Кроме пятидесяти трех храмов главным богам имелись несколько сотен мелких святилищ, алтарей. Куда ни плюнь на улице, обязательно попадаешь в какого-нибудь божка. Второй приметный ориентир — царский дворцовый комплекс на платформе высотой метров двадцать в северной части возле берега канала. Вход туда запрещен.

Остальные ворота назывались в честь городов, дорога к которым начиналась от них. В другую сторону шла вымощенная каменными плитами улица шириной от семи до двадцати метров, вела к храму бога, который был в том городе за главного, и носила его имя. Они разбивали город на прямоугольные кварталы, которые дробили мощеные переулки шириной метра три с половиной. Дома разной этажности, до четырех, с глухими фасадами. Входы арочные высокие. Стены толщиной до двух метров, сложенные из сырцового кирпича, облицованного обожженным или, у богатых, глазурованным. Планировка внутри такая же, как была у меня в Халебе: все помещения выходят в центральный двор, у двери живут рабы и находятся служебные помещения, а хозяйские покои в глубине. Канализация проточная. Из канала через весь город тянутся тоннели, закрытые на входе железными решетками, чтобы человек не пролез. Речная вода течет по ним, унося нечистоты. Во дворах колодцы, из которых берут питьевую.

В Новом городе, который намного меньше, трое ворот в единственной стене высотой двадцать четыре метра. Он тоже разбит на прямоугольники кварталов, только дома в основном в два этажа. Сейчас здесь живет средний класс. Бедноту вытеснили в пригороды: не слишком бедные обитают между внутренней и внешними стенами Старого города, а остальные за пределами их, в том числе и возле Нового, по ту сторону рва-канала.

В Вавилоне сейчас постоянно проживают и платят налоги около пятисот тысяч жителей, а с учетом нелегальных мигрантов — миллион. Больше будет только в Риме, начиная с правления императора Августа. Особенно это заметно на базарах, которые здесь работают до темноты. Понаехавшие из всех регионов империи, которая больше, чем была Ассирийская. Отвалилась Киликия, но присоединили Элам и Аравию. Арамейский язык все еще международный. Приезжие с новых территорий говорят на нем в меру своих способностей. Вопрос «Сколько стоит?» и счет до десяти знают все. Я купил на медные шиклу свежих пресных лепешек, еще теплых, и вместе с бурдюком литров пять финиковой бражки, которую тоже называют сикерой.

Продавец, эламитянин лет двадцати пяти, остался доволен совершенной крупной по его меркам сделкой под конец рабочего дня и тем, что я общался на его родном языке. Других покупателей не было, поэтому ответил на мои вопросы. Поинтересовался у него о ценах на жилье, поля, сады, рабов. Купец Мардукшумибни просветил меня на эти темы, но я ему не шибко доверял, потому что пытался втюхать свою развалюху или выступить посредником, подзаработать.

— Хороший дом подальше от центра стоит в среднем от двух с половиной манну (один килограмм и двести пятьдесят грамм) серебра за один мушшару (тридцать пять квадратных метров). Один ику (немногим более тридцати пяти сотых гектара) поля стоит всего восемь шиклу, а сада, в зависимости от того, пальмы растут, другие фруктовые деревья или оливки — от восьмидесяти до ста двадцати. Последние хорошо плодоносить начинают лет через пять, если с саженцев, поэтому и стоят дороже. Рабы в среднем по одной манну (пятьсот пять грамм) серебра. Красивые девушки и парни стоят дороже, — рассказал торговец сикерой и пожаловался: — Мне раб нужен позарез, один не управляюсь, а сыновья еще маленькие, первыми девки пошли, три штуки. Все никак не наберу денег. То одно случится, то другое…

Я посочувствовал ему и пошел быстро домой, пока ворота не закрыли, иначе придется ночевать на улице или в поле. Купец Мардукшумибни предупредил, что преступников в Вавилоне с избытком. В темное время суток лучше не шляться по улицам, особенно на бедных окраинах. В лучшем случае ограбят, а могут и прирезать, чтобы не опознал.

Что меня порадовало в эту эпоху, так это цены на золото. Несмотря на то, что в соседнем греческом царстве Лидия начали чеканить монеты из электрума, природного сплава золота и серебра, а может быть, именно поэтому, в Вавилонской империи предпочитали расплачиваться серебром. Все остальные металлы, включая золото, в первую очередь были товаром, сырьем для изготовления разных изделий, в том числе ювелирных украшений. Большего, чем в Вавилоне, количества золотых побрякушек на человеке я не встречал нигде, даже в Москве в лихие девяностые. Из-за этого цена была не один к семи-восьми, как в Халебе, а к десяти-одиннадцати.

Меняла, державший контору в доме неподалеку от храма Мардука, был пожилым, длинноносым, с пейсами и иудейским акцентом. Навуходоносор Второй, захватив царство Иудея, переселил его элиту на исконные земли Вавилонии. Это были люди образованные, поэтому на новом месте быстро заняли выгодные ниши. Купец Мардукшумибни жаловался, что все чиновники среднего звена — проклятые иудеи, которые обдирают бедных и несчастных халдеев. Никто так не ненавидит семитов, как другие семиты. Меняла внимательно осмотрел каждый брусок, а были они в один, три и пять шиклу и на каждом стояло клеймо ассирийского царского дворца с указанием веса. Сейчас к ним такое же отношение, как в СССР к царским золотым червонцам. После чего меняла проверил каждый на пробирном камне. Это кремнистый сланец, который в предыдущую мою эпоху называли фригийским камнем, а сейчас — лидийским, потому что добывается в Малой Азии. У него мелкозернистая твердая поверхность, на которой мягкие металлы оставляют следы. Иудей провел по нему каждый мой брусок и сравнил цвет с полосками, нанесенными на другой такой же камень. Золото разных проб имеет разный цвет. Мое соответствовало высшей, которая сейчас называется ассирийской царской. Для более точного анализа нужно использовать концентрированную азотную кислоту или царскую водку, но до такого уровня химии еще не доросли.

— Я дам за манну золота десять манну и фарес (полманну) серебра, — предложил меняла.

— Это царское золото, поэтому дашь одиннадцать манну серебра или пойду к другому, — потребовал я.

— Он даст тебе столько же, — уверенно заявил иудей. — Нам тоже надо что-то заработать.

Видимо, у них что-то типа картельного сговора.

— Тогда предложу ювелирам, — сказал я.

— Хорошо, я добавлю еще десять шиклу, — поднял он цену.

— Двадцать пять, — малость уступил и я.

На плюс восемнадцати мы ударили по рукам. За манну (пятьсот пять грамм) желтого металла я получил десять манну и сорок восемь шиклу (пять килограмм и четыреста пятьдесят четыре грамма) белого.

После окончания операции обмена меняла поинтересовался:

— Ты ишкуза (скиф)?

Хотел сказать, что это его потомки будут ишкуза (ашкенази), потому что в Западной Европе этим словом называли всех, кто живет восточнее, а не я нынешний, но вспомнил, что не поймет исторический подтекст, и соврал:

— Мама, а отец ассириец.

— Видом ты пошел в нее, а деловой хваткой в него, — сделал вывод иудей и предложил: — Приноси еще, заберу все. Могу взять в кредит под тринадцать процентов в год.

— Может, зайду, — сказал я.

В Вавилоне уже хорошо развито банковское дело: принимают и выдают вклады, предоставляют разного вида кредиты, проводят безналичные расчеты между вкладчиками, акцептируют векселя, написанные на глиняных табличках или пергаменте… При этом пока не воспринимают такие операции, как отдельный бизнес, и не догадываются, что являются банкирами. Обычно он идет в компании с ростовщичеством, торговыми операциями и другими видами предпринимательства. Средняя норма прибыли сейчас двадцать процентов, соответственно и ссудный процент рядом с этой цифрой. Предложив мне, как вкладчику, тринадцать, меняла собирается заработать на моих деньгах свои семь процентов. Если сам не смогу распорядиться лучше, может быть, стану его вкладчиком.

Из Старого города я вернулся в Новый и начал гулять по улицам, спрашивая, какие дома на продажу. Здесь пока нет риэлтерских агентств, приходится самому искать. Что не сложно, потому что народ в Вавилоне болтливый и много бездельников, которые с удовольствием поделятся информацией с иногородним, даже проводят до нужного дома. Сперва варианты были не очень: или слишком дорого, или слишком убого. Первое было чаще. В конце концов, наткнулся на хороший вариант по цене, площади и архитектуре, но требующем капитальный ремонт. Как мне рассказали три немолодых бездельника, которые набрались по мере моего хождения по объектам, выставленным на продажу, принадлежал дом Набуаххеиддину или коротко Иддину, сыну Шулы, внуку Эгиби. У нынешних вавилонян, как у русских, имя, отчество и дедовство, которое можно считать фамилией. Есть короткие имена и прозвища, которые не считаются оскорбительными. Людей с одинаковыми именами много, а с добавлением клички начинаешь отличаться от тезок. По утверждению моих добровольных помощников, Набуаххеиддин богаче шарра Вавилонии. Он владеет еще четырьмя десятками домов в Вавилоне, а также несколькими в Кише (пятнадцать километров от столицы), Барсиппе (семнадцать километров), Сиппаре (шестьдесят пять километров)… Это не считая с полсотни имений по всем исконным вавилонским землям и тысяч рабов. За этот дом на участке площадью три целых и почти одну двенадцатую мушшару (сто восемь квадратных метров) он запросил у предыдущего покупателя десять с половиной манну серебра.

В доме проживал старый раб, как сторож, которому я сказал:

— Передай хозяину, что дом требует больших расходов на ремонт, не меньше двух манну, поэтому я готов заплатить девять. Если он согласен, пусть приезжает ко мне с писцом, заключим договор, — и назвал свой адрес.

Часа через два в дверь моего временного жилья постучали довольно требовательно. Набуаххеиддин прибыл на колеснице с худым писцом маленького роста, из-за чего был похож на подростка со сморщенным лицом, и охраной из двух всадников — крепких молодых мужчин в шлемах, чешуйчатых доспехах, вооруженными двухметровыми копьями с железными листовидными наконечниками длиной сантиметров тридцать и кинжалами в полуметровых деревянных ножнах. Не хватало только щитов. Самому богатому человеку Вавилонской империи под шестьдесят лет, что не смогли скрыть подкрашенные черные волнистые волосы и борода. На голове тиара из белого войлока, как у представителей царствующего дома и их главных советников. Одет в голубую канди из тонкой льняной ткани и сверху бордовый конас, не сшитый с боков, сзади прямой, а спереди закругленный и с пришитыми золотыми овалами с барельефом неизвестной мне птицы. Само собой, на запястьях и локтях по золотому браслету весом не меньше пары манну, в ушах массивные золотые сережки из трех шариков, маленького, среднего и большого, а на шее, что у вавилонян вижу впервые, толстая гривна с лазуритами в как бы расплющенных концах, между которыми расстояние всего сантиметров восемь. Не знаю, как он снимает это украшение. Скорее всего, со слезами на глазах. Или я о нем слишком хорошего мнения. В руке посох с золотым круглым набалдашником весом десять манну, не меньше. Один удар — и челочек готов.

— Ты хочешь купить мой дом? — глядя на меня, то ли как на невидаль, то ли как на полного идиота, задал он вопрос и, не дожидаясь ответа, грозно проинформировал: — Моя цена двенадцать манну.

— Девять, — спокойно произнес я.

— Одиннадцать! — рявкнул он.

Мне уже плевать было на дом, просто захотелось нагнуть этого оборзевшего богача, поэтому молча начал закрывать дверь.

С той стороны ее толкнули, распахнув, и Набуаххеиддин спросил:

— Ты знаешь, кто я такой?

— Рассказали, — ответил я и задал встречный вопрос: — И что? Я должен переплачивать?

— Хорошо, я предлагаю десять с половиной, — сбавил он.

— Девять, — повторил я.

— Нет, — отказался он и развернулся, делая вид, что уходит.

— Если вернешься, станет восемь, — предупредил я.

Самый богатый человек Вавилонской империи вдруг резко и довольно резво для своего возраста крутнулся, повернувшись ко мне лицом, и вдруг заржал так, будто ничего смешнее в своей жизни не слышал. Заулыбались и его телохранители, и писец, и кучер на колеснице. Видимо, приходилось это делать очень редко, поэтому выглядели искренними.

Отсмеявшись и вытерев кулаком выступившие слезы, Набуаххеиддин поинтересовался с нескрываемым интересом:

— Ты откуда приехал?

— Из Халеба, — ответил я.

— На севере одни жулики живут, — поделился он личным опытом, после чего сказал: — Ладно, давай составлять договор.

— Возле дома, и возьмем свидетелями соседей, — потребовал я.

Сейчас надо всего три, а не двенадцать, как во времена Хаммурапи. Думаю, на месте быстро наберем.

— Ты мне не веришь⁈ — почти искренне удивился Набуаххеиддин.

— Тебе верю, а твоим свидетелям нет, — соврал я, потому что считал с точностью до наоборот.

Он понял меня правильно и задал неожиданный вопрос:

— Пойдешь ко мне на службу?

— Нет, — не сразу поняв предложение, после паузы отказался я.

— Почему? — поинтересовался он.

— Потому что тебе уже скучно, а мне еще нет, — выдал и я неожиданный ответ.

Набуаххеиддин скривил гримасу «Надо же⁈» и подвел итог:

— Ты слишком умен для своих лет.

И для твоих тоже, но все равно не поверишь.

Мы отправились к дому, где его телохранители позвали трех соседей, а писарь составил купчую в двух экземплярах. Я отдал деньги, которые взяли, не проверив вес. Так понимаю, самому богатому человеку Вавилонской империи было плевать на эти гроши. Он просто развлекался, как умел. Его больше заинтересовал мой золотой перстень, которым я «подписал» договор, сделав оттиск на глиняной табличке. У Набуаххеиддина для этого была печать из лазурита, висевшая на шее на длинной толстой золотой цепочке. Как предполагаю, оценил преимущества моей. Наверное, скоро и себе сделает похожий перстень.

— Если надумаешь служить у меня или нужен будет кредит для какого-нибудь дела, приходи, — предложил Набуаххеиддин на прощанье.

— Хорошо, — коротко произнес я, хотя желания связываться ним не было абсолютно.

Ремонт дома — это не процесс, а один из видов проклятия. Врагу не пожелаешь такое. Чтобы сэкономить немного, начал я с заготовки материалов. На лодке поднялся по Евфрату выше каналов, отходивших от русла в обе стороны, к неосвоенным землям. Там спрятал лодку в зарослях тростника и походил по окрестностям, изучая с геологической точки зрения. Как и возле Гуабы, здесь было много известняка, глины, крупного песка (наткнулся на несколько заброшенных карьеров) и битума, но меньше мела и гипса.

Мне большие объемы не требовались, поэтому на следующий день поплыл туда с двумя работниками, нанятыми на рынке у ворот Шамашу. Каждому заплачу по три ка ячменя. Ка — это новая вавилонская мера объема, равная кубу, длина ребра которого составляет ширину ладони, то есть восемьдесят четыре сотых литра. Мы добрались до места, откуда близко было до всех нужных мне точек. Там выдал работникам инструменты — мотыгу, лопату, каменный молот, деревянное ведро и большую железную сковороду, купленные в предыдущий день на рынке. Сперва наковыряли и размололи известняк, который насыпали в мешки и относили на берег реки, грузили в лодку. Потом дал им задание размолоть и прогреть гипс в сковороде на костре из тростника с битумом, а сам отвез шесть мешков с молотым известняком домой. На пристани меня ждал владелец осла, на котором быстро перевезли известняк во двор моего нового дома. Там обитала молодая семейная пара, перебравшаяся в город из деревни. Пустил их пожить бесплатно на время ремонта. Муж по прозвищу Хашдая (Халдей) работал на меня, а жена присматривала за домом, наводила в нем порядок и возилась с двумя их детьми. Заодно занес в тот, который арендую, пойманную на обратном пути рыбу — щуку и пару окуней. Вниз по течению я сплавлялся, подруливая и рыбача на спиннинг. Приказал Шальму, чтобы пока держала живую рыбу в воде в глиняной миске, а позже вместе со следующим уловом запекла нам всем на обед.

Второй ходкой привез сыромолотый гипс. Для штукатурки его требовалось не так много, как для засоленных полей. Третьей — еще три мешка размолотого известняка и три мела, который пойдет на побелку и изготовление негашеной извести. Обратно повез обед — запеченную рыбу, пресные лепешки и сикеру ячменную, хотя сейчас принято есть только утром и вечером. Затем возил глину и песок, которых требовалось больше всего. Последней ходкой забрал работников. Они заготовили еще по мешку песка и глины. Если не хватит, сам съезжу и наберу. Песок и глина не требовали особой переработки. Пока сплавлялись, я поймал напоследок щуковидного усача весом с полтора пуда, чуть снасть мне не оборвал. Вываживал почти до города и, если бы не помощь работников, мог бы и упустить. Это самая крупная рыба в Евфрате. Говорят, ловили весом более двух центнеров, но я видел только немного за сотню килограмм. Несмотря на то, что относится к карповым, тело у него узкое, похожее на торпеду. Рот вытянут и наклонен вниз, чтобы рыться в иле, а за ним две пары усов, из-за которых и получил название.

— Можешь расплатиться с нами рыбой, — предложил Хашдая.

Я согласился, потому что мы с Шальму всю не съедим, а к утру усач протухнет. Мы зашли в мое временное жилье, где я разрезал рыбину на три части, заплатил рабочим сразу за два дня.

На следующее утро мы сделали смесь для получения клинкера, основы цемента — три части молотого известняка с небольшой добавкой мела и одна глины. Отвезли ее в мастерскую по изготовлению обожженных кирпичей. Смесь надо прокалить в течение четырех часов при температуре не менее тысячи градусов. Такую здесь можно получить в кузнечных горнах, но они не годятся. Я решил попробовать обжечь в печи по изготовлению кирпичей. Там требуется не менее восьмисот, но в реальности бывает намного выше. К тому же, у них процесс занимает неделю. Глядишь, получится клинкер, пусть и паршивенький.

Хозяин мастерской, кряжистый мужик лет сорока, без разговоров согласился на эксперимент. Любой каприз за ваши деньги, а они немалые, потому что хороших дров здесь нет, надо использовать привозные. Их плотами сплавляют с верховий Евфрата. К тому же, загруженные в печь сырцовые кирпичи пойдут мне, а что там будет вместе с ними, хозяину плевать. Я собирался сделать из обожженных кирпичей и дикого камня грубку для обогрева жилых комнат зимой, коптильню, горизонтальную мельницу и небольшой горн с мехами, приводимый в действие той же шестерней, для производства красок и других химических опытов. В итоге мы уложили смесь на полки, сложенные из валунов и бракованных, рассыпавшихся кирпичей, чтобы располагались выше, где жарче. Вход в печь заложили, замазали глиной, чтобы не улетучивалось тепло. После чего в трех очелках — отверстиях в нижней части печи, где сжигали дрова — развели небольшой огонь. Его будут поддерживать двое суток, чтобы окончательно досушить сырцовые кирпичи, потом огонь будут увеличивать и поддерживать еще пять суток, после чего очелки заложат кирпичами и замажут глиной, давая печи медленно остыть.

Примерно четверть смеси поместили в другую печь меньшего размера, предназначенную для изготовления негашеной извести. Этот строительный материал в Месопотамии используют редко. На роль скрепляющего раствора есть дешевый битум, которого здесь много. Устроена эта печь иначе. В ней нужна более высокая температура и сырье закладывают, когда сильно нагрета, поэтому сделали что-то типа столбов-помостов из дикого камня, на которые через специальные окошки с помощью ухватов ставят размолотый известняк, мел, гранит в специальных сосудах, напоминающих чаши, широко раскрывающиеся кверху. Отверстия закладывают кирпичами, замазывают глиной и продолжают нагревать печь. В течение пары часов поддерживают высокую температуру, после чего ждут, когда печь остынет.

В итоге к вечеру я получил первую партию негашеной извести. Ее в специальных больших кувшинах с узким горлышком, заткнутых деревянными пробками, отвезли в мой новый дом, где пересыпали в мешки, которые сложили в сухой кладовой на втором этаже. По площади участка мое жилье немного меньше, чем было первое в Халебе. Зато дом двухэтажный, благодаря чему подсобных помещений больше и почти все располагаются наверху. Вдоль второго этажа идет узкая деревянная галерея на кирпичных столбах, которая заодно создает дополнительную тень во дворе. Люди там не живут, разве что рабы, потому что летом жарче, а зимой холоднее, чем на первом. Теперь у меня будет достаточно места для хранения всяких запасов и закладки фруктов и бахчевых на зиму.

На следующий день я нанял на рынке штукатурщика по имени Табия и в помощь ему Хашдаю. Показал им, как готовить гипсовую штукатурку, и фронт работ — внутренние стены жилых комнат, как хозяйских, так и для рабов, кухни и всех подсобных и хозяйственных помещений. На прачечно-помывочную и санузел, где влажность высокая, а также на стены снаружи используем цементную штукатурку, как более прочную, долговечную и влагостойкую. Заодно загасили часть извести в большом деревянном корыте и оставили на неделю-две превращаться в пластичную массу. Нужна будет для фресок.

Я посмотрел, как трудятся работники, дал пару ценных, по моему мнению, советов, и отправился на главный городской невольничий рынок у ворот богини Иштар. Надо было обзавестись рабами. Как приличный человек в будущем не мог жить без слуг, иначе превращался в неприличного, независимо от остальных показателей, так сейчас он обязан был иметь рабов, хотя бы одного. Несмотря на то, что Вавилония давно не воевала, невольников в столице много. Их с избытком нахватали при Навуходоносоре Втором. Рабы начали плодиться с неимоверной скоростью, поэтому на невольничьем рынке всегда был товар, правда, редко достойный внимания. В основном продавали стариков или предрасположенных к побегам, несмотря на то, что такие случаи оговаривались в договоре купли-продажи, и продавец обязан был вернуть деньги. На этих же рынках можно было взять раба в аренду на любой срок, как договоришься. Ремесленников обычно сдавали на полгода и более, а вот смазливую девицу можно было взять на короткий период за один сата (восемь и четыре десятых литра) ячменя в сутки. Курру (триста литров) зерна стоил от трех шиклу. Именно такую девицу я и решил приобрести, если не куплю собственную. Заодно и по дому будет шустрить, а то Шальму слишком тормозная и готовит плохо.

Самый большой невольничий рынок возле ворот богини Иштар. На продажу и аренду были выставлены с полсотни голов разного пола. Из них две трети я видел в предыдущие визиты. Походил, посмотрел. Обратил внимание на одного юношу, работящего с виду, скорее всего, грека-лидийца, Подумал, что если не продадут до конца ремонта в доме, куплю. Сейчас мне дармоед ни к чему. К тому же, за него ломили сто шиклу, что, по моему мнению, неприлично много за раба без профессии. Обычно такого покупают, чтобы направить на год на обучение какому-нибудь ремеслу, а потом сдают в аренду за полтора-два шиклу в месяц плюс кров, питание и одежда. Интересных девушек на короткий срок тоже не было. Предлагали только страшненьких да еще и одетых убого.

Разочарованный я направился домой. По пути слева был храм богини Иштар. В сравнение с зиккуратом Мардука скромненькое строение, но милое. Может быть, потому, что там было много женщин. Каждая вавилонянка, даже замужняя, должна хотя бы раз в жизни совершить акт культовой проституции. Для этого она должна сесть простоволосой, только с повязкой из сплетенных веревок на голове, как положено проститутке, на одну из двенадцати длинных каменных лавок во дворе храма. Любой чужестранец, а на лбу у него не написано, что не вавилонянин, может кинуть ей на бедра любую оплату, даже грошовую, и сказать: «Призываю тебя на служение богине Иштар». Женщина обязана выйти с ним за пределы храмовой территории и отдаться. После чего может и дальше быть верной женой. Предполагаю, что обычай был придуман в древности для прилива свежей крови. Теперь народы смешались, вроде бы уже и не надо это, однако традиция живет. Если женщина изменяет мужу, значит, это кому-то нужно.

На лавках сидели далеко не молодые и даже не красавицы. Большую часть, как и рабов на рынке, я вижу здесь не в первый раз. Говорят, что некоторые годами приходят сюда, как на работу, и все бестолку. Иногда мне хочется выручить какую-нибудь из этих дурнушек, но настроение не поднимается. Может, когда оголодаю еще больше.

Я уже повернул на выход, когда увидел, как на улице Айбуршабун остановилась небольшая двухместная двухколесная закрытая повозка, обтянутая черной кожей с золотым растительным орнаментом, которую тащили два мула. Возница шел впереди и вел их на поводу. Из нее вышла женщина лет двадцати с длинными распущенными черными волосами, перехваченными веревкой, сплетенной из красной, синей и желтой прядей. Хватило бы и простенькой из пальмовых волокон. Лицо красивое и без косметики, что по нормам нынешнего Вавилона, как выйти голой. На ней белая тонкая туника-конас до щиколоток, просвечивающаяся, контуры стройного тела, темные соски и треугольник внизу живота хорошо просматриваются. Из украшений только длинные, закрученные по спирали, золотые сережки в виде морских ракушек туррителид. Пошла прямо, как слепая, которой задали курс, опустилась на край ближней каменной лавки — и тут же на ее плотно сдвинутые бедра упал бронзовый шиклу, скатившись в ложбинку между ними.

— Призываю тебя на служение богине Иштар, — осипшим от накатившего желания голосом, произнес я.

Женщина взяла бронзовый брусок тонкой левой рукой с длинными пальцами с чистыми ногтями, что у большинства вавилонянок редкость, сдавив его сильно, точно боялась, что отнимут, встала, глядя себе под ноги. Я пошел впереди, остановившись возле повозки.

— К тебе или ко мне? — задал ей вопрос. — Я остановился в Новом городе.

Она подняла голову и, как я догадался по удивлению, впервые увидела меня — девятнадцатилетнего парня, очень высокого по нынешним меркам, стройного, не урода, одетого не бедно. Не знаю, кого она намечтала, но зуб даю, что более скверный вариант. Наверное, беззубого уродливого старика в вонючих лохмотьях. Кстати, от нее не шибало духами, как от приличной богатой вавилонянки, которой по карману повозка, запряженная парой очень даже приличных мулов.

— К тебе, — произнесла она после паузы.

Я правой рукой открыл дверцу повозки. Внутри было красное двухместное сиденье по ходу движения и стенки оббиты материей такого же цвета. Левую предложил женщине, помогая забраться внутрь. Она своей левой подняла подол туники, а правой оперлась на мою. Рука была теплая и как-то трепетно маленькая. Закрыв дверцу, я прошел к вознице, показал жестом, чтобы следовал за мной. По пути постоянно оглядывался, чтобы случайно не отстали, хотя слышал топот копыт за спиной.

Зайдя во двор моего временного жилья, женщина удивленно спросила:

— Это твой дом?

— Снял на месяц вместе с обслугой, — ответил я и показал жестом Шальму, выглянувшей из кухни, чтобы исчезла.

Мы зашли в единственную жилую комнату, которая была одновременно гостиной и спальней. Внутри заметно прохладнее, чем на улице. На этом достоинства и заканчивались. Никакой мебели. Только возле дальней стены ложе, сооруженное из сырцовых кирпичей и застеленное двумя овчинами. Видимо, убогость жилья произвела на женщину неизгладимое впечатление, потому что тяжело вздохнула.

— Я не буду раздеваться. Возьми меня сзади, — предложила она и, не дожидаясь моего согласия, прошла к кровати, задрала до талии подол белой туники, которая в полумраке казалась плотной, и наклонилась, оперевшись ладонями на серую овчину.

У нее была бледная, незагорелая, узкая задница нерожавшей женщины и длинные стройные ноги. Промежность густо заросла курчавыми черными волосами. Темные слипшиеся срамные губки казались недавно зарубцевавшимся шрамом. Увиденное впечатлило меня. Я подошел сзади, раздвинул губки, поводил наслюнявленным правым большим пальцем по клитору. Женщина дернулась, будто сделал очень больно. После чего именно это и совершил, потому что влагалище было сухое и явно не под мой размер, слишком узкое. Судя по тому, что дернулась, и по напрягшимся, затвердевшим ягодицам, за которые я взялся обеими руками, женщине было больно, но даже не пискнула. Вводил медленно, чтобы ей было терпимее. Сама выбрала. Впрочем, она, скорее всего, и не догадывается, что этот процесс может доставлять удовольствие. Сейчас я выверну наизнанку весь ее мир. Я подождал, чтобы пообвыклась, после чего обильно обслюнявил большой палец правой руки и осторожно ввел его в анус, показавшийся в полумраке черным. Женщина напрягла ягодицы, пытаясь помешать мне, а потом расслабила, смирившись. Вот и умничка!

Я действовал медленно, на возвратном движении надавливая пальцем вниз. Перемычка была тонкая, казалось, что касаюсь члена. Женщина сперва крепилась, а потом начала попискивать в те моменты, когда, как догадываюсь, головка проезжала по точке «G». Влагалище начало быстро наполняться смазкой. Скольжение теперь было мягче, и я ускорил темп. Женщина заскулила все громче и громче. В какой-то момент подалась вперед, норовя соскочить, но я сильно сдавил напрягшиеся ягодицы — и она, томно и протяжно застонав, кончила, запульсировав влагалищем так, будто било током, Из женщины выплеснулась такая волна удовольствия, что даже мне стало приятнее. Я сделал еще пару возвратно-поступательных движений и тоже кончил, выплеснув накопленное века за полтора.

У женщины начали подгибаться ослабевшие от удовольствия ноги, но я не давал ей разогнуться. Подожди, дорогуша. У меня был слишком продолжительный перерыв. По второму кругу пошло мягче, поэтому надавливал пальцем сильнее. Женщина больше не сдерживалась, не стеснялась, стонала громко, от души, и даже подавалась попкой навстречу мне, когда шел вглубь, а на обратном движении царапала ногтями овину. Кончила немного раньше и начала оседать, обессиленная от удовольствия. Я подхватил ее, положил на кровать, казавшуюся сколько-то там минут назад убогой. С хорошим любовником рай и на овчине. Сел рядом с ней, убрал черные, мокрые от пота пряди волос с красивого, тонкого лица с немного великоватым носом. По щекам текли слезы из закрытых глаз. Женщина задержала мою правую руку, начала целовать ее сухими горячими губами, казавшимися черными на светлой коже лица, в том числе и большой палец.

— Богиня Иштар услышала мои молитвы! — радостно оповестила она.

— Ты хочешь забеременеть? — поинтересовался я.

— И это тоже, — произнесла она.

— Когда закончились месячные? — спросил я.

После паузы, посчитав, наверное, в уме, она ответила:

— Шесть дней назад.

— Сегодня не получится, — уверенно сообщил я. — Надо повторить дня через три.

— Ты врач? — удивленно спросила женщина.

— У меня много разных недостатков, — честно признался я.

Она хихикнула, произнесла:

— Я заметила! — и опять поцеловала мою руку.

2

Ее звали Инаэсагилирамат (Любима в храме Эсагили). Я сократил до просто Ина. Ей очень понравилось. Как ее коротко называли домашние и друзья, не призналась. Мы, договорившись заранее, встречались два-три раза в неделю в храме богини Иштар. В Вавилонии муж имеет право убить жену и любовника, застукав их на горячем, но в нашем случае было служение богине. Все претензии к ней. Я ждал Ину возле свободного места на краю какой-нибудь лавки. Если запаздывал, Инна сидела в повозке, ждала. Оказывается, возле храма пасутся несколько сексуально озабоченных вавилонян, выдававших себя за чужеземцев, поджидают молодых и красивых женщин. Один такой попытался перехватить Ину, но я показал ему нож. Намек поняли, больше нам не мешали. Мы тоже приняли меры. Теперь она подходила, когда я был на посту у лавки, и садилась передо мной, чтобы никто не влез. Как заметил, мы были не единственными такими хитрыми, причем мужчины выглядели, как коренные вавилоняне, в отличие от меня. Впрочем, скифы, беспредельничавшие в этих краях почти три десятка лет, сильно разбавили семитскую кровь. Светлокожие блондины теперь не такое уж и диво, как в мою предыдущую эпоху, даже среди граждан Вавилона встречаются.

Как-то, направляясь на свидание с Иной, я проходил мимо храма Мардука, возле которого с полсотни мастерских по изготовлению ритуальных предметов. Больше всего было статуэток вавилонских богов разного размера и из всех доступных материалов — на любой вкус и кошелек. Встречались и другие изделия, порой необычные для этих мест. Один вавилонянин продавал кусочки египетского папируса, на которых были нарисованы разноцветные боги и рядом, не обязательно под ними, клинописные обереги, заговоры, пожелания… Такой занимает мало места, позволяет всегда носить с собой. Я обратил внимание на изящество рисунков и цветовую гамму. Чувствовался талант в том смысле, какой это слово приобретет в будущем. В Вавилонии живопись развита не очень. Предпочитают скульптуру. Особенно хорошо еще с шумерских времен отливают статуэтки и предметы обихода из бронзы. Видимо, поэтому художник зарабатывает на жизнь такими вот поделками. Этим человеком был явно не продавец, слащавый толстячок с лицом ленивого пройдохи.

— Можно заказать оригинальный рисунок? — спросил я.

— Конечно. Говори, что надо, оставляй аванс — и через день-два получишь, — ответил он.

— Мне нужен бог моего народа. Он не похож на ваших. Я должен сам объяснить художнику, что именно нарисовать. Заплачу и тебе за то, что сведешь нас, — сказал я и дал ему бронзовый шиклу, приготовленный для любовницы.

— Приходи завтра в это же время, — радостно предложил он.

В тот день я кинул на бедра Инаэсагилирамат серебряный шиклу.

— Я стала нравиться тебе больше? — лукаво поинтересовалась она, когда шли к повозке.

— Больше некуда. Просто так спешил к тебе, что некогда было разменять, — признался я.

Моя любовница прямо таки растаяла от удовольствия. Несмотря на умение говорить красиво и по-восточному витиевато, вавилоняне редко балуют женщин комплиментами. До свадьбы девушек одних из дома не выпускают, не подкатишь с разговорами, а жена — это деловой партнер, которого ни к чему баловать.

Помня, с каким, мягко выражаясь, удивлением отнеслась любовница к моему временному жилью во время первого визита, я решил украсить стены своего нового жилья фресками, написанными по сырой штукатурке. Здесь такого пока нет. Слышал, что были в небольшом количестве в Дур-Шаррукине, но сам не видел. Скорее всего, написали их залетные мастера. Все равно мне штукатурить стены. Потрачу немного больше денег и сделаю красиво. Оплатить надо будет только работу художника, потому что краски изготовлю сам.

Прибыв в Вавилон, я начал думать, чем здесь на жизнь зарабатывать? Предполагал начать с сельского хозяйства, но не учел, что Навуходоносор Второй по совету своей жены-египтянки Нейтакерт решил обуздать реку Евфрат. Километрах в ста пятидесяти выше по течению от Вавилона был вырыт канал Паллукат, через который во время половодий скидывали в пустыню излишки воды. В Египте так при разливах перенаправляли поток в Красное море. Что было хорошо в одной стране, в другой оказалось бедой. Евфрат перестал заливать Вавилон и его окрестности и удобрять поля и сады. Почвы стали бедными и часто засоленными. В итоге, начиная от канала Паллукат и до дельты, выращивание зерновых сократилось до минимума, оставшись только там, где было много органических удобрений, то есть навоза. Поля возле каналов, в которых была вода большую часть года, превратились в поливные сады и огороды. Остальные забросили. Зерно привозили с берегов Тигра, до которого у вавилонского правителя не успели дотянуться руки. Вавилон теперь жил за счет ограбления захваченных территорий. Когда потеряет такую возможность, начнет захиревать, потому что содержать такое большое население на привозных продуктах нерентабельно.

Покупать сейчас плодоносящий сад дорого, а на выращивание нового нет времени. Во время прогулок по окрестностям Вавилона я нашел небольшой выход ортоклаза, одного из представителей широко распространенных полевых шпатов. Он, как и каолин, подходит для изготовления ультрамарина, только выход меньше и процесс сложнее. Тогда подумал, что можно будет заняться изготовлением краски для тканей. Теперь решил, что ткачи подождут. Использую краску для украшения своего дома. Благодаря ортоклазу, получу разные оттенки синего и зеленого цветов. Из ржавчины изготовлю красный и коричневый. Из сажи — черный. Связующим веществом будет мёд, которого здесь много, благодаря большому количеству садов.

Художник оказался мужчиной двадцати шести лет с настороженным лицом человека, которого постоянно надувают. Туника на нем была простенькая и далеко не новая. Черные густые борода и усы аккуратно подстрижены. Звали его Думмук. Я пригласил художника в ближайший кабак, где подавали виноградное вино, ячменную и финиковую сикеру и легкие закуски. По голодному взгляду определил, что чувака недокармливают. В заведении стоял такой жуткий запах прокисшего вина, что я передумал заказывать этот напиток, выбрал, как и мой потенциальный работник, финиковую бражку, и купил ему лепешку с большим куском запеченного карпа. Лицо Думмука сразу подобрело. Он ел быстро и жадно. Значит, работник хороший.

— Мне надо написать на стене тех же существ и цветы, что на воротах богини Иштар, по одному каждого, и еще ее глаза над ними и ее атрибуты, лук и стрелы, — сообщил я, для чего он потребовался.

— Написать? Не выложить глазурованными кирпичами? — задал художник уточняющий вопрос.

— Именно так, — подтвердил я. — Краски и большие кисти будут моими. От тебя потребуются маленькие для тонкой работы. Дел там самое большее на три дня. Получишь серебряный шиклу.

— Шиклу за три дня⁈ — не поверил он.

Сейчас разнорабочий получает два-три шиклу в месяц при одном выходном дне в неделю. Специалист — три-пять. Восемь и более, как предложил я — чиновник среднего звена.

— Именно столько, — ответил я.

— Когда приступить к работе? — спросил он.

— Послезавтра, — ответил я. — Сейчас пойдем, покажу, где и что должен будешь изобразить, чтобы прикинул, как лучше разместить объекты.

К тому времени нанятые мной три каменщика сложили из дикого камня, кирпичей на известковом растворе грубку в углу гостиной и коптильню, горн и фундамент мельницы возле колодца у той части дома, в которой вход с улицы, а Табия и Хашдая покрыли гипсовой штукатуркой внутренние стены и цементной внешние всего второго этажа и полосу сантиметров семьдесят в нижней части трех стен первого: от входа прямо, справа и слева. Выше этой полосы был сперва нанесен черновой слой штукатурки толщиной миллиметров пять из одной части известкового теста и трех частей наполнителя — крупного песка, мелкой кирпичной крошки, благодаря которой будет медленнее сохнуть, и измельченных пальмовых волокон, которые придадут эластичность, предохранят от растрескивания. Через восемь дней он высох. Затем нанесли два чистовых слоя, более тонких, в которых наполнителя было на две пятых меньше. Последний должен высохнуть завтра днем. По третьему влажному будем делать роспись. О чем я и рассказал художнику, показав, где и что хочу увидеть изображенным.

— Я могу сделать такое, но долго оно не продержится, — с сомнением произнес Думмук, предположив во мне богатого идиота, которому некуда девать деньги.

— Они переживут тебя, — уверенно заявил я и добавил иронично: — Твои правнуки будут хвастаться, что это сделал их прадед.

Художник улыбнулся снисходительно, однако слова мои запали ему в душу. Творческие профессии выбирают удивительно честолюбивые люди, загадывающие на века.

Ближайшей моей целью было принять Инаэсагилирамат в новом доме, удивить фресками. Представлял, как она ахнет, встретившись взглядом с богиней Иштар, и прочую ерунду. Мы без выпендрежа ничто, как и он без нас. На очередном нашем свидании моя любовница была необычно скованной. Я почувствовал, что хочет сообщить что-то неприятное, и не ошибся. Как это принято у женщин, вывалила новость, когда я был удовлетворен и расслаблен.

— Это наша последняя встреча, — вдруг сообщила Ина. — Мужу кто-то сообщил о нас с тобой. Мы с ним сильно поругались. Потребовал, чтобы я больше не ездила к храму богини Иштар.

— Тебе решать, — мужественно принял я известие, что в моей жизни опять перемены, хотя показалось, что дело не в муже.

— Я решила, — сказала она. — Не хочу рисковать ребенком.

— Каким ребенком? — не понял я.

— Я, кажется, беременная, — выдала она вторую крутую новость.

Вот в это я поверил сразу, потому что мы встречаемся почти месяц, а у нее не было месячных. Еще удивлялся этому, принимал за задержку на нервной почве — из-за чрезмерного удовольствия.

— Как ты хотел бы назвать сына? — задала она интересный вопрос.

— Хаммурапи, — не задумываясь ответил я.

— Откуда ты о нем знаешь⁈ — удивилась моя любовница. — Большинство образованных вавилонян понятия не имеют, кто это такой.

— Был знаком с этим шакканакку Вавилона, — как бы в шутку ответил я.

— С тех пор, как мы познакомились, меня не покидает чувство, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Я все больше убеждаюсь, что ты не разорившийся купец, а человек из очень знатной семьи, получивший хорошее воспитание и образование, но волею случая оказавшийся на самом низу, — произнесла она, повернувшись ко мне боком и подперев голову кулачком, чтобы лучше видеть мое лицо.

Там, где ум у мужчины, у женщины интуиция. Думают мужчины тем, что ниже пояса, поэтому интуиция срабатывает быстрее и надежнее, чем логические выкладки, всякие там методы дедукции, но даже самая обостренная не переварит то, что я прибыл сюда из двадцать первого века, не говоря уже о том, что шляюсь по эпохам шестую сотню лет. Романов о попаданцах сейчас нет. Вообще никаких, только мифы о Гильгамеше, шумерском Мюнхгаузене.

— Я тот, кто сейчас есть. В прошлое возврата нет, поэтому вычеркнул его из своей жизни, даже говорить о нем не хочу, — категоричным тоном заявил я.

— Ладно, не буду, — тут же согласилась Ина, хотя, как догадываюсь, узнать мое прошлое было для нее самым важным, иначе разлука будет неполной.

Проводив ее, я отправился в свой новый дом. Там художник Думмук с двумя помощниками заканчивал роспись стены напротив входа. Начали они с боковых, наловчились и перешли к главной. Наносили на часть стены слой влажной штукатурки и, пока она не высохла, Думмук рисовал контур животного или цветка и начинал прорабатывать детали, а помощники быстро закрашивали большими кистями фон синей краской. Уже были готовы глаза с неуловимым, как бы размытым, контуром женского лица, которые плыли в небе над золотистым львом, шагающим направо, по бокам от которого лежали лук и колчан с пучком стрел. Художник дорисовывал красные оперения на них. Где он такие видел, не знаю, но смотрятся красиво и потому логично. Помощники ждали, когда он закончит.

— Что делать остатками теста и раствора? — спросил Хашдая.

— Отнесите наверх в кладовую, где остальное сырье, — приказал я. — Может, еще что-нибудь надумаю украсить.

Думмук разобрался со стрелами, отошел от стены, полюбовался своим творением, взял другую кисть и подправил правую заднюю лапу льва, опять отошел.

— Хватит! — весело остановил я. — Иначе никогда не закончишь!

— До вечера еще долго, так что я должен работать, — сказал он.

Наверное, боится, что заплачу меньше за неполный рабочий день. Хотя дело могло быть не только и не столько в этом, а в желании заниматься творчеством. Я дал Думмуку возможность самореализоваться в том, что ему нравится, а это для мужчины самое главное.

— Тогда продолжай доводить до совершенства, а мы сходим за мебелью, — разрешил я.

В столярной мастерской неподалеку мы забрали широкую двуспальную кровать с деревянной рамой и сеткой из лозы, стол, четыре табурета с мягкими сиденьями из овчины, стойку-вешалку с рогами для одежды, комод. Последние два предмета были в диковинку для аборигенов. Затем из другой принесли перину и две прямоугольные подушки, которые тоже непривычны вавилонянам, потому что спят на валиках. Из третьей — льняные простыни, хлопковые полотенца и шерстяные одеяла. Из четвертой — посуду. Сегодня Хашдая с женой последний раз ночуют в моем доме в комнатах для рабов. Завтра в него перееду я, а они — в дом, который я снимал у купца Мардукшумибни. Я оплатил до конца месяца, так что почти три недели поживут там на халяву, а дальше, как решат. Немного денег у меня они подзаработали, на первое время должно хватить.

Я шел на невольничий рынок у ворот богини Иштар с мыслью купить кого угодно. Не столько для обслуживания себя, сколько для охраны дома. Кто-нибудь обязательно должен в нем находиться. Это тоже не гарантирует, что не ограбят, но шансы сильно уменьшаются. В нашем квартале все друг друга знают, незаметно такое не провернешь, а городская стража работает, судя по тому, что возле ворот Шамашу каждую неделю кого-нибудь сажают на кол или подвешивают вниз головой, чтобы подсохло тело с содранной кожей. Да и безруких хватает. Так наказывают за первые две мелкие кражи, после чего воровать перестают по техническим причинам. В этот день было хорошее пополнение товара. Цены на рабов стремительно полетели вниз, поэтому было много покупателей.

Как мне сказали, прибыла флотилия рабовладельцев из Мидии, которая сейчас воюет с Парсуашей, своей взбунтовавшейся провинцией, расположенной в южной части царства на восточном берегу Персидского залива, который, как догадываюсь, получит название в честь нее. Это туда я плавал из Гуабы, скупал у рыбаков жемчуг.

Я начал обходить ряды только что пригнанных невольников в количестве около полутысячи. Юноши, девушки, молодые женщины с детьми и без. Все истощены и ослаблены долгой дорогой и скудным питанием, грязные и одетые в лохмотья. На потухших лицах апатия. Напоминали растения, вырванные с корнем и пролежавшие день на жаре. В основном были смуглокожие и черноволосые, но попадались и светло- и темно-русые потомки скифов. Я наметил парочку таких, но решил просмотреть всех. И таки нашел более подходящий вариант. Это была мать, голубоглазая блондинка лет двадцати восьми, с дочкой лет тринадцати, похожей на нее, и сыном, кареглазым брюнетом, года на три моложе. Видимо, последний пошел в папу. Дочь и сын были не теми недоразвитыми инфантилами из двадцать первого века, которые созревают годам к двадцати. Сейчас взрослеют быстро и умирают рано. Прожившие более пятидесяти лет считаются долгожителями. Дочь вполне себе девица на выданье с развитой грудью и смышленым красивым личиком. В двадцать первом веке ей бы давали не меньше семнадцати. Наверное, уже была помолвлена, ждали, когда соберут калым. Ее брат по физическому развитию потянул бы на старшеклассника из будущего, но по уровню образования ровно на столько же уступал бы своему ровеснику.

— Ты говоришь по-скифски? — спросил я женщину.

На фарси я говорил хуже.

Она не сразу врубилась и ответила после паузы:

— Да.

Видимо, скифский был родным в детстве.

— Идите втроем за мной, — приказал я.

Женщина улыбнулась счастливо. С детьми не расстанется — уже хорошо. Когда все плохо, любое малейшее изменение к лучшему воспринимается, как чудо.

Продавцом был полноватый мидянин с усталым лицом, растрепанной бородой и в несвежей одежде. Тяготы пути давались ему не легче, чем рабам. Видимо, поэтому торговался недолго, уступив мать и двух детей за брусочек золота весом в пять шиклу, раза в два с половиной дешевле той цены, что запрашивали за рабов еще вчера утром. Хотя в Мидии пленников могло быть много, стоили гроши, поэтому имело смысл распродать приведенных быстро и отправиться за следующей партией, сорвать куш на обороте. В отличие от вавилонян, золото он взял без проблем, даже засветился от радости и пригладил растрепанную бороду.

Вместе с купленными рабами я зашел на базар, где затарился провизией, приобрел для них одежду и свежих лепешек, чтобы утолили голод, продержались до ужина. Едят сейчас два раза в день, утром и вечером, хотя я часто нарушаю этот обычай, разлагая своих наемных работников. Семья шла за мной, нагруженная покупками, и удивленно пялились на ворота богини Иштар, ее храм, царский дворец и особенно зиккурат бога Мардука. Для выросших в глубинке Парсуаши и не видевших ничего выше одноэтажных домов эти сооружения должны казаться невероятными. Фрески на стенах моего дома тоже показались им дивом дивным.

Жена Хашдая, присматривавшая за домом, пока я ходил на базар, показала матери и дочери, которых звали Захра и Лале, где что лежит, и ушла к себе. Сын по имени Дараб набрал из колодца воды и наполнил деревянную лохань в помывочной, где все семейство смыло с себя грязь и переоделось в новые чистые туники. Старые лохмотья мать постирала и развесила сушиться во дворе. Пригодятся для чего-нибудь. Кстати, мыло, которое в Вавилоне изготавливают сейчас все, кому не лень, тоже было им в диковинку. Пришлось показать, как им пользоваться. Надо отдать должное, мать и дочь въехали сразу, и им понравилось.

Оставив их осваивать новое жилье, сходил на базар у ворот Шамашу, заказал тростник для очага и древесный уголь для горна, который привозят с верховий Евфрата, поэтому стоит дорого. Потом заглянул к литейщику бронзы, который изготовил небольшие жернова для мельницы, расплатился с ним и отнес их плотнику, смастерившему вал с деревянными крыльями и шестернями для мельницы. Договорились, что завтра привезет все, соберем во дворе и установим. На обратном пути тормознулся у канала подальше от базара и налоговых инспекторов, потому что обязательно заставят поделиться уловом, и за полчаса натягал на закидушку с четырьмя бронзовыми крючками килограмм пять окуней, красноперок и парочку карпов. Хватит нам на ужин и завтрак. Рыбы в Евфрате сейчас немерено. Это основная еда вавилонских бедняков.

Вечером Захра запекла мой улов. Сперва поел я, потом они. После чего я показал Лале, что спать будет со мной. Скифский язык она не знала, а я только начал осваивать фарси. Вся семья отнеслась к этому, как к должному. Это только певцы ртом с безопасного места могут призывать не прогибаться под изменчивый мир, а все остальные действуют по обстановке или погибают.

Сперва мой двор посетили и полюбовались фресками продавцы тростника, дров и древесного угля. Затем пришел с помощниками плотник, изготовивший вал мельницы. Установив его и посмотрев, как работает мельница, поахали удивленно, после чего похвалили и фрески.

— Как ворота богини Иштар! — выразил общее мнение плотник.

— Даже красивее! — поддержал один из его помощников.

Весть о фресках разнеслась по всему нашему кварталу, и соседи попросились посмотреть. Я предложил им собраться всем вместе и прийти, чтобы не мешать мне. Что они и сделали. Давно я не видел таких восхищенных взглядов.

— И сколько стоит такое чудо? — спросил один из них.

— Если такой же площади, как у меня, то где-то около пятидесяти шиклу. Зависит от качества стены, от сложности рисунков, от красок, которые потребуются, — сообщил я примерные рамки.

— А по времени сколько? — задал он следующий вопрос.

— Около месяца, — ответил я. — Они еще не высохли полностью. Через неделю будут еще краше.

— Мы придем и посмотрим? — напросился сосед.

— Договоримся, соберетесь все вместе и зайдете, — согласился я.

Через неделю должен был прийти художник Думмук и полюбоваться творением своих рук. На то же время я назначил и другим визитерам. Думмук прибыл с супругой, плоской и при этом округлой, похожей на вяленого леща вид сбоку, двумя сыновьями и дочерью. Я не сомневался, что он подкаблучник, но, когда увидел жену, понял, что чувака угораздило разместиться сразу под обоими каблуками. Следом за ними ввалились и соседи по кварталу. К тому времени фрески высохли полностью и набрали глубины, напоминающей стереоэффект, потому что известь хорошо впитывает краски, и сверху образовался тонкий и прочный слой, защищающий от разрушения. Я специально поводил по льву рукой, показав, что рисунок остается неповрежденным, а пальцы — чистыми.

— Вот это да! — воскликнул кто-то из соседей.

С ним были согласны все. Даже жена посмотрела на Думмука так, будто увидела впервые.

Весть об удивительной росписи стен разлетелась по всему Вавилону. Первые дни я пускал небольшие группы посмотреть. Вскоре мне это надоело, запретил рабам открывать дверь, если приходили не по делу. Из-за этого чуть не пропустили человека, который подсказал мне, чем зарабатывать на жизнь в Вавилоне. Это был купец Мардукшумибни. Сперва он заявил, что пришел посмотреть фрески. Дараб, выучивший всего несколько слов, в том числе и это, выдал второе, известное ему, благодаря мне — послал подальше. Купец заорал от обиды, кто он есть такой и чем ему обязан хозяин этого дома. Я услышал его, потому что в это время колдовал во дворе возле горна, преобразуя полевой шпат в ультрамарин. Решил заняться изготовлением этой краски на продажу, потому что деньги заканчивались.

— К тебе не прорвешься! — обиженно заявил Мардукшумибни, когда мой раб впустил его.

— Если бы знал, что это ты, впустил бы сразу. Надоели толпы любопытных. После их визитов вещи пропадают, — приврал я малость в оправдание.

— Я ничего не украду! — заверил он.

— Не тебя имел в виду, — успокоил я.

— Да, действительно красиво! Глаза прямо, как живые! — увидев фрески, воскликнул он. — Если бы у меня была такая красота, я бы всех знакомых и незнакомых пускал во двор, чтобы похвастаться!

— Так сделай и хвастайся, — посоветовал я.

— Вот я и пришел посмотреть, правду ли говорят люди, и, если это так, договориться с тобой, чтобы и мне такое сделал. Только я хотел бы бога Шамашу. Он помогает мне в торговле, — поделился он.

— Это не дешевое дело. Если только Шамашу на одну стену, то обойдется тебе, как моему благодетелю, в сорок шиклу, причем двадцать вперед на особую, дорогую штукатурку, краски, оплату работников, — сообщил я, понадеявшись, что цена отпугнет.

— Я согласен! — тут же радостно объявил он. — Приступай завтра утром.

— Не получится. Надо материалы заготовить, а это два дня, как минимум, — сообщил я. — К тому же, дело это не быстрое. До отъезда не успеем сделать.

— Да, меня предупредили, что больше месяца уйдет. Такая красивая работа быстро не делается. Так что приходи через два дня. Я еще неделю буду здесь. Надо привезенный товар распродать, — не стал упорствовать купец.

Тут меня осенила интересная мысль:

— Ты же из Суз возишь товар. Тебе там не попадалась белая глина? Я бы покупал ее по три шиклу за билту (тридцать килограмм). Там она стоит раз в десять дешевле. Возьму в счет оплаты фрески, — предложил я.

— А зачем она тебе? — поинтересовался купец Мардукшумибни.

— Буду делать из нее чаши, которые не трескаются при высокой температуре, и изготавливать с их помощью краски, — ответил я.

Почти не соврал. Чаши тоже сделаю, но всего раз или два. Они крепкие, долговечные.

Вавилон — такая же большая деревня, как Москва двадцать первого века, только без смартфонов. При этом скорость распространения слухов даже выше. Может быть, потому, что людей меньше и общаются чаще. Как только Табия и Хашдая начали обдирать стену во дворе дома купца Мардукшумибни, чтобы сцепление штукатурки с камнем было лучше, по всему городу разнесся слух, что можно заказать фреску любого размера и с любой темой, но некоторые стоят дороже. И посыпались заказы. Поскольку между нанесением слоев штукатурки продолжительные паузы, пока предыдущий не высохнет, мы брали в работу сразу несколько заказов. Я договаривался о цене, получал аванс в две трети от всей суммы. После чего приводил художника Думмука, который выслушивал пожелания заказчика, делал эскиз на папирусе, который утверждался личной печатью, чтобы потом не было недоразумений. Дальше за дело брались Табия, Хашдая и Дараб, помогавший им в меру сил и осваивавший полезное ремесло. Когда доходило до последнего лицевого слоя, опять включался Думмук. По окончанию проекта художник получал по шиклу за каждый рабочий день, полный или нет, а штукатурщики по полтора, но за каждый сданный объект. За месяц набегало не менее четырех выполненных заказов, так что все были довольны или почти.

Я объяснил художнику, что такое перспектива, показал на примере с богом Шамашу, как сделать так, чтобы казался находящимся в глубине фрески, за много метров от ее нижнего края. Для этого к нему, расположенному в центре, шла сужающаяся темно-синяя дорога. По бокам от нее и вокруг бога краска светлела к краям. В итоге казалось, что Шамашу идет к зрителю по водной глади, аки посуху, из глубины фрески. Посоветовал жене купца Мардукшумибни, дородной женщине, неторопливой и немногословной, чтобы никому не показывала неделю, пока изображение не высохнет. Пообещала так и сделать. Не думаю, что четко блюла договоренность, наверное, делала исключение подругам и родственникам, но, когда через неделю пришел я со своими работниками посмотреть результат, а вместе с нами ввалились соседи и набежавшие со всего Нового города зеваки, даже я удивился, до чего хорошо получилось. Представляю, что случилось бы с археологами, если бы нашли ее. Сколько бы новых диссертаций о художественных достижениях вавилонян было бы написано! А сколько предыдущих было бы опровергнуто!

Вавилоняне, никогда не видевшие ничего подобного, ахнули дружно и громко. Почти все подходили к фреске и трогали ее руками, убеждаясь, что она плоская. После чего, не приходя в сознание, делали вывод, что мы каким-то колдовским образом, не побоявшись божьей кары, умудрились затолкать Шамашу внутрь стены и закрыли проем прозрачным стеклом.

С этого дня мой дом со сравнительно скромными фресками оставили в покое, а объектом паломничества стало жилище купца Мардукшумибни. Он, вернувшись домой из Суз, тоже ахнул и привез мне двумя ходками на муле пять билту каолина. Теперь у меня долго не будет нужды в деньгах. Прикинул, что выгоднее и спокойнее было бы изготовить из него ультрамарин и продать красильщикам тканей, потому что шел на вес золота в прямом смысле слова, но решил продолжить заниматься творчеством. Есть неподдающееся определению и логическому объяснению очарование в создании произведений искусства, хотя мое участие в этом процессе сводилось исключительно к организации процесса и обеспечении его материалами.

Как только пошли деньги, я купил молодого мула, чтобы возил наши материалы на объекты, и большой дом в пригороде, переселил туда Хашдаю с семьей. Сделал там склад для песка, кирпичной крошки, дров и соорудил во дворе печь для обжига известняков, получения негашеной извести, которая нам требовалась в большом количестве. С вечера муж готовил сырье, утром растапливал печь, а потом жена подкидывала дрова и, когда температура становилась высокой, закладывала молотый мел или известняк. За это они были освобождены от платы за жилье. Для семьи деревенских халдеев, перебравшихся в Вавилон и несколько лет прозябавших на птичьих правах, перебиваясь случайными заработками, они теперь обитали в приличном доме и имели очень хороший и, главное, постоянный доход.

Заказов стало слишком много, поэтому я повысил расценки сперва в полтора раза, а потом и в два, параллельно увеличив во столько же зарплату работников. Мы всей фирмой стали стремительно богатеть. Я предупреждал Табию, Хашдаю и Думмука, чтобы никому не рассказывали о материалах, которые мы используем, и технике работ, но через три с половиной месяца у нас появились конкуренты. Это должно было случиться рано или поздно, потому что бизнес оказался очень прибыльным. То ли кто-то из моих работников проболтался, то ли сами сообразили, проследив за ними. Видимо, выведали не всё и красок хороших не имели, потому что получалось у них неважно, с нашими фресками не сравнить. В итоге каждая фирма заняла свою нишу. Мы выполняли заказы богачей, готовых заплатить за высокое качество, а конкуренты делали тяп-ляп и дешево — Микеланджело для бедных.

Я был уверен, что мы встретимся. Почти все богачи Вавилона решили обзавестись фресками. Это стало модным. А какая женщина устоит перед этим поветрием⁈ В один прекрасный день меня пригласили в дом Иддинмардука, сына Набуаххеиддина, у которого я купил дом. Злые языки утверждают, что сын был бы самым богатым в Вавилонской империи, если бы не занимался делами. Любое финансовое мероприятие, за которое он берется лично, терпит крах. Спасает отец, который и является самым богатым в городе и, как следствие, в Вавилонской империи. Зато предприятия, переданные в управление родственникам или рабам, приносят Иддинмардуку большую прибыль. У него крупная ростовщическая контора в Вавилоне, несколько домов в Старом городе, сдаваемых в наем, мастерские и сельскохозяйственные участки по всей империи, несколько тысяч рабов, которые трудятся не только на его собственных полях и садах, но и на арендуемых у храмов.

В Вавилонской империи довольно интересные формы рабства. Есть типичное примитивное, когда невольник выполняет приказы хозяина, или управляющего, или того, кому его отдадут в аренду. Есть что-то типа колоната, когда рабу доверяют участок земли, в том числе взятый по договору у храма, который он обрабатывает, отдавая заранее оговоренные части урожая хозяину и в оплату аренды, а остальное оставляет себе. С более толковыми заключали договора и одалживали деньги под процент на организацию мастерской или кабака, получая машшарту (ежемесячную выплату). При этом раб мог судиться со своим хозяином, если тот нарушал договор, и наоборот. Большую часть владельцев кабаков и изготовителей сикеры составляли несвободные люди. Некоторые со временем становились богаче своих хозяев и выкупались на волю вместе с бизнесом. Самые деловые становились управляющими имений, а то и предприятий всего округа, командуя, в том числе, и свободными людьми, нанимавшимися для исполнения каких-либо работ. Жили они круче, чем многие свободные, имея роскошные дома, собственных рабов и целые гаремы. Таких богатые вавилоняне, не умеющие с умом распоряжаться деньгами, перекупали друг у друга за сотни шиклу.

Дом Иддинмардука занимал половину квартала, был трехэтажным и имел два двора: небольшой первый, в который выходили двери служебных помещений и жилья непомерного количества рабов, слуг и секретарей, и большой второй, который был скорее садом с фруктовыми деревьями с уже начавшими желтеть листьями, клумбами с опавшими лепестками у цветов и фонтаном. Осень — самая приятная пора в этих краях, когда уже не жарко и еще не холодно. На входе в каждый несли службу по два охранника, вооруженные короткими копьями и кинжалами, но без щитов и доспехов. Мне пришлось подождать возле комнаты раба-привратника, когда о моем приходе доложат, придет секретарь и проводит во второй двор. Там меня оставили в саду напротив входа в жилые помещения хозяев, предложив присесть в тени инжира на скамью со спинкой и сиденьем из красного дерева и красными подушками, вышитыми золотой нитью, и подождать, когда выйдет хозяйка и покажет, где и что мы должны будем сделать.

Каково же было мое удивление, когда из дома вышла Инаэсагилирамат в чем-то типа чепчика золотистого цвета и длинной свободной пурпурной тунике с золотистой бахромой, которая скрывала увеличившийся живот, но не во время ходьбы. На лице макияж. На теле везде, где положено по моде, имелись золотые украшения с синими лазуритами и красно-коричневыми сердоликами общим весом не менее пары килограмм. Ее сопровождали две рабыни-египтянки, что сейчас модно, которые, повинуясь жесту хозяйки, остались возле двери в дом.

— Я так и подумала, что это ты делаешь красивые фрески, — улыбнувшись, произнесла Ина.

— Поэтому так долго тянула с заказом? — сделал я вывод.

— Не только, — возразила она, пряча глаза.

Женщины не умеют врать мужчине, в которого влюблены.

— Я хочу, чтобы вы нарисовали на стене богиню Иштар и ее храм, — поменяла она тему разговора.

К тому времени я уже осмотрел двор и прикинул, где лучше написать фрески. Оставалось только выяснить, что хочет увидеть заказчик. Вдоль стен, что справа и слева от входа, на втором и третьем этажах были широкие деревянные галереи, поддерживаемые столбами. Там можно было сделать невысокие фрески наподобие тех, что на моем доме. Зато на той, что напротив входа, имелась только одна дверь на первом этаже, из которой и вышла моя бывшая любовница. Все остальное до самого верха можно превратить в «холст».

— Мы можем сделать так, что эта дверь будет как бы вести в храм, который будет во всю высоту стены, а слева от него скакать на льве богиня Иштар с красивым личиком хозяйки дома, — предложил я. — Тем, кто зайдет во двор, будет казаться, что она скачет прямо на них.

— Это не будет богохульством делать богиню похожей на живого человека? — усомнилась Ина.

— Богохульство — это изображать богиню любви уродливой, — возразил я.

— Нет, все-таки не надо. Лучше изобрази храм и глаза над ним, как у тебя, — попросила она.

— Откуда ты знаешь, как у меня⁈ — удивился я, ведь Инны среди любопытных не было или я чего-то не знаю о своих рабах.

— Люди рассказывали, — ответила она и опять поменяла тему разговора: — Скажу эконому, чтобы выплатил тебе аванс и потом произвел расчет. Сумму назовешь сам.

— Я возьму с тебя только цену материалов и оплату работников, — сообщил ей.

— Все узнают, сколько я заплатила, и посчитают плохим, потому что дешевое. Добавь в два раза больше к обычной оплате, чтобы все знали, что у меня самое дорогое и красивое изображение в Вавилоне. Все равно это деньги мужа, — потребовала она.

В Вавилонской империи довольно интересные экономические отношения между мужем и женой. Он обязан содержать ее и детей, согласно своему статусу, а вот приданое жены — это только ее имущество. Хочет — отдает в управление мужу, не хочет — сама занимается или нанимает управляющего. Если у мужа не хватает денег на ее содержание, может одолжить ему по договору под двадцать процентов или выше. Если не вернет вовремя, жена подаст на него в суд. В общем, вавилонская семья — это бизнес, ничего личного.

— Хорошо, — согласился я, потому что с рогоносца деньги брать не западло, и спросил: — Зайдем к тебе?

— Нет, что ты! — воскликнула она, приготовившись к моим мольбам, уговорам, которые мужественно и решительно отвергнет.

Я молча смотрел на нее, чувствуя, как между нами образуется электрическая дуга, искрящаяся, покалывающая, притягивающая нас друг к другу.

— Только ненадолго, — сломлено, жалостливо молвила Ина, стараясь не глядеть на меня, и пошла к двери первой.

В ее доме было теплее, чем на улице, и темнее. Помещения освещались маленькими масляными бронзовыми лампами в виде кувшинок. Масло было оливковое с добавлением ладана. Мы прошли анфиладу из трех комнат, заставленных мебелью из красного и сандалового дерева, от которого еще шел успокаивающий аромат, оказались в четвертой, тупиковой, где пожилая рабыня заправляла широченную кровать с десятком подушек-валиков.

Ина жестом приказала ей уйти и произнесла вдогонку:

— Дверь закрой и позаботься, чтобы нам не мешали.

Когда рабыня ушла, Инаэсагилирамат бросилась мне на шею и впилась губами в мои. У вавилонян не принято целоваться в губы. Это я научил свою любовницу. Ей понравился этот процесс.

— Не обнимай меня, — попросила она. — Возьми сзади, как в первый раз.

После чего, задрав до располневшей талии пурпурную тунику, наклонилась и оперлась руками на кровать.

Вид ее светлых ягодиц и клубок черных внизу вставил меня, как в первый раз, хотя утром я занимался любовью с Лале, не был так озабочен, как тогда. Есть твои женщины, которые всегда возбуждают, даже беременными, и есть не очень. Предполагая, что следующий раз, если будет, то нескоро, я растягивал удовольствие, сколько мог. Ина прикусывала руку, чтобы заглушить стоны, но, уверен, вся обслуга слышала, как хорошо их хозяйке.

На следующее утро в дом Иддинмардука я прибыл со своими работниками и материалом, привезенным на муле. Чуть позже на арбе привезли строительные леса — два настила на четырех столбах каждый и с лестницей сбоку, один высотой метр семьдесят, а другой — три. Выше второго этажа мы пока не работали. Я договорился с Иной, что ее люди привезут третий высотой четыре с половиной метра. Одно из предприятий ее мужа, которым управляет раб, занимается строительством домов, в том числе и трехэтажных. Табия, Хашдая и Дараб сразу принялись за работу, начали обдирать стену. Я объяснил художнику, что и где надо изобразить.

— Когда начнешь работу, обязательно выйдет хозяйка посмотреть. Запомни ее и сделай глаза и овал лица богини похожими. Я понимаю, что точь-в-точь не получится, но даже за минимальное сходство нам заплатят в два раза больше, — поставил я задачу и простимулировал.

На самом деле я уже получил аванс, который был равен полной стоимости работ без накрутки. Вторую половину получим, когда фреска будет готова. Иддинмардук оплатит изготовление самой дорогой в Вавилоне, ему будет, чем похвастаться.

— Постараюсь, — пообещал Думмук.

Обещание он выполнил. Не знаю, как у него получилось, но, увидев над храмом богини Иштар, как бы расположенным на площади, уходящей вглубь дома, в который вела дверь, окруженный дымкой волос овал лица с большими глазами, зыбкий, еле просматривающийся, я подумал, что это Инаэсагилирамат.

— Это она! Ты молодец! — похлопал я художника по плечу. — Двойная оплата у нас в кармане. Плюс слава тебе вечная. Эта фреска переживет тебя и даже твоих потомков в двенадцатом колене.

Насчет вечной славы соврал, конечно, не найдут ни эту фреску, ни другие, иначе я знал бы об этом. Предполагаю, что воинственные христиане или мусульмане обдерут их. А вот двенадцать поколений его потомков, всего-то два с половиной века — это наверняка сбудется.

Прием фрески назначили через десять дней, когда она полностью высохнет. Сейчас уже холодновато по ночам, не то, что летом. Мы прибыли все вместе. Думмук привел жену и детей. Не знаю, творческие его успехи или то, что стал зарабатывать намного больше, заставили его лучшую половину относиться к мужу не так плохо, как раньше, по крайней мере, одевать его стали дороже. Вслед за нами привалила еще куча народа. Сегодня у Иддинмардука был день открытых дверей. Хозяин двора стоял слева от фрески и гордился сам собой. Ему перевалило за сорок, но волосы и борода черные. Наверное, подкрашивает. На голове тиара из белого войлока. Ему разрешено, потому что знается в Белшарруцуром, приемным сыном и соправителем нынешнего шарра Набунаида. Одет в пурпурную тунику, поверх которой красный с золотой бахромой канди из плотной шерстяной ткани. Рядом с ним занимала место беременная Инаэсагилирамат в чем-то типа плаща из лисьих шкур, не скрывавшего живот, который за почти полтора месяца стал еще больше. Видимо, им тоже гордились. От первой жены у Иддинмардука не было детей, а вторая почти десять лет не могла забеременеть. Сходила к храму богини Иштар, отдалась чужестранцу — и залетела от мужа. Каких только чудес не бывает! Впрочем, судя по взглядам, которые хозяин дома украдкой кидал на меня, кое в чем у него были большие сомнения. Наверное, доброжелатели нашептали, кто ему помог.

Зевакам храм богини Иштар очень понравился. Он казался объемным, расположенным на площади, а не на стене дома. Эффект был поразительным для аборигенов. Они никогда не видели ничего подобного. Вишенкой на торте было сходство богини с хозяйкой дома. Многие говорили Инаэсагилирамат об этом. Она смущенно отнекивалась и старалась не смотреть в мою сторону.

— Молодец! Ты сделал именно то, о чем я мечтал! — заявил мне Иддинмардук.

— Это художник написал. Я всего лишь организовал процесс, — отнекивался и я.

— Нет, не согласен с тобой, — возразил он. — Все зависит от организатора. Ты сумел подобрать хороших исполнителей, которые воплотили твое задание в жизнь — и получилось чудо! За это ты будешь достойно награжден, — продолжил он и кивнул одному из своих холуев, пожилому иудею, который перед началом работ выдал мне аванс серебряными слитками.

Тот в свою очередь кивнул юному рабу, который подал ему бронзовый поднос с небольшим кожаным мешочком. Иудей протянул поднос хозяину дома, и тот взял только мешочек и вручил мне. Глянув на объем подарка, я подумал, что, если внутри серебро, то намного меньше, чем я ожидал. Понадеялся, что драгоценные камни, но прощупывались бруски, в каких сейчас отливают драгоценные металлы. Вот жлобяра!

— Жена сказала мне, что ты потратил золото, чтобы сделать это чудо красивее. Возвращаю тебе его, — объявил Иддинмардук.

Тогда не жлобяра. Я поблагодарил, но заглядывать внутрь не стал, чтобы не показаться жадным и нескромным. Это, как заметил, удивило дарителя. Наверное, остальные, кого он облагодетельствовал, подпрыгивали от радости, получив золотишко, и тут же совали нос в мешочек.

— Ты вырос в богатстве, — сделал он вывод.

Я не стал возражать. По советским меркам донецкие шахтеры, к которым относился мой отец, считались богачами. Но только по советским.

Увидел содержание мешочка я, вернувшись домой. В нем лежали «царские» золотые слитки времен Ашшурахаиддина, возможно, те самые, которые я обменял по прибытию в Вавилон. Мне нравится нелюбовь вавилонян к этому благородному металлу. Пусть и дальше отдают предпочтение серебру.

Наступили холода и, как следствие, мертвый сезон у нас. Заказы, конечно, были, но штукатурка сохла очень долго. Даже без учета дождей, условия для творчества были неблагоприятные. Я отправил своих сотрудников в отпуск до нового года, который наступает в день весеннего равноденствия. К тому времени должно потеплеть. Запас денег у них должен быть. Я предупреждал, чтобы отложили на три-четыре месяца, потому что в холода останутся без заработка. Первые недели три дал Табии и Хашдае еще немного подзаработать на заготовке мела и известняка, которые потом преобразовали в печи в негашеную известь и сложили в сарае до наступления тепла.

Свободного времени у меня стало много, поэтому решил поискать, куда вложить деньги. У меня образовался солидный запас серебра, который не мешало бы пристроить, чтобы приносил прибыль. Кстати, к вавилонянам перешло от шумеров понятие «капитал», то есть деньги, приносящие прибыль. По-вавилонски называется каккаду (голова). Римляне позаимствуют его и тоже назовут головой, но на своем языке — caput. От них слово переберется в романо-германские языки, преобразуется в капитал и, в конце концов, доползет в таком виде до России. Могло бы сразу пойти на север по более короткому пути. Впрочем, славяне никогда не относились так трепетно к деньгам, как семиты и западноевропейцы.

Как-то в Италии в докредитнокартовые времена я расплатился в супермаркете наличными. Мне полагалась сдача два цента. Я махнул рукой. Кассира и всех стоявших рядом чуть кондрашка не хватила. Я позже рассказал этот случай знакомому итальянцу, который получил высшее образование в России. Мол, думал, хотя бы итальянцы не такие жмоты, как французы, не говоря уже о всяких клинических голландцах, ан нет!

— Ты не прав! — обиженно возразил итальянец. — Мои соотечественники швыряются деньгами не хуже русских, но тратят на себя, своих близких или благотворительность, милостыню, чаевые, но никакой нормальный итальянец, да и любой западноевропеец, даже очень богатый, никогда не оставит сдачу, не откажется от скидки в магазине, не будет платить там, где не должен. Иначе деньги решат, что не любит их, и уйдут к другому.

За что мне нравятся западноевропейцы и их учителя семиты, так это за то, что любому своему пороку они всегда придумывают очень красивое оправдание.

Купец Мардукшумибни, рассчитавшись за фреску и сильно посадив оборотный капитал, предложил мне харрану (дорогу). Так называется ссуда на торговую поездку. Пообещал половину прибыли. Мог бы сказать и девяносто процентов, потому что я не проконтролирую, за сколько он продал привезенный товар в Сузах и купил для Вавилона. Мы договорились, что дам ему на следующий сезон под двадцать процентов. В годовом исчислении получалось почти в два раза больше, но и риск был остаться без ничего, если судно утонет. Купить дом или рабов и сдавать в аренду мне было неинтересно. Решил вложиться в землю. Эдак тысячи через две с половиной лет англичане будут утверждать, что есть три способа пустить деньги по ветру: женщины, азартные игры и сельское хозяйство. К тому времени так оно и будет, а в Вавилоне земельный надел, даже маленький — это еще и статус. Полноправным гражданином, участвующим в голосовании по важным вопросам, может быть только тот, отец которого владел землей в городской округе и оставил сыну. Если у меня будет хотя бы маленький садик, мои дети станут уважаемыми людьми.

Поэтому многие богатые вавилоняне не продают свои наделы, предпочитают сдавать в аренду, часто вечную, наследственную. То есть одна семья из поколения в поколение обрабатывает их поле или сад. Государственных земель, которыми распоряжается правитель, здесь нет. Точнее, шарр Вавилонии может иметь земельные участки, но только купленные на общих условиях. Отнять у кого-либо поле или сад не имеет права. Казнить — да, ограбить — нет.

Я поинтересовался, кто и что продает в данный момент. Предложение сильно превышало спрос. Особенно много было выставлено на продажу полей. После того, как вырыли канал Паллукат и начали сбрасывать вешние воды в пустыню, исчезли бесплатные удобрения, наполнение влагой почвы и эффективное средство вымывания солей. Постепенно качество полей ухудшалось, урожайность падала. У кого была возможность, превратили их в сады с деревьями, которые не так сильно страдают от засоленности верхнего слоя почвы: финиковыми пальмами, вишнями, сливами, инжиром, айвой. От реки шли каналы, а от них ответвлялись в обе стороны арыки, на берегах которых и находились поля и сады, поливаемые с помощью далу. Это местный вариант колодезного «журавля», который я встречал еще в шумерские времена. К вертикальной каменной раме, вкопанной возле берега арыка, канала, крепится на расстоянии примерно одной пятой от конца сбалансированный шест с грузом-противовесом из глины и/или камней на короткой части и ведром, подвешенным к длинной на веревке или тонкой жерди. Ведра здесь делают из тростника, обмазанного битумом. Надо приложить небольшое усилие, чтобы опустить пустое в арык, зачерпнуть воду, после чего противовес легко поднимает полное. Воду выливают в канавки, проложенные по полю, саду, огороду. Каналы теперь не общественные, а государственные или храмовые, а арыки частные. За воду из канала государству или храмам платят хозяева арыков, а тем в свою очередь отстегивают владельцы полей и садов, расположенных на нем, соразмерно его площади. Эта плата, как и тот, кто ее собирал, называется гугаллу. Так что покупать участок желательно вместе с частью арыка, на которую он выходит.

Еще одной новой для меня проблемой, не связанной с проделками Навуходоносора Второго, было раздробление земельных участков. Когда-то давно, я сам этим занимался в бытность шакканакку Гуабы, воинам выдавали на кормление наделы площадью в несколько гектаров. Затем перешли к регулярной армии, и землю стали делить между потомками. Без доступа к воде поля ничего не стоят, поэтому их делали длинными и узкими. Мне предлагали шириной около тридцати пяти метров с той стороны, что проходила вдоль арыка, и длиной километра два. Дальше, видимо, вода, доставаемая из арыка с помощью далу, не дотекала, успевала испариться или впитаться в землю. Иногда были и вовсе в форме трапеции, расширявшейся по мере удаления от воды. Лучшими считались те, что выходили одной стороной на канал, а другой на арык, но и стоили в разы дороже. Обычно на них росли финиковые пальмы.

Спешить мне было некуда. Осенняя посевная давно закончилась, а весенняя будет не скоро. Я походил по правому берегу Евфрата, на котором живу и где цены ниже, чем на левом, возле Старого города, посмотрел, что здесь продают. Сады сразу отмел. Чем покупать дорогой плодоносящий, лучше по дешевке приобрести поле и посадить деревья. К тому же, у меня появилась мысль завести собственный виноградник и винодельню. Пить кислое пойло, которым торгуют в Вавилоне, надоело. В итоге нашел два поля, расположенных рядом, и половиной части арыка, на которую выходили одной стороной. Второй половиной этой части арыка владел хозяин сада на противоположном берегу его. Принадлежали поля трем братьям, отец которых недавно умер. По закону наследство делится не поровну, несмотря на волю родителя, и только между тремя старшими сыновьями. Все остальные в пролете. Если сыновей двое, то старший получает две трети, а младший — одну. Если трое, то старший — половину, а младшие — вторую поровну. Поскольку поля были разные — оба длиной сорок семь гаров (один гар — пять и девять десятых метра), но шириной три и два с половиной — и ни одна из сторон не желала отдавать лишнее или платить за него, решили продать оба и поделить деньги, что намного проще. Общая площадь полей была две целые и пятьдесят пять сотых ику (почти девять десятых гектара). Выкупил их вместе с далу и частью арыка за двадцать один шиклу серебра.

Когда покупал поля, обратил внимание, что они заросли полынью. Значит, почва засоленная, но не сильно. Как мне сказали, два года поля гуляли, потому что братья надеялись быстро продать, а все никак не получалось. За это время зимние дожди малость подлечили почву. На большем я собирался посадить оливковый сад для зарабатывания денег, а на меньшем — виноградник для души. Для них нынешнее состояние полей и так сошло бы, но я решил оздоровить основательно и заодно удобрить. Видел в окрестностях Вавилона гипс и фосфориты. Для аборигенов это всего лишь ненужные камни, так что пусть послужат мне.

Начиная со следующего дня, мои работники опять были при деле. Табия и Дараб добывали полезные ископаемые, накладывали в мешки и относили на берег, где их забирал наемный работник, которому я доверил свою лодку, и отвозил в пригород. Там его встречал Хашдая с мулом, отвозил мешки к себе домой, где прожаривал гипс в печи для изготовления негашеной извести. Температура нужна была маленькая, всего полторы сотни градусов, поэтому топил тростником. После чего размалывал в порошок гипс и фосфаты и складывал в сарае. За полторы недели заготовили нужное количество.

Проблема была с навозом. Его катастрофически не хватало, особенно жидкого свиного. С наступлением холодов этих животных зарезали, а то, что они и другая домашняя скотина наваляла за теплое время года, было продано осенью и вывезено на поля и в сады. В общем, набрал, сколько мог, добавив то, что произвел мой мул. Навоз перемешали с фосфоритами и раскидали по полям вместе с гипсом. После чего я нанял еще двух работников, которые вместе с Табией и Хашдаей перекопали лопатами оба поля. К тому времени уже начались холода. По русским меркам — погода второй половины октября, но для аборигенов — жуткая. Кстати, я тоже начал замерзать, одеваться теплее, хотя, как мне кажется, климат заметно потеплел. Может быть, так показалось потому, что Халеб находится севернее и возле гор.

Зимой мне стало скучно. Не люблю это состояние, потому что принимаю частенько необдуманные решения. Вот и на этот раз полез туда, куда не имело смысла. Решил я познакомиться с азами астрологии, которая в большом ходу в Вавилоне. Любое дело, большое или маленькое, начинается с продолжительной консультации у какого-нибудь местного шарлатана. Тот с умным видом, ссылаясь на звезды, планеты и другие небесные тела, выдает туманный ответ, который можно трактовать трояко: да, нет и черт побери! Один такой специалист жил в нашем квартале. Это был халдей по имени Варлам (Сын бога). Так понимаю, родители у него тоже были скромнягами. При худощавом теле он имел округлое пухлое лицо, я бы даже сказал рязанскую харю, если бы не шнобель запредельных размеров, похожий на клюв птицы тукан, и острые свиные уши, как бы прилипшие к черепу. Обычно у пацанов левое ухо оттопыривает, потому что у взрослых дурная привычка хвататься именно за него в любой непонятной ситуации, а у этого оба, как приклеенные.

Зато втирал он красиво. Я сговорился за шиклу на десять уроков, чтобы ввел меня в азы своей профессии. Варлам разогнался было начать с азов астрономии и зодиакальных созвездий, но тут выяснилось, что я знаю все это даже лучше него, хотя неправильно, по мнению шарлатана, называю.

— Надо же, обычно эта часть дается новичкам труднее всего! — воскликнул он, убедившись в моем явном превосходстве по этому разделу знаний.

Так меня же учил его соплеменник, одесский ашкенази Захария Бенционович Зайдель, у которого терпение было соразмерно чувству юмора, поэтому, нарвавшись на неприкрытую тупость, задавал спасительный вопрос: «Какого цвета учебник „Мореходная астрономия“?» и ставил трояк. Я до сих пор помню ответ: «Черного».

После чего мы перешли к составлению гороскопов. Пока что индивидуальных нет, не мелочатся. Для всего мира, то есть Вавилонского царства, и соседних народов. На худой конец могут составить гороскоп для города. Также любят предсказывать войны, смены правителей, стихийные бедствия. С большим удовольствием сделают расклад на предстоящую коммерческую сделку. Наверное, потому, что за это хорошо платят. Бизнесмены — народ богатый. Впрочем, если ходишь консультироваться к шарлатанам, скоро богатыми станут они. Как бы там ни было, за десять уроков я научился делать предсказания на основе совмещения нескольких гороскопов: солнечного, лунного, соединения планет, затмений и появления комет. Строил карты, исходя из значений двенадцати астрологических домов, планет, знаков зодиака. И самое главное, подучился с умным видом вешать лапшу. Раньше тоже умел, но порой выглядел неубедительно, а теперь нахватался умных словов — попробуй только не поверь в самосбывающиеся предсказания! Если хорошо поставленным голосом утверждать, что скоро появится дева, которая спасет Францию, какая-нибудь дурочка Жанна поведется и так и сделает, а ее враги помогут, потому что тоже поверят.

До наступления тепла по моему заказу в каменнотесной мастерской изготовили каменные столбы для виноградных шпалер для высокоштамбового формирования куста. Климат здесь теплый, на зиму кусты укрывать не надо, поэтому такой способ более продуктивен. Местный сорт, уже однодомный, то есть имеет цветы обоих полов, похож на мускат, который любит хорошее прогревание и проветривание и дает большие урожаи. Выбранный мною способ формовки куста называется «Свисающий кордон». Два плеча на высоте немногим более полуметра (у меня будет метр шестьдесят) уходят в противоположные стороны по одноярусной шпалере (жерди), и на каждом по бокам плодовые звенья. Но так будет только на пятый год.

С наступлением тепла столбики были вкопаны в землю на меньшем поле на расстоянии четыре метра друг от друга и почти три между рядами, которых было пять. Междурядья и второе поле полностью были вспаханы и засеяны техническим (веничным) сорго, как более дешевым, потому что считается самым лучшим сидератом. Заодно поможет с преобразованием фосфоритов в более пригодные для растений минералы.

Одновременно я купил у соседей-виноградарей отводки — уже укорененные побеги, которые они заготавливали для себя, но я перекупил. Отводки быстрее начнут плодоносить. Посадил их возле арыка. На все поле не хватило, поэтому приобрел двух-, трехглазковые черенки, на которых произвели бороздование — нанесли в нижней части пару царапин, доходящих до лубяного слоя, поместили в сосуды с водой высотой два-три сантиметра, потому что корни лучше всего прорастают на границе воды и воздуха. Меняли ее каждые три дня. Через две с половиной недели появились корни, и черенки были высажены возле столбиков.

С оливковыми деревьями было сложнее. Я купил черенки — фрагменты двухлетних веток диаметром около трех сантиметров, заглубил их в глиняных мисках под наклоном в песок сантиметров на десять, которые поставил в теплом месте в тени. Их нельзя поливать, только опрыскивать. Корневая система сформируется месяца через два с половиной. К тому времени как раз запашем сорго, и ничто не будет мешать высадке черенков.

Все это происходило параллельно с главным моим занятием — украшением домов состоятельных граждан. Как только потеплело и штукатурка начала быстро высыхать, посыпались заказы. Это притом, что в городе появилось не меньше пяти конкурентов, которые, подглядывая за нами, постепенно набирались опыта и повышали качество, сильно демпингуя. Меня это уже не напрягало. Если продержимся еще хотя бы год, я буду обеспечен на все оставшееся время, отведенное мне в этой эпохе. К тому же, половину заработанных к тому времени денег вложил в харрану купца Мардукшумибни, который повез товары в Сузы, теперь уже провинциальный город в составе Вавилонской империи. Если ничего не случится, до холодов вложенный капитал прирастет на двадцать процентов.

Еще семнадцать шиклу до начала посевной я дал в кредит до месяца арахсамна (октябрь-ноябрь) с условием, что вернут двадцать один, хозяевам поля, расположенного напротив моего, братьям-близнецам девятнадцати лет от роду Набуэтиру и Белэтиру. Оно такой же ширины, как мои два, но длиной в пятьдесят пять гаров, то есть площадь почти три икю (гектар и пять соток с хвостиком). Само собой, стоит дороже моих. До этого гуляло три года. Предлагали мне купить его, но заломили тридцать шиклу. Потом опомнились и решили сбавить, но было уже поздно. Залогом стало не только поле, но и вторая половина отрезка арыка, разделявшего нас. Братья делились со мной планами, что, мол, поле отдохнуло, набралось силы, поэтому посеют огурцы и за сезон соберут три урожая. Это вполне возможно. Некоторые успевают за теплое время года, которое здесь почти девять месяцев, вырастить трижды скороспелые культуры. Главное, чтобы хватило здоровья поливать их, черпая воду далу. С этим у братьев оказались проблемы. Работать они явно не любили. Время шло. Я уже пересадил в грунт черенки винограда, а на их поле все еще росла полынь. Сделал вывод, что братья, не дождавшись покупателя, решили загнать его таким способом по-быстрому, со значительной скидкой. Меня это устраивало. Когда штукатурка сохла медленнее, чем я планировал, отправлял Табию и Хашдаю, чтобы заготовили гипс и фосфориты на осень. Решил использовать это поле под зерновые или чеснок в холодное время года, а в теплое под бобовые или бахчевые. В Вавилоне любое продовольствие пользовалось огромным спросом.

Через два с половиной месяца под удивленными взглядами соседей было глубоко и с перемешиванием обработаны мотыгами оба поля с сорго, собравшимся цвести. После чего на бо́льшем были выкопаны ямки ровными тремя рядами по сорок семь в каждом с расстоянием один гар друг от друга. Сперва в них наложили слоем толщиной сантиметров пятнадцать мелкую гальку и битый кирпич для дренажа, а потом сделали горку из хорошей земли и посадили черенки оливковых деревьев, подвязав к воткнутым рядом колышкам. Жарким летом саженцам требовался полив не реже раза в два дня, поэтому нанял работника, который перед заходом солнца наполнял два кожаных ведра водой с помощью далу и разносил по саду. Расход на каждое деревце был маленький, поэтому выходило по паре ходок на ряд. Раз в неделю он заглядывал на виноградник, где в междурядьях посадили лук. Он не будет мешать винограду и отобьет часть расходов. Там работы было больше. Заодно доставалось немного воды и лозе. За это работник получал три ка (два с половиной литра) ячменя в день.

Вскоре после того, как я закончил с посадкой оливкового сада, по Вавилону разнеслась весть, что Инаэсагилирамат, жена Иддинмардука, родила седого мальчика, которому дали имя Набушумукин (Набу укрепил потомство). Город пытался понять, к чему бы это? Каждое необычное явление не может быть просто так, а к добру или худу семьи, а то и всего города. Пришли к выводу, предполагаю, что после того, как рогоносец заплатил и подсказал самым болтливым, что ребенок вырастет мудрым, как старый Иддинмардук. Отец у малыша, действительно, самый старый в Вавилоне, если сложить годы, прожитые мной во всех эпохах, но дело в другом. У меня тоже в детстве волосы были такими светлыми, что казались седыми. С возрастом потемнели.

В трудах и заботах прошло теплое время года. Братья-близнецы так ничего и не вырастили на своем поле. В первый день месяца арахсамна я вызвал на встречу их и свидетелей, присутствовавших при подписании договора, потребовал деньги. Набуэтиру и Белэтиру заявили, что долг вернуть не могут. После чего залог перешел ко мне. Я нанял арбу, на которой на поле перевезли сыромолотый гипс и перемолотые и смешанные с навозом фосфориты. На этот раз я позаботился об органических удобрениях заранее, перекупив у предыдущих клиентов. Заодно навозили их в оливковый сад и виноградник. Поле было перекопано лопатами и засеяно ячменем с помощью рала с трубкой для вбрасывания зерен, которое тащили два вола. В оливковом саду в междурядьях посадили чеснок — один из главных продуктов питания у вавилонян. Видимо, именно у них любовь к этому овощу переймут иудеи. Винограднику, на котором к тому времени уже сделали обрезку и собрали лук, я дал возможность отдохнуть до теплого сезона.

Прошли небольшие дожди, и ячмень дал хорошие всходы. Температура воздуха всего на пару дней опускалась малость ниже нуля. Снега не было вовсе. Теперь я не сомневался, что зимы стали теплее. Значит, скоро сюда припрутся кочевники-семиты. Правда, непонятно было, откуда они возьмутся. Северная часть Аравийского полуострова теперь принадлежит Вавилонскому царству, и именно там, в оазисе Тейма, находится Набунаид, нынешний правитель Вавилонии, вместе с большей частью своей армии. Он построил дворец и зажил в свое удовольствие, передав управление Вавилоном приемному сыну и соправителю Белшаррушуру, который войдет в Библию под именем Валтасар.

Аддагуппи, мать Набунаида, была дочерью Ашшурбанапала, последнего великого шарра Ассирии. Уже при нем империя распалась на три части: одной правил отец, в двух других — его сыновья. В конце концов, это привело к падению Ниневии, и власть перешла к Вавилону. В прошлую эпоху я сравнивал нынешнюю столицу империи с сумасбродной женой, которая готова на все, лишь бы одолеть мужа, сломать его. Она нашла двух помощников — скифов и мидян — и с их помощью добилась своего. Ассирия — муж — исчезла. Вся власть перешла к жене. Вот тут-то она и поняла, что натворила. Теперь некому ее защищать. Все враги мужа перешли к ней по наследству. У нее нашелся толковый сын Набукудурриушур (Навуходоносор Второй), который, пользуясь наработками ассирийцев, их армией, восстановил власть над империей. Затем началась чехарда с правителями. За шесть лет поменялись три, причем последний правил всего два месяца. Элита Вавилона, делившаяся на старовавилонскую, которой принадлежала жреческо-административная власть, и халдейскую, военную, собралась, подумала и отдала трон компромиссному кандидату — шестидесятидвухлетнему Набунаиду, наследнику Ашшурбанапала. Он согласился, женился на Нейтикерт, египетской принцессе, последней жене Навуходоносора Второго, усыновил Белшаррушура (Валтасара), их сына, и показал себя толковым полководцем, расправившись с мятежными провинциями, которые решили воспользоваться неразберихой в Вавилоне. Укрепившись, начал возвеличивать бога Сина, главного у ассирийцев в последний период империи. Это не понравилось жреческой верхушке Вавилона. Его решили сместить. Мать, которая до сих пор жива, несмотря на то, что ей уже под сотню лет, подсказала ему прекрасный вариант, как избежать этого. Набунаид удалился в оазис Тейма в северной части Аравийского полуострова, а исполняющим обязанности правителя столицы назначил своего наследника Белшаррушура, за которого горой стояли военные-халдеи.

Вавилон, выражаясь научно — аристократическая республика с ежегодно избираемым правителем. Происходило это в первый день нисану (март-апрель) первого месяца лунного календаря. Праздник нового года назывался Хамгук. Из Барсиппы привозили в Вавилон по каналу на священной лодке позолоченную статую бога Набу, выгружали у ворот бога Урашу и торжественно по улице бога Набу относили в храм Эсагилу, жилище бога Мардука, сыном которого он являлся. Туда приходил действующий царь, совершал обряды и слагал полномочия. Если жрецы позволяли, он брал руку бога Мардука в присутствии бога Набу — и становился шарром еще на один год. В короткий момент безвластия жрецы могли отдать власть другому претенденту. Чтобы процедура свершилась, нужно было присутствие двух этих богов и действующего правителя, который обязан сложить полномочия, иначе их нельзя никому передать. Если он был в военном походе, то процедура переносилась на следующий год. Исключением был только случай смерти. Тогда в храм Эсагилу приходил тот, кого выберут жрецы, а на самом деле элита города, и получал власть. Набунаид был жив и на Хамгук не являлся. Сместить его нельзя, иначе нарушится многовековая традиция, что недопустимо ни в коем случае. Так Вавилон и жил последние годы при шарре и одновременно без него, что создавало проблемы с летоисчислением. Каждый год назывался в честь правящего шарра: первый такого-то, второй его же или первый другого… Поскольку никого не выбрали, непонятно какую дату ставить в договорах, которые заключались каждый день. Исхитрялись, кто как умел, но большинство писало, что это такой-то год после третьего года шарра Набунаида.

Незадолго до Хамгука, когда я уже подсчитывал, сколько ячменя соберу с поля и заработаю денег, а получалась довольно интересная сумма, ко мне заявились Набуэтиру и Бэлэтиру. Оба казались смущенными, как коты, попавшиеся в тот момент, когда стащили со стола колбасу хозяина.

Один из них, не знаю, кто, потому что похожи, как две капли воды, сообщил:

— Тут такая ситуация получилась. Поле, которое ты забрал у нас, было раньше отдано в залог другому человеку по имени Нурсин за двадцать шиклу. Тебе придется отдать ему, — и протянул мне глиняную табличку.

Моего знания клинописи хватило, чтобы убедиться, что так оно и есть. Незадолго до того, как поле втюхали мне, оно было отдано некоему Нурсину под возврат двадцати шиклу после сбора урожая в этом году. То есть парни меня кинули, подписав договор, несмотря на то, что такая ситуация оговаривалась в нем, и они будут признаны виновными, и обязаны будут вернуть мне деньги и остальные убытки.

— Хорошо, пойдем к судье. Как он решит, так и сделаем, — согласился я.

— Вместе с полем ты потеряешь и урожай. Заплати нам еще пятнадцать шиклу — и получишь эту табличку, никто не узнает о ней, — предложил второй брат.

Я подумал, что они украли табличку у своего кредитора. Взяв ее, стану соучастником, а это пяти- или десятикратный штраф, а то и смерть, если судья обнаружит отягчающие обстоятельства типа того, что я понаехавший. Вавилоняне недолюбливают успешных переселенцев.

— Нет, парни, пойдем к судье, — потребовал я.

— Давай двенадцать… или даже десять, — сказал первый.

Если так быстро сбрасывают цену, значит, точно что-то криминальное.

— Идем к судье, — стоял я на своем.

— Ладно, верни табличку, мы уйдем, сами с ним рассчитаемся, — уже испуганно произнес первый.

— В суде и получите ее, — пообещал я и пошел на выход со двора, жестом позвав Дарабу, чтобы шел за мной и был свидетелем, если ситуация накалится и братья решат помахать кулаками.

Пацан только что вернулся из школы, где в холодное время года учится писать, читать и считать. Судя по синякам на ладонях, по которым учителя бьют розгами из пальмовых листьев, чтобы повысить усердие и сообразительность, учеба дается ему трудно.

В Вавилонской империи суды трех уровней: высший шарра, средний городской столичный и низшие общинные, которые обслуживали жителей, проживавших в небольших населенных пунктах или районах больших городов, в том числе в Вавилоне. Дела, подобные тому, в какое вляпался я, решали в низшем. Судья избирался на год из двенадцати старейшин общины. Ничего более того, что получал, как старейшина, он не имел, но никто не отказывался занять эту должность. Ни за что не угадаете, почему. Суд происходил в здании или прямо во дворе, по погоде, но сперва надо было написать заявление. Делали это специальные писцы, которые сидели, опять же по погоде, в другой комнате или другом углу двора. По мнению судьи, было еще холодно, поэтому он вел дела в помещении, у входа в которое стояли два стражника, вооруженные короткими, полутораметровыми копьями и кинжалами, а два писца считали наоборот, расположившись в солнечной стороне двора за небольшими столиками. Их услуги стоили три ка (два с половиной литра) ячменя или любым другим товаром на эту сумму.

Я подошел к дальнему, который был свободен, рассказал, в какую ситуацию влип, показал табличку. Писец взял ее, прочитал внимательно, усмехнулся, глянув на братьев-близнецов.

— Как эта табличка оказалась у вас? — спросил он.

— Кредитор Нурсин дал, — ответил один из братьев.

— Ты хочешь сказать, что он подарил вам двадцать шиклу⁈ — не поверил писец. — Тогда приведите сюда этого дурака. Он должен будет подтвердить свою глупость перед судьей.

Как я сам не догадался⁈ Считаешь себя умным и образованным, а оказалось, что два малограмотных жулика чуть не развели меня, как тупого лошару. Наверное, поле отдали мне так дешево потому, что понадеялись, что я, как чужеземец, не сумею прочитать и/или побоюсь связываться с судом, предпочту порешать вопрос.

— Он сейчас уехал… — начал лепетать второй брат.

— Стража! — громко позвал писец.

Обоих братьев как ветром сдуло.

— Можешь разбить ее и выбросить, это фальшивка, — сообщил писец, возвращая мне глиняную табличку. — Только сперва заплати мне за составление заявления.

Выбрасывать точно не буду. Пусть останется на память. В дни, когда гордыня будет набухать чрезмерно, достану и приду в себя. Я дал писцу целый шиклу и пообещал, что буду отныне обращаться к нему по всем делам.

— Могу не только составить договор или заявление, но и проконсультировать по чистоте сделки. Все местные мошенники знают меня, а я их, — похвалился он.

Да, Вавилон стал не тот. В прошлые две мои эпохи такое вряд ли бы случилось. В Вавилонии времен Хаммурапи и Ассирийской империи от мошенников избавлялись быстрее, чем от воров, потому что поймать было легче, знали, кого искать, и расправлялись жестче, как с клятвопреступниками.

Урожай ячменя, как по мне, был не очень. Я собрал с поля без малого пять курру (тысяча четыреста десять литров). Это около четырнадцати центнеров с гектара. По местным меркам неслыханный урожай. Девять центнеров здесь считаются земледелием высоких достижений. Поле было перепахано и засеяно сорго, но не на сидерат, а на сено. С ним здесь тоже проблемы. Пастбищ и лугов рядом мало, поэтому привозят сено издалека и продают по высокой цене. Зато чеснок в оливковом саду уродил хорошо. Я собрал с не полностью засаженного участка пятьдесят два билту (немногим более полутора тонн). Десятую часть урожая отстегнул государству, как налог. Мне предложили продать чеснок оптом по полшиклу за билту, что я и сделал, оставив себе один на еду. В следующем году сажать не буду, потому что сильно истощает почву. За зерно оптом давали по одному шиклу за один парсикту (шестьдесят литров). Розничная выше процентов на двадцать-тридцать. Полторы сотни лет назад в мирное время цены были в два с половиной раза ниже. Я решил оставить себе, засыпал в оштукатуренную яму, сделанную во дворе. Должно хватить на посев и еду моему большому семейству. Через неделю после сбора урожая Лале родила мальчика, тоже седого, что тоже сочли хорошей приметой, но связать два одинаковых события никто не додумался или мне не сказали. Назвал сына персидским именем Дарайвауш (Добронравный). Будет тезкой одного из правителей Персии, если доживет.

Куруш, нынешний правитель Парсуаши, которого потомки назовут Киром Великим, уже захватил Мидию, короновался там и, как мне рассказал купец Мардукшумибни, недавно вернувшийся из Суз, пошел войной на бывший Элам, который как бы вассал Вавилонии, но при этом в последние годы, с момента чехарды с правителями, дань не платит. Видимо, персы и есть очередная партия кочевников, которых потепление приведет на Плодородный полумесяц. Станут правителями его на пару веков, пока не заявятся греки под командованием Александра Македонского и я вместе с ними. Набунаида эта бедная окраина не шибко интересовала или не хотел отправляться на войну, поэтому не реагировал на захватнические действия персо-мидийцев. Кстати, армия у них создана по образу и подобию ассирийской.

В междурядьях виноградника и оливкового сада я посадил репу, проложив посередине канавки для полива. Для севооборота самое то, дает два урожая за сезон и не мешает обслуживать саженцы деревьев и лозы. Пришлось, правда, нанять работника, чтобы постоянно черпал воду из арыка с помощью далу и поливал корнеплоды, но расходы отобьются с лихвой.

Заказы на фрески пошли на убыль. Дело даже не в том, что у нас появилось с десяток конкурентов, которые значительно повысили свой уровень. Просто этот дорогой вид украшения домов начал выходить из моды. У богатых уже есть, бедным не по карману, а средний класс опять вернулся к барельефам и привычной глазурованной плитке. Бывало так, что мы неделю-две сидели без работы. Мне-то ничего, денег хватало, имелись другие возможности заработать, а вот сотрудникам артели это было внапряг. Они уже привыкли жить на широкую ногу по меркам бедняков.

Первым отвалил Табия. У него не хватило смелости признаться, что перебегает к конкурентам, сказал, что будет заниматься обычной штукатуркой домов, как раньше.

— Работы у тебя мало, а у меня семья большая, за лето надо заработать, — сказал он в оправдание.

— Как хочешь, — не стал я уговаривать.

Дараб, который в теплое время года помогал штукатурить, уже овладел навыками этой профессии, работал на приличном уровне. Он и заменил Табию.

Я предполагал, что следующим дезертиром станет Хашдая. Ошибся. Его опередил художник Думмук. Он уже пару раз опаздывал на день к росписи. Скорее всего, работал на конкурентов, а оставить незаконченной фреску побоялся.

— У тебя есть заказы на ближайшее время? — спросил он, когда мы сдали очередной объект.

— Нет, только тот, что сейчас в деле, — честно ответил я.

В доме смотрителя за каналами мы нанесли третий чистовой слой и ждали, когда высохнем, чтобы написать, как везут на священной барже бога Набу в Вавилон.

— Отработаю на нем и уйду, — поставил меня в известность художник и напрягся, ожидая обвинений в неблагодарности.

— Если у тебя есть более интересные предложения, уходи, — разрешил я, сильно разочаровав Думмука, который, видимо, считал себя незаменимым.

Мне и самому уже надоели эти фрески. Первое время заряжало чувство, что создаем что-то уникальное, чего больше никто не умеет, но со временем превратилось в нудную рутину. Денег я нарубил, хватит надолго, даже если ничего больше не заработаю, а это далеко не так.

— Последний объект. Можешь устроиться в другую артель, которая занимается фресками, — предупредил я Хашдаю. — Или будешь работать на меня на поле, в саду и винограднике, но уже за меньшие деньги и не каждый день.

— Лучше у тебя, — выбрал он. — В свободные дни я могу делать негашеную известь, продавать ее и половину выручки и плату за аренду дома и печи отдавать тебе.

— Тоже вариант, — согласился я, пожурив себя, что и самому надо было бы додуматься до производства такого нехитрого и очень востребованного продукта. — Пожалуй, занимайся только негашеной известью, а время от времени я буду привлекать тебя на другие работы, когда потребуется много рук и надежный человек для присмотра за остальными.

Хашдая прямо таки расплылся от счастья, что считаю его надежным. Его соплеменники никогда не отличались этой чертой характера. Наверное, поэтому очень любят, когда принимают за таковых.

С момента прибытия в Вавилон у меня были мысли приобрести верхового коня. Отговаривал сам себя, потому что, заведя его, сразу захочу куда-нибудь поехать. Так бы, наверное, и не приобрел, если бы не случайность. Я изготовил небольшое количество ультрамарина, синего и красновато-синего, отнес в квартал красильщиков тканей, где у меня купили весь, заплатив большую часть серебром, а на остаток договорились, что принесут мне четыре отреза льняной ткани, выкрашенной в эти цвета, по два каждого. Мои рабы теперь как бы мои родственники по сыну. Негоже им ходить в праздничные дни, как беднота.

На обратном пути иду себе, погруженный в мысли, настолько важные, что не помню, о чем думал. Вдруг вижу, как со двора богатого дома выводят рослого крепкого жеребца, гнедого и в черных «чулках» на всех четыре ногах, который выставлял передние далеко вперед. Так лошади делают, когда заболевают ревматическим воспалением копыт или попросту опоем. Последнее название болезнь получила из-за того, что в большинстве случаев возникала, когда разгоряченное животное поили холодной водой и сразу, не выводив и не обтерев, ставили в стойло. Холодную воду найти летом здесь практически невозможно. Может быть, закормили зерном и бобовыми, или дали заплесневелое сено, или подхватил какую-нибудь инфекцию. Жеребца вел на поводу раб, а хозяин — толстый мужчина лет сорока, скорее всего, купец — шел сзади и смотрел на животное, как на предателя.

— Что с ним случилось? — спросил я.

— Кто его знает⁈ Наверное, отравился чем-то! — воскликнул купец. — Неделю стоял в стойле, отдыхал. Я в Киликию ездил на нем по торговым делам. Вчера после полудня у него начались колики. Я позвал лекаря. Тот чем-то напоил. Вроде помогло, а утром еще хуже стало. Вывели его во двор, а он копыта передние вперед выставляет, хромает.

Если колики были, значит, перекормили. Болезнь началась вчера, не запущена, так что есть шанс вылечить.

— К лекарю ведешь? — поинтересовался я.

— Нет, к живодеру, продам на мясо, — сообщил он.

— Самое большее один шиклу получишь, — подсказал я.

— Попробую за три. Я умею торговаться, — похвастался купец. — Хоть что-то получу. А то сдохнет — и останутся только шкура и волосы с гривы и хвоста.

— Продай мне за три шиклу, — предложил я.

— Ты лекарь? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Жалко его. Вдруг выздоровеет.

— Да, конь хороший. Купил его год назад в Киликии за три мины серебра, а ты предлагаешь всего три шиклу. Уступлю за пятьдесят, — включил профессиональные навыки купец.

— Если он сдохнет, я и один шиклу не получу за шкуру. Так что веди к живодеру и торгуйся, может, даст пятьдесят, — посоветовал я и сделал вид, что передумал покупать больное животное.

— Конь крепкий, должен выздороветь. Давай за пять, — сразу скинул он.

— Тогда возвращайся домой и жди, а я подумал и решил, что три шиклу за шкуру многовато. За один рискнул бы, — продолжил и я торговаться.

Когда покупка тебе не очень интересна, легко сбивать цену. Не боишься, что сделка сорвется. Продавец это чувствует и уступает.

— Ладно, давай три и забирай эту хромую клячу, — предложил он.

— И договор за твой счет, — выдвинул я дополнительное условие.

— Какой еще договор⁈ Он сдохнет, пока писать будем! — воскликнул купец.

— Ты только что говорил, что конь крепкий, должен выздороветь, — подловил я.

— Хорошо, сейчас позову писца, — согласился он.

Договор составили прямо на улице, позвав в свидетели трех мужчин, которые жили в домах рядом. Отдав три серебряных шиклу, я получил глиняную табличку, на которой было указано, что продается по дешевке именно больной конь двенадцати лет от роду, так что все риски и выгоды на мне. Раб повел ко мне домой жеребца, нелепо выставлявшего далеко вперед копыта, чтобы опереться на заднюю их часть и уменьшить боль. Поводок в цену покупки не входил, поэтому должен вернуться к продавцу.

Дараб выстелил в стойле толстый, сантиметров пятнадцать, слой ячменной соломы, которой был забит доверху мой сеновал. Так жеребцу будет мягче стоять и лежать. Заодно будет кушать ее. Это не сочный или богатый белками корм, не повредит. Я дал коню большую дозу разведенной в воде, глауберовой соли (декагидрат сульфата натрия), которую использовал для производства ультрамарина. Она еще и хорошее слабительное. После оставил животное отдыхать до вечера, когда еще раз напоил небольшим количеством воды с солью. К тому времени большая часть содержимого желудка уже оказалась на подстилке.

Утром конь стоял, температура спала. Я дал ему немного воды и ушел на виноградник, где началась летняя обрезка лозы, предупредив домашних, чтобы ни в коем случае не кормили и поили коня. Вернулся после обеда с тючком свежего сена, привезенного откуда-то с верховий Евфрата. От него шел приятный луговой аромат. Конь к тому времени жалобно ржал, требуя воды. Напоил его и дал свежее сено.

Через неделю я вывел из конюшни жеребца, получившего культовую кличку Буцефал. Он спокойно ступал на передние копыта. Я отправился с неоседланным за городские ворота, прогулялся до целины, на которой почти вся трава была общипана под корень овцами, выпустил, спутанного, пастись. Что-то он находил, скубая шумно, с азартом. На обратном пути прошел с жеребцом до берега реки Евфрат, где разрешил напиться вволю и постоять в воде, пока не размокнет и отвалится прилипший навоз, который он сам произвел и на котором отлеживался в первые дни болезни. После чего протер тело коня пучком мокрой соломы. Лошади не очень любят скребки, щетки, а вот на мочалку из сена или соломы реагируют с благодарностью, трутся головой о руку. В город въехал на нем охляпкой. Мечтал встретить по пути предыдущего хозяина коня, но не срослось. Уверен, что купцу передадут, как он лоханулся, продав здорового жеребца за гроши.

За теплый сезон я смог сделать три укоса сорго. Мог бы и четыре, но в последний раз запахал его, как сидерат. С навозом здесь проблемы. Точнее, в Вавилоне проблемы со всем, что связано с полеводством и животноводством. Только сады и некоторые огородные культуры дают хорошие урожаи. Первый укос сена оставил себе для мула и коня, а следующие два продал почти в три раза дороже, чем ячменную солому, выход которой за сезон на порядок меньше. Выгодная культура. Повторю года через два-три. На зиму посеял пшеницу. У нее урожайность выше, редко бывает здесь в продаже и стоит на треть дороже, чем ячмень.

С оливкового сада и виноградника собрал в первый раз сто восемьдесят четыре билту репы, а во второй — сто семьдесят два. Первый почти весь продал по цене один шиклу за шесть билту. Во второй раз столько же давали за семь. К тому времени в Вавилон привезли урожай из провинции. Все равно только одной репой отбил все расходы на поле, сад и виноградник и остался в наваре, а сорго пошло суперпремией. На холодное время года ничего там не посеял. Пусть земля отдохнет, пропитается влагой.

Себе оставил немного репы из второго урожая на питание людям и животным. Скармливал ее двум свиньям, которых держали до холодов, и понемногу давал коню и мулу, чтобы разнообразить рацион. Сено из сорго сперва скармливал только длинноухому. У некоторых сортов, особенно у молодых растений, а именно такие я и косил, может быть много синильной кислоты в листьях и стеблях. Мул трескал сено с бо́льшим удовольствием, чем порядком надоевшую ячменную солому, и оставался жив и здоров. Тогда я начал помаленьку подкармливать коня, постепенно увеличивая дозу. Даже если в сене имеется небольшое количество синильной кислоты, на нее должен был уже выработаться иммунитет.

Постепенно у меня начали налаживаться отношения с наложницей Лале. Сперва воспринимал ее чисто, как объект для сексуального удовлетворения. Сердце принадлежало другой женщине. Наложница чувствовала это, но помалкивала, старалась угодить и днем, и ночью. У женщин сейчас нет права голоса в таких вопросах, а у рабыни и подавно. Их задача — производить детей. Постепенно образ Инаэсагилирамат затирался, и я все больше привыкал к Лале. После родов она стала эмоциональнее. В наших ночных развлечениях появилась острая приправа, которая понравилась обоим. Я заставил ее брата Дараба после возвращения из школы передавать все полученные знания сестре, кроме ударов розгой по ладоням, чтобы она тоже научилась читать, писать и считать. К моему удивлению, Лале быстрее схватывала, чем брат. Она легче запоминала и красивее выдавливала на мягкой глине клинописные знаки. Наверное, и это повлияло на мое отношение к Лале. Получилось прямо по поговорке «стерпится — слюбится».

На холодное время года лодку перевезли в мой дом в пригороде, где жил Хашдая с семьей. Я иногда рыбачил с берега на удочку или спиннинг, чтобы обеспечить большую семью свежими усачами, щуками, карпами, сазанами… С тех пор, как обзавелся лошадью, начал выезжать на охоту. Застоявшийся в конюшне Буцефал относился этому с радостью. Каким-то образом он понимал, когда именно я приходил в конюшню, чтобы отправиться с ним в путь. За день я мог зайти несколько раз по другим делам, и он не реагировал, но когда я появлялся, чтобы вывести во двор для седловки, тут же начинал дергаться, издавать короткие радостные звуки, напоминающие скомканное ржание.

Рядом с городом на несколько километров уходили от реки каналы, на берегах которых находились сады и поля. В холодное время года в них наведывались дикие животные, в основном зайцы. У меня стволы побелены известью. Зайцы не грызут их, горькие, но проходят через мой сад транзитом, поэтому поставил на них ловушки. Требуется утяжеленная камнем, старая, глиняная (металлическую украдут) миска размером больше зайца и с дырками в центре и у края, тонкая легкая дощечка шириной сантиметров пятнадцать, пара крепких кольев диаметром сантиметров три-пять, тонкий прут и веревка, к которой за один конец привязана палочка. Выкапываешь ямку, чтобы свободно помещался заяц. По обе стороны на одной линии вбиваешь по колу. Один конец веревки привязываешь к верхнему краю миски, поставленной на обод под углом, обводишь вокруг кола позади нее, после чего пропускаешь через отверстие в центре, обводишь против часовой стрелки вокруг второго кола и распираешь свободный конец палочки-сторожка прутом, положенным над ямкой и зафиксированным в дно миски. Длину веревки надо подобрать так, чтобы миска была наклонена над ямкой, но заяц свободно проходил под ней. На прут кладется дощечка с приманкой (кусочки репы, яблок…) так, чтобы дальний край нависал над ямкой. Возле одной стороны ее втыкаются ветки, чтобы добыча подходила только с нужной, где делаешь дорожку из маленьких кусочков приманки. Заяц съедает дальние, убеждается, что вкусные и это не опасно, продвигается до дощечки. Под его весом прут прогибается и спрыскивает, освобождая палочку-сторожок и веревку. Заяц сваливается в ямку, которую сверху накрывает упавшая миска. Примитивное устройство, но работает безотказно. Я наведываюсь каждые дня три в сад и почти из каждой ловушки достаю живого голодного зайца, который дергается, барабаня лапами и царапая, и пищит. Вот тебе и мясо, и мех. За холодное время года наловил их на теплые куртки для всех членов семьи. Заряжаю ловушки снова и еду домой или дальше, за сады и поля, чтобы добыть что-нибудь поинтереснее. Я не большой любитель зайчатины.

Страусов рядом с Вавилоном уже нет. Говорят, попадаются южнее, в тех местах, где люди не появляются. Зато все еще много газелей с лировидными рогами длиной сантиметров тридцать. В это время года самки с потомством держатся отдельно большими стадами, по несколько сот голов. Молодые самцы тоже. Найти их было нетрудно, потому что не боялись приближаться к городу. Я предпочитал охотиться на джейранов. У них только самцы имеют рога, не перепутаешь с самкой. Обычно подкрадывался к пасущемуся стаду, спрятавшись за лошадь. Буцефала не боялись, подпускали метров на сто. Я выбирал момент, выходил из-за коня и подстреливал ближнего самца, увлеченно щипавшего траву. Остальные стремительно убегали, задрав хвост, демонстрируя белое «зеркало». У джейранов кончик хвоста черный, поэтому их еще называют чернохвостыми. Домой возвращался через другие ворота, чтобы не встретиться с налоговым инспектором. Если меня замечали на выезде, то обязательно ждали на обратном пути. Иногда им везло, и я лишался одного зайца или куска туши газели.

Год начался для Вавилонии с для кого-то радостного, для кого-то печального события. В конце месяца нисану в городе Дурр-Карашу, расположенном на реке Евфрат выше Сиппара, умерла на сто четвертом году жизни Аддагуппи, мать нынешнего правителя империи. Набунаид не явился на похороны. Вполне возможно, что узнал о смерти матери через несколько недель. Ему не спешили сообщать неприятную новость. Последние почести ей оказал приемный внук и соправитель Белшаррушур, объявивший в Вавилоне трехдневный траур. Ушел, скорее всего, последний человек, который лично знал последнего правителя Ассирийской империи. Это сочли дурным предзнаменованием, но пока не определились для всей Вавилонии или только для Набунаида.

Мидийское царство имеет полное право считаться империей. Вначале оно было небольшим, зажатым между Ассирией и Эламом. Образовали его пришлые племена, которые говорили на языке, очень похожем на кельтский, в промежутке между двумя моими предыдущими эпохами. У них уже есть собственная религия зороастризм, но странный вариант с многобожием. Единобожие блюдут только жрецы, которых называют магами. Видимо, народ был пассионарным, потому что постепенно захватил северные территории обоих соседей и восточные и южные второго. Империя состояла из отдельных царств. Столицей был город Экбатана. Правитель ее считался первым среди равных. Парсуаша, заселенная ариями, была всего лишь одним из периферийных царств. Как предполагаю, там сохранилось больше пассионарности, поэтому попытались стать независимыми. Сперва три года проигрывали, а потом победили, благодаря заговору элит в столице Экбатане. В итоге Куруш, шах Парсуаши, стал новым правителем Мидийской империи. Самое интересное, что своего предшественника Астиага не убил, а женился на его дочери и отправил тестя руководить дальней и нищей провинцией Варкана, расположенной на юго-восточном берегу Каспийского моря и населенной кочевниками. В следующие два года Куруш захватил всю территорию бывшего Элама, оттяпав западную часть ее у Вавилонской империи, правитель которой Набунаид сделал вид, что не заметил этого.

Под властью мидийцев оказались и Сузы. Купцу Мардукшумибни пришлось в последние две ходки платить там больше налогов, как иностранцу, о чем он постоянно плакался мне, надеясь, наверное, на поблажку при возврате харраны. Я не дрогнул, содрал всё.

Весной следующего года Куруш решил разобраться с восточным соседом — царством Лидия, образовавшимся на обломках Фригии, разбитой киммерийцами. Предполагаю, что в его планах была схватка с Вавилонией, но тут лидийцы, сделавшие неправильные выводы из смены правителя в Экбатане, наехали на Каппадокию, вассала Мидии. Во все стороны полетел призыв подключиться к военному походу на запад. Добрался клич и до Вавилона, где хватало профессиональных военных, которые уже много лет сидели без дела и добычи. Некоторые из них решили присоединиться к армии соседней империи, тоже устроенной по ассирийскому образцу.

В Вавилоне собирал отряд некто Белшун, в свое время командовавший сотней у Навуходоносора Второго и тысячей у Нергалшаруцуры, с которым ходил в поход на Лидию десять лет назад. При Набунаиде оказался в опале по непонятным причинам. Сам Белшун утверждал, что служил верно, однако злые языки нашептывали, что во время сражения отступил, струсив. Было ему пятьдесят два. Наполовину сед, плечист, кривоног, немногословен, резок. Когда сердится, дергает себя за бороду, как бы раззадоривая. В первую очередь он набирал тяжелую пехоту, но не отказывался от легкой и конницы.

К тому времени я собрал урожай пшеницы, довольно приличный, почти пять с половиной курру (шестнадцать с половиной центнеров) с площади малость больше гектара, несмотря на то, что зима была теплой и засушливой. Оставил всё на семена и питание. Поле перепахали и засадили арбузами и дынями. На винограднике и в саду произвел весеннюю обрезку и покраску стволов известью. В междурядьях посадил лук. После репы будет самое то. Дараб и Захра были проинструктированы, сколько арбузов и дынь оставить нам на питание, разложив и развесив в помещениях на втором этаже, а остальное продать. Лук сплести в косы, закольцевав, и повесить весь. Я сам реализую его по возвращению, но если задержусь до середины холодного времени года, пусть проявят инициативу.

Накопившиеся деньги раздал в харрану Мардукшумибни и еще трем купцам, за которых он поручился. Остальное серебро отдал меняле под тринадцать процентов годовых. Черт его знает, когда вернусь, а капитал должен работать, иначе начнет худеть из-за инфляции. Цены растут не так быстро, как в будущем, но движение вверх все-таки есть.

Больше никаких интересных дел до сбора урожая не намечалось, поэтому решил прогуляться вместе с Белшуном по знакомым местам, посмотреть, что там и как. Приехал к нему на коне и в доспехах, чтобы не задавал лишние вопросы. Наверное, несмотря на оснащение, опытные и отважные воины выглядели не так, как я, потому что первым делом он спросил, есть ли у меня боевой опыт? Удержался, не сказал ему всю правду.

— Приходилось сражаться, — ответил я скромно, не уточнив детали.

— Ладно, присоединяйся, — согласился Белшун.

Скорее всего, сделал это потому, что в бою будет командовать пехотой, а меня и остальных всадников, которых, как позже выяснилось, набралось всего восемь вместе со мной, присоединят к другому отряду. Верховых лошадей в Вавилоне держат богатые, которые воевать не любят, и те, кому нужны для заработка, по большей части, охранники купеческих караванов. Слишком дорого обходятся корма, чтобы держать ради удовольствия. Обычно на зиму лошадей отправляют на дальние выпасы, что стоит намного дешевле, а летом переходят на содержание купца.

— Выступаем послезавтра утром. С собой иметь продовольствие на месяц. За это время должны присоединиться к мидийской армии, и нас возьмут на довольствие, — проинструктировал Белшун.

Наш отряд направился к Ниневии, где должен был встретиться с армией под командованием Куруша. Теперь город, точнее, то, что от него осталось, находится на территории Мидии. Я не узнал Ниневию. Она напомнила мне разрушенный Вавилон, мимо которого я проплывал в конце предыдущей эпохи. Им отмщение — и они воздали. Несмотря ни на что, там еще обитали люди, которые спрятались, завидев наш отряд. Мы расположились выше по течению реки Тигр на холме возле ручья, впадавшего в нее. Там через четыре дня и встретились с мидийской армией.

Она прошла мимо нас по дороге на северо-запад. Впереди скакала тысяча всадников, одетые в кожаные штаны по скифской моде, которые называют анексеридами, и к правому плечу прикреплен розовато-красный кантуш — шерстяной плащ с капюшоном в виде остроконечного колпака из шерстяной материи, сейчас свободно свисающий. Следом шагала тяжелая пехота. Все в металлических шлемах, пластинчатых доспехах, свисающих розовато-красных кантушах и шерстяных штанах в темно-серую и светло-серую широкую косую полосу.

Колесницу Куруша окружало каре из тысячи воинов с копьями подтоком вверх, который, как и «яблоко», расположенное ниже наконечника, были из блестящего желтого металла. Правитель, которому сорок семь лет, сидел под бордовым навесом на высоком троне из красного дерева, одетый в головной убор из белого войлока, напоминающий кастрюлю без ручек, вавилонскую тунику цвета ультрамарин (не зря я старался!) и, несмотря на жару, пурпурный кантуш и черные кожаные штаны и обутый в темно-синие туфли-лодочки. В ушах длинные золотые серьги с крупными лазуритами, на запястьях золотые браслеты шириной сантиметров семь и на поясе ремень из круглых золотых блях с кинжалом с рукояткой из слоновой кости в золотых ножнах. На вид добрый дедушка. Как не вязался его облик с великим полководцем, каковым объявят после смерти!

За ним скакала еще одна тысяча всадников в хороших доспехах и с розовато-красными кантушами. Судя по виду и кривой посадке, это персы, у которых верховая езда до захвата Экбатаны не числилась среди обязательных навыков для состоятельного мужчины, предпочитали перемещаться в повозках. За ними двигалась конница из других народов, снаряженная и одетая по достатку. Часть была копейщиками, часть лучниками, часть имела смешанное вооружение. За ними шла, не держа строй, обычная тяжелая пехота, у которой кантуши светло-коричневого цвета, а потом из других племен, обмундированная и вооруженная, как попало. Следом шагала легкая. Мидийцы представлены лучниками с коричневыми кантушами, а остальные племена — еще и пращниками и метателями дротиков. За ними топали саперы и тянулся обоз из волов, запряженных в арбы, одногорбых верблюдов, вьючных лошадей, мулов и ослов.

Мидийская армия делится на десятки тысяч, которые носят название байварабам, а командир — байварапатиш, тысячи — хазарабам и хазарапатиш, сотни — сатабам и сатапатиш и десятки — датабам и датапатиш. У каждого командира есть помощник (пасча), который командует половиной подразделения и называется пасчадата(сата, хазара, байвара)патиш. Командир гарнизона города приравнивался по званию к тысяцкому, но назывался дегель (штандарт). Само собой, полный штат был только в личной охране правителя, а остальные подразделения укомплектованы процентов на шестьдесят-восемьдесят.

Мы пристроились за обозом. Часа за три до темноты встали на ночевку. Белшун ушел к шатрам, в которых ночевали Куруш и старшие командиры, доложил о нас. Вернулся с пухлым персом-хазарапатишем, который командовал хазарабамом, набранным из добровольцев, осмотрел три с лишним сотни наших тяжелых пехотинцев и включил их в свое подразделение, назначив Белшуна пасчахазарапатишем, и узколицым тощим длинным мидийцем Гироедом, командовавшим конной сатабамой, который взял нас восьмерых в свое подразделение, назначив меня датапатишем над вавилонянами то ли потому, что имею лучшие доспехи и коня, то ли потому, что вооружен и пикой, и луком. Мы отправились за ним к тому месту, где на краю лагеря располагалась неполная сотня (с нами семьдесят один человек). Лошадям, которых держали на длинном поводу, привязанному к вбитому в землю колу, но так, чтобы не смогли сцепиться друг с другом, было выдано по охапке ячменной соломы, а наездникам — по чаше (один литр) муки и два куска вяленой баранины, твердой, как камень, похожей на бастурму, и чаше оливкового масла и гороха на пятерых. У персов сутки тоже начинаются ночью, так что это и на следующий день, распределяй, как хочешь.

Сотню, как я догадался, набирали с бору по сосенке. Обычно отряд, где все из одного племени, делится на группы человека по три-четыре у костра, а в нашей неполной сотне у одного сидели двое, у другого — шестеро, у третьего — и вовсе одиннадцать, что нецелесообразно. Вавилоняне тоже собирались развести только один костер из дров, собранных на предыдущей стоянке, но я предложил разделиться на две половины. Второй костер развели рядом с первым, чтобы быть как бы одним целым, оказывать помощь, если что, и обмениваться репликами, не напрягая голосовые связки.

Муку мы ссыпали в мой бронзовый котелок емкость чуть более пяти литров, добавили воды, замесили тесто, после чего начали жарить лепешки на оливковом масле на моей бронзовой сковороде. В котелок налили воды, закинули горох и повесили над костром. Обычно туда же закидывают вяленое мясо, чтобы разварилось, размякло. Сегодня у нас была добавка в виде газели, подстреленной мною незадолго до привала. Ливер и кусочки мяса добавили в котелок, вырезку по моей инструкции нанизали на деревянные шампуры, чтобы позже запечь над углями. Остальным я поделился с вавилонянами у соседнего костра, и кое-что досталось соратникам из других племен, что резко сблизило нас. В ответ мы получили несколько головок чеснока: чем богаты… Шкуру и рога отнесли маркитантам, ехавшим за обозом, обменяли на ячменную сикеру.

Когда гороховая каша сварилась, котелок установили в ямку, чтобы не перевернулся. Пока варево остывало, запекли на углях шашлыки и добавили в него. После чего сели возле котелка и приступили к трапезе. Я на пятки, чему мои сослуживцы сперва удивлялись, но уже привыкли. По кругу зачерпывали кашу с мясом. У них ложки были деревянные, у меня бронзовая с костяной ручкой. Откусишь лепёшки, зачерпнешь каши с мясом, вареным и печёным, пахнущим костром, запьёшь кисловатым хмельным напитком. Лепота! Такое впечатление, что с друзьями на пикнике.

Недоеденную кашу оставили на завтрак. Накрыв котелок крышкой, повесили над костром так, чтобы не подгорала, но и не остывала, пока не заснем. Иначе к утру может прокиснуть. Я завалился на попону, пропахшую ядрёным лошадиным по́том. Смотрел на яркие звезды. В последние эпохи перестал жевать жвачку, за каким чёртом я здесь⁈ Если все ещё жив, значит, зачем-то это нужно. Явно не для прогрессорства. Все новшества, внедрённые мной, исчезали бесследно. Видимо, до них надо дорасти в материально-техническом плане. Для нынешнего обывателя тот же смартфон будет, в лучшем случае, украшением. Впрочем, и в двадцать первом веке для многих он служил в первую очередь именно символом статуса и лишь в десятую использовался для деловых звонков.

Лидия — одно из царств, образовавшихся после распада могучей Хеттской державы. Населяют его племена, которые жили там до прибытия кочевников. Они много чего переняли у хеттов, но не растворились среди них. Какое-то время Лидия была вассалом Фригии, после разгрома которой киммерийцами захватила большую часть территории бывшего сюзерена. Столицей стал город Сфард, который в будущем получит название Сарды. Правит Лидией царь Крёз. Богат, как Крёз — это о нём. В нагрузку царство обзавелось опасным соседом, который постоянно менялся. В последнее время эту роль выполняла Мидия. Граница между царствами проходила по реке Галис, исток которой находится неподалеку от южного берега Чёрного моря. Сперва течет на юго-запад, будто собралась впасть в Средиземное море, но, не добравшись малость до него, описывает широкую дугу, и устремляется на северо-восток, вливаясь в Чёрное.

Лидийцы ждали нас в долине на восточном, низком берегу реки Галис, переправившись по шести наплавным мостам из лодок, на которые постелили доски. Основу вражеской армии, процентов шестьдесят, составляла кавалерия, вооруженная копьями, и колесницы с двумя членами экипажа, возницей и метателем дротиков, а пращники и лучники — примерно половину пехоты. Кавалеристы в хороших доспехах и на рослых, крупных лошадях. Царство богатое, может себе позволить такое. Седла используют примитивные, плоские. Стремян нет даже кожаных. Так что лидийская кавалерия для таранных ударов не годилась, но расположилась в центре построения. Значит, считается главной силой. Может быть, покажут что-то такое, чего я раньше не видел, и победят? Если это случится, конь у меня справный, быстрый — попробуй догони!

В мидийской армии в центре фаланга из тяжелых пехотинцев в двенадцать рядов. Перед ней россыпью небольшое количество лучников, пращников и метателей дротиков. Немногочисленная кавалерия на флангах. Моя сатабама на правом в последних рядах, потому что, во-первых, состоит не из мидийцев, то есть нам не шибко доверяют, и во-вторых, укомплектована и оснащена слабо. Я этому рад. В кои-то веки поучаствую в сражении, как зритель.

Начали лидийцы без традиционной перестрелки легкой пехоты. Сперва под вой труб и бой барабанов понеслись в атаку колесницы. На колесах уже появились изогнутые лезвия, которые смотрятся грозно, но толку от них мало. Хороши против легкой пехоты — одиночных воинов без щитов, а фалангу не пробьют на такую глубину и с такой скоростью, чтобы причинить существенный урон. Я подумал, что именно для этого колесницы и отправили первыми — погонять лучников и пращников, но нет, врубились в строй тяжелых пехотинцев, проломив первые ряды и застряв. Возниц и метателей дротиков перебили мигом. Не спасла и конница, напавшая следом. Выдержав первый удар, наша тяжелая пехота оправилась, заполнила бреши и принялась методично уничтожать людей и лошадей. Подтянулась вражеская пехота и сражение стало ожесточеннее. Будь я главнокомандующим, отдал бы приказ коннице обойти врага на флангах и ударить с тыла. К моему мысленному посылу не прислушались. Предполагаю, что Куруш, привыкший воевать в пешем строю, не знает, как лучше использовать потенциал кавалерии.

Месилово продолжалось около часа. Затем уцелевшие лидийцы начали отступать. Первыми показали спину кавалеристы. За ними побежала пехота. К моему удивлению, приказа догонять и добивать не последовало. Наша фаланга прошла вперед всего метров сто, оставив за собой трупы людей и лошадей и колесницы. Вслед за ней продвинулась немного и конница.

— Почему не преследуем врага? — спросил я сатапатиша Гироеда, который был от меня через три коня слева.

— Выманивают нас, чтобы строй разрушили, — спокойно ответил он.

Тут я и вспомнил, что скифы, с которыми мидийцы воевали часто, а теперь в нашей армии их не меньше тысячи всадников, обычно использовали этот маневр. Только вот они не врубались в гущу вражеских воинов, обстреливали с дистанции и сразу отступали, не неся потери. Здесь мы имеем дело с оседлым народом, которому такие сложные маневры анатомия трусливого хребта не позволяет. Если начнут отступать, то уже не остановятся.

Так и случилось. Удирающая лидийская армия миновала место построения перед сражением, завернула в свой лагерь на невысоком холме, чтобы, наверное, прихватить личное барахлишко, после чего поскакала к шести наплавным мостам. Пехота бежала сразу к реке.

Только когда больше половины ее переправилось на западный берег, до великого полководца Куруша дошло, что это бегство, а не хитрый маневр. Поступил приказ коннице преследовать врага, но на противоположный берег не переправляться, а пехоте идти к реке, не нарушая строй. Мы поскакали к мостам. Как-то само собой получилось, что постепенно начали подворачивать в сторону вражеского лагеря.

Я тоже оказался среди умных. Этот большой кожаный шатер приметил издалека. Он стоял правее, как бы на отшибе от остальных. Не знаю, кто в нем обитал, но внутри стоял сильный аромат сладких духов и на красно-желтом ковре валялся зеленый женский платок. Наверное, принадлежал наложнице, но точно не скажу, не в курсе о лидийских нравах. Может быть, в этом царстве голубые задницы имеют значение. Я расстелил платок возле перевернутого прямоугольного низкого столика и начал бросать на него валявшуюся на ковре посуду: небольшие мелкие серебряные тарелки с барельефами в виде гроздей винограда по кайме и блюдца с мелкими цветочками, бронзовые бокалы, на боках которых большой бык нависал над упавшим, маленьким мужчиной в греческом хитоне, и чернофигурную керамическую ойнахою — греческий кувшин с одной ручкой и тремя загибами верхнего края устья, чтобы легким поворотом кисти наливать вино по очереди в три чаши, поставленные рядом. На боках кувшина на красновато-коричневом фоне черная крылатая богиня зари Эос преследует своего черного любовника великана Тифона, а внутри осталось немного довольно приятного белого вина. Я как раз допивал его, когда в шатер ввалился еще один воин, тоже не мидиец или перс. В руке он держал кинжал.

Поняв, что я такой же охотник за добычей, спрятал оружие и произнес огорченно:

— Опять не успел!

— Здесь много дорогого тряпья, собирай, — посоветовал я.

Он так и сделал. Вскоре в шатер ввалились еще двое, и я завязал платок узлом и вышел наружу, чтобы приторочить добычу к седлу Буцефала. Мимо холма в сторону реки шла фаланга. Строй уже не держала, но еще и не распалась. Почти все лидийцы перебрались на противоположный берег реки и у самого нижнего моста отсоединили лодки у восточного берега, и он развернулся на девяносто градусов, причалив к высокому западному. Там удравшая армия строилась, готовясь дать отпор, если мидийцы рискнут переправиться. Значит, захватывать Каппадокию лидийцы передумали. Свое территорию удержать бы.

Мидийская армия отошла километров на пять от реки, расположившись в другой долине на берегу неширокого ее притока. Залечивали раны, хоронили убитых, отдыхали. На всех напал расслабон.

Через три дня двинулись на юг, в сторону Киликии, которая была вассалом Мидии. Я было подумал, что на этом поход и закончится. Врага наказали за пересечение границы, так что можно домой возвращаться. Оказалось, что Куруш ждал, когда лидийцы подумают, что мы именно так и поступим. Шли мы к броду через реку Галис. Она мало того, что любит описывать зигзаги, так еще и проложила путь между каменными грядами. На этом ее участке мало мест, где можно переправиться с большим обозом.

Как донесла наша разведка, лидийцы решили, что мы навоевались, и отправились по домам, объявив себя победителями. Они ведь не допустили мидийцев на территорию своей страны, а то, что удрали разбитые с вражеской — это ерунда, дело житейское.

В тот момент, когда они были на пути к своей столице Сфарду, мы и переправились через реку Галис. Брод был узкий, всего одна арба проходила, поэтому мероприятие заняло два дня. Вода в реке красноватая из-за глинистого железняка. В этих краях с давних времен добывают железо и изготавливают из глины очень крепкую посуду. Рыбалка на спиннинг так себе. Более-менее хорошо берут на серебристую блесну щука и окунь. Впрочем, моего улова за пару часов хватало на десять человек. К нам прибилось двое ассирийцев из города Арбела. Так удобнее получать паек на две пятерки.

На восточном берегу реки Галис грабить местное население было запрещено под страхом смертной казни, а на западном обязаны делать это. Никто и не отказывался. Наша сатабама каждое утро отправлялась километров на десять-пятнадцать южнее дороги, по которой шла мидийская армия, и грабила деревни. Увидев какую-нибудь, делились на четыре группы и подъезжали одновременно с разных сторон, чтобы никто не убежал. Завидев всадников, крестьяне кто пытался спрятаться, кто бежал в деревню, крича об опасности, но никто не хватался за оружие. Мы сгоняли всех жителей на центральную площадь, где отсеивали калек, пожилых, стариков, разрешая им убираться, куда хотят. Отобранных охраняли человек пять-семь, пока остальные воины сатабамы шмонали дома и хозяйственные постройки. Забирали все, что можно съесть или продать.

Сперва мы были обязаны отдавать две трети добытых продуктов интендантам, потом половину, а через неделю, когда арбы обоза были заполнены до отказа — всего треть. Остальные съедали сами или вместе с другой добычей, включая рабов, продавали купцам, следовавшим за армией, и отдавали треть вырученных денег хазапапатишу. По правилам он должен был оставлять себе треть, а остальное отправлять наверх, но как было на самом деле, я не знал. Впрочем, не думаю, что шахиншаха (царя царей) Куруша интересовала такая мелочевка. Главное, чтобы армия была сыта и готова сражаться.

Не спеша, преодолевая за день километров двадцать пять, через две недели мы подошли к Сфарду, столице Лидийского царства. Севернее города нас ждала лидийская армия, вдвое превосходившая нашу. На этот раз пехоты в ней больше, чем конницы. Последней много потеряли в сражении у реки Галис. Вечером того дня вся мидийская армия обжиралась кониной. Судя по почти полному отсутствию доспехов на пехотинцах и разномастному оружию, это ополчение, собранное или даже согнанное со всех прилегающих территорий. Их было много, но все в хитонах.

У меня было желание во второй раз поучаствовать в сражении в качестве зрителя, а потом набрать трофеев. Наводило на эту мысль то, что конницу расположили не на флангах, а позади фаланги. Я не мог понять, почему не хотят, чтобы наша конница принимала активное участие в сражении. Нет так нет. Постоим, посмотрим.

Первой в атаку пошла наша армия. Видимо, персидские и мидийские военачальники сделали вывод, что лидийцы — это не скифы. Догадываюсь, убедило их в этом большое количество вражеской пехоты. Наша фаланга, держа строй, медленно двинулась вперед. Кавалерия следовала за ней. Лидийцы, которые располагались примерно в километре от нас, двинулись навстречу. Как и в предыдущий раз, первыми покатили колесницы, а за ними поскакала конница.

Сижу я на Буцефале, жду, когда враги доберутся до нашей фаланги и начнется рубилово. Вдруг чувствую, что конь начал нервничать. И не только мой. Стоявшие сзади крайними справа шарахнулись, издавая громкое ржание, к центру, сдвигая всех остальных, как будто с той стороны напала стая волков. Я не сразу понял, в чем дело, пока не увидел верблюдов, которые во время переходов тащили грузы в обозе. Кто-то подсказал Курушу эффективное средство против вражеской конницы. Не пойму, почему не использовали его во время первого сражения.

Верблюдов, разделив на два отряда, прогнали вдоль флангов фаланги и разместили перед ней. Теперь понял, почему нас убрали оттуда. В природе, за редчайшим исключением, все придерживаются принципа «Держись подальше от тех, кто выше, больше тебя». Трусливые лошади в этом плане не исключение, жутко пугаются более крупных верблюдов со специфичным запахом тела. Наши кони пусть и боялись их, но хотя бы видели раньше. Для лидийских это животное оказалось в диковинку. Если жеребцы под всадниками просто переставали подчиняться командам наездников, то запряженные в колесницы порой дергались в разные стороны или резко в одну, переворачивая повозку, а потом неслись, волоча по земле, доламывая, причем напрямую, через свою пехоту, которая не всегда успевала разойтись, пропустить. Вот тут-то и сделали свое дело клинки на колесах. Ополченцы оказались не готовы к встрече с ними. Вражеская конница все же остановилась, спешилась и пополнила ряды пехоты. Не знаю, насколько хороши они окажутся в пешем бою, но хотя бы доспехи имеют крепкие и приличное оружие.

Обе фаланги встретились посередине долины, завязался бой. Примерно через полчаса нам приказали выдвигаться. Обогнув левый фланг вражеской армии, мы повернули влево и ударили ей в тыл. Я скакал в задних шеренгах, поэтому первое время в сражении не участвовал. Подключился, когда заметил, что правее нас побежали лидийцы. Повернул Буцефала и погнался за ними. Слишком трусливые должны погибнуть. Пусть здесь процветает золотая посредственность.

Первый, которого я догнал, курчавый брюнет, был похож на типичного грека. Вполне возможно, что таковым и являлся. Отсюда до Смирны, колонизированной греками, километров семьдесят. Бросив щит и копье, он бежал, по-бабьи отмахивая руками. На желтовато-белом хитоне на спине ниже шеи серый влажный треугольник, хотя еще не жарко. Наверное, от страха потел. Острие пики угодило в центр пятна, влезло глубоко. Я выдернул его и поскакал дальше, краем глаза заметив, что у курчавого брюнета подкосились ноги. Следующий был в кожаном шлеме, натянутом на уши, и волосы заправлены под него, чтобы смягчить удар сверху. Получил укол в спину ниже верхних лямок кожаного нагрудника, завязанных на шее бантиком. Наверное, жена в бой снаряжала. Теперь будет вдовой.

Возле третьего придержал коня, чтобы не обогнать. Лидиец был толст, коротконог и дышал часто и сипло. Как с такими данными он обогнал предыдущих, загадка для меня. Может быть, рванул намного раньше. На нем довольно таки приличный полусферический шлем с наушниками на петлях и пластинчатый доспех, какие были у ассирийцев в предыдущую мою эпоху. Не удивлюсь, если были захвачены во время сражения лет сто назад и перешли по наследству. Сейчас броню берегут, следят за ней, ремонтируют и передают от отца к сыну. Последняя передача оказалась неудачной, не в бегуна пошел корм. Такой ценный трофей грешно запачкать кровью, поэтому хорошенько выцелил и ударил во впадинку под основанием черепа. Оттуда тоже вытечет, но немного. Толстяк сделал еще четыре шага и плюхнулся ниц.

Я оглянулся. По обе стороны бежали лидийцы, огибая меня по дуге. Воткнув пику в землю, привязал к ней Буцефала и занялся трофеем. Шлем снял легко и быстро, потому что был великоват, закинул в чересседельную суму, а с доспехом повозился, развязывая кожаные шнуры. Вблизи оказалось, что не так уж он и хорош, многие пластины ржавые. Привязал его позади седла. Пока занимался этим, пробегавший мимо лидиец толкнул меня локтем. Я догнал его на коне и наказал за грубость. Толкаться можно в бою, а когда убегаешь, будь предельно вежлив.

Город Сфард расположен на высоком и крутом холме у подножия горы Тмол на берегу речушки Пактол. Когда-то в ней было много золота. Сперва на холме образовался лагерь золотоискателей, который постепенно превратился в город, несмотря на то или благодаря тому, что драгоценный металл закончился. Сфард состоит из двух частей: нижней на сравнительно пологих северном и северо-западном склонах холма, огороженной стеной высотой метров шесть с башнями под десять, где обитает беднота, и верхней с цитаделью с восьмиметровыми стенами и двенадцатиметровыми башнями с трех сторон, где живут приличные люди. С четвертой высокий обрывистый склон, подправленный в нескольких местах, чтобы невозможно было забраться. В город прибежали остатки войска, удравшего с поля боя, глупая его часть. Умные отправились в другие места, чтобы не погибнуть в осаде.

Мы обложили город с трех сторон, начали собирать осадные башни и насыпать пандус в том месте, где склон был не слишком крут. Как я понял, мидийцы переняли опыт ассирийцев, разве что организация хромала. Темп работы саперов подсказывал мне, что осада затянется до холодного времени года, а то и до следующего теплого. Ходили слухи, что на помощь лидийцам спешат египтяне, вавилоняне и даже спартанцы, которые уже имеют славу непобедимых воинов. Я решил подождать, пока есть, что грабить в окрестностях Сфарда, и со снабжением нет перебоев. Если по разным причинам станет тяжко, уеду, не попрощавшись. Какую-никакую добычу захватил, время провел интересно и познавательно, можно и домой вернуться.

Первую неделю моя сатабама совершала рейды по вражеской территории, грабя деревни, захватывая пленных. Треть продуктов питания отдавали снабженцам, крепких мужчин — саперам, а женщин и детей продавали рабовладельцам. Выгребли все, что можно, после чего встали лагерем на берегу реки Герм вдали от города. Там лошади паслись спутанными на полях. Хозяева успели срезать колосья пшеницы и ячменя и увезти намолоченное зерно в город, но осталась высокая стерня.

Вторым плюсом этого места была рыбалка. Сперва ловил все подряд, а потом случайно попался угорь, и я переключился на них. Рыбачил по вечерам на донку в том месте реки, где вода была мутноватой. Наживкой служила мелкая рыба или ее кусочки. Угорь берет неторопливо. Надо дождаться, когда заглотнет основательно, после чего редко срывается. Разве что намотает леску бечеву вокруг коряги, и тогда приходится лезть в воду, если на малой глубине, или рвать снасть. Вываживать его бесполезно, энергичен и неутомим, как вечный двигатель, поэтому упорно вытягиваешь на берег. Там появляется вторая проблема — удержать, снимая с крючка. Обычно используют тряпку, намоченную и щедро посыпанную песком. Буро-зеленое тело очень скользкое, и угорь быстро вертится, изгибаясь дугой, перекручиваясь, что при весе килограмм пять-шесть и длине более метра превращается в трудно разрешимую проблему. Если вырвется, не поймаешь, мигом доберется до воды. По росе или во время дождя угри путешествуют по суше в закрытые водоемы по соседству.

Мои соратники раньше не видели их, считали водными змеями, поэтому первое время брезговали. Со временем поменяли свои вкусовые пристрастия, потому что нежное мясо угря очень вкусное. Впервые я попробовал их копчеными в Калининграде. Позже ел в Гамбурге суп из угрей с клецками. В него добавляют сухофрукты — чернослив, яблоки, груши, которые придают неповторимый сладковатый вкус. Получается что-то типа ухи с компотом. Немцы, конечно, тупые, шутки догоняют только на автомобиле полицейском, но гастрономическое чувство юмора у них не отнимешь.

Когда надоедала рыба, охотился с луком на водоплавающую дичь. В первую очередь на гусей. Они и больше, и вкуснее. Дичи сейчас тьма везде. Опытный охотник никогда не умрет с голода.

Мне иногда кажется, что количество душ на планете Земля постоянно. Какие-то достались людям, а остальные животным, рыбам, насекомым, растениям — всему живому. Первых будет становиться все больше и, как следствие, вторых все меньше. До определенного момента. Когда-нибудь случится так, что людей станет очень мало, и освободившиеся души достанутся животным, рыбам, насекомым и растениям, которых опять будет много.

Время от времени сатапатиша Гироед ездил на доклад к хазарапатишу и брал с собой конвой. Не потому, что на него могли напасть (наши враги отсиживались за каменными стенами), а для престижа. Подчиненные по одной датабаме сопровождали его по очереди. Однажды выпала такая честь и моей. Я оседлал коня и поехал вместе с подчиненными без брони и взяв из оружия только саблю и лук. Может, по пути что-нибудь подстрелю.

Лагерь отцов-командиров располагался севернее города, где тень от холма делала жизнь немного комфортнее. Уже заканчивался месяц элул (август-сентябрь), но все еще было жарковато. Внешнее, третье кольцо охраны, пропустило внутрь только пешего Гироеда, а нам пришлось ждать снаружи. Расположились на земле в тенечке от скалы. Издали она казалась отвесной, поэтому я удивился, заметив на ней человека. Лидийский воин спустился примерно до середины нее, поднял шлем, наверное, случайно уроненный, и вернулся наверх. Если это смог сделать один неподготовленный человек, повторят и другие. У каждой крепости есть слабое место, надо всего лишь найти его. Обычно оно находится там, где защитники уверены, что враг не проберется. Совет от обратного: именно в таких местах надо выставлять усиленные караулы.

Гироед вернулся через полчаса. Вышел вместе с другими командирами, в том числе пехотных сотен, у многих из которых лица были кислые. Наш сатапатиша улыбался. Видимо, радовался, что навтыкали не ему.

— Шахиншах пообещал всех воинов, которые поднимутся на вражеские стены первыми, наградить миной золота и включить в отряд своих телохранителей, — поделился Гироед.

— Наша сатабама может запросто получить эту награду, — сказал я.

— И как именно⁈ Запрыгнем на стены на лошадях⁈ — язвительно поинтересовался он.

— Справимся и без лошадей! — в тон ему произнес я и добавил серьезно: — Я только что видел, как какой-то лидийский воин спустился до середины скалы, поднял шлем и вернулся с ним наверх. Я смогу сделать то же самое ночью, а потом закрепить наверху несколько веревок с узлами и скинуть вам. До рассвета на холм заберется несколько сотен воинов. Надо только договориться, чтобы подошли к скале в нужное время.

— Ты это серьезно⁈ — не поверил сатапатиша.

— Я вырос в горах. И не по таким склонам забирался, — соврал я. — Три мины золота — и сделаю это ночью в темноте.

— А если не сможешь? — усомнился он.

— Тогда покажешь шахиншаху мой труп и скажешь, что я подвел вас всех, и боги наказали меня за хвастовство, — ответил я.

— Сейчас доложу шахиншаху, договорюсь о помощи, — решил Гироед и во второй раз прошел внутрь кольца охраны.

Вернулся минут через десять и радостно сообщил:

— Мне выделили целую хазарабаму пехотинцев!

До вечера наша сатабама занималась плетением канатов с мусингами для людей и веревок для подъема оружия и доспехов. Какой именно длины должны быть, никто не знал. Сделали с запасом. Если что, свяжем. Перед заходом солнца отвезли на лошадях в главный лагерь, остановившись на краю его у скалы. Гарнизон Сфарда не обратил на нас внимания. Ходят там внизу всякие туда-сюда, делать им нечего. Я прогулялся вдоль отвесного склона холма, прикинул, где и как удобнее подниматься. Подумал, что зря вызвался. Не погибну, конечно, но калекой могу стать, а мне в этой эпохе еще долго выживать.

Спать лег сразу, как стемнело, предупредив, чтобы разбудили, когда выйдет луна. Долго не мог заснуть, ворочался. В какой-то момент как в яму провалился, но при этом снилось, что страдаю от бессонницы. У дураков и сны дурацкие. Разбудили меня, как показалось, через несколько секунд, избавив от нудного кошмара.

— Пора, — тихо произнес Гироед, как будто его могли услышать на вершине холма.

В свете полной луны его лицо казалось худее, будто с вечера, за несколько часов, умудрился скинуть килограмм десять или больше. Сатапатиша вызвался лезть одним из первых, чтобы получить награду. Командовать сотней в охране шахиншаха — это как тысячей в обычных войсках. Ради этого стоит плюнуть за панический страх высоты, которым, как догадываюсь, он страдал, потому что вечером, проведя взглядом по отвесной скале снизу вверх, передернул плечами, отгоняя наваждение, жуткие мысли.

Я переоделся в черную рубаху с длинными рукавами и капюшоном, засунул на кожаный ремень острые с обеих сторон колышки и деревянную киянку на веревке, чтобы вбивать их в расщелины, проверил, как держатся в ножнах кинжал и нож, попрыгал, чтобы убедиться, что ничего не звенит. Через плечо повесил накрест два мотка скойланных веревок. После чего пошел впереди процессии из воинов своей сатабамы. Двигались они, как стадо слонов. И оставить их вдали от скалы нельзя, потому подойдут к ней совершенно в другом месте. Нынешние люди за редчайшим исключением, по ночам не шляются, боятся злую нечисть. Они не догадываются, что самый страшный злой дух — это милый добрый человек.

Начало подъема было легким. Здесь обсыпались камни, срубленные выше, образовав кучу высотой метров пять-семь. Дальше влево вверх метров на десять уходила расщелина, которую я приметил в светлое время суток. Довольно широкая, ступни мои входили свободно и глубоко, оставалось только придерживаться руками за неровности склона. Она упиралась в выступ, на котором я посидел, отдохнув, сбросив напряжение. Дальше был сложный участок. Пришлось использовать колышки, которые забивал киянкой. Некоторым так понравилось торчать в скале, что не смог выдернуть. Пару раз висел на пальцах, пока не находил опору для ног. Высота была уже метров двадцать пять. Как ни странно, именно там и пропал страх. При падении с такой высоты я точно бы разбился, в лучшем случае стал лежачим калекой, а такое не может случиться. Так написано, как будут говорить арабы, подразумевая Книгу судеб, но я имел в виду свои романы, из которых знал, что выберусь из этой эпохи здоровым.

Дальше пошел тот участок, который запросто преодолел лидийский воин. Я запомнил кривую, по которой он двигался, и повторил ее. Путь был легкий. Я еще подумал, что можно будет и отсюда скинуть веревку, если наверху не найду место получше. Хотя те болваны, которые полезут вслед за мной, даже отсюда умудрятся сорваться. Их не жалко, но шума наделают, сорвут операцию.

Наверху было пусто и тихо. К обрыву выходили глухие каменные стены домов без окон и с закрытыми дворами. Собак тоже не слышно. Их я больше всего опасался. Начнут гавкать — авантюра накроется медным тазом. Возле удобного места для спуска в землю вкопан каменный столб с обрывком веревки. Предполагаю, что привязывались к нему, чтобы спуститься вниз и обработать склон или поднять что-нибудь упавшее. Я нашел небольшой кусок щербатого ракушечника, привязал его к первой веревке и начал спускать. Время от времени камень ударялся о скалу, издавая глухие звуки. Я предупредил ожидавших внизу, чтобы, когда услышат их, подтянулись к тому месту. Сплели ее с запасом. Осталось еще пара метров, когда снизу подергали. Может быть, приняли на каменной осыпи. Я дождался, когда подадут сигнал еще раз и начал вытягивать наверх конец каната с мусингами, которые постоянно цеплялись за выступы на скале, приходилось трясти, освобождая. Привязал канат к каменному столбу и подал сигнал, что можно забираться. Следом спустил веревку во второй раз, чтобы поднять наверх свои доспехи и оружие. Оказалось, что прислали два набора. Пока возился с ними, понял, что по канату кто-то поднимается. Помог ему наверху. Это был Гироед. Первым делом он отполз на четвереньках от края обрыва, облегченно выдохнул и вытер рукавом кантуша лоб, наверное, мокрый от пота. Если останется жив, должность сатапатиши ему обеспечена. На первую тройку отважных щедрости шахиншаха уж точно хватит.

— Самое страшное позади, — шепотом пошутил я.

— Это точно! — радостно прошептал он в ответ.

Оказалось, что второй набор доспехов и оружия был его. Мы облачились, вооружились. Теперь мне сам черт не брат!

Я отдал вторую веревку сатапатише, чтобы вытянул наверх еще один канат, а первую спустил, чтобы поднять доспехи и оружие второй пары воинов. Один уже подбирался к вершине скалы. В итоге мы оборудовали три каната, привязав два другие к толстым кольям, воткнутым в расщелины наверху. Дело пошло веселее.

Я передал веревку одному из поднявшихся и отправился на пост, чтобы следить за обстановкой. Гироед присоединился ко мне. Видать, решил, что я на ты с удачей, поэтому надо держаться поближе ко мне. Рядом с той площадкой, на которую поднимались наши соратники, к скале выходила кривая узкая улица. Возле нее сильно воняло свежим говном. Я еще подумал, что это сатапатиша обделался, поднимаясь по канату. Потом понял, что несет с другой стороны. Наверное, здесь был сток канализационной канавы.

— Придется потерпеть вонищу, — прошептал я своему командиру.

— Она еще никого не убила, — поделился он жизненным опытом, после чего признался: — Пока не добрался до верха, не верил, что у нас получится.

Время шло, на площадке накапливалось все больше воинов. Когда количество их перевалило за сотню, начали продвигаться по улице к центру крепости. На перекрестке остановились, поджидая подмогу, чтобы разделиться на три отряда. Во все три стороны никого. Вражеские караулы находились на стенах и в башнях, а остальные защитники города дрыхли в своих домах, не догадываясь, что мидийцы уже внутри цитадели.

Постепенно на перекрестке накопилось сотни четыре воинов. Начали решать, перейдя с громкого шепота на крик, кто должен пойти в центр города, а кто в две другие стороны. Так и не договорились и вместе отправились грабить дворец Крёза. Воюют с защитниками на крепостных стенах пусть другие, которые заберутся на холм позже.

Дворцовый комплекс был обнесен каменной стеной высотой метра четыре. Охрана имелась только в единственной надвратной башне. К тому времени небо уже начало сереть, и караул разглядел, кто к ним быстро идет по широкой улице большой шумной толпой. Лидийцы начали орать, бить оружием по щитам, призывая на помощь. Опоздали. Наши воины образовали возле стены несколько «пирамид». В годы моего детства эта фигура была обязательной на всяких показательных спортивных мероприятиях и во время цирковых представлений. Мужчины становились на плечи друг другу в несколько ярусов, где в каждом следующем было на одного меньше. Я тогда думал, что это чисто для показухи. Пошлявшись по эпохам, узнал, что это очень даже утилитарная фигура. Четыре мидийца стали у стены, опершись руками, три на их плечах образовали второй ярус, два — третий, и дальше воины по одному залазили на четвертый и с него запросто перебирались между треугольными зубцами на сторожевой ход. Буквально через несколько минут там оказалось с полсотни моих соратников, которые разогнали караул в надвратной башне и открыли ворота.

Дворцовый комплекс состоял из одного большого трехэтажного каменного здания буквой Г, пяти двухэтажных прямоугольных и двух одноэтажных. В первом шел бой, судя по крикам и лязгу оружия. Когда я дошел туда, звуки переместились вглубь здания. Возле широкого крыльца в три ступени валялись трупы шести лидийцев в доспехах с пластинами из желтого металла и двух мидийцев, казавшихся рядом с ними нищебродами в простенькой броне. В первом помещении, квадратном, с высоким потолком и мраморным полом, сидел у стены воин из моей сатабамы и перевязывал рану в бедре лентой, оторванной от белого покрывала, сдернутого, как догадываюсь, с мраморной статуи бородатого мужика с копьем и щитом в руках, стоявшей в углу на постаменте. Кто это такой и почему его прятали от людских глаз, я не понял.

Дальше шли три комнаты анфиладой, каждая следующая длиннее предыдущей. Освещались они масляными светильниками, заправленными, судя по запаху, оливковым маслом. На стенах барельефы с батальными и охотничьими сценами и абстрактные узоры из разноцветных плиток. До фресок здесь еще не додумались. Последнее помещение было тронным залом. На пьедестале в семь ступеней стоял трон из черного дерева, обитого золотыми пластинами. Один из наших воинов обдирал их с левой стороны. Я подключился с правой. На тонюсеньких пластинах были барельефы с несущимися колесницами, запряженными парами лошадей. Каждая весила килограмма три. Я успел своротить всего пару, потому что подоспели еще три соратника и, чуть не подравшись, отодрали кинжалами остальные.

На второй этаж вела лестница из красного мрамора. Такой добывают в Греции в глубине материка. На ней я встретился с толстым мужчиной с длинной черной ухоженной бородой, одетого в греческий льняной хитон пурпурного цвета. Его вели Гироед и еще пять воинов из нашей сатабамы.

— Это Крёз! — хвастливо представил мне пленника сатапатиша. — Мы получим за него много золота!

Он еще не знает, что золота много не бывает. Его может только не хватать.

На втором этаже было четыре комнаты анфиладой, в каждой из которых, построившись в очередь, насиловали жен и дочерей правителя Лидии. Когда еще выпадет такая честь обеим сторонам! В последней комнате я увидел греческую вазу — ольпу для хранения благовонных, косметических масел, чернофигурную, с тремя рядами грифонов, львов и длиннорогих козлов. Подумал, что в нее как раз поместятся отодранные пластины, и никто не потребует поделиться ими. Заодно Лале будет хороший подарок. В вазе было масло, скорее всего, оливковое, но с сильным ароматом душицы. Свернув в рулон, затолкал обе пластины в нее. На дне что-то было, мелкое, раздвигавшееся, но золото влезло и оказалось покрыто сверху слоем масла, даже немного плеснулось через край. Я вытер руку и горлышко вазы о покрывало из верблюжьей шерсти, лежавшее на широкой кровати из красного дерева, на которой пожилой перс насиловал молоденькую симпатичную дочь Креза. Девчушка лежала, повернув лицо вбок и с закрытыми глазами, морщилась от боли и плакала. Так распространяется пассионарность по этносу с подсевшими батарейками. Перс пыхтел натужно, а лицо выражало предельную сосредоточенность, будто пробивает засор в канализационной трубе. За ним в очереди стояли еще два воина и наблюдали за процессом с остекленевшими от желания глазами. Не стал им мешать, пошел на выход, прихватив по пути кожаную женскую шапочку, расшитую желтыми и красными нитками, которую напялил на горло кувшина, чтобы не расплескивалось содержимое.

Разграбление Сфарда продолжалось до середины следующего дня. Потом, как говорят, Крёз подсказал Курушу, что теперь грабят нового владельца, а не старого. Шахиншах сделал правильный вывод и приказал воинам выйти за пределы городских стен и сдать половину добычи в казну. Тут как раз и ливень подоспел, затушивший пожары. Горели в основном дома в нижней части, слепленные из тростника и глины. Вместо них сожгли на костре Крёза. Кстати, перед походом он обратился к Дельфийскому оракулу с вопросом, идти походом на Мидию или нет? Ему ответили, что, если пересечет реку Галис, падет великая держава. Этот болван решил, что Лидия таковой не является, значит, речь идет о Мидии. Не учел, что для любого греческого полиса всё, что больше него — великое.

Наша сатабама, как первая поднявшаяся на холм, была освобождена от налога с награбленного, так что я зря прятал добычу. Более того, каждому, как было обещано, выдали по мине золота, а мне и тем, кто привел к Курушу пленного Крёза — по три. Щедрее всех был награжден Гироед. Ведь это он увидел, как лидийский воин лазил за упавшим шлемом, и первым поднялся по скале. Он получил десять мин золота и был назначен дегелем (комендантом гарнизона) захваченных Сард. Должность приравнивалась к званию хазарапатиш (тысяцкий).

Выдали награду нам лидийскими монетами с головами льва и быка на аверсе. До Крёза они были биметаллическими, а при нем выпускались отдельно золотые и серебряные с чистотой около девяносто семи процентов. Из первого металла чеканились монеты в статер весом почти одиннадцать грамм и три четверти статера, а из второго — драхмы весом в почти четыре с половиной грамма. Статер обменивался на двадцать драхм, то есть курс золота к серебру был один к тринадцати с третью.

Я еще с неделю потусовался в лагере мидийской армии, после чего решил отправиться домой. Уже начался месяц ташриту (сентябрь-октябрь), и пошли разговоры, что скоро она пойдет на родину, чтобы там провести холодное время года. В Лидии, которая покорилась вся, наместником стал перс Табала. Греческие полисы, кроме Милета, отказались подчиниться Курушу, так что на следующий год надо ждать продолжение военных действий. Я сказал Фраорту, бывшему пасчасатапатишу, ставшему командиром сотни, что по весне приеду. Грабить греков — привычное дело для меня.

В путь отправились большим отрядом добровольцев из Вавилонии. Я ехал на Буцефале. За мной на поводу шел мерин-пятилетка, на котором ехала боком без седла юная гречанка по имени Клио. Так греки называют музу истории. Имя было одной из причин, почему я выбрал именно эту девушку, но главной — она подходила по психотипу Дарабу. Пора ему жениться, чтобы не задурил. На время перехода обслуживала меня. На поводу у мерина была кобыла, нагруженная добычей и продуктами на дорогу. Прибарахлился я на славу. Оказалось, что в кувшине с благовонным маслом были спрятаны красивейшие золотые женские украшения с сердоликами и лазуритами греческой работы: два ожерелья, бусы, три пары сережек и четыре браслета. Кто и почему кинул их туда, теперь уже не узнаешь. Да и какая мне разница⁈ Предыдущие хозяева приобрели эти драгоценности уж точно не на заработанное по́том и мозолями.

До Каркемиша следовали по суше, а в этом городе я нанял вместе с еще тремя попутчиками небольшую речную галеру, скинувшись по десять серебряных драхм, на которой вместе с лошадьми отплыли в Вавилон. Добрался за шесть дней с половиной дней с учетом ночевок на берегу, сократив время в пути почти на месяц. Наглядный пример того, что деньги — это время и порой наоборот.

Дома было все в порядке. Урожай собрали, указанное мной количество заложили на хранение, остальное продали. Из вырученных денег оплатили вспашку междурядий в саду и на винограднике и поле, на котором посеяли пшеницу Приведенным трофеям обрадовались, потому что я подарил Лале бусы из сердолика, золотые сережки и два браслета, а Дараб получил Клио. За время путешествия я научил ее, как делать приятно мужчинам, так что пацан был на седьмом небе от счастья. Как заведено веками, невестка не понравилась свекрови Захре, но кому интересно мнение одной рабыни о другой⁈

На следующий день я навестил купца Мардукшумибни, который недавно вернулся из Суз, забрал у него данное в кредит серебро. Часть набежавших процентов он выплатил мне каолином, привезенным оттуда. Заодно рассказал, что летом на южные районы Тигра прилетела саранча. Она там обитает постоянно, потому что много любимой еды — молодых побегов тростника и камыша. Предыдущая зима была теплая и сравнительно сухая. Из-за этого разлив Тигра был не очень и, как следствие, тростник и камыш уродились плохо, что и подтолкнуло самок производить «походное потомство». Безобидные кузнечики меняют цвет с зеленого на серый, коричневый, становятся крупнее и подвижнее, сбиваются в огромные стаи и отправляются на поиск новых пастбищ, уничтожая всю зелень на своем пути. Грызут даже стебли созревших зерновых, срезая их, как серпом. Я знал, что на следующий год саранча с высокой долей вероятности полетит дальше по берегам реки Тигр, опустошит поля, огороды, сады, виноградники. Оттуда в Вавилон поступает зерно, бобы, кунжутное масло… Значит, цены на продукты взлетят, а может, и голод начнется. У меня на шее пять человек. Один пока сиську сосет, но мать его ест за двоих. Так что надо подсуетиться, чтобы потом не голодать и переплачивать огромные деньги за пресную лепешку.

Оставалось недели две-три — по погоде — на то, чтобы посеять ячмень. Я нанял три десятка рабочих и три лодки и под руководством Хашдаи на четвертой отправил на целинные, бесхозные земли выше по течению Евфрата, чтобы быстро заготовили нужное мне количество сыромолотого гипса и фосфоритов, а сам занялся покупкой поля. Несколько маленьких в разных местах создали бы много необязательных проблем. Лучше приобрести одно большое, но такие были только в собственности храмов и царей. До неба высоко, а до царя далеко, поэтому я отправился в храм богини Иштар.

Главной жрицей там пожилая женщина по имени Иштариттия (Богиня Иштар со мной), то ли рыжая от рождения, то ли подкрашивает волосы хной с добавками или каким-нибудь другим красителем, потому что цвет темноватый, с шоколадным оттенком. Приняли меня в глухом помещении, освещенном тремя лампами с оливковым маслом с цветочными ароматизаторами и расположенном на втором ярусе над основанием, куда провел с первого по внутренней лестнице управляющий лет пятидесяти семи с редчайшей в этих краях плешью на темени между курчавыми седыми волосами, из-за чего казался мне монахом. Главная жрица — старуха с пигментными пятнами на руках и щеках — сидела на троне из темного дерева, покрытого лаком, на котором играли отблески колеблющихся язычков пламени. Откуда-то вдувался легчайшей струей воздух, но я не понял, как устроена система кондиционирования помещения, почему в коридоре и на лестнице не чувствовал его, а здесь есть, но дует явно не через дверной проем, а других отверстий не обнаружил.

— Я правильно поняла, что ты хочешь купить поле, а не стать ерресу (земледельцем) по договору имитту или суту? — задала Иштариттия уточняющий вопрос.

Ерресу — это арендатор поля, а сада — лакуруппу. По договору имитту он сажает то, что считает нужным или что потребует храм. Ему даже могут дать в долг семена, работников, инвентарь и скот. Где-то за месяц до сбора урожая приходит представитель храма, определяет, сколько выросло и сколько надо сдать. За это ерресу заплатят за вычетом долгов шиссинну — заранее оговоренное количество выращенных им продуктов или часть урожая от одной трети до четырех пятых. Если сдашь меньше, попадешь в кабалу, часто пожизненную. По договору суту заранее указывалось, на какую сумму ерресу должен отдавать продуктов каждый год, независимо от урожая; все риски и фарт на нем.

— Именно так, — согласился я. — Не желаю быть икарру (пахарем).

Так называли тех, кто работал на чужих землях. Как и тысячу двести лет назад, вавилоняне делятся на тех, кто имеет собственное дело, и наемных работников. Вторые считались ниже, даже если были намного богаче, занимали должность первого советника царя или главного управляющего храма.

— Какое поле ты хочешь купить? — поинтересовалась Иштариттия.

— Которое возле Нового города на правом берегу вашего канала площадью один буру и восемь ику (двадцать шесть ику или девять и семнадцать сотых гектара), — ответил я и сообщил свою цену: — Заплачу золотом из расчета по восемь шиклу серебра за один ику. Всего получится три манну и двадцать семь с половиной шиклу серебра или девятнадцать шиклу (почти сто шестьдесят грамм) золота.

— Поле возле канала стоит двенадцать шиклу за ику, и золото мы меняем по десять с половиной на один, а не по одиннадцать, как хочешь ты, — вставил свои ржавые три копейки управляющий.

— То-то я смотрю оно уже четвертый год под паром. Наверное, так много желающих купить его по двенадцать или взять в аренду за четыре пятых от урожая, что до сих пор дерутся, не желая уступить другим, — язвительно заметил я, после чего деловым тоном добавил: — Предполагаю, что поле сильно засолено, ничего на нем не растет, поэтому и держите под паром так долго, а золото вы даете в долг именно по одиннадцать, так что ничего не потеряете. Купцы, взяв его в кредит, принесут вам в разы больше прибыли, чем сдача поля в аренду даже за одну треть ничтожного урожая.

— А почему ты не дашь им в кредит, если это так выгодно? — без иронии поинтересовалась главная жрица.

— Потому что с поля получу больше, — признался я.

— А заплатить больше не желаешь, — опять влез зануда-управляющий.

— Зачем мне переплачивать⁈ — удивился я. — Желающих продать поля во много раз больше, чем покупателей. Вы просто первые, к кому я обратился. Не договоримся, найду других и, возможно, куплю даже дешевле.

— Ты не тот самый, кто в этом году собрал на своем поле очень большой урожай пшеницы? — спросила Иштариттия.

— Да. Уже не успею посеять ее. Поехал по делам в Мидию и задержался там из-за нерасторопного компаньона, придется ячмень посадить, — подтвердил я и не удержался и похвастался: — Уверен, что и его соберу много, если ничего не случится. Богиня Иштар меня любит.

— Мы продадим тебе поле за твою цену, — решила она и предложила: — Если соберешь с него большой урожай, сдадим в суту и другие с нашими работниками, инвентарем и скотом на выгодных для тебя условиях.

Ее планы на будущее меня не шибко интересовали. Главное, что согласилась продать поле по хорошей для меня цене.

По приказу Иштариттии позвали писца и наловили у храма трех свидетелей, поджидавших свежих замужних дам, решивших согрешить, не греша, и заключили договор. От имени храма богини Иштар поставил оттиск своей печати управляющий, которого, как выяснилось, звали Иштаршумереш. Видимо, поменял имя, когда стал служить в храме, или родители заранее знали, что займет эту должность. Многие передаются по наследству, независимо от личных качеств. Я ножом отрезал от золотой полосы несколько кусков, пока не набрался нужный вес, чтобы заплатить за поле.

— Откуда это золото? — поинтересовался управляющий.

— Как мне сказали, было содрано с трона царя Крёза, — ответил я, не уточнив, что сделал это лично.

Пусть думает, что зарабатываю, скупая по дешевке добычу у воинов и перепродавая ее. По нынешним временам вполне приличный и доходный бизнес, разве что более опасный, чем обычная караванная торговля. Так я и не похож на человека, который боится рисковать.

Вечером Дараб под моим контролем выкопал кудурру (межевой столб) в дальнем от канала углу поля, на котором были написаны его размеры и принадлежность храму богини Иштар, и вкопал новый с уведомлением, что отныне оно принадлежит мне. Это уже четвертый в окрестностях Вавилона, но именно он вызвал в моем сердце сладкий отклик. Теперь я по местным меркам богатый землевладелец. Подумал, что со временем вдоль канала и арыка можно будет посадить финиковые пальцы, а внутри — оливки, яблоки, груши, гранаты, инжир. Места хватит всем растущим здесь фруктам.

Пока нанятые мной работники изготавливали, толкли в муку и перевозили и рассыпали на поле сыромолотый гипс и фосфориты, смешивая последние со свежим навозом, в кузнице под моим руководством изготовили плуг с лемехом. И этот не доживет до археологов, как и предыдущие. Скорее всего, какой-нибудь из моих наследников наплюет на сельское хозяйство, перекует орало на мечи и отправится за добычей.

Через девять дней подготовленное поле было вспахано глубоко дважды, вдоль и поперек, хорошо обработано бороной, после чего засеяно ячменем. Закончили аккурат перед дождем, который поливал скромными порциями и с продолжительными перерывами, зато трое суток. На пятый день появились всходы, довольно хорошие. Надеюсь, успеем собрать урожай до того, как прилетит саранча, способная за день одолеть триста километров, если ветер беды задует в нашу сторону.

Разобравшись с полем, я занялся производством ультрамарина из каолина, привезенного купцом Мардукшумибни. Продавал красильщикам тканей на вес золота в прямом смысле слова. Очень выгодный бизнес. Жаль, сырье быстро закончилось.

Затем переключился на охоту. В саду и на винограднике опять стояли ловушки на зайцев. Собрав в них добычу, ездил дальше от города в поисках более крупной и вкусной. Обычно меня сопровождал Дараб на мерине, ведущий на поводу кобылу, чтобы животные не застаивались в конюшне. Буцефал покрыл ее еще в Сфарде. Судя по прожорливости, кобыла жеребая. Жду следующей осенью приплод.

Заодно исследовал местность, как геолог. Здесь появилось много высохших соленых озер после того, как построили канал Паллукат. Набор минералов в них традиционный. Из интересующих меня — галит (каменная соль), гипс, мирабилит (глауберова соль). В одном обнаружил пласт сильвита розового цвета, с примесью железа. Это хлорид калия — металла, очень востребованного всеми растениями. Правда, не в компании с хлором, который некоторые, в том числе виноград, не любят, и без галита, с которым очень похож и образует кристаллы. Разделение их — процесс сложный для нынешнего уровня техники, так что даже заморачиваться не стал. Надо сильвита мало, от двадцати грамм на квадратный метр поля, огорода до ста под каждое плодовое дерево, так что сопутствующим уроном можно пренебречь. К тому же, хлор быстро вымывается дождями, снегом. Мы заготовили минерал, перемололи, подкормили деревья и междурядья в саду и только последние в винограднике и оставили на весну для полей.

Холодное время года выдалось теплым, как и предыдущее. Значит, половодье будет слабым, принесет мало ила, плохо удобрит поля. Вместе с саранчой это сильно ударит по сельскому хозяйству Месопотамии. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы сделать вывод: голоду быть.

Не один я оказался таким сообразительным. Цены на продукты питания начали расти задолго до наступления тепла, а после зашевелились хозяева засоленных полей, находившихся под паром в предыдущие год-два. Здесь часто используют трехполье: одно обрабатывают, а двум дают отдохнуть. Видимо, решили, что плохой урожай — это лучше, чем никакого. Доброжелатели донесли мне, что по каналу Иштар плавала галера храма этой богини, на борту которой находилась главная жрица со свитой, так сказать, топ-менеджеров. Они надолго задержались возле моего большого поля, купленного у них, полюбовались крепкими, высокими и густыми всходами, не сравнить с никчемными на соседних. Тут я и понял, что от обязанностей «человека на суту», то есть иккару, мне не отбиться. После чего нанял людей, лодки и отправил заготавливать сыромолотый гипс, фосфориты и сильвит. Свозили их и складировали в сараях и дворе дома, арендованного Хашдаей, который старательно зарабатывал мне и себе на жизнь производством негашеной извести.

Через шесть дней после наступления нового года, на который в очередной раз не явился Набунаид, ко мне на лодке прибыл гонец от главной жрицы храма богини Иштар. Я был на винограднике, контролировал посадку репы в междурядьях. Глядишь, для саранчи окажется крупновата, и та поперхнется и обожрет только листья.

— Иштариттия желает видеть тебя, — торжественно объявил гонец — юноша лет пятнадцати, который, наверное, еще не научился воспринимать жрецов, как обычных людей.

Мы поплыли с ним к мосту, где я сошел на берег и дальше прогулялся пешком. На этот раз меня приняли не в храме, а в двухэтажном административном здании рядом с ним. Кабинет был на первом. В центре помещения стоял прямоугольный деревянный стол, покрытый лаком, а возле него восемь табуреток: по одной возле коротких сторон и по три возле длинных. За дальней одиночной сидела на стуле с высокой спинкой главная жрица. Справа от нее на стуле с низкой спинкой — управляющий Иштаршумереш, а справа — два пожилых типа, которых я не знал. По обе стороны от стола под масляными лампами на табуреточках перед низенькими маленькими столиками с сырой глиной и палочками для письма сидело по писарю, которые делали вид, что абсолютно не интересуются переговорами, хотя я уверен, что именно от них весь город узнаёт последние новости из храма богини Иштар. После обмена приветствиями мне указали на дальний одиночный стул с низкой спинкой и кожаной подушкой, набитой конским волосом.

— На купленном у нас поле ты соберешь очень хороший урожай ячменя, — начала Иштариттия с похвалы.

Значит, запросит много.

— Лучше не говорить это до того, как урожай будет в зерновых ямах, если не хочешь рассмешить богов. Они любят пошутить, — подсказал я.

— Надеюсь, они будут к тебе благосклонны, — произнесла главная жрица. — У всех остальных урожай намного хуже. Значит, ты говорил правду, что богиня Иштар благоволит тебе.

— Я прошу ее о помощи, и она не отказывает, — скромно сказал я.

Все равно ведь не поймут, что такое диплом агронома, и не поверят, что он лучше помогает, чем молитвы.

— Наш город ждут трудные времена. Прорицатели утверждают, что следующие три года будет голод из-за саранчи и засухи, — продолжила она.

Я тоже так считаю, хотя ни разу не прорицатель.

— Ты должен помочь всем нам, — перешла она к делу. — Мы отдадим тебе наши свободные поля возле города по договору суту. Их четыре общей площадью пять с половиной буру (тридцать пять гектаров). Вырасти на них такие же хорошие урожаи, помоги храму и людям и забери себе две трети.

Предложение было заманчивое, но, как говорится, есть нюансы.

— Я понимаю, какая сложилась ситуация, и не отказываюсь от предложения в принципе. Только вот на юге свирепствует саранча. Если она доберется до нас, то уничтожит все посевы. В итоге окажусь в вечном долгу у храма, что мне не нужно, — высказал я свои опасения.

— Мы можем прописать такую ситуацию в договоре, и тогда каждый потеряет только то, что вложил, — вмешался управляющий.

— Это хорошо, но вкладываться буду только я. Поэтому давайте разделим и риски, и доходы. Мы подпишем договор не меньше, чем на пять лет, потому что мне придется внести в почву много разных удобрений, которые будут работать годами. Вы даете поля, рабочих, семена, навоз, инвентарь и тягловый скот. Я вношу другие удобрения и инвентарь, которых у вас нет, знания, благодаря которым собираю высокие урожаи, и руковожу всеми процессами. Случится саранча, или засуха, или заморозки, или любая другая напасть, каждый потеряет вложенное. Если богиня Иштар убережет нас от бед, собранный урожай обмолотим на вашем току и поделим зерно и солому поровну. В том случае, если окажется ниже, чем на соседних полях, у вас будет право расторгнуть договор досрочно, — выдвинул я свои условия.

Видимо, предложил им более интересное, чем ожидали, потому что Иштаршумереш сразу же легонько кивнул главной жрице. Я уловил этот жест, она это заметила, а я догадался, что она в курсе — и мы одновременно улыбнулись.

— Что выращивать на полях, буду решать я. Иногда буду сажать траву на сено. Так надо будет для севооборота, чтобы потом вырастить более высокий урожай зерна, — предупредил я. — Сейчас хочу посадить чечевицу. Это очень питательные бобы. Они накормят многих и заодно улучшат почву.

— Мы не будем вмешиваться в это. Нам нужны и зерно, и бобы, и овощи, и сено. Только заранее предупреждай, какие потребуются семена, чтобы мы подготовили, — согласилась Иштариттия.

Договор был на трех табличках с печатями двенадцати свидетелей. Это другая сторона так решила. Мне было без разницы. Если надумают кинуть, никакой договор не поможет. Аборигены скорее с шарром Вавилонии рискнут судиться, чем с каким-нибудь храмом, даже самым задрипанным, за который, как считают, могут подписаться боги, поэтому судьи волокитят такие дела и/или скидывают по самым нелепым поводам.

Храмовые хозяйства напоминают мне советские колхозы. Такие же подневольные люди, не заинтересованные в результате, трудятся на полях, огородах, в садах. Разница только в том, что здесь раба называют рабом, а не строителем коммунизма. Точнее, их зовут каллу (маленький), а не арду (раб), а посвященных богу — ширку, и всех вместе — латану (находящиеся вокруг). Они такие же вороватые, но крадут только то, что можно съесть. Не потому, что скромнее. Просто что-либо другое не смогут продать. За скупку украденного у храма накажут еще и боги. Впрочем, в Вавилоне хватает стихийных атеистов. Говорят, иногда ловят тех, кто ворует жертвоприношения. Этим отрубают сразу обе руки, потому что совершили два преступления — против людей и богов.

Как и в колхозах, работников в храмах много, чтобы в нужный момент, несколько раз в год, хватало. Остальное время валяют дурака, работая через пень-колоду. Посевная пока не началась, поэтому храмовые рабы были на расслабоне. Я быстро припряг их. Большую часть отправил заготавливать сыромолотый гипс и фосфориты, меньшую заставил смешивать неорганические удобрения с органическими — перепрелым навозом, которого у храма богини Иштар оказалось много — и равномерно раскидывать по полям. После чего в дело вступал пахарь с моим лемешным плугом, который тащили две пары волов. Это была не целина, но какое один год, а какое два и даже три были под паром, затвердели. За день он успевал вспахать примерно полгектара. Такими темпами не успеем до начала посевной. Поняв это, я перекинул часть работников на вскапывание полей лопатами. Представляю, как проклинали меня.

Засеяли поля храмовыми сохами с трубкой для вкидывания зерен. После чего большая часть была отправлена в распоряжение храма. Потребовались они снова через полторы недели, когда появились ростки. Между рядами проложили канавки, чтобы текла вода, которую поднимали с помощью далу. В этом плане храмовые поля были в лучшем положении. Они располагались на берегу канала и имели по два-три устройства для подъема воды на каждом поле. Бригада из пяти рабов переходила с одного на другое, поливая их, прочищая канавки, пока всходы не окрепли.

До сбора урожая саранча не добралась до нас. На своих полях я взял в среднем девятнадцать центнеров пшеницы с гектара и семнадцать ячменя. Для этих мест неслыханная удача. Всю пшеницу засыпал в яму на семена и питание, а ячменя столько, сколько влезло. Остальной продал в четыре раза дороже, чем в прошлом году, окупив половину расходов на покупку поля у храма. В отличие от аборигенов, для меня полеводство оказалось очень выгодным бизнесом.

Оба мои поля сразу запахали и засеяли люцерной. Она тоже из семейства бобовых, но корни еще длиннее, до десяти метров. Очень полезная культура для почвы и на корм скоту хороша, как зеленая, так и сеном. Наибольшие урожаи дает через два-три года, но я остановил выбор на ней потому, что не так жалко будет, если сожрет саранча. Люцерна опять отрастет. В этих краях можно делать по четыре укоса за сезон, а если оставлять на следующий год, то и пять. Так что один из них можно подарить насекомым.

Впрочем, саранчи в этом году я так и не дождался. Она предпочла двигаться вдоль берегов Тигра. То ли молодого тростника там много, то ли огородные культуры вкуснее.

Я сделал два укоса люцерны, запасся сеном на год для трех лошадей. Заодно собрал один урожай репы и засеял еще раз. К тому времени начала подходить чечевица. Если взяться за верхушку стебля и тряхнуть легонько, бобы начинают тарахтеть в стручках, ставших коричневыми. Рабы вручную собирали нижние, созревшие, шелушили прямо на поле и доставляли в мешках в храм, где их досушивали, удаляли случайно попавшую мякину. По пути воровали малость, чтобы ночью приготовить и съесть. Кормят их хуже, чем колхозников, поэтому я делал вид, что не замечаю. Закончив на одном поле, переходили на другое. Когда добивали последнее, на первом уже были коричневые стручки. Урожай выдался на славу. В конце концов, собрали в среднем по четырнадцать центнеров с гектара. Плюс скосили длинные сухие стебли с недозревшими стручками. Животные обожают такое сено. Я набил им еще пару помещений на втором этаже. Буду давать лошадям и свиньям, пару которых мы откармливали каждый год. Остальное продал, причем храму богини Иштар.

Им же пошел и следующий укос люцерны. Четвертый на большом поле я запахал перед цветением, чтобы стал азотным удобрением, а на маленьком подумал-подумал и скосил, оставив люцерну на следующие годы. Хорошее сено для лошадей мне самому потребуется, а излишки буду продавать. Цены на него невысокие, но укосов несколько. В итоге в обычный год получается даже выгоднее, чем зерновые или репа. Последнюю тоже собрал, оставил часть себе для людей и животных, а остальное продал.

Расчет жрецы превратили в торжественное мероприятие. Они были очень довольны. Даже половина урожая — это было намного больше, чем получали раньше со своих полей. К тому же, из полагавшейся мне половины я отдал десятину храму богини Иштар. В этом плане каждый выбирал сам, какому отдать ее. Осталось двести шестьдесят два с половиной ослиных вьюка (две целые и две десятые тонны). Сто тридцать вывезли на арбах на площадь перед храмом, показали зевакам, после чего доставили ко мне домой, занесли на второй этаж, где пересыпали в большие глиняные кувшины. В этой таре их казалось меньше.

В начале месяца арахсамна (октябрь-ноябрь) храмовые поля были удобрены навозом, перепаханы моим плугом и засеяны пшеницей, у которой выход зерна выше, чем у ячменя, если в холодное время года будет достаточно дождей или снега. На своем большом поле я посадил ячмень, чтобы иметь и то, и другое зерно. На винограднике сделал обрезку, штамбовое формование куста. В этом году уже собрал небольшое количество ягод с лоз, выросших из отводков. Сорт напомнил мне сладкий белый мускат. Часть повесили на зиму в помещении на втором этаже, а остальное съели сразу. Если в следующем году вырастет больше, сделаю сладкое десертное вино. То, что сюда привозят, та еще гадость. Лучше уж финиковую сикеру цедить. В междурядьях ничего не посадил, как и в саду, где тоже сделали обрезку с формованием крон, побелили известью и подновили мульчирование галькой. Ее слоем в несколько сантиметров выкладывают под кронами деревьев в круге диаметром около метра, ограничив канавкой с отвесными стенками глубиной в штык лопаты. В жаркие ночи на холодной гальке оседает роса и подпитывает дерево. В этом году собрали небольшой урожай оливок и выдавили из него собственное масло. Оно к концу теплого сезона подорожало в двенадцать раз по сравнению с прошлым годом. Еще немного, и сад и виноградник начнут приносить хорошую прибыль.

Храм богини Иштар большую часть своей доли чечевицы, включая купленную у меня, потратил в холодное время года на кормежку голодающих. Утром чечевицу варили в котлах, выносили на площадь перед храмом и раздавали всем, кто подойдет. Народ собирался заранее и в больших количествах, поэтому в первую очередь кормили детей. Как мне рассказывали, для кого-то это была единственная возможность поесть.

Так поступали и остальные храмы в меру своих запасов. Они тут еще со времен шумеров вроде конденсаторов: накапливают продукты с большим сроком хранения в благоприятные годы и раздают в плохие. Типа боги помогают. Можно относиться к такому определению по-разному, но факт, что, благодаря храмам, выжили тысячи вавилонян. К месяцу нисану зерно подорожало в тридцать раз: за один шиклу можно было купить всего шесть кю (четыре целых и восемь десятых литра) ячменя. Остальные продукты тоже не отставали. С улиц исчезли бездомные кошки. Крысы стали большой редкостью. Были случаи людоедства. Количество краж, грабежей, разбоев, убийств выросло примерно в такой же пропорции, как цены.

Несмотря на то, что гражданин Вавилонии не может быть рабом в своей стране, родители продавали детей. Многие хозяева отпускали на волю рабов, чтобы не кормить их. Цены на живой товар рухнули. Раба можно было купить за пару чаш муки, и я приобрел двух подростков-халдеев, парня Шапикальби (Изо рта собаки — подкидыш) и девушку Нупта (Пчелка). Оба были худющие и с взглядом затравленных зверьков. Видимо, предыдущий хозяин часто бил, потому что стоило повысить на них голос, сразу закрывали глаза и втягивали головы в костлявые плечи, ожидая удара. Через пару месяцев отъелись и перестали шугаться. Нупта даже начала смеяться, когда возилась с маленьким Дарайваушом, за которым присматривала. Лале опять беременна, страдает токсикозом, от которого лечится гранатами, и уделяет сыну меньше времени.

Наверху услышали плач голодающих. Холодное время года оправдало свое название. В месяц тебету (декабрь-январь) выпал снег слоем сантиметров пять и продержался с неделю, потому что по ночам температура уходила в небольшой минус, а днем держалась около нуля. В следующий месяц шабату был второй снегопад, тоже обильный, но растаял за два дня. Жители Месопотамии были в кои-то веки рады и такому. Значит, половодье будет обильным и, как следствие, урожай хороший. Если саранча не сожрет.

На полях, которые мне отдали в суту, как и на моем большом, всходы благополучно пережили холода и, когда потеплело, дружно пошли в рост. Если ничего не случится, урожай соберем фантастический по местным меркам. Храмовые управленцы побывали на них, убедились в этом. Что бы дальше ни случилось, они будут знать, что я действительно пользуюсь покровительством их богини. Поэтому, когда зерновые пошли в колос, без проблем выделили круглосуточную вооруженную охрану, в том числе и на мое поле, отгонявшую голодающих, которые срывали и съедали недозревшие зерна. У храмов свои мини-армии, причем часто набранные из рабов. Как обычно бывает в таких случаях, они с радостью избивали свободных, решивших подкрепиться на халяву.

Впрочем, с наступлением тепла преступлений стало меньше. В окрестностях города появилась зеленая трава, где и «паслись» голодающие. Есть можно многие растения, только надо знать, какую часть, вершки или корешки, и как готовить, и не обращать внимания на паршивый вкус. Аборигены в этом плане очень хорошо подкованы. Вдобавок больше стало рыболовов, к которым можно отнести и ловцов лягушек, и охотников, не брезговавших змеями и ящерицами.

В междурядьях виноградника я посадил лук, а в саду — бахчевые. Деревья уже крепкие. Если не уследим и на какое-то залезет плеть дыни или арбуза, должны выдержать. На маленьком поле быстро росла люцерна. Первый укос сделали уже в месяце аяру (апрель-май). Мои лошади, которых осенью стало больше на одного жеребенка, с удовольствием поедали зеленую сочную траву.

Вскоре пришло время сбора зерновых. На своем большом поле я собрал ячмень. Получилось в среднем по шестнадцать центнеров с гектара — ровно в два раза больше, чем у соседей. Пшеница на храмовых полях дала по восемнадцать. Цены на зерно сразу рухнули на порядок. Плюс солома разошлась неплохо. Я засыпал ямы во дворе ячменем и пшеницей, отложил немного соломы на подстилку, а все остальное продал купцам, которые давали на четверть больше, чем храм богини Иштар. Управляющий Иштаршумереш почему-то решил, что я соглашусь на любую цену, которую он предложит. Я не стал торговаться с ним, а показал, что есть альтернативные варианты.

Через пару дней зашел в храм богини Иштару, чтобы договориться о поставке семян огурцов, и встретился с главной жрицей Иштариттией. Она была одета в пурпурную тунику. На шее золотого колье, с которого в средней части свисали на цепочках оранжево-красные сердолики, напоминавшие вытянутые капли крови и увеличивавшиеся в размере от края к центру.

— В следующий раз, если тебя не устраивает наша цена, не спеши, обсуди со мной, — пожурила главная жрица.

— Тогда мне придется каждый раз беспокоить тебя, — предупредил я.

— Ничего страшного, — произнесла она. — Если у богини Иштар есть время на тебя, то и я найду.

Не знаю, что она сказала Иштаршумерешу, но после этого разговора он старательно избегал встреч со мной. Поскольку без него не принималось ни одно важное решение, появились небольшие проблемы, пока я не додумался общаться с ним через рабов. Так получалось быстрее.

Земля к тому времени уже подсохла, поэтому все поля перепахали и засеяли огурцами. Бахчевые требуют обильного полива в период роста, но для этого есть армия храмовых рабов. Они проложили на вспаханном поле канавки между рядами и с помощью далу обеспечили своевременный и обильный полив овощей, которые начали быстро созревать. Вскоре на столе у горожан появились свежие, хрустящие, пупырчатые огурчики. Они хороши тем, что можно кушать свежими, а можно засолить и съесть потихоньку в холодное время года. Какая-никакая, а еда. С солью проблем нет, самый дешевый товар. Ее собирают в высохших озерах и вывозят в северные горные регионы и южные пустынные.

С наступлением тепла пошли слухи, что Куруш готовится напасть на Вавилонскую империю. Старейшина нашего квартала предупредил меня, чтобы был готов выступить в поход. По имущественному цензу я зачислен в тяжелые пехотинцы, но, поскольку имею строевого коня, могу служить в кавалерии.

У трех городов империи — Вавилона, Ниппура и Сиппара — особый статус. Они считаются священными, поэтому шарр не имеет права сажать марбани (полноправных граждан) в тюрьму, призывать в армию, заставлять работать в своих или храмовых хозяйствах. За этим зорко следят жрецы. На всех остальных, в том числе и на меня, этот закон не распространяется, потому что, хоть и являюсь свободным человеком, не имею марабану (гражданство). Оно будет у моих детей, если получат в наследство земельные участки.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Нашествие саранчи опустошило районы на берегах реки Тигр и дальше на восток, в бывшем Эламе. Мидийцы решили подождать, когда эта напасть закончится, отправились завоевывать Среднюю Азию. Я пожалел, что связался с храмовыми полями. С удовольствием бы отправился в поход вместе с мидийской армией, посмотрел, что сейчас творится в тех краях.

Вместо Вавилонии атакованы были ее купцы, возившие товары в Сузы и другие города бывшего Элама. Как догадываюсь, жители этого города знали о предстоящем походе, поэтому и грабанули первый караван, приплывший из Вавилона, решив, что после начала боевых действий второго может и не быть, а война все спишет. Не учли, что у шахиншаха поменяются планы.

Купец Мардукшумибни вернулся без денег, товаров и галеры, так сказать, на перекладных с порванным левым ухом и большой болячкой на подбородке, где вместе с кожей выдрали часть бороды. Ко мне пришел с видом побитой собаки. Рассказывать о несчастье начал еще во дворе, хотя я сразу пригласил зайти в гостиную, где прохладнее. Пока добирался много дней, было время подготовить оправдательную речь. Наверное, уже произнес перед другими компаньонами, которые тоже вложились в его бизнес. Ко мне пришел в последнюю очередь, потому что моя харанна была всего сто шиклу (восемьсот сорок грамм) серебра.

— Сам понимаешь, вернуть вложенный тобой капитал я не смогу, — закончил он и залпом осушил глиняную чашу с ячменной сикерой, которую подала Захра.

Форс-мажорные обстоятельства — шторм, война, нападение разбойников, пожар — были предусмотрены в договоре. Каждый понес свои убытки, никто никому ничего не должен. Неприятно, конечно, но не смертельно. У меня теперь много разных доходных бизнесов.

— Боги дали — боги взяли, — спокойно резюмировал я.

Услышав это, Мардукшумибни облегченно вздохнул и произнес:

— Думал, что тебе будет труднее всего объяснить, что случилось, а оказалось наоборот.

— Потому что побывал в такой же ситуации, благодаря которой мы и встретились, — объяснил я.

— А не поможешь мне начать новое дело? — подъехал он. — На галеру средств нет. Хочу заняться сухопутной торговлей, присоединиться к каравану, который скоро пойдет в оазис Тейма. Товар мне дадут, а везти не на чем. Сдай мне своих лошадей в аренду.

— Верхового не дам, самому нужен, кобыла с жеребенком. Могу мерина, — предложил я.

Купец помог мне обустроиться в Вавилоне. Верну долг. Все равно мерин простаивает в конюшне без дела, зря переводит сено и свежую люцерну, которые жрет, как не в себя. Одна польза — навоза много производит.

— Хотя бы его! — радостно произнес Мардукшумибни. — Теперь надо о товаре договориться.

— Зачем договариваться⁈ Поезжай за город с рабами, набери соли в высохшем озере. В каждый мешок насыпь по билту. Один закрепишь сверху и два по бокам, но проследи, чтобы были одинакового веса. Я слышал, в Тейме за соль дают хорошую цену. На вырученные деньги купишь верблюжью шерсть и привезешь сюда — вот и появится капитал, — подсказал я.

— Как я сам не додумался⁈ — хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул купец.

— Ты привык торговать дорогими товарами, ходить с задранной вверх головой, вот и не замечаешь мелочь, валяющуюся под ногами, — подсказал я.

— Теперь я понимаю, почему ты так быстро разбогател! — польстил он в ответ и тут же решил воспользоваться моим советом: — Дашь мне на перепродажу то, что вырастет на твоих полях? Я заплачу больше, чем другие.

— Когда вернешься из оазиса, поговорим, — уклончиво ответил я.

Помогая мне, он не забывал свой интерес. Я тоже не буду.

3

Вавилон начал пустеть. Я и до голода замечал, что в городе появляется все больше домов на продажу в среднем и высшем сегменте. Те, у кого есть деньги, начали перебираться в другие места, менее зависимые от поставок продуктов питания, хотя и не такие крутые. Вавилон в Ассирийской империи считался культурной столицей. Таковой он будет оставаться до завоевания горцами из Македонии, и только потом покатится в небытие, чтобы напомнить о себе в девятнадцатом веке нашей эры, стать базой для сотен тысяч научных диссертаций. Перевел глиняную табличку — доктор исторических наук, перевел три — академик.

Меня умение потомков устраиваться в жизни не волновало. Надо было решать свои проблемы. Лале родила дочку, которой дали имя Анахита. Волосы черные густые, глаза голубые. Наверное, будет нравиться мужчинам. Особенно, если получит хорошее приданое. К тому же, в моем доме стало слишком людно. Такое впечатление, что живешь на оживленной улице. Вот над этим и надо было поработать.

Когда мой сосед справа выставил свой дом на продажу, я сперва отнесся к этому, как к одному из подтверждений, что Вавилон пустеет. Покупателей не было. У среднего класса имелось свое, и менять в сложное время не хотели, а беднякам оно было не по карману. Сосед потихоньку сбрасывал цену, опустившись с пятнадцати манну серебром до девяти, а его дом был почти на треть больше моего. Эта цифра нашла отклик в моем сердце и подсказала, как сделать жизнь лучше. Мы подписали договор, я отстегнул четыре с половиной килограмма серебра, заработанного с помощью арендованных у храма полей, и стал владельцем еще одного дома и части тупика, из которого был вход в него.

Улицы и переулки в Вавилоне общие, а тупики — частная собственность, потому что образовывались при делении наследства. Так вот мне принадлежала левая половина прохода от нашей улицы до тыльной стороны дома, выходящего на другую, а правая — моему соседу напротив. Не знаю, из-за чего предыдущий владелец поссорился с ним, но каждый перемещался только по своей. Это не создавало проблем для пешеходов, а вот подвезти товары на арбе, не нарушив границу, не получалось, поэтому оставляли ее на улице и переносили на себе. Я сказал новому соседу, что может пользовать моей половиной тупика. Он подумал и через день разрешил пользоваться своей. Жду, когда поссоримся, чтобы узнать причину предыдущего разлада.

Нанятые мной рабочие соединили дворы проходом через кладовую в правом крыле, которая выходила в жилое помещение в левом купленного дома. После чего там начался капитальный ремонт с сооружения большого винного погреба с каменными полками в три яруса для кувшинов и обычного для хранения продуктов, которые любят темные прохладные помещения. Рядом были вырыты и цементированы три вместительных зерновых ямы. Параллельно шло переоборудование помещений под конюшню на шесть стойл и свинарника на пять голов — хряка и четырех самок — с отдельным отсеком для свиноматок. Затем в купленный дом переселились Захру, Дараба и Клио и были перемещены кухня, мельница и горн и перенесли запасы технического сырья, кормов для животных и продуктов для людей. В старом доме, в котором стало больше жилых помещений, в том числе кабинет с застекленным окном, хранились только ценные вещи, фрукты и бахчевые. В нем сразу стало тихо и спокойно. Жена с детьми и рабы Нупта и Шапикальби пропадали в новом с утра до вечера, приходя только ночевать.

Вскоре решилась еще одна проблема. Рядом с моим виноградником продавали два порядком засоленных поля, расположенных ближе к каналу. Первое было площадью семь с половиной ику (две целые и шестьдесят пять сотых гектара), второе — три с двумя третями ику (одна целая и почти треть гектара). С обоих собрали в этом году чуть более двух с половиной тонн ячменя, то есть около шести центнеров с гектара. Хорошо, что год голодный, цены на зерно высокие, заработали прилично, однако летом оставили отдыхать, потому что сомневались, что отобьются расходы на семена и вспашку.

Как-то я наведался на виноградник проследить, как собирают урожай лука в междурядьях. Уродился он хорошо, хотя не рекордно. Моей семье на год хватит и даже останется на продажу. Тут ко мне и подвалил хозяин ближнего поля, мужик туповатого вида, какой бывает у беспросветных трудоголиков, которым лень придумать какую-нибудь рацуху, облегчающую жизнь. Мы с ним познакомились в прошлом году, когда вдвоем выступили против хозяина второго поля, который вдруг решил, что мы должны платить ему за арык. Наверное, он бы развел трудоголика, но нарвался на меня. Я ему четко объяснил, что уровень воды в арыке настолько высок, что человек его размера утонет в нем запросто. После чего этот крученый тип резво подружился со своим бывшим врагом и попробовал настропалить на меня. За это его кто-то сильно избил на выходе из кабака. Драчливых негодяев, готовых отмудохать кого угодно за чашку сикеры, сейчас хватает. Лучше не шляться ночью по улицам.

— Мы хотим поля свои продать. Купишь? — без предисловий предложил трудоголик.

— Сейчас цены низкие. Подожди до следующего года. Больше заплатят, — посоветовал я.

— Пока ждать будем, с голоду помрем. Я решил вернуться в Гузану. Там земля щедрее, — сказал он.

— Да, там климат холоднее, дождей больше. Два урожая в год — запросто, — согласился я и предложил: — Недавно тут неподалеку поле продали, как у тебя, по шесть шиклу за ику. Если согласны на такую цену, куплю оба.

— Мы знаем. За столько и собирались продать, — выдал он по простоте душевной их общий план с крученым, который побоялся вести со мной переговоры.

Я привлек к этой сделке писца из судебного двора. За один шиклу он проверил, не находятся ли поля в закладе, после чего составил два договора. В общем, отработал, как нотариус из будущего, но за более скромное вознаграждение. В итоге я «прирос» еще на почти четыре гектара пашни. Впрочем, как поле, меня интересовало только меньшее. Люцерну можно выращивать не более пяти лет подряд. Потом надо поменять культуру, а сено мне нужно каждый год и много. Вот и решил получать кормовую траву то на одном, то на другом. Большее поле перепрофилирую под виноградник, чтобы в Вавилоне наконец-то появилось хорошее вино в товарном количестве.

Поскольку в храме богини Иштар понятия не имели, каких и сколько удобрений надо или не надо для их полей, я заказал рабов и транспорт, чтобы заготовили сыромолотый гипс и фосфориты и складировали в моем доме в пригороде, где жил с семьей Хашдая. Сказал, что буду использовать понемногу в течение следующих четырех лет, отведенных мне по договору. Таки да, после сбора огурцов добавил малость и того, и другого на храмовые поля, а остальное нанятые мной работники отвезли на недавно приобретенные, перемешали с купленным у храма навозом и раскидали. Затем добавили на меньшее известь, которую так любит люцерна, и на оба сильвит, за которым я съездил сам, благо требовалось его мало. После чего оба поля были дважды глубоко перепаханы, обработаны бороной и оставлены отдыхать до следующего теплого сезона.

В середине месяца таршиту (сентябрь-октябрь) я не стал делать пятый укос люцерны, запахал ее, как сидерат, и посадил пшеницу, как и на всех остальных полях, кроме нового. На старом винограднике заранее сделали отводы, а после сбора урожая во время обрезки заготовили черенки, чтобы все это высадить в следующем году на соседнем.

В этом году винограда было больше, и я решил изготовить вино. Пока что ягоды давят ногами в каменных или деревянных корытах. Сок получается бледный и ненасыщенный, слабенький. Забраживают и хранят в глиняных кувшинах, которые пропускают воздух. Вино постепенно, обычно за год, реже дольше, превращается в смесь воды с уксусной кислотой.

Я был более подкован, поэтому сделал простой квадратный корзиночный пресс емкостью литров семьдесят. Из дубовых плашек собирается что-то типа ящика, только между планками остаются узкие щели, чтобы вытекал сок на установленную снизу большую глиняную тарелку с желобом для стока. В центре крепится бронзовый винт, по которому опускается дубовый пресс, работающий по принципу кабестана: два человека толкают вымбовки, двигаясь по кругу. Опытные виноделы будут разделять сок по отжимам (первый, второй, третий…), но я не стал заморачиваться. Выжали, сколько смогли, разложили мезгу — смесь сока с фрагментами мякоти, кожуры, гребней и косточек — по большим глиняным кувшинам так, чтобы заполняла на три четверти, накрыли тряпкой, чтобы мусор не попадал, и поставили в теплом месте на три-пять дней для первичного брожения, помешивая через каждые восемь-десять часов, чтобы не образовывалась плесень. Когда содержимое начало шипеть и пениться, процедили, перелили в другие кувшины с плотными крышками и гидрозатворами — тростниково-глиняными коленцами, один конец которых выходит из плотно закрытой и залепленной битумом емкости, а второй погружен в чашу с водой. Углекислый газ будет уходить, пуская пузыри, а кислород не сможет попасть внутрь. Кувшины поставили в темном прохладном месте на месяц-два, пока не перестал выходить газ.

Некоторые просто ждут, когда перестанет шипеть, и мезга осядет, после чего переливают вместе с ней в кувшин яйцевидной формы, закопанный в землю, запечатывают глиняной пробкой, обмазанной воском или битумом, и оставляют до весны, чтобы потом перелить в другие, дать успокоиться, после чего снимают с осадка и размещают в чистые кувшины. В итоге вино получает терпким. Так будут делать в Грузии даже в двадцать первом веке.

Мне грузины не указ, я привык к западноевропейской технологии. Мы аккуратно слили молодое вино с осадка, процедили, перелили в чистые глиняные кувшины, которые поставили на три месяца в темный прохладный погреб, не забывая в первые два сливать с осадка. Созревшее, прозрачное вино разлили по глиняным кувшинам емкостью литров пятнадцать, покрытых слоем битума, чтобы не проходил воздух, запечатали деревянными пробками и вездесущим здесь темным нефтепродуктом и разложили по полкам в горизонтальном положении в винном погребе. Египтяне, а вслед за ними и остальные народы Средиземноморья, используют для хранения вина амфоры, которые удобны для транспортировки на судах, вставленными в песок, заодно предохраняющим от перегрева, и в нижней узкой части скапливается осадок. Вино сладкое, десертное, киснуть будет медленнее, чем столовое. Надеюсь, продержится в моих емкостях лет пять или больше. Впрочем, уверен, что выпью намного раньше.

В этом году у меня получилось всего литров сто двадцать вина, которое будет готово только летом. В следующем винограднику исполнится пять лет, так что рассчитываю, как минимум, на полтонны ягод и триста литров вина. Жмых я отдавал лошадям, а отходы перебродившей мезги — свиньям. Поедалось все это с большим удовольствием. Более того, теперь я знаю, как поет свинья.

Перед началом холодного времени года до нас добралось известие с берегов реки Тигр, что нашествие саранчи прекратилось. Жрала-жрала все подряд, а потом вдруг пропала, хотя было еще тепло. В этом плане саранча похожа на женские истерики: появляется ни с того ни с сего и исчезает внезапно и бесследно.

Холодное время года выдалось не теплым и сухим, хотя и не очень сырым, что сочли благоприятным событием. Храмы продолжали подкармливать голодающих, но таких стало заметно меньше. Как догадываюсь, многие бедняки перебрались в сельскую местность, где легче прокормиться. Цены были раз в десять выше, чем до начала голода, но это уже в три раза ниже, чем прошлой зимой. Как это обычно бывает, народ приспособился к свалившейся на его голову напасти: научился добывать еду в реке и полупустыне неподалеку от города, сделал запасы, стал меньше есть и больше работать. Преступность в Вавилоне тоже пошла на убыль, благодаря, в том числе, увеличившемуся количеству патрулей на улицах. В общем, пережили еще один сложный период.

Когда потеплело, я завертелся, как белка в колесе: подготовка и посадка черенков и отводов винограда на большем новом поле, посев люцерны на меньшем, репы в междурядьях старого виноградника и оливкового сада, гороха в междурядьях нового, продажа подросшего жеребенка, заключение договоров с купцом Мардукшумибни на аренду мерина и новой харанны для поездки в Дамаск, на который он решил переключиться, отправка Дараба и Шапикальби на работы по ремонту каналов… Таких заместителей владельца земельного участка, рабов или наемных работников называют урашу. Можно просто откупиться, и это тоже будет урашу. Тех, кто исполнял ежегодную обязанность сам, презрительно называли сабе, что можно перевести, как бедолага.

Затем созрела пшеница. Собрали в среднем по семнадцать с половиной центнеров с гектара. Видимо, наверху решили, что голод подходит к концу, хватит и этого. Для храма богини Иштар даже такой сошел за чудо. Им досталось шестьдесят процентов от собранного зерна. По количеству это больше, чем если бы сдали поле кому-то другому и забрали весь урожай. Жрецы объявили, что это благодарность богини Иштар за то, что помогали людям во время голода. Пока сам себя не похвалишь, ни одна сволочь не додумается.

Мне тоже грех было жаловаться. При оптовой цене пшеницы два шиклу за один курру (триста литров) я получил от храма за свою долю урожая один килограмм и триста семьдесят грамм серебра. Собранное на своих полях заложил с запасом на семена и еду, а остальное продал на пять процентов дороже, получив еще почти килограмм благородного металла. Плюс за солому со всех полей набежало почти двадцать шиклу. Для севооборота посадил на них кунжут. Его теперь редко кто выращивает. Оливковое масло сильно потеснило кунжутное, которое теперь используют больше для ламп. Хотя есть любители его, особенно старшее поколение, выросшее, когда оливковые деревья были здесь редкостью. Заодно хорошим сеном запасемся.

Впрочем, у меня с кормами для животных все хорошо. На новом поле выросла люцерна, которую я уже скосил первый раз. Лошади и свиньи наелись свежей, а потом опять перешли на сушеную, из-за которой в конюшне стоял офигенный аромат, перешибавший даже вонь навоза. В свинарнике ситуация была обратная. Правда, я старался не заглядывать в него.

Иногда выгуливал жеребца, кобылу и нового жеребенка за городом. Выезжал рано утром, до жары. Забирались подальше, где порой встречались пятнышки зеленой травы. Останавливался, давал лошадям заправиться витаминами. Также делал остановки на высохших соляных озерах, чтобы полизали соль. Она необходима, особенно в жару. На обратном пути останавливались на берегу Евфрата, и кони жадно и долго пили воду. После чего купал их, обтирал «мочалкой» из соломы, захваченной из дома. Жеребенок заходить глубоко в реку боялся, но и от матери отставать тоже. Меня не подпускал, отбегал, хотя часто балую его разными лошадиными вкусняшками.

Во время таких прогулок возникает шальная мысль плюнуть на Вавилон, перебраться какой-нибудь маленький городок на севере империи, где все друг друга знают не с лучшей стороны, куда-нибудь поближе к горам, где хорошие пастбища, и заняться коневодством. Потом как вспомню дебилизм провинциальной жизни — и желание быстро тает, как кусочек пломбира, упавший на горячую серую пляжную гальку, оставив на душе теплый липкий след.

Купец Мардукшумибни опять вернулся избитый, без транспорта и товаров. На этот раз его обобрали обычные разбойники неподалеку от Дамаска. Купец еле унес ноги, иначе бы попал в рабство. Само собой, выданная ему харанна — манну серебра — накрылась медной посудиной. Зато мерин был сдан по договору аренды, в котором ни слова о форс-мажоре. В итоге я стал собственником залога — лачуги, в которой обитал первое время по приезде в Вавилон. Теперь ее арендует у меня Мардукшумибни с семьей, потому что его дом был продан, чтобы рассчитаться с другими кредиторами. Благодаря фреске с богом Шамашу, купили быстро и за не слишком плохие деньги, хватило на кредиторов и даже немного осталось. Купец приобрел на эти деньги сено со второго укоса люцерны и продал с маленьким наваром, а потом с бо́льшим реализовал мелким оптом репу первого урожая с междурядий сада и старого виноградника. Уверен, что черная полоса у него закончилась. При заказе фрески Мардукшумибни похвастался, что Шамашу помогает ему в торговых делах, а боги не любят болтливых протеже. Теперь фреска принадлежит другому человеку. Понаблюдаем за ним. Может, ему в масть зайдет. Я вот со своей фреской «Ворота богини Иштар» живу, как за каменными воротами. Тьху-тьху-тьху!

Кстати, мода на этот вид живописной техники ушла, оставив моих бывших конкурентов без работы. Может, дело в голоде. Когда есть нечего, изобразительному искусству предпочитают искусство выживания. Как-то ко мне заглянул художник Думмук, поинтересовался, не нужны ли его услуги? Сказал ему правду.

Насколько у меня плохи отношения с управляющим храмом богини Иштар, настолько хороши с главной жрицей. А почему ей плохо относиться ко мне⁈ Она не мужчина, мериться со мной нечем. Ей постоянно докладывают, как идут дела на полях, отданных мне в суту. Отзывы восторженные. Как-то я зашел в храм договориться насчет рабов для прополки кунжута. Он любит рыхлую почву в междурядьях. Иштариттия, желая сделать мне приятно, пригласила в прохладное помещение в основании зиккурата и угостила вином, которое пока что в Вавилоне по большей части привозное и потому дорогое. Это оказался уксус, подслащенный медом.

— Не нравится⁈ — удивилась главная жрица, заметив, как я скривился.

— Угощу тебя своим, и сама узнаешь ответ, — пообещал я.

Сдержал слово через пару дней, привезя пятилитровый кувшин муската, как я называю свой сорт винограда и заодно напиток из него.

— Какой аромат! — воскликнула Иштариттия, когда я наполнял для нас бронзовые чаши с барельефами на боках в виде львов, похожих на облезлых кошек, а отпив глоток, изумилась во второй раз: — Какое сладкое! — и поинтересовалась: — Добавляешь мед?

— Нет. Хорошее вино не нуждается в добавках, — ответил я и подсказал: — Если слишком сладкое, разбавь водой. Я делаю напополам. Так оно хорошо утоляет жажду в жару.

Сахирту (мала́я), как называют рабынь, принесла нам воды, долила в чаши. В таком виде вино понравилось главной жрице еще больше.

— Пахнет переспелой грушей, — поделилась она, после чего произнесла: — Ты так много знаешь и умеешь. Наверное, получил хорошее образование. Мне сказали, что ты приехал сюда из Халеба.

Уверен, что собрала обо мне всю информацию. Каждая женщина — шпион и каждый шпион — женщина, но некоторые не догадываются об этом. Если Иштариттия поймает меня на вранье, сделает неправильные для меня выводы.

— … но там меня никто не знает, — закончил я за нее и проинформировал: — Я не преступник и не беглый должник. Просто хочу забыть прошлое. Все, кого я любил, умерли во время мора. В Вавилоне я начал жизнь с чистой глиняной таблички.

— Как я тебя понимаю! — произнесла она с сочувствием. — Моя семья погибла во время половодья, когда я была маленькой. Меня чудом спасли. Выросла в семье дяди. Иногда мне снятся родители, а проснувшись, не могу вспомнить их лица.

— Может, это к лучшему, — сказал я.

— Поэтому ты не женишься? — поинтересовалась она.

— Не совсем. Та, на которой хотел бы жениться, замужем, а другие мне не интересны. Живу с рабыней, есть дети, и мне этого достаточно, — ответил я.

— Жаль! — искренне произнесла Иштариттия. — Хотела подыскать тебе жену.

Женщинам становится плохо, когда неженатому мужчине хорошо.

— Пока не надо, — отказался я. — Если передумаю, скажу.

— Договорились, — шутливо согласилась она и поменяла тему разговора, предложив: — Мы будем покупать у тебя вино.

— У меня пока маленькие урожаи, на вас не хватит, — сообщил я. — Лучше привозите мне виноград и присылайте людей в помощь, и я буду делать для вас

— Можно и так, — согласилась она. — Заодно мои ширку научатся у тебя делать такое же хорошее вино.

— У меня нет никаких секретов. Просто надо чувствовать, когда и что сделать, а этому не научишь, — соврал я, потому что не поверит, что у меня знаний на два с половиной тысячелетия больше, чем у жителей Вавилонской империи и окрестностей вместе взятых. — Хозяева соседних полей внимательно наблюдают, что и как я делаю, повторяют за мной, но у меня большие урожаи, а у них нет.

— Да, мне рассказывали это, — согласилась она. — Уверена, что тебе нашептывает советы богиня Иштар.

— Передам богине, что ты ее разгадала! — шутливо выдал я.

— Передай, — на полном серьезе произнесла главная жрица.

Черт побери, я постоянно забываю, что они искренне верят во всю эту галиматью!

Теплый сезон прошел без чрезвычайных ситуаций. Я собрал средний урожай, как на своих полях, так и арендованных у храма. Кунжут скосили, досушили, расстелив на земле на территории храма, после чего вытрясли семена, из которых выдавили масло. Я взял немного для заправки ламп и салатов, и заодно сена, чтобы разнообразить корм домашней скотине. Остальное продал храму, договорившись о цене с главной жрицей Иштариттией.

Винограда получил три четверти тонны, что для пятилетней лозы по нынешним временам вполне прилично. Надавил из него без малого пятьсот литров вина. В следующем году буду обеспечен своим полностью. Прислал тринадцать билту (триста девяносто шесть с половиной килограмм) винограда и храм богини Иштар. Был он мельче моего, но сладкий. Подогнали и кувшины, потому что у меня свободных не было. Сделали и для них двести пятьдесят литров. Когда вино отстоялось, очистилось, разлили в принесенные кувшины, обмазанные по моему совету битумом, заткнули деревянными пробками, запечатали и отвезли в погреб храма, чтобы настоялось. Предупредил, что употреблять надо не ранее, чем через полгода. Не уверен, что прислушаются. Главной жрице вино очень понравилось. Мне насплетничали, что подаренный пятилитровый кувшин выдула, считай, в одно рыло.

Оливок вышло в среднем восемнадцать килограмм с дерева. Для молодого сада тоже неплохо. Сбор урожая проходил в три этапа. Сперва сняли крупные недозрелые, зеленые плоды, которые и принято в России называть оливками. Они горьковатые, малосъедобные, поэтому солят, как огурцы, которые тоже употребляют зелеными, недозрелыми. Вторым был сбор крупных спелых плодов, ставших фиолетово-черными. Их будут называть маслинами. Они мягче, мясистее, но тоже нуждаются в обработке в солевом растворе. Третий сбор сделали в конце теплого сезона, сняв мелкие плоды, которые пошли на изготовление масла с помощью виноградного пресса. Делали два жима: первый, лучший, для себя, второй — на продажу. Теперь и с оливковым маслом у меня не будет проблем.

На зиму свои поля и два арендованных я засеял ячменем и два других — пшеницей. Будет сухое холодное время года, что более вероятно, лучший урожай даст первая культура, будет влажная — вторая. Да и посевную разнесли по времени, потому что плуг один, и использовался в первую очередь на моих полях.

Мое предположение оказалось верным, влаги в холода было мало. В кои-то веки я собрал пшеницы меньше, чем ячменя, но больше, чем остальные хлеборобы. Про голод уже забыли, и оптовая цена на ячмень опустились до одного и двух третей шиклу за один курру, а пшеницы — до одного и трех четвертей.

Я решил поэкспериментировать и посадил на всех полях, кроме своего большого, лен-долгунец. Его выращивают в Месопотамии со времен шумеров, а может, и раньше. Требует много воды в период созревания. Это обеспечивали многочисленные храмовые каллу, доставая ее из каналов с помощью далу. Когда лен пошел в цвет, поля стали похожи на голубые покрывала. Красивое зрелище. Некоторые горожане приходили, чтобы полюбоваться. В Вавилоне эту культуру возделывают очень редко. С льном-долгунцом возни много и сильно истощает почву, поэтому сажать на одном поле можно с перерывом в пять-семь лет. Обычно сюда привозят уже готовые ткани для покраски.

У моих потомков вряд ли хватит мозгов заниматься полеводством так же хорошо, и цены на зерно рухнули, так что я подумал и решил перепрофилировать свое большое поле в сад. Для себя мне хватит ячменя, выращенного на маленьком, да и с арендованных получу немало. Пока есть возможность, вложусь в долгосрочный проект. В отличие от аборигенов, которые редко заводят смешанные сады, я посадил оливковые деревья и пальмы через одно. Первые любят полутень, которую им обеспечат вторые, более высокие любительницы солнца. Лет через пять буду еще и с собственными финиками.

В междурядьях в старом саду я посадил арбузы и дыни для себя, а в новом и на обоих виноградниках — фасоль, чтобы заодно удобрила почву. Сделал это по просьбе купца Мардукшумибни. Он готов скупить у меня весь урожай крупным оптом и перепродать мелким. Я не против. В случае успеха, а фасоль всегда найдет покупателя, потому что сытная и хранится долго, мне не будут должны за аренду дома.

Лен-долгунец скосили в начале желтой спелости, связали в снопы, высушили на поле, перевезли в мастерские храма богини Иштар. Жрецы занимаются почти всеми сферами деятельности, приносящими доход. Эдакие многостаночники. В мастерских солому мяли, трепали, отделяли волокна от древесной части стебля. Выход где-то около трети. Длинные волокна идут на изготовления тканей для одежды, а короткие — на мешковину и веревки. Храм расплатился со мной готовыми неокрашенными тканями. Я отдал их красильщикам вместе с изготовленным для такого случая ультрамарином трех цветов: зеленовато-синего, ярко-синего и красновато-фиолетового. В итоге за небольшие деньги получил очень дорогие ткани. Половину отрезов оставил для своего большого семейства, а остальные отдал купцу Мардукшумибни на реализацию. Он умеет продавать лучше меня. Тем более, что мои шли вне конкуренции. Те, что окрасили храмовые мастера, выглядели в сравнение с ними блекло. Продав свои, они купили несколько моих.

Прихожу к главной жрице храма богини Иштар, чтобы договориться о семенах пшеницы и ячменя для посева на холодное время года, а на ней туника знакомого красновато-фиолетового цвета. Судя по блеску в глазах, порозовевшим щекам и замедленным движениям, недавно нехило отведала прошлогоднего винца

— Мне сообщили, что краски сделал ты, поэтому приказал купить, — одновременно отвесила комплимент и похвасталась Иштариттия налаженной разведкой.

— Надо было мне сказать, подарил бы, — пожурил ее.

— Мы и так, благодаря тебе, значительно поправили свои дела, вернули почти все потерянное во время голода, — призналась она. — Хотим предложить тебе в суту все остальные наши поля, которые недалеко от города. Те, кто сейчас обрабатывает их, теперь кажутся мне лодырями.

— Сделав это, ты оставишь без пропитания много семей. Лучше оставить, как есть. Уверен, что богиня Иштар не одобрит, сочтет непомерной жадностью. Хватит и того, что получаете сейчас, — мягко отбился я.

— Не хочешь — не надо! — тоном капризного ребенка произнесла старушка. — Хотела сделать тебе, как лучше.

— Спасибо, но мне не надо много! — сказал я. — Не стоит превращать жизнь в тупое зарабатывание денег. Иначе не заметишь, как она пролетит, и перед смертью вспомнить будет нечего.

— Ты, как всегда, сперва огорчишь, а потом успокоишь! — облегченно произнесла она.

Не помню, когда огорчал ее, но женщинам в этом плане виднее, у них мужчины без вины не ходят.

— Через неделю мне нужны будут семена ячменя и пшеницы. Как и в прошлом году, посеем и то, и то, чтобы не прогадать, — перешел я к делу.

— Получишь все, что надо, — сразу согласилась главная жрица и жестом отпустила меня.

Выходя из помещения, я заметил, как рабыня подносит ей бронзовую чашу. Подсадил старушку на винишко.

В этом году заготовил для себя почти тонну вина и для храма, точнее, для Иштариттии почти столько же. Часть продал, чтобы не загромождало винный погреб, через купца Мардукшумибни. Он уже приподнялся, приобрел пару мулов и задумался о выкупе своего дома. Новый хозяин летом плыл на лодке по Евфрату из Сиппара. Она перевернулась ни с того ни с сего, как сказали выжившие, а это были не только лишь все, как говорил один оратор-боксер, у которого кулаками получалось лучше выражать свои мысли. Вдова правильно решила, что все беды у них начались после покупки нового дома, и выставила его на продажу. Кроме нее, так подумали и многие вавилоняне, поэтому никто не хотел покупать, несмотря на низкую цену. Мардукшумибни попросил у меня денег в кредит на приобретение дома, но я отказал категорично.

— Этот дом приносит несчастье. Ты опять разоришься и не сможешь вернуть долги, — предупредил я.

— Это раньше он был таким, а теперь станет другим, — не поверил купец и, решив, наверное, что я не хочу потерять выгодных жильцов, предложил: — Я найду тебе других арендаторов на дом, который снимаю у тебя.

— И без тебя их найду. Он маленький, дешевый. На такие спрос постоянный, — проинформировал его.

Занял он деньги под залог дома, который собирался купить, у ростовщика под двадцать процентов годовых. Мы договорились, что и дальше буду реализовывать через него излишки урожая и другие произведенные товары, но только по предоплате. В третий раз терять деньги из-за купца Мардукшумибни я не желал.

Жизнь моя устаканилась, скука скучная. Я бы с удовольствием свалил куда-нибудь попутешествовать, найти на задницу пару приключений, но держали арендованные поля. Мое раздутое самомнение убеждало, что без меня с ними не справятся. Подумал, что, может, это и к лучшему. Сам богатею потихоньку и людям помогаю жить лучше. Мои большие урожаи сбивают цены, помогают выживать многим вавилонянам. Да и соседи присмотрелись и кое-что переняли у меня, благодаря чему увеличили сборы с полей и садов. Люди перестали уезжать из Вавилона. Хотя причина могла быть другая, пока неведомая мне.

Все изменилось в конце следующего года. Иштариттия, главная жрица храма богини Иштар, свалилась с лестницы и свернула шею. Говорили, что была пьяна в стельку. Вполне вероятно, хотя не исключаю, что ее могли подтолкнуть. Мол, засиделась на высоком месте, пора и честь знать. Полежав две с половиной недели в отключке, отправилась на свидания с богиней, которой служила почти всю свою жизнь.

Через пять дней меня пригласили на переговоры с новой главной жрицей по имени Иштаранабатишу — женщиной немного за двадцать, страшненькой и в придачу с выражением лица, будто у нее болит зуб. Сидела она в том же кресле, на котором меня когда-то принимала ее предшественница. Управляющий Иштаршумереш стоял справа, на месте переводчика. Наверное, должен будет растолковывать арамейский деловой, консультировать по правовым вопросам и подсказывать правильные, по его мнению, ответы.

— Договор суту с тобой заканчивается после сбора урожая. Мы решили не продлевать его, — важно произнесла главная жрица храма богини Иштар, еще не вжившаяся в шкуру повелительницы судеб.

Поскольку я предполагал, что именно за этим или чем-то подобным меня и позвали, с радостью произнес:

— Вот и хорошо! Я и сам собирался расторгнуть его, но опасался, что огорчу вас, — и развернулся, чтобы уйти.

— Подожди, мы не закончили, — потребовал Иштаршумереш.

— Что еще? — спросил я.

— Мы решили, что дальше будем заключать договора суту на более хороших условиях для нас… — начал он произносить заранее заготовленную речь.

Видимо, ожидали, что я сильно огорчусь, начну упрашивать, а тут такой облом.

— Да какое мне дело, что еще вы решили⁈ Соберем и поделим урожай — и дальше сами, — перебил я и сразу вышел.

Сзади услышал бубнеж управляющего, который, как догадываюсь, объяснял Иштаранабатишу, какая я неблагодарная сволочь. Они за мой счет жили пять лет, а я даже спасибо не сказал за это. Теперь найдут более благодарных арендаторов, которые будут отдавать им не половину, а две трети урожая…

Наверное, проследили за моими действиями в течение этих лет, запротоколировали на глиняных табличках и сделали вывод, что и сами с усами, справятся не хуже. Только вот на полях уже начала появляться соль. Вода в каналах в жару застаивается, интенсивно испаряется, а оставшаяся насыщается солями. Чем чаще поливаешь, тем хуже для полей и в конечном счете для растений. Надо делать очередное гипсование. Я не предполагал, что Иштариттия умрет так быстро, был уверен, что договор придется продлить, чтобы не обидеть старушку, поэтому с помощью храмовых каллу и прочих ширку заготовил сыромолотый гипс, фосфаты и сильвит для обессоливания и подкормки полей, сложил в загородном доме, где живет Хашдая. Теперь это все останется мне. Хватит на черт знает сколько лет, потому что поля у меня небольшие, а в садах и на виноградниках расход намного меньше.

Незадолго до Хагмука в Вавилон вернулся шарр Набунаид с армией, под присмотром которой успешно прошел церемонию венчания на царство. Терки со жрецами у него не закончились, потому что продвигал на первую роль бога Сина, но выступить открыто они побоялись. Слишком много на улицах города было воинов-халдеев, прибывших со своим правителем. По слухам, разведка донесла ему, что мидийцы готовят нападение на Вавилонскую империю, вот Набунаид и переместился поближе к предполагаемому театру боевых действий, заодно подтвердив свое право на власть. После чего начал издавать указы. Согласно первому, все идолы богов на территориях, прилегающих к мидийским, должны быть перевезены в Вавилон, чтобы не достались врагу. Согласно второму, подданные по случаю грядущих боевых действий обязаны отдавать десятину не в храмы, а в казну. Третий увеличивал налог на землю еще на десять процентов. То есть Набунаид, пользуясь нависшей угрозой, нанес удар по материальной базе своих противников — жречеству и богатым вавилонским землевладельцам. Им это очень не понравилось.

Поскольку я принадлежал ко вторым, мне тоже, хотя к раскулачиванию храмов отнесся благожелательно. Шутки ради пустил слух, что это богиня Иштар наказала жрецов за то, что расторгли договор со мной. К моему удивлению, в «утку» поверили. К концу теплого периода получат и второе подтверждение, когда соберут меньший урожай, чем в предыдущие годы. В этом зерновые на храмовых полях дали на прощанье хороший результат, обогатив меня почти на пять манну серебра.

К тому времени я уже закончил весенние работы на своих полях, виноградниках и садах. Поскольку мое постоянное присутствие в Вавилоне теперь было необязательно, решил отправиться на войну. Знакомый мне Белшун опять вербовал воинов на службу в персидской армии. На этот раз набирал только кавалеристов, потому что предстояло воевать с кочевниками-массагетами. Предполагаю, что это самоназвание одного из скифских племен. Меня взял с удовольствием, как проверенного воина, назначив сатапатишем отряда из шестидесяти трех человек. Белшун, наверное, мечтает о должности хазарапатиша, потому что пытался набрать более пяти сотен воинов. Удалось всего две и немногим более половины третьей, так что в лучшем случае потянет на пасчахазарапатишу. Проведя дележ урожая зерновых с храмом богини Иштар, я отправился вместе с ним в поход, проинструктировав Дараба, что делать на полях, садах и виноградниках во время моего отсутствия, как вести отчет о расходах и доходах и куда складывать заработанные деньги. Он уже взрослый мужчина, отец двух детей, получивший хорошее по нынешним меркам образование, опыт ведения сельского хозяйства и, к тому же, мой родственник. Пусть отрабатывает вложенные в него средства, силы и родственные чувства.

Пока мы добирались до Экбатаны, нынешней столицы Мидии, шахиншах Куруш поменял направление удара. Жертвой предстоящей компании должны стать не массагеты на севере, а небольшое царство Систан на востоке, которое отсоединилось от империи во время захвата ее персами. Не знаю, чем они насолили новому правителю Мидии. По одним слухам ограбили купеческий караван, по другим — напали на пограничные территории, по третьим — и то, и другое, и вообще сволочи по жизни. Белшун сильно расстроился. Если бы знал, что пойдет захватывать города, навербовал бы много пехоты и уж точно стал бы хазарапатишем. В предыдущие годы его отряды возвращались из походов с персами с большой добычей, желающих сходить еще раз было много, а вот кавалеристов на строевых лошадях в Вавилоне раз-два и обчелся.

Как по мне, грабить города интереснее, чем гоняться по степи за кочевниками. Ладно бы массагеты нападали на северные районы империи, требовалось угомонить их. Нет, давно не наведывались. Персов, как магнитом, тянет в степи миф о сказочном богатстве скифов. Мол, кочевники тридцать лет грабили Переднюю Азию, увезя в свои степи сокровища неслыханной ценности, которые надо вернуть. Только вот увозили их в разное время, разные племена и в разные места. О том, что территории, занимаемые скифами — это не города, не места компактного проживания, а тысячи квадратных километров степей, по которым кочуют небольшие роды по несколько сот человек в каждом, мидийцам и в голову не приходит. Также понятия не имеют, как кочевники хоронят своих вождей, сколько золота, серебра и других ценных предметов кладут в курганы и делают это уже не меньше сотни лет. Я пытался просветить, но меня даже слушать не стали. Все жители Плодородного полумесяца и соседних территорий уверены, что обвешанные золотом скифы пасут обвешанных серебром.

Не добравшись до Экбатаны, которую я хотел посмотреть, прикинуть, не перебраться ли в нее, если Вавилон будет захвачен, мы повернули на восток и через неделю во второй половине дня догнали мидийскую армию. Когда встали на ночевку, Белшун отправился на доклад, чтобы нас присоединили к какому-нибудь подразделению и поставили на довольствие. Вернулся смурной. Нас распределили в неполную хазарабаму, в которой менее шестисот человек, так что должность пасчахазарапатиша пока не предусмотрена. Теперь Белшун такой же сотник, как я.

Командует нами перс Угбару — сухой и узловатый. На обеих руках косые шрамы ниже локтя, словно пытались отрезать руки, но не довели дело до конца. Где и как заработал их, не признается. Явно не на войне. Ему лет тридцать пять. Точный возраст не знает, потому что вырос в бедной семье, где никто не умел считать. Угбару тоже не умеет, но скрывает это.

— Ты не похож на вавилонянина, — сказал он на плохеньком аккадском языке в первый же день таким тоном, что мне сразу стало ясно, как относится к жителям столицы соседней империи.

— Переселился туда недавно. Жена у меня из Парсуаши, зовут Лале, — проинформировал я на фарси, которому научился у родственников, давая понять, что мы почти соплеменники.

— Мою самую младшую сестру так зовут, — дружеским тоном на родном языке признался хазарапатиш.

Все, контакт налажен. Если не сделаю какую-нибудь глупость, буду в фаворе.

Нам выдали суточный паек. По пути я подстрелил косулю, поделился с подчиненными, отправив хороший кусок Угбару, который тут же пригласил меня к своему костру. Я принес с собой бурдюк с остатками вина, захваченного из дома. Их было два, но один выпили по пути к Экбатане. У костра вместе с хазарапатишем сидели три сатапатиша, перс и два мидийца. Из вновь прибывших командиров пригласили только меня. По моей просьбе принесли чистой воды из ручья по соседству, которой я развел остатки вина в бурдюке, чтобы стало не слишком сладким и хватило на пару чаш каждому. Пока варилась каша из нута с мясом косули, выпили по одной, болтая на фарси.

Вино персам понравилось. У них пока что мало виноградников. В основном заводят попавшие в Парсуашу самым разным образом выходцы из районов, прилегающих к Кавказским горам. Привозное низкого качества из-за дальнего расстояния. Вино не любит долго плескаться в кувшинах да еще и на жаре.

Во время еды выпили по второй чаше, алкоголь развязал языки, и один из моих сотрапезников, более, скажем так, непосредственный человек, мидиец Раматея, поинтересовался иронично:

— Что ты будешь делать, когда мы пойдем завоевывать Вавилонию?

— Перейду на сторону победителя, — честно признался я.

— И кто победит? — продолжил он ехидно допытываться.

— А то ты не знаешь! — насмешливо произнес я.

Все сотрапезники, включая Раматею, дружно заржали, а сидевшие рядом похлопали меня по плечам и спине: молодец, братан, красиво срезал!

Царство Систан — это жара под сорок градусов, выжженная земля и пылевые бури. Жизнь теплится только по берегам рек, стекающих с гор и впадающих в по большей части соленые озера или просто исчезающих бесследно в пустыне. Знал бы, что попремся сюда, остался бы дома. Глотая пыль, мы приближаемся к самому западному систанскому городу Барда. Он расположен в долине на холме рядом с обмелевшей речушкой. В самом глубоком месте она сейчас немного выше колена. Зато вода чистая и холодная. Буцефал и другие лошади пили ее долго, с расстановкой, то ли растягивая удовольствие, то ли давая согреться зубам. Крепостные стены высотой метров пять сложены из сырцового кирпича и немного наклонены внутрь. Наверное, чтобы удобней было забираться без лестницы. Башни прямоугольные и выше всего метра на полтора. Зубцы тоже прямоугольные и одинаковой ширины с бойницами. Горожанам предложили сдаться. Они отказались. Не знаю, на что рассчитывают. В их царстве, как предполагаю, людей меньше, чем в прибывшей мидийской армии, а на слабенькие крепостные стены без слез не глянешь. Может быть, ждут помощь от государств на территории будущей Индии. Там тоже осели арии, влили свежую пассионарную кровь.

Наша хазарабам стала лагерем на берегу реки севернее города, ближе к горам, с которых вечером дует легкий прохладный ветерок, прибивающий жару и пыль. Пехота окружает город. Одна часть саперов начинает собирать стенобитные машины, другая нашла место для насыпки рампы и карьер для добычи камня, организовывает процесс, расставляя пленников. Это в основном крестьяне, которых наловила кавалерия. Как только зашли на территорию Систана, мы получили приказ добывать провизию и пленников для осадных работ и продажи в рабство. Девушек и молодых женщин сперва отправляют обслуживать воинов, оголодавших без душевного тепла и ласки, из-за чего ходят злые и часто дерутся друг с другом. Как только наловленных дам распределили между подразделениями, сразу стало спокойнее.

Я съездил на охоту к одному из озер, почти пресному, подстрелил двух гусей. Хватит одному хазарапатишу и четырем сатапатишам на ужин и завтрак. Берега озера густо поросли тростником и камышом. Это и строительный материал, и сырье для производства щитов, корзин, сумок, циновок, свирелей, и корм для скота и людей. Корневища тростника перетирают в муку и, смешав с ячменной, если имеется, пекут лепешки, а клубни на корнях камыша еще и запекают или варят, как картошку, или мелко строгают, заливают водой и кипятят, пока не получится густой сладкий сироп. Никого в зарослях я не увидел, но чувствовал взгляды, скорее всего, человеческие, хотя мог быть какой-нибудь некрупный хищник, не отважившийся напасть, типа каракала — гепарда для бедных. В этих краях многие держат их.

Раб хазарапатиши, паренек лет шестнадцати, быстро обрабатывает гусей. Маховые перья аккуратно складывает. Они пойдут на изготовление стрел. Туши разрезает на куски, закладывает в бронзовый котел с барельефами скифов, стреляющих на скаку из лука назад. Был он добыт во время похода на массагетов в позапрошлом году. Как пожаловался Угбару, это была самая ценная добыча, привезенная им из похода. Представляю, что досталось обычным воинам. При этом командир неполной тысячи искренне верит, что кочевники жутко богаты.

После ужина долго сидим у костра, болтаем о том о сем. Дым отгоняет комаров. Если ляжешь спать, накинутся всей стаей, а накроешься с головой — жарко. Вот и оттягиваем ночное удовольствие.

— Шахиншах Куруш не объявлял награду тем, кто первыми ворвется в Барду? — поинтересовался я у Угбару, который в конце светового дня ходил на планерку на холм, где стоит большой красный шатер правителя Мидийской империи, окруженный тремя кольцами охранников.

— Пока нет. Шахиншах, долгих лет ему жизни, уверен, что быстро захватим. Стены слабенькие и низкие, — ответил он.

— Ты бы намекнул ему, что за небольшое вознаграждение можно ускорить падение города, — подсказал я. — Нечего нам торчать подолгу возле каждой крепостишки.

— А сможем? — спросил хазарапатиш.

— Не сможем, так согреемся, — ответил я.

— Ладно, завтра поговорю, — пообещал он, улыбнувшись, потому что ранее слышал от меня анекдот о том, что думает петух, когда гонится за курицей.

Я человек приметный, запоминающийся. Меня опознали участвовавшие в походе на Лидию и рассказали Угбару, кто первым поднялся по отвесной скале в Сфард, хотя вся слава досталась Гироеду. Еще он знает, как наградили этого сатапатиша, а тот не хазарапатиш, кто не мечтает стать байварапатишем.

Со стороны реки кривая городская стена высотой всего метра четыре. Башня одна в том месте, где сходятся две длинные куртины. Вода подмыла высокий крутой берег, светло-коричневый. Через несколько лет доберется до фундамента, и сооружение рухнет. Придется возводить новую стену на месте жилых домов, которая тоже через какое-то количество лет повторит подвиг предшественницы, потому что построили на западном берегу, не подозревая о вращении планеты Земля. Впрочем, для аборигенов она плоская, остров в океане. Хотя должен сказать в оправдание тех, кто выбрал такое неудачное место для строительства города, что на восточном берегу реки нет ни одного приличного холма, только невысокие вспучивания.

Днем я с хазарапатишем Угбару проехал мимо этой стены, показал ему, где расположить воинов-добровольцев, чтобы были готовы по моему зову пойти на штурм. Лестницы заготовлены, личный состав проинструктирован. Первых поднявшихся на стены ждет награда в мидийскую манну (шестьсот сорок восемь грамм) серебра каждому. Плюс добыча, не облагаемая, так сказать, налогами.

Ночью все немного иначе. Берег круче. Из-под ног с тихим шорохом торопливо скатываются комки сухого, рассыпчатого грунта, будто спешат попить воды. Стена кажется выше и наклоненной наружу. Штукатурка во многих местах обвалилась, открыв сырцовые кирпичи. Кладка сухая. Выходов битума и других нефтепродуктов здесь нет, а возить с берегов Персидского залива слишком дорого. Кирпичи растрескались и обсыпались. Можно залезть наверх без всяких приспособлений, но я не выпендриваюсь, достаю из-за пояса два заостренных колышка, которые легко вгоняются рыхлый, податливый материал стены. Она теплая и пахнет пересушенным, старым сеном. Наверху тихо и пусто. Большая часть караулов расположена на противоположной стороне, где наши насыпают пандус. Кстати, в Западной Европе этот вид осадных работ почти не применялся. Может, потому, что армии были маленькие и рядом отсутствовали каменоломни.

Караул из пяти человек спал на верхней площадке башни. Судя по отсутствию доспехов и простенькому оружию — копьям длиной метра полтора и кухонным ножам — это городские ремесленники, взятые на время от гончарного круга или ткацкого станка. Они всю жизнь ложились спать и вставали с курами и к дисциплине не приучены, поэтому дрыхли, тихо похрапывая. Даже как-то неприлично было убивать их, но других вариантов нет. Не захотели сдаться — умрите.

Я прошел по сторожевому ходу в сторону угловой башни справа. Где-то на полпути услышал там лай собаки. Видимо, держат их на опасных направлениях. К левой не пошел. Наверняка и там есть сторожевой пес. Вернувшись в зачищенную башню, дважды по три раза шлепнул негромко ладонью по стене, привлекая внимание двух воинов из своей сатабамы, которые ждали внизу, после чего скинул им конец тонкой веревки. Один из них должен отправиться на противоположный берег реки и доложить, что добровольцам пора выдвигаться, а второй — привязать узел с моими доспехами и оружием и две толстые веревки с мусингами. Сперва я привязываю обе к зубцам с левой стороны башни, сбросив свободные концы вниз, потом быстро облачаюсь в легкие доспехи из будущего, надеваю портупею, на широком ремне которой висят в простеньких ножнах сабля и кинжал. С верхней площадки башни забираю копье одного из караульных и круглый щит, сплетенный из лозы и обтянутый толстой воловьей кожей. Сверху слышу, как тихо переговариваясь, несмотря на приказ молчать, перебираются через ручей воины моей сатабамы.

Они поднимаются по двое, бряцая оружием и ругаясь шепотом.

— Заткнитесь! — тихо требую я.

На несколько минут становится тихо. За это время наверху оказываются первые три пары и поднимают с помощью тонкой веревки свои щиты и копья. Я отправляю их на противоположную сторону башни, чтобы прикрыли с той стороны. Следом поднимается еще одна пара, и я замечаю, как из левой башни выходят с горящим факелом трое караульных.

— Прикройте меня сзади, — шепотом приказываю я поднявшимся последними и иду навстречу врагам, высоко подняв щит, чтобы не видны были доспехи, и направив копье вперед на уровне живота.

— Это вы шумите? — спрашивает барданец с факелом в правой руке, остановившись метрах в пяти от меня.

Я молча делаю еще пару шагов и на третьем колю его копьем в живот. Факелоносец успевает среагировать, прикрыться щитом, но не полностью. Наконечник соскальзывает с натянутой кожи, уходит вниз, попав в бедро.

— Тревога! — истошно орет барданец и тыкает факелом мне в лицо.

Я закрываюсь щитом, успев заметить, что один из следовавших за мной бьет врага копьем в голову, попав в лоб под обрез остроконечного кожаного шлема на металлической раме.

— Тревога! — истошно орут шедшие за ним и бегут к левой угловой башне.

— Стоим здесь! — громко приказываю я сопровождавшим меня воинам и кричу на другой берег речушки: — Все на штурм!

Там и так уже поняли, что нас заметили. Слышу, как бегут, громко топая, ругаясь, бряцая оружием. К стене, громко щелкая, прислоняют лестницы, по которым наверх один за другим поднимаются воины. Одни идут по сторожевому ходу к левой башне, другие — к правой, третьи спускаются по средней внутрь города. Сопротивления нам никто не оказывает. Вроде бы осажденные собирались серьезно отбиваться, а посыпались при первом же ударе с неожиданной стороны. Что значит, непрофессиональные воины без толковых командиров.

Я спускаюсь внутрь города, иду к центру вместе с группой их десятка воинов, которые жмутся ко мне. Темно. По обе стороны улицы дома с глухими толстыми стенами. В некоторых лают собаки. Здесь этих животных любят, а вот кошек не видел, ни в деревнях, ни в городе. На перекрестке останавливаемся, потому что на нас прет вражеский отряд раза в два больше с несколькими зажженными факелами. Опознаем их по круглым щитам. Приказываю растянуться во всю ширину улицы, которая здесь всего метра два с половиной, чтобы арба прошла, и занимаю место в центре. Поняв, что мы намерены сражаться, барданцы разворачиваются и убегают. Мы идем дальше.

На центральной площади города на одной стороне находится храм. Точнее, это что-то типа эстрадной ракушки, внутри на каменной стене которой барельефы зороастрийских богов Митры (Солнечного света), Анахтиты (Воды и плодородия) и Ахурамазды (Единый творец, создатель всего). Это притом, что религия дуалистическая, есть белое и черное, и никаких пятидесяти оттенков серого. Перед Ахурамаздой горит в каменной чаше огонь. Туда недавно подкинули дрова. Значит, кто-то следил за костром ночью. Высокий одноэтажный дом правителя города располагался напротив. Большим начальникам западло ходить далеко.

На площади собрались мужчины выяснить, кто круче. Луна придала происходящему кинематографичность, будто смотришь черно-белый фильм. Рубка шла жестокая и по большей части один на один. Трусов здесь не было. С обеих сторон постоянно подходили подкрепления, но в схватку ввязывались только смелые. Именно в таких боях узнаешь, чего ты стоишь.

Я ввязался, хотя мог бы обойти, как сделал кое-кто из шедших за мной. Орудовал саблей, которой управляюсь лучше, чем копьем. Зато у первого моего противника ситуация была обратная. Он очень ловко угадал мне поверх щита в лицо. Наверное, при таком тусклом освещении не разглядел, что оно закрыто прозрачным забралом. Наконечник копья проскрипел по сверхпрочному пластику, не оставив даже царапины, и ушел дальше над моим левым плечом. В ответ я рассек верхнюю часть его круглого щита и правую ключицу. Противник выронил оружие и попробовал закрыться щитом, который словно бы выгнулся наружу образовав глубокий треугольный вырез. Вторым ударом я снес верхнюю часть головы, попав ниже обреза железного шлема, склепанного из четырех пластин. Тут же получил укол копьем в левое плечо. Броню не пробили, но больно сделали и на время выключили руку. Я опять закрылся щитом, в который, пробив его, влез наконечник копья. Потянул щит вниз, утягивая оружие врага. Он не хотел выпускать копье, но и выдернуть не получалось. В итоге остался без правой руки, отсеченной немного ниже локтя. Даже в тусклом серебристом лунном свете было видно, как из раны хлынула кровь. Закрывшись щитом, враг попятился, но кто-то из моих соратников слева догнал его и добил уколом в голову. В это время я спас воина справа, которому крепкий высокий мужик чуть не развалил шлем вместе с головой топором типа датского — с широким лезвием и ярко выраженными углами на концах. Я смахнул ему и руку, и голову наполовину, из-за чего упала на левое плечо, повиснув на недорезанных мышцах и шкуре. Следующим был невысокий крепыш, ловко, молниеносно работавший кинжалом длиной сантиметров сорок. Колол на разных уровнях, приседая и уклоняясь, прикрывшись щитом. Я поймал крепыша на приседании и рассек верхнюю часть его щита вместе с кожаным шлемом и головой внутри. На кураже он нанес еще один укол, попав мне в грудь, но, само собой, не пробив броню, и тут же завалился на меня, ударив по бедрам окровавленной, рассеченной головой, с которой слетел кожаный шлем, чем отсрочил смерть стоявшего за ним. Перешагнув через труп, я все же дотянулся до худого юркого типа с овальной каменной булавой на деревянной рукоятке длиной сантиметров шестьдесят. Уколол его в шею, густо поросшую темными густыми волосами. Больше передо мной никого не было. Повернул вправо и ударом сзади по шее снес голову вражескому воину, который выдергивал копье из груди моего соратника. На пару секунд раньше — и спас бы человеку жизнь, но сегодня был не его день.

Прихватив щит погибшего врага, я направился к дому правителя города. Предполагал, что там тоже кто-нибудь решит показать себя мужчиной. Сильно ошибся. То ли все особи мужского пола погибли на площади, то ли сбежали. Внутри, в самой дальней из расположенных анфиладой четырех комнат, освещенной двумя масляными лампами, были только женщины, которые тихо скулили, как голодные щенки: две пожилые, две средних лет, три девочки-подростки и три мальчика, старшему из которых не больше девяти лет. Дамы были страшненькие. Может быть, потому, что перепуганы. Представляю, как жутко выгляжу, весь перепачканный кровью.

Я увидел на деревянном столе в углу комнаты нефритовую вазочку, из которой шел ядреный аромат ладана, и приказал сложить в нее драгоценности. Женщины тут же торопливо наполнили ее доверху перстнями, кольцами, сережками, браслетами. Остальное я разрешил забрать ввалившимся вслед за мной соратникам. Они ждали, когда я возьму свое. Во-первых, сатапатиш; во-вторых, а это, уверен, важнее для них, организовал захват города.

В другом углу стоял сплетенный из лозы ларь. В нем хранились женские шмотки. Я выкинул туники, лежавшие сверху, чтобы найти какой-нибудь платок и завернуть в него вазочку с женскими украшениями. Ниже были отрезы материи. Взял один белого цвета, собираясь отправить на пол, и вдруг понял, что это неокрашенный китайский шелк — именно то, чего мне край как не хватало в последних трех эпохах. Достали кровососущие. В Вавилон эта ткань попадала очень редко и сразу расходилась среди богачей, на рынке ни разу не видел. К сожалению, отрезов было всего два. Завернул в них нефритовую вазочку, а завязал все в большой платок из хлопковой ткани, черный с красными цветами. Штурм города Барда можно считать очень удачным.

Хазарапатиш Угбару перехватил меня на пути к нашему лагерю. Я собирался оставить там добычу, после чего пойти к реке и холодной водой смыть кровь, пока не засохла. Спереди я был выпачкан ею весь. Такое впечатление, что плескался в чане с кровью, как член какой-нибудь сатанинской секты.

— Шахиншах Куруш хочет видеть тебя, — объявил командир.

— Сейчас переоденусь, а то кровью весь заляпан, — попросил я.

— Нет, иди в таком виде. Ему больше понравится, — заверил Угбару и оказался прав.

Охрана отобрала у меня саблю и кинжал и разрешила войти в красный шатер из трех слоев плотной грубой материи. Я предстал пред ясны очи правителя Мидийской империи в окровавленных доспехах. Он сидел на невысоком троне, положив босые ноги на мягкий пуфик темно-красного цвета, и держал левой рукой перед ртом золотую чашу с медом, который вычерпывал указательным пальцем правой.

— Так это ты тот самый герой, что первым забрался на стену? — обсмоктав палец с траурной каемкой под ногтем, задал вопрос шахиншах Куруш. — Вижу, ты отважно сражался!

— Да, мой повелитель, — подтвердил я. — Служил тебе без страха и упрека.

— А ты разве не вавилонянин⁈ — удивился он.

— Пока да, но, когда захватишь Вавилон, стану твоим подданным, — ответил я.

— Я не собираюсь его захватывать. Говорят, мерзкий город, одни развратники, — сказал шахиншах.

Я уверен, что не врет. Была бы его воля, сидел бы дома и трескал мед, черпая двумя руками. Только вот свита управляет правителем, а не наоборот. Возле каждого собираются те, кто сытым не бывает. Они заставят Куруша захватить и ограбить самый богатый город Передней Азии, а потом и другие в независимых пока царствах.

— Провидец сказал мне, что ты обязательно захватишь Вавилон, — сообщил я, не уточнив, что так называю учебник по истории.

У персов нет ни учебников, ни истории. Точнее, они сейчас пишут ее, а не читают. Это несовместимые процессы.

— Если так и случится, обязательно награжу тебя и того провидца, — пообещал шахиншах.

Провидец еще не родился, так что останется без награды.

— Принесите этому герою пять мин золота, — приказал Куруш и обмакнул палец в чашу с медом, повозюкал, после чего обсмоктал с причмокиванием.

Уверен, что четыре — это плата за предсказание.

— Не сомневаюсь, что ты проявишь себя и при захвате других городов, — произнес он.

— Буду стараться изо всех сил, — пообещал я, после чего взял с принесенного пожилым рабом-евнухом подноса, деревянного, лакированного, темно-красного с желтыми и синими цветами и зелеными листьями, черный кожаный мешочек с пятью золотыми брусками весом в одну манну золота, которая в почти на треть легче серебряной и составляет четыреста девяносто грамм.

Хазарапатиш Угбару, поджидавший возле третьего кольца охраны, которая вернула мне оружие, сказал:

— Вижу, щедро тебя наградили! Три манну серебра?

— Пять манну золота, — ответил я. — Добавил за окровавленные доспехи.

— Вот видишь, не зря я тебе говорил, чтобы прямо так и шел! — радостно похвалился он.

— Я не остался в долгу, похвалил тебя, как командира, сказал, что ты достоин более высокой должности, — не моргнув, соврал я.

У зороастрийцев вранье считается самым тяжким грехом, поэтому без острой нужды не грешат. Хазарапатиш Угбару поверил мне и похлопал одобрительно по плечу.

— Вместе мы горы свернем и победим всех врагов! — пообещал он.

Возможностей проявить себя больше в этом походе у нас не появилось. Если бы Барда продержалась с месяц, остальные города царства тоже бы уперлись рогом и дождались помощи от юго-восточных соседей. Она пала за неделю. Это навело остальных систанцев на грустные мысли и правильные выводы. Едва мы приблизились к городу Мин, как оттуда прибыла делегация с изъявлением покорности. Поскольку горожане не присягали Курушу, изменниками не считались. Другой вины за ними тоже не числилось. С ними обошлись по-хорошему. Через пару дней прибыла делегация из Палашенты, расположенной южнее, которую тоже без проблем взяли под свое крыло.

Последними решили смириться жители Шигала, столицы царства. Располагался он на берегу самой крупной здесь реки Хирменд. Этим выставили счет за разграбленный купеческий караван. Оказалось, что это были не слухи, что с нами участвовал в походе хозяин отобранного имущества. Он и выкатил непомерно раздутый список отнятого и тех, кто принимал участие в грабеже, человек сорок. Откуда он знал их всех в городе, в котором несколько раз останавливался на ночевку, никого не интересовало. Предполагаю, что кто-то из горожан помог составить, добавив своих врагов и конкурентов. Шигальцы покряхтели, поплакались и согласились вернуть награбленное, выплатить штраф пострадавшему и шахиншаху и выдать всех, кто в списке. По старой ассирийской традиции преступников рассадили на колья, вкопанные вокруг города. Когда мы уходили из-под Шигала, трупы сверху были обклеваны птицами, а снизу обгрызены хищниками, в том числе бездомными собаками. По мнению ариев, это более страшное наказание, чем смерть на колу.

Шли разговоры, что армия пойдет дальше на юг, чтобы прирастить империю. Шахиншах Куруш передумал, не объяснив причину. Может быть, устал от жары и пылевых бурь, может быть, решил, что добыча там будет мизерная, может быть, на других границах началось шевеление врагов. Как бы там ни было, мидийская армия развернулась и ускоренным маршем двинулась на запад.

В Вавилоне, казалось бы, все было по-прежнему. Город жил, как и раньше. Возвращение шарра Набунаида из добровольной ссылки не изменило его ритм, суетливость, тягу к удовольствиям. Только вот я в первые же дни после прибытия из похода нутром почувствовал, что что-то не так. Позже понял, в чем дело. Горожане разделились на два лагеря: вавилонян и халдеев. Раньше это было уделом богатой верхушки, а теперь опустилось и на низшие слои населения. Причиной стало поведение солдат, пришедших вместе с правителем империи из арабского оазиса. Самое забавное, что многие из них были уроженцами Вавилона и из других племен многонациональной империи, но их всех теперь считали халдеями. За годы, проведенные в пустыне, они поиздержались, промотали все награбленное в походах, стали, так сказать, жить на одну зарплату. Может быть, поэтому и заставили Набунаида вернуться в столицу, где есть дополнительные доходы. Их расставили на все должности, с которых можно было кормиться, выгнав вавилонян. Более того, дополнительные поборы были и раньше, но они, так сказать, стали традицией, население привыкло к ним и не возмущалось. Новые чиновники решили получать больше. Поскольку сила была на их стороне, горожане платили и копили злость. Набунаиду семьдесят восемь лет. Скоро должен преставиться. Тогда и рассчитаются со всеми, кого он покрывает. А пока произошло негласное расслоение, причем по обе стороны много перевертышей.

Поскольку я был жертвой дополнительных поборов, автоматически попал в лагерь вавилонян. Меня раздражали оба лагеря, но помалкивал. Из похода я привез намного больше, чем давали мои поля, сады и виноградники, а военная добыча никакими налогами не облагалась. К тому времени оставалось сделать еще один укос люцерны, добрать мелкие маслины на масло и собрать прекрасный урожай винограда. С остальным Дараб справился более-менее хорошо. С Набунаидом в Вавилон прибыло много конницы, что резко повысило цены на свежую траву и сено. За счет них были компенсированы дополнительные расходы на жадных чиновников. Дараб сделал меня, свою сестру и племянников немного богаче. Впрочем, он воспринимает себя членом семьи и совладельцем нашего имущества.

Зато храмовые поля, ранее сдававшиеся мне, порадовали мое сердце, но не новых арендаторов. Как они рассказали мне, получили распоряжение от Иштаршумереша посадить лен-долгунец. В позапрошлом году жрецы храма богини Иштар хорошо поднялись на тканях и решили повторить, Я предупреждал, что это растение очень сильно обедняет почву, что часто сажать нельзя. Они приняли к сведению и перед посевом хорошенько подкормили поля навозом, что категорически противопоказано. В итоге к повышенной солености и бедности по фосфору и калию добавилась избыточность натрия. Семена взошли плохо, в растениях повысилось количество древесины за счет луба, из которого и получают сырье, и листьев. Из-за увеличившейся «парусности» большая часть льна-долгунца, у которого корневая система слаборазвитая, полегла, когда задул первый сильный ветер. Это замедлило созревание, снизило урожайность и качество волокон. Арендаторы оказались в долгах, а храм получил неприлично маленький доход с полей. Теперь уже никто не сомневался, что богине Иштар не понравилось решение жрецов. То ли еще будет, потому что гипсование полей они так и не провели, а из-за обильных поливов льна-долгунца в почве стало намного больше солей.

Я собрал хороший урожай, почти тонну, со старого виноградника. Гроздья были большие, ягоды крупные и очень сладкие, поэтому часть винограда продал свежим. Остальной отжали, забродили, разлили по кувшинам. После чего собрали маслины и изготовили оливковое масло, продав три четверти, потому что нам так много не надо. Когда похолодало, произвели подкормку, обрезку, формование на виноградниках и в садах, а в последних еще и побелку известью. Все, до наступления тепла сельскохозяйственные работы закончились.

Я занялся жеребцом, которому исполнилось три года. Обычно я продаю годовалых, а этого оставил потому, что был хорош статью, в отца пошел. К трем годам у лошадей закрывается большая часть ростовых костей. Некоторые хозяева объезжают их раньше, с двух лет и даже полутора, но, как по мне, лучше подождать. Неподалеку от Вавилона находится коневодческая ферма, которую держала семья, считавшая себя хеттами, хотя на этом языке не говорила. Их предки были принудительно переселены сюда пару веков назад и перемешались с аборигенами. Они занимались выращиванием и выучкой лошадей для армии. Централизованной государственной системы, как было у ассирийцев, больше нет. Это теперь дело частников, что сильно сказалось на качестве, потому что хороших тренеров по пальцам пересчитать на всю империю, и бо́льшая их часть проживает в северных районах, которые оказались под мидийцами. Я продавал им сено и солому и приезжал на Буцефале, чтобы покрыл племенных кобыл. Жеребец постарел, начал сдавать. Последний поход перенес тяжело. Вот я и отдал молодого на выучку, чтобы получить замену. Расплачусь старым конем с доплатой мне. Какое-то время он еще послужит производителем на ферме. Будет ему заслуженный отдых типа дома престарелых с гуриями.

Праздник Хагмук прошел в этом году, как положено. По каналу Нар-Барсиппа привезли в священной лодке, которая используется всего раз в год, позолоченного истукана бога Набу, перенесли на руках в храм Эгасилу на вершине зиккурата, где под присмотром охраны Набунаида прошла церемония сложения им полномочий шарра Вавилонии и получения их вновь. Никто из жрецов даже не вякнул, хотя старательно распространяли по городу слухи, как они ненавидят нынешнего правителя.

На церемонии присутствовал приемный сын и соправитель Белшаррушур, которого иудейские сочинители назовут в своих байках Валтасаром. За несколько дней до праздника у меня был конфликт с его людьми. Ко мне приперся рабмаг (высокопоставленный чиновник или военный) Гедеон — пожилой долговязый развязный иудей с длинными завитыми пейсами и двумя охранниками. Как и большая часть его образованных земляков, служил в царской канцелярии, старательно вылизывая задницу, как они потом напишут, поработителю еврейского народа. В данном случае прибыл за вином. Уже весь Вавилон знает, у кого самое лучшее.

— Мой правитель желает попробовать твое вино, — напыщенно заявил Гедеон. — Мы заберем все, что у тебя есть.

Именно заберем, потому что Белшаррушур прославился тем, что, как истинный халдей, считает, что все должны ему, а он никому и ничего. Наверное, халдеи — предки хохлов.

— У меня кончилось вино, — соврал я.

— Совсем ничего не осталось⁈ — ехидно произнес рабмаг.

— Ничего лишнего. Только то, что нужно моей семье, чтобы дожить до нового вина, — уточнил я.

— Давай все, что есть, а вы попьете воду, — потребовал он.

— Воду будешь пить ты, — возразил я и потребовал: — Уходите из моего дома, иначе я позову стражу.

— Ты нам угрожаешь⁈ — попробовал он изобразить борзого.

— Пока предлагаю уйти по-хорошему, но, если не захотите, применю оружие, — спокойно произнес я.

В своем доме гражданин Вавилона имеет право убить вора и любого, кто угрожает его жизни, семье. Гедеон это знал, поэтому сразу поутих.

— Ладно, мы с тобой еще встретимся! — уже не так грозно пообещал он на прощанье и вместе с охранниками выпулился на улицу.

На всякий случай я сходил к рабиануму нашего квартала, благообразному старику с длинной седой бородой, завитой горизонтальными волнами, пожаловался на хамоватых гостей, потребовал призвать их к порядку.

— Не хочу тебя огорчать, но твоя жалоба не будет иметь хода. Эти люди сейчас творят все, что захотят, и никто им не указ, — предупредил он.

— Знаю. Хочу опередить, чтобы не пожаловались на меня, будто оскорбил или напал на них, — объяснил я.

— Тогда я приму твою жалобу, — согласился рабианум.

Писец за треть шиклу накропал с моих слов на глиняной табличке, как недостойно вел себя рабмаг Гедеон, подсказав пару важных подробностей, не имевших места, но вполне вероятных. Она была передана рабиануму. Тот добавил от себя вторую, в которой указал, что я, хоть и не являюсь полноправным гражданином, человек богатый и, что самое важное, исправно плачу налоги шарру и храмам и выполняю все остальные повинности по обустройству города и каналов, после чего отправил обе с гонцом в канцелярию Набунаида. Там ее приняли с радостью. Между канцеляриями соправителей идет жестокая схватка не на жизнь, а на смерть, поэтому пользуются любым удобным случаем кинуть во врага каменюку.

Само собой, никаких организационных выводов не последовало, но ни Гедеон, ни кто-либо другой из свиты Белшаррушура ко мне больше не заявлялся. А то я уже начал паковать самое ценное барахлишко, чтобы свалить с Лале и детьми на время из Вавилона, оставив дом на тещу и шурина. Собирался перебраться в Мидию, оставить семью в каком-нибудь городе, а самому примкнуть к армии Куруша, который, как ходили слухи и обещали предсказатели разных мастей, овладевшие азами составления гороскопов, собирался в поход на Вавилонскую империю. Угадать, что такое случится, не так уж и сложно. В берлоге под названием Передняя Азия осталось всего два медведя. Рано или поздно один из них должен умереть.

Я успел посеять репу в междурядьях на виноградниках и арбузы и дыни в садах, скосить пшеницу на маленьком поле, которой хватит с избытком моей семье на год, а когда запахивал его, чтобы посадить чечевицу, пришло известие, что Куруш вторгся в Вавилонскую империю. Еще через неделю до столицы добралось второе: Гадатес, рабмаг провинции Гутия, перешел на сторону врага. Крысы побежали с тонущего корабля. Затем мидийская армия застряла, ожидая, когда закончится весеннее половодье и подсохнет земля. Грабили провинции на левом берегу Тигра, расположенные выше уровня воды, смещаясь в сторону Персидского залива.

В Вавилоне жизнь продолжалась своим чередом, будто нет никакой войны. Точнее, бо́льшая часть граждан, которая относила себя к вавилонянам, не напрягались и не переживали, а меньшая, халдеи всех национальностей, суетились чрезмерно. По городу распространялись противоречивые предсказания. Одни пророки обещали победу армии Набунаида, другие — Куруша, но едины были в том, что Вавилон не пострадает, кроме некоторых жителей, список которых у каждого был свой. Мне по секрету сообщили, что в одном есть и мое имя, чем рассмешили. Предполагаю, что именно этот список составили жрецы храма богини Иштар, чтобы отомстить мне за свои глупые действия. Урожай зерновых у них был хуже, чем у моих соседей, не говоря уже о тех, которые на их полях собирал я.

В начале месяца симану (май-июнь), когда посохла земля на берегах Тигра, армия под командованием шарра Набунаида отправилась к Лагашу, к которому по донесению разведки приближался Куруш. Впрочем, та же разведка сообщала, что врага видели возле Урука и Ларсы. Скорее всего, это были небольшие конные отряды, отправленные за провизией и рабами, потому что купцы, вернувшиеся из тех краев, утверждали, что основные силы мидийцев еще не переправились через реку Тигр. К вавилонской или, как ее называли горожане, халдейской армии добровольцев примкнуло мало. В основном это были «понаехавшие» из деревень и маленьких городков. Для них война — это шанс разбогатеть. Снял доспехи с одного убитого врага — есть дом в Вавилоне, со второго — участок земли или оборудование для мастерской и пара рабов, которые будут там трудиться. Впрочем, такое возможно только в случае победы, а при проигрыше много шансов погибнуть или самому стать рабом. Защищать город остался Белшаррушур, над воинскими талантами которого не смеялись только ленивые. Указы, изданные в последний год Набунаидом, тут же перестали выполнять, а чиновники из партии халдеев, начавшие вести себя очень скромно, не замечали этого.

Прошел месяц, прошло два, начался третий, а ни одного крупного сражения так и не случилось. Были только стычки небольших отрядов, которые приезжали в какую-нибудь деревню с одинаковой целью, но с разных сторон. Одни утверждали, что Куруш уклоняется от генерального сражения, изматывает врага, другие — что Набунаид делает то же самое, третьи — что оба не хотят ставить все на одну карту. Я предположил, что до Вавилона в этом году мидийцы не доберутся, поэтому, собрав первый урожай репы, посеял ее во второй раз. Цены на продукты стремительно росли. Несмотря на предсказания, что с Вавилоном ничего не случится, многие запасались продуктами долгого хранения на случай продолжительной осады. Я подготовку к ней давно уже провел. При умеренном потреблении сложенного в кладовых и погребах должно хватить людям и животным на пару лет.

Как-то возвращаюсь я с деловой встречи. Договорился о продаже сена из люцерны, скошенной два дня назад. Дома меня ждал Белшун, мой бывший командир, а потом просто сослуживец в мидийской армии. Он раньше наведывался ко мне, поэтому его угостили вином, чтобы не скучал. К моему приходу Белшуна порядком разобрало. Не приучен он к крепкому вину.

Наверное, поэтому начал без маневров:

— Тебя хочет видеть один очень важный человек.

— Кто именно? — спросил я, потому что сено к корове не ходит, и надо было выяснить, кто из нас кто.

— Набуаххеиддин, — ответил сослуживец.

У этого человека я купил дом, в котором живу. В Вавилоне он считается самым богатым, причем, в отличие от еще нескольких человек, не только им самим. Из-за ерунды беспокоить не будет.

По пути я спросил у Белшуна:

— Чем сейчас занимаешься?

— Служу командиром охраны на воротах бога Сина, — проинформировал он.

— Доходное место? — поинтересовался я, потому что еще ни одному правителю империи не удалось справиться с поборами на входе в город.

— Не очень, — признался мой бывший командир. — Рядом ворота богини Иштар. Все стараются через них зайти.

Как догадываюсь, там обдирают меньше, берут на обороте.

Трехэтажный дом Набуаххеиддина занимал целый квартал в восточной части города на улице бога Мардука. Точнее, вавилонский север (ильта-ну) соответствовал будущему северо-северо-западу, юг (шуту) — юго-юго-востоку, запад (амурру) — юго-западу-западу, а восток (шаду) — северо-востоку-востоку. На входе два охранника играли в кости трехгранными пирамидками под щелбаны. Когда мы зашли, один как раз огребал. Моего спутника они знали, поэтому пропустили без вопросов и проверки. У многих богачей могут обыскать перед тем, как впустить в дом. Оружие, включая длинный нож, и даже посох надо сдавать охране. Внутри четыре двора: ближние меньше, дальние больше. Набуаххеиддин жил в корпусе, разделявшем последние, в которых были сады с большими прудами. По воде между круглыми листьями кувшинок плавали маленькие уточки неизвестной мне породы с белой головой и передней частью шеи, спиной цвета зеленый металлик и красновато-коричневыми перьями на брюхе. Людей не боялись и не пробовали улететь. Возможно, маховые крылья подрезаны.

Хозяин принял нас в помещении, расположенном в глубине первого этажа и освещенном единственной масляной лампой с надраенным бронзовым отражателем, которая давала света, как три таких без него. Там было намного прохладнее, чем на улице, и мое тело сразу покрылось потом. Набуаххеиддин, облаченный лишь в голубую тунику из льна, сидел на низком широком кресле, опустив ноги в бронзовый таз с водой. Их мыла смазливенькая юная рабыня, тонкая и гибкая. Я сразу представил ее в постели с тучным стариком. Контрастное зрелище.

— Я так и подумал, что это ты, — произнес Набуаххеиддин после обмена приветствиями. — Никто другой не смог бы так быстро разбогатеть, не взяв у меня кредит.

После чего показал нам жестами на два табурета с мягкими темно-синими подушками: присаживайтесь.

— Надеюсь, ты позвал меня не для того, чтобы похвалить? — шутливо поинтересовался я.

— И для этого тоже, — улыбнувшись, произнес он и легонько шлепнул рабыню по темечку: «Свали». Когда она торопливо покинула помещение, продолжил: — Белшун сказал, что у тебя хорошие отношения с умманманда («орды неизвестно откуда»).

Так вавилоняне называют все, по их мнению, дикие народы, включая мидийцев и персов.

— Я воевал на их стороне. Один раз пообщался с правителем Курушем, — сообщил я,

— Что скажешь о нем? — полюбопытствовал Набуаххеиддин.

— Некультурен, необразован, неприхотлив и ненастойчив, но последнее компенсируется волевыми советниками, которыми окружил себя, — коротко охарактеризовал я правителя Мидийской империи.

— Как ты думаешь, с ним и его советниками можно договориться? — задал вопрос хозяин дома.

— Если интересы будут совпадать, то запросто, — ответил я.

— Он сдержит слово? — спросил Набуаххеиддин.

— Скорее да, чем нет, — произнес я. — Его, как догадываюсь, не интересуют богатство, власть. Всего этого у него уже больше, чем нужно. Он идет на поводу у своих советников, которым всё мало, никак не утолят свою жадность.

— Ее никто не может утолить, — ухмыльнувшись, изрек он.

— Не соглашусь с тобой, — выпендрился я.

— Мы с тобой исключение! — улыбнувшись радостно, выпендрился и он и поинтересовался: — Как Куруш относится к чужим богам?

— Ему без разницы, кто, кому и как поклоняется, лишь бы исправно платили дань и не бунтовали. После того, как его изберут шарром Вавилонии, Куруш уедет в свою Парсуашу и забудет, где мы находимся, — заверил я, поняв, зачем мой собеседник завел этот разговор.

— Нам нужен человек, который сообщил бы Курушу, что граждане Вавилона готовы перейти под его руку, избрать своим правителем. Мы впустим его в город при условии, что не будет грабежей и убийств, кроме Набунаида, Белшаррушура и их сторонников, — тихо молвил хозяин дома.

Насколько я знаю, Белшаррушур подружился с Набуаххеиддином еще в те времена, когда был всего лишь одним из претендентов на престол, причем не первым в очереди. Потом он неожиданно возвысился, и друг, благодаря этому, стремительно разбогател. Видимо, дружбе пришел конец, потому что успешный бизнес не терпит ничего личного.

— Он у вас есть, — так же тихо произнес я.

У меня свои счеты с Белшаррушуром.

Родным я сказал, что отправляюсь в Дамаск за нужными мне рудами, и даже проехал вместе с купеческим караваном до Сиппара. Там присоединился к другому, идущему через Акшак в Ашшур. По пути нам часто встречались люди, уходившие вглубь империи, спасаясь от мидийской армии, которая, по их словам, была уже на правом берегу реки Тигр. Где находится халдейская армия во главе в Набунаидом, понятия не имели.

Все ворота Акшака были закрыты. Как нам крикнули с крепостных стен, рядом с городом шляются отряды мидийцев, грабят всех подряд. Купеческий караван передумал останавливаться на ночевку, потопал дальше на север. Я отделился от них, направился на юг вдоль берега реки Тигр. В доспехах было жарковато ехать, но они приметные. Многие мидийские воины с удивлением разглядывали их, пытаясь понять, из чего изготовлены. Я говорил, что приобрел их у финикийцев, которые привезли из-за моря, но не говорили, откуда именно, что это специально обработанная кожа, но понятия не имею, чья и чем именно. Мол, мастера держат это в тайне. Такое поведение ремесленников было в духе времени. Проболтаешься — и останешься без хорошего дохода.

Первый мидийский отряд я увидел в деревне, обнесенной высоким земляным валом от наводнений, на холме рядом с рекой. Здесь все еще высокие паводки, и система каналов позволяет собирать круглый год хорошие урожаи. Возле распахнутых ворот в вале с внешней стороны стоял на стреме всадник. Меня увидел издалека и подозвал пару сослуживцев, когда нас разделяло метров двести. Втроем молча смотрели на меня, пытаясь понять, кто я такой и почему езжу один? По нынешним временам это непростительная неосторожность, если не сказать грубее.

Подъехав к ним, я поздоровался на фарси, спросил:

— Где мне найти Куруша? — и произнес формулировку, обозначающую, что у меня по важное государственное дело: — Слово в моих устах. Проводите меня к шахиншаху.

— Подожди, скоро закончим и отправимся вместе, — предложил один из них и уехал вглубь деревни.

Вскоре оттуда к воротам выехал сатапатиш, с которым мы пересекались во время похода в Систан.

— Решил присоединиться к нам? — поинтересовался он.

— Да, — подтвердил я.

— Присоединяйся к нашему байварабам. Им командует Угбару. Говорил, что это ты замолвил за него словечко шахиншаху. Так что должность харазапатиша у тебя в кармане, — подсказал сатапатиш.

Видимо, Куруш владеет телепатией, потому что я ничего не говорил ему насчет Угбару.

— Твои слова да богам в уши! — шутливо пожелал я.

— Да, их помощь не помешает, — на полном серьезе произнес он.

Закончив ограбление деревни, сатабам поехала на юг по грунтовой дороге, которая шла вдоль берега реки Тигр, изгибаясь вместе с ней. Одна половина под командованием пасчасатапатиша скакала впереди. За ней шли пленники и волы, запряженные в арбы, в которых везли награбленное. Вторая половина под командованием сатапатиша замыкала шествие, готовая отразить нападение преследователей, ежели таковые найдутся. Не свезло, доехали до лагеря мидийской армии без происшествий.

Сперва я повидался с Угбару, который обнял меня, как родного брата.

— Шахиншах прислушался к твоим словам! Я теперь байварапатиш! — первым делом похвастался он и пообещал: — Попрошу Куруша, чтобы назначил тебя ко мне пасчабайварапатишем (командиром пяти тысяч воинов). Если не получится, назначу хазарапатишем.

— Можешь это сделать прямо сейчас. Мне надо поговорить с шахиншахом. Проводи меня, — попросил я.

Есть, конечно, и недостатки в том, что ты очень приметен, не забывают, но и плюсов хватает. Охрана третьей линии запомнила меня, поэтому попросила отдать им кинжал на хранение, но обыскивать не стали. Из-за таких мелочей и гибнут правители. Перед вторым кольцом мы подождали, когда выйдет секретарь, выслушает, кто и зачем хочет увидеть Куруша, доложит обо мне и минут через пять пригласит зайти в новый большой шатер из трехслойной плотной ткани вишневого цвета, на боках которого по кругу вышиты золотыми нитками фаравахары — главные символы зороастризма. Это солнце с крыльями и хвостом, а сверху человеческий образ, повернутый влево — Фраваши, благой дух, включающий в себя прошлое, настоящее и будущее и присутствующий во всяком живом существе.

Шахиншах опять ел мед, зачерпывая пальцем из золотой чаши. Наверное, общаться со мной без подслащения ему невмоготу.

— С каким известием ты прибыл, вавилонянин? — задал он вопрос и громко обсмоктал палец.

— Меня прислали влиятельные жители Вавилона с пожеланием перейти под твою руку, если не будешь навязывать им своих богов, — сообщил я.

— Мне плевать, каких богов они почитают! — честно признался Куруш. — Меня интересует, как они это сделают? Я уже несколько месяцев гоняюсь за их шахом, никак не могу поймать, но как только махну на него рукой, идет за мной. Вдруг меня специально заманивают в ловушку, чтобы ударить с двух сторон?

— Для этого тебе не обязательно идти в Вавилон всей армией. Пошли байварабам под командованием Угбару. Если пообещаешь не убивать и не грабить жителей, ее впустят в город. Убьете Белшаррушура и его сторонников, а к ним нас проведут — и Вавилония твоя. Набунаид станет правителем без страны и сам пойдет к столице, чтобы вернуть ее. Там по нему и ударим с двух сторон, — дал я расширенный ответ.

— Ты уверен, что меня не обманут? — спросил он, глядя мне в глаза и возюкая указательный палец в золотой чаше с медом.

— Уверен, — сказал я. — Вавилоняне ненавидят Набунаида за то, что попробовал навязать им других богов. Почти все, кто поддерживает его, ушли с ним. Если ты не повторишь его ошибку, они станут твоими верными подданными.

Не стал ему говорить, что верный вавилонянин — это оксюморон. Со временем сам узнает.

— Ладно, сегодня на пиру обсудим этот вопрос, а завтра примем решение, — согласился Куруш.

Персы важные планы обсуждают дважды, пьяными и трезвыми. Если в обоих состояниях получает одобрение, принимают. Русские в этом отношении действуют оперативнее. Да и какие могут быть осуждения с жуткого бодуна⁈

Навуходоносор Второй много чего успел построить. Деньги на это награбил во время бесчисленных войн. Одним из таких сооружений была так называемая Мидийская стена. Ее возвели в том месте, где минимальное расстояние между реками Тигр и Евфрат. Это высоченный вал, поверх которого стена из камня-сырца. Общая длина около десяти беру (сто восемь километров). Возле каналов, которые делят ее на отрезки и возле которых проложены дороги для наземного транспорта, сооружены небольшие крепости. По идее должна защищать от вторжений кочевников, точнее, на какое-то время задержать их, пока соберется и подойдет армия из Вавилона.

Байварабам под командованием Угбару, в котором около семи с половиной тысяч воинов, обогнул Мидийскую стену с севера и, так сказать, вышел на оперативный простор. Остановить нас некому. Вавилонская армия под командованием Набунаида болтается где-то на юге, морально готовясь к сражению с мидийской под командованием Куруша. Если для последнего проигрыш будет тяжел, то для первого — смертелен.

Двумя быстрыми переходами мы добрались до Сиппара. Здесь уже знали о нашем приближении и, как догадываюсь, были в курсе, куда и зачем направляемся. Этот город всегда был в зоне неофициального влияния вавилонских элит, финансовых и жреческих, но не военных. По старой доброй традиции Сиппар сдался без боя. С прибывшими послами байварапатиш Угбару, используя меня в роли переводчика и советника, быстро договорился, что мы ночуем на пустыре неподалеку от города, в него не входим, разве что небольшими группами и без оружия, не грабим и не убиваем, а утром отправляемся дальше, на Вавилон. За это нам ежедневно до захвата столицы будут поставлять снабжение: муку, бобы, оливковое масло, вяленые рыбу и мясо и фураж.

Еще два перехода — и наш корпус встал севернее Вавилона возле третьей стены неподалеку от Северного или, как его чаще называли, Летнего дворца шарра и ворот, от которых начиналась дорога на город Бит-Хаббан, в честь которого и получили имя, а в обратную сторону вела ко второй и первой стенам, к воротам в них богини Иштар и бога Сина. Последние охранял отряд под командованием моего старого знакомого Белшуна.

На крепостную стену вышли воины. Было их не очень много. Настроены не воинственно, ведут себя скромно. Не думаю, что они в теме, но, так сказать, общий посыл знают. На надвратной башне Бит-хаббанских ворот появилась представительная делегация людей в дорогих, ярких нарядах. Я находился далеко от них и против солнца, не мог разглядеть, но предполагаю, что это был Белшаррушур со свитой. Что-то они нам покричали, наверное, оскорбления, судя по сопроводительным жестам, и убыли. Уверены, что одна неполная байварабам им не страшна. Скорее всего, уже послали гонцов к Набунаиду с сообщением о нашем появлении. Через несколько дней он прибудет с армией и быстренько прогонит обнаглевших ариев, извечных врагов культурных и образованных семитов.

Движуха началась сразу после захода солнца. Когда еще было светло, открылись ворота, и через ров шириной метров двенадцать был перекинут деревянный мост. По нему на нашу сторону переправилась группа из пяти всадников. К ним подъехал я в сопровождении четырех воинов. Шлем снял, чтобы сразу опознали.

Делегацию с той стороны возглавлял Белшуна. Не знаю, сколько ему пообещали жрецы за эту операцию, но улыбался на десять манну золота, не меньше.

— Заждались вас! — признался он.

— Сам понимаешь, дело очень рискованное, не сразу поверили, — объяснил я.

— Да, я бы тоже не сразу поверил в такое счастье! — радостно согласился Белшуна. — Когда стемнеет, начнем движение. Лошадей оставьте здесь, а то много шума будет. Как управимся, заедут все.

— Меня не искали? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил он, сильно понизив мое самомнение, а то возомнил себя Усамой бен Ладеном.

Приближалось полнолуние, поэтому спутник Земли появился сразу после захода солнца. Светил ярко, видно было, как днем. Мы — полная хазарабам тяжелых пехотинцев, во главе которой восемь всадников — двигались, не скрываясь, плотным, но свободным строем, как сейчас перемещаются вавилонские подразделения. Возле храма бога Сина повернули налево к воротам, названным в честь него. С крепостной стены замка у ворот богини Иштар нас окликнули, поинтересовавшись, кто и куда идет? Это был самый опасный момент. Если это ловушка, то именно здесь нас удобнее всего перебить.

Белшуна назвался и проинформировал:

— Возвращаю подкрепление в казарму. Оно там пока не нужно. Слишком мало прискакало умманманда.

Его опознали по голосу, больше ничего не спросили.

Я выдохнул облегченно. Все равно бы вырвался, ускакал на коне, а потом перебрался через стену, но подвел бы тех, кто пришел сюда со мной. Шахиншах Куруш уж точно счел бы меня засланным казачком. При этом моих близких ограбили и покарали бы его враги, и мне пришлось бы начинать с нуля на новом месте, где никто не знает.

Ворота бога Сина были открыты. В карауле стояли люди Белшуна, который переговорил с ними, приказал не закрывать ворота и не убирать подъемный мост, что бы ни случилось. Я оставил им в помощь две сотни мидийцев.

После чего с остальными отправились дальше по улицам к Южному дворцу, расположенному рядом с воротами богини Иштар. Там сейчас обитает Белшаррушур. На улицах было пусто, даже кошек не видно. Такое впечатление, что все живые существа в городе, за исключением халдеев разных национальностей, знают, что этой ночью лучше не высовываться.

Ворота в Южный дворец, высокие, арочные, двустворчатые, сколоченные из толстых дубовых брусьев и обитые железными листами, были закрыты. На верхней площадке надвратной башни стояли воины с факелом, причем держали его высоко, то есть не подсвечивая себе, а освещая себя, чтобы были заметны издалека.

— Вавилон, — тихо сказал им Белшуна.

— Бог Мардук, — послышалось сверху.

Через несколько минут по ту сторону ворот послышались звуки перемещаемых запоров, после чего створки распахнулись. К нам вышел мужчина с окладистой темной бородой и железным островерхим шлемом с золотым овалом спереди, какой положен рабмагу уровня не ниже начальника гарнизона замка. Чешуйчатый доспех на нем был с позолоченными или надраенными бронзовыми пластинами через одну с железными, покрытыми черным лаком. Днем такие смотрятся просто шикарно. Он опознал Белшуна и, с удивлением, меня, хотя не помню, где и когда мы пересекались. Может быть, просто запомнил, как слишком не похожего на аборигенов.

— Они сейчас пируют. Там почти все, — сообщил он нам и потребовал: — Идите за мной, но только тихо, не разговаривать. Охрана предупреждена, мешать не будет.

Я перевел его слова мидийским воинам, уточнив, чтобы не нападали первыми на вооруженных людей. Нас интересуют только те, кто в зале для пиров. Их надо убить всех и забрать очень богатые трофеи. С этой задачей справится и половина отряда, поэтому вторую отправил под командованием Белшуна к воротам богини Иштар, чтобы разогнать охрану, открыть их и впустить в город главные наши силы.

Входной тоннель был короткий и без эха. Такое впечатление, что в магазине недодали сдачу. Не оказалось на территории и висячих садов, какие были в Ниневии во дворце шарра Синаххериба. Историки наплели, что такие же были в Вавилоне при Навуходоносоре Втором. По приезде сюда я в один из первых дней обошел весь город, но ничего подобного не нашел, и все, у кого спрашивал, отвечали, что ни слухом, ни духом о таком чуде. В Южный дворец, главный, я, само собой не заглядывал — рылом в то время не вышел — и надеялся, что может быть они здесь. Не обнаружил и еще раз счел себя обманутым.

Оттягивался Белшаррушур сотоварищи в отдельном корпусе, предназначенном для пиров. Это было каменное здание с куполом высотой с двухэтажное и с широким крыльцом в три ступени из светлого мрамора. Внутрь вела высокая двустворчатая дверь, обитая бронзовыми накладками в виде цветов и листьев на изогнутых стеблях. Шесть охранников, по три с каждой стороны от нее, увидев мужчину в шлеме с золотым овалом, который шел впереди с горящим факелом в руке, тут же молча растворились в темноте. Вслед за ними последовали еще четверо, которые стояли на посту в первом небольшом помещении возле одностворчатой двери, тоже украшенной бронзовыми накладками.

Проводник вернулся на крыльцо, встал справа от двери и, сделав пригласительный жест левой рукой, пригласил:

— Заходите, они все там.

Зал для пиров был огромен по нынешним меркам. В нем поместились бы несколько моих сдвоенных домов. Пирующие, человек пятьсот, сидели за столами, размещенными в несколько рядов, напоминая школьников за партами, а на возвышении полулежал на чем-то типа короткого дивана «преподаватель» Белшаррушур и на чем-то типа широких кресел — четверо ассистентов, по два с каждой стороны, его фавориты, наверное. Столы буквально ломились от яств, находившихся в серебряной и золотой посуде, не самой легкой. Между столами расхаживали рабы с подносами, на которых была всяческая еда, и кувшинами, наполненными вином и финиковой или ячменной сикерой. Точнее, делали они все это до того, как внутрь через сравнительно узкую дверь начали забегать воины-мидийцы. Неоднократно битые рабы первыми сообразили, что сейчас будет, и тут же разбежались. До пировавших дошло намного позже и не только потому, что большая их часть сидела спиной к входу. Слишком пьяны были.

Я сразу побежал к возвышению, короткими секущими ударами убивая сидевших за столами с краю. Пировавшие все еще не понимали, что происходит, несмотря на предсмертные крики сидевших рядом. Я успел выскочить на возвышение, когда ближний ко мне длиннобородый мужчина в бордовой тунике, обтягивающей округлое пузо, как у беременной женщины, схватил со стола круглое серебряное блюдо, с которого свалились куски мяса, и попробовал им закрыться, как щитом, причем держал на уровне головы. Видимо, считал, если он меня не видит, то и я его. Воткнул ему острие сабли в округлое пузо, которое оказалось удивительно мягким, клинок влез сантиметров на тридцать. Следующим ударом снес у следующего верхнюю часть головы, которая шлепнулась, издав чмякающий звук, на золотую чашу с мутным напитком, накрыв ее. Перед выпрямившимся в полный рост Белшаррушуром, облаченным в пурпурную тунику, я остановился.

Глядя на меня расширенными черными зрачками, он визгливо закричал:

— Ты знаешь, кто я такой⁈

— Знаю, — спокойно ответил я и косым ударом развалил его туловище на две части от правой ключицы до левого бока.

Верхняя часть как бы съехала, упав на стол и забрызгав все кровью. Лицо было повернуто вверх, и мне показалось, что Белшаррушур еще жив, что он все видит и не понимает, что произошло. Интересно, ему больно или уже нет? Нижняя часть тела еще пару секунд постояла, а потом как бы села на короткий диван, на самый краешек, не удержалась и завалилась на пол, застеленный красно-зеленым ковром.

Еще один удар — и сотрапезник Белшаррушура, сидевший слева от него и с кумарной ухмылкой наблюдавший за избиением пирующих, остался без головы, которая прокатилась, подпрыгивая по столу и упала на край пьедестала, а потом на пол у столов для пирующих более низкого ранга. Четвертый холуй куда-то исчез.

Поскольку избиение безоружных подходило к концу, я вернулся к тому, что всего несколько минут назад считалось соправителем Вавилонской империи, выдернул из ушей длинные золотые серьги с сердоликами, снял с рук по два широких решетчатых золотых браслета и еще пару массивных с ног. На последних были расположены по кругу в верхнем ряду овальные сердолики, а в нижнем — лазуриты. С пальцев обеих рук снял пять толстых перстней: четыре с красно-коричнево-желтым нильским камнем, как здесь называют египетскую яшму, и пятый — печатка с львом и именем владельца, Лев оказался плюшевым.

Как рассказал Белшуна, караула возле ворот богини Иштар не было. Его предупреждали, что с ними поработают жрецы, но результат переговоров не знал, поэтому обрадовался. Ворота открыли, опустили подъемный мост. На одной из башен развели яркий костер, чтобы был виден на третьей городской стене. Небольшой отряд вышел к развилке у храма бога Сина, чтобы показать кратчайший путь в город. Сопротивление собрался было оказать гарнизон замка возле ворот богини Иштар, но, когда им сообщили, что Белшаррушур убит, передумали. Заперлись и просидели тихо до рассвета. Возможно, еще кто-то погеройствовал бы, дураков всегда хватает, но узнали о смене власти утром, когда на улицах были смешанные патрули из мидийских и вавилонских воинов, и все горожане уже знали, что произошел государственный переворот.

До прибытия большей части байварабам в Старом городе была своя движуха. Неизвестные отряды врывались в дома сторонников Набунаида, убивали жильцов и уносили все ценное. Кто это был, осталось невыясненным. Поговаривали, что, судя по организации, действовали боевые дружины храмов. У них есть свои армии так называемых сторожей и охранников, набранных из рабов. Вернули себе все, что потеряли из-за действий Набунаида.

Утром я съездил домой, оставил коня в конюшне и сложил добычу в сундук. Кроме снятого с Белшаррушура и его ближних холуев, мне досталась доля от дорогой и большой посуды, которую не заныкаешь втихаря. По соотношению риска, затраченного времени и полученной выгоды это была одна из самых удачных операций за все мои жизни.

На обратном пути в Южный дворец, где был штаб байварабам, я сделал крюк, посетив дом Набуаххеиддина. Старик принял меня в той же комнате. На этот раз он лежал на топчане, и юная гибкая рабыня делала массаж тонкими пальчиками, глубоко погружая их в толстое, рыхлое, складчатое тело хозяина. Выражение лица у самого богатого вавилонянина было, как у нажравшегося крокодила, выползшего на речной берег, залитый солнечным светом.

— В Южном дворце погиб твой сын Иддинмардук. Прими мои соболезнования! — сказал я и добавил, перекладывая вину и на него: — Если бы знал, что он там, защитил бы, но ты не предупредил

— Я говорил этому дураку, чтобы не ходил туда. Он меня не послушал, — спокойно, будто речь шла не о сыне, сообщил Набуаххеиддин.

Вполне возможно, что Иддинмардук был в детстве усыновлен или зачат другим человеком. В Вавилоне такое часто практикуется. Так что его смерть не такое уж и печальное событие для «отца».

— Как ты думаешь, Куруш останется в Вавилоне или вернется в Мидию? — спросил Набуаххеиддин.

— Конечно, отправится в Мидию, — уверенно заявил я. — Он считает наш город гнездом разврата.

— Умманманда, — коротко охарактеризовал Набуаххеиддин шахиншаха. — Пусть сидит в своей занюханной Экбатане.

— Он уже строит новую столицу Пашрагаду на своей родине, — подсказал я.

Побываю в этом городе в составе македонской армии, посмотрю на мавзолей Кира Великого, как его будут называть греки. Александр Македонский назначит смотрящего за ней, выделит деньги на ремонт. Пока будет в Индии, мавзолей разграбят. По его приказу грабителей найдут и казнят. Выяснится, что брать там нечего было, кроме истлевшей одежды. Александр Македонский подивится скромности великого правителя и скажет, чтобы его самого похоронили так же. Желание это в меру своих мечтаний выполнят усердные дураки.

— Она дальше от Вавилона, чем нынешняя? — поинтересовался богач.

— Намного, — ответил я.

— Тогда еще лучше, — сделал он вывод и перешел к другому вопросу: — Он назначит нам своего белпахати (начальника провинции), рядом с которым должен быть надежный вавилонянин. Я помогу тебе занять это место.

— Спасибо, но нет! — не задумываясь, отказался я и объяснил: — Как и ты, предпочитаю управлять из тени.

Набуаххеиддин растянул пухлые синевато-черные губы в ухмылке и произнес иронично:

— У меня еще были сомнения, действительно ли ты умен? Ты их развеял. Ладно, найду кого-нибудь поглупее.

В помещение зашел пожилой раб с не выбритой, как положено, наполовину головой, видимо, пользуется особым доверием хозяина, и произнес, поклонившись:

— Прости, что побеспокоил, к тебе гонец со срочным известием.

— Впусти, — разрешил хозяин.

Гонцу было лет восемнадцать. Бородка коротенькая и жиденькая, но за ней старательно ухаживают. Одет в небеленую тунику и кожаные штаны. Судя по тому, как сильно вонял лошадиным по́том, скакал верхом несколько часов.

Низко поклонившись, гонец радостно и громко оповестил:

— Я летел к тебе, как птица, мой господин, чтобы принести важную весть: два дня назад Куруш разбил армию Набунаида! Погибло очень много халдеев!

— Молодец, — спокойным тоном похвалил Набуаххеиддин и приказал рабу: — Выдай ему манну серебра.

— Благодарю, мой господин! Ты самый великий и щедрый из людей! — кланяясь и отступая задом, произнес гонец.

Заметив, что я с усмешкой наблюдаю за прогибами принесшего благую весть, Набуаххеиддин смиренно произнес:

— Это обязательное приложение к богатству, никуда не денешься.

Шахиншах Куруш прибыл в Вавилон через два дня. Вместе с ним пришла всего одна байварабам всадников, не считая двух хазарабан личной охраны. Расположился в Летнем дворце между второй и третьей городскими стенами. К нему тут же вереницей потянулись знатные и богатые вавилоняне, чтобы засвидетельствовать свое почтение, поклясться в верности до гроба. Многие произносили эту клятву десятки раз, дело привычное.

Меня принял без очереди. На этот раз он не медом баловался, а пил финиковую сикеру из серебряного кубка с барельефами в виде летящих орлов. И то, и другое — подарки вавилонян. Рядом с ним восседал с таким же кубком двадцативосьмилетний сын Камбуджия — худощавый юноша с тонким лицом, больше похожий на поэта-декадента, чем на будущего правителя. Он страдает эпилепсией, поэтому отец держит сына подальше от сражений.

Я тоже пришел с подарком — пятилитровым кувшином вина.

— Зная твою любовь к сладкому, принес это вино. Оно с моего виноградника, изготовлено под моим присмотром, — сообщил я и откупорил сосуд.

Помещение наполнилось ярким вкусным ароматом. Даже пара охранников, туповатых громоздких персов из глубинки, пошевелили мясистыми ноздрями.

— Налей-ка мне! — заинтригованно потребовал правитель Мидийской империи и протянул свой кубок.

— Сейчас сам попробую, чтобы убедиться, что не отравлено, — сказал я и приказал рабу: — Подай чистую чашу.

— Я тебе доверяю! — произнес Куруш.

— Не сомневаюсь в этом, мой шахиншах, и не подведу тебя, но мы в Вавилоне, а здесь надо быть очень осторожным, — предупредил я.

— Правильно! Мне и другие говорили, что людишки здесь гнилые! — согласился он.

Я налил себе в принесенную рабом серебряную чашу, из которой правитель Мидии ест мед, показалось даже, что следы его пальцев остались на стенках, выпил большим глотком, скривился:

— Очень сладкое! Развожу его водой напополам.

После чего наполнил кубки Курушу и Камбуджии. Первым отглотнул отец и восхищенно охнул. Следом то же самое проделал сын.

— Не надо разводить! Самое то! — восторженно похвалил старший, а младший покивал.

Я передал кувшин рабам, чтобы дальше наполняли их кубки, и, повинуясь жесту правителя, сел на пуфик с темно-синей мягкой подушкой, набитой пером.

— Отныне ты будешь поставщиком вина для меня, — принял решение Куруш.

— Я отдам, сколько есть, но у меня маленький виноградник. Получаемого с него вина хватит тебе всего на несколько дней. Да и везти его отсюда в Парсуашу далеко, по пути скиснет, — проинформировал я.

— А я удивлялся, почему мне все время привозят кислятину, а не такое вкусное вино⁈ — сознался он. — Значит, будешь угощать меня, когда приеду в Вавилон. Я прикажу, чтобы тебе выделили землю под большой виноградник.

— Первое вино будет только через шесть лет после посадки лозы, — предупредил я.

— Я собираюсь жить долго! — хвастливо произнес шахиншах.

Типичное заблуждение дорвавшихся до неограниченной власти. У них появляется уверенность, что время и законы природы тоже будут выполнять их приказы.

— Вавилоняне предложили мне или моему сыну стать шахом, — поделился он. — Что скажешь?

— Надо соглашаться. Пусть станет твой сын. Иначе они найдут кого-нибудь другого, и этот человек в один прекрасный момент решит, что он может быть самостоятельным правителем, и придется захватывать Вавилон еще раз, — ответил я.

— Тогда моему сыну придется сидеть здесь все время, а это может ему повредить, — возразил Куруш.

— Не обязательно. Камбуджия должен пробыть здесь до праздника Хагмук, когда его изберут правителем, и еще немного, сколько пожелает, а потом может много лет не появляться, как делал Набунаид. Для избрания нового правителя нужно в этот день присутствие старого или его смерть, — проинформировал я и подробно объяснил, как происходит ритуал.

— Как у них все сложно! — воскликнул шахиншах. — Неудивительно, что их царство стало таким слабым!

— Вавилон — это царство в царстве. Он живет по своим законам, вырываясь из рук слабого, переходя на сторону сильного и предавая всех, когда это можно сделать безнаказанно. За ним нужен глаз да глаз, — поделился я.

— Вот я и хотел поговорить с тобой об этом. Я оставлю здесь главным командиром Угбару. Он смел и верен, но не силен в вавилонском коварстве. Будешь его помощником, — предложил Куруш.

— Это для меня большая честь, но я не люблю управлять чиновниками, влезать в их склоки. Мне больше нравится быть свободным, чтобы в любой момент мог присоединиться к твоей армии и отправиться в поход, — мягко отказался я. — Зато у меня есть шурин Дараб, арий по национальности. Он в детстве с матерью и сестрой попал в плен к Набунаиду, был привезен в Вавилон. Я купил их. Сестра стала моей женой, родила мне сына и дочь, а ему я дал прекрасное образование, как юноше из богатой вавилонской семьи. Он умен, знает местных и недолюбливает их, как всякий арий, так что будет хорошим помощником Угбару. Если вдруг возникнут слишком сложные для них вопросы, присоединюсь я.

— Я должен как-нибудь наградить тебя, — стоял на своем шахиншах.

— Назначь меня персом, — попросил я.

Он улыбнулся и махнул рукой:

— Ты и так перс!

О кандидате, которого Набуаххеиддин пытался протолкнуть на это место через меня, даже не заикнулся. Самому богатому вавилонянину скажу, что его протеже отмели сразу и без объяснений. Умманманда — что с них возьмешь⁈ Шахиншаху Курушу тоже незачем знать, что я веду собственную игру, что на этом посту мне нужен человек, который будет блюсти мои интересы, а не мидийской или вавилонской верхушки.

Набунаид сам приехал в Вавилон и сдался на милость правителю Мидийской империи. После поражения он отсиживался в Борсиппе. Когда враги заняли столицу, понял, что сопротивляться дальше бессмысленно, и прибыл со склоненной головой. Как ни странно, Куруш не убил его, а отправил руководить провинцией Кармания в юго-восточном углу империи. Там проживали арии, которые уж точно не пойдут воевать под знаменами вавилонянина. Мне подумалось, что это назначение — именно то, о чем мечтал Набунаид. Тихое место вдали от дворцовых интриг, похожее на оазис Тейма, где он провел много лет. Что еще надо, чтобы спокойно дождаться смерти⁈

Земельные наделы Набунаида и его приемного сына Белшаррушура были конфискованы новой властью. Из них три финиковых сада были подарены Угбару, два поля под виноградники — мне и одно по моей просьбе — Дарабу, как помощнику белпахати. Остальные получили хазарапатиши из байварабамы, захватившей Вавилон. Их накрепко привязали к этому городу.

На полях моих и шурина был проведен весь комплекс оздоровительных и подготовительных работ. Я оставил свои отдыхать до весны, когда посажу виноградные черенки и отводы, а Дараб засеял пшеницей. Ему нужны деньги, чтобы купить собственный дом. Я отпустил его вместе с женой и детьми на свободу и, как следствие, самообеспечение. Пока что они живут в административном доме на территории Южного дворца, куда перебрались Камбуджия и Угбар после отъезда шахиншаха в Экбатану.

После смерти Иддинмардука я попытался связаться с Инаэсагилирамат, матерью моего сына Набушумукина. Она не покидала пределов своего дома, а прийти просто так к безутешной вдове сейчас нельзя. Я подкупил ее раба, попробовал через него связаться, но ответ не получил. Решил, что знает, что я принимал участие в избиении пировавших в Южном дворце, поэтому не хочет видеть меня. Нет так нет.

Встретились мы случайно в праздник Хагмук в храме Эсагила. Это торжественное мероприятие, в котором принимают участие все горожане, только одни стоят вдоль дороги, по которой доставляют истукана, за пределами храмовой территории; другие внутри, кто-то в задних рядах, а кто-то, как Инаэсагилирамат, в первом; третьи, как я, сопровождают будущего шарра, в данном случае Камбуджию, наследника престола Мидийской империи, частью которой теперь является Вавилония. Места возле храма и в процессии заняты в строгом соответствии с социальным статусом и/или степенью приближенности к правителю. Рядом с ним идут те, с кем он советуется, кому доверяет, даже если, как я, не занимают никаких постов. Я оказался среди них только потому, что пользовался доверием Куруша и знал, пусть и понаслышке, как должен проходить ритуал. В мою обязанность входит переводить речи жрецов, подсказывать Камбуджии, что и как делать, и заодно охранять его. Обычные горожане не в курсе о моей скромной роли, поэтому делают вывод, что этот чувак из Нового города, оказывается, птица высокого полета; надо с ним подружиться на всякий случай. На голове у меня был кидарис из белого тонкого войлока с золотой бляхой, как у старшего сановника, хотя таковым официально не являюсь. Одет в ярко-синюю тунику-канди, поверх которой зеленовато-синяя накидка-конас, не сшитая по бокам. Заходить в храм с оружием запрещено, но у меня с собой были три небольших четырехлепестковых сюрикена, изготовленных под моим присмотром местным кузнецом из дамасской стали и спрятанных в широком поясе из черной материи. Вавилонские жрецы не внушали мне доверия; слишком хорошо я знал их.

Инаэсагилирамат стояла с белобрысым сыном в первом ряду возле начала лестницы, ведущей на вершину зиккурата, рядом с тестем Набуаххеиддином — самые почетные места для тех, кто не принадлежит к власти. Я кивнул им. Старик улыбнулся и ответил таким же кивком, моя бывшая любовница, немного пополневшая, опустила голову, а пацан и вовсе не обратил внимания, потому что пялился на будущего шарра Вавилонии. На Камбуджии золота столько, сколько обычно завозит осел в осажденный город, чтобы тот сдался. Я боюсь, как бы он не грохнулся от такой тяжести, пока будет подниматься по лестнице. Это могут счесть дурной приметой и отменить церемонию, а если еще и забьется в припадке эпилепсии, то всё, не бывать ему шарром Вавилонии.

Мы начинаем подъем по лестнице. Будущий шарр легко преодолел первые несколько десятков ступеней. Затем начал замедляться. Даже мне, прожившему два года на шестнадцатом этаже в здании, где лифты считали своим долгом каждый месяц устроить забастовку, было тяжковато.

На площадке в начале третьего яруса я тихо говорю Камбуджии:

— Сядь и отдохни.

Он послушно опускается на каменную скамью, на которой лежат пять желтых подушек. Не знаю, зачем их так много, потому что все остальные члены процессии стоят, не осмеливаясь занять место рядом с будущим правителем. Отдышавшись, поднимаемся на следующие уровни, отдыхая перед каждым. Только последние два проходим без остановки, потому что короткие. Наверху маленький храм украшенный барельефами бога Мардука. Там нас встречают три старых жреца и три служки. Я, засунув руку под конас и положив ее на ближний сюрикен, наблюдая за последними, потому что жрецы не согласятся на роль полезных идиотов. Убийцей может быть только один из служек, которому пообещали местный вариант рая в подземном царстве. Пока все идет гладко. Церемония в два раза короче, потому что Набунаид сложил здесь свои полномочия перед отъездом в ссылку в Карманию. Камбуджию окуривают благовониями, опрыскивают душистой водой.

Затем по предложению старшего из жрецов он прикасается ладонями к покрытым золотом кистям бога Мардука и повторяет, коверкая арамейские слова, клятву служить ему, Вавилону и жителям бывшей независимой империи:

— Я не согрешил, владыка земель, я не пренебрегал твоим божеством, я не разрушал Вавилон, я не приказывал разогнать жителей, я не заставлял Эсагилу дрожать от страха, я не забывал его обиды, я не дарил в лицо ни одному старшему подданному, я не довел их до унижения, я заботился о Вавилоне я не разрушал его стены!

На голову ему надевают тиару — клобук с золотой диадемой, украшенной лазуритами и сердоликами, и со свисающими на спину двумя длинными лентами, вышитыми золотыми нитками.

На голову ему надевают тиару — клобук с золотой диадемой, украшенной лазуритами и сердоликами, и со свисающими на спину двумя длинными лентами, вышитыми золотыми нитками. Затем вручают сложенный зонтик из красной плотной материи, украшенной разноцветной вышивкой. У каждого народа свои царские регалии.

Камбуджия выходит из храма на солнце, поднимает вверх руки, держа в левой раскрытый служкой зонтик. Народ внизу восторженно орет. Я слежу за служками. Сейчас самый лучший момент выполнить задание. Толпа сочтет, что это сделал бог Мардук. Пока труп будет катиться по длиннющей лестнице, убийца успеет скрыться. Наверняка тут есть тайники, известные только посвященным.

Замечаю, что за мной следит старший жрец. Он, видимо, догадался, что у меня есть оружие и что я не только переводчик и подсказчик. Наверное, его прямо таки распирает от желания объявить меня святотатцем, но не делает этого, потому что ему, как и мне, нужен новый правитель. Я улыбаюсь краешками губ: служба, что поделаешь. Старый жрец смотрит на меня немного мягче, но не улыбается в ответ: служба, что поделаешь

Камбуджия опускает руки, и мы начинаем спускаться по лестнице. Вниз — это не вверх, но все равно, как только я замечаю, что у моего подопечного сбилась дыхалка, советую отдохнуть на каменной лавке. Он соглашается без разговоров. Перед выходом из дворца я провел с наследником престола инструктаж, показал, что надо делать — прятаться за меня, если вдруг начнется заваруха. Это сильно впечатлило Камбуджию, сразу перестал капризничать, как ранее.

До уровня земли добираемся без происшествий. Можно считать, что бог Мардук одобрил выбор жрецов и городской элиты. Я провожаю нового шарра Вавилонии до паланкина, на котором в каре тяжелых пехотинцев его несут в Южный дворец, расположенный по соседству. Всё, моя миссия закончилась. Дальше за его сохранность будут отвечать другие.

Инаэсагилирамат возле храма уже не было, хотя тесть все еще на прежнем месте. Набуаххеиддин самодовольно улыбается, увидев, что направляюсь к нему. Я сопровождал нового шарра во время торжественной церемонии, то есть вхожу в ближний круг правителя. При этом у меня хорошие отношения с самым богатым вавилонянином. Стоявшие у зиккурата внимательно наблюдали за нами, отслеживая мимику, жесты, а кто был рядом и слышал, еще и слова. Набуаххеиддин всячески старался, чтобы они сделали правильные выводы, что он и с новой властью в корешах.

— Ты хорошо выглядишь в этом наряде! Прямо таки решшарри («голова шарра» — чиновник высшего ранга)! — похвалил он.

— Пришлось вырядиться по случаю торжества, — небрежно молвил я, давая понять, что на такую ерунду не ведусь, и спросил: — Куда делась твоя невестка?

— Ушла, не попрощавшись. Она такая своенравная, не слушает меня. Ничего не могу с ней поделать, — ответил Набуаххеиддин и поинтересовался: — Откуда ты знаешь Инаэсагилирамат?

— Делал фреску по заказу твоего сына, чтобы была похожа на нее, — сообщил я.

— Точно! Совсем из головы вылетело! — признался он. — Красивое получилось изображение и такое реалистичное. Первое время, как зайду к ним, казалось, что Инаэсагилирамат смотрит свысока на меня. Потом привык, перестал замечать.

— Наверное, подновить надо, — высказал я предположение. — Давай навестим, посмотрим?

Самый богатый вавилонянин глянул на меня так, будто наконец-то нашел решение загадки, которая мучила его несколько лет, хмыкнул самодовольно и согласился:

— Почему не сходить⁈ Давай навестим родственницу. Надеюсь, не прогонит нас в праздничный день

В Хагмук заведено принимать и угощать всех, кто придет в дом. Обычно навещают только родственники, друзья, хорошие знакомые. К богатым могут припереться нищие, попрошайки. Таких дальше порога не пускают. Рабы дают им что-нибудь из еды, выделенной на такой случай, и сразу выпроваживают.

Набуаххеиддин взял меня под руку, как лучшего друга, который помогает старику идти, и мы медленно направились к выходу с территории храма. Все должны были увидеть, что у нас теплые отношения, что самый богатый вавилонянин еще и один из самых влиятельных, хотя, как и раньше, не светится, не привлекает к себе внимания, разве что во время торжественных мероприятий, когда без этого не обойтись.

— Я слышал, что Куруш подарил тебе два поля площадью по полтора буру (чуть более девяти с половиной гектаров) каждое, — закинул Набуаххеиддин.

— Ему понравилось мое вино. Хочет, чтобы я вырастил на участках виноградники. Буду поставлять ему этот благословенный напиток, — рассказал я.

— Это большая честь! — сделал он вывод.

— И ответственность, — подсказал я.

— Одно без другого не ходит, — поделился Набуаххеиддин жизненным опытом. Инаэсагилирамат приняла нас. Наверное, ей доложили, что прибыл тесть с кем-то, не уточнив, с кем именно, а она решила, что с секретарем или кем-нибудь из помощников. Мы миновали первый двор, вошли во второй. Фреска все еще была хороша, и Большая Сестра следила за нами.

Инаэсагилирамат, еще не переодевшаяся после торжественного мероприятия, вышла из двери, якобы ведущей в храм богини Иштар, чтобы встретить важного гостя, увидела меня рядом с ним, собралась было зайти внутрь, но справилась, только наклонила голову, чтобы не видны были глаза. От старого прожженного дельца не ускользнули эти метания. Он еще раз тихо хмыкнул и легонько сдавил мое плечо, за которое держался.

— Решил навестить тебя со своим другом. Он теперь очень влиятельный человек, — сказал Набуаххеиддин.

— Мы знакомы. Он делал нам фреску, — призналась хозяйка дома, старательно не желая встретиться со мной взглядом, и сделала приглашающий жест.

Мы расположились во второй комнате от входа, освещенной четырьмя масляными лампами, где уже накрывали стол для гостей. Хозяйка лично наполнила и подала нам двумя руками по серебряной чаше с финиковой сикерой. Сперва бывшему тестю, потом мне. Когда я забирал свою, наши пальцы соприкоснулись и наполнились теплым покалыванием. Ина впервые глянула мне в глаза своими темными, как бы из глубины ночи. Разряд был такой мощности, что она сразу потупилась и одернула руки, словно обожглась. Значит, все еще моя. Остальное вопрос времени.

— Как тебе удалось установить такие хорошие отношения с умманманда? — полюбопытствовал Набуаххеиддин, с еле заметной, лукавой ухмылкой наблюдавший за нами, как будто не знал, если не все, то многое.

— Я добровольцем ходил с ними на Лидию, помог захватить Сфард, а позже воевал в их рядах в Систане, — рассказал я. — К тому же, сносно говорю на фарси. Сам понимаешь, больше доверия вызывает тот человек, с которым говоришь на одном языке.

— Да, в самом начале жизни, когда я был беден и возил товары в Сузы, мне здорово помогало то, что говорил на эламитском. Научился от сына соседей, моего ровесника. Сейчас он управляет одним из моих имений, — поделился Набуаххеиддин воспоминаниями.

Мы выпили еще по одной чаше сикеры, обмениваясь ничего не значащими фразами, после чего старик пошел в туалет, расположенный во дворе. Я уверен, что сделал он это специально, чтобы мы могли поговорить.

— Почему ты избегаешь меня? — спросил я свою бывшую любовницу.

— Я не избегаю, просто никуда не выхожу из дома и никого не принимаю. Если ты не знаешь, у меня недавно погиб муж, — сказала она как-то не очень печально.

— Пусть мертвые хоронят мертвых, а живые должны жить, — предложил я и немного приврал, потому что по нынешним меркам тридцать лет — это уже зрелость: — Ты молодая и красивая женщина. Незачем тебе впустую тратить годы. Да и сыну нужен отец. Скоро он перестанет тебя слушать.

— У нас не принято так быстро забывать погибшего мужа, — произнесла она тоном, каким просят, чтобы отговорил дуру от ее бредовых идей.

— Сейчас вернется твой бывший тесть, узнаем у него, — предложил я, после чего перевел разговор на Набушумукина. — Как сын учится?

— Хорошо. Учителя его хвалят. Говорят, в отца пошел… — выдала она и запнулась, смутившись.

— Я тоже учился очень хорошо, но учителя ругали, что балуюсь на уроках, — проинформировал я.

— Шума (короткое от Набушумукин) тоже неусидчивый, — мягко охарактеризовала она избалованного сына и продолжила рассказывать о нем.

Если тебе нечем заняться в ближайшие несколько суток, спроси женщину о ее детях и не перебивай.

Сын оказался легок на помине. Точнее, его привел со двора Набуаххеиддин. Как я понял, для следственного эксперимента.

— Сядь рядом с важным гостем, — подтолкнул он десятилетнего мальчишку ко мне.

— Ты воин? — опускаясь на пуфик рядом со мной, первым делом поинтересовался Набушумукин.

— Когда надо, становлюсь воином, — ответил я.

— А я буду только воином! — глядя с вызовом на мать, пообещал он.

Судя по самодовольной улыбке Набуаххеиддина — я был прав! — и удивленно-восхищенному лицу Инаэсагилирамат, пацан очень похож на меня, если сделать поправку на возраст и усы с бородой.

— Иди во дворе, гуляй там, — приказала мать, что Шума с радостью выполнил, прихватив со стола медовую лепешку.

— Пока тебя не было, мы поспорили с хозяйкой, стоит ли молодой красивой женщине всю оставшуюся жизнь быть вдовой или надо еще раз выйти замуж? Что ты думаешь по этому поводу? — обратился я к Набуаххеиддину.

— Если предлагает достойный человек, то почему ей не выйти замуж за него⁈ — ответил он.

— Поможешь с получением разрешения? — задал я еще один вопрос.

Богатая вдова не может выйти замуж без разрешения совета старейшин ее квартала, на мнение которых могли повлиять родственники мужа.

— Конечно, сделаю, — пообещал Набуаххеиддин.

Видимо, я нужен был ему позарез. При этом мнение бывшей невестки его не интересовало. Впрочем, судя по тому, как повеселела, Инаэсагилирамат была не прочь соединить свою жизнь с отцом своего ребенка.

Брачный договор заключили через два дня на пяти глиняных табличках. На трех из них был перечень имущества, принадлежавшего жене, большая часть которого перейдет после ее смерти сыну от первого брака, а остальное поделено между другими детьми, если таковые появятся, а если нет, то тоже ему. К этому надо добавить то, что досталось Набушумукину после смерти так называемого отца Иддинмардука, а там было намного больше. Если объединить всё, что принадлежало членам моей новой семьи, то я теперь самый богатый вавилонянин.

Шахиншаху Курушу понравилось то, что вавилоняне избрали его сына шарром. В благодарность за это он издал указ, дававший свободу всем, кто стал рабом или был депортирован во время захватнических войн Вавилонской империи. Более того, приказал вернуть пострадавшим идолов и церковные сосуды, которые чаще всего были из драгоценных металлов и находились, так сказать, на балансе вавилонских храмов. В ответ иудеи, рванувшие на историческую родину так же азартно и с таким же печальным результатом, как и из СССР, впишут его имя в историю, как самого мудрого правителя. На самом деле Куруш — не шибко умная размазня. Таким способом он хотел унизить зазнавшихся вавилонян, которым завидовал и потому ненавидел. Напоминал мне этим деревенского куркуля, побывавшего в Одессе.

Поскольку каждый приличный житель бывшей столицы бывшей империи имел хотя бы одного раба, пострадали очень многие горожане. Меня это практически не коснулось. Дарабу я дал свободу раньше. Шапикальби и Нупта являлись рабами в третьем поколении, а их двое детей — в четвертом, и под указ не подпадали. Лале была матерью моих детей, а Захра бабушкой, бросать их и уходить от меня не собирались. Да и куда им идти⁈ Садиться на шею Дарабу, у которого даже дома своего нет⁈ Более того, обе после моей женитьбы опасались, как бы я не продал их по требованью Инаэсагилирамат, оставив себе только детей. Успокоил обеих, что будут жить в моем доме до смерти, что буду навещать регулярно и оставаться на ночь, что детям дам хорошее образование и обеспечу материально из того имущества, что имел до брака. У меня богатый опыт жизни на два дома.

Этот указ помог мне стать богаче. Многие депортированные иудеи и финикийцы, ребята ушлые, сумевшие сколотить состояния в Вавилоне, начали распродавать свое имущество перед возвращением на историческую родину. Цены на жилье, мастерские, забегаловки резко упали. В бывшей столице и раньше был отток населения, но в основном бедного, а теперь уезжало много богатых. В итоге я прикупил два особняка в Старом городе и три приличных дома в Новом. Последние сразу сдал в аренду, а в одном особняке года жил Дараб бесплатно, только подновляя строения и поддерживая чистоту.

С наступлением теплого сезона я посадил на двух новых полях виноград, а в междурядьях — чечевицу, чтобы помогла лозе усваивать фосфориты. На старых виноградниках оставил междурядья под паром. С этого года оба начнут давать хорошие урожаи. Старый сад тоже не напрягал. Только в новом посеял между деревьями бахчевые и овощи для себя.

После чего занялся полями и садами официальной жены и сына от нее. Они были раскиданы в радиусе километров пятьдесят от Вавилона и сданы в суту, принося в лучшем случае десятую часть от моих урожаев, потому что почвы были бедные. Вдобавок приходилось оплачивать труд управленца, собиравшего оброк. Я предложил Инаэсагилирамат продать дальние и вложить деньги во что-нибудь более прибыльное, на худой конец отдать ростовщикам под тринадцать процентов годовых. Намного выгоднее получится. Она согласилась. Набуаххеиддин помог избавиться от этих полей и садов. Не удивлюсь, если лучшие, а то и все, купил сам. На тех, что были возле города, я пообещал осенью провести оптимизацию и сдать по договору имитту под треть урожая арендатору с поля и полтора куру фиников с каждого ику сада. Поскольку к тому времени у меня уже была репутация опытнейшего землепользователя, возражений тоже не было. Ина теперь во всем соглашается со мной, особенно, если предлагал после того, как позанимаемся любовью.

Жрецы храма богини Иштар тоже не забыли о моих талантах и в обход Иштаршумереша предложили жить дружно: взять у них в аренду поля на пять лет за половину урожая. Если бы это случилось на год раньше, я бы согласился, а теперь на мне и так висело слишком много земельной собственности. Посоветовал им обратиться к Дарабу, как к моему хорошему ученику. Прислушались, хотя сказал это, чтобы отцепились. Впрочем, на своем поле он собрал большой по местным меркам урожай пшеницы, и это не осталось незамеченным. В итоге мой шурин заключил с ними договор на четыре поля, которые раньше сдавали мне. Я подсказал ему, с чего начать, а остальное он и сам знает неплохо, потому что вкалывал на них все пять лет во время договора со мной.

Камбуджия вытерпел в Вавилоне восемь месяцев и только благодаря сладкому вину, которое поставлял я. Когда осталось мало, для себя, я перекрыл краник, сказав, что больше нет, а молодое будет в следующем году. Бедный юноша — мне он кажется юным и несмышленым, несмотря на то, что выглядим мы, как ровесники, обоим около тридцатника, ему чуть меньше, мне чуть больше — объявил, что едет к отцу с отчетом, и к следующему Хагмуку не явился. Вавилоняне опять остались без новогоднего праздника. В отместку за это наступивший год назвали не вторым годом Куруша, шахиншаха всех стран, и Камбуджии, шарра Вавилона, а только по отцу. В общем, показали дулю в кармане.

В это время шахиншах Мидийской империи воевал на северо-востоке с массагетами, одной из скифских ветвей. Предполагаю, что надеется найти у них много золота, серебра и драгоценных камней. Поскольку я знаю, что в юртах и кибитках кочевников намного больше вшей, чем благородных металлов, решил не присоединяться к походу. Да и ехать слишком далеко. Только на дорогу туда-обратно уйдет месяца три-четыре.

Тем временем я наводил порядок в доме жены. При предыдущем муже в нем накопилось безобразное количество рабов, которые ни черта не делали, только ели, спали и пели дифирамбы хозяевам. Инаэсагилирамат сперва отказывалась сокращать их количество. Привыкла она к толпе холуев. Помог, как ни странно, Куруш своим манифестом, объявлявшим свободу рабам. Таких в хозяйствах жены и сына оказалось почти половина. Они умотали в свои страны или остались в Вавилоне, но уже свободными. После их исхода в доме ничего не изменилось, только людей стало меньше и пропорционально уменьшились расходы на питание и одежду рабов. Я указал на это Ине. Она искренне удивилась и перестала мне мешать. Я избавился еще от половины рабов. Молодых отдал на обучение ремеслу, старых — в аренду. Есть в Вавилоне такой вид заработка на рабах. Отдаешь неопытного в подмастерья какому-нибудь ремесленнику, который может использовать работника по своему усмотрению, но обязан кормить, поить и одевать. Через два-три года раб обзаводится профессией и сдается в аренду за хорошие деньги и содержание. То есть у хозяина никаких забот и хлопот, только получаешь машшарту (ежемесячную выплату). Оставшиеся в доме рабы успешно справлялись со своими обязанностями. Работать, конечно, стали больше и попробовали ныть. Пару самых громких нытиков я сдал в аренду. Не знаю, что их заставляли делать арендаторы, но оставшиеся где-то пересеклись с ними, после чего сразу притихли. В итоге расходы на содержание дома сократились в три раза, а с учетом получаемой машшарты и вовсе перешли в плюс.

Следом почистил мастерские, принадлежавшие жене и сыну. Оказалось, что в них производится почти все, что нужно для жизни. При этом Ина предпочитала покупать товары на рынке. Изготовленные в ее мастерской казались ей лучше, если платила за них перекупщику, а не брала бесплатно. Жена сильно удивилась, когда я указал на это, и обиделась на меня.

— Тебе нравится выставлять меня дурой! — заявила она.

— Это тебе нравится быть дурой, — парировал я. — Спроси у своего управляющего, насколько снизились твои расходы после того, как я навел порядок в делах.

Видимо, спросила, потому что теперь виноватым ходит управляющий, пожилой мужик с честными глазами красивой миндалевидной формы, который на свою небольшую зарплату умудрился купить четыре дома в Старом городе. При этом смотрел на хозяйку влюблено и преданно. Я давно советовал рассчитать его за воровство. Жена из здорового женского чувства протеста против мужского сексизма упиралась полгода, пока я не показал еще одну лазейку, благодаря которой управляющий делал свою жизнь лучше: покупал товары, изготовленные в мастерских хозяйки, по очень низкой цене и, даже не перевозя на свой склад, а прямо на месте, перепродавал по нормальной, снимая маржу за красивые честные глаза. Когда я подсчитал, на сколько он кинул Инаэсагилирамат с момента смерти ее мужа, не сразу поверила.

— Дома в Старом городе, которыми владеет он, должны были быть твоими, — привел ей наглядный пример.

Сработало: управляющий был изгнан с треском и черной меткой в виде рассказа всем знакомым богачам, что этого жулика лучше не брать на работу. Тут моя жена ошиблась в очередной раз. Этого проходимца сразу же порекомендовали своим врагам, как первоклассного специалиста, который не ужился со мной, ревнующим к чужим успехам, и он получил место с высокой зарплатой. Меня поражает, что все единогласны в том, что быть паразитом плохо, а вот быть паразитом паразитов, то есть паразитом в квадрате, похвально. Наверное, применяют математический принцип, согласно которому отрицательное число в квадрате становится положительным.

Как-то, навестив свою неофициальную жену Лале, я столкнулся с купцом Мардукшумибни. В последнее время он выпал из моего поля зрения, не до него было. Да и дела у него шли хорошо, поэтому и ему не до меня было. Сейчас купец выглядел не ахти.

— Мне сказали, что ты сдаешь дом в Старом городе неподалеку от Эсагилы (главный храм бога Мардука). Давай я сниму его, — обратился Мардукшумибни.

— А что случилось с твоим домом⁈ — удивленно спросил я, потому что не слышал ни о каких чрезвычайных происшествиях в этом квартале.

— Он теперь не мой. Забрали за долги, — признался купец. — Мне сказали, что бог Шамашу обиделся на фреску, которую ты сделал, поэтому и мстит.

— Если бы обиделся, то мстил бы мне. Это он дает понять, что ты недостоин жить в доме с такой красивой фреской, о чем я тебя предупреждал, когда ты решил выкупить его, — выдал я свою версию его черной полосы.

— Больше не буду в нем жить, — пообещал он.

— А у тебя хватит денег снимать дом в Старом городе? — поинтересовался я.

— Если дашь мне на реализацию хотя бы часть своего урожая, — сказал в ответ купец.

Дай говна, дай ложку.

Впрочем, мне без разницы, кому сдавать оптом урожай, если цена одинаковая. Зато часть денег сразу вернется. Да и Дарабу пора честь знать, а то уже ведет себя, как полноправный хозяин дома, хотя успел заработать на собственный, пусть и не такой большой и не в центре Старого города. Цены на жилье все еще на очень низком уровне, особенно в Новом городе, откуда умотало на историческую родину много умеющих зарабатывать, не напрягаясь.

Инаэсагилирамат родила второго сына, которому дали имя Белубаллит (Бел убереги). Бел — еще одно название бога Мардука. Мальчик родился темноволосым, но голубоглазым, что очень понравилось маме. Подозреваю, что, если бы родился светловолосым, то всем сразу бы стало понятно, кто отец старшего сына. Видимо, для Ины это важно.

Набушумукин, оставшийся без большей части избыточной материнской любви, загрустил, несмотря на то, что раньше отбивался от нее руками и ногами. Чтобы ему стало веселее, познакомил с братом по крови Дарайваушем, который младше на год. Внешне они были очень похожи. Ина сперва была против их знакомства, считала, что сын рабыни не чета ее дитяти. Увидев пацанов вместе, наверное, не сразу угадала, кто из них Шума, и перестала бурчать. Лале наоборот была рада, что ее сын вхож в богатый дом, познает на практике, как должен вести себя знатный человек. Теперь оба моих сына посещают элитную школу при храме Эсагилу, где ударами розог по ладоням их учат уму-разуму и заодно писать, читать и считать. Как ни странно, Инаэсагилирамат сама не захотела нанимать частного преподавателя для сына, как в свое время родители сделали для нее. Как сказала мне, эта школа дает возможность завести полезные знакомства, которые могут пригодиться в будущем. В ней учатся или учились все дети ее нынешних знакомых, а это «сливки» вавилонского общества.

Жители бывшей столицы никак не поверят, что персы — это надолго. Вавилоняне уверены, что скоро очередные умманманда ослабнут и будут изгнаны из города, который опять станет центром мироздания. Я попытался, сославшись на ясновидца, предупредить, что скоро Вавилон станет всего лишь столицей одной из многих сатрапий, а после захвата македонцами и вовсе угаснет, и через несколько веков исчезнет. Мне не поверили. Решили, что я просто не люблю их великий город.

Пока предсказание не сбылось, я вносил посильный вклад в развитие Вавилона, выращивая большие урожаи на полях, виноградниках и в садах, своих и членов семьи, и заодно управлял имуществом жены и сына. Однажды увидел в продаже каолин на рынке возле ворот богини Иштар, скупил весь и изготовил ультрамарин четырех оттенков. Продал его по дешевке красильным мастерским, принадлежавшим Набушумукину. Его мать не успел предупредить, и однажды она похвасталась отрезом новой красивой ткани, ярко-синей с красноватым оттенком, купленным втридорога на том же рынке.

— Она изготовлена в мастерской твоего сына. Могла бы взять бесплатно, не швыряться деньгами, — подсказал я.

— Я не знала. Раньше они не делали такую, — произнесла она в оправдание.

— Потому что я только недавно начал заниматься вашими делами. Этот краситель производится в моей мастерской. До нашей женитьбы продавал его другим, — проинформировал ее.

Ина никак не привыкнет доверять мне. У вавилонян, особенно богатых, каждый из супругов сам за себя. Исключения бывают, но очень редко. Видимо, пример родителей, которые, несмотря на пожилой возраст, постоянно судятся, заставляет ее быть предельно осторожной в общении с мужем. Нормальный вавилонянин просто обязан обобрать свою жену. Наверное, это способ отомстить за выеденные мозги или тяжкие последствия данного процесса.

Когда сыновья возвращались из школы, занимался с ними фехтованием, стрельбой из лука, рукопашному бою, верховой езде, изготовив небольшие составные луки, пики, деревянные сабли, кинжалы и щиты. Некоторые занятия проводил во дворе, запретив Ине выходить из дома и давать ценные советы, когда зазевавшийся Шума получал от младшего брата, но чаще мы выезжали на лошадях за город, где рабы устанавливали мишени. Пацаны стреляли из луков, кололи и рубили на скаку соломенных врагов, нападали плечом к плечу или защищались спина к спине. Это им нравилось намного больше, чем выводить каракули на глиняных табличках.

Как-то Дарайвауш пожаловался, что не хочет ходить в школу, где учителя постоянно наказывают его:

— Я буду военным, а не чиновником!

— Кем ты будешь, покажет время, а пока учись всему, чтобы потом не пожалел, — посоветовал я.

В этом плане Набушумукин более практичен. Он уж точно будет чиновником, а не военным, как заявлял раньше, но занимается воинскими дисциплинами с удовольствием, предпочитая стрельбу из лука.

— Мама сказала, что все большие состояния добыты гири (кинжал, меч) или каламом (палочка с заостренным концом треугольной формы для выдавливания знаков на глиняной табличке). Кто владеет и тем, и другим, имеет больше шансов стать богатым, — поделился со мной Шума, истинный вавилонянин, входящий, как минимум, в первую полусотню самых богатых жителей города.

Через полгода после этого разговора мой старший сын стал еще богаче, потому что умер Набуаххеиддин. Произошло это во время сеанса массажа, который делала юная рабыня. Релаксация получилась стопроцентной. Старик не сомневался, что Набушумукин не его внук, но все равно завещал небольшую часть своего огромного состояния — те самые поля и сады, которые купил у него. Мне опять пришлось продавать их и вкладывать деньги в недвижимость в Вавилоне и окрестностях. У Инаэсагилирамат хватило наглости возмутиться, что дед отстегнул внуку так мало, даже собралась судиться. Еле угомонил ее.

— Во время суда могут всплыть интересные подробности, — напомнил я.

— Никто ничего не знает! — самоуверенно заявила жена.

— Если ты считаешь всех дураками, это не значит, что они считают тебя умной, — подсказал я.

У нее, как у всех нормальных баб, пунктик: боится, что догадаются об ее умственных неспособностях.

Три сына Набуаххеиддина от разных женщин оказались не такими дальновидными, затеяли судебные разборки, которые растянулись на два года. Каждый из них получил столько, что хватит на роскошную жизнь нескольким поколениям, если, конечно, не впадать в крайности, но сочли себя обделенными. Мне кажется, что у вавилонян, как будет и у пиндосов, тяжбы — это не про деньги, это образ жизни или захватывающий вид спорта. В итоге после продолжительных разборок ничего друг у друга не отхватили, потратив значительную часть полученного наследства на взятки судьям, оплату поверенных, как сейчас называют адвокатов, и прочие расходы. Теперь они посмешище для всего Вавилона. Даже Инаэсагилирамат стебётся над ними, резко позабыв, что собиралась составить им компанию.

Когда мои сыновья окончили школу, я пристроил их на службу в канцелярию белпахати Угбару. Кстати, образование получили довольно приличное. До такого уровня римляне дорастут лишь к началу нашей эры, а Западная Европа — к Позднему Средневековью. Знали не только четыре арифметических действия, но и математику, включая законы Пифагора и Эвклида, которые за тысячи лет до рождения этих плагиаторов придумали шумеры, а также таблицы умножения и обратных величин, возведение в степень и извлечение корней, арифметическую и геометрическую прогрессии, системы линейные уравнений и квадратные и кубические, умели вычислять площадь и объем разных геометрических фигур, проценты, в том числе сложные… Кроме того, освоили основы астрономии, астрологии, коммерции, юриспруденции и делопроизводства. Им намертво вколотили в головы шаблоны основных договоров. К помощи писца обращались только для того, чтобы получить оттиск его печати, как надежного и независимого свидетеля. То есть выпускник нынешней школы — готовый чиновник. Дело за малым — занять хорошее место и приобрести практический опыт.

Вскоре после этого к нам в гости зачастили знакомые жены со своими дочерьми. Я не сразу просек фишку, потому что для меня сыновья все еще оставались сопляками. Да и дома днем бывал редко. Хватало хлопот с все разрастающимся богатством семьи.

— Что скажешь о Наннаиттии, дочери Мардукшапикзери? — как-то во время обеда спросила меня жена.

Я, хоть убей, не помнил, кто это такие, поэтому признался честно:

— Ничего. А кто они?

— Отец — главный эконом и писец храма Эсагилу, — произнесла она таким тоном, будто говорила о более важном человеке в городе, чем белпахати. — Наннаиттия будет хорошей парой для Шумы.

— Хорошо, я поговорю с сыном, спрошу, нравится она ему или нет, — пообещал я.

— Нравится или нет — какая разница⁈ — удивилась она. — Как решат родители, так и будет!

— То есть ты желаешь сыну такую же судьбу, как и себе с первым мужем, когда пришлось идти под храм, чтобы заиметь ребенка? — задал я вопрос.

— Это другое! — выпалила она девиз беспринципных.

— Выбирать будет сын, — твердо произнес я.

Ссорились мы зря. У Набушумукина тот возраст, когда красива любая женщина, которой можно засунуть. Он уже потренировался на рабыне, так что пора женить, чтобы не привык к черт знает кому. Услышав, что в жены предлагают девушку из приличной семьи, сразу согласился. По моему требованию их свели еще раз, дали время пообщаться. Пацан не изменил решение, поэтому через неделю стал главой семьи и переехал в один из собственных домов, расположенный через два от материнского, который до этого сдавался в аренду.

— А ты никого не приметил из девиц, которых приводили для Шумы? — спросил я у Дарайвауша

Смутившись, он ответил:

— Амтининлиль, дочка Белушаллима, очень красивая.

Я спросил Ину, кто это такие? Оказалось, что тоже состоятельные люди, хотяи не такие богатые, как Мардукшапикзери.

— Белушаллим служит в суде шарра, — сообщила моя жена.

Этот суд занимается разбором дел, как уголовных, так и гражданских, людей шарра (чиновников) и рассматривает жалобы на отказ в правосудии, волокиту, злоупотребления судей, может помиловать приговоренного к смерти судом Вавилона или любого другого города, района, но не выступает высшей кассационной или апелляционной инстанцией. То есть решение даже районного судьи окончательное, обжалованию не подлежит, но его самого шарр может снять с должности за нарушения.

— Поговори с ним насчет дочки Амтининлиль и Дарайвауша, — попросил я.

Поскольку ее собственный старший сын уже пристроен, а младшему еще рано, Инаэсагилирамат с удовольствием занялась судьбой моего от Лале. Спрашивать его мать я не счел нужным. Даже если бы у нее было право голоса, в Новом городе, где она живет, не сможет найти такую выгодную пару для Дарайвауша.

Судья Белушаллим решил, что породниться со мной — большая честь для него и немалая выгода. В последнее время шли разговоры, что администрация шарра будет переформатирована со значительным сокращением должностей. Мидийцы, не говоря уже о персах, не такие кондовые бюрократы, как вавилоняне. Имея влиятельного родственника, то есть меня, можно не бояться, что останешься без очень доходной службы. Да и не бедный я человек, а Дарайвауш по закону старший сын, поэтому получит половину моего имущества, а если Ина не родит еще одного мальчика, то и две трети.

В итоге мой официальный сын тоже обзавелся женой и переселился в дом, который до недавнего времени арендовал купец Мардукшумибни. Последний опять приподнялся на перепродаже урожаев с моих полей и других операциях, купил жилье на окраине Старого города и галеру и возобновил торговлю с Сузами. Я в третий раз дал ему харанну, теперь уже пять манну. Предыдущие два ничему меня не научили, потому что это намного выгоднее, хотя и настолько же рискованней, чем отдавать в рост банкирам. У меня теперь много свободных денег, могу позволить себе острые ощущения.

Купец Мардукшумибни подвиг меня на открытие собственной красильной мастерской. Он начал привозить мне из бывшей столицы Элама каолин, из которого я делал в своем доме ультрамарин разных оттенков. Дарить краску своему неофициальному сыну было бы несправедливо в отношении детей от Лале. Он пока что богаче меня. Решил открыть свою красильную мастерскую. В Вавилон как раз привезли рабов, захваченных Курушем во время похода на царство Харахвати, расположенное юго-восточнее Систана. Цены резко просели, и я купил опытного пожилого красильщика и в помощь ему молодую семейную пару ариев, которые не согласились мирным путем присоединиться к Мидийской империи.

Поселил их в пригороде в доме, который ранее снимал Хашдая с семьей и зарабатывал мне и себе на жизнь производством негашеной извести. Видимо, делился со мной прибылью очень честно, потому что теперь у него свой большой дом-мастерская неподалеку. Впрочем, я на него не сержусь. Он выполнил свою роль на начальном этапе моего вживания в Вавилон, помог мне встать на ноги. Я отблагодарил тем же, хоть и не догадываясь, насколько щедрее. Теперь я закупаю у жены и неофициального сына неокрашенные ткани, шерстяные, льняные и привозные хлопковые, и делаю в несколько раз дороже с помощью щепоток дефицитной краски.

Кроме ультрамарина, освоил производство красителей из корней марены. Это двухлетний сорняк, часто встречающийся севернее Месопотамии. Краску получают из корней. Дает ярко-красный цвет. Если использовать в качестве протравы оксид железа, получаешь черные и фиолетовые оттенки, оксид алюминия добавляет розовые тона, а олова — огненно-красные. Главное, что краска одинаково хороша для всех видов тканей. С добавлением оливкового масла получали эмульсию. Заливали ее в каменную ванну и медленно и постепенно погружали ткань. В результате получались яркие цвета с радужным блеском. Когда я предложил на продажу первую партию, ее расхватали влет. Даже мой старый деловой партнер Мардукшумибни взял несколько отрезов, как харанну, отвез в Сузы. Жену предупредил, что скоро выкину такой товар на продажу, чтобы не покупала.

Сделав с точностью до наоборот, Ина произнесла в оправдание:

— Я не ожидала, что в твоей мастерской могут изготовить такие красивые ткани! Купец сказал, что их привезли из Египта.

В этом плане с Лале намного спокойнее. Она, хотя деньги имеет, никогда и ничего из одежды и обуви не покупает сама, ждет, когда я подарю. Само собой, раздал отрезы сыновьям, дочери, невесткам. Теперь членов моей семьи можно опознать издалека по яркой одежде.

Подарил три отреза разных цветов белпахати Угбару, у которого теперь, кроме жены, четыре наложницы и полтора десятка детей. Бывший мой командир принял их с радостью, будто ему не носят каждый день взятки полными мешками и корзинами.

— Шахиншах приказал, чтобы я заплатил тебе двадцать манну (более десяти килограмм) серебра сверх оплаты за вино, которое ты прислал ему. Завтра мой помощник принесет к тебе домой, — сообщил он, после чего пожаловался: — Если бы не твое вино, я бы удавился тут от скуки!

Ему я тоже подогнал десять кувшинов пятнадцатилитровых. Большие виноградники вышли на полную мощность, так что вина у меня, хоть залейся. Если раньше придерживал, чтобы хватило до нового урожая, то теперь заблаговременно распродаю остатки.

— Написал шахиншаху, чтобы взял меня в следующий поход, — поделился Угбару. — Пойдешь со мной?

— Обязательно! — без колебаний согласился я и, не кривя душой, признался: — Мне тоже иногда хочется выть по-волчьи от скуки. Заодно сыновей захвачу, чтобы посмотреть, как они в бою. Пусть попробуют вкус крови. Может, понравится, станут воинами.

— Из младшего точно получится. Он наш, арий, — уверенно заявил белпахати.

К следующему теплому сезону я подготовился, сделал большой запас красок для мастерской, проинструктировал Дараба, что надо делать на моих полях, когда буду в отъезде, но не срослось. Куруш отменил поход на массагетов, не объяснив причину. Он ведь не обязан ни перед кем отчитываться.

— Да, не повезло нам с тобой, — сделал печальный вывод и, наверное, чтобы совсем не умереть от скуки, предложил: — Я слышал, у тебя дочка на выданье. Давай выдадим ее замуж за моего сына Фаруга?

— Почему нет⁈ — сразу согласился я.

Лале уже достала меня намеками, что Анахите пошел четырнадцатый год, в девках засидится. Сын белпахати Вавилона — достойная партия. По крайней мере, так считали невеста и ее мать. Я дал за ней дом в центре Старого города, маленький виноградник, чтобы сват не доставал меня, и остальное деньгами, вложенными в банк под тринадцать процентов. Этого должно хватить на роскошную жизнь, даже без учета доходов зятя.

В поход мидийская армия отправилась на следующий год, но не на массагетов в Среднюю Азию, чему я было обрадовался, а на дирбеев. Как объяснил Угбару, это тоже одно из кочевых племен, забравшееся далеко на юг и отколовшееся от родственников. По его словам, народ настолько дикий, что убивает своих стариков, если те дотягивают до семидесяти лет: мужчин мечом, женщин вешают. Пачкать оружие о баб им запрещает кодекс чести. То есть богатой добычи там не жди, а сопротивление будет отчаянным. В любом случае мне надо было встряхнуться, проветриться и заодно посмотреть сыновей в деле, дать им боевой опыт. Время сейчас беспокойное. Рано или поздно придется сражаться, а у опытного больше шансов выжить.

О начале похода нас известили с опозданием. Видимо, потому, что Угбару отказали. Шахиншах Куруш счел, что такой беспокойный город, как Вавилон, нельзя надолго оставлять без надежного белпахати. На меня запрет не распространялся, потому что чиновником не являюсь. Я собрал два десятка конных добровольцев, включая Белшуна, с которыми и отправился на войну. Чтобы быстрее нагнать выступившую в поход армию, использовали купеческие суда, следовавшие в Сузы. Они, быстро спустившись по реке Евфрат, высадили нас на северном берегу Персидского залива. Оттуда ускоренным маршем отправились по караванным дорогам на северо-восток Мидийской империи. Местность здесь, конечно, жесткая, особенно в горах. Месопотамия — далеко не рай, а здесь ад, особенно жарким летом и холодной зимой. И как-то ведь люди умудряются выживать. В основном за счет разведения скота, коз и овец. Редкие поля и сады в маленьких долинах и возделанные террасы на склонах гор в счет можно не принимать. Они в силах прокормить лишь небольшое количество людей. Лишние или умирают, или переселяются, или находят дополнительный источник дохода, среди которых первое место занимают грабительские налеты, которые можно назвать и военными походами, если желающих разбогатеть набирается много.

Двигались мы раза в два быстрее мидийской армии, поэтому присоединились к ней через три недели. Шахиншах Куруш обзавелся новым огромным шатром из войлока. Точнее, это что-то типа нескольких больших юрт, поставленных вплотную и соединенных проходами. Типа модульного дома. Охраняют четыре кольца отборных воинов-персов в очень хороших шлемах и чешуйчатых доспехах. Такую роскошь на свои деньги мало кто сможет купить. Значит, получены из казны. Меня охранники не знали. Пришлось ждать, пока по зову командира караула выйдет секретарь, довольно хмурый сутулый мидиец, спросит у меня, кто я и зачем пожаловал, доложит, вернется бегом с улыбкой в пару десятков уцелевших зубов, сероватых с темными вертикальными полосками, и даже возьмет у моего юного раба Икиши, сына Шапикальби и Нупты, пятнадцатилитровый, покрытый битумом, глиняный кувшин с вином, чтобы отнести правителю.

Шахиншаху Курушу уже за семьдесят. Сколько точно, он и сам не знает. Дирбеи уже давно закололи бы его. Может, поэтому и отправился к ним. Правитель Мидийской империи возлежал одетый в пурпурную тунику на деревянном ложе на темно-красной перине, судя по тому, как легко вминалась. Седые волосы зачесаны на пробор посередине и завиты. Борода тоже ровными волнами. На руках по паре широких золотых браслетов с лазуритами, а на толстой, морщинистой и почти черной от загара шее — золотое ожерелье с крупными розовыми жемчужинами. Два крепких раба обдували его опахалами из страусовых перьев. Неприхотливый горец стремительно скатывался в роскошь и негу.

— Ты привез мне вино⁈ — радостно воскликнул Куруш и жестом приказал сухощавому рабу лет сорока наполнить золотую чашу емкостью грамм двести с барельефами львов на боках, которая стояла на изящном столике с кривыми ножками, скорее всего, египетском, рядом с серебряным кувшином емкостью литра на четыре.

Голову даю на отсечение, что в кувшине мед.

— Разреши мне попробовать первым, — попросил я.

— Я тебе доверяю. Путь он проверит, — распорядился шахиншах.

Сухощавый раб с трудом выдернул деревянную пробку, залитую битумом, из узкого горлышка кувшина. По шатру растекся сладкий, тягучий аромат, прилипающий к ноздрям изнутри. Шахиншах пошевелил длинным мясистым носом и облизнул языком с белым налетом пухлые синевато-черные потрескавшиеся губы. Раб плеснул немного желтоватого вина в глиняную чашу, которую достал из-под столика, скривился, точно предстояло выпить горькую микстуру. По мере того, как поглощал напиток, лицо становилось мягче, а закончив, поплямкал сладострастно.

— Наливай мне! — нетерпеливо потребовал Куруш.

Первую чашу повелитель Мидийской империи выпил залпом.

— О-о-о! — выдохнул он протяжно и чувственно, как при оргазме. — Напиток богов! — и протянул чашу, чтобы наполнили еще раз.

Вторую осушил за три захода и сообщил радостно:

— Усталость, как рукой сняло! Ты привез мне хороший подарок! — после чего перешел к делу: — Сколько людей ты привел?

— Всего две датабам всадников. Мог бы набрать несколько хазарабам, если бы был предупрежден заранее. А так пехота не догнала бы твою армию, взял столько конницы, сколько могли перевезти купцы, плывущие в Сузы, — сообщил я.

— Значит, будешь командовать конной хазарабамой, — решил шахиншах. — В ней пока четыре сатабамы, но каждый день к нам присоединяются добровольцы из разных племен. Их будут отсылать к тебе. Ты, как мне доложили, говоришь на многих языках, поладишь с ними.

— Как прикажешь, мой повелитель! — произнес я.

Меня бы и должность сатапатиша устроила. На ней меньше хлопот, а доля в добыче мне уже как-то безразлична, денег хватает. Да и сомневаюсь, что будет богатой. Я назначил Белшуна командиром новой сатабамы, основу которой заложили прискакавшие со мной вавилоняне, а сыновья стали в ней датапатишами — командирами десятков. Негоже им начинать простыми воинами, но и на более ответственные посты рано еще ставить.

Мы едем по гористой местности, выжженной солнцем. Есть и приятный момент: когда с гор дует ветер, холодный, пронизывающий, становится намного терпимее. Много ручьев и речушек. Мы переправились через одну с мутноватой, белесой, холоднючей водой, которую местные называют Яхша Арта (Настоящая жемчужина). Наверное, из-за цвета. Течет генеральным курсом на северо-запад. Говорят, в низовьях становится широкой и глубокой и добирается до огромного соленого озера. Скорее всего, это Сырдарья или Амударья, которые впадали в Аральское море, пока коммунисты не загубили его.

Моя хазарабам следует впереди мидийской армии. Наша задача — грабеж деревень, угон скота. Как я и предполагал, царство дирбеев и его обитатели оказались нищими. Да, среди них имелись богатые люди, но было их мало. К тому же, они в лучшем случае тянули на средний класс Вавилонии и заранее уматывали с нашего пути. Нам доставались отары баранов или стада коз, которых сразу резали, чтобы накормить воинов. Запасов продовольствия у нас мало. Точнее, с собой захватили недостаточно, оставив остальное на складах в провинции Бактрия. Шахиншах Куруш собирался по-быстрому расправиться с дирбеями и отправиться громить массагетов, но все пошло не так. Аборигены, а это, как я понял, два этноса: малорослые темнокожие черноволосые оседлые земледельцы, наверное, дравиды, жившие здесь испокон веков, и пришлые кочевники-скифы, белокожие, светловолосые и высокие, под метр семьдесят, ставшие местной элитой. Они почти не смешиваются и, как догадываюсь, ненавидят друг друга, но объединились против общего врага. В общем, недоработали чиновники Куруша. Если бы они заранее законтачили и купили дравидов, пообещав лучшие условия, чем при кочевниках, война бы уже закончилась. А так мы движемся по горной местности, вытесняя дирбеев на север, откуда они пришли, к их родственникам-массагетам. Пусть там в степях и полупустынях воюют между собой за пастбища.

Это ущелье ничем не отличалось от остальных, через которые мы прошли. Моя хазарабам, скакавшая с большим отрывом впереди мидийской армии, миновала его отдельными сотнями, соблюдая между ними дистанцию метров триста-четыреста. Если будет засада, то влипнет малая часть, а остальные придут на помощь, поднявшись по склонам. Нас поддержат основные силы. Персы и мидийцы, выросшие в горах, с детства знают, что такое засады в ущельях, поэтому впереди идет легкая пехота, в обязанности которой входит карабкаться на склоны и убеждаться, что наверху нет врагов. Не знаю, как они умудрились недоглядеть, ведь в засаде сидело не менее тысячи вражеских воинов. Может быть, поленились карабкаться по высокому обрывистому южному склону. Как бы там ни было, когда по ущелью проезжал в тяжелой колеснице под темно-красным навесом шахиншах Куруш в окружении пеших и конных телохранителей, в него полетели стрелы и камни. Одна попала в бедро, прошив его насквозь. Мог бы получить и больше, но телохранители закрыли его щитами. Бой продолжался не более получаса. Когда мидийская пехота поднялась на южный склон, враг сразу же ретировался оттуда. В скоротечной схватке мы потеряли до тысячи убитыми и раза в три больше раненых.

В долине за ущельем армия сделала привал, чтобы зализать раны, хотя до полудня было еще не меньше часа. Я хотел навестить шахиншаха Куруша, узнать о самочувствии, но меня не пустили. Сказали, что старик никого не хочет видеть. Его знахарь сказал, что рана неопасная, через несколько дней заживет, а дал пациенту опиум, чтобы смягчить боль. Здесь этот наркотик в ходу вместе с марихуаной. У меня тоже с собой коричневый шарик на всякий случай.

Утром мы двинулись дальше. Моя хазарабам первая обнаружила лагерь дирбеев в длинной и узкой долине, где они, видимо, собрались дать сражение. Так понимаю, отступать дальше некуда. За ними территории других племен, которым самим тесно. Я отослал гонца с этим известием, а сам остался наблюдать за вражеской армией.

Основу ее составляли конные лучники. Им помогала пехота из дравидов, вооруженная копьями длиной метр шестьдесят, часто с каменным или костяным наконечником, кинжалами длиной сантиметров сорок и круглыми щитами из кожи, натянутой на каркас из лозы. Многие босые, хотя почва здесь каменистая. Представляю, какими дубовыми должны быть подошвы, чтобы ходить по горам. Заметив мою хазарабам, кочевники отправились за лошадьми. Зря. Сегодня сражения уж точно не будет. Теперь нам спешить незачем. Врага догнали, поэтому отдохнем ночью и поутру отправимся в бой.

4

Моя хазарабам стоит на правом фланге в задних шеренгах. Впереди персы и мидийцы. Им больше доверяют и экипировка у них лучше, чем у воинов из других народов империи. Редкие исключения типа меня и моих сыновей не в счет. Солнце уже взошло, но обе армии в тени от горного кряжа. Вдобавок с него как бы съезжает волнами свежий ветер, наполненный запахом снега, который лежит на далеких вершинах, подпирающих облака. При порывах даже зябко становится. Мое тело настолько приспособилось к жаркому климату, что теперь быстро замерзает. Справа от меня сын Набушумукин, слева — Дарайвауш. Оба предельно сосредоточены и рвутся в бой. Наверняка в мечтах уже разгромили врага, совершив массу подвигов, а на деле торчим на одном месте, ждем, по их мнению, непонятно чего.

Позади построенной в центре тяжелой пехоты появляется большая колесница, запряженная четверкой лошадей и окруженная каре из рослых воинов. В ней везут шахиншаха Куруша, который лежит на высоком ложе, передняя часть которого наклонена вниз. Так правитель Мидийской империи может видеть поля боя. С моего места трудно разглядеть детали, но мне кажется, что он под наркотой. По крайней мере, поднимает правую руку медленно, тягуче, словно вытаскивает из меда, который так любит. Тормозной жест кистью, который расшифровывают, как приказ к началу сражения, и всадник справа от каре поднимает вверх красный штандарт с вышитым золотом фаравахаром и трижды наклоняет его вперед, в сторону вражеской армии. Тут же пронзительно, визгливо взвывают трубы и начинают утробно гудеть барабаны под ударами деревянных колотушек.

Вся мидийская армия дергается, как бы отрывая прилипшие к битуму подошвы, и начинает плавно течь в сторону врага. Звук при этом такой, будто стремительный сель прорвал преграду и потащил за собой вниз по горному склону мелкие камни и непонятно откуда взявшиеся там железяки, громко бряцающие. Ржание коней добавляло сюрреализма. Навстречу нам понеслись вражеские конные лучники, стреляя на скаку.

Подняв перед собой щит, немного наклоненный верхним краем назад, приказываю подчиненным:

— Делай, как я!

Сперва стрелы не долетали до нас. Слышно было, как попадали в людей и лошадей, скакавших впереди. Животные взбрыкивали, жалобно ржали. Всадники спешивались, успокаивали коней, пропуская вперед остальных. Для них сражение уже закончилось, полноценными победителями не станут, а может, шальная стрела сберегла им жизнь — кто знает⁈

Передние всадники быстрее поскакали вперед. Остальные последовали за ними, Сзади не было видно, куда и зачем. Просто неслись плотной массой. Предполагаю, что преследуем конных лучников. Наша фаланга перешла на бег, чтобы не отстать. Вдруг передние резко остановились, и задние налетели на них, сбившись плотнее. Испуганные жеребцы начали дергаться, кусать соседей. Судя по тому, что видел в просветы в передних рядах, крикам и звону оружия, начался бой на близкой дистанции с конницей и пехотой противника. Вскоре подтянулась наша фаланга и подключилась к сражению. Моя хазарабам практически стояла на месте, дожидаясь, когда придет наш черед. Давненько я не воевал в задних шеренгах, отвык от напряженного безделья, насыщенного глупыми мыслями и предположениями. Не одному мне было тяжко. Сыновья и другие воины посматривали на меня, ожидая приказ.

— Ждем! — крикнул я. — Скоро придет и наш черед!

Это случилось минут через двадцать. Передние ряды, набирая скорость, поскакали вслед за удирающими врагами. Вражеская пехота, сражавшаяся против нашей, еще держалась, поэтому справа открылось свободное пространство.

— За мной! — приказал я, поворачивая вправо на девяносто градусов.

Моя хазарабам оторвалась от плотной массы конницы правого фланга, оказалась в тылу у вражеской пехоты. Я проскакал еще немного вперед, после чего повернул коня еще раз и понесся на задние ряды копейщиков-дравидов. Кое-кто из них уже сообразил, что сражение проиграно и принял правильное решение, но большая часть еще напирала на наших.

Я ударил пикой в спину воину в волчьей шкуре мехом наружу. Если бы не малый рост, темная кожа и волосы, решил бы, что это викинг. Он как-то слишком быстро выронил копье и посунулся вперед, припав к стоявшему впереди соратнику, которого мне пришлось ударить выше, в черную шею, то ли слишком загорелую, то ли немытую. От дравидов воняло сильно и непривычно. Стоявшие дальше начали поворачиваться и, увидев нас, уклоняться. Пика у меня длинная, достанет. Короткими уколами я расчищал пространство перед собой и справа-слева, помогая сыновьям, которые с юношеским азартом использовали оружие по прямому назначению. Первый бой они запомнят на всю жизнь, какой бы продолжительной и напряженной она ни была.

Прослойка врагов между нами и нашей фалангой быстро сокращалась. Кто-то погиб, кто-то успел выдавиться в стороны. Я начал поворачивать влево, продолжая орудовать пикой, острие которой стало красным от крови. Наши пехотинцы надавили, подналегли и начали обтекать меня с обеих сторон, не давая развернуть коня. Я поднял пику острием вверх, чтобы случайно не задеть кого-нибудь из них. По светлому древку медленно стекала с наконечника густая темно-красная кровь.

Как нам сказали, шахиншах Куруш умер в тот момент, когда стало понятно, что сражение выиграно. Так это или нет, не знаю, но звучит красиво, а все красивое верно. Несмотря или благодаря стараниям знахаря, началась гангрена. Отрезать ногу шахиншах не позволил, хотя ампутации конечностей сейчас делают на очень приличном уровне. Я встречал много безногих и безруких с прилично сделанными культями. Ему давали опиум, который помог в сладком полусне отправиться на свидание с богами. Тело затолкали в большой глиняный кувшин и залили медом, который Куруш не успел доесть, чтобы не протух в пути. Так его и повезут в Пашрагаду, где он приказал похоронить себя. Через два века я побываю возле его мавзолея, когда приду туда с македонцами.

Значит, Куруш не погибал во время сражения с массагетами, которые якобы по приказу их царицы засунули его голову в бурдюк с кровью, чтобы напился вдоволь. Да и какие царицы у кочевников, где крутой патриархат, даже знатные бабы слова вякнуть не имеют права⁈ Уверен, что эту байку придумали велеречивые греки, для которых самый крутой кочевник — это амазонка. Ни разу не видели их, поэтому считают такими грозными.

Узнав о смерти шахиншаха Куруша, мидийские воины перебили всех пленных врагов. Одна конная байварабам осталась зачищать территорию от дирбеев, а все остальные отправились в Пашрагаду, став длиннющей похоронной процессией. Мы могли бы обогнать ее и раньше прибыть домой, но это дурная примета.

В недостроенной столице нас встретил Камбуджия, которого отец не взял с собой в поход. Новому шахиншаху было не до меня, поэтому переговорили накоротке на ходу в первый же день.

— Проследи, чтобы в Вавилоне не взбунтовались. Если что, дай знать. Я пока съезжу в Армину, разберусь с братом Бардией, которого его свита подбивает занять престол, — попросил он, направляясь в помещение, где отмывали от меда тело отца.

Я слушал вполуха, потому что думал, что кто-то ведь съест этот мед. Не пропадать же добру!

У младшего брата погоняло Тануважка (Силач). Это классический случай, когда сила есть — ума не надо. Природа разделила одного нормального человека на двух ненормальных братьев. Видел его всего раз, пьяного и веселого. Сидя за столом, он, проявляя симпатию, обхватил левой рукой своего соседа за шею и сдавил так, что тот начал синеть, задыхаясь, но при этом продолжал улыбаться. Не удивлюсь, если именно этот тип и настропаляет своего шефа занять престол, чтобы отомстить таким замысловатым способом.

До Вавилона мы добирались по суше, потому что гребные суда слишком медленно плывут против течения. Скакали с утра до вечера, преодолевая около ста километров в день. Всем хотелось поскорее попасть домой. Добычи было мало, поэтому хорошо обученные, натренированные лошади не сильно уставали. На тринадцатый день увидели зиккурат Вавилона — очень приметный навигационный ориентир. Мы успели доскакать до закрытия ворот, а то бы пришлось ночевать на постоялом дворе. Обе матери и все жены обрадовались нашему возвращению. Моих сыновей дома ждал приплод: каждый стал отцом дочери. В отличие от моих в эту эпоху, жены им достались бракованные.

Утром я, прихватив кувшин прошлогоднего вина, встретился с белпахати Угбару, передал ему поручение нового шахиншаха.

— До Хагмука не напрягайся, — посоветовал я, наполнив нам серебряные чаши емкостью грамм триста пятьдесят, потому что мой сокувшинник не любил мелочиться. — Вавилоняне сейчас будут наблюдать, как Камбуджия справляется со своими обязанностями. Если не будет войны за трон между наследниками и не вспыхнут национальные окраины, то в одиночку дергаться не рискнут. Они не бойцы, а торгаши и мошенники. В обратном случае сперва надо будет избрать нового шарра Вавилона в Хагмук, чтобы возглавил освободительную борьбу. Сейчас такого кандидата, как я знаю, нет. Обычно их появляется несколько. Городская элита тщательно изучает их, чтобы сделать правильный выбор. Групп влияния несколько, и каждая обычно поддерживает своего кандидата, так что это дело не быстрое. Чаще выбирают послушную марионетку, а не отважного воина. Справиться с ним будет легко, но лучше не допускать выборы. Камбуджия все еще шарр Вавилонии. Пока он не сдаст свои полномочия, любой другой кандидат будет считаться самозванцем. Так что пригласи завтра жрецов всех девяти главных храмов и напомни им, что отныне надо писать «Девятый год Камбуджии, шахиншаха Хшассы (Империи) и шарра Вавилона». Проследим, осмелится ли кто-нибудь нарушить твой приказ. Если да, то к Хагмуку надо будет запросить дополнительные войска.

Империя, которую историки назовут Персидской, первые годы после прихода к власти Куруша носила старое название Мидийская. Только в последние три или четыре начали вводить слово Хшасса без всяких национальных прилагательных. Она ведь единственная, не перепутаешь.

— Хорошо, так и сделаю, — выдув одним глотком полчаши, пообещал Угбару и добавил сердито: — Как мне надоели эти хитрые вавилоняне! Все им не так! Что ни сделай хорошего, обязательно надуются обиженно! Я бы давно ввел в Старый город войска и зачистил его!

— В Новом живут такие же, — подсказал я.

— Нет, там люди попроще, — не согласился он.

— Это сейчас, пока не слишком богатые, они попроще, а как купят дом в Старом городе, сразу станут такими же, — возразил и я.

— Но ты ведь не стал! — улыбнувшись, выдвинул неубиенный аргумент белпахати Вавилона.

— А у меня нет дома в Старом городе! Совсем бедный — живу у жены! — рассмеявшись, признался я.

— Если бы ты предложил свою кандидатуру в шарры Вавилона, тебя бы выбрали? — вдруг выдал он.

— Запросто, — без раздумий согласился я. — Но мне эта должность ни к чему.

— Почему? — с искренним интересом спросил Угбару.

— Потому что дуракам легче подчиняться, чем ими командовать, — честно признался я.

Не думаю, что он понял всю многовекторность моих слов.

Шахиншах Камбуджия сумел договориться со своим младшим братом, которого, чтобы не скучал, перевел руководить бывшими царствами Бактрия и Согдиана, расположенными на северо-востоке империи, на границе с массагетами и прочими беспокойными кочевниками. Там он будет постоянно при деле, не останется времени на дурные мысли. Кто надеялся на раскол после смерти Куруша, притихли. Жрецы девяти главных храмов Вавилона сделали правильные выводы. Теперь все договора датировались по годам правления нового шахиншаха Хшассы и заодно шарра Вавилона. Я проследил за этим лично. Мне перемены не нужны, потому что у меня всё — лучше не придумаешь, и я знаю, что вскарабкаться наверх очень тяжело, но еще труднее — удержаться там.

Не нужны перемены и белпахати Угбару, поэтому потихоньку меняет вавилонян на персов и мидян на важных должностях. Все, кто принимал участие в походе на дирбеев, тоже попали в список лояльных к новой власти. Белшуну назначили начальником охраны Нового города. Эту должность можно сравнить со званием хазарапатиша, а по доходности в Вавилоне она намного выше. Мой сын Дарайвауш стал командиром караула главных городских ворот богини Иштар и расположенного рядом форта, что равнозначно званию командира сотни, сатапатиша. Тоже очень хлебное место. Набушумукину, к которому Угбару относится прохладнее, предложили возглавить охрану ворот Урашу, вторых по значимости и доходности, но первых по статусу, поскольку через них заносят в город истукан бога Набу. Старший сын предпочел должность в налоговом ведомстве. Теперь он отвечает за сбор налогов в квартале, в котором его собственный дом, матери, младшего брата и тестя. Рядовые члены похода получили должности десятников в охране других ворот. Служба не тяжелая и всегда есть, с кого что-нибудь содрать. Тем более, что заниматься этим будут рядовые стражники, а датапатиша лишь получает свою долю. Поскольку мне должности не нужны, получил в порядке компенсации расходов, понесенных во время похода, финиковый сад площадью почти три ику, в котором восемьдесят четыре женских дерева. Он был конфискован у чиновника, который поимел дерзость потребовать крупную взятку у купца-перса. Теперь это титульная нация, не подчиняющаяся многим законам на недавно присоединенных территориях. Купец пожаловался соплеменнику-белпахати — и с нерадивого служащего, забывшего об этом, по решению суда шарра содрали кожу и повесили сушиться вниз головой на крепостной стене у рынка возле ворот богини Иштар, чтобы увидело как можно больше людей и сделало правильные выводы. Все имущество мздоимца было конфисковано в казну и поделено, как Угбару на душу положил.

Я привел новый сад в порядок, подкормил почву и в первый теплый сезон посадил между деревьями люпин, который скосил на сено три раза за сезон, а перед сбором урожая фиников запахал, как сидерат. Начиная со следующего года начал получать почти по курру (триста литров) плодов с каждого дерева. Продавал их своей жене, у которой две таверны в Старом городе. Там из плодов изготавливали финиковую сикеру и реализовывали в розницу вместе с вином, изготовленным моими рабами из моего винограда. Камбуджия отказался от вавилонского муската. Наверное, где-то рядом с Экбатаной появились хорошие виноградники и виноделы. Я не шибко расстроился, потому что за поставки вина ко двору платили с сильным запозданием, после нескольких напоминаний. Мне титул «Поставщик его императорского величества» ни к чему. Не те объемы товарной продукции. Все успешно расходится в Вавилоне по хорошей цене без расходов на рекламу.

Пока я отсутствовал, рабы нашептали Инаэсагилирамат, что они не справляются, нужны помощники, и она купила сразу полтора десятка. Наверное, чтобы два раза не ходить на невольничий рынок. Я объяснил ей, что чем больше рабов, тем дольше они работают на обслуживание самих себя, пока в конечном итоге не замыкаются именно на этом процессе, позабыв о хозяевах, и искренне удивляются, когда их заставляют заниматься прямыми обязанностями. Я тут же раздал самых ушлых в аренду — и оставшиеся, не без нытья, успешно справлялись. При этом в доме стало меньше толчеи, а расходы превратились в доходы.

— Почему, когда тебя нет, мне постоянно не хватает слуг⁈ — искренне удивилась моя жена.

— Потому что ты раба своих рабов, — подсказал я.

Ина решила, что это одна из моих парадоксальных шуток.

На нынешнем мидийско-персидском варианте карты мира осталось всего две серьезные страны: они сами и какой-то там Египет. Есть еще многочисленные греческие полисы, но пока что их всерьез не рассматривают оба крупных игрока. Рано или поздно должно было произойти поглощение. Тем более, что Египет завоевывали и ассирийцы, и вавилоняне. Как-то неприлично было не сделать то, чем прославились предшественники. Камбуджию надо было показать, что он достоин своего отца. Да и, уверен, свита, давно не привозившая богатую военную добычу, постоянно подсказывала, где ее найти, облекая собственные интересы в потребности всей империи. Новый шахиншах отпирался четыре года, а на пятый сдался. Во все провинции поскакали гонцы с приказом воинским подразделениям выдвигаться в Финикию.

Пришла разнарядка и в Вавилон. По ней бывшее царство обязано было предоставить в первую очередь саперов в большом количестве, процентов шестьдесят от всех затребованных, во вторую — обозных с большими запасами провианта и в третью, меньше всех, тяжелых пехотинцев. Кавалерия и легкая пехота — по возможности и желанию. Поскольку вавилоняне, как никто другой, обожают толпой бить одного, а с Египтом они уже проделывали это при Набукудурриушуре, он же Навуходоносор Второй, опыт есть, к армейским подразделениям присоединились толпы добровольцев всех родов войск. Преобладали легкие пехотинцы: лучники и метатели дротиков. Белпахати Угбару строго-настрого приказали оставаться в Вавилоне, зорко следить за этим ветреным городом. Командование сводным отрядом принял я, потому что все уверены, что Камбуджия доверяет мне так же, как его отец.

Все речные суда были реквизированы на нужды армии. В них погрузили снабжение, осадные орудия и важных персон, включая меня и моего младшего сына Дарайвауша (старший был слишком занят выбиванием налогов) и отвезли к тому месту на берегу реки Евфрат, откуда ближе и удобнее добраться до города Дамаск и дальше на побережье Средиземного моря. Там в шатре я подождал восемь дней, когда по суше и на галерах подтянется конница и пехота. Дальше пошли вместе. Жара, песок и пыль скрипят на зубах, по ночам достают комары. В общем, полные штаны романтики.

К Средиземному морю мы вышли в районе города Сур, он же Тир. Шахиншаха Камбуджии там уже не было, переместился южнее, к Газе, осадив ее. Филистимляне, населявшие этот город, воспользовавшись падением Вавилона, решили поиграть в независимость. Сейчас им объясняли, во что это выльется. Город был обложен со всех сторон. С моря это делали финикийцы и греки с острова Кипр, которые, будучи вассалами Египта, с удовольствием откликнулись на предложение правителя Хшассы, приплыли на галерах, чтобы блокировать поступление в город продовольствия и бегство осажденных.

Когда мы прибыли, к восточной стене города, где удобнее всего, заканчивали насыпать пандус. Моих саперов тут же отправили помогать делать это. Как мне сказали, два дня назад жители города запросили переговоры. Им отказали точно так же, как отказали они в начале осады, не пожелав отдавать на расправу свою элиту. Теперь пощады не будет никому. Они считаются изменниками, потому что отреклись от своего сюзерена — Вавилона, ставшего частью Хшассы. Значит, те, кто останется в живых, позавидуют мертвым.

Шахиншах Камбуджия принял меня в своем шатре, доставшемся ему по наследству от отца — модульной юрте, как я называл. Когда я зашел в отсек для приемов, правитель империи расхаживал перед тремя писцами, сидевшими на низких табуреточках, диктовал послания, что-то типа памфлета, в котором обещал всяческие блага при переходе на его сторону. Как я догадался, предложения делаются старшим чиновникам и командирам египетской армии. За пять лет правления Камбуджия проявил себя, как специалист по переговорам и скупке душ. Отец Куруш, наверное, переворачивается в мавзолее, построенном в Пашрагаде, наблюдая за подвигами сына. Как бы там ни было, все эти годы не было ни одного серьезного налета на Хшассу массагетов или других кочевников и ни одна провинция не взбунтовалась.

Закончив диктовать послания, шахиншах спросил меня:

— Ты привез свое вино?

— Ты ведь отказался от него. Я подумал, не нравится, захватил только для себя. Скажу слугам, чтобы принесли тебе, — произнес я в оправдание.

— Я не отказывался. Мне все время говорили, что прибывает кислое, и давали другое. Вот я и решил проверить, действительно ли прокисает во время продолжительной перевозки? Сюда ведь от Вавилона дальше, чем до Экбатаны, — сообщил он.

— Да, намного дальше, — подтвердил я и посоветовал: — Ты бы отрубил голову тем, кто, как подозреваю, небескорыстно подсовывал другое вино.

— Думаешь, без голов они будут честнее⁈ — иронично спросил Камбуджия.

— Вряд ли! — согласился я.

— Вот и я так подумал, — признался он и спросил: — Не знаешь, как перетянуть на мою сторону Фанеса, командующего греческими наемниками? Мне сказали, что они самые стойкие в египетской армии.

— Назови его великим полководцем, — подсказал я.

— Не сработало, — отклонил Камбуджия.

— Тогда напиши, что вовремя предать — это не предательство, а предусмотрительность, и что он может не успеть, потому что, кроме него, есть и другие кандидаты, желающие стать намного богаче и получить высокие посты, когда ты захватишь Мудраю (Египет), — предложил я второй вариант.

— Пожалуй, это интереснее, — сказал шахиншах и начал диктовать послание Фанесу, махнув мне рукой, что могу идти, и приказав: — Приходи вечером на пир со своим вином.

Через два дня начался штурм Газы. Атаковали со всех сторон, но главный удар наносился с востока по пандусу. Я расположился неподалеку от него, расстреливая защитников города легкими тростниковыми стрелами с костяными наконечниками. Они дешевенькие, легкие в изготовлении, но имеют важное достоинство — оперение отличного качества, изготовленное под моим руководством. Я показал мастеру-вавилонянину, как крепить перья под углом относительно оси стрелы. Угол этот по-научному называется геликоидальным и находится в диапазоне один-три градуса. Благодаря такому размещению перьев, стрела во время полета вращается вокруг своей оси, как пуля из нарезного ствола, что сильно повышает точность. Практика подтвердила это: за те четверть часа, пока штурмовики пробивались с подиума на восточную стену и зачищали ее, я нейтрализовал с десяток оборонявшихся. Заодно помог своему сыну Дарайваушу, который был в первой волне атакующих. Он теперь сатапатиша и хочет стать хазарапатишей. В эту эпоху мои способности разделились между сыновьями: старший хочет быть умным, младший — отважным.

К полудню Газа была сломлена и зачищена. Попавших в плен богачей и верхнюю часть среднего класса по старой доброй традиции рассадили вокруг города на колья, как клятвопреступников. Молодых женщин и девушек изнасиловали по много раз и продали в рабство вместе с молодыми мужчинами, подростками и детьми. Пожилых и стариков истребили за ненадобностью. Все ценное из города выгребли и поделили. Треть отошла шахиншаху, а остальное раскидали между подразделениями. Тем, кто участвовал в штурме, дали больше. У моего младшего сына теперь две молодые рабыни и полная повозка всякого барахла, запряженная мулом. Я свою долю взял золотом. Оно занимает меньше места и лучше греет душу, чем рабыни тело.

Как только мы отошли от Газы, в нее хлынул всякий сброд, сопровождавший армию. Это были люди разных национальностей, в том числе и филистимляне из других городов. Кто-то надеялся найти что-нибудь ценное, пропущенное воинами, кто-то захватывал освободившиеся дома. Живешь себе голодным голодранцем, а тут вдруг подворачивается халява — и становишься собственником роскошного особняка или даже двух-трех и поля и/или сада возле города, сразу превратившись в очень уважаемого человека.

Нагруженная добычей армия Хшассы двинулась дальше на запад. Предстояло пересечь северную часть Синайского полуострова. Египтяне называют эту территорию Биау (Страна рудников), потому что здесь добывается много бирюзы, а вавилоняне — Синой, в честь бога Луны, потому что обитает где-то здесь, по их мнению. Преодолеть нам надо было километров четыреста по пустыне в жару. Даже для армий будущего нелегкая задача. Камбуджия справился с ней, договорившись с арабами-кочевниками, которые утром и вечером за хорошую плату подвозили нам на верблюдах питьевую воду. Наверное, в их карманы перетекло все, что получил шахиншах после захвата Газы. Богатства Египта стоили таких мелких затрат.

Направлялись мы к городу Пер Амун, расположенному на берегу самого восточного рукава дельты реки Нил. Точнее, возле моря и реки он располагался, когда я служил в египетской армии веков семь назад. Сейчас от первого его отделяет пара километров суши, а от второй — полтора. Эта крепость была северо-восточным форпостом страны, первой встречала вражеские армии. По данным нашей разведки в ее гарнизоне от трех до пяти тысяч воинов. Это не считая горожан, которые наверняка примут участие в обороне. Нам по-любому надо захватить Пер Амун до середины июля, когда начнется сезон половодья ахет. Позже все пространство вокруг него будет залито водой, а с галер штурмовать крепостные стены сложно. Армия империи такими навыками уж точно не владеет.

Мы упрямо и сравнительно быстро шли к цели, теряя каждый день людей от тепловых ударов, переутомления. Кого-то подбирали обозные, кого-то нет. Следом за нами летели стаи падальщиков. Места здесь выжженные, бесплодные. Почва — камень или песок. Много холмов из известняка, который, благодаря многовековому творчеству ветров, порой принимал довольно причудливые формы. Часто в вершинах были сквозные отверстия, напоминающие порталы в иные миры. Оазисов мало и те небольшие, в лучшем случае способные напоить водой купеческий караван. Особенно страдали лошади из-за малого количества воды. Если бы не помощь кочевников, мы бы не преодолели пустыню. Нормальные захватчики пересекали ее в зимнее время. В первую очередь поили людей, а животных тем, что оставалось. В этом плане моему Буцефалу было легче, потому что утолял жажду одним из первых среди собратьев.

Пер Амун оказался довольно таки крепкой крепостью, расположенной на холме. Недавно стены высотой метров семь и башни метра на три выше были подновлены и кое-где наращены. Как мне сказали, предыдущий фараон Хнумибра Яхмос сумел наладить дела в Египте, резко за счет торговли с греками увеличить доходы казны, часть которых потратил на укрепление крепостей. Он был простолюдином, прорвавшимся к власти, благодаря воинским талантам. Сперва назначил себя соправителем, а потом стал единственным фараоном. В прошлом году он умер. Престол занял сын Псамметих, не блиставший талантами отца. При шатких правах на престол, это был непростительный недостаток. Кстати, египтяне своего правителя называют пер-а или какими-нибудь эвфемизмами типа «Повелитель обеих земель». Фараоном называют греки.

Как только мы осадили Пер Амун, к нам сразу потянулись перебежчики. Первым прибыл тот самый Фанес, главнокомандующий греческими наемниками, о способах прельщения которого меня спрашивал Камбуджия. Судя по результату, мой совет сработал. Это был рослый плечистый грек немного за сорок, курчавый и носатый, шумный и болтливый. На пиру, устроенном по этому случаю, слышно было только его. Он сообщил о планах египтян на военную компанию, о гарнизонах крепостей, расположениях складов с припасами и много другой полезной информации. За ним потянулись перебежчики помельче, в том числе и рядовые греческие наемники, которых принимали с удовольствием. Они уже освоили фалангу, поэтому считаются самыми лучшими пехотинцами. Пока что их не хватает даже на одну шеренгу, но лиха беда начало. Кто-то из них принес известие, что греки на службе у фараона казнили сыновей Фанеса, которые отказались изменять клятве, как отец. Так уж заведено, что за предательство награждают, а за преданность наказывают. Теперь война с Египтом стала личным делом бывшего главнокомандующего греческими наемниками.

Комендант Пер Амуна отказался сдать крепость с возможностью выхода гарнизона с личным имуществом. Ждал, что придет помощь. Она таки появилась под предводительством фараона Псамметиха, но застряла возле города Дант, который греки называли Танаисом, расположенном на этом же рукаве Нила. Может быть, это было место сбора, ждали остальные подразделения, а может, выманивали на удобную для них позицию. В египетской армии все еще много колесниц, которым желательно ровное чистое широкое и длинное поле. То же самое надо и греческой фаланге. Мы тоже не спешили, потому что возле Пер Амуна таких полей нет. Здесь больше болот, сейчас сухих, но сильно заросших тростником, камышом и длинным, до шести метров, папирусом с трехгранным стволом и зонтичной верхушкой. Такая местность удобна для действий кавалерийских отрядов, которые составляют основу нашей армии. Мы ускоренным темпом насыпали пандус с северной стороны холма, где склон более пологий. Время играло на нас. Воды здесь много, еды у нас тоже, а если город падет, моральный дух египетской армии будет сильно подорван.

Видимо, несмотря на плотную блокаду, у осажденных был канал связи с фараоном. Предполагаю, что использовали голубиную почту. Когда пандус подрос высоко, осталось несколько дней до штурма, наша разведка, а каждый день во все стороны высылались по несколько конных дозоров, донесла, что египетская армия движется в сторону осажденного города.

Вечером шахиншах Камбуджия собрал совещание старших командиров. Я тоже присутствовал, потому под моим началом находится конная хазарабама правого фланга. Эту роль мне назначил правитель Хшассы тоже на пиру по прибытию моего отряда, а утром, с похмелья, не передумал.

— Кто что может сказать, как лучше воевать с египтянами? — задал вопрос шахиншах Камбуджия.

— Колесницы легко отгонят наши лучники, которых надо поставить впереди, а у фаланги слабые места — фланги, — подсказал Фанес и добавил шутливо: — Можно еще использовать вместо щитов кошек, собак, овец, которые считаются у египтян священными животными, которых никто из них не посмеет убить!

— Неужели это так⁈ — не поверил правитель Хшассы.

— Да, — подтвердил я, — но против греков это не сработает, а они пойдут впереди пехоты, сразу за колесницами. Да и где набрать кошек и собак хотя бы на первую нашу шеренгу⁈

Дальше все присутствующие переключились на шутливое обсуждение шутливого предложения. Думаю, сегодня до отбоя эту тему будет обсасывать вся наша армия, а потом войдет в байку, что именно так мы и победили врага. На этой веселой ноте совещание и закончилось.

Поле для сражения выбрали мы. Оно было в проплешинах из засохших болот, поросших тростником и папирусом. Египтянам ничего не оставалось, как принять наши условия. Если не дадут бой, мы пойдем на штурм города, а чем он закончится, ясно даже дуракам. Ранее ассирийцы и вавилоняне захватывали эту страну, продемонстрировав удивительную способность брать самые неприступные крепости. Здесь об этом помнили. Египтяне построились в три линии: колесницы, легкая пехота, фаланга. На флангах были небольшие отряды конницы из лидийских и скифских наемников, меньше тысячи на обоих, так что в расчет их можно не брать. Наша армия образовала две шеренги. Первой была стена из спара — высоких щитов из тростника, за которыми прятались лучники, чтобы стрелять через узкие бойницы. У персов этот род войск развит очень хорошо. Луки средней длины, составные. Стрелы двух типов: легкие тростниковые для стрельбы на дальнюю дистанцию по навесной траектории и тяжелые для поражения прямой наводкой, которые на дистанции метров сто пробивают чешуйчатый доспех. На флангах расположились метатели дротиков и немного пращников из островных греческих полисов, в первую очередь с Крита. Во второй линии стояла тяжелая пехота в центре, набранная из жителей бывшей Вавилонской империи, и многочисленная конница на флангах, позади которой расположились небольшие отряды колесниц, чтобы оперативно заткнуть прорыв врага, ежели таковой случится, или присоединиться к атаке конницы. Часть армии — саперы, моряки с галер и перебежавшие к нам греческие пехотинцы — остались возле Пер Амуна, который километрах в пяти от поля боя, чтобы задержать атаку гарнизона. Вдруг надумает сделать вылазку⁈

Моя хазарабам опять в задних рядах на правом фланге. В ней восемь сатабам, последняя неполная. Позади нас только набранная из жителей Заречья, как ассирийцы и вавилоняне называли тех, кто обитал западнее реки Евфрат. В ней тоже восемь неполных сотен. Хазарапатиша из Халеба. Он более светлокожий и с несемитским, округлым овалом лица. Вполне возможно, что мой потомок. Держится надменно, поэтому я не стал сближаться, узнавать родословную. Иногда неведение избавляет от неприятных эмоций. А то дед-ашкенази, воевавший против фашистов, вдруг узнает, что внук ради денег отплясывает гопака перед бандеровцами.

Греческая фаланга — это наступательное подразделение. Да и из всех участников сражения они самые пассионарные, наверное. Поэтому египетская армия атаковала первой под рев труб и гул барабанов. Как догадываюсь, их звук должен еще и оповестить гарнизон Пер Амуна, что надо ударить нам с тыла. В таком случае моя и стоявшая за нами хазарабам должны будут развернуться и помочь осаждавшим отбить вылазку. Первыми покатили колесницы с грохотом, криками и свистом. Они не изменились с тех давних пор, как я служил в египетской армии, только убрали пехотинца, который бежал следом. Наверное, слишком отставал. Ровного строя не получилось, помешали высохшие болотца. Объезжая их, колесницы притормозили, сбились в несколько групп, которые и накрыли наши лучники по навесной траектории. Казалось, стрелы летят плотным потоком, создавая неповторимый, шуршащий звук, абсолютно не похожий на тот, каким будет в фильмах будущего. Они накрывали большие площади, поражая людей и животных. У первых были металлические шлемы, доспехи, щиты, а у вторых только спереди кожаные нагрудники, поэтому многие получили ранения или погибли. Чем больше летело стрел, тем меньше оставалось в строю колесниц. Уцелевшие развернулись и покатили еще быстрее в обратную сторону, огибая по дуге наступавшую следом пехоту. Их место заняли лучники и пращники. Луки у египтян с двумя наборами плеч, между которыми кладется стрела на две сплетенные тетивы. Они мощнее простого лука, но слабее составного. Лучники обеих сторон стреляли в основном по тяжелой пехоте противника, а не по коллегам на противоположной стороне.

Обмен стрелами продолжался недолго, потому что подошла греческая фаланга с круглыми выпуклыми щитами-гоплонами диаметром сантиметров девяносто и направленными вперед копьями-сариссами длиной метра четыре. Легкая пехота обеих армий убежала на фланги, постреливая оттуда. Наша тяжелая пехота тоже пошла вперед, чтобы встретиться с вражеской в том месте, где между высохшими болотами стояли колесницы с убитыми или ранеными лошадьми. И то, и другое, заставляло греческую фалангу разделяться на части, подставляя для атаки фланги.

Я все ждал, что мою хазарабам отзовут под Пер Амун. Там бы мы развернулись. Не дождался. Конница правого фланга начала движение вперед, медленно, чтобы не опережать пехоту. Только после того, как последняя вступила в бой с фалангой, мы начали смещаться правее. Передние вступили в схватку с вражеской конницей, которая закончилась минут через пять. После чего, преследуя уцелевших всадников, мы выскочили во фланг фаланге, где наткнулись на отступивших легких пехотинцев. Моей хазарабам опять не довелось поучаствовать в бою, расправились без нас. Только когда передние рванули вперед, в сторону вражеского лагеря, я повел своих воинов вокруг одного из высохших болот. В итоге мы выскочили в тыл греческой фаланге из двенадцати шеренг. Я специально остановился, чтобы подтянулись задние и растянулись вширь.

Наша атака была стремительной и сокрушительной. Греческие гоплиты, увлеченные боем, заметили нас слишком поздно, не успели развернуться, заранее организовать защиту, а на ближней дистанции их длинные копья становились практически бесполезными. Я орудовал пикой, делая короткие, быстрые уколы в загорелые до черноты шеи, покрытые черными курчавыми волосами, в спины, в большинстве случаев не защищенные ничем, только хитоном из грубой шерстяной ткани, подпоясанный кожаным ремнем, на котором справа висел кинжал длиной сантиметров тридцать-сорок. Стоявшие впереди, до которых я пока не добрался, услышав стоны, проклятия, оборачивались, замечали нас, и кто-то замирал удивленно-испуганно, кто-то ронял длинное и уже ненужное копье и выхватывал кинжал или, прячась за щитом, пытался протиснуться вперед, проскочить между всадниками. Мы уничтожали всех без разбора, быстро продвигаясь навстречу нашим тяжелым пехотинцам, которые увидели нас и надавили сильнее.

Буцефал вдруг заржал громко и попробовал встать на дыбы, ударив копытами стоявших впереди греческих гоплитов. Я принял его действия за обычную истерию во время сражения, врезал шпорами в конские бока, подгоняя вперед. Жеребец не повиновался, заметался из стороны в сторону. Только когда он начал оседать, я понял, что Буцефала ранили. Успел выдернуть ноги из стремян и встать на ноги рядом с упавшим на левый бок животным. Из распоротого справа живота вывалились толстые влажные кишки. Конь еще был жив, порывался встать, мешая мне пройти вперед. Туда продвинулись мои подчиненные, работая копьями. Я развернулся и протиснулся между туловищами лошадей из задних рядов. Ноги натыкались на трупы врагов и щиты. Если бы не толкотня, упал бы, и меня, скорее всего, затоптали бы. Все-таки прорвался на открытое пространство, перевел дух, вытер тыльной стороной ладони пот со лба, огляделся. Левее нас атаковала с тыла греческую фалангу замыкающая хазарабам правого фланга. Правее был разрыв в пару сотен метров, и только на дальнюю часть вражеского построения нажимала всего одна конная хазарабам левого фланга. Остальные гоняли по полю убегающих врагов, скача к их лагерю, где уже орудовала большая часть всадников. Добыча важнее. Впрочем, разграбление вражеского лагеря тоже можно считать победой, даже если сражение проиграно. Однако мы выигрывали. Даже пассионарные греки не выдержали удар в спину, побежали, выбрасывая длинные сариссы и тяжелые гоплоны. Кое-кому из них надо бы выступать на Олимпийских играх в соревнованиях по бегу — неслись быстрее всадников.

Гарнизон Пер Амуна проявил благоразумие и так и не высунулся за пределы крепостных стен, не ударил нашей армии в тыл. Узнав о поражении пер-а Псамметиха, комендант прислал переговорщиков, предложив сдачу крепости за свободный проход с оружием и семьями к своим. Им выдвинули встречное условие: сдача в плен до окончания боевых действий. В таком случае город будет пощажен, не разграблен, только заберем оружие и запасы продовольствия, которые были сделаны на случай осады. Время на раздумье до следующего утра, пока наша армия занимается своими ранеными и сбором трофеев. Положительный ответ пришел вечером. Только пара сотен греков, входивших в состав гарнизона, попробовала пробиться к берегу реки, захватить галеры и уплыть. Владельцы плавсредств, их земляки, оказали мужественное сопротивление, перебив всех, пожелавших отнять у них самое ценное имущество. Грек без родины — полгрека, а без галеры (теплохода) — вообще никто.

После захвата Пер Амуна наша армия двинулась вслед за убежавшими остатками египетской армии к Меннеферу, по-арамейски Меимпи, по-гречески Мемфису, нынешней столице Египта. Шли быстрым маршем вдоль самого восточного рукава реки Нил, по которой передвигался наш флот. Надо было до начала сезона ахет одолеть двести с лишним километров и захватить столицу, окончательно сломив сопротивление египтян.

Вечером четвертого дня, когда мы преодолели больше половины пути и встали на ночевку, в лагерь пожаловал на большой речной лодке с навесом над серединой ее важный гость — Уджагорреснет, чати (великий управляющий, высшая чиновничья должность), а заодно главный лекарь Верхнего и Нижнего Египта, начальник переписчиков Великих текстов и командующий египетским флотом. Можно сказать, второй человек в стране, а может, и первый. Было ему за пятьдесят. Голова и лицо выбриты. Первая прикрыта париком из черных волос, завитых локонами и придавленных, чтобы, наверное, не сдувало ветром, чем-то типа невысокой золотой короны, на втором нарисованы черной тушью брови, сходящиеся над переносицей, и подкрашены губы красной краской, как у педика из двадцать первого века. Одет во что-то типа туники белого цвета из льняной ткани с вышитыми желтыми нитками силуэтами лотосов, которую греки называют калазирис, и сверху схети — распашная набедренная повязка со свисающей в треугольном просвете спереди прямоугольной полоской ткани, прикрывающей мужское достоинство, тоже льняным, но пурпурного цвета с вышивкой в виде желтых перьев, символизирующих богиню Изиду. От него за пару сотен метров несло сладкими духами. Наверное, перед сходом на берег вылил на себя не меньше амфоры. Меня не покидала мысль, что чати сейчас споет, томно подвывая, что-нибудь типа «Голубая луна».

Шахиншах Камбуджия принял Уджагорреснета в своем модульном шатре. Судя по тому, что не удивился прибытию такого важного гостя, встреча была договорной. Как догадываюсь, самая жирная крыса почуяла, что пора сбегать с тонущего корабля. О чем они болтали и как долго, не знаю. Обычно правитель Хшассы приглашал на ужин старших командиров, но в этот вечер ритуал был нарушен. Уплыл гость рано утром. Судя по самодовольному выражению лица, уверен, что развел дикаря. У хозяина оно такое же. Самый надежный договор — это когда обе стороны уверены, что кинули другую. Расторгнуть его — обозвать себя лохом.

Проводив Уджагорреснета, мы двинулись дальше, теперь уже без спешки. Из этого я сделал вывод, что штурм Мемфиса не будет продолжительным, если вообще будет. На следующий день к нам приплыли тридцать больших лодок, привезли вяленую рыбу, горох, лук-порей, ячмень и хек из него — местный вариант пива, крепкий и сладкий, с добавлением шафрана. Шахиншаху дополнительно доставили мед, который Камбуджия любил, как и его отец Куруш, что говорило о хорошо налаженной разведке у египтян. Вечером наша армия оттянулась от души. Если бы египтяне додумались добавить в напиток яд медленного действия, победили бы нашу армию без потерь. Пожалели, видать, незаменимый продукт внутривидовой чиновничьей борьбы или мы нужны в роли полезных идиотов, чтобы избавиться от самозваной династии.

Мемфис, расположенный на границе Верхнего и Нижнего Египта — это, по моему мнению, египетский вариант Вавилона, то есть культурная столица, время от времени выполнявшая роль еще и административной. Именно в эти периоды страна переживала наибольшие взлеты и падения. В прошлом веке ассирийцы дважды захватывали и грабили город, выгребая все. Об этом здесь еще помнят. Наверное, поэтому новому захватчику из тех краев решили не сопротивляться.

Мемфис, с учетом пригородов, растянулся вдоль берега Нила на несколько километров. Со стороны суши его защищали стены разной высоты, от шести до двенадцати метров, и мощные прямоугольные башни, тоже разнокалиберные. Их достраивали и перестраивали в разное время по мере разрастания города. Сложены из камня-известняка снизу и кирпичей, сырцовых и обожженных, сверху. Никакой другой четкой последовательности в применении этих материалов я не заметил. Строили из того, что было. Вокруг города и внутри него проложены каналы, уберегающие во время паводка, и сделаны бассейны-резервуары для накопления воды и расходования в сухой период. Жители все так же культивируют безволосость, включая стрижку наголо, в том числе и женщины, и ношение париков, в которых легче истреблять вшей, и нарисованную красоту, причем макияж у обоих полов одинаково вызывающе яркий, броский, словно боятся, что иначе на них не обратят внимания и жизнь пойдет наперекосяк. В одежде у богачей и середняков появились подражания вавилонянам и грекам, но беднота ходит так же, как и несколько веков назад, в набедренных повязках или голыми, но нудистов стало заметно меньше. В основном это нищие старики, кормящиеся возле многочисленных храмов и теменосами — участками, посвященными определенным богам, находясь на которых можешь почувствовать их присутствие и, так сказать, общнуться накоротке.

Греческие наемники, составлявшие большую часть городского гарнизона, покинули столицу Египта до нашего прибытия, уплыли к морю по самому западному руслу Нила, ограбив напоследок северные кварталы, где располагались их казармы. Египтяне защищаться не решились, поэтому часть нашей армии зашла без боя в Мемфис и расположилась в опустевших служебных помещениях у северной стены. Остальные разбили лагерь на полях рядом с предместьями. По подсказке чати Уджагорреснета в городе провели чистку, рассадив на колья возле крепостных стен около двух тысяч знатных и богатых египтян и греков, якобы настроенных против захватчиков. Предполагаю, что хитрый египтянин просто свел счеты со своими врагами и поимел долю с их имущества. Фараона Псамметиха, как ни странно, не убили. Может быть, Камбуджия решил последовать примеру своего отца, который отличался мягкостью по отношению к коллегам. Свергнутого правителя Египта поселили в загородном доме, обеспечив рабами и всем необходимым для достойной жизни. По окончанию похода шахиншах собирался забрать бывшего фараона вместе с его семьей на север и назначить правителем какой-нибудь провинции.

Затем начался процесс восшествия на трон. Эта процедура состоит из пяти этапов и длится несколько месяцев. Это разные ритуалы, шествия, театрализованные представления и даже смерть и возрождение, то есть жрецы дают снадобье, которое вводит человека на короткое время в состояние, подобное клинической смерти. После каждого этапа у будущего правителя Египта появлялось еще одно тронное имя, и к концу их будет пять. На последнем он получит две короны: красную под названием дешрет, как символ власти над Нижним Египтом, и белую, хеджет — над Верхним. Надетые вместе, они превращались в па-схемти. Новый правитель обязан был выйти к народу сперва в белой, потом в красной и в заключение в обеих. С этого момента он и становился истинным пер-а. Этот ритуал надо будет повторять каждые два года.

Со дня на день должен был начаться сезон ахет. Сидеть четыре месяца без дела в чужом и душном во всех отношениях городе у меня не было желания. Я поговорил с будущим фараоном, объяснил, что ждет его самого и армию в самое ближайшее время.

— Четыре месяца в этих краях застой, как у нас в холодное время года. Все вокруг зальет водой, перемещаться можно будет только на лодках, — предупредил я.

Камбуджия плохо представлял, что такое разлив Нила, поэтому отнесся к моим словам с пофигизмом. Как догадываюсь, голова его заполнена мыслями о предстоящих ритуалах. Стать фараоном далекой, загадочной страны для человека, проведшего детство в глухой мидийской провинции — это ведь так круто.

— Все не зальет! — самоуверенно заявил он и разрешил: — Если хочешь, можешь вернуться домой со своими людьми. Мы и без вас справимся.

К моему удивлению, многие вавилоняне не захотели возвращаться на родину. Шахиншах Хшассы щедро наградил воинов своей армии, распределив между ними захваченное в казне предшественника и отобранное у казненных горожан. Узнав, что уменя в сражении погиб конь, вдобавок к доле хазарапатиши отстегнул мне двух великолепных жеребцов-четырехлеток из конюшни Псамметиха. Не хотел уезжать и мой сын Дарайвауш.

Поскольку я знал, чем в конечном итоге закончится этот поход, сказал ему:

— В ближайшее время никаких сражений и богатой добычи не будет. Армия на несколько месяцев застрянет в пыльном городе, где будет изнывать от жары и скуки. В это время массагеты на севере решат воспользоваться отсутствием шахиншаха в Хшассе и нападут. Кто-то прославится в боях с ними, но это будешь не ты.

Перспектива остаться без славы и добычи помогла моему сыну принять правильное решение. Утром отряд почти в полторы сотни всадников и обоз из такого же количества навьюченных лошадей, мулов и ослов отправились вдоль самого восточного русла реки Нил к Средиземному морю, которое египтяне называли Ваджур (Великая зелень), греки — Таласса (Море), а персы — Дарьяишам (Западное море).

Возле Пер Амуна нас догнал паводок. Уровень воды сперва поднялся всего на несколько сантиметров, так что это не помешало нам продолжить путь на запад по караванному пути. Шли быстро, преодолевая в день километров пятьдесят-семьдесят. Ночевали под открытым небом в пустыне. Арабы-кочевники видели нас, но напасть не решились. Только одну ночь провели в караван-сарае в оазисе, где пополнили запасы воды, которую везли с собой в бурдюках.

В Газе опять было многолюдно. Заметив наш отряд, сразу закрыли городские ворота. Будь у меня больше воинов, захватил бы город, перебив или продав в рабство этих сквоттеров, а так прошли мимо, остановившись на ночь в деревне километрах в пяти севернее. Будем считать, что им повезло. Здесь уже не было проблем с водой и провиантом. Обычно крестьяне, заметив наш отряд, разбегались или прятались. Мы обыскивали их дома, забирали съестное и ценности. Заодно посещали сады и огороды, пополняя рацион свежими овощами и фруктами. Так потихоньку и добрались до реки Евфрат, где наняли речные баржи и быстро сплавились к Вавилону, который его жители называют Вечным городом. Сколько я таких повидал за время своих странствий…

В Вавилоне все спокойно. Этот город умеет жить вне всяких проблем, творящихся за его пределами. На входе в ворота богини Иштар надо снять грязную грубую обувь и переобуться в чистые мягкие тапочки. Если нет нужды работать, наслаждайся жизнью во всех ее проявлениях. В Вавилоне созданы все условия для этого. После продолжительного и утомительного похода чувствуешь себя, как в раю.

Правда, уже через неделю я начал уставать от безделья. Начался сбор урожая, и я подключился к этому процессу. Как и в предыдущие годы, поля и сады, принадлежавшие мне или находящиеся под моим контролем, дали намного больше, чем чьи-либо другие. Вся моя большая семья стала еще богаче. Надавили много вина, дали перебродить и разлили по кувшинам, чтобы отстоялось. Следующим летом будем, чем угощать друзей и не только. Я в очередной раз стал дедом, благодаря дочери Анахите. Рожденный ею внук получил имя Куруш. Он перс — титульная нация. Теперь я накрепко связан с этим народом, что не помешает в будущем воевать с ним.

Весной до нас дошло известие, что Камбуджия, став пер-а Нижнего и Верхнего Египта и получив тронное имя Месут-Ра (Порождение Ра, бога Солнца), поперся за каким-то чертом покорять Нубию. Уверен, что это облагодетельствованный Уджагорресент уговорил. Мол, сходи-ка, жадный дурачок, к неграм, у них золота много. Если не вернешься, мы громко поплачем и выберем нового правителя. Камбуджия таки победил царство Куш и вернулся в Египет к концу года. Пока он шлялся по пустыням, пощаженный Псамметих решил вернуть себе трон. Говорят, хитрый бывший пер-а распустил слух, что персидская армия погибла во время песчаной бури. Не менее хитрые простолюдины поверили в то, во что хотели поверить. В результате персы по возвращению из похода устроили в Мемфисе и еще нескольких городах резню клятвопреступников, изменивших Порождению Ра. Бог покарал главных зачинщиков, рассадив руками персов на колья. Среди них оказался и Псамметих. После чего наместником Египта был назначен перс Арьяванда.

Следующими жертвами агрессора должна была стать Киренаика — греческий полис на южном берегу Средиземного моря на территории будущей Ливии, основанный выходцами с острова Фира архипелага Киклады. Там жили ушлые ребята, которые сдались без боя и отстегнули небольшой подарок в пятьсот персидских манну (двести десять килограмм) серебра. Тогда Камбуджия решил распространить свою власть дальше на запад по африканскому берегу моря, на Карфаген. Для этого нужен был флот. Финикийцы отказались воевать против своих сородичей, другого такого большого под рукой не оказалось, а идти по суше слишком далеко и долго. В итоге этот проект был отложен до более удобного момента.

Может быть, дожидаясь такового, Камбуджия и торчал в Египте, или ему понравилась тонкая лесть аборигенов, которые в этом плане пока что на голову выше персов, только вкусивших имперских сладостей, или еще по каким-то причинам, неведомым мне. Как бы там ни было, времена нынче не те, когда правителю можно слишком долго находиться вдали от столицы своей империи. Всегда есть желающие занять временно пустующий трон. Хшасса не стала исключением.

Зашел я как-то к свату Угбару с кувшином вина, чтобы порешать пару вопросов. Персы считаются в империи титульной нацией, никакие налоги не платят, даже храмам. Само собой, я вместе с сыновьями числюсь среди избранных. Это позволяет нам иметь дополнительный доход. С заинтересованным лицом любой другой национальности заключается договор на покупку уже заложенного имущества, который можно в любой момент расторгнуть, а потом оно сдается в аренду продавцу за сумму, равную половине налогов, которые он должен был бы уплатить. В итоге обе стороны в наваре. Таким способом на меня оформлены все предприятия жены, заложенные ранее нашему младшему сыну Белубаллиту, а на остальных сыновей — других родственников и просто богатых людей. Иногда возникают терки со слишком ретивыми рыночными налоговиками, которые хотят иметь свою долю в этих процессах, поэтому приходится обращаться к белпахати Угбару, чтобы одернул, указал непонятливым их место в пищевой цепочке.

Мы расположились в саду у фонтана под яблоней, с которой недавно собрали плоды. Рабы накрыли низкий столик со столешницей с покрытой лаком, петлистым узором-маркетри, собранным из кусочков шпона разного цвета, перелили принесенное мной вино в серебряный кувшин, расставили серебряные кубки и чашу с фруктами. Я разбавил вино напополам водой, сват пил чистое. Мы быстро порешали мои вопросы, после чего перешли к его проблемам.

Угбару жестом приказал рабам отойти подальше, после чего тихо поделился со мной:

— Когда остались одни, Видарна сказал мне, что Камбуджия слишком долго находится в Мудрае, что это не нравится персам. Вполне возможно, что его место займет младший брат Бадрия или кто-нибудь другой. Как я понял, прощупывал, поддержу ли я их? Не знаю, как поступить. За такие дела можно на колу оказаться. С другой стороны, при новом правителе меня сразу уберут, хорошо, если живого. Что посоветуешь?

Видарна — сатрап (наместник) провинции Мидия. Он приезжал в Вавилон на прошлой неделе якобы договориться о введении взаимных льгот для купцов. Я был в числе приглашенных на пир по случаю его прибытия. Видарна молод для такого высокого, важного поста, немного за тридцать. Видимо, занял его только потому, что относится к знатному персидскому роду, дальний родственник Куруша, хотя произвел на меня впечатление умного и ловкого чиновника. Мы общнулись накоротке, остались довольны друг другом.

— Бадрия слишком глуп для роли шахиншаха. Разве что за его спиной будет стоять кто-нибудь поумнее, — высказал я свое мнение.

— Возможно, его будет поддерживать Дарайвауш, зять Куруша, но это не точно, — сообщил сват.

Я знал, чем закончится поддержка, поэтому предложил:

— Скажи Видарне, что мы за Дарайвауша.

— То есть за Бадрию? — задал он уточняющий вопрос.

— Нет, именно за Дарайвауша, — ответил я.

— Что- то я не понимаю всех этих хитрых дел! Персы уже превратились в вавилонян! — честно признался сват. — Поехали со мной к Экбатану. Поговоришь с ним, а потом мне объяснишь.

— Давай, — согласился я, потому что сидеть дома скучно. — Только причину надо придумать для твоей поездки, иначе две встречи за такой короткий промежуток времени будут выглядеть подозрительно.

— А что придумывать⁈ У него восемь дочек от трех жен, распихать их не может. Хочет, чтобы старшими женами были, — сообщил Угбару. — А у тебя сын взрослый и неженатый. Видарна спрашивал о нем. Я сказал, что парень, хоть и младший сын, получит большое наследство. Если породнится с сатрапом, и вовсе богачом станет. Вот и съезжу с родственником к нему, помогу сосватать, если какая из девок приглянется, — предложил он.

— Вообще-то жена уже присмотрела ему невесту из богатой вавилонской семьи, но по рукам еще не ударили. Ждет, может, получше партия подвернется, — на всякий случай предупредил я. — Так что можно и в Экбатану съездить, тамошних глянуть, какое у них приданое узнать.

Экбатана расположена возле Загросского хребта на холме у горы Альванд, высота которой три с половиной километра. Вершина даже летом заснежена. На верхней части склонов отличные пастбища, а ниже сперва хвойные леса, а потом лиственные, причем очень много дубовых рощ. В теплое время года снег тает, вниз стекают ручьи, которые сливаются в реки. Здесь не жарко летом и не холодно зимой. Хорошо развито поливное земледелие и отгонно-пастбищное скотоводство. Много садов, огородов и полей. Собирают минимум по два урожая. Благодаря этому, местность заселена плотно, а бывшая столица Мидийской империи — один из самых крупных городов на планете. Уступает разве что Вавилону. Экбатана защищена, как утверждают аборигены, семью крепостными каменными стенами. На самом деле сплошных всего три: внешняя, самая длинная, высотой метров девять, предпоследняя шестиметровая по краю плоской вершины большого холма и внутри нее, в самом центре, пятиметровая вокруг летнего дворца шахиншаха, сейчас пустующего. Остальные со стороны горы имеют разрыв, но с самой опасной, юго-восточной, действительно, можно насчитать пять, а можно семь, потому что являются отростками других. Дома разные, по большей части двухэтажные, но видел и трехэтажки. С горы проведены в город подземные водопроводы, которые снабжают фонтаны, расположенные равномерно во всех кварталах. Есть закрытая сточная канализация, которую промывает вытекающая из фонтанов вода. В общем, мидийцы тут устроились неплохо.

— Знал бы, что здесь так хорошо, давно бы перебрался сюда, — поделился я впечатлениями с попутчиками.

— А ты упрекал меня, почему хочу уехать из вашего распрекрасного Вавилона! — язвительно упрекнул Угбару.

— Думал, что ты хочешь вернуться в Парсуашу, — парировал я.

Экбатана произвела приятное впечатление и на обоих моих официальных сыновей от двух жен. Я взял с собой и Дарайвауша, чтобы познакомился с важным сановником, установил, так сказать, личный контакт. Времена сейчас бурные, помощь влиятельного человека не помешает. Старший сын командовал сатабамой, охранявшей белпахати или на фарси сатрапа Вавилонии.

Нас приняли и поселили в одном из двухэтажных зданий дворцового комплекса. Первым делом предложили посетить хаммам (баню), которая состояла из трех помещений со стенами, покрытыми разноцветной глазурованной плиткой: в первом, сарбине, раздевались и оставляли одежду, во втором, миандаре, отдыхали до и после процедур, а в третьем, хазине, мылись. В последнем, где было горячее всего, находились три пары небольших бассейнов с горячей и холодной водой. Берешь деревянный ковш и глиняную миску, наполняешь ее водой из пары бассейнов, добиваясь нужной температуры, после чего ставишь на каменную полку в нише и моешься или просто черпаешь и поливаешь на себя. Помывшись, возвращаешься во второе помещение, где ложишься или садишься на теплую каменную лавку, застеленную чистой льняной простыней, и ведешь разговоры на любые темы, в том числе и важные, потому что, как говорят, после омовения в голову приходят только чистые мысли.

Там мы с Угбару и побеседовали с Видарной, сатрапом Мидии, который составил нам компанию.

— Готовы поддержать Дарайвауша, — сразу объявил я.

— Ты имеешь в виду Бардию? — задал он такой же уточняющий вопрос, как и его вавилонский коллега.

— Нет, именно Дарайвауша, причем в любых его начинаниях, — ответил я.

— Он не собирается ничего начинать, — не моргнув глазом, выдал Видарна.

— Обстоятельства могут измениться, и тогда ему придется действовать, — подсказал я. — Поэтому передай Дарайваушу, что мы на его стороне. Не весь Вавилон, который как был врагом Хшассы, так им и останется навсегда, а именно мы.

— Откуда ты знаешь, что обстоятельства изменятся? — поинтересовался сатрап Мидии.

— Составил гороскоп на события в Хшассе. Он предсказал, что грядет смена династии, что власть перейдет от сына к зятю, — соврал я.

Не говорить же ему, что я, находясь во второй половине двадцать первого века, посмотрел в интернете, что будет происходить в этой эпохе.

— У Куруша несколько зятьев, — возразил Видарна.

— И все они обратились к тебе за поддержкой, — иронично произнес я.

Видарна хмыкнул, улыбнувшись, и признался:

— Теперь я понимаю, почему Угбару породнился с тобой. Я готов сделать то же самое.

— Младший сын у меня от знатной вавилонянки, избалован. Если ему не понравится девица, не заставишь. С другой стороны мать научила его просчитывать все выгоды, которые может дать правильный брак, так что возможны варианты, — предупредил я. — Надеюсь, это не повлияет на наши дружеские отношения.

— Нисколько, — сразу согласился сатрап Мидии. — Желающих жениться на моих дочках много.

Смотрины прошли на следующий день. Пять девиц прогуливались в саду, а мой младший сын наблюдал за ними через амбразуру из комнаты на втором этаже. Здесь не так жарко, как в Месопотамии, поэтому в помещениях делают отверстия для освещения. Рядом стояли я и будущий тесть.

— Мне сказали, что ты хорошо образован. В Экбатане таких людей мало, особенно среди тех, кому я могу доверять, как родственнику. Ты мог бы стать начальником писцов, а со временем подняться и выше, — прельщал Видарна.

Услышав это, Белубаллит показал на одну из девиц и попросил:

— Пусть она подойдет ближе.

— Рошанара, поднимись к нам, — позвал сатрап Мидии.

Девушка оказалась миленькой, абсолютно не похожей на отца, что уже само по себе достоинство. Черные густые волосы заплетены в десяток или больше косичек, каждая из которых завязана ленточкой разного цвета. В ушах золотые сережки с лазуритами, на шее бусы из жемчуга. Одета в тунику из красного шелка, подпоясанную веревкой из переплетенных желтой, синей и зеленой каболок с золотыми шариками на концах, позвякивающих при ходьбе. На ногах сандалии из коричневой кожи с золотыми овальными бляшками на подъеме. Заходя в комнату, сразу глянула на моего младшего сына, после чего смущенно потупила глаза. Как предполагаю, видела ранее через такую же амбразуру из какого-нибудь другого помещения. Белубаллит посмотрел на Видарну и молча кивнул.

— Завтра утром пойдете в разные залы хаммама, совершите омовение, покрасите руки и ноги хной, после чего устроим пир, — объявил отец девушки.

Конечности красят, чтобы брак был удачным.

Никаких контрактов. Приданое становится собственностью мужа, но перечень его прилагается на случай, если хна не сработает и придется все вернуть вместе с отвергнутой женой. Список был довольно приличный. Должность сатрапа богатой провинции — это не мелочь по карманам тырить.

Пока шли приготовления к свадьбе, Угбару и Видарна уговорили моего сына Дарайвауша перебраться в Экбатану и поступить на службу командиром предпоследней крепостной стены. Эта должность приравнивается к пасчахаразапатиша. Он ведь считается опытным воином, участвовавшим в двух походах, причем в последнем командовал сатабамой. Хотя, уверен, дело не в этом. Тесть мог дать ему в Вавилоне должность покруче. Только вот Угбару все чаще поговаривает, что надоел ему этот город. Да и годы берут свое, хочется на отдых. Как догадываюсь, окончить жизнь мечтает на родной земле. Как только он перестанет быть белпахати Вавилона, сразу будут удалены со своих постов и все его назначенцы. То ли дело сравнительно молодой и перспективный Видарна, который теперь еще и родственник. Сам пойдет вверх и потянет за собой всех остальных, как сейчас принято.

Когда меня поставили в известность об этом решении, я не стал возражать. Сам бы сюда перебрался, но уже ни к чему. Мне осталось недолго в этой эпохе. Вдвоем моим сыновьям будет легче осваиваться на новом месте. Помог им в этом, купив два больших дома на вершине холма между предпоследней крепостной стеной и дворцовой. Это самый престижный и дорогой район, но при этом по ценам сильно уступает центральной части Вавилона.

В созданной персами империи пока нет общего свода законов и налогов. Используют те, что были до завоевания. В Мидии действуют позаимствованные в Эламе, которые в свою очередь были взяты у ассирийцев, то есть отличаются от вавилонских только в мелочах. Писец за небольшую плату составляет договор, где указаны обе стороны, условия, оговорки, клятвы и печати покупателя, продавца и шести свидетелей. Деньги для оплаты покупок я взял в долг в местной конторе своего родственника по жене, вавилонского банкира Иттимардукбалата, старшего сына почившего Набуаххеиддина. Процедура оформления проходила в помещении рядом с центральным городским рынком, заняв несколько минут, необходимых для написания двух табличек и заверения их тремя свидетелями, потому что работавший там сотрудник-вавилонянин, как ни странно, раб, знал меня.

— Я видел тебя в доме моего господина, — сообщил он, когда я собрался было рассказать, кто есть такой. — С удовольствием выдам тебе любую сумму под обычный процент.

В начале нового года до Вавилона добралось известие о смерти шахиншаха Камбуджии. По официальной версии во время припадка эпилепсии ранил себя кинжалом в бедро и истек кровью. По неофициальной ран было несколько, в разные части тела, разным оружием и не во время припадка. Впрочем, таких версий было несколько, одна интереснее другой. Единственное, в чем сходились они, произошедшее было делом рук подлых египтян, которые не оценили доброту и щедрость фараона Месут-Ра.

Поскольку у почившего правителя Хшассы не было наследников мужского пола, на престол воссел его младший брат Бардия, который решил поделиться счастьем и на три года отменил все налоги и призыв ополчения на военную службу. Не самый умный указ, но терпимый. Советником у нового шахиншаха был мидиец по имени Вахьяздата, который, видимо, и нашептал, что надо бы уровнять в правах всех жителей империи. Вроде бы и неплохой закон, только вот не понравился он верхушке правящего этноса. В месяц ташриту (сентябрь-октябрь) Бардию убили семь знатных персов, среди которых были его зять Дарайвауш и мой сват Видарна. Народу сообщили, что мидийский маг Вахьяздата завладел телом Бардии, заставив выполнять свои приказы, поэтому оба были убиты. Новым шахиншахом стал один из убийц предыдущего Дарайвауш, который войдет в русские учебники по истории под именем Дарий Первый.

Само собой в эту версию никто не поверил, и империя забурлила. В Вавилоне тоже началось брожение. Мардукшапикзери, тесть моего неофициального сына Набушумукина, прислал ко мне раба с приглашением отужинать с ним. Раньше ни разу не изъявлял такого желания, поэтому я сделал вывод, что, скорее всего, услышу подтверждение своих подозрений.

Судя по тому, какими темпами толстел мой сват, должность эконома храма Эсагилу — удивительно доходная. Это притом, что блюда подавали нам простенькие, печеные рыбу и мясо, разве что специй в них набухали слишком много. Единственное, что меня порадовало — финиковая сикера, изготовленная при храме. Не смог разобрать, что в нее добавили, а Мардукшапикзери такой ерундой не интересовался, поэтому перенять опыт не получилось.

Насытившись, сват перешел к делу:

— В городе неспокойно.

— Я заметил, — согласился с ним.

— Со дня на день могут начаться погромы персов, — продолжил он.

— Я не перс, — уведомил его, хотя и сам знает.

— Это ты так считаешь. Для других ты даже хуже перса, — проинформировал Мардукшапикзери.

Тут он прав. Мы считаем себя совершенно не такими, какими нас видят другие. Я уже промолчу о том, что о нас думают и говорят. Иногда хочется пожелать, чтобы все их слова сбылись. Тогда бы моя жизнь стала намного легче.

— Покинь город на какое-то время, пока не избавимся от власти персов, а если не сможем, защитишь нас от них, — предложил сват.

А я-то подумал, что он о родственнике решил позаботиться. Оказывается, хитрозадые жрецы раскладывают яйца по разным корзинам, чтобы не потерять сразу все. Выворачивать их нутро наизнанку не стал. Пусть думают, что умнее меня.

На следующее утро я посетил белпахати Угбару и предупредил о возможных неприятностях, не называя источник информации.

— Да мне плевать на этих скользких червяков! — самоуверенно заявил мой второй сват. — Предупрежу гарнизон, чтобы были наготове. Если вдруг начнут бунтовать, перебьем всех.

— Даже не сомневаюсь, — не решился я спорить с ним. — Поэтому съезжу к сыновьям, отвезу им деньги.

Я потихоньку, чтобы не сбить цену, распродал имущество Дарайвауша, добавив ему и Белубаллиту кое-что из своего. Остальное младший сын получит после смерти родителей.

— Это правильно! — похвалил белпахати.

Для него такое понятие, как банковский вексель — темный лес. Может и слышал, что такое существует, но связываться боится и считает, что и остальные такие же предусмотрительные, как он, таскают с собой по опасным дорогам таланты драгоценных металлов.

Я не стал откладывать отъезд на следующий день, двинулся в путь сразу после визита к Угбару. Предлагал Дарабу, Лале присоединиться ко мне, но они отказались. Муж Анахиты не разрешил взять ее с собой. Зять тоже уверен в непобедимости персов. Теперь моя дочь — его собственность, я не вправе вмешиваться в их жизнь. Шепнул ей, чтобы, когда начнется, бежала с детьми прятаться к Инаэсагилирамат, которую предупредил об этом. За жену и нашего сына Набушумукина я не беспокоился. Для вавилонян они свои в доску. Точнее, вавилоняне для них.

Известие о погромах в Вавилоне догнало меня в двух днях пути от Экбатаны. Подробности доходили частями, пока не прибыл следующий купеческий караван, который не тронули, потому что мидийцы якобы союзники против самозванца, занявшего престол империи. По словам купцов, ночью воины гарнизона из аборигенов напали на спящих сослуживцев-персов и перебили. Затем начались погромы и грабежи по всему городу. Угбару заперся во дворце и продержался два дня. На третий ему пообещали свободный выход с оружием и личным имуществом — и обманули. Труп белпахати долго таскали по городу, привязав к ослу. Убили и всех членов персидских семей, не пожалев ни детей, ни женщин. После чего шарром Вавилона был объявлен Нидинтубел, пожилой младший сын Набунаида, который принял тронное имя Набукудурриушур, то есть Навуходоносор Третий. По слухам, его заставили сделать это, потому что имеет хоть какие-то права на вавилонский престол. К восстанию присоединились Борсиппа, Ниппур, Киш и, куда же без него, Сиппар.

Шахиншах Дарайвауш в это время направлялся в Элам. Там тоже объявился идиот по имени Ашшина, желающий посидеть на троне хотя бы несколько дней. Его мечта сбылась, но, как только эламиты узнали, что к границе провинции приближается армия под командованием нового шахиншаха, тут же связали самозванца и отвезли на расправу. После чего многие эламиты по старой доброй традиции присоединились к походу на Вавилон.

Неполная байварабам мидийцев из Экбатаны и других мидийских городов под командованием Видарны ждала основные силы возле Акшака, откуда начинался самый короткий канал к Евфрату. В ее составе был и я в роли командира конной хазарабамы, пасчахазарапатишей которой назначил Дарайвауша, а одним из сатапатиш — Белубаллита. Я был уверен, что вавилоняне окажутся жидкими на расправу, поэтому поставил сыновей на высокие должности, несмотря на то, что не обладали достаточным опытом для этого. Со слабым противником как-нибудь справятся, заодно добавив, так сказать, хорошую строку в резюме, и в следующий раз получат назначение не ниже.

Мы переправились первыми, как только узнали, что армия в одном дневном переходе от Акшака. Лошади сами переплыли сильно обмелевшую, сузившуюся и замедлившуюся реку Тигр, а воинов перевезли на паромах. Обычно они переправляются вплавь на надутых мехах, но вода уже холодная. Все-таки середина месяца кислиму (ноябрь-декабрь). Воинов перемещали на большом пароме-лодке с левого берега на правый с помощью толстых канатов, которые тянули по две пары волов. Перед этим туда переправилась наша разведка, проскакала в сторону Вавилона с полсотни километров, но врага не встретила, вопреки утверждению жителей Акшака, что должна быть где-то рядом. Видимо, вавилоняне действовали согласно методичке Сунь Цзы, не догадываясь о его существовании, хотя этот полководец уже должен геройствовать за тысячи километров отсюда.

Основные силы, еще три байварабам, прибыли к вечеру следующего дня, расположились лагерем на левом берегу реки Тигр. Видарна отправился туда с докладом и вернулся только утром и со следами похмелья. Как предполагаю, обмозговывали решение на пьяную голову и на трезвую. Какое именно, стало понятно, когда армия начала переправляться на правый берег. Сражению с Вавилонией быть. Это одна из самых крупных национальных окраин и самая ближняя. Ее усмирение даст мощный сигнал всем остальным, а при обратном результате можно ждать стремительный развал империи. Впрочем, я знал, что второй вариант случится не скоро.

Шахиншах Дарайвауш переправился во второй половине дня вместе с двумя хазарабамами рослых охранников-персов, облаченных в одинаковые шлемы и пластинчатые доспехи высокого качества, производить которые начали централизованно при Камбуджии. Смотрелись красиво. Многие мои воины завидовали им, даже мой сын Дарайвауш.

— Они хороши для парадов, а как поведут себя в бою — большой вопрос. Воином становятся в сражениях, а не в охране, — подсказал я.

Сын не поверил мне. В его возрасте свое представление о том, что такое хорошо и что такое плохо, не всегда противоположное, но обязательно другое.

Вечером вернулись мои разведчики и доложили, что вавилонская армия в полутора переходах от нас. Если пойдут таким же темпом, то послезавтра во второй половине дня будут здесь.

Я передал информацию Видарне, посоветовав:

— Хорошо бы атаковать их сразу, не дав отдохнуть.

— Если успеем переправить всю армию к тому времени, — сказал он.

— На тот сброд, что идет на нас, хватит пары байварабам, — не согласился я. — Как только их передовые отряды выйдут на нас и остановятся, попрем навстречу. Уверен, что сопротивление будет недолгим.

— Ладно, я передам твои слова шахиншаху, — пообещал сатрап Мидии.

Вавилоняне оказались не настолько глупы или отважны. Они остановились в половине дневного перехода от нас, дав нам возможность спокойно переправить через реку Тигр все подразделения, включая саперов. Утром следующего дня мы медленно, готовые к атаке, приблизились к ним и встали лагерем на противоположном краю сравнительно ровного участка местности, настолько засоленного, что казался припорошенным снегом, даже полынь не росла, только солянка. Возможно, ранее был дном большого мелкого водоема. Враг, увидев нас, построился, но идти в атаку не рискнул. Шахиншах Дарайвауш тоже не спешил, дал воинам отдохнуть.

Ночью в нашем лагере было весело, а во вражеском тихо и грустно. Нас намного больше. К тому же, костяк армии составляют опытные воины, постоянно воевавшие в последние годы с кочевниками, не самыми слабыми врагами. Среди вавилонян таких мало. Это старики, помнившие походы Набунаида, и те, кто вернулся из Египта. И тех, и других мало. Многие остались служить в гарнизонах египетских городов, где они привилегированный класс, персы, независимо от национальности.

На рассвете, позавтракав, и мы, и вавилоняне начали строиться для боя. Может, я ошибался, но мне показалось, что врагов стало еще меньше. Видимо, ночью самые сообразительные приняли мудрое решение. Моя хазарабам, как обычно, была на правом фланге, но на этот раз в середине, сразу за набранной из персов, которые пока не прячутся за спины инородцев, как будет лет через двести или даже раньше.

В атаку мы пошли сразу, без раскачки. Лучники с высокими щитами из тростника на этот раз двигались за фалангой из восьми рядов тяжелой пехоты. Конница, которая составляет почти половину армии, на двух флангах. У врага ее мало, а пехоты примерно, как у нас, но с преобладанием легкой, которая и встретила на подходе, обсыпав фалангу стрелами и камнями. Неся потери, наши тяжелые пехотинцы продолжали переть, ускорив шаг. Чтобы не оказаться зажатыми между нашей и своей фалангами, легкие пехотинцы побежали на фланги. Вот тут в дело и вступила персидская конница. Видимо, это был уже отработанный маневр, потому что сигналов не было, ни звуковых, ни визуальных, но одномоментно поскакал вперед и левый фланг, и правый.

Я вырвался из толчеи на оперативный простор, оказавшись в тылу вражеской армии. Поскакал, увлекая свою хазарабам, к их лагерю, который находился на невысоком холме, потому что в центре стоял черный шатер с золотыми волнами, который раньше принадлежал вавилонскому белпахати Угбару. Не перепутаю его ни с каким другим, потому что сам подогнал хозяину краску такого цвета. Возле шатра стояли сотни две воинов, судя по доспехам, богатых и знатных, разбежавшихся в разные стороны, как только увидели несущуюся в их сторону кавалерийскую лаву. У подножия холма находилось еще примерно столько же воинов, то ли охрана, то ли гонцы и сигнальщики. Эти тоже рванули в сторону своего любого города, решив не геройствовать. Я успел догнать только одного и вогнать ему наконечник пики между лопатками, которые выпирали, несмотря на три слоя одежды. Возле шатра и внутри него никого не было. Посередине стоял столик с лакированной столешницей, на которой стоял серебряный кувшин со сладким вином, не удивлюсь, если моим, два блюда с солеными оливками, которые тоже могли быть из моего сада, и четыре серебряных кубка с барельефами в виде шагающих сиррушей — вавилонских драконов. Я прямо из кувшина выпил остатки вина, высыпал оливки на столешницу (дома осточертели), после чего завернул посуду в пурпурный плащ-конас. Повоевал на славу.

Возле входа в шатер ждали два воина из моей хазарабам. Наверное, увидели привязанного к растяжке коня, опознали и не решились побеспокоить во время самого ответственного момента в любом сражении.

— Заходите, парни. Остальное все ваше, — разрешил я.

Наши потери во время этого сражения составили пару сотен человек, а вавилонян только пленных было полторы тысячи. Их тут же продали в рабство следовавшим за армией купцам. Те, у кого есть деньги, наверное, выкупятся, но большая часть остаток жизни проведет вдали от родины. Отправился свободным человеком за добычей — и оказался рабом на другом конце империи. Интересная сейчас жизнь у людей. Как вспомню, какая скукота была в двадцатом и двадцать первом веках нашей эры.

Мой младший сын Белубаллит убил во время сражения двух врагов. Дай бог не последних. Гнался за ними пару километров. Я, как мог, объяснил, что мы не какие-нибудь дикари. Во время сражения нам важны не количество скальпов и даже не победа, а добыча, доставленная домой. Поэтому в следующий раз пусть не тратит время попусту на уничтожение трусов. Наоборот пусть живут и плодятся, работая на нас. Пользы от них больше, чем вреда.

Похоронив своих погибших, поделив добычу и отдохнув, наша армия продолжила путь вдоль канала, соединяющего две великие реки. На шестой день после сражения опять встретились с вавилонской армией возле деревеньки Зазана. В этой было еще меньше воинов. Возможно, тут собрались разбитые части, которые предполагали, что мы дольше задержимся на месте предыдущего сражения. Когда разведка доложила, что впереди вражеский лагерь, шахиншах Дарайвауш отдал приказ коннице атаковать сходу. Если сопротивление будет сильным, отступить и подождать подход пехоты. Он был слишком лестного мнения о вавилонянах. В этом городе отважные надолго не задерживаются. Как только мятежники увидели скачущую в их сторону конную лаву, тут же рванули, кто куда. Умные сразу прыгнули в канал, переплыли его и побежали по противоположному берегу в сторону Вавилона. Наша конница мокнуть не захотела, погналась за дураками, которые уматывали по этому берегу. В общем, мы захватили еще пару тысяч пленников и большие запасы провианта. Оказывается, вавилонская армия, спеша помешать нам переправиться через Тигр, оставила здесь обоз, чтобы догонял потихоньку, а сама пошла ускоренным маршем. В свою очередь интенданты решили не спешить, чтобы после победы не возвращаться. В итоге возле этих запасов и собрались разбитые части. Наверное, жаба давила оставить нам такое богатство, а увезти все не успели. Наши интенданты пересчитали добычу и большую часть разделили между подразделениями, потому что тягловых и вьючных животных не хватало. Их угнали самые смышленые вавилоняне.

К вечеру этого дня к нам приплыла по каналу делегация жрецов из Сиппара. Все меняется, только этот город остается верен своему принципу сдаваться без боя. Им выдвинули условия: выдача зачинщиков беспорядков, список которых был у шахиншаха (интересно, кто подогнал и по какому принципу отбирались кандидаты для посадки на кол?) и припасов для нашей армии, пока будем идти к Вавилону и осаждать его. Торг был только по второму пункту, потому что жрецы по определению не участвуют в беспорядках, даже если будут идти во главе толпы бунтовщиков, поэтому в списки не попадают, а вот продуктов питания для большой армии на продолжительный срок у горожан не хватит, а храмы делиться не любят.

Не останавливаясь возле Сиппара, персидская армия пошла сразу к Вавилону. Остановились перед внешней стеной, по одной байварабам возле трех ворот в северо-восточной части и четвертая, «мидийская», возле двух ворот в юго-восточной. Никаких подготовительных работ к штурму города пока не проводили. Шахиншах Дарайвауш давал горожанам время на принятие правильного решения.

Вавилон запер все ворота и затаился, как кот, нассавший в любимые тапки хозяина. Раскаяние не наблюдалось, только желание потерять как можно меньше шерсти. На крепостных стенах стояли вооруженные люди, но вели себя предельно корректно, не выкрикивали оскорбления и не показывали непристойные жесты. Только у конченых идиотов было два или более вариантов, чем закончится осада города.

Меня пригласили в шатер шахиншаха Дарайвауша, чтобы проконсультировал по поводу того, как лучше надавить на вавилонян. Затягивать осаду было нежелательно. Пришли сообщение, что в Мидии появился самозванец по имени Фравартиш, в Эламе шахом решил стать перс Мартия, взявший тронное имя Хумпаникаша, в Маргиане — некий Фрада и даже в Парсуаше еще один Вахьяздата, объявивший, что он и есть шахиншах Бардия, дух которого якобы переселился в другое тело. Поскольку Индия рядом, и теория переселения душ уже будоражит умы, ему поверили. В других провинциях тоже было неспокойно, ждали, чем закончится мятеж в Вавилоне.

Дарайваушу двадцать восемь лет. Невысок, плотен, волосы и борода, напоминающая совковую лопату, аккуратно завиты и уложены почти ровными рядами. Взгляд внимательный, цепкий. Одежда чистая и немятая, не сравнить с той, что на большей части присутствующих. Кафтан с широкими рукавами из алой шерстяной ткани, а под ним пурпурная туника. Пояс широкий кожаный с нашитыми круглыми золотыми бляшками с мордами львов. Штаны кожаные, сужающиеся книзу, чтобы удобнее было обувать сапоги, но сейчас на ногах простенькие кожаные шлепанцы. В общем, шахиншах пока что выглядел первым среди равных и вел себя просто, как Куруш, может быть, специально подражая своему покойному тестю.

— Я хочу потребовать от Вавилона выдачи пятидесяти руководителей мятежа. После чего армия спокойно войдет в город. Других убийств и грабежей не будет. Я полностью сменю гарнизон на персов и введу новый налог в тысячу талантов серебра, — объявил свои предварительные требования шахиншах. — Что скажешь?

— Можно узнать имена избранных? — с легкой иронией попросил я.

Пожилой писец-мидянин зачитал список, растягивая длинные, непривычные вавилонские имена, которые состоят из названия какого-нибудь бога и требований к нему. Среди перечисленных не было ни одного из первой двадцатки богачей, как и жрецов, но несколько причастных к храмам, включая моего свата.

— Уверен, что этих людей выдадут без колебаний, но я бы посоветовал убрать из списка Мардукшапикзери. Он предупредил меня о готовившемся восстании, а я в свою очередь — сатрапа Угбару, но старик не поверил мне, — сообщил я.

— Вычеркни его, — приказал Дарайвауш писцу и спросил меня: — Сможешь передать им мои условия?

— Конечно, — согласился я. — Прямо сейчас могу сделать это. К утру будет ответ.

Солнце уже село, когда я с непокрытой головой, чтобы сразу опознали, подъехал к Новому каналу напротив ворот во внешней стене, от которых начиналась дорога на Барсиппу. Меня сопровождали два воина с факелами, пока не зажженными. Когда стемнеет, сделаем это, чтобы какой-нибудь придурок не пристрелил с перепугу.

Остановившись перед внешней стенкой канала, выложенной камнями, скрепленными битумом, я громко потребовал:

— Срочно позовите Мардукшапикзери, главного эконома храма Эсагила, и перегоните в канал лодку. Мне надо будет переправиться на вашу сторону и поговорить с ним.

Меня узнали, поэтому, ничего не спросив, уведомили, что сейчас отправят гонцов.

Лодка прибыла минут через пятнадцать, а свата пришлось ждать с дольше. К тому времени стало темно, и мой эскорт зажег первый факел. Мардукшапикзери спустили со стены на канате, а я переправился к нему на лодке вместе с факелоносцем, которого оставил на берегу канала. Сват был сильно напуган. Чует кошка, чье сало съела.

Я изложил ему требования нового правителя Хшассы и передал сравнительно большую глиняную табличку:

— Это список тех, кто должен быть выдан персам. В нем было и твое имя.

— Я не принимал участие в восстании! — испуганно начал оправдываться Мардукшапикзери.

— Успокойся, тебя не тронут, даже если участвовал. Я поручился за тебя. Лучше выясни по-тихому, кому ты так насолил, — сказал я.

— Обязательно! — искренне и злобно пообещал он.

Утром в наш лагерь прибыла делегация из девяти жрецов девяти главных храмов города, которая торжественно заявила, что ничтожные людишки, враги Хшассы и Вавилона, которые будут выданы шахиншаху Дарайваушу, обманом вовлекли доверчивых горожан в смуту, а теперь вот все раскаялись и попросили пощады и прощения, приготовились искупить свою вину делами и налогами. Новый правитель простил неразумных, а сорок девять подстрекателей заняли посадочные места на кольях, вкопанных в землю за внешней городской стеной.

У меня были угрызения совести, что не настоял, не вывез Лале и Захру из Вавилона. Оказалось, что зря переживал. В Новом городе погромов не было. Не тронули даже семьи чистокровных персов, живших там со времен независимости Вавилона. Новый город жил на другом берегу во всех смыслах слова. Зато Дарабу его упрямство стоило жизни. Вместе с ним погибла и вся семья. Моя дочь и ее четверо детей не пострадали, пересидев тяжелые времена в дом моей жены Инаэсагилирамат. Теперь Анахита богатая вдова. К приданному, полученному от меня, добавились три поля и две ткацкие мастерские, принадлежавшие мужу, погибшему в схватке с бунтовщиками, и дом и большой гранатовый сад, конфискованные у бунтовщиков, которые подарил шахиншах Дарайвауш, компенсируя смерть кормильца. Имущество шурина — то, что не разграбили — перешло к матери Захре, а потом достанется Лале, которая в свою очередь поделит между сыном и Анахитой, отдав последней не более трети. Инаэсагилирамат и Набушумукина, как я и предполагал, погромы не затронули. Более того, сын разжился кое-каким имуществом убитых персов. Я не стал выяснять, как он умудрился сделать это. Хватает других грустных мыслей.

По моему совету шахиншах Дарайвауш вместе с одной байварабам остался в Вавилоне до праздника нового года Хагмук и поучаствовал в церемонии принятия власти, титула шарра от бога Мардука, он же Бел, собираясь больше не появляться в городе. Остальные три байварабам отправились гасить мятежи. Мидийская под командованием Видарны пошагала разбираться с самозванцем Фраватишем. Я собирался уклониться от ответственной обязанности. Меня даже слушать не стали. Более того, Видарна назначил меня в первую очередь, как свата, и уже во вторую, как опытного воина, кем-то типа начальника штаба. Такой должности пока что нет, но обязанности у меня именно штабные: разведка местоположения и количества и качества войск противника, связь с шахиншахом и командирами байварабам, действующими в соседних провинциях, подготовка и обеспечение наших подразделений, контроль за снабжением. Командование хазарабам я передал сыну Дарайваушу, а его пасчахазарапатишей стал Белубаллит. Собственно, из-за них я и не упрямился, приняв предложение отправиться на войну с восставшими. Помогу сыновьям сделать военную карьеру.

Войско Фраватиша, тысяч двенадцать воинов, мы встретили в середине месяца тебету (декабрь-январь) в долине у высокой горы с заснеженной вершиной неподалеку от города Маруш, что километрах в ста от Экбатаны. Основу его составляло крестьянское ополчение, плохо защищенное и вооруженное. Только в первой шеренге фаланги стояли через одного-двух воины в пластинчатых доспехах. Они растянулись во всю ширину долины, крайние даже поднялись на склоны гор, чтобы мы не смогли ударить с флангов, за которыми разместилась конница, всего сотен восемь. Нас было примерно на четверть меньше, зато все прекрасно оснащены и с боевым опытом, приобретенным, как минимум, в двух сражениях на территории Вавилонии.

Мы и пошли в атаку первыми под барабанный бой, который отбивал ритм. Ходить в ногу аборигены пока не приучены, но подстраивались под удары колотушек, припечатывая к светло-коричневой, каменистой земле, кто левую ногу, кто правую. Конница двигалась на флангах узкими колоннами, потому что решили не углублять фалангу. Наша тяжелая пехота на голову выше вражеской. Лучники шли сзади, чтобы, когда начнется рукопашный бой, обстреливать врагов по навесной траектории.

На этот раз я наблюдал за происходящим с легкой колесницы, стоявшей рядом с другой, на которой был Видарна. К борту моей привязан Буцефал. Собираюсь поучаствовать в сражении, когда наша конница пойдет в атаку. Сперва все шло строго по нашему плану. Фаланга неторопливо, чтобы не устать раньше времени, шагала навстречу врагу, который ждал на месте. Когда между армиями оставалось метров четыреста, у повстанцев не выдержали нервы. Непрофессиональные воины без приказа с криками, ревом ломанулись навстречу нашей фаланге. Более того, не решаясь сражаться с всадниками или давая возможность своим поучаствовать в бою, сместили фланги ближе к центру. Вот тут-то уже наша конница без приказа рванула в атаку, растекаясь вширь. Передние налетели на вражеских всадников, а середина и задние ударили во фланги пехоте, быстро сминая ее.

Крестьянское ополчение сломалось минут через десять, когда увидело, как удирает их предводитель с уцелевшими всадниками. Кто поумнее, рванул вверх по склонам гор. Задние побежали к городу Маруш, преследуемые конницей, а остальные падали ниц и орали, что сдаются. Я даже не стал отвязывать Буцефала.

— Какой шах, такое и войско! — бросил я иронично Видарне.

— Я передам твои слова шахиншаху! — скаля в улыбке крупные, лошадиные зубы, пожелтевшие, но все здоровые, пообещал сват.

До вечера шел сбор трофеев и подсчет убитых и плененных врагов. Это требование нового правителя Хшассы. У него мистическая любовь к цифрам. Как доложили Видарне, первых насчитали три тысячи восемьсот двадцать семь, вторых — четыре тысячи триста двадцать девять. Не думаю, что первая цифра точная. Наверняка прибавили несколько сотен. Ко второй претензий меньше, потому что на следующий день пленные были проданы в рабство торговцам, следовавшим за нами. Уж кто-кто, а рабовладелец три раза пересчитает товар перед тем, как заплатит за него.

Видарна отправил в Вавилон сообщение о победе и с вопросами, что делать дальше и как поступить с добычей? Ответ получили в Экбатане, возле которой мидийская байварабам встанет лагерем, чтобы воины из этого города могли навестить семьи, расслабиться после похода и трех сражений. Шахиншах Дарайвауш поздравил с блестящей победой над превосходящим по количеству противником, приказал организовать оборону города и ждать указаний, не давать пройти в Вавилонию мятежникам, если вдруг попробуют. Захваченные трофеи разделить между воинами, согласно статусу каждого. Легкий пехотинец получал одну долю, тяжелый — полторы, кавалерист — две, датапатиша — три… байварапатиша — пятьдесят. У меня полдня ушло на то, чтобы подсчитать, кому сколько выдать. Старался быть предельно честным. Мои сыновья и так нехило приподнимутся по деньгам. Свою долю разделил между ними поровну. Мне хватит того, что имею в Вавилоне.

Приняв титул шарра Вавилона, шахиншах Дарайвауш направил стопы свои в Мидию. К тому времени его отец Виштаспа нанес Фраватишу еще одно поражение в Парфии, перебив шесть тысяч триста сорок шесть и взяв в плен три тысячи триста тридцать шесть мятежников. Дважды битый самозванец сбежал в северные районы Мидии, начал собирать новую армию. Находились полезные идиоты, решившие погибнуть за то, чтобы он правил ими. Наверное, это очень важно, чтобы часть твоих доходов забирал именно вот этот человек, а не вон тот, особенно, если сумма одинаковая. Хотя могу недооценивать мятежников. Возможно, это были вполне себе рациональные негодяи, которые решили пограбить во время пожара, но что-то пошло не так. До нас доходили сообщения, что сторонники Фраватиша жестоко расправляются с теми, кто поддержал Дарайвауша. По странному стечению обстоятельств, таковыми оказывались только богатые.

В конце персидского месяца адукапиш или вавилонского аяру (апрель-май) армии встретились в долине неподалеку от города Кундуруш. В горах трудно найти приличное место, чтобы пацаны смогли проявить удаль в полной мере. На этот раз нас было немного больше, не говоря уже о качественном превосходстве по броне, оружию и боевому опыту победителей, а не проигравших. Драться с тем, кого уже бил, намного легче, предыдущий успех придает уверенности. Построение было таким же, как в прошлый раз, но, поскольку долина былау́же, построение получилось глубже и лучников расположили на склонах гор, куда коннице было труднее забраться. Сражением командовал сам шахиншах Дарайвауш и помощниками у него были байварапатиши, поэтому я напросился командовать конницей правого крыла, в которое входила хазарабам под командованием моих сыновей.

Утро было прохладным. На камнях осели капли росы, которые светились, как бриллианты, в лучах яркого южного солнца. В доспехах было не жарко, от чего я отвык. Обычно облачишься в них — и уже через полчаса мокрый от пота, а сейчас было комфортно. Дул свежий ветер в сторону врагов, и солнце скоро будет светить им прямо в глаза, что было нам в плюс. Буцефал, который провел всю ночь на пастбище, тянулся к зеленой траве, чудом выросшей на каменистом грунте. Я сдерживал его, потому что подчиненные продвигались вслед за мной, и мы уже выдвинулись немного вперед, подавая дурной пример фаланге из тяжелых пехотинцев.

Первыми загудели большие барабаны, зарбы, широкие вверху, где натянута кожа, и узкие открытые внизу, по которым колотили с размаха два человека массивными деревянными колотушками. Сразу же подключились томбаки, такие же, но меньше, обслуживаемые одним музыкантом. Вслед за ними загудели карны — длинные прямые трубы конического сечения с раструбом на конце, позаимствованные, скорее всего, у ассирийцев. Они послужили сигналом к атаке. Вся наша армия неторопливо, стараясь держать строй, двинулась на врага.

Я тоже поехал, придерживая Буцефала. Конь рвался вперед, как ретивый новобранец. Наверняка запомнил, что финиш во вражеском лагере, до которого надо доскакать, как можно быстрее. Вражеская армия тоже пришла в движение. Нас разделяет метров восемьсот. С такой дистанции она кажется единой серо-коричневой массойс редкими очень темными или светлыми пятнами, ползущей, вопреки законам физики, вверх по склону, еле-еле наклоненному в ее сторону. По мере сближения начала фрагментироваться на небольшие подразделения, а потом и на отдельных воинов. Среди всадников, скакавших в мою сторону, я разглядел облаченного в высокий остроконечный бронзовый шлем, похожий на колпак мага, на вершине которого был закреплен пучок длинных белых страусовых перьев, делавших его раза в два выше. Такое недоразумение, не несущее никакой дополнительной защитной функции, мог напялить на себя только человек с чрезмерно раздутым самомнением, для которого самой важной целью в жизни является желание быть в центре внимания любой ценой. Именно такой болезнью должен страдать самозванец. Я сместился малость влево, чтобы оказаться напротив него.

Мерный ритм сближения армий вдруг нарушился рывком этого типа в колпаке, как у мага, за которым последовала остальная конница вражеского левого фланга, а потом и побежала вперед пехота. Я тоже пришпорил коня и поскакал навстречу этому типу, чтобы кто-нибудь из подчиненных не украл у меня редкое удовольствие. Мы неслись, набирая скорость, как во время рыцарского турнира, только не хватало разделительного барьера, поэтому наши кони чуть не столкнулись. Псевдомаг ударил первым, занеся копье над плечом, и попал в поднятый мною щит, после чего вылетел из седла, потому что нарвался животом на острие пики, которую я держал, направленной влево на этом уровне, подправив в последний момент. Вспомнились навыки, приобретенные в бытность рыцарем. Седло у меня глубже и есть стремена, поэтому удержался в нем, когда пика, проткнув врага и застряв в доспехе и теле, вместе ним начала смещаться влево, за спину мне, налегая древком на щит, пока не отпустил ее. Я позабыл, что это не ломкое турнирное копье. Из-за этого получил копьем в шлем от другого врага, который почти сразу оказался позади меня. Выхватив саблю, рубанул по руке следующего, который завяз в толчее. Закрывшись поднятым щитом, я бил Буцефала шпорами по упругим бокам, заставляя продвигаться вперед, потому что меня пытались издали проколоть копьями, а я мало кого доставал более короткой саблей. Зато, когда с трудом, расталкивая лошадей без всадников, которые истерично ржали, скаля здоровенные зубы и роняя слюну, я приближался на короткую дистанцию, преимущество оказывалось на моей стороне, и бой заканчивался после первого, редко второго удара.

Вскоре впереди появился просвет, а потом я и вовсе вырвался из толчеи. Развернувшись вправо, чтобы удобнее было орудовать саблей, начал сечь спины врагов, увлеченных боем с моими подчиненными, пока не доехал до крайнего, выехавшего выше остальных на склон, после чего повернул в обратную сторону, собираясь поработать из не очень удобной позиции. Сверху увидел, что больше не по кому. Уцелевшие вражеские всадники неслись галопом в сторону Кундуруша, а за ними бежала пехота из задних рядов, по большей части крестьяне, вооруженные, чем попало. Передние тоже рванули бы, но не могли оторваться от нашей тяжелой пехоты, которая напирала мощно. И я принял самое верное решение — поскакал к вражескому лагерю. Не потому, что добыча нужна была мне, а чтобы сыновьям привить вкус к победе и награде за нее.

Клоун в магическом шлеме оказался не Фраватишем. Самозванец активного участия в сражении не принимал, командовал издали, то есть любовался, как из-за него гибнут люди. Ему ведь самому нельзя пасть смертью храбрых. Кто тогда империей будет управлять⁈ В погоню за главарем мятежников послали конную хазарабам, а остальная армия неделю собирала и делила трофеи, отдыхала, залечивала раны. Как положено, подсчитали количество убитых — три тысячи четыреста пятьдесят человек и пленных — тысяча восемьсот. Странным образом обе цифры увеличились в десять раз. Шахиншаху положено побеждать с разгромным результатом. Это придало нашей победе особый блеск, но никак не отразилось на наших карманах.

После чего армия была разделена на две почти равные части. Одна вместе с шахиншахом Дарайваушем направилась в титульную провинцию Парсуаш, чтобы разделаться с теоретиком переселения душ Вахьяздатой, объявившем себя Бардией. Вторая, в которой оказалась мидийская байварабам, направилась в Парфию, чтобы помочь Виштаспе, отцу реального шахиншаха, добить там мятежников. Топать нам пришлось больше месяца, преодолевая в день не менее тридцати километров. Сперва шли на соединение с армией Виштаспы, а потом гнались за мятежниками. Узнав о прибытии подкрепления, лидеры восстания, а после разгрома и бегства Фраватиша их стало около сотни, сразу оробели и начали отступать на восток, то ли собираясь укрыться в горах Гиндукуша, то ли у кочевников, с которыми недавно воевали в составе имперской армии.

Мы догнали их восточнее города Патиграбана. Силы были примерно равны, тысяч по двадцать с каждой стороны, хотя еще месяц назад у врага было двукратное превосходство. Видимо, остальные решили не глупить. Как догадываюсь, таких становилось с каждым днем все больше, поэтому и решили дать бой, пока все не разбежались.

В этих краях горы переходят в высокие холмы и большие равнины. Для битвы выбрали служившую ранее пастбищем, судя по траве, общипанной почти до корней. Места было много. Мы развернулись во всю ширину, сократив количество шеренг в фаланге до шести, а в коннице до четырех. На этот раз я опять был начальником штаба и заодно командиром резервной хазарабам. Так решил Виштаспа.

На следующий день после воссоединения армий, мы ехали по дороге, преследуя врагов, он — в колеснице, а я скакал рядом с левой стороны, а Видарна справа. Отцу шахиншаха сорок три года. Грузен, малоподвижен, за волосами и бородой особо не ухаживает. Не торчат в разные стороны — и ладно. В одежде тоже скромен. Точнее ткани дорогие, но выглядят на нем, как дешевые.

Обговорив важные дела, Виштаспа поинтересовался:

— Ты из какого народа?

— Теперь я перс. Так решил Куруш, — шутливо ответил я.

— Он был мудрым человеком, — поделился воспоминанием Виштаспа и произнес в тон мне: — Буду называть тебя светловолосым персом.

Враг построился так же, как мы, но у него пехоты было больше, а конницы меньше, поэтому я предложил загнуть фланги вперед:

— Пехота не пойдет на конницу, сместится к центру и, после того, как завязнет в бою с нашей, мы сомнем их конницу и ударим с двух боков и тыла.

Если честно, я не ожидал, что получится настолько хорошо. Наверное, дело все-таки не в моих полководческих талантах, а в низком боевом духе вражеской армии. Они не верили в победу и при этом не собирались погибнуть в бою. Первой ускакала конница, а когда наша не погналась за ней, что было приказано строго-настрого, ударила с флангов и тыла, следом побежала пехота. Дальше было избиение удирающих. Как потом подсчитали, наша армия убила шесть тысяч пятьсот семьдесят и взяла в плен четыре тысячи сто девяносто два человека. Это примерно половина вражеской армии — впечатляющий результат.

— Куруш был мудрым человеком! — радостно повторил Виштаспа, глядя на меня, когда мы пировали вечером после сражения.

Пока мы сражались в Парфии, в Мидии был пойман и казнен Фраватиш, а через несколько дней после нашего победного сражения пришло известие из Парсуаши о разгроме армии Лжебардии и казни его самого. Казалось бы, империя успокоилась. Однако в Вавилонии, в Уруке, нашелся еще один придурок по имени Араха, сын Халдиты, переселенного в Южную Месопотамию из Урарту, объявивший себя Набукудурриушуром, то есть очередным Навуходоносором. По одной версии он был внуком Набунаида, по другой — это чудом слезший с кола и выживший предыдущий правитель с таким именем, по третьей — в него переселилась душа казненного. Как бы там ни было, несколько городов, включая отважный Сиппар, начали подписывать документы первым годом Набукудурриушура. Это вавилонский вариант дули в кармане. Сперва самозванца не принимали всерьез, а потом Виндафарма, новый сатрап Вавилонии, с имеющейся в его распоряжении, неполной байварабам разбил мятежников неподалеку от Ниппура, рассадив пленных на колья вокруг Вавилона. Они еще были не до конца обклеваны птицами, когда я заехал в город через ворота богини Иштар.

В городе жизнь вернулась в прежнее мирное русло. Как-то вдруг все забыли про желание отделиться от империи. Видимо, у мятежных настроений есть свой цикл или сезонные обострения. Я занялся своими полями, садами, виноградниками, мастерскими, которые стали менее эффективными. Вроде бы, назначенные мною управляющие справлялись со своими обязанностями, но получалось у них не так хорошо, как у меня. Не свое ведь, поэтому лишний раз не наклонятся. Мне тоже стало влом заниматься делами с прежним энтузиазмом, когда был молод и беден. Я начал потихоньку распродавать поля и сады. Оставил для себя только маленький виноградник. Деньги отправлял глиняными векселями в Экбатану сыновьям, которым во время пребывания в этом городе подсказал, во что вложиться. Там после войн и мятежей появилось много земельной собственности на продажу. Кое-что перепало дочери Анахите, которую выдал замуж во второй раз за бездетного перса-вдовца Рушана, служившего датапатишей в гарнизоне Вавилона. Так она будет при мужчине, и ему не помешают влиятельные родственники. Через пару месяцев он был назначен командиром караула ворот богини Иштар, что равняется воинскому званию сатапатиша.

Не знаю, кто и что передал Виндафарме, сатрапу Вавилонии, обо мне, но относился с большим уважением. Даже предложил возглавить налоговое ведомство. Я порекомендовал на это место Набушумукина.

— Не могу. Это место может занять только перс, — возразил он.

— Он и есть перс, потому что мой сын, — заявил я и рассказал историю моих тайных отношений с Инаэсагилирамат.

Тайну эту, кроме персов, уже знал весь город.

— А я еще подумал, что это он так не похож на вавилонянина⁈ — злорадно улыбаясь, будто сам наставил кому-то рога, воскликнул Виндафарма. — Теперь понятно, откуда он так хорошо знает наш язык!

— Надо будет похлопотать перед шахиншахом, чтобы признал его моим сыном и дал привилегии, полагающиеся персам, — сказал я.

— Не трать время, я все сделаю сам, — заверил сатрап Вавилонии и, действительно, вскоре мой сын стал персом по национальности и главой налогового ведомства.

У каждого нормального вавилонянина есть две мечты: стать шарром Вавилонии или, если фантастически повезет, главой налогового ведомства столицы. Моему сыну Набушумукину удача улыбнулась. Он, как говорят вавилоняне, из тех, кто, сброшенный в Евфрат, выныривает с жемчужиной в руке.

Еще года три национальные провинции империи пробовали вспучиться, как густая масса при нагревании, выдавливая из своей среды очередного самозванца или авантюриста, желающего посидеть пару дней на троне и немного дольше на колу. Им делали кровопускание, после чего сразу утихомиривались. Все поняли, что шахиншах Дарайвауш — это надолго.

К тому же, он сам приложил немало усилий, чтобы доказать, что при нем жизнь будет лучше. Воин из него не ахти, сам редко принимает участие в походах, посылает толковых полководцев, зато администратор великолепный. Шахиншах разделил всю территорию империи на сатрапии в честь названия должности тех, кто ими управлял. Рядом с каждым поставил военачальника-надсмотрщика, который командовал воинскими гарнизонами. Вавилон стал столицей девятой сатрапии. Каждая должна была платить установленную сумму налога, которым облагались все земли, производственные и торговые предприятия, включая храмовые у покоренных народов. У жрецов отобрали часть сельскохозяйственных земель и раздали родственникам шахиншаха, старшим чиновникам и воинам на кормление. Избавлены от налогов только персы, но во время войны обязаны снабжать продуктами армию, проходившую по их сатрапии.

В казну потекли деньги, которые начали тратить на укрепление крепостей в приграничных районах и прокладку дорог. Одной из них станет знаменитая, выложенная камнем Дорога шахиншаха или Царская протяженностью около трех тысяч километров, которая свяжет Пашрагаду с Сардами. Большая часть отрезков ее была сделана еще ассирийцами, но при Дарайвауше их соединили и улучшили. На ней построили более сотни хорошо защищенных и бесплатных караван-сараев, которые заодно служили почтовыми станциями с дежурными конными курьерами. В итоге послание из любого конца империи добиралось до столицы за считанные дни.

Еще одним очень важным новшеством стало введение в оборот золотой монеты весом в один шиклу (восемь и четыре десятых грамма). Ее называли дариком в честь шахиншаха, изображенного на аверсе в виде лучника, стрелявшего с колена, из-за чего получила второе прозвище лучник. Содержание золота в монете девяносто семь процентов. Способ очищения благородных металлов был придуман еще шумерами. Они смешивали золотую руду со свинцом, оловом, солью и ячменными отрубями и плавили в специальных горшках, изготовленных из глины и костной муки. Примеси впитывались в шихту и стенки сосуда, а золото оседало на дно. В Европе такой чистоты добьются только в девятнадцатом веке. Дарики будут цениться еще много веков после захвата Персии Александром Македонским. По крайней мере, я буду предпочитать их любым другим монетам.

В путешествие по эпохам я отправился на пятьдесят третьем году жизни, поэтому, приблизившись к этому возрасту, начал готовиться к перемещению. Лодка, ждавшая своего часа в моем доме-мастерской в пригороде, была подремонтирована и заново обработана битумом. Я сделал небольшой запас жемчужин, золотых дариков и маленьких серебряных слитков на мелкие расходы, прикупил и сшил новую одежду из шелка, который дивными путями, потому что Шелкового пока нет, добирается до Вавилона и стоит бешеных денег. Все остальное личное имущество перевел в деньги и отправил сыновьям в Экбатану. Набушумукин и Анахита и так хорошо обеспечены, а после смерти матерей станут еще богаче. Обеим женам сообщил, что мне приснился сон, в котором бог Мардук приказал отправиться на остров Дильмун, сейчас входивший в империю, и совершить в храме обряд очищения. Они всплакнули и согласились, что с богами лучше не спорить. Если честно, эти расплывшиеся старушки порядком мне надоели, как, наверное, и я им. В последнее время пробавлялся молодыми рабынями.

Я договорился с купцом Мардукшумибни, который плыл в Сузы, чтобы взял меня пассажиром на свою галеру, а лодку — на буксир. С ним началась эта эпоха, с ним пусть и закончится. Само собой, он согласился отвезти меня бесплатно. Еще не забыл, кто помогал ему подняться после каждого разорения. Простившись с родственниками, я поднялся на борт тридцатидвухвесельной галеры. Долго стоял на корме и наблюдал, как уменьшается и будто растворяется в дымке Вавилон. В следующий мой визит это будет тихий провинциальный город, культурная столица Персидской империи.

До Персидского залива добрались быстро. Там я пересел в лодку и попрощался с купцом Мардукшумибни, договорившись, что на обратном пути буду ждать его на том же месте, что и тридцать три года назад. Знал, что вру, что больше мы никогда не встретимся, но продолжал играть роль обычного иностранца, волею шторма оказавшегося в Вавилонии.

До наступления темноты греб в сторону открытого моря, чтобы подальше удалиться от берега. Он отвоюет большой кусок водного пространства, пока я буду перемещаться. Или это меня снесет к берегу ночью. С наступлением темноты расположился на дне лодки поудобнее, насколько позволяли банки и вода на дне, непонятно как просочившаяся. Долго не мог заснуть, любовался звездами, которые здесь намного ярче, чем в средней полосе. Недаром первые астрономы появились именно в этих краях. Заснул неожиданно. Что-то мне снилось, не плохое и не хорошее, может, поэтому и не запомнил, что именно.

Проснулся перед самым рассветом из-за того, что на лицо упали теплые брызги. Было темно и надрывно свистел штормовой ветер. Лодка покачивалась на невысоких волнах, правым бортом к ним. Левым она прижалась к высоким стеблям тростника, а ведь была, как минимум, в паре миль от него, когда засыпал. Я дотронулся до подбородка. Бороды нет. Одежда на мне болталась. Что ж, прощай, Вавилон Великий!

P. S. Уважаемые читатели, большая просьба, не забывайте проголосовать за книгу, порекомендовать ее. Вам не сложно, а автору плюс в карму и рейтинг на сайте.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ворота богини Иштар

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация