Мастер сахарного дела (fb2)

Мастер сахарного дела [litres][El maestro de azúcar] (пер. Анна Егорцева) 2151K - Майте Уседа (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Майте Уседа Мастер сахарного дела

Моим родителям – за счастливое детство, музыку и книги.

Энолу – потому что я очень сильно тебя люблю.

И Луису Анхелю: ты – маяк среди моих штормов.

Лишь тот, кто любит тебя, не воспользуется твоей слабостью.

Теодор В. Адорно

Рыба начинает думать, очутившись в садке.

Африканская пословица

Mayte Uceda

El maestro de azúcar

By agreement with Pontas Literary & Film Agency.

Издательство АЗБУКА^®

Пролог

Куба, Санта-Клара, август 1986 г.

Открою тебе истину: все когда-то были молоды, но не все состарились раньше срока.

Много лет тому назад эти слова произнесла Ма Петрония, сидя над деревянной плошкой, пропитанной горячей куриной кровью. Урожденная африканка, днем она исповедовала христианство, а ночью – вуду, и в негритянском бараке, что в асьенде «Дос Эрманос», занималась знахарством и предсказывала будущее. Спала она во мраке вырытой в земле ложбинки, вцепившись в спиритическую доску, по которой толковала пророчества.

С тех пор прошло девяносто лет, и только сейчас я наконец понимаю, что к чему; как давно я состарилась, а все будто бы созреваю. Еще один плод долгожительства: чем дольше я на этом свете, тем прекрасней мне кажется жизнь.

Под руку с правнучкой Лус-Дивиной я направляюсь в прихожую. Она невзлюбила свое имя^[1] с тех пор, как вступила в ряды чванных революционеров. Я зову ее Луди. Ей нравится Лус. Вот только ей невдомек, что в моем возрасте проще подхватить заражение крови от заусенца и умереть, чем отучиться от старых привычек.

В прихожей меня дожидается какой-то юноша. Стоя. С диктофоном в правой руке, с газетой – в левой. На плечах – рюкзак. Едва взглянув на него, угадываю его сомнения: в состоянии ли я вести разговор. А я, напротив, задаюсь вопросом, выжил бы он, не будь в его детстве ни прививок, ни пенициллина. Теперь никто об этом не задумывается, а вот в наше время за жизнь приходилось неустанно бороться.

При виде меня его глаза округляются. Смотрит на меня, как на вековую черепаху, высунувшую из-под панциря нос. Вглядываюсь в него. Черной расы. Среднего роста. Худощавый. В серых штанах и белой рубашке. Точно дитя на воскресной мессе.

«Умер бы от дизентерии, не дотянув и до пяти», – заключаю я.

Смотрю на Луди – она ему улыбается. Затем переводит взгляд на меня. Представляет меня, словно драгоценность – из тех, что хранят в шкатулке. Я не улыбаюсь. Улыбку нужно заслужить. Это одна из вольностей, данных возрастом: мне претит быть обходительной с теми, кто даже не пытается проявить учтивость в ответ, а этого херувима я пока и знать не знаю.

По газете у него в руке догадываюсь, что сюда его привела вчерашняя статья. Какой-то репортер соизволил разыскать старейших людей Санта-Клары, и мою фотографию напечатали на первой полосе вместе с двумя другими долгожителями, еще древнее меня. Мы втроем – свидетели былых времен со взглядом столетней черепахи.

Кинтину Мойеру уже за сто четыре. Мануэлю Луне вот-вот исполнится сто три. Месяц назад, в июле, в День национального восстания, я задула единственную свечу, ознаменовавшую собой все радости и невзгоды моих ста двух лет. Выходит, из нас троих я самая младшая; а мне – Бог свидетель – уже и позабылось, каково это – чувствовать себя моложе других.

В газете под моей фотографией значится: «Мария Гримани отработала в больнице Сан-Хуан-де-Диос, Санта-Клара, более двадцати лет». Также там говорится, что я – первая в стране женщина-врач, хотя это не совсем так.

Приглашаю юношу присесть на плетеное кресло, стоящее в прихожей. Это уютное местечко с видом на улицу. Стены облицованы белой плиткой и изразцами с синими арабесками, а тропические растения своими огромными листьями украшают все четыре угла. Уже ощущается полуденный зной, и я прошу Луди принести нам кувшин натурального лимонада, сдобренного ромом, колотым льдом и несколькими листочками садовой мяты.

Когда мы остаемся вдвоем, юноша представляется:

– Эстебан Мартин. Ужасно рад познакомиться с вами, сеньора Мария. Как ваше самочувствие?

– Это вы из-за старости моей спрашиваете?

– Нет, сеньора. То есть, если честно, да.

От его простосердечия уголки моих губ сами ползут вверх. Эту улыбку он заслужил.

– Спасибо, здравствуем. Час мой еще не пробил. Так что не волнуйтесь, до смерти я вас не перепугаю. Мне передали, что вы хотели меня видеть. Говорите зачем.

– Я студент, сеньора. Сейчас участвую в одном университетском исследовании, посвященном… Посвященном рабству, условиям, в которых жили невольники в хижинах при сахарных заводах, и…

– Тьфу ты. Я уж было подумала, что вы меня о моей работе хотели расспросить. То-то, смотрю, юнец-юнцом.

Несмотря на темный цвет кожи, замечаю, как у него к лицу приливает кровь.

– В смысле, об этом, конечно, тоже можно поговорить. Наверное, в те годы женщине было непросто…

– Непросто бишь… – Поправляю повязанный на шее платок. – Значит, непросто?

– Вы не против, если я включу диктофон? Чтобы точно ничего не упустить из вашего рассказа.

– Включайте что хотите. – Пока он устанавливает на разделяющем нас столе диктофон, я обращаюсь к нему: – Можно задать вам один вопрос? Так, из чистого любопытства.

– Конечно. И зовите меня Эстебан.

– Как пожелаешь. Красивое у тебя имя. Будь у меня сын, я бы нарекла его Эстебаном, лишь бы звать его Эстебита. Правда, родилась у меня одна-единственная дочь. Как славно звучит. Не находишь?

– Мне даже в голову не приходило.

– Еще бы. Довольствуйся юность раздумьями вместо чувств, жизнь прошла бы даром. Замечательная пора. Сердце бьется с такой силой, что уверяешься в собственной непобедимости.

Замолкаю, чтобы вернуться к нити беседы, но уже не помню, к чему вела.

– Вы хотели у меня что-то спросить, – с толикой разочарования в голосе подсказывает мне Эстебан, полагая, что память моя слаба.

– Что-то спросить… Ах да, спросить. Я хотела узнать, как там мои сверстники поживают, Кинтин и Мануэль? В здравом уме?

Он ненадолго задумывается.

– Не очень-то, сеньора.

– Стало быть, сюда ты пришел в последнюю очередь.

Снова молчание.

– Что-то не так?

– Выходит, ты выбрал их, потому как женские воспоминания менее значимы. Менее достоверны. Считаешь, что их переживания существенней моих?

Он смотрит на меня, и я вижу, как у него на шее заходило адамово яблоко. Сглатывает.

– Мне уйти?

– Не выдумывай. Видишь ли, я на дух не переношу подобные предрассудки. – Слегка подавшись вперед, я словно по секрету ему отвечаю: – Хотя мне будет жутко приятно доказать тебе, как ты ошибаешься.

Его взгляд меняется, веселеет. Когда он усаживается, входит Луди с парой стаканов и кувшином лимонада на подносе.

– Мне остаться с вами, бабушка? – спрашивает она, ставя поднос на стол.

– Нет, дочка, ступай, только передай Кайите, пусть подаст к обеду на одну тарелку больше. Нам с этим молодым человеком есть о чем потолковать, и быстро мы, боюсь, не управимся. – Перевожу взгляд на него. – Хочешь пообедать с нами?

– Я вам не помешаю?

– Ни в коем случае, – соловьиной трелью заливается Луди, строя ему глазки.

– Тогда я согласен.

Чересчур пышно начесанная Луди, неспешно покачиваясь, направляется к дверям. По-прежнему расплываясь в улыбке, Эстебан смотрит ей вслед. В его глазах – непрестанная тоска по недосягаемому, проблеск надежды на то, что, может, когда-нибудь сбудется, а может, не сбудется никогда. Непостижимая тайна будущего.

Наблюдаю за ними в оба. Она оглядывается, желая убедиться, что он не отвернулся, и одаривает его новой улыбкой, пожевывая резинку. Вздыхаю. Должно быть, ровесники.

Долетающий с улицы ветерок освежает прихожую. С собой он несет фруктовые ароматы, перебиваемые дымом, исторгаемым машинами и мотоциклами. Когда-то улицы пахли фруктами, конским навозом и потом. Сейчас уж и не услышать топота запряженных в кабриолетки и двуколки лошадей, да и от людей больше не веет людским. Примечательно, что человек – единственное существо, которому претит собственный запах.

Эстебан разливает по стаканам лимонад. Снаружи раздаются голоса прохожих, гул моторов и восклики торгующего неподалеку фруктовщика.

– Манго сочные, спелые, сладкие! Подходи, не зевай, торопись, покупай!

Отпив глоток, вполслуха бранюсь, что Луди поскупилась на ром. Эстебан смотрит на меня с недоумением.

– Моя правнучка страсть как опаслива, – поясняю ему. – Этому лимонаду для вкуса не хватает духу. А она боится подсобить смерти одолеть меня одной рюмкой. Откуда ей знать, что костлявая – охотница своевольная: нет собак – берет кошек. Могу дать тебе один совет?

– Будьте добры, – отвечает он и, сосредоточенный, наклоняется, опустив на колени руку.

– Доживешь до моих лет – не давай собою распоряжаться. Хоть сто, хоть сто три – там уже все равно. Тогда только и должно заботить, что умереть, ети его, счастливым. Мне ром память возвращает, усаживает ее рядом, чтобы мы, как старые кумушки, вдоволь посудачили. Ладно, пускай. Так о чем это мы?

– О вашей учебе. Я сказал, что, наверное, было непросто.

Снова ему улыбаюсь. Он внимателен к каждой мелочи, а о человеке ничто лучше не говорит, как способность подстроиться под собеседника.

– Еще бы. Но надежды мои были так велики, что ни издевки, ни бессердечие не сбили меня с пути. Я отучилась, не тронув и пальцем ни одного трупа. Ты не ослышался. Мне не дали набивать на них руку. А еще мне запретили видеть живых голыми. Так, получив диплом, я вернулась в Санта-Клару и открыла свою приемную, куда, конечно, никто не явился. Целый год я просидела за столом, наблюдая за тем, как мухи гадили на стекло, под которым хранилось удостоверение.

– Понимаю. Полное отчаяние и безнадежность.

– Так и было. Пока у одной соседки не начались роды – из тех, что не терпят отсрочки. Тогда-то ко мне и обратились. С тех пор работы хватало всегда, пусть и видели во мне лишь повитуху. Пять лет я обхаживала одного новорожденного за другим, и мало-помалу со мной стали считаться – скорее из нужды, чем по доброй воле: я позволяла платить мне по их усмотрению. Суровые были времена. Дети строгости… Специальностей тогда не знали, и специалистами в чем угодно нас делала смелость. Аутопсии, например, я научилась, когда впервые осмелилась вскрыть труп. А дальше, как говорится, знакомая дорога короткой кажется.

– Затем вы устроились в больницу Сан-Хуан-де-Диос.

– Ты, молодой человек, только что одним махом выбросил пятнадцать лет моей жизни, ну да ничего: за твою внимательность и попытку изобразить интерес я тебя прощаю. Так все и было. В больнице я работала гинекологом. Ладно, не буду утруждать тебя своими делами. Ты хочешь знать, что произошло задолго до этого, даже до Войны за независимость, я права?

– Совершенно верно, сеньора. Меня интересует общий уклад жизни в асьенде. Ваша правнучка сказала, что вы жили при сахарном заводе «Дос Эрманос». Рабства тогда уже не было, но с момента его отмены прошло всего ничего. В книгах говорится, что изменения протекали очень медленно, особенно в отношениях между хозяевами и невольниками. Они, я слышал, не знали, ни что делать со своей свободой, ни каково это – быть свободными.

Речи Эстебана пылки. Я вижу в нем жажду знаний, и меня это трогает. Пытаюсь определить, к какой из известных мне народностей, по которым различались существовавшие в ту пору при сахарных заводах кабильдо^[2], он принадлежит: мондонго, карабали, сапе, мандинга, конго… А в курсе ли он сам, кто его предки?

– Все так. Они не знали, что делать с дарованной им свободой. Да и откуда они могли знать, когда она была им неведома? Только рожденные в Африке помнили, чем пахнет воздух свободы родного края. Помню их горькие слезы тоски. А вот остальные… Всякого хватало. Рожденные рабами, одни не могли вынести свободы. Другие же сбегали в горы и, прячась в пещерах и гротах, добывали себе на пропитание грабежами и разбоями. Таких называли беглыми, или симарронами. Так себе свобода.

Эстебан доволен услышанным. По его выражению лица догадываюсь, что он нашел нужную ему нить, которая выходит за рамки холодных, словно ледники, исторических архивов. Только что в нетронутых залежах памяти вековой старухи он обнаружил живую, настоящую историю. Кровь, сердце и живот – а больше в мои годы мне ему предложить нечего.

Ему уже не терпится.

– Можем начать с самого начала? – спрашивает он. – Будьте добры, расскажите все, что помните, вплоть до мельчайших подробностей.

– Так даже лучше, – отвечаю ему. – Эта история берет свое начало не на нашем острове, а в далекой Испании, сражавшейся за последнюю жемчужину своей истерзанной империи. Эта крупнейшая на Антилах земля залечивает раны прошлого танцами, сантерией и новыми революциями, толку от которых мало.

Эстебан хмурится.

– Да не смотри ты на меня так, – продолжаю. – Я буду говорить, что думаю, а не хочешь меня слушать – никто тебя здесь силой не держит. Мы, люди, должны тянуться к правде прежде, чем к какой бы там ни было идеологии. Правда всегда одна, а идеологии постоянно меняются. Сегодня люди гибнут за принципы, которые через полвека не будут значить ровным счетом ничего. Какая бессмысленная смерть, не находишь?

Пользуясь возникшей тишиной, я отпиваю глоток лимонада. Он следует моему примеру. Голоса тех, кто поведал мне свою историю, выстраиваются в единую цепь. Сначала ощущаю холод северной зимы. Затем – морской бриз, гуляющий по палубе корабля, пересекающего бескрайние просторы дивного океана. Паровые двигатели завода обращают свой ход вспять. Вокруг пахнет мелассой, сахарным тростником и навозом. Лихие всадники объезжают верхом заводские земли. Африканские песни, сопровождаемые взрывами барабанов, рвутся в высь тропического неба в надежде, что ветер донесет их до родины их предков. Из негритянского барака раздается крик новой жизни.

Девочка.

Она пришла на этот свет терпеть мужские прихоти.

Открыв глаза, я смотрю на Эстебана. А в мыслях – сплошь женские лица.

Глава 1

Север Испании. Коломбрес. Апрель 1894 г.

Почтенный отец Гало!

Нашему мастеру сахароварения нужна жена. Как найдете, прошу вас прислать ее портрет. По приезде, который – дай-то бог! – состоится уже в конце года, обязуюсь оплатить все траты. При выборе помните про суровость тропического климата: ищите девушку здоровую, с блестящими волосами, крепкими ногтями и целыми зубами. На последнее обратите особое внимание, ибо, как известно, через гниль во рту вселяются бесы.

Спешу вас осведомить, что кристаллы наивысшего сорта можно получить именно благодаря мастерству сахароваров. Степень очистки они определяют при помощи чувств: обоняния, осязания и слуха. Целое таинство, делающее их исключительными и незаменимыми, не правда ли?

Дом Виктора Гримани – так зовут нашего мастера – один из лучших в асьенде, с великолепным садом и несколькими дворовыми в подчинении, а потому я возлагаю на вас надежду, что вы найдете девушку под стать.

На том прощаюсь. Жду вашего ответа.

Фрисия Нориега

«Дос Эрманос», март 1894 г.

После обеда воля отца Гало пала под тяжестью бренного мира. Наевшись досыта и рухнув на стол, где покоился бокал вина, он безмятежно очнулся после двадцатиминутной духовной праздности. И первое, что обнаружили его заспанные глаза, было письмо от Фрисии Нориеги, которое он по-прежнему держал в руке.

«Господи, помилуй!» – взмолился он в борьбе с вялостью духа, одолевающей в ранние послеобеденные часы, боясь впасть в беспросветную леность, служащую источником всех грехов и пороков.

Он опустил письмо на стол и, поднявшись, неуклюже потянулся в намерении размять косточки и воспрянуть духом. Затем подошел к буфету и налил себе рюмочку животворящего ликера, сохраняющего тепло и оберегающего плоть от нравственного растления.

С рюмкой в руке он принялся размышлять о кубинских сахароварнях – крупных промышленных узлах, обогативших за последние десятилетия немало сынов родины. Одним из таких богачей был Педро Вийяр, супруг Фрисии Нориеги и владелец асьенды «Дос Эрманос», находившейся на далеком острове Кубе – заморской колонии Испании.

В стране, доведенной до отчаяния войнами, отсталой системой земледелия и избытком населения, преуспеть можно было, лишь подстроившись под политику, поощрявшую заморскую эмиграцию. Одинокие, полные скорби молодые люди покидали площади Испании, спасаясь от обязательной военной службы, овладевавшей их жизнями больше, чем на десятилетие. Отец Гало исповедовал и благословлял их все на той же площади, возле стоявшего рядом дилижанса, отвозившего их затем на вокзал или в ближайший порт. Уезжали они с ветхим чемоданишко в руке, узелком на плече и тоской в груди. А годами позже, возмужав и желая обзавестись семьей, в поисках жены они вновь обращали свой взор к родным краям.

Этим и был опять занят отец Гало, хотя с каждым разом найти невесту, готовую выйти замуж за незнакомца, становилось все труднее.

Думы его пали на дочь местного врача в Коломбресе, Мар Альтамиру. Она была образованна и вполне себе элегантна. Одинока, хотя и было ей уже около тридцати. Доктор Хустино как-то признался, что, родись она мальчиком, Мар бы стала достойным врачом. Дни напролет она проводила с отцом, ставя – Царю Небесный! – клизмы, беря образцы мокроты, леча гнойные раны, вправляя кости и снимая приступы колики. В народе даже поговаривали, что как-то раз она попросила юного столичного франта, одетого по французской моде, для выявления заболевания показать ей язык.

Отец Гало вздохнул. Если не брать во внимание подобные недостатки, то сеньорита Мар была статной, стройной и обладала сдержанным нравом. На всякие сплетни, хулившие ее за мужеподобие, она не обращала ни малейшего внимания, потому как в деревнях подобных россказней хватало на всех, и если уж ей и впрямь не хватало женской сладости, что так ценится мужчинами, то, верно, своими умениями мастер сахарных дел сможет ее капельку подсластить.

Посмеявшись над собственной шуткой, отец Гало решился следующим утром пойти к доктору Альтамире с предложением.

Глава 2

Доктор Альтамира жил в неброском каменном доме с деревянными галереями и балконами, отделанными лепниной. Отец Гало немало гордился коротким знакомством с доктором, который, на свою беду, был либералом, атеистом и придерживался прогрессивных взглядов. Жена его, донья Ана Мартинес, по праву супружества слыла в Коломбресе докторшей. Ей нравилось выращивать у себя в саду лекарственные растения, которые она затем дарила пациентам, не могущим позволить себе продававшийся в аптеке сироп. Не сказать, чтобы Хустино был безмерно этому рад, поскольку тех, кто вместо обращения к нему в приемную предпочитал просить у нее травяные сборы, облегчавшие их недуги, совсем при этом не раскошеливаясь, оказалось немало. Но он прощал ей эти проказы, поскольку любил ее больше всего на свете.

Донья Ана гордилась своими детьми. Оба сына посвятили себя науке и в городе Хихоне занимались хроническими и скрытыми заболеваниями. Единственная их дочь росла на разговорах родителей о трудах Консепсьон Ареналь и Эмилии Пардо Басан и ловко делала уколы. Они были по-своему счастливы, несмотря на незаживающую сердечную рану доньи Аны: детей у них было трое, а разрешилась она четырежды.

Стоя возле железной ограды, окружавшей небольшой сад, отец Гало вспомнил давнюю беседу с доньей Аной. «Прекратите читать девочке книги Пардо Басан – они не идут ей на пользу», – говорил он ей, на что она ему отвечала: «Известно ли вам, что есть женщины-путешественницы, которые ужинают в сельве вместе с обезьянами?» – «С обезьянами! Боже упаси!»

Посему отец Гало опасался, что его предложение не найдет радушного отклика. И, не лелея больших надежд, вздохнул, поправил берет и стукнул по дверце дверным молотком. Вскоре ему открыла горничная Басилия.

– Утро доброе милостию Божией, Баси. Хозяева дома?

– Доброе, дон Гало. Доктор Альтамира теперь у муниципального секретаря. Кость, видать, сломана. Но скоро уж должны вернуться. Зайдете?

Он согласился, и Баси указала ему на скамью, стоявшую напротив двери в приемную.

– Как здравствуешь, дочь моя?

Баси пожала плечами.

– Как обычно, отец.

– Когда пожелаешь – приходи исповедоваться, ведь – дело известное – тяжелые думы, коль их вовремя не пресечь, ведут к немощи плоти.

– Да какие у меня могут быть тяжелые думы, дон Гало.

– Злоба, дочь моя, злоба. От этого греха сердце очистить трудней всего.

– Столько лет прошло, там ничего уж и не осталось.

– Отрадно мне за тебя. Это тебя Господь Бог благословил так, что ты и не почуяла.

– Будь по-вашему…

Тон ее голоса заставил отца Гало усомниться в ее словах, но он промолчал.

– Пойду за сеньорой.

Отец Гало глядел, как Баси удалялась особой понурой поступью, и думал о том, через что этой несчастной пришлось пройти с тех пор, как ее муж – и причина всех ее бед – Диего Камблор решил отправиться в асьенду дона Педро Вийяра на Кубе. Незадолго до отбытия он пообещал ей, что скоро они воссоединятся, но время шло, а от Диего Камблора не было ни слуху ни духу. В народе тогда поговаривали, что она не дала ему детей, вот он и уехал, не сумев этого пережить.

Через два года после отъезда мужа, когда Баси уж уверилась, что его и в живых больше нет, ей вдруг приходит письмо, написанное его собственной рукой, в котором он сообщает, что в Коломбрес больше не вернется:

Я сошелся с другой. Не потому, что не люблю тебя – люблю. Но ты знаешь, что я всегда хотел обзавестись потомством, а чрево твое иссохло и Богом оставлено.

С того дня Баси стала облачаться во все черное и сообщила соседям, что муж ее умер, хоть правда им была известна и без того.

С тех пор она стала хворать от всех недугов, известных тогда науке. Дон Гало пристроил ее, брошенную, без средств к существованию и больную, к доктору Альтамире горничной. Так он единым духом решил основные горести Баси, требующие безотлагательных действий: деньги и здоровье. Доктору Хустино пришлось лечить свою новую домработницу от нескончаемой череды напастей, возникавших ни с того ни с сего: то ухо воспалится, то голова разболится, то кости заломит, то в печенке заколет, то духом упадет, то кишки заленятся, то вялость одолеет, то припадок истерический хватит. И от всех этих хворей доктор Альтамира прописывал ей один и тот же сироп на спирту: к одной порции малаги он добавлял две унции опиума, одну унцию шафрана и по одной драхме корицы с гвоздикой. Так он держал в узде бесконечные несчастия, приключавшиеся со здоровьем горничной, уверенный, что все они вызваны одной и той же тропической заразой: Диего Камблором.

«Вы, отец, горничную-то мне всю больную навязали, – сказал ему как-то доктор Хустино. – Сдается мне, это не она на меня работает, а я на нее».

Вошла донья Ана, и отец Гало поднялся. Пока они обменивались приветствиями, вернулся доктор Хустино с чемоданчиком в руке. За ним появилась и Мар. Собравшись все вчетвером в библиотеке, они сели за круглый стол, на котором покоилось несколько книг по медицине, и отец Гало заговорил о пришедшем ему из асьенды «Дос Эрманос» письме.

– И раз уж Мар пока не замужем… Я в первую очередь о ней и подумал. По всей видимости, мастер сахароварения – самая высокая должность в асьенде. Это не просто какой-нибудь рабочий: он пользуется как денежными, так и жилищными привилегиями. Как говорится, достойная партия.

Донья Ана перевела взгляд на дочь. Та сидела нахмуренная, уставившись на корешок книги, залитой утренним светом. Доктор Хустино с задумчивым видом потирал бороду, и поскольку никто из троих, казалось, отвечать на его предложение не собирался, отец Гало достал из кармана рясы конверт, вынул из него портрет жениха и вытянул уже было руку, чтобы отдать его Мар.

– Не утруждайтесь, дон Гало, – сказала она, отстраняя его. – Я не намерена оставлять свою семью и уезжать так далеко. Это совершенно невозможно. К тому же, если я выйду замуж, то кто будет помогать в приемной отцу? А мне это доставляет настоящую радость.

– Мар, – обратился к ней доктор Хустино. – Подумай хорошенько. Что будет, когда моя служба закончится?

– Ответа у меня нет, но, может, к тому времени женщины уже смогут учиться в университете.

– Твои бы слова да Богу в уши, – вмешалась донья Ана. – Подумать только: в этой стране уже шесть веков строятся университеты, а учиться в них может только половина населения! Какой вздор! Но еще удивительнее, что в исключительных случаях решение о том, может ли женщина поступить в университет, принимает все тот же Совет министров. Какая, скажите, пожалуйста, семья сможет воспротивиться целому правительству, чтобы дать своим дочерям образование?

Мар коснулась руки матери, стремясь утешить ее: она знала, что этот вопрос возмущал ее не меньше.

– Как бы там ни было, – уже спокойнее добавила донья Ана, – мы благодарим вас за беспокойство. Если нужно, то обещаю вам подумать над вашим предложением, а через несколько дней Мар даст вам окончательный ответ. Что скажете?

Отец Гало поднялся.

– Спасибо вам, донья Ана, мне теперь спокойнее. Я, по правде говоря, считаю, что для вашей дочери это отличная возможность. В противном случае меня бы здесь не было.

– И мы благодарим вас за участие.

Выйдя из библиотеки, они тепло распрощались, и Баси проводила его до дверей. Перед уходом отец Гало обратился к ней:

– И помни мои слова про злобу, дочь моя. Едва заметишь ее оковы, сразу приходи.

Не дожидаясь ответа, разочарованный и поникший отец Гало выскользнул за порог и удалился. Хоть ему и обещали подумать, взгляд Мар выражал стальную непоколебимость: было ясно, что решения, касавшиеся ее собственной жизни, она принимала сама.

Мар подошла к нему лишь по окончании следующей воскресной мессы, подтвердив его опасения: от предложения она отказывалась.

Тогда отец Гало вновь принялся за поиски. За несколько дней он посетил все самые знатные дома с дочерями на выданье, только были они или уже помолвлены, или родители не хотели их отпускать так далеко, выдавая их за совершенно незнакомого человека. Обойдя все состоятельные семьи, отец Гало оседлал свою мулицу Фермину и, повесив через плечо бурдюк с утоляющим жажду и согревающим от холода вином, отправился по глиняным дорогам в крестьянские поселения.

Неохоты расставаться с дочерями там было куда меньше, а некоторые даже выставляли их напоказ, словно круглобокие сыры на базаре, всячески стараясь подчеркнуть их достоинства и скрыть недостатки. Правда, остановить свой выбор он так ни на ком и не смог.

Лишь в следующее воскресенье во время мессы отец Гало обратил внимание на Томаса и Шону – простых крестьян, живших на окраине города и воспитывавших четверых детей. Вдобавок на их попечении состояла юная, но уже овдовевшая племянница. Вдовство ее могло осложнить дело, однако отчаяние отца Гало было столь велико, что он все же решил к ним наведаться.

Глава 3

В капрала Лопеса Паулина влюбилась с первого взгляда. Сначала, во время празднования Успения Пресвятой Богородицы, ее внимание привлекла его военная, с иголочки, форма. А ее шестнадцать лет сделали все остальное. Сердце екнуло впервые с такой необузданной, сокрушительной силой, что вся она превратилась в сполох чувств. Ничто – ни на небе, ни на земле – не могло сравниться с благородством ее отроческих переживаний. Двадцатидвухлетний Сантьяго Лопес должен был вскоре отправиться на Кубу в составе запасного батальона, посылаемого туда с тем, чтобы подавить попытку мятежа, возглавляемого местными сепаратистами. Он предложил ей пожениться до отбытия войск. Она согласилась.

– Будь он хотя бы капитаном, – сказал ей дядя Томас, – так у тебя в случае чего была бы какая-никакая, а пенсия, а как рядовому капралу лучше уж ему поостеречься кубинских мамби^[3].

Разговоры о возможной гибели Сантьяго так угнетали Паулину, что она безутешно лила горькие слезы несколько дней кряду. В глазах совершенно безграмотной, но обладавшей острой проницательностью тетушки Шоны капрал Лопес был не таким уж и смышленым, как описывала его Паулина, а, скорее, среднего ума: никто в здравом рассудке не поедет добровольцем на Кубу, где еще какой негр-революционер голову отрубить может. Как бы там ни было, они порадовались за нее – да и за себя, ведь, выдав ее замуж, они снимали с себя ответственность за ее содержание.

В ту пору на Кубе царила обманчивая тишина. Небольшое восстание, приведшее батальон Сантьяго Лопеса в Сьенфуэгос, оказалось обыкновенной стычкой, не вызвавшей серьезных последствий. Разве что капрал Лопес подхватил желтую лихорадку – да так и умер, не успев собственными глазами увидеть ни одной повстанческой шляпы.

Это была настоящая семейная трагедия. Овдовевшая в семнадцать лет Паулина вернулась домой в черном облачении, в полном отчаянии и без капитанского жалованья.

С тех пор работала она не покладая рук: ходила за коровами, поросенком и курами; мыла полы и стирала одежду. А недолгие передышки проводила со своей собакой Наной, которую подобрала немытой и в клещах. Собака была молодая, но уже побитая жизнью. Прямо как Паулина.

Однажды утром, когда месяц апрель уже подходил к концу, накануне второй годовщины со дня смерти Сантьяго Нана учуяла в воздухе неотвратимое присутствие отца Гало. Лаяла она целую минуту, пока верхом на Фермине, которую всей деревней побаивались, потому как поговаривали, что она кусала изменников, из-за поворота не показался он.

Когда он подъезжал, Паулина уже подозвала к себе младших сестер, игравших возле дома. Позади него плелась тощая кобыла, впряженная в повозку, управляемую незнакомым сеньором, на голове которого вместо берета красовалась шляпа. Подъехав поближе, отец Гало неуклюже спрыгнул с Фермины.

– Утро доброе, дочь моя, – поздоровался с ней отец Гало, привязывая мулицу за ветви ближайшего дерева.

– Доброе утро, отец, – ответила ему Паулина.

Отец Гало знал о ее несчастиях. Повторно выйти замуж не так-то просто. Скорее всего, она истратит всю себя на заботу о дяде Томасе и тетушке Шоне, братьях и их детях, пока не сделается никому не нужной старухой.

Он вздохнул. Каменный крошечный домишко выглядел убого. Одежда на девочках была залатанной, обувь – покрыта слоем прилипшей глины. Он приметил ее на мессе вместе с родными и имел некоторое представление о ее миловидности, но по достоинству оценить ее смог только сейчас. По образованности и просвещенности с дочерью доктора Альтамиры сравниться она не могла, зато полевые работы, кои ей были не чужды, способствовали крепкому здоровью и выносливости. Как знать: быть может, этого вкупе с ее красотой и достанет. Паулина озадаченно смотрела на господина, сидевшего в остановившейся напротив дома повозке.

– Это фотографист, – пояснил отец Гало, заметив ее вопросительный взгляд. – Приехал со мной, так что беспокоиться не о чем. Дядя с тетей дома?

– Могу за ними сходить.

– Ступай, дочь моя, я здесь подожду.

Паулина ушла, а вслед за ней побежали и девочки, расспрашивая ее по пути, с чего вдруг к ним явился священник и почему он пришел не один, а с сеньором – из тех, что разъезжали по деревням, предлагая недорогие снимки всего за несколько минут.

Вскоре отец Гало заметил на лугу Томаса и Шону; позади них шли Паулина с девочками. Он нес на плече косу, она – грабли. Дождавшись их, отец Гало предложил им переговорить дома, и Паулине с сестрами больше ничего не оставалось, кроме как дожидаться на улице, глазея через окно. Затем к ним подбежали и остальные.

– Случилось чего? – спросила старшая, Клара, которой исполнилось тринадцать.

Паулина пожала плечами.

– Священник пришел. С дядей и тетей переговорить хочет.

– Это он за мной, на службу меня забрать! – испугался Хулиан.

– Тебе всего двенадцать, – ответила ему Клара.

После продолжительного ожидания тетушка Шона встала из-за стола и подошла к Паулине.

– Переоденься во что поприличней, – приказала она ей.

Паулина растерялась. Тетушка Шона имела в виду костюм, в котором она встретила Сантьяго. С тех пор прошло три года, и со дня его смерти он так и лежал нетронутым. Костюм-тройка состоял из зеленой бархатной юбки, корсажа, украшенного кристальными кораллами цвета гагата, и белой рубашки с цветочной вышивкой.

– Он же теперь мой, – возмутилась Клара, к которой костюм перешел по праву преемственности.

– Не снимать же твою сестру во всем черном.

Паулина никак не могла взять в толк, что происходит. В дверях появился дядя Томас.

– Ну, живее, – повелительным тоном поторопил он ее. – Отец Гало с этим сеньором весь день тебя ждать не будут.

– И причешись, – добавила тетушка Шона.

Паулина вошла в дом, следом за ней вбежала и Клара, которая, несмотря ни на что, считала теперь наряд своей собственностью. Под ее строгим надзором Паулина надела ею же самой сшитые одежды. Когда она, преследуемая Кларой, вышла на улицу, фотографист уже установил возле цветущего кустарника массивный деревянный аппарат.

– Встань здесь, – указал он.

Паулина послушалась, и сеньор, разместившись позади своего диковинного прибора, накрылся черной тканью и произнес:

– А теперь – замри!

Через несколько секунд он нажал на кнопку, и Паулина вздрогнула от вырвавшейся из лампы вспышки.

Отец Гало со всеми простился, взобрался на Фермину и, в приподнятом настроении и преисполненный радости, удалился, довольный тем, что поручение Фрисии Нориеги наконец исполнено. Вслед за ним исчез и фотографист, после чего дома собралась вся семья.

– Мне объяснят наконец, что все это значит? – не выдержала Паулина.

Тогда ей сообщили, что скоро на ее имя начнут приходить письма от некоего сеньора, проживающего в кубинской асьенде, с целью бракосочетания.

– Но я до сих пор в строгом трауре, – осмелилась возразить она. – Сантьяго я еще должна год траура обыкновенного и другой – малого.

– Закончился твой траур, – сказал дядя Томас и, надев берет, вернулся обратно в поле.

Тогда Паулина перевела взгляд на оставшуюся в кухне тетушку Шону, которая всегда относилась к ней с добром, поскольку доводилась ее умершей матери родной сестрой. Та молчала. Понимания в ее взгляде не было и в помине.

– Тебе, моя дорогая, уже девятнадцать. Сантьяго почти как два года нет, и ты прекрасно знаешь, что мы давно собираем твоему брату на откуп от военной службы. Ему учиться бы надо, а коли в армию заберут… Кто-то возвращается спустя годы – там уж не до учебы. И это если возвращаются. А то ведь и погибнуть на войне может.

– На какой войне, с кем? – спросила Клара.

Тетушка Шона пожала плечами.

– Мне почем знать. Уж какого-нибудь врага Испания себе наживет.

– А я здесь при чем? – вырвалось у Паулины, которой на фоне остальных, одетых в перелатанные обноски, стало за свой великолепный наряд совестно. В повисшей тишине одинокий солнечный луч пробился в мало освещенную кухню, и висевшая на балке утварь заиграла медным отсветом.

– Как родился твой брат, мы бережем каждую свободную мелочь, какую можем. Но откупить его от армии стоит больших денег, и нам, дорогая Паулина, не хватает, да, не хватает… – Поникнув головой, тетушка Шона обеими руками вцепилась в измазанный передник. – Может, хоть ты нам поможешь, будешь пересылать нам что с асьенды. Отец Гало говорил, что жених – мастер сахароварения. По-видимому, такое замужество сулит большую выгоду. Говорят, что жалованье у них приличное, живут в просторных домах и домработников имеют. Отец Гало заверил, что ты будешь жить в достатке и даже, как он выразился, сможешь нам помочь.

– Но Хулиану до призыва еще нескоро.

– Не сможем мы собрать полторы тысячи песет, которые просят за его освобождение. А отправят его за море, так там и все две. Не потянем мы столько. Придется все продавать. – В ее глазах забрезжил огонек надежды. – Возрадуйся: тебя, дорогая моя, впереди ждет целая жизнь, все у тебя сложится хорошо, и жених, должно быть, человек достойный. Сама Церковь с приходским священником посылают тебе свое благословение. Ты же не откажешь родным, ведь правда? Не откажешь брату твоему, Хулиану?

– Да как же я замуж-то сейчас пойду, тетушка? Ведь…

– Соглашайся, дочка, – так будет лучше для всех, не то тебя дядя заставит.

Тетушка Шона подошла к столу, взяла портрет мастера и, вручив его Паулине, стала за ней наблюдать.

Вот только никакого жениха она там не увидела: на нее глядела самая настоящая угроза.

Ей придется его полюбить. По меньшей мере, попытаться. Ей придется перестать думать о Санти так, как прежде, ведь в ее сознании, где воспоминания о нем заполоняли собой все пространство, он как будто бы и не умирал. А к такому она была не готова.

Перевернув портрет, она попыталась прочесть оставленную на обратной стороне надпись – и обратилась за помощью к брату.

Виктор Гримани. Тридцать один год.

Мастер сахароварения.

Без пороков.

Глава 4

Днем, когда в воздухе пахло жасмином и отовсюду раздавалось жужжание пчел, на пороге дома доктора Альтамиры появилась Паулина. Она едва умела читать, и дон Гало попросил Мар позаниматься с ней, чтобы она могла вести с будущим супругом переписку. Уже всему миру было известно, что дочь доктора отказалась выходить замуж за почтенного мастера сахароварения и что Паулина стала для отца Гало последней надеждой. Той до подобных россказней не было ни малейшего дела – о своей ничтожности и безграмотности она знала и без того. Ее тревожил вопрос куда более насущный, и связан он был с ужасающим неотвратимым будущим – вынужденностью связать свою жизнь с совершенным незнакомцем. И здесь помочь ей не мог никто.

Выглянув с балкона спальни, Мар увидела Паулину на дороге вместе с собакой. На фоне голубого весеннего неба девушка казалась черным продолговатым пятном, столь же не существующим для людей, как и ее покойный муж.

Сопровождаемая Баси Паулина, подойдя к Мар, застыдилась своего черного заношенного платья. На Мар была надета голубая атласная юбка и безукоризненно белая блуза с тонким кружевом на воротнике и манжетах. Правда, ей, уж конечно, не приходилось ни убирать в хлевах, ни доить на заре коров. Такая же высокая, как отец, она была стройна и грациозна, с изящными руками и длинными пальцами. От отца она ко всему прочему унаследовала русые волосы и светлые глаза. Красавицей назвать ее было нельзя, однако имелось в ней нечто такое, что, хотя и неуловимое для глаз, витало в воздухе, чаруя и маня.

Когда Мар пригласила ее присесть на стул, стоявший напротив стола из каштанового дерева, Паулина невольно стряхнула юбку, боясь запачкать мягкий синий бархат. Мар устроилась рядом, чувствуя исходивший от Паулины стойкий запах сельского быта. Однако она не показала и толики смущения, не сделав при этом ни единого замечания.

Вначале учеба давалась Паулине непросто, но благодаря свойственным ей прилежанию и усердию уже через месяц она достигла заметных улучшений. Тогда-то, в конце мая, Мар наконец решилась задать столь волновавший ее вопрос:

– Ты уверена, что хочешь связать с этим человеком свою жизнь?

Паулине вспомнились тетушкины слова: «Ты – наше спасение, которым мы в свое время стали для тебя. Нечему здесь печалиться, ведь ты поступаешь по-божески. Нет большей благодетели, чем помощь ближнему твоему».

– Дядя Томас и тетушка Шона правы, – пожала плечами Паулина. – Я не могу жить с ними всю жизнь – у них своих хлопот с детьми довольно. Здесь мужей на всех не хватит. Да и вдовы замуж уже не выходят. К тому же мне всегда хотелось увидеть край, где не стало Сантьяго. Он говорил, что прекраснее на земле места не найти. – Опустив руку в карман юбки, она извлекла оттуда изрядно потрепанный конверт. – Больше у меня от него ничего не осталось. Он только и смог, что написать мне это письмо. В тот день, как принесли почту, мне читал его мой брат Хулиан. Ему тогда было всего десять, и он, бедняга, весь иззапинался. – Она смолкла, словно колеблясь. Затем, с опущенной головой, снова взглянула на Мар. – Могу я обратиться к вам с одной просьбой? Зачитать мне это письмо? С тех пор мне его больше не читали, а самой мне дается с трудом.

Достав из конверта лист бумаги, она протянула его Мар. Та в свою очередь вглядывалась в ее темные, как мох, глаза, подернутые теперь влажным блеском. Мар казалось, будто она вручала ей частичку себя. Потому она с большой осторожностью взяла письмо и развернула сложенный пополам лист, словно в руках ее было сердце самого Сантьяго Лопеса.

Моя любимая супруга,
Вот уже две недели как мы прибыли на остров. Было так отрадно снова ступить на твердую землю, что мы даже и не думали о несчастиях, поджидающих нас впереди. В Сьенфуэгосе нас посадили в поезд вместе с мулами, везшими наш груз. После чего мы отправились вглубь страны.

По прибытии мы тронулись в путь вместе с уже подготовленными для нас волами. Повозками управляют наполовину раздетые негры и мулаты. Видела бы ты их: сплошные мышцы да жилы. Ни грязь, ни устроенная волами толкотня им ни по чем; силы их, кажется, неиссякаемы. Кричат, бегают, кличут своих быков – и так от рассвета до заката. Они стойкие, как стволы деревьев, и их ничто не берет. А вот мы тащим на носилках восьмерых больных.

Военный врач делает все, что в его силах, но эта лихорадка, думается, берет над человеком верх. Мы, здоровые, страдаем от укусов блошек – насекомых, которые, проникая под кожу стоп, вызывают такой страшный зуд, хоть с ума сходи. Врач нам приказал не расчесывать их укусы, и я терплю что есть сил, пока станет совсем невыносимо. Так изо дня в день и живем, переходя с одной поляны на другую и больше всего боясь заразиться; духота иссушает душу, одежда липнет к телу, а мы в истоптанных эспадрильях продолжаем путь.

Господи Боже мой! Чего бы я только не отдал за хорошую обувь.

Любимая моя, несмотря на все поджидающие нас опасности и болезни, другой столь же прекрасной земли не сыскать в целом мире.

С любовью, всегда помнящий о тебе,

твой супруг Санти

Опустив голову, Мар сложила письмо. Ей казалось, будто она, подсмотрев сквозь замочную скважину, только что обнаружила нечто прекрасное. Затем взглянула на Паулину: губы ее дрожали, но она не смела моргнуть, стараясь не проронить ни слезинки, которые уже были готовы сорваться с ее ресниц.

– Благодарю вас, – произнесла она наконец, беря сложенный лист бумаги. – Прозвучало как будто из его уст. Санти хорошо умел читать.

– Глубоко сочувствую твоей утрате. Правда.

Паулина взглянула на нее.

– Иногда, придя на кладбище, я наблюдаю, как люди ухаживают за могилами своих близких. Приносят им великолепные цветы, садятся рядом на скамеечки и заводят с ними беседы, будто те их слышат. Может, и слышат, – едва различимо прошептала она. – Тогда я начинаю думать, что мы не равны даже в смерти. Когда есть, где их проведать, то смерть воспринимается как несчастье, а когда от них нет ничего, то остается тебе одна пустота. Приходит однажды письмо, что близкий твой умер, – и на этом все, словно его и в помине не было. Ни похорон, ни розария, ни слов о воскресении души в церкви. Переодеваешься во все черное – и это единственная примета, что больше тебе его никогда не увидеть.

* * *

Одним июньским вечером Паулине пришло письмо из асьенды.

Пахло оно мелассой и солью.

Глава 5

Паулина с Мар вместе читали присланное мастером письмо, прислонив его портрет к стопке книг. Подробности из жизни Виктора Гримани приводили Паулину в смятение. Сначала ей думалось, что подвиги этого человека сводили к нулю все ее существование; в то же время ее озадачивала его прямолинейность: он выражался словами, коих они ни от кого и не слыхивали.

Виктор Гримани писал, что, когда ему исполнилось пятнадцать, его отец, не зная, как с ним быть, отправил его в Гавану. Не успев сойти на берег, он возненавидел всю островную жизнь: этот гам, эти навесы от солнца, этот шум разъезжающих по улицам кабриолеток с разодетыми кучерами, эту липкую жару, покрывавшую все тело потом, эти тропические ураганы, сметавшие все на своем пути. Сахарная лихорадка вспыхнула в нем немногим позже, после того как он побывал на заводе и узнал, каким почетом пользовались мастера сахароварения. Тогда-то он и решил превзойти в мастерстве весь остров. Для этого он нанялся на корабль юнгой и, преодолев Тихоокеанское огненное кольцо, добрался до берегов Азии. На земли Большого Китая он ступил уже в девятнадцать лет. В провинции Гуйчжоу он нашел то, что искал: плантации тростникового сахара, а вместе с ними – и мудрость Лао Ван – загадочного наставника, научившего его определять степень готовности кристалла при помощи одних только чувств. В Гавану он вернулся пять лет спустя уже другим человеком, привезя с собой полный диковинных вещиц сундук.

В Гаване я остановился в самом упадническом районе города, где не стихала торговля женщинами: черные, белые, мулатки и креолки – представительницы всех мастей выставляли себя при свете газовых ламп на входе в дома.

Именно в кафе на улочке Ла-Асера-дель-Лувр я начал распускать о себе слух как о мастере сахароварения, обучавшемся на Дальнем Востоке. Отголоски этих бесед доходили сначала до близлежащих к городу асьенд, а оттуда стали распространяться и по всему острову.

Через несколько месяцев с выгодным предложением на руках я прибыл в асьенду «Дос Эрманос» верхом на Магги – белой лошади с выразительным взглядом, которую я выкупил у кучера, довезшего меня на кабриолетке до железнодорожной станции. То была любовь с первого взгляда. Как сейчас помню: статная, со стройными ногами и блестящими глазами. Больно было смотреть, как она медленно, словно вол, тянула этот экипаж по улочкам Гаваны; обзор ей перекрывали шоры, обрекая ее смотреть вниз, на дорогу. Я не мог допустить, чтобы подобный экземпляр влачил столь жалкое существование, отдалявшее его от его истинной природы. Она была рождена скакать по равнинам, вкушая все их превосходство и великолепие, потому я настоял, чтобы тот сеньор принял некоторую денежную компенсацию. За ту же стоимость я мог бы приобрести тройку добрых скакунов, но такого же удовольствия я бы не получил. Понимаете, к чему я веду? Я хотел именно ее, хотел дать ей глоток свободы.

Кучер сказал, что ее зовут Магги и что он купил ее у какого-то янки, занимавшегося коневодством. Как вам такое имя? Отличная кличка для лошади, не правда ли?

Когда мы приехали, Магги, впервые увидев перед собой широкие просторы равнин, взволновалась, встала на дыбы и вырвалась из-под уздцов. А затем бросилась вскачь с развевавшейся на ветру гривой и полными свободы глазами. Неистовым галопом она унеслась так далеко, что и вовсе пропала из виду. Потрясающее зрелище. Я боялся больше ее не увидеть.

Первое переживание восторга.

Но она все равно вернулась ко мне.

Вечером того же дня Паулина написала ему две страницы круглым, чересчур детским для ее возраста почерком. Перечитав их, она вдруг осознала: за всю свою жизнь она только и видела, что трауры да несчастья. Двадцать лет она скиталась по свету, преследуемая глубокой печалью, коей и было пропитано ее письмо. Однако в будущих посланиях Виктору она решила умолчать о своих каждодневных обязанностях, поскольку они казались ей неуместными и ничем не примечательными, а потому она заполняла все свободное пространство на бумаге рассказами о двух созданиях, привносивших в ее жизнь радость: Нане и Мар Альтамира.

Для нее вдруг стало открытием, что писать Виктору о Нане не составляло особого труда. Когда же она рассказывала ему о Мар и о том, как ей посчастливилось с ней сдружиться, ее вдруг накрывало лавиной противоречивых чувств. Никогда прежде ей еще не доводилось встречать столь сильных женщин, какими были Мар и донья Ана, она восхищалась ими и стремилась перенять от них столько, сколько могла. Всякий раз, покидая дом доктора Альтамиры, она ощущала себя чуть более значимой, нежели когда переступала порог. Вместе с тем в ней просыпалась некоторая досада, обремененная завистью.

Знаю, что не следует желать того, что есть у других, но, Виктор, ответьте же: ужасно ли хотеть родиться в другой семье, отличной от твоей? Грех ли это, по-вашему?

Как-то раз, когда Паулина вошла в спальню Мар, она обнаружила у той на постели ворох наваленных друг на друга вещей.

– Мне они все равно уже не нужны.

В тот день Паулина вернулась домой, неся в руках наряды на любой случай. Ответ от Виктора Гримани ей пришел лишь в конце лета. Из него она выяснила, что, помимо Магги, он страстно любил и свое дело.

Вчерашний день в очистительном цеху выдался поистине напряженным. Температура стружки в варочных котлах достигла наивысшей отметки, и действовать следовало быстро и четко. Суматоха была столь велика, что крики кочегаров добавить или убавить жару заглушали гудки паровоза. При высоких температурах сахар легко сгорает, поэтому нужно быть предельно внимательным и вовремя перенести котлы в охладители…

Паулина написала ответ, пуская в ход самые изысканные обороты, которые ей советовала Мар.

Дражайший Виктор,
Меня восхищает, что вы с такой страстью пишете о работе. Вы напоминаете мне Мар: она тоже любит свое дело. Я слушаю ее затаив дыхание, стараясь не упустить ни слова. Сегодня она рассказывала мне о том, как снова вправляла дроворубу плечо. Мне бы хотелось увидеть ее за работой, правда, трудно представить, как подобное может нравиться. Иногда она признается мне, что порой не может уснуть, думая о болезни какого-нибудь пациента, обратившегося к ним в приемную. Тогда ночами напролет она листает книги по медицине, пока наконец не отыщет причину недуга. А утром она просыпается с разбросанными по всей кровати книгами, лежащими разворотом вниз, точно мертвые голуби. Если бы у меня заболел ребенок, то, будь я матерью, без сомнений обратилась бы к ней – настолько я ей доверяю.

Мне бы не следовало говорить вам об этом, но, чтобы вы понимали, насколько Мар Альтамира предана своему делу, придется. Отец Гало в качестве вашей невесты выбрал ее: к ней он пошел первой. Но Мар не хочет замуж. Против вас лично – поверьте мне – она не имеет ничего, просто она настолько любит свою работу, что ни за кого и ни за что на свете от нее не откажется: ни из-за страха остаться одной, ни даже в обмен на упоительное утешение быть матерью. Вот почему я так ею восхищаюсь. Жаль только, что она выбрала для себя вечную весну, которой не суждено превратиться в лето.

Искренне ваша,

Паулина

Глава 6

Коломбрес, декабрь 1894 г.

– Мар, ты бы плащ сверху накинула, – напомнила дочери донья Ана, пока они по пути в церковь обходили заледеневшие лужи. Последние осенние деньки выдались настолько холодными, что дрожью колотило самих святых в церкви Санта-Марии. Небо было затянуто серым с белыми просветами, и каждое утро луга покрывались хрустальной мантией, которая при всей своей красоте приводила к бронхитам и другим грудным болезням.

Это воскресенье, выдавшееся на удивление холодным и заставившее народ кутаться в теплые одежды, отличалось еще и тем, что двумя днями ранее с далекой кубинской асьенды в сопровождении заморского священника в город прибыла Фрисия Нориега.

Фрисию помнили все. А те, кто не помнил, от кого-нибудь да слышали о ней дурное. Поговаривали, пугая всех – от мала до велика, – что смерть ее сестры Ады, первой жены дона Педро Вийяра, – ее рук дело. Эти слухи ходили из дома в дом и стали утихать лишь с отъездом дона Педро на Карибы, где он занялся асьендой «Дос Эрманос», находившейся в собственности его семьи. С тех пор о них только и было известно, что Фрисия родила сына, которого назвали в честь отца.

По окончании мессы Фрисия, сопровождаемая кубинским священником, вышла к алтарю. Он взял слово первым.

– Дети мои, – сдержанным тоном заговорил он, – для меня большая честь находиться здесь, за тысячи километров от нашей асьенды, на этой торжественной мессе, в окружении столь славных и преданных прихожан. Вот уже как с десяток лет я служу в приходской церкви кубинской асьенды «Дос Эрманос», являющейся собственностью вашего достопочтенного сородича, дона Педро Вийяра. Там производят лучший в регионе тростниковый сахар, славящийся своими отборными кристаллами и белым, как снег, цветом. Двести кабальерий^[4] – это огромная территория, уход за которой требует немалого числа людей. Некоторые из них – надсмотрщики и опытные операторы – ваши ближние, те самые юноши, уехавшие на Кубу в поисках лучшей жизни. И эти юноши, сделавшиеся теперь настоящими мужчинами… – священник в сомнениях запнулся. – Чья сила закалялась трудами и добродетелью… Мужчинами честными, преданными своему покровителю и общему делу. Этим я хочу сказать, дети мои, что в сложившихся обстоятельствах… так немного возможностей…

Здесь в его речи вмешалась Фрисия:

– Этим мой дражайший отец Мигель хочет сказать, что мужчины те хотят создать семью, а в асьенде, к великому сожалению, женщин на них не достает. Поэтому мы обращаемся к вам, уважаемые жители города, чтобы мы вместе нашли выход из сложившихся затруднений.

Слова Фрисии эхом отдались от стен церкви, и в течение нескольких последовавших за тем мгновений был слышен лишь шелест юбок и платков, словно бы трепетавших под порывом пронизывающего ветра, ворвавшегося с улицы.

Какой-то сеньор осмелился своим вопросом нарушить воцарившуюся в храме тишину.

– Хотите, чтобы мы отправили своих дочерей на Кубу и выдали их за ваших служащих?

– В сущности, – ответила Фрисия, – насколько мне известно, большинство наших юношей уже писали родным с просьбой найти им невесту, но ответ получили лишь двое. Разве мы в праве отказывать им в святом таинстве бракосочетания? Мне было отрадно увидеть вымощенную брусчаткой площадь, новую крестильную купель в церкви, отделанное здание ратуши и городское освещение. Большая часть всех этих преобразований совершается на средства от взносов, сделанных приходскими сынами в Америке. Они отправляют в родные деревни часть заработков, идущих затем на общественные нужды, которыми пользуетесь вы все. И я не сомневаюсь, что щедрость ваших ближних им воздастся. – Фрисия окинула прихожан столь пронзительным взглядом, что стоявшие в первом ряду даже потупились. – С другой стороны, я рада вам сообщить, что асьенда располагает всеми возможными удобствами для достойной жизни. Дома у надсмотрщиков и операторов каменные, с ограждениями. В каждом – по три спальни, собственный сад, огород и домработники. И это не говоря о райском климате, где кости не ломит и не пухнешь от холода. Птицы не улетают в теплые края на зимовку. Цветы цветут круглый год. Все утопает в пышной растительности, а рядом с невысокими, покрытыми зеленью холмами, из-за которых на рассвете выглядывает солнце, возвышаются стройные пальмы. Ах, дорогие мои сородичи, суть человеческого существования есть любование тропическим небом – таким синим и глубоким, что сотворить его мог только сам Господь Бог.

При выходе из храма на скорчившиеся фигуры прихожан обрушилась вся суровость зимы, облепив их мокрым снегом.

– Вы заметили? – обратилась донья Ана к Мар и Баси, когда они, взявшись за руки, возвращались домой. – Не одна девушка сегодня ночью будет спать и видеть, как бы выйти замуж за надсмотрщика этой асьенды.

Речи Фрисии обеспокоили Мар. Поразительно, что кто-то может выйти к алтарю и просить о невестах, словно о какой лонганизе^[5].

Придя домой, Баси продолжила готовить обед. Мар же с доньей Аной ворвались в приемную доктора не стучась, намеренные ввести его в курс дела и рассказать о произошедшем в церкви. Находившаяся там пациентка в это время застегивала на блузе пуговицы. Доктор Хустино сурово взглянул на нежданых гостей.

– Можно поинтересоваться, в чем дело? Разве не видите, что я занят?

– Прошу нас извинить, мой дорогой, – произнесла донья Ана, снимая тяжелый шерстяной плащ-накидку. – Ты не поверишь, что стряслось сегодня на мессе.

Доктор Хустино сделал ей рукой знак потерпеть, пока он разговаривал с пациенткой.

– Придется лечиться от катара, донья Эльвира. Я пропишу вам сироп, а вы отлеживайтесь и пейте наваристый куриный бульон. Если начнется лихорадка – обращайтесь незамедлительно.

– Не могли бы вы, донья Ана, прописать мне лучше каких-нибудь трав? У моей соседки Франциски от сборов, которые дала ей ваша супруга, прошел живот. К тому же, доктор, в последний раз этот сироп обошелся мне в полторы песеты, а мокрота мучила еще два месяца. Если вы не против, то в этот раз я бы попробовала травы доньи Аны, которые к тому же ничего не стоят.

– Сейчас соберу мешочек и принесу, – отозвалась донья Ана. – От мокроты хорошо помогают бурачник лекарственный и розмарин.

– Ана! – возмутился доктор Хустино, упершись руками в бока.

Та улыбнулась и, взмахнув юбками, выскочила из приемной. Заплатив доктору за осмотр, донья Эльвира вышла вслед за ней.

Оставшись с отцом наедине, Мар стала рассказывать ему о случившемся в церкви. Вдруг в прихожую ворвалась, вся дрожа, Фрисия Нориега, укутанная в толстое коричневое пальто.

– Господи Иисусе, ну и холод, – произнесла она, входя в незапертую приемную. – Я уж и позабыла, какие здесь зимы.

Заметив на лице доктора Хустино удивленное выражение, она спросила:

– Как, доктор, неужели вы меня не узнаете?

Опомнившись, доктор Хустино подался ей навстречу и протянул руку.

– Как же, донья Фрисия, вы за эти годы ничуть не изменились. Вы, слышал, прибыли к нам несколько дней назад. Что вас сюда привело?

– Щекотливые вопросы, доктор, требующие личного присутствия. Нужно продать земли и придумать, что делать с нашей старой виллой, пока не сгнила. Но надолго мы здесь не задержимся – может, на пару месяцев.

– Что ж, чем в таком случае могу быть обязан? Вам нездоровится?

– Ничего подобного, хотя путешествие на корабле – то еще мучение, даже первым классом. Океан так и штормило. Отвратительно: для него что бедные, что богатые – все одно.

Доктор Хустино улыбнулся и предложил ей присесть.

– Ну раз вас ничего не беспокоит…

– Не буду ходить вокруг да около, доктор. Мы строим в асьенде медицинскую часть.

Сидевшая на стуле Фрисия нарочито замолчала, наблюдая за его реакцией.

– Очень за вас рад. Такая крупная асьенда, как у дона Педро, нуждается в подобных вложениях.

– Безусловно. Раньше у нас имелось нечто вроде деревянного барака с койкой, и раз в неделю из Сагуа-ла-Гранды к нам приезжал врач.

– Что же вы делали с больными все остальное время?

– Молились за них, доктор, что ж еще. – Фрисия загоготала и на мгновение бросила взгляд на Мар, которую она с тех пор, как вошла в приемную, намеренно не замечала. – Собственно, именно поэтому я и пришла.

– Я вас не понимаю.

– Не беспокойтесь, сейчас поймете. Дело в том, что медицинская часть будет готова уже к моему возвращению, и нам нужен опытный врач.

Доктор Хустино потер лоб рукой.

– Вы предлагаете мне должность врача в асьенде?

– Совершенно верно.

Несмотря на всю серьезность заявления, доктор Хустино от души рассмеялся.

– Что ж, в таком случае мне очень жаль, но я вынужден отклонить ваше предложение.

– Я вам, доктор, еще ничего и не предлагала. – Фрисия на мгновение замолчала и, расправив плечи, осмотрела стоявшую на столе корзинку с тушками кролика и двух голубей. – Полагаю, муниципальные власти по-прежнему выдают скудное жалованье, как и шестнадцать лет назад. А весь заработок, который вы получаете здесь, у себя в приемной, берете натурой. И это не говоря о том, что в народе еще жив обычай идти к цирюльнику прежде, чем к врачу. Боже святый… до чего же мы в некоторых вещах еще отстаем…

Хустино молчал.

– Смотрите, – продолжала Фрисия, – мы предлагаем вам месячную ставку, равную вашему годовому доходу. Надеюсь, я ясно выражаюсь.

Доктор Хустино оторопел.

– Совершенно ясно, – с огромным удивлением наконец ответил он.

– Первый договор заключим на пять лет, и если обе стороны будут согласны, то продлим еще на пять.

– Но позвольте…

Совершенно сбитый с толку доктор Хустино впервые за все это время обменялся с дочерью взглядом. На этот раз внимание Фрисии переключилось на Мар. Она знала, что ей было около тридцати и что она не замужем. А также то, что она отклонила предложение Виктора Гримани. Уже поэтому она испытывала к ней презрение, которое даже не пыталась скрывать.

Мар ощутила на себе всю тяжесть темных глаз Фрисии, смотревших на нее словно на вышедшую из употребления рухлядь.

– Насколько мне известно, обстановка на Кубе неспокойная, – произнес доктор Хустино.

– На востоке, возможно, и да. Время от времени возникают повстанческие отряды, вот только они забывают, насколько обе стороны изнурены последней войной. Никто их не поддерживает, за исключением разве что отдельных несогласных негров. Наша асьенда расположена по ту сторону Ла-Троча-де-Хукаро-Морон^[6]. Нас защищают шестьдесят восемь военных фортов, семьдесят одна сторожевая башня с освещением и, конечно же, солдаты нашей армии.

– Прошу меня простить, донья Фрисия, но ваше предложение застало меня врасплох.

– Не беспокойтесь, доктор, я все прекрасно понимаю. И поэтому не жду мгновенного ответа. Подобные решения принимаются всей семьей.

Глава 7

На вилле Вийяр Фрисии все пахло гниющей древесиной. Она вспоминала, как вместе с сестрой Адой впервые переступила порог этого величественного особняка. Ей тогда было всего шестнадцать. Ее впечатлили великолепно расписанные кессонные потолки – те самые, на которые она теперь снова глядела с прежним восхищением.

Она вынула шпильку, удерживавшую на голове шляпу, и домоправители Амалия и Хакобо провели ее по особняку, показывая ей убытки, нанесенные годами сиротливого существования.

– Сырость страшнее всего, – говорила ей Амалия. – Насилу дается поддерживать дом в надлежащем виде. Слишком уж он велик. Такому особняку нужен хозяин – без него он долго не простоит.

– Есть один приют для бездомных девушек, им бы как раз подошел, – выпалил Хакобо. – Не знаю, как вы…

– Отец Гало мне давно писал о них, – прервала его Фрисия. – Им платить нечем.

– Это благотворительное общество, – настаивал Хакобо, словно бы этим объяснялась их несостоятельность. – А тут такой домище – и пустует. Если в нем никто не поселится, то день ото дня убытки будут только увеличиваться.

– Мы не сестры милосердия. Хватит и того, что мы перечисляем приходской церкви.

* * *

Немногим позже, когда Фрисия пересказала отцу Гало разговор со своими домоправителями, он решился ее переубедить, а более подходящего случая нарочно не выдумать. В честолюбии Фрисии он нисколько не сомневался: знал он ее гораздо лучше, чем им обоим того бы хотелось. Дон Гало считал, что подкупить людей, сумевших достичь таких высот в обществе, можно было лишь одним способом.

– Дорогая Фрисия, – начал он, – не забывайте: признание – оружие очень мощное, и таковым и останется, пока человек принимает то, чего принимать бы не стоило.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что всегда будет существовать нечто большее, чем деньги.

– Что же?

– Разумеется, репутация. Я уверен, что самые высокопоставленные лица оценят ваш поступок по достоинству. Возможно, слух о нем дойдет даже до самой королевы, которую волнует судьба народа – она проводит немало времени в разъездах по нашей многострадальной Испании. Не забывайте, что за особые заслуги горожан на площадях ставят в их честь бюсты.

Прищурившись, Фрисия окинула отца Гало внимательным взглядом.

– И у скольких из этих бюстов имеются банты с серьгами?

– Уж у скольких-нибудь да имеются. Я хочу лишь сказать, что добрые дела, преодолевая время, остаются в истории, ведь плоть превращается в прах, и скоро о ней забывают. Если вы уступите вашу виллу бездомным девушкам, я лично позабочусь о том, чтобы на входе установили ваш бюст. Из белого мрамора, если пожелаете. К тому же, как бы вы ни открещивались, вам самим не понаслышке знакомо их положение…

Фрисия поменялась в лице, и отец Гало тут же пожалел о сказанном – своими словами он едва не переступил черту канонического права. Однако исправить уже было ничего нельзя – на лице Фрисии отобразилась правда, которую она долгие годы упорно не хотела признавать. Отцу Гало она исповедалась лишь однажды – и лишь потому, что жизнь ее тогда висела на волоске. А он в конечном счете узнал ее самые сокровенные тайны.

Вот почему она глядела на него с желанием его растерзать.

Той ночью Фрисия уснула быстро, однако сны ей снились беспокойные, и вместо бюстов со своим лицом она видела камни, огонь, факелы и саваны.

Отцу Гало, напротив, уснуть далось нелегко. Он чуть было не совершил фатальную ошибку, напомнив Фрисии о том, что она открыла ему во время исповеди, – грубое нарушение Церковного канона, которое каралось вплоть до отлучения. Фрисия, безусловно, его презирала: он был единственным, кто знал самую страшную ее тайну. Как сказал один писатель-иезуит, живший много веков назад, «сообщил свои тайны другому – стал его рабом». Более двадцати лет прошло с тех пор, как Фрисия, бившаяся во внезапно охватившей ее горячке и чувствовавшая скорую кончину, послала за ним Амалию, чтобы покаяться, на случай если завтра она уже не проснется, а предстанет перед Господом во всей наготе своих прегрешений. Верующей Фрисию назвать было нельзя, да и мессы она посещала разве что для вида. Но в тот день ей казалось, что она отдает Богу душу, и вся ее сила разбилась виной на мелкие осколки.

Мгновение мимолетной слабости.

Оставшись с отцом Гало наедине, Фрисия излила ему всю душу.

Однако той ночью ее жалкое существование не кончилось – она выжила. Словно сбросив с плеч всю тяжесть совершенных ею грехов, она излечилась и от горячки. Едва поднявшись на ноги, она тут же предстала в церковной ризнице и дала отцу Гало понять, что ее покаяние – не что иное, как бред полоумной, что не следует принимать ее слова во внимание и, уж конечно, не следует им придавать ни малейшего значения.

С искрой ужаса в глазах отец Гало кивнул, делая при ней вид, будто все сказанное ею – не более чем бред предсмертного часа, выдумки разума, блуждавшего в тумане мира иного. Его охватил страх. Он заглянул в потемки ее души – и от увиденного там ужаснулся. На смертном одре душой не кривят.

Несмотря на прошедшие годы, исповедь Фрисии запечатлелась в памяти отца Гало в первозданном виде. Со сверкавшими в горячке глазами она рассказала ему, что они с сестрой Адой выросли в столичном приюте и что о родителях они ничего не знали. Хотя Ада и была двумя годами ее старше, Фрисия призналась, что та никогда за нее не заступалась, что с ней она чувствовала себя преданной и покинутой. Со временем в ней зародилась глубокая обида, которая с годами становилась все сильнее, пока наконец не переросла в ярую ненависть. Так началось долгое душеизлияние, которое в течение последовавших за тем дней и даже недель не давало отцу Гало покоя, так что он даже решился написать епископу на предмет того, как ему следовало поступить. Его волновало, где кончается таинство исповеди и доколе можно хранить молчание. Ответ епископа подтвердил его догадки: его церковным долгом было хранить тайну личной жизни кающегося и никогда не обнаруживать открытого ему на исповеди. Неприкосновенность тайны исповеди не может быть нарушена даже в случае тяжкого преступления против него самого или всего человечества и не должна быть раскрыта ни устно, ни письменно, ни знамением, ни исповеданием в свою очередь другому священнику в поведанном ему грехе. Неприкосновенность тайны доходила до того, что священника, намеренно использовавшего признание против кающегося, непременно отлучали от церкви.

Стало быть, мало того что дону Гало запрещалось напоминать Фрисии об исповеди без ее на то согласия, так он еще за сделанное ею в горячке раскаяние должен был отпустить ей все грехи.

В чистосердечии Фрисиного покаяния отец Гало глубоко сомневался, но иного выбора у него не было, и желал он только одного – чтобы она как можно скорее покинула город.

Пятью днями позже Фрисия сообщила ему о своей готовности уступить виллу благотворительному обществу, добавив, что у нее имеется подписанная супругом доверенность действовать от его имени, что, она надеется, этот поступок ей зачтется и что на церемонию открытия пригласят самых высокопоставленных лиц провинции и столицы.

Глава 8

– Сколько она тебе предложила? – изумлялась донья Ана. – Мне на ум приходит лишь одно объяснение подобному поведению: сделать все возможное, лишь бы ты согласился.

Доктор Хустино покачал головой.

– Им нужен опытный врач. И ни для кого не секрет, что эта асьенда, несмотря на политическую нестабильность, по-прежнему приносит огромную прибыль.

– Но, Хустино, любимый, ты же никогда не работал с тропическими заболеваниями. Они могли бы нанять местного врача.

– Возможно, не нашли никого, кто был бы готов на них работать. Не забывай, моя дорогая, что это кубинская интеллигенция стремится вытеснить нас оттуда.

– Но почему?

– Чувствуют себя ущемленными со стороны богатых испанцев, владеющих сахарными плантациями. К тому же на Кубе сложились непростые межрасовые отношения. Рабство уже отменили, а свобода еще не устоялась. Да и никогда полная свобода не будет подлинной для тех, кто родился в неволе. Многие остаются со своими прежними хозяевами в обмен на заработную плату или клочок земли, которую они могут возделывать. И лишь самые отважные решаются присоединиться к беглым чернокожим рабам, скрывающимся в укрепленных поселениях, и сражаться против испанцев.

– Все это ужасно. И вызывает немалые опасения.

– Сначала предложение Фрисии показалось мне безрассудным… – с задумчивым видом признался доктор Хустино.

– А теперь что? Ты же сам только что сказал, что нам там не рады. С какой стороны ни взгляни – предложение Фрисии безрассудно. Они убивают наших солдат мачете!

Хустино был в курсе происходивших в карибской провинции событий благодаря газетам и десяткам эмигрантов, возвращавшихся на родину после долгих десятилетий, проведенных на Кубе. Вот уже полвека остров сотрясали восстания против испанского владычества: иногда – без чьей-либо помощи, а иногда – с участием североамериканских добровольцев и флибустьеров^[7]. Но, так или иначе, ни одно из восстаний успеха не возымело. За коротким незначительным вооруженным выступлением, случившимся в середине века, последовало затишье, продлившееся семнадцать лет. До Крика Яры 1868 года, ознаменовавшего собой начало Десятилетней войны. Родившиеся на Кубе потомки испанцев, представлявших собой белокожую креольскую буржуазию, стремившуюся заполучить свою долю власти, надоумили мамби и симарронов^[8] на восстание. Страшное равновесие обошлось обеим сторонам заоблачными потерями. Десятилетие убийств и поджогов уничтожило Кубу, от былого великолепия которой не осталось и следа. Война окончилась в 1878 году Санхонским договором, предусматривавшим капитуляцию Освободительной армии, и, несмотря на возникавшие затем попытки восстаний, ни одно из них не получило необходимой поддержки. Гуахиры – кубинские крестьяне – не хотели снова испытывать голод войны. В деревнях не осталось ничего, что могло бы пойти на дело. Уставшие от нужды воровать свиней и охотиться на ежовых крыс симарроны вернулись на плантации. Да и идти было не за кем – юные лидеры повстанцев из белой аристократии пали на поле боя.

Мар потеряла всякий аппетит. Разговоры о войне и смерти отнюдь не способствовали пищеварению, однако суп она все же доела. Хоть она и мало что знала о политической обстановке на Кубе, эта тема не на шутку ее взволновала.

– Большинство солдат гибнет там не столько от мачете, сколько от болезней, – продолжал доктор Хустино. – Желтая лихорадка, дифтерия, малярия… Но в асьендах за этим строго следят: малейшую вспышку немедленно изолируют. Это как деревня, между жителями которой установлена исключительная связь. Они, в конце концов, не в лесу, в отличие от солдат, вынужденных все время передвигаться с одного места в другое и получающих ровно столько еды, чтобы суметь устоять на ногах. Дон Педро с семьей живут там уже много лет. Что там с нами может случиться?

Донья Ана не могла взять услышанного в толк.

– Ты настроен принять предложение Фрисии?

– Это хорошие деньги, и такой шанс представляется лишь единожды. Репутация, состояние и опыт в лечении новых заболеваний – нам всем пойдет на пользу. По возвращении я смогу работать в лучших медицинских заведениях. Возможно, меня даже пригласят в Мадрид. Столица, Ана, столица! Мне всегда казалось, что я смогу как-то поспособствовать развитию науки. Этой возможности я ждал всю жизнь.

– Вот уж не знала я, дорогой мой, об этих твоих мечтах.

– Мне надоело получать за свой труд дохлых голубей с кроликами. Хватит. Теперь-то мы наконец заживем.

– Значит, ты уже все решил? И не хочешь даже время на раздумья себе дать? Ведь это касается всех нас…

За столом воцарилось молчание, которое лишь послужило доктору Хустино подтверждением его мыслей. В ожидании окончательного решения Мар не могла оторвать от отца глаз. Донья Ана же пребывала в расстроенных чувствах.

– Знаешь, если мы поедем в эту асьенду, Мар домой уже не вернется: дон Педро с Фрисией заставят ее выйти замуж за какого-нибудь служащего.

– Мар может остаться, если пожелает. Не сомневаюсь, что ее братья о ней позаботятся.

– Куда бы вы ни отправились, я поеду с вами, – поспешила вмешаться в беседу Мар.

Только что вошедшая в обеденную залу за супницами Баси перевела взгляд на донью Ану.

– Вы уезжаете в асьенду дона Педро? – не выпуская тарелок из рук, сконфузилась она, вся подобравшись.

Донья Ана встала из-за стола, взяла тарелку и направилась в кухню. Баси последовала за ней.

Поставив супницу на мраморную столешницу, донья Ана тепло посмотрела на Баси. Баси было сорок, она набрала в весе, и ее румяные щеки придавали ей свежий здоровый вид. И все бы хорошо, да только эти ее вечные недомогания… Робкая и боязливая Баси говорила мало, опасаясь помешать. От одного лишь упоминания о кубинской асьенде она вся так и съежилась, словно раненый зверек. О ее несчастье знали все.

– Ты же понимаешь, что ты не одна в своем горе? – обратилась к ней донья Ана. – Сколько их таких, кто уезжает, позабыв здесь о семьях? Эти бесстыдники губят свои души, оскверняя священное таинство брака и сходясь с местными женщинами. Непристойнее этого нет ничего.

Баси потупилась, не ответив ни слова. Взяв с деревянной полки поднос, она принялась перекладывать на него голубиные тушки, которые сама же утром ощипала и приготовила. Взглянув на крошечные птичьи бедрышки, донья Ана вздохнула.

– Хоть бы раз Хустино заплатили форелью. От этих голубей у нас у самих скоро перья вырастут.

Стоя с полным подносом в руках, Баси спросила:

– А как же я?

Донья Ана вздохнула: такой далекий, а сколько боли им принес этот несчастный карибской остров.

– Не волнуйся, – сказала она, – на произвол судьбы мы тебя не оставим – пристроим тебя в другое место. А пока – подадим этих голубей, пока не остыли.

Глава 9

Коломбрес, март 1895 г.

Донья Ана остановилась возле ограды – еще раз перед отъездом взглянуть на родной дом. При воспоминании о последнем семейном ужине у нее из груди вырвался глухой стон, граничивший с отчаянием. Она думала о том, с какой настойчивостью ее старшие сыновья, Роман и Хинес, отговаривали отца уезжать. Но едва доктор Хустино упомянул об обещанном Фрисией вознаграждении, как они резко поменяли свое мнение.

– На эти деньги вы сможете открыть собственную клинику в Хихоне, – сказал он им. – После разговора с Фрисией мысль о клинике Альтамира не выходит у меня из головы. Вы там займетесь своим делом, а я по возвращении с Кубы стану единственным во всей стране специалистом с богатым опытом лечения тропических заболеваний.

Ни креолы, ни тропические хвори, ни путешествие через океан не беспокоили донью Ану так, как боязнь, что потом, после пяти лет на Кубе, ее не узнают родные внуки. Это слишком большой срок. Она покидала дом, в котором родила всех своих детей и в котором хотела окончить земное существование, согретая семейным теплом. Хотела, чтобы ее похоронили рядом с супругом, если ему суждено уйти раньше. В противном случае она бы дожидалась его рядышком с могилами своих родителей и сына. Оставить все это было все равно что оставить самое священное, что уготовлено ей судьбой, с чем она хотела встретить свой смертный час и где ощущала полный покой.

«Дьявол появится, когда все наладится». Эти слова, что любила повторять мать доньи Аны, теперь отчетливо звучали у нее в памяти.

Они прибыли на площадь, где их уже поджидал дилижанс. Там, в собравшейся вокруг толпе, они встретили Фрисию и священника, приехавшего вместе с ней из асьенды.

Фрисия выглядела довольной. Кроме невесты для Виктора Гримани она также везла будущую жену и для надсмотрщика батея^[9]. Росалия происходила из порядочной семьи и производила приятное впечатление, хотя и имелись в ней спесивость и высокомерие.

Отведя взгляд в сторону, Фрисия нашла в толпе выбранную отцом Гало девушку для Виктора Гримани. Виктор Гримани был заносчив и своенравен, и Фрисия ему не доверяла, подозревая его в сговоре с неграми, с которыми он проводил слишком много времени. Он придерживался либеральных взглядов и всегда находился в шаге от предательства, однако Фрисия всячески ему потворствовала: равных в работе ему было не найти. При взгляде на его будущую жену она улыбнулась: на эту крестьянскую девушку у нее имелись виды, и она надеялась, что та ее не подведет.

Паулина даже не заметила этого взгляда, полного злого умысла. С тех пор как она узнала, что вся семья Альтамира тоже едет на Кубу, ее счастью не было предела. Одиночество и беззащитность больше ее не беспокоили. У нее начиналась новая жизнь – и Альтамира будут рядом. Все складывалось так хорошо, что даже пугало. Лишь одно тяготило ее душу: Нана. Со своей собакой Паулине было расставаться куда тяжелее, чем – да простит ее Господь – с родными.

Проститься с доктором и супругой главного благодетеля пришел весь городишко. Среди собравшихся в толпе выделялась круглая широкополая шляпа отца Гало и дорогие одежды алькальда^[10]. Благословив дилижанс с впряженными в него лошадьми, дон Гало прочитал молитву на дальнюю дорогу. Кучера разместили жестяные сундуки с чемоданами на багажной полке на крыше дилижанса. Вздохнув, донья Ана посмотрела на своих соседей, в последний раз обвела взглядом площадь и стала подниматься в дилижанс.

Вдруг, укутанная в плед и вся запыхавшаяся, со старым мешком в руке появилась Баси.

– А ты куда собралась? – спросила ее Фрисия, когда та подошла ближе. Щеки ее горели, изо рта вырывался пар.

– К вам в асьенду.

Глядя на нее, Фрисия улыбнулась: старая и оставленная мужем, ей она была не нужна. Она прекрасно знала историю своего лучшего надсмотрщика Диего Камблора. Выпроводив недавно одну двадцатилетнюю мулатку, он сошелся с другой. Фрисия хоть и не поддерживала подобный образ жизни, но пока Камблор справлялся со своими обязанностями, в свободное время он мог делать все, что вздумается. И присутствие его законной жены могло лишь разжечь в асьенде скандал.

– Никуда ты не поедешь, – отрезала она.

Баси поникла.

К ним подошел отец Гало, наблюдавший за происходившим со стороны.

– С таким шатким здоровьем тебе там, дочь моя, делать нечего.

Глаза Баси налились слезами.

– У меня здоровье не шаткое, – возразила она, переведя взгляд на доктора Альтамиру. Тот покачал головой.

– Не надо тебе ехать, – продолжал настаивать отец Гало, догадываясь об истинном стремлении Баси – расквитаться с мужем, который в его глазах был злодеем и безбожником и которому за двоеженство и за все его прегрешения суждено гореть в аду.

Взяв Баси под руку, донья Ана увела ее от лишних глаз к обнаженному вековому дубу, росшему на площади, и посмотрела ей в глаза. За проведенные вместе годы они пережили столько, что их некогда деловые отношения сеньоры и домработницы переросли в настоящую дружбу.

– Ты знаешь, что больше всего мне хотелось бы взять тебя с собой, но каково будет тебе? Что ты скажешь ему при встрече?

– Кроме вас у меня никого нет, – заплакала Баси, закрывая руками лицо. – А сил найти себе другое место у меня больше не осталось. Кто будет терпеть мои болезни? – Достав платок, она звучно прочистила нос. – Что я буду делать, когда больше не смогу работать? Вы всегда даете мне время поправиться. Вы так добры и всегда просите доктора меня полечить… Без вас меня бы давно не стало.

– Не говори так, Баси.

– Я не знаю, что сделаю с ним при встрече.

– У него есть другая, может, и дети… Ты же будешь страдать.

Баси потупила взор.

– Я просто прошу вас взять меня с собой, но, раз вы не хотите…

– Не в этом дело. Мы любим тебя, и ты это знаешь. Вот только нужно ли оно тебе – сомневаюсь…

– Позвольте мне самой решать, сеньора.

Взвесив свои шансы, донья Ана вздохнула: Фрисия не захочет ее брать. Поджав губы и набравшись смелости, она решительным шагом, размахивая юбками, направилась обратно. Баси устремилась вслед за ней. Дойдя до собравшихся, донья Ана громко объявила:

– Басилия едет с нами!

– Никуда она не поедет! – зычно возразила Фрисия.

– Оставайся, дочь моя, – настаивал отец Гало. – Там ты найдешь себе одни страдания.

Баси отвернулась, избегая встречаться с ними взглядом.

– Либо она едет со мной, либо я остаюсь здесь, – твердо произнесла донья Ана. – Вместе с супругом. Решайте, Фрисия.

Доктор Хустино предпочел не вмешиваться: несмотря на все Басины хвори, между ней и доньей Аной установилась особая связь. В месте столь беспокойном, как Куба, присутствие Баси пойдет ей только на пользу. С другой стороны, он хорошо знал свою супругу: благодаря свойственной ей силе духа и неколебимости в его мнении она не нуждалась.

Фрисия взглянула на доктора Хустино, как бы взывая о помощи.

– И вы промолчите?

– За себя я заплачу сама, – сжалась Баси.

Убедившись, что доктор Хустино в разговор вмешиваться не собирется, Фрисия взглянула на Баси и с возмущенным лицом ей сообщила:

– В асьенду едут работать. Мне тебя пристроить некуда. И от нас ты не получишь ни песо.

– Это наши заботы, – ответила донья Ана.

Подойдя к Баси, Фрисия едва слышно ее предупредила:

– Твой муж – хороший надсмотрщик. И скандалы мне не нужны.

– Не волнуйтесь, сеньора, свое место я знаю.

Проклиная все на свете, Фрисия глубоко вздохнула и, надев шляпку, направилась вперед, занять место рядом с отцом Мигелем.

Кучер вместе с мальчишкой-провожатым уложил Басин мешок, и она, не теряя ни секунды, с кошачьим проворством втиснулась в дилижанс, где уже уселись остальные пассажиры.

Доктор Хустино и донья Ана расположились вместе на одном сиденье. Он – весь элегантный, с котелком на голове и в длинном пальто с меховым воротником; она выбрала в дорогу свою лучшую шляпку. Изо рта у нее все еще вырывались облачка пара, рожденные накалом чувств первого, но, вероятно, не последнего столкновения с Фрисией.

Передав Мар и Баси пледы, которые те набросили себе на колени, донья Ана взяла супруга под руку. Доктор Хустино накрыл ее руку ладонью и, легонько сжав, приободряюще по ней похлопал.

– Ну же, Ана, вот увидишь: не успеем оглянуться, как пора будет домой. Время, как ты сама говоришь, летит быстро. Разве нет? А вернувшись, ты, моя дорогая, еще будешь скучать по кубинскому солнцу. Попомни мои слова.

Кучера подстегнули лошадей, и дилижанс тронулся в путь. Баси выплеснула скопившееся напряжение в приглушенном рыдании. Мар с Паулиной обернулись: им вслед на прощание махали руками.

Вдруг невесть откуда на дороге появилась собачонка и бросилась вслед за дилижансом, словно не было для нее ничего дороже во всем свете. Это была Нана, чьи короткие лапки никогда прежде не неслись с такой силой. При виде нее Паулина подавила жалобный вопль, а в груди защемило так, словно ей в сердце вонзили нож. Несколько минут Нана нагоняла бежавших легкой рысью лошадей, пока наконец не выбилась из сил и не отстала.

Паулина видела, как собачонка, отчаявшаяся и во второй раз в жизни покинутая, села на запыленную улицу. Мар всячески старалась приободрить Паулину; но ухабистая дорога убегала вперед, кучер останавливался напоить и переменить лошадей, а она все плакала.

Глава 10

Корабль отчалил под крики собравшейся на пирсе толпы и взмахи белых платков, похожих на ласточек. Но радость продлилась недолго и исчезла вместе с первыми признаками дурноты, и все пассажиры, за исключением доктора Хустино и Баси, изрыгали в латунные ведра чуть ли не все свое существо.

Вопреки всем предсказаниям, Баси, не сетуя на вызванную волнами качку, словно опытный матрос, с ведром в руке ходила из с каюты в каюту, придерживая больных за голову, когда те не могли подавить рвотные позывы. Затем, выливая за борт содержимое ведра, возвращалась на помощь к следующему пассажиру.

Доктор Хустино, который собственным животом ощущал волнение корабля, глядел на нее с изумлением, прикидывая про себя и стараясь предугадать, сколько еще Баси сможет вытерпеть.

К всеобщему облегчению, через неделю океан успокоился, и жизнь на борту вернулась в прежнее русло. Возобновились очереди в столовую, прогулки по корме и беседы с другими пассажирами, однако ни о Фрисии, ни об отце Мигеле не было никаких известий.

Росалия с Паулиной часами напролет обменивались переживаниями, показывая друг другу портреты своих будущих мужей и сравнивая черты их характеров. Надсмотрщика звали Гильермо, ему было тридцать два, и родился и вырос он в близлежащей к Коломбресу деревне.

– На Кубу он поехал солдатом, – пояснила Росалия. – Служил сержантом Испанской армии, а когда узнал, сколько зарабатывали надсмотрщики в асьендах, разыскал плантацию дона Педро и нанялся к нему.

– А разница в возрасте тебя не смущает? – спросила ее Паулина.

– Наоборот. Кому в мужья нужен мальчишка? Я предпочитаю зрелого, который уже многое повидал. Никогда не узнаешь, что поджидает впереди. А женщины к тому же взрослеют раньше.

Лежа на койке, Баси молча слушала их разговоры о будущем. Что ей было им говорить? Какой совет могла им дать женщина, не справившаяся с тем единственным, для чего ее воспитывали? В такие мгновения Баси предпочитала спать: во сне ее не угнетали ни боль предательства, ни тоска, ни покинутость. Днями она прогуливалась по палубе вместе с доктором Хустино и доньей Аной, а ночами слушала щебет девиц, пока наконец не проваливалась в сон. Так она проводила день за днем, невесомо скользя по часам, будто боясь на них наступить, и бесшумно вплывая по ним в следующее утро. Баси знала, что шум пробуждал чувства, а чувства следовало держать в узде, чтобы суметь лицом к лицу встретиться с тем, что уготовано ей будущим.

* * *

Когда распогодилось, пассажиры, словно уставшие от холода и сырости ящерицы, повыходили из своих кают. На главной палубе теперь звучали волынки, гитары и рукоплескания. Донья Ана позволила Паулине с Росалией ненадолго присоединиться к гуляньям, но доктор Хустино вначале воспротивился.

– Будет тебе, дорогой, – сказала она ему. – Всего-то на несколько минут. Погода сегодня замечательная. Эти несчастные, в конце концов, вполне могли бы оказаться нашими соседями; люди они скромные, но славные.

Он едва заметно кивнул, и Паулина с Росалией тут же помчались на главную палубу. Мар же решила остаться: ее никогда не привлекали ни танцы, ни шумные скопища народа.

Доктор Хустино осмотрел танцевавшую под музыку толпу: грязь, жалкие, болезненные физиономии, на которых сказывалось долгое затворничество, мертвенная бледность и обреченность на убогое существование. На их осунувшихся лицах улыбки походили на оскал, словно испытания дорогой вытягивали из них все человеческое.

Воздух был пропитан тоской и жаждой.

Застарелый запах пота, сырости и рвоты достиг кормовой части палубы, откуда доктор Хустино с доньей Аной наблюдали за праздничными гуляниями. В таких обстоятельствах, думал он, вспышки какого-нибудь заболевания можно избежать только чудом.

Глава 11

Через четыре дня, последовавших за празднованием, Росалии к вечеру стало дурно. Ее бросило в жар, и заболело горло. При первом осмотре ничего определенного выявить не удалось, но доктор Хустино прописал ей постельный режим. Двумя днями позже те же симптомы появились и у Паулины с доньей Аной. Тогда доктор Хустино забеспокоился. Он смерил им температуру, поискал на коже сыпь, ощупал шею и послушал сердце. И определить, чем они заразились, он смог, лишь заметив в горле доньи Аны сероватый налет.

– Дифтерия, – сообщил он Мар.

Услышав причину их недомогания, она вздрогнула. С дифтерией они столкнулись несколько месяцев назад, когда заболел один пятилетний мальчик. Родители приняли его сильный кашель за простуду, и к доктору обратились, когда уже в глотке и носу у него образовалась характерная для дифтерии пленка, затруднявшая дыхание. Недаром в народе эту болезнь называли «гаррота», сравнивая ее с орудием казни.

Приговоренные умирали от удушья.

Доктор Хустино, вспоминала Мар, провел этому мальчику трахеотомию, чтобы тот мог дышать. Также она вспоминала и его отчаяние: хотя операция и прошла успешно, мальчику она не помогла – его общее состояние, несмотря на все попытки доктора его спасти, ухудшалось. С некоторых пор стали применять противодифтерийную сыворотку, которую разводили в кипяченой воде, но она оказалась не совсем безопасной, поскольку повторный укол вызывал серьезные побочные явления. Сама же болезнь порой оказывала влияние на жизненно важные органы, такие как сердце, печень или почки, а против этих осложнений уже мало что можно было сделать.

Сразу Мар испытала полную беспомощность. Если заразились матушка с Паулиной, значит, на корабле были и другие больные.

На лбу у нее проступила едва заметная испарина. Ей никогда прежде не доводилось бороться с болезнью на корабле с более чем тысячей пассажиров на борту. В пространстве, где отсутствовали какие-либо физические барьеры, меры гигиены и профилактики оказывались совершенно бесполезны. Все это могло обернуться настоящей трагедией, и Мар смирилась с тем, что летальных исходов не избежать: смертность от дифтерии достигала пятидесяти процентов.

Бортовой врач ввел доктора Хустино в курс дела.

– Зараженных нет только в первом классе. Матросы, побывавшие в твиндеках, говорят, что там натуральный свинарник: сплошные рвота, плесень и остатки еды, на которые стекаются крысы. Повсюду хозяйничают вши и клопы. Остается надеяться на одного Господа Бога, чтобы на борту не вспыхнула эпидемия тифа: условия для него самые благоприятные. Я приказал обработать палубу антисептическими средствами, расставить где только можно широкие тарелки с раствором карболовой кислоты и промыть палубы с койками известкой. Буду признателен, если подскажете, что еще можно сделать.

Доктор Хустино почесал в затылке. Он бы приказал убрать все матрасы и сжечь одежду пассажиров, но понимал: внутри корабля размещалось шестьсот человек, а экипаж едва достигал восьмидесяти. Этот замысел был обречен. Свирепствуя, болезнь пройдется по всему кораблю от носа до кормы и утихнет, лишь доведя свое дело до конца.

Поскольку дифтерия развивалась стремительно, через три дня больных уже было столько, что пришлось выделить для них столовую второго класса. Вынеся столы со стульями, матросы устроили для больных на полу импровизированные койки. Бортовой врач с санитаром занялись пациентами у себя в медицинском пункте, а доктор Хустино и Мар – в столовой.

Лечение ограничивалось тем, что больным вводили противодифтерийную сыворотку и ждали дальнейшего проявления симптомов, стараясь сбивать чересчур сильный жар. Состояние Паулины с Росалией после сыворотки заметно улучшилось, а вот у доньи Аны температура изо дня в день лишь росла, пока не достигла опасной отметки. В горле у нее образовалось несколько тонких пленок, уже препятствовавших дыханию. Доктор Хустино перепробовал все, что было у него под рукой: каломель, бромид калия, квасцы в порошке и концентрированную соляную кислоту… Но ей, казалась, не помогало ничего.

Доктор Хустино не хотел отходить от супруги, боясь вовремя не заметить малейших изменений в ее состоянии и не принять необходимых мер, но пациентов всех возрастов было так много, что ему пришлось оставить с ней Мар.

Каждая минута вдали от супруги отзывалась внутри него язвенными болями. Так ему, по крайней мере, казалось. Его ученый ум подсказывал ему, что донья Ана могла не перенести болезни, не выдержать мучительного приступа удушья. Тогда он, доведенный до отчаяния бесконечными размышлениями, в ужасе бежал к ней. Рядом с ней он находил державшую ее за руку Мар, которая прикладывала ко лбу смоченную в холодной воде хлопковую тряпицу, стараясь сбить ей жар. Превозмогая себя, доктор Хустино возвращался к обязанностям, стараясь скрыть от Мар свои переживания. Он не мог допустить, чтобы в его глазах она прочла ужасную правду: они могли ее потерять. Он вспоминал размеренную жизнь, оставшуюся в прошлом, и его охватывало чувство утерянного рая. Доктор Хустино полностью – и, возможно, даже слишком скоро – стал отдавать себе отчет в том, что ошибся: никакая надежда на лучшую жизнь не стоила таких рисков. Он не придавал значения газетным статьям, где каждую неделю писалось об опасностях, поджидавших пассажиров в переполненных кораблях, совершавших трансокеанические рейсы, и в частности о болезнях, нередко приводивших к потерям. Он надеялся, что благодаря их положению они смогут избежать трагической участи, которой нередко подвергались мигранты, теснившиеся в трюмах корабля. Он не думал о том, что оказавшееся посреди океана суденышко ничтожно мало и укрыться там негде.

Пока эпидемия занимала на корабле все новые позиции, пока на палубах царил страх заразиться, а запах антисептика заполонял каждый угол, до смерти волновавшаяся за здоровье доньи Аны Баси слонялась у входа в столовую, закутавшись в толстое шерстяное одеяло. Вопреки внешней слабости она ощущала в себе необузданную силу. По правде говоря, такой живой и способной на все она не чувствовала себя никогда. Много лет назад, когда она отлеживалась от очередной хвори, донья Ана сказала ей: «Стоит тебе достать весь скопившийся внутри гнев, как тебе сразу полегчает, потому как душевные надрывы ослабляют плоть. Тебе бы прокричаться, поколотить кулаками кровать, сказать стене все, что ты думаешь о своем муже. Тебя убивает твоя сдержанность». Как же она была права, думала Баси: одной мысли о встрече, о расплате с Диего было достаточно, чтобы она почувствовала в себе удивительную стойкость духа.

Она никогда прежде не задумывалась о смерти, настигавшей людей в открытом море: всходить на корабль она и не собиралась. Она представляла, как покойников оборачивали в саваны и, оставив их в специально отведенном для подобных случаев месте, довозили до берега, чтобы похоронить их по христианским обычаям. И каково же было ее изумление, когда она увидела, как после короткой молитвы духовника окропленных каплей святой воды мертвецов сбрасывали за борт.

Как-то раз донья Ана упоминала о каменной усыпальнице ее семьи, находившейся на местном кладбище. На самом видном куполе возвышалась невероятной красоты статуя Божьего посланника архангела Гавриила: высеченный из белого мрамора, он трубит на Небесах, возвещая о начале Страшного суда. В этой усыпальнице покоились все ее близкие и родные: ее мать с отцом и сын, умерший вскоре после рождения. А когда придет время, она хотела, чтобы ее похоронили рядом с ними.

«Вся семья вместе, Баси, навеки вечные. Так и должно быть».

Эти слова заставили Баси караулить у входа в столовую и при первой же возможности туда заскочить. Всякий раз, когда какой-нибудь матрос отворял дверь, до нее небольшими порциями доносился стойкий запах антисептика. А чтобы попасть внутрь, всего-то и потребовалось, что дождаться удобного случая, когда матросы на мгновение отвлеклись. Пол был усеян бессчетными подстилками, и почти на всех лежали больные. На нее обрушились кашель, стоны и мольбы позвать доктора со священником. Одетый в рясу отец Мигель стоял, склонившись над каким-то сеньором, целовавшим деревянное распятие у него в руке.

Ноги у Баси подкосились, как случалось всякий раз, когда она чувствовала рядом смерть. Она ощутила зарождавшийся в животе знакомый страх; беспокойство давало о себе знать сжимавшими грудь тисками и, достигнув горла, впивалось в него звериными когтями, перекрывая дыхание.

Обойдя всю залу, она нашла донью Ану недалеко от входа, во втором ряду уложенных на полу больных. Мар тогда хлопотала над мальчиком на соседней подстилке. Сидя на коленях, она протирала ему лицо тряпицей, смоченной в наполненном водой тазу. Там же сидели и Паулина с Росалией, которые на фоне остальных выглядели заметно лучше.

Баси подошла ближе. Донья Ана была в сознании, вся в поту и тяжело дышала. К горлу тут же поступила тревога, но Баси сумела ей улыбнуться.

– Баси… – только и смогла прохрипеть донья Ана.

Баси поспешила взять ее за руку.

Услышав голос матери, Мар, не вставая с места, оглянулась. Но при виде Баси она тут же развернулась к ней всем телом.

– Господи, Баси. Ты что здесь делаешь?

– Не прогоняйте меня, сеньорита: мне там, снаружи, без дела сидеть невыносимо.

– Но ты же заболеешь.

– Да знаю, вот только жить, постоянно трясясь за здоровье, тоже невмоготу. Уж сколько раз я была при смерти – отцу вашему хорошо известно. И раз я до сих пор здесь, значит, Господь уготовил мне другой путь. Я хочу остаться… помочь, чем могу. Исполню все, что вы с доктором прикажете. С места не сдвинусь, но уйти – не уйду. Тут столько больных – и всем нужна помощь. А я в это время как раз с вашей матушкой посижу.

Подняв глаза, она увидела доктора Хустино. Тот смотрел на нее подбоченившись и в знак неодобрения, как обычно, качал головой. Но Баси была тверда в своем намерении и отступать не собиралась.

Найдя себе место возле сеньоры, Баси постелила на полу одеяло. Донья Ана хотела ей что-то сказать, но из-за боли в горле не могла, и навещавший ее при каждой возможности доктор Хустино советовал ей не тратить силы и отдыхать.

Пара матросов меняли воду в тазах и белье на подстилках и расставляли по зале тарелки с антисептиком. Мар всякий раз выходила за глотком свежего воздуха, когда сил терпеть эту скверную обстановку, сдавливавшую грудь, больше не оставалось. Главная палуба была полна народа: сидевшие на деревянных рейках пассажиры укрывались от гулявшего по кораблю ветра одеялами. Боясь заразиться, они перебрались из кубрика на открытый воздух.

Той ночью доктор Хустино сказал ей, что если закупорка дыхательных путей продолжится, то на рассвете он проведет донье Ане трахеотомию. При этих словах его лицо исказилось, словно его до смерти перепугали, и на нем застыло выражение ужаса.

Рано утром, измотанная несколькими бессонными ночами, Баси, пользуясь выдавшимся мгновением спокойствия, когда донья Ана, не мучимая приступом кашля, казалось, мирно отдыхала, улеглась на разложенное на полу одеяло. Она была так утомлена, что не слышала ни стонов больных, ни шума, вызванного суетой доктора Хустино, ни матросов, выносивших ведра с всевозможными человеческими выделениями. Тогда-то донья Ана, пыша жаром и с трудом дыша, очнулась и увидела ее рядом с собой. Несмотря на тяжелое состояние, она словно бы прозрела. Протянув руку, она заботливо поправила Баси сползшее на пол покрывало. Затем повернула голову к покоившемуся рядом мальчику. Он лежал с открытыми глазами и, полный ужаса, весь дрожал. Ему было лет восемь-десять, и донья Ана припомнила, что Мар называла его Пабло. Кожа его блестела от пота, волосы прилипли ко лбу, щеки пылали.

Донья Ана подумала о его родителях – и почувствовала глубокое сострадание: не было большего мучения, чем переживания за здоровье родных детей. Грязная, изношенная одежда указывала на его скромное происхождение, и, по всей видимости, он не переодевался с тех пор, как взошел на корабль.

– Хочу к маме, – еле слышно пробормотал он и всхлипнул.

Он выглядел таким одиноким и беспомощным, что донья Ана взяла его за руку. Она ожидала, что он ее отдернет, но нет – напротив, она почувствовала, как его маленькие пальчики сжали ее ладонь в ответ.

– Вы не отпустите меня, когда я усну? – спросил он.

Чтобы собрать в груди достаточно воздуха, донья Ана продолжительно вздохнула.

– Ни за что на свете.

Пабло поверил ее словам, и этого оказалось достаточно, чтобы, закрыв глаза, он представил себе свою маму. Он поддался туману, окутывавшему его разум и уносившему его все дальше и дальше. В его детском помутненном сознании возникший образ матери был так отчетлив и внушителен, что он наконец ощутил покой. Измученный борьбой, он отпустил все напряжение – и испытал необыкновенную безмятежность.

Немногим позже донья Ана заметила, как сжимавшие ее руку детские пальчики ослабли. Открыв глаза, она взглянула на него – и поняла: в сопровождении ангелов, рядом с которыми ему больше не грозят ни голод, ни холод, ни страхи, Пабло уже предстал перед Господом. С верой у доньи Аны отношения были неоднозначные, но теперь она нуждалась в ней как никогда. Она нуждалась в ней из-за маленького Пабло. Потому она крепко сжала его руку – и не выпустила ее до тех пор, пока сама, закрыв глаза, не отправилась вслед за ним.

Очнувшись, Баси увидела, как они, притихшие, крепко держались за руки, и не сумела сдержать пронизанный горем вопль, на который тут же подбежал доктор Хустино. Она никогда не видела его столь искаженного лица. Он прослушал донье Ане сердце и сделал все возможное, чтобы восстановить пульс.

– Ана, нет, любимая моя, пожалуйста…

Стоявшая рядом Мар заплакала и в попытках сдержать крик сжала кулаки.

Несмотря на все старания доктора Хустино, сердце доньи Аны затихло.

Невзирая на собственные научные знания и уговоры отца Мигеля, весь следующий час доктор Хустино пытался вернуть ей сердцебиение. И лишь присутствие бортового врача, которого оповестили о случившемся, заставило его сдаться.

Пока тот выносил заключение о смерти, Мар обняла отца. Баси безутешно плакала, не в состоянии осознать произошедшего.

И лишь голос отца Мигеля снова привел их в чувство:

– Доктор, мальчик…

Бортовой врач бросился к нему и прослушал сердце. Затем, весь расстроенный, взглянул на них, покачав головой. Отец Мигель склонился над мальчиком, и бортовой врач подошел к доктору Хустино.

– Глубоко вам соболезную, доктор, – сказал он, склонив голову и коснувшись его плеча. – Но в нашей помощи еще нуждается много других матерей, отцов и детей. Скорби придется отложить на потом.

Доктор Хустино вытянул руку вперед, не дав ему произнести больше ни слова. Он хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы он исчез – и погрузиться в свою боль, но, смахнув слезы, провожаемый печальным взглядом Мар, поднялся.

– Пойдем, Мар, – обратился он к ней, подав ей руку.

«Чтобы страдать меньше, нужно пострадать», – когда-то давно сказала ей донья Ана.

И лишь в день, когда ее не стало, Мар поняла весь смысл этих слов.

Тогда же в знак скорби они вместе с отцом повязали на руку черную ленту и сопроводили духовника до борта корабля. За ними молча плелась обессиленная и убитая горем Баси. Под нависшим над их головами свинцовым небом, под завывавшим в ветровых черпаках ледяным ветром, под треск пенившейся под килем воды повторилась вчерашняя сцена. Сломленный горем утраты, стоявший рядом доктор Хустино выглядел на десяток лет старше. Родители же Пабло, окруженные тремя маленькими детьми, стойко продержались всю молитву духовника, пока их сына, окутанного одним с доньей Аной саваном, не сбросили в его вечный дом, находившийся теперь в глубинах океана.

Глава 12

Первый класс, казалось, болезни даже не заметил. Пока пассажиры других палуб сражались за жизнь, он следовал размеренному ритму фортепианных концертов и вечерних чаепитий. Смерть доньи Аны не вызвала во Фрисии ни малейших переживаний, и единственное, что ее волновало, – это состояние доктора Хустино: не скажется ли такая утрата на его способности исполнять в асьенде свои обязанности. Стоя на корме, она беспокоилась о белизне своих перчаток больше, чем о происходившем на нижних палубах. К ним она не испытывала ни тени сочувствия.

Да и зачем? Сострадание открывает дорогу к слабости, и если уж Фрисия чего и боялась, так это собственной уязвимости. Растрачивая себя на милосердие и сожаления, суровости своих ранних лет жизни она бы не перенесла. Сомнения, считала Фрисия, были не чем иным, как балластом, от которого следовало избавиться, пока он не утянул на дно.

С первым в своей жизни душевным разладом она столкнулась в возрасте восьми лет, когда жила в приюте. Фрисия тогда души не чаяла в своей сестре Аде: она старалась перенять ее походку и поджимала, как та, губы, когда о чем-то задумывалась. Рядом с ней сиротство казалось не таким уж и страшным. Держа ее за руку, Фрисия как бы во весь голос заявляла, что она в этом мире не одна.

Ее стремление показать всем свою удачу вызывало зависть и обиды, и несколько раз Фрисию закрывали в темном подвале для угля, куда не проникал солнечный свет и где полчищами разгуливали крысы размером с кролика.

Ада не сделала ни единой попытки уберечь Фрисию от этого кишевшего чудовищами угольного заточения, и переживание покинутости было для Фрисии куда более страшным, чем пробегавшие чуть не по ней крысы. Тогда она поняла, что наличие семьи еще не давало ни любви, ни защиты.

Через несколько лет они покинули приют и устроились служанками к одному сеньору, который днями изготовлял чучела животных, а ночами избивал жену. За толстыми стенами того дома Фрисия усвоила второй жизненный урок: в распределении сил они занимали то же место, что и собаки. Дни их наполнились криками, пинками и порками ореховым прутом. Фрисия тогда думала, что несчастнее жизни не бывает, но она ошибалась. Она хоть и была двумя годами моложе Ады, выглядела взрослее. Возможно, потому-то изготовлявший чучела сеньор выбрал для своих утех ее ложе.

Окажись на ее месте Ада, Фрисия коршуном бросилась бы на него, исцарапала бы ему лицо и выколола глаза, лишь бы он больше никогда не прикасался к ее сестре. Но Ада вновь не сделала для нее ничего.

«Фрисия, пожалуйста, оставь все как есть. Ради меня. Если он ляжет ко мне в постель, я не перенесу. Я умру, Фрисия, понимаешь? Умру! И тогда ты останешься совсем одна».

Нелепый ответ Ады так возмутил Фрисию, что однажды утром она прокралась в спальню сеньоры и украла у нее хорошо заточенный книжный нож с рукоятью из слоновой кости. Оставалось только дождаться очередного визита сеньора. Той ночью Фрисия, вся дрожа от ужаса и отвращения, вонзила ему в спину острие лезвия.

Из-за страха скандала на них не донесли, но в приют они все же вернулись и прожили там до восемнадцатилетия Ады. Тогда монахини нашли ей работу и позаботились о том, чтобы Фрисия ушла вместе с ней: по приюту ходили слухи о каком-то книжном ножике, которым Фрисия угрожала всякий раз, когда воспитанницы не хотели выполнять ее приказов, хотя убедиться в этом воочию монахини так и не смогли.

Так они устроились горничными в бесподобную виллу семьи Вийяр в Коломбресе.

Когда Фрисия познакомилась с младшим сыном четы, Педро, в ее сердце забрезжил тусклый свет. Она никогда прежде не встречала такого юношу, как он: когда весь дом спал, он приносил им в кровать печенье с молоком и, сидя в углу комнаты, читал им письма от старшего брата, Агустина. Живший в кубинской асьенде Агустин рассказывал о мире, где существовали хозяева и рабы, где людей увозили с родной земли, сковывали кандалами, сажали на корабли и отправляли на плантации, где жизнь от смерти отделяло одно лишь слово хозяина.

Тогда Фрисия узнала о жизнях еще более жалких, чем ее собственная, и в течение нескольких дней с ужасом размышляла, что подобное могло произойти и с ней.

Однажды она осмелилась поделиться своими страхами с Педро.

– Не волнуйся, Фрисия, с тобой такого никогда не случится.

Он произнес эти слова, взяв ее за руку и взглянув ей в глаза с такой нежностью, что Фрисия впервые ощутила прелесть жизни.

В ней загорелось пламя доброты и стремление стать хорошим человеком – таким, как Педро. Она хотела быть похожей на него, так что даже попыталась возлюбить свою сестру. И у нее почти получилось. Она любила Педро – и была уверена, что ее чувства взаимны.

Потому она совершенно растерялась, когда однажды ночью к ней под одеяло забралась Ада и, взяв ее ладони в свои, со слезами счастья на глазах призналась ей, что Педро предложил ей руку и сердце.

От этого признания Фрисия потеряла дар речи, не сумев ничего ответить. Когда удар поослаб, она сказала сестре, что тут, должно быть, какая-то ошибка, что она не так поняла. На свои чувства ей открыл глаза сам Педро. Его переполняло душевное волнение, когда он говорил ей: «Разве ты не рада, Фрисия? Теперь мы настоящие брат с сестрой».

Потрясение был настолько велико, что не проходило еще несколько недель.

С тех пор Фрисия часами стала рассуждать о справедливости Господа. Она каждую ночь молилась Всевышнему, прося Его, что если Он был справедлив, что если Он действительно любил обиженных, то замуж за Педро вместо Ады должна была выйти она.

«Господи, я так страдала… Разве я не заслуживаю хоть немного Твоего милосердия? Ведь с моей сестрой в жизни никогда не происходило ничего плохого, кроме того, что нас обеих бросили родители. Почему же Ты даешь ей все, а мне – ничего? Почему Ты отягощаешь мою душу столькими наказаниями, а ее – ни одним?»

Фрисия хотела кричать на весь мир о том, что они ошибались, что Ада – трусливая, самовлюбленная, скверная сестра, что за ее милым лицом и мягким характером скрывалось черное, словно крылья ворона, мутное, словно речной омут, мрачное, словно небо перед грозой, сердце.

«Несправедливость губит больше душ, чем несчастье».

Эти слова она слышала от одного священника.

И душа ее окончательно покрылась мраком.

Глава 13

Едва сумели совладать с эпидемией дифтерии, как доктор Хустино закрылся у себя в каюте. Не желая никого видеть, он целыми днями спал. Рядом с его кроватью Мар обнаружила бутылочку диацетилморфина – сильнодействующего героического сиропа от кашля, отпускавшегося под названием «героин». Доктор Хустино уже давно никому его не прописывал. Принимавшие сироп дети настолько пристрастились к его действию, что могли целый час пробыть под дождем, лишь бы заболеть и снова выпросить его у матерей. На пациентов он оказывал удивительное влияние: при больших дозах они могли впасть в настолько глубокую дремоту, что порой забывали дышать. Опасная потеря связи с действительностью.

– Чего вы хотите этим добиться, отец?

Сидя на краю кровати, доктор Хустино немигающе смотрел на свои босые ноги.

– Уйди лучше к себе.

– Не уйду! – воскликнула Мар. – Пообещайте сначала, что больше не будете принимать этот сироп.

– Ничего я тебе обещать не стану. Я намного старше тебя, и ты мне не указ.

– Но, отец, вы же знаете, что этот сироп опасен. Такая глубокая дремота может стоить жизни. Я читала об этом в ваших медицинских журналах. Вы же собственными глазами видели, что он делает с детьми. Он вызывает зависимость! Вы же сами перестали его прописывать до новых исследований.

– С горем каждый справляется по-своему. Я врач, и в этом мое преимущество. Мне нужно отдохнуть и забыть о… – Голос его дрогнул. – О том, что твоей матери больше нет.

– Вы думаете, что мне не больно? Думаете, что мне безразлична ее смерть? Нам даже могилы ее не осталось!

– Замолчи…

– А мне не безразлично! Иногда мне кажется, что я не смогу пережить ее потери!

– Перестань, умоляю… – Доктор Хустино схватился руками за голову, словно та вот-вот лопнет.

– Не перестану! Я не хочу потерять еще и вас!

– Хватит! – вскричал доктор Хустино. – Да погляди ты на себя. Трясешься, словно дитя несмышленое. Ты с рождения от нас с матерью не отходила. Во что ты превратила свою жизнь, Мар? Что будет с тобой, когда не станет и меня? Когда же ты осознаешь наконец, что ты родилась не мужчиной? Зачем ты в юности не нашла себе супруга и не создала семью, а научилась делать уколы?

Мар глядела на него с ужасом: отец никогда с ней так не обращался. Он всегда давал ей свободу искать свое место в мире, и эти слова она теперь никак не могла взять в толк.

– Но, отец…

– Сколько раз я повторял твоей матери, что мы – пособники твоего одиночества, потому что таково твое будущее: вести одинокую жизнь или выпрашивать у твоих братьев крышу над головой. И зачем я только разрешил тебе так погружаться в мою профессию…

– Думала, что вы меня понимаете, что видите, как я люблю вашу работу. Помогать людям, облегчать их страдания… Я всю жизнь хотела этим заниматься. Но у меня, в отличие от моих братьев, такой возможности нет, ведь я – женщина. Как же это несправедливо.

– Такова жизнь…

Смахнув слезу, Мар потянула носом.

– Не отвергайте меня, отец. Позвольте мне и дальше вам помогать. И когда в старости я останусь одна, никогда не посмею вас ни в чем обвинять.

Поднеся руку к глазам, доктор Хустино горько заплакал. Мар подбежала к нему и, обвив руками, прижалась к его груди.

– Отец, пожалуйста… Мне невыносимы ваши слезы.

– Прости, дочка. Во мне что-то сломалось. Я не могу перестать думать о том, что мог ее спасти. Что я сделал не так, где сплоховал? Я не должен был отходить от нее ни на шаг…

– У вас не было выбора, и вряд ли вы могли что-то исправить.

– Теперь я этого уже никогда не узнаю…

* * *

Чем ближе корабль подходил к Кубе, тем жарче становился воздух. Вскоре им открылся волнистый пейзаж прибрежной полосы с устланными зеленью холмами. Судно приближалось неспешно, с некоторой долей меланхолии, словно возвращавшийся домой после изнурительного боя воин. Раненный смертельно.

Совершенно оправившаяся после болезни Паулина проводила на корме долгие часы, опираясь на перила. Ее настроение, точно маятник, качалось от наворачивавшихся из-за печальных событий слез до надежды на будущее, а теплая погода и небесная синева, отличные от привычных ей дождей, туманов и сырости Коломбреса, лишь обостряли ее двоякие чувства. Она думала о Сантьяго и Викторе. Теперь эта земля – ее новый дом, и – дай-то Бог – там родятся и вырастут ее дети. Она тяжело вздохнула, дав волю грезам унести ее далеко-далеко, а изнуренный корабль, полегчавший за время дифтерии на четырнадцать душ, уже входил в Гаванскую бухту.

Суша и вода. Лицом к лицу.

– Послушайте же меня, дщери мои, – обратился к ним у берега отец Мигель. – Через несколько лет, глядя назад, вы будете вспоминать этот день.

Якорь в заливе бросили уже на закате. К кораблю приблизились несколько суденышек. То были Санитарная комиссия и Таможенная служба, прибывшие на досмотр. Всю последнюю проведенную на борту ночь Мар печально глядела, как Баси помогала доктору Хустино собирать вещи доньи Аны. А Паулина с Росалией тем временем под усыпанным звездами синим небом любовались огнями города, думая каждая о своем и лишь изредка о чем-то беседуя. В ночном воздухе пахло солью, кофе и незнакомыми фруктами, и было приятно тепло.

Наутро на многочисленных лодках их переправили на берег. Там их уже дожидалась Фрисия, которая, первой сойдя с корабля, с напускным состраданием поспешила выразить доктору Хустино соболезнования. Но Мар ее перебила:

– Довольно, Фрисия, не стоит.

Чему та была несказанно рада, поскольку неуместное многословие лишь усилило бы всю неловкость положения.

Кипевшая на набережной жизнь захлестнула их с головой. Запряженные мулами двухколесные повозки, привозившие и увозившие грузы; мальчишки, предлагавшие помощь с багажом; уличные торговцы; выстроенные в ряд кабриолетки и двуколки; железные дороги; прибывавшие отовсюду пассажиры; тонны всевозможных товаров, дожидавшихся своего часа погрузки на корабль; мешки с сахаром и воздух, пропитанный ромом, кубинскими сигарами, ванилью и лошадьми.

Сидя в экипаже по дороге на железнодорожную станцию Паулина вдруг заметила, что людей другого цвета кожи было куда больше, чем она себе представляла. Ее внимание привлекли платья негритянок: белые, в зеленый горошек, они обнажали плечи и приоткрывали грудь. Белокожие дамы, передвигавшиеся исключительно на экипажах, напротив, одевались куда скромнее: на них были светлые юбки и застегнутые под горло блузы. Головы первых покрывали цветные платки, тогда как вторые носили украшенные цветами шляпки и защищались от солнца зонтиками. Все вокруг играло яркими красками, и нестройная какофония голосов сливалась с колокольным звоном в единый мотив.

Все вокруг было наполнено жизнью. Все вокруг – и была жизнь.

Взгляд Паулины задержался на кучке солдат, одетых в форму заморских войск Испании. От их вида у нее перехватило дыхание. Она взглянула на них так, словно нашла в них нечто родное, близкое и любимое: в каждом из них ей мерещился Сантьяго. Слова отца Мигеля вырвали ее из размышлений:

– На Кубе хватает всего – даже самого заграничного, и скучать вам тут не придется. Здесь есть театры, представления с животными, танцы и прогулочные аллеи. Убрали всю грязь и мусор, которые, разлагаясь под солнцем, когда-то привели к стольким болезням. Ныне сознание, слава Тебе, Господи, у народа поменялось. Но не всё здесь благополучие и добродетель. Вследствие четырехсотлетнего смешения рас Куба, можно сказать, унаследовала все пороки европейской культуры. А разве можно ожидать большего от общества, состоящего из африканцев, азиатов, метисов и безродных европейцев, растленных нищетой и невежеством? Все общество здесь развращено. Негры не стремятся жениться, азиатам – не на ком: их женщин здесь нет, а европейцы только и хотят, что поскорее нажиться да убраться отсюда. И все свободное время они проводят в кабаках или, помилуй их, Господи, в доме терпимости.

Пока отец Мигель рассказывал о преимуществах и изъянах города, доктор Хустино дремал; на его состояние обратила внимание даже Фрисия.

– Ему просто нужно отдохнуть, – вместо оправданий ответила Мар.

До Карденаса поезд шел полтора суток. Там их уже поджидала группа вооруженных людей – служащих асьенды. Им было поручено сообщить прибывшим о том, что одним воскресным днем, в конце февраля, когда все отдыхали и устраивали петушиные бои, на востоке острова произошло восстание.

– Фрисия, уже из Испании начали прибывать войска, – сообщил ей сеньор, который, судя по всему, был среди них за старшего. – Хотят подавить восстание до начала дождей, а главное – сохранить в целости асьенды и урожай сахарного тростника. По всей видимости, повстанцы не взяли ни одного населенного пункта – у них нет ни достойных лидеров, ни оружия. Все указывает на то, что это очередная разбойничья заваруха.

Хотя новость была тревожной, Фрисия даже в лице не изменилась, и ее холодность подействовала на остальных успокаивающе.

Устроившись в седле, один из всадников галопом поскакал в сторону асьенды оповестить о скором прибытии гостей. Остальные сели в экипаж и, вооружившись терпением и превозмогая усталость, продолжили путь, пытаясь укрыться от изнуряющей жары тонким брезентом. После двух часов мерного потряхивания экипаж остановился.

С холма виднелась асьенда.

Глава 14

– Медицинскую часть построили за садами особняка, – рассказывал им на последнем отрезке пути отец Мигель. – У нас два родниковых колодца с насосами и трубами, по которым вода поступает куда нужно. Недалеко от асьенды бежит ручей; к нему каждое воскресенье негры ходят купаться. На входе стоит сторожевая башня. Придется вам свыкнуться с колокольным звоном: девять ударов звучат утром, созывая на молитву Деве Марии, девять ударов – в обед, и девять – вечером, возвещая о вечерне и тишине. Наше новейшее сооружение – газовый котел на двести ламп, освещающих строения в асьенде; батей, как мы его называем, – это небольшая деревня вокруг производственной зоны. За здоровьем негров следит целитель Манса Мандинга.

– Беглый раб из паленке^[11], – с презрением вставила Фрисия.

– Это было во время войны, Фрисия. Сейчас он занят хорошим делом – лечит больных.

– Потому-то он еще в живых, а не висит на сейбе.

Тогда отец Мигель объяснил им:

– Манса – урожденный африканец. Те, кто родился в Африке, пользуются среди них особым почтением, впрочем, как и симарроны, принимавшие участие в минувших войнах. У них своя наука лечения, и нам в их дела вмешиваться запрещено. Они колдуют на табачном окурке и сердцах колибри. Даже не пытайтесь их понять. Видит Бог: я стараюсь наставить их на путь истинный и даже венчаю их, да только женятся они, чтобы услужить нам и получить привилегии. А как возвращаются к себе в бараки, так тут же сходятся одни с другими. Для них ревность и измена – дела белых. Они чтят африканские традиции и поклоняются своим деревянным богам с большими головами и скудными, в отличие от наших, нарядами. Здесь хватает негров всяких народностей, и смешиваться им между собой нельзя. Лукуми и конго, например, на дух друг друга не переносят. Но это вы узнаете со временем. У нас триста двадцать шесть негров старше семи лет и шестьдесят три китайца.

– По последним подсчетам шестьдесят два, – поправила его Фрисия.

– Я китайцев в жизни не видела, – призналась Росалия.

– Ох уж эти китайцы… – пробормотал отец Мигель. – Вы их и не заметите. Они никогда не болеют и умирают без интерлюдий. Просто однажды одного не досчитываешься. – Набрав воздуха в грудь, он продолжил: – Возле лечебницы стоит барак для негритянских детей. Там же и рожают. Роды принимает Мама; она и за детьми присматривает, пока их матери трудятся в полях. Сейчас в самом разгаре сбор сахарного тростника, и пора снимать урожай. До лета еще много работы. Затем наступает время застоя, и привычный ход жизни меняется.

Несколько минут спустя, когда Фрисия впала в дремоту, отец Мигель вполголоса им сообщил:

– Должен вас предупредить, что дон Педро сейчас не в себе. Его преследуют видения… Фрисия вам ничего не сказала, но вы, я считаю, имеете право об этом знать. Порой он говорит несуразицу…

– Какую? – уточнила Мар.

– Всякую… бессмыслицу. Незадолго до нашего отъезда в Испанию он сказал, что к нему пришли трое крестьян и запели ему свою песню и что как-то раз ночью он вытянул руку и дотронулся до луны. Еще он одержим птицами. Он, бедолага, помешался рассудком, хотя у него и случаются недолгие озарения. Что ж, теперь вы знаете. И главное – подыгрывайте ему, не надо тревожить его еще больше.

Чем дальше в тростниковые поля они заезжали, тем отчетливее слышалось пение рабочих с мачете. Мужчины, женщины, дети – трудились все. Одни секли тростник и мелко его рубили, другие подбирали щепки и грузили их на запряженные волами повозки. Уворачиваясь от ударов мачете и колес возов, дети бегали из стороны в сторону, перенося охапками тростник. Мужчины носили светлые одежды и соломенные шляпы. Женщины были в длинных юбках, заношенных блузках и повязанных на голове платках.

Вдоль межей на лошадях непрестанно скакали надзиравшие за работой всадники, выкрикивавшие приказы и следившие за тем, чтобы никто раньше срока не расслаблялся. Все они были европейцами, хотя по их сожженным солнцем лицам национальность угадывалась не сразу. Речь шла о бригадирах и их помощниках. По батею ходил локомотив с груженными недавно срезанным тростником вагонами, выбрасывая серый дым с белесым паром.

– Самых трудолюбивых и старательных мы переводим на работу в дома, – пояснил отец Мигель. – Для этого они должны постоянно ходить в церковь, знать основные молитвы и, конечно же, уметь понятно изъясняться по-нашему. Многие еще противятся говорить на не родном языке, особенно те, кто родился в Африке. Но большинство рады быть дворовыми, для них это все равно что подняться по общественной лестнице.

– Отсюда рождаются недовольства, – вмешалась в разговор Фрисия, которая к тому времени уже очнулась. – Эти черные одалживают своих женщин, словно вещь какую, а те и сами рады одалживаться. Зато когда кого-то переводят во двор, возмущаются. Дворовые лучше питаются, лучше одеваются и – что правда, то правда – дольше живут. Во времена рабства у нас было столько рабочих рук, сколько мы могли себе позволить купить. И их число росло, когда мы заставляли негритянок рожать одного за другим.

– Вы так говорите, словно речь идет о детском инкубаторе, – ровным голосом произнесла Мар.

Фрисия пристально на нее поглядела.

– Так все и было. Мы рабов покупали и продавали. С ребенком их цена, разумеется, возрастала. Возможно, это и негуманно, зато весьма выигрышно. После отмены рабства эта отрасль пришла в упадок.

Мар в ответ промолчала: она не находила ни сил, ни желания вступать с Фрисией в полемику; ей были неведомы ни общественный уклад, ни иерархический строй в кубинских асьендах, и то немногое, что она знала, вычитала из газет. Однако уже сама мысль о рабстве, купле-продаже людей и изъятии детей казалась ей возмутительной.

По плотине, служившей мостом, они перебрались на другой берег; не замечая бурного течения, стая уток смирно плавала в камышах. Трое детей по пояс в воде играли, брызгались и плескались; сидевшие на коленях женщины стирали одежду. Заметив всадников и экипаж, они ненадолго замерли.

Неспешной трусцой они въехали в батей. Когда они проезжали мимо бараков, на дорогу выскочила горсть наполовину раздетых чернокожих мальчишек и бросилась за ними вслед, пока один из всадников не прервал все веселье, перекрыв им путь. Миновав постройки с дымящимися трубами и ревущими на полную мощь машинами, по укатанной земле широкой улицы, по обеим сторонам которой росли пальмы, они направились вглубь батея и остановились у разбитого перед особняком палисадника. Оттуда они увидели широкие колонны парадного входа, где их уже дожидалась целая свита домработников. Перед ними стояли четыре хорошо одетых сеньора и один мальчик.

Глава 15

Позади хозяина асьенды в ряд выстроились облаченные в форму дворовые. Фрисия первой сошла с экипажа и поприветствовала супруга теплыми поцелуями в щеки. Также она наградила поцелуем и своего сына, круглолицего Педрито, который тут же вытер ладонью его след.

– Сколько гостей! – воскликнул дон Педро, пока все собирались. – Если птицы позволят, надо праздник устроить, да, Фрисия?

– Конечно, дорогой, но это потом. А пока – познакомься с Хустино Альтамирой, нашим доктором.

Белобородый, с черными с проседью волосами дон Педро взял руку доктора Хустино в свои и с силой потряс.

– Добро пожаловать, доктор, мы вас уже заждались. Только берегитесь птиц – они всегда набрасываются внезапно.

Фрисия представила гостям остальных.

– Это Паскаль, наш управляющий, – произнесла она, указывая на сеньора примерно одного с доном Педро возраста. – А это – наш мастер сахароварения, Виктор Гримани, и надсмотрщик батея, Гильермо.

Отец Мигель сообщил им о трагедии, случившейся с ними на корабле. Тогда повисла напряженная тишина, за которой последовал ропот сожалений и соболезнований. Доктор Хустино ощутил в груди горькую, причиняющую страдания пустоту. Героинового сиропа он не принимал уже несколько часов и теперь начинал испытывать в нем острую необходимость. Его пробирала дрожь, затылок покрывало холодным потом, и единственное, в чем он сейчас нуждался, – это остаться наедине с собой и забыться глубоким сном.

Паулина с Росалией не сводили со своих женихов глаз. Виктор Гримани был одет в безупречный льняной костюм со светлым жилетом в тон. Он снял шляпу и держал ее в руках. Встретившись с ним взглядом, Паулина пожелала привести себя в порядок и смыть дорожную пыль. В его глазах она заметила то же любопытство, что обуревало ее саму. Его каштановые волосы теперь были немного, в меру приличия длиннее, чем на портрете. На широкий лоб ниспадала непослушная прядь. Он был гладко выбрит, без усов, а глаза, как ей мельком удалось заметить, отливали золотым блеском.

Росалия, в свою очередь, глядела на стоявшего по другую руку от дона Педро сеньора с нескрываемой дерзостью, словно бы с научной скрупулезностью исследуя его черты. На нем была та же грубая одежда, что и на всадниках. На его чересчур загорелом лице выделялась оставшаяся от шляпы на лбу белая полоса. Он улыбался Росалии. Она оставалась непреклонной. Он ей не понравился. На портрете он выглядел куда выигрышнее: застывшее изображение не передавало всех тех штрихов, которые теперь проявлялись наяву, вроде одеревенелой осанки и беспокойного взгляда.

Паулина заметила полный любопытства взгляд Виктора Гримани, устремленный на Мар. Лишь бы он их не сравнивал! Она вдруг вспомнила свои письма, в которых признавалась ему, что Мар была первой кандидаткой ему в жены, – и испытала сожаление. Знай она, что Мар отправится в асьенду вместе с ними, – ни за что бы этого не рассказывала. Но дело уже сделано.

Улучив удобное мгновение, Паулина внимательно рассмотрела Виктора. На фоне надсмотрщика батея, Гильермо, он смотрелся куда выигрышнее, однако в статности Санти, каким она его помнила, он все же уступал. Санти был юн и беспечен и, как и она, неопытен, в то время как Виктор Гримани был уже зрел и, казалось, прожил с ее сотню жизней.

Вопросы у нее в голове так и роились: будет ли она счастлива с этим человеком? Полюбит ли его? Проживет ли с ним до глубокой старости? Будет ли он терпелив, если вначале она откажет ему в близости? Или любой ценой воспользуется данным ему супружеским правом? Мысли о неясном будущем заставили ее сердце биться чаще, и, пытаясь скрыть свое смятение, она спряталась за Мар.

На выручку растерянно глядевшим друг на друга молодым людям пришел отец Мигель. Взяв Паулину под руку, он подвел ее к Виктору Гримани.

– Вот ваша невеста, мастер, – сказал он ему.

У Паулины дух так и перехватило, когда он приветственно протянул ей руку. Она ответила тем же, но, когда Виктор поднес ее к губам, Паулина с ужасом ее отдернула.

– Она грязная, – произнесла она.

Несколько мгновений спустя, все еще держа руку в воздухе, Виктор ответил:

– Я не собирался ее есть.

Он настоял и, поднеся руку Паулины к губам, нежно ее поцеловал.

– Безмерно рад, что после столь трудного пути вы наконец здесь.

Краем глаза Паулина заметила, как Гильермо подобным же образом поприветствовал Росалию. Тогда она поняла: что-то между ними не складывалось. Они были все равно что кошки с собаками, пытавшиеся друг с другом поладить.

Когда Мар протянула Виктору Гримани руку, ей казалось, что она здоровалась с давним знакомым. Она знала о нем чересчур многое, а потому теперь, когда он стоял перед ней, не могла об этом не думать. Он выглядел в точности как на портрете, разве что волосы были не такими черными и взор не таким мрачным. Он обладал пристальным, пронзительным взглядом, и его сметливое выражение лица указывало о его чрезвычайной наблюдательности, от которой не ускользало ничего.

Она не догадывалась, что Виктор Гримани всматривался в нее с любопытством по той же причине. Описания Паулины разожгли в нем искренний интерес и даже некоторое восхищение, однако он и не надеялся познакомиться с ней лично. Паулина не ошибалась: Мар Альтамиру красавицей назвать было нельзя, однако она обладала чем-то никак не связанным с мирской красотой. В чертах ее лица он находил нечто внеземное, что при взгляде ей в глаза делило все на «до» и «после». Паулина, напротив, в жизни была точно такой, как на портрете – и даже, если приглядеться, еще краше. Предстояло лишь выяснить, действительно ли она была такой скромной и консервативной, как в письмах. Она всячески избегала что-либо о себе рассказывать, и всю горячность своих слов, выведенных неуклюжим почерком, она посвящала собаке, дочери доктора и погибшему супругу, который и по сей день занимал ее самые сокровенные мысли. А состязаться с мертвыми Виктору казалось делом совершенно бесполезным, потому как ничто так не превозносило достоинств и не преуменьшало недостатков, как смерть.

– Это наш сын, Педрито, – сказала Фрисия. – Ему двенадцать, но возраст свой он уже перерос, не правда ли? – Она властно на него посмотрела в ожидании ответа. Но Педрито, по-видимому, ничего говорить не собирался, а потому она настояла: – Ну же, сынок, поздоровайся с гостями.

– Добро пожаловать в асьенду, – с неохотой пробормотал он, будто вспоминая слова.

Все настолько устали с дороги, что сначала доктор Хустино, а затем и остальные изъявили желание отдохнуть.

Фрисия дважды хлопнула в ладоши, и из стоявших кучкой домработников вперед выступили мужчина и женщина.

– Теперь это ваши дворовые, доктор, – сообщила она. – Мамита займется домом, а ее муж, Ариэль, – садом и огородом и предоставит вам лошадей с экипажем для передвижения по асьенде. Жить они будут в деревянной хижине по другую сторону участка за вашим домом. А понадобится больше людей – только дайте знать.

Фрисия приказала перенести багаж доктора и Мар в их новый дом. Баси спешно подняла свой мешок с четырьмя вещами и поспешила за остальными.

Фрисия обратилась к Паулине с Росалией:

– А вы до свадьбы будете жить в особняке. Пойдемте со мной.

Взойдя по ступеням, девушки одарили своих женихов последним взглядом и переступили порог, с обеих сторон охраняемый каменными колоннами, на которых был высечен семейный герб Вийяр. Роскошь особняка обескуражила их с первого взгляда. Не успели они оставить вещи в отведенных для них комнатах, как Фрисия приказала подогреть им воду. Две горничные увели Росалию, еще две остались с Паулиной в уборной спальни. С ним осталась и Фрисия, следившая за тем, как они раздевали ее. Представ перед ними совершенно обнаженной, смущенная подобной дерзостью Паулина только и смогла, что сжать ноги и прикрыть руками грудь. Ее уложили в ванную, намылили ей тело и волосы и под конец обдали ее из ведра холодной водой, отчего у нее перехватило дыхание.

Несмотря на сказывавшуюся усталость, Фрисия наслаждалась.

Время, которое Паулина проведет в ее доме, играло ей на руку: она хотела прощупать грани ее терпения и гордости, но слишком скоро поняла, что первого у той было с избытком, а второе отсутствовало напрочь. Смиренная, послушная Паулина, казалась, все время только и делала, что стыдилась да краснела. Издеваться над человеком, в чьем сердце не было ни толики строптивости, кто не имел ни малейшего представления о собственной красоте и ее воздействии на других, было чрезвычайно скучно. Родись Фрисия с ее достоинствами, стала бы придворной дамой – не меньше.

«Ошибки Господа», – подумала она.

Паулина вышла из ванны, и горничная обернула ее полотенцем. Тогда Фрисия приказала оставить их наедине. Когда домработницы ушли, Паулину от страха замутило. Фрисия глядела на нее взглядом хищника. Паулине казалось, что она вот-вот набросится на нее. Но почему? То ли она презирала ее за ее простое происхождение, то ли было что-то еще, что ускользало от ее сознания.

– Как тебе твой жених?

Паулину бросило в дрожь.

– Хорошо, думается.

– Теперь, когда ты уже здесь, я тебе вот что скажу. Виктор Гримани холоден и бесчувственен. Водится он исключительно с одним человеком – Мансой Мандингой. Этот чернокожий беглый раб хорошо справляется со своими обязанностями в бараках и лечебнице, но я ему не доверяю. На то у меня свои причины. Когда в семьдесят девятом началась эта неразбериха, которую теперь называют Малой войной, он сбежал в укрепленные поселения, паленке. Целый год он верхом на лошади преследовал наших солдат с мачете в руках, выкрикивая «Свобода или смерть!» – Фрисия чуть было не разразилась смехом, который в итоге подавила. – Глупцы. Эти мысли им вбили в голову креолы, пообещавшие им свободу после ухода отсюда испанцев. Я все думаю, скольким нашим солдатам – выходцам из деревень и городов вроде Коломбреса, которым посреди зарослей и паленке вдруг пришлось столкнуться со свирепостью мандинга, карабали и конго, воодушевленных пламенными речами белых кубинцев, – Манса отрубил голову? Не мне тебе рассказывать. Здесь погиб твой муж.

– Но он умер от лихорадки, даже не успев вступить в бой, – пробормотала Паулина.

– Просто знай, что за человек этот Виктор Гримани. Он водится больше с неграми, чем со своими. У меня есть основания полагать, что Виктор и Манса готовят какой-то заговор. Предшествовавший Малой войне конфликт длился десять лет. Тогда сгорели дюжины асьенд, и рабы вершили правосудие. Можешь себе представить, на что способны четыреста вооруженных мачете человек? Здесь они рубят тростник и делают перед нами реверансы. Они еще не научились жить в свободе, поэтому вернулись в асьенды в обмен на оплату труда и клочок земли. Однако хватит и одного клича, чтобы все вновь заполыхало.

– Но ведь рабство отменили, – ответила Паулина. – Что им еще нужно?

– А вот об этом ты у Виктора и спросишь. Наверняка он знает ответ. – Фрисия замолчала и, опустив ей на плечо руку, обратилась к ней материнским тоном. – Если заметишь что-то неладное или подозрительное, сразу говори мне. Ты же не хочешь быть соучастником нового кровопролития, не так ли?

– Нет, сеньора. Но если вы знаете, какой Виктор, зачем тогда выдаете меня за него?

Фрисия со вздохом закатила глаза, набираясь терпения.

– Жениться хочет он сам. А наша обязанность – угождать сахаровару. Он – мастер своего дела, и если мы не удовлетворим его требования, он загубит нам весь урожай и уйдет в другую асьенду. Поэтому я прошу твоей помощи. Просто в целях предосторожности. Если выяснишь что-то неладное до свадьбы, можешь взять свои слова обратно, ты ничего не подписывала. Обещаю. Я не допущу, чтобы ты выходила за него замуж против собственной воли. У меня работает еще с десяток кавалеров, желающих на тебе жениться. Уж кто-нибудь тебе да приглянется. А коли ничего не выведаешь, тогда мы просто забудем об этом разговоре, и ты выйдешь за него замуж. Так будет лучше для всех. Виктор – человек широких горизонтов, и его либеральные взгляды идут вразрез с нашим укладом жизни. Он до сих пор с нами только потому, что любит свою работу, за которую мы хорошо ему платим. Порасспрашивай его, узнай его истинные мотивы и намерения. Ведь если что случится, а ты не сделала ничего, чтобы этого предотвратить, то ты же не вынесешь. Или я не права?

– Правы, сеньора. Но… разве вы действительно считаете, что…

– Несомненно. Скажу больше: я в этом уверена. В будущем, когда наш договор принесет свои плоды, мы обсудим откупную сумму за освобождение твоего брата от службы.

– Откуда вы знаете?

Фрисия махнула рукой, словно бы речь шла о каком-то пустяке.

– Ах, это отец Гало мне рассказал. Мне известно, что твои дядя с тетей копят уже много лет – и до сих пор не могут собрать столько, сколько нужно. Тебе не придется ни у кого просить – я вышлю отцу Гало денежный перевод с необходимой суммой, чтобы он передал ее твоей семье. Две тысячи песет за службу за морем. Что скажешь?

– Но, сеньора… Это такие деньги…

Фрисия отвернулась: теперь она не сомневалась, что эта деревенская девушка сделает все, чтобы помочь родным. Дойдя до двери, она обернулась.

– Что такое две тысячи песет в обмен за предотвращение революции?

Глава 16

Колокол пробил девять раз еще до восхода солнца, а Мар уже не спала. Накануне вечером, уложив отца, она с Баси осмотрела новое каменное жилище. Дом построили совсем недавно. Стены украшали изысканные расписные обои, комнаты были обставлены изящной мебелью. Стоявшие в гостиной книжные шкафы тут же привлекли ее внимание, а съестные припасы на кухне располагали всем необходимым. Три спальни с роскошными деревянными кроватями с балдахином, одна уборная с большой ванной, краны с проточной водой и современные газовые лампы на потолках. Снаружи – просторное крыльцо с несколькими плетеными креслами, откуда можно было любоваться закатом. Напротив – разбитый перед домом очаровательный сад. Донье Ане бы здесь понравилось, подумала Мар. Но в подобные мысли погружаться она себе не позволяла; в противном случае ею бы овладела грусть, и она в конце концов впала бы в такую же глубокую тоску, как и отец.

За домом находился участок, в конце которого стояла деревянная хижина с крышей из пальмовых листьев, где жили домработники, чьих имен Мар не запомнила.

Залитая утренним светом спальня показалась ей особенно уютной; в ней даже был мраморный камин, который, по-видимому, никогда не ведал огня.

Давно уже на ногах, она ощущала жуткое нежелание строить новую жизнь, как вдруг из дома до нее донеслись возбужденные голоса. Вскочив с кровати, она набросила зеленый халат из тонкого хлопка и вышла из комнаты.

Ссорились на кухне. Зайдя туда, Мар увидела Баси, ругавшуюся с назначенной им Фрисией дворовой. Баси изо всех сил старалась выхватить у нее из рук медную кастрюлю.

– Что тут происходит?

Те вмиг замолчали, и Баси отпустила кастрюлю.

– Вот эта, сеньорита Мар, все хочет делать сама.

– И в чем дело?

Баси приблизилась к Мар с намерением что-то ей прошептать.

– Но домработница ведь я.

Поставив кастрюлю на столешницу, негритянка сделала шаг к ней навстречу и расплылась в сверкающей белозубой улыбке, выделявшейся на фоне ее темной кожи.

– Доброе утро, нинья^[12] Ма, – медовым голосом поприветствовала она ее.

– Доброе утро… Простите, вы представились нам вчера, но я не запомнила вашего имени.

– Как тут запомнить, – выпалила Баси, – когда имя у ней с километр.

– Меня зову Франциска Пурисима Консепсьон Эчеверрия, нинья Ма. Но можете звать меня Мамита. Служу вам, Господу и доктору.

– Сеньорита, скажите ей, что о вас и о докторе здесь забочусь я.

– Это приказ Фрисии, Баси. Она не уйдет.

– А мне тогда что делать? – возмутилась Баси. – Фрисия вышвырнет меня из асьенды. Бросит меня в эту, как ее, ма… ма…

– Манигву. Это то, что рахте вокруг асьенды, – пояснила Мамита.

Баси так и не поняла, что значило это слово, но настаивать не стала. Мар потерла лоб.

– Придется вам работать вместе, так что, Баси, смирись. Твой заработок не зависит от Фрисии, поэтому сказать она тебе ничего не может. Ты работаешь на нас, и никто никуда тебя не вышвырнет, не надумывай.

– А как по Фрисии, так меня бы там львы растерзали.

– Перестань говорить глупости, Баси. На Кубе львы не водятся.

– Вы уверены, сеньорита?

– Точно тебе говорю.

– Там, за асьендой, львы, може, и водятся, нинья Ма. Мы их, кажись, привезли с собой из Африки на колаблях.

– Видите, сеньорита?

– Ох, Баси, у меня уже голова разболелась. Кажется, я переспала.

– Я сделаю ва кофею крепкого. Ва и вашему папе.

– Спасибо, Мамита.

– А мне что делать?

– А вы сделате банановы сок, – ответила Мамита, подавляя смешок, и, не успела Баси и слова сказать, отвернулась.

Фыркнув, Мар направилась в спальню отца. Постучала – в ответ тишина, потому она сама отворила дверь и вошла в комнату. Подойдя к кровати, она увидела отца. Он спал. Воспользовавшись удобным случаем, она обыскала его одежду и нашла героиновый сироп. Взяв бутылочку в руки, она с секунду на него посмотрела – и унесла к себе в спальню.

Перед завтраком Мар привела себя в порядок, надела белую кружевную блузу из мягкого крепа и ванильного цвета юбку. Пока она застегивала пояс, к ней в спальню ворвалась Баси.

– Сеньорита, доктор проснулся. И хочет вас видеть.

– Передай ему, что сейчас приду.

– Он как будто рассержен до ужаса.

Застегивая на ходу последнюю пуговицу на блузе, Мар вышла из комнаты и направилась к отцу. Он метался по всей спальне, что-то разыскивая.

– Где он? – сходу бросил он ей.

– Кто? – попыталась притвориться Мар.

– Не кто, а что. Он лежал в кармане жакета – и вдруг исчез.

– Значит, вы его потеряли.

Доктор Хустино изменился в лице.

– Как бы не так! – Пытаясь успокоиться, он несколько раз вздохнул. Все тело его дрожало. – Мар, отдай мне его.

– Разве вы не видите, что он с вами делает?

Доктор Хустино встал напротив нее.

– Мар, у меня в чемоданчике опиума с морфином столько, что хватит погрузить в сон целую деревню. Мне… мне просто нужно время.

– Он делает с вами то же, что и с теми детьми. Они готовы были специально заболеть или поднять на своих матерей руку, лишь бы им дали еще. Разве вы позабыли? Мы сами тому были свидетелями. Я думала… Думала, что вы от него избавились.

– Это последняя бутылочка. Закончу ее – и все, обещаю. А пока он мне очень нужен.

– Отец, пожалуйста…

– Дай, я сказал!

Враждебность его голоса перепугала ее. Она никогда не видела его таким. Сжав губы, она пошла за сиропом и вручила его отцу. Тот открыл его и немедленно отпил. Затем снова лег в кровать.

– Вам бы поесть, – сказала ему Мар, когда он закрыл глаза. – Нельзя на голодный желудок в таком состоянии…

– Пожалуйста, уходи…

Растерявшись, Мар на мгновение остановилась, ища более убедительные доводы, но делать было нечего. Захлопнув за собой дверь, она закрыла руками лицо и заплакала.

Баси с Мамитой тут же бросились к ней. Будучи более легкой и проворной, Баси подбежала первой.

– Не плачьте, он скоро поправится, вот увидите.

– Не знаю, Баси, не знаю. Он как рассудок потерял.

– Для него это очень сильный удар, и ему нужно время.

– Скорблю вмехте с вами по вашей матухке, – низким голосом произнесла Мамита. – Хозяйкина служанка мне се рассказаа. Чера вечером я молила за нее Боженьке.

– Спасибо, Мамита.

Вдруг в дверь постучали. Баси с Мамитой бросились было открывать, но натолкнулись одна на другую, и дверь в итоге отворила Мар. Баси с Мамитой остались в кухне, подозрительно переглядываясь: кого могло принести в такую рань?

Отворив дверь, Мар вздрогнула: на пороге стоял высокий негр с серебряным кольцом в левом ухе.

– Это я, нинья Мар, Ариэль… – поспешил представиться он, заметив ее замешательство.

Потерев лоб, Мар выдохнула весь собравшийся в груди воздух. Она не узнала мужа Мамиты.

– Доброе утро, Ариэль. Что-то случилось?

– Я пришел передать, что Диего, насмотрщик, хоче с вами поговорить.

При одном лишь упоминании этого имени Мар вся насторожилась.

– Где же он?

– Здесь, сеньорита, – сказал Диего, подходя к двери.

Это был он, собственною персоной: Диего Камблор, пропавший муж Баси. Слухи о том, что его супруга прибыла в асьенду, разнеслись весьма скоро.

– Спасибо, Ариэль. Можете вернуться к своим обязанностям.

Оставшись с Мар наедине, Диего снял шляпу.

– Доброе утро и добро пожаловать в асьенду, – начал он. – Надеюсь, вам с отцом она пришлась по душе. Примите мои глубочайшие соболезнования по поводу смерти вашей матери. Я… я увидел свет – и подумал, что вы уже встали. Я всего лишь… хотел узнать…

Он замолчал, и Мар переспросила:

– Что вы хотели узнать?

– Правда ли, что Басилия приехала с вами? Я Диего Камблор, ее муж.

В свете висевшего на крыльце фонаря Мар внимательно его осмотрела. Диего покинул Коломбрес столько лет назад, что она почти позабыла его лицо. Она помнила лишь его рыжие волосы и красные щеки. Теперь розовый оттенок его кожи перекрывал загар, на фоне которого особенно ярко выделялась красная медь бороды.

Прячась за дверью, обе домработницы прислушивались к разговору. Баси не сразу узнала голос супруга. Она помнила его мягким и нежным; сейчас он звучал грубо и хрипло. Набравшись храбрости, она выглянула из кухни. При виде его она едва не потеряла сознание, но, по счастию – и Божьей милости – выстояла, несмотря на стучавшее с силой молота сердце, угрожавшее проломить ей грудь. На корабле она сутками напролет с ужасом представляла себе их встречу, страдая в одиночестве и ища у себя в голове подходящие слова, которые могла бы сказать, когда представится случай. И случай теперь стоял перед ней во всей красе.

Сопровождаемая негодующим взглядом Мамиты Баси глубоко вздохнула и нетвердым шагом, вся подобравшись, подошла к двери. Не в силах предстать перед ним лицом к лицу, она остановилась позади Мар.

– Это правда, Диего. Я здесь.

От его хватки, казалось, шляпа вот-вот сломается. Баси поглядела на него с искренним любопытством. Он уже не был тем статным юношей, которого она встретила много лет назад: перед ней стоял сеньор с круглым животом, сгоревшим на солнце лицом и весь покрытый потом.

При виде ее Диего так и врос в землю. Когда первое впечатление прошло, он шагнул в дом. Мар больше ничего не оставалось, кроме как отойти в сторону. Целую минуту он разглядывал Баси с головы до ног, будто пытаясь сопоставить сохранившийся в воспоминаниях образ с настоящим – и не мог.

– Ты изменилась… Поправилась.

Баси молчала, не в силах произнести ни слова и не осмеливаясь от страха разрыдаться и посмотреть ему в глаза. Вместе с тем ей хотелось его ударить, выплеснуть на нем ногами и руками всю причиненную ей боль.

– Зачем ты приехала? – спросил Диего.

Она глубоко вздохнула.

– За тем же, что и ты. Работать.

– Фрисия говорит, что ты горничная у доктора. Это так?

– Так.

Диего изменился в лице, но больше не произнес ни слова. Смахнув навернувшиеся на глаза слезы, Мар вмешалась в их диалог.

– Вам предстоит многое обсудить, но сейчас не время.

– Нет, сеньорита Мар, – возразила Баси. – Нам с этим человеком обсуждать нечего. Он давно сказал мне все, что хотел, и теперь его для меня не существует. Я два года относила по нему траур. И то слишком много чести. Как по мне, пусть он живет своей жизнью, а я – своей.

– Но…

– Этим все сказано, Диего, – кончила Мар. – А теперь у нас много дел. С вашего позволения…

Мар указала ему на выход. Он медленно попятился, словно у него еще остались вопросы. Но Мар выпроводила его на крыльцо и затворила за ним дверь. Тогда ноги у Баси подкосились. Мар подхватила ее под одну руку, Мамита – под другую.

– Ай, нинья Ма. Служанка-то ваша обалдела.

Они перенесли ее на стоявшее в гостиной мягкое кресло. Баси рухнула в него, тяжело дыша, так что Мар показалась, что она вот-вот потеряет сознание.

– Успокойся ты, ей-богу.

– Воды, сеньорита.

Одного взгляда Мар было достаточно, чтобы Мамита бросилась в кухню. Вскоре она вернулась со стаканом воды, который Баси залпом опустошила. Мамита глядела на нее нахмурившись.

– Что у ва с насмотрщиком?

– Муж он мне.

Мамита вытаращила на нее глаза.

– Ай, нет, вашим муже он быть не може. Он живе с круглозадой мулаткой с завода Санта-Фе, которая дорово его ублажает.

У Баси перехватило дух, перед глазами все так и поплыло. Мар принялась обмахивать ее полотенцем, свисавшим у Мамиты с плеча.

– Он мой муж перед законом Божьим и людским, и так будет всегда, пока смерть не разлучит нас, – задыхаясь и сопя, ответила Баси. – А я еще жива. Этот каналья бросил меня и уехал на Кубу.

Подбоченившись, Мамита перевела взгляд на Мар.

– Такая катавасия начнется, нинья Ма. Потому как этому насмотрщику, которы у хозяйки правая рука, девки нравятся больше, чем собаке свиная кость. Я сама видаа.

– Видели? Что видели? – спросила Баси.

Мамита на мгновение задумалась и в конце концов сказала:

– Ничего я не видаа. Хозяйка говори: Мамита, ты видь, слышь да молчи. Потому что если ты видишь и слышишь, а молча не молчишь, я быстро тебя из дворни прогоню. А мне нравится быть дворней.

– Так что ты видела? – настояла Мар.

Мамита с силой сжала губы, задержав дыхание. Но Мар не сдавалась.

– Ну же, Мамита, скажи нам, что ты видела. Мы не расскажем Фрисии. Оставим это между нами.

Резко выдохнув, Мамита отдышалась с мгновение и затем заговорила:

– Я видаа, как этот насмотрщик на лесоповале развлекается с мулатками. Но ка появилась эта смуглянка, так он сразу прити, тише воды ниже травы стал.

Закрыв лицо руками, Баси заплакала.

– Что еще за лесоповал? – уточнила Мар.

– Там, где деревья рубя, нинья Ма, за батеем. Но вы не волнуйтесь, на лесоповал ходят се-присе, и одни, и другие. Разве что китайцы не ходят. Ва надо вот что дела, – указала она на Баси пальцем. – Ва надо найти себе загорелого ухажера, чтоб ходи с ним на лесоповал и чтоб ваш муж заревнова. – Скрестив руки, она шумно вздохнула. – Ну и дела. Даже насмотрщики женятся на служанка.

Баси пришла в такое отчаяние, что при виде ее Мамита вынула из кармана белой юбки сигару и сунула ей в рот.

– Нате вон, покурите, хоть остынете. – Она достала откуда-то и кремень и, чиркнув, начала раздувать огонь. Когда трут загорелся, Мамита поднесла его к сигаре, которую Баси все еще держала во рту. – Ну же, затянитесь, гля ка хороша!

Послушавшись, Баси сделала затяжку – и закашлялась. Выхватив у нее изо рта сигару, Мар вернула ее Мамите; та тут же поднесла ее к губам.

– Не курите здесь, Мамита.

Служанка взяла сигару в руки.

– Мамита не кури, если нинья Ма не желае.

Не найдя, где погасить сигару, она потушила ее языком.

Глава 17

На завтрак подали кофе, свежеиспеченный хлеб с мелассой и стакан сладкого, необыкновенно освежающего сока, приготовленного из фрукта, которого Мар прежде не пробовала. Затем она попросила Баси подать завтрак отцу и, выйдя из дома, направилась в медицинскую часть.

На ступенях крыльца она увидела сидевшую к ней спиной девочку. Ее волосы были заплетены в напоминавшие маленькие ручейки косички, которые едва доходили до ушей, а платьем ей служил выцветший заношенный кусок ткани. Руки ее покрывали синяки размером с реал.

Когда дверь распахнулась, девочка обернулась и, увидев Мар, встретила ее ослепительный улыбкой, обнажавшей забавную щербинку между зубами, и поднялась.

– Доброе утро, нинья Ма, – сказала она ей.

– Кто ты такая?

– Мария Соледад Дос Эрманос Вийяр, – отчетливо произнесла она.

– Да уж, длинное у тебя имя. Что у тебя с руками? С дерева упала?

Девочка в ответ кивнула, и Мар поняла: спроси она, упала ли та с воздушного шара, ответ был бы тем же.

– Сколько тебе лет?

– Лет десять точно.

Мар перевела взгляд на небо. День обещал быть обжигающе жарким. Стоило достать из чемодана шляпу, но возвращаться ее искать она не хотела.

– Не засиживайся здесь, а то солнечный удар получишь.

Девочка в ответ промолчала. Оставив ее, Мар направилась в разбитый перед домом сад, где Ариэль срезал с куста непослушные ветви.

– Доброе утро, нинья Ма, – обратился он к ней и, сняв шляпу, взял ее в руки. – Вам подать кабриолетку? Я отвезу вас, куда прикажете.

– Не беспокойтесь, Ариэль, я хочу пройтись по асьенде пешком.

– Пешком? – переспросил тот, удивившись, но возразить ей не осмелился. Взглянув на усыпанные цветами кустарники, он спросил: – Ва больше нравятся белые или разноцветные?

– А какие нравятся больше вам?

– Мне больше нравятся разноцветные, нинья Ма.

– Мне тоже.

Ариэль широко улыбнулся, и на его темном лице улыбка показалась особенно белой.

– Я соберу вам красивых букетов домо.

Попрощавшись с Ариэлем, Мар покинула сад и направилась к особняку. Она помнила, что позади него, за пальмами, скрывалась медицинская часть. Мар шла по открытому солнцу, минуя повозки, мулов, всадников и рабочих, несших на плечах охапки дров или убиравших с дороги помет.

Скоро она добралась до росшего перед особняком пышного палисадника. Дом владельцев асьенды походил скорее на дворец; величественные розовые колонны объединяли выложенные из камня арки, а вокруг раскинулся великолепный сад, полный апельсинов и лимонов, камелий и магнолий. Один чернокожий садовник подрезал кусты, другой убирал падавшие на землю ветви. Вдруг откуда-то из сада появился Диего Камблор. Он спешно направлялся к привязанной к дереву лошади. Мар узнала его по рыжей бороде – в остальном он ничем не отличался от других всадников. Заметив ее, Диего хотел было к ней подойти, но передумал и ускакал прочь.

– Каналья.

Краем глаза Мар заметила девочку: та шла за ней по пятам. Остановившись, Мар жестами подозвала ее к себе. Девочка подбежала.

– Почему ты ходишь за мной?

– Чтоб вы не потелялись, нинья Ма.

От подобного не соответствующего возрасту и неуместного обращения Мар начала уставать. Присев, она поравнялась с Марией Соледад и спросила:

– Разве я похожа на нинью^[13]?

Девочка кивнула, но, с секунду поразмыслив, покачала головой.

– Нинья – это ты, а я уже взрослая.

– Но вы же не замужем.

– Это не важно. – Мар ощущала, как ее тело покрывалось испариной, и, взяв Марию Соледад за руку, перевела ее под тень ближайшей пальмы. – Можешь отвести меня в медицинскую часть?

Та кивнула и быстро прошла мимо сада, оставив его позади. Поравнявшись с церковью, они направились вперед, по ведшей между деревьев дорожке, как вдруг из-за пальм показалось вытянутое одноэтажное здание блеклого, словно белая земля, цвета, с крыльцом, колоннами и арками под стать особняку. Мария Соледад указала на него пальцем.

– Спасибо, Соледад, ты большая молодец.

– Мария Соледад…

– У тебя очень красивые имена, – не дала ей закончить Мар и наклонилась. – Можно называть тебя просто Соледад?

Девочка покачала головой.

– А Мария? Так лучше?

Снова тот же ответ.

Пожав плечами, Мар поднялась. Меж усыпанных экзотическими цветами кустарников появилась Фрисия. От солнца она прикрывалась зонтом. Ее сопровождали Паулина с Росалией, а в нескольких шагах позади них шел высокий дворовый. К поясу у него был привязан устрашающий мачете.

– Ты, как я погляжу, уже познакомилась со своей девчонкой, Солитой, – сказала Фрисия, подойдя к ней.

Мар краем глаза поглядела на девочку.

– Значит, Солита…

Та потупилась.

– Раньше за одинокими сеньоритами тенью ходили мальчишки, – сказала Фрисия. – Ну, а у тебя есть она. Не придавай значения их именам. Во время рабства как их только не звали, а фамилией им служила их народность. Был у нас один замечательный дворовый, звали его Хосе Конго. Умер давно от здешней лихорадки. Раньше длинные имена были только у белых, но с отменой рабства все изменилось, и сейчас им разрешается брать себе в качестве фамилии название завода, где они родились, и фамилию хозяина асьенды. Вот почему им нравится, когда мы обращаемся к ним по полному имени. Хотя, как по мне, это только мешает. – Замолчав, она бросила взгляд назад. – Это Орихенес, мой личный лакей. Мандинга, о чем свидетельствует его рост. Конго приземистые и коренастые, как она.

Почувствовав на себе взгляды, Солита в ответ скрестила руки и нахмурилась. Орихенес стоял позади них, их головы едва доходили ему до плеч. Он напоминал крепкое дерево посреди зарослей камыша. В ушах у него сверкали золотые серьги, пальцы украшали толстые кольца, голову прикрывала соломенная шляпа. Было в его взгляде нечто зловещее, что предостерегало, стращало. Внимательно приглядевшись, Мар заметила у него на мочках свежие нарывы.

– У тебя нет одежды полегче? – спросила ее Фрисия. – И почему ты без шляпы?

– Я еще не разбирала чемодан, но хотела взглянуть на медицинскую часть.

– Мы тебя проводим, правда, девочки? И вы сами убедитесь, что наша медицинская часть – настоящий островок спокойствия. К слову, надеюсь, твой отец скоро оправится от случившегося с ним несчастья. Подобные нашему медицинские заведения без врача не стоят ничего.

Паулина взяла Мар под руку и укрыла ее зонтиком, который ей одолжила Фрисия. По ее глазам Мар поняла: Паулина хотела с ней о чем-то поговорить.

Вскоре они очутились перед медицинской частью, крыльцо которой украшали образующие арку колонны, и взошли по широкой лестнице внутрь. Какая-то сеньора мыла полы. Расплескавшаяся вода забрызгала шедшей впереди всех Фрисии ботинки. Та слегка отскочила, но было слишком поздно.

При виде случившегося сеньора подхватила ведро и поспешно удалилась.

– Клятая негритянка… – выругалась Фрисия.

Росалия захихикала, прикрывая смешок рукой.

Со стоявших у стен деревянных и кованых скамей для отдыха открывался красивый вид. Перед медицинской частью росла небольшая пальмовая роща; за ней скрывались курившиеся трубы завода, из которых вырывались бело-серые облака, расползавшиеся по синему небу густыми разводами.

Орихенес остался на входе, словно караульный, охранявший из башни замок. Солита же последовала за ними в просторную залу.

– А ты подожди снаружи, – осадила ее Фрисия.

Солита посмотрела на Мар, но та ничем ей помочь не могла. Проводив ее взглядом, Мар заметила, как в присутствии Орихенеса она от страха вся так и сжалась.

Заглянув в одну из зал, Фрисия позвала медбрата. К ним вышел высокий худощавый человек лет пятидесяти. Он носил круглые очки и выглядел опрятно и чисто в белом халате.

– Это Рафаэль, – представила его Фрисия. – Во время Малой войны он служил солдатом и работал вместе с врачами в полевом лазарете. Пока твой отец приходит в себя, за больными присматривает он.

По правую и левую стороны просторного вестибюля находились двустворчатые двери, отделявшие мужские залы от женских. Сначала Фрисия показала им помещение для женщин, где кроме двух наводивших порядок горничных и пустых коек не было ничего. В мужском отделении было занято два места.

– Что с ними? – поинтересовалась Мар.

– Один упал с лошади, у другого перемежающаяся лихорадка, – пояснил Рафаэль. – Но оба в удовлетворительном состоянии.

– Женское отделение пустует.

– В асьенде, как вы знаете, женщин мало, а те, что есть, как мужчины, не болеют, не падают с лошадей – потому что не ездят верхом, не режутся и не страдают от укусов клещей-краснотелок. Они обращаются в основном с беременностью, родами и здешними сезонными лихорадками.

Сквозь большие окна, служившие для проветривания и притока свежего воздуха, в оба помещения проникал дневной свет. Аптека была оснащена так хорошо, что Мар с удовольствием прочитала написанные на каждой полке рецепты. Операционная зала была оборудована испарителем «Листер», предназначенным для стерилизации помещений при помощи растворов карболовой кислоты. Мар видела их лишь в отцовских журналах. Эти небольшие аппараты произвели в хирургии настоящую революцию, значительно снизив смертность от операций.

– Вы их уже испробовали?

– Лишь однажды, когда зашивал рану сбитому экипажем ребенку. Не очень приятное дело, скажу я вам. Карболовая кислота пахнет отвратительно: запах у нее приторно-смоляной. И она очень огнеопасна. Так что с этим аппаратом нужно быть предельно осторожным.

Рафаэль вернулся к своим обязанностям, и все вчетвером, оставив его, вышли на крыльцо, где их с по-прежнему скрещенными руками дожидался Орихенес.

Мар отыскала глазами Солиту: та сидела на земле, в тени дерева.

– Завтра после обеда мы собираемся на кофе с печеньем возле пруда, – сказала ей Фрисия. – Приходи и ты, хоть развеешься.

– Я учту.

– Я буду тебя очень ждать, – сказала ей Паулина.

Взглянув на нее, Мар поняла по глазам: Паулина в ней нуждалась.

– Хорошо.

– Вот и славно, – воодушевленно ответила Фрисия.

Мар удалилась, и Солита засеменила следом за ней; провожая их взглядом, Фрисия скорчила гримасу и осуждающе покачала головой.

– Без слез не взглянешь, – обратилась она к девушкам.

Паулина хотела было вступиться за подругу, но в присутствии Фрисии ее одолевал страх, и так она ничего и не сказала.

Солнце припекало; Солита шла немного позади Мар, будто не решаясь, а может, не позволяя себе идти рядом.

– Иди лучше возле меня, – сказала ей Мар. – Если хочешь, держись за юбку.

– Ремедиос говори: «Ты, Солита, всегда сзади, вдруг у ней что упаде».

– Кто такая Ремедиос?

– Это лучшая кухарка батея, нинья Ма. Я помогала ей готовить в особняке, но Педрито…

Солита вмиг замолчала, поднесла палец к губам и не произнесла больше ни звука.

– Что Педрито?

– Ничео, нинья Ма.

– Ладно, но ты же видишь, что у меня падать нечему, поэтому иди рядом со мной, хорошо?

Запрокинув голову, Солита взглянула на нее и широко улыбнулась: раз нинья Мар позволяла идти рядом с собой, значит, все увидят, как она ценила ее компанию.

– А куда мы сеча идем?

– В лечебницу в бараках.

Улыбка с лица Солиты тут же пропала.

– Белые туда не ходя.

– Я знаю, Солита, но мне нужно.

– Нет, нинья Ма, Мансе Мандинге не понлавится.

– Ты отведешь меня или нет?

– У Мансы кровь тяжеая, нинья Ма. И я его бою.

– Ты ведь со мной, ничего с тобой не случится. Я о тебе позабочусь.

Солита с минуту помолчала.

– Нинья Ма, теперь, когда я ваша девчонка, вы купите мне хоошее патье?

– Где здесь можно купить вещи?

– В лавке.

– Хорошо, значит, пойдем в лавку за новым платьем.

Не чуя под собой от радости ног, Солита выпустила юбку Мар, обогнала ее и, подпрыгивая, повела ее по батею, по затененным, не запыленным дорожкам. Чем ближе они подходили к котельной, тем отчетливее слышался рев машин. Мар вгляделась в высокие трубы, извергавшие в синее небо густой серый дым. Огромные прочные строения хорошо проветривались: через отверстия между стенами и крышей наружу вырывались паровые облака, и витавшие в воздухе пепел, сажа и гарь смешивались с приятным ароматом мелассы. У входа в котельную стояла элегантная кабриолетка; ее кучер укрылся в тени, прислонившись к стене. Мар поздоровалась с ним, и он, тотчас вынув изо рта кусок тростника, выпрямился и приподнял шляпу.

– Доброе утро, сеньорита.

Не довольствуясь одним лишь фасадом котельной, ведомая любопытством Мар заглянула в ближайший проем: изнутри здание казалось еще просторнее. Ее внимание привлек приятный аромат мелассы, оглушительный рев машин резал слух. Замысловатая система смазанных маслом маховиков, поршней, шатунов и жаровых труб являла собой наглядный пример технического прогресса. Мар не без оснований подумала, что в развитие промышленности вкладывались колоссальные средства. Всё здесь было мощь, всё – машины, всё – движение.

Несколько обнаженных по пояс негров с блестевшими от пота телами подбрасывали в котлы дрова и тростниковые отходы. Белые операторы расхаживали вдоль оборудования взад и вперед, смазывая его, следя за работами и криком подстегивая кочегаров как можно скорее подбавить горючего, чтобы увеличить давление, или, напротив, вовремя остановиться.

Мар могла бы провести целое утро, наблюдая за работой котлов: ее занимало все, на чем бы ни задерживался взгляд. У дальней стены, поверх голов рабочих, конвейерная лента поставляла в жернова тростник. Затем из огромных резервуаров вырывался пар. Разыскивая Виктора Гримани, она окинула взглядом присутствующих. Найти его оказалось непросто: он стоял в другом конце котельной, где громоздились лишь бочки с сахаром. Он оживленно что-то обсуждал с оператором, державшим огромную шумовку, но из-за царившего здесь гула она не различала даже их голосов. Рядом с Виктором стояли дон Педро и управляющий асьендой. Словно почувствовав ее присутствие, Виктор обернулся и увидел на входе оглядывавшуюся по сторонам Мар.

Глава 18

Виктор Гримани вышел Мар навстречу. Сладким теперь пахло так сильно, что становилось даже неприятно.

– Не ходите без парасоля, – сказал он, приближаясь к ней. – Особенно если не привыкли к такому солнцу.

– Доброе утро, сеньор Гримани. Возможно, вы удивитесь, но парасоля у меня нет. В Коломбресе куда нужнее обычный зонт.

– Тогда вы могли бы воспользоваться экипажем.

– Мне не терпелось поскорее увидеть асьенду; к тому же после стольких дней на корабле прогулка будет мне как нельзя кстати.

К ним вместе с управляющим подошел дон Педро. Мар внимательно осмотрела Фрисиного супруга. На нем был легкий костюм из светлого льна с жилетом в тон. Одной рукой он держал шляпу из пальмовых листьев, украшенную широкой грогроновой лентой, другой – трость, рукоять которой была вырезана из слоновой кости. Из кармана жилета свисала золотая цепочка от часов.

– Вы заблудились? – спросил он.

Мар не успела ответить.

– Не стоит разгуливать по батею, словно по испанской площади, сеньорита, – посоветовал ей управляющий Паскаль. – На вас может наехать всадник или запряженная волами повозка.

Если всадник и мог ее сбить, подумала Мар, то медленно плетущиеся волы угрозы собой точно не представляли. Даже если она упадет им под ноги, ей хватит времени увернуться.

– Не стоит беспокойства, – любезно ответила она. – К тому же Солита – замечательный проводник.

Та с гордостью улыбнулась.

– Вы уже видели птиц? – обратился к ней дон Педро.

Мар взглянула на Виктора: он жестами призывал ему подыграть.

– Пока нет.

– Сегодня они держатся далеко, поэтому можно и погулять.

– Пойдемте, дон Педро, – поспешил вмешаться Паскаль. – Дома вас ждет Фрисия на маковый чай.

Повернувшись к Мар, дон Педро обратился к ней вполголоса:

– Терпеть не могу этот чай. Он горький и чересчур пряный, и пить его можно, лишь изрядно подсластив. К счастью, сахара у нас хватает, не так ли? – Улыбнувшись, он проговорил еще тише: – Хотя иногда, когда Фрисия не видит, я выливаю это пойло на землю в саду. Пусть это останется между нами.

Дон Педро в знак уговора подмигнул Мар. Надев на него, словно на ребенка, шляпу, Паскаль повел его к кабриолетке. Кучер поспешил подставить ему скамью, по которой тот легко влез в экипаж. Паскаль устроился рядом, а кучер оседлал лошадь.

– Как долго он болен? – спросила у Виктора Мар, глядя им вслед.

– С предыдущего сбора урожая. Ни с того ни с сего начал говорить какую-то нелепицу, и с тех пор он как сам не свой. Хотя порой, к всеобщему удивлению, на него находит озарение, как, например, сегодня. Честно говоря, будь я женат на Фрисии, мне бы тоже повсюду мерещились зловещие птицы.

Мар не ожидала подобного прямодушия и решила продолжить разговор в том же духе:

– Фрисия, как я понимаю, не без греха. Но если вам она так не нравится, то почему же вы здесь работаете?

– Потому что здесь высококлассный завод, оснащенный всем необходимым для производства лучшего на острове сахара. А пользоваться передовыми технологиями в стремлении к совершенству – и есть моя обязанность.

– И у вас получается?

– А вы как считаете? Уже попробовали наш сахар?

– Один кусочек, в кофе. Он придал ему приятный вкус. Кофе здесь слишком уж горький.

– Как! И вы им даже не полюбовались, прежде чем бросить его на мутное черное дно чашки?

Мар посмотрела на хмурое лицо Виктора, в глазах которого сверкнул шутливый упрек. Вдруг у нее в груди зародился жар, который, поднявшись, разлился у нее по щекам. Она покраснела! Возможно ли? С ней никогда прежде не случалось ничего подобного, и она, как могла, подавила смущение, посчитав его нелепым и неуместным.

– Мне очень жаль, – призналась она. – Я бросила его в темную пучину без малейшего сострадания.

Виктор слегка улыбнулся и, схватившись за сердце, прикрыл глаза. Затем с серьезным видом произнес:

– В следующий раз обязательно им полюбуйтесь. Кристалл зарождается в поле. В мельницу попадает тростник, пропитанный потом. А нередко – и кровью. Каждый кусочек сахара – это плод тяжкого труда, сеньорита Мар. Не будьте к нему равнодушны.

Не в силах оторвать от него взгляд, Мар кивнула, и лицо Виктора вновь смягчилось. Взяв ее под руку, он отвел ее туда, где было не так шумно. Державшая за юбку Мар Солита последовала за ними. Пока они беседовали, девочка мечтала об обещанном платье.

Вдруг взгляд Виктора помрачнел.

– Глубоко сочувствую вашей потере, – произнес он. – Боюсь представить, через что вы сейчас проходите.

– Отец до сих пор не смирился, что больше никогда ее не увидит.

С этими словами Мар сама пришла в волнение. Ее губы едва заметно дрожали, и единственным ее желанием было занять себя на весь день и вернуться домой к вечеру уставшей, стараясь не впасть в отчаяние, в котором утопал ее отец.

– Простите, что напомнил вам об этом, – добавил Виктор, – я лишь хотел выразить свои соболезнования. Уверен, что она была удивительной женщиной.

Мар взглянула на него, и синева ее глаз наполнилась грустью.

– Была.

– Я не понаслышке знаю, какие несчастия случаются в подобных плаваниях.

– Вы много странствовали?

– Вы правда ждете от меня ответа на этот вопрос?

При виде растерянной Мар Виктор улыбнулся и поспешил объясниться:

– Знаю, что моя нареченная многое вам обо мне рассказывала. Она сама призналась, что читала при вас все мои письма. Она очень наивна, а подобное простосердечие в наше время – настоящая редкость.

– Вас это смущает?

– Нисколько. Было бы нелепо с моей стороны беспокоиться о подобных мелочах, особенно когда в каждом своем письме она рассказывала о вас.

Вскинув бровями, Мар испуганно выдохнула. Виктор Гримани определенно не привык деликатничать.

– Вам известно, что я?.. Она говорила вам про?..

– Про ваш отказ? – Виктор широко улыбнулся. – Разумеется.

– Простите меня. Не принимайте на свой счет. Я даже портрета вашего не видела.

– Это что-то бы поменяло?

– Боюсь, что нет.

– Спасибо за честность.

Из котельной вышел рабочий и попросил мастера вернуться.

Искрившиеся на солнце янтарные глаза Виктора задержались на Мар. Слегка подавшись к ней, он негромко произнес:

– Больше я об этом никогда не заикнусь, но сказать должен: мы могли бы стать замечательной парой. Порой достаточно одного взгляда, хотя сдается мне, что я знаю вас довольно хорошо. Я могу прочесть ваши мысли, и вы бы удивились, насколько я близок к истине. В своих письмах ваша юная ученица подробно описала вашу страстно увлеченную личность, вашу одержимость тем, что вам дорого. И меня эти качества восхищают.

В дерзости, силе и прямоте этих слов Мар узнала того самого Виктора Гримани из переписки, который не страдал излишней скромностью и не стеснялся в выражениях. Пока он ждал ответа, сердце Мар бешено колотилось; солнце теперь утомительно припекало голову. Солита сидела возле нее на корточках и, безучастная к разговору, наблюдала за тянувшейся по земле нитью муравьев.

– Страсть – причина всех в мире безумств, – отважилась она сказать ему в ответ.

– Но жизнь без страсти граничит с глупостью.

Они молча переглянулись. Впервые в жизни ответ мужчины оставил ее без слов. В присутствии Виктора Гримани она терялась.

– Наденьте шляпу, – с этими словами Виктор отвернулся и, спрятав руки в карманы и опустив взгляд в землю, словно что-то разыскивая, направился в котельную. На входе его дожидался оператор.

Мар глядела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Затем взяла Солиту за руку, и они пошли дальше. Та обернулась, желая проверить, куда же направились муравьи, но большие шаги Мар заставили ее перейти на бег.

Немного поодаль, там, где кончалось здание котельной, Мар остановилась, глядя на кучу мальчишек, грузивших тростник в подъемники, которые затем доставляли его к дробильным машинам. Под присмотром зевавшего от скуки всадника эти мальчишки, которым на вид было лет двенадцать, повторяли за старшими песни.

По дороге им встретились две запряженные волами повозки, груженные недавно срезанным тростником. Дорога пахла бычьими испражнениями, разлагавшимися под лучами палящего солнца. Едва миновав газовый котел с отходным домом, где хранились остатки перемолотого тростника, использовавшиеся затем как горючее, они тут же услышали хрюканье свиней, доносившееся из пристроек, служивших препятствием для поджогов. Если взорвутся газовый котел с отходным домом, то вместе с ними на воздух взлетят и свиньи рабочих. Обо всем об этом Мар вещала Солита своим особым манером выражаться.

В бараках все было иначе.

В нос Мар ударил резкий запах крови. Из стороны в сторону носилась босоногая раздетая детвора. Они преследовали куриц и все то живое, что ползало, летало или бегало в их присутствии, и каждый зажимал зубами кусок тростника. Мар растерялась, не зная, куда идти дальше, и Солита, потянув за юбку, повела ее меж бараков, поделенных на отдельные жилища для каждой семьи. Это были темные, плохо проветриваемые примитивные хижины, вокруг которых грудились всевозможные отбросы. Кошки с собаками обнюхивали окровавленные остатки, притягивавшие тучи мух с комарами.

– Кто живет в том бараке? – поинтересовалась Мар, указывая на стоявшую в отдалении большую постройку, которая посреди всей этой гнетущей обстановки стала для нее глотком свежего воздуха.

– Китайцы, нинья Ма.

Мар попыталась отыскать взглядом хотя бы одного азиата – их нетрудно узнать по коническим шляпам. Она видела нескольких вчера, когда они проезжали по тростниковым плантациям; теперь же не было никого. Как не было ни мух, ни помоев вокруг хижины. О китайской культуре она знала лишь, что они чинили все, что сломано, и чистили все, что грязно. И в этих представлениях Мар убедилась воочию.

Вскоре она начала привлекать к себе внимание – слишком уж выделялась на общем фоне. Высокая светловолосая Мар выглядела крайне решительно, так что даже встречавшиеся ей на пути мужчины снимали перед ней шляпы, а женщины – кто ощипывал кур, кто ополаскивал в тазах перед бараками тушки – всем своим видом давали ей понять: в этой части асьенды ей не рады. Возле хижин почти не было ни деревьев, ни цветов – лишь покрытые пылью заброшенные пустыри.

Лечебницей служила деревянная постройка с соломенной крышей. На крыльце в креслах-качалках отдыхали трое больных, шедших на поправку. Едва заметив Мар, они тут же устремили на нее взгляды. Нисколько не смутившись, Мар взошла по ступеням лечебницы и поздоровалась с ними. Двое тут же поднялись и, сняв в знак приветствия шляпы, попытались помочь третьему, чья раненая правая нога лежала на грубо отесанном деревянном табурете.

– Оставьте его, – сказала она, осмотрев незабинтованную рану. – Мачете? – уточнила Мар, осмотрев четкий и ровный порез под коленом.

Прежде чем ответить, он переглянулся с остальными и, совершенно растерянный, кивнул.

– Отгоняйте от раны мух.

Все трое спешно закивали, раскрыв от удивления рты. Никогда прежде нога белой женщины не ступала по их землям. Никогда прежде белая женщина с ними не заговаривала. Все трое родились в асьенде и ни разу не покидали ее пределов; им были незнакомы даже располагавшиеся по соседству земли колонов. Ошеломленные, со шляпами в руках, они не сводили глаз с Мар, которая тем временем уже заглядывала в небольшое отверстие, служившее окном, через которое выходил наружу застоявшийся внутри запах гнили. Она насчитала двадцать разложенных на полу подстилок – и все были заняты.

– Вам десь не метто, сеньора.

Мар обернулась на раздавшийся из открытой двери голос, принадлежавший высокому худощавому старику с седой бородой и резкими чертами лица. Перед ней, догадалась Мар, стоял он: Манса Мандинга.

Подойдя ближе, она протянула ему в знак приветствия руку. Манса Мандинга взглянул на нее с такой растерянностью, что Мар тут же поняла: впервые в жизни ему протягивала руку белая женщина.

– Мар Альтамира, дочь нового доктора в асьенде. Медсестра. А вы, должно быть, Манса.

Руки в ответ Манса не протянул, и Мар опустила свою.

– Мы приехали вчера, и я бы хотела узнать, как вы… То есть я слышала, что во время сбора урожая лечебница полна тех, кто терпит увечья.

– Теппит? – удивился он. – Десь не теппят, десь лечатся.

– Я просто хочу вам помочь.

– Белые не лечат ченых. Ченых лечат ченые.

– Но я могу быть вам полезной. Хотя бы с женщинами.

Мар отказывалась уходить. Солита тянула ее за юбку, поторапливая ее.

– Пошлите, нинья Ма.

– Немного участия вам не повредит, и я умею лечить. Я изучала медицинскую литературу и уверена, что мои знания вам пригодятся…

– У на здесь свои плавила.

Отец Мигель говорил им, что Манса родился в Африке и что урожденные африканцы изъяснялись по-испански с большим трудом. Однако Манса выражался весьма ясно.

Солита снова потянула ее за юбку, и теперь Мар к ней прислушалась. Как-нибудь в другой раз. По крайней мере, ей удалось хотя бы познакомиться.

Мар сосчитала: барак отделяли от дома триста двадцать шагов. Ничейная земля в триста двадцать шагов, по которой перемещались волы, повозки и всадники, разделяли два полярно противоположных мира. В дом Мар вошла в мрачном настроении; в горле у нее пересохло. Сидевшие возле бараков женщины никак не выходили у нее из головы. О чем они думали при виде ее? В глазах женщин, живших в условиях на грани с рабством, она увидела невероятную силу. Сквозь привитую хозяевами напускную кротость в их взглядах проступала свободолюбивая, горделивая природа, затаившаяся в ожидании чего-то. Как бы ей хотелось сесть рядом с ними, расспросить их о жизнях и сделать для них что-то, что в ее силах. Ведь положение женщин при рабстве было примитивнее мужского, и его отголоски так никуда и не исчезли. Покорность отцу, брату, дяде, супругу. Маски прогресса. Отсутствие возможностей. Политическое и социальное подчинение. Полученное по праву рождения клеймо, из-за которого женщина за всю жизнь могла не достичь своих устремлений. Глядя на такие условия существования, Мар ощущала себя не вправе жаловаться, однако ее не покидали мысли о том, что мир ничего не знал ни о способностях женщин, ни об их характере, ни об их сокровенных желаниях.

Опустив взгляд, она увидела все еще державшуюся за юбку Солиту, не сводившую с нее своих черных глаз. Мар провела рукой по ее щеке, даже не догадываясь, что никогда прежде Солита не ощущала человеческой ласки. От ее прикосновения Солите стало так хорошо, что она расплылась в широкой улыбке. Они стояли перед домом. Когда они взошли по ступеням на крыльцо, прозвучали девять ударов колокола, ознаменовавших полдень.

Дома их ждала залитая слезами Баси.

Глава 19

Вздыхая и причитая, Баси рассказала ей, что снова приходил Диего. Он с презрением говорил о своей супруге-судомойке с загрубевшей кожей рук, о насмешках местных, о положении надсмотрщика асьенды, которое он занимал и которому должен был соответствовать, и об уважении, коего он лишится, когда все узнают, что его жена – домработница у доктора.

– Сказал, что все равно заберет меня от вас, не по-хорошему, так по-плохому, – снова залилась слезами Баси. – А я не хочу возвращаться к нему, сеньорита, ни так ни эдак. Не хочу. Он мне уже давно не муж. Умер! Для меня он умер! Вот пусть со своей негритянкой и живет, раз она его так ублажает!

– Я поговорю с отцом Мигелем, – предложила Мар.

– Не утруждайтесь. Они приходили вместе. Этот каналья привел его с собой меня уговаривать. Тот сказал мне, чтобы я подумала, что Диего – мой муж на земле и на небе и что все законы – и христианские, и человечьи – на его стороне.

– А как же его невеста, с которой он живет? – обратилась Мар к Мамите.

– Я ничео не знаю, нинья Ма.

– Сказал, что больше она ему не невеста, – пояснила Баси, – что он искал сожительниц, лишь бы не быть одному, что до сих пор любит меня. А я не знаю, что и думать. Диего всегда умел голову морочить. Была бы здесь донья Ана, она бы его взашей выгнала.

Мар согласилась. Матушка бы и глазом не моргнула – и поделом: за неверность, за предательство, за подлость и распутство. Мар ощущала, как злость брала над ней верх. Да, доньи Аны, готовой столкнуться с кем угодно – даже с самой Фрисией Нориегой, – с ними больше не было, но Мар и сама не отдаст Баси в руки такого, как Диего.

– Мамита, будь добра, принеси мне стакан воды – в горле все пересохло.

Взяв стакан, Мар опустошила его одним глотком. Во рту остался привкус горечи. Затем она спросила у Баси про отца. Ответ ее встревожил. Он так ничего и не ел и по-прежнему не желал выходить из комнаты.

Она должна была вернуть его к жизни. Но как?

Подойдя к спальне, она приоткрыла дверь. В комнате было темно, и внутрь лишь проникал свет сквозь щели ставен. Она подошла к кровати. Доктор Хустино все так же спал, а может, находился без сознания – этого Мар не знала. То ли из-за удушающей жары, то ли из-за внутренней борьбы против боли, на лбу у него проступил пот. Вытерев ему лицо лежавшим на столе платком, Мар погладила его по волосам, мысленно желая, чтобы он скорее взял себя в руки.

Некоторое время спустя она, вся в расстроенных чувствах, покинула спальню.

– Не будите его, – попросила она Баси с Мамитой. – Наверное, ему просто нужен покой.

Во время обеда Мар безуспешно пыталась разобрать содержимое тарелки. Она спросила у Баси, но та лишь пожала в ответ плечами.

– Не знаю, сеньорита, но я попробовала – кажется, съедобно.

Тогда Мамита перечислила все ингредиенты, о доброй половине которых они и не слыхивали, например, о маланге. В остальном яство состояло из свинины, кукурузных початков, плантанов и тыквы.

– Вкусно, – сказала Мар Мамите, которая, казалось, дожидалась ее оценки.

На десерт она съела несколько кусочков свежего ананаса.

* * *

Ранним вечером Мар снова вышла из дома с державшейся за юбку Солитой. Нужно было помочь Баси – и как можно скорее. Она прикрыла голову шляпой, которую все-таки достала из чемодана, но вскоре надела ее на Солиту. По ее выражению лица, по улыбке, по тому, как она, вышагивая, придерживала обеими руками поля, чтобы слишком глубокая для ее головки тулья не сползала ей на нос, Мар догадалась: шляп у нее не было никогда.

Возле церкви из-за угла выбежала кучка шумных мальчишек, похожих на стадо взбесившихся телят, с тетрадями в руке. Не прижмись Мар с Солитой к стене храма, их бы с ног так и сбили. На них были белые рубашки и мешковатые брюки. Дождавшись, когда они пройдут, Мар с Солитой продолжили путь. Вдруг какой-то мальчишка развернулся и, подойдя к Солите, ударил ей по шляпе так, что та сорвалась у нее с головы. Она вытянула руки, пытаясь поймать шляпу, пока та не упала на землю, а мальчишка тем временем задрал ей юбку прямо на голову. Мар не успела и глазом моргнуть.

Солита закричала.

Под платьем у нее не оказалось ничего, что прикрывало бы ее тело. Мар хотела его отчитать, но тот, заливаясь громким смехом, под крики дожидавшихся его друзей удрал.

Она узнала его. То был Педрито, сын Фрисии и дона Педро.

– Бесстыдник! – крикнула она ему вслед, как можно скорее стараясь опустить Солите платье.

Мар удивило, что Солита, оставшись практически голой, не проявила ни малейшего возмущения. И это разозлило ее еще сильнее.

Мар присела возле нее на корточки и под лучами безжалостного солнца сказала ей:

– В следующий раз, кто бы то ни был, ударь его как следует.

Солита покачала головой. Легонько ее встряхнув, Мар настояла.

– Слышишь меня?

– Видели, как я поймаа шляпу, нинья Ма? Она не ухпела уппать на землю.

Мар улыбнулась.

– Видела. Ты очень ловкая. Только не позволяй никому так с собой обращаться.

– Оставьте ее, – сказал направлявшийся к ним отец Мигель. – Она знает: если она даст сдачи, ее никогда не возьмут в дворовые. Но не беспокойтесь вы так. Эти мальчишки хоть и озорные, зла они не делают.

– Зла не делают, говорите? Это сын дона Педро. Кто-то должен взяться за его воспитание, пока он не превратился в изверга.

Отец Мигель глубоко вздохнул.

– Соглашусь, он немного избалован. Но он сейчас в том возрасте, когда…

– Возраст – не оправдание, и его поведение возмутительно.

– Пожалуй, вы правы. Но, кажется, вы здесь не из-за Педрито.

Мар помолчала, набрав в легкие воздуха.

– Нет, отец, я здесь из-за Басилии.

– Так я и знал. И, правду сказать, ожидал вашего визита. Пойдемте в храм – там тихо и прохладно.

Дойдя до дверей церкви, отец Мигель попросил Солиту подождать снаружи – подобные разговоры не для детских ушей. Солита направилась к растущей возле церкви пальмы и, не снимая шляпы, села в ее тени.

Внутри церкви было свежо и приятно, пахло ладаном и воском. Мар невольно достала из кармана юбки белый платок и повязала им голову. Затем опустила два пальца в стоявшую на входе кропильницу со святой водой и перекрестилась. Отец Мигель жестом пригласил ее присесть на единственную стоявшую перед алтарем скамью, где во время мессы обычно сидели хромые и немощные. Оказавшись перед ликом Господа, отец Мигель встал на колени и только затем сел. Мар последовала его примеру.

– Отец, – начала Мар, – я здесь, чтобы сообщить вам: я против, чтобы Диего Камблор забирал Баси к себе. Вы свидетель той развратной и распущенной жизни, которую он вел в асьенде с самого своего приезда. Мне неведомо, что он вам рассказывал, но он бросил супругу и теперь хочет ее вернуть: ему, видите ли, стыдно, что она наша горничная.

– Знаю, дочь моя, и, поверь, прекрасно тебя понимаю. Но, нравится нам или нет, Диего – ее муж, и имеет на то права.

– Свои права он потерял, когда решил ее оставить. Свои права он потерял, когда вынудил ее пойти домработницей, чтобы не умереть с голоду. Не знаю, о каких правах вы мне толкуете.

– Я говорю о правах, данных Господом Богом при вступлении в брак, и нарушить эти права человек не может. Про неверность Диего я наслышан и знаю о его многочисленных недостатках, но именно тяжелые испытания придают прощению особую ценность.

– Этому человеку никакое прощение не нужно – его заботит лишь одно: чтобы Баси его не позорила. Разве вы не видите? Его заботят только насмешки окружающих, ему стыдно за положение супруги, хотя он собственными же руками это положение и создал. Знаете, через что за все эти годы ей пришлось пройти? Брошенная якобы покойным мужем, который оказался живее всех живых; обманутая, бесплодная. А теперь ее должны беспокоить последствия, к которым ее супруга привел его же собственный эгоизм. Простите, отец, но все это ужасно несправедливо.

– Дочь моя, Баси прекрасно знала, на что шла, когда решилась ехать с вами. Отец Гало ее предупреждал. Я как священник этой асьенды приложу все усилия, чтобы их брак воссоединился.

Мар с минуту помолчала.

– У Диего есть дети?

– Нет, но не потому, что этот охотник до мулаток не пытался. Больше всего на свете он желал иметь наследника, хотя сейчас он уже присмирел. Господь, как видите, детей ему не послал. Чему я рад, иначе он наплодил бы у нас в асьенде одних квартеронов^[14].

– Отец, Баси пролила столько слез из-за того, что не смогла подарить Диего желанного ребенка. Все эти годы она страдала, виня себя за свою негодность, за свое бесплодие. А теперь вы сами признаете, что ответственность была на нем.

– Теперь он и сам наверняка это понимает.

– А в покое он ее не оставляет не потому, что хочет ее прощения, а потому, что ему стыдно. Как это жестоко и низко. Клянусь: если она сама того не пожелает, к этому человеку она не вернется.

– Не клянись напрасно перед Всевышним, дочь моя. Пойми: мой долг – исполнять обеты, данные когда-то перед Богом. А их неисполнение ведет к греху. Басилии придется смириться, а тебе не стоит вмешиваться в брак, благословленный Господом. Диего – ее семья. Однажды их пути разошлись, а теперь снова пересекаются.

– Силой из нашего дома ее не заберут.

Отец Мигель заглянул ей в глаза и улыбнулся так, что Мар стало не по себе.

– У нас в асьенде говорят: Бог предполагает, а Фрисия располагает.

Мар промолчала, поджав губы. Отец Мигель добавил:

– Здесь все устроено иначе. Все законы – и Божьи, и человечьи – проходят через Фрисию. Не забывай: вся асьенда – от маленького гвоздя в бараках до локомотива, перевозящего тростник, – держится на деньгах ее мужа. А теперь, когда дон Педро лишился разума, выше Фрисии здесь нет никого.

Мар поднялась. Перекрестившись перед распятием, она направилась к выходу. Но отец Мигель сказал ей вслед:

– Если пожелаешь, эту воскресную мессу мы можем посвятить твоей матери.

Мар кивнула, окинув взглядом строгий алтарь. Слева стояла купель, в центре – запрестольный образ в деревянном киоте и огромный крест с распятием Христа.

Опустив голову, она удалилась.

Глава 20

Послеобеденный прием устроили недалеко от пруда; воздух там был не таким жарким, слышался шум небольшого искусственного водопада. Домработники подали печенье с пирогами и кофе. Мужчины, за исключением Виктора и отца Мигеля, курили сигары. Дамы обмахивали веерами утянутые корсетами станы. Педрито с недовольным видом вжался в кресло, разглядывая землероек. Всякий раз, когда Фрисия замечала его полнейшее безразличие к беседам мужчин, она поддавала ему ногой, и он тут же проявлял к их разговорам интерес – или, по крайней мере, делал вид, что слушал.

У каждого края стола стояло стройное, ангельского вида дитя, отмахивавшее большим пальмовым веером надоедливых мух. Позади хозяйки с обыкновенным торжественно-грозным видом стоял Орихенес.

– В какой, скажите мне, не зависимой от Испании американской республике соблюдают закон? – говорил надсмотрщик батея Гильермо управляющему Паскалю, – где чтут ту самую прославленную свободу, за которую они так ратовали в своем стремлении к независимости от матушки Испании? Если назовете хотя бы одну, я начну считаться с теми, кто желает того же для Кубы. Прогресс, друг мой, – это вопрос порядка, но никак не веры или даже идеалов. Когда же этот самый порядок превращается в борьбу за власть, все летит в тартарары. Разве такого будущего вы желаете нашему прекрасному острову?

Паскаль сидел рядом с супругой – хрупкой и изящной Урсулой, которой на вид было лет пятьдесят. Плавно обмахиваясь веером, она внимательно вслушивалась в беседу. Паскаль взглянул на дымившуюся кубинскую сигару, зажатую между пальцами, отпил немного ликера и, стряхнув в пустую кофейную чашку пепел, произнес, указывая сигарой на Гильермо:

– Я говорю лишь, что Испании следует прислушаться к недовольным, жаждущим прогресса. Кому как не вам известны все эти преграды, налоги, порядки, удушающие владельцев асьенд. Если бы вы читали газету «Патрия», то знали бы о пропитанных революционным духом баснях Хосе Марти. Там все написано. Они больше и не прячутся! Вот уже как несколько месяцев в Гаване открыто строят заговоры. Тот, кто не хочет замечать изменений, пусть потом пеняет на себя.

– Кто-кто, но я точно не стану читать революционных газет, Паскаль. Однако, скажу я вам, в этом Марти испанского больше, чем в корриде.

Тут в спор вступила Фрисия.

– Моему Педрито двенадцать, и то он на Кубе провел больше времени, чем Хосе Марти. Если любишь свою землю, то при необходимости отдашь ей чуть ли не собственную душу. Марти борется за независимость страны, по которой едва ступал. Независимость от кого? От самих себя?

– Войны, где бы они ни шли, приносят людям сплошные несчастья и горе, – сказал отец Мигель. – Мы до сих пор расплачиваемся за предыдущий конфликт. С тех пор не прокладываются новые железные пути, не строятся дороги, не возводятся школы. Но некоторые до сих пор уверены, что крах экономики острова пойдет революции на пользу, поскольку вместе с крахом экономики исчезнет и классовое неравенство.

– Ну, разумеется, исчезнет, – ответила Фрисия. – Мы все станем крестьянами. Этого вы желаете? Чтобы Куба превратилась в страну крестьян?

– Что по-настоящему должно нас заботить, – продолжил Паскаль, – так это наша способность к конкуренции. В Европе ни один производитель свеклы не опускает ставку дохода ниже десяти процентов. Ни один! А каковы показатели на Кубе?

– Восемь процентов, – заметила Фрисия.

– Уважаемая Фрисия, – обратился к ней Паскаль, – вам доподлинно известно, что нередко сахаровары вынуждены увеличивать эти показатели, чтобы обмануть рынок.

– Это правда, Виктор? – спросила Фрисия, переведя на него взгляд. – Вы увеличиваете эти показатели?

Все посмотрели на Виктора Гримани, который молча слушал разговор.

– Нет, – сухо ответил он.

– Конечно, нет, – буркнула Фрисия. – И никогда не увеличит, даже если я буду умалять его, стоя на коленях.

Раздался смех, но Фрисия не сводила с него полных раздражения глаз.

– Быть может, наши отметки превосходят показатели в других асьендах, – добавил Паскаль, – но только благодаря вложениям дона Педро в оборудование.

– Полмиллиона песо, не больше и не меньше, – отрезала Фрисия взмахом веера.

– Но печальная действительность такова, – продолжал Паскаль, – и об этом пишут в экономических изданиях, что в общем и целом наша способность к конкуренции чрезвычайно низка. Выручка большинства асьенд находится на отметке от пяти до шести процентов. Этот тарифный протекционизм Соединенных Штатов перекрывает нам весь воздух.

– Но иначе откуда эти янки будут импортировать самый лучший сахар по самой выгодной цене? – спросил Гильермо, и сидевшая рядом с ним Росалия закивала. – Они нуждаются в нас!

– Еще в Европе не нужно платить ежегодные страховые взносы за ураганы, которыми нас грабят, – заметила Фрисия, неохотно обмахиваясь веером. – Там достаточно страховки за возгорания; к тому же у них даже нет этих толп негров, способных поджечь свои поля. Как ни крути – трат у нас больше. Каждый сбор урожая может оказаться последним.

Паулина следила за обменом мнений с безразличием Педрито, к которому уже начинала испытывать неприязнь: при любом удобном случае он за ней подглядывал. Днем ранее, во время сиесты, она обнаружила Педрито вместе со своим дружком у себя под кроватью: они дожидались, когда она войдет в комнату и разденется. Их выдал неудержимый смех. Застигнутые врасплох, они вылетели стрелой, смеясь, как полоумные. Вели ли они себя так же с Росалией – сказать она не могла. Во всяком случае об этом она не говорила ни слова. В течение всего приема Паулина молча сидела в кресле; ее внимание больше привлекала замечательная кофейная чашечка из баварского фарфора, нежели мужские разговоры. Она не разбиралась в политике, не понимала причин недовольств на Кубе и не знала законодательных порядков. И единственное, что ей не давало покоя, был сидевший рядом Виктор. К этому добавлялись подозрения Фрисии, которые переворачивали с ног на голову все ее представления о Викторе Гримани. Что он за человек – она не знала, и это ее удручало. Паулина все время держалась настороже, оценивая и осмысляя каждое произнесенное им слово, каждое едва заметное движение и каждый брошенный им куда-либо взгляд. Потому проявить хотя бы малейшее воодушевление она была не в силах.

Одетая во все белое Росалия сидела рядом с Гильермо. Ее кружевная блуза с вышивкой казалась Паулине воплощением утонченности, а украшавшая ее шею камея на бархатной ленте малинового цвета придавала ей игривости. К Гильермо она теперь была куда более расположена, чем при первой встрече. Она слушала его со всем вниманием и в ответ на его речи кивала, отчего он все более и более распалялся. Утром она призналась Паулине, что сначала Гильермо ее страшно разочаровал. Однако, как она выяснила, он стремился к независимости и через несколько лет собирался основать собственную асьенду недалеко от столицы, в Гуанабакоа. Об этом ей рассказала Фрисия, и ее мнение тут же изменилось. Исчезла его грубость и неотесанность, и теперь он казался Росалии пылким и решительным, как и подобало, по ее мнению, быть настоящему мужчине. А если он и ходил как обезьяна, косолапя и размахивая руками, то лишь исключительно из-за своей несгибаемой уверенности в жизни. Перед ней открывался мир, полный возможностей. Скоро она станет владелицей асьенды, о чем она когда-то не могла и мечтать.

Все утро Паулина наблюдала за ней. Росалия внимательно следила за Фрисией, пока та раздавала приказы направо и налево, решала разные задачи и устраняла помехи, словно бы представляя на ее месте себя. Паулина не знала, что и думать по поводу улыбнувшейся Росалии фортуны – к домработникам она относилась неуважительно. Она смеялась над ними и их произношением и даже позволяла себе их исправлять: «Не как пликажете, – говорила она им, – а как пр-р-рикажете».

Дона Педро за столом не было – он прогуливался по садам в сопровождении двух дворовых, не сводивших с него глаз. Как-то раз он даже потряс над кустами тростью, словно стремясь отпугнуть стаю набросившихся на него воронов. Никто на него не обращал внимания, никто с ним не считался, и со всеми вопросами шли исключительно к Фрисии.

Вынув изо рта сигару и зажав ее пальцами, Паскаль указал на Гильермо.

– Марти хочет для Кубы свободы не только от испанцев, но и от американцев. Он больше всего боится, что уйдут одни – и на их место придут другие. Если от испанского влияния Куба когда-нибудь и освободится, то от американского – никогда. Посмотрите на Мексику: через тридцать лет после независимости янки войной отняли у них половину территории. Вряд ли Марти так наивен, чтобы думать, будто они не сунут сюда свои носы. Они уже дважды пытались купить Кубу, разве вы позабыли? Дважды! Они несколько лет трубят во все трубы, что мы превратились в объект особой важности для их политических и экономических интересов. Более того, они заявляют во всеуслышание, что мы нужны им для целостности Соединенных Штатов. Так-то, господа. Едва власть Испании покинет Кубу через дверь, как в нее без всякого сомнения вцепятся когти белоголового американского орлана.

– Тьфу ты, пропасть, Паскаль, – ответил ему Гильермо. – Мне подобная чепуха и в страшном сне бы не привиделась. Янки на Кубе. Что скажете, Виктор?

В ожидании ответа Виктора Гримани, который до сих пор не выказывал к беседе ни малейшего интереса, ропот за столом стих. Он слушал, крутя пальцами стоявший перед ним стаканчик с ликером.

– Где тонко, там и рвется, – произнес наконец он.

Собравшиеся переглянулись, стараясь уловить смысл его слов.

– Да разве это ответ? – возразил Гильермо. – Ну же, не заставляйте себя уговаривать.

Росалия величаво взглянула на Паулину, словно бы в подобных вопросах ее жених в разы превосходил Виктора Гримани. Она как будто намекала, что, несмотря на его стать, мужчина без собственного мнения не стоил ничего.

Виктор продолжил:

– Желающих заполучить над Кубой власть слишком много. Нетрудно догадаться, кто из троих соперников разной величины выйдет победителем.

– Кто же? – спросила увлеченная Урсула.

Повисшую над столом тишину нарушало лишь пение токороро. Паулина узнала его благодаря одной горничной, которая утром показала ей на сидевшую посреди ветвей пеструю птицу, чей окрас теперь привлекал внимание Паулины больше, чем ответ ее нареченного.

– Самый сильный, – заключил Виктор.

– Как бы там ни было, – произнес Паскаль, – на этот раз завязывается что-то серьезное. Никто не верит, что это восстание на востоке увенчается успехом, но почему же тогда Мартинес Кампос прибыл сюда из Испании с семью тысячами солдат? Возможно, не помешало бы увеличить число караульных, чтобы предотвратить неприятности. Как вы считаете, Фрисия?

– А что говорят об этом в самой Испании? – спросил Гильермо.

Фрисия подняла чашку, и домработник тут же поспешил налить ей еще кофе.

– Там говорят только о лихорадках правящей королевы и о проливных дождях, обрушившихся на Мадрид.

– И ни слова о Кубе? – удивился Паскаль.

– Ни словечка.

– И это естественно, – заметил Гильермо. – Со времен этой сумятицы с Малой войной здесь все как будто повымерло. А потому смотрите не накликайте чего, Паскаль.

– Не понимаю, зачем им независимость? – вмешалась Фрисия. – Сколько лет прошло после отмены рабства? Пятнадцать? За это время негры только и сделали, что вернулись к своим африканским традициям. Раньше за их здоровьем следили наши врачи, теперь же, когда они свободны, нас это больше не касается. К тому же они признают лишь своих колдунов. Газеты в Гаване изумляются показателю смертности среди рабочих в асьендах. Свобода, друзья мои, не дается бесплатно: в обмен она требует жертв, сил и труда. Потому они ее и боятся.

– Но позвольте, Фрисия, – возразил Паскаль. – Если бы от Испании хотели отделиться сами негры, но нет же. От Испании хотят отделиться те, кто одевается и обувается, как мы, и чей цвет кожи совпадает с нашим. И это – белые креолы! Или Хосе Марти – негр? Он такой же испанец, как и я. Они обещают им земли и пудрят им мозги. И те верят, что с ними они заживут лучше.

Фрисия ударила рукой по столу.

– Не понимаю! Мы оплачиваем им рабочие смены, предоставляем им жилища, даем им небольшие участки пахотной земли под посев и разведение скота. Пусть спросят у тех, кто ушел из асьенд после отмены рабства. Перебиваются как могут в халупах у дорог да за водой ходят за несколько лиг. А когда заболевают? Здесь у них хотя бы есть Манса. – Фрисия вздохнула. – Пускай как хотят. Нам их смерти не стоят ничего. Они поют над умершими голосами из загробного мира и только потом их хоронят. Я вам больше скажу: они такие дикари, что, видя, как кто-то испускает дух, кладут его в ящик и тут же несут на кладбище.

– Говорят, однажды у них вот так кто-то восстал из мертвых, – добавила Урсула, – и с тех пор они не закапывают ящик еще несколько дней, пока от него не завоняет. И если это не дикость, то пусть Господь сам снизойдет на землю и посмотрит на них.

Мар уже никто и не ждал, когда она вдруг появилась на просторной дорожке, пролегавшей через сады. Резким движением, рассекшим воздух, Фрисия сложила веер и взглянула на нее с явным пренебрежением.

– Мы уже и не надеялись увидеть тебя, дорогая, – поприветствовала она подошедшую к столу Мар.

Мар обвела взглядом присутствующих. Не обнаружив среди них Диего Камблора, она успокоилась. Домработник нашел ей кресло и свободное место, куда его поставить. Виктор тем временем встал, уступив ей свое. Паулина обрадовалась компании Мар. Она желала переговорить с ней наедине и все искала возможности. Виктор занял принесенное домработником кресло во главе стола, прихватив стакан с ликером.

Мар снова посмотрела на огромного Орихенеса, который, словно вросши ногами в землю и скрестив на груди руки, стоял недалеко от Фрисии. Вдруг он поднес унизанную кольцами руку к мочке и почесал.

«Экзема», – определила Мар.

Орихенес почти не моргал. Он глядел вдаль, возможно на сад, или на возвышавшиеся над батеем дымовые трубы, вонзавшиеся на горизонте в небо, или куда-то еще дальше, за океан. О чем мог думать такой человек, как он?

– Как себя чувствует ваш отец? – обратился к Мар Паскаль, и она снова перевела взгляд на присутствующих.

– В сильном потрясении.

– Надеюсь, скоро он сможет приступить к своим обязанностям, – сказал Гильермо. – Его дожидается множество больных, страдающих от разных хворей. Рафаэлю они не доверяют: он только и может, что вправлять кости да зашивать раны.

– Не стоит так волноваться, господа, – вмешался отец Мигель. – Все эти годы мы как-то справлялись без постоянного врача. Пусть доктор Альтамира оправится от случившегося с ним несчастья, сколько бы времени ему ни понадобилось. Это слишком тяжелый удар.

– Сидеть в четырех стенах взаперти еще никому не пошло на пользу, – выразил свое мнение Гильермо. – Чтобы сохранить рассудок, мужчина должен работать.

Отец Мигель попытался направить разговор в другое русло и обратился к Мар:

– Мы говорили о революции. Некоторые считают, что новое восстание станет решающим.

Хотя ответ Мар был расплывчатым и опирался на защиту свобод индивидуумов как основной принцип прогресса, Паулина слушала ее с бесконечным восхищением, на которое только способен человек. Она смотрела на нее с трогательной, почтительной преданностью, порождавшей в ней стремление побороть невежество и познать истину этого мира. Однако разговоры о политике нагоняли на нее глубокую тоску. Правда, когда говорила Мар, все вдруг становилось увлекательным и захватывающим. Возможно, она просто никогда прежде не встречала женщины, выражавшейся подобным образом, и это приводило ее в восторг.

– Получается, – начал Гильермо, внимательно выслушав Мар, – война, по-вашему, необходима, и если наш остров станет республикой, все трудности разрешатся.

Мар ответила ему такой снисходительной улыбкой, что лицо Росалии вмиг приняло надменное выражение.

– Вы не понимаете, – возразила Мар, и глаза Росалии сузились в щелки; она напоминала кошку, готовую на нее накинуться, защищая будущего супруга, которого знала всего два дня. – Революции, как показывает история, всего лишь заменяют одного тирана другим. Бедные останутся бедными, а богатые так и будут кормиться за счет неравенства. Идея о том, что свобода якобы ведет к равенству в обществе, – не более чем романтическая теория. В то же время каждая революция приносила свои плоды, пусть и не столь значимые. Однажды разгоревшееся пламя потушить уже невозможно, а на этом острове огонь горит уже давно. И погасить его не сможет даже самая сильная в мире армия. Лучшие умы по обе стороны океана знают об этом. Погибнут люди, но мечты не погибнут никогда.

За столом вновь повисла тишина, которую нарушила Урсула:

– Из ваших слов выходит, что вы на стороне повстанцев. Ну и ну!

– Это всего лишь мнение человека, не имеющего ни малейшего представления о том, что происходит на острове, – отрезала Фрисия. – К войне они начали готовиться много лет назад, но даже здесь они не могут договориться. Революции нужны лидеры, а на Кубе кроме рабочих, крестьян да креольской буржуазии, живущей слишком хорошо, чтобы седлать лошадей и скакать по зарослям, больше никого и нет.

– Именно! – воскликнул Гильермо, и Росалия взглянула на него с одобрением. – Нынешние герои не готовы гибнуть ни за что на свете. Поэтому ни во что эти обыкновенные заварушки не выльются.

– Меня волнует лишь одна революция, – вставила Фрисия, – которая может случиться здесь, в нашей асьенде. Некоторые слишком много болтают, вбивая неграм в головы всякую чепуху.

Паулина перевела взгляд на Виктора, которому, как ей показалось, были адресованы эти слова. Но он, по всей видимости, на пламенные речи Фрисии не обращал ни малейшего внимания. Он был глубоко погружен в себя; опираясь на подлокотник, он с прижатыми к губам пальцами наблюдал за Мар. Его нежный и мягкий взгляд, его ласковое выражение лица вызвали в Паулине тоску: на ней его взгляд не задерживался ни на секунду, что красноречивее всех слов говорило об отсутствии к ней всякого интереса. Слишком много она рассказывала ему в письмах о Мар. Возможно, она оступилась, открыв ему мечты Мар вместо своих. С одной стороны, ей было стыдно выражаться о себе в подобных оборотах, а с другой, куда ни взгляни – Мар была в ее сердце повсюду. И не говорить о ней – значило бы утаить от него единственного человека, которого она чтила, с которым она чувствовала себя живой, который – один такой на всем белом свете – побуждал ее становиться лучше, который показал ей другой, неизведанный дотоле мир, полный книг и мифических созданий, некогда расчесывавших в водных потоках свои длинные волосы. Писать о Мар было легко, как было легко и обнаруживать на письме достоинства и устремления человека, с коим Виктору встретиться было не суждено. Однако судьба распорядилась иначе и свела их лицом к лицу. Потому она пожалела об исписанных листах, в которых восхваляла добродетели другой женщины, а не свои собственные. Паулина догадывалась, что он, глядя на Мар, соотносил рассказы о ней с ней настоящей. Она писала о Мар как о женщине, которая, не обладая особенной красотой, отличалась от остальных своей неповторимостью и совершенством. Писала, что от нее веяло сладким ароматом жасмина. «Ее безупречная жемчужная улыбка и исходящее от нее тепло всегда служат мне утешением, избавляя мое сердце от мук».

«Что я наделала?»

Сама того не желая, она передала Виктору свое восхищение Мар.

Паулина опустила взгляд на пустую чашку кофе. Едва она коснулась ручки, как к ней подошел лакей с фарфоровым кувшином в руках, готовый налить ей еще. Паулина так резко замахала головой, что невольно привлекла внимание Мар.

Глаза ее словно бы спрашивали: «Что-то случилось?»

Она покачала головой, силясь выдавить улыбку, – тщетно.

Разговор погрузился в пропасть тишины, которую никто не потрудился развеять. Солнечные лучи, проникая сквозь просветы между ветвями деревьев, падали на стол. Дети при помощи огромных опахал все так же отпугивали мошек, избавляя собравшихся от полуденного зноя. В воздухе веяло жареным сахаром и ароматами садовых цветов, перебивавшими невыносимый дух кубинских сигар.

– Ты, как я погляжу, траур решила не соблюдать, – обратилась к Мар Фрисия. – И это неплохо. Траур может покончить со всеми надеждами девушки на выданье найти себе жениха. А в твоем возрасте это непозволительно. Но ты не беспокойся: здесь мы к подобного рода вещам относимся снисходительно.

– Если вы вдруг не заметили, Фрисия, – вмешался Виктор, – у сеньориты Мар на руке траурная лента.

– Ленту носят только мужчины, – ответила она.

Мар собралась было что-то сказать, но Виктор ее опередил:

– Значит, по-вашему, это справедливо, что мужчине в знак скорби достаточно повязать на руку ленту или надеть шляпу с крепом, в то время как женщина должна носить все черное в течение следующих… двух или трех лет?

– Хороший вопрос, – заметила Урсула.

Фрисия злостно на нее покосилась: как она посмела в присутствии всех занять сторону Виктора?

– Я всего лишь хотела сказать, что здесь ее никто не посмеет упрекнуть.

– Но, Фрисия, дорогая, Виктор прав, – ответила Урсула. – Траур должен быть одинаковым как для женщин, так и для мужчин, а сейчас смерть – дело как будто исключительно женское. Из ткани, которая уходит на одну черную юбку, можно сшить десятки лент с крепами для мужчин.

В разговор вступила Мар, задумчиво вглядываясь в черноту кофе.

– Матушка говорила, что траур парализует и живых, и мертвых.

– Мудрые слова, – замутила Урсула. – Очень мудрые. Но, честно признаться, я впервые встречаю женщину с черной лентой на руке. И я вовсе не вижу в этом ничего зазорного – отнюдь: вот бы каждая из нас, когда нас коснется траур, сумела сделать то же самое.

Фрисия переменила тему разговора: против Мар у нее была припрятана еще одна карта.

– Мне передали, что ты вчера говорила с Мансой.

Прежде чем ответить, Мар отпила немного кофе.

– Медицинская часть пустует, и мне показалось, что я могла бы быть им полезной.

– И что тебе сказал этот черный мудрец? – спросила Фрисия, на лице которой уже намечалась улыбка.

Мар сделала небольшой глоток кофе и ответила:

– Что болезни негров лечат сами негры.

Все, за исключением Виктора и Паулины, засмеялись.

– Вы ходили к нему одни, без сопровождения? – изумилась Урсула.

– Я была с Солитой.

– Кто такая Солита?

– Это ее девчонка, – пояснила Фрисия. – Я приставила ее к Мар, чтобы она всюду ее сопровождала. Только она должна была дать ей знать, что там ей находиться не полагается.

– Она меня предупреждала, – заявила Мар.

– А ты, конечно же, – парировала Фрисия, – решила по-своему. Ты должна понять, что это их мир и что тебе следует оставаться в нашем.

– К тому же, – вмешалась Урсула, – негры все лечат колдовством. Вам лучше туда не ходить.

– Возможно, если дать им образование, то они бы отказались от своих традиций, – возразила Мар и посмотрела на отца Мигеля. – Начать с маленьких.

Отец Мигель, заметив на себе вопрошающий взгляд Мар, вздрогнул.

– Но их слишком много. Уж не хотите ли вы, чтобы я взялся учить сотню детей?

– Если им нужна школа, пусть сами себе ее и построят, – бросила Фрисия. – Им никто не запрещает. Хотели свободы – они ее получили. А работают они на нас, потому как не знают, что с ней делать. Соберут четыре гроша – и давай тратить их на воскресные обновки, словно к карнавалам готовятся. А что? Они на каждую мессу наряжаются до зубов. Нет, не думают они ни о какой школе, их заботят только их шутовские наряды. А на следующий день они снова облачаются в лохмотья или идут на поля вообще полуголые. Мы что, запретим им их традиции? Ах, увольте. Хотят тратить свои реалы на сукно с шелками – пускай тратят. Вот так революция будет, представляете? В таких-то нарядах!

Снова раздался смех, и снова Виктор с Паулиной не разделили общего веселья.

– Во имя всего святого, сменим же тему, – воодушевилась Фрисия. – У нас на подходе две свадьбы. Когда наши молодые хотят их отпраздновать?

– Чем скорее, тем лучше, – ответил Гильермо, взглянув на сидевшую слева Росалию. – Если, конечно, Росалия согласна.

– Согласна. – Она улыбнулась и с наигранной стыдливостью потупилась.

– Я могу поженить вас хоть завтра, – вступил в разговор отец Мигель. – Но, возможно, вы хотите отметить вашу свадьбу с размахом. В таком случае лучше назначить церемонию на следующее воскресенье, а завтрашнюю службу мы посвятим душе доньи Аны.

В честь усопшей последовала минута молчания, после чего отец Мигель обратился к Виктору с Паулиной с тем же вопросом.

Фрисия была первой.

– Что-то мне подсказывает, что эти двое сначала хотят друг друга получше узнать, прежде чем решиться на такой шаг. Или я ошибаюсь?

Паулина натужно улыбнулась.

– Так, наверное, будет правильней. За… Зачем спешить?

– Конечно-конечно, – согласилась Фрисия. – Виктор, что скажете?

Но он молчал, и Паулина перевела взгляд на него.

– Мы поженимся, когда Паулина будет готова, – сказал наконец он.

– Почему бы вам не прогуляться по апельсиновой роще? – предложила Фрисия. – Она совсем вон скисла, впрочем, как и вы.

Гильермо в голос расхохотался, глубоко про себя радуясь, что невеста ему досталась не как Виктору: красавица, да слишком уж пресная и настолько забитая, что и беседы поддержать не могла. Вслед за Гильермо рассмеялась и Росалия.

Мар заметила, как сверкнули глаза Виктора. Поднявшись, он подошел к Паулине и оперся руками о ее с Мар кресла.

– Составите мне компанию для прогулки по апельсиновому саду? – обратился он к ним обеим.

Паулина встала. Мар продолжала сидеть.

– Но, Виктор, – возмутилась Фрисия, силясь оставаться любезной. – Разве вам одной мало?

– Я настаиваю, – произнес он, не убирая руки с кресла Мар.

Она заметила возле своего плеча его загорелую, правильной формы руку с длинными пальцами. На безымянном был золотой перстень с темным камнем, напоминавшим каплю моря. Если он правша, то именно этой рукой он подносил к уху сахар, чтобы проверить его на слух. Указательным и большим пальцами он тер кристаллы, определяя степень их готовности. Мастера сахароварения благодаря таланту и интуиции видели то, что было сокрыто от других. В их способности чувствовать им не было равных. «Люди, окутанные внеземным ореолом», – так говорилось про них в книге о сахарных плантациях, которую приобрел отец, решившись на переезд.

– Пожалуйста, пойдем, – взмолилась Паулина, которая еще не хотела оставаться с Виктором наедине.

– По-моему, это бестактно, – прошептала Мар.

– Разумеется, бестактно, – подчеркнула Фрисия. – Где двое молятся, сатане не место.

Глава 21

Протоптанной дорожкой они вышли к задней части дома, где росли цитрусовые деревья, снабжавшие асьенду апельсинами. Было жарко, и не привыкшая к вееру Паулина оставила его на столе.

Шедшая справа от нее Мар выглядела скованной, словно ей не хотелось здесь находиться, но Виктор так настаивал на своем, что отказаться она не смогла. Слева от нее, скрестив за спиной руки, с затемненным от надвинутой на глаза пальмовой шляпы взглядом шел Виктор. На нем был светлый костюм с высокими сапогами, как и полагалось сеньорам, занимавшим в асьенде самое высокое положение. Шедшая между ними Паулина мысленно благодарила присутствие Мар, однако ее огорчало, что Виктор так добивался ее компании. Судя по всему, оставаться с нею наедине он не хотел.

От зародившегося страха екнуло сердце: что, если ее нареченный откажется на ней жениться? Возможно, она не соответствовала его ожиданиям, а может – и эта мысль приводила ее в отчаяние – его так впечатлила Мар, что он потерял к ней всякий интерес и желание лучше ее узнать.

– Отец Мигель говорил, что во время его отсутствия занятия в школе проводили вы, – нарушила молчание Мар, немного выглядывая из-за Паулины, чтобы посмотреть на шедшего по другую от нее сторону Виктора.

Виктор кивнул и, тоже наклонив вперед голову, ответил:

– Только потому, что он меня попросил. Подобными делами я не занимаюсь. Здесь, в асьенде, дети пользуются особыми привилегиями, из-за чего становятся жестокими и деспотичными.

– Наверное, это просто детские шалости, – сказала Паулина, дабы не оставаться в стороне.

Виктор резко остановился и взглянул на нее с такой суровостью, что она тут же пожалела о своих словах.

– Эти шалости совсем не детские. Если не привить им чувство справедливости, то жить в будущем окажется невозможно.

От пылкости его речей Паулина так и оторопела, решив: прилично это или нет, но в их беседу она больше не встрянет.

– Взрослым нелегко признать в детях подлость, – заметила Мар. – Поэтому задача родителей – следить, чтобы они не переходили грани дозволенного.

Виктор снова зашагал.

– Порой родители сами поощряют дурные поступки. Этих детей не проведешь. При малейшей неприятности они разыгрывают падучую, и им все сходит с рук. Видели когда-нибудь девятилетнего мальчика, хлеставшего стокилограммового мужчину так, что с того кожа слезла?

– Здесь? В асьенде?

– Три года назад, в бараках.

– И чем же этот человек заслужил подобное наказание?

Виктор снова пережил в памяти этот эпизод: внутри закипела кровь, бешено застучало сердце. Он вспомнил Педрито, сжимавшего в руке плеть; вспомнил стоявшего на коленях мужчину спиной к нему; вспомнил исказившееся лицо Фрисии, не допустившей сострадания.

– Имел неосторожность посмеяться над сыном хозяйки, когда тот, выходя из церкви, оступился и упал. В тот день Фрисия нарядила его, словно испанского инфанта. Он выбежал из храма, споткнулся и приземлился лицом в конский навоз. Его приступы тошноты позабавили многих. Я и сам тогда от души посмеялся. Ожидавшие второй утренней рабочие тоже оказались невольными свидетелями этой сцены, но смеяться, разумеется, не осмелились. Кроме одного: он не удержался.

– За что и поплатился, – задумчиво закончила Мар. – Никто не попытался за него заступиться?

– Дон Педро, но Фрисия была вне себя. Она не могла допустить, чтобы какой-то негр посмеялся над будущим владельцем асьенды. Пятьдесят ударов. Фрисия вручила Педрито плеть, приказала поставить виновного на колени и оголить ему спину.

– Но откуда у девятилетнего ребенка столько сил?

– Я тоже сначала не верил. Действительно: первые несколько ударов разве что оставили на коже пару царапин. Фрисию можно называть как угодно, только не глупой: заметив это, она приказала надсмотрщику остановить счет и начать с начала. А перед этим она подошла к Педрито и что-то шепнула ему на ухо. Тогда он, подойдя к виновному, встал от него сбоку. Первым же ударом изо всех сил он рассек несчастному тонкую кожу, и из раны тут же выступила кровь. К двадцати ударам на спине не осталось живого места. Еще через двадцать Педрито остановился: его вырвало. К его забрызганному кровью лицу прилипли куски кожи.

– Какой ужас, – прошептала Паулина.

Мар с Виктором заметили, как она пошатнулась, и тут же подхватили ее под руки.

– Тебе дурно? – спросила Мар.

Паулина покачала головой и за отсутствием веера обмахнулась рукой.

– Простите, – извинился он. – Кажется, я слишком погорячился с подробностями.

– Нет-нет, это все из-за жары, – поспешила оправдаться Паулина.

К лицу у нее снова прилила кровь, и они продолжили путь.

Они все еще размышляли о случившемся, когда вдруг услышали аромат апельсинов. Дойдя до рощи, Виктор оставил девушек, затерявшись среди деревьев. Паулина воспользовалась его отсутствием и заговорила с Мар. В ее голосе звучала неотложность.

– Фрисия считает, что Виктор – заговорщик и что-то вместе с неграми затевает. Она ему не доверяет. Если она так думает, то зачем привезла меня сюда? Хочет, чтобы я выведала его тайны. Если у меня получится, то она отправит дяде с тетушкой деньги, которых им не хватает на освобождение брата от службы в армии. Помоги мне, Мар.

– Ты слышала, что он только что рассказал?

– Да, я поняла, что Фрисия ему не нравится.

– И это многое говорит о нем как о человеке. Даже мне хочется устроить против нее заговор.

В это время вернулся Виктор и угостил их апельсинами.

– Прошу меня извинить, – сказала Мар, взяв теплый от солнца апельсин. – Кажется, вам есть что обсудить. А я хочу прогуляться по этой роще в одиночку. У нас такие прекрасные деревья просто не растут: от холода их листья обмораживаются, и они погибают.

Мар оставила их одних и углубилась в сад. Паулине показалось, что Виктор предпочел бы пойти с Мар, чем остаться с ней наедине. Вдохнув горячего воздуха, она нашла в себе силы завести с ним разговор, пока тот с жадностью молча поедал апельсин, будто бы вместе с Мар у него пропало всякое желание продолжать беседу.

– Что ж, – начала она, – давайте откровенно. Вы хотите на мне жениться или нет?

Виктор взглянул на нее, словно на птенца, только что вылупившегося из скорлупы и высунувшего наружу головку. Он достал из кармана жилета полотняный платок и, вытерев руки, вновь его спрятал. Затем обратился к ней.

– Этот вопрос должен был задать вам я. Я знаю, что вы с самого начала сравнивали меня с вашим погибшим супругом. Или я ошибаюсь?

Паулина не ожидала подобного ответа и, растерявшись, пробормотала что-то невнятное.

– Не спешите, – успокоил он ее. – Понимаю, что вы не нарочно, но в ваших письмах упоминаются всего три имени: Мар Альтамира, Нана и ваш муж Сантьяго. Я мог бы вам весь день рассказывать о каждом из них, чтобы продемонстрировать вам свой интерес, с которым я читал каждое ваше послание. Вот только о вас я не знаю практически ничего, разве что самое основное, и меня это огорчает.

Паулина признавала, что несколько писем посвятила Нане, и еще несколько – внутреннему миру Мар. Однако ей казалось, что про Санти она писала совсем немного, разве что упомянула о нем раз иди два. Хотя… Если подумать, то, может, и больше. Но в свое оправдание она могла сказать, что не писать о нем она не могла, поскольку он был частью ее жизни – и весьма значимой.

– Мне очень жаль, но говорить о себе, не упоминая о нем, мне кажется невозможным. Это все равно что… Как будто…

– Как будто вы – одно целое.

Паулина подняла блуждавший до тех пор по земле взгляд и посмотрела на Виктора.

– Да, – прошептала она, и губы ее растянулись в робкой улыбке, от которой она в ту же минуту оправилась. – Я никогда об этом не думала, но именно так я и чувствую.

Виктор вздохнул.

– Сдается мне, что вы пока не готовы вновь вступить в брак.

– Готова, – пролепетала она, глядя вдаль, на прогуливавшуюся в тени апельсиновых деревьев Мар.

– Как же тоскливо это прозвучало!

Паулина опомнилась, отдавая себе отчет в прямолинейной и неординарной натуре Виктора Гримани. Она почти не сомневалась: стоит ему заметить в ней хотя бы крупицу сомнения, как он непременно ее отвергнет. К тому же из всех претендентов здесь, в асьенде, он был единственным, кто не вызывал в ней полного неприятия. Если она не выйдет замуж за него, то Фрисия выдаст ее за другого, возможно, за одного из тех мокрых от пота служащих, которые целыми днями скакали верхом на лошади, крича и подстегивая негров. Потому она ответила:

– Я правда готова. Возможно, не готовы вы сами. Возможно, вам больше по душе Мар Альтамира. Думаете, я не вижу, какими глазами вы на нее смотрите?

Сложив за спиной руки и опустив взгляд в землю, Виктор снова зашагал.

– Она действительно вызывает во мне интерес. Не такая, как все. Вы ее очень верно описали.

– Вы бы женились на ней? – спросила Паулина, идя за ним следом.

– Что это еще за вопрос? Сеньорита Альтамира выходить замуж не хочет, и вы это прекрасно знаете. Более того, вы сами писали мне об этом.

– А если бы хотела?

– Но она не хочет.

– А если бы хотела?

– А если бы ваш муж был жив?

– Это невозможно.

Виктор снова остановился и заглянул ей в глаза.

– Этот пустой спор можно вести до конца уборки урожая. Однако вымыслы порождают беспокойство и заставляют нас страдать из-за того, что вряд ли когда-нибудь случится.

Он нежно взял ее под руку, и они продолжили идти друг подле друга. Паулине столь интимный жест показался чересчур поспешным и неподобающим, однако вырываться она не стала. Если этому человеку суждено стать ее супругом, то и относиться к нему она должна соответствующе.

– Значит, вы все еще хотите на мне жениться?

– Я взял на себя это обязательство и отказываться от него не собираюсь. Вы проделали долгий, полный опасностей путь, и вот вы здесь. Я не отступлюсь от своих слов. Но вы вправе решать за себя.

– Я тоже не думаю отступать.

Глубоко вздохнув, Виктор мягко похлопал ее по руке.

– В таком случае решено. Не беспокойтесь, нам некуда торопиться, и, прежде чем заключать союз на всю жизнь, мы можем ближе узнать друг друга.

Для Паулины «на всю жизнь» прозвучало слишком монументально, слишком грандиозно и бесповоротно. Все равно как «вовеки веков, аминь». Как союз, оканчивающийся смертью.

– Вот и славно, – ответила она и, воспользовавшись возникшей между ними откровенностью, задала ему вопрос иного толка:

– Говорят, вы проводите с этим Мансой все свое время. С чего бы? Странно предпочитать негров своим.

– Странно? – повторил он и, остановившись, взглянул на нее. – Возможно, в этом и скрывается корень всех бед.

– О чем это вы?

– Манса – человек умный. И миролюбивый, до тех пор, пока его не пытаются поставить на колени и высечь плетью. Некоторые люди рождаются гордыми, не способными сносить унижения. В Африке он был сыном вождя своего племени и привык к уважительному к себе отношению. В четырнадцать лет его вырвали из родной земли и привезли сюда. Два десятка лет он рубил на плантациях тростник, принимал участие в двух войнах, сбегал в горы, где жил в убежищах с другими беглыми рабами – симарронами. Он предпочел бы скорее убить или быть убитым, нежели терпеть унижения.

– И вы это поддерживаете?

– Было время, когда я чувствовал себя совершенно как он: юноша, заброшенный на чужую землю, во власть к местным жителям. Приключилось это в нескольких поселениях одного острова в Тихом океане. Некоторые чуть было мне не поклонялись: они верили, будто я – воплощение света, существо бескровное и не чувствующее боли… Представьте, что произошло, когда они решили это проверить.

– Что произошло?

– Из моих вен брызнула кровь, а из груди вырвались крики боли. Тогда они приняли меня за злого духа с дурным глазом, которого следовало отправить назад в мир мертвых. Поверьте: мгновение, когда испытываешь животный ужас, остается в памяти на всю жизнь. И ничто не сближает двух человек так, как перенесенное ими общее страдание. Тогда я готов был убить, лишь бы спастись. Живущие здесь африканцы помнят свою землю, помнят, как их из нее вырвали. Они успели вкусить свободы. Вот почему им так трудно подчиняться. Рабство – настоящая язва на лике человечества.

– Но ведь оно существовало всегда. В Библии говорится, что каждому существу отведено свое место. Там есть и свободные, и рабы. Если то позволяет слово Божие, то кто мы такие, чтобы судить?

– В Библии также говорится о продаже жен, – громко возразил Виктор. – В рабство. Если бы я захотел вас сейчас женить на себе против вашей воли, как бы вы себя чувствовали?

– Вряд ли бы я обрадовалась.

– Согласились бы?

– Для этого я сюда и приехала.

– Но вы можете отказаться, не понравься я вам как супруг. Будь я, по-вашему, подлым и ничтожным человеком, согласились бы?

– Не знаю…

– Не знаете?

От тона Виктора Гримани, глядевшего на нее так, словно она была неспособна к собственному мнению, Паулине стало неловко.

– Не все зависит только от меня! – не выдержала она. – Фрисия мне не позволит. Если я не выйду замуж за вас, она выдаст меня за другого. А моя семья, которая осталась в Испании, нуждается в помощи.

– Так вот оно что… Вас заставляют выйти замуж. И вы приносите себя в жертву ради остальных.

– Да, ради остальных! Но и ради себя тоже. Я не хочу всю жизнь зависеть от дяди с тетушкой. Я сказала Мар, что все равно соглашусь, если только вы не какой-нибудь кретин.

Удивленный внезапным приступом откровенности, Виктор взглянул на нее, не зная, радоваться ли услышанному или, напротив, печалиться. Наконец он улыбнулся.

– Какое облегчение, что я, по-вашему, не кретин.

– Не смейтесь. Но раз уж мы начали, признаюсь: отец Гало подумал обо мне в последнюю очередь. Вы имеете право знать. Я сирота, вдова и без денег, и о ком-нибудь вашего положения я не смела и мечтать. Я не могу всю жизнь проплакать по погибшему супругу, и для меня это большая удача. Не ждите, что я завтра же вас полюблю, но если вы будете относиться ко мне с уважением, я стану вам верной и ласковой женой. Я не боюсь работы с утра до ночи и в состоянии сама вести хозяйство.

Окончив свои речи, Паулина заметила, что взгляд Виктора был устремлен куда-то за нее. Как неприлично, подумала она: пока она говорила ему о своих чувствах, он… Но, обернувшись, она обнаружила полыхавший горизонт и извивавшийся на фоне синего неба столб дыма.

– Что это? – спросила она. – Пожар?

– Похоже.

– В асьенде?

– Не уверен. Кажется, горят земли колонов.

– Слава богу.

Виктор бросил на нее суровый взгляд. Что она опять сказала не так?

Твердой походкой меж апельсиновых деревьев к ним стремительно направлялась Мар; она тоже заметила пламя.

– Паулина, надеюсь, вы меня извините, – решительно произнес он, нежно взяв ее за плечи. – У нас еще будет время все обсудить, обещаю. Сейчас же я должен вас покинуть. Вы с Мар отправляйтесь как можно скорее в особняк. Теперь здесь небезопасно. Если ветер переменится, весь дым пойдет на вас.

– Но Виктор…

– Поторопитесь!

Глава 22

Черный шелк дыма спиралью поднимался в небо; от палящего зноя линия горизонта расплывалась. Неустанно звонил колокол, оповещая весь батей о случившемся. Паулина с Мар поспешили в сады, где мужчины уже собирались на пожар. Виктор, Паскаль и Гильермо отправились за лошадьми. Женщин среди них не было, и в садах суетились одни лишь домработники, убиравшие со стола.

Оставив Паулину наедине с сомнениями, Мар направилась домой, уворачиваясь от всадников и повозок, полных людьми с лопатами через плечо. Разыскав Ариеля, она приказала ему подать лошадь, а сама тем временем побежала в спальню, распахнула чемодан и вытащила из него всю одежду. На самом дне лежали хлопковые брюки, некогда принадлежавшие ее брату Хинесу, и старая белая отцовская рубашка. Так она одевалась в Коломбресе, когда им с отцом предстояло ехать верхом на лошадях к какому-нибудь больному, жившему далеко от города. В юбке можно было седлать лошадь лишь боком – а это крайне опасно. Зато в такой одежде падений можно не опасаться. Вначале ей приходилось выслушивать сплетни и ловить на себе косые взгляды соседей, но со временем с ее внешним видом смирились. Дразнить ее за мужеподобность не перестали, однако Мар на подобные разговоры внимания не обращала: в конце концов, она была дочерью доктора, и переступать дозволенной им черты никто не решался – рано или поздно у них в приемной оказывались почти все.

Вместе с тем она признавала: было в ней нечто, с женственностью никак не соотносившееся. Мар отличалась пылкостью и презирала ожидавшиеся от женщин косность, невинность и сдержанность. Из-за подобной инертности женщины не могли внести свой вклад в прогресс и свободу. Но было нечто, что задевало ее сильнее всех затруднений, запретов и бездействия. Больнее всего было от патернализма, от убежденности большинства мужчин в том, что женщины – создания слабые и не способные ни на что, кроме рождения детей и заботы о семье. Любопытно, что чем выше было положение женщины, тем приемлемей и привычней были подобные предрассудки. Крестьянкам не приписывались ни хрупкость, ни слабость, и работали они наравне с мужчинами, плечом к плечу, от рассвета до заката, невзирая ни на возраст, ни на положение.

Ловко убирая перед зеркалом волосы, она взглянула на свое отражение – и испугалась. Что-то в ней изменилось. Она была прежней – и вместе с тем другой. Со смертью доньи Аны на ее лице застыло выражение глубокого негодования. Это была метка утраты, с которой она до сих пор до конца не смирилась. В попытке сохранить ясность сознания она вела с ней непрекращающуюся войну. Однако под слоем вежливой учтивости скрывалась ярость, разжигавшая в Мар воинственность. Она не переносила жестокости и всей душой презирала несправедливость, и борьба против них стала для нее щитом, скрывавшим под собой скорбь по кончине матери.

Так ей казалось, что мать рядом. Что она еще жива. И поступала она так, как на ее месте поступила бы донья Ана. Ее отец нашел утешение в сиропе. Она – в борьбе за справедливость.

Когда она вышла из спальни, ее перехватила Баси. Баси привыкла к ее внешнему виду, но асьенда – не Коломбрес. Здесь люди ходили с привязанными к поясу мачете, здесь была четко выстроенная иерархия, здесь все женщины – кроме Фрисии, в чьей власти и находилась асьенда, – были исключительно женами, дочерями, матерями и сестрами.

– Куда это вы, сеньорита?

– Хочу выяснить, что происходит, Баси.

– Это прохто пожа – и все, нинья Ма, – сказала Мамита, удивившись ее внешнему виду. – К тому же он далеко, до нас не дойде.

При виде ее Солита подавила рукой смешок.

– Вы оделись по-мурски, нинья Ма.

Следующим удивился Ариэль, который никогда прежде не видел женщины в брюках. Однако он промолчал и ограничился лишь тем, что отыскал по ее просьбе самую чистую из имевшихся у него шляп и подал ей. И вызвался ее проводить.

Они стремительно поскакали в сторону поднимавшихся все выше и выше в небо столбов дыма, теряясь среди также направлявшихся туда всадников. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее чувствовался дым, так что им даже пришлось свернуть с дороги. На тростниковых зарослях бригадиры с прикрытыми платком ртами и носами истязали рабочих, не давая им покинуть своих мест. Впряженные в ярмо волы стонали, желая избежать угрозы, и неколебимым оставался лишь локомотив, чьи сооруженные из деревянных реек вагоны были полны свежесрезанного тростника.

Они подобрались к пожару так близко, насколько было возможно. Бушевавший вдали огонь пожирал все. Он жадно бросался на хижины, поленницы, огороды, деревья и поросшее зрелым тростником поле. Еще немного – и раздуваемый теплым ветром огонь не оставит ничего.

– Это земли колонов, – сказал Ариэль.

Сидевшая верхом Мар пыталась успокоить коня, встревоженного бушевавшим неподалеку пожаром. Видя, как он маялся, Ариэль взял его за поводья и отвел поодаль, куда не добирался обжигающий жар пламени.

Собравшиеся там служащие асьенды не делали ничего, чтобы потушить огонь. Всадники скакали из стороны в сторону, следя за межами и проверяя действенность противопожарных полос, отделявших территорию асьенды от земель колонов. Асьенде огонь не угрожал, а потому они даже не спешились, и рабочим только и оставалось, что расширять ничем не засаженную землю, предназначенную остановить огонь. За чем им и приходилось следить, так это за ветром, который мог перекинуться на растительность и привести к пожару на плантации; а в этом всадникам равных не было: они скакали вдоль межей, следя за каждой малейшей горящей щепкой, подхваченной ветром.

– Они не собираются тушить? – спросила Мар Ариэля.

– Видимо, нет, нинья Ма.

– Но почему?

Ариэль опустил голову, словно бы не желая отвечать.

Мар оглянулась по сторонам. Целые семьи – мужчины, женщины, дети – старались потушить расползавшиеся языки пламени, еще не набравшиеся сил. В ход шли зеленые ветки, одеяла и все, что попадалось под руку, однако толку было мало. Ни один служащий асьенды не предпринял ни малейшей попытки им помочь. При виде подобного безразличия сердцебиение Мар участилось, и она собралась уже было спрыгнуть с лошади.

Но Ариэль остановил ее.

– Вы ничего не измените, нинья Ма. Не ищите себе враго. – Она, казалось, отступать не собиралась. – Поймите: это прика Фрисии. Если пойдете вы, то придется идти и мне.

– Но эти несчастные же потеряют все.

Ариэль кивнул.

Колоны сбивали пламя, суетились и кричали. Женщины тушили внезапно вспыхивавший подол юбки. Зрелище было прискорбным, и спокойно смотреть на это Мар не могла. Вдруг она заметила среди негров одного белого человека.

– Это мастер? Мастер сахароварения? – спросила она Ариэля, указывая на него.

Ариэль не стал даже всматриваться, действительно ли это был Виктор Гримани. Он не сомневался.

– Масте всегда делает, что ему вддумается. Он нисколько не боится хозяйки.

Мар стиснула зубы.

– Я тоже, – сказала она и спрыгнула с лошади.

– Нинья Ма, пожалуста, не надо, – простонал Ариэль. – Они узнаю, что сюда вас привел я. Фрисии не понравится. Пожалуста, не ходите.

Мар колебалась. Она посмотрела на пожар и на несчастных людей, пытавшихся потушить пламя, затем перевела взгляд на Ариэля, чьи глаза выражали глубокий страх, от которого у нее невольно сжалась челюсть, и, выругавшись такими словами, которых он никогда прежде ни от одной женщины не слыхивал, вновь взобралась на лошадь. Мар не сводила глаз с Виктора Гримани: он старался организовать мужчин и женщин и добраться до стоявшего позади одной из горевших хижин бака с водой. Но все было тщетно. Языки пламени охватили хижину и достигли небольшого бака, из которого теперь поднимался в небо белый столб пара.

Мар с Ариэлем остались на своих местах, рядом с другими служащими асьенды, глядя на всполохи огня, пожиравшего все на своем пути; они наблюдали, как люди за какие-то несколько часов теряли нажитое за всю жизнь, свои средства к существованию. Мар казалось, будто она очутилась на земле прекрасной, но вместе с тем жестокой к беспомощным. На каждом шагу ее поджидала новая несправедливость. Когда она привыкнет к этой порочности и станет легче смотреть на несчастия людей, которых она даже не знала?

По пути домой, под медленный ход лошадей, с устремленным в землю печальным взглядом и испачканным сажей лицом Мар снова принялась расспрашивать Ариэля.

Как ни старался Ариэль уйти от ответа, он все же рассказал ей, что жившие рядом с асьендой колоны в большинстве своем в прошлом рабы, которые, получив свободу, сумели купить небольшие участки земли под сахарный тростник. Также там жили бывшие владельцы асьенд, которым оказалось не по карману превратить свои мануфактуры, державшиеся на животной силе, в производственные узлы. Паровые машины стоили очень дорого и окупались с большим трудом. Потому владельцам небольших асьенд пришлось отказаться от производства сахара и заняться выращиванием тростника. Они пользовались одним лишь преимуществом – устанавливать цены и решать, кому продавать свой товар, потому они пребывали в вечной вражде с владельцами крупных асьенд. Когда же случались подобные несчастия, колоны обыкновенно продавали свои выгоревшие, бесплодные земли, которые теперь не стоили ничего, единственным заинтересованным в них покупателям – хозяевам соседних владений.

Мар догадалась о том, что Ариэль не осмелился произнести вслух, но что звучало в каждом сказанном им слове.

Пожар подстроили.

Глава 23

Пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить отца сопроводить Мар на мессу. Доктору Хустино не здоровилось, его знобило, сознание путалось. Он желал бы остаться у себя в спальне, в полной темноте и одиночестве, с плотно закрытыми ставнями. Но Мар уговаривала его и умоляла, и наконец он поднялся. Волосы и борода его поседели еще сильней, и последние белокурые локоны, еще недавно покрывавшие голову, теперь, казалось, посеребрило горе. Он оделся повседневно, за исключением черного галстука и траурной ленты, и, подойдя к прикроватной тумбочке, взял героиновый сироп. Открыв бутылочку, он сделал глоток в присутствии обескураженной Мар, которая глядела на него с упреком, пока он вворачивал пробку.

Доктор Хустино обернулся к дочери, лицо его сковывала беспомощность.

– Порой я думаю, что мне надо было броситься в океан вслед за ней.

У Мар от этих слов перехватило дыхание.

– Что вы такое говорите?

– Я не вернусь домой без твоей матери. Не смогу. Я умру на этом острове. Мне больше никогда не увидеть ни твоих братьев, ни их детей. Мне тошно от одной мысли написать им письмо.

– Не беспокойтесь, отец, написать им могу я сама. Но, пожалуйста, прошу вас, не говорите так. Просто думайте о следующем шаге – иначе пережить горе невозможно. Разве вы не понимаете, что, когда я вижу вас в таком состоянии, у меня внутри все разрывается? Вы тянете меня за собой, в темноту, в которой прячетесь. Умоляю вас, бросьте вы этот сироп – он лишь затуманивает вам разум. Только трусы скрываются от боли, но вы же не трус.

Доктор Хустино сел на кровать и опустил на грудь голову; руки неподвижно лежали на коленях.

– Тебе не понять. Храбрости мне придавала любовь твоей матери. Рядом с ней я мог пережить все что угодно.

– Отец, я видела, как вы сами, своими руками закрывали веки людям, чьи жизни унесли страшные болезни. Боль вам не чужда.

– Чужая боль, Мар, быстро забывается. Я не боюсь ни болезни, ни смерти, а вот вины я боюсь до ужаса. Она высасывает жизнь, и нет ничего хуже, чем продолжать жить, когда ты уже мертв.

– Но вы же ни в чем не виноваты…

В его глазах сверкнула ярость на себя самого.

– Я виноват, что повез ее сюда! Она не хотела… Знала, как это опасно. Она все знала, но решила последовать за мной. Я должен был думать не только о себе. Должен был думать…

Мар подошла к нему, присела рядом на кровать и обняла его так, словно отец был несчастным ребенком, нуждавшимся в утешении матери.

– Не опускайте руки, отец, чего бы вам это ни стоило, – сказала она, ощущая вкус соли от упавшей на губы слезы. – Иногда проявить отвагу – значит крепко сжать зубы и продолжать жить.

Руки доктора Хустино больше не дрожали. Сироп начинал действовать, боль растворялась, превращаясь в окутывавший его голову нимб и становясь наконец выносимой.

Немного от нее отстранясь, доктор Хустино поцеловал Мар в лоб. Затем поднялся и отыскал шляпу. Взяв ее в руки, он взглянул на нее так, словно перед ним разверзлась пропасть. В этой темноте он блуждал несколько минут.

– Я выброшу этот сироп после службы, – произнес наконец он. – Клянусь памятью твоей матери.

Доктор Хустино никогда прежде не клялся. Ни Господу, ни всем святым. Потому Мар поверила ему: он скорее предпочтет умереть, чем нарушить клятву.

Мар повязала на голову черную кружевную вуаль, взяла отца под руку, и они вместе вышли из дома в сторону церкви. На улице, по ту сторону сада, их поджидал Ариэль с двуколкой. В воздухе пахло гарью. Вдали еще виднелись сгустки серого дыма. Ариэль сказал, что пожар обратил земли колонов в пепел, и скоро они явятся к Фрисии с предложением о продаже.

Когда Ариэль остановил в тени храма двуколку, с колокольни все еще раздавался поминальный звон. К ним навстречу вышел отец Мигель. Его сопровождали Фрисия с доном Педро, недалеко от которых стоял Орихенес в форме кучера: в расшитой галунами ливрее со скругленными бортами, в высоких сапогах, в широкополой шляпе из пальмового листа и с повязанным на шее шелковым платком. С пояса свисал мачете, увенчанный серебряной рукоятью. Рядом – два кресла с ковром, чтобы хозяева во время службы не испытывали неудобств.

На входе, у двустворчатой двери, Мар с доктором Хустино принимали соболезнования от всех присутствовавших, которые по одному входили в церковь. Настал черед Диего Камблора, и Мар, буркнув что-то про себя, уставилась прямо ему в глаза. Она хотела дать ему понять, что ничего у него не выйдет, что Баси ему не забрать, что мужем он был недостойным и что гореть ему в аду.

Но Диего на нее даже не взглянул, а ограничился лишь одной адресованной доктору Хустино избитой фразой соболезнования и тут же нырнул в храм, словно заяц в нору. Мар отыскала в толпе Баси. Они вместе с Мамитой и Солитой стояли в тени сейбы. Неподалеку были и Паулина с Росалией; головы им покрывали черные прозрачные вуали. Когда поток людей стих, Мар заметила приближавшегося к ним Виктора Гримани в обыкновенной компании Мансы Мандинги.

Собравшиеся расступились, давая им пройти. Его появления ожидали: когда в асьенде умирал кто-то из белых, от лица всех рабочих выражал соболезнования именно Манса.

Первым скорбь выразил Виктор. Мар заметила, что рука, которой он держал шляпу, была забинтована. Причиной тому, догадалась она, был пожар. Но все же решилась спросить:

– Ничего серьезного, – ответил он, растерявшись, что в подобных обстоятельствах речь шла о нем. – Скоро пройдет.

Одетый во все белое, Манса посмотрел сначала на Мар, затем перевел взгляд на доктора Хустино, словно бы взвешивая, кто из них двоих больше нуждался в утешении. Чтобы заглянуть ему в глаза, доктору Хустино пришлось откинуть голову назад. Манса обратился к нему.

Он заговорил, и вокруг воцарилась тишина; слова Мансы на родном языке раздались по батею, словно по склепу. Закончив недолгую речь, Манса бросил взгляд на Мар и удалился.

– Кто-нибудь знает, что он сказал? – спросила Мар.

Оставшийся рядом с ней Виктор ответил:

– Он сказал, что смерть – это врата в круговорот вечного возвращения, и тот, кто пересекает их порог, приговорен возродиться в своих потомках. Смерть не должна волновать больше жизни, а дух покойного всегда витает рядом с любимыми. Потому как у духа нет ни кожи, ни плоти, ни костей, а значит, он бессмертен.

– Вы владеете их языком?

– Они всегда говорят одно и то же. Считайте это молитвой.

Взглянув на отца, Мар почувствовала, что эти слова, в некотором смысле заключавшие в себе древнейшую мудрость человечества, попали ему в самую суть боли и посеяли там семя исцеления. Как это произошло и почему – Мар объяснить не могла: она просто знала.

Мамита, Ариэль и Солита остались на улице: первая воскресная месса проводилась исключительно для белых. После панихиды по донье Ане Фрисия пригласила собравшихся в особняк. Есть, пить, курить, смеяться. Это была, как выразился доктор Хустино, чужая боль, которая вызывала лишь кратковременные переживания и мысли о собственной смерти; одно только легкое касание, едва уловимое движение, не оставлявшее в душе ни единого следа и исчезавшее без остатка.

Они уже собирались домой, когда к Баси подошел Диего Камблор.

– Ты пойдешь со мной, – приказным тоном заявил он ей.

Шедшая под руку с отцом Мар остановилась посмотреть, что будет дальше. На площади перед храмом находились лишь они и рабочие, начинавшие стекаться на службу. Из-за страха перед общественным позором Диего не решился подойти к Баси раньше, когда возле церкви было полно народу, но упускать возможности переубедить ее он не собирался.

Баси перед супругом потеряла дар речи. Опустив голову, она уставилась в землю и, не в состоянии отразить удар, лишь покачала головой.

– Ты все равно пойдешь со мной, – проскрипел зубами Диего Камблор. – Не по-хорошему, так по-плохому.

– Баси, – вмешалась Мар, – проводи доктора Хустино до дома.

– Не лезьте не в свое дело, – предупредил ее Диего, поджав губы, терявшиеся на фоне медной бороды.

Баси вцепилась в руку доктора Хустино, который, казалось, был погружен в собственные мрачные мысли; отстраненный, с отчужденным видом, он едва держался на ногах.

Резким движением Диего бросился вперед, перегородив им дорогу.

– Ариэль! – крикнула Мар. – Не подпускайте к ним этого человека.

Ариэль колебался: он не хотел идти против надсмотрщика. Ни одному негру, китайцу или мулату не позволялось выступать ни против надсмотрщиков, ни против любого другого служащего асьенды – за этим неминуемо следовало наказание или изгнание.

Мар настаивала:

– Это приказ!

Нетвердой походкой Ариэль встал перед Диего. Он был выше его на голову, но смотреть ему в глаза не осмеливался.

– Уйди, – пригрозил ему Диего.

– Умоляю вас, вашмилость…

– Баси, отведи отца домой, – повторила Мар.

Баси повиновалась и, не обращая внимания на Диего, который мог остановить ее лишь силой, засеменила прочь. Ариэль пошел за ними, оборачиваясь на случай, если Диего вздумает пойти следом. Мар бросила на него вызывающий взгляд.

– Даже не приближайтесь к ней.

На мгновение ей показалось, что он хотел дать ей пощечину.

– Вы ее не спасете. От Коломбреса мы далеко. Здесь нет другого закона, кроме как нашего собственного. Я вам, сеньорита Альтамира, так скажу: Баси вернется ко мне, хотите вы того или нет. Мне не придется ее даже из дома за волосы вытаскивать – она сама явится ко мне, потому что знает: я до сих пор люблю ее, хоть мы так долго жили врозь. И еще: она тоже любит меня, потому что кроме меня у нее больше никого нет.

– У нее есть мы. Уже много лет мы ее семья. Мы заботились о ней, когда она болела, предоставили ей тепло и кров и утешали ее, когда она страдала.

– Баси – не ваша семья, не приукрашивайте, она – ваша служанка. Семья не прислуживает, а помогает.

– А теперь вы хотите, чтобы она прислуживала вам.

– Со мной у нее будет столько домработниц, сколько пожелает. Она будет жить как королева, и служить ей никому не придется. Хотя вернется она ко мне не поэтому. Вернется она потому, что уже давно не ощущала мужской ласки. Но что об этом может знать одинокая тридцатилетняя девка?

Надев шляпу, Диего большими шагами направился к особняку. Мар присела на грубую скамью, стоявшую в тени сейбы. Ноги ее подкашивались. Пережив множество волнений за слишком короткий срок, она чувствовала себя уставшей и измученной; сказывались и напряжение, и вчерашняя верховая езда.

Сидя в тени, она наблюдала за шествием рабочих, подтягивавшихся на вторую мессу. Ей вспомнились слова Фрисии о том, как негры одевались в церковь. Тогда она не придала им значения, однако теперь вынуждена была признать, что увиденное ею и правда походило на карнавал. Женщины были в лакированных туфлях, шелковых чулках и ситцевых платьях. Пальцы их украшали золотые кольца, а на головах красовались шляпы, отделанные цветами один другого крупнее. На мужчинах были сюртуки, и касторовые шляпы, и трости с золотыми рукоятками. Детей тоже разодели в пух и прах, так, что на их маленьких тельцах больше не помещалось ни одно украшение.

Всей этой пестрой толпой они направились в церковь. И, к великому изумлению Мар, отец Мигель позволил им войти.

Немного передохнув и набравшись сил, Мар подошла к оставшимся распахнутыми дверям церкви. Среди гротескно наряженной массы она увидела две воздержанно одетые точки: Мамиту с Солитой. Женщины стояли по одну сторону, мужчины – по другую, и вся эта необыкновенная паства собралась на службу не столько из чувства веры, сколько, по всей вероятности, из чувства долга.

Отец Мигель стоял за кафедрой. С каждой минутой его проповедь становилась все более суровой, пока наконец рокот его голоса не прокатился по воздуху громом. Лицо его выражало гнев, поднятая вверх рука сжалась в кулак. Между ним и священником, только что отслужившим панихиду по донье Ане, не было ничего общего. Отец Мигель превратился в ангела истребления. Он криком предрекал собравшимся, что гореть им в аду, коли они продолжат воровать друг у друга свиней, и неважно, что один – конго, другой – карабали, а третий – мандинга. Что все они – братья и должны друг друга уважать. И что предаваться соитию на лесоповале было точно таким же грехом, как и совокупляться с женщинами в полях.

– И когда настанет вам час предстать перед Господом, сначала ответите вы перед Святым Петром, охраняющим врата небесные! И что он вам, по-вашему, скажет? Господь видит все! У, безбожники, не верите! Он всемогущ! Он вездесущ! Встаньте на колени и молитесь о пощаде! Ибо завтра врата небесные переступит лишь тот, кто чист от греха! А кто охраняет врата небесные?

В храме воцарилось не молчание – гробовая тишина.

– Святой Петр? – послышался испуганный голос.

– Верно! – вскричал отец Мигель. – Святой Петр! А что Святой Петр сделает с грешниками?

Прихожане переглянулись, не осмеливаясь произнести ни слова, потому как произнести их было все равно что признаться в тех прегрешениях, о которых только что говорил отец Мигель.

– Закроет врата перед вашими носами, – изрек он. – За воровство, рукоблудие, содомию и разврат! Кто не переступит золотых ворот Рая, тому гореть в адском огне веки вечные! Покайтесь! Опустите головы и молитесь о прощении! И исповедуйтесь, дети мои, ибо чистилище полно сомневающихся!

Снова повисло молчание. Отец Мигель, опустившись грудью на край кафедры, вытер платком проступивший пот.

– А скоко надо пробы в чистиище, чтобы попасть на небо? – раздался нерешительный мужской голос.

Отец Мигель взвесил ответ. И наконец с выдохом произнес:

– Сколько потребуется!

Глава 24

Мар шла по батею, еле волоча ноги.

Не желая отставать, Солита держалась за юбку; Мамита шагала чуть позади. Мар начинала понимать, где оказалась, и сомневалась, хватит ли у нее сил выдержать это все. Помимо собственного горя и горя отца, она хотела защитить Баси от ее прошлого, желала помочь больным Мансы: их было много, а лекарств, которыми располагала медицинская часть, у них не имелось. Царившие здесь несправедливость и неравенство прорастали, словно сорняки в саду.

И ей хотелось вырвать их все до одного.

Матушка научила ее бороться с жестокостью, произволом и растлением, вот только предупредить она ее не предупредила, что борьба эта – просто потому, что она родилась женщиной, – будет куда более кровопролитной. А поскольку она умолчала об этом, поскольку не дала ей понять, что тащить ей эту ношу по жизни, то она ей казалась посильной. Однако Мар пришлось признать, что в одном Диего все же был прав: они не в Коломбресе. И здесь, в асьенде, она – всего лишь сеньорита, не внушавшая доверия и не сумевшая завоевать ничьего сердца. А этот грех для женщины был непростителен.

«К черту его».

Они уже подходили к дому, когда увидели спускавшегося по ступеням Диего. Шел он быстро, словно бы опасаясь, что его заметят. Мар ускорила шаг, не стесняясь про себя в выражениях. Было жарко; ее мучила жажда и хотелось перевести дух, но, перешагнув порог дома, она увидела ожидавшую ее встревоженную Баси.

– Доктор отдыхает, – сказала она. – Кажется, спокоен.

Предчувствуя размолвку, Мамита увела Солиту в кухню.

– Я видела Диего у нас на пороге, – выпалила Мар.

На глазах Баси проступили слезы.

– Он говорить со мной приходил.

Мар взмахнула руками, ударив себя по юбкам. Тогда Баси ушла к себе, словно желая избежать разговора. Выпив на кухне стакан воды, Мар последовала за ней в комнату. Баси стояла у кровати, складывая вещи в старый мешок из рафии, с которым приехала.

– Что это ты делаешь?

– Я ухожу к нему, сеньорита.

– Нет! Ты не обязана! Что… Что он тебе сказал? Опять тебе угрожал? Что он выдумал на этот раз? Ну же, ответь!

Баси с минуту колебалась. Затем присела на кровать, сложив на коленях руки.

– Не угрожал он мне, сеньорита. Он простить его умолял. Опустился на колени и заплакал, как дитя. Сказал, что раньше не мог, потому что людей вокруг опасался. А еще сказал, что любит меня и что очень раскаивается в своих поступках, что из-за желания иметь детей он словно ослеп, но теперь он знает, что вины моей в том нет, что людям свойственно ошибаться…

– Не все люди так ошибаются, Баси, так ошибаются мужчины.

Баси понурилась. Рассказывать о жизни Диего здесь, в асьенде, она не хотела – ей было стыдно перед Мар за поступки супруга. Но другого выбора у нее не оставалось: иначе перемену ее настроения не объяснить.

Стоя на коленях у нее в ногах, Диего обрушил на ее голову, как по приезде в асьенду он сошелся с одной юной метиской с намерением обеспечить себе потомство. Но когда та не дала ему долгожданного ребенка, он бросил ее и ушел к другой, еще моложе первой. Но даже после нескольких лет напряженных стараний новая жизнь в ней так и не зародилась. Тогда-то Диего и начал подозревать, что причина, вероятно, не в женщинах. По всей видимости, бессилен был он. Он испробовал все доступные тогда средства лечения, но плодов современная медицина не дала. Тогда он прибег к помощи старой африканки-знахарки, владевшей искусством врачевания, передавшимся ей от предков. Для зарождения новой жизни Ма Петрония велела ему есть сырой лук, сдабривать пищу менструальной кровью и натирать свой детородный орган листьями гуао^[15]. Отчаяние Диего было так велико, что он съел сырой лук, полил еду менструальной кровью и натер свой детородный орган листьями гуао. Млечный сок вызвал на коже его мужского достоинства такие ожоги, что еще несколько недель он ходил с перебинтованным членом. Диего признался Баси, что, по его мнению, старая знахарка решила его проучить и отомстить ему за привычку домогаться до негритянок в полях в попытке их обрюхатить. А еще он сказал, что, не бойся он слухов, которые могли пойти по асьенде, содрал бы с нее шкуру. Вот только никакие страдания не заставили его сдаться, а потому Диего прибег к помощи китайцев, которые были куда благоразумнее негров и менее мстительные. Однако те сказали ему, что против его бессилия у них ничего нет, но что если он пожелает, то может забрать себе в качестве воспитанника Сюи Синя. Его заверили, что мальчик никогда его не бросит, что он будет с ним до самой смерти и что в течение последующих за тем пяти лет будет носить ему на могилу цветы. Тогда-то Диего руки и опустил, смирившись, что детей ему не иметь. С того дня он решил жить в удовольствие.

Теперь женщины стали для него источником наслаждения.

Но даже от этого он устал.

– По-христиански это – прощать, – сказала Баси и поднялась, чтобы дособирать вещи. – Он поклялся мне, что с женщинами покончено, что ни одна из них его по-настоящему не любила, что он хотел только одного – супругу, способную дать ему ласку и покой домашнего очага. И что это могу сделать только я, на то я его законная жена.

– И ты поверила? После всего того, что он тебе сделал?

Баси затянула мешок и повернулась к Мар.

– Мне жалко его стало, сеньорита. Не выношу я мужских слез. А еще я знаю, что он любит меня. – Она опустила голову, словно ей было тяжело говорить. А может, в глубине души она знала, что совершала ошибку. – Но уйти, не поблагодарив вас, я не могу. Все эти годы вы относились ко мне по-ангельски. Даже, можно сказать, спасли мне жизнь. Доктор с большим терпением лечил все мои недуги, а ваша матушка – помилуй ее, Господи, – всегда была ко мне так внимательна… Но ее уже нет, и у вас новая домработница.

Вот уже несколько дней Мар не покидало ощущение, что мир сошел с рельс, что в привычные рамки он больше не укладывался. Небо, воздух, которым она дышала, ход времени… Как будто все это где-то сломалось и, уже сломанное, добралось теперь до асьенды. Это место, казалось, было собрано из искореженных остатков цивилизации, из осколков других миров, вырванных из разных уголков вселенной без всякой надежды на будущее.

Ее одолевала усталость, и сил вразумить Баси у нее не осталось. Она желала лишь заглянуть к отцу в спальню и убедиться, что он жив и здоров. Возможно, отец Мигель прав: ей не следовало вмешиваться в чужие дела.

Мар сделала все, на что хватило тогда сил: подошла к Баси и обняла ее.

– Пусть будет так, Баси, – огорченно произнесла она. – Пусть будет так. Всего тебе доброго.

Та крепко обняла ее в ответ.

– Просто знай, – добавила Мар, – если вдруг не сложится, наши двери для тебя всегда открыты.

– Знаю, сеньорита, знаю.

Через несколько минут Мар проводила ее до порога. Баси тщательно причесалась, нарядилась во все самое лучшее и надела праздничную шляпку. От нее пахло миндальным маслом с жасмином. Каждую весну донья Ана дарила ей флакончик с ароматами, которые сама же и изготовляла.

И снова Мар вынуждена была отдать Диего должное: Баси все еще любила его.

Сколько еще женщинам прощать предательства мужчин?

Мар вышла на порог и проводила ее взглядом. Внутри все сжималось. Мамита с Солитой вышли вслед за ней. Баси с мешком в руках направлялась домой к Диего Камблору. Теперь у нее будет красивое крыльцо с двумя колоннами и аркой, окна с голубыми ставнями и решеткой, керамические полы, роскошная мебель и целый двор домработников. Теперь у нее будет все, о чем только можно мечтать. Теперь у нее будет Диего. И именно это Мар больше всего и беспокоило.

– Се-таки поверила она в его сказки, – произнесла Мамита.

* * *

В течение последовавших за тем нескольких дней Мар сосредоточилась на отце.

Он сдержал свое слово и отдал ей бутылочку с сиропом. Мар ее разбила, и вскоре доктор Хустино на себе испытал симптомы отмены: дрожь, лихорадка и нервное переутомление. Несколько раз его вырывало. Но сиропа он не просил. Мар заботилась о нем, как могла: вытирала ему пот, придерживала его за лоб во время приливов тошноты и при помощи настоя календулы старалась снять желудочные спазмы. Настроение его тоже менялось, и за затишьем неизменно наступали приступы раздражения.

Слоняясь по спальне в попытках унять беспокойство, он то и дело набрасывался на Мар:

– Нельзя было позволять тебе помогать мне в приемной! Ты помешалась на книгах и знаниях и позабыла о жизни, о женском призвании. Тебе скоро тридцать. Давно бы уже обзавелась семьей.

– Я не хотела.

– А надо было постараться и захотеть! Да и мы тоже… Как я жалею, что разжег в тебе жажду знаний. Нельзя было укреплять в тебе веру в то, что ты могла быть, как твои братья или как те женщины, что смеются над нормами и носят мужскую одежду. Все это приведет к одним лишь несчастьям. Но я увидел в тебе такие способности… Все у тебя выходило хорошо, учеба давалась тебе без труда, на одном лишь увлечении. – Доктор Хустино опустился на край кровати. Провел руками по лицу, будто лишившись чувствительности, и продолжил: – Я ошибся. Ты, как те бабочки с огромными крыльями: они способны на необыкновенные маневры, но, запертые в стеклянной коробочке, никогда не смогут показать, чего стоят. Как… Как же жалко.

Эти слова легли Мар на душу тяжким грузом. Она понимала, что за него говорила абстиненция, что в уравновешенном состоянии он никогда бы не сказал ничего подобного. Однако именно так он, вероятней всего, и думал.

– Это мой выбор, отец, – пробормотала она. – Не терзайте вы себя так.

– Ты не понимаешь. Ты отказалась от семьи в обмен на пустоту.

– Я счастлива находиться с вами и помогать людям. Чего еще желать? Есть бабочки, которым не суждено летать, и жизнь их от этого не становится менее ценной.

– Почему ты отказала мастеру сахароварения? Ты отказала ему, потому что не хотела оставлять нас, но теперь ты все равно здесь. Ты теперь списана со счетов. Открой же глаза: ты упустила свою возможность.

– Я не списана со счетов, отец. Я потеряла то, что должна была потерять, – и смирилась с этим уже давно. А вместе со смирением пришло и спокойствие, позволившее мне посвятить себя тому, что мне по-настоящему дорого. А этого человека я отвергла потому, что совершенно его не знала. И выходить замуж подобным образом я не соглашусь никогда.

– Для этого существует переписка, Мар, чтобы люди узнали друг друга.

– Этого недостаточно!

Доктор Хустино в отчаянии схватился за голову, словно контролировать свои мысли, которые, зарождаясь у него в голове, непроизвольно срывались с губ, он был не в состоянии.

– Прошу тебя, оставь меня одного, – попросил он. – Я лишь причиняю тебе боль…

– Но, отец…

– Уйди, Мар. Я теперь не в себе и срываться на тебе не хочу.

Мар глубоко вздохнула, заглушив внутри себя всякое желание помочь ему чем-то еще, что-то для него сделать, облегчить мучившие его страдания. Вместе с тем она понимала: люди из его положения должны выбираться самостоятельно, отыскать внутри себя силы, желание жить дальше и смысл, способный вытащить их из собственной пропасти, затянутой туманом.

* * *

Пока Хустино вел борьбу против себя самого, Мар находилась рядом. Иногда, на рассвете, когда колокольный звон созывал мужчин, женщин и детей на поля, она выходила на крыльцо. Садилась в плетеное кресло, накрывала легким одеялом колени и дожидалась Мамиту, появлявшуюся с первыми лучами солнца. Однажды утром она попросила ее присесть рядом и рассказать ей о Солите, про которую она не знала ничего.

– Моу закури? – спросила она и, не дождавшись ответа, достала из кармана юбки наполовину выкуренную сигару. – Мне так лучше споминается.

Мамита рассказала ей, что мать Солиты была высокой и стройной мандинга; и шальной: сходилась она и с ченными, и с белыми, и с асиатами – все одно; потому-то Солита и не знае, кто ей отец.

Развалившись в кресле и пыхтя, как паровоз, Мамита принялась рассуждать об африканских народностях. Конго были приземистые и крепкие, карабали – обычные, а мандинга – высокомерные верзилы. А раз Солита – низенькая и сбитая, значит, отцом ей точно был конго.

– Так думаю я, – заявила Мамита. – Глаза у ней не как у китацев, кожа ченная. Да и ротточком она небольшая. Конго, нинья Ма, – колдуны, и подчиняют себе людей. Они носятся по лесоповалу, скачу, как бешеные, и набрасываются на тебя сзади, голося, что резаные поросята. А на следующи день несчастный того… кикирибу мандинга.

– Несчастный что?

– Ну, помирае, нинья Ма. Не нравится мне думать об этом, в животе так и крути от всех этих нехороших дел. Потому я на лесопова и не суюсь и работаю дома, сами знаете.

– А вы с Ариэлем к кому принадлежите?

– Мы карабали, нинья Ма. Говоря, мы тоже шальные и что в на от лукуми перетекла вся злось, а те так и остались ни с чем. Но я так не считаю. Нет же?

– Значит, Солита живет с матерью…

– Куда там, нинья Ма. Солита^[16] живет, как гласит ее имя: одна-одинешенька. Качуча – так звали ее ма – сбежала с одним мулатом на кофеные плантации Матансас. Спесивый, каких поиска. Больше ее и не видали. Солита не поннит матери: кода та ушла, она была совсем еще махонькой.

– Где же она тогда живет?

– До семи ле она жила в бараке для негритя, среди малышей. Во время рабства Мамой тогда была я, ну, сами знаете, потому меня и зову Мамита. А с семи она живет везде – и нидде. Потому она начала ходить в церковь и молиться Боу, чтобы заня потом теплое местечко дворни. Как по мне, это даже к добру. Качуча пристрастилась бра чужое беспроса. Она хуже Иуды и очень глупая. Солите бе нее лучше.

Однажды Мар попросила Ариэля отвезти ее в бараки посмотреть, как начинался рабочий день. Тот скорчил гримасу, но через несколько минут все же появился у дома с двуколкой. Мар села в экипаж, они направились на другую сторону батея и остановились в нескольких метрах от патио. Пробило полседьмого утра; бригадиры уже собирали рабочих во дворе. Один из них, под контролем надсмотрщика, коим был подлец Диего, распределял обязанности на текущий день. Он назначил рабочих на еще не убранные сектора, носившие имена святых, и вся толпа зашевелилась. Самые удачливые заняли места в вагонах локомотива, представлявшие собой деревянные клетки; другие взобрались на возы с волами; большинство же отправились пешком, разделившись, как пояснил Ариэль, на группы согласно происхождению: с одной стороны шагали карабали, с другой – конго, поодаль шли мандинга. Во время рабства, пояснил он, распределяться по народностям им запрещалось.

– Во избежание интлиг и постанчески настроений, нинья Ма.

Некоторые женщины несли детей на спинах, в платках, завязанных на груди узлом. Мар представила их в полуденный зной с непокрытыми головами. Матерям, размышляла Мар, нужно было кормить их грудью как можно чаще, чтобы подпитывать их влагой. Но разрешалось ли им уделять своим детям столько времени? Неудивительно, почему детская смертность в асьендах достигала таких высоких отметок.

– Почему они не оставляют детей в бараке для малышей? Фрисия говорила, что дети младше семи лет могли находиться там, пока матери работали.

Ариэль вскинул бровями.

– Слишко ного детей и слишко мало нянек.

Золотой свет восходящего солнца блеснул на лезвиях мачете в руках рабочих. С восточной стороны на горизонте разворачивались красно-оранжевые лоскуты, и пальмовые листья на фоне неба напоминали языки пламени. Дети бегали и играли, не выпуская изо рта кусочки тростника. Кто-то вел волов, подгоняя их ударами и шлепками по ногам.

– Скажите, Ариэль, сколько часов в день они работают в поле?

Ариэль, которого отделяли от экипажа шесты, прикрепленные к конской упряжи, обернулся и взглянул на Мар.

– С утреннего колоконого звона до веченнего, с перерывом на обе.

– Но утренние колокола звонят полпятого. Зачем так рано?

– Чтобы успе принести в котельную дро и покормить животны. С восходом солнца они уже иду на поля. – Он замолчал, желая убедиться, что его поняли; порой Ариэлю казалось, будто нинья Ма разбирала его произношение с трудом. – Но в воскресенье у них выхонной.

– Какая у них заработная плата?

Ариэль не стал вдаваться в подробности, будто побаивался об этом говорить. Тогда Мар, желая выведать у него нужные ей сведения, обрушила на него град менее щекотливых вопросов. Так она узнала, например, что на заводе производились свои собственные монеты, или, как он их назвал, жетоны. Были жетоны стоимостью в уборку, в пол-уборки, в день и даже в час. Также изготовляли жетоны, равные одному песо, пяти, десяти и двадцати. Но все они имели вес лишь в асьенде. С их помощью можно было торговаться, покупать, продавать, ходить в кабак или в лавку, но за пределами асьенды их ценность снижалась до алюминиевой пластинки.

Рабочие были обречены жить в асьенде, в этом закрытом самодовлеющем механизме, лишавшем их всякой возможности накопить достаточно средств на покупку земельного участка за ее пределами. Так настоящей свободы им не получить никогда.

По дороге домой они встретили Виктора, направлявшегося верхом на Магги в котельную. Увидев подъезжавшего к ним мастера, Ариэль остановил экипаж.

– Доброе утро, – поприветствовал он их, приподняв шляпу. – Вы рано встаете, сеньорита Мар.

– Воздух в это время наполнен ароматами сельвы, и я люблю ранние подъемы.

– В бараки ездили?

– Верно.

Не выпуская из рук поводьев Магги, Виктор молча взглянул на Мар, пытаясь угадать причину ее беспокойства, считывавшегося по угрюмому лицу.

– Вы же понимаете, что вам не под силу решить все проблемы в асьенде?

– Пока мне хватит осмотреть рану у вас под бинтом.

Виктор перевел взгляд на левую руку.

– Я же уже говорил: мелочи.

– Ожоги могут быть очень непредсказуемы.

Виктор растерялся.

– Откуда вы знаете, что…

– Я тоже там была.

Виктор от удивления нахмурился.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал он наконец. – Теперь меня ждут в очистительном цеху.

Мар кивнула, проводив взглядом удалявшегося трусцой Виктора.

Вернувшись домой, она обнаружила за столом отца. Он был выбрит и опрятно одет. Мамита накрывала завтрак: манговый сок, хлеб, сладости и фрукты, которых они еще не пробовали. Пока она разливала по чашкам кофе, Мар изо всех сил старалась не расплакаться. Со дня приезда они завтракали вместе впервые. Отцу понадобилось на пять дней погрузиться в самый ад телесной и душевной боли, чтобы как-то совладать со своей раной и научиться с ней жить.

Это было рождение нового.

Глава 25

Вечером субботы Паулина никак не могла покончить с ужином, на который подавали ахиако по-креольски – густой суп с говядиной, местными овощами и цельными початками кукурузы. Она ковырялась в тарелке, не поднося ко рту ложки. Паулина еще не привыкла к пряному вкусу кубинской кухни, однако причиной отсутствия аппетита было другое: с нее не сводила глаз Фрисия.

Росалия, напротив, ела с необыкновенным для выходящей на следующий день замуж девушки удовольствием и в течение ужина без умолку говорила о достоинствах своего будущего супруга и о прелестнейшем свадебном платье, сшитом специально на заказ у одного барселонского кутюрье. Было оно из черного атласного шелка, с отдельной от корсета юбкой, а грудь и манжеты украшены вышивкой. Оттеняли его белая вуаль и померанцевые цветы.

Возившись ложкой в тарелке, Паулина слушала Росалию с камнем в душе: у нее свадебного платья не было. Это обстоятельство вкупе с излучаемой Росалией радостью поражало ее в самое сердце. Вот бы ей было так же легко. Не чувствовать досады она не могла: если у Росалии все складывалось хорошо, то ее подозрения Фрисии держали в постоянном напряжении.

На двух прошедших в особняке приемах она прогуливалась с Виктором наедине, и оба раза не думать о предубеждениях Фрисии оказалось непросто. Она лишь хотела лучше его узнать. Потому и позволяла ему вести разговор, а сама при этом молчала и внимательно его слушала, лишь изредка перебивая его речи замечаниями и не противореча его суждениям. Так, наставляла ее тетушка Шона, и должна вести себя добрая жена. Он подавал ей руку, а она, желая продемонстрировать свою заинтересованность в разговоре, заглядывала ему в глаза. И даже при всем при этом Виктор часто и надолго замолкал, словно бы не находя их беседу увлекательной. Всякий раз, когда он просил ее рассказать ему о своей жизни в Коломбресе, она всячески уклонялась от ответа, не желая открывать ему однообразия и скуки всего ее существования и избегая соблазна вновь упомянуть о Санти. Тогда во взгляде Виктора она замечала огорчение и понимала, насколько ему в ее компании скучно. Тетушка Шона учила ее, что большинство мужчин предпочитают говорить о себе, нежели слушать женщин. Вот только Виктора Гримани, казалось, эта молчаливость удручала.

Каждую проведенную с ним минуту Паулина старалась убедить себя, что человек он хороший. Она пристально наблюдала за его манерами, вслушивалась в его голос, старалась улыбаться ему, ловя на себе его взгляд, вот только, понимала она, этот взгляд на ней надолго не задерживался. Он говорил, не сбавляя шагу, безразлично глядя себе под ноги, на небо или на горизонт.

Она вспомнила, как однажды заметила его полный нежности взгляд, устремленный на Мар, и, испытав от этого жгучую досаду, удивилась сама себе.

Неслышно вздохнув, Паулина посмотрела на дона Педро. Охраняемый своим лакеем, которого Фрисия называла Вальдо, он сидел в изголовье стола с подвязанной к воротнику рубашки белой салфеткой. Дон Педро зачерпывал немного супа и, поднося ложку к губам, переворачивал ее вниз, так что все ее содержимое водопадом возвращалось в тарелку. Вальдо то и дело взглядывал на Фрисию в ожидании ее приказов. Потому ей хватило одного взмаха рукой, чтобы тот снял с дона Педро салфетку и помог ему встать. Пока они шли к выходу, Педрито оторвал хлебный мякиш, скомкал его и бросил отцу в спину.

Росалия радостно засмеялась.

По взгляду Фрисии Паулина догадалась: этой ночью она снова явится к ней в спальню отчитать ее за неучастие. Поэтому, уже у себя, она переоделась в ночную рубашку с чепчиком и принялась расхаживать по спальне из угла в угол. О чем она могла ей рассказать? Она почти не сомневалась, что Виктор был с ней честен и не затевал против никого никаких заговоров.

Часы пробили двенадцать, а Фрисия все не появлялась. Выдохнув с облегчением, Паулина затушила газовую лампу и легла. Недолго она продремала, как вдруг ее поверхностный сон нарушил какой-то шум. Открыла глаза: заливавший спальню золотой свет окутывал чью-то фигуру. У кровати стояла Фрисия; в руке она держала газовую лампу, придававшую ее лицу зловещее выражение. На ней был белый шелковый халат; распущенные нечесаные волосы уныло-серого цвета ниспадали на плечи. В это мгновение она являла собой источник всех зол.

Стук сердца отдавал в горле.

– Ты, как я погляжу, не понимаешь, что стоит на кону, – отчеканила Фрисия. – Ты слабее, чем я думала. В твоей крови нет ни капли мужества. Ты как загнанный, испуганный зверь, не способный предпринять никаких действий ради спасения близких. Если твой брат погибнет на войне, вина ляжет только на тебя.

Не произнеся больше ни слова, она развернулась и исчезла так же незаметно, как вошла. Паулина потеряла всякий сон; расстроенная, она чувствовала себя дрожащим от страха кроликом, не смеющим пошевелиться из-за опасности угодить в ловушку.

Снова очутившись во мраке комнаты, Паулина поняла, что продолжать изо дня в день жить в страхе она больше не могла. Она боялась сказать что-то не то, что вывело бы Фрисию из себя и сподвигло бы Виктора отвергнуть ее. Этот дом угнетал ее наравне с крутым нравом домработников, без слов улавливавших прихоти Фрисии, которой доставало одного лишь взмаха веером или брошенного взгляда. Весь мир вращался вокруг нее и ее огромного лакея.

«Не будь самой слабой», – сказал ей однажды Санти.

Паулина закрыла глаза, и ей вспомнился его голос. Ее жизнь превратилась в череду горестей. Из-за страха подвести других она позволяла себя унижать и втаптывать в грязь, отчего становилась еще беспомощней. При мысли о том, что Санти, находясь по ту сторону жизни, мог видеть ее страхи и трусость, она ощутила стыд, и вдруг возникший необузданный гнев заставил ее в один прыжок подскочить с кровати. Дойдя до двери, Паулина коснулась ручки, не решаясь сделать следующий шаг. Мгновенье раздумий – и больше ее не остановить. Однако тогда она этого не знала. Как не знала и того, что ничто не придавало столько отваги, как собственный страх. Той ночью Паулина превозмогла себя не из-за Санти и даже не из-за опасений подвести других.

Она превозмогла себя из-за страха.

Сжав губы, она отворила дверь.

Проникавший сквозь окна ночной свет падал на стены коридора. Не обнаружив ни следа Фрисии, она босиком, в одной ночной рубашке и с чепцом на голове вышла из спальни и, держась левой стены, пошла по коридору вперед. Что она хотела найти – она не знала; не знала она и того, куда шла. Но ее не покидало предчувствие, будто Фрисия где-то рядом.

Она не ошиблась: дойдя до конца коридора, Паулина заметила свет ее лампы, отбрасывавший на стены тени и удалявшийся все глубже в пустынный мрак.

С бешено колотившимся сердцем Паулина следовала за ней по внутренним залам дома. Она, казалось, пыталась нагнать дух мертвеца. Вдруг Фрисия вышла в очаровательный задний сад, в центре которого возвышалась пальма. По его периметру проходили коридоры, обрамленные арками и колоннами. Паулина притаилась на углу, не упуская из виду удалявшейся Фрисии. Почти полная луна освещала землю белым солнцем. Обернись тогда Фрисия, она обязательно бы ее заметила, потому Паулина спряталась за росший в саду куст. Оттуда она наблюдала, как Фрисия, дойдя до конца коридора, остановилась у потайной двери. Свет лампы упал на стоявший на постаменте огромный цветочный горшок. Запустив в него руку, Фрисия вскоре достала ключ и, стряхнув с него налипшую землю, вставила в замочную скважину.

Дверь отворилась, обнажив за собой глубокую темную полость.

Паулина почувствовала сладкий запах. В свете луны большие цветы наполняли ночь ароматами. Она отодвинула их рукой на случай, если на них притаилось какое-нибудь насекомое, и, очарованная и вместе с тем испуганная собственной дерзостью, продолжила наблюдать.

Прежде чем исчезнуть в темноте, Фрисия вернула ключ на место и шагнула за порог. Не думая о последствиях своего мужества, Паулина вышла из укрытия и, как раз подоспев к уже почти закрывшейся двери, просунула в щель пальцы…

И тоже слилась с темнотой.

Будь у нее с собой свеча, она бы увидела на входе в тоннель возвышавшихся на консолях стражей ада. Теперь же она едва различала под ногами землю. Дракон с несколькими собачьими головами. Так Фрисия усмиряла любопытство домработников. То была проклятая земля, безымянное место, сокрытая от чужих глаз темнота. Целый рой суеверий окружал эту старую, заколоченную гвоздями дверь. Ведь под покровом ночи в монашеском облачении мог проповедовать и сам дьявол.

Чем глубже по лестнице спускалась Паулина, тем свежее становился воздух. От холодного пола кожа покрылась мурашками. Дойдя до последней ступени, она пошла по тоннелю, протянувшемуся на много вар вперед. Она прислушалась: со всех сторон до нее долетал еле уловимый шорох, будто бы вся находившаяся неподалеку жизнь разбежалась в разные стороны. Что-то проползло ей по ногам, и Паулина, стиснув губы в попытке сдержать вопль, поспешила вглубь, на лившийся от Фрисиной лампы свет.

Туннель поворачивал направо, затем – налево. И наконец за очередным поворотом преследуемый ею огонек остановился.

В ногах жгло, в воздухе пахло падалью, но Паулина, преодолев последние несколько вар, отделявших ее от Фрисии, прижалась спиной к стене. Там она и притаилась.

Раздался шепот голосов. Фрисия была не одна. Наконец Паулина осмелилась выглянуть из своего укрытия – и увидела квадратную залу с каменными стенами, по которым вверх ползли мрачные тени. У Паулины пересохло во рту, от дурных запахов закружилась голова, но разглядеть Фрисию она все же сумела: та зажигала свечи, стоявшие на чем-то наподобие алтаря, воздвигнутого у стены справа. Дрожащий желтоватый свет озарил пространство, и взору Паулины теперь открылось все.

Откуда-то из темноты появился Орихенес. На нем были одни лишь завязанные на талии кальсоны и ожерелье на груди. В свете огня его мощное тело блестело, словно ониксовая статуя. Он сел на пол, зажав коленями небольшой барабан. И начал по нему постукивать. Зала наполнилась глухим, сухим звуком. Изо рта зловещей литанией вырвались африканские слова.

Начался ритуал. Орихенес причитал, стуча в барабан. Вскоре подключилась и Фрисия: руки ее поднимались к потолку пещеры, голова неспешно вращалась; согнувшись пополам, она коснулась ладонями земли. Члены ее вытягивались и сокращались вновь и вновь, напоминая лапы паука в предсмертных конвульсиях.

Орихенес ускорил ритм. Движения Фрисии стали резче. Схватившись за края рубашки, она через голову сняла ее и, оставшись совершенно нагой, продолжила танцевать перед Орихенесом, открывая ему всю себя. Паулина смотрела в оба глаза. Она стала свидетелем того, что видеть была не должна. Не хотела. Ее вдруг осенило: если Фрисия ее заметит, то никакие мольбы о прощении ее не спасут; тогда Паулину охватило глубокое беспокойство, превратившее страх в самый настоящий ужас.

Когда Паулине казалось, что дальше уже некуда, Фрисия задвигалась еще яростней. Орихенес читал, стиснув челюсти; слова разбивались о его крепкие зубы. Разумом Фрисии овладела некая потусторонняя сила, вынуждавшая ее тело совершать подобные движения.

Через несколько минут, не переставая причитать, Орихенес отложил барабан и поднялся. Надменный и сильный, словно вытесанный из гагата бог, он исчез где-то в тени и мгновение спустя вновь вышел на свет, ведя за руку какую-то чернокожую девушку, одетую в одни перепачканные нижние юбки. Она была совсем юна и выглядела изможденной. Ноги ее, едва способные удержать собственный вес, подкашивались. Как у большинства негритянок, волосы у нее были короткие и кудрявые; выпученные глаза смотрели в никуда. Неуклюжими, валкими движениями рук и ног она походила на пьяных мужиков на народных гуляниях в Коломбресе.

Здесь, подумала про себя Паулина, она явно лишняя.

Она находилась в серьезной опасности и в сердцах выругала себя: кого, в конце концов, она из себя возомнила? Выругалась она заодно и на Санти, но вскоре опомнилась и попросила у него прощения. И помощи – выбраться из этого ужаса целой и невредимой.

Орихенес отпустил девушку и снова сел, зажав коленями барабан. Фрисия задвигалась еще исступленней и, заскрежетав зубами, жутко зарычала. Пытаясь сдержать крик, Паулина заткнула ладонями уши и с силой сжала губы.

Стоявшая между ними девушка била руками по воздуху, будто бы защищаясь от нападавших на нее со всех сторон невидимых врагов. Рассудок ее был затуманен; ее поглотило известное лишь ей одной видение, с каждым разом заставлявшее ее все сильнее и яростнее кричать от обуревавшего ее страха.

Что происходило у нее в голове? Что видел ее разум, вынуждавший ее так себя вести?

Не в силах оторвать глаз, Паулина видела, как Фрисия подошла к жертвенному столу и взяла какой-то предмет, сверкнувший в свете свечей янтарным блеском. Нож. Фрисия держала его угрожающе крепко, словно бы намереваясь использовать его против кого-то.

Затем подошла к девушке.

Отвела руку назад…

Паулина вытаращила от изумления глаза. И резко вздохнула, готовая закричать что есть мочи.

Но достигший крайней степени испуг угас в чьих-то жестких, словно ветви каштана, пальцах, зажавших ей рот. В груди зарождался всепоглощающий ужас, как тогда, в детстве, когда из глубины Сумеречной долины до нее долетал волчий вой. Ухом она ощутила чье-то теплое, прерывистое дыхание, давшее ей понять: кто бы то ни был, дышалось ему тоже непросто.

Сумев немного повернуть голову, Паулина различила в темноте черную кожу лица, сливавшегося с инфернальным мраком подвала. Она вырывалась, отбивалась, извивалась, но тот, кто удерживал ее, схватил ее за руки и, без труда оторвав ее от земли, понес во тьму тоннеля.

– Господи, – взмолилась Паулина, ощутив, как с головы сорвался чепец. – Если мне суждено умереть, то пусть безболезненно.

С этими мыслями ее прерывистое дыхание слилось в единый выдох, погрузивший ее в беспамятство.

Глава 26

Веки налились свинцом.

Открыв глаза, Паулина увидела над собой две темневшие на фоне неба пальмовые кроны. Они колыхались под порывами ночного ветра, точно огромные пучки перьев в невидимых руках Господа. Малыми вспышками света мерцали звезды. Уверенная, что душа ее покинула тело, она вытянула руку, желая коснуться их подушечками пальцев. Как вдруг между ней и небосводом возникли черные глаза.

Паулина подскочила, вжавшись пальцами в землю. В попытке закричать она открыла уже было рот, как чья-то рука вновь его зажала. Рядом с ней сидел Виктор. И рот ей закрывал именно он. Паулина только и сумела, что широко распахнуть глаза в знак удивления. И страха. Она была жива.

– Тс-с-с.

Виктор поднял перебинтованную руку и поднес вытянутый палец к губам. Затем ослабил хватку.

Не зная, как быть и что думать, Паулина поглядела на них обоих в упор. Мансу Мандингу она узнала не сразу. В волнении она осмотрелась по сторонам. Вокруг – сплошные заросли. Освещавшие батей газовые лампы остались где-то далеко, за много вар, что говорило об одном: они находились за пределами асьенды.

– Почему мы здесь? Зачем я вам понадобилась? – встревожилась Паулина, не доверяя никому.

– Говори тише, – посоветовал Виктор. – Тебе очень повезло. Если бы Фрисия тебя заметила, боюсь представить, что бы с тобою сделала. О чем ты думала?

Паулина едва сдерживала слезы.

– Почему мы так далеко от особняка? – спросила она, чуть не плача.

Манса пробормотал что-то невнятное, что, судя по его красноречивому взгляду, полному осуждения и укора, разъяснений не требовало.

– В подвале есть подземный тоннель, выходящий на самое кладбище. Его построили специально, чтобы в случае восстания было куда бежать. Еще давно мы обнаружили его совершенно случайно. Он спрятан зарослями и обнесен забором.

– Тогда как вы попали внутрь?

– Не говолите ей, – нахмурился Манса, обратившись к Виктору.

Опустив руку ему на плечо, Виктор попросил Мансу посторожить окрестности, а он тем временем займется всем остальным. Паулина наблюдала за Мансой Мандингой. Он подался вперед и поднялся. Пугал он ее так же, как Орихенес: между ними она не видела никакой разницы и в присутствии обоих испытывала стеснение.

– Вы увелены, что она никому не расскажет, масте? Я не хочу кончить висельником на сейбе.

– Я никому не расскажу, клянусь, – тут же прошептала Паулина.

Тогда она готова была поклясться и Богом, и чертом.

– Не волнуйся, – ответил Виктор. – Положись на меня.

Манса Мандинга погрузился в сомнения; уходить он как будто не собирался. Даже в темноте Паулина сумела разглядеть его сжатые губы, с силой втянутые внутрь. Манса прохрипел и, подбоченившись, впился в нее взглядом, словно бы ему претило само ее присутствие. В конце концов он удалился, не нарушив тишины ни единым звуком. И лишь тогда Паулина заметила, что его одежда, как и одежда Виктора, была совершенно черной.

– Ради Бога, – начала Паулина, когда они остались одни. – Объясните, что здесь происходит? Я видела Фрисию… Как она… Нож… Господи… Она убила ту девушку?

– Она жива, по крайней мере, пока.

– Слава Богу.

Паулина никак не могла отдышаться. Она вспомнила про сорвавшийся с головы чепец и коснулась руками волос. Мысль о том, что Фрисия могла его найти, так ее взволновала, что снова сдавило в груди.

Виктор протянул ей чепец.

– Держи. И успокойся, а то опять в обморок упадешь.

Паулина тут же надела его на голову. В таком виде Виктору она показалась совсем ребенком.

– Что вы вдвоем там делали? – спросила она, заправляя под чепец непослушные пряди.

– Видимо, то же, что и ты.

– Я просто хотела узнать, куда направлялась Фрисия. Я устала от ее запугиваний. Она врывается ко мне в спальню со светящей ей в лицо лампой и угрожает мне. – Паулина скрестила на груди руки; в одной ночнушке она чувствовала себя раздетой; было свежо. – Она меня душит – хочет, чтобы я любой ценой выведала, что вы замышляете, обзывает меня трусливой и говорит еще много дурного. Но, как я погляжу, в чем-то она права.

– Так и есть. – Виктор убрал налипшую на чепец траву. – Фрисия подлая, а еще – очень сообразительная. А прозорливого подлеца и врагу не пожелаешь.

Паулина смахнула с чепца соринки.

– Что она сделала с той девушкой?

– Она использовала ее для ритуала на защиту. Боюсь, Фрисия приобщилась к обрядам конго от своего лакея. Вот почему Фрисия ни в коем случае не должна догадаться, что мы за ней следим. Она способна на все. Что она пообещала тебе в ответ на сведения обо мне?

Паулина вздохнула, решив ничего от него не скрывать.

– Сказала, что отправит моей семье деньги.

– В этом вся она. Думает, что за деньги можно купить что угодно. Поверь: обещание она свое не выполнит и не отправит им ни гроша.

– Что мне тогда делать? Она же заметит, что со мной что-то не то. Виктор, я больше не могу находиться в этом доме.

Повисшую между ними тишину нарушал лишь стрекот сверчков. Она прислушалась к темноте: дыхание Виктора вдруг потяжелело.

– Ты знаешь путь…

Паулина молчала. В ушах стучала кровь, мысли путались и гудели, точно пчелиный улей.

– Клянетесь, что вы честный и порядочный человек?

– Ты всю жизнь будешь звать меня на вы?

Паулина задумалась. Обращаться к Виктору на ты значило стать к нему ближе и начать ему доверять, что давалось ей так непросто. Потому голос ее дрогнул, и она прошептала:

– Клянешься, что ты честный и порядочный человек?

– Настолько честный и порядочный, насколько позволяет это место. – Паулина глядела на него задумчиво. – Знай: я всегда буду относиться к тебе с уважением и не посмею пойти против тебя. Не знаю, что уготовано мне судьбой, но пока ты со мной – ни в еде, ни в хорошей одежде ты нуждаться не будешь.

У Паулины встал ком в горле. Эти слова прозвучали так искренне, что ей стало совестно: как можно было его в чем-то подозревать? Пусть в ней не зародилась любовь с первого взгляда, которую она так лелеяла, однако Виктор казался человеком рассудительным, готовым сдержать данное ей только что обещание. Возможно, сердце ее не забилось чаще от чувств к Виктору, но неколебимой уверенности, коей были пропитаны его слова, ей хватило, и она приняла решение:

– Нам нужно пожениться как можно скорее.

Виктор глубоко вздохнул, и в его глазах Паулина разглядела нечто похожее на досаду, будто бы его одолевали сомнения, будто бы он колебался.

– Ты готова?

С минуту подумав, Паулина кивнула.

– С тех пор как я переступила порог этого дома, жизнь моя превратилась в сплошные мучения. Фрисия не дает мне и шагу ступить, а мне страшно ей отказать. Она взяла на себя все расходы за мой переезд из Коломбреса, и поэтому я…

– Это неправда, – возмутился Виктор. – Все твои расходы взял на себя я.

– Ты?

– Фрисия с самого начала дала мне понять, что ты – девушка из небогатой семьи, и вычла из моей заработной платы столько, сколько посчитала необходимым для покрытия всех трат. И если ты поверила в обратное, то, боюсь, она тебя обманула.

Паулина не выдержала. Закрыв лицо ладонями, она заплакала.

– Прости. Прости, что пыталась выведать у тебя какие-то тайны.

Виктор похлопал ее по спине.

– Будет тебе. От Фрисии я другого и не ожидал. Она – тот еще кукловод. – Помолчав несколько мгновений, он добавил: – Завтра свадьба Гильермо и твоей юной подруги.

– Росалия мне не подруга. Она высокомерна и безжалостна.

– Я вот что хочу сказать. Если ты не против, то я сообщу Фрисии, что нашу свадьбу мы сыграем в следующее воскресенье.

– Я не против. – Довольная тем, что этот вопрос был наконец закрыт, Паулина вновь забеспокоилась. – Не знаю, как я выдержу еще одну неделю с ней под одной крышей.

– Придется тебе притворяться. Причем правдоподобно.

Она внимательно на него посмотрела. Виктор сидел на земле; нога его была согнута, рука лежала на колене. Найдя его привлекательным, Паулина изо всех сил постаралась почувствовать к нему хоть что-то. Но сердце так и не екнуло.

Ей нужно было время.

– Здесь нам ничто не грозит?

– Это самое надежное место во всей асьенде. Там, позади, кладбище. – Паулина перекрестилась. – Фрисия со своим колдуном Орихенесом распространили слух, из-за которого сюда никто на пушечный выстрел не приблизится, по крайней мере после захода солнца. Даже во время похорон гроб стараются опустить в могилу как можно скорее и удалиться.

– Орихенес – колдун?

– Так считает Манса. А Мансе я доверяю.

– Что это за слух?

Чтобы не перекрикивать сверчков, Виктор подался немного вперед, к Паулине.

– Говорят, что по ночам здесь летают две ведьмы в образе летучих мышей. Они ищут юных дев и пьют их кровь. Затем приносят их сюда, к кладбищу, и, насытившись, бросают их в поле.

– И это правда?

– Только для тех, кто верит. А люди склонны верить в худшее. Потому сюда никто не ходит: ни негры, ни белые. Разве только похоронить покойника, и то лишь в сопровождении отца Мигеля с крестом и святой водой.

Паулина зевнула, словно ребенок, не способный подавить сон. Виктор взглянул на нее с нежностью, как посмотрел бы на младшую сестру.

– Отведу-ка я тебя лучше в особняк. Внутрь войдешь через окно Ремедиос, с задней стороны дома.

– Ремедиос? Кухарка которая?

Виктор пожал плечами.

– У Фрисии свои лазутчики, у нас – свои. Ремедиос уже давно слышит в доме какие-то странные звуки и подозревает, что с доном Педро творится что-то неладное. Она считает, что он не сошел с ума – с ним что-то делают.

– В Коломбресе ходят слухи, что в смерти Фрисиной сестры замешана сама Фрисия. Поговаривали, что она сошла с ума. Звали ее Ада, и она была первой женой дона Педро. Ты знал об этом?

По ошеломленному выражению его лица Паулина даже в тени поняла ответ.

– Что тебе еще об этом известно?

– Я точно не помню. Когда они уехали из деревни, я была совсем маленькой. Но молва об этом жива до сих пор. Кто-то считает, что все это старые кривотолки, но раз и дон Педро в таком состоянии… Подозрительно, тебе не кажется? И эта девушка… Казалось, она совсем обезумела. Я мало что знаю об этом, да только там, где Фрисия, всегда есть сумасшедший.

– Возможно, Орихенес снабжает ее каким-нибудь питьем. Вряд ли она хочет смерти дона Педро – скорее, не дает ему управлять асьендой. Вся власть у нее. Он ни за что бы не допустил подобного произвола.

Паулина хотела было что-то сказать, как вдруг Виктор вновь зажал ей рукой рот. Другой – повалил ее на землю. Сквозь тонкую ткань ночнушки она ощутила спиной холод, а грудью – тепло, исходившее от Виктора. Зажмурившись, она взмолилась: хоть бы их в таком виде никто не застал.

Несколько напряженных мгновений спустя Виктор выглянул из кустов. Неподалеку раздавались чьи-то шаги. Их услышала даже Паулина. Когда все стихло, Виктор ее отпустил.

– Кто…

– Орихенес. Несет на руках девушку.

– Боже мой, и что он с ней сделает?

– Оставит ее на тростниковых плантациях. А когда ее найдут, то подумают…

– На ведьм.

– Именно. Но Манса где-то недалеко. Он отыщет ее и отнесет в лечебницу.

Глава 27

В центре жертвенного стола находилось ложе с предметами, указывавшими на только что проведенный колдовской обряд: кошачьи черепа, святая земля, свечи, зубы, палки, перья и кости. В глиняном горшке валялись комья земли вперемешку с человеческими волосами, хлопковым ворсом, кусками ткани, осколками цветного стекла и яичной скорлупой, из которой вылили все содержимое и наполнили взамен чем-то вязким. На ложе отдыхала Фрисия. В плечах у нее стояли огромные бесформенные деревянные куклы. По ее коже ровными, четкими струйками стекала кровь девушки, смешиваясь с ее собственной. При помощи этого обряда соединения духи ориша должны были защитить ее от всякой порчи и зла.

Глаза ее были открыты. Тело распростерлось в форме креста. Покинувшая плоть душа бродила по невидимому миру мертвых.

Орихенес поколотил ее палками и сделал ей надрезы на языке, стопах, плечах и спине. Дал ей горькое вязкое зелье, которое обожгло ей внутренности и овладело ее сознанием. Но, несомненно, все было не зря: она видела то, что некогда оставалось от нее сокрытым.

Подобное с ней уже случалось.

С ней пребывал дух усопшего. Невесомый и опасливый, витал он где-то неподалеку, то приближаясь, то снова отдаляясь в ужасающем танце. Сердце бешено стучало, разрывая ей грудь. Она выполнила все, что требовал Орихенес, и теперь духи были на ее стороне.

Фрисия ощутила силу Маюмбы, с которой она, слившись с ориша, проникала в самое ее существо. В тени тоннеля, под действием обряда защиты, она боролась с той частью разума, которая презирала африканские ритуалы и все с ними связанное. Где-то в глубине души она считала Орихенеса созданием диким и первобытным, воздействовавшим на сознание невежд своими колдовскими зельями. Презирала она и себя саму: как можно поддаться их влиянию? Но в то же время устоять перед соблазном их примитивных, извращенных обрядов она не могла.

Лет десять назад государство, стремясь снабдить заводы рабочей силой, предоставило им горстку заключенных для самых тяжелых работ. Им было велено вырубить кабальерии леса, который впоследствии во время каждого сбора урожая шел на топливо. Среди них особенно выделялся Орихенес. И не только своим ростом: вскоре он стал верховным колдуном многочисленной конгрегации конго в асьенде. За занятия черной магией его и судили.

От Орихенеса веяло тьмой и властью. И белые, и черные, и мулаты – его опасались все. Потому Фрисия приказала снять с него кандалы и перевести в особняк. Она подарила ему круглые серьги с широкими перстнями. И пообещала, что если он будет ей преданным и послушным, то она сделает его самым богатым негром на острове.

И он поверил.

Всякий раз, когда сознание ее было встревожено, Фрисию охватывал давнишний страх, похожий на тот, детский, когда она оказывалась во власти недобрых людей. Несмотря на прошедшие годы, она все еще думала о сестре Аде – дьявольском отродье в ангельском обличии, создании порочном и себялюбивом. Каждое утро, когда тьма окутывала ее разум и все вокруг теряло ясность и красоту, в ее памяти звучал этот опустошающий смех. В голове возникала ее искривленная, зловещая улыбка; руки поглаживали раздутый живот. «Вот родится ребенок – и больше ты будешь мне не нужна. Ты плохая, Фрисия. Так говорили монахини. В тебе живет неисцелимое зло, и к ребенку я тебя не подпущу. Но я твоя сестра – и я тебя не оставлю. Мы пристроим тебя в добрую семью, где ты будешь служить».

Если в душе Фрисии когда-либо и загорался огонек сострадания с тусклым отблеском добра, то это воспоминание уничтожало все.

Перепачканная кровью, доведенная до предела Фрисия лежала на жертвенном столе, а разум ее тем временем блуждал где-то в прошлом, под невероятной красоты кустарником с цветами в форме колокольчиков, росшим возле виллы Вийяр в Коломбресе. Духом пролетая по воздуху, она увидела залитую горькими слезами себя, желавшую достать из чулана старый мушкетон и одним выстрелом навсегда стереть с лица Ады улыбку. В тот день, обессилев от плача, она лежала на мокрой траве; нос ей закрывал дивный цветок. Его тонкий аромат унял всю бушевавшую в ней ярость и злобу, а вместе с ними – и порыв к хладнокровному сестроубийству. Тогда-то она и обнаружила невероятную силу этих цветов: весь оставшийся день она страдала от видений и бреда. Еще она ощущала невиданную отвагу.

Позже она узнала, что эти цветки называются трубами ангелов и что привезли этот кустарник сюда с Кубы. Никто, казалось, о его силе не догадывался. Если одного только запаха было достаточно, чтобы встревожить сознание, то что случится, думала Фрисия, если принять эти цветки внутрь? Последствия будут серьезнее. Страшнее. Именно тогда Фрисия и задумала отомстить за предательство.

Холодным зимним вечером она взяла всего два цветка и, измельчив их, подсыпала в тарелку. Куропатка с кусочками яблока на ветчине. В желтоватом свете канделябров вечно голодная с наступления беременности Ада проглотила свой ужин. Ветер за окном стих, и ночная мгла теперь затянулась дымкой; все вокруг, казалось, заволокла туманная густая пелена, укрывшая собой звезды и луну.

Той же ночью Аде стало дурно.

Вскоре начались галлюцинации; весь дом был обеспокоен ее внезапным и острым приступом, походившим на сумасшествие. Она помешалась до такой степени, что ранним же утром Педро приказал подать экипаж с лучшими лошадьми и отвез ее в городскую больницу. Фрисия глядела им вслед со входной лестницы; стоявшие рядом с ней родители Педро, Мануэль и Аркадия, старались приободрить ее словами: «Пройдет все, вот увидишь. Поправится твоя сестра».

Однако через три дня Педро вернулся домой в полном отчаянии совершенно один; никакого заключения, объяснявшего, что вызвало смерть его супруги и ребенка, которого она вынашивала под сердцем, ему не дали. Фрисия вспоминала, как ее вырвало, когда она узнала о том, что натворила; вместе с тем она ощутила внезапное облегчение: столько лет неприязней и обид спустя ее сердце наконец забилось свободней.

К куропаткам она с тех пор ни разу не прикоснулась.

Вместе с открывшимся ей кусочком рая наступила тишина; беспросветная пустота, от которой перехватывало дух, скорее угнетала, нежели утешала. Ей невыносимо было наблюдать за страданиями Педро, чьи слезы омывали дом еще целый год. Затем ее возлюбленный словно бы погрузился в глубокий летаргический сон, будто бы жизнь покинула его вместе со смертью Ады, и он существовал лишь в своих воспоминаниях.

Фрисия отдала ему свою плоть и душу. Она каждый день заставляла его подниматься с кровати, расчесывала его, и брила, и читала вслух книги, чтобы его отвлечь. И, несмотря на всю ее заботу и старания, Педро понадобился еще год, чтобы суметь посмотреть ей в глаза. Единственным местом, где Фрисия могла спрятаться, была труба ангела: она ложилась под цветок и вдыхала его ароматы, пока ее разум не терялся в видениях. Однажды ночью во время приступа безумия Фрисия надкусила лепесток. От раздавшейся по всему рту горечи она его тут же выплюнула, но было уже поздно. В горле пересохло, и всю ночь ее терзали жуткие кошмары. На следующий день одна домработница во всех красках описывала, как Фрисия в испуге выбежала из спальни, словно бы бог знает кто за ней гнался. Также она рассказала, что, когда попыталась ей помочь, Фрисия накинулась на нее с леденящими кровь словами. Фрисия так и не вспомнила, что же случилось той ночью, но наутро домработница попросила расчет. Через несколько дней по деревне уже ходил слух, который, связывая ее со смертью сестры, так и будет преследовать ее всю жизнь.

Шли годы, Мануэль с Аркадией отдали богу души, и Педро стал владельцем виллы в Коломбресе. Вместе с их смертью исчезли и эти косые, недоверчивые взгляды, которыми они награждали ее после смерти Ады. Они втайне поверили слухам и попытались отдалить Фрисию от Педро. Они даже выгоняли ее из дома, но Педро всегда вступался за нее, не подозревая, сколько зла таилось в ее душе.

Педро…

В нем было все то, чего не было во Фрисии с Адой. Доверчивость, беззлобность и невинность. Душа его была чиста: ему никогда не доводилось сталкиваться с людским злом. Он был окружен любовью и рос в достатке. Ведало ли его сердце о зле и мести?

Вначале Фрисии доставало находиться с ним рядом, проводить время вместе. Она взяла в свои руки бразды правления виллой и даже добилась у Педро позволения распоряжаться деньгами, поступавшими в Коломбрес с кубинской асьенды, находившейся в распоряжении его брата. «Управляющий тебя обсчитывает», – сказала она Педро, желая заполучить власть.

И он поверил.

Прошло десять долгих лет, когда Педро решился наконец на ней жениться. «Лучше на тебе, чем на ком-то еще, – сказал он ей. – Нет у меня желания искать себе супругу, Фрисия. Но мне нужен наследник, а ты – ее сестра. Глядя тебе в глаза, я как будто смотрю в глаза самой Аде».

От этого признания Фрисия воспылала ненавистью: несмотря на одинаковые глаза, во взгляде Ады было куда больше злобы, нежели в ней. Тем не менее эти слова она в расчет не взяла, и три месяца спустя, в тиши осеннего утра, когда воздух прогрелся южным теплом, под пролетавшими над их головами охровыми листьями Педро и Фрисия связали свои жизни узами брака.

Ада проиграла. Победа была за ней.

Наследник появился нескоро. Вначале Фрисия думала, что это кара небесная, но, когда ей было уже под сорок, случилось чудо. Значит, грехи ее для Господа не так уж и тяжки. Может, Он ее помиловал. А может, увидел, что сердце ее сестры было темнее.

Гореть ей, без сомнений, в аду.

Фрисия смирилась, что после смерти ее ждет та же участь. Только страха в ней не было, ибо быть ей там не одной.

А раз она все равно попадет в ад, в чем она не сомневалась, то в час расплаты будет уже и неважно, сколько зла она совершила за свою жизнь.

Глава 28

В воскресенье гуляла вся асьенда. Сады возле особняка были убраны цветочными гирляндами, навесами на распорках и круглыми столами, покрытыми белыми скатертями. С ветвей деревьев свисали цветные ленты, которые, вторя ветру, придавали обстановке праздничного настроения. В полдень по батею начали разъезжать кабриолетки и двуколки, доставляя приглашенных в церковь.

Баси тем утром долго не могла решиться, какое же платье выбрать. В шкафу висели шелка, батисты, кружева, атласы, тюли и муслины. На той неделе Диего отправил ее в Ранчо-Велос купить новые наряды по жаркой погоде и избавиться от ее старых, простятских вещей. Баси пришлось несколько часов ехать по запыленным, неровным дорогам. С ней отправились домработница и два всадника – на случай, если нападут грабители. Ей было так страшно, так жарко, что по пути все предвкушение развеялось. Однако перечить супругу она не желала, а потому, послушавшись хозяйки бутика, вернулась в асьенду уставшая и вся в пыли, но с большим выбором блуз, юбок и легкой обуви. Еще она купила кружевное нижнее белье, камеи из слоновой кости на бархатной ленте, перламутровые заколки и всевозможные шляпки по тропической моде.

Сидя возле Диего, по дороге в церковь она ощущала, как пояс врезался в бока, сдавливая дыхание. Купить корсет, чтобы подчеркнуть фигуру, предложил Диего; фигуру он действительно подчеркивал, только жертвовать приходилось дыханием. Наряд ее составляли белая блуза из мягкого муслина, шелковая перламутровая юбка в цвет короткого приталенного жакета и броская шляпка с розовыми цветами. Баси чувствовала себя как в банке, зато Диего, казалось, ее внешним видом был доволен и горд, потому все приложенные усилия Баси посчитала ненапрасными. Он был одет во фрак, но в силу полного отсутствия приличия из-за жары рубашкой он пренебрег. Вместо нее он надел ложный нагрудник, манжеты и воротник. Если вдруг придется снять фрак, то ее муж, думала Баси, выставит себя на посмешище.

Последние несколько дней в жизни Баси выдались на удивление необыкновенными. Она очутилась в новом доме, который принадлежал ей по праву супружества и в котором она чувствовала себя совершенно чужой. Домработники Диего встретили ее услужливыми кивками. Едва она переступила порог, как он выхватил у нее из рук мешок и отнес его в супружескую спальню, не дав Баси и нескольких дней к нему попривыкнуть. Диего, как ни в чем не бывало, намеревался восстановить нарушенную между ними связь той же ночью. Она, напротив, нуждалась во времени. Удерживать пыл Диего ей удавалось четыре ночи. На пятую он пригрозил ей отправиться на лесоповал удовлетворить свои нужды. Тогда-то Баси и сдалась.

Он, в конце концов, ей муж. И это ее обязанность.

Приятного оказалось мало: с тех пор как годы назад Диего покинул Коломбрес, воды утекло много. Тот Диего, которого она знала, обращался с ней нежно и ласково. Ведь не зря она все эти годы одинокими ночами с восторгом вспоминала, с каким трепетом и теплом они любили друг друга. В свои сорок Баси всей душой жаждала найти в нем того же простого земледельца, в которого когда-то влюбилась. Потому, лелея в душе надежду на будущее и желая вновь обрести в нем прежнего Диего, она вытерпела первые попытки близости, напрочь лишенные нежности. Но время шло, и бессонными ночами, полная досад и разочарований, от которых пересыхало в горле и ныло в чреслах, Баси мирилась с неизбежным. Диего изменился. Другим было все. И грудь. И руки. И глаза.

В глубине души она оправдывала его поведение, обвиняя в его очерствении асьенду, где не ощущалось никакой разницы между плохим и ужасным и где не было места ценностям, на которых держалось европейское общество. Ведь где-то глубоко, в своих самых сокровенных желаниях, она верила в силу добра; верила, что рядом с ней он изменится и снова станет таким, как раньше. Потому она готова была вынести едва ли не все. Когда он возвращался домой, она встречала его с улыбкой. Никогда не перечила его желаниям. По утрам она лично варила ему кофе и завтракала с ним, ведя с ним беседу. Баси видела в Диего зверя, жившего в кишевшем хищниками лесу и нуждавшегося в человеческом тепле, способном пробудить в его сердце благородство.

Она не сомневалась, что сумеет достичь желаемого, и мысли об этом дарили ей ощущение удовлетворения, утерянного столько долгих лет назад. Крупица надежды, придававшая сил.

* * *

Из прилегавшего к дому сада Мар наблюдала за вереницами экипажей. Отцу ее было не до празднований, и она решила остаться с ним. Солита стояла рядом; ей не терпелось посмотреть на изысканно убранную кабриолетку невесты. Раздавшийся с церкви колокольный звон ознаменовал начало церемонии, слившись с доносившимися с самого утра из бараков барабанами.

При виде проезжавшего мимо нарядно украшенного экипажа с Росалией Солита так и подпрыгнула от охватившего ее восторга. Белая вуаль, державшаяся на волосах венком из померанцевых цветов, контрастировала с блестящим черным платьем. Сидевший верхом на лошади, впряженной в экипаж, Орихенес был одет со всей роскошью, как того требовал торжественный случай: высокие сапоги с серебряными шпорами, белые брюки и зеленый сюртук. Голову покрывал блестевший на солнце цилиндр.

После свадебной церемонии гости собрались в садах особняка на банкет. Звучавшая весь день музыка сопровождалась доносившимся из бараков барабанным боем. Всему персоналу со стороны жениха и невесты преподнесли в дар по четверти рома и мелассы.

Пока в садах во всю громкость звучала музыка, Мар направилась в медицинскую часть приготовить успокаивающую эмульсию. Внутри не было никого: обоих пациентов с прошлой недели уже выписали, а Рафаэль теперь находился на праздничном банкете. Поскольку ожога на руке Виктора она так и не видела, то решила приготовить эмульсию для тяжелых случаев. Первым делом из двенадцати ядер миндального ореха она сделала орчату. Затем, процедив ее, добавила одну ложку померанцевой воды, тридцать капель лауданума и полдрахмы аравийской камеди в порошке, разведенной в небольшом количестве теплой воды. Под конец она влила в получившуюся смесь две ложки обычного сиропа. Покончив с приготовлением, она перелила эмульсию в небольшую бутылочку и взяла ее с собой.

Виктор жил недалеко от медицинской части, и Мар решила прогуляться. Музыка стихла. До нее доносились лишь гам застолья, радостные голоса гостей и звуки африканских барабанов.

Дом, в котором жил Виктор, представлял собой квадратное здание с прелестным главным фасадом, каменным крыльцом, колоннами и арками. С краю сада росла невероятной высоты пальма. Мар подняла голову: крона ее отбрасывала густую тень, рядом с которой тонко струился незамысловатый фонтан. Вокруг растущих посреди сада кустарников в цвету вились насекомые; газон был опрятно пострижен. Ярко-синие окна и ставни выделялись на фоне ванильных стен. Было так уютно, что Мар невольно представила себе будущее. Она воображала, как Паулина выходит из дома, держа одного ребенка за руку, другого – на сгибе локтя. Как она, оставив их в тени пальмы, принимается собственными руками ухаживать за садом. Как рядом с ней лежит собака, которая наряду с Магги будет самым обласканным животным во всей асьенде. Как Виктор, с ног до головы покрытый прилипшими кристаллами сахара, каждый вечер возвращается домой, оставляя за собой шлейф сладкого аромата. Как она встречает его поцелуем, ощущая оставшийся на губах вкус мелассы, и с закрытыми глазами вдыхает его запах, благодаря Господа за встретившегося ей на пути человека. Как они вместе любуются пылающим на закате солнца тропическим небом в ожидании теплой ночи, усыпающей небосвод звездами.

Мар не сомневалась: рано или поздно Паулина, сделав над собой усилие и открыв свое сердце, которое теперь упорно занимали воспоминания о Сантьяго, полюбит Виктора Гримани всей душой.

То самое сочувствие, которое Мар испытывала к ней вначале, вдруг потребовалось ей самой. Причиной тому был не красивый дом, не сад и даже не дети. Причиной тому было нечто куда более глубокое, неразрывно связанное с пульсацией самой жизни. В Викторе Гримани она видела такие человеческие черты, которые, находясь теперь на грани исчезновения, жаждали справедливости и источали спокойствие, уют и счастье.

Вызывали желание разделить с ним жизнь.

Принять свою ошибку и признать, что союз двух незнакомых людей мог сложиться хорошо, значило усомниться в непогрешимости своих прогнозов. Нет, она не сожалела о содеянном. Она выбрала идти своим путем, следовать своим убеждениям и действовать исходя из них, потому и горевать было не о чем. Но раз за разом, еще с юных лет, она задавалась одним и тем же вопросом: почему от мужчин не требовалось тех же жертв, что от женщин, почему им никогда не приходилось выбирать?

Погруженная в размышления, прячась в тени пальмы посреди прекрасного сада, Мар не заметила, как к ней подошла горничная.

– Вам чем-то помочь, сеньорита?

Мар вздрогнула и внимательно на нее посмотрела. В руке она несла пустую корзинку.

– Я кое-что принесла мастеру, – сказала Мар, показывая ей бутылочку. – Он, наверное, сейчас на банкете. Передадите ему?

Горничная с красивой кожей цвета черного дерева покачала головой.

– Оддате им сами, сеньорита. Они тепе дома.

– Вот как.

Горничная удалилась, оставив Мар одну, охваченную ощущением предвкушения и грядущей радости. Так она чувствовала себя в детстве, когда отец возвращался домой с новой для нее книгой.

Она не понимала. Не понимала собственного тела. А если и понимала, то уместными эти ощущения назвать не могла.

Проведя рукой по волосам, она с воодушевлением и унынием вздохнула. Но все же твердой поступью направилась к трем ступеням, отделявшим крыльцо от земли. Уже на пороге Мар заметила: дверь была приоткрыта. Она постучала, но ответа не последовало. Тогда она отворила дверь и заглянула в прихожую: на стенах друг напротив друга висели две картины с восточными мотивами; с одной стороны – широко улыбающийся, лысый, одутловатый будда, окруженный детьми; с другой – рубящие тростник рабочие в азиатских шляпах треугольником. На тумбе с зеркалом стояла овальная лампа из красного стекла с бронзовыми ножками. На ней были изображены золотые китайские иероглифы. Мар протянула руку: ей не терпелось коснуться кончиком пальца привезенной из столь далеких земель на Кубу диковинки. От этого незначительного жеста она испытала глубокое удовлетворение.

В нос ей ударил доносившийся слева из кухни аромат жаркого, смешанный с более резким запахом. Пройдя через всю прихожую, она очутилась у входа в гостиную. Обе створки французской двери с деревянными планками и стеклом были распахнуты. Заглянув внутрь, она увидела сидевшего спиной ко входу Виктора. В перевязанной руке он держал стакан с ликером, другой переворачивал страницы лежавшей на журнальном столике у дивана книги. Он склонил голову и, казалось, был полностью погружен в чтение.

Стоя в дверях, под доносившиеся с другого конца батея звуки барабана, она не сводила с него глаз.

Бамбарамбам. Бум. Бум.

Сыпавшийся град ударов вторил ритму сердца.

Если бы Мар прислушалась, то услышала бы пение негров. Было в этом созвучии нечто, что побуждало развести в стороны руки, закрыть глаза и отдаться животному духу.

Она могла бы просто окликнуть Виктора, но тайно наблюдать за ним было не менее увлекательно. Сильный запах, который ударил ей в нос еще на входе, раздавался из стоявшей на тумбе у входа бронзовой курильницы в форме дракона, выдыхавшего через открытую пасть тонкую струйку дыма.

Виктор все еще был в праздничном костюме: белой рубашке с высоким горлом и застегнутыми манжетами, приталенном жилете цвета старого золота и белых узких брюках. Вместо привычных высоких сапог на нам были черные туфли. На столе помимо книги лежал черный сюртук, белые перчатки и шляпа-котелок.

Некоторое время понаблюдав за ним, Мар выдала свое присутствие легким кашлем.

Виктор от неожиданности подскочил и тут же обернулся.

– Сеньорита Мар…

– Думала, вы вместе с Паулиной на банкете.

Тогда он повернулся к ней всем телом и, окинув взглядом, произнес:

– Паулина ушла почти сразу после обеда. Она дурно спала. Кошмары… А от барабанов у нее разболелась голова.

– Понимаю, – улыбнулась Мар. – Эти барабаны достают до мозга костей.

– Известно ли вам, что они несут определенный смысл? Это не просто удары с песнями. Это способ общения. У них есть ритмы на любой случай, под них они даже воздают дань уважения усопшим.

– Какой смысл они несут сейчас?

– Сегодня они играют просто от радости. Возможно, они выпили весь ром, преподнесенный им в дар женихом с невестой.

– Свадьба, кажется, удалась.

– Кажется, да, – ответил он, покрутив в руках стакан.

Повисла тишина, которую нарушила Мар.

– Я принесла вам успокаивающую эмульсию от ожога. – Она вошла в гостиную и направилась прямо к нему. – И раз уж я здесь, то, если вы не против, мне хотелось бы самой на него взглянуть.

Пристально посмотрев ей в глаза, Виктор ответил:

– Я не против.

Поставив на стол стакан с ликером, он протянул ей перебинтованную руку. С величайшей осторожностью она принялась снимать повязку, стараясь под силой его взгляда не потерять самообладание. Настала его очередь наблюдать за ней. Разбинтовав рану, Мар увидела лопнувший волдырь, который следовало обработать.

– Все хуже, чем я думала.

– Придется ампутировать?

– Не паясничайте. Останется глубокий шрам.

Услышав шаги вернувшейся домой горничной, Мар обратилась к ней с просьбой подготовить воду, мыло, чистую тряпку и ножницы и снова вернулась к Виктору. Пока они ждали, Мар перевела взгляд на лежавшую на столе книгу.

– Можно?

Он кивнул, и Мар прочитала вслух выделенный карандашом абзац:

– «Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо изливает на людей; с нею не могут сравниться никакие сокровища: ни те, что таятся в недрах земли, ни те, что сокрыты на дне морском. Ради свободы так же точно, как и ради чести, можно и должно рисковать жизнью, и, напротив того, неволя есть величайшее из всех несчастий, какие только могут случиться с человеком»^[17].

– Читали?

– В четырнадцать лет. Похождения сумасшедшего старика, преследующего мечту.

– Мне никогда еще не доводилось читать сумасшедшего более разумного, чем Дон Кихот, – возразил Виктор. – Когда меня одолевают сомнения, я всегда обращаюсь к нему, и он меня еще ни разу не подвел.

– Человек, с вашего повидавший мир, вряд ли будет искать ответы в книгах.

– Все ответы внутри, сеньорита Мар.

– Значит, в путешествиях смысла нет?

– Смотря какие вопросы. А путешествия, по сути, помогают лучше понять себя.

– У вас получилось?

– Несомненно.

– И какой же Виктор Гримани на самом деле?

Замявшись, он отвернулся.

– Хуже, чем вы думаете. И даже хуже, чем думал я сам. Никто не считает себя эгоистом, деспотом, обманщиком или предателем. – Он пожал плечами, и в этом жесте промелькнула тень уязвимости, которая не ускользнула от Мар незамеченной. – Но все мы в некоторой степени эгоисты, деспоты, обманщики и предатели. Увидь мы себя со стороны, мы бы ужаснулись.

– Возможно, вы правы. Но нам сложно принять собственные недостатки, и это естественно. Сознаться в них – значит взвалить на свои плечи еще один груз. А нужно ли?

– Вы действительно так думаете?

– На мой взгляд, куда полезнее думать, что мы благородны, ведь наши мысли о самих себе влияют на наше поведение. Иными словами, если ребенку постоянно внушать, что он плохой, то вести себя он будет соответствующе.

– Вижу, в этой теме вы хорошо разбираетесь.

– Меня восхищают труды некоторых европейских педагогов, таких как, например, Генрих Песталоцци…

– Все попытки Песталоцци воспитать детей-беспризорников окончились крахом. Жестокий и разрушительный темперамент, который он в них обнаружил, стал для него последней каплей, и он отказался от своих слов. Не стоит так уж им восхищаться.

– Да, но…

– Я – один из этих детей. В течение нескольких лет я жил в жестокости, которую требует выживание. Встреться я с ним, я бы хотел, чтобы он оказался чуть более настойчивым в своих убеждениях. Но он бросил этих детей, как бросило их и все общество целиком.

Охваченная противоречивыми чувствами Мар взглянула на него. Никогда прежде она не встречала мужчины, с которым можно было бы вести подобные беседы.

– Я поражена, что вы знакомы с трудом Песталоцци. Что ж, я не знаю, какое у вас о себе представление, но позвольте заметить, что человек, бросающийся в огонь в стремлении спасти то, что ему не принадлежит, превосходит всех нас, там присутствующих.

Тем временем в гостиную вошла горничная, толкая перед собой сервировочный столик со всеми необходимыми Мар принадлежностями. Подвезя к ним столик, она тут же удалилась. Снова оставшись с Виктором наедине, Мар взяла его руку и опустила в таз. После некоторого молчания она осмелилась признаться:

– Мне всегда было интересно, каково это – объездить весь свет.

– Ответ бы вас разочаровал.

– И все же.

– Хочется вернуться домой – если, конечно, есть куда возвращаться. Мне, например, не было, потому моя тоска была еще глубже.

Мар заметила, как Виктор сжимал челюсть, когда она намыливала рану.

– Не притворяйтесь, знаю, что больно. Хоть поворчите немного, не то я приму вас за человека совершенно бесчувственного.

Вместе с глубоким выдохом из его рта сквозь сжатые зубы вырвалось единственное ругательство, которого, правда, Мар не разобрала.

– Что-что?

– Так, ничего. Амфитрион не должен стеснять своих гостей.

– За меня не беспокойтесь. Я привыкла лечить людей гораздо менее сдержанных, чем вы.

Пока Мар обрабатывала ему рану, Виктор рассматривал ее с глубоким интересом. Светлые волосы, переливавшиеся в последних лучах солнца, проникавших в дом через окно, были собраны на затылке в незамысловатый пучок. На ее правильном лице с прямым носом и полными губами выделялся слегка заостренный подбородок, нарушавший гармонию ее черт. Виктор не мог оторвать от нее глаз.

– Мне казалось, что меня уже ничем не удивить, – произнес он. – Но вы меня поражаете.

Она подняла на него голубые, кристальные глаза.

– Как и вы меня. Удивительно, что такой человек, как вы, поручает другим задачу найти себе жену.

От подобной прямоты Виктор вскинул брови.

– Я долго взвешивал это решение. Мне нужна была супруга, далекая от здешней жизни и ее особенностей. О такой прекрасной девушке, как Паулина, я не мог и мечтать; к тому же она добрых нравов. Подобная красота не стояла для меня на первом месте, но было бы странно отрицать ее положительное влияние, не правда ли?

– Несомненно.

– Хотя немалую часть этой безупречности я отдал бы за возможность вести разговор. Что красота без ума? Красивая рама, окаймляющая бессодержательную картину. Я не имею в виду, что она глупа. Просто она слишком юна и пока не успела вырасти и созреть. Вся ее жизнь – сплошные боли потерь, а ей еще многое предстоит узнать.

– И вы ее, конечно, научите.

– Если она сама того пожелает.

– И за все эти месяцы… Вы ни разу не усомнились?

Виктор так пристально на нее посмотрел, что она тут же пожалела о сказанном.

– Простите. Я не имею права задавать подобные вопросы. – Мар замолчала, сосредоточившись на ране, однако все же желая в глубине души услышать ответ. Но Виктор молчал, а потому она глубоко вздохнула и переменила тему: – Я даже не думала, что жизнь здесь настолько…

Не найдя подходящего слова, она поджала губы и склонила голову набок.

– Настолько свирепа, – закончил за нее Виктор, и Мар восторженно на него посмотрела. – Там, откуда вы приехали, годы идут своим чередом, принося с собой либо хорошие урожаи, либо болезни. Но мир, сеньорита Мар, – место жестокое и до глупости вульгарное, где ради выживания порой приходится убивать.

Вытирая ему насухо руку, Мар взволнованно на него посмотрела.

– Вы когда-нибудь убивали?

– Думаете, я бы вам признался?

– Боюсь, что да.

Виктор глубоко вздохнул, и на губах его появилась еле заметная улыбка. Голос его прозвучал глухо.

– До сих пор я никого не убил. Но каждый день ощущаю такой соблазн.

– Вы, сдается мне, умеете управлять своими порывами.

– Поддаваться горячности – участь глупцов, коим я стараюсь не уподобляться. Хотя, признаться, и я восставал против общества, чем отнюдь не горжусь.

– Как говорила матушка, чтобы не быть глупцом, достаточно меньше думать и больше чувствовать.

– Какая точная, но, если позволите, чересчур наивная мысль. Для тех, кто чувствует слишком много, жизнь может обернуться трагедией.

Оба замолчали, размышляя над словами друг друга. Затем Виктор наконец нарушил тишину.

– Что вы делали в поле во время пожара?

– Хотела узнать, что случилось. Мне интересно, как устроена асьенда, из чего складывается местная жизнь. Нет лучшего способа понять невзгоды и беды людей. Вы тоже считаете, что пожар подстроили?

– Подобное происходит уже не впервые. Омерзительный способ расширить территорию. И никто не готов рассказывать правду – это означало бы лишиться привилегий. Фрисия заботится о своих надсмотрщиках: подкупает их, одаривает, дает им почувствовать себя принцами в своем королевстве, платит им немалые деньги, приглашает их на приемы в особняк. И всем известно, чем она промышляет.

– В том числе и ее мастеру сахароварения.

Виктор резко поменялся в лице, и Мар мгновенно раскаялась в своей грубости. Но исправлять что-либо было уже поздно, потому она даже не попыталась.

Виктор с минуту обдумывал предъявленное ему обвинение.

– Вот видите, – сказал он наконец, – у всех у нас за плечами мрак.

Мар молча продолжала обрабатывать рану; Виктор же выглядел уязвленным адресованными ему словами.

– Колоны приобретают земли все дальше и дальше от асьенды, но та неизбежно их настигает, – сказал он. – Меня поражает их конформизм. Будь я колоном, то давно бы уже поджег всю плантацию. С тех пор как дона Педро отлучили от принятия решений, несправедливости множатся, как тараканы. Фрисия правит железной рукой, а железо может взять только огонь.

– Почему на нее никто не донесет?

Виктора сотрясло язвительным смехом.

– Правосудие смотрит в другую сторону. Оно стремится обеспечить безопасность владельцам крупных заводов. Асьенды приносят доходы, которые затем направляются в Испанию. Колоны работают на себя, доходов от них нет, и тростник их продолжает дешеветь. Фрисия снизила цену вдвое. Два песо за каждую арробу^[18] – это ничто. Только никого это не волнует. Все понимают: за обращение к властям будут последствия. Кубе бы уйти ненадолго под воду – очиститься от разъедающих ее нечистот.

– Вы всегда такой фаталист, сеньор сахаровар?

– Были бы эти домыслы абсурдны. А еще я очень сочувствую, что вы очутились здесь. Здесь борцам за справедливость не место.

– Вы бы лучше за Паулину побеспокоились. Она чувствительнее меня. Я… Я ко всему привыкаю.

– Ошибаетесь, сеньорита Мар. Ей здесь придется намного легче. Она чувствительна – это правда, но ее не беспокоит то же, что и вас. Она ни за что не приблизится к баракам, ее не волнуют потерявшие свои земли колоны. Она конформистка и считает, что так эволюционирует мир и что менять его ход ей не пристало. Вы же, напротив, покинете этот остров совершенно другой – если вообще сможете его покинуть. Вас тяготит неравенство, и ваше чувство справедливости непреклонно. Ваши взгляды на жизнь так похожи на мои, что мне даже не по себе.

Держа его раненую руку и глядя ему в глаза, Мар сглотнула. Виктор, казалось, знал ее лучше, чем она думала; она спрашивала себя, сколько всего Паулина успела ему о ней рассказать. Виктор как будто читал ее мысли.

– Вы меня не знаете, – ответила тем не менее Мар и взяла ножницы, – сколько бы всего Паулина вам обо мне ни написала.

– Не стану отрицать: вашу личность приоткрыла мне именно она; но глядя на вас, на ваши передвижения по асьенде среди поднимаемой всадниками и экипажами пыли, понимаешь сразу: вы этого не вынесете. Не успев приехать, вы тут же направились в бараки с желанием помочь Мансе. Нога ни одной белой женщины до вас не ступала по этой части батея, разве что Фрисии – и то на лошади, а потому она тоже не в счет.

– Вы когда-нибудь слышали о клятве Гиппократа?

– Это, если я не ошибаюсь, врачебная клятва.

– Ее приписывают Гиппократу. Перевод с греческого бесподобен. В ней говорится о безвозмездном преподавании врачебного искусства желающим и о том, что жизнь больного – будь он свободным или рабом – превыше всего. Мой отец сам давал эту клятву и обязал дать ее и меня, хотя я приговорена быть вечным учеником.

– Так желаете быть врачом?

Срезая с раны отмершую кожу, Мар ответила:

– Всей душой.

Голос Виктора смягчился.

– Может быть, когда-нибудь…

– Так думала матушка. Но, боюсь, для меня будет уже слишком поздно.

– Манса в этом не признался, однако я знаю: он благодарен вам за предложенную помощь. Им бы не помешали современные медикаменты, хотя решиться их принять им будет непросто.

– Но почему?

– Как я уже говорил, других таких порядков, как в асьенде, нет больше нигде. И если вы желаете их изменить, то знайте: существует всего один путь, и он полон страданий и смерти.

Эти слова сильно подействовали на Мар, но, скрывая свое впечатление, она продолжила срезать кожу, не отводя от раны глаз.

– Ваш друг необычайно упрям.

– Это вопрос культуры. Невозможно за несколько лет поменять выработанные тысячелетиями образ жизни, веру и традиции целого народа. Есть в них нечто древнее и первородное, что невозможно покорить, что вырвали из естественной для них среды обитания и переместили в другой, отличный от их мир. И при всем при этом они умудряются к нему приспособиться. Если вы поймете это и примете, то сможете стать к ним ближе. Иначе они просто будут вас терпеть, но доверия от них добиться вам так и не удастся.

– С Мансой вы действовали именно так?

– Я никогда его не осуждаю, даже когда вижу его ошибки. Мы, европейцы, возомнили себя чуть ли не господами истины, но наша вера не самая благородная, а наши принципы – не самые честные. Забудьте о гуманизме, о свободе личности. Здесь этого не существует. Еще позавчера мы без зазрений совести торговали людьми, а сегодня позволяем себе судить их традиции. Они не дикари – по крайней мере, не более нас, но мы чувствуем себя лучше, распространяя подобные идеи и таким образом как бы оправдывая свои леденящие кровь деяния.

– Кто-то сказал, что наши поступки – наши добрые и наши злые ангелы – роковые тени, следующие за нами.

Виктор в ответ промолчал, и Мар, срезав отмершую кожу, принялась наносить на рану успокаивающую эмульсию.

– Вот почему вы терпеть не можете приемы Фрисии, верно? Простите мне мою прямоту, но по вам это очень заметно.

– Мне нравится ваша прямота. Притворная вежливость мне претит. И да, эти приемы я не переношу. Я чувствую себя лишним, не способным поддержать их беседы, которые вызывают во мне одну лишь неприязнь. Мужские дела довольно просты, и на них можно не обращать внимания. Они говорят о дисциплине, обсуждают административные вопросы, прогнозируют величину очередного сбора урожая или риски восстания. Последняя тема, как вы сами уже сумели убедиться, возникает в последние годы все чаще и чаще. А вот их жены… Они уверены, что негритянские матери не любят своих детей, что они не чувствуют к ним того же, что чувствуют к своим детям белые женщины, и что им безразлична их участь.

– И что вы им отвечаете?

Виктор пожал плечами.

– Уже ничего. Переубедить кого-то, кто вырос на подобных россказнях, невозможно. Хотя некоторая доля правды в них, кажется, все же присутствует. Матери стараются не привязываться к своим детям. Но это не что иное, как мощный защитный инстинкт. С ничтожными шансами на выживание они научились не испытывать к ребенку любви. В течение нескольких поколений они вынуждены были смотреть, как у них отнимали родных детей. Я мог бы вам показать неприлично много газетных заметок о купле-продаже африканских женщин с детьми или без, словно речь идет о каких животных. Если новому господину ребенок оказывался не нужен или, напротив, его интересовал только он, то его просто вырывали у матери из рук, и больше она никогда его не видела. Ответьте же, сеньорита Альтамира, как матери вынести такую боль, не разорвав этой священной связи?

Снаружи, из садов, до них донеслась музыка. Вновь заиграл небольшой оркестр, заглушая первобытный бой барабанов. Мар слушала Виктора, не сводя с него глаз; сила его слов вызывала в ней глубокое восхищение и изумление.

– У меня нет ответа на этот вопрос, Виктор. У меня нет детей.

– У меня их тоже нет. Но если бы кто-то силой попытался забрать у меня сына или дочь, то, будь я отцом, ему пришлось бы убить меня выстрелом в самое сердце, ибо даже с простреленной ногой я бы набросился на него в попытке уберечь ребенка. А прострели он мне обе ноги, тогда я пополз бы за ним на груди, словно жаждущая крови змея. И – клянусь – совесть бы меня нисколько не мучила.

Мар поразил дикий блеск его глаз. Его заявление исходило из самой глубины души, и она поняла: в случае необходимости он защитит свою семью любой ценой. Мар, которой повелевал разум, вдруг обнаружила, что эта черта Виктора, шедшая вразрез с ее убеждениями, приводила ее в полное замешательство и вместе с тем больше всего ее привлекала.

Не зная, что ответить, встревоженная собственными мыслями Мар лишь молча стояла, держа руку Виктора.

– По крайней мере, азиаты здесь на хорошем счету, – через некоторое время наконец произнесла она.

Ее слова рассмешили Виктора, и впервые в жизни ей показалось, что она сказала какую-то глупость.

– Они действительно другие – отрицать это невозможно. Когда я устроился в асьенду, я попытался с ними сблизиться. Я искал компанию, в которой чувствовал бы себя как с моим китайским учителем, Лао Ваном. Я, знаете ли, большой почитатель их культуры. Но всякий раз они встречали меня поклонами и однословными фразами, перед которыми всегда добавляли мастель. – Виктор кротко улыбнулся. – Они не понимали, что мне от них было нужно. Напротив, мое присутствие вызывало в них недоверие и заставляло их постоянно быть начеку, отчего они робели еще больше. Я… Я лишь хотел обрести дом и ощущать себя в нем как у Лао Вана. Они же видели во мне исключительно мастера сахароварения, а в Китае на них едва ли не молятся. – Виктор снова улыбнулся. – Они верят, что мы – хранители некой божественной мудрости, переданной нам свыше.

– Так, возможно, и есть, – со вздохом произнесла Мар, глядя в его карие глаза-миндалины.

– Сеньорита Мар… Сейчас вы не слишком-то рациональны.

Она потупилась, затем снова посмотрела ему в глаза.

– Не все в этом мире поддается рациональному объяснению. Вы это знаете – и они тоже.

– Возможно, это заслуга терпения и кропотливой работы. – Он поднял здоровую руку и коснулся ее щеки, чего она совершенно не ожидала. – Во время прикосновения мы слышим язык кожи. Это нечто эфемерное, как произнесенное на ухо шепотом слово, которое постепенно превращается в пробегающий по всему телу трепет. Нужно лишь быть внимательным и научиться слышать незамутненным разумом. Тогда у любого получится.

– Не думаю, – прошептала она, плененная мгновением близости.

Виктор отнял руку. Овладев собой, Мар отвела от него взгляд и снова сосредоточилась на ране, делая вид, будто не придала этому прикосновению никакого значения, в то время как от тепла его руки у нее перехватило дыхание.

– Как бы там ни было, – непринужденным тоном продолжил Виктор, – я выяснил, как эти китайцы оказались в асьенде. Они оставили свою страну в поисках лучшей жизни и уехали на Филиппины – еще один, как вам известно, испанский анклав. Но их посадили на корабль, не сообщив им, куда тот направлялся. Два месяца спустя их высадили в Гаване и отправили на работу на тростниковые поля. Какая подлость, не правда ли? Внезапно они очутились в меньшинстве среди значительно превосходивших их по численности африканцев, которые их не приняли; а завладевшая ими кучка европейцев, не сумевшая понять их культуры, просто их презирала.

В течение первых пятнадцати месяцев в асьенде им не платили. Так с них вычли все расходы за дорогу с Филиппин: билет, питание, консульские сборы… Им даже засчитали смерти сородичей на корабле, накинув каждому еще по десять песо. А если они захотят вернуться домой, то им придется работать даром еще пятнадцать месяцев. Говорят, будто у них нет ни малейшего представления ни о морали, ни о порядке, будто они полны пороков. Но так говорят лишь те, кто их не знает и не понимает, что быть должным в Китае означает находиться во власти кредитора, имеющего право требовать от них все что угодно, и отказаться они не могут. Подобное обречение лежит на их плечах тяжким грузом, они становятся покорными, и исполнительными, и неразговорчивыми. Они чувствуют себя обманутыми: будучи свободными работниками, из-за долга настоящей свободы они лишены. – Немного помолчав, Виктор добавил: – Любопытно, но мне они напоминают о чарующем черном небе, усыпанном разноцветными огнями. Вам доводилось когда-нибудь видеть праздничный салют?

– Лишь один залп в Коломбресе, и то он был одноцветным.

– А теперь представьте, как простор размером с эту асьенду озаряется сотнями одновременно разрывающихся огней, заливающих все вокруг цветным светом. Больше мне никогда не приходилось видеть ничего подобного. Этот униженный народ подарил миру шелк, бумагу, книгопечатание, компас… А для нас они – всего лишь не способные самостоятельно думать существа. Зачастую мы путаем бедность с отсутствием ума.

Мар заморгала, стараясь мыслями вернуться в гостиную, где они находились. Пока Виктор говорил, мир ей казался чуточку ближе, как на ладони. Слух ее обострился, глаза забегали, кожа стала чувствительнее.

Кожа.

На ней сосредотачивались все желания души.

Речи Виктора так ее оживляли, что она желала слушать его и дальше – тогда она могла смотреть ему в глаза, не боясь показаться развязной. Лицо Виктора приобрело для нее неповторимые черты, отличавшие его от остальных. Обычно такое случается на первых этапах отношений между людьми, когда внешнее сливается с внутренним в единое целое. И в этом целом, коим был Виктор Гримани, Мар нашла ответы на некоторые волновавшие ее с юных лет вопросы:

Как зарождалась любовь?

Как она ощущалась?

Одинакова ли она для всех?

Глава 29

Лежа в постели, Паулина закрыла ладонями уши, стараясь спрятаться от ударов африканских барабанов. Ее мигрень лишь нарастала, и теперь к горлу начинала подкатывать тошнота. Она даже не сняла великолепное платье, которое Виктор прислал ей ранним утром. Оно было из голубого шелка с белым тюлем. Чудесный наряд дополняли кружевные перчатки и очаровательная широкополая шляпа, которая, к облегчению Паулины, была по всей тулье украшена не птичьими чучелами или другими диковинками, а лишь прелестными тканевыми цветами. Помогавшей ей собираться горничной пришлось только ушить длину, чтобы платье не волочилось по земле. В остальном же платье село по фигуре так, словно его сшили специально для нее. Той ночью Паулина едва сомкнула глаза. Да и как она могла спать после увиденного? Во рту по-прежнему ощущалась сухость, а удары сердца отдавали в голове пульсацией крови.

Она была поражена своим отражением в зеркале и даже напомнила себе одну из тех дам из аристократического общества, с которых художники писали портреты. Но, несмотря на сонливость, ее глаза казались темнее обычного и подозрительно сверкали.

За несколько минут до начала мессы за ней на своей кабриолетке заехал Виктор. Спустившись с экипажа, он помог Паулине сесть. Паулина чувствовала себя словно в приятном сне, так что даже почти забыла о головной боли. Устроившись возле Виктора, она заметила в его глазах искреннее восхищение.

– Ты ослепительна, – сказал он ей.

И она поверила: Виктор был не из тех, кто делал незаслуженные, пустые комплименты.

– Спасибо за платье. Не знаю, что и сказать.

– Ничего не говори.

– Я в жизни не видела такой красивой одежды.

– Когда я узнал о твоем согласии, то дерзнул заказать в Гаване несколько нарядов. И вижу, что с размером я не ошибся.

– Хочешь сказать, что есть еще платья?

– Всего пять или шесть. И одно из них свадебное. Но если у тебя уже есть…

– Нету, – перебила его Паулина.

Позже она будет вспоминать, как ощутила тогда желание обнять его и поцеловать – настолько она была взволнована.

Фрисия не появлялась все утро. Уже в церкви Паулина нашла ее необыкновенно молчаливой; глаза она прятала за загадочными темными очками, привлекшими внимание всех присутствующих. Паулина всячески старалась на нее не смотреть: при каждом брошенном на Фрисию взгляде в ее памяти всплывали зловещие сцены ночи накануне. Смотреть на нее было все равно что смотреть на самого дьявола.

Как странно: лежа в постели, Паулина едва могла вспомнить торжественную церемонию. В голове лишь всплывал образ лучезарной Росалии напротив Гильермо, который даже в свадебном наряде выглядел по обыкновению нескладно. Затем – банкет, танцы… Руки Виктора на талии. Его терпение, когда он учил ее танцевать. Потом Паулина танцевала с женихом. Она вспоминала неухоженные зубы Гильермо, его кислое дыхание, его губы под густыми черными усами, зажимавшие омерзительную сигару. Она вспоминала сидевшего на углу стола задумчивого дона Педро, охраняемого своим лакеем Вальдо; одинокий и погруженный в собственные размышления, он то поднимался, то садился, то снова поднимался, отпугивая несуществующих птиц. Педрито все время находился рядом, не упуская любого удобного случая позлорадствовать над отцом.

– Проклятые! – кричал дон Педро, размахивая тростью. – Оставьте меня в покое!

Дона Педро всегда преследовали птицы, возникавшие в особняке внезапно и из ниоткуда; тогда он начинал отмахиваться от своих таинственных врагов. Никто не обращал внимания на сумасшедшего старика, который, пугаясь собственных видений, вел себя, по мнению Паулины, ровно так же, как та девушка из тоннеля.

К горлу подкатило. Паулина подскочила и бегом бросилась в уборную, но желудок ее упорно не хотел отдавать вкуснейшие угощения. Растерев щеки, она посмотрела на себя в зеркало. Прическа ее растрепалась, а в глазах до сих пор присутствовало нечто, чему объяснений она не находила.

Ее затуманенный разум вдруг осенило подозрение: что если Фрисия делала с ней то же самое? Что если она хотела ее отравить? Голова закружилась, снова подступила тошнота. В жилах стыла кровь, сознание путалось; ей захотелось срочно разыскать Мар. Нужно обо всем ей рассказать. Мар точно знает, было ли в ее состоянии нечто подозрительное.

Минуя сады, где все еще продолжались гуляния, она вышла через задний двор, в котором пряталась накануне. Затем отыскала усыпанный цветами кустарник, служивший ей прошлой ночью укрытием, откуда она наблюдала за Фрисией. В свете дня он казался еще пышней. Крупные цветы, крупные листья. За ним Фрисия заметить ее не могла, а потому причин для расплаты не было.

Эта мысль, окутанная сладким ароматом цветов, приободрила ее. Некоторые ароматы, говорила ей тетушка Шона, как, например, запахи спиртных напитков, могут из мертвых поднять; другие же, напротив, усмиряли плоть. Уткнувшись носом в цветок, она полной грудью вздохнула: вдруг полегчает?

Уже дома у доктора Хустино Мамита ей сообщила, что Мар в медицинской части и скоро должна вернуться. Тогда Паулина решила дождаться ее на крыльце и села в плетеное кресло. На соседнем кресле устроилась Солита, составившая ей компанию.

Она глядела на Паулину, как на ожившую фарфоровую куклу – из тех, с которыми играли белые девочки. Паулина – а ей явно было не до детских бесед – ощущала на себе такой пристальный взгляд, что ничего другого ей не оставалось, кроме как спросить:

– Почему ты на меня так смотришь?

– Птому что вы в этом патье очень класивая, сеньорита. У меня тоже будет новое патье. Мне его нинья Ма купит в лавке. И я надену его на вашу с мастером свадьбу. Вы и павда выходите за него заму?

– Правда. В следующее воскресенье.

Солита широко улыбнулась, обнажив щербинки, на месте которых скоро вырастут коренные зубы.

Немногим позже вернулась Мар. Паулина заметила ее меж растущих в саду кустарников; ей в спину светило заходящее солнце, расшивавшее горизонт лоскутами из розовых облаков.

– Наконец-то ты здесь, – произнесла она и поднялась. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Ты заболела? Мигрень?

– Откуда ты знаешь про мигрень?

– Я была у Виктора. Это он мне сказал. – Недоуменный взгляд Паулины заставил Мар объясниться. – Я обработала ему руку. У него серьезный ожог.

Паулина знала про рану, но откуда она взялась – не интересовалась. Виктор ей не рассказал, а самой спросить ей в голову не пришло.

Мар попросила Солиту зайти в дом. Та послушалась, пусть и нехотя: ей нравилось находиться в обществе столь изысканных сеньорит.

Оставшись с Мар наедине, Паулина рассказала ей все, что помнила из случившегося накануне ночью, стараясь ничего не упустить, вплоть до дурного самочувствия с самого утра. Мар слушала ее не перебивая, лишь то и дело вставляя «Боже мой» и «Царица Небесная», ахая от ужаса и вздыхая, ведь теперь, после подобного открытия, перед ними разворачивался целый ряд тайн и загадок.

Подобные зверства и жестокость не привиделись бы Мар даже в бреду. Она знала о бессовестности Фрисии и понимала: дыма без огня не бывает; но о зле подобного размаха не могла и вообразить.

Мар поднялась, подошла к парапету и, облокотившись на него, задумалась, всматриваясь в сад.

– Я догадывалась, что здесь творится что-то неладное, – пробормотала она, стоя к Паулине спиной. – Ничего больше не остается, кроме как обследовать дона Педро. Но то, о чем ты рассказала, выходит за всякие рамки.

– Знаю, все это отвратительно. И что нам теперь делать?

– Ты была в большой опасности. Вот только… Почему Виктор ничего мне не рассказал? Он мне не доверяет?

– Разве это имеет значение? Тебе рассказала я. И нам нужно…

Мар резко обернулась.

– Да, имеет! Он знает, как я хочу помочь этим людям. Как можно скрывать подобное? Не понимаю…

В таком состоянии Паулина видела Мар впервые. Она видела ее и грустной, и сокрушенной смертью матери; но из терпения в ее присутствии Мар прежде не выходила. Ноздри ее раздувались; она, казалось, потеряла всякое самообладание. На ее огорченном лице Паулина заметила глубокое разочарование, выходившее за грани долга.

Паулина резко встала. И зашаталась. По ее бледности Мар поняла: она вот-вот упадет в обморок, и вытянула руки, готовая ее подхватить. Затем, усадив ее в плетеное кресло, ушла за отцом.

* * *

Хмурясь, доктор Хустино осмотрел лежавшую на кровати Мар Паулину.

– Зрачки расширены, пульс учащен.

– У дона Педро схожие симптомы. Я видела его глаза на следующий после приезда день.

– Любопытно.

В спальню вошла Мамита с полным тазом воды. Мар омыла Паулине лицо, доктор Хустино поднес ей к носу бутылочку нюхательной соли.

Из дверного проема за ними наблюдала Солита.

– Она умре? – спросила она, поднеся ко рту кулак.

– Брысь отсюда, озонница! – рыкнула на нее Мамита и по пути в кухню увела ее с собой за ухо.

Паулина стала приходить в себя.

– Что со мной произошло? – спросила она.

– Вы потеряли сознание, – пояснил ей доктор Хустино. – Сейчас вам лучше?

– Не уверена.

– У вас двоится в глазах?

– Нет, доктор, вижу я хорошо, но голова никак не проходит.

Мар взволнованно поглядела на отца. Он взял ее за руку и отвел в угол.

– Возможно, расширенные зрачки вызывает мигрень, но такое случается редко. Я дам ей лекарство от головной боли, а завтра осмотрю ее в медицинской части. Проводи ее в особняк, пусть Ариэль вас отвезет – перетруждаться ей сейчас ни к чему.

Обезболивающее доктора Хустино подействовало незамедлительно. Мар с Паулиной разместились в кабриолетке, которую Ариэль подвез прямо к дому. Уже стемнело. По всему батею горели газовые лампы, отбрасывавшие длинные тени. Кабриолетка шла медленно: Ариэль старался не трясти экипаж. Паулина по дороге почти не разговаривала.

– Тебе лучше? – спросила ее Мар.

– Лучше, спасибо.

– Завтра отец будет тебя ждать в медицинской части. Приходи обязательно.

– Хорошо, приду.

– Проводить тебя до комнаты?

– Не нужно, я сама дойду.

– Как скажешь.

В освещенных лампами садах особняка домработники убирали со столов. Пьяный в стельку Диего оживленно спорил с каким-то не более трезвым сеньором; у обоих в руке по стакану ликера, во рту – по сигаре. Мар подумала о дожидавшейся его дома Баси, и от этой мысли у нее в груди екнуло. Диего отстранился от собеседника. Мар подумала, что он собирался уходить, но тот лишь отошел к клумбе проблеваться. Затем, вытерев губы манжетой рубашки, он вернулся к товарищу и, положив ему на плечо руку, принялся разглагольствовать дальше.

Ариэль проводил Паулину до двери. Когда он взобрался на лошадь, Мар, пользуясь отсутствием Диего и его нескорым возращением, попросила отвезти ее к нему домой.

Диего жил рядом с другим надсмотрщиком, Гильермо. Дома их были одинаковые, проще, чем у Виктора Гримани, но оба очень даже приличные. В переднем саду – таком же опустелом и неухоженном, как и душа самого хозяина, – росли лишь зеленый куст без цветов и пальма.

Не слезая с кабриолетки, за неимением перекрывавшей обзор растительности Мар увидела в окне Баси. Окутанная янтарным светом, она, все еще в праздничном наряде, суетилась и бегала из стороны в сторону. Мар уже было собралась слезть с экипажа и поздороваться с ней, но передумала: Баси о чем-то говорила с горничной и улыбалась. Что она могла ей сказать? Что ее муж сидит пьяный посреди объедков? Возможно, она знала об этом и без нее. Возможно, потому она и ушла домой одна. И, несмотря ни на что, грустной она не выглядела.

Мар решила не вмешиваться. Она скучала по Баси и всем своим существом хотела оградить ее от этого человека. И скрывать обуревавшие ее чувства она не могла.

– Поедем домой, Ариэль.

– Ка прикажете, нинья Ма.

Глава 30

В понедельник утром Мар с отцом завтракали вместе. На столе, покрытом белой скатертью с вышитыми на ней красными цветами, стояли чашки из белого фарфора. Хлеб, масло, варенье, апельсиновый сок, яичница и ваза с папайей, манго и мамеем. Они поели, не обмолвившись ни словом; на кухне тем временем суетилась Мамита, гремя посудой, а настенные часы, словно караульные, охраняли своим тиканьем гостиную.

Мар не рассказывала отцу о том, что выяснила про Фрисию. Она опасалась, что, узнав о ее тайных ритуалах, он воспылает к ней таким презрением, что тут же решит покинуть асьенду. Жуткие деяния Фрисии никак не выходили у нее из головы, не давая спать; однако мысли ее снова и снова возвращались к неотвратимой свадьбе Виктора и Паулины. О том ей поведала сегодня утром Мамита. Новость уже разлетелась по всей асьенде.

– Я очень рад за эту девушку, – произнес Хустино. – Мастер – человек достойный.

При этих словах сердце Мар екнуло. Вся жизнь, которую она несколько лет продумывала с такой тщательностью, в одночасье пошатнулась. Вместе с ней задрожали и устои, на которых зиждилась ее целостность, а от каждого удара правды, от каждого отблеска истины подкашивались удерживавшие ее основания.

Вот бы она встретила Виктора в других обстоятельствах. Тогда бы…

Поднеся вилку ко рту, она прогнала эти мысли, как заразу. Она отказалась от подобной жизни в пользу того, что любила больше всего. И все же, когда она представляла себя женой Виктора, согласившейся разделить с ним жизнь, внутри нее зарождались необыкновенные переживания, заставлявшие ее трепетать. Он напоминал ей калейдоскоп, подаренный ей отцом на десятилетие. Никакая другая игрушка ее так не впечатляла: каждый раз в его круглом глазке она обнаруживала симметрично строившееся изображение. И каждый раз она испытывала неизменную радость.

Так она чувствовала себя и с Виктором.

В голове у нее пролетела мысль, которую она не сумела вовремя остановить и выбросить: «Вдруг что-то произойдет – и свадьба не состоится?»

Мар стиснула до скрежета зубы, и в памяти ее всплыли слова Виктора: «У всех у нас за плечами мрак».

Только что она обнаружила свой. Она вдруг осознала, что в самой сути доброты скрывается частица непреодолимого эгоизма как стремления к собственному счастью, пробуждающего в людях самые низменные инстинкты, и это осознание вызвало в ней глубокую неприязнь. Именно влечения души превращали мужчин и женщин в рабов. «Ничто не в силах остановить течение жизни, кроме потери близкого человека и упущенной любви, – говорила ей матушка. – И если, потеряв близкого, мы еще способны научиться жить, то упущенная любовь может тянуть нас ко дну до конца нашего существования».

Мар застыла на месте. Положив вилку, она через силу проглотила кусок, будто во рту у нее были камни.

– О чем задумалась? – спросил Хустино, заметив ее опущенный на тарелку растерянный взгляд.

Она посмотрела на отца.

– Так, пустяки. Просто усталость.

– Я впервые вижу тебя такой отрешенной. Ты встретила какого-нибудь кавалера?

Придя в себя, Мар доела яйцо и улыбнулась.

– Со дня приезда я только их и встречаю.

– Ты же понимаешь, о чем я.

– Не обращайте внимания. Это все из-за жары – дышать совершенно нечем.

Пока Хустино собирал чемоданчик, Мар помогла Мамите убрать со стола. Затем вошла в спальню за платком, которым на работе убирала волосы. На стоявшем у стены стуле она увидела шляпу Ариэля. До восьми оставалось еще полчаса, потому она взяла шляпу и вышла из дома с намерением вернуть ее хозяину.

Утренний воздух в переднем саду был наполнен мягким, тонким, приятным ароматом кубинских гвоздик, и Мар решила попросить Ариэля нарвать ей букет и поставить в вазу. Проходя мимо хлопковой розы, менявшей в течение дня цвет от белого до розового, Мар почуяла ее благоухание. Сделав глубокий вдох, она вдруг ощутила во рту неприятный привкус жженой земли. В воздухе все еще ощущался покаравший колонов пожар.

Медленно выдохнув, она направилась на участок, где жили Ариэль с Мамитой. Рано утром из загона уже выходили курицы. Пели петухи. В закрытом хлеву хрюкал поросенок. В конце земляного участка напротив домика обмывался Ариэль. Стоя спиной к Мар, он, раздетый по пояс, обмакивал в тазу, стоявшем на сооруженном из доски и пары бревен столе, полотенце и вытирался им. Он даже не заметил ее присутствия.

Подойдя ближе, Мар резко остановилась, вглядываясь ему в спину, покрытую жуткими шрамами в форме полумесяца. Своей бледностью они отчетливо выделялись на фоне здоровой кожи, которая, некогда растерзанная до мяса, затянулась без швов.

– Кто это сделал?

Услышав за спиной неожиданно раздавшийся голос, Ариэль вздрогнул. Таз повалился на землю, и расплескавшаяся вода забрызгала ему штанины. Он с удивлением обернулся – и увидел Мар со шляпой в руках; лицо ее исказилось от ужаса.

Ариэль поднял лежавшую на доске рубашку и, не вытершись, так ее и надел.

– Кто это сделал?

Вместо ответа он широкими шагами направился в хижину. Мар последовала за ним.

– Это сын дона Педро? Да? Это его рук дело!

Ариэль собрался было уже подняться по ступеням, отделявшим дом от земли, но резко обернулся.

Мар остановилась и, стиснув зубы, вновь повторила вопрос:

– Это был он?

Ариэль взглянул на нее, и его обыкновенно мирное лицо исказилось яростью. Вдруг из дворового, еще недавно бывшего рабом, опускавшим голову и едва заглядывавшим белым в глаза, он превратился в величественного африканского воина с развитой мускулатурой. Мар не могла себе представить, как его, сидевшего на коленях, хлестал Педрито.

Он смотрел на нее, вытаращив глаза и стиснув челюсти.

Вдруг Мар увидела надвигавшегося на нее мамби, готового, если понадобится, наброситься на самого дьявола, лишь бы вернуть себе честь, некогда отобранную плетью Педрито. Мар попятилась: шаг, другой, пока не наткнулась на ствол небольшого деревца. Дыхание перехватило.

Ариэль стоял напротив; по коже с волос стекали капли воды. Мар не нашла подходящих слов, способных описать выражение его лица.

– Рано или поздно она заплати, – прошипел он.

Ариэль взял у нее из рук шляпу и, отвернувшись, с высоко поднятой головой широкими шагами направился прочь. Мар осталась на месте, стараясь отдышаться и прийти в себя. До сих пор Ариэль казался ей человеком спокойным и услужливым, на которого можно положиться; он даже столкнулся с Диего Камблором, когда она, не подумав о последствиях, приказала ему. Теперь же она знала, что в груди верного дворового билось раненое, униженное сердце.

Кое-как успокоившись, она воротилась домой; день к тому времени совсем разгорелся. Хустино ее уже дожидался, но она направилась прямо в кухню к Мамите.

– Мар, ты что, в первый день – и опаздывать?

Но Мар его не слышала.

При виде ее искаженного лица Мамита перепугалась.

– Что с вами, нинья Ма? Почему такие бледные?

Учащенно дыша из-за чувства бессилия, Мар не нашлась что ответить.

* * *

По батею уже разнесся слух, что доктор Хустино будет все утро вести в медицинской части прием, а потому к их приходу успела собраться очередь из шести человек.

– И все, разумеется, к вам, – поприветствовал его Рафаэль.

Доктор Хустино удивился превосходному оснащению аптеки всем необходимым для приготовления основных формул: мраморные ступки, гири с весами, воронки, стаканы, бутылочки, марля для процеживания, перья для кровопускания, ланцеты… Что до лекарств, то в аптеке имелось все, от потогонных средств до спазмолитиков. Как и Мар, Хустино долго разглядывал испаритель «Листер» и, выйдя из аптеки, направился в приемную, уверенный, что лечение будет куда быстрее и действеннее, нежели он предполагал. Закупка лекарств, поставлявшихся напрямую из лучших аптек Гаваны, в денежный вопрос, бесспорно, не упиралась.

В приемной висела табличка, на которой большими красивыми буквами перечислялись кубинские растения, используемые в медицине, такие как шалфей липолистный, бакаут, абельмош съедобный и мукуна жгучая, чей пух, смешанный с сиропом, использовался как рвотное средство.

Тем утром доктор Хустино сумел принять всех больных, жаловавшихся на разные недуги; однако особенно его удивило одно недомогание, встречавшееся до неловкости часто. Мар с Рафаэлем отправились в аптеку, которая в эти часы была залита проникавшим сквозь большие арочные окна солнечным светом, приготовить лекарства на день.

Вскоре в медицинскую часть явилась Фрисия, приведя с собой Паулину. Вид у той был мертвенно-бледный. Она с трудом скрывала смущение, вызванное сжимавшей ее за локоть Фрисией. Фрисия велела ей посидеть на скамье у крыльца, и Орихенес, напоминавший тюремного надзирателя, остался ее сторожить.

Фрисия направилась к доктору Хустино в приемную. В это время оттуда как раз выходила семейная чета, с которой она любезно обменялась приветствиями.

– Вот уж не думала, что в асьенде столько больных, – сказала ему Фрисия, усевшись на стоявший у стола стул. – И откуда они только взялись? Или все вдруг умудрились перезаразиться?

Доктор Хустино обратил внимание на ее затемненные очки и поинтересовался, нет ли у нее проблем со зрением.

– Это чтобы глаза от солнца защищать, доктор. В Париже и Лондоне они сейчас как раз в моде. Тропический свет, как вы сами скоро убедитесь, отличается от европейского. Вам бы такие тоже не помешали.

– Вряд ли они понадобятся мне здесь, в приемной. А что до пациентов, то, полагаю, они дожидались осмотра у врача, а не у человека без знаний в области современной медицины.

– Что имеем, доктор, то имеем. Но, к счастью, теперь у нас есть вы. Как прошло утро? Здоровы ли мои служащие?

Доктор Хустино ответил с глубоким вздохом:

– У меня для вас две новости, Фрисия: хорошая и плохая.

Откинувшись на спинку стула, Фрисия подозрительно на него поглядела.

– Давайте сначала хорошую.

– Зубы у ваших работников крепкие.

– Это все потому, доктор, что они жуют тростник. Вам бы тоже начать его жевать, он намного полезнее, чем эти порошки из корицы, цинхоны и молотой гвоздики. К тому же он сладкий. С сахарным тростником зубы остаются целыми. Этого вы точно не знали, так ведь? А какая же тогда плохая?

– Гонорея.

– Что это значит?

– Что сегодня я принял двенадцать пациентов, и у пяти из них гонорея. Это венерическое заболевание.

Фрисия никак не могла взять в толк, о чем ей твердил доктор Хустино.

– Как это: зубы у них, значит, крепкие, а вены, выходит, больные? Несколько кровопусканий – и все как рукой…

– Нет, сеньора. Слово венерический не имеет отношения к венам. Это болезнь, передающаяся половым путем.

– Ах. – С минуту поразмыслив, Фрисия улыбнулась, решив, что дело это пустяковое. – Доктор, приберегите свои силы до жарких месяцев. В это время года вместе с комарами и мошками, от которых нет никакого спасения, разве что обмываться тростниковым самогоном и таскать за собою негра с веером, из мангровых лесов разлетаются во все стороны всякие миазмы. Почему, как вы считаете, я привезла вас сюда, за океан, в самый разгар зимы? Чтобы вы попривыкли к климату, ведь когда придет лето, а вместе с ним – и желтая лихорадка, от которой страдают все европейцы, гонорея вам покажется меньшим из зол.

Доктор Хустино молча на нее посмотрел, обдумывая ее слова.

– И все же я призываю вас ввести для служащих правила.

– Какие я им введу правила? Они здесь одни, неженатые. Вы же сами видели, что случилось в Коломбресе: наши сородичи не хотят отпускать сюда своих дочерей, и достаются они мне с превеликим трудом. Мне что, стольким мужчинам, вкалывающим с утра до ночи, запретить всякое увеселение? Они же поумирают или, того хуже, переубивают друг друга. К тому же это негры во всем виноваты: они одалживают своих женщин и мужчин и не то что в ус не дуют – они, напротив, такое поведение даже одобряют.

– Значит, следует запретить вашим служащим сношаться с ними.

– Начнем все сначала, доктор. Я вам уже сказала, что на стольких мужчин женщин у нас не хватает: белых, китаянок, негритянок, мулаток – да хоть бы каких. И если я введу запреты, как вы советуете, то все они уйдут в другие асьенды с менее строгими правилами. Ваше дело – лечить их, когда они к вам приходят, – для того мы вас и наняли.

– Тогда хотя бы предупредите женатых, чтобы они не заражали жен, которые не виноваты в невоздержанности супругов.

– А это я оставлю вам. Хоть табличку повесьте на входе в приемную.

– Именно так я и поступлю. И, кстати, мне бы хотелось обследовать вашего супруга.

– Педро? Это еще зачем?

– Вы не заметили его расширенных зрачков?

– Моего супруга обследовали уже несколько врачей, доктор, и все пришли к одному и тому же выводу. Слаб умом, если вкратце. Снова пройти через этот ад я ему не позволю. Иногда ему лучше, иногда – хуже, но я в душе уже смирилась: человек, которым он был несколько лет назад, порой дает о себе знать, но большую часть времени он пребывает в бреду.

Перед уходом Фрисия попросила доктора Хустино, Рафаэля и Мар выйти на крыльцо. Там их дожидался фотографист с аппаратом, готовый запечатлеть первый рабочий день медицинской части в асьенде. Мар встала между отцом и Рафаэлем, и вспышку спустя все вернулись к своим обязанностям.

* * *

Готовившей вместе с Рафаэлем лекарства Мар стало любопытно, какой была последняя война.

– Вам лучше не знать, сеньорита Мар.

– Вы тоже считаете, что скоро произойдет новое восстание?

– Разговоры об этом не утихают вот уже пятнадцать лет – с тех самых пор, как закончился предыдущий конфликт. Я, честно говоря, очень надеюсь, что они ошибаются. Теперь – что в газетах, что на столичных митингах – о Войне за независимость говорят со всем пафосом. Я бы в нее и не верил, да только американцы, потирая руки, уже начали прокладывать себе дорогу. Теперь это секрет на весь свет: они хотят Кубу и в газетах то и дело пишут о том, какие мы, испанцы, плохие и как угнетаем здесь негров. Можно подумать, их неграм живется лучше. И это не говоря об индейцах. Со времен окончания Гражданской войны в США Северная Америка изо всех сил – и, надо сказать, не без успеха – демонстрирует, насколько они цивилизованные и развитые, а правительства тем временем спорят между собой, как быть с проживающими на их территории низшими расами: подчинить их своей власти или же продолжать вести с ними борьбу до полного истребления. Общественное мнение поддерживает несчастных кубинских повстанцев и в то же время судит тех, кто осмеливается подать голос у себя же дома. Сплошное лицемерие, вам не кажется?

– Я бы сказала, политика выживания.

– Если американцы хотят Кубу – а они ее хотят, – то рано или поздно ее получат. Одна империя находится на последнем издыхании, другая – только родилась. Так и складывается история.

– У вас есть семья?

– Жена и трое взрослых сыновей. Они живут в Санта-Кларе. Как закончится сбор урожая, я уеду домой.

Некоторое время спустя Мар вышла на порог дожидаться отца. Там, на скамье, сидела Паулина. При виде нее она тут же поднялась.

– Я ждала тебя, – призналась она.

– Отец тебя осмотрел?

– Да. Говорит, что я уже здорова и что зрачки сузились.

– Наверное, это все мигрень.

– Может быть. – Паулина в нерешительности склонила голову. – Я… хотела сказать тебе, что…

– Что вы с Виктором женитесь в воскресенье? – Паулина подняла на нее глаза. – Я знаю. Все уже знают. Что ж, рада за тебя.

Паулина закатила глаза.

– Это неправда.

Разговор прервали внезапно раздавшиеся поблизости крики. Паулина снова заговорила, но Мар одним движением руки остановила ее. Голоса принадлежали детям: то ли драка, то ли ярая ссора – разобрать было трудно. Повисла тишина, за которой вновь последовали вопли отчаяния.

– Что там происходит? – произнесла Мар, сбегая по ступеням медицинской части и направляясь в сады особняка.

Паулина обернулась на дверь, охраняемую Орихенесом. Из нее как раз выходила Фрисия, и Паулина не осмелилась последовать за Мар.

Новый крик, смешанный с плачем, заставил Мар прибавить шаг.

Уже в саду она пересекла зеленый газон, миновала цветочные клумбы и оставила позади высокие пальмы. Крики и плач становились все отчетливей и неистовей. Она была уже рядом, но из-за обильной растительности разглядеть ничего не могла. Раздался очередной вопль, указавший ей путь; послышались новые голоса: детей было несколько. Смех. Издевки. Ее охватило дурное предчувствие. Сделав еще несколько шагов, за пышной магнолией она увидела их. Приблизилась. Сердце в груди так и сжалось.

– Оставьте ее!

Глава 31

Солиту окружали трое мальчишек старше ее. Среди них был Педрито. Один держал ее за руку, другой задирал ей платье, а Педрито тем временем бил ее палкой по нагим ягодицам. Солита вопила от боли на виду у растерянного садовника, везшего деревянную тачку, набитую ветками и листвой. Лицо его исказилось, но вмешиваться он не собирался.

Мар думала, что при звуках ее голоса они отпустят Солиту и убегут. Но она ошибалась. Педрито продолжал ее бить.

Мар подошла к нему, выхватила у него из рук палку и замахнулась ею, желая обрушить на него всю свою злость. Двое других убежали. Педрито прикрыл голову руками. Мар стиснула зубы, не опуская палки; от усилий, которых ей стоило себя сдержать, задрожала рука.

– Не смей ее трогать, а то…

Педрито понял, что дочь доктора его не ударит, и, выпрямившись, вытаращился на нее.

– А то что?

В его взгляде отражалась жестокость, не свойственная ребенку двенадцати лет.

– Чувствуешь себя храбрецом, когда бьешь маленькую девочку?

Педрито в ответ лишь растянул губы. Улыбки зловещей Мар не видела никогда. Она представила себе круглолицего розовощекого карапуза, избивающего Ариэля плетью, и внутри у нее все так и сжалось. К ней подбежала Солита, вцепилась ей в ноги и, плача от боли, спряталась носом в складках юбки, будто бы от этого он исчезнет. Но нет: Педрито, окруженный мраком жестокости, коей было отмечено его будущее, по-прежнему стоял на месте.

Мар не могла отпустить его без выговора, соответствующего его проступку.

– Когда-нибудь твои удары тебе вернутся, и спасти тебя будет некому.

Педрито все так же улыбался, но теперь он глядел куда-то за нее, за спину. Мар обернулась: в нескольких шагах от нее под надзором Орихенеса стояли Паулина и Фрисия. Фрисия подошла к ней, и глаза ее сверкнули тем же безумным блеском, что и у Педрито.

– Не смей так разговаривать с моим сыном, – с явным отвращением прошипела она ей на ухо. – Иначе – Господь свидетель – ты пожалеешь о своих словах.

Мар сжала кулаки, дыхание стало прерывистым. Паулина в ужасе глядела на нее, едва заметно подавая ей головой знаки молчать. Вдруг к Мар подошел Орихенес и, схватив ее за руку, попытался отнять у нее палку Педрито. Мар вырвалась и, приподнявшись на носочки, изо всех сил дала ему пощечину.

Этого удара Орихенес, казалось, даже не почувствовал, однако в глазах его отразились все проклятия его предков. Этот человек не привык к унижениям, и остальные дворовые, вероятно, относились к нему с соответствующим почтением. Мар была уверена: этого оскорбления он просто так не оставит.

В самый разгар неразберихи именно Педрито подошел к Мар и выхватил у нее из рук палку. Он был ниже ее. Пока. Через год-два он станет совсем мужчиной. Бросив на нее полный презрения взгляд, Фрисия отвернулась, намереваясь уйти. Лицо Паулины исказилось страхом.

Стараясь утешить Солиту, Мар погладила ее по спине. Затем наклонилась, сравнявшись с ней ростом. Солита все еще всхлипывала, смахивая с глаз слезы.

– Нинья Ма говори, что заботится о Солите, – тонким голоском произнесла она, пряча от Мар глаза.

От этого упрека Мар покоробило.

– Прости. – На глазах навернулись слезы бессилия. Мар хотела ее обнять, но, почувствовав на себе пристальные взгляды со всех сторон, побоялась, что ее не так поймут. – Прости меня. Больше этого не повторится. Ты мне доверяешь?

Солита покачала головой.

– Теперь мы всегда будем вместе. Куда бы я ни пошла, ты будешь рядом, слышишь меня? Спать будешь у нас дома. Согласна?

Солита перестала плакать и мокрыми, широко распахнутыми глазами взглянула на нее.

– Павда?

– Правда.

Придя домой, Мар посадила Солиту себе на колени и принялась промывать ей ссадины. На ягодицах от ударов уже начинали проступать синяки. Приподняв лохмотья, служившие ей платьем, Мар увидела на спине следы от синяков – точно такие же, как те, что покрывали ее руки в день их знакомства.

– Это тоже сделал Педрито? – спросила Мар, все еще держа ее на коленях.

– Да, нинья Ма, он побил меня кукуузным початком.

Мамита стояла подбоченившись, и Мар видела, как надувались ее щеки и выпучивались глаза.

– Ну и негодяй… Докучливый, что глиста у собаки в заднице.

* * *

В тот же день Ариэль отвез их на пролетке в лавку. Смотреть ему в глаза Мар не могла. Боялась, что раскрывшаяся страшная тайна Ариэля положит конец их доброй дружбе. Но тот вел себя как ни в чем не бывало, будто ничего вовсе и не случилось.

Солита впервые в жизни ехала в экипаже, и всю дорогу, несмотря на жгучую боль в ягодицах при соприкосновении с мягким страпонтеном, с ее лица не сходила улыбка. Свысока все выглядело иначе: пальмы теперь казались не такими уж и высокими, и не нужно было запрокидывать голову, чтобы заглянуть людям в глаза. Она никогда прежде не чувствовала себя такой важной. В груди у нее теплилось какое-то чувство, которого она не могла назвать, но которое напоминало счастье. Она представляла себя сеньоритой из знатной семьи, а Мар была ее мамой, везшей ее в лавку за всем необходимым. От этого ощущения полноты она развела в стороны руки, зажмурилась и жадно вдохнула запах спелой почвы, наполнивший воздух, едва они покинули батей.

– Смотите, нинья Ма, я лечу!

При виде радостной Солиты Мар рассмеялась.

Лавкой называли магазин, в котором продавалось всего понемногу. Рыжеволосый галисиец с важным видом знатока сказал Мар, что для Солиты платья у него не имелось, что негритянки шили своим дочерям одежды из тканей, которые обменивали у турок на еду. Мар спросила, были ли у него платья для белых девочек. Галисиец кивнул, но с места не сдвинулся.

– Могу я на них взглянуть?

– Это на нее?

– На кого угодно.

Галисиец почесал рыжую кудрявую голову. Он скрылся за дверью и вскоре вернулся с двумя платьями: одно – белое из гладкой ткани; другое – из небесно-голубого атласа, а низ, воротник и рукава расшиты красными цветами. Ничего красивее Солита в жизни не видела. По ее довольному лицу Мар поняла все без слов.

– Мы берем голубое.

Солита подозвала рукой Мар.

– И бахатный поясок, – прошептала она ей на ухо, приложив палец к губам и глядя в пол, словно бы ей было стыдно просить.

Мар выпрямилась и спросила у продавца, нет ли у него темно-синего бархатного пояса.

– Нет, сеньорита, только красный.

Солита улыбнулась, и Мар кивнула продавцу.

– Подходит.

Еще она попросила у него детскую ночнушку и панталоны.

– Нарядить ее вам дорого обойдется, – сказал он. – Они ходят – весь срам наружу, так опорожняться в поле быстрее. Подотрутся горьким ракитником – и дальше работать. Не тратьте даже деньги.

– Я его все равно возьму.

Пожав плечами, продавец завернул вещи в бумагу.

Уже на улице Мар обратила внимание на стоявшую напротив магазина двуколку, из которой не без помощи обходительного кучера выходила сеньора. Сразу Мар бросились в глаза ее зеленые туфли из блестящего шелка, украшенные на подъеме игривым черным помпоном. Спускаясь с экипажа, она – то ли от беспечности, то ли с непривычки – выставила напоказ свои шелковые ажурные чулки, которые наверняка лишь усугубляли удушье от жестких объемных юбок, указывавших на ее высокое положение в обществе. Укороченный жакет из зеленого блестящего шелка в тон юбке показался Мар излишним для жаркой тропической погоды. Белая кружевная блуза с пришитыми к воротничку бархатными деталями, впивавшийся в бока тесьмяный ремень в клетку и шляпа из конского волоса, отделанная пучком перьев. Выглядела она только что сошедшей со страниц журнала мод.

Узнала ее Мар, лишь обратив внимание на лицо.

– Баси!

– Как поживаете, сеньорита? – спросила та, слегка съежившись.

Несколько мгновений никто не смел нарушить повисшей между ними тишины, и то ли не умея подобрать слов, то ли став друг другу совершенно чужими, они только и делали, что переглядывались.

– Мне тебя не хватает, – сказала наконец Мар.

– А мне – вас, сеньорита. Я думала… Думала, вы меня навестите.

– Ты же знаешь, что ты тут ни при чем, – поспешила ответить Мар. – Скажи, как тебе там живется? Он тебя не обижает?

Баси улыбнулась. Она подняла руку с веером и окинула себя взглядом сверху вниз.

– Поглядите на меня. Столько одежды в шкафу, что и в жизнь не сносить. Но Диего нравится, когда я так наряжаюсь.

– Я про другое.

– Да я понимаю, про что вы. Но не беспокойтесь, сеньорита. Диего любит меня и всячески обо мне заботится.

Мар вспомнила блюющего в клумбу Диего, и ее охватили сомнения. Потому она на мгновение задумалась, переваривая услышанное.

– Заходи как-нибудь к нам. После обеда…

– Завтра мы с Диего идем в особняк. Фрисия пригласила нас на кофе. Придете?

– Нет, Баси. Фрисия мне не рада. И, по правде говоря, я тоже не хочу ее видеть чаще, чем того требуют обстоятельства.

– Случилось чего?

В нескольких словах Мар рассказала ей о произошедшем с Педрито.

– Это просто детские шалости…

– Нет, Баси. В этом ребенке живет самое настоящее зло. Оно отражается в его глазах. Он, по-моему, способен на все.

Баси снизила тон.

– Это не его вина. Сами знаете, какая у него мать.

Мар вздохнула: несправедливо, думала она, обвинять в плохом поведении детей мать, однако в случае Педрито быть сыном Фрисии на руку не играло.

Мар быстро обняла Баси и вместе с Солитой взобралась в пролетку.

По пути домой им встретились пять запряженных крупными мулами телег, направлявшихся в сторону особняка. На них ехали крестьяне – гуахиры и колоны – со всем своим скарбом на плечах и кучей детишек на руках. На одеждах некоторых из них до сих пор виднелись следы копоти. Мар всмотрелась в их лица. Отражавшаяся на них скрытая враждебность вызывала страх.

– Продавать едут? – обратилась она к Ариэлю.

Обгоняя легкой рысцой несчастный караван, они не сводили с них глаз.

– Так точно, нинья.

– Что им теперь делать?

– Ихкать новое мехто.

Ариэль подстегнул лошадь, и вскоре повозки остались позади. У Мар же они никак не выходили из головы. Пролетка уже въехала в батей, а она все думала об этих несчастных. Ариэль потянул за вожжи, чтобы не поднимать из-под колес пыль, и лошадь притормозила. Недалеко от особняка стоял, прислонившись к дереву, Педрито с другом. Лошадь медленно продвигалась вперед, и чем ближе они подъезжали, тем неуютнее становилось Мар с Солитой. Мар прокляла про себя Педрито: надо же было так ее взволновать!

Она взяла Солиту за руку.

Та с беспокойством на нее посмотрела.

– Пить хочу.

– Придется потерпеть. И не смотри на Педрито.

Лошадь продолжала ход. Ладонь Солиты взмокла.

– Не бойся, скоро мы их минуем.

Солита снова на нее посмотрела. Ее нинья Ма сидела с ровной осанкой, бесстрастно глядя вперед. Солита попыталась за ней повторить. Выпрямила спину, подняла подбородок и уставилась на сидевшего верхом Ариэля, хотя во рту все пересохло.

Когда экипаж поравнялся с мальчишками, Мар краем глаза заметила, как они острым ножом затачивали концы деревянных палок. Она знала про игру, где каждый по очереди стремился воткнуть в землю или траву свой колышек, стараясь сбить при этом колышки других участников.

Едва они их оставили позади, как по крыше экипажа разлетелась горсть земли. Не сдержавшись, Солита высунула из экипажа голову и, повернувшись назад, показала мальчишкам язык.

Мар опешила.

– Ах ты, господи! Что ты делаешь?

Схватив Солиту за плечи, она посадила ее на место. Солита улыбалась. Мар фыркнула.

– Он тебя видел?

От последовавшего в ответ молчания по спине у нее побежали мурашки.

Уже дома Мар велела Мамите подготовить для Солиты комнату Баси и сообщить ей, если та соберется куда-нибудь одна.

– Слышишь меня? – повторила она Солите. – Без меня никуда не ходи, поняла?

Глава 32

Когда Мамита искупала Солиту, та надела невероятной красоты шелковые панталоны, отделанные лентами и кружевом. А надев платье, она и вовсе позабыла о боли в ягодицах. Она не жаловалась, даже когда мягкая, как облако, ткань панталон касалась ссадин на коже. Тело ей словно не принадлежало, но чувствовала она себя тогда важной и значимой, прямо как обласканная материнской любовью белая девочка. Она любовалась своим отражением в зеркале, напоминавшим ей плитку шоколада, обернутую в рождественскую бумагу. Кажется, при виде ее доктор выразился именно так – и был прав.

Негоже это, думала Мамита, подшивая ей платье, поселять ее в доме у доктора. Пройдоха она еще та, наглостью – вся в мать, всегда себе на уме и в ус не дует. Как и мать, она без разрешения брала чужие вещи, воду пить не хотела – боялась глитов подхватить, а недостаток жидкости восполняла сочными фруктами, которые крала на участках негров. С появлением Солиты в доме дел у Мамиты только прибавилось: за ней приходилось еще присматривать.

Зато, увидев, как она в платье выбежала из комнаты и обняла сеньориту Мар за юбки, подумала, что, может, еще не поздно воспитать из нее приличную дворовую.

Той ночью Солита ерзала по всей кровати, вертясь с боку на бок; иногда подползала к краю и глядела вниз, воображая себя на скале – такой высокой казалась ей постель. Если с нее упасть, то обязательно набьешь шишку, потому она свернулась посреди кровати калачиком, впервые в жизни ощутив под головой подушку, завязанную с обеих сторон красивыми бантами из голубой ленты. От отбеленных накрахмаленных простыней веяло ароматом лимона, который она втянула полной грудью. Как приятно было закрыть глаза, не вдыхая невыносимого смрада и вони бараков. Наверняка ей во сне явятся ангелы и серафимы отче Мигеля и споют ей вильянсико.

Перед сном Мар села к ней на кровать задать несколько вопросов.

Солита не помнила матери; самые ранние воспоминания связаны с бараком для малышей, где постоянно раздавались стоны боли и голода. Там роженицы, крича и тужась, разрешались от бремени и на следующий день шли в поля на работу. В этом бараке на свет появлялись дети всевозможного цвета кожи: от черного-пречерного до молочного; белых детей матери боялись, как огня, приписывая их появление колдовству и злым духам.

Когда пришло время оставить барак для малышей, Солите вручили шлепанцы и взяли на поле собирать тростник. Уклоняясь от ударов мачете, она бегала по плантации, поднимая самые маленькие кусочки и относя их в общую кучу, которую потом дети постарше перекладывали на запряженные волами телеги. Не имея ни отца, ни матери, жила Солита где придется. Из-за матери конго считали ее мандинга, а мандинга не признавали в ней присущей им стройности, потому Солита чаще всего перебивалась в детском бараке, устроив себе местечко в углу.

Ее любимым днем недели было воскресенье, когда жизнь в асьенде казалась размеренней и безмятежней. В отличие от других дней, взрослые просыпались с той ноги и уже с утра пребывали в хоошем расположении духа. Чуть свет божий, а они уже поросят жарят да в баабаны стучат. Кто-то танцевал, кто-то играл в кегли. А некоторые предавались майомбе: ставили посреди двора большой котел с куриными лапами и, собравшись в круг, пели. В котле также были святые, но Солита их так ни разу и не застала: она видела лишь куриные лапы с когтями и прочее. У святых просили здоровья и благополучия для своих братьев по крови, а если какой-нибудь белый причинял им зло, на него наводили энканге: бросали в котел принесенную с кладбища землю, чтобы тот заболел или с ним приключилось несчастье. Как и другим детям, Солите нравилось скакать вокруг котла, и останавливалась она, лишь когда появлялся Диего с младшим надсмотрщиком, которые проводили в бараках время с женщинами. Еще в воскресенье мужчины брили головы и шли на ручей мыться. Некоторые женщины шли следом и мылись в ручье вместе с ними. Мальчишки прятались в траве и, подглядывая за ними, учились быть мужчинами.

На тростниковых полях Солита насмотрелась на всевозможные пороки, как называл их отец Мигель. Негры с неграми, белые с неграми, мужчины с женщинами – кто там только не сходился.

Только с китайцами никто не сходился. И танцевать они не умели.

Иногда в бараки приходили гуахиры выменивать вяленое мясо со свиным жиром на молоко, которое потом уносили в бутылях. Но по воскресеньям, что так любила Солита, приходили турки и, снимая с плеч кожаные сумки, развязывали их прямо во дворе. Каких сокровищ в них только не было: толстая мешковина, белые рубахи, цветные одежды, ночнушки, холщовые ткани, кольца для ушей… Не смея оторвать от них глаз, Солита довольствовалась тем, что украдкой проводила грязными пальцами по самым блестящим тканям.

Работа в полях так ее утомляла, что начала она бездельничать и лениться и оставалась в бараках бока отлеживать. В те дни она не получала положенных ей вяленого мяса с хлебом, а потому ей больше ничего не оставалось, кроме как без спроса ходить на чужие огороды и добывать себе пропитание. Ни у свирепых мандинга, которых она считала своими, ни у злых колдунов конго, коим был ее отец, воровать она не хотела, а потому повадилась на огороды чуждых ей карабали. Там она наедалась до отвала всем, что попадалось под руку и что можно было есть сырым.

Однажды, едва она вошла в огород, как прямо с поличным ее поймал Ариэль и за ухо оттащил к Мамите, которая в свою очередь немедля отвела ее к отцу Мигелю, чтобы тот воспитал из нее хорошую дворовую.

Ох и намучился же отец Мигель выбивать у нее из головы языческих божеств и вбивать на их место святых католических, и Солита вконец растерялась, кому же молиться: то ли святой Рите Кашийской, то ли йорубским ориша. Не желая, ко всему прочему, гнуть спину на тростниковых плантациях, она с особым усердием выучила все молитвы, которые повторял ей отец Мигель, с хорошим испанским произношением. Когда она их запомнила – а было ей тогда лет девять, – отец Мигель пристроил ее в особняк, на кухню к Ремедиос, поручившей ей ощипывать кур и выковыривать из овощей червячков. Тогда-то и случились у нее первые столкновения с Педрито, который не упускал случая поизмываться над ней. Если Солита целое утро чистила овощи, то позже в них откуда ни возьмись появлялись муравьи. Если Ремедиос посылала ее за спелыми манго, то на их месте позже находились зеленые. Если ей велели вымыть на кухне пол, то наутро он оказывался залит всевозможными помоями и объедками. Нагоняев она натерпелась столько, что однажды, облущив полный ящик кукурузы, спряталась в кухне со стержнем початка в руке, готовая швырнуть его в кого угодно, кто стоял за этими злодеяниями. Так она увидела Педрито: войдя в кухню, он разбросал по зернам шерсть. Солита не сдержалась и кинула в него кукурузный стержень, попав ему прямо в спину. Затем, воспользовавшись его растерянностью, выбежала из кухни и налетела прямо на юбки Ремедиос. Схватив ее за руку, Ремедиос отругала ее, чтобы она не носилась по дому, как угоелая. А тем временем на нее коршуном налетел Педрито с початком. И принялся ее колотить, будто то была не кукуруза, а самый настоящий нож. Солита кричала и извивалась, но даже Ремедиос не смогла защитить ее от ударов Педрито. Наконец она выпустила ее, и Солита убежала. От адресованного ей взгляда Педрито – как посмела она ее отпустить? – Ремедиос вздрогнула. В повязанной на лбу в узел белой косынке, Ремедиос только и оставалось, что отвернуться, чтоб в глаза его не видеть, хотя она за милую душу задала бы этому мальцу такую трепку, от которой мозги бы на место и вправились, а то голова у него отчаянная, а в груди вместо сердца – железяка. Обо всем об этом Ремедиос в присутствии Солиты рассказывала другой домработнице, показывая ей тем временем следы от ударов на коже. Однако ни одному негру в асьенде и в голову бы не пришло отругать хозяйского сына под страхом оказаться на месте того карабали, Ариэля, которого однажды уже высекли, а потому издевательство Педрито так и осталось безнаказанным.

Все это случилось, пока Фрисия находилась в Испании. Когда же она вернулась, Ремедиос, желая спасти девочку от рук Педрито, повела ее прямо к хозяйке – приставить ее девчонкой к докторовой дочери. Солита вспоминала, как Фрисия, пристально ее оглядев, вместо ответа лишь презрительно кивнула. На следующее утро Солита проснулась под звон колоколов, в своем сиротливом углу, что в бараке для малышей. Руки и спина, покрытые синяками размером с монету, ныли от боли, но внутри ее переполняла радость. Она слышала, что ниньи покупали своим девчонкам платья и даже оставляли их ночевать рядом с собой, и в груди у нее что-то затеплилось. Располагая временем, Солита начала не спеша собираться: облизнув ладони, она провела ими по лицу и волосам, в точности как умывались самые чистоплотные из известных ей животных – кошки. И, не чуя под собой ног, помчалась к дому доктора на свою новую работу: смотреть за ниньей Ма.

Глава 33

Во вторник утром Мар осталась в аптеке готовить лекарства, о которых ее попросил отец. В тот день она делала смеси против венерических заболеваний. В бутылочку с выпаренным сиропом, взятым из пятого – и последнего – котла для приготовления сахара, добавила драхму минерального турпета, хорошо перемешала и приклеила бумажку, на которой значилось: «Перед употреблением взболтать». И карандашом приписала: «Две ложки натощак». Воспользовавшись тем, что в аптеке больше никого не было, она приготовила еще три бутылочки и убрала их в корзинку. Затем сделала средство от изжоги, смешав мальвовую воду с драхмой карбоната магнезия и принятого в асьенде сиропа от астмы, рецептом которого с ней поделился Рафаэль. В полбутылочки очищенного тростникового самогона она добавила три драхмы серного цвета, две драхмы аммиачной камеди, одну драхму чистого опиума и еще четыре – порошка рвотного корня.

– Поставить на открытое солнце, и дня через три-четыре готово, – сказал Рафаэль. – Двадцать-тридцать капель в настой огуречника, принимать перед сном.

Мар нравилось в аптеке. Составов было так много, что ей постоянно приходилось обращаться к справочнику кубинских землевладельцев, который Рафаэль хранил на полке. Его написал еще двадцать лет назад один французский врач для лечения болезней в жарких тропических зонах. Часть справочника была посвящена гомеопатии, которая, по словам автора, отлично подходила невосприимчивым к современным лекарствам африканцам.

– Он куда полезнее, чем кажется, – сказал ей Рафаэль, кивая на справочник. – Лекарства из Гаваны мы оставляем на случаи посерьезнее, а большинство рецептов отсюда основаны на местных растениях.

– И на самогоне, – добавила Мар, покачав головой.

Рафаэль улыбнулся.

– Его-то у нас хоть отбавляй.

Все оставшееся время Мар навещала отца в приемной, желая ему помочь. Но поскольку пациентами были одни мужчины, они отказывались рассказывать о своих недугах в ее присутствии.

– Это из-за венерических заболеваний, так?

– Их можно понять, Мар. Им неудобно рассказывать о подобных вещах при женщине.

– Какие бы вы им лекарства ни прописывали, им ничего не поможет, если они так и будут заниматься непотребством.

– Поэтому Фрисия и хочет их всех переженить. Научно известно, что инстинкт продолжения рода у мужчин в расцвете лет очень силен. Не будь у них рядом женщин, они бы взялись за коз. Работа на тростниковых плантациях, жара, самогон…

– Чепуха!

Губы доктора Хустино растянулись в печальной улыбке.

– То же самое ответила бы твоя мать. – От одного лишь упоминания о ней он тут же поник. Но, справившись с охватившими его чувствами, добавил: – Их половое влечение усмирить невозможно. Они предлагают негритянским женщинам несколько монет и… В общем, ты, Мар, и сама все понимаешь. Нам остается лишь пытаться их вылечить, а если не получится, то хотя бы всеми доступными нам способами снять симптомы.

* * *

Вечером того же дня Мар взяла три бутылочки с противовенерическим составом и попросила Ариэля отвезти ее в лечебницу к Мансе. Хочет он или нет, а она все равно всучит ему лекарства, которые он потом будет давать своим людям.

Ариэль попытался ее отговорить.

– Вы уверены, нинья Ма? Вы же знаете Мансу: он и слышать ничего не желае о медицине белы.

– Я разберусь.

Больше Ариэль не настаивал, и они поехали. Всю дорогу Мар не сводила с его спины глаз, прокручивая в голове кошмарную сцену, о которой им рассказал Виктор. Неудивительно, подумала она, что Фрисия опасается возможного восстания в асьенде. Желающих свести с ней счеты было наверняка немало.

Через несколько минут двуколка остановилась у лечебницы. Не успела Мар сойти на землю, как ее тут же окружила горстка любопытной ребятни. Ариэлю пришлось самому слезть с лошади и прогнать их, освободив ей дорогу. Спугнув их руками, словно мошкару, он проводил Мар до дверей лечебницы. Приподняв юбки, она взошла по лестнице на крыльцо. Там она поздоровалась с теми же больными, которых видела еще в первый свой визит. Те подскочили и сняли шляпы.

– Не знаете, где сейчас Манса?

Один из больных указал на побеленную деревянную хижину без окон, располагавшуюся напротив лечебницы, по другую сторону пустыря. Обернувшись, Мар увидела его на крыльце; стоявшее рядом кресло-качалка еще колебалось. Значило это только одно: заметив ее, он тут же поднялся.

Мар сошла по лестнице вниз. Ариэль вознамерился проводить ее.

– Лучше останьтесь здесь, – сказала она ему.

– Нет, нинья Ма, я пойду с вами.

Дом Мансы был обнесен железной цепью, не позволявшей Мар подступиться к нему. Он приглядывался к ней еще издалека, настороженно хмурясь.

– Можно ли нам переговорить как-то поближе? – громко предложила Мар. – К чему эта цепь?

Манса сделал пару шагов вперед и остановился у лестницы.

– От нечисти защища!

Мар фыркнула, так и не поняв, какую нечисть он имел в виду. Она уже собиралась ему ответить, как вдруг из стоявшего позади лечебницы барака раздался пронзительный женский вопль. За ним – другой и третий. И снова наступила тишина.

Мар отыскала взглядом стоявшего у нее за спиной Ариэля.

– Что это за барак?

– Это барак для детей, нинья Ма. Там женщины рожаю.

Взмахнув юбками и не выпуская из рук корзинки, в которой лежали три бутылочки с противовенерическим составом, Мар направилась в барак. Несколько позади шел Ариэль. Лицо его выражало скорее беспокойство, нежели одобрение. Он видел, как Манса сбежал по ступеням хижины и бросился вслед за ней.

– Нинья Ма, – сказал он ей вслед. – Сюда иде Манса. Не ходите туда – там только дети и занятые женщины.

Мар шла так быстро, что уже через несколько секунд очутилась у барака. Взойдя по деревянным ступеням, она заметила, что Ариэль не осмелился следовать за ней дальше и остался у входа. Зато стремительно, большими шагами к ней приближался Манса. Она поспешила добраться до двери первой и вошла в барак как раз в тот миг, когда стены его наполнились очередным нечеловеческим криком.

По полу были расстелены тюфяки. Сквозь щели под потолком внутрь проникало золотое закатное солнце, освещавшее нескольких женщин, кормивших малышей грудью, и кучку ползавших по настилу карапузов, то и дело терявшихся в тени барака. Те, кто уже умел держаться на ногах, бродили из стороны в сторону, совершенно голые, с выпиравшими животами и сопливыми носами. Две женщины были на последних сроках беременности. Но крики доносились из глубины барака, где на корточках рожала третья. Одна повитуха шарила у нее рукой внутри, две другие держали ее за плечи.

Роженица тяжело дышала. Черная кожа обнаженного тела блестела от пота. Она тужилась, и челюсти ее сжимались в гримасу боли. Мар посмотрела на живот, несоразмерно огромный для миниатюрной роженицы.

Она сделала несколько шагов вперед. Подойдя ближе, Мар пригляделась: роженица на вид была совершенно дитя, однако точно определять возраст африканцев она еще не научилась. О том, сколько ей лет, Мар заподозрила по заплетенным по всей голове косичкам – в точности как у Солиты.

Нянчившие детей негритянки взглянули на Мар с неподдельным удивлением: белая женщина входила к ним в барак впервые. То ли по чистой случайности, то ли виной тому было ее появление, но малыши тут же успокоились и замолчали.

Вдруг у нее за спиной распахнулась деревянная и дверь, и внутрь вошел Манса. Несмотря на свой возраст, в скромных стенах барака Мар он показался огромным.

– Уходите! – без всяких прелюдий приказал он ей.

На звук его голоса обернулись помогавшие роженице повитухи.

Роженица что-то произнесла на смеси испанского с африканским. Смысла Мар не поняла, но тон ее голоса был красноречивее всяких слов.

– Сколько времени она рожает? – спросила Мар.

– Тужится уже всю ночь и ве день, сеньорита, – сказала державшая ее негритянка. – Бедла у нее узкие, и ребенку никак не вытти.

Мар умоляюще взглянула на Мансу.

– Разрешите отвезти ее в медицинскую часть. Отец поможет ей облегчиться. Он уже не раз это делал.

– Нет.

– Если ребенок не появится на свет в ближайшее время, умрут оба, – тихо произнесла Мар, так, чтобы роженица не услышала. Манса должен был знать всю тяжесть положения. Но он лишь молчал, и тогда Мар предложила другой вариант. – Хотя бы пустите отца осмотреть ее. У него есть приборы, с помощью которых можно достать ребенка на свет, понимаете?

Воспользовавшись мгновением растерянности, отразившейся в его глазах, Мар вышла на улицу и подошла к дожидавшемуся ее возле экипажа Ариэлю.

– Скорее, поезжай за доктором, – впервые обратилась она к нему на ты. – Передай ему, что речь идет о затрудненных родах.

Ариэль в один прыжок вскочил в седло и, взяв вожжи, пришпорил лошадь. От удара сильнее обычного та заржала и, встав на дыбы, едва не сбросила Ариэля на оглобли, в которые была впряжена. Укротив лошадь, он похлопал ее по спине.

– Ну, пошла!

Лошадь галопом поскакала на другой конец батея, везя за собой пустой экипаж. Уже через десять минут на нем прибыл доктор Хустино. Манса встретил его без какого-либо энтузиазма, но вмешиваться не стал: повитухи здесь были бессильны. После предварительного осмотра Мар убедилась, что роды и правда затрудненные. Доктор Хустино велел повитухам уложить роженицу на спину и держать ее за ноги.

– Чтобы не двигалась.

Достав из чемоданчика стетоскоп со щипцами, он хотел ополоснуть их в стоявшем рядом ведре, но вода оказалась слишком грязной.

– Чистой воды! Быстро!

Одна из женщин схватила ведро, выбежала из барака и уже через несколько минут возвратилась.

– Отец… – обратилась к доктору Хустино Мар, – могу вам чем-нибудь помочь?

Поднявшись на ноги, он заговорил с ней шепотом.

– Я попытаюсь достать ребенка щипцами. Но таз у матери несоразмерен голове плода. И бедра ее слишком узки – скорее всего, из-за перенесенного в детстве рахита. Если же щипцами голову младенца достать не получится, то придется делать кесарево сечение.

Заключение, сделанное тихим голосом, не сулившим ничего хорошего, вызвало недоверие как у повитух, так и у самого Мансы, следивших за каждым их движением.

С болью в душе Мар зажмурилась: из-за высокой смертности после операции к кесареву сечению обращались в последнюю очередь.

– И нет другого выхода?

– Есть. Если нам не разрешат ее прооперировать, то будем доставать ребенка по частям.

– Боже мой…

Мар наблюдала, как доктор Хустино, промыв щипцы, при помощи повитух снова и снова пытался достать голову ребенка, но ничего не выходило. Жара в раскалившемся за весь день деревянном бараке стояла невыносимая. Тело роженицы покрывал пот, и с каждой минутой сил у нее становилось все меньше. Лежавшие в корзинках дети, далекие от происходившего, снова заплакали, прося кто еды, кто ласки. Манса глядел на все недоверчиво, сморщившись. Кормилиц с грудничками на руках интересовали больше Мар с доктором, нежели тяжелые роды, к которым они, казалось, привыкли.

Смерть, подумала Мар, в этом Богом забытом месте уже никого не удивляла. Их с отцом беспокойство резко выделялось на фоне всеобщего бездействия. Тогда Мар заметила стоявшую в дверях рядом с Мансой женщину, которую больше остальных заботила судьба роженицы. Мар подошла к ним и, протянув корзинку с бутылочками лекарства, всучила ее Мансе с таким напором, что тот не сумел отказаться.

– Взболтать и принимать две ложки натощак, – произнесла она. – Давайте тем, у кого проблемы с мочеиспусканием.

Не дожидаясь его ответа, она обратилась к стоявшей рядом женщине.

– Вы – мать роженицы?

– Точно так, сеньорита.

Расстроенной она не выглядела; лицо ее выражало скорее настороженность, как у зрителя, увлеченного театральным представлением.

– Как зовут вашу дочь?

– Фелисия, сеньорита.

Мар коснулась рукой ее плеча.

– Будьте спокойны: отец ей поможет. Он хороший врач.

Та кивнула; возможность потерять дочь не вызвала в ней ни боли, ни беспокойства. Мар собиралась было вернуться к отцу, но осталась задать ей еще один вопрос.

– Сколько лет Фелисии?

– Она появила на свет во время засухи, сеньорита.

– И засуха случилась…?

– В восемьдесят втором, – ответил Манса, услышав вопрос.

Ощутив резкое беспокойство, Мар сглотнула.

– Тринадцать лет, – прошептала она. – Ей всего тринадцать лет… – Коснувшись ладонью собственного живота, она снова спросила: – Кто отец?

Мать Фелисии покачала головой. Тогда Мар перевела взгляд на Мансу, сжимавшего губы с такой силой, что на них образовались морщины.

– Как вы могли допустить подобное? – бросила она ему в лицо. – Она же еще совсем ребенок! Вы что, не видите? Разумеется, она не может родить!

В глазах Мансы сверкнула ярость, и он ответил:

– На неизвестно, кто оте. Но скоро узнаем.

– Нам она ничео не говорила, – сухо добавила мать Фелисии.

Новый крик роженицы заставил их очнуться. Мар вернулась к отцу.

Доктор Хустино поднялся. Он был весь в поту.

– Не получается, – сказал он. – Если не достать плод в ближайшее время, умрут оба. Придется везти ее в медицинскую часть. И как можно скорее.

– Ей всего тринадцать лет.

При этих словах доктор Хустино, вытиравший со лба пот вынутым из кармана платком, изменился в лице.

– Скажи им, что ее обязательно нужно отвезти в приемную. Срочно!

Не теряя ни минуты, Мар сообщила об этом Мансе с матерью. Он покачал головой, а она перепугалась так, словно ее дочь собирались отправить в самую преисподнюю. Мар попыталась убедить обладавшего в бараках наивысшей властью Мансу, но тот упрямо отказывался.

Вдруг в двери показалась маленькая головка, которая, будучи замеченной, тут же исчезла. То была Солита. Мар поспешила к ней и нашла ее за дверью.

– Ты что здесь делаешь? Я же сказала тебе оставаться дома!

– Солита должна бы с вами, нинья Ма. Так сказаа хозяйка.

Оставив Солиту у входа, Мар спустилась по ступеням и направилась к двуколке, возле которой Ариэль с кем-то разговаривал.

– Нам нужен мастер. Дело очень важное, Ариэль. Он, должно быть, в котельной… или в очистительном цеху. Поторопись, пожалуйста.

– Не бепокотесь, нинья, я мигом разыщу его и прихкачу обратно.

Глава 34

Ариэль вновь взобрался на лошадь, и двуколка понеслась на всей скорости, поднимая за собой в свете розового заката клубы пыли.

Мар вернулась к Солите.

– Оставайся здесь, понятно?

– Но я хочу посмотре…

– Тебе нельзя, ты еще маленькая.

– Но Фели – моя подрухка, и я хочу зна…

Мар присела, поравнявшись с ней ростом.

– Она твоя подружка? А она не говорила тебе, что с ней случилось?

Солита пожала плечами.

– Мне ты можешь рассказывать все.

– Просто…

– Ты должна мне рассказать. Ты же не хочешь, чтобы с другой девочкой случилось то же самое?

Покачав головой, Солита призналась:

– Фели сказала, что у ней выросло брюхо после того, как в тростниковы поля ее зажал насмотрщик.

– Какой надсмотрщик?

Солита поднесла к губам палец. Отвечать на этот вопрос она не хотела, потому прятала от Мар глаза.

– Ну же, скажи. Какой надсмотрщик?

Сквозь деревянные стены барака послышался новый вопль Фелисии. Солита заткнула руками уши.

– Разве ты не хочешь помочь подружке? Если не расскажешь мне, с тобой случится то же самое! Какой надсмотрщик?

Солита заплакала.

– Насморщик Диего! Это был он!

Солита побежала в заднюю часть барака. Несколько мгновений Мар стояла недвижимо, обдумывая услышанное. Сердце неистово стучало, но она последовала за Солитой. Та сидела в углу, прислонившись спиной к деревянной стене, забившись за старую, обглоданную крысами бочку. Приподняв юбки, Мар опустилась рядом с ней на колени.

– Не мог это быть Диего, – сказала она, зная о его бесплодии. – Ты, наверное, обозналась. Они все одеваются одинаково…

– Нет! У насморщика Диего боода рыжая!

– Что ты видела? Ну же, прошу тебя, не молчи. Говори все, иначе я не смогу за тебя заступиться.

Всхлипывая и заикаясь, Солита рассказала ей, как они с Фелисией много месяцев назад собирали в поле тростник. Диего позвали, и он уехал на другую сторону, а они тем временем, воспользовавшись его отсутствием, перебежали с тростниковой плантации на соседнее поле, где росли цветы, поиграть. Они знали, что так делать нельзя, но думали быть на месте до того, как вернется Диего. Заигравшись с собранными цветами, они и не заметили, как пролетело время. Диего застал их в тени царь-дерева: они, совершенно отрешенные от мира, плели венки. Увидев их, Диего вышел из себя и, спустившись с лошади, направился к ним с плетью в руке. Девочки перепугались и с криками кинулись врассыпную. Топча сапогами цветы, Диего бросился за Фелисией. И вскоре ее настиг.

Услышав крики, Солита обернулась.

– Я хотеа помочь ей, нинья Ма, ведь Фели хоошая. Но насморщик большо и синый.

Когда Солита подбежала к ним, Фелисия уже не кричала. Диего заткнул ей рот. Он бросил ее на землю и задрал ей юбки. Попятившись, Солита наступила на сухую ветку. Треск за спиной встревожил Диего, который, не отрываясь от дел, только обернулся. Плача и дрожа, Солита побежала на плантацию и снова взялась за работу. Позже, увидев надсмотрщика верхом на лошади, она хотела от него спрятаться: затерявшись меж тростника, она присела на землю и закрыла ладонями глаза. Но Диего все же разыскал ее. Он набросился на нее и ударил по спине плетью, крича при этом, что, если она снова уйдет с плантации, он прогонит ее из асьенды, чтоб ее крысы сожрали.

– Еще он сказа…

На этих словах Солита замолчала.

– Что он сказал?

– Что если будешь трепаться, я с тебя всю твою ченую скуру сдеру и свиньям на съедение брошу.

– Господи…

– Я не хочу, чтобы насморщик с меня скуру содра, нинья Ма.

Солита снова заплакала, и Мар обняла ее.

– Никто тебя и пальцем не тронет. Обещаю. – Немного от нее отстранившись, Мар заглянула ей в глаза. – Слышишь меня? Никто тебя и пальцем не тронет.

Солита протерла кулачками глаза и кивнула. Она вся дрожала, и Мар снова ее обняла. Вдруг раздался приближавшийся топот копыт. Мар поднялась, взяла Солиту за руку и направилась ко входу в барак. Виктор уже слез с лошади. За ним на двуколке подъезжал и Ариэль.

Мар взглянула на Виктора с некоторой досадой. Им еще предстояло свести кое-какие счеты, но это потом. Когда он подошел к ней, слова беспорядочно посыпались с ее губ:

– Убедите Мансу разрешить нам забрать девочку.

– Забрать? Куда? Какую девочку? – Виктор взял ее за плечи. – Успокойтесь, сеньорита Мар, и объясните мне, что стряслось.

– Ей всего тринадцать, и родить сама она не может. Если не сделать ей кесарево сечение, умрут и мать, и ребенок. Но ни Манса, ни мать этой девочки не хотят нам ее отдавать.

– Понимаю. Но вряд ли я смогу здесь помочь. Они не доверяют. Хозяйки боятся. И я не уверен, что Фрисия разрешит пустить их в медицинскую часть. Это беспрецедентно.

– Беспрецедентно? – вышла из себя Мар. – Беспрецедентно, когда ее служащие насилуют тринадцатилетних девочек! А на тот момент – и вовсе двенадцатилетних! Вот что беспрецедентно! Отец ребенка, рвущегося на свет, не кто иной, как Диего Камблор. Как он мог? Боже мой… Она же всего лишь девочка…

– Но… Я думал, что Диего не может…

– Видимо, сумел!

– Вы уверены?

– Есть свидетели. Все это омерзительно и непристойно, и спускать ему подобное с рук нельзя. – Мар попыталась перевести дыхание. – И если Фрисия не позволит оставить ее в медицинской части, то будет иметь дело с нами. Просто переубедите Мансу.

– Хорошо. Я попробую.

Стоявшая вместе с Солитой на крыльце Мар наблюдала за их разговором. Нервы дрожали; она понимала, что в данных обстоятельствах смерть отделяли от жизни всего несколько минут. Как можно быть такими спокойными? В этом месте не осталось ничего святого? Виктор хмурился, Манса размахивал руками; лицо его было сковано, глаза широко распахнуты. Слов их Мар не слышала, но минуты, потребовавшиеся на принятие решения, показались ей нескончаемыми; а сквозь стены барака раздавались стоны Фелисии.

Когда Виктор обернулся к ней и кивнул, Мар тут же бросилась в барак сообщить отцу. Через несколько минут Фелисия уже лежала в двуколке Ариэля. Доктор Хустино сел вместе с ней, и они немедля поехали в медицинскую часть.

Мар взяла Солиту за руку, и они направились на другой конец батея. Обернувшись, она увидела Виктора, о чем-то беседовавшего с Мансой; в сопровождении двух запряженных волами телег со свежесрезанным тростником с полей возвращалась группа рабочих, напевая какую-то песню.

Они уже отошли от бараков, как вдруг их верхом на Магги нагнал Виктор. Спрыгнув на землю, он предложил их подвезти.

– Все трое на одной лошади? – удивилась Мар.

– Думаете, Магги не справится? Она сильная. Садитесь, мы еще их перегоним.

Мар согласилась, и Виктор приобнял ее за талию и помог взобраться на Магги. Когда она уселась, Виктор поспешил посадить перед ней Солиту.

– Хватайся за гриву.

Со страхом пополам с радостью Солита взялась за холку Магги: никогда прежде не сидев верхом, она теперь чувствовала себя на седьмом небе.

С безмятежностью теплого климата на батей опускалась темнота, и дневная жара уступала место приятной тропической ночи. Сидевшая верхом на лошади Мар порадовалась наступлению сумерек, в которых не было видно обнажившихся по самое колено ног. Одной рукой она крепко обняла Солиту, а Виктор, в свою очередь, крепко обнял за талию ее, сжимая тем временем другой рукой вожжи. Оказавшись в объятиях Виктора, надежно оберегавшего ее от падения, и ощутив бедрами тепло его ног, Мар словно бы очнулась: в ней пробудилось животное начало. Когда же ее спины коснулась жаркая грудь, Мар впервые в жизни испытала неумолимый пульс влечения.

Резко. Неотвратимо. Она ощущала его нутром, мурашками на груди, уголками губ.

Дыхание стало прерывистым. Как ей теперь быть? Что делать с желанием прижаться к его груди, уткнуться ему в шею? С неистовым порывом укрыться в нем, вдыхая исходивший от него сладкий аромат мелассы?

Она глубоко вздохнула. Хотелось кричать. Чувства ее обострились. Возможно, она хваталась за единственного человека, кто бы ее здесь по-настоящему понимал. Возможно, ее переживания по отношению к Виктору были вызваны единением, которое она испытывала рядом с ним. Каждый его взгляд, каждый его жест говорил ей больше, чем все произнесенные вслух слова.

Она хотела выбросить из головы весь этот вздор, но лишь перескочила из одной ямы в другую. Она вспомнила о Фелисии, которую они с отцом пытались спасти. Каждая жизнь неповторима; страдания же не ведают ни границ государств, ни цвета кожи. Так ее учил отец: «Спасать жизни, Мар, – вот наша обязанность». «А если придется спасать жизнь убийцы, то что? – спросила она как-то отца. – Его тоже спасать? Даже если он совершил страшное преступление?» Ответ его запечатлелся у нее в памяти навсегда: «Помни, Мар: судят лишь судьи и священники. Казнить или помиловать – решать им. Наше дело – спасать жизни, невзирая на обстоятельства. До последнего вздоха. Даже если это самый настоящий подлец. Никогда не спрашивай осужденного о его преступлении, ибо его ответ может стать камнем преткновения между твоим долгом и совестью».

Мар сжала губы: она сильная – об этом ей твердила матушка бессчетное количество раз. Однако беды возникали на каждом углу. Виктор прав: она будет страдать.

В попытке подавить рвавшийся из груди вопль Мар сжалась, однако предательская слеза, скатившись по щеке, все же сорвалась на обнимавшую ее обнаженную руку Виктора.

Виктор заметил упавшую на кожу каплю. Посмотрел на черневшее небо: оно было чистым и безоблачным. Нет, это был не дождь. Значит, оставалось только одно. Обвив Мар еще крепче, он наклонил голову вперед. Мар ощутила ухом его теплое дыхание, и он произнес:

– Я не встречал женщины отважнее вас.

Дыхание прервалось, в горле пересохло, и Мар коснулась руки Виктора, которой он удерживал поводья. То было не влечение к нему. То была нужда опереться на непоколебимую внутреннюю стойкость другого человека, чтобы суметь выстоять самой.

Выпустив Мар из объятий, Виктор накрыл ее руку своей. Прислушиваясь к его теплу, она представила, как он, закрыв глаза, брал в пальцы кристалл сахара и, потирая его, подносил к уху. Этот обряд, эта свойственная ему сверхчувствительность манили ее.

Скопившийся в груди воздух вырвался со вздохом облегчения, слившимся с топотом копыт Магги о землю. Та связь, то появившееся тогда между ними единение возникло вместе с иррациональной силой безудержных страстей. Они ощущали его оба. Оба это осознавали. Но их бешено стучавшие сердца задыхались от едва зародившегося – и уже умиравшего чувства.

Глава 35

Узнав о случившемся, Фрисия в сопровождении Орихенеса незамедлительно явилась в медицинскую часть. В резком приступе горячности она ворвалась в операционную. И, размахивая юбками, направилась прямо к доктору Хустино.

– Что это вы делаете?

Испарителем «Листер» Мар дезинфицировала инструменты и залу. Пахло, как и предупреждал Рафаэль, медом с примесью смолы. Мар остановилась и подошла к отцу, который уже собирался дать пациентке вдохнуть хлороформа.

– Если я ее не прооперирую, она умрет, – ответил тот.

– Нас это не касается, – возразила Фрисия. – Своими больными, роженицами и покойниками они занимаются сами. Мне казалось, доктор, что мы это разъяснили, а потому – как хотите – но ее здесь быть не должно. Если я оставлю ее здесь, то скоро медицинская часть превратится в больницу для негров, а я плачу вам не за то, чтоб вы их лечили.

Мар хотела вмешаться, но доктор Хустино опередил ее.

– Я врач, сеньора! Моя обязанность – спасать людям жизнь, и неважно, какой у них цвет кожи.

– Спасайте их себе на здоровье в бараках!

– Вам прекрасно известно, что у них нет ни необходимого оборудования, ни лекарств.

– Я вам повторяю, что это не наше дело! Вы так весь день будете зашивать им раны, доставать из животов детей и вправлять кости. Они хотели свободы? Они ее получили! Теперь мы за их здоровье ответственности не несем.

В дверях стоял Орихенес, готовый по приказу хозяйки вмешаться в любую минуту.

– Отец ребенка, так рвущегося на свет, – Диего Камблор, ваш надсмотрщик, – произнесла Мар, стиснув зубы. – Этот подлец взял ее силой прямо в поле, а ей всего тринадцать. Она еще совсем ребенок. Слышите, Фрисия, ваш надсмотрщик – проклятый насильник маленьких девочек!

Доктор Хустино взглянул на нее с удивлением: подобными сведениями он не располагал.

Фрисия рассмеялась; ее не остановили даже стоны боли лежавшей на кушетке роженицы.

– Диего? Нет, отцом этого ребенка он быть никак не может.

– Есть свидетели.

Набрав воздуха в грудь, Фрисия резко выдохнула.

– Послушайте, вы приехали сюда совсем недавно. И не знаете, как здесь обстоят дела. Эти негритянки сами хотят сойтись с нашими мужчинами в обмен на привилегии или деньги. Так было всегда. Они, можно сказать, их преследуют, устраиваются рядом, им хватает одного взгляда, или задранной юбки, или оголенных грудей. Они те еще беспутницы, и у них свои способы общаться и получать желаемое.

– Но в этот раз все было иначе! И ничто не может его оправдать!

Фрисия пронзила Мар леденящим взглядом.

– Я же вам говорю: ребенок этот не Диего.

– Скоро мы это выясним. Быть может, он и сам все расскажет. Когда узнает, что стал отцом, отпираться не станет. Потому что не боится последствий. Здесь правят беззаконие и порок. И это омерзительно.

Повисла недолгая тишина. Фрисия глядела на Мар с ярым отвращением. Когда с Мар, по ее мнению, было достаточно, она обратилась к доктору.

– Вызволяйте из этой негритянки ребенка и отправляйте их всех в барак для детей. Чтобы утром их след простыл. И никогда не принимайте решения самостоятельно. Медицинская часть принадлежит не вам.

Не дожидаясь ответа, Фрисия ушла; за ней отправился и Орихенес.

Стоя с газовыми лампами так близко, насколько могла, Мар дождалась, когда отец даст Фелисии хлороформ. Пока она погружалась в сон, Мар продезинфицировала инструменты и подготовила шелковые и серебряные нити для наложения швов. Сердце стучало с огромной силой; если Фелисия не перенесет операции, то Манса возложит всю ответственность на них, и смерть ее послужит веским поводом увековечить в бараках неколебимые суеверия. Но попытаться они все же обязаны. Иного способа спасти роженицу у них не было.

Как только Фелисия уснула, доктор Хустино тут же сделал ей в нижней части живота надрез. Затем раздвинул руками брюшной жир с мышцами, после чего Мар взяла острые ножницы и вскрыла полость матки, чтобы отцу было легче добраться до плода. У обоих на лбу проступили крошечные капли пота.

– Что, если случится сильное кровотечение? – спросила Мар. – Придется удалять матку?

– Надеюсь, до этого не дойдет.

Наконец доктор Хустино проник рукой в полость матки и, ухватившись за младенца, через мгновение извлек его наружу. Мар вытерла марлей кровь и околоплодные воды.

Девочка родилась с необыкновенно светлой кожей и медно-рыжими волосами. Хотя Мар знала, что африканские дети появляются на свет розовыми и со временем темнеют, в этом младенце, без сомнений, текла белая кровь. Погибнуть она могла еще и из-за образовавшегося на пупочном канатике узла, который, к счастью, оказался затянут слабо. Пока Мар держала новорожденную на руках, доктор Хустино перерезал ей пуповину. Затем помыл ее, прочистил ей дыхательные пути и перевязал канатик. И уже после нескольких осторожных похлопываний по спинке она закричала.

«Молодец, девочка. Добро пожаловать в этот мир».

Плач, пусть и негромкий, означал, что она здорова. Завернув ее в пеленку, Мар отыскала корыто и, застелив его чистыми полотенцами, положила туда новорожденную. Затем вернулась к отцу, они вместе извлекли плаценту и, убедившись, что внутри ничего не осталось, зашили разрез.

Пока доктор Хустино заканчивал операцию, Мар занялась девочкой. Держа ее на руках, она не могла ею налюбоваться. Вдруг из-за двери выглянула мать Фелисии. Мар поднесла к ней укутанного почти с головой ребенка.

– Все прошло хорошо, – сообщила она. – Нужно только подождать, не будет ли осложнений. – И протянула ей новорожденную. – Девочка.

При виде ее лица та широко распахнула глаза и затаила дыхание. Удару ножом в спину она удивилась бы меньше. Попятившись назад, подальше от внучки, она с ужасом произнесла:

– Это се от нечистой. От кокори́камо. Колдун пледупрежда, что из тела моей дочели родится бес.

Не успела Мар произнести ни слова, ни объяснить ей всю нелепость ее суждений, как мать Фелисии в ужасе убежала; тогда Мар поняла: больше она не вернется.

Уже отзвучали последние колокола, когда Мар отправила отца домой отдыхать, а сама осталась с Фелисией и новорожденной на ночь. Если что-то случится, она обязательно пошлет за ним. Доктор Хустино выглядел уставшим. Восстановился он еще не до конца; что-то в нем изменилось – и прежним не будет больше никогда, ведь он лишился половины своего существа, а жить полной грудью, потеряв половину себя, невозможно. И лишь любовь к работе не позволяла ему сдаваться.

Держа новорожденную, Мар взглянула на него уже на пороге: он был угрюм и задумчив.

– Вы все сделали замечательно, отец, – сказала она ему вслед. – Я очень вами горжусь.

Доктор Хустино остановился и посмотрел на нее.

– Нет, Мар, гордиться должен я. Мне было намного проще, чем тебе. Ты сильная, как твоя мать.

Она улыбнулась, на глаза накатились слезы.

– Отдыхайте.

Мар осталась с ребенком и Фелисией, которая до сих спала. Дожидаясь ее пробуждения, она села на стул. И задумалась: откажется ли от дочери и Фелисия? Африканцы настолько суеверны, что от них можно ожидать чего угодно. Они готовы были оставить ее умирать без зазрения совести. Прямо как Фрисия.

Мар внимательно посмотрела на девочку – и невольно улыбнулась. Головка ее, в отличие от детей, рожденных естественным путем, была не овальной, а круглой, без припухлости и синяков. Розовый оттенок уже сходил, и для мулатки кожа ее выглядела слишком светлой. Вероятно, подумала Мар, в роду у Фелисии имелись белые предки. Рыжие, как у отца, волосы и светлая кожа – вот и все, что связывало ее с Диего. В остальном же, губы, которыми она посасывала пальчик, были пухлыми, как у матери, тогда как губы Диего напоминали две прямые линии; глазами она тоже пошла не в отца, хотя окончательный цвет определить пока было трудно.

Мар вспомнила о Баси, и в груди так и екнуло. Не рассказывать ей нельзя: она имела право знать о поступке Диего. А что делать дальше – здесь уже совесть подскажет.

Мар прикрыла глаза, пытаясь хотя бы на время отвлечься от блуждавших в голове мрачных мыслей. А когда их открыла, в зале уже стоял Виктор. При виде его сердце скакнуло вверх: с его появлением все вокруг преображалось. Опомнившись, она подумала, что, быть может, ему удастся переубедить африканцев отказываться от новорожденной, и, поднявшись, подошла к нему с ребенком на руках.

При виде ее светлой кожи Виктор нахмурился.

– Значит, это правда…

– Разве она не прекрасна? – спросила Мар.

– Без сомнений. Вздернуть бы этого подлеца на гуацуме. Отрицать отцовство он не может. У нее даже цвет волос такой же.

Мар поджала губы.

– Ответьте мне, Виктор, о чем только некоторые мужчины думают? – произнесла она.

– Просто кто-то обижен на жизнь и мстит ей, творя зло.

– Вымещать месть на беззащитных детях коварно и жестоко. – Мар вздохнула, переведя взгляд на круглолицего младенца. – Только посмотрите, какая она крепкая и здоровая. Нужно лишь, чтобы мать ее покормила.

Виктор улыбнулся и с нежностью посмотрел на ребенка. Мар не сводила с него глаз. Вдруг его лицо помрачнело.

– Что-то случилось?

Взгляд его не сулил ничего хорошего.

– Очень может быть, что мать от нее отречется. Неудивительно: после того, что с ней сделал этот негодяй… К тому же кожа у нее слишком светлая, и волосами она в отца. Некоторые африканские верования в них еще слишком сильны.

– Мать Фелисии произнесла слово, похожее на коко…

– Кокори камо.

– Точно. Что это значит?

– Колдовство. – Виктор глубоко вздохнул. – В любом случае скоро мы все сами узнаем. А пока – вынесем ее на улицу: чувствуете, как здесь пахнет нефтью?

Мар не чувствовала: ее нос привык к парам «Листера», и его сладковатого запаха она уже не ощущала. Хорошенько укутав младенца, Мар последовала за Виктором на крыльцо, и уже на улице они присели на стоявшую у стены скамью. Напротив в ряд росли несколько пальм, чьи высокие кроны в темноте были едва различимы. Теплая синяя карибская ночь показалась Мар лучшим убежищем для нуждавшейся в красоте души, окутанной мраком. А от присутствия рядом Виктора становилось еще уютней. Руки их соприкасались, и успокаивающее дыхание Виктора сливалось с кряхтением новорожденной.

– Вы были бы хорошей матерью, – прошептал он.

Она с благодарностью улыбнулась и посмотрела на девочку, которая, восполняя отсутствие еды, посасывала большой пальчик.

– Когда-то я этого желала.

Мар утаила, что никогда не встречала мужчины, вызвавшего бы в ней желание с ним слиться, а без этого зачать ребенка, разумеется, невозможно. Чувства, которые пробуждал в ней Виктор, были обречены, а потому она подавляла их со всей решительностью человека, не готового страдать по чему-то призрачному.

– Желания не исчезают никогда. Они возникают с нами – и с нами же умирают.

– Вы чего-нибудь желаете, Виктор?

– Мы говорили о вас, – ответил он. Но, устремив взгляд вперед, на лежавшую на пальмах ночь, он с глубоким вздохом добавил: – В детстве я желал, чтобы мама была жива и чтобы она пришла за мной. О ней я знаю лишь то, что рассказывали другие. Отец всегда был человеком властным. И когда выпивал, терял всякое самообладание. А выпивал он часто. Чтобы, как он оправдывался, вести дела. Все знали, что он избивал маму палкой, потому-то она от него и ушла. Так было лучше. Но мне хотелось, чтобы она забрала с собой и меня. Много лет я злился на нее за это, но со временем понял: отец ни за что бы ей не позволил. А через несколько лет она умерла от тифа. Чем отец и воспользовался – и снова женился.

– Сочувствую. Тяжелое детство.

– Так и есть. Как и у многих других. Отец был одним из крупнейших производителей консервов на севере Испании. Если не брать во внимание его приступов гнева, он обладал блестящим умом и развитой интуицией для ведения дел. Ему всегда нравились женщины, поэтому найти вторую супругу труда ему не составило. Долгие годы я жил в страхе, что я такой же, как он.

– Я убеждена, что вы не такой.

– Мне льстит ваша уверенность. Но, вернувшись из Китая уже возмужавшим, в зеркале я увидел его. Его лицо. И ужаснулся. Отец был человеком противоречивым: трезвый, он очаровывал, а когда выпивал, то превращался в самую настоящую скотину. Быть может, именно поэтому я никогда не напиваюсь.

– Боитесь, что алкоголь подействует на вас так же.

Виктор еле заметно кивнул.

– Мне понадобилось немало времени, чтобы убедиться, что за исключением некоторых черт внешности меня с отцом не роднит ничего. Вот уже много лет я не получаю от них с мачехой новостей. И даже не знаю, живы ли они до сих пор.

– У них были еще дети?

– Трое. По крайней мере, их было трое, когда я уезжал на Кубу.

Тогда Мар поняла, почему в воскресенье, когда она обрабатывала ему у него дома ожог, Виктор с такой горячностью заявил, что если бы кто-то силой попытался забрать у него ребенка, то, будь он отцом, он бы защищал его до конца.

– Теперь вы знаете, что моей мечте сбыться не суждено. Разве что мать воскреснет, а я вернусь в детство.

– Скоро вы обретете собственную семью и сможете дать ей то, чего не было у вас.

– Так и есть. Пока я еще не совсем состарился. – Он с нежностью заглянул ей в глаза и добавил: – А ваше желание, сеньорита Мар, осуществимо.

Она снова посмотрела на девочку. В руках ощущалось тепло ее крошечного тельца, которое придавало ей сил и заставляло ее забыть о тех ужасных обстоятельствах, в которых ее зачали. Возможно, Виктор прав, и ее желание стать матерью вовсе не невозможно, а тем более здесь, в месте, где стирались всякие границы европейской морали. Добро и зло, суть жизни и смерти. Ценность порядочности, доброты и честности… Все это осталось в Испании, с ее ревностной католической верой. На Кубе же все иначе. Несмотря на свою самобытность и благодаря унаследованной идентичности, Куба в этом смысле была свободной. Если она забеременеет от совершенного незнакомца, внимания на нее обратят не больше, чем на токороро.

– Спасибо, что вмешались, – сказала она, направляя разговор, грозивший обернуться слишком личным, в другое русло. – Если бы не вы, Манса бы ни за что нам не позволил отвезти ее в медицинскую часть. Вы спасли их обеих.

– Как бы не так, – произнес он, глядя на нее. – Это все вы и ваш отец. – Он ненадолго задумался и продолжил: – И все это – ради чего? Зачем мы их спасли? У вас есть ответ?

Мар посмотрела на новорожденную.

– Чтобы у них был шанс.

– Смешение культур обнажает все самое худшее. Сомневаюсь, что у них будет шанс, о котором вы говорите.

– Значит, вы не верите в изменения?

Сидевший рядом Виктор глубоко вздохнул. Он молчал, и вопрос так и остался висеть в воздухе, будто ответа на него не существовало.

Двумя часами позже Мар уснула у него на плече, пока он приглядывал за младенцем. Он впервые в жизни держал на руках новорожденного. Глядя на его хрупкое, беззащитное маленькое тельце, он раздумывал, как можно было причинить ему вред.

Где-то залаяла собака. Ближе, в густой растительности, прокрадывался какой-то зверек. Но преобладали в ночной свежести стрекот антильских сверчков и гул паровых машин, которые с самого начала уборки мололи сахарный тростник день и ночь.

На лицо Мар упало несколько локонов. Виктор убрал ей за ухо самую крупную прядь. Мар шевельнулась и, разместившись удобнее, обхватила его руку. Виктор не двигался, стараясь не потревожить ее сон. Напряжение последних нескольких часов, нескольких дней совершенно ее утомило. Ему было приятно ощущать тепло ее ловких, умелых рук, способных на гораздо большее, чем думала она сама. Виктор восхищался женщинами вроде Мар, их стойкостью и выносливостью. А Мар Альтамирой он начал восхищаться еще до знакомства, и этот родившийся из писем восторг день ото дня лишь увеличивался.

Виктор вдруг ощутил, что такую женщину он мог бы любить всю жизнь, даже если бы она была полна препятствий и невзгод. Мар тверда, решительна и умна. Разговорами она не довольствовалась: она действовала.

Но углубляться в подобные размышления он не стал: они несправедливы по отношению ко всем, а потому он задумался над другим – над вопросом о будущем острова, который задала ему Мар. Существовавшее на Кубе равновесие было шатким: при малейшем волнении ее могло качнуть в любую сторону. Виктору претила модель, на которой держалось все производство на острове: изначально использовался труд рабов, которые затем превратились в большинстве своем в наемных рабочих, терпевших произвол владельцев асьенд. С другой стороны, африканцы не хотели отказываться от своих порой жестоких традиций, ритуалов и суеверий, вступавших в резкое противоречие с католическим вероучением, господствовавшим над жизнью и смертью белых. Общее недовольство было тем выше, чем усерднее белые старались – и, надо сказать, тщетно – деафриканизировать то, что некогда африканизировали. Пока не раздавался новый клич, за которым вспыхивали восстания, пожары и сведения счетов. Иногда эти события перетекали в войну, но в большинстве случаев заговоры сводились к одиночным восстаниям, которые порождали лишь новую волну ненависти. И так по кругу. В то время они проходили через переломный этап с непредсказуемыми последствиями. Случиться могло все. Или ничего. Фрисия знала об этом и поэтому жила в постоянном страхе, что ее рабочие в любой момент могли взять правосудие в свои руки. Потому она ни шагу не ступала без Орихенеса, который, будучи существом примитивным, жрецом, преданным лукавым ориша, совершенно не ценил собственную жизнь. Ведь, вопреки всеобщему мнению и несмотря на свой рост, был он не мандинга, а конго. Манса это знал, как знал и то, что конго боялись больше остальных за их склонность к колдовству и кровавым ритуалам.

В венах тропического острова пульсировали добро и зло Африки.

Африка.

Виктор видел слезы многих несгибаемых, словно стволы твердого дерева, негров, когда свободными воскресными вечерами, при свете свечей, сидя на земле, они слушали истории урожденных африканцев вроде Мансы, рассказанные под звуки креольских барабанов и гуиро, отдававшихся в головах. В их лицах и глазах отражалась жажда по львам, и пустыням, и жирафам, и слонам. В такие мгновения в них зарождалась надежда – надежда вернуться и когда-нибудь поцеловать обожженную солнцем африканскую землю. Но эти чаяния растворялись уже в утренних лучах понедельника, в ударах мачете по сахарному тростнику под строгим контролем надсмотрщика. Манса призывал их забыть об Африке, говоря, что им никогда не ступить по земле предков, что их призвание в этой жизни – превратить Кубу в новый дом и отвоевать у белых свою независимость.

«Вот в чем дело».

* * *

Полпятого ее разбудил колокольный звон, и Мар, испуганная и немного растерянная, подняла голову. Заметив, что во сне она вцепилась в руку Виктора, Мар тут же разжала пальцы. Оставив на него девочку, она отправилась проверить роженицу. Когда же она вернулась, Виктор не хотел отдавать ей ребенка, чтобы она не перетруждалась.

Одной рукой поправив волосы, она улыбнулась ему в ответ.

– Простите. Я воспользовалась вашей добротой. Ступайте домой и прилягте ненадолго перед работой.

Она протянула руки. Виктор вернул ей девочку, которая тоже уже очнулась и готова была вот-вот расплакаться.

– Не волнуйтесь за меня, – прошептал он, протягивая ей младенца. – Я мало сплю. Эта девчушка вела себя хорошо. Теперь же ей предстоит убедить свою мать покормить ее.

Погруженная в собственные размышления, Мар смотрела на него, не отводя глаз.

– О чем вы думаете? – спросил Виктор.

– Так, пустяки. Я думала о поворотах, которые преподносит судьба, и о сочувствии.

– О сочувствии?

– Да, я сочувствовала одной женщине, которую насильно выдавали замуж за совершенного незнакомца. Помню, какой счастливицей я тогда себя ощущала, ведь меня никто не заставлял, ведь у меня была возможность принимать решения самостоятельно. Теперь же я думаю о том, как ей повезло, потому что ее будущий супруг – замечательный человек.

Мар поднялась и, прежде чем войти в медицинскую часть, взглянула на Виктора. Она уже отошла от него, как вдруг он окликнул ее:

– Сеньорита Мар. – Она обернулась, покачивая на руках начавшую уже хныкать новорожденную. – Вы спрашивали, верю ли я в изменения.

– Уже нашли ответ?

– Я думал над этим, пока вы спали.

– И?

– Мой ответ – это вы.

– Не смейтесь надо мной.

– Я не смеюсь. В сегодняшней борьбе победу одержали вы. Благодаря вам и вашему отцу в асьенде стало немного лучше. Большие изменения складываются из маленьких шагов.

Виктор хотел добавить что-то еще, но детский плач поторопил Мар отнести новорожденную к матери. В залу она вернулась со странным ощущением одиночества, преследовавшим ее всю жизнь, будто бы до сих пор ей не с кем было разделить свои самые сокровенные мысли. Разговаривать с Виктором оказалось так легко, что в его отсутствие она начинала по нему скучать. И не только по их беседам: скучала она и по его раскосым глазам, хранившим в себе ответы на те вопросы, которыми она задавалась всю жизнь. Его осанка, его походка… Все, чего она ждала от мужчины, казалось, воплотилось в Викторе Гримани. Человеке, которому предначертано жениться на другой.

Мар подошла к койке Фелисии. Беспокойство в груди возрастало. От действия хлороформа она еще спала. Наклонившись над ней, Мар легонько похлопала ее по щекам. Фелисия застонала, но глаза все же открыла. Мар потрогала ей лоб: холодный. Плач новорожденной усиливался. Ее крики заставили мать окончательно очнуться, и она тут же потянулась руками к животу.

– Не трогай, – велела ей Мар.

Лишь переведя на нее взгляд, Фелисия заметила у нее на руках закутанного в пеленки ребенка. С бешено бьющимся сердцем Мар показала ей девочку, опасаясь той же реакции, что и у матери.

– Это твоя дочь, – улыбнулась ей Мар. – Крепкая и здоровая.

При виде ее Фелисия резко зажмурилась и, замотав головой, заплакала.

– Она голодна, – настояла Мар, перекрикивая ее плач. – Фелисия, это твоя дочь, и она голодна.

Мар попыталась поднести девочку к ней поближе, но новоиспеченная мать чуть не сорвалась с койки на пол. Ее подхватил Виктор, который, заслышав ее плач, вошел внутрь.

– Ей нельзя шевелиться, – сказала ему Мар. – Шов на животе может разойтись, и тогда – все пропало.

Но успокоить Фелисию им так и не удалось, и Мар ничего больше не оставалось, кроме как отойти от нее вместе с ребенком. Оставив девочку в лотке, Мар снова подошла к ней.

– Хочу обалтно в бара! – закричала Фелисия.

– Лучше тебе остаться здесь. Твоя рана…

– Нет! Я хочу к маме! Так сказаа хозяйка!

Мар уговаривала ее и объясняла, что может случиться, если она не угомонится. Но все тщетно. Фрисии она боялась куда сильнее, а потому Виктор отправился за экипажем, чтобы отвезти ее обратно в бараки.

– Возьмешь дочь с собой? – с разрывающимся на куски сердцем спросила Мар.

С поджатыми губами и озлобленным взглядом, не оставлявшим места сомнениям, Фелисия неистово замотала головой. Услышав звуки приближавшегося экипажа, она поднялась с кушетки, даже не дав Мар себе помочь. Встав на ноги, она закричала от пронзившей ее боли, когда расправились недавно прооперированные внутренности.

– Ради Бога, – взмолилась Мар, – дай я тебе помогу.

На этот раз Фелисия не воспротивилась, и Мар подхватила ее под руку, приняв на себя бо́льшую часть веса. Вскоре в залу вбежал Виктор и поспешил поднять ее на руки. Фелисия застонала от боли. Последовав за ними до самых ступеней, Мар осталась на крыльце, беспокойно заламывая руки. Гулявший снаружи ночной ветер колыхал юбку. А внутри не стихал детский плач.

– Я пришлю кормилицу, – сказал ей напоследок Виктор и уехал.

Глава 36

Она плакала не переставая.

Мар носила ее на руках, стараясь успокоить, – тщетно. С облегчением она выдохнула, лишь когда наконец пришла кормилица – молодая женщина с налитой грудью, – забрала у нее девочку и, примостившись в углу, принялась ее кормить. От запаха молока новорожденная беспокойно зашевелилась и жадно раскрыла рот, готовая к приему пищи.

– Мать от нее отказалась, – сообщила Мар кормилице, не сводя глаз с девочки, живо сосавшей грудь.

Кормилица робко на нее взглянула, не произнося ни слова.

Трудности Мар, казалось, только начинались. Едва рассвело, как в медицинскую часть явилась Фрисия. И не одна. Кроме Орихенеса вместе с ней пришел и Диего. При виде его всю усталость как рукой сняло, и охватившая Мар ярость придала ей сил.

– Скотина! – крикнула Мар и бросилась на него с поднятой рукой, намереваясь ударить.

Но между ними возник Орихенес, и Мар, дабы не врезаться в этого африканского великана, остановилась.

– Ей же всего тринадцать, – пробормотала она, не обращая внимания на Орихенеса, упершегося руками в бока.

Но Диего ее не видел. Не слышал. Все его внимание было приковано к этому крошечному существу с кожей цвета запеченного хлеба и с волосами, как у него. Шляпа выпала у Диего из рук; он побрел вперед и остановился возле кормилицы. Опустившись на колени, он затаил дыхание. Кормилица, застеснявшись сидевшего у самых ее ног надсмотрщика, отвернулась. Девочка с аппетитом сосала молоко.

– Сын… – произнес Диего искаженным от волнения голосом, прозвучавшим пронзительно-слащаво, и повернулся к присутствующим, словно бы желая засвидетельствовать эту новость. – У меня родился сын…

Мар приблизилась к нему и с блестевшими от ярости глазами бросила ему сверху вниз:

– У тебя родился не сын. – Диего в растерянности поднял голову и уставился на нее во все глаза. Тогда Мар нанесла ему последний удар. – У тебя родилась дочь.

Как она и предполагала, на лице Диего, совершенно не рассматривавшего подобную вероятность, отразилось смятение.

– Дочь?

Чтобы разрешить свои сомнения, Диего принялся грубо ее распеленывать. От движений его рук девочка выпустила сосок и начала кряхтеть и постанывать. Кормилице пришлось изловчиться так, чтобы младенец не свалился на пол, пока Диего его раздевал.

Перед лицом правды Диего в горе поднялся.

– Мать от нее отказалась, – бросила ему Мар. – Поэтому воспитывать ее придется тебе.

С нескрываемым интересом наблюдавшая за происходившим Фрисия подошла взглянуть на новорожденную.

– Вот так дела! – со злобным смешком произнесла она. – Кровь у нее, Диего, точно твоя. Разве что отец ее – тот галисиец из лавки: он еще рыжее тебя. В чем я, по правде сказать, сомневаюсь: как мне доподлинно известно, к делам с негритянками он брезглив. К ним он не подступится ни в жизнь. Что? Ты же хотел быть отцом. Так получай: то ли Господь, то ли сам дьявол тебя услышал.

Загорелое лицо Диего побледнело.

Всеобщее внимание привлекли послышавшиеся с улицы голоса. Через минуту, преследуемая отцом Мигелем, в медицинскую часть ворвалась Баси. Отец Мигель, по-видимому, старался переубедить ее заходить внутрь. День едва начинался, но весть о случившемся облетела уже весь батей.

Баси сразу посмотрела на супруга, который при виде ее тут же поднялся. Затем перевела убитый взгляд на Мар. И поняла: ходившие с рассвета по асьенде слухи – правда. Диего Камблор сумел обрюхатить тринадцатилетнюю девочку. Баси все еще ощущала во рту вкус желчи, которой ее вырвало в уборной, едва она услышала новости; тогда она уяснила раз и навсегда: ее старания и жертвы ни к чему не приведут. Диего переступил черту, из-за которой не было возврата. Что-то внутри нее сломалось навсегда. Она ощутила это тогда – и ощущала это теперь, глядя на него со всем скопившимся в сердце отвращением.

Баси, как подметила Мар, выбежала из дома в спешке, не уделив внешнему виду ни секунды внимания. На ней была длинная накидка, наброшенная поверх торчавшей снизу белой ночнушки; волосы убраны в заколку из черепашьего панциря, из-под которой выбивались непослушные пряди. К лицу прилила кровь; под полными слез глазами набухли мешки. Она глядела на супруга, сжав кулаки, терявшиеся в длинных рукавах накидки. Но Диего, казалось, при всех говорить с ней не собирался, а потому просто стоял и молчал. Тогда Баси перевела взгляд на сидевшую в дальнем углу залы кормилицу с младенцем. Словно ведомая неукротимой силой, Баси направилась к ним. Ни голоса Фрисии, велевшей Диего увести ее оттуда, ни приказов самого Диего покинуть залу, ни мольбы отца Мигеля, просившего ее не терять благоразумия и здравого смысла, она не слышала. Она не слышала ничего, потому как с ней произошло то же, что и с супругом: все ее внимание было устремлено на это завернутое в пеленки крошечное существо.

– Так будет лучше, дочь моя, – уговаривал ее отец Мигель. – Возвращайтесь вместе домой и переговорите, как цивилизованные люди, коими вы являетесь.

Не успела Баси как следует разглядеть младенца, как к ней подскочил Диего. Кормилица уже накрыла ее, потому Баси, чтобы лучше разглядеть ребенка, вытянула руку, намереваясь откинуть пеленку. Вдруг Диего схватил ее за руку и резко дернул.

– Пошли домой!

Но Баси вырвалась. И ударила его по лицу. Пощечина, отражаясь от стен, разнеслась по зале звонким, острым хлопком, заставившим присутствующих вздрогнуть. Удивляясь собственному поступку, Баси с ужасом схватилась за щеки. Кормилица в ожидании вспышки ярости со стороны надсмотрщика вся так и сжалась, будто бы приняв весь удар на себя.

Пощечину Диего едва почувствовал, зато все собравшиеся стали свидетелями, как он, сжав кулаки, собрался ответить на выпад жены. Кулак он разжал в самое последнее мгновение, двинув ей с такой силой, что Баси с раздавшимся за тем глухим грохотом повалилась на пол. Тогда на него набросилась Мар, но Диего отделался от нее одним толчком, которым можно было бы сбить с ног хрупкую женщину, но только не Мар, которая уже снова готовилась накинуться на него.

Между ними встал отец Мигель.

– Хватит! Хватит, дети мои! Вы что, здравого смысла лишились?

Диего по-прежнему стоял наготове. Лежавшая на полу Баси плакала, глядя на него, как на чудовище. Диего вдруг понял: как прежде глядеть она на него больше не будет никогда и никогда его не простит. Но она все еще его жена и, хотела она того или нет, обязана была его слушаться.

– Ну и ну! – воскликнула Фрисия, поглощенная напряженной обстановкой, царившей в зале. – Кукольный театр – и только! Уведи отсюда свою жену, Диего, пока она совсем не свихнулась и нас всех тут не переколотила. – И направилась к выходу, проклиная про себя Баси; правдивы же оказались ее предсказания, что от этой домработницы хлопот не оберешься. – И решай, что будешь делать с ребенком. Либо домой к себе забирай, либо в бараки отправим.

Фыркнув, Фрисия удалилась; следом за ней вышел и Орихенес.

Диего в присутствии отца Мигеля и Мар попытался схватить Баси за руку и с силой поднять с пола.

– Не трожь меня! – закричала Баси, закрыв лицо ладонями, чтобы не видеть его. – Ради бога прошу, уходи. Не приближайся ко мне. Как ты мог? Как у тебя рука поднялась? Она же ребенок…

К ней подошла Мар и помогла подняться. В Диего по-прежнему кипела злость, глаза его налились кровью.

– Тебе не понять! – сквозь зубы прошипел он. – Это они виноваты! Это они в обмен на услуги сверкают перед нами голыми ляжками! Я, черт возьми, мужик! Что остается делать мужику, когда баба сама сует ему промеж ног задницу?

– Пресвятая Богородица! – перекрестился отец Мигель. – Не выражайся так, сын мой.

Диего обернулся к нему.

– А как мне, по-вашему, выражаться, отец? Разве эти черномазые не сношаются друг с другом без зазрения совести?

– Мне это доподлинно известно, и на каждой воскресной мессе я их отчитываю. Но скажи мне, сын мой, разве ты хочешь им уподобляться? Тебе бы лучше следить за своими деяниями.

– Мерзавец, – яростно бросила ему Мар.

– Будь проклят тот час, – процедил сквозь зубы Диего, глядя на Баси и не обращая ни малейшего внимания на Мар, – будь проклят тот час, когда ты ступила на эту землю. Больше тебе меня не унизить, слышишь меня? Я тебе не позволю. Тебе не сделать из меня посмешище! Тронешь меня хоть пальцем – я тебя на месте убью. Вот те крест.

Отец Мигель схватился за деревянное распятие, висевшее на груди.

– Матерь Божия, как у тебя язык поворачивается произносить такие скверные слова, сын мой? Одумайся, ибо Господь все слышит. Или ты хочешь обречь себя на вечные мучения в аду?

Диего перевел взгляд с Баси на отца Мигеля.

– В этот ваш ад, отец, я не верю. Я верю в силу земли и в ее воздействие на мертвых. Она превращает их в корм для червей. Меня волнует только эта жизнь – про другую ни мне, ни вам ничего неизвестно. Потому не рассказывайте мне ни про ваши эти грехи, ни ады. Бог заведовал женам уважать своих мужей и слушаться их. И поглядите, как ведет себя моя.

Диего направился к выходу. Отец Мигель последовал за ним, попрекая его по пути.

– А ребенок? Что будешь с ним делать?

Диего остановился, подобрал с пола шляпу и посмотрел на отца Мигеля. Однако слова его были адресованы не ему, а Баси:

– Коли вернешься домой – можешь взять с собой и дитя. А коли нет, так в бараки ему дорога.

Он ушел, и Баси в объятиях Мар снова зарыдала. Пока она выплакивала душу, отец Мигель присел на стоявший у стены стул. Он понимал: мужчина, не веривший ни в Бога, ни в черта, мог совершить все что угодно. Он предчувствовал, что Диего Камблор способен убить жену, если она продолжит с ним так обращаться. Для мужчин, подобных ему, не было ничего хуже, чем чувствовать себя оскорбленными и осрамленными своей супругой, и Диего, несомненно, этого не допустит. Если понадобится, он будет усмирять ее кулаками, и никто – ни он, ни сам Господь Бог – не смогут ее спасти.

Баси в объятиях Мар вся дрожала, не в силах произнести ни слова, потому Мар, подхватив ее под руку, вывела ее на крыльцо глотнуть свежего воздуха и усадила на скамью.

– Успокойся ты, ради бога, – сказала она ей, смахнув с заплаканного лица слезы.

– Ох, сеньорита, – выдавила из себя Баси. – Теперь все пропало. Когда вернусь, он меня до смерти изобьет.

– Когда вернешься? Да ты с ума сошла! Не смей к нему возвращаться!

– А не вернусь, так он это несчастное создание отправит в бараки.

– Может, оно и к лучшему; может, мать ее все-таки примет.

– Не примет, – произнес появившийся в дверях отец Мигель. Дойдя до деревянной балюстрады, он остался стоять к ним спиной, скрестив на выдававшемся животе руки. – Они ее никогда не примут. Она другая. Эти рыжие волосы обнаруживают, по их мнению, злое начало – такое же, как у отца. – Отец Мигель повернулся к ним. – Вас бы ужаснуло, сколько детей гибнет в бараках. Выживают лишь сильнейшие. Про это создание совершенно забудут: никто не захочет ею заниматься. Она заболеет и умрет, не дотянув и до месяца. И это не говоря уже о том, что некоторые конго захотят разобрать ее по кускам для своих ритуалов. Отправить ее в бараки – значит обречь на верную смерть.

Баси снова заплакала. Мар же сдаваться не собиралась.

– Но должен быть другой выход.

– Его, к несчастью, не существует.

Баси лихорадочно вытерла слезы.

– Я вернусь к нему. Но только ради девочки.

– Не вздумай!

– Так будет лучше, – заключил отец Мигель. – Знаю, дочь моя, что жертва эта очень велика, и твой супруг ее не заслуживает. Но это дитя ни в чем не виновато, и мы не можем бросить ее, оставив на произвол судьбы. Все вернется на круги своя. Я поговорю с ним. Я скажу ему, что если он поднимет на тебя руку…

– То что вы сделаете, отец? – перебила его Мар. – Как вы на него повлияете? В этом человеке не осталось ничего святого.

– Я все равно поговорю с ним. Найду что сказать. Беседой можно уладить почти все. А ты, дочь моя… – Отец Мигель посмотрел на Баси. – Знаю, что придется несладко, но постарайся не выводить его из себя.

– Это несправедливо, отец, – возмутилась Мар.

– Знаю. Но с такими, как он, иначе нельзя. По-плохому от него ничего не добьешься, только разозлишь. И тогда, боюсь, голову он и потеряет. – Спустившись по ступеням на землю, отец Мигель напоследок обернулся. – Не печалься, я позабочусь о том, чтобы он тебя и пальцем не тронул. Если понадобится, пойду к Фрисии.

Баси опустила голову на плечо Мар. Они глядели отцу Мигелю вслед, как он медленно, неспешно растворялся в красноватом свете, предвещавшем новый день – такой же солнечный и жаркий, как предыдущий.

Глава 37

Рано утром, когда Мамита наливала доктору Хустино кофе, дверь распахнулась, и в дом ворвались Мар, Баси и кормилица с ребенком на руках. При виде их Мамита, разинув рот, пролила кофе прямо на белую скатерть. Тут же извинившись, она побежала на кухню за тряпкой. Доктор Хустино тем временем поднялся и глядел на них не отрываясь. На лице Баси отражалось горе; Мар выглядела не лучше.

– Что происходит? – спросил он, выйдя из-за стола и подавшись им навстречу. – Что-то с роженицей?

Мар вкратце рассказала ему о случившемся; доктор Хустино все больше хмурился, пока совсем не изменился в лице.

– Но она должна быть под медицинским присмотром, ей нельзя в бараки – там она подхватит инфекцию.

В попытке сдержать слезы Баси крепко сжимала челюсти, отчего ей становилось все хуже. И чем больше она себя сдерживала, тем труднее становилось дышать. Доктор Хустино, которому были прекрасно известны ее хвори, подошел к ней, чтобы не допустить обморока.

– Мар, усади ее в кресло.

Баси села, и доктор Хустино достал стетоскоп.

Она по-прежнему тяжело дышала, только на этот раз доктору Хустино показалось, что вместо обыкновенного приступа истерии она вот-вот разразится вспышкой гнева. Зубы во рту скрипели, из глотки вырывался рык раненого зверя.

– Дышите медленнее, Басилия, – посоветовал он.

Не успел доктор Хустино протянуть к ней головку стетоскопа, как Баси его остановила.

– Не надо, доктор. Уж лучше я умру прямо здесь, с вами, чем от ударов моего супруга.

Доктор Хустино осмотрел проступавший у нее на лице синяк.

– Этот человек бьет вас?

– Он ответил ударом на мой удар. Я не сдержалась, доктор.

– Он заслужил. На него должно лечь бремя правосудия.

– Пойду приготовлю настой из маминых трав, – сказала Мар и попросила отвести кормилицу с ребенком в комнату к Солите, которая еще спала.

До кухни донесся голос доктора Хустино, обращавшегося к Баси:

– Должен признать, что вы сильнее, чем я думал. А ведь Ана все знала… Знала о вашей стойкости. Не позволяйте этому негодяю, коим является ваш супруг, дурно с вами обращаться. Излишним будет говорить, что это – ваш дом, двери в котором для вас всегда открыты.

Баси снова всхлипнула.

– Эх, доктор, знали бы вы, как мне не хватает сеньоры. Простите, что напоминаю вам об этом – не хочу вас расстраивать.

Пока Мар зажигала огонь, чтобы вскипятить воду, внутри у нее все так и сжалось. Тогда из комнаты послышался голос Солиты, хотя слов ее она не разобрала. Через несколько секунд на кухне раздался топот бегущих ножек.

– Нинья Ма! Тут ребенок!

В белой сорочке, с заостренными на концах косичками, обсыпавшими головку, и с полными удивления глазами она походила на самого настоящего жизнерадостного ангела.

– Это ребенок Фелисии.

– И он буде жить с нами? У меня в комнате?

Солита нахмурилась, надула щеки и скрестила на груди руки.

Мар вмиг изменилась в лице.

– Твоя подруга от нее отказалась.

– Конечно. Разве не видите, какие у нее воосы класные? Конго говоря, что это дьявоский цвет и что если роддается ребенок с кровавыми воосами, значит, в него всеился демон.

– Так прямо и говорят?

– Да, нинья Ма, а я не хочу спать с демоном у гоовы.

Мар глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки, но усталость брала свое, и она не сдержалась.

– Глупости! – крикнула она. – Слышишь меня? Это все дурацкие выдумки! И ты будешь спать с ней, если не хочешь обратно в бараки!

Солита безвольно опустила руки и посмотрела на нее с таким разочарованием, что Мар тут же пожалела о сказанном. Глаза ее заблестели, и, сжав губы, она молча выскочила из кухни. Мар побежала следом за ней и поймала ее, когда та была уже в дверях.

– Ты куда собралась?

– В бааки!

Солита заерзала, пытаясь вырваться из рук Мар, но не смогла.

– Успокойся, говорю тебе!

– Путите! Я не буу спать с демоном!

Мар вцепилась ей в плечи и под выжидающим взглядом собравшихся опустилась перед ней на колено.

– Никакой это не демон! – тряхнула ее Мар. – Это просто девочка! Дочь твоей подруги!

– Словами ее не пееубедить, – вмешалась Мамита. – Как я уже гоорила, отец ее – где бы он сейчас ни был – конго. Суверия у них в крови. Если хочет, пуска спит у нас с Ариэлем в хижине.

Солита подбежала к ней и ухватилась за юбки. Не в силах доказывать ей обратное, Мар поднялась, признав свое поражение. В такие мгновения ей хотелось лишь упасть на кровать и уснуть.

Мамита взяла Солиту за руку.

– Есть хочешь?

Та кивнула, и Мамита отвела ее в кухню.

Тяжело вздохнув, Мар тоже пошла что-нибудь перекусить. Отец вскоре отправился в медицинскую часть, и к ним в кухню вошла Баси и рухнула на стул.

Мамита налила ей настой лимонной вербены, а Мар – кофе.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила у Баси Мар, глядя на ее синяк, проступавший на лице от удара Диего.

– Да как я могу себя чувствовать, сеньорита. Как раздавленное куриное яйцо.

Поднося ко рту хлеб с апельсиновым вареньем, Солита захихикала. Ни Мар, ни Баси были не в настроении делать ей замечание, но подзатыльник Мамита ей все же отвесила.

– Ай! – захныкала та, растирая голову.

Щека у Баси горела. Не дав чаю поостыть, она так и отхлебнула, даже не заметив, как обожглась.

– Что теперь будем делать с ребенком, сеньорита? – спросила она, посмотрев на Мар.

Взгляд Мар терялся в кофейной мгле; Солита тем временем смотрела на них огромными черными бойкими глазами, не смея снова засмеяться.

– Не знаю, Баси. Сейчас у меня совершенно нет сил. Мне нужно поспать. Потом – кто знает? – может, что-нибудь да придумаю.

Но размышлять было некогда: не успели они покончить с завтраком, как в дверь постучал Ариэль. Из-за спины выглядывал Диего; еще красное от перевозбуждения лицо было суровым и жестким.

– Я за девчонкой, – заявил он Мар.

Она схватилась за лоб. Прямо над глазами возникла глухая, саднящая боль; разум дремал.

Из-за двери высунулась Баси.

– Куда ты ее понесешь? – спросила она.

– Туда, где ей и место: в барак для детей.

– Нет, Диего, – возразила Баси, ломая руки. – Отец Мигель сказал, что там она не выживет…

– Мне надо поговорить с тобой наедине.

– Даже не думай! – вырвалось у Мар.

– Я пообещал священнику, что больше тебя не ударю, и намерен сдержать свое слово.

– Не верь ему, Баси.

– Да заткнитесь вы уже наконец! – набросился на нее Диего. – Надоедливая, что муха! Разберитесь сначала со своей пропащей жизнью!

Услышав, как Диего разговаривает с Мар, Баси вновь разволновалась и принялась ее уговаривать не вмешиваться.

– Я вас прошу…

Стиснув зубы, Мар отошла в сторону, и Баси, выйдя на крыльцо, села вместе с Диего в плетеные кресла. Беседовали они часа полтора, и беспокойная Мар под тиканье настенных часов все это время следила за ними из окна залы, заранее зная, что Диего так или иначе убедит ее вернуться. Потому она не удивилась, когда Баси, вся опечаленная, вошла в дом и, пряча глаза, направилась прямо в спальню к кормилице с ребенком. Мар последовала за ней: Баси стояла спиной к двери и, схватившись за живот, не сводила глаз с девочки, которая довольно гулила, снова посасывая грудь.

Мар мягко обратилась к ней:

– Баси… И ты его простишь? Он же такой жестокий… Ты будешь страдать. Я… сама каждый день буду навещать в бараках малышку и присматривать за ней. Не соглашайся, Баси. Не возвращайся к нему, счастья ты с ним не найдешь.

После некоторого молчания Баси в отчаянии обернулась.

– У вас и без того дел хватает, сеньорита. А я… совсем запуталась… Диего говорит, что все это ошибка, что он не знал, сколько ей лет, что он был пьян, когда все случилось. Сам не ведал, что творил. Теперь он раскаивается… – Баси посмотрела на Мар полными слез глазами, выражавшими острую, отчаянную нужду верить словам супруга, пусть и лживым. – Еще он сказал, что лично пристроит эту девушку с матерью горничными в хороший дом в Гаване и что оплатит ей все расходы. И добавил, что вернуться в прошлое и исправить свой отвратительный поступок он не в силах.

Зная о лжи Диего Камблора, Мар прикусила язык, решив не рассказывать ей о том, чему Солита стала свидетелем. Зачем? Так или иначе, она все равно бы вернулась к нему во благо девочки, и, чтобы не терзаться муками совести, правды этой ей лучше было и вовсе не знать.

«Порой дорога в ад лежит через врата правды, Мар, – говорила ей донья Ана. – Иногда, чтобы суметь жить дальше, приходится верить в вымысел. Это вопрос выживания, вопрос жизненной необходимости, а необходимость не ведает ни законов, ни угрызений совести».

Глава 38

Жившая в особняке Паулина всячески избегала встреч с Фрисией. «У меня голова болит», – оправдывалась она и закрывалась у себя в спальне, где находила спасение в молитве. Прогуливалась она лишь по окружавшей внутренний сад крытой галерее, любуясь цветами и подыскивая приятные ароматы, которые бы уняли ее тревоги. В четверг утром, за три дня до свадьбы, Паулина осмелилась пройтись по самому саду и, скользя от кустарника к кустарнику, воодушевилась нарвать себе в комнату красивый букет взамен тех красных с белыми гладиолусов. Когда она собирала цветы, ее заметила Фрисия и, постукивая по груди веером, решительно направилась к ней, источая злобу. Паулина спряталась от солнца под растущей посреди сада пальмой, опасаясь оставаться с Фрисией наедине. Еще даже не дойдя до нее, Фрисия уже отругала ее за ободранные кустарники.

– Цветами будешь заниматься за пределами моего дома! Ступай в сад к своему жениху – у него тоже цветов хватает. Там и рви, сколько вздумается, а к моим больше не прикасайся.

Словно пойманная за руку во время проделок маленькая девочка, Паулина послушно закивала. Она уже было собралась к себе обратно в спальню, как вдруг Фрисия преградила ей путь.

– А ну стой. Ничего не хочешь мне рассказать? Узнала что-нибудь за эти дни?

– Нет, сеньора.

– Я бы полдуши отдала, лишь бы выведать, что затевают Виктор с Мансой. Мне известно, что время от времени он по ночам наведывается к Мансе в эту мерзкую хижину, обнесенную цепями и служащую ему домом. О чем, интересно, они говорят? Как-то раз, в безлунную ночь, когда, по мнению негров, духи снуют среди живых, его видели с ним у костра. Ты об этом что-нибудь знаешь?

– Мне он о подобных вещах не рассказывает, сеньора.

– А о чем он тебе рассказывает?

Паулина пожала плечами.

– О работе, о лошади…

Фрисия резко сложила веер, рассекши воздух.

– Не верю.

Сердце Паулины забилось с бешеной скоростью, и державшие стебли пальцы невольно сжались.

– Даже если бы он что-то и затевал, то вряд ли признался бы мне, – выпалила она, защищаясь. – С его стороны это было бы глупо. Мы только узнаем друг друга.

Немного придя в себя, Фрисия глубоко вздохнула.

– Тут ты, может, и права. У Виктора много недостатков, но слабоумием он точно не страдает.

Фрисия уже собиралась добавить что-то еще, но Паулина ее опередила.

– Потерпите немного. В воскресенье мы поженимся. Через месяц… или два, когда он полностью будет мне доверять, я выведаю все, о чем Виктор Гримани думает, что его беспокоит и что он затевает. И расскажу вам.

Фрисия от удивления вскинула брови.

– Точно?

– Не сомневайтесь. При условии, что вы тоже выполните свое обещание.

– Какое обещание?

Паулине пришли на ум слова Виктора: Фрисия, говорил он, никаких денег ее родным не отправит. Теперь она отчетливо убедилась, что Фрисия даже не помнила об их уговоре. Потому, сказав ей неправду, угрызений совести она не почувствовала.

– Вы обещали отправить моим дяде с тетей деньги на откуп моего брата от армии.

– Ах, это обещание… – Фрисия снова раскрыла веер. Хмурое выражение с ее лица исчезло, и она опять выглядела довольной. – Ну, конечно. Ты выполни сначала свою часть, а я потом выполню свою. Когда вы станете жить вместе, Виктор разделит с тобой все горести и печали. Для этого он и хотел жениться. – Фрисия подошла к Паулине ближе и взяла ее под руку. От ее прикосновения Паулина вздрогнула. – И помни: ты можешь обратиться ко мне в любое время, выпьем кофе в саду, я помогу тебе советом. Как ты знаешь, семейная жизнь вначале может быть непростой, а в твоем случае трудности возникнут непременно. Вы, в конце концов, знакомы без году неделю. Можешь на меня положиться: от меня толку куда больше, чем от отца Мигеля, который только и может, что рассуждать о Боге, ничего при этом не делая. И во что бы то ни стало не ведись на россказни этой двуличной докторовой дочери, иначе останешься, как она, одинокой и обиженной на весь мир. От своего одиночества она совсем остервенела. Она чуть не ударила моего надсмотрщика, представляешь? Подумать только! Ответь он ей, я бы и пальцем не пошевелила. А что, нечего нос совать, куда не просят. Терпеть не могу людей, которые не знают, что делать со своей жизнью, и вмешиваются в чужие. Будто бы им право на то кто давал. Я бы ее давно уже прогнала отсюда, да доктор нам нужен. Ты лучше бери пример с Росалии – она с Гильермо довольна. Поначалу она хотела было пойти на попятную. Да, Гильермо – тот еще невежа и болтун, но право на семью у него такое же, как у остальных. А я делаю все, что в моих силах, лишь бы они довольны были. Надсмотрщики и должны быть грубыми и бесцеремонными, иначе никакого порядка не дождешься. Росалия честолюбива. Я сказала ей, что у Гильермо рано или поздно будет собственная асьенда, что он уже купил земли, осталось лишь в течение нескольких лет накопить на техническое оснащение, а это – большие финансовые вложения. И ее как подменили. Видела бы ты ее: у нее чуть глаза из орбит не повылезали. Теперь же ей надо набраться терпения и поладить с его недостатками. Скоро появятся дети, а с ними – уйдут и ужимки. – Фрисия замолчала и взяла Паулину за локти. Паулина глядела на нее – и не узнавала. Минуту назад она на дух ее не переносила, а теперь вела себя с ней, как с подружкой. – Как твоя голова?

Пробормотав что-то невнятное, Паулина ответила:

– От прогулок по саду мне лучше.

– Гуляй, сколько хочешь, а цветы мои не трогай. – Фрисия зловеще улыбнулась. – Возвращайся-ка лучше к себе – хилым солнце вредно.

Подобное обращение уязвило Паулину: хилой она себя не считала. Неграмотной – да, но только не хилой и не слабой. Потому в комнату она вернулась, зализывая раны. На землях у дяди с тетей она работала, как вол, переносила и холод, и дождь, и град, и пальцы у нее были постоянно обморожены. Слабой она себя никогда не чувствовала: сил и желания ее лишала одна только глубокая печаль. Но плоть ее была такой же выносливой, как у любой другой женщины. Воскресная мигрень быстро прошла. Только члены ее ощущались вялыми, тяжелыми и ленивыми, точно сухие ветви дерева. Подобного она прежде не испытывала. Даже в самые грустные мгновения жизни в ней сохранялась энергия молодости. То, что делалось с ней в последние дни, ее существу было совершенно не свойственно.

В комнате, оставшись наедине с собой, она с облегчением выдохнула. Нет, причиной ее плохого самочувствия была Фрисия, и у нее никак не выходило из головы увиденное там, в тоннеле. К счастью, жить с ней под одной крышей оставалось всего три дня. Когда она выйдет за Виктора, ноги ее в этом доме не будет.

Паулина поставила букет в вазу с водой. Самые большие цветы теперь едва выдерживали собственный вес и некрасиво свисали со стеблей. Но Паулину это не смущало: поставив вазу на тумбочку, она всей грудью вдохнула их сладкий аромат и прилегла ненадолго отдохнуть.

Она провалилась в глубокий сон и проспала до самого обеда; а когда проснулась, перед глазами стояли сцены из привидевшегося кошмара с участием Санти. В день их с Виктором свадьбы он вдруг появился в церкви и стал ее упрекать, как при живом-то супруге она могла выйти замуж за другого. В голове все еще раздавался его голос, порицавший ее за позабытую любовь. Все было отчетливо, словно в жизни. Словно не во сне, а наяву.

Она поднялась с кровати, и в висках резко застучало. Точно так же начиналась мигрень в воскресенье, и Паулина испугалась ее возвращения. Приведя себя в порядок, она осталась ненадолго в спальне дожидаться, когда пробьет три, чтобы пойти в столовую. Фрисия к тому времени, должно быть, уснет. Тогда Паулина снова вошла в уборную и посмотрела на себя в зеркало, занимавшее чуть ли не всю стену. С глазами опять творилось что-то необыкновенное.

«Что со мной?»

За ее спиной в отражении появился Санти. Был он совсем как живой, и Паулина от потрясения вскрикнула. Обернулась – никого. Уж не лишилась ли она разума? Мысли о сумасшествии и причастности к нему Фрисии вызвали в ней глубокое беспокойство. Пропитанная ароматом цветов атмосфера комнаты показалась Паулине невыносимой, и она насилу оттуда вырвалась.

Она вошла в столовую, когда дон Педро при помощи своего верного лакея уже поднимался из-за стола. Рядом с ним, разводя руки в стороны и каркая, кривлялся Педрито.

– Я птица-убийца! – кричал он, тыкая отцу в спину затупленным ножом. – Я ворон!

От его смеха у Паулины застыла в венах кровь. Дон Педро от страха крутился из стороны в сторону и, размахивая и сотрясая в воздухе тростью, всячески старался спугнуть вредителя, а Педрито тем временем нагибался и прятался за колонной, не переставая каркать.

Вальдо не вмешивался, хотя ему было явно неловко. Он тянул дона Педро за руку, пытаясь как можно скорее увести оттуда хозяина и избавить его от издевательств и насмешек сына; во взгляде его отражался страх сказать или сделать что-то не в угоду Педрито и отвечать потом перед самой хозяйкой.

– Подемте, хозяин, скоре подемте. Клянусь: нет здесь никаки птиц, – говорил Вальдо, стараясь его успокоить.

Грудь дона Педро вздымалась от страха, на лице застыло выражение страха.

– Они сзади, – пробормотал тот слабым старческим голосом, не свойственным мужчине, которому не было и шестидесяти. – Я их слышу…

– Их нет, хозяин, это говорю вам я, Вальдо. Послушатесь меня, подемте… Вам нужно отдохну…

– Они здесь! – завопил Педрито, выбежав из укрытия и набросившись на дона Педро со спины, изображая тупым ножом птичьи клевки.

Дон Педро завертелся и от ужаса закричал. Обеспокоенная его состоянием Паулина не выдержала.

– Хватит! – Она подошла к Педрито и, схватив его за руку, стала тянуть вверх, пока пальцы не разжались и нож не выпал. – И не стыдно тебе так обращаться с отцом?

– Отпусти меня, гадина!

Паулина его отпустила. В дверях кухни появилась Ремедиос: от страха, что Педрито – как случалось всякий раз, когда ему что-то не нравилось, – позовет мать, она прикрыла ладонью рот.

– Уведите дона Педро, – обратилась Паулина к Вальдо.

Вальдо снова потянул дона Педро, но Педрито сдаваться не собирался: он нагнулся и подобрал нож другой рукой. Паулина шлепнула его, и нож снова упал.

– Идиотка! Я все матери расскажу!

– А я расскажу ей, как ты, бесстыдник, за девушками подглядываешь, когда они переодеваются. Я это всей асьенде расскажу.

От подобной угрозы Педрито весь побледнел и растерялся, словно никто ему прежде никогда не давал отпор. Губы его сжались, щеки надулись. От гнева он так раскраснелся, что Паулина догадалась, где его слабое место. От него исходила сдерживаемая внутри ярость, и он, не произнеся ни слова, пулей вылетел из столовой. Но, добежав до двери, обернулся:

– Сука, – прошипел он сквозь зубы.

Когда Педрито исчез, Паулина рухнула на стоявший у стола стул. От пережитого только что напряжения головная боль стала невыносимой. Проникавший сквозь окна столовой свет бил ей прямо в глаза. Шелестя юбками, к ней подошла Ремедиос и предложила подать обед, не упомянув ни слова о случившемся, будто бы опасаясь подглядывавшей за ними откуда-нибудь Фрисии.

– Не беспокойтесь, Ремедиос, мне бы только свежих фруктов.

– Фруктов – и се? Уж не захворали ли вы, нинья?

– Мне не хочется есть.

– Это все из-за свадьбы. Но не волнутесь вы так, нинья, масте – человек хороши.

– Знаю, Ремедиос, и – уверяю вас – дело не в свадьбе, просто я себя плохо чувствую.

– Я вам тода ахиако подам – и все хвори как руко сниме. А коли потом и фруктов пожелаете, так я и их вам нарежу, а то вы совсем бледная.

– Ремедиос, прошу вас, задерните шторы. От света мне еще хуже.

* * *

Ближе к вечеру Паулина пошла к доктору Хустино в приемную за лекарством от головной боли. Он осмотрел ее – и удивился ее вновь расширенным зрачкам. На протяжении всего обследования он хмурился, опасаясь, уж не невралгия ли у нее. Он постучал ей молоточком по коленке, осмотрел при помощи офтальмоскопа глазное дно и, с облегчением выдохнув, назначил ей болеутоляющее, списав все недомогания на нервы.

– Вам положены покой и отдых.

Паулина посмотрела на доктора Хустино. С детства она помнила его русые волосы и бороду. Теперь же он почти полностью поседел. Даже под круглыми очками его голубые, такие же, как у дочери, глаза блестели, словно стекла. Он, подумала Паулина, все еще оплакивал ночами свою супругу. Если она, всего через несколько месяцев после свадьбы потерявшая Санти, так страдала, то каково было потерять любимого человека, с которым прожил бок о бок целую жизнь? Паулине его стало жалко.

– Как вы поживаете, доктор? – осмелилась спросить она. – Вы заботитесь обо всех нас, но кто позаботится о вас?

Доктор Хустино, прятавший в чемоданчик молоток, посмотрел на нее с удивлением, не ожидая столь личного вопроса.

– Работа, думаю, спасает. И знание, что люди во мне нуждаются.

– Я тоже усердно работала, чтобы отвлечься, хотя помогало не всегда.

– Так и есть. Иногда даже работа не спасает. Кто-то находит утешение в вере, надеясь, что в другой жизни снова встретится с близкими и любимыми.

– А вы не верите?

Доктор Хустино молча закрыл чемоданчик, и ответа Паулина так и не дождалась, хотя тишина эта была красноречивее слов. Паулина же, напротив, верила в другую жизнь – и каждую ночь молилась за душу Санти, надеясь воссоединиться с ним, когда придет час. Еще она верила, что встретится там и с мамой: мысли о том, что она больше никогда ее не увидит, казались ей слишком жестокими. Потому вера была для нее не столько выбором, сколько необходимостью. Тогда она вспомнила о Викторе: он намного старше ее, а потому, по закону жизни, ему суждено уйти первым. Что будет, когда умрет и она? Она встретится с обоими мужьями? До сих пор она об этом не задумывалась, и теперь по спине пробежал холодок. Она могла бы обратиться за разъяснением тревоживших ее сомнений к отцу Мигелю, но услышать ответ готова пока не была.

– Думаете, я к воскресенью поправлюсь? – спросила она у доктора Хустино, меняя тему.

Тот ласково похлопал ее по плечу.

– Будем надеяться.

Глава 39

Паулина вошла в аптеку поздороваться с Мар. Некоторое время она с порога наблюдала за ней. Мар в присутствии Рафаэля вела себя непринужденно, умело обращаясь с предметами утвари, названий которых Паулина не знала. От ее ловких, уверенных движений Паулина вся сникла, будто бы очутившись у подножия величественной горы с недостижимой вершиной. Так она представляла себе Мар, которая в сравнении с ней была значительнее, важнее. Паулина ценила все, что она для нее сделала; восхищалась ею за отвоеванную у мужчин территорию; но те зарождавшиеся в ней к Виктору теплые чувства неизбежно ее огорчали. Она мало что знала о своем женихе, однако он, бесспорно, ум ценил превыше красоты. А в этом соперничать с Мар она не могла. Потому оставалось лишь рассчитывать, что Мар окажется достаточно мудрой и займет отведенное ей место. В этом мире Виктор был ее единственной надеждой. Потеряй она ее, домой к своим тетушке с дядей она вернется одинокая, непотребная и с пустыми руками.

Мар подняла голову и увидела в дверях Паулину. Паулина от волнения ломала пальцы; какая-то часть ее стремилась находиться от Мар как можно дальше. Но она нуждалась в ней, нуждалась в ее участии. Мар отставила в сторону сироп из сарсапарели и направилась Паулине навстречу. Подойдя к ней и заглянув в глаза, она взяла ее за руку и вывела на крыльцо. Паулина встала у колонны и схватилась за балюстраду, чувствуя, как невидимые иголки впивались ей в лоб.

– Глаза, – обратилась к ней Мар. – У тебя снова мигрень?

Паулина кивнула.

– Боли тогда прошли, но сегодня опять начались.

Паулина закрыла лицо ладонями и заплакала. Мар усадила ее на ближайшую скамью. Гулявший у медицинской части легкий ветерок нес с собой аромат померанцевых цветов.

– Ты была у отца? – спросила у нее Мар, присев рядом.

– Говорит, что мне нельзя беспокоиться. Но он знает не все. Я не решилась рассказать ему. Рядом с Фрисией я очень нервничаю, а еще… Я видела Санти… Он смотрел на меня из зеркала. Просто появился из ниоткуда. Он был совсем как живой… – Паулина снова всхлипнула и шепотом добавила: – И кошмары. Мар, я уверена, что все это – дело рук Фрисии. Она делает со мной то же, что и с той негритянской девушкой из тоннеля.

Мар с минуту подумала, пытаясь найти мотивы, которые бы сподвигли Фрисию на такой шаг.

– Какой в этом смысл? Зачем бы Фрисии тебя одурманивать?

– Не знаю, но я жду не дождусь, когда уже наконец покину этот дом.

– Осталось совсем чуть-чуть, – слащаво произнесла Мар. – Потерпи немного.

Паулина молча взглянула на нее и, чтобы не наговорить лишнего, прикусила язык. Но Мар была с ней так обходительна, что наконец она не стерпела.

– Прости, мне правда очень жаль, но я не могу его отвергнуть. Если бы все было иначе, тогда бы… Но у меня нет выбора. Пойми меня, Мар, я нуждаюсь в Викторе. Нуждаюсь.

– Успокойся, не то у тебя голова расколется. Вы с Виктором поженитесь и будете жить счастливо.

Паулина растерла щеки; она испытала облегчение и еле заметное ликование, родившееся из несчастья Мар. Этой мысли она стыдилась, поскольку ей было несвойственно радоваться чужому горю. Но как тогда назвать это ощущение удовольствия от обладания тем, чего желала Мар Альтамира?

«Прости меня, Господи», – взмолилась она про себя и тут же превозмогла внутренний разлад.

Мар всячески старалась скрыть разочарование по поводу неотвратимой свадьбы, но Паулина, пусть и несведущая в науках, обладала высокой проницательностью до всего, что касалось тонких материй. Она могла бы спросить у Мар, насколько благородны ее чувства к Виктору, насколько она к нему привязана… Но из-за страха услышать ответ не спросила. Потому, дабы не оказаться в затруднительном положении и не принимать решений себе во вред, она промолчала. Ее совесть чиста. Мар выпал шанс, но она им не воспользовалась. Больше здесь говорить было не о чем.

– А теперь вспомни, что ты сегодня делала, буквально по минутам, – вырвала ее из раздумий Мар. – Головная боль может случиться сама по себе, но бред с видениями – никогда. Подумай хорошенько, ведь, судя по всему, причина твоего недуга не внутри, и Фрисия, как бы странно это ни звучало, имеет к нему самое прямое отношение.

– Сегодня я столкнулась с ней в саду. Она разозлилась, что я сорвала несколько цветов. Какая же она тяжелая.

Паулина рассказала Мар про каждый сделанный ею с самого утра шаг, которых оказалось немного, но ничего подозрительного они не нашли.

– Может, доктор Хустино прав, и все это из-за нервов.

– Как бы там ни было, будь внимательна и из рук Фрисии ничего не бери.

Мар вернулась в аптеку доделать сироп из сарсапарели, а Паулина пошла в особняк и закрылась у себя в комнате. Если Виктор, подумала она, скоро закончит свои дела в котельной, то они смогут прогуляться, и от этой мысли ей стало легче. Успокоительное, которое прописал ей доктор Хустино, сняло боль, но едва она легла в кровать, как въедливый аромат, источаемый стоявшими на тумбочке цветами, попав ей в нос, пригрозил новым приступом мигрени. Через час этот приторный запах стал невыносим. Дерну за свисавший с балдахина шнур, она позвала горничную и попросила ее вынести букет. Но не успела та уйти, как Паулина передумала.

– Подожди! – Она подскочила с кровати и подбежала к горничной. – Оставь.

– Ка прикажете, нинья. Кусно пахну, да? Но хозяка не дае нам их срезать.

Паулина взяла у нее из рук вазу, стараясь держать цветы как можно дальше от себя.

Горничная ушла; Паулина обулась и вышла из спальни, заботясь о том, чтобы не попасться Фрисии на глаза. Что-то ей подсказывало, что болезнь ее вызывали эти цветы: чем больше она вдыхала их аромат, тем отчетливей становились симптомы.

Встретивший в аптеке Паулину Рафаэль сказал, что Мар ушла в барак для детей – лечить послеродовую рану Фелисии.

– Ваша подруга очень упряма, – заметил Рафаэль. – Думает, что сможет убедить мать не отказываться от ребенка. Пустая трата сил. Она никогда ее не примет.

Паулина поспешно вышла из медицинской части. Сошла по ступеням с прижатой к груди вазой и несколькими опавшими лепестками в руке. Пересекла земляную площадку и без остановок добежала до дома Альтамира. Пока она дожидалась Мар, Мамита предложила ей стакан апельсинового сока и вскоре удалилась на кухню хлопотать, оставив Паулину на крыльце одну. Через считаные минуты появилась двуколка Ариэля и остановилась напротив сада. Мар решительно спрыгнула на землю и твердым шагом направилась к дому.

– Все, уже выпроводили и мать, и дочь, – сказала она Паулине, когда та встала. – Представляешь? Говорят, сам Диего отвез их на железнодорожную станцию и нашел им работу в Гаване.

Паулина, как, впрочем, и вся асьенда, знала о случившемся с Фелисией и ребенком. Но мысли ее занимали собственные заботы.

– Это же хорошо, разве нет?

– От Диего Камблора ожидать ничего хорошего не стоит, – заключила Мар, подходя к Паулине. – Одному Богу известно, что их ждет в Гаване. В Диего не осталось ничего человеческого. И это не говоря о совсем свежем разрезе на животе у Фелисии.

– Значит, за девочкой будет ухаживать Баси?

– Больше некому, – задумчиво ответила Мар.

Она взглянула на Паулину: лицо ее было бледным и болезненным. Затем перевела взгляд на вазу с цветами у нее в руках.

– Что с тобой? Тебе хуже?

Паулина рассказала ей о своих подозрениях: вероятно, в ее недомогании виноваты эти цветы. По странному стечению обстоятельств дурно ей стало именно после того, как она впервые их понюхала. Мар не поверила в подобное совпадение, но Ариэля, который до сих пор распрягал лошадь, все же позвала.

– Знаешь, что это за цветы? – спросила она, когда он подошел к крыльцу.

Ариэль присмотрелся и пожал плечами.

– Они посюду, нинья. – Он показал на крупный светло-розовый цветок в форме колокола. – Таких полно на учасках у конго. А раз их выращиваю конго, то ничего хорошего в них нет.

* * *

Вечером, по возвращении домой, доктор Хустино застал Мар в зале: она рассматривала разложенные по всему столу цветы. Рядом покоилась некогда принадлежавшая донье Ане книга лекарственных трав. Мар пролистала ее дважды – и ни одно растение не совпадало с начавшими увядать цветами. Стоявшей рядом Солите не терпелось их потрогать – она даже попыталась коснуться их, но Мар ей не разрешила.

– Что ты с ними будешь делать? – спросил ее доктор Хустино. – Уж не собираешься ли ты теперь парфюмы изготавливать?

Мар некоторое время колебалась, продолжать ли и дальше скрывать от отца случившееся или же, напротив, сделать его соучастником со всеми вытекающими отсюда последствиями. Решение она приняла быстро; доктор Хустино, в конце концов, имел право знать, на кого работал. Она попросила Солиту уйти на кухню к Мамите и подождать там, пока они не поговорят. Солита послушалась, но надолго ее терпения не хватило: не успела Мар закрыть двойную дверь в залу, как Солита выскочила из дома и устроилась под открытым окном подслушивать их разговор. Усевшись на земле и прижавшись спиной к стене, она посмотрела наверх: вечерний ветерок вздымал штору, которая то появлялась, то снова исчезала внутри комнаты в воздушном танце белого газового шелка, переливавшегося всеми цветами закатного неба. Тихий голос ниньи Мар доносился прерывисто, но Солита расслышала все. Рассказ об Орихенесе с хозяйкой нисколько ее не напугал: ей доводилось бывать на ритуалах конго, на которых под грохот барабанов и звуки мамбо неизменно колотили кого-то палками и кусали. Истории о злых духах ей тоже были не чужды. Больше всего она боялась Ндоки – летающих карликов, высасывавших по велению колдунов из спящих детей кровь. Поэтому каждую ночь перед сном она читала молитву «Санта-Крусада», которой ее научил отец Мигель, потому что только она могла их сразить или отпугнуть. Еще их можно убить, отрезав им ухо, потому что в нем, как у демонов, хранилась вся сила Ндоки; но для этого нужно уметь не только резать уши, но и знать, какие именно. Солита слышала о случаях, когда Ндоки отрезали не то ухо, и тогда они, разъяренные до невозможности, выпивали из жертвы всю кровь и переселяли ее душу в ящерицу. Как ни крути, а молитва «Санта-Крусада» была куда безопасней – и до сих пор работала безотказно. Но, услышав, как хозяйка под барабанный бой Орихенеса сняла одежду и танцевала голой, она не сдержалась, и смех ее, поднявшись у нее над головой, проник с ветром прямо в залу.

Через несколько мгновений из окна выглянула Мар и увидела сидевшую на земле Солиту, все еще пытавшуюся подавить крохотной ручкой смех.

– Ты что тут делаешь? Я же сказала тебе посидеть в кухне!

Солита тут же затихла, вскочила на ноги и помчалась к Мамите.

Сидевший в кресле доктор Хустино достал из кармана брюк платок и вытер проступивший на затылке пот.

– Паулина считает, что мигрень у нее от этих цветов. Она поставила букет рядом с кроватью, и боль только усилилась. Может, это просто совпадение, но…

Отразившаяся у отца на лице глубокая печаль заставила ее замолчать. Мар села перед ним на колени и взяла его за руку.

– Отец…

Покинувший эту раскаленную залу разум доктора Хустино перенесся в Коломбрес, в их славный дом, где самыми страшными напастями были зимняя сырость и ежедневные хвори. Жизнь там текла легко и спокойно. Камины с широкими дымоходами обогревали дом в холода. И они… Здоровые и счастливые. Донья Ана заботилась о росших в саду растениях, из которых затем составляла лекарственные сборы, соперничая таким образом с достижениями современной медицины. Доктор Хустино, некогда злившийся на подобные шалости супруги, теперь всей душой по ним тосковал. Во имя грез, во имя мечты основать вместе с сыновьями в Хихоне клинику, носившую бы их имя, он пожертвовал всем. И кончил в асьенде, где работал на растленную злом сеньору. Потерять ради этого Ану казалось ему теперь насмешкой судьбы. Наказанием за тщеславие.

Мар заметила, как у отца на лбу вздулась вена. Щеки зарделись, кожа на лбу и шее горела, и Мар вдруг поняла, удар какой силы только что ему нанесла.

Полыхавший в пламени вины Хустино вспомнил последовавшие за смертью первой супруги дона Педро дни, когда поговаривали, что тайно влюбленная в своего зятя Фрисия каким-то образом была причастна к кончине родной сестры. Он никогда не верил в подобные россказни; теперь же не знал, что и думать. Слухи о подлости Фрисии, отравившей собственную сестру, распустила служившая у Вийяр в особняке домработница, но никто из членов семьи расследования не открыл, а саму больную осмотреть ему не довелось.

– Папа… – снова пробормотала Мар, окликнув его, как в детстве.

Он взглянул на нее сухими, покрасневшими глазами, желая найти хоть что-то, что помогло бы, хотя бы немного, унять страдания. События, о которых ему рассказала Мар, доказывали ошибочность принятого им решения переехать на Кубу, и всплывавшие теперь в разуме перспективы будущего выглядели не слишком радужно. Остаться в асьенде значило превратиться в сообщника чудовищных поступков Фрисии. А вернуться было все равно что предать замысел, ради которого он туда поехал и за который Ана заплатила жизнью. Ни денег для сыновей, ни клиники, ни доброго имени. Домой он возвратится убитый горем, сломленный жизнью и с пустыми руками.

– Когда мы приехали в асьенду? – спросил он. – Я совершенно потерял счет времени.

– Две недели назад.

Доктор Хустино уперся локтями в колени и опустил на руки голову, уставившись в выложенный изысканной плиткой пол.

– Всего две недели… А ведь мне казалось, что мы здесь уже давно. – Сглотнув, он перевел взгляд на дочь. – Ты написала братьям?

Мар ощутила пробежавший по спине холодок. Эту минуту она оттягивала, как могла. Пока братья не знают о смерти матери, для них она все еще жива.

– Пока нет… – замялась она, и доктор Хустино ее не осудил.

Он неуверенно поднялся и подошел к окну. Последний луч закатного солнца, проникая сквозь штору из газового шелка, окрашивал все на своем пути в медно-оранжевые цвета. Его кожа, его седые волосы вмиг покрылись золотом. И Мар снова увидела в нем русого, статного мужчину. «Волосы у твоего отца были гладкими и светлыми, как у мальчишки, – говорила ей донья Ана. – Хотя полюбила я его за слова, которые он впервые при мне произнес». Мар часто просила матушку их повторить: ей нравилось, как она изображала голос и осанку отца, а вместо усов подставляла над верхней губой палец и восклицала: «Больше никакой рыбы с креветками священнику не давать!», и обе заходились от смеха.

От счастливого воспоминания Мар улыбнулась. Но, взглянув на разбитого горем отца, стоявшего у окна, она испугалась, что он снова не устоит перед искушением и вернется к сиропу.

– Отец… Пообещайте, что вы не…

Доктор Хустино остановил ее одним жестом.

– Не беспокойся, Мар, я и так доставил тебе немало хлопот. Опиум, к тому же, погружает человека в пустоту. Нет ни образов, ни воспоминаний, ни приятных ощущений – одна лишь темная дыра в груди, которой мне и без того хватает. Рано или поздно с болью нужно встретиться лицом к лицу. Я тебе вот что скажу, и запомни это на будущее. Я приложу все усилия, чтобы смерть твоей матери была ненапрасной. Чтобы мое присутствие здесь было небесполезным. Возможно, нам с твоими братьями не суждено открыть собственную клинику, но есть еще один способ облегчить наше несчастье.

– Какой же, отец?

– Спасать жизни. С каждой спасенной жизнью смерть твоей матери будет становиться менее бессмысленной.

Той же ночью Мар села за письмо. С тяжелым сердцем она рассказала о случившемся. Она знала, какую боль причинит братьям эта новость, а потому горько плакала над бумагой. Закончив письмо, она убрала его в конверт и оставила на столе, чтобы утром передать его Ариэлю. А он уже отнесет его в общую почту, которая уходила из асьенды ежедневно.

* * *

Утро пятницы выдалось прохладным; небо было затянуто серыми рваными облаками. В полдень, покончив с делами в аптеке, Мар вручила Ариэлю письмо и попросила отвезти ее в бараки. Рядом с ней на кожаном сиденье устроилась Солита, не сводившая глаз с хрустальной вазы с цветами в руках у Мар. Чем строже ее нинья запрещала ей их трогать, тем сильней ей хотелось; ей не давало покоя странное, необъяснимое желание, которое она все же утолила, пока Мар о чем-то разговаривала с Ариэлем, но о чем именно – Солита не вслушивалась. Подушечкой пальца она провела по оторвавшемуся лепестку. Уже одного этого касания оказалось достаточно, чтобы усмирить ее непокорный дух; Солита улыбнулась и вытерла затем палец о платье – на случай, если цветки эти нехорошие.

Ариэль уже собирался пришпорить лошадь, как вдруг раздался колокольный звон, который все никак не смолкал. Через несколько мгновений мимо них в сторону особняка на коне пронесся всадник. Это был Диего. Мар узнала его по медно-рыжей бороде, видневшейся из-под широкополой шляпы.

– В чем дело? – спросила она у Ариэля. – Уж не пожар ли?

Не слезая с лошади, Ариэль огляделся по сторонам.

– Не знаю, нинья Ма, горелым не пахнет.

Со стороны бараков послышались крики и последовавший за ними неясный гул голосов. На них во всю прыть скакал еще один всадник, поднимавший за собой облако пыли. Как и Диего, он направлялся к особняку.

– Что-то здесь неладное, Ариэль.

Глава 40

– Луше нам подождать здесь, нинья Ма. Не нравится мне се это.

Ариэль не ошибся: через несколько минут появилась разъяренная толпа. Когда они проходили мимо, Мар узнала во главе Мансу. По обе стороны от них ехали четыре всадника с ружьями наготове.

– Как ты думаешь, в чем дело? – поинтересовалась Мар, и Ариэль покачал головой, не сводя с них глаз.

– Дело може быть в чем угодно, нинья Ма. Народ устал, а платят им крохи.

Мар спустилась с кабриолетки и помогла спрыгнуть Солите. Вместе с Ариэлем они вслед за толпой двинулись в сторону особняка. Там они отыскали укромное местечко, откуда можно было наблюдать за происходившим. Уже осведомленная о случившемся Фрисия бок о бок с Орихенесом дожидалась их на крыльце. За их спинами прятался и Педрито. У лестницы стояли Диего с четырьмя другими всадниками, охранявшими вход в дом. Лошади беспокоились. Служащие были настороже. На лицах рабочих выражалась ярость многолетнего гнета, боли и унижений.

– Мы требуем переговоров! – провозгласил Манса, и роптавшая толпа стихла.

Словно продумывавшая нападение пантера, желавшая застать добычу врасплох, Фрисия металась из стороны в сторону, всматриваясь в каждого прищуренными от злости и подозрительности глазами, запугивая их и стараясь запомнить каждого в лицо. Некоторые мужчины, пораженные ее невозмутимостью, поснимали соломенные шляпы и держали их в руках.

– Говори!

– Мы требуем за работу денег! – Вслед за заявлением Мансы раздались разъяренные голоса: – Жетоны для рабо, а рабство осталось в прошлом. Больше мы не рабы – и не будем ими никогда.

Фрисия, подбоченившись, выслушала Мансу и, прежде чем дать ответ, выдержала паузу. Стоявшая поодаль Мар увидела подъезжавшего верхом на Магги Виктора. В одном из окон появилась и Паулина, сквозь стекло наблюдавшая за происходившим. Фрисия молчала, и Манса добавил:

– Нам обещал хозяин! Обещал он давно, а мы се ждем!

– Вы все свидетели, что хозяин болен, – отрезала Фрисия.

– Обещал он еще здоровым!

– Я об этом ничего не знаю, может, ты все выдумал.

– Я не выдумал. Хозяин…

– Забудь ты про хозяина! Он не в себе. Теперь асьендой заведую я. Жетоны работают всю жизнь – и будут работать и дальше, пока на Кубе не решится вопрос затяжной нехватки наличных. Мне целого дня не хватит, чтобы объяснить вам, как устроена наша открытая экономика. Вы этого хотите? Урока по экономике? – Покрытые потом мужчины в жалких отрепьях лишь переглянулись между собой. С нее не сводил глаз лишь Манса; он стоял в обороне, думая, что так он вызовет меньше враждебности в свой адрес. – Хотя, объясни я вам, как идиотам, вы бы все равно ничего не поняли. Не сетуйте так, не надо. Насколько мне известно, за фишки и талоны, которые вы получаете, можно купить все, что нужно.

Фрисия перевела взгляд на стоявшего на углу Виктора, подозревая, что эта манифестация без его участия не обошлась.

– Мы не можем купить землю! – возразил Манса. – Без нее нам по-настоящему свобоными не ста.

– У вас есть свой собственный участок. Разве вам мало?

– Нет, сеньора. Нашего на этой земле нет ничео. С этого клочка огорода мы колмимся, а вы не тратитесь на еду. Так вы обрекаете нас на рабство, а мы хотим…

– Да знаю я, чего вы хотите. А я вам напомню: вы вправе уйти. Вас здесь на цепях никто не держит. Кому не нравится – двери открыты.

Манса молчал, сжимая кулаки. Тишину нарушил голос Виктора:

– И куда же они пойдут, Фрисия?

Она отыскала его взглядом.

– А это меня не касается. Не должно касаться и вас.

– Эти люди работают в асьенде всю жизнь, некоторые здесь даже родились. Как им прожить за пределами «Дос Эрманос», когда у них нет ни песо? Уже не осталось таких асьенд, где платят жетонами, и вы это знаете. Эта система осталась в прошлом, и, когда пожелаете, можем поговорить с вами об экономике наедине. Они имеют право на достойную оплату труда, которая позволит им распоряжаться собственной жизнью.

Фрисия впилась в Виктора разгневанным взглядом.

– Вы… – пробормотала она. – Я всегда знала, что это вы вдалбливаете им в головы либеральные идеи. Думаете, если платить им деньгами, это что-то изменит? Большинство из них никуда не уйдет – они останутся и дальше работать на этих землях, пряча монеты под соломенные тюфяки от незнания, что с ними делать. К тому же вы не учитываете, насколько опасно перевозить и хранить в асьенде крупные суммы за смены. Вы с самого первого дня что-то против нас замышляли, науськивая этих болванов, не способных думать своей головой.

Снова по толпе пробежал ропот. Манса поднял руку, и все тут же умолкли.

– Если вы не пойдете настречу, мы обратимся к синдику.

– К кому-кому вы собрались? – Фрисия гнусно загоготала, вспомнив о прокуроре-синдике, отстаивавшем интересы негров во времена рабства. – Их уже не существует. Вы же теперь свободные.

В разговор снова вмешался Виктор.

– Быть может, синдиков уже и упразднили, но в Санта-Кларе есть заместитель губернатора по вопросам негров. И он, по всей видимости, не равнодушен к трудностям рабочих в асьендах. Его дед был рабом. – От раздавшегося в толпе гула Магги заволновалась, и Виктор натянул поводья. – Вы не можете и дальше делать вид, будто ничего не происходит, Фрисия. От жетонов толку нет. Эти люди в лавку почти не ходят – для них там никогда не бывает продуктов. Жетонами можно расплатиться только в кабаке за выпивку. Турки – и те не обменивают на них свои ткани. И продолжать отрицать это низко.

Даже издалека Виктор заметил, как у нее сжались челюсти. Он понял, что, если бы она могла убить его на месте, то непременно так бы и поступила. Она бы стерла его с лица земли, как надоедливого таракана. Не производи он сахар высочайшего качества, Фрисия давно бы приказала Орихенесу похитить его душу и сделать с ним все, что вздумается.

– Это мое последнее слово, – проскрипела она зубами. – Никто не получит ни песо, ни реала, ни песеты. Жетоны как были, так и останутся. А теперь убирайтесь, пока я не велела своим служащим расчехлить плети.

– У на еще одно требование, – произнес Манса. Фрисия глубоко вздохнула, всем своим видом показывая, как ее утомил этот разговор. – Мы хотим замехтителя насмотрщика негра, как во всех асьендах, и две лошади. Следи, чтобы больше не крали наших женщин.

– Женщины ваши не пропадут, если не будут бродить ночами у кладбища. Кровь из них пьют летучие мыши. Это они к любовникам ходят, вот потом и исчезают.

– Неправда, – еле слышно пробормотал Манса.

– Что ты там говоришь?

Манса перевел взгляд на Виктора, выражение лица которого подсказывало ему не настаивать.

– Ничео.

– Тогда убирайтесь в бараки!

Но Манса с рабочими с места не двигались. Фрисия же больше не желала слышать ни слова.

– Уходите, я сказала!

Прятавшийся за спинами матери с Орихенесом Педрито вышел вперед с палкой в руке и швырнул ее в рабочих.

– Во-о-о-он! – завопил он. – Во-о-о-он отсюда!

Бросив на Фрисию вызывающий взгляд, Манса отвернулся и велел рабочим разойтись. Кто-то воспротивился. А один даже подобрал с земли палку Педрито, намереваясь вернуть ее туда, откуда она прилетела. Но Манса, заметив, как понявший его намерение надсмотрщик с плетью в руке уже пробирался сквозь кучку собравшихся, не позволил ему совершить задуманного.

– Уходим отсюда! В бараки!

Рабочие сникли и, не добившись желаемого, стали молча по одному расходиться. Обернуться осмелился лишь Манса. Фрисия в это время как раз спускалась по ступеням крыльца и, кипя от бешенства, направлялась к Виктору.

Тот спешился.

– Я уволю вас за предательство! – бросила она ему. – И работы на Кубе вам не найти.

– Не уволите. А если и уволите, то у меня еще дюжина предложений в кармане.

– Что вас здесь держит? Говорили, что деньги, но я подозреваю, что не в них дело. Если вам так не нравится, как я управляю асьендой, то почему вы сами не уйдете?

Виктор наклонил голову и прошептал ей в самое ухо:

– Именно поэтому и не ухожу.

И, выпрямившись, взобрался на лошадь. Когда он потянул Магги за поводья и та завертелась на месте, Фрисия завизжала:

– На вашу свадьбу я ни ногой! На праздник за мой счет тоже не рассчитывайте! И невесту свою забирайте! Не нужна она мне дома!

Виктор перевел взгляд на ближайшее окно: за стеклом с круглыми от ужаса глазами стояла Паулина, придерживая штору. Проследив за взглядом Виктора, ее заметила и Фрисия. Затем, приподняв руками юбку, направилась к двери. Паулина тут же выбежала на крыльцо, опасаясь, как бы гнев Фрисии не обрушился на нее в спальне, если они останутся наедине. От испуга Паулина вся так и сжалась, словно зверек, не понимая, как и почему предметом Фрисиной ненависти оказалась она.

– Пойдем! – велел ей Виктор.

– Да, уходи вместе с ним! – заревела Фрисия. – С этим предателем!

– Но мои вещи…

– Я запрещаю тебе переступать порог моего дома! Уходи! Будь ты проклята вместе со своим женихом! Видеть вас не хочу.

Стоявшая в стороне Мар, слишком крепко сжимавшая ладонь Солиты, наблюдала, как Виктор помогал Паулине взобраться на Магги. Сам он сел сзади. Обхватив ее, он взял поводья. И Магги бросилась вскачь. Глядя им вслед, Мар испытала скрытую тоску. Рука, которой она держала Солиту, вспотела, затылок и щеки вспыхнули. Она не хотела, не желала признавать, что испытываемые ею к Виктору чувства столько для нее значили. В его присутствии все вокруг преображалось в пылу страсти, когда самое обыденное превращалось в чудо. Даже она, далекая от плотских влечений, смогла подобрать своим чувствам название.

Паулина же, напротив, не ощутила кожей ни тепла его рук, ни обратила внимания на слова утешения. Все мысли ее занимало одно только унижение, которое она только что стерпела у всех на виду. Фрисия выставила ее жалкой и виноватой и обрушила на нее весь свой гнев, потому что считала ее слабой и ничтожной. Даже Росалия в сопровождении своей дворовой потешалась над ее горем, будто бы желая ей зла. Тогда Паулина почувствовала себя глубоко несчастной, и предстоящая свадьба с Виктором, как ей казалось, сулила ей одни лишь новые беды, ведь человек, поглощенный непрестанной борьбой против устоев, обречен на беспокойное существование.

Глава 41

После обеда Виктор с Паулиной направились домой к доктору Хустино. Глаза ее покраснели; он был мрачен.

– Я не могу жить у Виктора до свадьбы, – сетовала Паулина. – Позволишь остаться у вас?

– Конечно, – ответила Мар. – Но придется тебе спать с Солитой. Спальни всего три, и одну занимает она.

Услышав слова Мар, выглядывавшая из дверей залы Солита подошла к Паулине и взяла ее за руку.

– Пошлите, нинья, я отведу вас в комнату. Там темно и похладно.

– Она даже вещи собрать не дала, – пожаловалась Паулина, пока Солита тянула ее в спальню. – Какая же она гнусная.

Воспользовавшись присутствием Виктора, доктор Хустино завел с ним разговор о недовольстве рабочих.

– Не стану вас обманывать, – ответил Виктор. – Живем мы, как на пороховой бочке.

– С трудом верится, что Фрисия настолько жестока. То, что она делает с девушками в подвале, здоровым поведением назвать никак нельзя.

Услышав эти слова, Виктор удивился.

– Откуда вы знаете?..

– Ему рассказала я, – вмешалась Мар. – А вы, конечно, догадываетесь, кто рассказал, в свою очередь, мне. Но не вините Паулину. Ей, бедняге, нужно было выговориться.

Виктор усмехнулся.

– Кто еще знает об этом?

– Больше никто.

– Как можно допускать подобное? – возмутился доктор Хустино. – Почему вы ничего не предпримете? Чего вы ждете?

– Все не так просто, доктор. Мы с Мансой обдумывали разные варианты. И прямое столкновение с Фрисией – решение не самое удачное. Загнанный в угол хищный зверь может обернуться для асьенды трагедией. Но мы разработали план. – Виктор понизил голос. – Взорвать этот чертов тоннель. Так мы значительно усложним Фрисии жизнь.

– Почему же вы до сих пор этого не сделали?

Державший на поясе руки Виктор глубоко вздохнул.

– Мы выбрали неподходящий момент. Тоннель должен был быть пуст, но Орихенес привел туда девушку. И каково же было наше удивление, когда вслед за Фрисией там появилась и Паулина.

Все взгляды устремились на только что вышедшую из спальни Паулину с Солитой.

– В чем дело?

Мар отправила Солиту в кухню и затворила за ней дверь. Затем обратилась к Паулине:

– Той ночью, когда ты следила за Фрисией, Манса с Виктором, похоже, планировали ей помешать.

– Я не знала.

Она хотела признаться им, как чувствовала себя тогда и что заставило ее последовать за Фрисией в подвал, но нужных слов найти не смогла.

– Твоей вины здесь нет, – сказал ей наконец Виктор. – К тому же мы бы все равно не смогли ничего сделать: внутри находились люди. Смертей на нашей совести нам не нужно, пусть даже и таких жалких и ничтожных, как Фрисии и ее приспешника. Как бы там ни было, это уже неважно: вероятно, больше свой злой умысел они повторить не смогут. – Виктор перешел на шепот. – Мятеж на востоке, который никто не берет в расчет, нарастает. Это самый крупный заговор за последние несколько лет. Нам известно, что у этого мятежа есть ответвления по всему острову и что в портах уже высаживаются вооруженные флибустьеры. Да, из Испании прибывают солдаты, но чтобы подавить организованное восстание, их, боюсь, недостаточно.

– Боже мой, – прикрыла рукой рот Паулина. – Что же, начнется война?

Виктор перевел взгляд на нее.

– Очень может быть. Я знал о мобилизации повстанческих групп, но даже не предполагал, что они зайдут так далеко; в противном случае я бы ни за что не позволил тебе покинуть Испанию. – Он подошел к доктору и положил ему на плечо руку. – Если конфликт все же вспыхнет, вам с дочерью лучше вернуться домой. Иначе армия любой из сторон призовет вас как врача, имейте это в виду.

Хустино уставился потерянным взглядом в пол и покачал головой.

– Я не могу вернуться…

Перечить отцу Мар не стала. Что бы ни случилось, она пойдет за ним до конца.

– Войны уничтожают в людях всякую человечность. Все мыслимые и немыслимые пытки совершаются на войне, – произнес он, и за его словами последовало молчание. – Эта борьба, как и предыдущие, будет вестись свинцом, огнем и мачете. Первыми вспыхнут те заводы, чьи владельцы откажутся сдать свои ресурсы на общее дело. Уверен, что повстанцы располагают информацией обо всех асьендах острова и знают, какие выступают за революцию, а какие – против. «Дос Эрманос» падет. И, вероятно, даже изнутри. Как вы уже успели убедиться воочию, рабочие устали от несправедливостей системы, обрекающей их на рабство, поколение за поколением подпитывающее само себя. Покинувшие свои земли после пожара колоны ушли недалеко. Они вступят в ряды повстанцев, чтобы вернуть то, что отнял у них огонь. Даже если для этого придется разрушить все. Отомстят за нанесенный ущерб и фанега^[19] за фанегой возместят утраченное.

Доктор Хустино глубоко задумался. Он вел свою, внутреннюю войну, но Мар коснулась его руки, и он снова сосредоточился на разговоре.

– А вы что будете делать? – обратился он к Виктору. – Будете сражаться или покинете остров?

– Уехать я не могу. Манса рассчитывает на меня. В одном Фрисия права: самосознание пробудил в них я – и несу за это ответственность. Поэтому бросить мне их никак нельзя.

– Но это же опасно, – возразила Паулина. – Почему ты должен решать их трудности?

Он посмотрел на нее с такой суровостью, будто бы этот вопрос его уже утомил.

– Во имя человечества, черт побери. Потому что, находись я в их положении, мне бы хотелось, чтобы то же самое сделали для меня. Совсем скоро эта несчастная эпоха смертей и рабства останется в прошлом. Говорят, что XX век изменит все, что он принесет процветание и что в мире восторжествует гуманизм. Возможно, это будет первый в истории век без войн. Угнетенные не могут сражаться самостоятельно – у них нет на это средств, и наш моральный долг – помочь им.

Мар смотрела на него глазами, полными восхищения и благоговения. И этот взгляд для отца незамеченным не остался.

– Вы слишком рассчитываете на человеческую доброту, – заметил доктор Хустино. – Не беспокойтесь, это не заболевание, с годами пройдет.

– А если война все же начнется, что будет со мной? – Паулина не верила собственным ушам. – Мне придется остаться с тобой?

Виктор покачал головой.

– Я не могу просить тебя о подобном самопожертвовании. Я думал отправить тебя во Флориду. Там у меня живет один добрый друг. На время конфликта они с супругой приютят тебя у себя дома.

– Виктор, вы говорите так, будто война неизбежна, – сказала Мар. – Какова вероятность того, что вы ошибаетесь?

– Боюсь, подобная вероятность ничтожна.

Паулина схватилась за голову.

– Последняя война длилась больше года, а предыдущая – все десять. Что будет, если тебя убьют? Мне страшно от мысли остаться вдовой во второй раз. Люди подумают, что я проклята.

– Не смей так говорить, – упрекнула ее Мар.

– Но я не хочу снова переживать то же самое!

Виктор подошел к взволнованной Паулине и взял ее за руки.

– Не беспокойся об этом. Я устрою все таким образом, чтобы ты в случае моей смерти могла вернуться в Испанию. Ты унаследуешь мое имущество и капитал, который я сумел собрать. Его с лихвой хватит до конца жизни. – Затем пристально на нее взглянул. – Но, если хочешь, свадьбу можем отменить.

Стоявшая возле нее Мар сделала шаг в сторону, чтобы суметь посмотреть ей в глаза; задержав дыхание, она сцепила руки в замок, что не ускользнуло от следившего за каждым ее жестом отца.

У Паулины по щеке скатилась слеза.

– Я не хочу второго покойного мужа…

Виктор улыбнулся ей.

– В таком случае, мне придется приложить все усилия, чтобы меня не убили.

Этого диалога Мар не выдержала. Выйдя из залы, она вскоре вернулась с цветами и вазой в руках. Затем показала их Виктору.

– Паулина думает, что в ее мигрени виноваты эти цветы. По крайней мере, в одной, а может, и во всех – этого мы не знаем, но она уверена, будто ей становится дурно именно от них.

– Я уверена, – подчеркнула Паулина, – что это они вызывают у меня головную боль.

– Вам известно, что это за цветы? – спросила Мар.

Виктор узнал их с первого взгляда. Взяв крупный, размером с его кулак, увядший цветок со сломанным стеблем, он поднес его к лицу и понюхал.

– У него приятный аромат, – произнес Виктор. – Но если вдыхать его слишком долго, то последствия будут серьезными. Конго готовят из них отвар, переносящий их в трансовое состояние. Очень вероятно, что та девушка из тоннеля потеряла рассудок именно после того, как выпила его. Негры называют его «флорипондий», нам же он известен как «труба ангела». Представляет собой невысокое деревце, и цветки его гнутся под тяжестью собственного веса. Сколько его ни срезай, он снова пускает побеги. Где вы его нашли?

– Их выращивает Фрисия у себя во внутреннем саду, – пояснила Паулина.

– Значит, у нее свой собственный источник безумия. – Виктор ненадолго задумался, не сводя с цветка глаз. – И преподносит она его дону Педро на серебряном блюде.

Мар сделала шаг ему навстречу. Взгляд ее метался, пока она вспоминала первые слова, которыми обменялась с доном Педро.

– Виктор, помните то утро, когда мы встретились с вами у входа в котельную?

– Это случилось на другой день после вашего приезда.

– С вами еще были дон Педро и управляющий. Дон Педро что-то сказал тогда про маковый чай, которым Фрисия поит его каждый день.

– Что-то припоминаю, но, откровенно говоря, внимания я тогда на эти слова не обратил.

– Дон Педро сказал, что ему не нравится его пряный с горчинкой вкус и что пить он его может только сдобренным сахаром. А еще он добавил, что, когда никто не видит, он выливает его на землю.

– И что здесь такого? – спросила Паулина.

– Маковый настой не горчит, – пояснил доктор Хустино. – Напротив, он отдает сладостью.

– То, что пьет дон Педро, это не маковый чай, – заключила Мар. – Скорее всего, он пьет настой из «труб ангела». Потому его и преследуют видения.

– А резкие перемены в его здоровье, – пояснил доктор Хустино, – объясняются тем, что время от времени он его выливает.

Повисла напряженная тишина, которую нарушил Виктор.

– Помутнение рассудка у дона Педро началось ни с того ни с сего. Еще вчера с ним все было хорошо, а сегодня его вдруг стали преследовать бесовские птицы. Дон Педро всегда боялся воронов. Он рассказывал, как в детстве на него напал ворон и клюнул в голову. Я видел подобное на ритуалах конго. Отвар из этих цветов обостряет страхи тех, кто его принимает, как бы воссоздавая их наяву. Поэтому порой у них случаются припадки жестокости. Симптомы зависят от количества выпитого. Скорее всего, во время отсутствия Фрисии дону Педро эти цветы давал Орихенес. Они не хотят его убить, они хотят лишить его власти. Фрисия всегда упрекала дона Педро за его мягкость по отношению к колонам и неграм. И выговаривала, что если он продолжит в том же духе, то они потеряют всю асьенду, и ее сыну в наследство не достанется ничего, кроме старой виллы в Коломбресе.

– Раз это так очевидно, – заметил доктор Хустино, – то почему же никто ничего не предпринимает?

– Власти не станут вмешиваться во внутренние дела асьенды, – пояснил Виктор. – Владельцы заводов нередко оплачивают общественные работы по месту проживания. Дона Педро обследовали несколько врачей. Фрисия умна и всегда сможет выйти сухой из воды. И покончить с этим можно лишь изнутри.

Глава 42

В субботу пошли дожди. Первые крупные одиночные капли, ударяясь о сухую землю батея, поднимали клубы пыли. Затем небо затянулось, и неустанный дождь превратил пыль в густую грязь, в которой вязли экипажи. Собаки, птицы и куры попрятались, и теплый ветер колыхал деревья.

Чем меньше времени оставалось до церемонии, тем заметней у Паулины сводило живот. Из всех возможных несчастий, пронесшихся у нее в голове с тех пор, как она покинула Коломбрес, единственное, о чем она не подумала, так это о возможной войне на Кубе. А конфликт, по словам Виктора, был неизбежен. Она плохо спала: Солита всю ночь крутилась и вертелась и уснула ногами на подушке. Поутру она пожаловалась Мар, но та ответила, что Солита не привыкла спать в кровати и поэтому никак не могла устроиться.

– Она не давала мне спать до полуночи. И не устает же она почемучкать.

Тем утром Паулина глядела из окна на падающие капли дождя. Серое небо, расшитое грозовыми тучами, предвещало в асьенде хаос.

Мар не показывала роптавшего внутри беспокойства, не дававшего ей свободно дышать. Суеверной она не была, но эту перемену погоды сочла за дурной знак. После обеда, когда дождь утих, они отправились к Баси, убедившись заранее, что Диего теперь в полях. Кабриолетка остановилась перед домом надсмотрщика, и они вместе с Солитой сошли на землю.

Баси была на кухне; стоя в переднике с опущенными в чашу руками, она замешивала мясо с овощами. Попросив дворовую доделать работу, Баси сняла фартук, вымыла руки и велела подать гостям кофе, а Солите – чашку шоколада с кусочком пирога, испеченного тем же утром. Солита улыбнулась и, довольная, облизнулась, усевшись в ожидании угощения за стоявший у стены деревянный стол. Служившая у Баси мулатка, глядя на располагавшуюся на стуле Солиту, подняла бровь, будто бы ей претило подносить чернокожей девчонке.

Они втроем направились в залу.

– Как себя чувствует новорожденная? – спросила Мар, усевшись в бархатное кресло цвета пылающего граната.

В ответ из расположенной неподалеку спальни до них донесся детский плач.

– Слышите? Опять проголодалась. Кормилица говорит, что ни разу не видела ребенка, с такой силой цепляющегося за грудь. Она целый день только и ест.

– Значит, вырастет здоровой и крепкой, – вставила Паулина.

Повисла неудобная тишина, воспользовавшись которой, Баси перевела разговор на другую тему.

– Ты завтра выходишь замуж за мастера, так?

Паулина лишь кивнула, не выразив особой радости.

– Хоть бы дождь перестал.

– Хочу тебя предупредить, – добавила Баси. – Фрисия запретила всем белым присутствовать на церемонии. Фрисия, со слов Диего, сказала, что раз уж мастеру так нравятся негры, пусть тогда и женится у них на виду. Поэтому на вашей свадьбе по ее приказу будут все католики из бараков. Я… Сочувствую.

Сидевшая в двойном кресле недалеко от Мар Паулина склонила голову.

– Ему, думается, все равно, – произнесла она. – Мне, в общем-то, тоже.

Неправда. Ей было не все равно. Она хотела пережить то же, что и Росалия; чтобы все жители асьенды, облаченные в свои лучшие наряды, собрались вокруг нее, любовались ее платьем и прической, поздравляли и желали ей счастья, здоровья и красивых детишек.

В пестрой, заставленной вещами зале снова повисла тишина. С чашками кофе и кусочками пирога на подносе вошла домработница. Едва она покинула комнату, как Баси запричитала:

– Ох, не знаю, хватит ли у меня сил вырастить это дитя, сеньорита. Смогу ли я дать ей тепло, которое она заслуживает? Диего хочет, чтобы я относилась к ней как к родной, но я не чувствую к ней, прости, Господи, материнской любви.

– Господу не за что тебя прощать. Судить Он должен твоего супруга. Он не поднял на тебя руки? Не то…

– Нет, сеньорита. Говорит, что извиняет меня.

– Извиняет тебя?! Да будь он трижды проклят! Тьфу!

– Я не спорю. Я его ударила – и он меня в ответ. Теперь я просто хочу жить спокойно. Но у меня из головы не выходит, что будет, когда она от груди отлучится. Кормилица уйдет, и ее матерью стану я. Ох, сеньорита, худа я этой малютке не желаю, да только как мне ее полюбить?

Мар поднялась из кресла и присела к Баси на диван. Затем, взяв ее за руки, крепко их сжала.

– Дети умеют вызывать к себе любовь. За это ты не волнуйся. Любовь не связана с кровным родством, а у этой малышки во всем мире кроме тебя и мерзавца-отца нет больше никого. Ты должна дать ей кров, Баси. Она ни в чем не виновата.

Баси кивнула. Она понимала, что Мар права, но со своими чувствами поделать ничего не могла.

– Ей уже дали имя? – спросила Паулина.

– Нет еще. Я об этом и не думала, пока не явился отец Мигель и не спросил, когда мы хотим ее крестить. Сказал, что в церковь можно прийти в любой день. И добавил, что, коли Диего не хочет, так обряд проведем без него, но наречь ее нужно как можно скорее. – Баси жалостливо посмотрела на Мар. – Придумайте вы ей имя, сеньорита, назовите ее как-нибудь. Сделайте одолжение.

– Я… Не знаю даже, так неожиданно.

– Да хоть как нареките.

Мар глубоко вздохнула, взяла в руки чашку с кофе и стала разглядывать кусочек сахара, который достала из фарфоровой вазы. Всматриваясь в белые крошечные кристаллы, переливавшиеся на свету, словно драгоценные камни, она вспомнила о Викторе. Возможно, этого кубика касалась его рука. Любуясь его формой и цветом, Мар, к замешательству Баси с Паулиной, поднесла его к губам и нежно надкусила. Баси прежде не доводилось видеть ничего подобного – Мар даже в детстве сладкоежкой не была. А вот Паулина почувствовала, что за этим жестом скрывается нечто большее. Потому она отвернулась и закрыла глаза; в груди неприятно заскрежетало, и она вздохнула.

Мар ощутила на губах сладкий вкус, и тело ее напряглось. Внезапно, в самом центре ее существа, вдруг разгорелось пламя, и, удивленная сама себе, она раскраснелась. Стараясь избавиться от этого переживания и сохранить свои чувства в тайне, она бросила оставшийся кусочек в кофе и лишь тогда заметила следивших за ней с явной растерянностью Баси с Паулиной.

– Можем взглянуть на девочку?

Шумно вздохнув, Баси поднялась и направилась в спальню, где находились кормилица с новорожденной. Через мгновение та вошла в залу с белым свертком пеленок на руках, из которого виднелась одна лишь детская головка. Баси кивком указала ей передать ребенка Мар.

– Здравствуй, маленькая, – произнесла она, беря девочку на руки. – Вот мы снова и встретились. – Пухлые губы растянулись в забавной улыбке. Широко распахнутые глаза так и бегали из стороны в сторону. На золотистой коже, уже успевшей слегка потемнеть, ярко выделялись рыжие волосы. На бронзовом личике они казались пламенем. – Однажды я прочитала книжку на французском, которую мне подарила матушка на мой пятнадцатый день рождения. Главную героиню звали Надин, и была она путешественницей. Мне всегда нравилось это имя. – Мар подняла взгляд. – Означает оно надежда.

– Красивое имя, – отметила Паулина.

– Французское… – без особого воодушевления произнесла Баси. – Пусть первым будет Мария, чтобы отец Мигель одобрил.

Девочка захныкала, и Мар поспешила передать ее кормилице: она снова просила молока.

– Ты полюбишь ее. – Мар снова сжала Баси руки. – А она полюбит тебя. Кто знает, быть может, когда-нибудь она получит образование, или будет путешествовать, или делать то, что непозволительно нам, женщинам, – просто потому, что мы пришли на этот свет раньше времени. Быть может, ей суждено жить в мире справедливее нашего. Разве это не волнительно, Баси? Разве тебя не трогает мысль дать этому созданию возможность расти, добиваться признания за свои достижения наравне с мужчинами? Через несколько лет женщины смогут учиться тому, чему пожелают, не прося при этом одобрения Совета министров. И, надеюсь, эти времена я застану.

Баси слов Мар даже не слышала. Перед ожидавшим ее будущим они казались ей пустым звуком. Разум ее теперь занимали другие вопросы.

– Я спросила у Диего про ту девушку, – сказала она, – ну, про роженицу. Фелисия, так, кажется, ее звали. Он ответил, что пристроил ее вместе с матерью горничными в Гаване. – Понизив голос, Баси добавила: – Но мне рассказали, что так говорят все хозяева и надсмотрщики асьенды, когда хотят выйти из неловкого положения, и, скорее всего, кончили они в каком-нибудь столичном доме терпимости. – Она подняла взгляд на Мар. – Господь мне свидетель. Знай я, какой он жестокий, никогда б замуж за него не пошла. И даже бы и не поглядела в его сторону. Но знаете, сеньорита, что всего хуже? Хуже, чем до конца жизни заботиться об этом дитя? Это видеть мужа, есть, спать и дышать рядом с ним. Если во мне когда и теплилась надежда снова его полюбить, то после всего, что случилось с этой бедной девушкой, от нее не осталось и следа. Диего – человек мерзкий, и простить я его не прощу никогда.

– Ты не обязана жить с ним, Баси.

– Эх, сеньорита, мало вы знаете о супружестве. Ваши матушка с отцом воспитывали вас, как сыновей, но вы заблуждаетесь. Мы – не они. Закон и Церковь на стороне мужчин. А мы что? От нас ничего не зависит. Даже если я уйду к вам, Диего меня все равно разыщет, только на этот раз – при помощи Гражданской Гвардии. – Баси глубоко вздохнула. – К тому же иначе этому дитя не выжить. Но не думайте, в обиду я себя не дам. Две пяди до носа ему не достаю, со страху так и дрожу, а все же сошлась с ним лицом к лицу – сказала ему все, что думаю, и выставила условия.

– Какие условия? – не без любопытства поинтересовалась Паулина.

– Я сказала ему, что останусь и что буду и дальше подыгрывать ему, чтобы не унижать его. Ему эти мои слова как будто понравились, и он успокоился. Тогда он хотел меня обнять, но тут уж я не стерпела. Он пошел на меня, разводя руки в стороны и улыбаясь, и смотрел так, как всегда смотрит, когда берет свое. Я отпрянула от него и поклялась, что если он до меня хоть пальцем дотронется, то, уйди в свою комнату спать, однажды утром он проснется у сатаны. Он переспросил, что я имела в виду. А я и ответила, что, коснись он меня, я прямо в кровати его и пристрелю. Во как.

Паулина перекрестилась. Мар подскочила на месте.

– Баси!

– Не беспокойтесь, сеньорита, это я так, для красного словца. Да разве способна я на такое? Главное, что он поверил. Кто, думаете вы, стрелять-то меня научил?

– Ты умеешь стрелять? Ни за что бы не подумала.

– Много уж времени прошло, да, говорят, не забывается. Когда мы только поженились, Диего настаивал, чтоб я с ним на охоту ходила. На всякий случай, говорил: вдруг он заболеет? Тогда охотиться придется мне, и хоть голубку ему принести, да обязана. Поначалу его забавляло, как неуклюже я носила карабин. Никогда ни во что не попадала. И целилась я криво. От этого он расходился еще пуще. Да так смеялся, что я сама стала упражняться. В следующий раз, когда он взял меня с собой, я подстрелила трех голубей. А он только двух. Больше он меня с собой не звал, но забыть точно не забыл. Тогда я отчаянной была. Не то что сейчас…

Все трое замолчали. Мар пыталась найти несуществующий выход из положения, в котором находилась Баси, одновременно борясь с пламенем желания, вспыхнувшим у нее внутри от одного лишь взгляда на кусочек сахара. Паулина тем временем представляла себе завтрашний день, когда она, в окружении негров, станет женой Виктора. Она не имела ничего против них – просто не знала ни их обычаев, ни их традиций. Она лишь видела, как они по воскресеньям собирались на вторую мессу, одетые все равно что на маскарад. Она представила себя в окружении гротескно наряженных африканцев, и сердце ее екнуло. Баси, напротив, не думала ни о чем. Пустынная тишина стала для нее самым приятным утешением. Забыться, погрузиться в безмятежность – и просто ждать, что день пройдет для нее без тревог. Она просыпалась под детский плач, умывалась, завтракала с Диего и просто считала минуты, когда же он наденет шляпу и наконец исчезнет за порогом. Затем она запиралась в кухне и вместе с дворовыми под крики новорожденной, проникавшие даже в самые укромные уголки дома, готовила обед. В полдень, весь грязный и потный, возвращался Диего, и она, садясь с ним за стол, притворялась, будто слушает его жалобы на рабочих, а сама в это время сосредоточенно глядела на тлевшую у него в зубах смрадную сигару. На работу он возвращался, лишь выкурив ее до конца, а потому каждая его затяжка приближала ее к напряженному спокойствию. По вечерам она грела ему воду и через приоткрытую дверь уборной подглядывала, как он стриг бороду. Когда он проводил лезвием по шее, Баси желала, чтобы рука его дрогнула, и его с глубоким порезом надолго оставили в медицинской части. Но больше всего ее тяготили вечера, когда наступала пора идти спать. Она старалась не касаться его и ложилась на самом краю кровати, держась за стойку от балдахина, к которой была привязана сетка от комаров. Перед сном она очищалась от дурных помыслов всевозможными молитвами. Молилась она Господу, деве Марии и святым – именно в таком порядке, от старшего к младшим, чтобы все вместе они облегчили страдания ее души.

Глава 43

Раньше всех встала Солита.

Спала она, вопреки обыкновению, беспокойно и несколько раз просыпалась, думая, что уже утро. Лежавшая рядом Паулина подскакивала от каждого ее движения и злилась, когда она принималась елозить по всему матрацу. Но Солиту окрыляла мысль о том, что совсем скоро все увидят ее на мессе в новом платье, как у настоящей сеньориты, а потому никак не могла дождаться, когда же уже сможет в него нарядиться, пусть даже Мамите сначала придется вымыть ее с усыпанной косичками головы до пят. Поэтому, когда раздался колокольный звон, возвещавший об утрене, она подскочила с кровати, села на полу на колени и, сложив руки, принялась быстро-быстро нашептывать молитву к Пресвятой Богородице. Затем босиком подошла к окну и выглянула на улицу. Светало. Небо было пасмурным, дул ветер, но вчерашний дождь стих. Воодушевленная Солита выбежала из спальни, миновала кухню, где Мамита уже готовила завтрак, добралась до комнаты Мар и забарабанила в дверь.

– Уже воскъесенье, нинья!

Через мгновение вышла Мар; волосы ее были растрепаны, халат подвязан на поясе узлом. Обернувшись, Солита увидела в зале на столе огромную коробку. Затем подбежала к ней и отодвинула крышку.

– Это патье невесты?

К ней подошла Мамита и со свойственной ей аккуратностью, с какой она выполняла домашние обязанности, достала атласный корсет, сообщив, что дворовая мастера принесла его совсем недавно. Горловина и рукава корсета были отделаны кружевными рюшами, а сам он – расшит шелковыми нитями. Положив его на стол, Мамита достала из коробки пышную юбку.

От прикосновения к шелку Солита пришла в восторг. Наряд, без сомнений, был красивый. Но еще красивее было ее платье. Она не изменила своего мнения, даже когда Мамита вынула белую кружевную фату и венок из свежего померанцевого цвета. Из ниньи Паулины невеста выйдет чудесная, но когда все увидят ее в голубом патьице с класным бахатным пояском на талии, то подумают, что нинья Ма заботится о ней, как о родной дочери. И что бережет ее от всякого зла и напастей.

Ее нинья ей обещала. Больше она не будет одна.

«Никогда».

Вскоре из спальни вышла и Паулина; выглядела она уставшей, с опухшими глазами и бледным лицом. Подойдя к ним, она увидела на столе наряд.

– Белое! – с изумлением воскликнула она. – Я не могу выходить замуж в белом. Я же вдова. О чем Виктор только думал? Разве он не понимает, что я…

Все три пары глаз устремились на нее в ожидании окончания фразы. Паулина перешла на шепот.

– Что я не чистая, – договорила она.

– Господи… – угрюмо пробормотала Мар и ушла в кухню.

Паулина последовала за ней.

– Я серьезно. Я не могу выйти замуж в белом.

– Другого платья у тебя нет.

– Отцу Мигелю не понравится.

– Эта асьенда все равно что Содом и Гоморра. Поверь, ему и других забот хватает.

В кухню вошел доктор Хустино; от него пахло мылом. На нем был зеленый фланелевый халат, который он носил, сколько Мар себя помнила. Этот халат подарила ему донья Ана. Несмотря на слишком плотную и теплую для жаркого тропического климата ткань, он все равно с ним не расставался.

– Позавтракаем? – предложил он.

Не успел доктор и глазом моргнуть, а Мамита уже накрыла на стол: испеченный сегодняшним утром мягкий хлеб, масло с вареньем, свежевыжатый апельсиновый сок, два кувшина – с кофе и молоком – и ваза с тропическими фруктами. Пока она жарила яйца, все рассаживались по местам.

Завтрак прошел в тишине; кто-то спешил, как, например, Солита, которая уплетала за обе щеки, стараясь управиться как можно скорее; а кто-то, напротив, ел неторопливо, как Мар, которая, казалось, всячески тянула время, будто бы у нее тем утром не было сил подняться из-за стола. На ее состояние обратил внимание доктор Хустино. Улыбка ее походила на вымученный оскал, искажавший черты лица. Накануне вечером Мар уговорила его проводить Паулину до алтаря. Сама она не осмелилась бы попросить его о подобном, а кроме него обращаться было не к кому. Доктор Хустино неохотно согласился: он не собирался ни на какую церемонию. Но Мар рассказала ему о приказе Фрисии, запрещавшем всем белым присутствовать на свадьбе, и отказаться он не смог.

– Какая же она коварная, эта Фрисия, – сказал он. – Меня не смущает, что на праздновании соберутся все африканцы, но вынужден признать: разум у нее извращен.

Когда с завтраком было покончено, Мамита подогрела в кастрюле воду и приготовилась купать Солиту. Та не капризничала и не тянула времени, а, напротив, даже проявила участие.

В комнату к Мар вошел доктор Хустино. Увидев его нахмуренное лицо, она поинтересовалась, не передумал ли он сопровождать Паулину до алтаря.

– Дело не в этом. – Опустившись на кровать, он поднял на нее взгляд. От радостной, шаловливой, ненасытной до познаний девочки с его глазами не осталось ничего, за исключением все того же пытливого ума. Она годами вырабатывала свой характер, сумела укротить пылкий нрав и редко позволяла себе искренний смех. Последний месяц выдался непростым, поселив в ее душе общие для них обоих печаль и боль; но было в ней что-то еще, что не давало ей покоя. – Мастер, думается мне, стал для тебя настоящим открытием. Не так ли? Я имею в виду, что немногие способны подставить под угрозу собственное благосостояние ради помощи обездоленным. Я давно размышлял над тем, что рано или поздно ты влюбишься. Я не знал, ни как это случится, ни когда, однако я знал, какого человека ты предпочтешь. Такого, как он.

– Что вы хотите этим сказать, отец?

– Дочка, ты влюблена в мастера?

Откровенность отца застала ее врасплох. Подобные темы она обсуждала лишь с матушкой. С ним же говорить о вещах такого рода было неудобно и неуместно. Отец в ее глазах являл собой знание, науку, разум – всю ту серьезность, что так далека от романтики. Тем не менее она приняла решение быть с ним честной. Прямой вопрос заслуживал ясного и четкого ответа.

– Да, отец.

Громкий вздох доктора Хустино наполнил тишину спальни. Поднявшись, он подошел к Мар и взял ее за руки.

– Мар… Я не очень разбираюсь в подобных делах и не знаю, что тебе посоветовать. Если бы твоя матушка была здесь…

– Как вы думаете, отец, что бы она мне сказала?

– Я не знаю, что бы она сказала тебе. Но знаю, что сказала бы мне. Хотя я не до конца уверен, стоит ли говорить тебе об этом.

– Мне есть что терять?

– Думаю, нет. – Доктор Хустино растер ей ладонями плечи, как будто разогревая ее. Затем подошел к окну и раздвинул плотные шторы. Рассвело уже давно, но за стеклом было пасмурно-свинцово. – Мне бы она сказала, что редкий мужчина очаровывается умом женщины, однако они все же существуют. Например, Виктор Гримани. Она сказала бы, что он уготован тебе судьбой и что пути ваши разошлись по воле случая. Сказала бы, что только такой человек, как он, способен ценить тебя по-настоящему, как ты того заслуживаешь. – Доктор Хустино обернулся к ней. – Я тоже так считаю. Еще она бы добавила: «Если уж наша дочь решила отдать ему свое сердце, то решению своему она будет верна до конца дней: такие женщины, как Мар, любят лишь однажды, пылко, со всей ясностью чистейших чувств».

У стоявшей позади него Мар заблестели глаза. Доктор Хустино подошел к ней и обнял.

– Все, что тебе остается, – это выйти из комнаты и помочь невесте собраться. Так будет правильно, Мар. Нужно уметь признавать поражения, не кичась потерянной возможностью, и с достоинством, без злорадства уступить желанное место другому, пусть это порой и больно. Справишься?

Мар зажмурилась и, глубоко вздохнув, дважды кивнула.

* * *

Нетерпеливая Солита собралась первой. Ее крохотное тельце пахло мылом, и короткие кудри распушились так, что она попросила Мамиту не заплетать ей косички. В свете газовых ламп голубая ткань платья заиграла, и на ее темной коже воротник походил на два сотканных из ваты облачка. Никому, кроме Мар, Солита не позволила завязать ей на спине красный поясок. Но у Мар для нее тем утром был еще один подарок. Она попросила Мамиту купить ей туфельки, носки и перчатки. И когда вручила ей коробочку со всем содержимым, Солита так растерялась, что не сразу опомнилась. Края белых носочков украшало тонкое кружево – такое же, как у перчаток, только цветом они были не белые – ведь белые перчатки носили исключительно домработники. А эти были голубыми, прямо как платье. Черные лакированные туфли оказались такими твердыми и прочными, что, думала Солита, прослужат ей всю жизнь. Грудь ее переполнили глубокая радость и благодарность, лишив ее дара речи.

– Ну, и чего вы ждете, девица? – подтолкнула ее Мамита. – Скажите сеньорите Ма спасибо.

Солита изо всех сил попыталась выдавить из себя благодарность, но охватившие ее переживания оказались сильней. Потому она бросилась Мар в юбки и обхватила ее за колени.

Глядя на происходящее, Мамита подбоченилась, закачав головой.

– Коли с ней из-за этого вон что творится, то что буде, когда покажете ей остайное.

Солита немного отстранилась от Мар и, запрокинув голову, посмотрела на нее.

– Что остайное?

Солита внимательно следила за Мар. Та ушла в спальню и через несколько мгновений вернулась с маленьким свертком в руках, упакованным в папирусную бумагу и перевязанным красной тонкой лентой.

– Что это? – спросила она, скача вокруг нее.

Ее детский разум не мог представить себе чего-то большего, кроме того, что у нее уже было, а потому, развязав на свертке ленту и обнаружив бело-голубую плетеную сумочку с забавными помпонами по обеим сторонам ручки, Солита запрыгала от радости.

– Это ридикюль, – пояснила Мар, – и носят его только самые изысканные сеньориты. В нем они прячут платок.

– Но у меня нет платка, нинья.

– Конечно, есть. Ну же, открой.

И Солита открыла. Внутри лежал платок из белого шелка. Развернув его, она увидела вышитые буквы. Читать она не умела, и Мар сказала, что там написано «Мария Соледад».

Тогда Солита прослезилась. Она уже было поднесла платок к носу, но Мамита дала ей по руке.

– Не смей об него сопли вытиать, красавица.

– Я прото хотеа понюхать, – оправдалась Солита.

В другом конце залы, следя за происходящим и невольно улыбаясь, стоял доктор Хустино. К нему подошла Мар.

– Избалуешь ты ее, – сказал он ей.

Мар наблюдала за Солитой, как та, понюхав платок, поднесла его к щеке.

– Мне радостно видеть ее такой довольной. У нее никогда ничего не было, и то, что для нас – сущие пустяки, для нее – целый мир. Все дети должны расти в материнской любви. Без матери голод гложет сильнее, раны – больнее, ночные кошмары – страшнее, и чувство одиночества до конца не исчезает никогда. Дети-сироты всю жизнь и до самой смерти ищут этой безграничной материнской любви – и не находят. У меня от одной мысли об этом сердце на куски разрывается. Сегодня – важный день не только для Паулины, но и для нее. – Мар обернулась к отцу. – Вы были правы, когда сказали, что наша потеря не бессмысленна лишь тогда, когда нам удается спасти человеческие жизни. Я хочу спасти ее, и уверена, что матушка – где бы она сейчас ни была – поможет мне.

Мар обняла отца и прильнула к его груди, и глаза его заблестели. Прикрыв веки, она вдохнула знакомый аромат, перенесший ее в детство, когда, сидя у отца на коленях, она говорила, что пахло от него старыми книгами и лавандовым мылом.

А когда она вновь открыла глаза, Солита скакала от счастья.

* * *

Все оставшееся до церемонии время Солита никак не могла налюбоваться своим отражением в зеркале, висевшем на дверце шкафа в комнате. Выглядела она как самая настоящая сеньорита, ничем не уступавшая дочери надсмотрщика: такая же чистая, такая же хорошенькая и такая же благопристойная, как они. Сегодня, думала Солита, она будет осторожнее, чтобы не наступить на лужу или конский навоз и не перепачкаться.

Мамита искусно подшила подол наряда невесты, чтобы тот не волочился по полу. Также она прошлась по боковым швам корсета, подогнав его под стройную фигуру Паулины. Воланы, украшавшие вырез лодочкой, обнажали плечи. Паулина снова возмутилась, негодуя, что прозрачное кружево не до конца прикрывало грудь.

– Это не кружево, – заметила Мар, касаясь невероятной красоты ткани, доходившей ей до локтей. – Это дакийский муслин. Говорят, это самая ценная в мире ткань. Ее изготовляют из особого вида хлопка, растущего только в далекой Бенгалии.

– Масте в этом хорошо разбирается, – сказала Мамита. – Он очень мудрый и щедрый человек, высшей марки, коих еще поиска.

Со сборами покончили к половине двенадцатого. Элегантного костюма кучера у Ариэля не было, но одежды его сегодня по-особенному сверкали белизной. Он выбрал в тот день свою лучшую шляпу и дожидался невесты напротив сада у дома. Позади Ариэля стояла другая кабриолетка, которую прислал Виктор. Когда до полудня оставалось десять минут, под руку с доктором Хустино в своем бесподобном белом платье с небольшим букетом из померанцевого цвета, под бой церковных колоколов, возвещавших о свадьбе, из дома вышла красавица Паулина.

Кабриолетка шла не спеша; на случай дождя подняли верх. Как и приказывала Фрисия, на площади перед церковью не было ни одного белого; зато невесту дожидалась многочисленная толпа чернокожих рабочих, разодетых в свои экстравагантные воскресные наряды. Завидев кабриолетку с невестой, они принялись петь и бить в барабаны, звуки которых смешались со звоном колоколов.

– Боже мой, – вырвалось у Паулины.

Сидевший рядом доктор Хустино похлопал ей по руке, стараясь утешить.

Ариэль остановился у входа в храм. Доктор Хустино помог Паулине сойти. В нескольких варах позади них остановился другой экипаж; сидевшая в нем Мар сказала Солите понести фату невесты, чтобы та не тащилась по земле. Солита вмиг спрыгнула с двуколки и обеими руками подхватила за концы вуаль Паулины. И, гордая, счастливая, с ровной осанкой последовала за ней, изредка разжимая руку в перчатке и приветствуя друзей из бараков. Их изумленные лица веселили ее до смеха.

Это было лучшее мгновение в ее жизни.

В церкви уже ждал Виктор. Рядом с ним стояли Манса и отец Мигель в белой столе. Подходя к алтарю под руку с доктором Хустино, Паулина успела рассмотреть Виктора. Статный, в белых тиковых брюках, высоких сапогах, черной бабочке и пикейном жилете. При виде ее во всем белом отец Мигель даже не изменился в лице. По правде сказать, глядел он на уже начинавшую наводнять храм пестро разодетую паству. Паулина вздохнула так глубоко, насколько ей позволил узкий корсет. Желала она тогда лишь одного: чтобы церемония прошла как можно быстрее и весь этот театр абсурда скоро закончился. В тот день под серым, дождливым, как в Коломбресе, небом начиналась ее новая жизнь. Она вспомнила о своих тетушке с дядей и о двоюродных братьях и сестрах. Она все делала правильно.

Колокола смолкли. Затихли и африканские песнопения, сопровождавшиеся барабанным боем. Стараясь уместиться, все присутствующие без промедления набились в храм. Сразу отец Мигель пытался навести порядок, отделяя мужчин от женщин, но вскоре сдался. В конце концов, чернокожие рабочие впервые имели счастье побывать на свадьбе у белых, и такое событие упускать никто не хотел; одни – из уважения к мастеру, другие – из любопытства, а третьи просто не желали терять предоставленной им привилегии – злонамеренной милости со стороны хозяйки.

Отец Мигель приказал всем замолчать: начиналась церемония. Стоявшая в первом ряду Мар посмотрела на отца, одетого в свой лучший костюм. Приосанившись, он с достоинством исполнял отведенную ему роль. Паулина нервничала, то и дело одергиваясь. Виктор же, напротив, со сложенными перед собой в замок руками выглядел спокойным.

Стоявшая между Мамитой и Мар Солита заметила, как ее нинья скручивала в руках платок, что шею курице. Будучи невысокой, она подняла глаза – и увидела лишь подбородок. Кожа ее казалась бледнее обычного. Даже не задумываясь, она потянулась к запястью – достать из сумочки свой. Просто подержать в руках, не комкая. Вдруг сердце ее замерло: ридикюля нигде не было. Тогда она вспомнила, что оставила его на сиденье кабриолетки, когда побежала помочь Паулине с фатой.

Руки у нее задрожали. Вдруг он потеряется? Вдруг кто-то его унесет? Что тогда она скажет своей нинье? Что потеряла, не успев выйти из дома? Тогда она не будет ей доверять и больше никогда ей ничего не подарит.

Не сказав никому ни слова, Солита, как могла, проскользнула меж бобровых шуб, шляп и цилиндров, красных корсетов и пышных юбок с невообразимыми кринолинами. Уже у выхода она заметила, что, протискиваясь сквозь плотно стоявшую толпу, она немного помяла платье. Расправив его ладонями, она направилась к стоявшей на своем месте одинокой, пустой кабриолетке.

До подножки она не доставала, а потому, чтобы суметь взобраться в экипаж, пошла за бревном или камнем. Недалеко валялся старый деревянный ящик, который она осторожно, чтобы не испачкаться, подставила к экипажу. Ухватившись за ручку у лампы, она уперлась стопой в подножку. Оставалось лишь подтянуться руками.

Ее маленький ридикюль лежал на сиденье. С облегчением выдохнув, Солита открыла его – убедиться, что платок по-прежнему там. Повесив ридикюль на запястье, Солита ухватилась за ручки и спрыгнула на землю.

Как раз заморосил дождь. Вдалеке она увидела дона Педро; его сопровождал верный лакей, который, стараясь защитить его от дождя, раскрывал в это время зонт. Не желая мочить кудри, Солита помчалась к церкви. Вдруг раздался пронзительный свист. Солита обернулась – никого. Один лишь дворовый, преследовавший дона Педро с зонтом. Тогда она снова пошла. Но не успела она сделать и трех шагов, как ощутила сзади удар в правое плечо. Снова обернулась: на этот раз шлепок пришелся по юбке. Осмотревшись, Солита с ужасом поняла: то были куски навоза, которые, скатываясь по изящной ткани, оставляли за собой грязную полосу и падали на землю.

От накрывшего ее волнения перехватило дыхание. Недалеко послышался смех, за ним – другой. Их было двое. Солита огляделась, но никого не нашла. А в грудь ее снова прилетел кусок навоза. От стыда, смешанного с яростью, Солита хотела убежать; но войти в церковь и предстать перед всеми в таком виде она не могла. Ее прелестное платье, испачканное навозом, было испорчено. Тогда она сделала все, что было в ее силах.

Смахнула слезу.

Сжала кулаки.

И пошла навстречу противнику.

Глава 44

Добившись в храме полной тишины, отец Мигель вытер платком проступивший на лбу пот. Тем утром, казалось, следовать установленным церковью правилам морали было невозможно. Свидетель жениха некрещеный, а африканские символы на одеждах негров смущали стоявших в нишах святых. Весь оставшийся день ему предстоит замаливать перед Господом святотатства того утра, совершенные в Божьем храме.

Спиной к жениху с невестой и лицом к Господу отец Мигель перекрестился.

– In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.

Раздались три одиноких «аминь». Отец Мигель обернулся и, испепеляя гневным взглядом паству, покачал головой. Тогда собравшиеся принялись пихать друг друга локтями в бок, и из толпы, словно брошенные на раскаленную сковороду кукурузные зерна, вырвались еще несколько возгласов.

По крыше мягким, непрерывным стрекотом зашуршал дождь, который, однако, не сумел заглушить донесшегося с улицы визга.

Все обернулись на звук, напоминавший стон издыхавшего зверя. Мар тоже оглянулась, не подозревая о надвигавшемся несчастье.

Кто-то сжал ей руку.

– Ее нигде не, – произнесла Мамита.

Мар не сразу поняла, о чем шла речь.

– Кого?

– Солиты. Не знаю, куда она подевала.

Сердце Мар на мгновение замерло. Затем все вокруг замедлилось, словно в детских кошмарах, когда она пыталась пошевелиться, но тело ее не слушалось. Шаг за шагом, сначала – с извинениями, затем – с толчками и тычками, она пробралась сквозь толпу и вышла из церкви.

Дождь заставил ее остановиться на пороге. Хватая воздух, она насторожилась в ожидании знака, указавшего бы, в какую сторону бежать; но кроме барабанивших по земле, по ветвям деревьев и крыше церкви капель не было слышно ничего.

Она сделала несколько шагов вперед, в дождь. Обернулась, ощущая, как вода просачивалась сквозь тонкую вуаль, которой она покрывала голову на мессах. Обошла одну кабриолетку. Затем – другую. И вдруг заметила дона Педро, ругавшегося со своим дворовым, чтобы тот убрал зонтик.

– Вы не видели девочку?

Вальдо по настоянию дона Педро сложил зонт; оба теперь мокли под дождем. Дон Педро перевел взгляд на нее.

– Воронам дождь не нравится, – улыбнулся он.

Вальдо видел, как какая-то девочка побежала за церковь, но вслух сказать не осмелился. Убедившись, что никто за ними не наблюдал, он указал направление.

Не теряя ни секунды, Мар бросилась в ту сторону, куда кивнул Вальдо, выкрикивая ее имя:

– Солита!

Дождь усилился, еще больше омрачая мысли о худшем. Она обежала церковь – и сердце ее вновь застыло, перекрыв воздуху доступ в легкие.

Они лежали на земле. Сидевший верхом на Солите Педрито бил ее по лицу с такой силой, что грязь у нее со щек разлеталась во все стороны. Та билась, словно дикий зверь, который, потеряв все, предпочел бы умереть, чем жить в унижении. Волосы, лицо, ноги, руки – все было покрыто грязью вперемешку с навозом. Одна туфля слетела, а блеск ее платья угас под черным месивом.

Мар было ринулась их разнимать, как вдруг из-за угла церкви появился Орихенес. Рядом с ним стоял друг Педрито. Она уже хватала его за плечи, как краем глаза заметила руку Солиты, метившую Педрито прямо в голову. Последовал глухой, сухой, точный удар, пришедшийся прямо над левым ухом.

Мар не успела ничего сделать. Учащенно дыша, она наблюдала, как Педрито, словно пораженная стрелой дичь, начал заваливаться. Руки его неподвижно повисли, глаза закатились, и он, подобравшись, как мертвый муравей, упал прямо в грязь.

Мар рухнула на колени. Глазами-монетами она посмотрела на Солиту: та сжимала в руке камень. Захлебываясь слезами, она пыталась восстановить дыхание, не до конца осознавая, что сделала. Мар обернулась: Орихенеса уже не было. Позади них начала собираться толпа. Несмотря на дождь, в их сторону направлялись Манса, Виктор, доктор Хустино и отец Мигель. Сгорбившись и вытянув перед собой руки, будто пытаясь что-то поймать, к ним приближался и дон Педро.

Из головы Педрито сочилась струйка крови.

Время снова замедлилось. Все вокруг сделалось вялым и сонным. Мар протянула руки к Педрито остановить кровотечение. Зажав рану, она снова поглядела на отца, который как раз подошел к ним.

– Он меттв? – сквозь слезы спросила Солита.

Полный скорби взгляд Мар перепугал ее до ужаса. Обнаружив в руке камень, она, будто бы удивляясь, как он там оказался, бросила его на землю. Ею владел не разум – ею владел инстинкт. Тогда Мар поняла: то был не обычный гладкий окатыш, а заостренный осколок булыжника.

– Доктор! Хозяин!

Сдавленный голос принадлежал объятому ужасом Вальдо. Мар с отцом обернулись как раз в тот миг, когда неподалеку от них промокший под дождем дон Педро повалился на землю. Ноги его подкосились, тело билось в конвульсиях. Он глядел на своего сына, который, обездвиженный, с закатившимися глазами, мертвецом лежал на земле.

Стоявший в нескольких шагах позади хозяина Вальдо не сумел предотвратить падения, и тот, словно молнией пораженный, рухнул.

Вдруг в тропическом дожде того злосчастного дня прозвучало имя Фрисии. Сквозь падавшие стеной капли Мар отыскала ее взглядом: перепуганная, сама не своя, она бежала к ним, поднеся руки ко рту.

– Сынок! – кричала она, миновав лежавшего на земле супруга, которого даже не заметила. – Сын мой!

На пути у нее встал отец Мигель.

– Не подходи, Фрисия! – воскликнул он, перекрикивая дождь. – Не надо тебе его видеть.

Разъяренная Фрисия оттолкнула священника. И подскочила к Педрито с Мар. При виде его лица, струившейся крови и затуманенного взгляда она исступленно закричала. Затем вперилась взглядом в Солиту, которая, чуть не умирая со страха за то, что с ней могли сделать, сидела в грязи, обхватив руками коленки.

Догадавшись о намерениях Фрисии, Мар посмотрела на Солиту и воскликнула:

– Беги!

Пока Солита соображала, Мар перевела взгляд на Фрисию: на лице у той отображалась вся скопившаяся в ней ненависть, которая вот-вот на нее обрушится.

– Дрянь!

Мар не дала ей схватить Солиту и, вцепившись в нее, испачкала ей блузу кровью сына.

– Злодейка!

– Беги, Солита! Убегай!

Не смея сдвинуться с места, Солита в оцепенении глядела, как они дерутся. Скованная страхом, она пыталась пошевелиться, но руки и ноги ее не слушались.

– Орихенес! Держи эту убийцу!

– Слышишь меня?! – закричала ей Мар. – Беги! Беги без оглядки!

Орихенес бросился на Солиту. И тогда страх сменился безмерным ужасом, заставившим ее очнуться. Отползши назад, она поднялась. Ноги подкашивались, но, закричав своим детским голоском, от которого у Мар по коже пробежал мороз, все же пустилась наутек. Фрисия оставила схватку, однако из груди ее вырывались угрозы хлеще рукопашной. Затем, опустив руки в грязь, окрашенную кровью Педрито, заверещала:

– Я убью тебя, чертова негритянка! Клянусь Богом – убью!

Доктор Хустино приказал отвезти отца с сыном в медицинскую часть. Орихенес растерялся: то ли броситься вслед за девчонкой, то ли поднять с земли тело Педрито. Сдавленным ненавистью голосом Фрисия разрешила его сомнения.

– Сына моего отнеси! Быстро!

Отодвинувшись от Фрисии, Мар поднялась. При виде отца она не могла вымолвить ни слова: тревога стальной рукой перехватила ей горло. Она попыталась отыскать взглядом фигуру Солиты вдалеке, но той уже и след простыл.

– Мар, мне нужна твоя помощь.

– Солита…

– Она где-нибудь укроется. Сейчас мне нужна твоя помощь в медицинской части.

Рядом с ним встала Фрисия и окинула себя взглядом: жабо ее белой блузы было измазано кровью Педрито, которая, смешавшись с дождем, стекала красными разводами вниз, к юбке. Затем с суровым выражением лица посмотрела на Мар – и яростно закричала. Вздрогнув от испуга, все собравшиеся следили за тем, как она обратилась к Мансе.

– Созвать моих людей колокольным звоном! – приказала она ему. – Пусть все собираются у особняка!

– Нет, – ответил ей Манса.

Безумный взгляд Фрисии не сломил его. Она снова окликнула Орихенеса – усмирить старого беглого раба, но тот нес ее сына в медицинскую часть.

Фрисия сжала челюсти.

– Ах, значит, нет?

И все тогда закрутилось вихрем.

Размахивая руками, словно сумасшедшая, Фрисия направилась ко входу в церковь. Виктор взял дона Педро на руки и уложил в двуколку, приказав отвезти его в медицинскую часть. Небо над батеем пронзило молнией, и через несколько мгновений раздался оглушительный гром, заставивший всех присутствующих вздрогнуть.

На входе в церковь стояла Паулина с фатой в руке. С ней был Ариэль. Учуяв неладное, все гости разошлись: никто не желал накликать на себя гнев хозяйки. Мар встретилась с Паулиной взглядом: лицо ее выражало глубокую скорбь.

Фрисия взобралась на кабриолетку Ариэля, села на сиденье и, разведя ноги в стороны, взяла вожжи. Затем, ослепленная яростью, подхлестнула лошадь. Та заржала, встрепенулась и пустилась рысью; колеса застучали по неровной дороге, и экипаж затрясло. Через несколько минут зазвучали колокола церкви.

Перед особняком Фрисия собрала всех служащих. Ее пламенные речи с призывом разыскать Солиту доносились до порога медицинской части.

– Даже если придется разобрать по доскам грязные бараки! Даже если придется снести каждую поганую хижину! Приведите мне эту девчонку! И без нее не возвращайтесь, не то пожалеете!

Сердце у Мар сжалось, и про себя она прокляла устроившего весь этот кошмар Педрито. Пока доктор Хустино обследовал дона Педро, она промыла мальчишке рану, оказавшуюся менее глубокой, чем она думала, и наложила швы. Однако легче от этого не стало: отец предупредил ее о вероятной внутричерепной гематоме, что ставило жизнь Педрито под угрозу.

– Будем молиться, чтобы все обошлось, – пробормотал доктор Хустино; однако во взгляде Мар он нашел безразличие. – Мар, помнишь, я говорил тебе о врачебном долге? Настало время его исполнить. Ты обязана заботиться о благополучии каждого больного, какими бы подлыми они ни были.

Мар стиснула челюсти.

– Только вы, отец, забываете, что я не врач – и никогда им не стану.

– И все же.

– Я промыла рану, наложила швы и перебинтовала голову. А теперь – вы и сами знаете – остается лишь ждать, не появится ли внутричерепного давления. Пусть его мать за ним ухаживает! Только ее что-то нигде не видно. Ее ненависть так велика, что она скорее предпочтет гоняться за этим беззащитным созданием, чем ходить за собственным сыном.

– По всей видимости, не такое уж это создание и беззащитное.

У Мар ком в горле застрял, и в голосе ее послышалась смесь гнева и страха.

– Не говорите так, отец, не то я усомнюсь в вашем чувстве справедливости. Сын Фрисии непрестанно издевался над Солитой. И все это – забавы ради. Это дитя не знало в жизни ничего, кроме зла, предательства и покинутости – от нее отвернулись все; вот почему я за нее беспокоюсь. Вот почему мне хочется покупать ей платья и дать ей почувствовать, что кому-то в этом мире она небезразлична. А потому не говорите мне о врачебном долге – это ваша обязанность. А я… Я обещала ей… Боже мой… Она, верно, так напугана… Я обещала заботиться о ней и защищать. И подвела ее. Не уделяла ей должного внимания… Вела себя эгоистично, заботясь о собственных чувствах.

– Эгоистичной ты не была никогда.

– Если с ней что-нибудь случится, я себе этого не прощу.

Она сняла белый халат, который надела, когда вошла в медицинскую часть, и отдала его отцу.

– Не стоит так из-за этого убиваться, – произнес он. – Здесь ты бессильна. Если ее найдут…

– Ее не найдут.

– И тем не менее, если ее найдут, ты знаешь, что случится. Здесь нет твоей вины, Мар. Все это – особенности острова. Невозможно взвалить на себя несчастья каждого – это слишком тяжелое бремя.

Мар опустила голову, и с ресниц сорвалось несколько слезинок. Затем она вновь посмотрела на отца.

– Что с доном Педро?

– Сначала я думал, что его хватил удар. Но, по всей видимости, это всего лишь потеря сознания от сильного потрясения. Нужно подождать.

Доктор Хустино глубоко вздохнул и, смирившись, взглянул на уже собиравшуюся уходить Мар. Несмотря на беспокойство, останавливать ее он не стал, но все же окликнул. В его глазах Мар заметила страх и волнение за нее.

– Я буду осторожна.

Глава 45

Когда Мар вышла на крыльцо медицинской части, буря уже стихла, но упрямый дождь превращал улицы асьенды в грязное месиво, и все вокруг пахло навозом. В эти ранние вечерние часы, прислонясь к ближайшей к лестнице колонне, Мар старалась собраться с мыслями. Она не могла думать ни о чем, кроме случившегося, и только и делала, что молилась за Солиту. Она уже собиралась сойти по ступеням и отправиться на ее поиски, как вдруг заметила появившегося верхом на Магги Виктора. Она глядела на него, пока он спускался с лошади. Убранные назад волосы были мокрыми, лицо выражало беспокойство. Подойдя к ней, он с нескрываемым участием взял ее за локти.

– Как они себя чувствуют? – спросил он, и Мар в нескольких словах рассказала ему все, что знала. Тогда Виктор добавил: – Нужно первыми найти Солиту. Фрисия приказала послать за ней охотников за беглыми рабами с собаками.

– С собаками? Боже мой! Это же всего лишь десятилетняя девочка.

Руки Виктора скользнули вверх, и пальцы сжали ей плечи. Он склонил голову и пристально на нее посмотрел.

– Они ее не найдут. Слышите меня? Ни при каких обстоятельствах.

Эти полные отчаяния слова, прозвучавшие из уст самого невозмутимого в асьенде человека, лишь удвоили тревогу Мар.

– Это моя вина. Это я наставила ее стоять за себя и не терпеть издевательств. Это я…

Виктор слегка встряхнул ее.

– Сеньорита Мар… Прошлого уже не исправить. Теперь надо действовать.

Закрыв руками лицо, она всхлипнула, и Виктор обнял ее.

– Поплачьте. Вам нужно излить душу, – сказал он, погладив ее по голове. – Я же предупреждал, что вы будете страдать. Проклятье! Я предупреждал вас, но вы не послушали.

Мар уткнулась Виктору в грудь. От его торжественного костюма пахло апельсином. Даже сквозь сырую одежду она ощутила тепло его тела. Закрыв глаза, она прижалась к нему еще крепче, будто бы вдали от этих рук, от этой груди повсюду царили хаос и несправедливость.

Шорох юбок неподалеку заставил их друг от друга отстраниться. У подножия лестницы с выражением недоумения на лице стояла Паулина. Она уже переоделась, но волосы ее все еще украшали померанцевые цветы.

Мар почувствовала, будто ее застали за чем-то неподобающим, ей не принадлежавшим, будто существовал писаный закон, запрещавший ей касаться Виктора и находиться с ним рядом, и если она осмелится сделать хотя бы шаг, ей сулят одни лишь несчастья, бедствия и поношения. Но исходившее от Виктора тепло согревало ей душу и разжигало в ней чрезмерную необходимость быть с ним рядом.

В слове чрезмерный скрывался корень ее самого большого страха: она никогда прежде не испытывала подобных чувств, подобной волны переживаний, которые, по ее мнению, вели исключительно к роковым решениям.

Вдруг она ощутила, как между ней и Паулиной выросла невидимая стена, разлучавшая их навсегда. Паулина нуждалась в Викторе, чтобы вытащить себя и свою семью из бедности. Мар нуждалась в нем, потому что рядом с ним мир преображался, делаясь светлее и справедливее.

Когда Виктор сходил по ступеням медицинской части, направляясь к Магги, Паулина, желая получить с его стороны каплю сочувствия, посмотрела ему в глаза. После всего случившегося, когда она осталась у алтаря одна в ожидании его клятвы, она надеялась услышать от него несколько добрых слов. Разве за подобное оскорбление она не заслуживала хотя бы немного внимания? Однако Виктор прошел мимо нее молча, и ей пришлось довольствоваться лишь мимолетным касанием руки.

Оседлав Магги, он обратился к Мар.

– Дождитесь меня здесь. Я приведу для вас лошадь.

Они лишь смотрели ему вслед, как он, мчась во всю прыть, исчез за стеной пальм, росших перед медицинской частью. Опомнившись, Паулина подобрала юбки и взошла по ступеням на крыльцо. В ее глазах отражался леденящий упрек. Стараясь проявить участие, Паулина поинтересовалась о самочувствии пациентов, однако долго сдерживаться не могла.

– Ты очень мудра, Мар. Все у тебя выходит. И я по сравнению с тобой не стою ничего. Я это знаю, как знаю и то, что многим тебе обязана. И я за все тебе благодарна. Всем сердцем. Но не делай этого. Не заставляй его выбирать между долгом и тобой. Ты же знаешь, что он предпочтет. Ты лишь заставишь его страдать.

– Ты ничего к нему не чувствуешь.

– Почувствую. Виктор из тех, кого день ото дня любишь чуть больше. Когда-нибудь я смогу позабыть Санти и освобожу в сердце место для него.

– А если не сможешь?

– Смогу. Брак по расчету пуст только поначалу, со временем он расцветает. Так всегда и везде. Порой любовь – это дружба, подкрепленная обязательствами. И для счастья огонь внутри нужен не всегда.

Впервые в жизни Мар ощутила себя хрупкой, не в силах опровергнуть ее доводов.

– С тех пор как я ступила на землю этой асьенды, я только и делаю, что сношу унижения, – с надрывом продолжала Паулина. – У меня ничего не выходит, и даже сам Господь Бог как будто против меня. Все равно что… что Он не хочет нашей свадьбы. Каково, думаешь, мне сегодня? Одна, перед алтарем, домой вернулась в перепачканном грязью платье. – На глаза навернулись слезы. – А прихожу сюда – и вижу вас в обнимку…

– То был просто жест утешения. Солита…

– Не морочь мне голову рассказами об этой девчонке!

– Я и не пыталась. Но… известно ли тебе что-нибудь о?..

– Я тоже нуждалась в объятии, мне тоже нужен был Виктор. Но он выбрал тебя и предпочел утешить тебя, хотя с тобой ничего не случилось. Как ты прижималась к нему… Господи, даже слепому понятно, что ты любишь его.

– Я ценю его и уважаю. Но чтобы полюбить, мне нужно больше времени.

– Откуда тебе знать? Ты любила хоть раз? Я полюбила Санти с первого взгляда.

– Порой мы путаем страсть и влечение с любовью. Но это не одно и то же. Твой супруг погиб слишком скоро. В твоей к нему страсти я не сомневаюсь, но любовь требует…

Паулина дала ей пощечину. Мар предвидела удар, но с места все же не сдвинулась: внутри она чувствовала себя виноватой. Виноватой за то, что желала Виктора, что жаждала быть с ним, что представляла себе их совместную жизнь… И за Солиту.

Этот удар она заслужила. Как заслуживала и много других.

Паулина поднесла руку ко рту и прикусила ладонь.

– Зачем ты вынуждаешь меня так поступать?

– Я тебя не вынуждаю.

– Вынуждаешь! И я не позволю тебе осквернять мою любовь к Санти. Сто раз повторишь то же самое – сто раз я тебя ударю.

– В таком случае лучше мне помалкивать.

Мар хотела разыскать Солиту, бежать за ней, если придется, и до чувств Паулины ей теперь не было никакого дела. И эта пощечина взбодрила ее, послужив ей противоядием от дурного расположения духа.

– И все? Больше ты мне ничего не скажешь? – подхлестнула ее Паулина.

– Теперь у меня все мысли только о Солите – я хочу отыскать ее раньше, чем они. Ее жизнь в опасности, потому поплачься лучше где-нибудь в другом месте. А этот разговор мы можем продолжить в другой раз.

– Нет! Скажи! Скажи сейчас же, что Виктор – мой!

– Твой? Ради всего святого, он же не вол.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– В таком случае, тебе не о чем беспокоиться. Если Виктор твой, то он к тебе и вернется.

Он прискакал на Магги, ведя другую лошадь за привязанную к уздечке веревку. Обе сделали шаг назад, отдалившись друг от друга. Виктор издалека заметил глубокую печаль на лице Паулины, однако ободрять ее времени не было. Но все ли у нее хорошо, он тем не менее поинтересовался.

Стоявшая на крыльце Паулина кивнула, наблюдая, как Мар спустилась по ступеням и взобралась на лошадь.

Большие черные тучи расступились, приоткрыв кусочек синего неба, и сквозь просвет в облаках пробился пучок солнечных лучей. От земли поднимался горячий, смрадный пар, из-за которого духота становилась еще невыносимей. Лошади пустились галопом, и Паулина осталась одна, наедине со своими страхами, несбывшимися надеждами на будущее и досадой, от которой вновь застучало в висках, будто бы призрак той страшной головной боли угрожал вернуться.

В бараках стоял лай собак и возгласы натравливавших их охотников. Служащие Фрисии с Диего Камблором во главе обследовали хижины, и двор перед бараками превратился в настоящий бедлам. Рабочие повыходили из домов с мачете в руках, которые лишь немногие осмелились поднять на ищеек. Оказавшиеся в толпе лошади всполошились. Магги встала на дыбы, а лошадь Мар, фыркнув, закрутилась на месте. Вдруг из толпы появился Манса и направился к ним.

– Вы не видели Солиту? – спросила его Мар, силясь удержаться в седле.

Манса лишь покачал головой. В его раскрасневшихся глазах загорелся слабый огонек, который долгие годы дремал. Тогда Мар поняла: до Солиты им дела не было.

– Уходите из асьенды, – сказал им Манса. – Тут нынче опахно.

Не дожидаясь ответа, Манса хлопнул Магги по спине, и та бросилась вскачь. Мар подстегнула свою лошадь, стараясь не отставать. Но далеко отъехать не удалось: совсем скоро путь им перегородила другая группа рабочих с мачете и дубинками в руках. Впереди верхом на лошадях сидели три всадника с Диего во главе. В руках у них были вскинуты ружья.

– Назад! – рявкнул Диего. – Еще один шаг – и я одним выстрелом снесу вам бошки.

Рабочие переглянулись, но мачете не опустили.

– Всех вам не перебить.

Воспользовавшись суматохой, Мар слезла с лошади и пошла в барак для детей. Виктор последовал за ней. Там были одни только женщины, которые, съежившись по углам, пытались защитить своих детей.

– Вы не видели Солиту?

Те в ответ лишь бросили на них быстрый взгляд и еще крепче прижали детей к груди.

– Мы хотим ей помочь! – воскликнул Виктор.

Из темноты барака к ним навстречу вышла старица.

– Не говоите им, Ма Петрония, – раздался чей-то шепот.

Но та не послушала совета, а лишь шла им навстречу. Седая, с худощавым, изборожденным морщинами лицом. Изо рта торчал потухший окурок толстой сигары. Это была урожденная африканка.

– Вы та самая белая женщина, которая помогла Фелихии роди, – произнесла старица, не вынимая изо рта сигары.

– Да, сеньора. Знаете ли вы, где прячется Солита? Девочка, которая всюду сопровождает меня. Если охотники найдут ее раньше нас, то нам ее не спасти.

Ма Петрония стиснула пальцами сигару, показав длинные пожелтевшие ногти.

– Одному токо Орунмиле известно, где хкрывается эта девчушка.

– Можно с ним поговорить?

Виктор наклонился к Мар и на ухо ей прошептал:

– Это одно из африканских божеств.

– Орунмила знае суббу каждого живого существа на земле.

Набравшись терпения, Мар сказала:

– Можете тогда спросить у Орунмилы, где сейчас Солита?

– Для этого мне понадобится моя спиритичехкая дохка – черех нее со мной говори всевидящий. Но сеньор дожен выйти.

– У нас нет времени, – возмутилась Мар. – То, что творится там, на улице…

Ма Петрония подняла руку – и Мар замолчала. Затем она окинула их бойким взглядом карих глаз. Несмотря на низкий рост, она раздулась так, будто бы стала в два раза крупнее. И снова отправилась к себе в ложбинку. Виктор и Мар переглянулись. Он дал ей знак не торопиться, но время в ожидании старицы показалось ей вечностью.

– Орунмила говори, что девчухка сейча на Малом холме, возле царь-дерева, под ветками и диким колосом. Там она цела и невредима. Потому что Ироко защищае, Ироко се види.

– Я знаю, где это, – сказал Виктор и, взяв Мар за руку, повел к выходу.

Снаружи стояла одна Магги; лошадь Мар исчезла. Гул лишь усилился. Охотники натравливали на рабочих собак, те угрожали мачете.

Верхом на Магги Виктор с Мар прискакали к решетчатым воротам, преграждавшим въезд в батей. Стоявшая на страже охрана послушалась приказа мастера и тут же их отворила. Магги немедля пустилась галопом и преодолела служивший плотиной мост, под которым плавали далекие от происходившего утки.

Вскоре они добрались до Малого холма – небольшой голой возвышенности, пролегавшей за тростниковыми полями. Небо снова заволокло тучами, и от синевы не осталось и следа. Дневной свет потускнел так быстро, что все вокруг в одночасье скрыла тень. Когда они спустились с лошади, уже моросил дождь.

– Что имела в виду старица под царь-деревом? – спросила Мар. – Солита тоже упоминала про него, когда рассказывала про Диего и Фелисию.

– Сейба для йоруба – священное дерево. – Виктор указал на свисавшие впереди ветви. – Вот она. Самая крупная в окрестностях.

Сквозь стену дождя угадывалось царь-дерево – такое большое, что понадобилась бы добрая дюжина человек, чтобы обхватить его. Одна ветвь сейбы была толщиной со ствол обычного дерева, а под кроной укрылась бы целая бригада рабочих.

– Что будем делать, если найдем ее? Где мы ее спрячем?

Эти мысли всю дорогу крутились у Мар в голове.

– Я лично отвезу ее в Ранчо-Велос, оно всего в четырех часах езды отсюда, а если Магги постарается – и того меньше. Там живет мой приятель, старый капитан армии, задолжавший мне одну услугу. Он не откажет. Не бойся, Фрисия ее ни за что там не найдет.

Мар подняла юбку, чтобы не застрять в росшей повсюду колючей траве, и последовала за Виктором. В сени дерева они укрылись от дождя, лившего со всех сторон. Отыскивая ворох сухих ветвей и дикого колоса, о которых говорила старица, они огляделись – ничего, потому они вышли из-под кроны сейбы и стали обследовать окрестности.

В зарослях травы скрывалось логово, застланное сверху ветками, служившими крышей. Одежда их к тому времени промокла насквозь, вода ручьями сбегала с лица. С трепетом в груди Мар посмотрела на Виктора. Она хотела было позвать Солиту по имени, но передумала, решив подойти поближе к укрытию и молча заглянуть внутрь. Раздвинув ветви, загораживавшие вход, она наклонилась и присела на колени, чтобы суметь пробраться в столь узкий, заросший травой тоннель.

Измотанная отчаянным бегом и слезами, Солита спала, забившись вглубь логова и – то ли от холода, то ли от страха – вздрагивала. В темноте ее почти не было видно – вся она была измазана грязью. На нее падали редкие капли дождя, просачивавшиеся сквозь выложенную из веток крышу, напоминавшую свод пещеры.

Солита была без туфлей и в одном носочке. Мар побоялась взглянуть ей на стопы: вокруг росла сплошная колючая трава. Она представила себе, как Солита, уверенная, что все пропало и теперь ей не спастись, бежала по зарослям, тысячу раз падая и крича от боли. Пытаясь унять охвативший ее испуг, она сжала дрожавшие губы и протянула к ней руку, желая избавить девочку от страданий и грязи. Но страх не дал ей коснуться Солиты.

Тогда она села и смахнула смешавшиеся с дождем слезы. И, стремясь как можно скорее вызволить ее оттуда и отправить в Ранчо-Велос, погладила ее по волосам.

Почувствовав прикосновение, Солита в испуге вскрикнула и в один прыжок отскочила.

– Это я… – поспешила произнести Мар. – Это я…

В темноте только и было видно, что белки ее огромных глаз.

– Нинья Ма!

В крайнем отчаянии Солита бросилась к ней в объятия. Пахло высохшей у нее на руках и ногах глиной и кислым душком мочи, исходившим, вероятно, от нижнего белья.

Солита плакала.

Плакала и Мар.

– Прости меня, моя хорошая, – снова сказала ей Мар, чувствуя, что каждая попытка ее спасти с треском проваливалась. – Я не хотела. Все позади. Теперь я с тобой.

– Туфли, нинья Ма… Я потеяла туфли. И патье…

– Это все мелочи, я подарю тебе новое, еще красивее, с большим бантом.

Солита слегка отстранилась, стараясь разглядеть ее в темноте логова.

– Педрито уме?

– Он жив, – ответила Мар, не вдаваясь в подробности, чтобы не расстраивать ее еще больше.

– Я не хотеа его бить, нинья! Не хотеа! Но он оче сийно бил Солиту!

Мар снова обняла ее.

– Я знаю, знаю… Ты не виновата. Все прошло… Мы спасем тебя. Мастер отвезет тебя в надежное место. Фрисия никогда тебя не найдет.

– Вы поедете со мно?

– Сейчас не могу. Но обещаю, что при первой же возможности навещу тебя.

– Но, нинья…

– Пора, – раздался снаружи голос Виктора.

Мар крепко ее обхватила, и они вместе выбрались из этого вороха палок и ветвей дерева. Дождь приостановился. Внешний вид Солиты потряс Виктора до глубины души.

– Будь она проклята, – процедил он, стиснув зубы.

Они перенесли Солиту под сени сейбы. Первым делом Виктор присел осмотреть ей стопы. Он осторожно снял с нее единственный носочек и собственными руками вытащил шипы. Мар обследовала порезы на коже, но оценить их смогла, лишь когда Виктор полил на них водой из фляжки.

– Кажется, неглубокие, – заключила Мар, гладя Солиту по голове. – Болит, да?

Солита пожала плечами и вытерла кулачками глаза.

Не теряя времени, Виктор поднял ее на руки и усадил на Магги. Ощутив на себе легкий вес Солиты, та стала как вкопанная.

– Придется вам вернуться в асьенду пешком, – обратился он к Мар. – Сможете?

– Да, за меня не беспокойтесь.

Раздался детский крик: при виде испуганного лица Солиты они обернулись. Из зарослей, тихо, словно пантера, вдруг вышел Диего Камблор с ружьем в руках. Улыбался он так, словно нашел золотой самородок в русле реки.

Глава 46

– Я знал, что нужно просто следовать за вами – и вы сами выведете меня на эту убийцу.

– Она не убийца! – закричала Мар, встав рядом с Магги.

– Как бы не так. Хозяйский сын, которого эта негритянка огрела камнем, находится сейчас на грани жизни и смерти. Она хотела его убить.

Солита снова заплакала, отчаянно замотав головой. Она не хотела никого убивать.

– Вам прекрасно известно, – ответил Виктор, – что все случилось иначе. Их невоспитанный, слишком избалованный сын уничтожает все, что попадается ему под руку. Рано или поздно это должно было произойти.

– Однако наказания это не отменяет.

– А разве будет суд?

Диего усмехнулся.

– А он уже состоялся, только вы его пропустили. И даже вынесен приговор.

– Каков же приговор?

– Разумеется, удары плетью на негритянском патио в бараках.

– Нет! – снова воскликнула Мар.

Диего зловеще улыбнулся.

– Хотя, если Педрито умрет, хозяйка одними ударами не ограничится.

– Мы не отдадим вам девочку, Диего, – заявил Виктор.

– Виктор, я против вас лично ничего не имею, более того, мне даже нравится, как вы отвечаете Фрисии – от ваших слов она каждый раз вспыхивает, словно спичка. Иногда мне кажется, что держит вас она для себя. Вам бы давно ее оприходовать – глядишь, весь ее бесноватый дух уже бы и поутих. Что, думаете, не вижу? Она та еще мегера, но вам сносит все ваши выходки. Любому другому она бы давно уже язык вырвала. Но, как ни крути, не такой уж вы и незаменимый. Найдем другого мастера. Все упирается лишь в деньги. Хорошенько подумайте над тем, что я вам сейчас скажу, чтобы потом не было ни сожалений, ни упреков: если придется в вас стрелять, рука у меня не дрогнет.

– Тогда наказание ляжет на ваши плечи.

– Здесь нет другого судьи, кроме Фрисии. Удивительно, что вы до сих пор этого не поняли.

Мар посмотрела на Солиту: она плакала, опустив обессиленные руки на платье.

– Хватай вожжи, – прошептала ей Мар. – И держи изо всех сил.

Солита послушалась, и в тот же миг Виктор с силой хлопнул Магги по спине.

– Беги!

Диего не растерялся и тут же вскинул ружье. Виктор встал напротив него. Он думал, что знал Диего: хоть он и наглый врун, нажать на курок все же не осмелится.

Но он ошибся.

От раздавшегося грохота в воздух взмыли сотни сидевших на ветвях деревьев птиц. Мар вскрикнула, увидев рухнувшего на землю Виктора. Обернулась: тем же выстрелом Диего ранил и Магги. Припав на передние ноги, она уткнулась мордой в землю, будто бы зная, что, повались она резко, она скинет с себя Солиту.

Упавший на колени Виктор видел все; его глаза были прикованы к Магги с Солитой.

Солита изо всех сил держала вожжи и, глядя на надвигавшегося на нее надсмотрщика, кричала. Мар подбежала к ней, сняла ее с лошади и крепко прижала к себе. Виктор лежал на земле, держась за грудь.

– Подонок! – воскликнула Мар, не выпуская Солиту из рук. – Ты ответишь за это!

– У меня не было другого выхода, – процедил он, даже не изменившись в лице. – Видели, как он чуть на меня не набросился?

– Девочку я вам не отдам!

– Отдадите, пусть даже мне придется прикончить и вас. А причин прострелить вам глотку у меня предостаточно. С самого вашего с отцом приезда вы были как надоедливая мозоль.

Диего вытянул руку и схватил Солиту за локоть. Та закричала. Ослепленная обуревавшей ее яростью Мар накинулась на него. Она ненавидела этого человека всей душой и, чтобы защитить Солиту, была готова на все – даже выхватить у него ружье и самой выстрелить в него. И Диего об этом знал. Потому его толстые пальцы сжали ей горло. Стараясь высвободиться из мертвой хватки, Мар вцепилась ему в руку. Сидевшая позади Солита визжала от ужаса. Поняв, что ей не вырваться из тисков, Мар сменила тактику: приподняв юбку, она ударила Диего носком ботинка между ног, что тут же возымело действие: хватка его ослабла, и Диего со стоном припал на колени. Воспользовавшись мгновением слабости, она попыталась выхватить у него из рук ружье, но Диего, оправившись, развернул его и яростно ударил ее прикладом по голове. Мар отлетела назад, но сознание потеряла не сразу: лежа на земле, она видела, как Диего поднялся и подошел к ней. Кровь из раны на лбу стекала прямо в глаз, ослепляя ее. Заметив перед собой Диего, она думала, что он добьет ее из ружья.

Но вместо этого Диего плюнул в нее.

– Несчастная стерва. Прикончить бы тебя одним выстрелом.

Прежде чем потерять сознание, Мар видела, как Диего, схватив Солиту за руку, поволок ее по земле, словно какой мешок или дохлого зверя. Ее крики ножом впивались ей в кожу, но тьма уже заполняла ее разум, перенося в черную бездну одиночества.

* * *

Она очнулась, когда снова занялся дождь. Падавшие на лицо холодные капли быстро привели ее в чувства. Каждое движение отдавало в голове острой болью. Не вставая, она обернулась и в нескольких метрах от себя увидела Виктора. Он не шевелился.

«Господи».

Она посмотрела в другую сторону: на траве, приподняв голову и хрипя, лежала Магги. Перевернувшись лицом вниз, Мар поползла к Виктору, ощущая всю тяжесть намокших юбок. Оказавшись возле него, она набралась храбрости и приложила ухо к груди. Прислушалась. По коже пробежал холодок. Сердце Виктора все еще билось. Медленно, но ровно, хотя такие же бледные губы ей неоднократно доводилось видеть на лицах умирающих. По жилету в области груди растекалось огромное кровавое пятно. Мар расстегнула сначала жилет, затем – рубашку. Капли дождя стекали с волос прямо в глаза. Бессмысленно смахнув их с лица тыльной стороной ладони, она сдвинула одежды, чтобы осмотреть его. При виде раны она так и ахнула. Выстрел пришелся слева под грудью. Сквозь обожженное пулей отверстие виднелось легкое и желудок.

Мар тяжело дышала, не в состоянии осознать всей тяжести состояния, в котором находился Виктор. Дождь смывал вытекавшую из него кровь; рана была чистой и, по мнению Мар, смертельной.

В голове крутились противоречивые мысли. С одной стороны, можно было оставить Виктора там умирать: вряд ли его спасет даже первоклассная медицинская помощь. С другой стороны, сдаваться она не хотела, а, напротив, желала бороться за жизнь до самого последнего вздоха. Так учил ее отец. Так думала она сама. Потому, резко разорвав нижнюю юбку, она постаралась обвязать тело Виктора и перетянуть рану. Так он хотя бы потеряет меньше крови – в противном случае жить ему оставалось недолго. Затем она поднялась и побрела к Магги.

Ощутив на шее прикосновения Мар, лошадь тут же фыркнула. Мар отыскала рану. Пуля застряла над правым коленом, но кость не задела. Затем Мар вернулась назад, к Виктору, и, подхватив под мышки, попыталась оттащить его к Магги. Виктор был человеком высоким и крепким, и сдвинуть его с места она не смогла. Тогда она подошла к ногам, скинула с него сапоги и взялась за щиколотки. Тянула она изо всех сил, с каждым разом продвигаясь едва ли на пядь. До Магги она добралась уже изможденной. Затем ненадолго прилегла и положила голову на Магги, которая, учуяв запах крови хозяина, повернула к нему голову. И вдруг, будто бы действительно понимая, что происходит, она всполошилась и заржала.

Мар ни за что бы прежде не подумала, что способна на подобный подвиг, но все же сумела взвалить Виктора на спину лошади. Магги в свою очередь полностью легла на землю, облегчив Мар работу. Оставалось лишь, чтобы Магги поднялась и отвезла их назад в асьенду.

Дождь кончился, но поднявшийся ветер свистел меж деревьев и трепал заросли. Мар взяла поводья и потянула.

– Давай, родимая, – подбодрила она ее.

Магги послушалась, но раненая нога подвела ее.

– Ну же, попробуй еще разок.

Мар потянула за поводья сильнее. Магги зашевелила задними ногами, встряхнулась, фыркнула и немного привстала, но, выбившись из сил и задыхаясь, снова легла.

Мар в отчаянии упала на землю и от беспомощности закричала, понимая, что жить Виктору оставалось недолго. Но, не теряя времени на причитания, повторила попытку. Она снова взяла поводья и из последних сил потянула.

– Давай, Магги! Поднимайся! Пошла! Ну!

Магги хрипела, кряхтела и ржала от боли, но все же сумела подняться на все четыре ноги. Дивясь благородству лошади, Мар обняла ее и погладила по шее. Дав ей время оправиться, она оторвала еще один лоскут нижней юбки, чтобы перетянуть ей рану.

– Знаю, что прошу слишком многого, Магги, – обратилась к ней Мар, перевязывая ногу, – но нужно добраться до асьенды. Слышишь меня, Магги? Пожалуйста…

Мар снова потянула за поводья, и Магги сделала шаг. Раненая нога подкосилась, и Виктор чуть не свалился на землю.

– Ну же, хорошая моя. Ты большая молодец. Еще один шаг.

Мар снова натянула поводья; мокрая одежда от ветра плотно прилипала к телу, заставляя ее дрожать от холода. Смеркалось. Темные облака на западе закрывали вечерний свет.

Хромая и тяжело дыша, Магги раз и другой шагнула вперед. Дважды Мар думала, что дальше она не пойдет. И дважды Магги, превозмогая боль, удивляла ее. Когда же она остановилась в третий раз, Мар поняла: больше сил у нее не осталось. Ноги ее подкосились, и она медленно опустилась на землю.

Мар легла рядом и погладила ее по шее.

– Умница. Чудесная лошадь, другой такой не найти.

Тогда Мар больше ничего не оставалось, кроме как самой отправиться за помощью, даже рискуя заблудиться. Несмотря на все безрассудство принятого решения, иначе поступить она не могла. Не теряя ни минуты, она осмотрелась, стараясь запомнить место, и в последний раз взглянула на Виктора с Магги.

– Я скоро вернусь.

И углубилась в чащу; стоявшую вокруг тишину нарушал лишь треск сухих веток под ногами и глухой стук сердца. Позади она оставляла фыркавшую Магги и Виктора, чье дыхание раз от раза становилось все слабее. На заросли опустилась ночь. Выглядывавшая из-за облаков луна освещала Мар путь, но вскоре ее полностью поглотила растительность, отчего Мар не покидало ощущение, будто она очутилась в сельве. Она спотыкалась о ветви и камни; шипы царапали ей кожу. Несколько раз ей приходилось отбиваться руками и ногами от зеленой тюрьмы. Чем яснее она осознавала, что сбилась с пути, тем сильнее стремилась попасть в асьенду. В попытке отогнать осадившую ее тучу комаров она коснулась руками лица, на котором остались липкие следы крови. Она знала, что ни опасных зверей, ни ядовитых змей на острове не было, но боялась она не их, а комаров и заразы, которую они переносили.

Растерявшись и тяжело дыша, она попыталась вспомнить, что незадолго до отъезда из Испании читала о желтой лихорадке, денге и малярии и их связи с укусами насекомых. Риск заражения возрастал именно на закате дня. Они были повсюду. Комары вокруг летали, и жужжали, и кусали ее в шею, но Мар знала: пик таких заболеваний, как желтая лихорадка, приходился на конец дождей. Сейчас же еще не закончился период засухи.

Тело ее хотело сдаться: батей ей теперь ни за что не отыскать; но образ раненого Виктора и беспокойство за будущее Солиты придавали ей сил.

Глава 47

Как и большинство рожденных в асьенде негров, Мамита с детства усвоила учения Католической церкви. И, как и у большинства негров, в ней сочеталась любовь к святым с верой предков в ориша, ведь для нее, как бы ни старался священник, поклонение одним не исключало почитания других.

Весь вечер того дня она провела в молитвах, прося всех, кого можно, заступиться за Солиту, к которой уже успела привязаться, и за дона Педро, который был хорошим хозяином. Педрито же она доверила Элегуе – божеству йоруба, открывавшему и закрывавшему врата тропы жизни и даровавшему каждому человеку в зависимости от его поведения радости или несчастья.

Пусть он вершит справедливость.

Она не могла простить его и его мать за то, как он сухим, перекрученным бычьим хером исполосовал спину ее супруга. Из ран Ариэля еще долгие месяцы сочилась кровь, и сам он до сих пор в ужасе просыпался по ночам от пережитого наяву кошмара, заливаясь холодным потом.

Еще сидевшая на крыльце Мамита молилась, чтобы в асьенде воцарился мир и чтобы ни лезвие мачете, ни пуля ружья никого не задели. И божества со святыми, казалось, услышали ее: после вечерних беспорядков над батеем вновь повисла тишина.

– На острие ножа, – объяснил ей Ариэль, не веривший, что тишина эта продлится долго.

Мамита не понимала ни молвы о грядущей революции, ни всей этой борьбы за свободные животы^[20]; Ариэль всегда говорил, что, если уйдут испанцы, то на их место придет кто-то другой. К тому же разве эти креолы, так жаждавшие революции, не были сыновьями и внуками все тех же испанцев? Насколько она знала, Ариэль в этой борьбе, по его же словам, и палец о палец не ударит. Зачем? Чтобы свергнуть одних и расчистить дорогу их потомкам? Единственная революция, в которой они видели смысл, была революция негров-рабочих. Потому что Куба теперь процветала благодаря их крови, проливавшейся в течение поколений.

В венах острова текла кровь негров, и власть принадлежала им.

Однако объединить между собой различные африканские народы и поднять их на борьбу не так-то просто; некоторые из них у себя на родине были заклятыми врагами, а как говорили урожденные африканцы, ничто не тормозило процветание народа так, как внутренние разногласия.

Опустившуюся на батей после угрозы восстания тишину нарушил глухой стук, раздававшийся сквозь стрекот дождя. Дождь стих, поднялся ветер, но удары никак не смолкали. Новость принес Ариэль: Диего отыскал Солиту возле царь-дерева, и теперь шли приготовления к исполнению наказания.

Мамита схватилась руками за рот, заглушив вырывавшийся из груди стон. Затем спросила о сеньорите Мар. Ариэль знал лишь, что они с мастером отправились искать Солиту, но уже стемнело, а они все никак не возвращались. Им бы, возможно, и удалось предотвратить зачинавшуюся трагедию. Чтобы такая крохотная девчушка на собственной шкуре снесла то же, что и он – крепкий, как ствол сейбы, мужчина? Ее маленькое тельце, с ужасом думал Ариэль, не выдержит такой боли. Ему запрещалось ездить верхом на лошади и брать для подобных целей прогулочную двуколку, а потому он взял простенькую телегу, сделанную собственными руками, и отправился на их поиски.

На стойле он выбрал самого выносливого мула, способного вытащить телегу из глиняного месива. С ней внимания на него вряд ли обратят. Надев на него сбрую, он оставил батей и выехал на заброшенную, окаймлявшую кладбище тропу, по которой бродили ведьмы и мертвецы. Будь у него выбор, Ариэль ни за что бы не поехал по той дороге; но теперь он боялся, что в данных обстоятельствах караульные не откроют ему ворот батея. Газовых ламп зажигать он не стал, а луна то и дело пряталась за облаками; потому ему больше ничего не оставалось, кроме как напрячь зрение и положиться на мула.

Колеса вязли в грязи, замедляя ход, однако спускаться на землю и толкать телегу ему ни разу не пришлось. Отдалившись от асьенды, он зажег небольшой факел в надежде, что мастер с сеньоритой Мар заметят его издалека.

Двумя часами позже, объездив вдоль и поперек все проходимые тропы, Ариэль остановился, встал на телегу и в сырости ночи принялся размахивать факелом. И, не двигаясь с места, стал ждать.

Но никто на его зов не откликнулся.

Тогда он направился на другую сторону тростниковой плантации, где росло царь-дерево. Он уже подстегнул мула, как вдруг услышал неподалеку из зарослей треск ветвей. Сердцебиение участилось. Что бы то ни было, приближалось оно поспешно. Тогда Ариэль направил грозный огонь на единственный в зарослях пролаз.

Через минуту из него появилась женщина с окровавленным лицом, взлохмаченными волосами и в рваной одежде. Ариэль так и отскочил, думая, что встретился со злым духом или одной из ведьм, разгуливавших по кладбищу, но стоило ему поднести факел поближе, как весь ореол ужаса развеялся.

– Осподи Иисусе Христе! Нинья Ма! Вы ли?

Глава 48

На дне баула, хранившегося в деревянном ящике, сильно пахнувшем кедром, Фрисия нашла то, что искала: кошку-девятихвостку – пыточную плеть, которой она запаслась в одной из поездок в Гавану. Владелец антикварного магазина заверил ее, что плеть эта лично принадлежала одному из служащих Королевского военно-морского флота Великобритании, добавив шутливым тоном, что только англичане могли изобрести нечто столь прекрасное и одновременно ужасное. Взяв ее, Фрисия восхитилась резьбой на деревянной рукояти, превращавшей плеть в настоящее произведение искусства. Однако девять кожаных хвостов с узлами и металлическими крючьями на концах повергали в трепет.

Обхватив пальцами рукоять, Фрисия испытала нечто похожее на ликование пополам с блаженством. Ее никак не оставляла мысль, что этот предмет способен был сотворить с человеческой плотью. Представив, как он вонзается в нежную детскую спину, она ощутила прилив мрачного, извращенного удовлетворения.

Из горла вырвался хрип нетерпения и ненависти. Фрисия отрывисто, поверхностно задышала, чтобы успокоить сидевшего внутри зверя, но руки все так же дрожали от предвкушения. Она насилу сдерживала охвативший ее порыв выбежать из спальни и заживо содрать с преступницы шкуру. За нее пытался вступиться отец Мигель, ссылаясь на то, что она – всего лишь ребенок, с которым нельзя обращаться так же, как со взрослым мужчиной.

– В детях зла тоже хоть отбавляй, – ответила она ему. – Уж кому-кому, а мне это известно не понаслышке.

Фрисия сотрясла плетью в воздухе. Все девять хвостов с крючьями, предназначенными впиваться в кожу, раздирая ее, ответили ей металлическим переливом.

В приоткрытую дверь постучала домработница.

– В чем дело?!

Просунув в щель голову, домработница показала Фрисии чашку с настоем, который она сама же себе и приготовила, прежде чем уйти в спальню. Фрисия попросила подать ей чай, когда тот немного остынет.

– Входи. Оставь на столе.

Домработница послушалась, не смея взглянуть хозяйке в лицо. Поставив чашку на тумбочку, она, не произнося ни слова, поспешила покинуть комнату.

Подойдя к столику, Фрисия вдохнула пряный аромат, поднимавшийся от горячего настоя. Она нуждалась в силе цветов, избавлявших душу от мутной тоски и наполнявших ее пошлым восторгом, погружавшим сознание во тьму. Чашку она осушила одним глотком. И стала ждать, когда настой подействует. В это время в комнату заглянула все та же домработница.

– Ниньо Педрито, хозяйка. Проснулся!

Сердце Фрисии екнуло. Не выпуская из рук плети, она поспешно покинула спальню и залами и коридорами побежала к сыну. Стоя на страже, на крыльце ее дожидался Орихенес.

– За мной!

Уже в медицинской части Фрисия прошла мимо койки, на которой лежал ее супруг. Над ним хлопотал медбрат Рафаэль, но она, даже не взглянув в его сторону, направилась прямо к доктору, находившемуся с Педрито.

– Ваш сын очнулся, Фрисия, и дон Педро тоже скоро должен оправиться. Сейчас он отдыхает, он пережил серьезное потрясение, и я погрузил его в сон… Что у вас в руке?

Фрисия тщетно попыталась спрятать плеть-девятихвостку и бросилась с объятиями к Педрито.

– Сынок! Как ты себя чувствуешь?

– У меня сильно болит голова, – хрипло пробормотал он.

Фрисия немного отстранилась и села на матрац. Затем поднесла руку к повязке, но коснуться головы не осмелилась.

– Как ты позволил этой придурочной девчонке ударить тебя? Ты же старше и сильнее. Как это случилось?

– Не изводите его разговорами, Фрисия, – вмешался доктор Хустино. – Он перенес сотрясение мозга, и ему положен покой.

– Я… Мама, я не помню.

– Ладно… это все пустое. Ты ни о чем не волнуйся, главное сейчас – поправиться. Я сама ее выпорю. Она пожалеет, что тронула тебя, мой хороший. Удар этот ей обойдется стократно. Хочешь?

Педрито еле заметно кивнул и расплылся в жуткой улыбке, которая тут же исказилась.

– Болит, мама, очень болит го…

Он резко оборвался, глаза закатились, и его свело судорогой.

– Педрито! – воскликнула Фрисия, хватая его за плечи. – Сынок! Что с тобой?

– Отойдите, – приказал ей доктор Хустино.

Фрисия в ужасе отстранилась, думая, что сын ее умирает. Доктор Хустино тут же пустил ему кровь. Не в силах видеть его конвульсий, она, пошатываясь, поплелась к выходу. В горле пересохло, в груди сдавливало.

Выйдя на крыльцо, она сделала глубокий вдох, не давший ей потерять сознание. Прислонившись к колонне, она испустила вопль отчаяния, разнесшийся над батеем, пронзая ночь.

Тогда она ощутила первые действия настоя.

Все перед глазами исказилось, цвета стали ярче, воздух свободнее проникал в легкие. Ею овладевала нечеловеческая сила. Она чувствовала себя всемогущей. С годами она выработала дозу, отвечавшую ее требованиям, помня о том, что избыток цветов мог лишить ее жизни. Ей нравился резкий прилив энергии, эта рождавшаяся внутри мощь, побуждавшая творить зло. Теперь же ее переполняли свирепая ненависть и непреодолимое желание покончить с виновницей ее мучений.

– Коня! Быстрее!!! – приказала она Орихенесу. – Немедленно!

Орихенес тут же помчался на стойло и вскоре вернулся с двумя добрыми лошадьми. Фрисия с ловкостью амазонки оседлала свою и с остервенением ударила ее плетью по шее. Почувствовав девять впившихся в кожу крюков, лошадь задрожала и поднялась на дыбы. Но Фрисия сумела ее укротить. И галопом, в сопровождении Орихенеса понеслась в сторону бараков.

Она спешилась посреди патио; с шеи лошади капала кровь. Едва Фрисия отпустила поводья, как та, лягнув по воздуху, бросилась прочь. При виде бессмысленной боли, причиненной животному, собравшиеся по велению хозяйки на казнь рабочие пришли в ужас. В действительности Фрисия позвала наблюдать за исполнением наказания всех жителей асьенды, кроме доктора Хустино и его помощника. По другую сторону патио, напротив негров стояли белые со своими дворовыми; мужчины, женщины, дети – все ощущали неловкость: к чему было их звать на это гротескное представление?

Баси встала рядом с Паулиной и Мамитой. Позади них примостилась кормилица с Марией-Надин на руках. Та плакала: ей не дали допить вечернее молоко, и теперь ее мучил голод. Кормилица пыталась ее убаюкать, но из-за овладевшего ею беспокойства передала девочку Баси. Баси тоже не сумела ее утешить. Мамита, не в силах оторвать глаз от Фрисии, также ничем ей не помогла. Тогда на выручку пришла Паулина.

– Вставь ей в рот палец.

Баси сомневалась. Она так волновалась за Мар, что не могла уделить должного внимания безутешно плакавшему ребенку, чьи крики лишь усугубляли и без того напряженную обстановку, потому она поднесла к губам Надин мизинец, и та замолчала, принявшись с силой его сосать.

Фрисия стояла посреди патио, рядом с вбитым в землю столбом; ее взлохмаченные волосы и выкатывавшиеся из орбит глаза наводили на собравшихся ужас. Своим видом она походила на призрака.

– Ведите ее сюда! – истошно завопила она, не выпуская из рук плети.

Из толпы вышел отец Мигель и в последний раз попытался переубедить Фрисию мольбами. Он обратился к ней вполголоса, чтобы не преуменьшать в глазах рабочих хозяйку и не распалять ее еще больше.

– Ради всего святого, Фрисия. Не надо. Разве вы не видите общих настроений? Разве вы не в курсе, что в нескольких точках страны вспыхнули восстания? По всей видимости, грядет новая война. Чуть переусердствуете – и нам их не остановить. У нас триста вооруженных мачете разгневанных душ. Ради Бога, опомнитесь.

– И я разгневана! И у меня есть оружие! Кто шелохнется – стреляйте! – крикнула она служащим. Затем снова обратилась к отцу Мигелю. – Мой сын при смерти, отец. Мне нечего терять. Я, может, тоже умру этой ночью, но заберу с собой в ад и эту проклятую девчонку. Уйдите с глаз долой.

Отец Мигель с секунду помешкал, но угрожающий взгляд Фрисии, полный уродства, заставил его отступить. Обернувшись, он увидел Диего, тащившего за волосы Солиту, и из груди его вырвался стон; губы его зашевелились в молитве, глаза заблестели.

Солита кричала, стараясь вырваться из железной хватки Диего, тянувшего ее к центру патио. Когда она поравнялась с ним, отец Мигель, заметив ее опухшее лицо и изодранные, грязные одежды, перекрестился. Диего посадил ее у столба на колени. Связал ей руки. Солита в ужасе озиралась по сторонам, и кричала, и плакала, и умоляла, но никто, казалось, вступаться за нее не собирался.

– Пресвятая Богородица, – прошептала Баси, не в силах оторвать от нее глаз.

Мамита задрожала. Паулина вцепилась ей в руку, чтобы не упасть в обморок. Ничего хорошего это не сулило, и последствия предугадать было невозможно.

Манса стоял перед рабочими, расправив плечи; лицо его исказилось жестокостью. Диего разорвал пополам платье на спине Солиты. Она осталась перед всеми в одних грязных, мокрых шелковых панталонах.

Застланными местью глазами Фрисия не видела ничего, кроме клочка этой крошечной обнаженной плоти, которую вот-вот растерзает и на которую обрушит всю переполнявшую ее ненависть.

Она крепко сжала рукоять плети. Солита хотела закричать еще громче, но голос ее сорвался. Манса посмотрел в глаза стоявшему напротив бригадиру, целившемуся в него из ружья. Он был юн, и Манса прочел в его взгляде нежелание стрелять в него, не будь на то крайней необходимости.

– Хозяйка! – крикнул Манса, и голос его раздался поверх стоявшего гула. Фрисия отыскала его взглядом. – Если ударите девчухку плетью, мы поднимем мачете, но не тростник рубить. А потом подожжем асьенду.

По толпе пробежал ропот изумления; послышались приглушенные вздохи; кто-то осенял себя крестным знамением; пусть сложившаяся ситуация и была уже сама по себе исключительной, до сих пор ничто не предвещало беды. Не в первый раз наказывали рабочего. Однако угроза старого мангдинга, в котором большинство видело предводителя бараков, прозвучала слишком правдоподобно.

Окутанные темнотой женщины, опасаясь приступа зверства, схватили своих детей и начали расходиться. Вооруженные служащие и всадники нерешительно переглянулись, понимая, что находились в меньшинстве. Еще они подумали о семьях. Неспроста Фрисия собрала их всех: в подобных обстоятельствах, знала она, при виде мачете они никуда не разбегутся. Так она могла быть уверена, что в случае необходимости они воспользуются оружием, пусть хотя бы и для того, чтобы защитить родных и близких.

Манса сжал губы и, взглянув на целившегося в него перепуганного юношу, процедил:

– Честь или смерть.

Юноша сглотнул, но остался стоять на месте, хоть руки его и дрожали.

Фрисия смерила Мансу взглядом. В глазах обоих сверкала застарелая ненависть. В воцарившейся затем тишине раздался свист ветра, и холодные, густые капли дождя вновь принялись окроплять непокорную землю батея.

Еще несколько секунд Фрисия не сводила с Мансы глаз; губы ее корчились в бездушной, кровожадной улыбке. Никто – ни негр, ни мулат, ни белый – не мог той ночью помешать ее мести свершиться.

Продолжая улыбаться, она замахнулась кошкой-девятихвосткой и с криком ярости обрушила ее на голое тело Солиты.

И мокрой землей батея завладела смерть.

Глава 49

В асьенде загремели колокола.

Мар с Ариэлем были уже недалеко, когда вдруг пропал окутывавший батей свет. Асьенду вмиг поглотила темнота, погрузив ее в безнаказанность мрака и оставив ее на милость душ, жаждавших мести. Сквозь ночную непогоду ветер донес до них отзвуки поднявшегося гвалта, по мере приближения становившегося все отчетливей.

Когда они въехали на кладбище, Ариэль подстегнул мула. Как бы Мар ни старалась убедить его, что другой ведьмы, кроме Фрисии, там не было, Ариэль на всем пути бормотал молитвы о защите от гарпий и колдуний-кровопийц. Сидевшая на телеге Мар зажимала лежавшему у нее на руках Виктору рану, беспрестанно слушая его сердце. Они добрались до медицинской части, и у Мар защемило в груди, когда ей пришлось оставить Виктора на Ариэля. Она не хотела его покидать, боясь больше не застать его живым. Но в этой мучительной ночи разворачивалось другое несчастье.

Мар побежала в сторону бараков. По пути ей встречались толпы женщин и детей, которые, воспользовавшись повисшей над батеем темнотой, предвещавшей горести и страдания, покинули патио. Ничто не пугало белых сильнее, чем негры с факелами или мачете в руках. Триста разгневанных до предела африканцев вызывали в них панику и непреодолимое желание спасаться бегством; они понимали, что если от мачете им еще удастся спрятаться, то против огня они были бессильны. Вся асьенда стала свидетелем помешательства Фрисии, и полсотне вооруженных служащих долго сдерживать негров не удастся.

Мар узнала Росалию, бежавшую по главной дороге батея вместе со своей домработницей. Там же она увидела и Паулину, тянувшую за руку Баси; та тяжело дышала, на лице ее застыл страх. Прямо за ними спешили и Мамита с кормилицей, несшей на руках Надин.

– Что происходит? – спросила у них Мар.

Когда под грязной одеждой и перепачканным кровью лицом они узнали Мар, удивлению их не было предела.

– Матерь Божья! Сеньорита Мар, что с вами приключилось? – задыхаясь, выпалила Баси.

– Что происходит в бараках? Где Солита?

– Ох, нинья Ма, – всхлипнула Мамита. – Эта сеньора совсем рехнулась.

– Фрисия помешалась! – воскликнула Паулина, стараясь перевести дух. – Она доиграется, что нас всех перебьют! Манса предупредил, что если она тронет Солиту, негры пойдут на нас с мачете. А затем, добавил он, подожгут всю асьенду. Но Фрисия его не послушала! Она совсем умом тронулась. Служащие насилу их сдерживают. Их слишком много! Эти негры хотят нашей смерти! Понимаешь? Спасайся!

Мар схватила Паулину за плечи.

– Веди женщин и детей в подвал особняка.

– В подвал? – с ужасом переспросила Паулина.

– Слушай меня! – воскликнула Мар. – Прятаться дома – значит обречь себя на верную смерть: вас сожгут. А в подвале у вас хотя бы есть шанс.

– Но Манса знает об этом месте.

– Он ничего вам не сделает.

– Откуда ты знаешь?

– Ради Бога, Манса никако не убица, – вмешалась Мамита.

– Делай, что я говорю! – закричала Мар. – Никто, кроме Мансы, не знает, как пробраться в тоннель. Если особняк подожгут, огонь до вас не дойдет.

Паулина всхлипнула.

– Я не знаю, смогу ли.

– Конечно, сможешь. Баси будет с тобой.

Баси тоже стояла в слезах.

– Это Диего ударил вас по голове? – спросила она, разглядывая Мар.

Но Мар не ответила.

– Соберите всех женщин и детей и ведите их в тоннель.

– Мы все погибнем, да?

Несмотря на существовавшие между ними различия, Паулину Мар плохим человеком не считала, просто с самого раннего детства судьба была к ней неблагосклонна, ей приходилось сражаться за свое место в мире, в котором она только и знала, что страдала и оплакивала потерю родных; выросла она на просторах сельских полей, мечтая о любви. На рассвете юности она билась за собственное благополучие и благополучие своих близких. И осуждать за это нельзя. А потому Мар не сомневалась: мужества ей не занимать.

– Вы, Мамита, ступайте в медицинскую часть. Там Ариэль, и ему понадобится ваша помощь. – Затем, сжав губы, она напоследок произнесла: – Берегите себя.

– Пойдемте с нами… – взмолилась Баси, но Мар уже приподняла юбки и пустилась бежать. – Вас же убьют! Пожалуйста, сеньорита!

Чем ближе к баракам подходила Мар, тем бежавшая навстречу толпа становилась все плотней; они кричали, и плакали, и возбужденно дышали. Видела она и управляющего с супругой Урсулой, которые при каждом звуке выстрела наклоняли головы, и других служащих с семьями, с которыми она лично знакома не была, но узнавала их лица.

– Идите к особняку! – кричала она каждому встречному, не зная, послушают ли ее. – Там вам помогут!

Патио в бараках контролировали служащие Фрисии. Одни – стоя на земле, другие – верхом на лошади; все они как могли сдерживали натиск человеческих тел, пытавшихся проломить ограждавшую Фрисию живую стену. Блеск мачете и ружейные выстрелы нагоняли на Мар страх, но она все же сумела пробраться сквозь арьергард, состоявший из всадников, и очутилась посреди патио.

– Вы куда, сеньорита? – раздался голос позади нее.

С каждым выстрелом тела пригибались, но через несколько секунд вновь бросались на ружья. Однако несколько последних с грохотом разорвавшихся пуль она даже не заметила.

При виде Солиты ее охватил внезапный, непреодолимый ужас, заглушивший все остальные чувства. Голова закружилась, и на мгновение ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Она даже позабыла об угрожавших перерубить ей шею мачете. Смерть в таком случае была бы по крайней мере мгновенной.

Одетая в шелка и тафту Фрисия походила на вырвавшегося из самой преисподней змея. С нечеловеческой яростью она хлестала Солиту по спине, будто бы получая от этого удовольствие. Второй раз за день Мар ощутила внутри готовность убить, умышленно причинить другому вред и вернуть ему все совершенное им зло. Схватившись за грудь в попытке сдержать чувствовавшуюся на языке желчь, Мар устремилась на Фрисию, вооруженная одними лишь руками. Но из ночной мглы вдруг возник Орихенес; в темноте сверкнуло лезвие.

Мар в ужасе сначала было отскочила, но тут же оправилась.

– Не подходи!

Грозный облик Орихенеса с изогнутым мачете в руке едва не лишил ее чувств. В голове всплыло воспоминание о пощечине, которую она прилюдно нанесла ему несколько дней назад. Тогда в его глазах блеснуло зародившееся семя обиды, и усмирить ее могло лишь ответное оскорбление. Тяжело вздохнув, Мар вдруг вспомнила слова матери.

«Никакое оружие не сравнится с силой слова. Ты умна, Мар. Пользуйся этим».

Мар была не в состоянии мыслить здраво, в голове все путалось. Она уже собиралась что-то произнести, как вдруг к ней бросился Орихенес с мачете наготове. Но, вместо того чтобы перерубить ей шею, он ударил ее кулаком.

Удар, в тысячи раз превосходивший по силе ее жалкую пощечину, разбил ей губы и отбросил назад, словно теленка. Не теряя времени на сожаления, Мар поднялась, в надежде, что этим жестом Орихенес отплатил ей за унижение. Ноги ее подкашивались, губы распухли, но она все же пошла в наступление.

– Что за человек предает собственный народ? – бросила она ему.

Орихенес даже не соизволил ей ответить, будто бы считая ее слишком незначительной, не стоившей его объяснений. На самом деле Мар ни разу не слышала его голоса.

– Фрисия никогда не держит данных ею слов, – продолжала она, стараясь перекричать царивший вокруг гам. – Особенно когда дело касается денег. Что она тебе пообещала? Должность первого надсмотрщика-негра в асьенде? Земли? Драгоценности у тебя в ушах? Это ее подарок, так? Она сказала тебе, что эти серьги и кольца сделаны из золота, но на деле они не стоят ничего. Это безделушки, разлагающие все, к чему прикасаются; вот почему у тебя нарывает кожа и ты постоянно чешешься.

Взгляд Орихенеса помрачнел, став еще более угрожающим. Но Мар на этом не остановилась.

– Ты же знаешь, как твоя хозяйка презирает негров. Разве ты не слышишь, что она говорит у себя на приемах? Вы для нее – звери, которыми только и можно что пользоваться да унижать. Она никогда не поставит негра на должность надсмотрщика. Она никогда не исполнит данные тебе обещания. Сними эти серьги прежде, чем зараза разнесется по всему организму и убьет тебя.

Раздался выстрел. Мар непроизвольно пригнулась. Орихенес не сдвинулся с места, но слега повернул голову в сторону хозяйки, не сводя при этом взгляда с Мар. Фрисии она не видела: крупное тело конго загораживало ее; зато до нее доносились удары плетью по спине Солиты. Мар едва не лишилась разума. Она не знала, подействовали ли на Орихенеса хоть сколько-нибудь ее слова, но решила нанести последний удар.

– Мы знаем, чем вы занимаетесь в подвале! – Орихенес склонил голову, словно собака перед хозяином. – Слух уже разносится. Скоро об этом узнают и власти. Фрисия суда избежит, потому что приносит стране деньги, а вот ты, тебе вынесут наивысшее наказание. Или ты не знаешь, как поступают с неграми, подозреваемыми в черной магии?

Орихенес пошел на нее с мачете в руке, словно самонадеянный хищник на слабую, крошечную добычу.

– Тебя казнят на гарроте, – бросила ему Мар, отступая. – Но шея твоя крепка. Сломать ее нелегко. Смерть твоя будет медленной. И мучительной. Убегай, пока можешь. Здесь тебя многие презирают, и пойти против всех них не получится. Тебя убьют если не одни, так другие. Пока есть время, убегай в паленке, к другим симарронам – с ними ты хотя бы вступишь в ряды Освободительной армии. Хватит вести себя, как невольник. Хватит…

Мар ловко проскочила мимо Орихенеса и подбежала к Фрисии. И с криком ярости набросилась на нее. Она лишь хотела остановить эти пытки, вцепиться в терзавшую Солиту руку. В темноте, изредка перебиваемой выглядывавшей луной, Мар заметила дикий, разъяренный взгляд Фрисии, удивленной застывшей в воздухе плети.

– Орихенес! – вне себя заверещала Фрисия.

Не выпуская руки, Мар краем глаза заметила подошедшего к ней огромного конго. И, закрыв глаза, отдалась воле Господа.

Но удара не последовало. Не сводя с Фрисии выпученных глаз, Орихенес стиснул челюсти, и лицо его исказилось гневом.

– Чего ты ждешь, чертов негр? Убей ее!

Орихенес колебался, обнажив в оскале зубы. Державшая мачете рука дрогнула.

– Ты не обязан ей подчиняться, – продолжила Мар, прибегнув к последнему доводу. – Ты свободен. Она ни разу не дала тебе ничего стоящего. И не заслуживает твоей преданности.

– Не слушай ее! Делай, что я говорю! Я дам тебе все, что пожелаешь! Все!

Но вместо того, чтобы исполнить ее приказы, Орихенес лишь презрительно на нее посмотрел. Затем, раздирая мочки, вырвал из ушей серьги и бросил их к ногам Фрисии. И, развернувшись, ушел.

– Ты куда? А ну вернись, негр проклятый!

Услышав оскорбление, Орихенес возвратился и поднял мачете над головой хозяйки. Та смолкла, и Мар, воспользовавшись ее растерянностью, вцепилась в плеть и изо всех сил дернула за нее. Фрисия вновь попыталась овладеть кошкой-девятихвосткой, и несколько крючков вцепились Мар в кожу, вызвав дикую боль. Лишь тогда она поняла, что это за предмет и какие страдания он принес Солите.

Фрисия снова посмотрела вслед Орихенесу и с недоверием огляделась, силясь осознать, что осталась совершенно одна и без оружия. Тогда она набросилась на Мар. Но та вне себя от ярости вцепилась в рукоять плети и принялась хлестать ею Фрисию. Она била ее снова и снова, пока та не упала на колени и не завопила от боли.

Тогда Мар бросила плеть и наклонилась к Солите отвязать ее от столба. Дышала она с трудом. Грудь ее впала, воздух едва попадал в легкие. Когда путы ослабли, Солита повалилась на землю. Выглядела она мертвой, но Мар пощупала на запястье пульс: сердце еще билось.

– Потерпи… – сказала она ей.

Затем взяла ее на руки и поднялась. Обернулась: Фрисия уже исчезла. Всадники с помощниками все еще сдерживали рабочих, потому Мар поспешила вернуться. Пробравшись сквозь арьергард, она изо всех сил бросилась бежать. Солита заливалась кровью, стекавшей ей по рукам; Мар боялась, что еще чуть-чуть – и будет уже слишком поздно. Но на полпути к медицинской части ей пришлось остановиться.

Путь ей преградил Диего.

Глава 50

Тем временем Паулина с Баси собрали в особняке человек тридцать. Среди них были управляющий асьендой Паскаль с супругой Урсулой, несколько жен служащих батея и восемь детей. Остальную часть собравшихся составляли дворовые, встретившиеся им на пути, и домработники особняка, которые, опасаясь наказаний, умоляли взять их с собой. Паскаль даже не подозревал, что в особняке вырыт подземный тоннель. Не знал он и того, чем там занималась Фрисия. Потому он пришел в полное замешательство, когда Паулина ввела его в курс дела. Фрисия, по мнению Паскаля, была жадной и беспринципной, но о том, что она способна на подобные кощунства, не мог и подумать. Как бы там ни было, предложение укрыться в тоннеле показалось ему весьма кстати.

Кухарка Ремедиос зажгла подсвечник и повела их в кладовую, где они запаслись газовыми лампами и свечами, лопатами и кирками; женщины же захватили в чулане съестные припасы. Прежде чем спуститься в укрытие, Паскаль, располагавший ключом, направился в оружейную. Там он приказал дворовым взять все оружие, которое они были способны унести.

– Чтобы ничего не осталось!

Собравшись в одной из зал особняка, они услышали раздавшийся неподалеку шум. Послышались бегущие в их сторону шаги, спотыкавшиеся о мебель. Женщины затаили дыхание.

– Это они, – пробормотала Урсула, прячась за супругом. – Видели их глаза? А эти мачете? Они хотят убить нас всех! Боже мой, как мы докатились до такого?

Женщины прикрыли детям рты, чтобы те не кричали. Паскаль вскинул винтовку, которую не успел даже зарядить. Дворовые не знали, что делать, но мужчины последовали примеру Паскаля, хотя не имели ни малейшего представления о том, как пользоваться оружием. На мгновение повисла гнетущая тишина; сердцебиение участилось. Вдруг лившийся от лампы свет озарил призрачные фигуры Росалии с дворовой: они тяжело дышали, на их лицах отражался страх. При виде наведенных на них ружей они вскрикнули.

Мужчины опустили дула.

– Мне сказали идти сюда! – поспешила объясниться Росалия. – Хотя, как по мне, решение это не самое удачное. Если негры захотят сжечь асьенду, то начнут они с этого особняка.

– Здесь, под домом, вырыт тоннель, – рассказала ей Паулина. – Он пролегает глубоко под землей и выходит у кладбища.

– На клабище эта черная не пойде! – заявила одна дворовая, и остальные домработники ей поддакнули.

– Это мехто проклято, – вторила ей другая.

– Нет! Это все ложь! – заверила их Паулина. – Фрисия распустила эти слухи, чтобы никто о нем не узнал.

– Ты была там? – спросила Росалия.

– Да, и, мне кажется, это надежное укрытие: с ним ничего не случится, даже если особняк сгорит дотла.

Трое дворовых отказались следовать за ними в подвал. Страх перед ведьмами, пившими кровь негритянских женщин, так глубоко проник в их сознание, что они готовы были встретиться с чем угодно, лишь бы не приближаться к кладбищу.

Собравшись все вместе, они вышли в располагавшийся позади особняка сад и колонными коридорами очутились у потайной двери. Пока Паулина разыскивала в цветочном горшке ключ, с другой стороны батея до них донеслись крики восставших.

– Ну же, скорее! – поторопила ее Урсула.

– Это звуки сметти, – не сдержалась Ремедиос. – Услышав их впервые, не забудешь уже никода. Во время Велико войны…

– Их подавят! – перебила ее Росалия. – И, если понадобится, всех перебьют.

Когда дверь отворилась, газовая лампа осветила каменные изваяния в форме Церберов, охранявших вход в тоннель, которых Паулина тогда не заметила. Сдерживая вопль, она отскочила.

– Это всего лишь статуи, – произнесла наконец она, возвращая самообладание.

Однако их внешний вид перепугал еще двух дворовых, отказавшихся следовать за ними дальше.

Оставшиеся же домработники пригнули головы, не смея произнести ни слова из-за страха перед суевериями и опасений, что их прогонят.

Они уже собирались спуститься по ступеням в тоннель, как вдруг Паулина поняла, что Баси нигде не было. Тогда она направилась в конец очереди. Баси стояла у одной из колонн, обносивших сад.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не пойду с вами.

– Тоже ведьм испугалась?

– Да не из-за этого. Там осталась сеньорита Мар. Я не могу бросить ее одну.

– Но это же очень опасно!

– Знаю, но если с ней что случится, я себе не прощу. Я нужна ей.

– Но ты ей ничем не поможешь. Знаешь, сколько взбешенных негров хотят нас убить? Ты же слышала, что сказал управляющий: делать здесь нечего.

– Да, знаю… Но сеньорита Мар поступила бы так же: она бы меня не покинула. Семья Альтамира столько раз меня выручала, что оставлять их сейчас, когда они больше всего во мне нуждаются, я не хочу.

– Но… Как же Надин? Что будет с ней, если тебя вдруг?..

– Она не моя дочь! – чуть не криком ответила Баси. – Не моя… Кто-нибудь о ней да позаботится.

Паулина глубоко вздохнула и, сжав ей руку, сказала:

– Я сейчас.

Она разыскала Паскаля, попросила у него винтовку и принесла ее Баси.

– Вот, возьми.

– Но я не умею с таким обращаться!

– Все оружие одинаково. Заряжай да стреляй. Ты говорила, что упражнялась в стрельбе, разберешься. Здесь патроны, хотя, надеюсь, они тебе не пригодятся.

Баси взяла винтовку и пули. В руки к ней она, казалось, попала случайно и выглядела несколько комично.

На прощание они обнялись. Затем Паулина повела остальных в тоннель. Они дошли до просторной квадратной залы, где Фрисия исполняла свои зверские ритуалы, и их испуганному взору открылся весь размах ее деяний. На возведенном там подобии алтаря лежали кошачьи черепа, зубы, сгоревшие свечи, кости и темнела засохшая кровь. В воздухе повисла растерянность.

– Это мехто закодовано, – сказала одна домработница.

– Это не ведьмы, – возразила Паулина, подавляя дрожь. – Это все Фрисия. Они с Орихенесом крадут из бараков девушек, опьяняют их цветочным настоем и совершают здесь над ними кровавые ритуалы. Фрисия порезала ножом одну девушку, разделась догола и обмазалась ее кровью. Я своими глазами видела.

В полумраке свечей Паулина заметила, какое воздействие оказали на них ее слова.

– Не может быть, – прошептала Урсула.

Осмотревшись, Паскаль обратился к собравшимся.

– Неизвестно, сколько мы пробудем в этом подвале. Надо бы здесь убраться, – предложил он.

Испуганные, что их заставят наводить порядок, домработники прижались к самой дальней стене.

– Мы к этому не плитлонемся, – сказала дворовая. – Уж простите, вашмилость.

– Тут веет этими гадкими летучими мышами, – заключил стоявший рядом юноша. – Я их в глаза виде не хочу. Они отравляю людей своим дыханием и, кода те падаю без чувств, высасываю из них кровь.

Паскаль подошел к домработникам и, упершись руками в бока, обратился к юноше:

– Хочешь на улицу, к своим? Не будешь помогать, я сам прогоню тебя отсюда и вручу тебе факел с мачете. Этого ты хочешь?

– Не хочу, вашмилость. Но я до ужаса боюх колдоства конго, а здесь ного нечистого.

К всеобщему изумлению, Паскаль подошел к жертвенному столу и принялся лупить ногами по всему, что встречалось на пути. Кошачьи черепа полетели в дальний темный угол залы, от костей с зубами не осталось и следа, а на высохшую кровь он набросил покрывало.

– Дальше сами справитесь, – сказал Паскаль оцепеневшим от ужаса домработникам. – А не станете убирать, так я вышвырну вас на улицу. Решайте, что вам страшнее.

Чтобы приободрить их, одной из первых к жертвенному столу подошла Паулина. Ей страшно не хотелось этим заниматься, но теперь было не до суеверий. Ее примеру последовала Ремедиос, а за ней – и остальные дворовые. Все дружно они расчистили тот сатанинский алтарь и свалили ритуальные принадлежности в темный угол.

– А теперь постараемся здесь освоиться, – сказал Паскаль, – и подсчитаем все, что у нас имеется. Предусмотрительность нам не повредит. Думаю, рано или поздно мы окажемся в темноте, а потому держитесь вместе. Теперь надеяться нам остается лишь на армию.

* * *

В дверях особняка Баси столкнулась с Фрисией. От ее безумного выражения лица по коже пробежали мурашки. В руке она сжимала наводившую ужас плеть. Вид у нее был такой, словно казнила она сама себя. Лицо и руки ее покрывала кровь, бант развязался, а отчужденный взгляд мог ошеломить любого.

– Куда ты собралась с этой винтовкой, бестолочь? Думаешь, она тебя спасет?

От страха Баси навела на нее дуло, зная, что она даже не заряжена.

– Не подходите ко мне, – дрожащим голосом предупредила она.

Ничего прискорбнее горничной с оружием в руках Фрисия в жизни не видела. Эта назойливая, прибившаяся к ним простушка целилась теперь в нее из винтовки, насилу удерживая ее в руках. Она вся дрожала. С первого раза ей в нее не попасть. С превеликой охотой она содрала бы с нее кошкой-девятихвосткой шкуру, да размениваться на пустяки времени не было.

Словно змея, не сводившая с осторожной, опасливой добычи глаз, Фрисия медленно отошла в сторону. Но Баси с места не сдвинулась.

– А ну, убирайся с глаз долой, и лучше не докучай мне, – поторопила ее Фрисия, идя на нее с плетью наготове.

Баси отскочила и, увернувшись от нее, осмелилась первой добраться до двери. Думая над следующим шагом, Фрисия пропустила ее и, пока та пробегала по крыльцу, не сдержалась и напророчила ей несчастия.

– Уж негры с тобой быстро расправятся! – крикнула она ей вслед. – Они ненавидят твоего мужа! Выколют тебе мачете глаза, изнасилуют и убьют!

Оружие для Баси было тяжелым, но еще тяжелее ей на плечи легли пророчества Фрисии, предвещавшие ей страшные мучения. Слова хозяйки произвели на нее сильнейшее впечатление; она понимала, что той ночью в асьенде, превратившейся в настоящий ад, могло произойти все что угодно. Потому она шла по пролегавшей через батей дороге, вся сжавшись от страха. Она только и хотела, что отыскать сеньориту Мар, заглянуть ей в глаза и сказать, что будет заботиться о ней, как о родной дочери.

Моросил дождь. Завывавший ветер нес с другого конца батея шепот смерти. Бежала она мелкими, скорыми шажками, путаясь в увесистых юбках. Быстро и тяжело дыша, она настороженно всматривалась в темноту – никого. Обнесенная с обеих сторон чудесными пальмами главная дорога батея опустела, отчего мнительность ее лишь усилилась. Вдруг в конце улицы она заметила две еле различимые в темноте фигуры. Чтобы их разглядеть, пришлось подобраться ближе. Спрятавшись за ствол пальмы, Баси принялась за ними наблюдать. Сердце тогда так и замерло.

Сеньорита Мар держала на руках Солиту, а стоявший напротив Диего целился в них из ружья. Баси оперлась на шершавый ствол пальмы, стараясь не захлебнуться собственным дыханием; глаза ее горели.

– Признаю, – говорил Диего Мар, – я тебя недооценил. Как ты отхлестала хозяйку кошкой-девятихвосткой – ее теперь и родной сын не узнает.

– Пропусти меня, – едва слышно произнесла Мар; от усталости нести Солиту и ужаса перед самым жестоким надсмотрщиком асьенды дыхание ее сбилось.

– Скажу правду. Хозяйка пообещала мне тысячу песо золотом за твою шкуру.

– Ты наивнее, чем я думала, раз веришь словам помешанной.

– Помешанная или нет, а денежки у ней имеются. А у кого деньги, у того, как водится, и власть, пусть даже лицо у него разодрано, и сам он одной ногой в могиле. Ты же не станешь отрицать, что сумма эта немалая. Я как представлю, что буду со всем этим богатством делать, так ноги сами от радости в пляс пускаются.

– Мой отец тоже заплатит тебе. Я не знаю, сколько это – тысяча песо в золоте, но…

– Мне неинтересно. – Диего сделал шаг ей навстречу. Мар попятилась. – Когда я выстрелил в мастера, другую пулю надо было всадить в тебя. Тогда бы и мучения твои кончились. Видишь, в глубине души я человек сострадающий. Убивать ради убийства я не люблю. Но я передумал. Удивительно, как всего за секунду жизнь может обернуться смертью, а смерть – жизнью. Я выбрал оставить тебя в живых. Правда, тогда передо мной не маячили эти тысяча песо золотом. Сейчас же дело другое. Хочешь – оставайся с девчонкой, а хочешь – положи ее на землю – как знаешь, ей все равно не выжить. Я заберу деньги и уеду отсюда. Негров уже не остановить. Завтра от этой асьенды останется только дымящаяся гора пепла, а от хозяйки – одни изуродованные, покрытые копотью кости. Но меня здесь уже и след простынет.

Вдруг из темноты возник Ариэль с поднятыми руками.

– Пожалуста, вашмилость, не надо.

Стоявшая за пальмой Баси затаила дыхание.

Взятый врасплох Диего навел ружье на него.

– Какой у тебя защитник нашелся, ты погляди.

Ариэль встал между ними.

– Отойди, Ариэль, – взмолилась Мар. – Он тебя не пожалеет, как не пожалел и мастера. А потом все равно убьет и меня.

– Пожалуста, вашмилость, не стреляте, вы не тако плохо человек.

– Отойди! – вскричал Диего.

– Девочка еще дышит, – сказала Мар. – Может, выживет… Дай мне отнести ее в медицинскую часть. Я выйду оттуда, и тогда… Прошу… Если я оставлю ее здесь, она умрет.

– Вдруг хозяйка заплатит мне в два раза больше за вас обеих? Я брошу ваши тела к ее ногам. А если она не заплатит мне заслуженной награды, третью пулю я всажу ей промеж глаз.

– Вашмилость… – взмолился Ариэль. – Не стреляйте…

– Умоляю тебя, Диего… Позволь мне отнести ее в медицинскую часть.

– Да заткнитесь вы, черт возьми!

Диего целился из ружья то в одного, то в другого, и Ариэль понял: надсмотрщик Диего оставлять свидетелей не собирался. Тогда он вдруг бросился на него в попытке отнять оружие. Диего выстрелил, и Ариэль повалился на спину.

Второй раз за несколько минут Мар отдала свою судьбу в руки Господа. И еще крепче прижала к груди Солиту.

Раздался другой выстрел, от которого у Мар перехватило дыхание, но она тут же убедилась, что ни ее, ни Солиту пуля не задела. Подняв глаза, она увидела Диего: пошатнувшись, он схватился за правый бок.

Вдруг из-за пальмы показалась Баси; она плакала, наводя на него дуло. При виде ее глаза Диего округлились.

– Ты…

Он взглянул на руку, которой коснулся раны. В ночи кровь походила на нефть. В него выстрелила собственная жена. Оправившись от потрясения, он быстро перешел от мыслей к делу и ринулся на Баси.

– Не подходи! – крикнула та.

Но Диего продолжал наступать, не обращая внимания на мольбы супруги; ноги его подкашивались, но шел он не останавливаясь.

– Прошу тебя…

От жуткого рева у Баси в венах застыла кровь. Диего неумолимо приближался, крича и наводя на жену ружье.

«Да простит меня Господь», – взмолилась она.

И снова выстрелила.

Глава 51

Руки и лицо горели от боли. Войдя в темный дом, Фрисия в сотый раз прокляла Мар Альтамиру, желая всем сердцем, чтобы Диего обрек ее на медленную, мучительную смерть. Она не сомневалась, что он принесет тело Мар к ее ногам, и знала, что обещание свое он исполнит. Но был он самым настоящим доверчивым дураком, если рассчитывал, что в подобных обстоятельствах она встретит его с мешком денег.

С кошкой-девятихвосткой в руке Фрисия бегом преодолела внутренний сад и подошла к двери, ведшей в тоннель. Там она в целости и сохранности дождется войск армии. Ее сознанием все еще владел цветочный настой, и вызванное им возбуждение усиливалось напряжением от сложившейся обстановки. Сердце бешено колотилось. Но, несмотря ни на что, страха она не ощущала; ее ослепляла одна только ярость, побуждавшая ее голыми руками растерзать любого, кто попадется ей на пути. Однако порывы свои она сдержала; со временем она усвоила, что цветы наделяли ее ложным ощущением неприкосновенности. Перед мачете она беззащитна так же, как и все остальные. А погибать подобным образом она не собиралась.

Фрисия опустила руку в стоявший на постаменте горшок и принялась искать ключ. Она и копалась, и ощупывала, и даже сбросила горшок вниз, чтобы руками перебрать каждый комок земли. Наконец она поняла: кто-то ей изменил. Кто-то узнал о ее укрытии. Возможно, узнал он и о том, чем она там занималась. Но кто? Орихенес? Ее затуманенный разум не мог обвинить никого кроме него. Тогда она решила сменить стратегию. Если через эту дверь в тоннель не попасть, значит, нужно добраться до кладбища и проникнуть внутрь через задний ход, по-крысиному. Эта мысль разозлила ее еще больше. Но выбора у нее не оставалось. Она вернулась, стремясь как можно скорее покинуть особняк. Когда же она дошла до главной залы, снаружи до нее долетели крики мятежников и отблески пламени.

Фрисия понимала, что жизни ее грозила опасность.

Шум нарастал. Она выглянула в окно – и в ужасе пошатнулась: особняк уже окружали факелы. Тогда она немедленно заперла толстую входную дверь из тропического дерева, которое не так-то просто разжечь. Окна были сделаны из того же материала, и если она сумеет закрыть все ставни, то, может, ей удастся спастись. Пока она бежала ко второму окну, проклиная про себя всех домработников, в спешке покинувших особняк, стрельба стихла, что значило лишь одно: служащие оставили асьенду на произвол судьбы. Вдруг раздался страшный грохот, от которого задрожал пол и треснули окна. И Фрисия рухнула на великолепный персидский ковер.

«Газовый котел», – сказала она про себя.

Эти негодяи подорвали газовый котел. Она взглянула наверх: от охватившего ее потрясения тени, отбрасываемые горевшими снаружи факелами, она приняла за негров-мятежников, собиравшихся ее убить.

– Отойдите! – закричала Фрисия.

На ковре она наощупь отыскала кошку-девятихвостку и сжала ее в руке так, будто бы в ней заключалось все ее спасение. Сердцебиение участилось, в горле перехватило. Тени все так же дрожали. Фрисия старалась не потерять их из виду; стоя на коленях, она беспокойно крутилась из стороны в сторону и сотрясала в воздухе плетью, с которой все еще срывались капли крови.

Внезапно через изящно отделанное окно, выходившее в сад, влетел горящий факел. Сколько раз, стараясь унять бушевавшую внутри нее ярость, она останавливалась возле него. В такие мгновения она сквозь стекло любовалась принадлежавшим ей клочком тропической красоты, в котором чувствовала себя Вседержителем.

Тогда она поняла, что конец ее близок.

Факел легко преодолел выбитое окно, и языки пламени перебросились на изысканные шелковые шторы, и те тут же вспыхнули. Сам факел упал на геометрические узоры персидского ковра, которые принялись извиваться, словно змеиные хвосты. Фрисия могла бы потушить его водой из стоявших в зале четырех ваз с цветами, но огонь уже перекинулся на отделанные утонченной тканью стены, охватывая все новые окна. От дыма Фрисия закашлялась, от жара зарделось лицо, и гадко пахнуло волосами, уже начавшими опаляться. Однако спастись Фрисия не пыталась и даже не сдвинулась с места. Она не сводила глаз с пламени, пожиравшего теперь те самые тени, которые всего несколько мгновений назад угрожали ей.

– Горите, черти, – сквозь зубы процедила она.

Вдруг позади себя Фрисия ощутила чье-то присутствие.

Она обернулась – и увидела окутанную тонкой дымкой Аду.

Не поднимаясь с пола, Фрисия ей улыбнулась так, будто бы все эти годы по ней тосковала.

– Как там, в аду, сестрица?

Все та же девятнадцатилетняя Ада протянула к ней руку. На ней было платье, в котором она, беззаботная и счастливая, села со своим мужем отужинать куропаток с кусочками яблока. Той мрачной ночью Фрисия обрела на земле свой уголок рая.

И долю ада.

Глава 52

Паровая машина поддерживала в медицинской части яркое освещение. Мар вручила отцу обезображенное тело Солиты. Ни разу за все годы работы доктору Хустино не доводилось видеть подобного надругательства. Уложив ее на койку, они в свете ламп осмотрели раны.

Мар прикусила пальцы, стараясь сдержать крик.

Лишь тогда доктор Хустино взглянул на дочь. Удар по голове, разбитые губы, укусы комаров и рана на руке.

– Ничего страшного, – сказала она, заметив в его глазах беспокойство, и мысленно поблагодарила, что он не задал ей ни одного вопроса, ибо времени на разъяснения не было. Не было его и на рассказы о том, как Баси, которую он считал слишком боязливой и слабой, дважды выстрелила в собственного супруга, чтобы спасти ей жизнь, и теперь, со своими демонами наедине, стояла на крыльце, на случай, если этот мерзавец вдруг выжил и вернется им отомстить. Мар заговорила, и губы ее дрогнули. – Не дайте ей умереть… Отец, прошу вас…

– Я сделаю все, что в моих силах, и буду биться до конца; теперь же оставь меня одного. Не знаю, сколько еще времени мы будем располагать светом. Если кочегары перестанут подбрасывать в котел дрова, мы останемся в темноте, и тогда нам придется обходиться свечами и лампадками.

Доктор Хустино выдвинул штору, отделив койки. Мар на мгновение оцепенела, не в силах определиться, что ей важнее; руки сжались в замок, взгляд терялся в белом полотне. Она была глубоко потрясена. Ее преследовал образ повалившегося на землю Виктора. Воспоминание о Фрисии, истязавшей плетью Солиту, разрывало ей душу. Закрывая глаза, она переживала эти сцены с такой ясностью, что снова и снова ее охватывал ужас.

На мгновение ее разум перенесся в Коломбрес, где из Сумеречной долины неизменно веяло мхом, где холодные зимы согревало неугасаемое тепло очага, где тихие вечера у огня проходили с книгой в руках. И ей захотелось вновь очутиться в кругу родных и жить прежней счастливой жизнью, когда они даже не подозревали о жестокостях, творившихся где-то там, далеко. Желание познать мир за пределами того оплота спокойствия и уюта столкнуло ее лицом к лицу с жестокой действительностью: она оказалась не готова принять ни истинную сущность человека, ни свирепую природу того, что называют цивилизацией.

Из пропасти, в которую провалился разум Мар, ее вытащила Мамита. Ариэль нуждался в ней. Да и как могло быть иначе, когда ему только что прострелили руку? Мар оставила Мамиту прижимать ему рану полотенцем, смоченным в какой-то вяжущей жидкости, останавливающей кровотечение, с намерением немедленно им заняться, но застыла на месте, словно вкопанная.

Необходимость оказать ему помощь вернула ее в чувства. Она подошла к умывальнику и сняла с себя блузу, пропитанную кровью трех человек. Оставшись в дневной сорочке и разодранных юбках, она умыла лицо и руки. И, обернувшись, натолкнулась на Рафаэля, державшего бинт.

– Боже мой… – пробормотал он, прикрыв глаза. – Вы как будто с войны вернулись.

– Это и есть война, Рафаэль. И мы должны быть наготове. Скоро начнут поступать раненые.

– Сначала позвольте мне вам помочь.

– Не нужно. Я цела и здорова.

– Куда там. Дайте хотя бы руку перевязать. Вы же не хотите терять кровь, пока других лечите. Дело, кажется, серьезное, и силы вам еще пригодятся.

Обрабатывая рану, Рафаэль рассказал ей о двух других пациентах медицинской части.

– Как вы уже, наверное, знаете, дон Педро пережил сильнейшее потрясение. От этого он уж точно оправится. Этот юноша, Вальдо, не отходит от него ни на шаг.

– Фрисия одурманивала дона Педро, – ровным голосом сказала Мар. – В его бреду и видениях виновата она. Он, вопреки всеобщему мнению, не сумасшедший.

– Да, ваш отец что-то об этом упоминал.

– И вы не удивлены? – спросила Мар, не обнаружив на его лице ни тени изумления. – При участии Орихенеса, а может, – кто знает? – по его наставлению Фрисия пускала негритянским девушкам кровь. На подобное способен лишь самый настоящий безумец.

Рафаэль глубоко вздохнул.

– Если б вы знали… В бараках свои ритуалы жизни и смерти. Пусть нам и трудно с ними смириться, но это их обычаи и нравы, и они не просили увозить их с родной земли. В асьендах христианская вера сопряжена с африканскими традициями; божественный дух католицизма – с самыми извращенными народными обрядами. Хороших и плохих божеств возводят на алтари и просят их о заступничестве. Всегда одно и то же. Негры обращаются в католиков. Белые занимаются черной магией… Культурное смешение здесь неизбежно.

– Они разрушат все, как вы считаете?

Завязывая на бинте узел, Рафаэль вздохнул.

– Боюсь, что к утру асьенда превратится в поле пепла. Слишком много затаенной вражды. Фрисия долгие годы настраивала народ против себя, и, нужно сказать, в этом деле она преуспела. И нам очень повезет, если они не тронут медицинскую часть. Отец Мигель, наверное, заперся в храме, готовый защищать его собственной грудью.

– И ничего нельзя сделать?

– Молиться, чтобы восстание возглавил Манса и сдержал самых кровожадных, хотя бы и из одной лишь дружбы к мастеру. Кстати, я всем сердцем надеюсь, что он выберется, хороший он человек.

Мар поникла головой.

– И я надеюсь.

– У сына Фрисии прогноз тоже неутешительный.

– Не говорите мне о нем ничего, – отрезала Мар. – Это его вина, что Солита с Виктором находятся теперь на краю жизни и смерти.

– Понимаю. – Рафаэль подошел к стеклянному шкафу, из которого достал чистый белый халат и протянул его Мар. – Вот, наденьте и ступайте к своему дворовому. Я сам хотел перевязать ему рану, но он зовет вас.

После небольшой передышки Мар, окутанная необычным оранжевым свечением, лившимся от полыхавшего за пальмами пламени, направилась к Ариэлю, на ходу застегивая халат. Ее испачканные грязью ботинки на мгновение задержались у койки Виктора; она хотела отдернуть шторку и взглянуть на него. Но не смогла. Она до ужаса боялась обнаружить его мертвым. Тогда бы последние силы, до сих пор удерживавшие на ногах ее измученное болью тело, покинули ее, а они ей еще пригодятся, чтобы пережить эту ночь, которая, казалось, не закончится никогда.

Когда она подошла к Ариэлю, Мамита все еще прижимала ему рану.

– Мой Ариэ же не умре, так, нинья?

Рана была чистой, пуля прошла насквозь, не задев ни кости, ни сосуды. Кровотечение остановилось, а потому Мар, обработав рану, соединила края полосками прорезиненного диахильного пластыря. Ариэль не издал ни звука и даже глазом не моргнул, будто бы боль эта по сравнению с некогда пережитыми мучениями походила на щекотку.

– Спасибо, что заступился за меня, – поблагодарила его Мар. – Это очень отчаянный поступок, но, если бы не ты, сейчас бы я здесь не стояла. Рана какое-то время будет болеть, но ты поправишься.

Больше никто в ее помощи не нуждался, и Мар вновь остановилась у шторки, за которой лежал Виктор. Сердце сухо, пусто стучало, и при одной лишь мысли приблизиться к нему отдавало в висках. Она хотела быть с ним рядом, но боялась признаться ему, что рана его смертельна. Мар отказывалась с этим сталкиваться, отказывалась она и мириться. Однако необходимость находиться возле него, держать его за руку оказалась сильнее всяких страхов.

Как она и предполагала, он лежал без сознания. Его бледная грудь была перебинтована, в самом центре на ткани проступало кровавое пятно. Его руки – те самые руки, которыми она так восхищалась, – были покрыты грязью. Этого Мар не стерпела. Возможно, охвативший ее внезапный порыв в столь тяжелых обстоятельствах не значил ровным счетом ничего, но она все же отыскала таз с полотенцем и присела на стоявший рядом табурет. Она хотела сделать для него хоть что-то. Этого требовало ее сердце.

Мар медленно, не спеша обмывала Виктору руки. Она терла ему пальцы с таким усердием, будто бы он очнется и сразу отправится в котельную – изготовлять лучшие в мире кристаллы сахара. Эти руки, с горечью признавала Мар, эти чувствительные, заботливые руки, способные постичь тайны удивительного превращения, заслуживали быть чистыми. Под слоем грязи скрывались правильной формы ногти и длинные, гладкие пальцы. В этих прекрасных руках таилась немалая сила. Покончив с мытьем, Мар взяла левую – ближайшую к ней руку Виктора – в свои. Поднесла к щеке.

И лишь тогда позволила себе заплакать.

Внимание ее привлек слабый стон. Мар подняла голову: глаза Виктора были открыты. Быстро смахнув слезы, она коснулась ладонью его лба. Он весь горел.

– Виктор, как вы себя чувствуете? – спросила она. – Вы меня слышите? Если да, поморгайте.

Он поморгал.

Тогда Мар отчаянно попыталась сказать хоть что-то, что его приободрило бы; она старалась, как могла, но нужных слов найти не сумела. Оазис ее разума пересох, превратясь в бесплодную пустыню, не способную утолить ничьей жажды. Сжимая на щеке ладонь Виктора, она снова молча заплакала.

– Это моя вина, – пробормотала она, когда тревога на мгновение отпустила ее, дав ей вздохнуть.

Из груди Виктора вырвалось хриплое сипение, и он едва заметно качнул головой. Этого крошечного движения оказалось достаточно, чтобы Мар разразилась слезами. Пойманная в западню собственного ада раскаяния, она больше не в силах была сдерживать обуревавший ее вихрь чувств.

– Зачем я надоумила Солиту защищаться? – всхлипнула она. – Только теперь я понимаю, что натворила. Но как еще можно бороться против несправедливости? Не должен ребенок ни сносить подобных издевательств, ни чувствовать себя всеми покинутым, ни жить милостью бездушных тварей, относящихся к нему хуже, чем к скоту. Не должен Господь такого допускать. – Мар вспомнила минуту, когда пожелала, пусть и между прочим, чтобы свадьба Виктора и Паулины расстроилась. – Знаю, что мы несем ответственность не за те мысли, что спонтанно возникают у нас в голове, а лишь за те, которые формируем мы сами и которые возвращаются вновь и вновь; но это мне наказание. Наказание за то, что посмела возжелать мужчину, чья любовь принадлежит не мне. За то, что всем сердцем загадала, чтобы Паулина не стала вашей супругой. За то, что посчитала, будто ей никогда не увидеть вас таким, каким вижу вас я. Будто бы она не сумела по праву оценить вашу доброту и чувство справедливости. Но если это Божья кара, то она слишком жестока. Виктор… Я этого не хотела…

Голос Мар растворился в слезах. Она опустила голову на койку, и ее несчастье, словно туман истины, гонимый горьким ветром, беспрепятственно заполнило всю медицинскую часть. При звуках ее плача находившемуся от нее всего за две койки доктору Хустино пришлось набраться мужества, чтобы не сломиться и не опустить руки. Он упорно сшивал плоть девочке, которую, он знал, ему не спасти; но на месте его удерживала любовь к Мар. Ведь, если он сдастся, она себя не простит никогда.

С нечеловеческим усилием Виктор поднес руку к ее голове и провел ей по мокрым волосам. Мар подняла на него взгляд. Затем пальцы его коснулись ее окровавленных губ.

– Вам… – из последних сил произнес он. – Сеньорита Мар… Моя любовь… Принадлежит вам…

Закрыв глаза, Мар взяла его руку и покрыла ее поцелуями.

* * *

Ночь превратилась в борьбу против смерти, не оставившую им ни минуты покоя. Зала пропахла фенолом; закрытые окна не давали дыму с частичками пепла проникать внутрь. Раны от мачете были такими тяжелыми, что Рафаэлю ничего не оставалось, кроме как ампутировать конечности сразу двоим поступившим в медицинскую часть больным. Одному – в кисти; другому – в локте. Крики последнего стали для присутствующих настоящей пыткой, хотя вскоре и они свыклись с воплями боли; особенно когда прибыло столько раненых, что за нехваткой места их разместили в женском отделении.

Мар пошла за Баси. Та сидела на крыльце и, сжимая в руке винтовку, не сводила глаз с красноты ночи.

Превратившимися в уголь снежинками перед ней в воздухе плавали хлопья пепла. Мар выхватила у нее из рук оружие и попыталась убедить ее, что Диего уже не вернется, что он мертв и что ей в медицинской части нужна ее, Басина, помощь. Мамите вместе с небольшим отрядом мужчин, спасавших раненых, Мар дала особые распоряжения.

– Промывайте раны и сшивайте их, как можете. Разделите работы на четыре части: промывать, накладывать швы, менять воду и подавать шелковые нити.

В медицинской части царила суматоха. Душа Мар разрывалась пополам. Отец все еще старался спасти Солиту. Каждый раз, заглядывая за шторку, она смотрела на него с полным страха сердцем. Он стоял согнувшись у нее над спиной; установленное перед ним зеркало перенаправляло искусственный свет в нужное место. Мар насилу могла выносить мучительный покой Солиты, особенно когда отец после каждого наложенного шва проверял ей пульс везде, где только можно.

Всякий раз, проходя мимо койки Виктора, она слышала его предсмертное дыхание, служившее ей жестоким напоминанием о собственных ошибках. Она боролась с верой в божественную кару как с оскорблением самых ее сокровенных помыслов, однако даже отрицание небесного вмешательства не делало этот неведомый, беспощадный удар судьбы менее тягостным. Как бы там ни было, но угрызения совести не покидали ее ни на одно проклятое мгновение.

Всякий раз, проходя мимо Виктора, Мар позволяла себе лишь смерить температуру, поменять полотенце на лбу и остановить кровотечение из раны.

Так проходили часы, пока зарево дрожавшего за стеклом пламени не заставило их поверить, что земля превратилась в ад, который скоро поглотит и их. К довершению прочего, лившийся от ламп свет начал слабеть. Топлива в паровую машину никто больше не подбрасывал. На пристроенном к аптеке складе отыскались пять масляных и газовых ламп, которых для освещения двух помещений оказалось недостаточно, потому пришлось зажечь свечи и канделябры.

Около четырех часов утра шум и крики мятежников, сопровождаемые светом факелов, достигли медицинской части.

Вытирая полотенцем следы крови, Мар вышла на крыльцо. Баси пошла за винтовкой, но той нигде не оказалось.

Из-за наполненного дымом и угрозой воздуха было нечем дышать. Медицинскую часть охраняла горстка служащих асьенды, состоявшая из помощников надсмотрщиков и бригадиров; против сотни вооруженных мачете и факелами рабочих сделать они не могли ничего.

Оранжевые всполохи покрывали темные лица позолотой. Во главе восставших шел Манса.

– Чего вам нужно? – спросила Мар, не выпуская из рук окровавленного полотенца. – Здесь только раненые.

Манса поднял руку, и рабочие замолчали. Когда они расступились, позади них показалась запряженная мулами телега. Мар выступила вперед. Баси схватила ее за руку.

– Не ходите, сеньорита.

Взглянув на нее, Мар похлопала ей по руке. Затем, не своя глаз с Мансы, сошла по ступеням на землю. Его она не боялась. Сопровождаемая свирепым взглядом рабочих, она направилась к телеге. Не слушайся они Мансы, медицинская часть вместе с ними сейчас бы уже полыхала ярким пламенем.

Мар прищурилась: на повозке лежали раненые.

– Здесь женщины и дети!

– Они не должны умере, – произнес Манса.

– Отнесите их внутрь! – велела Мар служащим, целившимся в мятежников из ружей.

– Нет! – воспротивился один из них. – Пусть лечат их у себя в бараках. Они сами виноваты в случившемся.

Мар поднялась по ступеням и подошла к служащему, только что высказавшему свое мнение. Стоя к Мансе спиной, она шепотом произнесла:

– Вам жить надоело? – бросила она ему и, не дождавшись ответа, продолжила: – Если они захотят, то переубивают нас всех. А потому замолчите и уберите наконец ружья.

Служащий нехотя подал остальным знак, и они опустили оружие. Лишь тогда Манса приказал рабочим перенести раненых в медицинскую часть. У одной женщины была прострелена шея. По заливавшей одежду крови Мар знала, что ее не спасти.

– Нам нужны тюфяки и одеяла, – сообщила она Мансе. – На всех у нас не хватит. И пусть несколько человек вновь разожгут котел паровой машины.

– Какая у нас гарантия, что нас не убьют? – спросил все тот же служащий, продолжавший упрямиться.

– Гарантия – мои люди, – заявил Манса, указав на одного негра, державшего на руках ребенка.

Когда раненых перенесли в медицинскую часть, Мар подошла к Мансе. Рука его была перетянута пропитанной кровью тряпкой.

– Эта разруха того стоила?

Манса сощурился, и глаза его превратились в щелки.

– А вы как думаете? Поглядите на девочку.

Мар сглотнула, выдержав его взгляд. В глазах этого высокого, жилистого человека, несколько старше ее отца, она обнаружила одну лишь безмерную усталость.

Во взгляде Мар отразилась глубокая печаль, коей были пропитаны ее слова.

– Отец делает все возможное, чтобы ее спасти. – Затем, поникнув и снова подняв голову, добавила: – Мастер тоже в тяжелом состоянии. Диего выстрелил в него, когда он отказался отдавать ему девочку. Вряд ли он выживет.

Лицо Мансы исказилось, и ярость сменилась искренним, глубоким волнением. Покрытая седой бородой челюсть сжалась, и он произнес:

– Насмотрщик валяется последи батея. Дохлы. А нечисть сгорела в особняке.

– Какая еще нечисть? – С секунду поразмыслив, Мар догадалась: – Фрисия.

Манса напрямую так и не признал своей ответственности в убийстве хозяйки – да и вряд ли когда-нибудь осмелился бы в присутствии белого человека; вместе с тем, он ничего и не отрицал. Выражение его лица оставалось невозмутимым. Что же до Мар, то новость о смерти Фрисии не вызвала в ней никаких чувств, разве что облегчение, и совестно за это ей не было.

– Что вы теперь намерены делать?

– Уходи. Скоро придет армия.

Покрытая потом кожа Мансы блестела. Исходивший от него запах факела въедался в горло. С высоты своего роста он обратил на нее долгий, немигающий взгляд, в котором Мар заметила едва уловимое участие, а возможно, даже теплоту.

Глава 53

Когда забрезжил день, Мар вышла на порог глотнуть чистого воздуха без примеси фенола, однако легкие ее тут же наполнились дымом. Эта долгая ночь наконец подходила к концу. Сердца Солиты с Виктором по-прежнему бились. Привезенные Мансой женщины и дети были ранены не смертельно, за исключением той, что получила выстрел в горло: спасти ее не смогли. С высоты порога Мар видела одну лишь стену из пальм и тянувшиеся в светло-розовое небо рассвета столбы дыма. Выстояли и видневшиеся отовсюду трубы котельной.

Спустившись по ступеням на землю, она осмелилась дойти до росших в ряд пальм и вышла на главную дорогу батея. В воздухе ощущалось тяжелое присутствие смерти. Особняк еще кое-где догорал. Великолепная постройка колониального стиля превратилась теперь в обугленный скелет без окон и дверей. Располагавшиеся поодаль дома надсмотрщиков постигла та же участь.

Пройдя немного вперед, Мар заметила посреди улицы обгоревший труп. Несмотря на то что опознать его было невозможно, она не сомневалась: это был Диего Камблор. Нашли ли его рабочие во главе с Мансой все еще живым – этого ей уже никогда не выяснить.

Даже церковь, казалось, пала под яростью той ночи. Внутри храма, посреди обломков потолка, рухнувшего вместе с кровлей, находился отец Мигель. Нетвердой поступью он скитался из стороны в сторону, держа резную фигуру святого. При виде стоявшей на пороге, где прежде находилась дверь, Мар он спустился с груды мусора и направился к ней.

– Это к нам обращается сам Господь, – с унынием в голосе произнес он. – Но что Он хочет сказать нам всей этой разрухой – не понимаю. – Он показал ей фигуру. – Взгляни на лик святого Петра: черный, как смоль.

– Рада, что вы живы, отец.

– Жив, да не невредимым. Я больше не могу. Да и не хочу пережить еще одну войну. Пусть Фрисия меня извинит, но я уж стар, и я возвращаюсь в Испанию. А эту работу я оставляю более молодому проповеднику христианской веры. Столько хлопот и забот мне уж не по сединам. Десять лет учить их слову Божию – и все ради чего? Чтобы они подожгли храм. И Господь мне отплачивает обугленным святым Петром.

– Фрисия сгорела вместе с особняком.

– Господи, помилуй. Дай Бог ей…

– Гореть в аду веки вечные.

– Молчи, дочь моя, не говори так. Пусть Фрисия и снискала всеобщую ненависть, но смерти такой не заслуживает никто.

– Она заслужила.

– Как бы там ни было, исправить уж ничего нельзя. Медицинская часть что?

– Зайдите, проведайте, заодно и души по пути соберете.

– Мятежных негров в асьенде не осталось?

– Теперь все ушли.

– Конечно, ушли. Если после случившегося их здесь обнаружат, не помилуют никого. Человеческие жизни превыше всего, но в такой процветающей отрасли… Ох, и разозлится же местный губернатор. На поиски ответственных он пошлет солдат.

Немногим позже Мар оставила отца Мигеля и отправилась дальше осматривать асьенду. От взрыва газового котла в земле остался кратер; неподалеку лежали останки трех человек. Возможно, они принадлежали виновникам происшествия, не подозревавшим о разрушительной силе газовых скоплений.

Котельная выстояла; поскольку само здание было построено из бетона, кирпича и чугуна, то огонь лишь закоптил стены и оборудование.

Дальше идти Мар не осмелилась. Она не знала, оставался ли в бараках кто-то еще, но выяснять этого она не собиралась. Она уже хотела вернуться в медицинскую часть, как вдруг на подернутом дымкой горизонте появился какой-то силуэт. Тогда Мар еще не подозревала, что позже будет вспоминать это мгновение как возродившийся из дыма и пепла дух надежды.

Тяжело дыша, она прикрыла ладонью рот.

Навстречу ей шла хромая, измазанная грязью Магги. Раненая и разбитая, она все же нашла силы найти дорогу домой. От этого животного инстинкта самосохранения, заставившего ее вернуться к хозяину, в Мар вдруг стала пробуждаться вера, которую она начала терять с тех пор, как ступила на землю асьенды. Посреди всего этого хаоса и разрухи она обнаружила в раненой лошади красоту – и со слезами на глазах подумала, что, как свет не бывает абсолютным, так и тьма не может поглотить все. Незавершенность и изменчивость являются частью жизни – тем ларцом тайн, на котором зиждется целый мир со всеми его благословенными и порочными несовершенствами.

Глава 54

Укрывшиеся в тоннеле не сводили глаз с потолка: сквозь содрогавшиеся камни до них доносился яростный рев пламени, пожиравшего дом, и резкий грохот обвалов. Вскоре все пространство внутри заволокло дымом. Паскаль, вместе с парой дворовых охранявший вход, предупредил их:

– Огонь добрался до двери. Нужно отойти к дальнему выходу, что ведет на кладбище, – там безопаснее.

Несмотря на замешательство дворовых, они все же собрали вещи и вереницей, один за другим, направились в другой конец тоннеля, зажимая платками и полотенцами носы и прячась от дыма, с каждой минутой становившегося все гуще. Сквозь защищавшие вход решетки внутрь проникал чистый воздух, потому они сгрудились прямо на полу, и просачивавшийся снаружи слабый свет позволил им задуть свечи. Женщины присматривали за детьми, чтобы те не кричали и не поднимали лишнего шума.

Урсула тихим голосом принялась читать розарий, отчего дворовые поуспокоились. Прислонившись спиной к стенам подвала, Росалия утроилась возле Паулины.

– Жаль, что так вышло с твоей свадьбой, – произнесла она под шепот молитв Урсулы.

Паулина не общалась с ней со дня их с Гильермо женитьбы и не знала, как у нее складывалась замужняя жизнь, что, впрочем, мало ее заботило. Подругами они не были – и вряд ли когда ими станут. Теперь ее волновало лишь одно: выбраться отсюда живой. Вот только что-то в ее голосе изменилось. Пропала та надменность, и слова ее прозвучали искренне.

– Ты могла представить, что все сложится так? – полушепотом спросила она.

– Нет.

– Жалеешь?

Сидевшая позади них женщина старалась унять заплакавшего ребенка.

– Фрисия обманула меня, – ответила Росалия. – Гильермо никогда не хотел собственной асьенды. Это была уловка, чтобы я его не отвергла. Теперь я знаю, что Гильермо ни в жизнь не собрать нужной суммы. Какая же я глупая…

Несмотря на существовавшую между ними холодность, Паулина отыскала руку Росалии и крепко ее сжала. И тишину тоннеля нарушил плач. Справившись со слезами, Росалия придвинулась к Паулине и еле слышно ей на ухо пробормотала:

– Ненавижу своего мужа. Хоть бы он сегодня умер.

* * *

К кладбищу в то утро никто не подходил, хотя собравшиеся в тоннеле стали свидетелями отсветов пламени на небе, криков мятежников и смрадного запаха. Со временем и шум, и огонь начинали постепенно стихать. Им на смену пришли розовые лучи рассвета и пение ранних птиц. Однако Паскаль посчитал, что выходить из убежища пока опасно, потому они оставались там еще весь следующий день и ночь; прижимаясь к решеткам, они сдерживали плач самых маленьких, уставших от темноты и тесноты. Паулина с Росалией с тех пор больше не обменялись ни словом. Часы Паулина коротала, прислонившись спиной к стене, и, вся съежившись, думала о своей прежней жизни, оставленной где-то там, за океаном. Нет, она не скучала. Господь тому свидетель. По кому она действительно тосковала, так это по Нане, желая всей душой, чтобы в доме ее родных ей перепадали хотя бы крохи заботы и ласки.

На следующее утро с восходом солнца Паскаль решился выйти из тоннеля и проверить, можно ли покидать укрытие. Защищавшая подвал решетчатая дверь открывалась изнутри, потому они отодвинули тяжелый засов, и Паскаль ушел, взяв с собой всех дворовых, желавших отправиться с ним. Через два часа он вернулся один; одежда его была перепачкана пеплом, а на лице отражался весь ужас случившегося.

– Все кончилось.

Мало-помалу тоннель покинули все, словно зайцы, опасавшиеся первого зимнего снегопада. К батею они шли с трепетавшими от страха сердцами, не спрятались ли в чаще мятежники, подстерегавшие неосторожные души. Однако по пути им встречались одни лишь волы, собаки, свиньи, лошади и куры, которые сбежали от пожара и теперь бродили повсюду. Паскаль взобрался на коня и самой надежной дорогой вывел толпу на батей. И их глазам открылась настоящая разруха.

Асьенда превратилась в призрачное, заволоченное туманом селение. Какие-то дома еще догорали. Из-под каменных основ поднимались столбы серого дыма, рвавшегося в небо. В грудах обломков мужчины искали оставшихся в живых. Одним из них был Гильермо.

Росалия увидела мужа, который с присущей ему бойкостью раздавал помощникам приказы. Перед домом стояла повозка, на которой складывали найденные тела. При виде приближавшейся толпы Гильермо оставил пост и направился навстречу супруге. Изможденная Паулина наблюдала за ними с безразличием. Гильермо взял Росалию за плечи; та не подняла даже рук. Убедившись, что его жена цела и невредима, он обнял ее. Лицо Росалии в свою очередь резко исказилось презрением к мужу, и Паулине вдруг стало жаль этого несуразного, неуклюжего простеца, который, казалось, по-настоящему ею дорожил.

Разглядывая царившее вокруг разорение, они заметили медленно входившую в батей колонну солдат, которые озирались по сторонам с тем же застывшим на лицах ужасом, что и они. Вцепившаяся в руку Ремедиос Паулина при виде их вся так и обомлела, не в силах отвести от них взгляда. Усыпанные каплями пота лица этих изможденных, покрытых копотью, грязью и кровью юношей отражали всю тяжесть проделанного ими пути. В памяти возник образ Санти, впервые представшего перед ней в форме заморских войск Испании. От его неотразимости у нее перехватило дыхание. В этих солдатах Паулина увидела десятки таких, как он, и, как и в Гаване, почувствовала к ним непреодолимое влечение. Нескольких человек несли на носилках; кто-то был ранен, кто-то – мертв, и тогда она подумала об их матерях, невестах и женах – о тех, кому новость об их гибели нанесет жесточайший удар, от которого им – прямо как и ей – уже никогда не оправиться.

Когда они проходили мимо, Паулина перекрестилась. При виде глядевших на них женщин и детей солдаты в воинском приветствии поднесли к головным уборам руки.

К колонне на лошади подъехал Паскаль. Шедший во главе капитан приказал солдатам остановиться. Их разговора Паулина не слышала: все ее внимание было устремлено на юношу в первом ряду с неумело перевязанной головой. Он шатался, словно вот-вот упадет, не в силах выдержать веса снаряжения.

Колонна направилась в сторону медицинской части. Словно влекомая цветком пчела, Паулина оставила Ремедиос и подошла вместе с ними к самому зданию. Капитан велел солдатам отдохнуть и перенести раненых внутрь. По пути к асьенде они попали в засаду, устроенную, возможно, все теми же бежавшими из «Дос Эрманос» рабочими, и их ночь тоже выдалась длинной и жестокой.

Паулина вновь отыскала солдата с перевязанной головой, которого, казалось, никто не замечал. Он открутил крышку с фляжки и поднес к губам. Но вдруг обнаружил, что она пуста. На лбу и щеках запеклась кровь, и отчаяние в его глазах так тронуло Паулину, что она, пробравшись сквозь группу окружавших его солдат, погруженных каждый в собственные горести, приблизилась к нему.

Солдат обратил на нее внимание. Он еле держался на ногах, но при виде этих зеленых глаз, смотревших на него с таким участием и теплом, прослезился.

Стиснув губы, Паулина крепко его обхватила и помогла подняться по ступеням медицинской части. Едва войдя, она тут же ощутила сильный запах крови, от которого замутило в животе. Ни доносившиеся отовсюду стоны, ни даже открытые раны с обожженными лицами не подействовали на нее так, как стоявший внутри тяжелый дух. Негры, белые, мулаты – там находились все без разбору. Доктор Хустино принимал только что вошедшего солдата; Мар в глубине залы вместе с Баси осматривала другого военного. Тогда помочь своему солдату Паулина решила сама.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Тот, прежде чем ответить, провел по пересохшим губам языком.

– Хайме, – еле слышно прохрипел он. – Хайме Росель.

– Паулина.

Она нашла ему место в углу, взяла у него из рук фляжку и направилась между разделенных белыми шторками коек за водой. Вдруг раздался чей-то мужской голос, заставивший ее остановиться. Тогда она заглянула в щелку и увидела сидевшего на койке дона Педро, разговаривавшего сам с собой. Может, подумала Паулина, цветы эти, которыми его поила Фрисия, совершенно свели его с ума.

Она сделала еще несколько шагов вперед – и вздрогнула: кто-то терзался в муках агонии. Останавливаться она не хотела: этот человек явно находился при смерти. Однако любопытство взяло над ней верх, и она, прежде чем продолжить путь, все же заглянула за шторку.

Виктор.

Сердце вдруг остановилось.

– Нет! – воскликнула она, прикусив пальцы.

– Рада видеть тебя целой и невредимой, – раздался за спиной упавший голос.

Паулина обернулась: перед ней стояла Мар с чистыми полотенцами в руках.

– Что с ним случилось?

– В него выстрелил Диего.

Паулина подошла к изголовью койки. Виктор лежал с закрытыми глазами. Единственным признаком жизни было вырывавшееся из груди хриплое дыхание.

– Он поправится?

Мар неопределенно покачала головой. Из-за страха и усталости последних нескольких дней голос ее прозвучал сдавленно.

– Мы не знаем.

С этими словами Мар вернулась к своим обязанностям. Стараясь осмыслить случившееся, Паулина на какое-то время осталась с ним рядом, не смея к нему прикоснуться; из глаз ее капали слезы. Вдруг она вспомнила о солдате, которого оставила на полу, и с чувством вины пошла наполнить фляжку водой.

Утолив жажду, Хайме непроизвольно протянул руку – смахнуть слезы с лица заботившейся о нем девушки, но покрытыми грязью пальцами дотронуться до нее он не посмел. Тогда он хотел что-то сказать, пока Паулина разматывала повязанный вокруг головы бинт, но охватившие его переживания не дали ему заговорить.

– Тише, – обратилась к нему Паулина. – Я о тебе позабочусь.

И Хайме накрыло волной нежности. Он не понимал, чем заслужил подобное внимание. Он не мог, не хотел отвести взгляда от этих прекрасных зеленых глаз, которые по неведомой ему причине блестели в попытках подавить слезы.

Рядом с ним Паулина испытывала глубокое внутреннее облегчение. Как будто до сих пор она жила в костре, разжигаемом морем слез и урчанием пустого живота. Ей хотелось обнять этого солдата и плакать. Плакать, прильнув к его груди. Плакать, ощущая его прикосновения. Плакать, растворяясь в синеве его формы. Плакать, наконец-то примирившись со своим прошлым. И в будущем никто не сможет сказать, что этот юноша переживал свои страдания в одиночестве: с ним была она, готовая принять его и утешить. А если – не приведи Господь – он все же умрет, то она сама напишет его матери, сестре или жене письмо о том, что в последние часы его жизни она держала его за руку. Вот почему Паулина засыпала его вопросами и запоминала каждую мелочь: ей было страшно упустить возможность.

Потрясенный Хайме даже пришел к выводу, что ранение его оказалось куда серьезнее, чем он думал, ведь эта девушка относилась к нему так, словно жить ему оставалось недолго. Но страха он не чувствовал: заботился о нем сам ангел.

Глава 55

Доктор Хустино ввел Солите столько морфина, сколько способно было выдержать ее тело. Мар выплакала по ней все слезы, ведь перед лицом подобных страданий слова не значили ровным счетом ничего.

Солита едва сносила боль. Она ощущала себя куском мяса, обжигаемым на костре. Она попыталась открыть здоровый глаз. Попыталась протянуть руки к своей нинье Мар, когда ощутила ее присутствие. Но не смогла. Она была обездвижена. Мертва. Покойник, не утративший способности дышать и чувствовавший, как каждый глоток воздуха отдавал во рту кровью.

Грудь ее от каждого вздоха поднималась, но пошевелиться она не могла.

Словно слепой зверек, не утративший способности слышать.

Охваченная собственным пламенем Солита хотела сказать нинье Мар, чтобы та по ней не грустила, ведь ее жизнь ей больше была не мила. Она поняла, что красивое платье от бед не спасет, ведь виновата во всем ее черная кожа. А кожу уже не изменить. Поэтому она хотела умереть прямо на месте, не желая позволять жизни и дальше издеваться над ней. Пусть доктор вместе с ниньей Мар отпустят ее – такой боли она выносить больше не могла. Она желала расстаться со своим существованием точно так же, как желала стакан воды, когда ее мучила жажда.

Она нуждалась в неотложном отдыхе, который ей могла предоставить одна только смерть.

Какая разница, выживет она или нет? Что останется от нее после смерти? Одно лишь разорванное, испачканное кровью платье. А кому в этом большом и ужасном мире есть до него дело?

«Не грутите, нинья Ма, – хотела она ей сказать. – У Солиты никода ничего не было, а вы дали ей нахтоящую любо. Не плачьте, Солита боше не хочет жи. Боше не хочет…»

Несмотря на не прекращавшуюся боль и сокровенное желание покинуть этот мир, Солита все же выжила, и реки открытых ран у нее на спине стали стягиваться в крутые борозды из плоти и кожи. Когда Мар, подойдя к ней, впервые заметила ее открытый глаз, она, охваченная тоской, которая приходит вместе с облегчением, когда все уже, казалось, потеряно, но вдруг возникает проблеск надежды, тут же криками позвала отца.

В течение последовавших за тем дней Мамита силой кормила Солиту из чайных ложек бодрящим тростниковым соком и целительной кашей, в которую добавляла говяжью печень. Совсем скоро Солита произнесла первое слово, хотя и продолжала взывать о смерти, ведь боль, пусть и значительно уменьшившаяся, все же отнимала у нее всякое желание бороться за выздоровление. Это ее упрямое отречение от жизни разбивало Мар сердце на мелкие осколки. Что еще она могла сделать для этого несчастного, крошечного создания, чья душа измучилась раньше срока?

Через несколько дней целебного питания Солита стала с этим миром сживаться и даже прекратила взывать о смерти. Тогда Мамита с Ариэлем забрали ее к себе домой. Доктор Хустино посоветовал вызволить ее из этих стен, полных стонов и тоски, и подставлять ее спину солнцу. Мамита знала, как лечить раны; знала она и то, что выздоровление Солиты будет долгим: у Ариэля на полное заживление ушел целый год.

* * *

Первым делом солдаты восстановили церковь. Затем расчистили бараки и за неимением другого места разместились там. А поскольку перед взрывом газового котла свиней из прилегавших хлевов выпустили на волю, они, к всеобщей радости, свободно разгуливали по батею. Войско так плохо питалось, что эти мясистые окорока стали самым желанным лакомством. Через несколько недель усталые, истощенные юнцы превратились в крепких и полных сил молодых людей.

Солдаты делили патио с китайцами: они единственные не покинули бараков, хотя и выглядели посреди всего этого хаоса и разрухи ошеломленными и растерянными, не понимая, что им делать. Также они помогали разыскивать под завалами тела и хоронить их. Каждый день отец Мигель совершал паломничество на кладбище, перевозя на телеге то негра, то белого, то обугленные останки чьей-то души, которой, казалось, никто даже не хватился. Согласно проведенным за неделю подсчетам, в общей сложности погибло одиннадцать белых и вдвое больше негров.

* * *

День ото дня разум дона Педро становился все яснее. Он как будто вернулся из длительного путешествия или очнулся от прерывистого кошмара. Доктор Хустино проводил его к сыну. Дон Педро не помнил, что с ним случилось, но от кровати Педрито не отходил ни на шаг. Паулина не переставала удивляться преданности, с какой он ухаживал за сыном. Педрито вел себя с ним как бесенок, унижал его и презирал; дон Педро же, казалось, не помнил совершенно ничего.

– Может, и помнит, – сказала Мар, – но решил забыть. Матушка говорила, что ради детей можно провести в аду целую ночь. А если понадобится, то остаться там навеки.

Сообщить о гибели супруги дону Педро взял на себя ответственность Паскаль. Позже он будет рассказывать, что при этой новости на лице дона Педро не дрогнул ни один мускул, как будто все эти месяцы забвения он знал, что с ним происходило.

И доля правды в этом имелась.

Словно во сне, дон Педро вспоминал, как притворялся, будто бы выпивал полуденный чай, который готовила ему Фрисия. На вкус он был отвратительным и вызывал в животе боли, а потому дон Педро всячески старался его не пить и, как только его супруга отвлекалась, выливал его. Однако тот же налет горечи преследовал его во время завтраков, обедов и ужинов. Трудно оказалось принять чудовищную действительность, от которой еще много лет назад родители старались его оградить. «Душа Фрисии испорчена злом», – говорили они и затем вспоминали про горничную, которой Фрисия в одном из приступов отрешенности призналась, что желает своей сестре Аде смерти. Но тогда, в самый разгар юности, он, удрученный гибелью жены, не хотел ни смотреть правде в глаза, ни усложнять себе жизнь.

Теперь же все обретало смысл, складываясь в единую картину. Несмотря на застилавшую его разум пелену, он как сейчас видел перед собой безумные глаза Ады, которая безутешно кричала, пока наконец не замолчала навсегда.

Потому дон Педро даже не появился на кладбище предать земле останки Фрисии, найденные рядом с горстью обгорелых стальных крюков, и все утро провел с сыном, сидя, как обычно, у его койки. Когда на лице Земли от его матери не осталось ни следа, Педрито открыл глаза и посмотрел на отца. Дон Педро, на чьи плечи легли все злодеяния сына, улыбнулся ему. Педрито тоже растянул уголки губ в улыбку, но выражение его лица исказилось в скверной гримасе, и изо рта потекла слюна, которую дон Педро поспешил вытереть.

– Последствия могут быть тяжелыми, – прямо сообщил ему доктор Хустино. – И их развитие мне неизвестно.

Вопреки всему Педрито все же встал на ноги и, держась за руки отца и его верного лакея Вальдо, доходил до крыльца медицинской части, после чего присаживался отдохнуть. Забота о нем не дала дону Педро окончательно упасть духом. Меж прогулок он подсчитывал с Паскалем потери. Пока Паскаль говорил ему об огромных денежных убытках, дон Педро уже думал, как восстановить асьенду. В крови его текла предприимчивость предков.

Мар то и дело злобно косилась на Педрито. Она понимала, что вела себя недостойно и незрело, ведь Педрито, в конце концов, всего лишь ребенок, однако поделать с собой ничего не могла. Его глаза казались все такими же мутными, словно болотная вода. По его вине Солита была истерзана на части, а раны Виктора, казалось, не затянутся никогда.

Будущее Виктора представлялось мрачным. В течение нескольких дней он метался в лихорадочном бреду, трижды впадал в агонию, так что Мар с доктором Хустино потеряли всякую надежду, но, несмотря ни на что, неизменно к нему возвращался покой. И так – раз за разом, пока однажды дыхание его не восстановилось.

– Он обладает необыкновенной силой, – заметил доктор Хустино.

Лишь когда смерть Виктору больше не угрожала, к нему осмелилась приблизиться Паулина. Присев на табурет, она сложила на коленях руки, ощущая при этом стыд за некоторые свои недавние помыслы. Конечно, она радовалась, что Виктору стало лучше, но в то же время ее охватывало беспокойство, не дававшее ей усидеть на месте. Ведь Паулина едва сдерживала желание подскочить и броситься к своему солдату, который в порыве чувств признался ей, что красивее ее он в жизни никого не встречал, что навсегда останется перед ней в долгу и что с ее позволения отныне он будет мечтать о том, чтобы завоевать не только ее доброе расположение, но и сердце.

Паулина смеялась над выдумками Хайме, думая, что задевшая его пуля его контузила.

– Я помолвлена, – печально произнесла она и вместо ответа увидела мужской взгляд, тоскливее которого ей не доводилось встречать прежде никогда.

Сердце Паулины тоже не устояло перед молодостью и свежестью Хайме, хотя, если говорить по чести, на руку ему играла прежде всего военная форма. И не только потому, что напоминала ей о ее самом дорогом прошлом рядом с Санти; было в ней нечто более глубокое и необъяснимое, и такое же существенное, как плодородие земли или свет мира.

Уверенность внутри нее рождалась, как звезды тропической ночью.

Всякий раз, проходя по медицинской части, Паулина неизменно замечала Мар возле Виктора. Склонившись над ним, она мыла ему волосы, освежала лицо, меняла повязку, стерегла его сон и умоляла его открыть рот, чтобы она могла покормить его. Мар также ухаживала и за Магги; рана ее стягивалась день ото дня, но сама она, будто бы связанная со своим хозяином невидимыми узами, тоже отказывалась есть.

Однажды ночью, когда состояние Виктора ухудшилось и он очутился на грани жизни и смерти, Паулина подумала, что на этот раз ему точно не выкарабкаться, и даже оплакала его, когда отец Мигель причастил его и, выведя святой водой на лбу крест, предал его душу Господу. Однако разгневанная Мар приказала вынести его на крыльцо.

Четыре солдата подхватили койку за углы и вытащили его на улицу подышать теплым утренним воздухом. Паулина с отцом Мигелем не знали, что задумала Мар, когда она, сбежав по ступеням, исчезла в темноте; однако едва она показалась, ведя Магги за поводья, как они сразу догадались о ее замысле. Магги выглядела изможденной и похрамывала. По ступеням она так и не взошла, но Мар подвела ее настолько близко, что голова лошади очутилась возле спутника жизни.

Красными от жара, угасающими глазами Виктор уставился на Магги. Вдруг его дыхание участилось: до сих пор он думал, что она мертва.

– Я не хотела говорить тебе про нее, – начала Мар, – потому что не знала, оправится ли она. Магги сдалась, Виктор, так же, как и ты. Без тебя ей не выбраться. Она нуждается в тебе, ты не можешь опустить руки. Не ради себя, так ради нее.

Магги принюхивалась, отыскивая хозяина, но от Виктора пахло фенолом и лекарствами. Он хотел было поднять руку и погладить ее, но силы его подвели. Тогда к нему подбежала Мар и, схватив его за руку, сама протянула ее к лошади.

На глазах Виктора навернулись слезы.

– Ну же, скажи ей что-нибудь, – с комом в горле подзадорила его Мар. – Хотя бы словечко, чтобы она услышала твой голос. Дай ей знать, что ты здесь и что ваши скачки еще не окончены.

В мягком сумраке ночи все присутствующие стали свидетелями, каких мучительных усилий стоило Виктору выполнить ее веление. Посмотреть на происходившее вышел сам доктор Хустино. Стиснув зубы, Мар держала руку Виктора на шее лошади. Он тем временем старался произнести слова, которые лишь застревали у него в горле. Пересохшие губы потрескались, кожа приобрела зеленовато-мертвенный тон. Это напряжение, подумал доктор Хустино, могло стать для него как последним, так и, напротив, вернуть к жизни. Наука здесь была бессильна, и если он сдастся, то все кончено.

– Ну же, скажи ей что-нибудь! – рассердилась Мар. – Хотя бы одно чертово слово!

Из горла Виктора раздался хрип. Конечности его задрожали, но он все же сумел выдавить:

– Ма… Магги… – просипел он. – Магги…

Ноздри лошади раздулись, и она замотала головой.

– Магги! – уже громче повторил Виктор, чем совершенно поразил доктора Хустино.

Магги заволновалась, ударила копытами по земле и заржала.

Паулина смотрела на них со смиренным благоговением, не в силах оторвать глаз и позабыв всякую обиду. В той борьбе, которую вела Мар за жизнь Виктора, таилась необыкновенная красота. В воздухе веяло истиной, которая формировалась медленно, постепенно и теперь предстала перед их взорами во всем своем величии. Это зрелище напомнило Паулине обо всем, что она любила, чем дорожила и восхищалась.

Между Виктором и Мар возникло нечто согревающе-теплое.

Как семья.

В той отчаянной борьбе любви за выживание жизнь приподняла вуаль, явив им свой великодушный лик.

Эпилог

Куба, Санта-Клара, август 1986 г.

Воздух пахнет прошлым, когда Эстебан допивает последний оставшийся в бокале ром. Вижу в его глазах свет – или тень – стольких жизней, которые он пропускал через себя все шесть дней, что я пыталась поведать ему эту историю. Гляжу на Эстебана, внимательно следя за каждым движением его руки, которой он всегда оканчивает наш разговор, а, нажимая на кнопку диктофона, он смотрит на меня уже из настоящего.

Но сегодня он погружен в размышления. Он все еще там. Скромный мальчик, перешагнувший порог этого дома, превратился теперь в свидетеля времени, которое больше ему не чуждо. Порой, когда его захватывают давние любови и ненависти, мне приходится возвращать его в настоящее, как, например, сегодня.

Наконец опомнившись, Эстебан говорит:

– Получается, Виктор выжил. Вы… У вас его фамилия, но…

Он хочет знать, и вопрос этот проистекает из самой глубины его темных глаз. Чувствую усталость. Пережить заново прошлое не все равно что вспомнить его. Вспоминать можно, не ощущая при этом мучений, а пережить – значит снова испытать страдания, любовь, боль и страх – все те чувства, которые, к лучшему или худшему, но подтачивают плоть.

Луди входит проведать меня и видит на столе бутылку рома. Сегодня я позабыла ее спрятать, но она, заметив мою слабость, не говорит мне ни слова, а лишь улыбается Эстебану и извиняется перед ним.

– Не надо бы вам столько говорить, бабушка, – обращается она ко мне, помогая подняться.

Не разговоры меня утруждают, хочу ей сказать, но предпочитаю промолчать. Под руку доходим до моей комнаты. Ставни открыты, и полуденный ветерок колышет легкие шторы в пол. Узнаю эти ароматы, словно кожу единственной дочери: табачные листья, папайя, ром… Так пахнет свободная Куба, которая все еще сотрясается в поисках свободы абсолютной.

Луди помогает мне лечь, ласково целует в щеку и направляется к двери.

– Что я всегда тебе твержу? – спрашиваю я, пока она еще не ушла.

– Что рай в объятиях матери, – выпаливает она с некоторой тоской в голосе от повторения одних и тех же премудростей, коим я пытаюсь ее научить.

– Нет, другое.

– Что боль нужно укрощать, как зверя, – тараторит она, и я шевелю губами ей в такт.

– А зачем нам ее укрощать?

– Чтобы она могла сесть рядом, не пугая нас своим оскалом; однако лучшее средство от боли – забвение.

Улыбаюсь: пусть она и устала от моих старческих нравоучений – главное, чтобы эти истины остались у нее в голове. Собираюсь дать ей ответ, но она меня опережает:

– Не забуду, бабушка, обещаю, а пока – отдохните немного. Чуть позже я принесу вам обед.

Сегодня мой сон охраняют призраки прошлого. Кого-то я глубоко любила, а кого-то – ненавидела. Но ненависти больше нет. Теперь мои внутренние демоны кормятся у меня из рук, словно домашние собачонки.

Просыпаюсь до рассвета. Спускаюсь с кровати и выхожу на балкон. Темнота на горизонте уже озаряется первыми лучами, но на небосводе еще блестят звезды. Вдыхаю ночную росу, и грудь моя наполняется жизнью. Когда мы молоды, впереди еще столько жизни, столько рассветов и закатов, что мы не способны оценить их по достоинству. Лишь думая о них как о величайшем, подлинном чуде, которое, когда нас не станет, и дальше будет освещать небосклон, мы вспоминаем о том, как прекрасна жизнь, и обращаемся к ней лицом. Удивительно в мои годы находиться здесь и вкушать всю окружающую меня красоту и любовь. Для меня, появившейся на свет в полной покинутости, это – настоящая прихоть бытия.

Эстебан приходит вовремя. Луди оставила на столе два стакана и бутылку рома. Видимо, поняла, что в моем возрасте меня уже никакой алкоголь не возьмет; а если и возьмет, то смерть моя не имеет ровно никакого значения. Хуже лишь превратиться в семя и заново прожить эту жизнь. Этого я не хочу. Конец рождается вместе с началом. И оба они во власти капризов судьбы. Они как возлюбленные, желающие наконец воссоединиться. И равновесие возвращается в мир лишь с последним ударом сердца. В этом есть свое очарование.

Мне бы хотелось познакомиться с моими предками. Где-то далеко верят, что звездными ночами наши прародители улыбаются Земле. Кто не глядел на небесную твердь, не думая о любимых? Однажды я видела, как из окна тонкой дымкой вылетела душа одной женщины и тихо поднялась ввысь, слившись с гармонией вселенной, хотя порой мне кажется, что это был всего лишь сон.

Эстебан серьезен. Этим утром диктофона он не включает.

– Эстебита, – дружелюбно обращаюсь к нему. – Можно попросить тебя об одолжении?

– Конечно. Все что угодно.

– Мне бы хотелось прогуляться на экипаже, из тех, что возят туристов. Хочешь со мной? А то Луди стесняется, вдруг ее знакомые увидят.

– Но вы же еще не закончили свой рассказ.

– Потерпи немного, не беги впереди паровоза.

Говорю ему, что сегодня хочу отдохнуть, но пока он здесь, решаю ему кое-что показать и приглашаю к себе в комнату. Шли мы долго; хоть я и держу его за руку, шаги мои коротки, и иду я медленнее обычного. На пороге Эстебан останавливается, будто бы эта спальня таит в себе некую тайну, которой ему знать не полагается.

– Ну же, заходи.

Утренний свет наполняет комнату ярким сиянием, заливающим голубые стены. Подзываю его к палисандровому комоду. Над ним в бронзовых овальных рамках запечатлена дюжина фрагментов из жизни.

Выбираю один и даю ему. Эстебан берет его и замирает, охваченный чувствами.

– Это мастер? – спрашивает он, стараясь скрыть восторг. В ответ я только киваю, и он добавляет: – Я знал, что он выжил.

– Он действительно выжил, но рана в груди не затягивалась еще долго и принесла ему немало страданий. Магги, кстати, тоже оправилась. Какая была благородная лошадь!

Эстебан улыбается и снова смотрит на снимок.

– Рядом с ним Паулина?

– Слушай ты повнимательней, ты бы знал ответ, но когда речь заходит о некоторых подробностях, у мужчин в мозгу как замыкает.

– О каких подробностях?

– О цвете волос, например.

Показываю ему другие изображения. При виде Баси он улыбается и говорит, что именно так ее себе и представлял. Рядом с ней стоит девочка. Эстебан глядит на меня.

– Это Надин?

– Верно. У Баси не было иного выбора, кроме как сдаться перед нежностью и лаской девочки, унаследовавшей от отца один лишь цвет волос. Надин любила ее, как родную мать, а Баси любила ее, как родную дочь. Жизнь порой щедра и преподносит уроки, о которых ее никто не просил. У Надин была возможность учиться. Мар долго пыталась ее убедить, но книги ее не интересовали, и она рано вышла замуж. Она выбрала жизнь себе по душе, а в этом и заключается свобода. Со своим слабым здоровьем Баси дожила до восьмидесяти трех, представляешь? Ушла она слепой, но счастливой, в окружении любящих ее людей.

На другом снимке на причале стоит Виктор с пожилым негром. Эстебан с любопытством разглядывает фотографию, но ошибается.

– Это Ариэль?

– Это Манса, – поправляю его. – Война прилично его подкосила. За пять лет, что он провел в укрепленных поселениях, паленке, он истощал и осунулся и носил одни лишь обноски. Виктор открыл ему двери своего дома, свозил его к врачу и поставил на ноги. Когда Манса окреп, Виктор купил ему билет до Канарских островов и вложил в руку. И дал ему денег, чтобы тот сумел добраться оттуда до Африки. «Ты едешь домой», – сказал он ему. Помню, словно все это случилось только вчера. Сама тому свидетель. Никогда прежде мне не доводилось видеть, как обнимаются белый с негром.

– Наверное, было волнительно.

– Еще как. Подобное остается в памяти на всю жизнь. Манса сел на корабль, и больше мы о нем не слышали, хотя нам и нравилось представлять его счастливым и свободным под небом Африки.

Указываю Эстебану на угол комода, где стоит треугольная рамка. На фотографии трое.

– Это первый день работы медицинской части, – поясняю. – Даже на таком старом снимке заметно осунувшееся из-за потери супруги лицо доктора Хустино.

Сообщаю Эстебану, что во время войны по приказу армии Испании они с Мар работали в полевом госпитале.

– В армии страшно не хватало врачей. Жизней они спасли столько, что доктор Хустино наконец обрел покой, в котором так нуждалась его душа. Взамен на жизнь доньи Аны домой, к семьям, вернулось немало солдат.

Рядом с доктором стоят Мар и медбрат Рафаэль.

Эстебан улыбается.

– Какая она высокая.

– Да, была, – говорю. – И мне она казалась очень красивой. Доктор Хустино умер в девяносто восьмом, незадолго до окончания войны, от желтой лихорадки. Несмотря на то что в те времена кремировали только антиклерикалы в знак протеста против Церкви, Мар сожгла его тело. Затем села на направлявшийся в Испанию корабль. Приблизительно определив, где сбросили за борт тело матери, в тишине холодной ночи она развеяла по ветру его пепел. Позже она будет рассказывать, что отец, прежде чем воссоединиться со своей любимой, еще какое-то время летал по воздуху, будто бы разыскивая то самое место.

Эстебан долго разглядывает фотографии. Я удаляюсь, оставляя его с ними наедине. Затем прошу его дать мне отдохнуть и вернуться на следующий день. Завтра все закончится. Может, поэтому я весь вечер волнуюсь и ночью не могу уснуть. Когда проникаешь в прошлое так глубоко, оставляешь там частичку себя. А мне уже и оставлять нечего.

* * *

Наутро в комнату входит Луди – разбудить меня и подать завтрак. Но я к этому времени уже успела умыться и одеться.

– Что это на вас, бабушка?

– Тебе не нравится?

Она смотрит на мою юбку в пол, белую блузу с короткими рукавами, собранными на плечах, и платок, который я всегда повязываю на шее.

– Нравится, – заключает она, – вы как девяностолетняя девчонка.

Улыбаюсь. Завтракаем мы вместе. Когда подходит время, Луди выводит меня на улицу, где мы с Эстебаном условились встретиться. Утренний воздух пахнет современным городом, спелыми манго и цветами в руке у Луди. Больше я не чувствую ничего, кроме резкой гари автомобилей.

Я вся в нетерпении; улыбаюсь. Луди похлопывает меня по руке, чтобы я не вертелась и не вытягивала шею; мне же хочется самой увидеть, как из-за угла появляется экипаж. Только я отвлекаюсь, как она говорит:

– Вон он!

Вдали показывается пролетка, и я, словно маленькая девочка, от волнения не нахожу себе места; наконец кучер останавливается напротив нас. Луди помогает мне взобраться. Эстебан протягивает мне с сиденья руку, и Луди вручает мне цветы. Когда я устраиваюсь, мой юный спутник спрашивает:

– Куда изволите ехать, сеньора Мария?

– К моим любимым, – радостно отвечаю ему.

Эстебан озадаченно смотрит на меня, и я обращаюсь к элегантно одетому кучеру с кожей цвета черного угля:

– Сеньор, будьте добры, отвезите нас на кладбище.

Он подстегивает лошадь. Теперь Эстебан глядит на меня с пониманием.

На всем пути он без конца задает мне вопросы. Я бы предпочла насладиться прогулкой в тишине, но его любопытство понятно.

Дон Педро, говорю ему, заново отстроил «Дос Эрманос». Он снес деревянные бараки и возвел на их месте каменные дома с определенными удобствами. После войны он нанял канарских и креольских рабочих, и сахарный завод опять стал процветать.

– Педрито выздоровел?

Глубоко вздыхаю.

– Этот роковой удар повлек за собой последствия, от которых он так и не оправился и которые навсегда погрузили его в детство. Так он больше и не заговорил, а то немногое, что успевал выучить за день, ночью стиралось из его головы, потому жизнь превратилась для него в постоянную череду открытий. Каждое утро он дивился пению птиц, а каждый вечер изумлялся одним и тем же цветам закатного неба. И так – день за днем. – Ненадолго замолкаю и, переведя дух, добавляю: – Жизнь у дона Педро сложилась неплохо. Через несколько лет он снова женился, и в этом браке родилась его самая большая радость: дочь Эсмеральда. Все интриги, зло и сумасшествие, преследовавшие его с тех самых пор, как порог его жизни переступили Ада с Фрисией, остались в прошлом. После его смерти верх над асьендой взяла Эсмеральда, которая правила ею до самого пятьдесят шестого, когда в Гавану вошли всем известные бородачи и провозгласили победу Революции. «Дос Эрманос» перешла во владение государства без возможности оспаривания и компенсации владельцам имущества.

Кучер останавливает экипаж напротив входа на кладбище. Эстебан спускает меня, словно маленькую девочку. И лишь тогда обращает внимание на мой наряд.

– Вы прямо настоящая гуахира.

– Вернее, сушеный инжир в костюме гуахиры.

Иду, держа его под руку. Позади остаются могилы и склепы, белый мрамор которых подчеркивает синеву неба. Побродив по кладбищенским тропам, останавливаюсь перед семейной усыпальницей.

– Вот мы и дома, – говорю ему, и уголки его губ еле заметно растягиваются в улыбку.

– У вас своеобразное чувство юмора.

– Я на этом свете, Эстебита, вот уже сто лет, и если Господь вскоре не воскресит все человечество, то лежать мне здесь вечно. Какая она красивая, не находишь?

– Что мне вам ответить? – говорит Эстебан, разглядывая усыпальницу. – От кладбищ у меня в животе крутит.

Он смотрит с опаской, а я тем временем упиваюсь солнечным светом, заливающим четыре колонны, плиты из песчаника и карнизы.

– Пойдем, – говорю ему и вновь вцепляюсь ему в руку, чтобы взойти по нескольким ступеням, отделяющим усыпальницу от земли.

– Мне тоже войти?

– Не бойся ты так, молодой человек, никто тебя там танцевать не пригласит.

Эрнесто нехотя соглашается. Дойдя до двери, лезу в карман юбки за ключом, чтобы отпереть решетку. Раздается скрип железных петель. Приглашаю Эстебана перешагнуть через порог.

– Вы первая, – уступает он.

Иду вперед, следуя за лучом солнца, который, проникая через дверь внутрь, освещает помещение в шесть квадратных метров и падает на две лежащие рядом могилы, объединенные надгробной плитой. Эстебан читает выгравированные на нем имена.

– Виктор Гримани Солер. – Затем переводит взгляд направо: – Мар Альтамира Мартинес.

И замолкает, будто слова здесь излишни. Что на самом деле так и есть: равновесие в глубоких объяснениях не нуждается. Тогда тишину нарушаю я, читая вслух надпись на изголовье:

«На всю жизнь связанные любовью. Навеки связанные смертью».

Эстебан оборачивается на меня, глаза его блестят.

– Иначе и быть не могло, правда? – произносит он. – Иначе было бы как-то несправедливо.

– Скажу больше: то была бы настоящая насмешка судьбы. Я не слишком-то разбираюсь в скоплениях звезд и их влиянии на человеческие судьбы, но некоторые – несмотря на все планы, что они строят на будущее, несмотря на все перипетии жизни и всю кажущуюся невозможность, – рождаются друг для друга. Где-то написано, что должно быть только так, и ни человеческая, ни божественная сила не способна этого изменить. Что, дорогой мой друг, достойно внимания.

Рассказываю Эстебану, что Виктор и Мар поженились одним весенним утром, после ее возвращения из Испании. За два месяца, которые она провела в Хихоне, она вдруг почувствовала, какую тоску на нее нагоняет однообразие жизни ее собственного народа. Ничто не могло превзойти пестроты Кубы, глубоко проникшей в самое ее существо; ничто не могло сравниться с яркостью ее цветов и насыщенностью ароматов.

– Виктор снова попытался работать на сахарном заводе, но тело его уже не переносило жара печей в котельной и рева паровых машин. Та проклятая рана изменила его снаружи, силы его поубавились, и утомление порой подкашивало его на несколько дней; но ни боль, ни измождение не изменили его изнутри. Злобы он не затаил и по-прежнему радовался жизни со всеми ее ограничениями.

– А она? – спрашивает Эстебан. – В итоге она сумела выучиться на врача?

– Нет, на врача она так и не выучилась. Когда можно было поступить в университет, она посчитала себя уже слишком старой. Однако она все так же работала медсестрой, пока здоровье Виктора не ухудшилось. Тогда Мар оставила все, чтобы быть с ним, но случилось это уже много лет спустя. Виктор дожил до шестидесяти восьми, чего никто не ожидал от человека с высохшим, как губка, легким. Он ушел в покое, во сне. Нас всех удивило, что после его смерти она не проронила ни слезинки. На мой вопрос она ответила, что тех, кто жил и умер в счастье, не оплакивают, и с годами я усвоила эту истину.

– У них были дети?

– Нет, и даже не спрашивай почему. Сами они не говорили, а я и не приставала.

Вдоль стен усыпальницы вырыты другие могилы. Эстебан подходит к ним и читает надписи. Ариэль и Мамита лежат вместе, под одной надгробной плитой, а напротив покоятся Баси с Надин.

– Надин ушла всего два года назад, в возрасте восьмидесяти девяти лет. Осталась только я. Всех похоронила.

Эстебан смотрит на меня; в его глазах отражается вопрос, который он хочет мне задать с самого начала. Знает, что фамилия моя Гримани, и это его сбивает с толку, ведь Виктор был белым, а я даже не мулатка. Моя кожа черна, как осколок обсидиана.

Но он все же сдерживается.

– А Паулина?

– Сначала я расскажу тебе о Росалии. Знаю, что в этой истории она герой второстепенный, но ее жизнь не менее интересна. Во время пожара в церкви сгорели все акты о заключении брака и свидетельства о крещении, чем Росалия и воспользовалась. Без документа о браке его как будто вовсе и не было, потому она вытащила у Гильермо деньги и сбежала в Гавану. Там она села на корабль, который доставил ее во Флориду, на землю великой нации доллара, и прибилась к уличным артистам. С ними она объездила всю страну вдоль и поперек. Замуж она больше не выходила, но жизнь ее была полна приключений. Она сама рассказала нам об этом в письме. Необыкновенная история, не правда ли? Надсмотрщик Гильермо, сдается мне, от подобного оскорбления только выиграл.

– Удивительно. А теперь расскажете о Паулине? Держу пари, что она вышла замуж за того солдата.

– И ты совершенно прав. Она вышла за Хайме Роселя – солдата, которого, когда началась война, силой забрали в армию. В Картахене у него осталась убитая горем мать и незаконченная учеба. Ему повезло: на войне он лишился лишь трех пальцев левой руки. Семья Хайме полюбила Паулину, и она ответила им тем же. Детей у них было много – не знаю, сколько, и она вместе с супругом работала в аптеке свекров. Через год после замужества она поехала домой к дяде с тетушкой забрать Нану и передать им финансовую помощь. Ее двоюродный брат сумел откупиться от армии, отучился и получил должность в муниципальном управлении. Паулина к тому времени уже вынашивала первого ребенка. Насколько я знаю, в Коломбресе было много разговоров о том дне, когда Паулина вышла из дилижанса посреди площади. Она сама нам о том писала. Не успела она ступить на землю, как Нана, учуяв ее запах, прибежала ей навстречу. Говорила, что когда та выскочила из-за поворота, она долго плакала. Паулина увезла ее с собой домой. Добрый конец для верной собаки, не так ли?

Я еще рассказываю ему о жизни Паулины в Картахене, а Эстебан уже идет в угол усыпальницы и останавливается у последней могилы. Следую за ним.

– Мария Соледад Гримани Альтамира, – читает он надпись и добавляет: – Солита! И у нее фамилии Мар и Виктора. Значит, они ее удочерили. У них не было своих детей, но они воспитали ее. – Выжидающе глядит на меня. – Так же? Ответьте.

– Так, точно так.

– Как я рад. Чего она натерпелась.

Цепляюсь за его руку, и Эстебита чувствует, что ноги мои подкашиваются. Слишком много переживаний за одно утро, и каждое посещение кладбища отнимает у меня силы. Он помогает мне разложить по могилам цветы – по всем, кроме одной, и лицо его меняется.

– А как же Солита? Без цветов останется?

– Поедем домой, мы и так уж припозднились.

Идем к выходу. Дверь закрывает он сам. Взбираемся на пролетку; Эстебан едет молча. Ласково гляжу на него. Он как будто в замешательстве. Во взгляде его отражается объяснимое разочарование. Ведь он встретился с мертвыми, к которым уже успел привязаться.

Нас приятно обдает теплым полуденным ветром, и мне хочется снять с шеи красный платок, с которым я расстаюсь лишь ночью. Руки мои дрожат от усталости, но я все же развязываю узелок и тяну за край, и платок падает мне на колени. Поднимаю голову, подставляя ветру проступивший в складках кожи пот. Эстебан ошеломле. Он хочет что-то сказать, но сдерживается. Чувствую, как он пристально разглядывает мою шею, изборожденную белесыми шрамами, – лоскут кожи, сшитый руками замечательного доктора, сделавшего все возможное для лежавшего перед ним куска мяса. Эстебан задумчиво опускает голову, воссоздавая образ последнего персонажа этой истории.

О пустой, ждущей своего часа могиле в усыпальнице я расскажу ему в другой раз.

Прошу кучера ускорить ход. Он подстегивает лошадь. Развожу руки в стороны, и веки мои опускаются. Меня наполняет аромат мелассы, в голове раздается рев паровых машин. Где-то из глубины памяти тонкой нитью тянется бряцанье железных когтей; они впиваются, и раздирают, и жгут огнем. Вдруг между мной и болью возникает пара голубых глаз.

Это моя нинья Мар пришла меня спасти.

И я снова счастлива, как в первый раз.

От автора

Утром 25 января 1898-го, на третьем году последней войны за независимость Кубы, североамериканский броненосный крейсер «Мэн» вошел в бухту Гаваны, защищая интересы США на Кубе. Через три недели мощный корабль взлетел на воздух. Вследствие взрыва погибли более двухсот пятидесяти человек, среди которых находились офицеры и матросы. Североамериканские власти и общественное мнение обвинили в подрыве крейсера Испанию, которой через месяц США объявили войну. Старая, усталая, изнуренная империя столкнулась с молодой страной с огромными ресурсами, которой суждено было возглавить будущее международной политики. Поражение Испании было решено в коротком морском бою в бухте Сантьяго-де-Куба. Испании пришлось передать Соединенным Штатам свои последние заморские владения: Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины и остров Гуам. Если описывать все то, что произошло с этими территориями во время североамериканской оккупации, то заметка вышла бы слишком длинной, поэтому я призываю читателей самостоятельно поискать существующую по данному вопросу обширную библиографию.

Испания направила на Кубу самый крупный военный контингент, некогда пересекший Атлантический океан, вплоть до Второй мировой войны. Из двухсот тысяч испанских солдат погибли около шестидесяти тысяч, и девяносто процентов из них – из-за болезней, подхваченных на острове.

Во взрыве «Мэна» подозревали – и до сих пор подозревают – диверсию, однако последовавшие за тем расследования, а также испанские и североамериканские военно-морские комиссии предположили, что взрыв крейсера мог произойти в результате случайной аварии. С тех пор правительство Соединенных Штатов больше ни разу не обвинило в этом событии Испанию.

Долорес Алеу Риера, Барселона, была первой женщиной-врачом в Испании. Она поступила на медицинский факультет в 1874 году и ходила в университет в сопровождении конвоя, чтобы в нее не бросали камни. Сдать экзамен на получение степени бакалавра ей позволили лишь через несколько лет после окончания учебы. Несмотря ни на что, врачебной деятельностью она занималась на протяжении двадцати пяти лет.

Лаура Мартинес-де-Карвахаль, дочь проживавших на Кубе испанцев, была первой женщиной, получившей 15 июля 1889 года степень бакалавра в области медицины и хирургии на Кубе. Почти тридцать лет спустя, в 1916 году, Анастасия Крус Ангуло Вердеси стала первой на Кубе чернокожей женщиной-врачом. Во время учебы она также работала журналистом в местных и общенациональных изданиях. В своих статьях она выступала против расизма и в защиту этнического единства и социальной справедливости.

Благодарности

Хочу поблагодарить своего временного соседа Хосе Вегу Мартинеса – любителя марок и книг, снабдившего меня всеми экземплярами о Кубе, которые он сумел собрать на протяжении многих лет. Некоторые из них – настоящие сокровища.

Спасибо моему любимому библиотекарю Ане Марии Фернандес Сандэ – за чтение рукописи и за энтузиазм, схожий с моим. А также за каждую крупицу нужной мне информации. Ты мой Розеттский камень, и я очень тобой дорожу.

Спасибо моему коллеге-писателю Мануэлю Наварро, прочитавшему роман и, насколько это возможно, очистившему его от несовершенств.

Снова должна поблагодарить Фернандо Гарсию Эчегойена, мореплавателя и эксперта по кораблекрушениям, сделавшего мои океанические походы более правдоподобными.

Выражаю огромную благодарность моей подруге, акушерке Оливии Сантьяго Мориане, которая помогла мне описать кесарево сечение Фелисии.

Спасибо Элене Хоррето за наглядные фотографии сахарных заводов, которые она сделала несколько лет назад на Кубе.

Спасибо моим родителям за весь этот энтузиазм, за веселый нрав, за игры в «Монополию», за спонтанные путешествия и за желание снова и снова возвращаться домой.

Спасибо моему напарнику и спутнику жизни Луису Анхелю Марке́су, который всегда приводит меня в чувства, когда я замираю, который приносит мне завтраки в постель и который выводит меня на берег, когда туман застилает мне разум.

Спасибо Энолу за то, что позволяет себя обнимать. Прости, мое счастье, но я буду обнимать тебя и целовать до последнего вздоха. Ты самое дорогое, что есть в моей жизни.

Спасибо Анне Солер-Понт из Pontas Agency, которая взяла меня за руку, когда я больше всего нуждалась в поддержке. Надеюсь, это начало теплых и плодотворных отношений.

Спасибо коллективу издательства Planeta в целом и моему редактору, Лоле Гулиас, в частности.

Спасибо моим друзьям за наши встречи, совместные ужины и пешие прогулки.

И отдельная благодарность читателям El guardián de la marea^[21] за вашу безграничную любовь. Я пишу не для себя – я пишу для вас.

Примечания

1

Лус-Дивина (исп. Luz Divina) – Свет Божий. (Здесь и далее примеч. пер.)

(обратно)

2

Кабильдо (исп. cabildo) – африканские этнические объединения, братства.

(обратно)

3

Мамби (исп. mambí) – название партизан, боровшихся за независимость Кубы от испанского владычества в XIX в. в ходе Десятилетней, Малой, Войны за независимость и Испано-американской войны.

(обратно)

4

Кабальерия (исп. caballería) – земельная мера, равная на Кубе 13,42 га.

(обратно)

5

Лонганиза (исп. longaniza) – сухая сыровяленая колбаса.

(обратно)

6

Ла-троча-де-Хукаро-Морон (исп. la trocha de Júcaro-Morón) – укрепленная военная линия, построенная с целью воспрепятствовать проходу повстанческих сил в западную часть острова во время Первой войны за независимость (1868–1878).

(обратно)

7

Флибустьеры – в XIX в. добровольцы, боровшиеся за независимость стран Латинской Америки.

(обратно)

8

Симаррон (исп. cimarrón) – марон, беглый раб.

(обратно)

9

Батей (исп. batey) – деревня рядом с сахарным производством.

(обратно)

10

Алькальд (исп. alcalde) – глава муниципальной администрации.

(обратно)

11

Паленке (исп. palenque) – укрепленное поселение беглых чернокожих рабов.

(обратно)

12

Нинья/ниньо (исп. niña/niño) – уважительное обращение к юным хозяевам, детям сеньоров.

(обратно)

13

Осн. значение слова «нинья» (исп. niña) – девочка.

(обратно)

14

Квартеро́н – в колониальной Америке так называли человека, у которого один предок во втором поколении (дедушка, бабушка) принадлежал к негроидной расе, то есть потомок мулатного и белого родителей.

(обратно)

15

Комокладия зубчатая (Comocladia dentata).

(обратно)

16

Солита – уменьш. – ласкат. от имени Соледад (исп. Soledad), что значит «одиночество».

(обратно)

17

Перевод с испанского Н. Любимова.

(обратно)

18

В Испании, Португалии и ряде стран Латинской Америки – традиционная единица массы величиной от 10 до 15 кг.

(обратно)

19

Фанега (исп. fanega) – мера площади, равная 6 459,6 м².

(обратно)

20

Закон о свободных животах (также изв. как закон Море́) – правовой принцип временного характера об отмене рабства и предоставлении свободы детям рабов. Ребенок, рожденный рабыней, теперь принадлежал матери. Принят на Кубе в 1870 г.

(обратно)

21

Страж прилива (исп.).

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация