Библиотека :)

Карл VII. Жизнь и политика (пер. Germixes) 11727K - Филипп Контамин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Филипп Контамин Карл VII Жизнь и политика

Введение

Эта книга не ставит перед собой цель рассмотреть историю средневекового королевства Франции и его жителей в первые шесть десятилетий XV века. Она намеренно сфокусирована на политической истории Карла Французского, или Карла де Валуа (1403–1461), который последовательно был графом Понтье, Дофином и самопровозглашенным регентом королевства Франции, и, наконец, королем Франции как Карл VII. Карл был сосредоточен на своей персоне (ему приходилось сомневаться в себе), своей семье, своем окружении, своих подданных, своих друзьях, своих союзниках и своих врагах и, в целом, на осуществлении своей власти, в то время как эпоха, в которую он жил, была, мягко говоря, контрастной. С одной стороны, обстоятельства долгое время складывались для него крайне неблагоприятно, но, с другой стороны, продолжалась начавшаяся более века назад централизация государства, что было для Карла немалым подспорьем. Конечно, следует задаться вопросом, в какой степени он сам участвовал в этой долгосрочной эволюции? Если в целом на протяжении большей части XV века суверенные державы Западной Европы переживали серьезные перемены, то в случае с Францией можно говорить о настоящей буре. Современники без колебаний говорили об этом, используя сравнение с мечущимся среди бурных волн кораблем лишенным руля.

Имея уже столько написанных биографий, четыре или пять из которых до сих пор служат справочниками (я без угрызений совести черпал из них сведения), зачем же вновь интересоваться этим историческим персонажем, чей образ для "светской" публики строго негативен (вспомните как его показывают в фильмах о Жанне д'Арк): странный, угрюмый, утомленный жизнью (о чем свидетельствует знаменитый портрет кисти Жана Фуке, на котором Карл выглядит "унылым и изможденным", и как писал Жорж Дюби: "печальный король, но все же король!"), игрушка в руках своего окружения, брошенная на произвол судьбы событиями, которые были ему неподвластны. Карл VII чрезвычайно бледно смотрится на фоне героической и святой Жанны д'Арк, "прекрасной Агнессы", "доблестного Дюнуа" или "мудрого Жака Кёра", этого яркого представителя предпринимательского духа. Правомерно ли ставить Карла в центр картины, действительно ли стоит шаг за шагом прослеживать его сложную карьеру, пытаться разгадать загадку якобы заурядного характера, внимательно изучать его мысли, которые мы, справедливо или нет, представляем себе такими же заурядными, и рассматривать во всех аспектах его деятельность? В целом, его сын Людовик XI, несмотря на все его недостатки, является более привлекательной фигурой, благодаря незаурядному уму и широте взглядов. Не заслуживает ли Карл VII в галерее французских королей места второстепенного персонажа, поскольку он был полностью обязан другим людям за то, что "вышел сухим из воды"?

Я бы сказал, что с самого начала, именно это меня и интересовало: каким образом ему удалось это сделать, учитывая постоянно меняющуюся политическую ситуацию и социальные потрясения? Ведь Карлу VII необходимо было решить три сложнейшие задачи: добиться повиновения подданных, восстановить и укрепить свою легитимность, и одержать победу в войне.

На протяжении веков царствование Карла VII создавало для историков проблемы. В 1661 году Дени Годфруа, советник и личный историограф Людовика XIV, опубликовал труд под название История Карла VII, короля Франции, написанная Жаном Шартье, монахом-бенедиктинцем из аббатства Сен-Дени, Жилем Ле Бувье, Герольдом Берри, Матье де Ковси и другими авторами того времени, содержащая наиболее памятные события, произошедшие с 1422 по 1461 год и дополненная несколькими примечаниями, мемуарами, трактатами и другими историческими произведениями (Histoire de Charles VII, roy de France, par Iean Chartier, sous-chantre de S. Denys, Iacqves Le Bovvier, dit Berry, roy d'armes, Mathieu de Covcy, et avtres authevrs du temps, qui contient les choses les plus memorables, aduenuës depuis l'an 1422 iusques en 1461, mise en lumière & enrichie de plusieurs titres, memoires, traittés et autres pièces historiques). Это был фолиант объемом более 900 страниц, украшенный несколькими гравюрами и снабженный генеалогическими таблицами. Состав этого замечательного сборника заслуживает отдельного комментария, которому здесь не место. Скажем лишь, что в него входили не только хроники, но и документы, касающиеся, например, Орлеанского бастарда. В посвящении же Людовику XIV, мы читаем следующее: "С большим основанием, сир, век короля Карла VII называют самым знаменитым из всех веков, ведь до этого было невиданным, чтобы на государство нападало столько могущественных врагов, и его разделяло столько различных партий; все королевство было лишь полем битвы и театром ужаса и жестокости. Но, сир, этот великий государь, поддерживаемый верой в справедливость своего дела, сражался и победил своих грозных врагов, уничтожил эти опасные партии и, наконец, привел эту кровавую войну к счастливому завершению". Естественно, историограф Людовика XIV намеренно проводил параллели с временем в котором жид: "Сир, когда вы вступили на престол, Франция была охвачена жестокой войной; в государстве тогда бушевали неистовые бури. Но для вас была уготована слава закончить войну, которую вы не начинали, восстановить спокойствие после стольких бурь, и, наконец, обеспечить своему народу мир, который был предметом его желаний и плодом ваших побед"^[1]. Из века в век, от конфликтов с Бургундией и Англией до Фронды и внешних войн, происходил один и тот же процесс, приводивший к одному и тому же результату: после тяжелых испытаний — победа и мир. Именно этот диагноз Дени Годфруа я хотел бы проверить, поставив более сложные вопросы, основываясь на гораздо большем количестве информации, чем было в его распоряжении, по крайней мере, на это я надеюсь.

Впервые я столкнулся с Карлом VII много лет назад во время исследования военнообязанных слоев населения и военных институтов во Франции XIV и XV веков^[2]. Карлу по праву приписывают создание знаменитых Ордонансовых рот (Сompagnies d'ordonnance) и "национального" ополчения Вольных стрелков (Francs archiers) — две инициативы, которые позволили ему выиграть последние кампании Столетней войны и принесли ему официальный титул Победоноснейшего короля. Когда мои исследования перешли к истории дворянства как общественного меньшинства (1,5 % населения), с довольно сильной идентичностью и все еще доминирующего в верхах общества и коридорах власти, несмотря на кризисы, критику и конкуренцию со стороны других сословий, я спросил себя, в какой степени "люди из дворян" служили или не служили королю. Здесь следует особо упомянуть Jouvencel Жана де Бюэя, который передает технические и социальные аспекты повседневности войны во времена Карла VII, и пытается противопоставить его Людовику XI^[3]. Обстоятельства привели меня к тому, что в 1980-х годах, довольно случайно, я увлекся современной и посмертной историей Жанны д'Арк. В результате я неизбежно начал снова задаваться вопросом об отношениях между Жанной и ее королем, которые во многом выглядят запутанными или загадочными, как во время ее осуждения, так и во время ее реабилитации. Наконец, во время семинаров по королевской власти в позднее Средневековье, которые мы с Франсуазой Отран вели в течение нескольких лет в различных университетах, я часто останавливался на том или ином аспекте правления Карла VII в соответствии со следующими четырьмя критериями: практика власти, механизмы ее функционирования, ее концепция и ее репрезентации. В частности, изучение этого царствования приводит к вопросам о существовании и значении общественного мнения, формах пропаганды, политических кадрах (через просопографию), значении клятв политического характера, передаче и получении приказов, о согласии на различные формы налогов, о целях, средствах и принципах дипломатии, о роли Церкви в жизни государства и наоборот, о политическом символизме королевской эмблемы, и, наконец, о таком загадочном и противоречивом объекте, как национальные чувства. Время Карла VII предоставляет широкие возможности для рассмотрения всех этих вопросов.

Согласно часто повторяемому изречению Марка Блока, историк (хороший историк!) сравним с людоедом из легенды, постоянно рыщущим в поисках человеческой плоти, свежей плоти. Я бы сказал, вечного жаждущим пить из "источников", какой бы природы и доступности они ни были. Именно благодаря "источникам", проанализированным и тщательно изученным, историк способен понять людей прошлого. Но каковы же источники? Беглое изучение предыдущего царствования, Карла VI (1380–1422 гг.), позволяет нам опереться на три основных блока: 1. Относительно многочисленные финансовые документы,  остатки архива Парижской Счетной палаты; 2. Сокровищницу хартий (Trésor des chartes), документы которой, содержащиеся в регистрах, имеют не последнее значение; 3. "Литературные" тексты на французском и латыни, чаще всего в прозе, иногда в стихах, написанные Филиппом де Мезьером, Оноратом Бове^[4], Эсташем Дешаном, Кристиной Пизанской, Жаном де Монтреем, Жаном Жерсоном и другими; 4. Последняя из четырех книг Хроники Жана Фруассара (Chroniques de Jean Froissart), наиболее удачная в литературном отношении, а также обширная Хроника правления Карла VI Французского (Chronique du règne de Charles VI) на латыни, написанная Мишелем Пинтуаном, кантором из аббатства Сен-Дени, который убедительно излагает целую политическую и религиозную концепцию^[5]. Если привлечь источники периода царствования Людовика XI, то можно опереться на одиннадцать томов его писем, часто очень откровенных, и мемуары Филиппа де Коммина, который был в очень близких отношениях со своим "господином" на протяжении более десяти лет, депеши миланских послов, государственные бумаги Жана Бурре, до сих пор практически не опубликованные^[6], и, наконец, документы политических процессов, наиболее важными из которых являются дела Луи де Люксембурга, графа де Сен-Поль и коннетабля Франции, и Жака д'Арманьяка, герцога Немурского.

В любом случае, царствование Карла VII, даже если его первая часть явно недостаточно задокументирована из-за административного и институционального беспорядка, не уступает по освещенности источниками ни предыдущему ни последующему. Четыре крупные дипломатические конференции (Труа, 1420; Аррас, 1435; Уи, 1439; Вестминстер, 1445) оставили множество отчетов хранящихся в разных архивах. То же самое можно сказать и о времени Жанны д'Арк, чья личность и деятельность вызывали столько вопросов. Если некоторые хроники довольно универсальны (Жан Шартье, Герольд Берри, Монстреле), то труды бургундского indiciaire^[7] Жоржа Шатлена (или то, что от него осталось) и История Карла VII (Histoire de Charles VII) Тома Базена поражают своей актуальностью и высоким уровнем осмысления событий. Карл VII также был инициатором политических процессов (процесс Жака Кёра, реабилитация Жанны д'Арк, суд над герцогом Иоанном Алансонским), а миланские послы отправляли депеши с ценной информацией Франческо Сфорца, что позволяет нам понять политику французского двора с 1450 года до конца царствования. Кроме того, ситуация в стране послужила поводом для написания страстных памфлетов и ученых трактатов королевским секретарем Аленом Шартье, архиепископом Реймса Жаном Жувенелем дез Юрсеном, архиепископом Тулузы Бернаром дю Розье, автором анонимного сочинения Дебаты герольдов Франции и Англии (Débat des hérauts d'armes de France et d'Angleterre). Сохранилось также несколько меморандумов противостоящих держав (Англии и Бургундии), в которых высказываются мнения о продолжении военных действий и о том, что делать, чтобы одержать политическую победу. Правда, королевские счета очень скудны, но они не утеряны полностью, тем более что выписки из них были сделаны историками XVII и XVIII веков. Муниципальные архивы (Лиона, Пуатье, Реймса, Тулузы, Тура и т. д.) также проливают свет на отношения между королем и его "добрыми городами". Что касается символов, которые он использовал для пропаганды своей личности и своей политики, то они стали более известны благодаря работам Жан-Ива Рибо^[8] и Малькольма Вейла^[9], а также недавнему приобретению Лувром великолепного фрагмента гобелена^[10]. Невозможно пройти мимо незаменимого и откровенного Дневника парижского буржуа (Journal d'un bourgeois de Paris), которому нет аналогов ни до 1405 года, когда он был начат, ни после 1449 года, когда он был завершен. При этом до сих пор не существует каталога актов Карла VII, хотя многие из них были опубликованы и большинство из них, по крайней мере, известны. Гастон дю Френ де Бокур, который взялся за эту работу между 1860 и 1890 годами, ее не завершил или, по крайней мере, не опубликовал, хотя это начинание постоянно упоминается в его Истории Карла VII (Histoire de Charles VII, 1881–1891), состоящей из разделенных на шесть томов 3.300 страниц, — настоящий образец аналитической, методичной и критической истории. Гастон дю Френ де Бокур говорит о примерно 30.000 документов, которые, если их инвентаризировать, могли бы составить огромный корпус, сравнимый с Корпусом Филиппа (Corpus philippicum) о царствовании Филиппа Красивого. Стоит ли сожалеть о отсутствии такого каталога? Безусловно. Изменило ли бы его наличие наше общее представление о царствовании Карла VII? Сомнительно.

Даже если Карл VII по определению является центральным персонажем интриги с множеством нитей, которые он держал в руках и сплетал, но в плену которых часто сам и оказывался, я стремился никогда не забывать главных игроков: Англию, Бургундию и Шотландию, а также Бретань, Анжу, Орлеане, Бурбоне, Фуа, Арманьяк и, конечно же, Империю, папство и итальянские государства.

Несколько лет назад Жак Ле Гофф в своей книге, над которой он долго работал, убедительно показал, насколько иллюзорно было бы претендовать на то, чтобы постичь личность Людовика Святого, как мы можем это сделать с Шарлем де Голлем или Жоржем Клемансо, поскольку иной менталитет и агиографический характер источников (включая свидетельство Жуанвиля), исключают такой подход, а идеализированный образ мешает увидеть скрывающегося за ним живого человека. Конечно, Карл VII существовал в мире, который во всех отношениях очень далек от нашего собственного, хотя бы из-за материальных условий. Тем не менее, мы, благодаря портрету Жана Фуке знаем как король выглядел, хотя многие современники оставили противоречивые сведения о его личности и характере. Это означает, что публичный образ короля, этого монарха достойного драм Шекспира, не полностью скрывает его личность. В случае с Карлом VII мы имеем замечательный пример того, что иногда называют рождением личности. И именно этому посвящена данная книга.

Глава I. Детство принца (1403–1417)

Королевство Франция: кризисы и надежда на реформы

У историков позднее Средневековье, охватывающее XIV и XV века, а точнее период с 1340-х по 1460-е годы, пользуется дурной славой. По крайней мере, во Франции (ибо суждение будет совсем другим, если мы перенесемся в Италию, где Треченто и Кватроченто были частью того, что известно как Ренессанс), мы имеем дело с миром, в котором главенствует война, миром который обнищал, поражен эпидемиями и голодом, периодически сотрясается бурными социальными протестами, как в городах, так и в деревнях, поколеблен в своих традиционных религиозных верованиях и политически нестабилен. Об этом свидетельствуют документальные источники и повествования о событиях в хрониках того времени.

Это не противоречит свидетельствам, которые можно назвать литературными, даже если их подход весьма специфичен и подчеркивает личный взгляд на мораль общественной и частной жизни.

Великие писатели — Филипп де Мезьер (ок. 1325–1405), автор Сна старого пилигрима (Songe du Vieil Pèlerin, 1389), в котором он горячо призывает христианский мир в целом и королевство Франции в частности исправиться, прежде чем отправиться в крестовый поход, Онорат Бове (1346–1409), автор книги Древо сражений (L'Arbre des batailles, 1389), в которой он сожалеет о вездесущности конфликтов и засилье всевозможных взяточников и других "воров", и Эсташ Дешан (1346–1406), чье огромное поэтическое наследие, часто обличает, иногда в апокалиптических выражениях, несчастья эпохи — все трое, каждый в своем жанре, свидетельствуют об унынии, тревоге, даже страданиях, которые испытывали не только они. Многие чувствовали, что необходимо срочно обратиться к божественному милосердию. Об этом говорит Онорат Бове в другом своем произведении, Явление мэтра Жана де Мёна (L'Apparicion maistre Jehan de Meun, 1399), в котором он представляет сцену с участием призрака автора Романа о Розе (Roman de la Rose), врача, сарацина, еврея и доминиканца, которые по очереди критикуют различные стороны царящего беспорядка. Он прости Людовика, герцога Орлеанского (которому посвящен этот "маленький памфлет"), брата психически больного Карла VI, дать королю хороший совет и обеспечить, "ради блага его души, здоровья его тела и восстановления всего его королевства", исправление "излишеств", которые все могут наблюдать. В противном случае, добавил он, сарацины нападут на христианский мир, тем более что Бог "отнял у нас ясный свет Святой Церкви" (это время Великого западного церковного раскола, начавшегося в 1378 году, и последствий поражения в битве при Никополе в 1396 году, во время и после которого христианское рыцарство, особенно французское, было истреблено по приказу султана Баязида II).

Мы не можем исключить возможность того, что французский двор, несмотря на празднества и роскошь, которой он наслаждался благодаря довольно обильным налоговым поступлениям, и несмотря на красоту и приятность его жизни, был чувствителен к этой ситуации. Слишком много проповедников напоминали ему об этом. Однако, важно подчеркнуть, что к 1400 году, несмотря на проблемы, неопределенность и опасности, в этой явно привилегированной среде сложилось впечатление, что ситуация в стране после царствований Иоанна II Доброго и Карла V имеет тенденцию к улучшению, и, что королевство Франция, когда-то "сильно ослабленное в чести, силе и богатстве" (Фруассар), все еще или снова находится во главе христианского мира. Так считал Этьен де Конти из аббатства Корби, который в сочинении, написанном как раз в 1400 году, он рассматривает различных христианских королей и задается вопросом: разве король Франции не единственный, кого Церковь называет "христианнейшим королем", единственным, кто был помазан елеем ниспосланном с Небес?^[11] И это звание, — настаивает Онорат Бове, — король сохраняет при условии, что он и его народ останутся верными святому христианскому закону, источнику так необходимого единства:

До и после 1400 года старый вопрос о необходимости реформ оставался как никогда животрепещущим, и не только в интеллектуальных кругах^[13]. Одно из проявлений этого требования или желания как раз и содержится в отрывке из Сна старого пилигрима, где королева Истина приглашает собраться на "великий парламент", "общий совет" или "публичную консисторию", двенадцать представителей французского общества, от Пикардии до Лангедока и Гиени, от Бретани до Бурбонне. Эти "Генеральные Штаты" должны будут провести беспристрастное "общее и частное исследование нужд королевства Франции", другими словами, недугов, от которых оно страдает, с целью их устранения^[14]. Если этот проект будет реализован, "галликанский народ", говоря словами Филиппа де Мезьера, скажет свое слово. Как тут не вспомнить 1789 год?

Это означает, что многие здравые умы, еще до разрушительных событий, которые должны были произойти в последующие годы, испытывали чувство тревоги, которое было в значительной степени обоснованным.

Париж

Будущий Карл VII родился 22 февраля 1403 года в Париже, в одной из любимых резиденций короля и королевы Франции, находившейся на территории нынешнего квартала Маре (le Marais, Болото)^[15]. Несмотря на тревожные прогнозы, которые делались в течение некоторого времени, появление на свет принца прошло без особых проблем^[16]. Астрологический источник, датируемый 1437 годом, даже утверждает, что рождение произошло чуть позже полуночи или чуть раньше часа ночи, и определяет зачатие 16 мая 1402 года, в тринадцать часов четырнадцать минут и восемнадцать секунд после полудня^[17]. Карл стал одиннадцатым ребенком 34-летнего Карла VI, короля Франции с 1380 года, и Изабеллы Баварской, которая была на два года младше своего мужа. Брачный союз заключенный в 1385 году оказался очень плодотворным. Однако из-за высокой детской смертности к моменту рождения будущего Карла VII в живых остались только следующие принцессы и принцы:

— Изабелла, родившаяся 9 ноября 1389 года, выданная замуж за Ричарда II, короля Англии, в марте 1396 года. После низложения и убийства мужа она была отправлена обратно во Францию и 29 июня 1406 года вышла замуж за своего кузена Карла, герцога Орлеанского, в Компьене (умерла 13 сентября 1409 года);

— Жанна, родившаяся 24 января 1391 года, в 1397 году вышедшая замуж за Жана, графа Монфора, который в 1399 году стал герцогом Бретонским под именем Иоанн V (умерла 20 ноября 1433 года);

— Мария, родившаяся 22 августа 1393 года, с самого детства посвятившая себя Богу в надежде получить от Небес исцеление для своего отца. Приняла монашеский сан в прославленном доминиканском приорстве Пуасси (одном из главных королевских монастырей) 8 сентября 1397 года, в праздник Рождества Богородицы (умерла 19 августа 1438 года);

— Мишель, родившаяся 12 января 1395 года, в 1409 году вышедшая замуж за будущего Филиппа III Доброго, старшего сына Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундского (умерла 8 июля 1422 года);

— Людовик, родившийся 22 января 1397 года, ставший дофином Вьеннуа и наследником короны Франции после смерти своего брата Карла 13 января 1401 года. Был обручен с Маргаритой Бургундской, дочерью Иоанна Бесстрашного, 5 мая 1403 года, на которой женился 30 или 31 августа 1404 года, хотя фактически брак был заключен в июне 1409 года. Умер не оставив потомства в Париже 18 декабря 1415 года;

— Иоанн, родившийся 31 августа 1398 года,  29 июня 1406 года женившийся на Жаклин де Эно, единственной дочери и наследнице Вильгельма IV, графа Эно. Умер в апреле 1417 года, также не оставив потомства;

— Екатерина, родившаяся 27 октября 1401 года, в мае 1420 года выданная замуж за Генриха V Ланкастера. Овдовев в августе 1422 года, вышла замуж за валлийского дворянина Оуэна Тюдора, служившего в свите Генриха V. В этом браке имела трех детей, в частности Эдмунда Тюдор — отца Генриха VII. Умерла в Англии 3 января 1437 года в бенедиктинском аббатстве Бердмондси, где проживала с 1436 года.

У Карла VI и Изабеллы был и двенадцатый ребенок, сын Филипп, родившийся в парижском Отеле Барбетт, резиденции герцога Людовика Орлеанского, 10 ноября 1407 года и умерший в тот же день.

Выше приведенный список хорошо показывает постоянство матримониальной политики королевского дома Франции, согласно которой принцы и принцессы заключали браки с представителями ограниченного круга высшей аристократии, с целью укрепления сплоченности рода и единства королевства, а также для создания выгодных политических союзов. Из него также видно, что Карл VII, несмотря на довольно болезненный вид, имел крепкое здоровье, поскольку с 1438 года и до своей смерти в 1461 году он оставался единственным выжившим ребенком своих родителей. Наконец, список показывает частоту ранних смертей, которые срывали все политические расчеты.

На следующий день после рождения сына Карл VI, немного пришедший в себя, отправился в собор Нотр-Дам, чтобы возблагодарить Бога. Новорожденного же окрестили в церкви Святого Павла, расположенной рядом с Отелем Сен-Поль. Крестными отцами стали два Шарля, хорошо известный при дворе Шарль, сеньор д'Иври, и недавно назначенный коннетабль Франции, Шарль, сеньор д'Альбре, двумя днями ранее получивший из рук Карла VI церемониальный меч и принесший королю присягу. По мнению многих это был странный выбор, поскольку д'Альбре был хромым, низкорослым, слабым телом, слишком молодым и не обладал достаточным опытом полководца; с другой стороны, территориальные владения этого сеньора укрепили позиции Франции на границах с английской Гиенью. Крестной матерью стала "прославленная и очень набожная демуазель Люксембург"^[18], по имени Жанна, которая была сестрой Валерана де Люксембурга, графа де Сен-Поль и де Линьи, верного сторонник бургундской партии. Имя Карл (Carolus = clara lux, "ясный свет"), было традиционным в королевском доме Франции: его носили отец, дед (Карл V), а также два сына Карла VI, умершие в детском возрасте.

Два литературных произведения позволяют предположить, что в то время в обществе преобладал определенный оптимизм. Одно из них написанное Кристиной Пизанской в 1404 году, вскоре после смерти Филиппа Смелого, герцога Бургундского ― Книга о деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V (Livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V). Кристина настаивает, что в течение ста и более лет королевство Франция никогда не было более благополучным, "цены больше не росли, живущие в мире и менее притесняемые люди всех сословий, будь то принцы, дворяне, духовенство, буржуазия и крестьяне быстро богатели"^[19].  Так же оценивает существующую ситуацию в стране и Герольд Берри (но он знал, что произойдет дальше): "В те годы благородное королевство Франция и славный город Париж были в высшей степени славы среди всех христианских королевств, тогда было больше всего благородства, чести и благ как в щедрости принцев, прелатов, рыцарства, купцов, духовенства и простого народа, так и в других отношениях, а также в высоких почестях, богатствах и удовольствиях, которые были в этом благородном и добром королевстве"^[20]. Налоги в казну поступали исправно (решение о большой талье в размере 600.000 турских ливров было принято в мае 1402 года, и нет никаких признаков того, что его взимание было сопряжено с большими трудностями^[21]).

Когда ему не было еще и года, ребенок, которого в документах называют "королевский монсеньор Карл Французский", получил в качестве апанажа весьма скромное графство Понтье, которое, по утверждению английских королей, принадлежало им (это был своего рода вызов англичанам, как и титул герцога Гиеньского, принадлежавшего его старшему брату).

Сохранившиеся счета королевского двора позволяют нам довольно подробно узнать многие аспекты повседневной жизни юного принца и его братьев и сестер.

Давайте рассмотрим первый счет серебряных дел мастера королевы Изабеллы, Жана Ле Блана, за период с 1 февраля 1403 года по 30 сентября 1404 года. 28 февраля 1403 года кормилица Карла, Жанна де Шамуази, получила три с четвертью унции шерстяной ткани, "чтобы пошить плащ для повседневной носки". 8 марта из алого брюссельского сукна (очень качественной шерстяной ткани) для младенца были сшиты чепчики и одеяло. Посуда, которой он пользовался была сделана исключительно из серебра. Некий парижанин Ганс получил заказ на пошив штор для комнаты принца в Отеле Пти-Мюск (флигеле Отеля Сен-Поль). С 1405 года упоминаются и другие парижские резиденции: Отель Барбетт, королевский дворец Сите и Лувр. Возможно, Карл следовал за своей матерью во время ее поездок в Мелён, Тур и Шартр в 1408 и 1409 годах. Далее упоминается Венсенский замок. Четыре женщины окружали принца своей заботой, самая важная из которых, Жанна дю Мениль, названа "первой дамой". По крайней мере, три врача заботились о здоровье "молодых принцев и принцесс Франции". В феврале 1404 года "человеку монсеньора де Понтье" подарили арфу, чтобы он развлекал его музыкой. Какова бы ни была расточительность любого владетельного дома, все же удивительно, что с 1 февраля 1405 года по 15 октября того же года некий Шарло де Сомюр, сапожник и камердинер Карла VI, проживавший в Париже, доставил для королевских детей 467 пар обуви различных видов. Уже в ноябре 1405 года у монсеньора де Понтье была личная "капелла", оснащенная соответствующими литургическими облачениями, хранившимися в специальном сундуке. В 1407–1408 годах у Карла был свой капеллан Жана де Мант и служка капеллы. В 1411 году в распоряжении графа Понтье была "гнедая лошадь", которую ему купили по высокой цене (74 парижских ливра) у торговца лошадьми Пьера Бертело. Короче говоря, Карл очень рано стал значимой персоной, "сыном короля Франции", хотя у него еще не было собственного двора.

Образование

Средневековая цивилизация была озабочена вопросами образования, по крайней мере, в той же степени, что и другие цивилизации. Это особенно заметно в случае королей или будущих королей, или даже принцев, поскольку от выполнения ими их особенных обязанностей зависело существование и благополучие их подданных. Другими словами, еще до Жака Боссюэ или Франсуа Фенелона к образованию Дофинов Франции относились серьезно. Эта забота в полной мере проявилась и в начале XV века, в связи с возвеличиванием королевской особы, считавшейся, как никогда ранее, краеугольным камнем социальной и политической конструкции. В частности, цель заключалась в том, чтобы каждый принц королевского дома Франции стал хорошим христианином с точки зрения морали и веры, доблестным рыцарем, успешным полководцем, начитанным человеком (считалось, что высшую мудрость можно найти только в книгах), знающим обычаи двора, при котором ему суждено было жить до конца жизни, и как можно раньше постигшим теоретические и практические навыки хорошего управления. Все эти цели нашли свое отражение во множестве произведений известных как Зерцала принцев (Miroirs des princes).

Будущий Карл VII, несомненно, получил пользу от такой всесторонней подготовки, хотя источники не сообщают, как его учили. В хронике, бездоказательно приписываемой некоему Жану Рауле, некоторое время находившемуся на службе у принца, и охватывающей период с 1403 по 1429 год, утверждается, что Карл "был вскормлен и наставлен в науке и морали несколькими благородными и мудрыми сеньорами"^[22]. Там же приводятся следующие имена: Гуго де Ноэ, бывший, как мы знаем, первым оруженосцем и конюшим Карла, когда тот был еще только графом Понтье; Пьер де Бово, из Анжу; Ардуэн де Майе, из Турне и вышеупомянутая Жанна дю Мениль. Тот же источник добавляет: "И другие вельможи королевства". Здесь акцент делается на дворянском и военном аспектах его подготовки. Мы также знаем, что в 1411–1412 годах, как только он вышел из-под опеки матери, которая, согласно обычаю, должна была присматривать за ним первые шесть или семь лет, у принца появился учитель в лице магистра искусств Жана де Бони, клирика из епархии Амьен. Именно для своего ученика он позаимствовал у хранителя королевской "библиотеки" в Лувре, Антуана дез Эссара, Библию на латыни и копию широко используемого сборника, который около 1200 года составил, также на латыни, лексикограф Угуций Пизанский.

Это было только начало. Переход на следующий уровень обучения, на этот раз под руководством Арнуля Шартона, священника из Реймсской епархии, который также был духовником Карла, вероятно произошло гораздо позже, примерно в 1416–1417 годах. Но его программа образования нам неизвестна. Тем не менее, мы можем восполнить этот недостаток, обратившись к произведению Жана Жерсона, чей интерес к вопросам образования хорошо известен, Трактату о том, что должны знать государи (Tractatus de considerationibus quas debet habere princeps), который, вероятно, был написан около 1410 года, "за три дня", по просьбе воспитателя 13-летнего Дофина Людовика Гиеньского. Цель трактата была амбициозной: внушить будущему королю, как трудно будет благоразумно и мудро управлять этим "знаменитым королевством Франции", которое должно было однажды достаться ему "по наследству". Для этого требовалась милость Божья. Как голова тела, которым является королевство, он должен был, когда придет время, править соблюдая баланс интересов трех сословий, "дворянства, клириков и буржуазии". Дофину требовалось осознавать весь масштаб предстоящей задачи: "О драгоценная корона, которой следует больше опасаться, чем восхищаться, кто может выдержать твой вес, поскольку ты возлагаешь столько ответственности за стольких людей на одну голову?" Карл V уже испытал на себе это изречение пришедшее из античности. Принцу советовали выучить символ веры и основные молитвы, ежедневно посещать мессу, изучать литургию, слушать проповеди, а также назидательные чтения во время трапезы, по примеру Людовика II, герцога Бурбонского — человека, известного своей набожностью^[23]. В трактате особенно осуждались два искушения: гордыня и влечение к лести и интригам дурных советников и придворных.

Наиболее интересной частью произведения являются советы, данные Жерсоном, по чтению книг написанных на французском языке и латыни. Наряду со строго религиозными произведениями, в числе которых упомянуты и многие из собственных опусов автора, рекомендованы: Экономика, политика и этика Аристотеля (в переводе Николая Орезмского), О милосердии Сенеки, труды Саллюстия, Тита Ливия и Светония, О граде божьем Святого Августина, Утешение философией Боэция. Менее серьезные вещи: Двустишия Катона и Басни Эзопа. Планировалось и изучение двух более поздних "памятников мысли": Наставление королям (Somme le Roi) доминиканца Фра Лорана, который был духовником Филиппа III Смелого, и О правлении государей (Livre du gouvernement des Princes), трактат августинца Эгидия Римского написанный для будущего Филиппа Красивого. "Наука войны" должна была постигаться посредством изучения трудов Валерия Максима, Фронтина и Вегеция, история по через Зерцалу историческому (Speculum historiale) Винсента из Бове и Деяниям франкских королей (Gesta rerum Francorum). Присутствовала даже "физика мира" в виде Трактате о сфере (Tractatus de sphaera) Иоанна из Сакробоско.

Очевидно, что если бы программа этого мультидисциплинарного и даже энциклопедического lectio studiosa (назидательного чтения) была выполнена, риск интеллектуального перегрева для Людовика Гиеньского был бы весьма велик. На самом деле, нет уверенности в том, что принц был восприимчив ко всем этим сложным вещам. По случаю преждевременной смерти Людовика Мишель Пинтуан писал, что он не приобрел той мудрости, которую должно было дать ему чтение, зато у принца явно отсутствовало влечение к упражнениям с оружием, имелась склонность к слишком роскошному образу жизни, проявлялось высокомерие и не доставало усердия в делах. Людовик "часто спал до полудня", поэтому у него не хватало времени на ведение государственных дел, которые ему были поручены в раннем возрасте из-за болезни отца^[24].

В случае с будущим Карлом VII идеал принца созданный Жерсоном, несомненно, был еще актуален, но трудно понять, когда и как этого можно было добиться в сложившихся обстоятельствах. Тем не менее, хотя принца никак нельзя было сравнить с его дедом, "мудрым королем Карлом V", особенно в области библиофильства, он считался достаточно грамотным человеком, который любил читать, особенно то что касается истории Франции.

Под опекой Анжуйского дома

Из-за частых "отлучек" Карла VI, страдавшего довольно загадочной болезнью (возможно биполярным расстройством, сопровождаемым приступами шизофрении), на вершине государства образовался вакуум власти. Таким образом, начиная с 1404 года, в борьбе за власть во Франции столкнулись две очень контрастные, но одинаково амбициозные личности: Людовик (родился в 1372 году), брат короля, герцог Орлеанский, Валуа и Люксембурга, граф Блуа, Порсьен и Вертю, и двоюродный брат Карла VI и Людовика Орлеанского, Иоанн Бесстрашный (родился в 1371 году), получивший по наследству от своего отца Филиппа II Смелого Бургундскую державу, которая в то время состояла из герцогства Бургундия, пфальцграфства Бургундия и графств Фландрия и Артуа. Что бы ни говорили в то время, ни один из принцев не мог претендовать на то, чтобы сместить короля, настолько серьезными были правила наследования короны Франции (Людовик Орлеанский, исключая государственный переворот с его стороны, мог бы получить корону если бы все три оставшихся в живых сына Карла VI умерли бы не оставив наследника мужского пола). С другой стороны, принцы имели право проводить свою политику территориальных приобретений, в королевстве или в Империи, и мы можем с уверенностью заявить, что оба стремились получить на длительный срок в свои руки королевские финансы, которые в то время процветали и таким образом создать клиентуру из зависимых людей. И если Людовика Орлеанского это волновало мало, то Иоанн Бесстрашный, несомненно, перенявший политику своего отца, с самого начала стремился обрести популярность среди крупных государственных чиновников, магистров Парижского Университета, буржуазии многих городов и даже среди простого народа, и все это во имя "общественного блага" королевства и его "реформирования". Так, 26 августа 1405 года в присутствии Дофина и герцога Беррийского Иоанн объяснил Парламенту свое желание относиться к королю более благородно, восстановить справедливость, лучше управлять королевскими владениями и эффективнее контролировать военные расходы. Герцог считал, что Карлу VI крайне необходимо, чтобы его лучше консультировали по важнейшим вопросам. В противном случае следовало опасаться "великого переполоха". Короче говоря, герцог Бургундский впервые ясно дал понять, что он является защитником интересов короны и ее подданных. В ответ, 1 сентября, герцог Орлеанский официально объявил себя защитником короля и королевской семьи от происков своего кузена.

Но поначалу инициативой владел герцог Бургундский и об этом свидетельствует помолвка, которая в июле 1406 года была если не отпразднована, то, по крайней мере, предусмотрена между 3-годовалым графом Понтье и Агнессой, дочерью Иоанна Бесстрашного. К тому же Дофин Людовик Гиеньский с 1404 года уже был женат на Маргарите, сестре Агнессы.

Возможно, юного Карла уберегли от потрясений, вызванных следующими четырьмя событиями: убийством герцога Орлеанского, произошедшим в Париже в ночь на 23 ноября 1407 года по наущению герцога Бургундского, действовавшего "ради чести королевства и блага короны", что вызвало ужасное возмущение всех "сеньоров Франции"; пространным оправданием убийства, уподобленным законному тираноубийству, представленным богословом Жаном Пти в Большом зале Отеля Сен-Поль 8 марта 1408 года; решением принятым с подачи королевского адвоката Жан Жувенеля в августе 1408 года, из-за ситуации, ставшей откровенно критической, что наименьшим злом будет передать "королеве право председательствовать в Совете" и управлять королевством; въездом в Париж 28 ноября того же года герцога Иоанна, овеянным славой его недавней победы над льежцами в битве при Оте (23 сентября).

Несмотря ни на что, люди не смирились с этими "раздорами", которые постепенно переросли в "гражданскую войну" или "внутреннюю войну", по определению того времени, принятому, например, Кристиной Пизанской. Отсюда проистекают более или менее искренние попытки примирения, которые предпринимались до фатального разрыва в 1419 году, произошедшего из-за убийством Иоанна Бесстрашного.

Для юного Карла это стало первым политическим уроком, если это не слишком сильное слово для 6-летнего ребенка, ведь принц должен был присутствовать при заключении мира в Шартрском соборе (9 марта 1409 года) между новым герцогом Орлеанским, 17-летним Карлом и герцогом Бургундским, в присутствии короля, "сидящем как на королевском месте", королевы, герцога Гиеньского, короля Сицилии и герцога Анжуйского Людовика II, герцогов Беррийского и Бурбонского и коннетабля Франции Шарля д'Альбре. В общем, было решено оставить вопрос о убийстве Людовика без внимания. Иоанн Бесстрашный вышел сухим из воды, не выразив ни малейшего раскаяния. Зять герцога, Людовик Гиеньский, даже, "со всей великой добротой" подошел, чтобы "обнять и поцеловать" тестя. Сцена была трогательной.

Но поле того как 15 августа 1410 года Карл Орлеанский женился на Бонне, дочери Бернара VII, графа Арманьяка (первая жена Карла, Изабелла Французская, дочь Карла VI, и, следовательно, его ближняя кузина умерла 13 сентября 1409 года), образовался антибургундский альянс, объединивший герцогов Беррийского, Бурбонского, Бретонского и коннетабля д'Альбре.

С противоположной стороны, по так называемому Мелёнскому договору, в ноябре 1409 года, королева Изабелла заключила с Иоанном Бесстрашным союз, предоставив ему опеку над Дофином. А через год (2 ноября 1410 года), по инициативе Парижского Университета, был заключен так называемый Бисетрский мир, направленный на предотвращение эскалации конфликта.

В 1410–1411 годах парижские сторонники герцога Бургундского уничижительно стали называть противников герцога Бургундского арманьяками: "иностранцами", говорившими на непонятном языке и  скорее выглядевшими разбойниками, чем воинами. Так появилось это оскорбительное название, просуществовавшее до 1445 года.

В порыве мести 18 июля 1411 года Карл Орлеанский и два его брата, Филипп, граф де Вертю, и Иоанн, граф Ангулемский, отправили из Жаржо убийце своего отца письма с вызовом. Последний же благодаря своей популярности как среди "интеллектуальной элиты", так и среди парижских "мясников" (Эжен Депре), 3 октября торжественно въехал в Париж. Был назначен новый коннетабль Франции в лице Валерана де Люксембурга, графа де Сен-Поль. Войска и сторонники герцога, получившие прозвище бургиньоны, с гордостью носили на своих одеждах крест Святого Андрея. Буллы с отлучением от Церкви, которые Папа Урбан V ранее издал против Великих Компаний рутьеров, были применены к отрядам арманьяков, которые теперь считались незаконными и нечестивыми. Герцога Орлеанского обвиняли в том, что он просто хотел сместить короля, поскольку когда арманьяки захватили и разграбили аббатство Сен-Дени, граф Бернар VII, как говорили, возложил королевскую корону на голову своего зятя и заявил, что скоро коронует его в Реймсе. В это же время Париж восстановил свое самоуправление, а прекрасный замок Бисетр, принадлежавший герцогу Беррийскому, был разграблен. Для укрепления своего положения Иоанн Бесстрашный, вступил в сношения с Генрихом IV (королем Англии с 1399 года после свержения и убийства Ричарда II) и призвал на помощь 1.200 англичан, которые помогли ему захватить мост Сен-Клу.

В 1412 году по инициативе герцога Беррийского и при посредничестве монаха-августинца Жака Леграна написавшего, полную добрых советов, Книгу добрых нравов (Livre des bonnes meurs) но к негодованию Карла VI, сохранявшего лютую ненависть к англичанам, в Лондоне между послами арманьякских принцев и представителями короля Англии был заключен договор по которому, последний, для борьбы с герцогом Бургундском, должен был прислать им помощь 1.000 латников и 3.000 лучников. Английский экспедиционный корпус под командованием герцога Кларенса, сына Генриха IV и младшего брата будущего Генриха V, после высадки в Нормандии и прибытия в Блуа, одну из столиц партии арманьяков, должен был быть взят принцами на содержание. Крупные территориальные уступки обещанные англичанам как герцогом Беррийским, так и герцогом Орлеанским, подразумевали частичное возвращение к положению после заключения мира в Кале (1360 год), результаты которого Карл V в свое время успешно ликвидировал. Однако Иоанн Бесстрашный предпринял ответные меры и во главе армии находившейся под номинальным командованием самого короля осадил Бурж, столицу герцога Беррийского (июнь 1412 года), в результате чего был достигнут компромисс, и 15 июля мир был восстановлен. Королевский ордонанс, призванный положить конец "раздорам и разногласиям", был обнародован в Мелёне 7 сентября. В то же время королевский Совет под председательством герцога Гиеньского, на котором присутствовали Людовик II, герцог Анжуйский и титулярный король Сицилии, герцоги Беррийский, Орлеанский и Бургундский, созвал арьер-бан на 8 октября в Шартр, чтобы оказать сопротивление англичанам, "древним врагам королевства". Но денег в казне не хватило, и арьер-бан не состоялся. От Кларенса пришлось откупиться, но из-за нехватки средств Карлу Орлеанскому пришлось отдать своего брата, графа Ангулемского, в качестве заложника, чтобы гарантировать погашение долга. Иоанн Ангулемский вернулся на родину только в 1445 году.

В конце 1412 года король, к великой радости жителей, вернулся в Париж, в сопровождении герцогов Гиеньского, Бургундского, Бурбонского^[25] и графа Вертю. Что касается королевы, герцогов Беррийского и Орлеанского, то они остановились в замке Венсен. Но умиротворение продлилось всего несколько дней. По инициативе Иоанна Бесстрашного 30 января 1413 года в Отеле Сен-Поль собрались Генеральные Штаты, в которых верховодили делегаты от Парижа. Присутствовали и делегаты от церковных провинций Реймс, Руан, Лион, Бурж и Санс. Одним из самых ярких событий сессии стало полуторачасовая обличительная речь магистра искусств, подготовленная делегатами от Университета и города Парижа, и содержавшая следующие тезисы: англичане снова во Франции, также как компании рутьеров; граф Арманьяк не заботится о мире; финансы в плохом состоянии, королевский домен плохо управляется, слишком много дорогостоящего и бесполезного персонала; на что потрачены государственные деньги? В результате приходится прибегать к займам даже для организации скромного посольства, рыцарям и оруженосцам плохо платят из-за воровства военных казначеев, вовсю идет "порча монеты", жизненно важные решения принимаются крайне медленно. Другими словами, дисфункция, неэффективность и коррупция в правительстве. Но средство от всего этого есть ― герцоги Гиеньский и Бургундский, которые смогут возродить королевство, "не щадя ни тела, ни имущества".

Можно было бы предположить, что в этих мечтах о реформах герцог Гиеньский, несмотря на свой юный возраст, мог играть ведущую роль, но его эстетические вкусы не делали его подходящим человеком для этой работы. Трудно представить, что он постарался бы дистанцироваться от своего тестя. В любом случае, умеренная программа реформ, отстаиваемая Генеральными Штатами, очень быстро сменилась народным Восстанием кабошьенов, получившим название по имени одного из его лидеров, Симона ле Кутелье, по прозвищу Кабош, живодера и сына торговки требухой на площади перед собором Нотр-Дам. Впоследствии это восстание было названо "диктатурой скотобоен". Обеспокоенный разразившимся восстанием, герцог Бургундский пытался контролировать его в своих интересах. Под давлением кабошьенов, в разгар беспорядков, судом Парламента был провозглашен так называемый Кабошьенский ордонанс (26–27 мая 1413 года) — ошибочное название, поскольку его суть больше соответствует времени мармузетов в период недолгого самостоятельного правления Карла VI^[26]. В основном этот ордонанс касался возврата к старым добрым временам и, несомненно, не выполнил поставленной задачи. Белые шапероны, которые многие сеньоры, несмотря на отвращение, были вынуждены носить, напоминали о восстаниях во Фландрии 1380-х годов. В Париже свирепствовал один из лидеров кабошьенов палач Капелюш. Все это вызывало страх не только у принцев и арманьяков, но и у верхушки буржуазии, даже у тех, кто симпатизировал герцогу Бургундскому. Возник своего рода священный союз, который был закреплен Понтуазским миром от 28 июля, ратифицированным Карлом VI в момент просветления рассудка. После голосования его одобрили почти все кварталы Парижа. Белые шапероны исчезли, уступив место фиолетовым ливреям, украшенным белой перевязью, символом арманьяков. Иоанну Бесстрашному оставалось только удалиться в свои владения, что он и сделал 22 августа. Несмотря на несколько предпринятых попыток, герцогу удалось вернуться в Париж только 15 июля 1418 года. Будучи мертворожденным актом, Кабошьенский ордонанс было отменен 5 сентября, что не означало, что о нем забыли.

Затем произошло знаковое событие: 20 ноября 1413 года Людовик II Анжуйский прилюдно отправил в город Бове дочь Иоанна Бесстрашного Екатерину, которая должна была выйти замуж за его старшего сына, будущего Людовика III. Оттуда принцесса через Амьен добралась до Лилля. Этот отказ был воспринят Иоанном Бесстрашным как оскорбление. "Герцог Бургундский, которого это сильно оскорбило, затаил по этой причине сильную обиду на короля Сицилии, которая длилась до конца их жизни"^[27]. Впоследствии эта обида по наследству перешла к Филиппу Доброму, сыну Иоанна Бесстрашного.

Перемена лагеря Людовиком II, результатом которой стал отказ от Екатерины, должна была произойти в первые недели 1413 года, несомненно, из-за враждебности к политике и личностью герцога Бургундского. Через месяц после разрыва с бургиньонами, 18 декабря 1413 года, в Лувре "король Сицилии отдал свою дочь Марию в жены монсеньеру де Понтье по имени Карл, третьему сыну короля"^[28]. Мария родилась 14 октября 1404 года и была хорошенькой девочкой, чья мать, Иоланда Арагонская, славилась своей красотой и плодовитостью. Этот аспект был принят во внимание, хотя политические причины, очевидно, имели больший вес.

5 февраля 1414 года Карл находился в Сен-Марселе, недалеко от Маркуси. В тот же день он вместе со своей невестой и будущей тещей отправился в Анжер, столицу герцогства Анжуйского, куда они прибыли 21-го числа. С марта по сентябрь он находился в замке Анжер, в сентябре проживал в Сомюре, а в октябре, ноябре и декабре — в Туре. В середине января 1415 года он был вынужден покинуть Тур и переехать в замок Тараскон в Провансе, за границами королевства. При других обстоятельствах Мария, со своим женихом, жила бы в Париже, при королевском дворе.

Таким образом, Карл не был свидетелем событий 1414 года и, в частности, кампании против герцога Иоанна, которую арманьяки вели от имени Карла VI. Эта кампания, в которой участвовали король, Дофин, герцоги Орлеанский, Бурбонский, Алансонский^[29], Барский^[30], графы Ла Марш^[31], Ришмон^[32], Арманьяк, сеньор д'Альбре, вновь ставший коннетаблем Франции, и для которой король объявил арьер-бан и поднял орифламму, врученную Гийому Мартелю, как если бы это была война с сарацинами^[33], началась в апреле. Она ознаменовалась взятием Компьеня (город сдался 7 мая 1414 года) и Суассона, а затем подчинением брата Иоанна Бесстрашного, Филиппа, графа Неверского. Затем последовала осада Арраса, которая была прервана благодаря посредничеству Антуана, герцога Брабантского, другого брата герцога Иоанна, и их сестры Маргариты, графини Эно и Голландии, тещи Иоанна Туреньского, младшего брата герцога Гиеньского, который жил при ее дворе. Антуан и Маргарита поклялись, что их брат не заключал союза с Генрихом V, королем Англии, который в предыдущем году сменил на троне своего отца Генриха IV. Мир был заключен в Аррасе 4 сентября. Король вернулся в Париж 13 октября в сопровождении своего сына, герцога Гиеньского. Последний все более забирал бразды правления и теперь пытался встать над конфликтом двух группировок, поскольку как Дофин олицетворял единство королевства находившееся под номинальной властью короля.

Несколькими неделями ранее, в августе, герцогом Беррийским в Париже было принято посольство Генриха V. Новый английский король претендовал, по меньшей мере, на все территории, уступленные французами по условиям мира в Кале, включая графство Понтье, "под полный суверенитет и юрисдикцию", часть Прованса, 600.000 экю, оставшиеся невыплаченными как выкуп за Иоанна II Доброго, и руку последней незамужней дочери Карла VI, Екатерины Французской, с приданым в 2.000.000 экю. Герцог Беррийский мог только отказать.

Азенкур

С этого момента тучи стали только сгущаться. 26 апреля 1415 года Карл VI назначил Дофина своим лейтенантом и генерал-капитаном на всех границах королевства. Летом дипломатические переговоры с Англией прервались. Генрих V, который чувствовал, что зашел настолько далеко, насколько это было допустимо, 14 августа высадился в Нормандии и предпринял осаду города-порта Арфлера, капитулировавшего 22 сентября. Карл VI, покинул Париж 9 сентября, заехал в Сен-Дени, где поднял орифламму передав ее Гийому Мартелю, прибыл в Мант, и оставался там до 7 октября. Поэтому у французов (арманьяков) было достаточно времени, чтобы подготовиться и помочь осажденному Арфлеру, и то, что они этого не сделали, свидетельствует об их неспособности это сделать. Однако военный Совет, собравшийся в Руане, не без колебаний решил дать англичанам сражение в поле, если представится такая возможность.

Но кто будет командовать королевской армией? По разным причинам Карл VI, герцог Гиеньский, герцоги Анжуйский и Беррийский остались в стороне. Иоанн Бесстрашный, находившийся тогда в Бургундии, так и не двинулся с места. Карл де Понтье был слишком молод. Иоанн Туреньский находился в Эно. И таким образом, во главе французского рыцарства, разбитого при Азенкуре 25 октября 1415 года, помимо коннетабля Альбре и маршала Бусико, стояли герцоги Орлеанский, Барский, Алансонский и Бурбонский, а также графы д'Э, Вандомский и Ришмон. Старший брат последнего, Иоанн V, герцог Бретонский, вероятно, из осторожности, опоздал. Однако в битве участвовали герцог Брабантский и граф Неверский, братья Иоанна Бесстрашного, и оба погибли, как коннетабль д'Альбре и герцоги Барский и Алансонский. Герцоги Орлеанский и Бурбонский, графы д'Э, Вандомский, Ришмон и маршал Бусико были взяты в плен. Катастрофа вышла далеко за рамки поражения одной лишь партии арманьяков. Согласно хронике Жана Ле Февра де Сен-Реми, много лет спустя, уже в конце своей жизни, Филипп III Добрый сказал, что сожалеет о том, что ему "не посчастливилось принять участие в упомянутой битве, будь то на смерть или на жизнь". То же признание сделал и Гийом Филластр, канцлер бургундского Орден Золотого руна: герцог "сплотил бы дворян страны и других, которые в суматохе растерялись, и вернул бы их в такой порядок, что враги не победили бы без больших потерь"^[34].

Летом король Сицилии и герцог Анжуйский Людовик II покинул Прованс. Известно, что он уехал из Ле-Мана 12 октября в компании Карл де Понтье, чтобы присоединиться к Карлу VI в Руане. Карл присутствовал на королевском Совете 29 октября. Первый известный официальный акт заверенный Карлом, находившимся тогда в Верноне, датируется 23 ноября. В этот день он обратился в Счетную палату с просьбой ратифицировать решение, принятое 1 ноября 1415 года Карлом VI с одобрения герцога Гиеньского, о назначении его хранителем и капитаном замка Венсен вместо Борна Фуко, который считался погибшим. Внизу акта стоит его первая подпись: "И чтобы вы лучше поняли содержание этого письма [чтобы вам было ясно, что содержание этого письма является результатом нашей собственной воли] мы пожелали написать на нем свое имя собственной рукой"^[35]. Таким образом принц подтвердил, что фактическое исполнение такой должности не соответствовало его статусу.

После катастрофы при Азенкуре нужно было что-то делать, и прежде всего необходимо было наладить отношения с герцогом Бургундским, чтобы выяснить, нельзя ли заключить с ним союз. Карл де Понтье был в курсе всех событий, о чем свидетельствует его присутствие на Совете, состоявшемся 5 декабря в Бурбонском Отеле в Париже, на котором присутствовали его брат герцог Гиеньский, король Сицилии и члены Счетной палаты и Парламента. Иоанн Бесстрашный готовился к очередному походу на столицу. Возможно, из страха перед ним Людовик Анжуйский утром 10 декабря уехал в Анжер, куда он должно быть добрался 20-го числа. Двумя днями ранее, вероятно, от дизентерии, умер герцог Гиеньский. 22 декабря он был похоронен не в Сен-Дени, а в Нотр-Дам, возле главного алтаря, в присутствии герцога Беррийского, графа Понтье, прелатов и членов Парламента. В этот день Карл стал вторым в очереди наследования трона.

Прибытие в столицу (29 декабря) нового коннетабля Франции Бернара д'Арманьяка заставило Иоанна Бесстрашного на время отступить. Что касается Карла, то ему пришлось задержаться в Анжере на несколько месяцев, с января по июнь 1416 года. Он покинул этот город 16 июня, за день до смерти Иоанна Беррийского в Париже. В результате, в соответствии с достигнутой договоренностью, Дофин Иоанн стал герцогом Беррийским и графом Пуатье. Месяц спустя Карл VI сделал будущего Карла VII герцогом Туреньским вместо Дофина Иоанна, который получил этот апанаж в 1398 году.

В Париже ходили всевозможные слухи. Поговаривали о заговоре с целью устранить всех принцев, кроме Иоанна Бесстрашного, которому затем будет предложена корона Франции "и сделать короля Англии герцогом Нормандии и Гиени, отдав ему в жены дочь герцога Бургундского". Хронист, который передает этот слух, осторожно добавляет "как говорили"^[36].

В проповеди, произнесенной 22 января 1416 года в Нотр-Дам, Жан Куртекюисс, декан факультета теологии, сравнил мир с морем, "ибо как море никогда не находится в состоянии покоя, а постоянно испытывает приливы и отливы, так и этот мир находится в постоянном волнении и никогда не пребывает в покое", а благородное королевство Франция представляет собой "корабль, готовый затонуть", подверженный четырем проклятым ветрам, "гордости, амбициям, похоти и зависти"^[37]. Жан решительно осудил гордость и чванство, которые царили везде как никогда прежде.

Очевидно, что Дофину Иоанну, который с 1406 года жил при дворе Вильгельма, графа Эно, из-за брака с его наследницей, было уместнее всего вернуться в Париж. Но не было и речи о том, чтобы он привел герцога Бургундского в столицу. В октябре 1416 года в Кале состоялась встреча между герцогом Бургундским и Генрихом V, содержание которой остается до сих пор тайной. В ноябре герцог, Дофин и его тесть встретились в Валансьене.

После чего Дофин двинулся в сторону Парижа. 7 января 1417 года он и граф Эно находились в Компьене. 20 или 21 января королева Франции в сопровождении нового герцога Туреньского и герцога Бретонского переехала в Париж. Письмо Карла VI жителям Рейса, датированное 14 февраля, сообщало о его намерении противостоять предстоящему наступлению англичан и поручало Дофину "военные дела". В конце марта граф Эно один приехал в Париж и изложил свои требования королевскому Совету: либо герцог Бургундский и Дофин прибудут в столицу вместе, либо он увезет своего зятя обратно в Эно. Это был откровенный шантаж. Графа чуть не арестовали, но ему удалось вовремя скрыться под предлогом паломничества в близлежащее аббатство Сен-Мор-де-Фоссе. Когда Вильгельм вернулся в Компьень, то нашел Дофина тяжело больным. Иоанн умер 5 апреля 1417 года, вероятно, от абсцесса в ухе, и был похоронен в аббатстве Сен-Корней. Естественно, бургиньоны считали и заявляли, что Дофина отравили их враги. Такого мнения придерживались Ле Февр и Монстреле^[38]. Однако, более важным являлся тот факт, что Иоанн Бесстрашный сделал эту версию официальной, распространив ее в нескольких городах, включая Амьен, Осер, Шалон, Реймс, Руан и Труа. Он также добавил, что Людовик Гиеньский уже стал жертвой отравления и по той же причине. Отсюда и официальный ответ королевского прокурора в суде Парламента 16 июля: своей клеветой герцог Бургундский хочет завоевать расположение народа и подстрекает его к восстанию, а поскольку "только государю позволено вести войну" (soli principi licet bellum indicere), герцог поставил себя вне закона. Иоанн Бесстрашный выступал против взимание налогов, но "всем известно, что во время войны и в случае необходимости, вполне допустимо взимать налоги и субсидии". Все ранее заключенные договоры о примирении были нарушены по вине герцога. И наконец, утверждение, что герцог Гиеньский и Дофин Иоанн погибли от яда, является гнусной клеветой. Их тела были тщательно осмотрены врачами, которые не обнаружили никаких следов отравления^[39].

Все стояли на своем. Но если бы он остался жив, смог бы Дофин Иоанн, "молодой принц с благородным характером"^[40], освободиться от опеки герцога Бургундского и править самостоятельно, невзирая на враждующие партии? По этому вопросу мы располагаем свидетельством, правда, более поздним. Матье Томассен в своем труде Регистры Дофине (Registre delphinal), где он излагает историю Дофине и его отношения с Францией, пишет: "Иоанн женился на дочери графа Голландского [Вильгельма де Эно], который вместе с герцогом Бургундским очень хотел установить во Франции мир. И по этой причине он приехал в Париж и привез с собой монсеньора Дофина Иоанна, которого он оставил в Компьене, и там тот умер в тысяча двести семнадцатом году [1417], в пятый день апреля. Таким образом, он пробыл Дофином всего около XIII месяцев и XVII дней. Я был еще в Париже, когда он умер, что было очень печально, так как он был красивым принцем и располагал к тому, чтобы стать хорошим правителем. Также было очень жаль, что после его смерти упомянутый граф Голландский, к своему великому неудовольствию, вернулся в свою страну, так и не добившись заключения мирного договора"^[41].

В качестве траурного подарка Карл VI пожаловал вдове Дофина в качестве дауэра (вдовьей доли) графство Понтье.

В результате смерти Иоанна новым Дофином стал герцог Туреньский. Но вскоре, он лишился поддержки своего тестя, Людовика Анжуйского, который, проболев несколько месяцев, умер 29 апреля в Анжере. В это же время королева Изабелла, подозреваемая в сговоре с Иоанном Бесстрашным, была сослана в Блуа, а затем в Тур и помещена под домашний арест. Практически вся легитимная власть, которую она должна была олицетворять, ускользнула из-под контроля арманьяков.

Таким образом, в эти годы только одна фигура стала главенствовать во Франции, благодаря своему характеру и амбициям, а также своим навыкам общения с народом и масштабу своего политического мышления ― Иоанн Бесстрашный. Правда, для многих он был фигурой устрашающей. Более того, остается вопрос, можно ли заподозрить его в демагогии, если он выступал за справедливое правительство, за разумную администрацию, действующую под контролем общественного мнения, представленного Генеральными Штатами, другими словами, нельзя ли обвинить его в большой лжи?

Глава II. Бунтарь и лишенный наследства: Дофин в условиях внутренних и внешних потрясений (1417–1422)

Начало

До этого момента новый Дофин почти не был заметен. Теперь в некотором смысле ситуация прояснилась: власть арманьяков, вызывавшая сильное недовольство у большинства парижан, была основана на на том, что под их контролем находился король Карл VI. Помимо коннетабля Арманьяка и его гасконских и бретонских отрядов, при Дофине находились его канцлер, "благоразумный и мудрый священник" Роберт Ле Масон, из Анжу, бывший с 1414 года канцлером королевы Изабеллы, доблестный рыцарь Арно Гийом, сеньор де Барбазана, которому суждено было стать "советником и первым камергером" принца, и бретонец Танги (Таннеги) дю Шатель, парижский прево, ранее служивший герцогу Гиеньскому. Карл сразу произвел на всех хорошее впечатление: "Хотя он был молод возрастом, он обладал здравым смыслом и пониманием вещей"^[42].

17 мая Карл VI передал сыну в качестве апанажа герцогство Беррийское и графство Пуату и возвел его в пэры Франции. Затем, 1 июня, Дофин отправился в Тур, чтобы вступить во владение своим герцогством Турень, потом посетил в Сомюр, где были созваны Штаты Пуату, чтобы согласовать субсидию, а затем прибыл в Анже, где встретился с Иоанном V, герцогом Бретонским, с которым заключил союз.

В июне король назначил Дофина своим генерал-лейтенантом. Актом от 2 июля ему был присвоен следующий официальный титул: "Сын короля Франции, дофин Вьеннуа, герцог Турени и Берри, граф Пуату и генерал-лейтенант монсеньора [короля] в его королевстве".

С июля по сентябрь герцог Бургундский, предпринял масштабную попытку окружения Парижа, добившись скорее убеждением, чем силой, поддержки таких городов как Амьен, Бове, Шартр, Дурдан, Этамп, Мант, Мёлан, Пуасси, Понтуаз, Реймс, Сен-Жермен-ан-Ле и Труа. Карта бургиньонской Франции становилась все более четкой. Иоанн Бесстрашный обязался привести королевство в то состоянии, в каком оно находилось при "благородном короле Людовике Святом". Это означало отмену тальи, эдов, габели и других налогов. Понятно, что эта программа пользовалась популярностью в народе и даже удивительно, что герцог так и стал сверх популярным политиком. Тем временем, воспользовавшись разгромом генуэзского флота, состоявшего на службе Франции, у берегов Нормандии (29 июня 1417 года), Генрих V, 1 августа, начал методичное завоевание "своего" герцогства Нормандия, высадившись во главе армии в устье реки Тук. До конца года, оставленные на произвол судьбы, Лизье, Кан, Байе и Алансон сдались англичанам.

Иоанн Бесстрашный направил в Руан Ги Ле Бутейле и бастарда де Тьен^[43], которые, чтобы добиться расположения жителей, пообещали им большие привилегии. Соблазненные посулами, руанцы восстали и изгнали арманьякский гарнизон. Дофин ответил демонстрацией силы. Руан уступил и Карл войдя в город (29 июля) объявил всеобщую амнистию. Бургиньоны покинули город и укрылись в Лувье и Эврё, которые им удалось удержать. "Это был первый военный поход, в котором участвовал Дофин, единственный сын короля"^[44]. В начале августа Карл покинул Руан, поручив командование в этом городе одному из своих верных сторонников, нормандцу Жану д'Аркуру, графу д'Омаль, которому помогали два бретонца, маршал Франции Пьер де Рье и Шарль де Монфор. Однако жители Руана вскоре изгнали Аркура и пригласили Ги ле Бутейле (7 января 1418 года).

Ранее, 17 сентября 1417 года, Дофин в окружении свиты появился на Гревской площади столицы, чтобы вопреки проискам Иоанна Бесстрашного призвать парижан к верности своему королю. Хронист Мишель Пинтуан пишет: "Жители были до слез тронуты добрыми словами благородного принца. Подняв руки к небу, они поклялись своими жизнями и достоянием, защищать короля от всех врагов. Затем клятва была принесена индивидуально на Святом Евангелии в присутствии священника". Как говорили, все советники Парламента, столичная буржуазия, доктора Университета, священнослужители и монахи поклялись Дофину в верности^[45].

Опасаясь английского наступления Иоланда Арагонская, вдова Людовика II, и Иоанн V Бретонский заключили с Генрихом V перемирие 10 и 16 ноября соответственно.

2 ноября 1417 года герцог Бургундский, ранее тщетно пытавшийся овладеть Парижем, приехал в аббатство Мармутье, в окрестностях города Тур, организовал побег королевы и вместе с ее дочерью Екатериной доставил обеих в Шартр, а оттуда, через Осер, в Труа, где они были уже 23 декабря. Там было организовано "правительство Франции в изгнании". Пренебрегая Дофином, Изабелла в акте от 10 января 1418 года назвала себя "милостью Божьей королевой Франции, имеющей, в отсутствие монсеньора [ее муж, похоже уже считался незначительной фигурой] из-за его занятости [его душевного расстройства], право на управление этим королевством, которое было безотзывно пожаловано нам упомянутым монсеньором в соответствии с его ордонансом, скрепленным Большой печатью на зеленом воске и шелковых лентах и принятом на Большом Совете, в присутствии многие из его крови и рода". Похоже что все формальности были соблюдены. Правда, в том же акте Изабелла поспешила передать свои полномочия Иоанну Бесстрашному. 30 января королева выступила с обличением арманьяков, которые по ее словам захватили Париж прикрываясь фальшивыми заявлениями о стремлении к миру. Но, оккупировав столицу, они показали себя жестокими тиранами, бесчеловечными в своей ненависти и мести, "обезглавливая, топя, вешая, моря голода в тюрьмах" многих людей, незаконно взимая талью и другие поборы. Это был настоящий разрыв. В тот же день герцог Бургундский уполномочил 18-летнего Луи де Шалона, принца Оранского, отправиться в Лангедок, Овернь и Гиень и отменить там все налоги, за исключением габели на соль. Эффект был гарантирован: арманьякские чиновники были смещены в Тулузе, Каркассоне и других местах. 16 февраля королева упразднила как незаконные Парламент, Счетную палату, Казначейство и другие органы власти, находившиеся в Париже, и воссоздала их в Труа, используя имеющихся под рукой людей. С точки зрения Изабеллы, поскольку ее сын был еще несовершеннолетним, право на управление королевством принадлежало ей. Короче говоря, закон был на ее стороне.

Похищение, убийство

Но для победы правительства находившегося в Труа этого было недостаточно. Иоанну Бесстрашному было необходимо взять под свой контроль короля и Дофина, а для этого ему нужно было избавиться как минимум от коннетабля Бернара д'Арманьяка и парижского прево Танги дю Шателя.

В результате измены и плохой охраны в ночь на воскресенье 29 мая 1418 года парижские ворота Сен-Жак, расположенные на левом берегу Сены, были открыты, что позволило внезапно ворваться в столицу отряду из 500 бургиньонов под предводительством Жана де Вилье, сеньора де Л'Иль-Адама, Клода де Бовуара, сеньора де Шателю (которые позже стали маршалами Франции, заменив соответственно Жана ле Менгра, известного как Бусико, находившегося в плену в Англии после Азенкура, и Пьера де Рье), и Ги де Бара, бальи Осуа (который почти сразу стал парижским прево). Другой бургиньон, Шарль де Ланс, сменил Роберта де Бракмона на посту адмирала Франции.

В ту ночь Дофин, как обычно, находился в Турнельском Отеле, располагавшимся на правом берегу Сены, рядом с Отелем Сен-Поль. Танги дю Шатель, которому не удалось добраться до короля, проживавшего в то время в Лувре, сумел забрать и увести Дофина, как только ему сообщили о проникновении в столицу бургиньонов. Это произошло в 5 часов утра. На следующий день (30 мая), по доносу одного бургиньона,  коннетабля Арманьяка обнаружили и вытащили из подвала где он прятался, несмотря на бургундский крест, который он нацепил на одежду. Его отвели в Шатле, несомненно, для того, чтобы использовать в качестве разменной монеты. Кличи которые использовали бургиньоны показательны: "Богоматерь! Мир! Да здравствует король, Дофин и мир!", а также "Да здравствует монсеньор Бургундский, да здравствует мир!". Так что захват Дофина был частью их плана.

"Без похищения Дофина, — как сказал историк XIX века Анри Мартен, — гражданская война была бы закончена". Должны ли мы пойти дальше и представить, что Карл уже тогда обладал достаточно сильным характером, чтобы избежать опеки герцога Бургундского и встать над враждующими партиями, как это могли бы сделать два его старших брата, если бы им позволили обстоятельства? По крайней мере, судя по всему, будущий Карл VII, возможно, в панике, не воспротивился Танги, а охотно за ним последовал. Согласно одному источнику, Дофин часто называл бывшего парижского прево своим "отцом" за то, что тот "вывез его из Турнельского Отеля и доставил в парижскую Бастилию Сент-Антуан, а на следующий день сопроводил в Мелён"^[46].

И так, сев на коня Роберта Ле Масона (который не успел захватить печати, хранителем которых являлся), Дофин добрался до Мелёна, капитан которого, Луи де Кулан, был сторонником арманьяков (30–31 мая). Там маршал Пьер де Рье, осаждавший бургиньонские крепости в этом районе, собрал верные Дофину войска. На мосту Шарантон состоялся военный Совет, на котором было решено, любой ценой вывести коннетабля из Парижа, если еще не поздно.  Казалось,  что это была невероятная и невыполнимая задача. Однако несмотря ни на что, было решено оказать помощь еще державшемуся гарнизону Бастилии, а также арманьякам, попрятавшимся в столице. В ночь со вторника (31 мая) на среду (1 июня) маршал де Рье проник в Бастилию пешком в сопровождении 300 человек. Утром, благодаря вылазке организованной маршалом, были захвачены и открыты примыкающие к Бастилии ворота Сент-Антуан. Около 200 латников, вышедших из Бастилии, двинулись по улице Сент-Антуан. Бургундская стража была частично перебита, частично оттеснена. Таким образом нападавшие добрались до церкви Сент-Антуан. Тут подоспели Танги дю Шатель и Арно Гийом де Барбазан прошедшие в город через ворота Сент-Антуан. Им и их людям, верхом на лошадях, удалось преодолеть большую цепь, натянутую поперек улицы Сент-Антуан, и добраться до ворот Боде, расположенных дальше к западу. Но парижане уже подняли тревогу и собирались дать отпор. Дю Шатель и Барбазан были вынуждены повернуть назад. Контингент во главе с маршалом все еще оставался в городе, тщетно ожидая прибытия Дофина. Возможно, его присутствие изменило бы ход дела. Наконец, оставив Бастилию, все вынуждены были отступить к мосту Шарантон, где находился будущий Карл VII.

С 5 июня в столице началась расправа над побежденными. В этот день парижане, а также "злодеи" из Санлиса и Понтуаза пришли в ярость и напали на арманьяков или их предполагаемых сторонников, которые были заключены в Шатле, королевском дворец Сите и других местах, включая церкви Сен-Мартен, Сен-Маглуар и Сен-Элуа. Более или менее неофициальным приказом было убить всех "иностранцев": бретонцев, гасконцев, кастильцев, каталонцев, ломбардцев и генуэзцев. Кульминация резни пришлась на 12 и 13 июня. Погибло от 2.000 до 4.000 человек, в том числе коннетабль Бернар д'Арманьяк, канцлер и епископ Кутанса Анри де Марле, брат канцлера, Жан де Марле, епископ Санлиса, Жан д'Ашери и гасконский капитан Рамонне де Ла Герр. Еще одной жертвой стал Гектор де Шартр, верный сторонник Орлеанского дома и отец Рено де Шартра, архиепископа Реймса с 1414 года, который уже лишился трех своих братьев погибших при Азенкуре. Трупы убитых были брошены в канал Сен-Мартен и на Свином рынке, за воротами Сент-Оноре. Можно поверить Хроники кордельеров (Chronique des Cordeliers), согласно которой герцог Бургундский был особенно недоволен убийством коннетабля, "потому что за упомянутого графа д'Арманьяка и других убитых он надеялся заполучить Дофина, единственного сына короля, которого увез упомянутый Танги дю Шатель"^[47]. Но как можно было контролировать ситуацию в разгар разбушевавшихся страстей?

После неудачной попытки прорыва в Париж Дофин удалился в Бурж и в отчаянии отправил послания, с призывом о помощи герцогу Бретонскому, своему шурину Людовику III, герцогу Анжуйскому, Жану, графу Фуа и Луи, графу Тоннера. В то время в его распоряжении, вероятно, было не более тысячи человек, чье жалование сумел обеспечить опытный финансист, военный казначей Эмон Рагье, который с 1394 года был казначеем королевы Изабеллы а позже присоединился к партии арманьяков.

Также из Буржа, 13 июня, Дофин разослал во все добрые города королевства письма, в которых объявил Карла VI пленником своих противников и выразил намерение продолжать править в качестве его генерал-лейтенанта. В развернувшейся пропагандистской войне необходимо было поддерживать свой имидж.

13 июля Изабелла, собиравшаяся вернуться в Париж, послала в Бурж к своему сыну Гийома Филастра, кардинала Сен-Марко, чтобы убедить его приехать и присоединиться к ней. Но Карл ответил эмиссару, что, хотя он и является почтительным сыном, он не может вернуться в столь провинившийся город, и, что он должен отомстить за совершенные там преступления.

Въезд в Париж Иоанна Бесстрашного, Изабеллы и принцессы Екатерины состоялся 14 июля. Процессия, прошедшая через ворота Сент-Антуан рядом с Бастилией, была весьма впечатляющей: 1.200 горожан, одетых в ливреи темно-синего цвета, 1.500 лучников в плотном строю, пять "знамен", объединяющих 1.000 латников из Пикардии и Артуа, 1.500 латников копьеносцев, на древках копий которых развивались вымпелы с изображением рубанка (всем известного герцогского символа^[48]). Необходимо было наглядно показать, на чьей стороне сила. Королева и герцог отправились в Лувр, чтобы навестить короля, который приветствовал их, и вежливо пригласил к нему присоединиться. Затем герцог отправился в свой Отель Артуа. Туда к нему прибыло, с надеждой и мольбой, посольство из города Руана, который собирался осадить Генрих V. Посланники процитировали слова Писания: "Господи, помоги нам, ибо мы погибаем"^[49]. В ответ герцог Иоанн заявил, что немедленно вышлет к Руану 1.500 латников и 1.000 лучников, а также упомянул о сборе 12.000 арьер-бана и как минимум 2.000 латников и 1.000 стрелков. Но это были красивые и пустые обещания! Однако, 1 августа 1418 года, консулы Монпелье сообщили своим делегатам на собрании Генеральных Штатов Лангедока, проходившем в Каркассоне, о въезде в Париж королевы и герцога Бургундского и, что король помиловал и освободил пленных, а герцог Бургундский пригласил всех арманьяков, вместе с ними выступить в поход против англичан. Король, якобы, даже провозгласил, что никто не должен быть настолько смел и дерзок, чтобы называть себя бургиньоном или арманьяком: все должны остаться только французами^[50]. Таковы были надежды подавляющего большинства подданных Карла VI.

Непокорный сын

В то же время, чтобы показать свою решимость и то, как далеко он может зайти, Дофин приказал взять штурмом Азе-ле-Ридо, повесить находившийся там бургундский гарнизон, который его оскорбил, и снести этот замок до основания. Такое обращение может показаться неожиданным, но оно отражает чувство страха и жестокости, которое в те времена овладело многими.

В сентябре в Шарантоне и Сен-Мор-де-Фоссе состоялась встреча между герцогом Бургундским, Иоанном V, герцогом Бретонским, зятем Карла VI, членами королевского Совета, а также Дофином, Иоландой Арагонской, графом Вертю, королевой, Робертом де Бракмоном, Жаком Желю, архиепископом Тура и деканом Парижского капитула. И, чтобы умилостивить Дофина к нему вместе с бургундским посольством отправили (22 сентября) Дофину, Марию Анжуйскую. Состоялась ли совместная операция по оказанию помощи, осажденной англичанами, столице Нормандии? В середине октября Карл VI приказал созвать арьер-бан, но войска Дофина не принимали в этом участия, а Карл напротив отступил в свой апанаж Пуату (Пуатье, Лузиньян, Сен-Мешан, Ниор, Мальезе). Именно там, 21 сентября, он учредил так называемый Парламент Пуатье. По словам Мишеля Пинтуана, его "добрый характер" и "благородное сердце" побуждали принца присоединиться к отцу, но его "сбили с пути советы нескольких вероломных придворных, которые каждый час, каждую минуту твердили ему, что приезжать в Париж опасно, ибо там свирепствует эпидемии"^[51]. Как Карл VI объяснил жителям Тулузы в письме от 13 ноября, он очень надеялся, что с "его сыном Дофином" будет заключен мир, и, что с этим были согласны его зять герцог Бретонский, его кузина королева Сицилии и герцогиня Анжуйская, герцог Алансонский и граф Вертю, который в то время был главой Орлеанского дома (герцог Карл и граф Ангулемский находились в плену в Англии). Но Дофин не согласился пойти на мир, в результате противодействия своего так называемого канцлера, магистра Роберта Ле Масона, так называемого президента Прованса, Жана Луве, Раймона Рагье и других лиц "низкого происхождения", которые помыкали им и использовали в своих корыстных целях. Они практически изолировали принца и даже завели сношения с англичанами.

Последнее замечание было правдой, поскольку в том же ноябре в Перше и Алансоне побывало посольство во главе с  Робертом де Бракмоном и Анри де Савуази, архиепископ Санса, которое вело переговоры с представителями английского короля.

В письме Карла VI содержалась и другая информация: повстанцы во внутренних районах страны держали гарнизоны в Мо, Монлери и Мелёне и распространяли от имени Дофина манифесты с призывами к сопротивлению. Карл VI осудил этих людей как подстрекателей к мятежу. Для установления мира и во имя чести и благосостояния "благороднейшего и христианнейшего дома Франции" он отменил все акты, изданные его сыном. По мнению бургиньонов партия дофинистов, как называл их Пьер де Фенин, возглавлялась людьми низкого политического и социального статуса, интриганами, чуждыми "истинной" Франции.

Из Пуату Дофин отправился в Лош, который покинул около 6 ноября, а затем побывал в Роморантене, Жаржо и Сюлли, где заставил Жоржа де Ла Тремуя освободить одного из своих сторонников, Мартина Гужа, епископа Клермонского. 26 ноября Карл осадил Тур, который капитулировал в конце декабря.

К этому времени Дофин владел тремя важными городами, которые входили в его апанаж: Бурж, Пуатье и Тур. К этой троице следует добавить Лион, где коммуна сразу же встала на его сторону, опасаясь притязаний герцога Бургундского, а также короля римлян Сигизмунда Люксембурга. И это несмотря на то, что в городе находился отряд бургиньонов, набранный из простого народа, но возглавлявшийся некоторыми знатными людьми. С прибытием в Лион Жильбера, сеньора де Лафайета  и Гумберта де Гроле, который 13 июля 1418 года был назначен сенешалем Лионне и городским капитаном, Дофин мог полностью положиться на этот город с населением около 20.000 жителей. В письме Карла от 16 августа 1421 года, содержится часто цитируемый отрывок: "Среди всех знатных городов монсеньера [короля] и наших, [Лион] всегда был одним из самых надежных, тем, который никогда не изменял"^[52].

Контроля над этими территориями было вполне достаточно для того, чтобы будущий Карл VII, а до этого момента генерал-лейтенант своего отца, официально провозгласил себя регентом. 31 декабря Жан де Вайи, президент Парламента Пуатье, отправил Карлу VI письма, написанные Дофином 26 декабря, когда он находился "в осадном лагере перед Туром". Согласно этим письмам, "было решено, что с этого момента монсеньор Дофин […] будет именоваться или называться Карлом, сыном короля Франции, регентом королевства, дофином Вьенским, герцогом Беррийским, Туреньским и графом Пуату и что титул лейтенанта короля больше не будет использоваться"^[53]. В этом шаге не было ничего противозаконного, а идея заключалась в том, что король был "задержан в некоторых частях Франции [в определенных местах Франции] и лишен свободы некоторыми мятежниками и непокорными людьми".

Не в силах противостоять англичанам, Карл VI оставался в Понтуазе с 24 ноября по 28 декабря. Ранее он поднял орифламму в Сен-Дени и доверил ее мелкому дворянину по имени Шапелен^[54]. Затем, ради собственной безопасности, ему пришлось удалиться от границ Нормандии и вернуться в свой добрый город Париж, вверенный Филиппу, графу де Сен-Поль^[55], и новому канцлеру Франции, Эсташу де Лотру, после чего отправился на север, в Провен, куда прибыл 22 января 1419 года вместе со своей дочерью Екатериной и герцогом Иоанном. Там король все еще надеялся собрать войска и по крайней мере, дал знать об этом всем кто хотел услышать.

Осада Руана Генрихом V началась 29 июля 1418 года. После ожесточенного и почти отчаянного сопротивления, 19 января 1419 года, состоялась капитуляция, сопровождаемая огромным штрафом. К этой дате практически вся Нормандия, за исключением монастыря Мон-Сен-Мишель, была завоевана англичанами. Затем в военных действий наступил перерыв, использованный королем Англии для организации управления герцогством. От нормандцев требовалось только "носить на одежде красный крест Святого Георгия", в знак своей верности^[56]. Но об осаде Парижа пока не могло быть и речи, настолько сложным было это предприятие в военном отношении (очень большой и хорошо укрепленный город, особенно на правом берегу, на данном этапе не был готов открыть перед Генрихом свои ворота).

13 марта 1419 года, все еще находясь в Провене, Карл VI обратился к жителям Реймса, призывая их оставаться "добрыми, истинными, верными и послушными подданными", поскольку он является их "истинным королем"и всеми силами сопротивляться англичанам. Дофин же из-за "великой нелояльности" своего окружения, "нарушителей мира", которые осмелились назвать его регентом королевства и хотели "разделить семью государя", назван мятежником. Но поскольку он вступил в контакт с представителями короля Англии, он, Карл VI, должен был сделать то же самое, сто было явным намеком на переговоры в Пон-де-л'Арк и Манте, которые действительно состоялись в декабре 1418 года, а затем в мае 1419 года^[57]. На конференции, состоявшейся в Мёлане в июне, Генрих V выдвинул обновленные требования: принцесса Екатерина; уступка всех территорий, которые по договору Бретиньи-Кале достались Эдуарду III; и уступка полного суверенитета над герцогством Нормандия, по праву завоевания.

Однако французская сторона не теряла надежд на семейное и национальное примирение, поэтому была организована встреча на высшем уровне между Дофином и герцогом Бургундским. Карл и Иоанн, прибыв из Мелёна и Корбея соответственно, встретились, 8 и 11 июля 1419 года, недалеко от Пуйи-ле-Фор, в Понсо-Сен-Дени, деревушке в современной коммуне Вер-Сен-Дени. Оба принца, в присутствии Филиппа де Коэткиса, нового епископа Сен-Поль-де-Леон (Бретань), назначенного Папой Мартином V, торжественно поклялись в соблюдении мира^[58]. В Корбее 13 июля они даже разделение между собой облатку, которой должны были причаститься. Мир заключенный в Пуйи был ратифицирован Карлом VI в Понтуазе 19 июля, а в Париже в честь этого пропели благодарственный Te Deum. Однако, поскольку ничего толком решено не было, была запланирована новая встреча, на этот раз в Монтеро. Вероятно, герцог Иоанн считал, что его первой и главной задачей является вернуть Дофина к родителям. Разлученный со своим арманьякским окружением, он мог одуматься и согласиться, в обмен на несколько уступок его самолюбию, присоединиться к партии бургиньонов.

Согласно отчету Ренье де Булиньи, назначенного Карлом военным казначеем, костяк командного состава армии дофинистов составляли следующие лица: Танги дю Шатель, рыцарь-баннерет; Арно Гийом де Барбазан; Пьер де Рошфор, сеньор де Рье; Луи де Кюлан, рыцарь-баннерет; Обер Фуко, рыцарь-баннерет; виконт Нарбонский; Роберт де Бракмон, адмирал Франции; Луи де Шалон, граф де Тоннер; Жан де Торси, рыцарь-баннерет, Великий магистр арбалетчиков Франции; Жоффруа, виконт де Рошешуар, Филипп де Леви, Гийом де Мейон, Жан де Гравиль и, наконец, Филипп, граф де Вертю, средний сын Людовика Орлеанского, рыцарь-баннерет, о котором, 2 мая 1419 года, сообщалось как о лейтенанте и генерал-капитане короля в Пуату и Гиени^[59] и "при осаде Партене" в июле^[60]. Но могло ли все это сравниться с грозной английской военной машиной? Осмелится ли кто-нибудь противостоять победоносному Генриху V?

И все же епископ Парижский Жерар де Монтагю, отмечая "великое запустение и весьма плачевное состояние этого королевства" из-за "разделения", которое привело к тому, что, вопреки Богу, закону, вере и королевскому величию, в нем появились "измена, проклятия, убийства, кражи, святотатства, похищения людей и другие преступления и злодеяния", не отчаивался в успехе борьбы за королевство. Он намеревался добиться "доброго мира, ожидаемого добрым народом Франции", изгнать англичан из королевства, "к их великому позору", добиться примирения Дофина, "единственного сына и единственного наследника короля", с городом Парижем, поскольку, по его словам, Карл, забыв все обиды и был готов "оказать парижанам свое благоволение". Для этого добрый прелат предложил им свои услуги "как их епископ и пастырь"^[61].

Встреча в Монтеро: преступление и ошибка

К 11 августа Иоанн Бесстрашный прибыл в Труа в сопровождении короля и королевы. 24 августа Дофин остановился в замке Монтеро. Не без подозрений, поскольку распространялись тревожные слухи, герцог 28 августа продвинулся к Брей-сюр-Сен. После переговоров были приняты меры по организации встречи. По взаимному согласию было решено, что герцог остановится в замке, а Дофин в Море-сюр-Луан. Затем, в оговоренное время, встреча состоится на мосту в Монтеро, внутри огороженного частоколом участка, "парка", с дверьми с каждой стороны. Каждого принца должна была сопровождать свита из десяти человек.

То что произошло на мосту Монтеро можно рассматривать с трех сторон: во-первых, как все происходило на самом деле; во-вторых, какие версии были выдвинуты свидетелями; и в-третьих, как эти версии были восприняты различными слоями общества.

В воскресенье утром, 10 сентября, Дофин покинул Море-сюр-Луан и перебрался в Монтеро в дом рядом с мостом. В это же время герцог со свитой покинул Брей-сюр-Сен и остановился в замке, где и отобедал (примерно в 10 или 11 часов утра). Был составлен список, содержащий имена двадцати человек, которые должны были сопровождать двух принцев. Им разрешалось иметь при себе мечи и одеть хауберки (длинные кольчуги). Забегая вперед, можно сказать, что это было тревожным предзнаменованием.

Сохранился акт Дофина от 10 сентября в котором он заявляет, что желает сохранить мир и объявить о всеобщей отмене всех дел, "возникших по случаю прежних раздоров"^[62], но был ли зарегистрирован этот акт указанным числом или это произошло 18 сентября, уже после убийства?

Во второй половине дня того же 10 сентября первыми, кто вошел в "парк" через свою дверь, были Дофин и его люди. Дверь за ними тут же закрыли. Затем герцог и его свита вошли через другую дверь, которая также была немедленно закрыта. Подойдя к Дофину герцог почтительно преклонил перед ним колено (как того требовали приличия) и предложил свои услуги, заявив, что не заключал никакого союза с англичанами. Дофин спросил Иоанна о причинах его задержки с приездом. Герцог ответил уклончиво и призывал принца вернуться к отцу. Зная, что это было приглашением в ловушку, Дофин отказался. Тон беседы стал накаляться. Бургундцы сделали вид, что готовы обнажить мечи, возможно, включая самого герцога. Свита дофина заставила их отступить. Раздался крик "Тревога! Тревога!". Вопреки ожидаемому, дверь в "парк" открылась только со стороны Дофина. Сторонники Карла бросились ему на помощь. Герцог был убит на месте, Аршамбо де Фуа, сир де Навель, был смертельно ранен, остальные были взяты в плен. Среди последних был Карл де Бурбон, граф Клермонский, который затем перешел на сторону Дофина и 21 августа 1420 года был назначен генерал-капитаном Лангедока и Гиени за рекой Дордонь. Среди убийц герцога Иоанна были Танги дю Шатель, Гийом д'Авогур, бальи Турени, Пьер Фротье, конюший, и, что особенно важно, три бывших приближенных герцога Людовика Орлеанского, Роберт де Лере, Гийом Батайе и Гийом, виконт Нарбонский. Согласно хронике, сочувствующей Дофину, причина, по которой бургундцы не бросились в "парк" сразу после начала потасовки, заключалась в том, что они думали, что Карла хотят предать смерти. Поэтому все в происшествии в Монтеро было случайным, никакого умысла не было, по крайней мере, со стороны Дофина, и это по двум правдоподобным, хотя и спорным причинам. Поскольку ситуация складывалась как раз в пользу Карла, зачем было торопить события? И, если бы существовал умысел, дофинисты зная, что произойдет, в частности, могли бы немедленно попытаться захватить короля, королеву и принцессу Екатерину находившихся в Труа, и благодаря внезапности и возникшей сумятице им бы это вполне могло удасться (но при этом они расписались бы в заранее подготовленном преступлении).

С другой стороны, в Париже говорили, что убийство стало результатом давнего заговора. Горожане, которые в надежде на мир на время отказались от "креста Святого Андрея", символа верности бургиньонам, немедленно вернулись к его ношению^[63].

Факт остается фактом: убийство на мосту Монтеро для дофина имело тяжелые последствия и он как говорили, был этим "очень недоволен". В тот же день Карл написал, что произошедшее было спровоцировано возмутительными словами герцога, и, что тот даже положил руку на эфес меча. На следующий день, 11 сентября, он обратился с письмом к купеческому прево, эшевенам и жителям города Парижа, в котором утверждал, что меч герцогом был обнажен не против члена его свиты, а против него самого^[64].

Но дофинисты действовали не согласованно и поэтому распространилось несколько версий происшествия и его последствий. 11 сентября Карл VI написал Филиппу, графу Шароле, сыну герцога Иоанна, который в то время находился в Генте, что его отец находится в плену. В письме же к герцогине Бургундской, которая проживала в замке Рувр, говорилось, что ее муж просто ранен.

15 сентября, находясь в Немуре, Дофин в письме к своей сестре Мишель и ее мужу Филиппу, новому герцогу Бургундскому счел нужным изменить версию случившегося: на этот раз речь уже не шла об оскорбительном жесте со стороны герцога Иоанна, а о том, что он на самом деле хотел захватить Дофина силой и принудить его "к подчинению", с помощью сообщников, нанятых при дворе самого Карла (имена не назывались). На мосту Монтеро Аршамбо де Навель пытался привести этот план в действие. Отсюда и инстинктивная реакция свиты Дофина, которая, как говорится в письме, хорошо помнила о убийстве герцога Орлеанского двенадцатью годами ранее и боялось, что сейчас произойдет то же самое^[65].

Выдвигались и другие аргументы: например, на аудиенции у Мартина V (4 декабря 1419 года) Папе сообщили, что герцог Бургундский пытался заставить Дофина надолго задержаться в Монтеро, где свирепствовала чума, в надежде, что тот заболеет и умрет^[66].

Противоположная версия стала результатом тщательного расследования, проведенного по приказу Филиппа Доброго в период с сентября 1419 по апрель 1421 года. Среди допрашиваемых были Жан Сегине, секретарь покойного герцога, двое слуг Аршамбо де Навеля, записавших последние слова своего умирающего господина, Гийом де Вьенн, сеньор де Сен-Жорж, Ги де Понтайе и Антуан де Вержи, которые, конечно же, были заинтересованы в обвинении Дофина и его окружения. Согласно этой версии, Карл и его свита уже находились в "парке", когда герцог и его люди туда вошли. Дверь с бургундской стороны была немедленно закрыта (кем, под чьим контролем?), но не со стороны Дофина. Герцог преклонил перед Дофином колено. По сигналу президента Луве и Дофина, Танги дю Шатель и виконт Нарбонский выхватили оружие и набросились на герцога. Смертельный удар был нанесен топором Танги дю Шателем. Сеньор де Навель был смертельно ранен, а остальные бургундцы, подавленные численностью противника, были взяты в плен.

Предполагалось даже, что башня и водяная мельница, установленная в пролете моста, были заняты дофинистами, которые появлялись от туда в нужный момент.

На самом деле, эта версия объясняет не все: почему бургундцы не позаботились о том, чтобы дверь со стороны Дофина была закрыта, и почему Танги вошел в "парк" вооруженный не только мечом, как было уговорено, но и с топором, который было трудно скрыть?

В любом случае, бургундские свидетели драмы не были тут же перебиты и смогли позже дать показания. Остальные бургундцы либо укрылись в замке Монтеро, который вскоре капитулировал, либо в беспорядке бежали в Брей-сюр-Сен.

Следует отметить, что Дофин, так никогда так и не отрекся от преступников, а наоборот осыпал их милостями, что свидетельствует о его соучастии, хотя они поставили его в ужасное положение.

20 сентября королева Изабелла в письме к новому герцогу настаивает на нарушении клятв, данных в Корбее и повторенных в Монтеро, ссылаясь на подписанные и скрепленные печатями письма от ее сына и его рыцарей и клириков (эти письма находились у нее). После того как Иоанн оказал Карлу "смиренное почтение и предложил себя и своих людей в его распоряжение", "несколько вооруженных людей вырвались из устроенной на мосту тайной засады" и набросились с топорами на коленопреклоненного герцога. Они схватили его самого, нашего дорогого и любимого кузена Карла де Бурбона, сеньора де Навеля, "как говорят смертельно раненого", а также брата графа Фрибурга, сеньоров де Сен-Жорж, Антуана де Вержи, де Отре, Шарля де Ланса, Ги де Понтайе и других. Убийцы оказались еще и ворами, завладев всеми драгоценностями герцога.

С бургундской стороны настаивали на том, что это убийство затронуло не только герцога Филиппа, но и всех принцев, поскольку оно могло вдохновить на подобные действия, так что принцы больше не осмеливаются встречаться и организовывать мирные конференции. А это приводит к нарастанию конфликтов. Если преступление не будет отомщено, то исчезнет всякая вера и безопасность как между сарацинами и христианами, между великими и малыми, пошатнется всякая власть и справедливость. Поэтому в знак солидарности следует объединиться "ради чести принцев и рыцарства и для спасения веры, верности и справедливости". Будет уместно, если король Англии и все остальные потребуют наказания убийц и предателей^[67].

Жорж Шатлен в своей хронике, написанной, правда, гораздо позже, сетует: "Несчастная Франция, которой теперь управляет ребенок под присмотром порочного опекуна" (несомненно, он имеет в виду Танги дю Шателя). И вкладывает в уста Мишель, жены Филиппа Доброго, следующие слова, обращенные к ее брату Дофину: твоя молодость заставила тебя сделать "дурной выбор", тобой руководят лживые люди, неверные убийцы и клятвопреступники, которые "пользуясь твоей неопытностью осуществили свой давний замысел и запятнали кровью твою репутацию", можно лишь надеяться, что ты не предвидел такого преступления. Какая свита, какие рыцари тебя окружают и "какие дурные они дают советы"!^[68]

Но, будучи твердым приверженцем примирения домов Франции и Бургундии, Шатлен довольно осторожен: по его мнению, герцог Иоанн был убит "на глазах у сына его суверенного господина короля, монсеньора Дофина, в то время маленького ребенка, негодяями которые им прикрывались и в своей злобе не поставив его в известность (да верит ему Бог)". Со своей стороны, он не смеет и подумать, "что в сердце королевского сына закралась такая измена"^[69].

Версия Энеа Сильвио Пикколомини (Папы Пия II) пропитана симпатиями к бургиньонам: «Как только [герцог Иоанн] увидел Дофина, узнав в нем сына своего господина и родственника, он склонился перед принцем, выражая свое почтение согласно древнему обычаю. Но тут вперед вышел парижский прево [Танги дю Шатель] и сказал: "Ты пришел как изменник, но это твой последний день. Своей кровью ты поплатишься за пролитую королевскую кровь и за свою измену королевству Франции от моей руки, и я отомщу за герцога Орлеанского, которого ты убил". Он выхватил топор и ударил им доблестного герцога, когда тот преклонил колено перед Дофином»^[70].

Впоследствии, после опалы арманьяков, последовавшей в 1424–1425 годах, каждый из них пытался оправдать себя, хотя, и не всегда убедительно. Свидетельство Жана де Пуатье, епископа Валансьенского, чей брат Шарль, епископ Лангрский, был на стороне герцога Бургундского, имеет здесь решающее значение: по его словам, Дофин, одобрив план своих сторонников, пытался убедить своего канцлера Роберта Ле Масона к ним присоединиться. Но тот отказался, и когда Дофин отправился на встречу с герцогом, Ле Масон, как говорили, повалился на кровать и сказал епископу Валансьенскому: "Хотел бы я, монсеньор Валансьен, чтобы я был в Иерусалиме, без денье в кошельке, и чтобы я никогда не видел монсеньора Дофина, ибо я очень боюсь, что он поступил неразумно, и, что сегодня он сделает нечто, что приведет к гибели его и это королевство". Приведем другое свидетельство: говорили, что Арно Гийом де Барбазан узнав от Гуго де Ноэ о убийстве герцога, встретился с Дофином и горячо упрекнул его в том, что тот подверг корону Франции большой опасности. Дело в том, что десять дней спустя (20 сентября) Гуго де Ноэ был смещен с должности Великого конюшего Франции и заменен Пьером Фротье, который участвовал в событиях на мосту Монтеро.

Поэтому можно предположить, что Карл знал о планируемом убийстве и дал на это согласие, косвенное или явное. В любом случае, в этом убийстве, явившемся результатом обстоятельств, страсти было гораздо больше, чем разума.

По словам Шатлена, отчаяние нового герцога, 23-летнего Филиппа Доброго, было необычайным: "Он повел себя не как многие другие молодые люди, сыновья великих сеньоров, которые, потеряв своего отца, радуются при мысли о том, что придут к власти". Филипп же бросился плашмя на кровать так, что его дублет пришлось спешно развязывать, опасаясь, что он задохнется^[71].

В письме нового герцога своим "очень дорогим и хорошим друзьям" в Сен-Кантен, датированном 29 сентября, говорится о его великой печали по поводу "очень ужасного и вероломного убийства" его отца. Он осуждает бедственное положение, в котором находятся Париж и несколько добрых городов, которым угрожают враги королевства (англичане?). Далее Филипп заявляет о своем намерении возобновить политику мира, которую проводил Иоанн Бесстрашный и будет делать это "сердцем, телом и душой". С этой целью он вызвал делегатов от этого города в Аррас на 18 октября^[72].

В целом, хотя Дофин так и не признал своего соучастия, общественное мнение склонялось к тому, что это было именно так. Бургиньоны были возмущены, а арманьяки испытывали восторг, поскольку считали Иоанна Бесстрашного "тираном" и изменником. Сторонники Дофина остались ему верны. Более того, как ни странно, Карл, граф Клермонский, несмотря на то, что он уже давно собирался жениться на Агнессе Бургундской, дочери Иоанна Бесстрашного, после убийства на мосту Монтеро, перешел на сторону Дофина.

По словам Шатлена, угрызения совести за то, что он "обнажил меч" и совершил преступление против кровного родственника, преследовали Карла VII до самой смерти: он постоянно боялся, что Бог его покарает, отсюда и состояние страха, в котором он прожил всю свою оставшуюся жизнь^[73].

Требования Генриха V

20 сентября королева Изабелла написала Генриху V, что убийцы герцога нарушили клятвы данные в Пуйи и незадолго до Монтеро, что они богоотступники, и что она собирается просить Папу способствовать законной мести. Далее королева умоляла английского короля помочь ей заключить мир.

Реакция последнего не заставила себя долго ждать. По словам Пия II, Генрих заявил, что смерть герцога Бургундского открыла для него путь к успеху: "Эта новость принесла мне трон Франции и возложила на мою голову вторую корону". Уже 27 сентября 1419 года в послании графу де Сен-Поль и королевскому Совету в Париже он выразил желание получить не только герцогства Нормандия, Гиень и другие владения, но и, в силу своего наследственного права, корону и королевство Франции. По его словам это было необходимо не для того, чтобы корона, королевство и народ Франции подчинились короне и королевству Англии, но не для того, чтобы сделать народ королевства Франции англичанами, а для того, чтобы сохранить их верными французами ("fideles Francigenae"), подчиненными своему истинному королю. Он сам сделает все возможное, чтобы защитить их честь, права и свободы, чтобы французы и англичане чувствовали привязанность друг к другу и считали себя не только соседями, но и братьями. Что касается светлейшего государя Франции (Карла VI) и светлейшей государыни, его супруги (Изабеллы), то он будет относиться к ним со всем почетом и вниманием. По словам послов Генриха V, "замыслом их господина" было не умаление короны Франции, а "полное ее сохранение". Что касается Карла VI, "которого так сильно любят его подданные" и который так долго правил своим королевством, то он будет оставаться полноправным королем до своей смерти, а Генрих претендует лишь на титул регента королевства. Контуры и идеологический контекст будущего договора в Труа были уже прочно сформированы.

Оставалось выяснить, как отреагирует бургундская сторона.

Здесь особое значение имеет меморандум, составленный в Аррасе в конце октября 1419 года, в котором Совету герцога Бургундского были изложены аргументы за и против принятия условий мира, представленных королем Англии. Этот меморандум имеет двойной подтекст, реалистичный и пораженческий. В меморандуме указывается, что, учитывая соотношение сил, если Генрих V не получит "свою" корону Франции "по любви и согласию", он все равно сделает это "силой оружия". Так что нет смысла сомневаться в законности его претензий или учитывать права других возможных претендентов, конечно же, не Дофина, который дискредитировал себя убийством в Монтеро, а принцев Орлеанского и Анжуйского домов. Поэтому идея заключалась в том, чтобы принять предложения Генриха V, но, чтобы герцога Филиппа нельзя было обвинить в измене своему государю, следует предварительно заручиться согласием и поддержкой Карла VI и Изабеллы. Вот основные выдвинутые аргументы:

— если Генрих V не станет королем Франции, то им после смерти Карла VI, станет Дофин, смертельный враг герцога Бургундского;

— если Генрих V взойдет на французский престол не путем переговоров, а силой, то он "сместит" короля и королеву, перебьет дворян и поставит на их место своих "баронов, рыцарей и других людей". Короче говоря, он создаст новое дворянство и возможно "сменит весь народ Франции"^[74].

Английская дипломатия не ограничивалась контактами с Карлом VI, Изабеллой и герцогом Филиппом. В письме, отправленном из Флоренции 29 декабря 1419 года регенту Карлу Гийомом Филластром, кардиналом Сен-Марко и архиепископом Экса, упоминаются переговоры между англичанами и дофинистами. Из этого документа следует, что французские послы получили аудиенцию у Папы Мартина V, как ранее получили ее англичане. Филипп де Коэткис, епископ Сен-Поль-де-Леон, воспользовался этим, чтобы в торжественной обстановке продемонстрировать, что англичане не имеют никаких прав ни на Францию, ни на Нормандию. Папа принял это к сведению. После чего присутствующие англичане ответили несколько мрачно, "ибо такова их натура", что оставив в стороне само королевство Франция, они утверждают, что Нормандия всегда принадлежала им. На это кардинал Сен-Марко ответил, что герцог Нормандии приобрел [точнее, завоевал, в 1066 году] Англию, поэтому для короля Франции является честью иметь в качестве вассала, наравне с другими своими вассалами, короля Англии и герцога Нормандии. На этом обмен мнениями закончился. Гийом Филластр считал, что англичане прибегли к посредничеству Папы, потому что в настоящее время они испытывают нужду "в людях и деньгах и опасаются шотландцев"^[75].

И эти опасения были вполне реальными, так в письме Дофина от 22 декабря 1419 года из Сувиньи (Бурбонне), адресованном его любимым и дорогим кузенам Джону Стюарту, графу Бьюкену, и Арчибальду Дугласу, графу Уигтауну, говорится, что он собирается отправить посольство к герцогу Олбани, тогдашнему регенту Шотландского королевства, с просьбой о помощи в "облегчении положения его светлости", поскольку это было срочно необходимо. Что может быть более естественным, учитывая, что англичане были "древними и общими врагами обоих королевств"?

Надо сказать, что, по словам Шатлена, желая подстегнуть Филиппа Доброго, Генрих V усилил на него давление, попеняв ему в том, что он слишком медлит и следует примеру своего отца, который "долго тянул время, держа нос по ветру, что и привело его к гибели"^[76].

Путешествие в Лангедок

После бегства из Парижа Дофин, в политических и военных целях, в основном посещал центральную Францию (свой апанаж) и юг Парижской области. Но с декабря 1419 года, в середине зимы, пока шли англо-бургундские переговоры, он предпринял большое путешествие по югу королевства, которое источники того времени называют "путешествием Лангедок". Карл как будто отстранился от борьбы с англичанами и не чувствовал себя способным противостоять бургиньонам. Самым важным для него в это время было вернуть контроль над Югом (Midi). 21 декабря выехав из Дан-ле-Руа (Дан-сюр-Орон) он посетил Мулен, Роан, Лион, Вьенн, Бриуд, Сен-Флур, Родез, Альби, Тулузу, Каркассон, Нарбон, Безье, Монпелье, Ним, Пон-Сен-Эспри, Ле-Пюи и Клермон-ан-Овернь.

В письме от 28 декабря, отправленном из Мулена, Дофин извещает Амадея VIII, герцога Савойского, что покинув Бурж он едет в Лионне и намереваемся войти в Лион в середине января. Далее Карл требует прислать к нему "таких-то и таких-то и сеньоров и вассалов" Карла VI, "чтобы получить совет по великим делам этого королевства и особенно о том, что следует сделать для сохранения власти его светлости короля и отпора его врагам англичанам", поскольку в следующем году он намерен решительно выступить против захватчиков. Он просит этих людей быстро приехать в Лион, "потому что из-за большого количества людей, которые с нами едут, мы не сможем там долго оставаться"^[77].

Есть несколько свидетельств того, что Дофин верил или заставлял других верить в то, что в 1420 году он совершит великие подвиги.

После шести месяцев странствий, весьма плодотворных в политическом плане,  в июне 1420 года Карл оказался в Пуатье. Сведения об этом долгом путешествии мы можем почерпнуть из рассказа верного члена свиты Дофина, Великого конюшего, Пьера Фротье. Сумма потраченная на поездку составила 77.678 турских ливров, что подтверждается общим счетом составленным Гийомом Шаррье. Как и положено, в нем отмечены закупки лошадей, иногда из Апулии и Испании, а также их породы и назначение: ездовые, ломовые или вьючные. Регента сопровождал целый обоз из повозок, которые были приписаны к различным службам двора: кухне, хлебной и фруктовой лавке, винному погребу, гардеробу, мебельной, оружейной и артиллерии. Вместе с Карлом в путешествие отправились его советники и камергеры, конюший, нотариусы и секретари, маршал, канцлер, финансисты, пажи, а также рыцари, бальи, оруженосцы, хлебодары, виночерпии и слуги. С Дофином были личный хирург (мэтр Рено Тьерри), сокольничий, псарь, врач (Жан Кадарт), хранитель драгоценностей и телохранители. Документ от 29 февраля 1420 года сообщает, что в его распоряжении, особенно во время его пребывания в Лионе, был "король менестрелей", некий Жан Буазар, известный как Верделе, которому аккомпанировали еще три менестреля^[78]. Короче говоря, в его поезде не было ничего экстравагантного, но он не был и убогим. Так Жорж Гуден, художник из Сель-ан-Берри (Сель-сюр-Шер), получил заказ на изготовление 553 небольших вымпелов "с девизом регента" "для водружения на копья". Художник, живший в Авиньоне, нарисовал два больших штандарта с девизом регента: "На них был изображен вооруженный Святой Михаил, обнаженным мечом и поражающий змея". Этот же художник создал для копья регента два небольших вымпела, на "которых была изображена рука в латной перчатке, держащая обнаженный меч".

Во время этого путешествия количество лошадей, которые находились в конюшне Дофина и которых нужно было ежедневно кормить овсом и сеном, составляло около тридцати, но, естественно, у каждого из тех, кто сопровождал Карла, была своя конюшня, которую также нужно было содержать^[79].

Для Карла эта поездка стала возможностью предстать перед жителями страны как их защитник и получить от них поддержку, даже если это означало подтверждение или предоставление привилегий. Так город Лион получил 9 февраля 1420 года право на проведение двух ежегодных шестидневных ярмарок. 3 марта Карл торжественно въехал в Тулузу и оставался там в течение десяти дней, после чего направился в Каркассон, имея, согласно одному источнику, свиту из 30.000 всадников^[80]. 20 марта, находясь в Каркассоне, он учредил в Тулузе Парламент. Давайте послушаем его аргументы: правосудие — это суверенное благо, призванное поддерживать порядок во владениях, включая в первую очередь "благородное и христианское королевство Франция"; из-за раздоров ему пришлось покинуть Париж, и учредить свой Парламент в Пуатье, укомплектовав его парижскими изгнанниками, чтобы можно было восстановить справедливость в королевстве; но расстояние от Лангедока и герцогства Гиень ниже Дордони до Пуатье велико, не говоря уже об опасностях пути, поэтому он учредил в Тулузе Парламент, суверенный суд, компетентный для этой обширной юрисдикции; новое учреждение должно будет состоять из двенадцати человек, включая прелата и одиннадцать знатных людей как из Лангедока, так и из Лангедойля, клириков и мирян, и, кроме того, двух секретарей.

Успех путешествия был почти полным: бургиньоны, которые в какой-то момент были на пути к главенству во всем регионе, к 8 июня 1420 года, дню возвращения регента в Пуатье, удерживали только Эг-Морт, Сомьер и Ламотт-дю-Рон. Только Ним и Пон-Сен-Эспри на мгновение сделали вид, что пытаются сопротивляться власти сына Карла VI.

Вскоре после этого (21 августа 1420 года), как мы уже видели, Карл, граф Клермонский, сопровождавший регента, был назначен генерал-лейтенантом Лангедока и Гиени. Но на самом деле, игра была далека от завершения. Давайте вернемся в прошлое. 2 декабря 1419 года Филипп Добрый принял условия Генриха V. Между Генрихом V и Карлом VI с 24 декабря по 1 марта 1420 года было заключено перемирие. Союз с герцогом Бургундским был подписан королем Англии 25 декабря в Руане.

17 января 1420 года Карл VI обнародовал открытые письма с осуждением Дофина в самых суровых выражениях: принц назван отцеубийцей, преступником, врагом общественного блага, преступившим закон Моисея, предписывающим почитать отца и мать, порицаемым каноническим правом, богоотступником и врагом справедливости. В результате его "тяжкое и огромное преступление" преградило любой путь к миру, сделав его недостойным королевского престола и всех других почестей и достоинств. Это был разрыв, почти не поддающийся восстановлению. Письма были зарегистрированы Парижским Парламентом 13 февраля^[81].

Однако относительно этих писем имелись и сомнения, а именно, имел ли Карл VI право лишать наследства своего сына по собственной инициативе, как частное лицо, а затем свободно назначить нового наследника, в ущерб другим членам своего рода? Разве он не должен был, по крайней мере, созвать Парламент и пэров королевства и выслушать аргументы в защиту Дофина? А если тот отказался бы приехать, осудить его заочно и только потом объявить о конфискации его владений, включая Дофине?

Похищение герцога Бретонского

И тут появилась проблема, которая еще больше усложнила задачу регента. Однажды в феврале 1420 года Иоанн V, герцог Бретонский, в компании Оливье, графа де Пентьевр, отправился в замок Шамптосо, где его ждала Маргарита де Клиссон, мать упомянутого графа. Атмосфера поездки была праздничной. Но вдруг по дороге граф положил герцогу руку на плечо и объявил его своим пленником. Иоанн V был предан своим вассалом сеньором д'Авогуром, хотя тот был его маршалом и даже "особым и личным камергером", обязанным охранять его персону. Герцог настолько опасался за свою жизнь, что пообещал количество золота равное его весу (93 кг, включая доспехи) монастырю кармелиток в Нанте, если ему удастся освободиться, и столько же серебра Святому Иво, мощи которого хранились в церкви Святого Тудвала в городе Трегье^[82]. Иоанна V отвезли в Пуату и заключили в замок Кудре-Сальбар. Брат графа Пентьевра, Жан де Шатийон, барон де Л'Эгль, находился на службе у Дофина. Даже если это происшествие было в основном результатом старой вражды между Монфорами и Пентьеврами, а также между Монфорами и Клиссонами, возможно, что Дофин санкционировал нападение и даже должным образом отразил это в скрепленном его печатью акте, поскольку был недоволен отказом Иоанна V ему помочь. Письмо Карла, датированное 16 марта 1420 года в Каркассоне и адресованное графу де Пентьевру, барону де Л'Эгль и сеньору д'Авогуру, говорит о "нескольких тайных союзах и конфедерациях", которые герцог заключил с англичанами. В 1419 году Иоанн V воспрепятствовал возможным действиям в пользу Дофина со стороны кастильского экспедиционного корпуса, и готовился поступить таким же образом в отношении шотландской армии, о прибытии которой было объявлено. Поэтому Карл и одобрил арест герцога и его брата Ришара, графа д'Этамп.

Возможно, что Дофин даже пообещал графу де Пентьевр сделать его герцогом Бретонским, как только Иоанн V будет смещен. Однако худшего удалось избежать: вмешательство герцогини Бретонской, сестры регента, и угрозы бретонских баронов, которые несколько месяцев подряд осаждали Маргариту де Клиссон в ее крепости Шамптосо, заставили графа де Пентьевра пойти на попятную. Иоанн V был освобожден 5 июля 1420 года, но результат для Дофина был плачевным: контакты с Бретанью были прерваны и возобновились только в марте 1421 года.

Аргумент дофинистов

В отношении заявления Карла VI о том, что его сын отстранен от наследования и что он, как король, имеет право передать корону тому, кому пожелает, у противоборствующего лагеря не было недостатка в аргументах.

В двух научных трактатах написанных на латыни, которые, должно быть, имели очень ограниченное распространение, юрист и консул Монпелье Жан де Терревермей (ок. 1370–1430 гг.) использует образ мистического тела как единственное средство против беспорядка и анархии. Глава (король) руководит телом (политикой), но глава не может изменить порядок престолонаследия. Более того, место главы не является результатом воли членов тела. Отсюда два вопроса исследуемых в трактатах: каковы права старшего сына короля Франции на королевство, пока король жив, но находится в состоянии помешательства? Должно ли управление королевством быть возложено на герцога Бургундского или старшего сына короля? Ответ на оба вопроса ясен: все должно перейти к Дофину^[83].

Существует другой документ, составленный еще до заключения мира в Труа, следовательно, на этапе, когда теоретически еще можно было этот процесс остановить. Этот анонимный памфлет, написанный на латыни и французском языке, очевидно, является работой ярого дофиниста, члена Парламента Пуатье, либо Счетной палаты в Бурже. Целью автора было убедить общественное мнение в том, что добрые и верные французы (позже их станут называть патриотами, но тогда этого слова еще не существовало), несмотря на неблагоприятные обстоятельства, находятся на стороне Дофина. В нынешней ситуации Дофин являлся не только истинным регентом, но и истинным сувереном королевства Франции; что же до герцога Бургундского, его вассала, то он должен был безоговорочно подчиняться Дофину, а заключив договор с Генрихом V, он стал не кем иным, как изменником. Ибо проект мирного договора является нетерпимым, позорным и тираническим. Король Англии, как утверждалось, будет управлять Францией вместе с дворянами королевства, но это лишь печальное заблуждение, поскольку с самого начала исключает тех, кто, любя "честь флер-де-лис и короны Франции", верен Дофину. Своего мнения по этому вопросу не высказали ни двенадцать пэров, ни сам Дофин, ни три сословия королевства, ни Парламент, а король, из-за своего заболевания, не в состоянии лишить сына законного наследства, поскольку не может проявить свою истинную волю, потому что, строго говоря, является не дееспособным. Более того, даже если бы он был свободен в своем волеизъявлении и находился в здравом уме, король не имеет достаточных полномочий, чтобы лишить сына наследства в ущерб его роду. Мир, вопреки ожиданиям, не наступит. Будущий договор, под предлогом мира, фактически подчинит Францию чужому и жестокому народу. Если Екатерина Французская, обещанная Генриху V в жены, умрет бездетной, корона Франции будет принадлежать ее мужу, в ущерб племянникам и кузенам короля, которые являются принцами крови. "Ужасно даже подумать, что любой француз, знатный или нет может принять такой договор", и даже услышать это, не возненавидев его с самого начала. К тому же, существует многовековой обычай, который согласуется с законом Карла Великого (sic), известным как Салический. Корона неотчуждаема без прямого согласия лица, которое может на нее претендовать. В настоящее время корона принадлежит прежде всего Дофину Карлу, "благословенному в возрасте, мудрости и доблести".

И действительно, по стране начала распространяться мысль, что Дофин справится с этой задачей: Эмон Рагье сообщил королеве Изабелле в письме от 21 декабря 1419 года, что ее сын "находится в добром здравии", что он возмужал и поумнел с тех пор, как она видела его в последний раз, и что у нее есть все основания прославлять Бога за то, что она родила "такого совершенного сына в смысле, добродетели и доблести, и, что за последние пятьсот лет во Франции не было такого во всех отношениях совершенного принца". Рагье хотел, чтобы король, королева, Екатерина и Карл воссоединились для ведения справедливой войны против англичан с целью изгнания их из королевства, что было вполне возможно, учитывая имеющиеся средства.

Также распространялась идея, что корона, являясь государственным достоянием, также принадлежит всем тем, кто является или будет являться членами королевской семьи, и даже "всем трем сословиям королевства Франции в соответствии с различными статусами и обязательствами". Одним словом, защита и сохранение короны — дело каждого доброго француза. Любой союз, заключенный против короны, является уголовным преступлением. Этот будущий договор, проклят и если он будет заключен, то приведет к раздорам, смутам, изменам и клятвопреступлениям. Каждый француз, также как и любой добрый христианин "будь то клирик или мирянин", должен выступить против этого договора и тирана Генриха, и особенно Папа, прелаты, принцы, пэры, добрые города, все те, кто ненавидит тиранию^[84].

Следует добавить, что заключение договора в Труа не положило конец протестам. Нормандец Роберт Блондель, орлеанист и убежденный дофинист, написал, вероятно, во второй половине 1420 года, поэму Плачь доброго французского народа (De complanctu bonorum Gallicorum) (позже переведенную на французский неким Робинэ и получившую название Жалоба добрых французов (La Complainte des bons François)). Поэма призывает французов, во имя их былой славы, защищать свою страну. Автор неоднократно обвиняет парижан, которые столь же вероломны, сколь и жестоки, и обещает им самые страшные кары; он упоминает об ужасных бедствиях, вызванных английским вторжением, особенно в Нормандии и Руане, и громко обличает вероломство покойного герцога Бургундского, смерть которого не следует оплакивать, поскольку он был тираном. Нынешний герцог и жители Парижа "предали короля Франции английскому королю, которого они назначили регентом королевства и наследником, отстранив истинного наследника благородного Дофина, сына Франции"; они отказались от своего "естественного господина" в пользу английского короля, который, является "их старым и смертельным врагом". Правда, фортуна, капризная вещь, сейчас неблагосклонна к французам, но мы не должны отчаиваться, ибо она "скоро переменится". Дофин, как и его сторонники не должны унывать. Что же касается французов, то они "должны быть отважными в войне, которую ведут против короля Англии и его народа". Блондель также был обеспокоен тем, что даже если Екатерина умрет бездетной, Генрих V сохранит за собой корону^[85].

Антианглийская пропаганда присутствовала во многих сочинениях, хотя некоторые из них были весьма незначительными. В частности их авторы требовали вмешательства Папы: "Они [англичане] мучают французов, и должны быть наказаны, а Франция принадлежать французам. Тем, кто читает или слушает это писание, будет полезно задуматься о весьма грязных и пагубных действиях англичан и их единомышленников, а также о бесчеловечных и ужасных преступлениях, святотатствах, насилии, злодеяниях и бесчисленных убийствах, которые они совершили и продолжают совершать в королевстве Франция, выступая против Бога, Его Святой Церкви и христианской веры, против всех прав, против всех мистических и политических тел, против всей природы и рода людского, и вообще против всего доброго, как это делали и делают люди без веры и страха Божьего. Наш святой отец Папа, пожалуйста рассмотрите с особым состраданием эти весьма тягостные преступления и зло, совершённые и творимые против Бога и человеческой природы и силой Его благодати и власти данной вам Им, помогите искоренить творимое зло"^[86].

Дневник Клемана де Фокамберга, секретаря Парижского Парламента, вместе с различными официальными документами позволяет внимательно проследить ход англо-бургундских переговоров, а также их влиянием на общественное мнение. Приведем основные моменты. 3 февраля 1420 года послы герцога Бургундского прибыли в Париж, чтобы сообщить Парламенту о намерении последнего в ближайшее время от имени короля отправиться в Труа, "чтобы выслушать обсуждаемые вопросы и дела, касающиеся мира в этом королевстве"^[87]. 5 февраля Парламент поддержал намерение короля самому отправиться в Труа.

В письме Карла VI жителям Реймса, от 24 апреля 1420 года, говорится, что его "сын" (на самом деле зять) Филипп Бургундский прибыл в Труа 28 марта и 1 апреля принес ему оммаж как новый герцог. Карл VI, по его словам,"согласен" на "окончательный мир между нами и нашим кузеном из Англии и двумя королевствами — Францией и Англией" и для этого планируется провести конференцию.

В Большой палате Парламента 29 апреля состоялось собрание в присутствии такого огромного числа парижан, что "некуда было встать". Гийом Ле Клерк рассказал, что было сделано в Труа после прибытия герцога Бургундского при содействии "нескольких баронов, дворян, прелатов, советников и других знатных лиц, прево или делегатов от общин и добрых городов королевства". Таким образом, Филипп в своем стремлении к миру с англичанами был далеко не одинок. Он подписал проект мирного договора между королевствами Франции и Англии не из мести, а предварительно выслушав советы своего окружения и тем самым внес свой вклад в восстановление мира и справедливости. Более того, король Англии оказался "благоразумным и мудрым" государем, в то время как Дофин и его сторонники нарушили все мирные договоры и союзы, что сделало их недостойными какого-либо доверия. В результате все остались свободными от каких-либо обязательств перед ним. Предложенный договор между двумя королевствами, с некоторыми изменениями и корректировками, кажется "очень удобным, выгодным и необходимым"^[88].

В понедельник 20 мая 1420 года Генрих V, прибыв из Понтуаза, въехал в Труа, где его ждали партнеры по переговорам, "чтобы заключить мирный договор между двумя королями и королевствами Франции и Англии и брачный договор" с Екатериной Французской^[89]. На самом деле, по словам Шатлена, первая встреча между Карлом VI и Генрихом V была весьма прохладной: французский король едва приподнялся со своего места, а король Генрих "преклонил колено и оказал ему честь", обратившись к Карлу с несколькими "довольно скромными и милостивыми" словами, учитывая, что они исходили от врага. На это Карл VI, проявив гораздо больше здравого смысла, чем можно было от него ожидать, ответил коротко и весело: "Раз уж так обстоят дела, очень хорошо, что вы прибыли. Поприветствуйте же присутствующих дам". В целом, король Франции просто констатировал факты.

В свите короля Англии присутствовал Яков I Стюарт, король Шотландии, находившийся в плену у англичан с 1406 года.

Два договора (мирный и брачный) были заключены, "усовершенствованы" и обнародованы 21 мая. Бракосочетание Генриха и Екатерины произошедшее в церкви Сен-Пьер де Труа проводил Анри де Савуази, архиепископ Санса, в присутствии короля и королевы, герцога Бургундского, герцога Кларенса, брата Генриха V, а также знатных дам и рыцарей из обоих королевств. 2 июня состоялась довольно пышная свадьба^[90].

Каковы были цели договор в Труа?

Цель договора об "окончательном мире", заверенного подписью нотариуса и секретаря короля, племянника жены Пьера Кошона, Жана де Ринеля, который сам был ярым бургиньоном и оставался до конца верным союзу двух королевств, официально заключалась в "восстановлении мира" и "прекращении раздоров" между двумя королевствами. В преамбуле Генрих V, король Англии, был назван наследником Карла VI, что подразумевало, лишение Дофина права на корону своим отцом. Однако Генрих V не получил титул Дофина, но вместо этого был признан регентом королевства Франция, которым принц Карл был уже более семнадцати месяцев. Генрих V также был назван "сыном", поскольку между ним и Екатериной был заключен "брачный союз". Карл VI должен был оставаться королем до своей смерти со всеми доходами и правами, связанными с "короной и королевским достоинством Франции". Екатерине, было обещано двойное приданое — в Англии (20.000 ноблей, эквивалент 40.000 экю, годового дохода) и во Франции (20.000 франков годового дохода). Знаменательно, что французское приданое должно было выплачиваться из доходов недавно завоеванной англичанами Нормандии. Генрих V обещал помочь королю вернуть в повиновение часть королевства, "находящуюся под властью так называемых дофинистов и арманьяков". Далее было предусмотрено, что великие сеньоры, бароны и дворяне, сословия королевства, как духовные, так и мирские, города и крупные общины (теоретически тысячи людей, если не намного больше) поклянутся подчиняться приказам и решениям по управлению государственными делами королевства, принятыми совместно королем, королевой и регентом Генрихом, а после смерти Карла VI, что было в некотором роде запрограммировано, быть подданными упомянутого Генриха, как "суверенного и истинного короля Франции". За исключением герцогства Нормандия, решение по которому было временно отложено, все территории отвоеванные у мятежных дофинистов, должны были перейти к Карлу VI. Но когда Генрих в свою очередь станет королем, герцогство Нормандия вернется под "юрисдикцию, подданство и власть короны Франции". В течение оставшейся жизни Карла VI Генрих будет именовать себя "наследником Франции", а не королем Франции. Он не будет иметь права взимать налоги "без разумной причины", но только в соответствии с законами и обычаями и для общественного блага королевства. По мнению и согласию трех сословий двух указанных королевств, короны Франции и Англии останутся навсегда объединенными, как при Генрихе, так и при его наследниках, но каждая сохранит свои права, законы, обычаи и нравы. Таким образом, предусматривалось создание не двуединой монархии, а личной унии двух корон. Отныне все войны, вражда и обиды между двумя королевствами и их народами должны были прекратиться, а оба королевства были обязаны оказывать друг другу помощь против врагов и торговать друг с другом, но без "общего рынка" (т. е. таможенные пошлины сохранялись). Друзья и союзники обоих королевств также были включены в этот договор. Генрих, по совету герцога Бургундского, брал Карла VI под свою опеку, а окружение французского короля должно было состоять из людей, родившихся в королевстве Франция или, по крайней мере, говорящих по-французски. Из-за "ужасных преступлений", совершенных Карлом, так называемым дофином Вьенским, любое мирное соглашение между ним, с одной стороны, и Карлом VI, Генрихом V и Филиппом Бургундским, с другой, могло состояться только при условии согласия всех, включая три сословия двух королевств^[91].

Таким образом в договоре было выражено явное желание привлечь к его заключению и принятию как можно больше разных слоев населения. Новый регент прекрасно понимал, что без этого не обойтись, если он хочет одержать окончательную победу.

Что же касается королевы Изабеллы, то ей было гарантировано обращение в соответствии с ее статусом, что Генрих V и подтвердил, когда во время осады Мелёна в акте от 23 сентября 1420 года, назвал свою тещу "дорогой государыней Изабеллой, королевой Франции и нашей любимой матерью".

При кажущейся ясностью, договор обходил молчанием некоторые существенные моменты: в частности, каков должен был быть точный статус английской Гиени, и, прежде всего, какое правило наследования будет применяться после смерти Генриха V? Если будет использован Салический закон, то не разрушит ли это в ретроспективе английские претензии на французскую корону? Следует отметить, что в версии договора на французском языке упоминается "Филипп [VI] доброй памяти, бывший король Франции", в то время как в версии на английском, несомненно, намеренно, он просто упоминается как прадед Карла VI, без признания его королевского титула.

Юридическая основа договора опиралась на родовую и "римскую" концепцию правил наследования: Карл VI косвенно утверждал, что может выбрать в наследники кого захочет, обойдя своего сына и дочерей, а также принцев крови, и в первую очередь герцогов Карла Орлеанского и Людовика III Анжуйского, которые имели бы право претендовать на корону по Салическому закону.

В пользу Дофина говорит фраза из хроники Жана Жувенеля дез Юрсена: "Вся страна к северу от Луары была темной и нечистой, потому что все ее жители подчинились англичанам, но страна к югу от этой реки оставалась светлой и чистой, поскольку повиновалась монсеньору Дофину"^[92].

Настойчивые слухи о незаконнорожденности Карла

Чтобы оправдать отстранение Дофина от отцовского наследства, был пущен слух о его предполагаемой незаконнорожденности. Пытаясь положить конец этим слухам, Роберт Блондель возмущался поведением жителей Манта, некогда поддерживавших Карла II Злого, короля Наварры и графа Эврё (1332–1387), а теперь подчинившихся англичанам, которые в оскорбительной форме заявили о незаконнорожденности Карла^[93]. Жан Жувенель дез Юрсен позже писал, что "ходили злые слухи", согласно которым Карл VI умер "не оставив наследников мужского пола, происходящих от его семени"^[94]. В письме одного итальянского гуманиста о Жанне д'Арк, датированном осенью 1429 года, говорится, что во время заключения договора в Труа Изабелла сама объявила Карла бастардом: "Неслыханное дело, невиданное безумие женщины, ведь она призналась, что родила ребенка от прелюбодейной связи"^[95]. "От него отреклись как от бастарда", — высказался Шатлен. Роберт Гаген (1433/34–1501) позже напишет: "Англичане обвиняли короля Карла, сына Карла VI, в том, что он родился от кровосмесительной связи"^[96]. Город Турне, неприязненно относившийся к герцогу Бургундскому, несмотря на все его попытки заигрывания, и враждебно настроенный к англичанам, оставался верен Дофину, хотя и находился в почти полной изоляции. 17 августа 1423 года до горожан дошли вести о том, что шесть недель назад у короля родился сын, названный Людовиком, и обладавший "всеми чертами сына короля". Это был еще один способ доказать легитимность Карла VII^[97]. Но особенно изобретательна версия Пия II сообщившего том, что король Англии сказал герцогу Бургундскому, чтобы убедить его: "Не думайте, что Дофин — вашей крови, ибо как мог безумный или импотентный король стать его отцом? Королева воспользовалась болезнью своего мужа и зачала это чудовище, которое приказало убило твоего отца". "А как же Екатерина, ваша будущая жена?" — спросил герцог. "Она является законной, поскольку была зачата до безумия своего отца"^[98]. Когда Жак Желю в своем письме Карлу VII по делу Жанны д'Арк (май-июнь 1429 года) настаивает на том, что тот единственный сын доброй памяти покойного Карла VI, рожденный в постоянном, естественном и законном браке и лишенный наследства вопреки всем естественным, божественным и человеческим правам, он, несомненно, хочет развеять всякие сомнения.

Однако как англичане так и бургиньоны не могла зайти слишком далеко в этих обвинениях, поскольку было бы неуместно порочить королеву Изабеллу, которая была участницей договора в Труа.

Последствия договора в Труа

За границей, одним из первых, мир в Труа одобрил Король римлян Сигизмунд (31 июля 1420 года). 1 декабря 1420 года, в день Святого Элигия, Карл VI, Филипп Добрый, Генрих V и его брат Джон, герцог Бедфорд, въехали в Париж через ворота Сен-Дени. Радость парижан, одетых по этому поводу в красное, была велика. Священники в торжественных облачениях пели Te Deum laudamus и гимн Benedictus qui venit. Париж, как писал Шатлен, стал "новым Лондоном".

6 декабря Карл VI собрал в Отеле Сен-Поль, прелатов, клириков, дворян и жителей городов, и сельских общин королевства. Новый канцлер Франции, магистр Жан Ле Клерк, объяснил суть дела, заключавшегося в принесении всеми собравшимися клятвы соблюдать "окончательный и вечный мир". Еще одна ассамблея состоялась четыре дня спустя, 10 декабря. Неназванный представитель собравшихся потребовал, чтобы этот мирный договор рассматривался на всей территории королевства как "публичный закон" и чтобы все, кто отказывается ему присягнуть, считались мятежниками и виновными в "оскорблении величества". В частности, клясться должны были все, кто имел церковные бенефиции или занимал должность на королевской службе и кто приносил оммаж королю (таким образом, речь шла обо всем феодальном сословии). В то же время, согласно Хронике Кордельеров (Chronique des Cordeliers), было решено отменить на один год "все габели, субсидии, налоги и иные поборы на все товары", за исключением зерна, и вернуться к сильным деньгам^[99].

Чтобы укрепить свою легитимность, Генрих V вызвал Дофина к Мраморному столу во дворце Сите и, "после того, как были совершены все необходимые формальности", королевский Совет и суд Парламента, заочно изгнал из королевства Карла и его сообщников и признал недостойным наследовать "все сеньории, которыми он владел и особенно права на корону Франции", хотя, как возражает Ангерран де Монстреле, он был "истинным наследником" "согласно древним обычаям этого благородного королевства". Хронист добавляет, что некоторые парижане были в восторге от этого торжественного постановления, потому что откровенно боялись Дофина Карла^[100].

Со своей стороны, "три сословия Англии" одобрили мир в Труа мир в присутствии Генриха V в большом зале Вестминстера 2 мая 1421 года^[101].

Все эти шаги были признаками как слабости, так и силы. Помимо закоренелых арманьяков, врагов по определению, во Франции, особенно среди знати, было немало тех, кого договор в Труа смутил или возмутил: "Это казалось многим в королевстве Франция очень странным, но в настоящее время они не могли поступить иначе". Мир с "бывшим врагом короны Франции" в хронике Жана Жувенеля дез Юрсена был охарактеризован не только  "весьма отвратительным и позорным", но и "не представлявшим никакой ценности, пользы или выгоды" для герцога Бургундского^[102]. Даже среди бургиньонов были люди разочарованные и возражавшие против такого мира. "Некоторые назовут его мирным договором, но его лучше назвать договором для продолжения войны и опустошения королевства"^[103]. Настоятель монастыря кармелитов в Реймсе выразился так: "Ни один англичанин никогда не был королем Франции и никогда им не станет"^[104]. Вполне естественно, что за эти подстрекательские слова он был привлечен к ответственности. Гуманист Матье Никола Клеманжи, который когда-то был ректором Парижского Университета, в своем длинном сочинении Толкование Исайи (Expositio super Ysayam), написанном около 1425 года резко обличал договор в Труа и англичан, "самых старых и жестоких из наших врагов". По словам Шатлена, Луи де Шалон, принц Оранский, не хотел присягать англичанам, как и другой выдающийся бургиньон, Гийом де Вьенн, сеньор де Сен-Жорж.

Многие колебались, руководствуясь своими личными интересами, а не принципами. Так, например, Жан, граф де Фуа, продолжал вести переговоры с Генрихом V, который предложил ему меч коннетабля Франции. Дело в том, что 7 января 1421 года граф присягнул Генриху V как регенту королевства вместе с Шарлем II, сеньором д'Альбре и  Жаном IV, новым графом Арманьяком. 21 октября граф Фуа пообещал признать Генриха V законным наследником короны Франции "в обмен на некоторые сеньории или управление Лангедоком"^[105]. Он добился этого 3 марта 1422 года, а в следующем месяце обязался отправить войска против Дофина. На самом деле, Жан де Фуа все еще колебался, заигрывал с обеими сторонами и пытался поднять ставки. В июле 1422 года он написал двум королям, Карлу VI и Генриху V, что из-за нехватки времени не может предоставить ранее обещанную помощь. Затем с разницей в нескольких месяцев смерть унесла обоих королей и граф посчитал себя свободным от всех клятв и обязательств (5 марта 1424 года он даже попросил правоведа Жана де Рибуи дать ему официальную консультацию, согласно которой клятвы становятся недействительными со смертью тех, кому они были даны).

Нахождение в плену, начиная с 1412 и 1415 года, трех принцев крови, Иоанна, графа Ангулемского, Карла, герцога Орлеанского и Иоанна I, герцога Бурбонского, представляло для Генриха V значительную ценность. Возьмем случай с последним. Еще в 1417 году король Англии в письме, адресованном своему секретарю Джону Типтофту, представлявшему его при дворе Сигизмунда Люксембурга, заявил, что его пленник, должным образом проинформированный, наконец-то осознал правоту англичан. С этого момента герцог Бурбонский стал с пониманием относиться к тому, что в обмен на односторонний отказ от французской короны Генрих V хочет получить земли во Франции. И если Карл VI откажется это сделать, он, герцог Бурбонский, немедленно признает Генриха V  законным и суверенным королем Франции. 16 января 1421 года герцог поддержал мир в Труа, который он назвал "хорошим, прочным и справедливым" и обязался, насколько это было возможно, воздействовать на своего старшего сына Карла, графа Клермонского, который перешел на сторону Дофина. Иоанн согласился заплатить выкуп в размере 100.000 экю. В обмен на это он должен был вернуть себе (временную) свободу, как только выплатит первый взнос в размере 60.000 экю^[106]. Однако все его надежды на освобождение были напрасны: после нескольких раундов переговоров (включая повторное признание договора в Труа в феврале 1429 года), он умер (5 января 1434 года) в Англии, все еще будучи пленником.

Имея на руках абсолютное политическое оружие, которое представлял собой мир в Труа, англо-франко-бургундская коалиция, в силу только своего военного превосходства, должна была легко разгромить поредевшие войска арманьяков и захватить оставшиеся в руках Дофина территории.

Однако, факты опровергли прогноз: дофинисты сумели консолидироваться и отреагировать на угрозу, хоть и с разной степенью успеха, возможно, потому, что в конечном итоге их противники не имели достаточных финансовых и людских ресурсов и не пошли на реализацию своей программы, по крайней мере, в том, что касается франко-бургундского союза. Другими словами, успехи Карла VI, Генриха V и Филиппа были не столь значительными как ожидалось. Окончательной победы добиться не удалось, хотя войска коалиции 17 ноября 1420 года вынудили капитулировать Мелён. Шотландцы из состава гарнизона оборонявшего город были повешены как предатели своего короля Якова I, который находился в свите Генриха V.

Что касается Дофина, то после того, как в августе 1420 года он побывал в районе, который должен был стать Луарским пограничьем (Жьен, Жаржо, Мен-сюр-Луар), с начала сентября 1420 года до начала января 1421 года, он вместе своим врачом Жаном Кадаром и духовником Жераром Маше, находился в Берри, а точнее в Меэн-сюр-Йевр, оплакивая смерть (1 сентября) одного из своих лучших военачальников, Филиппа, графа де Вертю.

Однако, когда 27 декабря 1420 года Генрих V покинул столицу, назначив своего брата герцога Кларенса, которому помогал Томас, герцог Эксетер, капитаном Парижа, он оставил дело незавершенным.

Битва при Боже

Дофинисты не унывали и не опускали рук. В январе 1421 года в Шотландию за помощью было отправлено посольство, в которое входили епископ Шартра, сеньор де Пестей и Пьер де Шантель, бывший духовник Карла VI^[107].

Это посольство преуспело сверх всяких ожиданий. Вторая волна из тысяч шотландцев, набранных графами Бьюкеном и Вигтауном, высадилась в Ла-Рошели, и вскоре франко-шотландская армия Дофина одержала победу при Боже, в Анжу, в Святую субботу (22 марта 1421 года), над английской армией под командованием герцога Кларенса, который там и погиб. Один из источников говорит о 1.617 убитых среди побежденных. Шотландцы смогли захватить в плен многих знатных англичан, включая двух графов (Сомерсета и Хантингдона). Шотландский хронист Уолтер Боуэр, сообщает, что многие во Франции называли шотландцев дикарями, пьяницами (devoratores vini) и овцеедами (multonum nebulones). Карл, которого раздражали эти прозвища, после победы при Боже, наконец, смог ответить этим насмешникам: "Что вы теперь скажете об этих дикарях, любящих вино и баранину?"^[108] По слухам, Папа Мартин V сказал по этому поводу, что шотландцы — настоящее противоядие от английской отравы.

Победа на поле боя, была как нельзя кстати и оказала довольно большое влияние на дальнейший ход событий. Карл VI в письме к жителям Реймса от 7 апреля мягко сообщил о смерти "своего дорогого кузена, герцога Кларенса, который находился в нескольких переходах от реки Луара в сопровождении нескольких капитанов и небольшого числа своих людей". Соратники Кларенса с трудом смогли вернуть его тело, более того, "из людей упомянутого дорогого кузена в живых осталось только шесть или семь человек". Наш "дорогой кузен Солсбери" попытался переломить ситуацию, но для нас все закончилось хорошо^[109]. Согласно пробургундской хронике, Филипп Добрый некоторое время оплакивал Кларенса "и совершил в Сен-Васт-д'Аррас очень пышную церковную службу за упокой его души"^[110].

Конечно, версия произошедшего распространяемая дофинистами, например, та, что дошла до Тулузы 28 апреля, выглядела иначе: потери побежденных составили "очень большое количество латников", а сам регент уже выдвинулся в Мэн, чтобы отвоевать эту страну^[111].

Победа шотландцев была бы очевидна, даже если французские командиры предпочли бы сохранить жизнь Кларенсу, чтобы обменять его, например, на герцога Орлеанского^[112]. В этой связи мы располагаем письмом последнего, который несмотря на то, что находился в Англии, не был изолирован или лишен финансовых средств, поручая своим людям, оплатить счет в 50 турских ливров, за поездку своего камергера Гийома Кузино из Блуа в Тур, с целью встретиться с регентом и шотландскими лордами и выяснить, можно ли обменять английских пленных, взятых при Боже, на него и его брата графа Ангулемского. Карл Орлеанский даже планировал отправить в Париж одного англичанина, чтобы предложить вдове герцога Кларенса, и герцогу Эксетеру обменять графа Ангулемского на Томаса Бофорта, сына герцогини, который также был взят в плен при Боже^[113].

Приближенными Дофина уже рассматривался вопрос о захвате Нормандии. Побывав в Лудёне и Турени, Карл в апреле 1421 года посетил Анжу. Там, в Анжере он заказал у мастера Жиле дю Гора два штандарта, четырнадцать вымпелов для копий, пять вымпелов для труб и шесть гербов, а у художника из того же города Робина де Лиля — восемь боевых знамен из персидском бурана (плотного холста), половина из которых была с королевским гербом, а другая половина с гербом регента, три вымпела для труб, трехцветный штандарт (белый, золотой и синий) с эмблемой регента (Святой Михаил, в окружении букв слова "batues" из золота) и не менее шестисот пятидесяти малых вымпелов, опять же с девизом регента. Для самого Дофина были приобретены доспехи. Кроме того, для отряда его телохранителей заказали восемьдесят четыре трехцветных хука (huques)^[114] с белым крестом (знак отличия французов с начала XV века) спереди и сзади. 29 апреля Карл побывал в Боже (несомненно, посетив поле боя и получив разъяснения о сражении), в начале мая — в Сабле, затем в Ле-Мане и Ла-Ферте-Бернар. 14 июня он присутствовал при осаде замка Бомон^[115], а 23 июня при осаде Галлардона. Тогда же рыцарь-баннерет Гийом Батай, советник и камергер Дофина, получил от него великолепного испанского коня. Граф Бьюкен, маршал Жильбер де Лафайет, Ла Ир (Этьен де Виньоль) и Жан Потон де Сентрай собрали армию, состоявшую, по слухам, из 6.000 бойцов и осадили Алансон. В то же время Жан д'Аркур в совершенно другом районе доблестно защищал от англичан и бургундцев Ле-Кротуа. Чтобы "освободить" Иль-де-Франс и вернуть Париж, Дофин из людей из Пуату, Турени, Анжу, Гиени и Лангедока собрал большую армию. Шатлен говорит о 7.000 латников, 4.000 арбалетчиков и 7.000 лучников. Эта армия взяла аббатство Бонневаль и осадила Шартр, но город устоял, и на этом запланированная великая кампания застопорилась. В письме от 9 июля, адресованном лионцам, Карл объяснил это фиаско болезнями, дороговизной продовольствия и нехваткой припасов, что привело к дезертирству, а также угрозой возвращения Генриха V во Францию по призыву парижан. Надо сказать, что советники Дофина, желая защитить его и сохранить жизнь своего единственного покровителя, "всегда отдаляли его от врагов настолько, насколько это было возможно"^[116]. Карл вернулся в мирные окрестности Амбуаза, Тура, Шинона, Лоша и Буржа, которые стали для него привычными. Его окружали придворные, чиновники, военачальники, а также прелаты, такие как епископ Лаона Гийом де Шампо, архиепископ Реймса Рено де Шартр и епископ Мальезе Тибо де Люсе.

Генрих V, в сопровождении  Якова I Шотландского, высадился в Кале в июне 1421 года с армией, которая, по словам Шатлена, состояла из 4.000 латников и 24.000 лучников (sic), заключивших контракт на восемь месяцев службы. Он прошел через Абвиль, который сначала не хотел открывать перед англичанами ворота, но Филипп Бургундский уговорил город сдаться. Затем, в компании своего брата Хамфри, герцога Глостера, навестил своего тестя, Карла VI, проживавшего в то время в Венсенском замке. Желанием Генриха, конечно же, было сразиться с Дофином, поэтому он собрал свои силы в Манте и осадил Дрё. Но Карл уклонился от сражения, заявив, что "неуверен, что из этого выйдет, что-то стоящее"^[117]. Тогда в дело вступил герцог Филипп победив дофинистов при Мон-ан-Виме (30 августа). Его недавно посвятили в рыцари, и по этому случаю он решил продемонстрировать свою доблесть. Между тем Генрих V взял Божанси, а затем приступил к осаде города-крепости Мо. Именно во время этой осады герцог Бургундский, покинувший Аррас, где он праздновал Рождество 1421 года, и прибывший в Париж 5 января 1422 года, присоединился к королю Англии.

Возвращение к сильной монете, решение о котором было принято 26 июня 1421 года и распространено на все королевство с 3 июля, свидетельствует о том, что Генрих V взял власть в свои руки: отныне, для примера, золотой экю стоил 30 турских су. Однако долгое время ренты, цензы, прямые и косвенные налоги выплачивались в слабой монете, что было крайне выгодно для государственных финансов и для получателей рент, выраженных в расчетных деньгах и невыгодно для тех, кто платил. Таким образом, эта мера позволила пополнить государственную казну и улучшить экономическое положение рантье, но, очевидно, она была принята в ущерб "бедным людям и оказалась выгодной только для тех, кто имел ренту и доходы"^[118]. Сильная, надежная и стабильная монета впоследствии так и осталась в том, что можно назвать "английской Францией", в то время как во "французской Франции" возвращение к норме началось только в сентябре 1422 года, когда был выпущен золотой экю стоимостью 25 турских су, после чего, до 1436 года, последовали значительные колебания курса. Контраст как видите поразительный, и это один из ключей к пониманию последующих событий.

Рыцарю Бертрану де Гулару и мэтру Гийому де Кьедевилю, послам отправленным в сентябре 1421 года регентом Карлом к Хуану II, королю Кастилии,  было поручено представить заведомо оптимистичный взгляд на сложившуюся ситуацию: герцог Бретонский теперь намерен служить регенту, и он уже отправил на помощь Дофину своего брата Ришара с рыцарями и оруженосцами; что касается Артура де Ришмона, отпущенного англичанами из плена, то он отправился в Бретань, чтобы собрать войска для Генрих V, но ничего так и не сделал. Ожидалось прибытие новой армии из Шотландии. Генрих V вернулся на континент, но он не так сильно беспокоил регента, как ему хотелось бы. Он прошел по графству Вандом, а затем вернулся обратно. Герцог Бургундский на Сене был отбит людьми регента. В этих условиях, которые в целом были благоприятными, Хуану II было предложено отправить против общего противника Франции и Кастилии сухопутную армию во главе хотя бы с одним из инфантов, герцогом или графом, оплаченную Кастилией на шесть месяцев (с гарантией возмещения расходов впоследствии). Выражалось сожаление, что кастильские галеры вернулись назад, так как они могли бы действовать у берегов Нормандии, Пикардии и Англии (инструкция послам рекомендовала, однако, не настаивать на этом деликатном моменте)^[119].

Очень неприятным событием для Дофина стало рождение в Виндзорском замке 6 декабря 1421 года сына Генриха V и Екатерины Французской, названного Генрихом "по желанию и велению отца"^[120]. Разумеется арманьяки предпочли бы рождение девочки. Крестными отцами новорожденного стали герцог Бедфорд и епископ Эксетерский, а крестной матерью, находившейся в то время в Англии, Жаклин Баварская, наследница графств Эно, Голландии и Зеландии, ранее обрученная с Дофином Иоанном. Все это предвещало, что младенца-принца будут окружать исключительно англичане и это не могло вызвать симпатию французов, даже тех кто принял договор в Труа. Молодой Генрих рисковал тем, что во Франции его будут считать иностранным принцем. Ликование в Англии, как говорили, было огромным. В Париже было приказано звонить в колокола и зажигать костры, как в день Иоанна Крестителя, а также устраивать всеобщие процессии, чтобы возблагодарить Бога и молить его о спасении и процветании Карла VI и его королевства, его союзников, друзей и сторонников.

Ходили странные слухи. Говорили, что Дофин умер, а некоторые даже утверждали, что присутствовали на его похоронах, "которые тайно прошли в Бурже в Берри, где он проживал". По другой версии, слух о его смерти был пущен для того, чтобы лучше защитить его от покушений. "Этой гнусной уловкой" Генрих V "пытался сделать себя истинным наследником упомянутого королевства Франции" и заставить добрые города подчиниться ему "как законному королю, одних — полюбовно, других — силой"^[121].

Пока продолжалась осада Мо, Артур де Ришмон, брат герцога Бретонского, освобожденный "из плена по финансовым соображениям", вернулся во Францию и присоединился к Генриху V в осадном лагере^[122]. Капитуляция Мо, после семи месяцев сопротивления, произошла в первых числах мая 1422 года. 6 мая в Париже члены Большого Совета Карла VI заказали всеобщие шествия в связи с капитуляцией и "освобождением" города и замка Мо. В пропагандистских целях договор о капитуляции был зачитан и обнародован после большой проповеди, темой которой было "Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас"^[123]. После долгого отсутствия Генрих V вновь собирался посетить Париж^[124]. Он мог считать, что Иль-де-Франс, в широком смысле этого слова, к тому времени был умиротворен. Поэтому король решил, что пришло время вернуть жену (без сына) в свое новое королевство, и 25 мая, вместе с герцогом Бедфордом, прибыл в Венсенский замок.

Несколькими днями ранее, в апреле, Карл, которому тогда было девятнадцать лет, консумировал свой брак с Марией Анжуйской, которой было семнадцать с половиной лет. Медовый месяц проходил, почти исключительно в Бурже, до сентября того же года. На самом деле, этот длительный период отдыха считался временным. На это указывает тот факт, что в июне Жан де Галле, оружейник из Буржа, поставил за 80 золотых экю (т. е. 1.400 турских ливров: как видно, монета дофинистов была еще очень слабой) качественное вооружение, включающее бацинет, меч, кирасу и поножи, которые, по моде того времени, были украшены позолоченной отделкой. Хроника говорит о сборе армии, но мы не видим участия в этом самого Карла. В любом случае, о участии Дофина в военных походах не могло быть и речи, так как его приоритетной задачей было обзавестись наследником.

"Да здравствует король Карл", "Да здравствует король Генрих"

После сдачи Компьеня (18 июня 1422 года), не осталось ни одного места "от Парижа до Булони на море, которое в этот сезон не было бы передано в руки упомянутого английского короля", кроме Гиза обороняемого Сентраем и Ле-Кротуа во главе с графом д'Аркуром^[125]. Это суждение Шатлена несколько преувеличено: сюда следует добавить Витри с Ла Иром, Музон с Жаном Рауле, Мон-Сен-Мишель с графом д'Омалем, а также Турне, который отказался подчиниться, даже если городские нотабли были на это согласны (Генрих V, взбешенный этим сопротивлением, угрожал осадить Турне, но не сделал этого из-за отсутствия времени).

Король-регент отправился в Компьень, чтобы торжественно въехать в город. Но по пути узнал (21 июня), что жена одного из рыцарей Карла VI хочет помочь дофинистам захватить столицу. Заговор был вовремя раскрыт, но Генрих счел необходимым вернуться в Париж. Он лично допросил женщину и приказал ее утопить, а сам отправился в Санлис, где находился его тесть.

Затем дофинисты осадили бургундский город Кон-Кур-сюр-Луар. Осажденные обещали сдать его 17 августа, если к этому времени им не окажет помощь герцог Бургундский. Последний обратился к Генриху V, который предложил герцогу предпринять что-то самому, так как сам английский король уже был тяжело болен. Он отправил Бедфорда и Уорика, предупредить о своем приезде тестя и Екатерину, которую ему больше не суждено было увидеть, но добравшись до Мелёна, был вынужден пересесть с коня в носилки. Когда его состояние ухудшилось, Генрих приказал повернуть назад и отвезти себя в Венсенский замок, где и умер 31 августа, "между вторым и третьим часом после полуночи", с чувством, что оставил свое дело незавершенным. Такова была воля Божья. Его последняя мысль была об Иерусалиме. Перед смертью он назначил своего брата, герцога Бедфорда, хранителем Нормандии, а Филиппа Доброго "опекуном короля и регентом Франции". Другими словами, он хотел, чтобы Бедфорд обосновался в Руане, а герцог Бургундский распоряжался в Париже. На самом деле Филипп, был слишком молод, слишком не искушен в делах, слишком любил развлечения, как пишет Парижский Буржуа в своем Дневнике, и считал это бремя слишком для себя тяжелым, а риск — неоправданным. Более того, управление Францией помешало бы другим его проектам, в частности, продвижению на земли Империи. Таким образом, Бедфорд без особого энтузиазма принял то, что при ближайшем рассмотрении оказалось damnosa hereditas (отравленным подарком).

Вспомним высказывание Шатлена по поводу Генриха V: "Он правил, то как тиран, проявлявший беспричинную жестокость к народу Божьему, то как справедливый и заботливый государь. Что в нем было больше, хорошего или плохого, я предоставляю судить Богу"^[126].

Болезнь короля-регента не помешала операции по снятию осады с Кон-Кур-сюр-Луар, благодаря тому, что в Везле была собрана армия "трех нации" (пикардийцев, бургундцев и англичан).

Есть свидетельства того, что Генрих V был принят, как в Париже, так и в других местах, определенной частью населения, которая ценила его "строгую справедливость". "Он был великим судьей", — пишет Монах из Сен-Дени. "Он был очень справедлив", — свидетельствует Персеваль де Каньи. "Король Генрих был мудрым государем, который очень заботился о справедливости. За это бедные люди любили его больше всех других; потому что он желал защитить простой народ от дворян, от тех крупных поборов, которые они творили во Франции, в Пикардии и по всему королевству; он в частности, хотел позволить управлять дворянам только своими лошадьми, собаками и птицами, а не духовенством или простыми людьми, как они привыкли делать; что было достаточно разумным желанием короля Генриха, и поэтому он заслужил благодарность бедных людей и молитвы духовенства"^[127].

Отражая противоположное мнение, монах из Сен-Дени, Жан Шартье, испытавший на себе английское правление, сформулировал весьма взвешенное суждение: "При жизни он был жестоким, очень суровым и мстительным человеком, перед которым трепетали его подданные, искусным полководцем и отважным воином, не лишенным к тому же различных качеств и добродетелей"^[128]. Пий II подчеркивал его аскетизм, поскольку Генрих, якобы, запретит англичанам спать на пуховых перинах, и намеревался выкорчевать все виноградные лозы во Франции? Шатлен называет его "тираном" проявлявшим "беспричинную жестокость к народу Божьему"^[129]. "Этот король-тиран" унижал французов, которым приходилось притворяться счастливыми. Хотя внешне он проявлял почтение к своему "отцу" Карлу VI, но "силой и тиранией, вопреки всем человеческим и божественным законам, отобрал у него суверенитет над этим королевством"^[130]. Далее бургундский хронист заходит так далеко, что говорит о прискорбном "презрении" Генриха к французам. 31 мая 1422 года, в день Пятидесятницы, когда парижане в Нельском Отеле устроили мистерию Страстей Святого Георгия (покровителя всего английского рыцарства и Ордена Подвязки в частности), Генрих бесцеремонно отправил своего тестя в Отель Сен-Поль. Он и его жена Екатерина переехали в Лувр и сидели за столом с коронами на головах. Надо сказать, что многие поспешили его обхаживать и стать соучастниками его триумфа.

Несомненно, Генрих V обладал необходимыми навыками, как в военной, так и в политической сфере. Герольд Ордена Золотого руна приписывает ему официальный титул "завоеватель", добавляя комментарий: "Очень мудрый и сведущий во всех делах" и "обладающий очень сильной волей", внушавший страх как "принцам", так и военачальникам, так что никто не осмеливался нарушать его приказы и постановления, особенно во время войны. "И хорошо поддерживать воинскую дисциплину, как это когда-то делали римляне"^[131]. В бургундской хронике говорится: "Он был государем большой смелости […] и предприимчивости, и в нем было великое благоразумие, верность, справедливость и рассудительность"^[132]. Его влияние было велико из-за его природного авторитета, а также потому, что его боялись. Во многом благодаря действиям его представителей на Констанцском Соборе, включая его дядю Генри Бофорта, епископа Винчестерского, Великий церковный раскол был завершен избранием 11 ноября 1417 года кардинала Колонны, который стал Папой Римским под именем Мартина V. Таким образом, "английская нация" в латинском христианстве утвердилась как одна из сильнейших. В знак благодарности 24 мая 1426 года Мартин V возвел Бофорта в кардиналы, и хотя Генрих заставил дядю отказаться от этого звания, после смерти короля он снова стал "кардиналом Англии" до конца своей долгой жизни. Генрих V обладал решительностью, хладнокровием, благоразумием и чувством собственного величия, необходимыми для средневекового короля. Он не терпел препятствий, возникших на пути его амбиций. Его строгость и жестокость были очевидны, иногда непримиримы, но всегда расчётливы. В его армии царила строгая дисциплина. Ему не хватило времени, чтобы преодолеть ту пассивность среди французов перешедших в его лагерь, даже если они формально придерживались союза двух корон. Если бы он остался жив, ему пришлось бы систематически переезжать из одного своего королевства в другое, поддерживая баланс между своими подданными во Франции и в Англии. Возможно, он назначил бы генерал-лейтенанта в королевство Франция (обратное вряд ли возможно) и возможно, этот генерал-лейтенант (герцог Бедфорд?) со временем получил бы титул вице-короля. Историк может только строить предположения, будучи уверенным, что такой король как Генрих V, вряд ли бы остался бездеятельным.

Приведем еще одно суждение Персеваля де Каньи: "Некоторые из его французских противников и те, кто придерживался его партии, говорили, и весьма убедительно, что если бы он остался жив и здоров", то завоевал бы все королевство, "передав управление герцогу Бургундскому, который его поддерживал, и герцогу Бретонскому, с которым заключил прочный мир"^[133].

В своем труде О памятных событиях (De rebus gestis memoralibus) итальянский гуманист Джанфранческо Поджо Браччоли́ни, писавший в середине XV века, разделял эту точку зрения, назвав Генриха, человеком мужественным, совестливым и держащим свое слово, если даже оно было дано устно. Многие были убеждены, что если бы он прожил дольше, то завоевал бы все королевство Франция, так как он объединил несколько великих людей и овладел большой частью страны. Тот же автор добавляет, что при Азенкуре он довел решимость своих лучников до предела, сказав им, что французы, в случае победы, решили отрубить им обе руки "в знак вечного позора"^[134].

Надежды на объединение двух королевских семей теперь возлагались на девятимесячного ребенка и если бы тот умер,^[135] Бедфорд, без сомнения, принял бы наследство своего брата, но, какими бы ни были его способности и авторитет, он неизбежно показался бы французам еще менее законным королем, чем юный Генрих, который, хотя и вырос в Англии, все же был внуком Карла VI через свою мать Екатерину.

Естественно, "верные французы" радовались этой так вовремя случившейся смерти. Те из них, кто находился в Риме, "заказали очень богатую картину", на которой Карл VI одной рукой обнимал своего сына Дофина Карла, а другой указывал на "лежавшего у их ног мертвого короля Англии". Сопроводительная надпись на латыни гласила: "Смертельный и коварный враг, с хищными когтями, который пытался пойти против Бога, желая изгнать нашего законного государя из его отчего дома, подвергся ужасной смерти в наказание за свои безрассудные дела". Копии этой картины были размещены в нескольких церквях Рима, "где увидев их противники этих французов скрипели от злости зубами"^[136].

4 октября Карл VI сообщил жителям Реймса о смерти своего очень дорогого и горячо любимого "сына" — короля Англии, которая наступила более чем за месяц до этого. Он заявил, что она столь опечалили его "из-за близости и большой любви", которые существовали между ними, "и из-за его великих добродетелей, доблести и благоразумия". Но, настаивал король, это смерть не изменила договор в Труа. Карл VI объявил, что он снова клянется "торжественно и верно хранить, соблюдать и заставлять своих подданных хранить и соблюдать мир, заключенный между нами обоими и между двумя королевствами". Герцоги Бедфорд, Бургундский, Эксетер "и другие нашей крови и рода как и члены Большого Совета" по приказу короля также поклялись соблюдать договор. И в ближайшем будущем, его самый дорогой и любимый сын герцог Бретани тоже это сделает. Реймсцам было приказано не верить слухам, распространяемым врагами.

8 октября Иоанн V, герцог Бретонский, принес клятву одновременно с тремя сословиями герцогства, о чем стало известно в Париже неделю спустя.

Карл VI доживал тогда свои последние дни. Обратимся к дневнику Клемана де Фокемберга, секретаря Парижского Парламента: "В среду, 21 октября, король Карл VI умер в своем парижском Отеле Сен-Поль, около семи часов утра, после второго или пятого приступа лихорадки. Anima ejus in pace requiescat (Пусть его душа покоится с миром)"^[137].

В Париже некоторое время колебались: в судебных актах Парламента от 23 октября имя молодого Генриха не упоминается, хотя де-юре он должен был стать новым королем. Члены Совета Нормандии, заседавшие в Руане, рекомендовали издавать акты от имени "Генриха, короля Франции и Англии". Но прежде чем принять решение, Парламент счел нужным письменно проконсультироваться с герцогами Бедфордом и Бургундским. Как и следовало ожидать, ответ был однозначным, и поэтому с 9 ноября "все письма, составленные и подписанные […] в канцелярии Франции" издавались от "имени Генриха, короля Франции и Англии"^[138].

10 ноября в Нотр-Дам, а затем в Сен-Дени состоялись торжественные похороны Карла VI Возлюбленного. Кульминацией церемонии стал момент, когда гербовый король Берри (он, конечно, был выбран не случайно: это был вызов "королю Буржа") воскликнул: "Дай Бог доброй жизни Генриху, по милости Божьей королю Франции и Англии, нашему суверенному господину". После этого присутствовавшие в базилике Сен-Дени королевские сержанты подняли свои жезлы и в один голос крикнули: "Да здравствует король! Да здравствует король! Да здравствует король!". Таким образом, герцог Бедфорд, который после смерти брата взял все в свои руки, "один и навсегда остался регентом и правителем" королевства Франции "от имени своего племянника", который стал Генрихом VI королем Англии и Генрихом II королем Франции^[139]. C 23 ноября и далее королевская канцелярия использовала Большую печать с гербами Франции и Англии, на которой "король сидел на троне, держа в руках два скипетра, а с правой стороны был изображен щит с гербом Франции, а с левой стороны — щит с гербом Англии, украшенный лилиями и леопардами"; на Малой печати был изображен ангел (ангел мира?), держащий два щита с гербами Франции и Англии, "и на каждом из них был скипетр, а на щите Англии была еще и держава с крестом наверху"^[140].

Побывав в Ла-Рошели^[141], чтобы противостоять возможным интригам герцога Бретонского и утвердить свою власть над крупнейшим морским портом на атлантическом побережье, Карл, который уже несколько лет именовал себя регентом, с 24 октября находился в Меэн-сюр-Йевр. Весть о смерти отца, должно быть, дошла до него очень быстро. Однако, согласно Пьеру Фротье, только в пятницу 30 октября регент "принял имя короля в местечке Меэн-сюр-Йевр". Пьер Фротье воспользовался случаем и написал на полях рукописи: "Да здравствует король". Прелаты из окружения Карла были назначены для проведения торжественной службы в память о Карле VI "в церкви Меэн-сюр-Йевр"^[142]. Никакого злорадства явно не было.

Начинался настоящий раскол королевства, продолжительность и исход которого никто не мог предсказать. После периода двух регентств наступило время двух королевств.

Глава III. Надежды и разочарования: Иоланда Арагонская и Артур де Ришмон (1422–1427)

Ален Шартье и его Четырехголосая ивектива

В 1422 году, но еще до смерти Генриха V и Карла VI, мэтр Ален Шартье, в то время "скромный секретарь монсеньора короля и монсеньора регента", как он отрекомендовался, но уже имевший за плечами удачную карьеру и множество работ, написал Четырехголосую ивективу (Quadrilogue invectif), длинный и яркий диалог, успех которого, с учетом всех обстоятельств, был ошеломительным (около сорока рукописей XV века, плюс четыре издания инкунабул и даже два перевода на английский).

Ален Шартье родился в Байе, около 1390 года, в знатной семье и получил образование в Парижском Университете. Возможно, уже в 1412 году он направил Карлу VI сочинение на латыни о вольностях французской Церкви, призванное, прежде всего, напомнить о налоговых привилегиях клириков^[143]. В 1416 году он написал поэму Жизнь четырех дам (Livre des quatre dames), в которой поочередно изложил истории четырех женщин оставшихся без мужей после битвы при Азенкуре: муж первой погиб в бою, муж второй попал в плен, муж третьей позорно бежал с поля боя, а о муже четвертой нет никаких известий. Автор задается вопросом: кто из этих дам наиболее несчастен?

Шартье порвал с парижской средой нотариусов и секретарей короля, большинство из которых оставались верны Карлу VI, а значит, партии бургиньонов и присоединился к Дофину, чьи письма он составлял уже в июне 1418 года. Четыре года спустя он написал поэму на французском языке, в которой старый герольд упрекает молодого "вассала", чей отец служил под началом доброго маршала Сансера, за то, что тот не хочет идти на войну. В разговор вмешивается некий "виллан" и поддерживает герольда в его упреках, добавляя, что добрые люди платят налоги только для того, чтобы содержать воинов, которые больше не хотят воевать против "англичан"^[144].

В это же время, "с целью исправления нравов французов", Шартье написал свою знаменитую Четырехголосую ивективу, о которой позже писали: "Из всех произведений Алена Шартье нет ни одного более искреннего, нет ни одного более достойного восхищения, где было бы больше поэзии, чем в этом шедевре красноречия французской прозы"^[145].

В этом "споре между надеждой и отчаянием" он обращается к принцам, дворянам, священнослужителям и "французскому народу", чтобы напомнить им, что все в руках Божьих. Древние писания, церковные и мирские, полны "изменений, ниспровержений и смен царств и княжеств". Разве они не учат, что "монархия мира и достоинство суверенной империи" перешла от ассирийцев к персам и грекам, от греков к римлянам, от римлян к французам и немцам? Мы виним во всем Фортуну, "которая капризна и переменчива", но очевидно, что нам ниспослана "справедливая Божья кара".

Банальное и распространенное заявление для священнослужителя своего времени. Если он взялся за перо, то только потому, что был возмущен тем, что "английский король, бывший противник его светлости короля Франции", хвастается своими деяниями и высмеивает наши пороки. Не может быть сомнений, что это "рука Божья карает нас", "Его ярость обрушилась на нас как бич". Нам всем следует исправиться.

Четырехголосая ивектива, названная так потому, что в ней участвуют четыре персонажа плюс автор ("действующее лицо"), состоит из сети переплетенных упреков. В просопопее, которая не является первой в своем роде, поскольку уже в XIV веке авторы олицетворяли Францию в виде дамы, разобщенная и страдающая она, взывает от имени "его величества и славного дома Франции". По ее словам, как бы низко ни пало имя Франции, еще не все потеряно, ресурсы все еще существуют, благодаря "большому количеству дворян и и людей, способных встать на ее защиту". Но за грехи наши на нас пал бич Божий. И единственное спасение заключается в восстановлении "порядка, дисциплины и закона".

Затем Франция обращается к трем своим детям: дворянину, опирающемуся на свой меч; священнику, слушающему понурив взор; простому человеку в бедной и грязной одежде. Основные упреки достаются дворянскому сословию. Положение дворян в обществе требует от них "защиты страны", в которой они родились, и все же именно этого они не делают. Дворянство оставило Францию "на произвол судьбы, как корабль, во время шторма, который идет со спущенными парусами туда, где ветер и волны разорвут его на части". Эти благородные люди борющиеся с врагом только на словах, должны заняться своим "предназначением". Французы стали бесхребетными, в то время как их противников не останавливают ни холод, ни чума, ни нехватка продовольствия. Они упорно продолжают свои завоевания, "не оставляя ни одного места, которое нельзя было бы разрушить, ни одного поля, которое нельзя было бы уничтожить". Французы позволяют себе быть ошеломленными как хорошими, так и плохими новостями. Им явно не хватает дисциплины.

Посмотрите, говорит им Франция, на ваших врагов и на то, как они заключили союз с мятежниками и предателями (бургиньонами). Не заблуждайтесь: эти враги хотят поработить вас, отнять у вас свободу, они жаждут вашей смерти, они хотят "низложить вашего праведного государя и природного господина", которого вы обязаны защищать. Но они не так многочисленны, у них такие же мечи и доспехи, как у вас (ничего не сказано о луках или английских лучниках). Фортуна, переменчива и не всегда будет к ним благосклонна. Просто они обладают "дерзостью и мужеством", в то время как вы, напротив, погрязли во множестве грехов.

Простые люди чувствуют себя как перегруженный осел или мишень, в которую все норовят попасть. "Каждый имеет над ними столько прав, сколько дает ему сила", "честный труд потерял всякий смысл", "все стали добычей, которую не защищает меч". Люди которые должны защищать народ воюют против него, хотя именно он и платит им жалованье. Земля лежит в запустении, страна обезлюдела. Грабеж приносит больше, чем "честная война". Трудящиеся являющиеся основой королевства, без которой дворяне и духовенство не могут полноценно существовать, в отчаянии жду смерти, тогда как "неумеренная пышность" вельмож разрушила королевские финансы. Голос народа "подобен крику чаек, кружащих над бурным морем".

Среди упреков рыцаря простолюдинам проскальзывает мысль, которая может показаться неожиданной, что в течение тридцати лет, до начала войны (в период 1380–1410 гг.), они знали "великую сладость мира, справедливость" и изобилие мирских благ. И все же этот пресыщенный народ восставал против своего государя, роптал на своих господ, показал себя "легковерным", "склонным к беззаконию", неблагодарным по отношению к Богу. Народ "сбился с пути" из-за своего благосостояния. И город, который показал себя самым непокорным, как раз тот, кто "собрал навар с труда" остального королевства. Этот упрек является явным выпадом в сторону парижан, присутствующий и в других произведениях. И вот эти люди (несомненно, рыцарь имеет ввиду именно парижских буржуа) спокойно живут дома, вдали от войны, ее опасностей и испытаний. Поэтому они должны платить налоги, так как дворянство не может воевать без обеспечения. Что касается мародеров, неизбежных во время любой войны, то многие из них не благородного, а низкого происхождения. Из уст рыцаря звучит даже целый экономический диагноз, несомненно, отражающий чувства многих дворян: "Для народа выгодно, иметь кошелек подобный цистерне, в которую стекаются потоки всех богатств этого королевства, тогда как из-за войны казна знати и духовенства войны истощилась", учитывая еще и слабую монету и, следовательно, снижение арендной платы и высокую стоимостью продовольствия и труда. Другими словами, главными бенефициарами разразившегося кризиса стали простые люди, а не рантье, будь то дворяне или нет. Более того, если нужно противостоять врагу, то делать это нужно не очертя голову, как того хочет народ, а с умом, без "гибельной" поспешности, которая стала причиной катастрофы в Азенкуре: "Полководец заслуживает большей чести и похвалы за то, что он мудро предпочитает отступить и спасти и сохранить свою армию в целости, когда это необходимо, чем за то, что он из-за своей чрезмерной отваги подвергает своих людей риску больших потерь". Осторожность и умеренность, в манере знаменитого Квинта Фабия Кунктатора, должны преобладать над безрассудной храбростью.

Вывести мораль дебатов было предоставлено духовенству, которое в кои-то веки было избавлено от критики. Автор воспользовался этим, чтобы произнести панегирик Дофину: "Мы видим юного принца извергнутого яростью и смутой из королевского дома, сыном и наследником которого он является, воюющего против своих врагов, атакуемого мечом и словесными нападками разжигателями войны, испытывающего недоверие собственных подданных, покинутого главными сановниками, которыми он должен был бы гордиться, лишенного сокровищ, окруженного мятежными крепостями", и, несмотря на все это, он "с состраданием, разумом и усердием" пытается исправить положение. И даже простые люди, крестьяне, это осознают.

Основная проблема заключается в финансах: "Финансы, которые имеет наш государь, поступают не из доходов [не взимаются с реального дохода], но пополняются благодаря трудолюбию и усердию" (мы бы сказали, посредством уловок). Но расходы в нынешних обстоятельствах слишком велики, это "настоящая пропасть, которая все поглощает", потому что "тот, кто ведет войну, не может скопить ни одной суммы, будь его доход мал или велик" (невозможно спланировать и контролировать военный бюджет). Королевский домен частично оккупирован врагами, частично разграблен. Военные налоги, которые раньше взимались, полностью отменены, и это объясняется "облегчением положения народа". И все же, чтобы вести войну и поддерживать общественное благо, деньги необходимы: "Жалование солдатам, рента сеньоров, военное снаряжение, расходы на флот, посольства, подарки иностранным правителям, дары тем кто верно служит и активно помогает". Все это требует восстановления военного налога, как во времена Карла V (и возвращения к сильной монете).

Второй проблемой является анархия в армии. Чтобы исправить это (все авторы того времени были с этим согласны), необходимо восстановить "рыцарскую дисциплину": "А что есть рыцарская дисциплина, если не исполнение и соблюдение приказа полководца для общественной пользы?" Великолепное определение. Но мы далеки от этого, потому что "каждый хочет быть главой компании и самостоятельным лидером, а капитанов и командиров так много, что им с трудом удается найти себе солдат или слуг". Профессия воина стала слишком популярной. В прошлом никто не мог считаться воином, если не проявил себя на "службе суверену", "никто не получал жалование, если честно в бою не брал пленников". Теперь же "умения владеть мечом и носить хауберк достаточно, чтобы стать капитаном". Не хватает также трезвости и аскетизма, хотя "мы видим нашего принца, который в течение четырех лет трудится не покладая рук без отдыха и перерыва, мы видим иностранцев, союзных нашему королевству, которые пересекли море, чтобы прийти к нам на помощь в наших невзгодах" (имеются в виду шотландцы). Следствием неурядиц во французском военном сословии стало то, что война ведется людьми, которые служат за деньги, а не по долгу и обязанности, людьми, у которых нет ни земли, ни дома, и поэтому они прибегают к грабежу. Не говоря уже о всеобщем высокомерии. Часто можно услышать: "Я ни за что не стану служить под началом такого-то, ибо мой отец никогда не был под ним". И все же военачальниками должны быть не те кто обладает древней родословной "но те, кому Бог, их чувства или их доблесть, а также благосклонность государя дают это право". Повиновение должно оказываться не человеку в соответствии с его рождением, а "достойному занимать должность, способному командовать и поддерживать рыцарскую дисциплину, которые каждый дворянин должен предпочитать любой другой чести". Но сейчас исчез даже страх перед позором. Следует помнить: "В домах знати, как и в армии принца, должны поддерживаться рыцарская дисциплина и страх потери чести". Это путь к спасению.

В своем заключительном слове рыцарь подчеркивает важность роли того, кто стоит во главе государства: разве Карл Великий не породил таких доблестных рыцарей как Роланд, Оливье и Ожье, а Карл V такого полководца как Бертран Дю Геклен? При этом государь должен проявить милосердие и гуманность. Со временем вместо зависти, мести и обиды, естественных плодов жестокости, придут уверенность, смелость и постоянство (не говоря прямо, автор обвиняет здесь поведение некоторых арманьяков).

На этом дискуссия, по приказу Франции, заканчивается и она требует изложить все выше сказанное в письменном виде. Что и сделал Ален Шартье: Бог "не дал ему ни силы тела, ни умения владеть оружием", поэтому он должен служить общественному делу своим пером^[146].

Финансовые ресурсы

Четырехголосая ивектива была не только прекрасным литературным произведением. Она также стала, по-своему, программой управления, причем в двойной перспективе: истинный наследник Франции должен был сохранить свое господство в том виде, в котором оно было так хорошо сформировано и укреплено между 1418 и 1422 годами, и осуществлять свою власть как естественный и "праведный" повелитель; но он также должен был позаботиться о том, чтобы "привести к повиновению" людей и земли всего своего королевства. Напротив, договор в Труа подразумевал для его приверженцев, и в первую очередь для регента Бедфорда, защиту своих завоеваний и приведение остальных территорий к покорности "силой" и победу над мятежниками. Таким образом война могла только продолжаться.

Но для продолжения войны было необходимо, чтобы Карл VII обладал финансовыми средствами. В целом, он мог рассчитывать лишь на очень небольшой доход с владений, которым регулярно угрожали завоеватели. Он потерял провинции — такие как Нормандия — которые были успешными в фискальном плане. Для него было практически невозможно повысить налоги за пределами своего апанажа. Он не мог оказывать финансовое давление на экономически ослабленное духовенство, а тем более на дворян, которые утверждали, что их освобождение от налогов является следствием выполнения ими воинской повинности. Упадок торговли сделал косвенные налоги менее выгодными. Наконец, каковы бы ни были его усилия и требования, предъявляемые земельным рантье и купцам, в обороте оставались слабые деньги, а монеты, которые он чеканил, не стоили тех денег, которые обращались в "английской Франции".

В 1422–1423 годах, из-за отсутствия достаточных регулярных налогов, доходы Карла VII по-прежнему в основном поступали с монетных дворов находившихся в его подчинения (Орлеан, Тур, Шинон, Лош, Анжер, Ле-Ман, Мон-Сен-Мишель, Пуатье, Ла-Рошель, Ниор, Ле-Пюи, Сен-Пурсен-сюр-Сьюль, Лион, Лимож и Фижак).

Чтобы преодолеть этот кризис государственной казны в долгосрочной перспективе, ему пришлось вести переговоры с ассамблеями Лангедойля, Лангедока, Оверни, Лимузена, Пуату и т. д., созывая церковников, дворян и делегатов от добрых городов. В принципе, король мог созывать их в любое время и в любом месте и выдвигать свои требования, даже если это означало уступки на претензии, предъявленные по этому случаю его подданными. За кулисами этих ассамблей шел настоящий торг, но последнее слово оставалось за королем, в пределах разумного и практически осуществимого.

Подобная практика (можно говорить о настоящем институте) началась уже во время его регентства. Так, с 18 по 23 мая 1420 года Дофин сам председательствовал на ассамблее сословий Лангедока, то есть сенешальств Тулузы, Каркассона и Безье и получил 200.000 турских ливров за "свое радостное пришествие в страну Лангедок". Взамен, как мы уже видели, ему пришлось пообещать учредить Парламент в Тулузе и подтвердить великий реформаторский ордонанс, который Филипп IV Красивый обнародовал 23 марта 1303 года и до сих пор служивший образцом. В апреле 1421 года архиепископ Буржа Гийом де Буафратье председательствовал на ассамблее сословий Оверни в Клермоне. Там Дофину была выделена сумма в 800.000 турских ливров, 100.000 из которых предоставили церковники. В принципе, на Генеральные Штаты должны были съезжаться представители как Лангедойля, так и Лангедока, но делегаты с Юга не явились, что позволило Дофину в сентябре того же года получить от них дополнительную субсидию в размере 200.000 турских ливров. В июле 1422 года в Тулузе, в церкви якобинцев, состоялось собрание Штатов Лангедока, которое принесло в государственную казну 100.000 турских ливров.

В дальнейшем дело пошло по-другому.

В период с 1423 по 1427 год Штаты Лангедока собирались добрых полдюжины раз: в Каркассоне, в Монпелье, в замке Эспли-Сен-Марсель (принадлежавшем епископу Пюи), в Безье, причем самые важные из них состоявшиеся в сентябре 1425 года, в то время, когда будущее казалось многообещающим, принесли 268.000 турских ливров (включая 6.000 специально для того, чтобы помочь Людовику де Бурбону, графу Вандомскому, заплатить выкуп), плюс десятина полученная с Церкви^[147].

В этот же период несколько раз собирались Штаты Лангедойля: в Бурже, Сель-сюр-Шер, Риоме, Пуатье, Меэн-сюр-Йевр и Монлюсоне. Самым щедрыми стали Штаты в Бурже в январе 1423 года, которые выделили 1.000.000 турских ливров. Известно, например, что по этому случаю провинция Лионне была обложена налогом в размере 20.000 турских ливров, а сам город Лион — чуть более 4.000. Эти успехи были тем более примечательны, что в сентябре того же года, другие Штаты Лангедойля состоявшиеся в Сель-сюр-Шер, проголосовали за талью в 800.000 ливров одновременно с восстановлением на три года эдов, отмененных под давлением обстоятельств в 1418 году^[148].

Все это, конечно, может показаться впечатляющим. Но эти субсидии в казну поступали очень медленно, случались сбои, коррупция, нецелевое использование, и, прежде всего, постоянный отток средств на войну. Таким образом, Карл VII столкнулся с серьезной бюджетной проблемой, тем более что суммы, которыми он теоретически мог оперировать, уменьшались из-за слабых денег. Правда, ситуация не была радикально иной ни в "английской Франции", ни во владениях Филиппа Доброго, у которого не хватало средств даже для защиты западной границы герцогства Бургундия и графства Невер, не говоря уже о наступлении за Луару, в направлении Берри^[149].

Военные ресурсы

Из-за низкого и нерегулярно выплачиваемого жалования, а также из-за политического кризиса власти, "естественное" окружение, то есть владельцы фьефов, демографически и экономически ослабленное дворянство, из которого король должен был набирать основную часть своей кавалерии, предоставляло лишь случайные и недостаточные контингенты, да и то скупо, а иногда даже очень неохотно.

Тем не менее, в распоряжении Карла имелись французские капитаны, такие как герцог Иоанн Алансонский; Жан II, граф д'Омаль; Гийом д'Альбре, сеньор д'Орваль (в Берри); Жильбер де Лафайет, маршал Франции; Жан де Торсе, магистр арбалетчиков Франции (вскоре его заменил Жан, сеньор де Гравиль); Луи де Кюлан, адмирал Франции; Амори, сеньор де Северак, маршал Франции; Жан де Бросс, сеньор де Сент-Север, маршал Франции; Жан, бастард Орлеанский. Список можно продолжить.

Но из-за недостатка чисто французских контингентов были призваны иностранные наемники, как правило, из дружественных государств: Теодоро "из графов Вальперга", из Ломбардии,^[150] приведший согласно королевского письма, от 20 июля 1423 года, 250 латников, Ле Борн (Одноглазый) Какеран, Лукин Руссе (Луккино Руско)^[151], Мартин д'Арбле, все трое также из Ломбардии (во главе 26 таргонов-щитоносцев и пехотинцев гвардии Карла VII), Бернар Альберт, рыцарь из Арагона, Родриго де Вильяндрандо, некоторое время находившийся на службе у бургундца Жана де Вилье, а затем, с августа 1421 года, на службе регента Карла "в компании мессира Амори де Северака, маршала Франции"^[152], но прежде всего шотландцы, которые в четырьмя последовательными волнами под руководством знатных лордов, с декабря 1419 по март 1424 года, поставили не менее 15.000 воинов, что было немалым подвигом, если принять во внимание, что их королевство в то время насчитывало в лучшем случае 500.000 жителей. Так, 25 февраля 1424 года Карл VII мог написать жителям Турне, что он ожидает прибытия, не позднее 8 марта, графов Аршамбо (Арчибальда) Дугласа и Джона Бьюкена, во главе армии из 2.000 рыцарей и оруженосцев, 6.000 добрых лучников и 2.000 "диких, орудующих топорами горцев"^[153]. Эти цифры, несомненно, слишком оптимистичны: по крайней мере, мы видим, что 24 апреля 1424 года король оставил на своей службе Дугласа и Бьюкена с 2.500 латниками и 4.000 лучниками из Шотландии. Известно, что первый, был назначен генерал-лейтенантом короля для ведения войны, получил герцогство Турень из-за отсутствие достаточного вознаграждения для себя и своих людей, а второй 4 апреля 1424 года стал коннетаблем Франции. Кроме них, появляется много других имен: Арчибальд, граф Уигтаун и Лонгвиль, сын Арчибальда Дугласа, герцога Туреньского; Джон Стюарт, лорд Дарнли, коннетабль армии Шотландии; Лоуренс Вернон, которому принадлежит заслуга пленения графа Сомерсета, обменянного на Карла, графа д'Э, находившегося в плену в Англии (король выделил ему 8.000 золотых крон в качестве компенсации); Гийом д'Эно; Давид Ханнетон; Мишель Норманвиль; Тома Вуан; Жильбер де ла Э; Вастин Лакен; Ален Форли. Примечательно, что Карл VII, справедливо опасавшийся покушения, набрал из этих людей отряд телохранителей. Например, в 1425–1426 годах он нанял несколько десятков латников, лучников, таргонов (воинов вооруженных щитом или таргой) и пехотинцев, которыми командовали три шотландца (Жан дю Синь, Робин Мюр и Кристиан Шамбер), два ломбардца (Теодоро ди Вальперга и Мартин д'Арбле) и один "местный", Жан де Верне, известный как ле Камю де Болье, который был тогда королевским фаворитом.

У этих иностранцев были свои мотивации воевать на стороне Карла: для некоторых это была настоящая ненависть к англичанам, и для всех них — желание попытать счастья, пожить за счет войны, и (почему бы и нет?) сколотить состояние в королевстве Франция, которое, без сомнения, представлялось им более процветающим и гостеприимным, чем оно было на самом деле.

В какой-то момент Карл VII, после заседания Совета в Сель (Берри) в январе 1424 года, не сумев поставить под контроль большинство своих капитанов и, более того, зная, что из-за их повсеместных грабежей народ больше не в состоянии выплачивать военные налоги, учредил своего рода жандармерию, призванную "выслеживать и прогонять" вооруженных людей живущих за счет народа. Этой жандармерией, численностью 400 человек, должны были командовать маршал де Лафайет, магистр арбалетчиков Жан де Гравиль и адмирал Луи де Кюлан. Все капитаны должны были быть им подчинены, кроме шотландцев и ломбардцев Какерана. Разумеется, чтобы покончить с бандитизмом такой меры оказалось недостаточно, но тем не менее, она показательна^[154].

Военные действия

Каким бы ни было несовершенство и несогласованность французской военной системы в ее финансовых, административных и политических аспектах, и несмотря на то, что король, в соответствии со своим характером и благоразумными советами, которые ему давали, держался подальше от боевых действий, создается впечатление, что неудачи, постигшие Буржское королевство в то время и компенсированные некоторыми значительными успехами, были вызваны не нехваткой людей в армии Карла VII, а, если угодно, качественными недостатками войск.

В целом, Карл вел оборонительную войну, что, учитывая тактику того времени можно было делать небольшими силами. Проблема же заключалась в том, что неприятель угрожал ему с нескольких направлений. В 1422–23 годах, согласно счету Гийома Шарье, генерального приемщика всех доходов Лангедойля и Лангедока^[155], король содержал войска в следующих провинциях и местах: Лионне, Маконне и Шароле, Шарите-сюр-Луар, Рокморель, Сен-Бриссон, Ангулем, Лузиньян, Иври, мост Мёлан (позже захваченный англичанами), Мон-Сен-Мишель, Босе, Монтаржи, Милли, замок Ла-Рош-сюр-л'Эстре, Йевр-ле-Шатель, Сен-Пьер-ле-Мутье, Берзе-ан-Маконне, большая башня и город Бурж, две башни портовой цепи Ла-Рошели, Пуатье, Фонтене-ле-Конт, некоторые места в Шаранте, Гиени, Сентонже, Лимузене, Анжу и Мэне.

Со своей стороны, герцог Бургундский, поглощенный своими планами в Эно, Голландии и Зеландии, прежде всего стремился оборонять собственные владения, герцогство Бургундское и его окрестности, а также отобранное у Рене Анжуйского графство Гиз, которое было передано преданному стороннику Филиппа Смелого Жану де Люксембургу.

Что касается регента Бедфорда, то ему было необходимо захватить немногие оставшиеся опорные пункты дофинистов в Парижском районе (такие как Ле-Кротуа), утвердить оккупационный режим в герцогстве Нормандия (поскольку население оказалось менее покорным, чем ожидалось) и методично продолжать продвижение на юго-запад, юг и юго-восток, чтобы расширить границы занятых территорий. С другой стороны, недостаток людских и финансовых ресурсов не позволял ему активно действовать еще и в Гиени. На некоторое время война в Аквитании затихла, что, заставило местное население содержать английские и французские гарнизоны, выплачивая им pâtis, то есть откупаться от них регулярными взносами, как в натуральной, так и в денежной форме (форма рэкета)^[156].

Тома Базен хорошо охарактеризовал ситуацию, когда писал о Нормандии: "Англичане и бургундцы не останавливались, пока, благодаря упорству, не завоевали французские земли и крепости, одни оружием, другие хитростью или перебираясь ночью через стены по лестницам. Французы, вели себя также в отношении английских крепостей […], каждая сторона опустошала то свою территорию, то вражескую, и доводила провинцию до состояния пустыни. И таким образом война продолжалась несколько лет"^[157]. Ниже хронист добавляет: "Пересказывать все это в подробностях нет необходимости, так как это сделало бы историю утомительной для читателей"^[158]. Однако в эти годы произошло несколько масштабных сражений о которых следует рассказать.

Первой из этих значительных военных операций была битва при Краване (31 июля 1423 года), небольшой но важной крепости недалеко от Осера. По случаю локального перемирия, каких было много, бастард Гийом де Ла Бом, савойец по происхождению, но долгое время верно служивший бургундцам, вступил в переговоры с капитанами Карла VII и пообещал сдать крепость. Благодаря этой измене французы, несмотря на сопротивление жителей, сумели захватить Краван и разместить там гарнизон. Вскоре последовал ответный ход и отряд возглавляемый Клодом де Бовуаром, сеньором де Шастеллю, вернул Краван бургундцам. Но на этом дело не закончилось. Бастард де Ла Бом, которому удалось бежать из Кравана, предложил Карлу VII осадить город, воспользовавшись тем, что Филипп Добрый находился во Фландрии, а англичане были заняты осадой Ле-Кротуа. Король согласился. Переправившись через Луару, коннетабль шотландской армии Джон Стюарт, граф Бьюкен, и Жак, де Вентадур направились к Кравану. Герцоги Бедфорд и Бургундский, которые только что заключили в Амьене новый союзы решили выступить на помощь гарнизону Кравана совместно. Английский контингент возглавили графы Солсбери и Саффолк, а бургундский — граф де Жуаньи и маршал Бургундии Жан, сеньор де Тулонжон. В соборе города Осер состоялся военный Совет, целью которого стало сплочение союзной армии и достижение наилучшего взаимопонимания между бургундцами и англичанами. Английская дисциплина и тактика, признанная в то время самой эффективной, принесла очередной успех. Попав под перекрестную атаку (когда бургундский гарнизон Кравана совершил вылазку), французы и шотландцы, понеся серьезные потери, разбежались. Коннетабль шотландцев и граф де Вентадур были взяты в плен. Согласно письмам, полученным в Париже 3 августа, враги потеряли 3.000 убитыми и столько же пленными, а англо-бургундцы — только 30 человек. 4 августа в Нотр-Дам состоялась благодарственная служба^[159]. Джон Стюарт был вскоре выкуплен из плена и более того Карл VII подарил ему графства Конкрессо и Обиньи в Берри и даже графство Эврё, которое еще предстояло отвоевать.

Еще более важной была кампания 1424 года, закончившаяся катастрофой франко-шотландской армии в битве при Вернёе (17 августа). В июне того же года герцог Бедфорд предпринял осаду Иври-ла-Шоссе (ныне Иври-ла-Батай) близ Эврё, целью которой было завершить завоевание Нормандии. Через несколько недель защитники обязались сдать город, если Карл VII не придет к ним на помощь с достаточными силами к 15 августа. Бедфорд собрал своих лучших военачальников (Солсбери, Саффолк, Уиллоуби, Скейлз) и привлек даже нескольких нормандских дворян, а некоторые бургундцы прибыли к нему в качестве подкрепления (сеньор Л'Иль-Адам). Очевидно, что также были созваны ополчения Парижа, Руана, Шартра, Санлиса, Нормандии и Пикардии^[160]. На протяжении всей кампании герцог Бедфорд, носил синее бархатное сюрко с изображением белого креста (Франции) а, поверх него, красного креста (Англии), в "знак единения двух королевств", так как он представлял короля Франции и Англии. Он также настоял на том, чтобы доверить знамя Франции, "лазурное поле с тремя золотыми флер-де-лис", не англичанину, а французу, сеньору де Л'Иль-Адаму.

В оговоренный день армия Бедфорда выстроилась в боевом порядке под стенами Иври-ла-Шоссе. Прошел назначенный срок, и один из защитников крепости, гасконец Жиро де Ла Пальер, вышел из ворот и передал ключи от них Бедфорду, вместе с письмом, содержавшем печати восемнадцати знатных сеньоров партии дофинистов, обещавших гарнизону свою помощь. Их отсутствие означало, что они не выполнили своих обещаний.

На самом деле французская армия была на подходе, Клеман де Фокемберг называет ее дофинистской, а Парижский Буржуа — арманьякской. Эта армия насчитывала примерно 10.000 доблестных до безрассудства шотландцев, около 400 конных ломбардских латников, на которых возлагались большие надежды (их капитанами были Одноглазый Какеран и Теодоро ди Вальперга), и менее опытных французов, включая некоторое количество дворян из Бурбонне и Оверни. Битва произошла 17 августа на равнине у Вернёя^[161]. Ломбардцы, довольно легко прорвали английские линии, но вместо того, чтобы зайти противнику в тыл, предпочли заняться грабежом его обоза. В какой-то момент войска Бедфорда заколебались, но быстро пришли в себя и вскоре одержали полную победу. По слухам, гербовый король Карла VII, насчитал 9.000 погибших с французской стороны, включая Арчибальда Дугласа, графов Бьюкена и Вигтауна, Тоннера, Вентадура и Омаля, а также виконта Нарбонского. Парижский Буржуа добавляет, что на стороне арманьяков было найдено 2.375 "гербов" (т. е. дворян), тогда как потери Бедфорда составили 3.000 убитыми, но среди них почти не было "людей с именем"^[162]. Среди немногих французов попавших в плен были Иоанн Алансонский, который надеялся вернуть свое герцогство в случае победы, и маршал де Лафайет. По словам Тома Базена, шотландцы, которых Бедфорд заранее расспросил о правилах, которые они намерены соблюдать в бою, ответили "высокомерно", что они не дадут никому пощады. То же самое можно сказать и о противоположной стороне^[163]. На самом деле, победа считалась скорее английской, чем англо-французской: bellum anglicum (английская война) — так ее охарактеризовал секретарь Парижского Парламента^[164]. И все же тот же секретарь нарисовал знамя с флер-де-лис на полях реестра, где он упоминает о битве при Вернёе. Такова была двусмысленность режима который возглавлял герцог Бедфорд. Жан де Ваврен, который сражался за англичан, говорит о битве, как о более впечатляющей, чем при Азенкуре, из-за ожесточенности и упорства сражающихся. Если верить тому же Ваврену, битва началась в начале дня и длилась всего три четверти часа. Но из-за случившегося разгрома, Шотландия, по причинам как политическим, так и демографическим, никогда больше не сможет предоставить Карлу VII столь многочисленный контингент.

Несмотря на собственные потери, Бедфорд снова мог организовать наступление. Его целями стали графство Мэн, и герцогство Анжуйское, владельцем которого он себя объявил^[165], поскольку уже не надеялся оторвать Анжуйский дом от союза с Карлом VII. Анжу управляла вдовствующая герцогиня Иоланда Арагонская а, ее старший сын Людовик III Анжуйский уже несколько лет находился в Италии пытаясь завоевать Неаполитанское королевство, поэтому Бедфорд надеялся, что тому пока не до своих владений во Франции. Город Ле-Ман, который был осажден 20 июля 1425 года, открыл ворота перед англичанами 10 августа. В результате Жан V Бретонский, будущий тесть Людовика Анжуйского, забеспокоился, и Бедфорд поспешил отправить к нему представительное посольство, "чтобы в гневе тот не перешел к дофинистам"^[166]. Однако французским гарнизонам удалось удержать северную границу Анжу, что само по себе стало успехом.

В 1427 году на бретонской границе английским войскам удалось захватить Понторсон (17 апреля). Однако под Монтаржи они потерпели неудачу. Эта история заслуживает отдельного упоминания. Бедфорд доверил осаду города графам Уорику (он же граф д'Омаль) и Саффолку (он же граф де Дрё) с 2.000 или 3.000 воинов, которые с 1 июля 1427 года были разделены на три отдельных осадных лагеря. Карл VII решил, что Монтаржи следует отстоять во чтобы-то ни стало. В Орлеане был проведен военный Совет, в результате которого командующим армии спасения Монтаржи был назначен Жан, бастард Орлеанский, уже проявивший недюжинные навыки военачальника и отвагу. Ему в помощь были приданы капитаны Гийом д'Альбре, сеньор д'Орваль, коннетабль армии Шотландии и другие. Среди них был и Жорж де Ла Тремуй, который получил от короля 1.200 экю "для оказания помощи городу Монтаржи, осажденному англичанами". 5 сентября последние потерпели серьезное поражение и были вынуждены снять осаду. Это был, по выражению использованному в финансовом отчете того времени, "факт снабжения и спасения города и замка Монтаржи от англичан". Там же отличился знаменитый Ла Ир. Возможно, с иронией или насмешкой, возможно, из страха, англичане отныне стали называть его "Святой Гнев Божий"^[167]. Эта победа имела определенный резонанс, так в письме от 1430 года Карл VII заявил, что это был "первый и главный успех", который он имел над своими врагами, и "начало восстановления" его страны^[168]. Правда, позже и по-видимому в результате измены Монтаржи был захвачен "английским" капитаном и авантюристом Перрине Грессаром^[169] (июнь-июль 1433 года), и окончательно отвоеван только в 1439 году. Жан Жувенель дез Юрсен называет освобождение от осады Монтаржи в 1427 году одним из главных событий правления Карла, наравне с освобождением Орлеана (1429), Компьеня (1430) и Ланьи-сюр-Марн (1432).

В Париже снятие осады с Монтаржи было воспринято как настоящая неудача для англичан. Как пишет Парижский Буржуа: "В пятницу, 5-го дня сентября 1427 года, дофинисты сумели снять осаду с Монтаржи. Англичане, которые весьма кичились своей силой, были тем весьма уязвлены поскольку враги застигли их врасплох безоружными, и убили много их солдат, как и купцов, торговавших продовольствием, понудив отложить осаду вплоть до второго пришествия"^[170].

В военном отношении, в период 1422–1427 годов, главной заслугой Карла VII, поскольку самая важная его наступательная операция под Вернёем, провалилась, была организация обороны и поддержание боевого духа среди капитанов своих войск, с которыми у него были довольно эпизодические совещания и которых он практически не контролировал.

Признание Карла королем за пределами Франции

Уже 2 апреля 1422 года Мартин V, принимая французское посольство, отправленное в Рим Дофином, во главе с архиепископом Турским, Жаком Желю, приветствовал Карла, заявив, что он никогда не собирался делать ничего, что могло бы ущемить его право на королевство Франции. Для Папы, несмотря на порочащие его слухи, Карл оставался сыном короля Франции, а не мятежником. Через несколько недель после смерти Карла VI Папа, отвечая на послание Карла VII, переданное ему Жоффруа Шоле, который стал настоятелем бенедиктинского приорства Вилламе в Бретани после принятия обетов в аббатстве Мон-Сен-Мишель, обратился с письмом к своему "дражайшему сыну во Христе, Карлу, прославленному королю Франции". В этом послании говорилось о несчастьях, постигших покойного короля и его семью, и о его немощи. Нового государя просили обратить все свои заботы и помыслы на успокоение своего народа и спасение своей страны. Он должен был стать "всенародным отцом страны", особенно в этот период, столь взбудораженный войнами. "Бойся Бога, почитай его Церковь, не допускай, чтобы в твоем королевстве ущемлялись церковные свободы". Поэтому, в какой-то степени, Карл на этого Папу мог положиться^[171].

Король ответил письмом с подписью полным титулом, в котором заявил о своей преданности Святому Престолу и обязался провести требуемые реформы^[172].

Подход Мартина V тем более интересен, что между ним и англо-французским правительством Генриха V, а затем Бедфорда, существовало сердечное взаимопонимание, в то время как в Буржском королевстве, и это уже в 1418 году, действовал режим "абсолютной независимости от Святого Престола в плане взимания налогов и распределения льгот", короче говоря, то, что позже стало известно как галликанизм^[173]. Так, например, запрещалось вывозить золото за пределы страны для папства, а также принимать во внимание папские буллы или решения принятые римским трибуналом.

На церковном Соборе в Павии и Сиене (23 апреля — 21 июля 1423 года) позиция "французской нации" осталась прежней — требование "свободы" Церкви Франции против предполагаемых "свобод" Церкви Рима.

В 1424 году герцог Бедфорд попытался воспользоваться этой конфронтацией и потребовал назначения ряда французских кардиналов из английской партии, включая Жана де ла Роштелье, архиепископа Руана, и перевода или низложения прелатов из партии Карла VII, которые в силу обстоятельств были вынуждены покинуть свои епархии, таких как Рено де Шартра, архиепископа Реймсского, Гийома де Шампо, епископа Лаона, Роберта де Рувра, епископа Се, и Роберта де Жирема, епископа Мо. Он хотел, чтобы Папа именовал Генриха VI королем Франции и Англии всякий раз, когда тот рекомендовал ему прелатов, назначенных в подчиненные ему провинции, иначе регент грозил отказать им в мирских правах на бенефиции.

На все эти просьбы и требования Мартин V отвечал уклончиво: "Требуются хорошие и соответствующие условия", "Пусть это будет сделано в соответствии с целесообразностью и удобством". Примечательно, что в письме Бедфорду Папа назвал его только "благородным господином", не признавая его регентом королевства Франции. Точно так же в своих немногочисленных письмах Генриху VI он титуловал его только королем Англии.

В результате Бедфорд стал действовать жестче, и в октябре 1424 года, на собрании Генеральных Штатов в Париже, заявил, как во времена арманьяков, что он печется о "свободах церкви Франции". В этом его поддерживал и Парижский Парламент, о чем свидетельствуют слова королевского прокурора произнесенные 10 января 1426 года: "Когда говорят, что Папа наделен мирской властью и что Бог поручил Святому Отцу [Петру] паси овец Моих, это правда, но Он не сказал ему: стриги овец Моих... Поскольку Святые Отцы и Святые Соборы предоставили ординариям право на получение бенефициев, Папа не может отобрать их у них или даровать им"^[174]. Но позже Бедфорд пошел на попятную и "английская Франция" вновь признала власть Папы Мартина V, а Жан де ла Роштелье получил таки свою кардинальскую шапку (24 мая 1426 года).

После некоторых колебаний, Карл VII, следуя советам своей тещи Иоланды и своего зятя герцога Бретонского, а также, возможно, прислушавшись к предложению Жана Луве, президента Счетной палаты^[175], в своем письме к Папе от 10 февраля 1425 года, заявил, что традиционное почитание королями Франции папства всегда было для них источником процветания. Мартин V был назван уникальным и великим понтификом, которого так долго ждали, и который поддержал его в несчастьях. Отныне все рескрипты Папы, касающиеся юрисдикции или распределения благ, подлежат во Франции неукоснительному исполнению^[176].

На самом деле, только около Пасхи 1425 года между Буржским королем и папством были восстановлены узы доверия. Тогда, говорят хронисты Монстреле и Ваврен, "послы короля Карла отправились в Рим к Папе Мартину, чтобы выразить ему послушание упомянутого короля". Папа, по их словам, приветствовал это посольство, возглавляемое Филиппом де Коэткисом, епископом Сен-Поль-де-Леон^[177].

Вслед за новым посольством, возглавляемым Рено де Шартром, Мартин V в своих буллах от 21 августа 1426 года предоставил Франции так называемый Дженаццанский конкордат, который должен был удовлетворить все стороны, включая короля. "У всех были причины для радости, а у Папы, возможно, даже больше, чем у других, ведь, восстановив свою власть в англо-бургундской Франции, он увидел, что она полностью признана и во французской Франции, где он хотел, за исключением нескольких уступок, сделанных, в частности, ординариям, пользоваться более или менее теми же правами, что и последние Авиньонские Папы"^[178]. Папа приписывал свой успех вмешательству Марии Анжуйской^[179].

Однако главным для Карла VII было то, что до и после 1422 года его легитимность никогда официально не оспаривалась; до и после 1426 года ему каким-то образом удавалось продвигать на вакантные епископские места людей, которым он доверял, или по крайней мере ему не враждебных; вклад же Церкви Франции в финансирование папства оставался весьма ограниченным.

С другой стороны, можно задаться вопросом о выборе сделанном Мартином V, ведь в основном, как и его предшественники в XIV веке, он выступал за мир и согласие между Францией и Англией и будучи сторонником нейтралитета папства, мог лишь поощрять взаимные уступки с обеих сторон, но в то же время он, вероятно, считал, что личная уния двух королевств опасна для равновесия в христианском мире и, скорее всего недостижима.

Поддержка Мартина V была не только символической, поскольку через назначение епископов, при условии одобрения Римом, он мог вмешиваться во внутренние дела Буржского королевства, либо ослабляя его, либо усиливая. С Сигизмундом Люксембургом, королем римлян, дело обстояло иначе, так как его отказ признавать договор в Труа имел лишь очень ограниченные практические последствия.

После нескольких туров переговоров, которые вел, в частности, итальянец Томассино Нардуччо, в 1424 году, Карл VII написал Сигизмунду письмо, в котором объяснил, что война, которую он ведет, является оборонительной (борьбой против несправедливой узурпации), и пригласил его внести свой вклад, ради блага всего христианского мира, в восстановление законного христианского Дома Франции. 31 декабря 1424 года, находясь в замке Эспали Карл VII сформировал новое посольство во главе с Арно де Грандвалем, аббатом Сент-Антуан-де-Вьеннуа, Аленом Шартье, а также Гийомом Сенье, с которым Сигизмунд уже был знаком, поскольку во время своего пребывания в Париже в 1416 году, на заседании Парламента посвятил его в рыцари. Летом 1425 года посольство отправилось в Будапешт, где во время приема Сигизмундом, Шартье произнес великолепную речь на латыни. Он упомянул о величии Дома Франции, подтвержденном божественным даром его королей (способностью исцелять золотуху) и тем фактом, что ангел принес с небес щит с флер-де-лис, который стал гербом Франции. Он предложил Сигизмунду посетить Францию, как в 1416 году, и напомнил, что его дед, Иоганн, доблестный слепец, славно закончил свои дни, защищая королевство Франция от англичан^[180], о чем французы не забыли. Какими бы ни были текущие невзгоды, ничего еще не было потеряно, так как у короля теперь был наследник, очень красивый ребенок, и у него по-прежнему были силы и мужество. Старый союз между Францией и Империей сохранился как в сердцах, так и в архивах, о чем свидетельствуют ранее произнесенные взаимные клятвы. Шартье осудил мятеж тех принцев крови, которые отдали Францию ее врагам и попросил Сигизмунда выступить посредником в установлении мира, который был желанным и отнюдь не невозможным.

Вторая, более краткая речь, также произнесенная Аленом Шартье, побуждала Сигизмунда заключить союз против тех, кто хотел лишить "законного сына и приемника" его наследства. В любом случае, мятеж вассалов является предупреждением для королей, печальным и пагубным примером^[181].

Карл VII, несомненно, по этому случаю, уполномочил своего дядю по материнской линии Людвига, пфальцграфа Рейнского, герцога Баварского, аббата Сент-Антуана и его секретаря Удара Морше, в надлежащей форме, возобновить и заключить договор о дружбе и союзе со Священной Римской империей, а также с королевством Богемия^[182]. Но этот договор так и не был заключен, а реакция Сигизмунда на цветистые речи Алена Шартье неизвестна.

17 февраля 1424 года договором  Аббиатеграссо были возобновлены "союз и дружеские отношения", которым суждено было продлиться следующие сто лет, с Филиппо-Марио Висконти, герцогом Милана, и его преемниками. С французской стороны в этот союз были включены номинальный король Неаполя Людовик III Анжуйский и его братья Рене, герцог Барский, и Карл Анжуйский (позднее граф дю Мэн), герцог Орлеанский и граф Ангулемский (два сына умершей в 1408 году Валентины Висконти, единокровной сестры Филиппо-Марио,), герцог Иоанн I Бурбонский и его сын Карл Клермонский, герцог Иоанн II Алансонский, граф Арманьяк, Ришар Бретонский, граф де Этамп (брат герцога Иоанна V) и сеньор д'Альбре; а с миланской стороны — Иоанна II, королева Сицилии, Амадей VIII, герцог Савойский, маркиз Монферратский, дож Венеции, маркиз д'Эсте, сеньор Мантуи, а также Людовик III Анжуйский, герцог Орлеанский и граф Ангулемский. Таким образом, была создана целая сеть союзов.

Однако, несмотря на попытки посредничества Сигизмунда Люксембурга, Карл VII почти не получил отклика, ни политического, ни военного, со стороны Венецианской республики. Венецианские купцы, проживавшие в Европе, внимательно следили за делами во Франции (также как в Англии и Бургундии), хотя передаваемая ими на родину информация часто оказывалась недостоверной. Они считали, что оккупация части Франции англичанами является непрочной и будущее примирение короля Франции и герцога Бургундского было уже делом решенным.

Напротив, связи с Кастилией, как и в предыдущие годы, хотя, возможно, и не оформленные официально, обеспечили Карлу VII значительную, если не основную поддержку на море, для транспортировки шотландских экспедиционных сил. В 1426 году, король уже официально возобновил договор с этим традиционным союзником, правда не добившись особых конкретных результатов.

Арагон и Франция оставались друг другу недружественными, поскольку Неаполитанское королевство было яблоком раздора и соперничества между Арагонским и Анжуйским домами.

Самым же эффективным, безусловно, был союз с Шотландией, поскольку позволил получить массированную военную помощь.

Король и регент: Карл VII и Бедфорд против французских принцев

Борьба между Карлом VII и Бедфордом происходила не только пол боя, но и в политической сфере. Оба стремились заручиться поддержкой знатных домов внутри королевства Франция. Эта задача была не из легких, поскольку эти дома прежде всего пеклись о своих интересах, которые изменялись в зависимости от текущей ситуации.

Когда Карл VI умер, Бедфорду, человеку в расцвете сил, скорее государственному деятелю, чем полководцу (хотя он слыл "мудрым и смелым воином"), прекрасно изъяснявшемуся на французском, было 33 года. Он проявлял осмотрительность в делах и заинтересованность в разрешении разногласий. В любом случае, в своем лагере он был главным. Парижский Буржуа оценивает его следующим образом: "Его характер была совершенно не такой как у англичан, ибо он искренне стремился к миру, а ведь англичане по своей природе всегда склонны без причины вести войну со своими соседями"^[183]. Тома Базен, который был епископом Лизье в "английской Франции", высказывается в том же духе: "Что касается Франции, то тем, что было в его власти, с большой энергией и умением управлял герцог Бедфорд […]. Он был храбр, гуманен и справедлив, дружил с французскими сеньорами, которые ему подчинялись, и заботился о том, чтобы воздать им почести в соответствии с их заслугами. Кроме того, пока он был жив, нормандцы и французы в этой части королевства питали к нему большую привязанность"^[184]. Чтобы устранить все возможные сомнения, Бедфорд с самого начала своего регентства поспешил напомнить парижанам, которые выступали за единство королевства, что его твердым намерением является "возвращение герцогства Нормандии французской короне"^[185]. Но всех ли ему удалось убедить? Как бы то ни было, в феврале 1423 года герцог счел нужным потребовать от парижан новой клятвы: "Буржуа, батраки, даже возчики, пастухи, скотники, свинопасы аббатств, слуги и сами монахи, должны были поклясться быть добрыми и верными герцогу Бедфорду, брату покойного Генриха, короля Англии, регенту Франции, повиноваться ему во всем и всеми силами вредить Карлу, который называет себя королем Франции, и всем его союзникам и последователям"^[186]. Но этого было недостаточно, и 17 апреля 1423 года в Амьене по инициативе регента, был заключен договор направленный на установление "истинного братства" между ним и герцогами Бургундским и Бретонским. Каждый из трех партнеров обязывался охранять честь другого "как тайно, так и публично" и в случае необходимости помогать друг другу контингентом в 500 солдат, оплаченным на один месяц (в последующие месяцы расходы должна была покрывать заинтересованная сторона). Цель договора была предельно ясна: "прекратить войну и установить мир и спокойствие в этом королевстве, чтобы жители свободно молились Богу, торговали и возделывали землю"^[187]. Кроме того, предусматривалось, что Анна Бургундская, сестра Филиппа Доброго, не очень красивая, но деятельная, набожная и добрая принцесса ("в то время считавшаяся самой жизнерадостной из всех других дам"), выйдет замуж за Бедфорда (что и произошло 13 мая 1423 года, в церкви Сен-Жан-де-Труа), и что Маргарита, другая сестра герцога Бургундского, вдова герцога Гиеньского, выйдет замуж за Артура де Ришмона (брак состоялся в часовне герцогского дворца в Дижоне 10 октября 1423 года), которому было обещано еще не завоеванное герцогство Турень.

Объединив интеллектуалов, имеющих ученые степени в признанных дисциплинах (свободные искусства, право, медицина, теология), Парижский Университет, особенно с начала XV века, стремился играть реальную политическую роль. Именно в этом качестве 15 апреля 1423 года он направил Бедфорду обнадеживающее письмо: "Давайте от всего сердца возблагодарим Бога за то, что после долгих страданий Его народа Он по своей доброте пожелал объединить сердца благородных королей и королевств Франции и Англии, а также всех добрых и законопослушных подданных этих королей и королевств". Другими словами, да здравствует договор в Труа, пока он благоприятствует "сохранению государства и собственности этого самого многострадального королевства и поддержанию этого святого и долгожданного мира". В этом послании Университет сообщал, что напишет добрым городам, деревням, замкам и общинам королевства, чтобы довести до них "эти очень радостные новости, к их утешению и смятению врагов". То же самое наставление было адресовано Иоанну V, герцогу Бретонскому: Бог хотел "объединить сердца и волю государей и правителей этих двух христианских королевств Франции и Англии", а вы "благосклонно и мудро" следуете этому, как ваш покойный тесть Карл VI "и другие принцы королевской крови". Поэтому Университет был рад узнать, что Иоанн V решил вскоре собрать армию "великой силы" против врагов королевства и восстановить мир^[188].

Надо сказать, что у Ришмона, нового зятя Филиппа Доброго, за плечами было довольно бурное и весьма неоднозначное прошлое. Попав в плен при Азенкуре, он вернулся во Францию в сентябре 1420 года, не заплатив выкуп. Исключительный случай. Затем он принес оммаж Генриху V и получил от него, как от герцога Нормандии, графство Иври. После смерти короля Англии и Карла VI, он некоторое время сохранял верность Бедфорду и много сделал для разрыва между своим братом, Иоанном V и Дофином Карлом.

По случаю своей женитьбы Бедфорд подарил супруге сохранившийся до нашего времени часослов, на одной из миниатюр которого, изображен Божий дар герба Франции Хлодвигу I переданный ангелом, в присутствии отшельника из Жуанвеля и бургундской принцессы Клотильды. Однако, возможно, это был подарок не Бедфорда Анне, а Филиппа Доброго своей сестре и зятю^[189]. В том же 1423 году, Бедфорд поручил королевскому секретарю и нотариусу, магистру Лорану Кало, сочинить поэму, в которой молодой король Генрих, потомок Людовика Святого по отцу и матери, должен был быть изображен в королевстве Франция не как иностранец. Известно, что копии этой поэмы, сопровождаемые генеалогическими таблицами, призванными ее проиллюстрировать, должны были быть распространены в различных общественных местах, в частности в Нотр-Дам. Перевод поэмы на английский был сделан по инициативе графа Уорика Джоном Лидгейтом в 1426 году.

21 июня 1424 года Бедфорд, чтобы теснее привязать к себе герцога Бургундского, уступил ему, в обмен на оммаж королю Генриху, графства Макон, Осер и шателению Бар-сюр-Сен и таким образом, по тем же политическим причинам, что и Карл VII, он без колебаний приступил к отчуждению земель королевского домена.

На следующий день после Амьенского договора, 18 апреля 1423 года, состоялся Большой Совет под председательством Бедфорда, на котором присутствовали герцоги Бургундский, Бретонский и Туреньский (Артур де Ришмон), канцлер Франции (Жан ле Клерк, мэтр Палаты прошений королевского двора), латинский патриарх Константинополя (Жан де ла Роштелье, будущий архиепископ Руана), епископы Турне (Жан де Туази), Теруана (Луи де Люксембург, 7 февраля 1425 года сменивший Жана ле Клерка на посту канцлера Франции), Нанта (Жан де Шатожирон), Амьена (Жан д'Аркур) и Бове (Пьер Кошон). Совет решил от имени Генриха VI, что его дорогой и верный кузен Жан, граф де Фуа, губернатор Лангедока, принесет "клятву соблюдать мир, заключенный между королями Франции и Англии"^[190]. В тот же день Бедфорд поручил капталю де Бюшу, графу Лонгвилю, Джону Рэдклиффу, сенешалю Гиени, и секретарю, мэтру Пьеру Жино, провести инспекцию войск графа де Фуа, насчитывавших тогда 1.000 латников и 1.000 пехотинцев^[191].

Союз герцогов Бедфорда, Бургундского, Бретонского, графов Фуа и Ришмона казался очень грозным, почти непобедимым, при условии, что он продлится долго и не распадется из-за противоречий.

В архиве Уильяма Вустера, английского автора, близкого к Джону Фастольфу, находится документ на латыни под названием Декларация лордов Королевства Франции, находящихся в повиновении лорда Джона, регента, герцога Бедфорда, во времена упомянутого короля Генриха VI (Déclaration des seigneurs du royaume de France sous l'obéissance du seigneur Jean, régent, duc de Bedford, au temps du dit seigneur roi Henri VI). Она включает имена сеньора Л'Иль-Адама, маршала Франции, "очень известного рыцаря" Жана де Люксембург (бастарда графа де Сен-Поль), Ги Ле Бютеллье, "одного из четырех сенешалей двора упомянутого лорда-регента", Антуана де Вержи, "рыцаря, губернатора Шампани и Бри, с пенсионом и манором", Юга де Ланнуа, сеньора де Шатийон и др. И далее следует такой текст: "Иоанн, герцог Бретани, союзник лорда-регента поклялся вместе с господином регентом и Филиппом, герцогом Бургундским, на таинстве Евхаристии, в соборной церкви города Амьена в Пикардии, в верности, дружбе и союзе с Джоном, регентом, герцогом Бедфордом, в первый год, когда он стал регентом королевства Франции, в присутствии Уильяма де Ла Поля, графа Саффолка, и нескольких других лордов и дворян, а также Джона Фастольфа, рыцаря, Жиля де Кламеси, великого советника регента в Париже, с великими дворянами и господами, повинующимися упомянутым трем герцогам, 17 апреля 1423 года"^[192].

В декабре 1423 года Бедфорд предусмотрел суровые наказания для тех, кто называл арманьяков французами и упоминал Карла VII не иначе как "так называемый Дофин". Эта мера выявила определенный разброд во мнения людей, для многих из которых конфликт был не гражданской войной (легалисты против мятежников), а внешней войной (англичане против французов).

Победа под Вернёем должна была обеспечить Бедфорду триумф. Но этого не произошло, возможно, потому, что этот триумф был для многих пугающим, а возможно, потому, что, несмотря ни на что, Карл VII обладал большей легитимностью.

Граф де Фуа

Как бы то ни было, но королю, хоть и не без труда, удалось склонить на свою сторону Жана, графа де Фуа. 9 октября 1423 года Карл отправил из Тура письмо своим верным турнезийцам, которые всегда были "тверды и непоколебимы в отношении короны Франции". Смысл послания состоял в том, чтобы напомнить о себе "нашим исконным подданным, которые не видя нашу персону, не признают нас своим сувереном и естественным господином и не оказывают должного повиновения". "Мы возьмем под контроль нашу страну Нормандию" куда был направлен граф д'Омаль, который, получил от короля (еще не отвоеванное) графство Мант, а также земли и сеньорию Мортен^[193]. На границе Нормандии, в районе Лаваля, граф д'Омаль столкнулся с более чем 2.000 англичан под командованием брата графа Саффолка, Джона де ла Поль. В воскресенье 26 сентября у крепости Ла-Гравель произошла битва. Англичане потерпели сокрушительное поражение потеряв на поле боя от 1.200 до 1.400 человек, еще 100–120 были убиты во время преследования, в плен попали 80–100 включая самого английского командующего. С французской стороны сожалеть приходилось лишь о гибели нескольких боевых слуг и восьми или десяти оруженосцев. В том же письме Карл VII объявил и о крупной победе адмирала Луи де Кюлана над бургундцами на границе Маконне. Среди взятых в плен были Жан де Тулонжон, маршал Бургундии, бальи Шароле и несколько других капитанов и рыцарей в количестве 300 человек.

Далее Карл VII обещает, что в начале сезона (1424 года) со "всеми силами" двинется на Реймс "чтобы быть там быть коронованным и помазанным" и усмирить всех мятежных подданных. Планировалось, что граф де Фуа приведет 1.000 рыцарей и оруженосцев, 1.000 стрелков и 1.000 таргонов^[194].

Так и произошло. Окончательное соглашение, достигнутое при посредничестве Гийома де Шампо, епископа Лаона, состоялось в январе 1425 года, во время ассамблеи Штатов в Эспали, недалеко от Ле-Пюи-ан-Веле, куда король прибыл лично. Это стало поворотным моментом: Жан де Грайи, граф де Фуа, 14 февраля принес королю оммаж и был назначен губернатором Лангедока и Гиени. Он занимал этот пост до своей смерти 4 мая 1436 года. Таким образом, после долгих колебаний Лангедок окончательно перешел под руку Буржского короля.

Дом Бурбонов

Другой проблемой было герцогство Бурбонское, основная часть владений дома Бурбонов. Герцог Иоанн I, как мы помним, после Азенкура был пленником в Англии и был готов пойти на любые уступки, чтобы добиться своего освобождения. С другой стороны, его сын Карл, граф Клермонский (но его графство находилось в завоеванной англичанами Франции), номинально был лоялен Карлу VII. Фактически же, власть в Бурбонне находилась в руках жена герцога Иоанн, Марии Беррийской, которая стремилась не допустить своего участия в войне, что можно рассматривать как двойную игру.

В декабре 1424 года Карл Клермонский встретился с Филиппом Добрым в Маконе, и в перспектива договорился о женитьбе на сестре герцога Бургундского Агнессе. 4 февраля 1425 года был заключен брачный договор, а 17 числа вступило в силу соглашение о перемирии между Бурбонами и Бургундией. Чтобы предотвратить переход дома Бурбонов на сторону бургундцев, Карл VII был вынужден уступить герцогу Иоанну, несмотря на возражения Счетной палаты, графства Овернь и Монпансье в качестве апанажа (4 июня 1425 года), что стало серьезным отчуждением земель королевского домена, которое посоветовал королю его тогдашний фаворит, овернец Пьер, сеньор де Жиак. Бракосочетание Карла и Агнессы было отпраздновано в Отёне 17 сентября. Этот брак не мог не вызвать недовольства герцога Бедфорда^[195], поскольку, Карл Клермонский, как и Артур де Ришмон с 1424 года, трудился над примирением французского и бургундского домов и выступал против Жоржа де Ла Тремуя, который, как считалось в то время, этому препятствовал. Именно против этого человека в августе 1427 года был заключен ряд союзов, объединивших, помимо Артура де Ришмона и Карла Клермонского, Бернара д'Арманьяка, графа Пардиака, и его тестя, Жака де Ла Марша^[196].

Анжуйский дом

Другим важным полюсом притяжения был Анжуйский дом, представленный сначала Иоландой (родилась в 1381 году), дочерью Хуана I, короля Арагона, вдовствующей королевой Сицилии и вдовствующей герцогиней Анжуйской, вдовой Людовика II с 1417 года, затем ее старшим сыном Людовиком III (родился в 1403 году), который в основном был озабочен завоеванием своего королевства Сицилия (или Неаполь), пожалованного ему как папством, так и Жанной II, королевой Неаполя, которая в итоге его усыновила. У Иоланды было еще два сына, Рене (родился в 1409 году) и Карл (родился в 1414 году), а также две дочери, старшая Мария (родилась в 1404 году), ставшая женой Карла VII, и младшая, также названная Иоландой (родилась в 1412 году). Владения (а значит, и интересы) Анжуйского дома касались Неаполитанского королевства, графств Прованс и Форкалькье (находившихся на территории империи, но практически суверенных), а в королевстве Франция — графства Мэн и герцогства Анжу (имевших статус апанажей), а также графства Гиз. В 1419 году, благодаря дипломатическим усилиям своей матери, Рене был избран наследником своего двоюродного деда, кардинала-герцога Барского, а в следующем году женился в Нанси на Изабелле, дочери и наследнице герцога Лотарингского Карла II. Поэтому со временем Рене мог надеяться присоединить к своему графству Гиз герцогство Бар, фьеф французской короны, и имперский лен герцогство Лотарингия.

В течение нескольких лет между Анжуйским и Бургундским домами существовала сильная вражда, поскольку, Анжуйский дом, будучи вторым после Орлеанского дома по отношению к дому Франции, не принимал того, что амбициозный и вскоре ставший триумфатором Бургундский дом претендовал на первое место. Несомненно то, что Иоланда, опасаясь бургундцев, не стала придерживаться договора в Труа и осталась верна своему зятю. Напротив, англо-бургундская коалиция стремилась захватить графства Мэн и Гиз, а также герцогства Анжу и Бар.

В 1423 году королева Иоланда решила покинуть Прованс и вернуться в Анжу, чтобы быть поближе к французскому двору. Как говорится в мемориале Счетной палаты Анжера, "в четверг XXVI дня августа М CCCC XXIII, Иоланда, королева Иерусалима и Сицилии, герцогиня Анжуйская, прибыла в Анжер из Прованса побывав в Бурже"^[197], где она навестила своего зятя, короля, и дочь Марию. Ее цель заключалась в том, как она сообщала в письме к лионцам 28 июня 1425 года, "предусмотреть все необходимое для восстановления этого королевства, союза принцев крови, справедливости и прекратить все разбои и грабежи". В ноябре 1423 года Иоланда встретилась в Нанте с Иоанном V Бретонским. 9 марта 1424 года в вышеупомянутом мемориале говорится: "Королева Иоланда покинула Анжер, чтобы отправиться в Сель [в Берри] к королю на Большой Совет". Еще одна встреча с Иоанном V в мае 1424 года привела к заключению договора (18 мая), который, помимо прочего, сделал Иоланду и герцога Бретонского посредниками в примирении между Карлом VII и Филиппом Добрым. Но в качестве ответной меры 21 июня, официально по просьбе герцога Бургундского, герцог Бедфорд получил от своего племянника Генриха VI, как короля Франции, герцогство Анжу и графство Мэн, с целью их завоевания. Таким образом, Анжуйскому дому грозила потеря своих владений.

В октябре 1424 года Артур де Ришмон, разорвав тройственный Амьенский союз, покинул Нант и отправился в Анжер, чтобы присоединиться к Карлу VII, находясь во главе небольшой, по меркам того времени, армии: 12 рыцарей-баннеретов, около 20-и простых рыцарей и не менее 170 оруженосцев. Эта смена верности, которая оказалась окончательной и решающей, по крайней мере, в долгосрочной перспективе, возможно, из-за затянувшегося недоверия и обиды на англичан, ошеломила членов его прежней партии: "Внезапный отъезд упомянутого графа Ришмона, несмотря на недавние клятвы и заключенные союзы с герцогами Бедфордом и Бургундским, всех сильно удивил, поскольку, прежде его считали таким честным и добрым принцем"^[198]. Карл VII торжественно въехал в Анжер через ворота Сент-Обен 19 октября. В отчете об этом событии говорится: "Упомянутый граф Ришмон добивается мира между королем и герцогом Бургундским при посредничестве королевы Сицилии и герцога Бретонского, и еще не знает, что из этого получится. Дай Бог, чтобы все закончилось хорошо!"^[199]. На следующий день состоялась официальная встреча короля с Ришмон, которому был предложен меч коннетабля Франции. Но Ришмон не дал четкого ответа, сославшись на то, что обязан получить на это согласие герцогов Бретонского, Бургундского и Савойского, а именно Амадея VIII, который, как мы увидим, был сторонником сближения между Францией и Бургундией. Тем временем, 21 октября был подписан договор, предусматривающий будущий брак Людовика III Анжуйского, находившегося в то время в Италии, с Изабеллой, старшей дочерью Иоанна V Бретонского. Это стало возобновление старого проекта, уже конкретизированного соглашением от 3 июля 1417 года и подтвержденного Людовиком III, находившимся тогда в Аверсе, 19 февраля 1422 года, но так до сих пор и не реализованного.

Карл VII смог написать в письме отправленном из Тура 24 ноября 1424 года и адресованном лионцам: Бретань "вся безгранично теперь наша". На самом деле, вряд ли он был в этом уверен и лишь форсировал этот вопрос в пропагандистских целях.

Ни один из трех герцогов, с которыми проводились консультации, не высказался прямо против предложения короля, и Ришмон, который встречался с Филиппом в Бургундии и Амадеем VIII в Монлюэле, стал коннетаблем Франции 7 марта 1425 года.

В акте, которым Карл VII утвердил Ришмона своим коннетаблем, поручив ему по этому случаю "в качестве занимающего указанную должность, согласно древнему обычаю", хранение королевского меча, особое внимание уделялось его способностям военачальника и семейным связям. Карл VII напомнил, что ранее Ришмон "очень честно" выполнил свой долг при Азенкуре, "где он доблестно сражался, пока не попал в плен". Как коннетабль Франции, он стал, после короля, "главнокомандующим всех военных действий". Король поручил ему, говорится в акте, "заботу и руководство нашими главными делами, которые заключаются в ведении справедливой для нас войны". Ожидалось, что он восстановит порядок и дисциплину в войсках, поскольку его меч, как сообщал сам Ришмон лионцам в письме от 11 февраля 1427 года, был "надеждой на победу его светлости" короля.

В качестве добавки к этому назначению Карл VII даровал Маргарите Бургундской, жене Ришмона и вдове Дофина Людовика Гиеньского, дауэр (вдовий удел, которым Ришмон мог пользоваться), включавший в себя Жьен, Фонтене-ле-Конт, Дюн-ле-Руа (Дюн-сюр-Орон) и Монтаржи. Очевидно, что от нового коннетабля, который был опытным воином и человеком в самом расцвете сил (32 года), ожидали многого.

К тому же, чтобы устранить оставшееся недоверие, Карл VII предостабил герцогу Бретонскому в качестве заложников Жана, бастарда Орлеанского и Гийома д'Альбре, сеньора д'Орваль, и передал Ришмону четыре крепости, где тот разместил своих людей: Лузиньян, Лош, Шинон и даже Меэн-сюр-Йевр. Однако королю, было выдвинуто еще одно требование: он должен был поклясться удалить из своего королевства (и не только от своего двора) всех тех, кто был виновен в смерти герцога Бургундского и похищении герцога Иоанна Бретонского (Танги дю Шателя, президента Луве, Пьера Фротье и Гийома д'Авогура)^[200].

Официальное примирение Карла VII и Иоанна V состоялось только 7 октября 1425 года. Герцог стал одним из главных советников короля и обязался совместно с королевой Иоландой и герцогом Савойским способствовать его примирению с герцогом Бургундским. К тому же, он получил управление финансами Лангедойля при технической помощи двух генералов финансов, один из которых назначался королем, а другой им самим. Считалось, что эта мера поможет найти как можно больше денег для ведение войны против англичан. Короче говоря, если бы все шло по плану, то над французской монархией осуществлялась бы двойная бретонская опека: в политической и финансовой сфере — Иоанном V, в военной — его братом Ришмоном. Чтобы подкрепить свой план, Иоланда заставила своего зятя отозвать во Францию Людовика III. Последний, возможно, в 1427 году делал вид, что подчинился, но оставался в тени, а затем быстро вернулся в Италию.

В политическом плане интрига была успешной, поскольку привела к смене команды находившейся у власти и, возможно, умонастроений в обществе. Мудрые люди это одобрили. Но в военном отношении это был провал: графство Гиз было быстро завоевано его новым владельцем Жаном де Люксембургом, Ле-Ман был занят англичанами, и, как мы уже видели, контрнаступление, возглавленное Ришмоном, потерпело неудачу под стенами Понторсона. В результате Иоанн V поспешил заключить с англичанами перемирие, а 8 сентября 1427 года вступил с ними в союз, пообещав принести в традиционной форме оммаж Генриху VI, как королю Франции, как только тот посетит королевство. Надо сказать, что в ожидании разрешения ситуации Иоанн V, даже после возвращения в лагерь Бедфорда, сохранял осторожный нейтралитет.

Возобновление контактов с Бургундией

Самой важной, но и самой сложной проблемой (она не находила своего решения, по крайней мере, до Аррасского договора 1435 года) было возобновление контактов с герцогом Бургундским. Роль посредника в этом деле взял на себя Амадей VIII, герцог Савойский, дядя герцога Филиппа Доброго по своей жене Марии, сестре Иоанна Бесстрашного. В рассматриваемое время Амадею было около сорока лет (родился в 1383 году). Он правил Савойей с конца XIV века и в 1416 году получил от Сигизмунда Люксембурга герцогский титул. Этот умудренный жизненным опытом человек, который был скорее дипломатом, чем полководцем, являлся представителем династии, которая на протяжении XIV века активно поддерживала королей Франции в их войнах против англичан. Еще до убийства на мосту Монтеро он пытался примирить Дофина и Иоанна Бесстрашного. С обеих сторон Амадея оповестили об обстоятельствах убийства, и он был вынужден без колебаний принять бургундскую версию. "В течение первого года после смерти Иоанна Бесстрашного герцог Савойский поддерживал вежливые, но осторожные отношения с герцогом Бургундским, Дофином и Генрихом V. Из Тонона (одной из его столиц) постоянно отправлялись письма в Лилль, Бурж и Париж, в три столицы, трех правительств Франции"^[201].

Незадолго до заключения договора в Труа герцог Савойский написал очень теплое письмо Генриху V (28 апреля 1420 года). Затем состоялась встреча в замке Рипайль между Филиппом Бургундским и Амадеем VIII (март 1422 года). Но контакты с Дофином не прерывались, и герцог направил в Бурж Гаспара де Монмайора, маршала Савойи. Под давлением Мартина V Амадей VIII предложил провести франко-бургундскую конференцию в своем замке в Бур-ан-Брессе. Это был решающий шаг, поскольку по логике договора в Труа, в лучшем или худшем случае, конференция должна была произойти между Карлом VII и герцогом Бедфордом. Тем не менее конференция с участием нового канцлера Бургундии Николя Ролена прошла с 7 по 22 января 1423 года. На настойчивые требования герцога Савойского бургундские послы в конце концов заявили, что Карл VII, чтобы получить прощение за убийство герцога Иоанна Бесстрашного, должен принести официальные извинения Филиппу и его подданным, арестовать виновных, построить церковь на месте преступления и учредить вечные поминальные мессы во всех соборах королевства. Короче говоря, от Карла потребовали официально отмежеваться от убийц и загладить свою вину. Но это был лишь один из аспектов примирения (не самый простой, поскольку на карту была поставлена честь короля); кроме того, предполагалась значительная финансовая компенсация и передача значительных территорий, которые в конце-концов Карл VII и передал в 1435 году. Конференция закончилась ничем, и герцог Савойский 20 января предложил провести новую, которая должна была состояться в Шалоне 12 апреля 1423 года. Но как раз в это время в Амьене было заключено тройственный союз между герцогами Бедфордом, Бургундским и Артуром де Ришмоном, и конференция не состоялась.

В декабре 1423 года Амадей VIII и Филипп Бургундский встретились в Шалоне, несомненно, для продолжения переговоров. В сентябре-октябре 1424 года в Шамбери состоялись конференции, на которых было заключено частичное перемирие, начавшееся 5 октября 1424 года и закончившееся 1 мая 1425 года.

В декабре 1424 года в Маконе состоялась еще одна конференция, на которой присутствовали герцоги Бургундский и Бретонский, графы Ришмон и Клермонский, последний представлял короля вместе с архиепископом Реймса Рено де Шартром. Целью собрания было изменение правительственной команды окружавшей Карла VII, путем отстранения соучастников убийства в Монтеро и учреждением возле короля или, скорее, над ним кондоминиума Бретань-Савойя. Фактически, маршал Гаспар де Монмайор уже присутствовал на Советах Карла VII, который признал, что "в прошлом следовал дурным советам".

Конференции в Сен-Лоран-ле-Макон и Монлюэле (январь и май 1425 года) делу не помогли, как и Женевская конференция в марте 1427 года. Очевидно, что ни для одной из сторон время еще не пришло. Но было ли, в интересах Карла VII выполнять требования Филиппа Доброго сейчас, когда у него еще оставалась надежда отделаться меньшими потерями? Тем не менее, тот простой факт, что герцог Бургундский, хоть и очень осторожно, согласился вступить в переговоры с Карлом VII, показал, что он не был строго верен духу договора в Труа. По логике вещей, переговоры с "мятежником" должен был вести Генрих VI или, скорее, регент Бедфорд, даже если последнему пришлось бы привлечь для этого некоторых своих союзников. Однако ни один представитель "английской Франции" не присутствовал ни в Маконе, ни в Шамбери, ни в других местах. Бедфорд, должно быть, был раздражен и обеспокоен тем, что эти конференции вообще состоялись, и доволен тем, что они не отменили режим "окончательного мира" — режим, который он держал в своих руках. Правда, Бедфорд, в силу несовершеннолетия Генриха VI, не имел свободы действий и считал своим долгом передать все наследство Генриха V в целости и сохранности своему племяннику, который один имел право, когда придет время, поступить с ним по своему усмотрению.

Герцог Глостер и герцог Бургундский

Примечательно, что Карл VII не смог или не захотел воспользоваться событиями 1424–1427 годов, которые почти подорвали и без того хрупкий англо-бургундский союз. В 1421 году Генрих V принял в Англии молодую и энергичную Жаклин Баварскую, графиню Эно и Голландии с 1417 года, рассорившуюся со своим не слишком умным мужем Иоанном IV, герцогом Брабантским, который был готов уступить владения своей жены своему могущественному родственнику Филиппу Доброму. В октябре 1422 года, добившись от Антипапы Бенедикта XIII аннулирования своего брака, Жаклин вышла замуж за родного брата герцога Бедфорда, Хамфри, герцога Глостера, графа Пембрука, который отличался бурным, если не сказать, неполиткорректным нравом. В октябре 1424 года Хамфри высадился в Кале во главе армии в 6.000 лучников с намерением добиться своего признание в качестве графа Эно по праву своей жены. Именно тогда Филипп Добрый, возмущенный действиями англичан, разрешил Ришмону стать коннетаблем Франции. В Париже, предприятием Глостера, также были обеспокоены, о чем свидетельствует письмо, адресованное Университетом герцогу: "Благородный принц, мы поражены тем, что заставило вас после доброго договора о мире и согласии между королевствами Франции и Англии, заключенного вами [обратите внимание на замечание] с монсеньором герцогом Бургундским и теми, кто придерживается этой партии", затеять "дурную войну" с Филиппом Добрым. "Ибо именно таким образом вы и ваши близкие обрели право на титул и владение королевством Франция в силу любви, существующей между вами, герцогом и его приверженцами". "Каковую любовь и союз вы разорвали и теперь все французы отказываются от верности и повиновения, чиновникам короля и всем вам", короче говоря, такая позиция была концом политической конструкции созданной договором в Труа. "Как дурно вы поступаете с королем, который еще совсем ребенок! Подумайте, какие усилия приложил Генрих V, чтобы добиться этого результата". "Как, говорят мудрецы, добродетель заключается не столько в завоевании, сколько в защите и сохранении приобретенного". Таким образом, Парижский Университет выразил Глостеру свой протест^[202]. К счастью для Бедфорда, Жан де Люксембург легко отразил Глостера, который был вынужден вернуться в Англию.

Однако конфликт на этом не завершился. Дело перешло в плоскость личных отношений, и даже серьезно рассматривалась возможность, "во избежании пролития христианской крови и новых бед народа", устроить рыцарский поединок между Хамфри и Филиппом Добрым, под председательством римского короля Сигизмунда. Оба герцога приступили к подготовке. Глостер утверждал, что Филипп Добрый нарушил клятву, данную им при заключении мира в Труа, которой он, Глостер, остается верен. Однако Бедфорду удалось похоронить этот губительный для всех проект. Но Жаклин Баварской удалось завоевать Голландию, где она имела сторонников, особенно среди знати. Филиппу Доброму, которому Иоанн IV уступил управление Голландией и Зеландией (19 июля 1425 года), пришлось вмешался лично и январе 1426 года он одержал победу при Брауверсхафене над английской армией, посланной Глостером на помощь своей жене. Следует сказать, что Глостер, брак которого с Жаклин был аннулирован Папой Мартином V, вскоре женился на своей любовнице, Элеоноре Кобэм, "женщине низкого положения ввиду ее надменности". "Этому браку и в Англии, и во Франции все дивились, говоря, что герцог позорит род из которого происходит, потому что на самом деле [...] он является принцем великой добродетели, великодушным, учтивым, мудрым и весьма доблестным и смелым сердцем рыцарем"^[203]. Одним словом, супруги явно не подходили друг другу по социальному статусу. Иоанн IV умер 17 апреля 1427 года. Лишившаяся английской поддержки, Жаклин по Делфтскому договору (3 июля 1428 года) признала Филиппа Бургундского регентом и наследником Эно, Голландии, Зеландии и Фрисландии. Но это было лишь началом и впоследствии (12 апреля 1433 года), Жаклин была вынуждена отказаться от всех своих титулов и умерла три года спустя, 9 октября 1436 года.

В этом сложном деле Бедфорд предпочел сохранить договор в Труа и англо-бургундский союз, а не потворствовать своему брату пытавшемуся заполучить лично для себя владение в Нидерландах.

Важность этого бурного эпизода заключается еще и в том, что показывает военную мощь бургундской армии, одолевшую даже прославленных английских лучников и если бы она с такой же решимостью была обращена против Франции Карла VII, последняя могла бы пострадать еще больше. Правда, в какой-то момент в бургундскую армию, направленную против Глостера, вошли сторонники короля Карла, включая Потона де Сентрая, который, по сути, всегда был связующим звеном между Францией и Бургундией.

Карл VII и его фавориты

Период 1423–1427 годов, как было изложено выше, демонстрирует последовательную политическую линию Карла VII, стремившегося, добиться (прежде всего от папства и Империи) признания его законным королем Франции, максимально отделить принцев (включая герцога Бургундского ) от режима, установленного договором в Труа и создать эффективную систему сбора налогов путем переговоров со Штатами Лангедойля и Лангедока. Эта политика была направлена не только на защиту подконтрольной ему территории, но и предполагала крупные наступательные действия, с целью приведения к повиновению мятежных земель и подданных, а, в случае нехватки военных ресурсов, привлечение иностранных союзников, даже если это означало отчуждение земель королевского домена в пользу набранных таким образом военачальников.

Однако, помимо реализации этих обширных планов, современные источники указывают на то, что Карл VII в то время был игрушкой в руках своих фаворитов, жестко контролировавших доступ к его персоне и думавших только о своей личной выгоде, а не об "общественном благе" королевства. Некоторое время, до 1424 года, Танги дю Шатель, президент Луве, и врач Жан Кадар, к которым можно добавить Гийома д'Авогура и Пьера Фротье, как говорили, полностью управляли персоной короля. Эта команда была признана виновной в том, что насоветовала Карлу VII поступки, которые привели к двум катастрофам: убийству Иоанна Бесстрашного в 1419 году и похищение Иоанна V, герцога Бретонского, в 1420 году. Затем наступило время сеньора де Жиака, первого камергера, "дурно влиявшего на Дофина", который после физического устранения в результате заговора Артура де Ришмона и Жоржа де Ла Тремуя,^[204] был заменен простым оруженосцем из Оверни Камю де Болье, в свою очередь тоже жестоко убитым.

Слово королеве Иоланде Арагонской

Современники явно заблуждались, считая, что при дворе царит это всевластие фаворитов. Карл VII, в силу своего юного возраста и неопытности, не любил выставлять себя на первый план и предпочитал держаться в тени очень ограниченного круга людей, которых можно было порицать, но заслуживающих, по его мнению, доверия. Эти люди, могли время от времени вмешиваться в частную и общественную сферу жизни, но, скорее всего их упрекали за то, что они, будучи незнатного происхождения, слишком высоко поднялись по социальной лестнице, и, к тому же мешали королю управлять страной посредством своего Совета. Однако они не были среди главных советников короны. Этими советниками, как в акте от 12 июня 1426 года, который включает и сеньора де Жиака, но поставленного конце списка, были люди совсем другого рода и статуса: королева Иоланда, графы Клермонский, Ришмон и Фуа, плюс некоторое количество высших прелатов, чиновников короны, финансистов и юристов.

Именно такой характер управления был рекомендован в Слове королеве Иоланде Арагонской, анонимном зерцале, датированном 1425 годом и явно адресованном ее зятю^[205].

Автор Слова... неизвестен, но поскольку в нем содержатся некоторые политические идеи Кристины Пизанской, нельзя ли приписать его если не самой знаменитой писательнице, то, по крайней мере, ее сыну Жану Кастелю (ок. 1384–1425), который, будучи королевским секретарем и нотариусом, по примеру Алена Шартье перешел на службу к Дофину? Также считалось, что он был клириком Университета, стремившегося сыграть свою роль в отношениях с Карлом VII^[206]. В любом случае, это произведение свидетельствует об определенной культуре автора, а также о достаточно хорошем знании им деятельности судов, институтов власти и устройства государства. Слово... следует рассматривать как рекомендацию по обновлению верховных властных структур, в то время, когда многие желали перевернуть арманьякскую страницу истории Буржского королевства и надеялись, что новая команда в лице королевы Иоланды, графов Ришмона, Фуа и некоторых других восстановит "доброе правление" внутри страны, а заодно достигнет так необходимых успехов за рубежом. В основном Слово... касается традиционных и общепринятых тогда тем. Автор предстает как набожный и консервативный моралист, более или менее осведомленный о европейских делах. Он косвенно обращается к королю (не названному по имени), который далеко не уверен в своем будущем и правит страной, охваченной войной. Его королевство обезлюдело и кишит преступниками и грабителями. Бедные люди страдают из-за трусости или нечестивости тех, кто управляет страной. Ситуация настолько критическая, что можно опасаться перехода власти к людям имеющим Бога в своем сердце и испытывающим истинное милосердие к своим подданным (автор, несомненно, намекает на Бедфорда или Филиппа Доброго). К счастью, король наконец понял, что его обманывали, и, что он шел по ложному пути, и теперь он намеревается жить "по добром советам", прислушиваясь к просвещенным мудрым людям совести и науки, и в особенности к рекомендациям трех сословий королевства. Если точнее, то в дополнение к военному Совету, который был необходим в данных обстоятельствах, должен быть создан повседневный Совет из дюжины человек, одна половина из которых — добрые и мудрые рыцари, другая — добрые и мудрые чиновники (эксперты, профессионалы, а не знатные сеньоры). А затем, для решения важных вопросов, следует создать расширенный Совет, более представительный для всего политического сообщества. Король ни в коем случае не должен практиковать автократический тип правления. Он должен вести "справедливую войну", правильно используя свои ограниченные финансовые ресурсы. Чтобы не стать тираном, он должен править в соответствии с истиной и справедливостью. Его задача трудна, поскольку он может рассчитывать только на доходы от трети своего домена, а это значит, что он, к сожалению, должен прибегать к введению налогов, с риском, что в какой-то момент его подданные больше не захотят платить и разбегутся. Вот почему для него важно умерить как свой образ жизни так и образ жизни своего окружения, подобно Людовику Святому, ограничить свои личные потребности и направить большую часть, если не все свои ресурсы на войну. При этом его слуги и офицеры должны регулярно получать жалование, поскольку зачастую они могут существовать только на него. Здесь намекается на покойного короля Генриха V, который, из месяца в месяц четко знал и строго следил за своими расходами.

У этого идеального короля должен был быть стабильный, небольшой штат, набранный путем "избрания" (а не путем произвольных назначений). Никто не мог стать капитаном без приказа короля или коннетабля; больше не могло быть и речи о самопровозглашенных капитанах. Командование военными действиями должно было быть возложено на специализированный Совет во главе с коннетаблем. При этом король, проявляя мужество при защите королевства, не должен рисковать и лично идти на войну, как злосчастный Иоанн II Добрый, а держаться подальше от театра военных действий, как герцог Миланский (вероятно, имеется в виду Филиппо Марио Висконти). Если где-то произошло сражение и погибли люди, он должен проявить сострадание (видимо, намек на то, что Карл VII в подобных обстоятельствах проявлял то цинизм, то безразличие) и "продвигать в званиях и должностях" детей тех, кто умер за него и его королевство.

Никто не должен иметь прямой и безграничный доступ к особе короля для изложения своих просьб. Они должны подаваться через администратора королевского двора. Распорядок дня короля должен быть строго регламентирован, он должен быть одет не как простой рыцарь, а как король, то есть как Карл V, в достойную государя длинную мантию. Его питание должна быть здоровым и сбалансированным, он обязан следовать советам врачей, быть в меру целомудренным и не верить в колдовство или астрологию (достаточно упований на Бога). Язык на котором он изъясняется должен быть четким и точным, дабы его слово точно соблюдалось и вызывало уважение.

Король не должен отчуждать свои владения и быть хорошо информированным о том, что происходит в его королевстве.

С кастильской стороны

Независимо от того, последовали ли рекомендациям высказанным в Слове... или нет, этой прекрасной программы, в традициях "Зерцал принцев", было недостаточно. Большим разочарованием в эти годы стал провал Ришмона как коннетабля, а также прекращение поддержки со стороны Шотландии. Чтобы восполнить этот недостаток, Карл VII попытал счастья с королем Кастилии. Отсюда и содержание инструкций, данных в Монлюсоне 28 марта 1426 года его послам Гийому де Монжуа, епископу Безье, Гуго, виконту де Кармен, и магистру Гийому де Кьефдевилю. В них было сказано, что Карл VII, добился того, что герцог Бретонский и его братья Артур и Ришар присоединились к нему "вместе со всеми баронами и жителями Бретани". За него также стоят Карл Клермонский, граф де Фуа, сеньор д'Альбре, графы Комменжа и Астарака. Король склоняется к тому, чтобы заключить с герцогом Бургундским мир, за что так радеет герцог Савойский и весь народ с обеих сторон. Герцог Бургундский, находящийся в состоянии открытой войны с герцогом Глостером, перебил большое количество англичан в Голландии (намек на битву при Брауверсхафене). Однако, целью этого посольства, было просто восстановление взаимоотношений и король приносил свои извинения, за то, что не снесся с королем Кастилии после смерти своего отца в 1422 году. Теперь же было необходимо ратифицировать, подтвердить и утвердить ранее заключенные союзы, тем более что в распоряжении Карла больше не было этих договоров (на самом деле они оставались в Париже, в Сокровищнице хартий, вместе с другими государственными бумагами^[207]). Он намеревался "в новом году восстановить свой суверенитет и дать отпор" общим врагам Франции и Кастилии. Чтобы принять участие в этой "честном предприятии", Карл VII просил короля Кастилии прислать в новом году 2.000 конных латников, включая "две или три сотни genète" (вид легкой кавалерии), или, по крайней мере, 500 или 600. Эту помощь король Кастилии должен будет предоставить сроком на шесть месяцев. Если такой возможности нет в этом году, то это можно перенести на 1427 год, до конца апреля. Король также с радостью принял бы помощь в виде военного флота. Понесенные расходы следует считать займом, который он обещает вернуть. "И чтобы было видно, что настоящие инструкции исходят от самого короля, он подписал их своей рукой и скрепил своей тайной печатью"^[208]. Однако, когда посольство прибыло в Монпелье, Гийом де Монжуа и Гуго де Кармен заболели. Граф Фуа и епископ Лаона, которые всем распоряжались на Юге, предложили Кьефдевилю далее ехать одному, но никакой конкретной помощи из Кастилии не было получено ни в 1426, ни в 1427 году.

В последние месяцы 1427 года ситуация оставалась неопределенной. Герцог Бедфорд сумел преодолеть кризис в отношениях с Бургундией, вызванный несвоевременным поступком Глостера. Угрозами и уговорами он добился, по крайней мере формальной, лояльности, герцога Бретонского. В распоряжении регента были войска, в подавляющем большинстве состоящие из англичан, обученных, мотивированных, достаточно и регулярно оплачиваемых, хорошо подготовленных и находящихся под командованием известных капитанов. Он мог вполне рассчитывать на поддержку значительной части парижан и нормандцев, которое всеми силами стремились к миру и спокойствию, и с большими опасениями относились к арманьякам, дофинистам и другим "французам".

Слабостью же положения Бедфорда было то, что он являлся только дядей молодого короля Генриха, еще неизвестного своим французским подданным и не имел возможности рассчитывать на малейший бретонский вооруженный контингент, а также получал весьма посредственную помощь от герцога Бургундского, если учесть важность людских ресурсов, находящихся в распоряжении последнего, и большую сдержанность со стороны дворянства, проживавшего на завоеванных территориях. Более того, даже в Нормандии и на соседних с ней землях он не смог, несмотря на беспощадные репрессии и выплату вознаграждения тем, кто доносил и захватывал их, покончить с "лесными бригандами" (разбойниками). Этих "отчаянных и жестоких" бригандов Тома Базен, который был осведомлен об их зверствах (он сравнивал их со свирепыми голодными волками), очень хорошо отличал от налетчиков из лагеря дофинистов, поскольку первые чаще всего действовали на свой страх и риск "располагаясь в местах и замках, подвластных французам", куда они регулярно уходили с добычей. Базен, писавший около 1470 года, называл четыре мотива этих бригандов: праздность и нежелание честно трудиться, ненависть к англичанам, желание захватить чужое имущество, а также избежать королевского правосудия, которое преследовало их за совершенные преступления^[209]. На преследование этих бригандов, Бедфорд тратил часть своих военных сил, которые могли быть использованы для решения других задач. В апреле 1424 года Совет регента постановил набрать рыцарей, "мудрых и опытных", которые будут отвечать в своих бальяжах за "изгнание и истребление врагов, бригандов и иных преступников" и "поддержание мира и спокойствия в королевстве"^[210].

Не имея достаточных финансов и возможности навязать свою власть очевидным и естественным образом, Карл VII мало похожий на "короля-воина", часто испытывал в эти критические годы серьезные неудачи, такие как разгром под Вернёем. Казалось, что фортуна от него отвернулась. Многие его поступки создают впечатление, что он часто был игрушкой своего окружения, трудно ощутить проявление его личной воли, в решениях принятых после "всестороннего и зрелого обсуждения" в королевском Совете. Конечно, у нас есть его письма, особенно к его добрым городам, которые не лишены энергии и разума, но был ли он непосредственным вдохновителем этих посланий, или они были скорее выражением политики его окружения? Ссылок на его юный возраст недостаточно, поскольку, учитывая обстоятельства, двадцатилетний король, уже мог и должен был заявить о себе. В это время можно говорить о двух его качествах: терпении (ведь ему чаще всего приходилось идти на уступки то одним. то другим и даже терпеть их наглость и пренебрежение) и прозорливости. Среди немногих высказываний Карла этого периода, можно припомнить ответ, который он дал Ришмону, когда тот рекомендовал ему Жоржа де Ла Тремуя: "Мой дорогой кузен, ты еще об этом пожалеешь, потому что я знаю его лучше, чем ты"^[211]. Несомненно молодой король уже умел разбираться в людях.

Карлу VII удалось в определенной степени утвердить свою власть, добиться признания как внутри страны, так и за ее пределами, а также воссоздать государственный аппарат, который довольно быстро смог сносно функционировать. С другой стороны, антиарманьякский переворот 1424–25 годов, возглавляемый тандемом Иоланда-Ришмон, не принес ожидаемого результата, и при королевском дворе сохранялись группировки, которые Карл не мог себе подчинить. Видимо, иногда у него возникало ощущение, что он запросто может стать объектом заказного убийства.

Рождение сына во дворце архиепископа в Бурже 3 июля 1423 года между 3 и 4 часами дня, которого назвали Людовиком, явилось одним из его самых больших достижений. Можно понять радость, выраженную в письме, разосланном его подданным по этому случаю. Первому об этом сообщили конечно же Папе, который в ответном письме сердечно поздравил обоих родителей. Для младенца в соответствии со всеми правилами был составлен гороскоп. На следующий день, 4 июля, новорожденного окрестили в соборе Святого Стефана. Обряд провел Гийом де Шампо, епископ Лаона, а крестными отцами стали Иоанн, герцог Алансонский (первый из принцев крови, находившихся в то время при дворе), и Мартин Гуж, епископ Клермонский и канцлер Франции. Роль крестной матери была доверена Жанне Орлеанской, дочери находившегося в плену герцога Карла, которая была помолвлена с герцогом Алансонским. Следует отметить, что у Карла VII до 1428 года других детей не рождалось. Поэтому понятно, что он сделал все возможное, чтобы защитить своего единственного отпрыска, который, с 13 января 1424 года получил свой двор вверенный попечению Жака Труссо, виконта Буржа и был разлучен с матерью в июле 1425 года, а затем перевезен в замок Лош, где ему предстояло провести большую часть своего раннего детства^[212].

Глава IV. Время Жоржа де Ла Тремуйя (1427–1433) I: Орлеан и Реймс

Жорж де Ла Тремуй в деле

"Предоставить полномочия и управление в отношении нас и наших дел", так сам Карл VII определил в 1431 году положение Жоржа, сеньора де Ла Тремуй, своего главного советника на протяжении пяти лет, пока он не был внезапно уволен в июне 1433 года. Вместо термина "глава правительства", который для обозначения его роли охотно использовали современники, можно, например, употребить выражение "единственный и самый верный друг короля", сформулированное в начале XVI века анжуйским хронистом Жаном де Бурдине.

Согласно Жесте благородных французов (Geste des nobles François), хронике с откровенно антибуржуазной направленностью, в 1427 году "при дворе появился монсеньор Тремуй и Сюлли который быстро получил власть и стал управлять вместе с королем"^[213]. Тот же источник говорит, что это было причиной недовольства многих в окружении Карла VII и фактически все его родственники были на стороне герцога Бургундского, который раньше вел войну против короля, и, именно "с разрешения" Ла Тремуя его родственник Гийом, сеньор де Рошфор, открыто встал на сторону англичан, сдав им замок Этамп, а также Питивье и другие места. Очевидно, что с самого начала своего "правления" Ла Тремуй не пользовался единодушной поддержкой.

Тем не менее, по своему статусу, продолжительности "правления", амбициям и влиянию он значительно превосходил предыдущих фаворитов, таких как Камю де Болье и Пьер де Жиак. О Ла Тремуе можно говорить как о настоящем государственном деятеле и поэтому стоит задаться вопросом о мотивах и побудительных причинах его политики.

Когда он впервые появился на сцене в середине 1427 года, опрометчиво выдвинутый Ришмоном, которого он очень быстро сместил, Жорж де Ла Тремуй был далеко не новичком в политике. Он родился около 1385 года в семье придворного Филиппа Смелого Ги де Ла Тремуя приобретшего свое состояние благодаря женитьбе на Марии де Сюлли, наследнице очень богатой и знатной семьи. В 1408 году Жорж был посвящен в рыцари Иоанном Бесстрашным на поле битвы при Оте^[214]. В следующем году он стал камергером герцога, а также камергером Карла VI, что в то время не было необычным. В 1410-х годах его обвинили в том, что он поощрял и побуждал Дофина Людовика Гиеньского к его праздной жизни. В 1413 году Жорж благодаря протекции герцога Бургундскому на некоторое время стал капитаном Шербура. Он находился в составе французской армии при Азенкуре, но бежал с поля боя и надо заметить, что воинские подвиги никогда не были у него в приоритете. Вместе с Пьером де Жиаком и Луи де Босредоном он входил в скандальную свиту королевы Изабеллы. Примерно в то же время он весьма неожиданно женился на вдове герцога Иоанна Беррийского, Жанне, графине Булонской, которая была старше Жоржа на десять лет, и которую он быстро отправил под надзор в Овернь. Позже он дистанцировался от Иоанна Бесстрашного, но пытался играть роль посредника между герцогом и будущим Карлом VII. Потом в руки Жоржа попал епископ Клермонский Мартин Гуж, которого он заключил в тюрьму в своем замке в Сюлли, и требовал за него выкуп (обвинив епископа, справедливо или нет, в том, что тот присвоил движимое имущество и деньги герцога Беррийского, первого мужа его жены). Потребовалась демонстрация силы со стороны будущего Карла VII, чтобы прелат был освобожден. Брат Жоржа, Жан, сеньор де Жонвель, в свое время был первым камергером Филиппа Доброго. В 1424 году Жорж получил от герцога Бедфорда охранную грамоту для поездки в Париж на свадьбу брата, которая состоялась в Бургундском Отеле. В 1427 году он объединился с Ришмоном, чтобы избавиться от своего бывшего сообщника Пьера де Жиака, и, будучи к тому времени вдовцом^[215], вскоре женился на его вдове, Екатерине де Л'Иль-Бушар, что повергло всех в шок. А 27 июля того же года Бедфорд от имени Генриха VI, конфисковал имущество Жоржа и передал все его брату Жану. Таким образом, замок Сюлли перешел под власть бургундцев.

Поэтому мы можем понять реакцию автора Жесты благородных французов, который обвинил Жоржа, мягко говоря, в двуличии, если не в измене, но надо сказать, что в то время он был не единственным кто так себя вел. Мы вернемся к этому позже.

Летом 1427 года, возможно, самым важным событием стала опала, которая оказалась весьма продолжительной, Артура де Ришмона. Похоже, что это произошло по двум причинам. Во-первых потому что он последовательно удалил двух королевских фаворитов, Пьера де Жиака и Камю де Болье. Во-вторых, потому что коннетабль провалил военную компанию и не смог помешать своему брату герцогу Бретонскому переметнуться к Бедфорду, к тому же Ришмон отстранился от участия в операции по снабжению и снятию осады с Монтаржи (сентябрь 1427 года).

За шесть месяцев до этого, в конце марта того же года, граф Клермонский из-за личной ссоры захватил Мартина Гужа, тогдашнего канцлера Франции. Для Мартина это стало уже вторым пленением. Он оставаться в заключении до сентября того же года и для его освобождения потребовалось вмешательство Папы, который, задействовал герцогиню Бурбонскую, мать графа Клермонского, короля, папского нунция во Франции, маршала де Лафайета и некоторых других. Много лет спустя Жан Жувенель дез Юрсен с возмущением писал о безразличии Карла VII к захвату своего канцлера: "Разве я не видел в свое время, как принц королевской крови пленил епископа Клермонского, мэтра Мартина Гужа и держал его в тюрьме, причем ни король, ни его Совет, ни правосудие ничего с этим не сделали?"^[216]

Одним из аспектов политики Ла Тремуйя была его враждебность к герцогу Бургундскому, что довольно удивительно, если учесть прошлое Жоржа  и историю его семьи. В июле 1433 года Филипп Добрый отправил в Англию Юга де Ланнуа, чтобы укрепить англо-бургундский союз. По возвращении в Кале Ланнуа встретил Жана де Савеза, бургундца, только что вернувшегося из Орлеана, где он встретился с "Дофином". По мнению Савеза, возможность заключения всеобщего мира существовала при условии, что герцог Орлеанский будет освобожден. Конечно, речь не шла о уступке короны Франции, "но в остальном он бы нашел обнадеживающее понимание". Более того, Дофин созвал "большую ассамблею сословий своей страны" с участием герцога Алансонского и графов Фуа и Клермонского. Существовала надежда, что приедет и Ришмон. С другой стороны, "сеньора ла Тремуйя там не было, поскольку его оставили в Сюлли около восьми дней назад и поэтому все надеялись, что упомянутый сеньор больше не будет иметь такого влияния в окружении Дофина, как раньше". Савез рассказал Ланнуа, что после снятия осады с Монтаржи Ла Тремуй сказал Жану, Орлеанскому бастарду: "Почему бы вам не согласиться на встречу с герцогом Филиппом, который скоро приедет в Бургундию? Вряд ли представится лучший случай для мести". Но бастард ответил, что не желает герцогу зла, потому что точно знает, что Филипп Добрый не испытывает ненависти к его брату герцогу Орлеанскому и наоборот^[217].

Ответный ход Ришмона

Видя растущее влияние Ла Тремуя на короля, Ришмон чувствовал, что власть из его рук ускользает. Поэтому он предпринял ответный ход, вступив в августе 1427 года в союз с Карлом, графом Клермонским, Бернаром, графом Пардиаком, младшим братом Жана IV, графа Арманьяка, и Жаком де Бурбоном, графом де Ла Марш. Естественно, что все они утверждали, что союз создан исключительно ради блага короля и королевства. Но Карл VII, по настоянию Ла Тремуя, удалился в замок Лузиньян, где провел октябрь и ноябрь. Там он встретился с Иоанном, герцогом Алансонским, недавно освобожденным за выкуп из английского плена, которого немедленно сделал его своим генерал-лейтенантом в Нормандии.

Ришмон так и не смог реализовать свое преимущество. Город Шательро закрыл перед заговорщиками ворота, и ему пришлось в компании маршала Сен-Севера отправился в Шинон, где жила его жена Маргарита, вдова Людовика Гиеньского. В то же время сторонники Ришмона пытались захватить самого Ла Тремуя, который откупился от них большой суммой. Некоторое время все оставалось спокойно. Но в январе 1428 года принцы-заговорщики разослали по добрым городам (в том числе и в Тур) письма с заявлением, "что их намерением было устранить из королевского окружения и уволить со службы сеньора де ла Тремуйя и мэтра Роберта ле Масона, главных советников короля", а заодно восстановить порядок и справедливость^[218]. В общем, все та же старая история. Надо сказать, что добрые города отреагировали на это сдержанно, поскольку уже многое повидали. Однако давайте обратим внимание на союз, по крайней мере предполагаемый, между Ле Масоном и Ла Тремуем.

Последний, в свою очередь, не оставался безучастным: в его партию, помимо Роберта Ле Масона, входили Шарль д'Альбре, его единоутробный брат по матери Марии де Сюлли, а также граф де Фуа и, несомненно, герцог Алансонский.

Мятежные принцы попытались заручиться помощью герцога Бретонского и королевы Иоланды, чтобы убедить короля созвать Генеральные Штаты, которые, по их мнению, неизбежно встанут на их сторону.

Но тут наконец отреагировал и сам Карл VII приказав захватить Шинон. Что касается Маргариты Бургундской, вдовы Людовика Гиеньского, которая вторым браком была за Ришмоном, то она перебралась к мужу в Парфене. Король находился в Шиноне с марта по май 1428 года, а затем, получив некоторые субсидии, объявил, что собирается начать весеннее наступление на англичан, которое так и не состоялось. Мятежники воспрянули духом и попытались захватить город Бурж. Но король вовремя, направил туда свои войска, которыми командовали капитан его гвардии, шотландец Кристин Чамберс, Орлеанский бастард и сеньоры д'Орваль, де Гокур, Ла Ир и Сентрай. Сам же, Ришмон, поглощенный желанием заполучить в свои руки другие регионы королевства, такие как Лимузен и Овернь, в этом деле не участвовал.

Но прежде чем капитулировать и получить от короля письменное помилование, мятежники добились от него важных уступок, а именно, созыв Генеральных Штатов, "представляющих общественное тело королевства"; примирение Ла Тремуя и Роберта Ле Масона с принцами крови; посредничество королевы Сицилии, которая должна была проследить за исполнением мер, принятых Генеральными Штатами и одобренных королем, который в свою очередь обязался вернуть ко двору графов Клермонского, Ришмона и Пардиака. Карл VII согласился на все (17 июля 1428 года).

Были созваны Генеральные Штаты Лангедойля и Лангедока, на которые пригласили даже делегатов от Дофине. Затем произошли перемены в придворных группировках: граф Клермонский покинул Ришмона и заключил союз с Ла Тремуем.

Именно в Шиноне в сентябре-октябре 1428 года состоялась ассамблея Генеральных Штатов в присутствии короля (остававшегося там до середины ноября), королевы Сицилии и герцога Алансонского. Штаты предоставили правительству субсидию в размере 500.000 турских ливров, в частности, для продолжения войны. В ответ делегаты потребовали возобновления переговоров с герцогом Бургундским, а также с Ришмоном, и назначения нового канцлера (8 ноября Рено де Шартр, вызывавший большее доверие, сменил на этом посту откровенно дискредитировавшего себя Мартина Гужа)^[219]. В итоге, Генеральные Штаты настояли на том, чтобы, в этой экстремальной ситуации, Людовик III, король Сицилии, графы Клермонский, Арманьяк, Пардиак и сеньор д'Альбре привели все свои силы на помощь королю. Национальное единство было крайне необходимо, так как в это время началась осада Орлеана.

Книга надежды Алена Шартье

Ситуация на самом деле была как никогда критической. Книга надежды (Livre de l'espérance), написанная в том же году Аленом Шартье, когда он и его единомышленники уже десять лет находились в изгнании, поскольку в 1418 году им пришлось бежать из Парижа, чтобы спасти свои жизни, свидетельствует об этом по-своему. Эти люди названы "бедными", "затравленными", "опустошенными", "нагими и лишенными наследства", живущими в стране, которая стала "подобна бурному морю, где каждый имеет столько власти, сколько у него сил", и где местные сеньоры ущемлены в пользу иностранцев. Бог, говорит Шартье в своем произведении, где одним из первых во Франции сослался на Данте, "поэта Флоренции", забыл французов, рыцарство умерло, образование в упадке, духовенство угнетено, "граждане" лишены надежды. Можно с полным правом говорить об анархии. Священников преследуют в Богемии (намек на гуситов), ни король, ни принцы больше не являются образцом для подражания, поэтому следует вернуться в славные времена Карла V. Бога не уважают и не почитают. Везде царит разврат, особенно среди дворян, которые кичатся своим невежеством и уже не справляются со своими обязанностями. Общество деградировало. Но мы не должны отчаиваться. История пестрит неожиданными поворотами, вспомним Карла Анжуйского в XIII веке, Испанию во времена Педро Жестокого и Шотландию во времена Роберта Брюса, вспомним о великом вторжении гуннов (Орлеан был спасен Святым Анианом, Париж — Святой Женевьевой, Тур — Святым Мартином, Труа — Святым Лупом). Вспомним победы Филиппа Августа и его сына (Бувин и Ла-Рош-о-Муан), восстановление королевства при Карле V. Мы должны молиться, так как это делали "древние короли Франции": Хлодвиг, Хлотарь I, Дагоберт I, Карл Великий, "благородный король Роберт" (Роберт II Благочестивый). Возможно, самым серьезным является то, что церковники из-за своих амбиций и похоти стали мирянами и поэтому презираемы как великими, так и малыми людьми. Однако перемены всегда возможны^[220]. В каком-то смысле Ален Шартье ждал появления кого-то вроде Жанны д'Арк и похоже, он был не единственным.

Обращение за внешней помощью

Как и в нескольких предыдущих случаях, король не верил, что для проведения возможного наступления он сможет собрать в своей стране достаточно эффективные и надежные войска. Ему нужна была помощь со стороны. Об этом свидетельствуют инструкции Карла VII, данные в Лоше 28 июня 1428 года, посольству, которое он отправил к королю Кастилии и Леона во главе с двумя своими советниками, епископом Тюля Жаном де Клози и магистром Гийомом де Кьефдевилем. Естественно, что им поручили представить ситуацию в розовом цвете (но без серьезного искажения истины). О герцоге Бретонском следовало сказать, что он дав "обещание и клятву" верно служить королю, "как должен поступать добрый родственник, вассал и подданный", в результате дурного влияния "вышел из повиновения королю и присягнул англичанам", заставив некоторых дворян своего герцогства сделать то же самое. Но радует то, что многие бароны Бретани не подчинились ему, чтобы сохранить верность короне Франции, в том числе дама де Лаваль и ее дети, сеньор де Ре^[221], виконт Роан и епископ Сен-Мало Гийом де Монфор (разумеется ситуация с Ришмоном обойдена молчанием). Англичане после поражения при Монтаржи сейчас ослаблены, и вполне вероятно, что, если бы не измена Иоанна V, Карл VII вернул бы себе большую часть своего королевства (подразумевается, что это лишь временная задержка). Поэтому у короля Кастилии следует попросить отправить в новом году сухопутную армию, состоящую из 2.000 — 3.000 "дворян" и до 5.000 — 6.000 "арбалетчиков и павезьеров". Король Кастилии должен будет оплачивать их в течение шести месяцев, но король Франции предоставит гарантию возврата суммы, сравнимой с той, которая была затрачена на отправку 40 кораблей и галер в прошлом. В других пунктах инструкций говорится о просьбе отправить 40–50 кораблей к берегам Бретани, чтобы заставить Иоанна V подчиниться. Однако послы должны были дать понять, что король воздерживается от объявления войны герцогу Бретонскому, опасаясь вынудить "доброжелательных к нам" бретонцев встать на защиту герцогства. Король обязывался предоставить кастильскому флоту, когда тот прибудет в Ла-Рошель, 100 бочек вина, 200 бочек пшеницы и возместить все расходы. Король Кастилии, со своей стороны, должен будет обязаться не иметь никаких дел с герцогом Бретонским без ведома короля Франции. Последний предпочитает вести "скрытую" войну, "без формального объявления", но, если король Кастилии решит иначе, будет уместно, чтобы при объявлении войны ей небыли затронуты "бароны и дворяне упомянутой страны Бретань, которые не пожелали принести присягу англичанам вместе с упомянутым герцогом Бретонским"^[222].

В это же время Карл VII отправил Джона Стюарта Дарнли, коннетабля шотландской армии во Франции, архиепископа Реймса, Рено де Шартра (еще не ставшего канцлером) и Алена Шартье, чьи сочинения дошли до наших дней, с посольством к Якову I Шотландскому. В инструкциях посольству содержалась целая напыщенная диссертация о королевской власти, панегирик королю Шотландии, довольно удивительное утверждение, что самый христианнейший дом Франции теперь вступил на путь консолидации, и, наконец, трогательное восхваление Старого союза между Францией и Шотландией, написанного не чернилами, а кровью. В результате, 17 июля 1428 года в Перте был заключен договор, который предусматривал брак дочери Якова I Маргариты с Дофином Людовиком и отправку во Францию экспедиционного корпуса из 6.000 человек. С французской стороны этот договор был ратифицирован в Шиноне 30 октября 1428 года^[223].

Правда, ни король Кастилии, ни король Шотландии не поверили обещаниям, и помощь, о которой просил Карла VII, не пришла ни в 1428, ни в 1429 году. Хотя в войсках Карла VII в 1429 году и в последующие годы было немало буйных шотландцев и даже некоторое количество испанцев, но все они служили по личной инициативе. Что касается Маргариты Шотландской, то она прибыла в Ла-Рошель только в 1437 году.

Английское наступление на Орлеан и далее

Видя дезорганизацию правительства Карла VII, которое не могло навязать свою волю и вынуждено было вести переговоры и идти на уступки мятежникам, герцог Бедфорд, вернувшийся во Францию в феврале 1427 года, почувствовал, что у него есть шанс окончательно решить вопрос существования Буржского королевства.

В Париже состоялась встреча с герцогом Бургундским, который пробыл там с 22 мая по 3 июня 1428 года. Последнему были обещаны территориальные приращения (возможно, графство Шампань). Затем было принято решение осадить Анжер, столицу герцогства, на владение которым претендовал сам Бедфорд. В то же время город Ле-Ман, который англичане на время потеряли, был вновь завоеван Джоном Толботом (27 мая), что позволило установить более полный английский контроль над графством Мэн, а Жан де Люксембург, граф де Гиз (милостью Бедфорда) и сеньор де Боревуар, лейтенант короля Генриха, с армией в 500 латников и 1.500 лучников (в основном "французов") захватили Музон и Бомон-ан-Аргон. Для осады Вокулера была собрана еще одна армия под командованием Антуана де Вержи, графа де Даммартен, который, в мае 1427 года сменил Томаса де Монтагю, графа Солсбери, на посту губернатора Шампани.

Но основная задача была возложена на Солсбери, очень удачливого полководца, которому, возможно, было обещано герцогство Орлеанское (он уже был графом Першским). 24 марта 1428 года в Англии был заключен контракт (endenture)^[224] между Генрихом VI и Солсбери, по условиям которого последний должен был нести "военную службу для короля" "во Франции, Нормандии и других территориях" в течение шести месяцев, начиная с 30 июня 1428 года. Таким образом, планировалось, что военная кампания продлится до конца года, а Солсбери было разрешено набрать в Англии 450 латников и 2.250 лучников, "отборных людей наиболее опытных в войне"^[225]. Эта армия двумя партиями высадилась в Кале и через графство Сен-Поль, Пиквиньи и Амьен добралась до Парижа, расположившись его окрестностях. К этим силам, теоретически составлявшим более 3.000 бойцов, должны были добавиться 400 латников и 1.200 лучников, совместно оплаченных генеральным приемщиком Нормандии Пьером Сюрро и военным казначеем Андри д'Эсперноном. Все было спланировано. Солсбери назначенному на должность генерал-лейтенанта всего королевства, было поручено "спасти королевство Франции" и "дать отпор" врагам, которые всеми силами пытались захватить его города и крепости. Похоже, что выбор цели кампании зависел именно от него, поскольку, отказавшись от осады Анжера, он взял курс на Орлеан, хотя в предыдущие годы между Бедфордом и представителями герцога Орлеанского, находившегося в плену в Англии с 1415 года, было заключено (или должно было быть заключено) соглашение о воздержании от войны друг с другом. Такая мера, очевидно, была предпринята с целью подтолкнуть Карла Орлеанского к признанию Генриха VI законным королем Франции. Но, Орлеан, после того как англичане захватили городки как вверх, так и вниз от него по течению Луары, стал рассматриваться как лучшая добыча, достаточно близкая к Парижу и менее удаленная от Бургундии, чем Анжер в Анжу. Считалось, что Орлеан является ключом ко "всей Франции". "Когда Орлеан падет,/Можно с уверенностью сказать,/Что флер-де-лис/Будут всецело нашими": так выразился английский полководец в Мистерии осады Орлеана (Mistère du siège d'Orléans)^[226], что в общем-то было справедливо. В одной поэме того времени, написанной на латыни, восхваляется богатство города, мощь его высоких стен, "прекрасных башен" и семи ворот. Покорение Орлеана стало бы пиком английского господства, уже подчинившего "внутреннюю часть" Франции, богатую городами и людьми^[227]. Таким образом, выбор Орлеана был политически сомнительным, но стратегически обоснованным, поскольку было ясно, что противник принципиально отказывается от любого генерального сражения в поле (поэтому необходимо было сосредоточиться на осадных войнах), а имеющиеся средства не позволяют вести несколько крупных осад одновременно. В первую очередь, необходимо было заткнуть "орлеанских псов".

В своем продвижении на юг англичане опирались на Шартр, город, который был им особенно предан.

Кампания началась со взятия Ле-Пюизе, где все защитники-французы были казнены как мятежники. За этим последовало падение Жанвиля (29 августа), сдача Мэн-сюр-Луар, что позволило Солсбери перебраться через Луару, и захват замка и моста Божанси. Солсбери наложил на жителей города откуп в 1.100 золотых салюдоров (1 салюдор равнялся 22 парижских су, или 40 мюидам зерна (1 мюид = прибл. 270 литров)), что было оформлено договором заверенным городским нотариусом. Затем в Сюлли был назначен "английский бургундец" Гийом де Рошфор, выходец из Ниверне и двоюродный брат Ла Тремуя, а позже захвачены Ла-Ферте-Эмбо и, наконец Жаржо (5 октября).

Осада орлеана началась 12 октября 1428 года. Армия Солсбери подошла к городу с запада (через Мэн и Божанси) то есть по левому берегу Луары. Окружение было проведено мастерски, хотя французы по-прежнему удерживали Блуа на западе, Роморантен на юге, Жьен на востоке, а также несколько небольших крепостей, разбросанных по Гатине, и, как ни странно, Шатоден, изолированный замок к северо-западу от Орлеана^[228].

В Блуа росло беспокойство: 21 октября Пьер Соваж, секретарь Карла Орлеанского, с помощью нескольких рыцарей и оруженосцев вывез хартии, книги, гобелены и другие ценные вещи, хранившиеся в замке, в Ла-Рошель^[229].

Провиденциальная смерть Томаса Солсбери

Рассказывали, что астролог Жан дез Буйон предсказал Солсбери, посетившему его переодетым в лучника, что он умрет во время осады, так же как и многие другие из его соратников, за то, что они хотят несправедливо лишить наследства короля и герцога Орлеанского, "который находился в плену у англичан", за что английский полководец, проигнорировавший предупреждение, посадил предсказателя в тюрьму.

На самом деле, для Буржского королевства осада Орлеана началась с большой удачи, которую быстро сочли чудом. После энергичного руководства несколькими приступами, которые привели к определенным, хотя и частичным, успехам, Томас Солсбери, в воскресенье 24 октября 1428 года, был смертельно ранен, когда находился у одного из окон башни Турели, на левом берегу Луары, планируя "штурм Орлеана". Он умер 3 ноября.

Среди всех легендарных версий, распространявшихся о его кончине, одна рассказывает о том, что "некий студент Орлеанского Университета, проникший на городскую стену, самовольно выстрелил из артиллерийского орудия, нацеленного", на окно, у которого в тот момент стоял Солсбери. Выпущенное каменное ядро смертельно ранило графа в голову. Англичане тут же разразились криками "Измена!", "Тревога!", "Нападение!", поскольку было заключено временное перемирие в расчете на возможную капитуляцию города, если король вовремя не придет ему на помощь. Но студенты как и многие другие орлеанцы были с этим несогласны и оказали англичанам "жестокий отпор". На самом деле, студенты знаменитого Орлеанского Университета, похоже, все же сыграли определенную роль в обороне города. В одном из источников говорится: "В городе находились бастард Орлеанский, сеньор де Гокур, Сентрай, Ла Ир, сеньор де Виллар, всего семьсот бойцов, весьма искусных и опытных в военном деле, со всеми жителями и студентами города"^[230].

Оборона

Кроме краткой поездки в Лош в последних числах ноября 1428 года, Карл VII, похоже, не покидал замок Шинон с конца сентября 1428 года до начала марта 1429 года. Такая инертность может показаться странной, даже скандальной. Помимо того, что это говорит об определенной черте его характера, она отражает реальное чувство бессилия перед лицом ситуации, которая в значительной степени была ему не подконтрольна.

И все же король был не одинок. В его Совет, помимо доминирующего Ла Тремуя, который стал Великим камергером, и Роберта Ле Масона, входили его теща королева Сицилии, канцлер Рено де Шартр, три принца крови (Иоанн, герцог Алансонский, Карл, граф Клермонский и Людовик де Бурбон, граф Вандомский), многочисленные прелаты (Филипп де Коэткис, недавно ставший архиепископом Тура, Николя Хабер, епископ Нима, Мишель Ле Бёф, епископ Лодева, Гийом де Монжуа, епископ Безье, Роберт де Рувр, епископ Се, Жан Тесте, епископ Агда, Жерар Маше, епископ Кастра, духовник короля, шотландец Джон Киркмайкл (или Жан де Сен-Мишель, как его называют французские источники), епископ Орлеана, Гийом Форестье, епископ Магелона, Юг де Комбарель, епископ Пуатье), плюс военачальники, такие как Джон Стюарт, коннетабль шотландцев, Жан де Гравиль, Великий магистр арбалетчиков, сеньоры де Гокур и д'Орваль и адмирал Луи де Кюлан.

Поскольку дипломатические контакты в то время были невозможны, Карлу VII оставалось лишь ободрять защитников Орлеана (гарнизон и горожан) и скудные роты бойцов, действовавших в близи города, и планировать контрнаступление, когда придет время. Были запрошены новые субсидии: в ноябре 1428 года помощь была предоставлена Штатами Оверни, собравшимися в Риоме. В Нижней Оверни, например, жители прихода Маренг были вынуждены платить 45½ экю. Что касается всей Овернской возвышенности, то она была обложена налогом в 13.000 экю, но многие платить отказались, и можно задаться вопросом, сколько же на самом деле денег было собрано. Но была проявлена и солидарность "добрых городов", так Пуатье, например, послал жителям Орлеана 900 ливров, 300 из которых поступили от клириков через каноника Тома Вималя, а 600 — от горожан через приемщика доходов, "чтобы помочь им перенести великие невзгоды и противостоять врагам нашего монсеньора короля, которые окружили упомянутый город Орлеаном". Паскье Бушье отправился за этой суммой в Пуатье и получил ее 8 декабря.

Дворяне и буржуа Орлеана также обратились к капитулу Тулузы . .

Несомненно, что в сложившихся обстоятельствах у Карла VII в военной казне уже не было средств. Изо дня в день ему приходилось прибегать к просьбам о помощи. Его финансисты, такие как Гийом Шаррье и Ренье де Булиньи, отчаянно пытались заткнуть дыры в бюджете. В акте 29 октября изданном королем в Шиноне, говорилось, что англичане подошли к Босе с большими силами, поэтому следовало "удерживать границы выше реки Луары" против врагов, которые сейчас находятся под Орлеаном, и собрать откуда это возможно конных латников, верных вассалов и других воинов. Но все это стоило дорого. Поэтому, для выдачи жалованья войскам авансом, королю пришлось занять 10.000 турских ливров у своего дорогого и верного кузена, советника и камергера, монсеньора Ла Тремуя. Эта сумма была добавлена к 11.107 золотым экю, которые тот же Ла Тремуй ранее одолжил королю на корабль для посольства в Шотландию (членом которого был Ален Шартье) и наем там армии, а также на поездку в Бурж (в июле 1428 года). В качестве гарантии возврата долга Карл VII первоначально предоставил Ла Тремую город, замок, шателению, землю и сеньорию Шинон, при условии, что доходы от этого будут использоваться для охраны замков бальяжа. Но, поскольку король уже выделил эти владения королеве, он заменил их городом, замком, шателенией, землями и сеньорией Лузиньян в обмен на, что Ла Тремуй, был обязан содержать там гарнизон из 30 латников и 20 арбалетчиков. Таким образом несчастный Буржский король вынужден был по кусочкам отчуждать земли своего домена.

Но несмотря на то, что они получали весьма скромное жалование из нерегулярно поступающих средств, защитники Орлеана, как настоящие профессионалы, проявили должное усердие. Они и не думали сдаваться, казалось бы, гораздо лучше организованному врагу. Имена военачальников и капитанов фигурируют в счетах королевского двора: Жан, бастард Орлеана, Рауль, мессир де Гокур, губернатор и капитан города, Жан де Броссе, сеньор де Сент-Север, маршал Франции, Жан де Гравиль, Великий магистр арбалетчиков Франции, Жак де Шабанн, маршал Бурбонне, Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Ир, Потон де Сентрай, Жан де Бэй, Бозон де Фаже, бальи Монтаржи, шотландец Патрик Огилви, виконт д'Ангюс, Раймон де Вийяр, и многие другие.

После некоторого колебания после гибели Солсбери, Бедфорд решил продолжить осаду, командование было поручено Уильяму де Ла Полю, графу Саффолку, которому, из-за нехватки людей, так и не удалось полностью блокировать город. В частности, продовольствие и припасы удавалось провозить в Орлеан через восточные ворота, так как они небыли перекрыты английскими бастидами.

Сопротивление жителей Орлеана оказалось беспримерным. В королевском акте от 16 января 1430 года говорится, что они без колебаний решили снести все пригороды, где было "несколько красивых церквей и большое количество домов и других зданий", чтобы англичане не могли там обосноваться.

Несмотря на зимний сезон, Карл VII предпринял попытку перехватить конвой снабжения (более 500 повозок) направленный в осадный лагерь из Парижа и Нормандии в сопровождении сильного отряда под командованием Джона Фастольфа, великого магистра двора регента. Во главе этого предприятия встали на время покинувший Орлеан Жан, бастард Орлеанский, и, присланный королем Карл, граф Клермонский. В операции участвовали маршалы Франции Жильбер де Лафайет и Жан де Сент-Север, адмирал Луи де Кюлан, сеньор д'Орваль, Джон Стюарт, коннетабль шотландцев (только что вернувшийся из паломничества в Святую землю), а также дворяне из Оверни, Бурбонне, Пуату и Берри. Таким образом, было собрано несколько тысяч решительно настроенных бойцов. Все началось хорошо и затея почти удалась, но французы, возможно, ставшие жертвами своего безрассудства, в результате потерпели позорное поражение. Сеньор д'Орваль и коннетабль Стюарт погибли (в одном из источников говорится о гибели более 300 сеньоров "партии Дофина"), а Карл Клермонский и Жан Орлеанский успели укрыться в Орлеане. Парижский Буржуа был не единственным, кто радовался поражению проклятых и злых арманьяков^[231]. Таким был итог Битвы селедок, произошедшей 12 февраля 1429 года у деревни Рувре, на дороге между Парижем и Орлеаном.

Разочарование постигшее короля было глубоким, о том что он думал можно только догадываться или предполагать. Неужели он достиг дна пропасти? Какой смысл продолжать сопротивление? Разве не лучше ему было бы подумать об отказе от своего титула и претензий на трон Франции, найти надежное убежище и постараться сохранить за собой Вьеннуа? Не могли ли столь многие неудачи быть объяснены какими-то грехами, вызвавшим гнев Божий, в то время, когда, согласно одной теологической концепции, король, в радости или в горе, был един со своим народом, а народ — со своим королем? Что мог сказать Карлу об этом его духовник, теолог Жерар Маше? Несколько намеков указывают на то, что он был одним из тех, кто подтолкнул Карла VII к вере в Жанну д'Арк.

Встреча Карла VII и Жанны д'Арк: свидетели

Очень быстро обстоятельства первой аудиенции, предоставленной Карлом VII Жанне д'Арк, были окружены легендами, которые очень трудно развеять, потому что сказанное в то время сыграло огромную роль в том представлении, которое сложилось у людей. Мы знаем место (одна из комнат в замке Шинон), но не знаем ни точного дня (конец февраля 1429 года?), ни продолжительности, ни даже людей, которые действительно присутствовали на этой аудиенции.

Жанна д'Арк была допрошена об этом во время заседания суда над ней 22 февраля 1431 года. Ее версия такова: когда она прибыла в святилище Сент-Катрин-де-Фьербуа, она "послала" (письмо) своему королю, который находился в замке Шинон. Она прибыла в этот город в полдень (что подразумевает долгую утреннюю поездку, поскольку Сент-Катрин-де-Фьербуа находится в 36 километрах от Шинона), остановилась в гостинице и после обеда "отправилась к тому, кого она называла своим королем, который находился в замке". Жанна вспомнила, что, когда она вошла в комнату^[232] своего упомянутого короля, она узнала его среди других по подсказке голоса свыше, который указал ей на него. И она сказала своему королю, что хочет пойти войной против англичан. Однако Жанна отказалась поведать судьям, был ли в той комнате "какой-либо свет" и видела ли она ангела над головой своего короля, что означало, что судьи собрали слухи об этом событии. Следует отметить, что, согласно протокола допроса, в тот же день, когда Жана пришла в Вокулер, "она сразу узнала Роберта де Бодрикура, хотя никогда его раньше не видела, и в этом ей помог голос свыше, который сказал ей, что это именно тот человек". Карл VII был не первым, кого Жанна опознала по подсказке этого таинственного голоса.

Все представлено так, как будто Жанна д'Арк пришла по собственной инициативе и сразу узнала Карла VII на которого ей указал голос (подразумевается, что король в этот момент был не один, а анонимно и, возможно, скрыто находился среди группы из нескольких человек и в таком случае можно предположить, что на него произвело благоприятное впечатление то, что его сразу опознали, если не разоблачили).

Со своей стороны, королевская пропаганда по различным каналам распространяла другую версию встречи, например, такую, как та что содержится в письме написанном на латыни, которое Ален Шартье, занимавший должность королевского секретаря и нотариуса, направил Филиппо Марио Висконти, герцогу Милана, примерно в августе 1429 года, то есть через шесть месяцев после события. "Узнав благополучном о приезде Девы", несмотря на все опасности путешествия, король, "согласно обычая святейшего королевского Совета", объявил, что ее нельзя ни отвергнуть, ни принять, точно не узнав, кто она такая. Поэтому последовал довольно долгий допрос, в конце которого, выслушав ее ответы, он приказал допустить ее к своей персоне. Хотя допрос был публичным, он говорил с ней с глазу на глаз. "Что она сказала, никто так и не узнал. Однако было совершенно очевидно, что король, словно окрыленный надеждой, был полон недюжинного пыла"^[233]. Это был лишь первый, но решающий шаг, который показал, что эту простую девушку нужно было принять во внимание, а не отвергать как сумасшедшую, шпионку или интриганку^[234].

В порядке гипотезы мы можем допустить, что Дева с самого начала доказала, что обладает сверхъестественными или пророческими способностями (например, открыв Кару, что она знает что-то, что мог знать только он), а затем она успокоила его сомнения, заявив, что он действительно законный сын Карла VI, и Небеса простили его за участие в убийстве Иоанна Бесстрашного.

Эта постоянно повторявшаяся версия стала официальной в 1456 году, во время реабилитационного процесса Жанны. Вот свидетельство Рауля де Гокура, который в то время был уже очень стар и как считалось, играл в истории Девы важную роль: «Он говорил и подтверждал, что присутствовал в замке или городе Шинон, когда туда прибыла Дева, и видел ее, когда она предстала перед королевским величеством, с великим смирением и простотой, как бедная пастушка, и слышал следующие слова, которые она сказала королю: "Славнейший монсеньор Дофин, я пришла по велению Бога чтобы оказать помощь Вам и королевству"»^[235]. Вот еще одно свидетельство президента Счетной палаты Симона Шарля, которому на момент происходивших событий было тридцать три года: "Когда Жанна прибыла в город Шинон, Совет обсуждал, стоит ли ее выслушивать королю или нет. Хотя она ничего не говорила, пока не обратилась к королю лично, тем не менее, король вынудил ее назвать причину своей миссии и она сказала, что у нее есть два поручения от Царя Небесного, а именно: первое — снять осаду Орлеана, второе — доставить короля в Реймс для коронации и помазания. Услышав это, некоторые из советников короля сказали, что король не должен доверять этой Жанне; другие же, поскольку она объявила себя посланной Богом и имеющей кое-что сказать королю, заявили, что король должен, по крайней мере, ее выслушать. Однако король решил, что сначала она должна быть опрошена клириками, что и было сделано. Наконец, и не без труда, было решено, что король ее выслушает ее. Когда она вошла в замок Шинон, чтобы предстать перед королем, он все еще не хотел, следуя совету великих людей своего двора, с ней говорить; но затем королю сообщили, что Роберт де Бодрикур поверил ей, и что она прошла через земли занятые врагами короля, что она перешла вброд многие реки, почти чудом добравшись до короля. По этой причине королю захотелось послушать ее, и он отошел с ней в сторону от остальных; Жанна же сразу его узнала и поклонилась ему, и долго с ним беседовала с ним. Выслушав ее, король обрадовался"^[236]. Не важно, поведал ли Симон Шарль точную правду, или память его подвела, главное в его показаниях — выражение и навязывание "официальной" версии обстоятельств встречи, когда недоверие чудесным образом сменилось доверием.

Поэтому возникает важный вопрос, который, надо признать, до сих пор будоражит умы: неужели не нашлось бы кого-то, кто до встречи в Шиноне вывел бы Деву на сцену, проинструктировал и внушил ей, ее роль с целью убедить Карла VII прибегнуть к этой предполагаемой помощи Небес? Другими словами, не было ли между королем и Жанной д'Арк влиятельного человека? И этот вопрос не остался незамеченным противниками Девы, в данном случае "бургундцами" (Ангерран де Монстреле, Жан де Ваврен, анонимный автор Книги предательств Франции (Livre des trahisons de France)). Читая этих авторов, создается впечатление, что у них на уме было одно имя: имя Роберта де Бодрикура, который быстро мог понять, какую пользу можно извлечь из этой юной экзальтированной девушки. Обратимся к Жану де Ваврену: "Дева Жанна долгое время жила в пансионе, и была очень смелой в том, что касается верховой езды и даже сама водила коней на водопой, а также привычна к ношению мужской одежды, что другие молодые девушки делать не могли. Она была послана к королю Франции капитаном Вокулера, рыцарем по имени Роберт де Бодрикур, по просьбе упомянутого короля Карла. Бодрикур выделил ей лошадь, предоставил пять или шесть спутников и научил, что она должна говорить и делать и как себя вести, назвавшись девственницей, вдохновленной божественным провидением"^[237].

Надо сказать, что эта версия впоследствии был подхвачен многими великими умами, принципиально исключающими какое-либо сверхъестественное вмешательство, такими как Монтескье, Вольтер и Дэвид Юм. Но они предпочитали приписать роль наставника Жанны человеку более значимому, чем Бодрикур, например, Потону де Сентраю или Жану де Дюнуа (Орлеанскому бастарду). В 1455–1456 годах, во время судебного процесса по реабилитации Жанны д'Арк, богословы и канонисты сочиняли целые трактаты, в которых объясняли, почему ее осуждение было несправедливым. Среди них был Тома Базен, который в одной из глав своего трактата косвенно опроверг тезис о том, что Жанна была "бургундкой", сославшись не ее социальное происхождение, пол и возраст и "маловероятность того, что она была подготовлена" для своей миссии "кем-то весьма влиятельным"^[238]. Подразумевается, что эта гипотетическая "бургундка" вовсе не была "бургундкой", а этот гипотетический влиятельный человек выбрал бы кого-то более надежного. Начиная с XIX века, на роль "наставника" Жанны была выдвинута "добрая" королева Сицилии, Иоланда Арагонская, теща короля, которая, по слухам, была намного мудрее своего зятя. Таким образом, предполагалось, что она вела переписку со своим сыном, будущим королем Рене, тогда герцогом Барским, чьи счета показывают, что он обменивался письмами с Робертом де Бодрикуром, хотя содержание этих посланий неизвестно. Возможно, первым эту гипотезу выдвинул Жюль Мишле: "Я охотно верю, что капитан Бодрикур советовался с королем, и что его теща […] пришла к соглашению с герцогом Лотарингским [тестем будущего короля Рене] о том, как можно использовать эту девушку. Герцог посоветовал ей ехать к королю, а по прибытии ее взяла под опеку королева Иоланда"^[239]. Дело в том, что королева Сицилии какое-то время поддерживала Жанну в ее миссии поскольку это было не только в интересах ее зятя, но и в интересах Анжуйского дома, который в то время был настроен очень антибургундски, к тому же, в это время рассматривалась возможность брака одной из дочерей Иоланды с Филиппом де Сен-Полем, герцогом Брабантским, который тоже был противником Филиппа Доброго? Другими словами, Иоланда и Жанна сражались в одной стороне. Но когда этот негласный союз двух женщин был заключен? После прибытия Жанны в Шинон или до? Здесь мы должны обратиться к письменным показаниям Жана д'Олона данным им в 1456 году: как только "некоторые магистры теологии, юристы и другие эксперты" представили свой доклад королю после того, как (в Пуатье) допросили Жанну, "дева была передана на попечение королеве Сицилии, матери королевы Марии, нашей государыни, и некоторым придворных дамам", которые проверили и засвидетельствовали ее девственность^[240]. Разумно предположить, что если бы "бургундские" авторы, подчеркивающие роль Бодрикура, подозревали изначальное вмешательство королевы Иоланды, они не преминули бы об этом написать или, по крайней мере, намекнуть. На самом деле Иоланда проявляла интерес к деятельности Жанны д'Арк, вплоть до коронации Карла VII, но не далее. После этого Дева как будто исчезла из круга ее интересов. Из всего этого можно сделать вывод, что Иоланда не была ни вдохновительницей Жанны, ни ее ангелом-хранителем^[241].

Дознание

Давайте вернемся немного назад. Примечательно, что сразу после встречи с королем Жанна была поручена людям, входившим в окружение Рауля де Гокура, который сам принадлежал к свите Ла Тремуя. Другими словами, если бы Ла Тремуй был настроен к Жанне враждебно, ее дальнейшие приключения вряд ли стали бы возможными. Согласно одной из версий, обследование, которое она прошла, возможно, в Шиноне, чтобы выяснить, была ли она девственницей, проходило под наблюдением жены Рауля де Гокура, Жанны де Прейи, и Жанны де Мортемер, жены Роберта Ле Масона, которые, по-видимому, были очень благосклонны к ней и в дальнейшем^[242]. Еще в Шиноне Жанну на некоторое время вверили попечению метрдотеля и лейтенанта Рауля де Гокура, Гийома Белье, в последствии ставшего бальи Труа, когда город был возвращен под власть Карла VII. Одним из пажей Жанны стал Луи де Куте, который в 1429 году, в возрасте пятнадцати лет, поступил на службу к Гокуру. В свите Девы также состоял уже упоминавшийся Жан д'Олон, "доблестный и знатный оруженосец", "благоразумный и мудрый", чьи связи с Гокуром и Ла Тремуем доказаны.

Богословская и каноническая экспертиза Жанны началась, похоже, в Шиноне: герцог Иоанн Алансонский в своих показаниях  в 1456 году упоминает о том, что в дознании участвовали Жерар Маше, Юг де Комбарель, епископа Пуатье, Гийом Форестье, епископ Магелона, Пьер де Версаль, будущий епископ Мо, и некий магистр Пьер Морин. Дознание можно было бы продолжить и Шиноне, но Карл VII по какой-то причине решил отправиться в Пуатье, и Жанна его сопровождала или, возможно, приехала туда на несколько дней раньше. Не исключено, что королева Мария и королева Иоланда также находились в Пуатье.

Этот город, даже не имея Университета (он был основан только в 1432 году), был интеллектуальной и судебной столицей Буржского королевства. Война была от Пуатье еще далеко, и можно было спокойно разобраться в вере и морали этой смущающей незнакомки. Известно, что Жанна д'Арк с начала марта проживала не в замке или при королевском дворце, а в Отеле де ла Роз, доме Жана Рабато, адвоката короля по уголовным делам в Парламенте Пуатье и бывшего прокурора герцога Беррийского в Парижском Парламенте.

Затем, не без одобрения короля, были назначены церковники, отвечавшие за изучение с богословской точки зрения верований Жанны. Все они, конечно же, были преданными сторонниками Карла VII. Некоторые из них, получившие образование (и весьма хорошее) в Парижском Университете и бежавшие из столицы в 1418 году, должно быть до сих пор чувствовали себя изгнанниками. Среди этих экспертов, этих "великих и мудрых клириков", были следующие лица:

― канцлер Рено де Шартр, роль которого, несмотря на его положение, в этом деле была незначительной;

― Пьер де Версаль, монах Сен-Дени, который покинул Париж в 1418 году и сначала нашел убежище в аббатстве Сен-Мешен, в марте-апреле 1429 года был аббатом Тальмона в Пуату, а чуть позже стал аббатом Сен-Мартиаль в Лиможе;

― магистр Жан Ламбер, доминиканец, профессор теологии, впоследствии ставший первым ректором нового Университета Пуатье;

― Гийом Ле Мэр или Ле Марие, каноник Пуатье, бакалавр теологии;

― Жан Эро, профессор теологии;

― Гийом Мери, доминиканец, профессор теологии, который 1 марта 1429 года получил от города Пуатье 20 турских ливров "на проповеди добрых доктрин и учения веры", которые он проводил в прошлом и продолжает "каждый день жителям города";

― Пьер Тюрелюр, будущий епископ Диня (1445–1466), который 3 февраля 1432 года в соборе Сен-Пьер-де-Пуатье произнес "выдающуюся и торжественную" проповедь, чтобы продемонстрировать преимущества создания Университета в этом городе;

― Пьер Сеген, кармелит, известный как Сеген Кузен, профессор теологии, ставший деканом теологического факультета Университета Пуатье;

― Матье Менаж, который в 1432 году также присутствовал при учреждении Университета Пуатье;

― Журден Морен, сокурсник Пьера де Версаля, которого Жерар Маше назвал после его смерти "великим светилом теологии";

― Гийом Сеген, или Сеген Сеген, доминиканец, который через много лет будет свидетельствовать на реабилитационном процессе Жанны;

― Жан Рафенель, духовник королевы Марии, а в прошлом духовник герцога Беррийского.

Также, по крайней мере в начале, присутствовал Гобер Тибо, будущий королевский конюший, но он был делегирован Жераром Маше в город Блуа по вопросу сбора субсидий. Таким образом дознание проводила большая и заслуживавшая всяческого доверия команда профессионалов.

Допрос Жанны проходил в доме Жана Рабато. Он был жестким и преднамеренно предвзятым, поскольку на дознавателях лежала большая ответственность, ведь дело, объявленное как чрезвычайно важное, могло обернуться полным фиаско. В результате дознания был составлен реестр, который не сохранился и содержание которого нам неизвестно, но на который Жанна д'Арк несколько раз ссылалась во время суда и даже просила прислать копию в Руан.

Реестр, о котором идет речь, скорее всего был передан королю вместе с отчетом комиссии. Давал ли он Карлу какие-либо рекомендации? В неизвестную дату, которую мы можем гипотетически отнести к апрелю, был составлен короткий отчет на французском языке, который намеренно был распространен по стране. В нем в тщательно продуманных выражениях было кратко изложено "мнение докторов, о котором просил король, относительно факта посланной Богом Девы". Таким образом, статус Жанны был сразу же признан. В отчете было сказано, что в этой "необходимости", то есть в очень сложном контексте событий, учитывая чаяния "бедного народа", король не должен "отвергать Деву, которая утверждает, что она послана Богом, чтобы ему помочь", "несмотря на то, что ее обещания [а не пророчества] касаются дел человеческих". Однако он не должен относиться к тому, что она говорит слишком легковерно, а испытать ее двумя способами. Во-первых, "расспросить о ее жизни, вере и намерениях", и во-вторых попросить предоставить "знак по которому можно судить, что она послана Бога". Таким образом, был официально запрошен некий знак, как неоспоримое доказательство ее миссии.

Далее в отчете говорится, что король, с момента появления упомянутой Девы при дворе, тщательно наблюдал за ней и узнавал о ее рождении, жизни, моральных качествах и целях. Он держал ее при себе в течение шести недель, представляя ее самым разным людям: прелатам, монахам, военачальникам, вдовам и другим, кто пожелал с ней встретиться. В Деве все эти люди не увидели ничего плохого, а только хорошее: смирение, девственность, преданность, честность, простоту. "О ее рождении и жизни рассказывали много удивительных вещей" (по-видимому, легенды уже расцветали пышным цветом). Что касается некоего божественного знака, то она ответила королю, который задал ей вопрос по этому поводу, "что перед городом Орлеаном она его явит", и ни раньше, и ни в другом месте, "потому что так ей повелел Бог". Учитывая все эти соображения, король, принимая во внимание постоянство и настойчивость, которую она проявила, а также настоятельные просьбы отправить ее в Орлеан, "чтобы явить знак божественной помощи", посчитал, что не должен препятствовать ей отправиться туда с его войсками, но "должен с честью проводить ее в надежде на Бога". Отвергнуть Деву, отказаться от ее помощи, когда в ней не было и намека на зло, означало выказать недоверие Святому Духу и сделать себя недостойным Божьей помощи. О голосах и видениях, о которых Жанна, несомненно, рассказала дознавателям упомянуто не было.

Мнение докторов, осторожное и, тем не менее, позитивное, в соответствии с богословской концепцией того времени, следовало укоренившейся традиции отношения Церкви к пророчествам или предполагаемым пророчествам. В общем, королю было предложено, как мы бы сказали сейчас, взять всю ответственность на себя.

Сбор армии

Период между началом дознания в Пуатье и прибытием Жанны д'Арк в Блуа 25 апреля 1429 года, или чуть раньше, был отмечен несколькими параллельно произошедшими и независящими друг от друга событиями. В это время Жанна возвращаясь в Шинон побывала в аббатстве Сен-Флоран-ле-Сомюр, где остановилась на три или четыре дня и познакомилась с Иоанном, герцогом Алансонским, его матерью Марией, сестрой Иоанна V, герцога Бретонского, и его женой Жанной Орлеанской. Затем Дева некоторое время пребывала в Туре. Все это означало, что, учитывая длительность путешествия, существовал некий график движения.

Какие же события произошли за это время? Во-первых, осажденные орлеанцы, "дворяне и горожане", попытались найти некое дипломатическое решение, пока не стало слишком поздно и английская мощь не обрушилась на них со всей силой. Эта попытка была предпринята после отъезда графа Клермонского, который укрылся в Орлеане после поражения в Битве селедок (12 февраля). Перед своим "отъездом" он пообещал орлеанцам прислать им помощь "людьми и припасами в течение одного дня, что ему сделать не удалось". Поскольку на помощь от короля осажденные больше не надеялись, в городе распространилось мнение, что "всем дворянам Франции сжавшимся" за находящегося в плену герцога Орлеанского "Совет Англии, по воле регента герцога Бедфорда предоставил иммунитет от ведения боевых действий в их владениях". Но Совет в Париже не захотел соблюдать этот иммунитет: отсюда и осада. Поэтому необходимо было достигнуть перемирия, о котором шли переговоры еще до начала осады и найти какого-либо французского принца, который сможет побудить регентский Совет в Париже прекратить осаду Орлеана, поскольку его жители не участвуют в конфликте между Генрихом VI и Дофином. Для продвижения этого деликатного вопроса, который имел под собой некую юридическую основу, Потона де Сентрая попросили связаться с герцогом Бургундским и Жаном де Люксембургом, графом Линьи. Ни тот ни другой в принципе не были против каких-либо переговоров, поэтому считалось, что, возможно, будет найдено решение учитывающие противоречивые интересы Бедфорда, Филиппа Доброго и герцога Орлеанского. Однако после размышлений Бедфорд с одобрения Филиппа де Морвилье, первого президента Парижского Парламента,  по нескольким причинам, от переговоров отказался: осада уже дорого обошлась Англии и английской Франции, Орлеан, вероятно, был на грани сдачи, а стратегически и политически этот город был "самым значимым во всем королевстве Франция". Рауль Ле Саж, мэтр Палаты прошений двора регента, высказался следующим образом: не следовало ожидать, что Бедфорд уже прожевавший этот пирог, даст герцогу Бургундскому его проглотить и получить честь и выгоду без борьбы. По словам Жана Шартье, герцог Бедфорд заявил, "что город Орлеан уже в его власти, и, что жители заплатят ему столько же, сколько он заплатил за ведение осады" (по крайней мере, выплатят значительную военную репарацию, как это было с Руаном), "и что он не для того расставлял в кустах силки, чтобы отдавать кому-то пойманных птиц"^[243]. Бедфорд поинтересовался у орлеанских послов, готовы ли они вести переговоры о капитуляции. Послы заявили, что у них нет таких полномочий. Поэтому регент не дал прямого ответа и 17 апреля отправил посольство обратно в Орлеан. Герцог Бургундский обиделся и направил под Орлеан, вместе с возвращающимся посольством, одного из своих герольдов с инструкциями сообщить находящимся в осадном лагере бургундцам, что они свободны от своих обязательств и могут возвращаться домой "что большинство [но не все] и сделало, как и  пикардийцы и шампанцы". Таким образом англичане понесли значительные потери^[244]. В отсутствие финансовых документов размер контингента, отправленного Филиппом Добрым (и оплаченного из казны короля Франции и Англии), неизвестен, однако можно предположить, что он состоял из нескольких сотен бойцов. Но английские командиры сохранили самообладание, поскольку в то время они "находились в состоянии большого подъема и не считали, что колесо фортуны может повернуться против них". Тем не менее, все стороны сильно рисковали: Бедфорд возможностью неудачной осады, орлеанцы наихудшими условиями капитуляции, а бургундцы ослаблением политических позиций, если город продолжит упорно сопротивляться или капитулирует.

Карл VII, который, как мы видели, внимательно следил за ситуацией, должен был знать о предпринятом орлеанцами шаге, но крайне сомнительно, что он его одобрял, поскольку такой поступок при аналогичных обстоятельствах мог быть повторен и другими принцами. Если герцог Орлеанский каким-то образом сумел отвертеться от войны, почему то же самое не могут сделать дома Анжу, Бурбонов или даже графы Фуа и Арманьяк? Другими словами, война Франции против Англии была бы тогда сведена к конкретному конфликту короля с его "противником из Англии".

Орлеанское посольство можно объяснить явным унынием и понятным страхом защитников, и это означало, что до середины апреля осажденный город все еще ничего не ожидал от возможного появления Жанны д'Арк. Если верить показаниям Жана де Дюнуа на реабилитационном процессе, то, добравшись до Луары в Жьене и вступив на подконтрольную Карлу VII территорию (около 20 февраля 1429 года), Жанна, понемногу стала раскрывать цель своей миссии. Так, до Дюнуа (тогда еще Орлеанского бастарда), находившегося в Орлеане в качестве генерал-лейтенанта короля, дошли вести или слухи о том, что через Жьен проехала некая молодая девушка, известная в народе как Дева, утверждавшая, что хочет добраться до благородного Дофина, чтобы снять осаду Орлеана и привести упомянутого Дофина в Реймс. Чтобы получить более полную информацию, бастард немедленно послал Раймона де Вийара, сенешаля Бокера и Нима, и Жаме де Тилле, тогдашнего капитана Блуа, в Шинон^[245]. Вернувшись в Орлеан оба объявили всем, что видели и слышали Деву в Шиноне.

Означает ли это, что Буржский король после поражения в Битве селедок больше ничего не пытался предпринять? Чтобы попытаться выяснить это можно проанализировать фрагментов счетов генерального приемщика доходов Гийома Шаррье и, более или менее точные, копии тринадцатого и последнего счета мэтра Эмона Рагье, королевского военного казначея, с 1 марта 1425 года по 30 декабря 1433 года, пробывшего на этой должности восемь лет и семь месяцев. Этот счет был представлен в парижскую Счетную палату в 1442 году Антуаном Рагье, сыном Эмона, который, как и его отец, стал военным казначеем и под началом которого служили два его брата, Шарль и Луи. Короче говоря, это была запоздалая регуляризация, сделанная с помощью сохранившихся счетов. Поэтому не стоит ожидать от этого документа слишком многого.

Расходы, которые нас интересуют, включены в счет под общим названием: "Факт оказания помощи городу Орлеану против англичан". Не считая сумм, уплаченных солдатам в городе, следует отметить, что в марте 1429 года Жан де Рошешуар, сеньор де Мортемар, был послан в Ла-Рошель, чтобы забрать 2.000 турских ливров с монетного двора этого города. Монетный двор Ла-Рошели был не единственным, куда обращались за деньгами, так в конце того же месяца деньги, полученные в Пуатье двумя финансистами Карла VII, "Мартиньи и Бишеттом", были уплачены определенному числу военачальников, чтобы "покрыть их расходы, которые они согласились понести, чтобы перевезти припасы, провизию и другие вещи", отправленные королем в его город Орлеан. Это хоть и косвенные, но все же доказательства того, что кроль про Орлеан не "забыл". Но в течение апреля все меняется. В своих письмах, составленных в Шиноне 27 числа того же месяца, Карл VII приказал выплатить 3.430 турских ливров 10 турских су капитанам и военачальникам, которым он приказал "нанять побольше людей, насколько это можно было сделать" в свои роты, чтобы хотя бы частично покрыть убыль, которую они понесли с тех пор "как оставили свои гарнизоны и прибыли в Монс". Жилю де Ре, одному из упомянутых капитанов, было поручено "доставить как можно большее количество продовольствия и снаряжения для снабжения жителей" Орлеана. В следующем списке на выплату денег первым назван Жиль де Ре, за ним следуют восемь капитанов и столько же рот. В общей сложности 212 латников и 238 стрелков. Далее упоминается о второй поставке припасов "в город Орлеан для его поддержания и укрепления", которую осуществили восемь рот, получившие за это 900 турских ливров из расчета 4 турских ливра на латника и 2 турских ливра на стрелка. И того в этой операции участвовало 150 латников и 150 стрелков.

По-видимому, Жиль де Ре,  являлся ответственным за поставки в Орлеан, какими бы они ни были скромными. Тут стоит отметить акт от 8 апреля 1429 года, изданный в Шиноне, которым в знак признания "великих услуг", оказанных  Жилем де Ре "уважаемому и могущественному господину Жоржу, сеньору де Ла Тремую, Сюлли и Краон" было обещано обещано покровительство во всех его делах "до смерти и на всю жизнь" против всех других сеньоров "без исключения" (и против герцога Бретонского и Иоланды Арагонской)^[246]. Таким образом за Жилем де Ре явно стоял Жорж де Ла Тремуй.

Другие источники отмечают, что в этой операции по снабжению Орлеана, помимо Жиля де Ре, участвовали Амбруаз де Лоре, архиепископ Реймса, в данных обстоятельствах выступавший как военачальник, Рауль де Гокур, маршал Сен-Север и адмирал Кюлан. Таким образом, можно признать, что с начала апреля что-то готовилось, тем более что дипломатическая миссия, возглавляемая Потоном де Сентраем, потерпела неудачу и теперь можно было опасаться самого худшего.

С того момента, когда в середине апреля или чуть раньше король и его Совет решили позволить Деве попытать счастья и явить знак божественного благоволения под Орлеаном, оставался вопрос, как это осуществить. Была ли она просто набожной девушкой, способной вдохновить воинов своими молитвами и поддержкой, как когда-то это сделали капелланы Филиппа Августа в битве при Бувине (1214) или Генриха V в битве при Азенкуре (1415), как поступила пророчица Дебора в Ветхом Завете? Конечно, для Жанны такая роль явно не подходила. Воины во главе с ней должны были сражаться за победу ниспосланную Богом. Ей нужны были доспехи, лошади и пажи, хотя бы в небольшом количестве. Она хотела действовать как полководец, без прямой помощи ангелов, без того, чтобы Бог чудесным образом обрушил английские бастиды, как стены Иерихона. И все, что Жанна хотела, она от короля получила: доспехи, лошадей, нескольких боевых слуг (включая ее братьев Пьера и Жана, которые приехали из Домреми) и даже два штандарта (один большой и один малый). Жанна стала не просто "человеком при оружии", а командиром роты, капитаном и заняла свое место в военной иерархии, в то время чисто дворянской. Она сама, во имя Бога, выбрала цвет и символы своих штандартов: белый цвет, символ чистоты, но также один из цветов французской королевской власти (наряду с лазурью и золотом герба и алым цветом орифламмы), и, несомненно, флер-де-лис. В некотором смысле, Жанна хотела предстать "знаменосцем" Царя Небесного, а не короля Франции.

Но для всего этого требовались деньги. Поэтому Жанне предоставили финансиста (которому также заказали доспехи для участия в кампании), официально отвечавшего за управление ее расходами и поступлениями: им стал некий Мателен Рауль, который был не только управляющим ее двором (оставим этот термин), но и секретарем. Известно, что он получал на эти цели различные суммы, которые нельзя назвать ничтожными, и за которые он отчитывался финансистам короля, несколькими частями, вплоть до сентября 1429 года.

Политическая теология Жанны

Гораздо более удивительным является тот факт, что Жанна д'Арк решила, по собственной инициативе (как показал на реабилитационном процессе Гобер Тибо), лично диктовать и отправлять письма с вызовом своим противникам, а именно королю Англии, герцогу Бедфорду (так называемому регенту королевства Франции), и трем его лейтенантам, осаждавшим Орлеан, Уильяму де Ла Полю, графу Саффолку, Джону Толботу и Томасу Скейлзу. Во имя Бога, Иисуса и Марии она предлагала им уйти с миром или подвергнуться сокрушительному удару. Эти письма датированы 22 марта, но, возможно, они были отправлены в окончательном виде только 25 апреля, когда Жанна находилась в Блуа и ее отъезд в Орлеан был делом решенным.

Здесь важно отметить, что Жанна обращалась к врагам говорила не от имени короля Франции, хотя он был ее суверенным господином, а от имени Царя Небесного, который, как она знала по откровению, желал, чтобы "король Карл" был "истинным наследником" королевства Франции. Она требовала не только ухода врагов и возврата добрых городов, которые они захватили, но и выплаты ими своего рода военной репарации. В письме к Бедфорду коронация в Реймсе не упоминалась (возможно, из осторожности), но содержалась угроза причинить большой урон "дворянам, боевым слугам, лучникам и всем остальным", кто осаждал город Орлеан, если они не захотят уйти, и говорилось, что ее намерением является, "изгнать" короля Англии "из всей Франции". Также сообщалось о скором вступлении в Париж Карла VII в сопровождении "славной компании". Жанна и умоляла Бедфорда не продолжать войну, а присоединиться к французам и совершить "самый прекрасный поступок, который когда-либо кто-либо совершал для христианского мира". Ничего не было сказано о присутствии в осадном лагере под Орлеаном "мятежных" бургундцев, что позволяет предположить, что к моменту отправки этого послания они уже ушли. В тексте Франция и королевство Франция упоминаются семь раз, французы — один раз, король Карл — дважды. Письмо-вызов Жанны было одновременно простым и надменным (таков закон жанра). Но не только адресаты могли счесть его дерзким, или даже святотатственным — но и Карл VII, если он вообще его читал, должен был быть несколько ошеломлен претензиями Девы на роль защитницы Божьего дела, а не дела своего сюзерена, короля Франции. Это письмо подразумевало, что Жанна находится между Богом и королем. Тем не менее, королевский Совет, который еще мог все отменить, принял решение отправить ее в Орлеан.

Идея о том, что король был прежде всего наместником Бога, получившим свое королевство через Деву, выражена в отрывке из дополнения к Историческому Бревиарию (Breviarium historiale) написанного доминиканцем Жаном Дюпюи во время его пребывания в Риме, вероятно, в июне 1429 года: «Однажды Дева попросила короля сделать ей подарок. Король сказал, что эта просьба будет немедленно удовлетворена. Но Жанна просила не меньше, чем королевство Франция. Король, пораженный, после минутного раздумья, все-таки преподнес его ей в подарок. Жанна приняла его и пожелала, чтобы от ее имени были написаны письма четырьмя королевскими нотариусами, и эти письма были бы торжественно зачитаны. Когда это было сделано, король на мгновение растерялся. А Дева сказала его приближенным: "Вот самый бедный рыцарь в своем королевстве!" И тут же, в присутствии упомянутых нотариусов, как владелец королевства Франции, она передала его Богу Всемогущему. Чуть позже, по велению Божьему, она передала королевство Франции королю Карлу, и попросила обо всем этом написать торжественные письма». Сцена, конечно, кажется сказочной, вымышленной, но она частично соответствует показаниям герцога Алансонского на реабилитационном процессе, когда он упомянул о том, что во время одной из первых встреч с Карлом VII Жанна обратилась к нему с несколькими просьбами, в том числе о передаче своего королевства Царю Небесному.

Эта политическая теология получила определенное распространение. Как пишет немецкий мемуарист Эберхард Виндеке: "Во время встречи Девы с королем, она просила его пообещать сделать три вещи. Первое — отказаться от своего королевства и передать его Богу, ибо он и получил его от Него. Второе — простить всех своих подданных, которые нанесли ему обиду или стали его врагами. Третье — проявить полное смирение, и всех, кто придет к нему, будь то друг или враг, бедняк или богач, одаривать своей милостью"^[247]. В версии Жана Дюпюи интересно то, что Жанна представляет себя обязательным посредником между Богом и королем Франции, "прокуратором" Царя Небесного, которому поручено утвердить Карла, вновь ставшего королем Франции по милости Божьей, но при посредничестве Жанны.

Состояние Буржского королевства в апреле 1429 года

Многое было сказано о реальном положении Орлеана, Карла VII и королевства Франция накануне появления Жанны. В частности, говорилось, что Бедфорд был в трудном положении, так как у него не было достаточно войск для полной блокады города, особенно после вывода бургундского контингента, тем более что этот вывод выявил колебания Филиппа Доброго, который похоже серьезно опасался полной победы англичан. Так например, в какой-то момент осады Жан, бастард де Ваврен и Филипп д'Эгревиль по приказу Бедфорда попытались переправить припасы в английский лагерь под Орлеаном, но мало чего добились, поскольку против них выступили "восставшие общины страны"^[248].

И, наоборот, ситуация во французском лагере представлялась в очень мрачном свете, хотя бы для того, чтобы подчеркнуть решающую роль Жанны д'Арк: "Король и жители города не имели никакой надежды; скорее, они все считали, что должны сдаться" (показания Гийома Сегена, на реабилитационном процессе). Мартин Беррюйе в своем трактате, написанном по случаю этого процесса, настаивает на том, что несчастье царило не только на границах двух королевств, но почти везде: "Опустевшие города, брошенные дома, невозделанные поля, церкви без священников и служб. Не было ни мира, ни безопасности, везде царил ужас, страх и разбой, и не только в сельской местности, но и в городах, где происходили очень жестокие убийства людей и зверское пролитие христианской крови". Из длинного послания на латыни, адресованного Карлу VII Жаком Желю, тогдашним архиепископом Амбрена (конец мая — начало июня 1429 года), стоит привести следующий отрывок: как только Дофин был лишен наследства, англичане стали "терроризировать тех, кто придерживался партии короля, принцев, дворян и других, до такой степени, что королевская партия была очень ослаблена, поскольку некоторые принцы королевской крови перешли на сторону англичан. Другие под благовидными предлогами вымогали королевское имущество, лишали короля его доходов и даже сеяли в народе ложные слухи [намек на обвинении Карла в незаконнорожденности?]. Эта язва [эпидемия] распространилась до такой степени, что едва ли можно было найти кого-либо, кто повиновался бы монсеньору королю. Также и вельможи и некоторые принцы, потеряв надежду, покинули монсеньора короля, и удалились в свои владения. Распространился слух, что горожане по закону могут брать все, что захотят. В результате наш терпеливый король настолько обеднел, что едва мог добывать скудную пищу не только для своего двора, но и для себя и королевы. Дело дошло до того, что не было никакой надежды на то, что король сможет вернуть свои владения с помощью своих подданных. Сила врагов и тех, кто ему не подчинялся, постоянно возрастала, а помощь его сторонников умалялась. Король не мог получать доходы из своих владений, а помощь, оказанная его собственным народом, безрассудно растрачивалась. Король был лишен королевской пышности, и у него не было ничего, от чего он мог бы получить облегчение. И все же он терпеливо переносил все, лишенный всякой человеческой помощи и ущемленный жадностью своего собственного народа. Но мы слышали, что его надежда на Бога оставалась твердой, и что он особенно часто обращался к Нему в молитвах и даже продал некоторые из своих оставшихся драгоценностей, чтобы иметь возможность совершать благочестивые дела. Таким образом, во что можно свято верить, милосердный Бог, тронутый до глубины души пламенем его любви, возымел для него и для королевства намерение вернуть мир и восстановить его королевство. Он сделал это из-за благочестия и величия короля, чтобы явить ему милосердие и справедливость"^[249].

Последний фразеологизм скрывает диагноз постигших страну несчастий (тот же, что сформулировал Ален Шартье): король, лишенный средств, потерял доверие своего народа, но его спасла помощь Бога, тронутого его набожностью и терпением.

Процитируем отрывок из более реалистичного письма венецианца Панкрацио Джустиниани, написанного из Брюгге своему отцу Марко Джустиниани 10 мая 1429 года, еще до того, как стало известно о снятии осады Орлеана и когда герцог Бургундский как раз находился в Брюгге: "Если англичане возьмут Орлеан, они могут легко стать властелинами Франции и заставить Дофина просить милостыню на хлеб насущный"^[250].

В реестре города Альби, есть счет закрытый после снятия осады Орлеана, где по этому поводу говорится: "Осада была настолько ожесточенной, что ни воины, ни жители города, ни король, со всей его мощью, не могли снять ее. А те, кто находился в городе, готовились сдаться на милость англичан".

Жан Дюпюи придерживается того же мнения: "Город Орлеан был осажден врагами королевства. Длительность осады довела жителей до такой крайности, что они могли надеяться только на помощь Бога".

Поэтому Орлеан был главным и решающим призом, и дальновидный Бедфорд надеялся его заполучить, иначе зачем бы он в середине апреля решительно отказался от бургундского посредничества?

Король и снятие осады Орлеана

Мы не будем останавливаться на многократно описанных событиях происходивших с 4 по 8 мая 1429 года и приведших к снятию осады Орлеана. Упомянем лишь редко цитируемую расписку, в которой Орлеанский бастард, "граф де Порсьен и де Мортань^[251], Великий камергер Франции", подтверждает получение 600 турских ливров от буржуа и жителей города Орлеана для выплаты солдатам, служащим в гарнизоне города, и "капитанам, прибывшим из окрестных крепостей" по его приказу, "пока армия, которая пришла с Девой в порт Буше и вернулась в Блуа, не придет в этот город, чтобы снять осаду".

Карл VII, находившийся в Шиноне, мог только с радостью и изумлением узнавать о ходе боевых действий. Курьеры постоянно доставляли ему свежие новости, о чем свидетельствует письмо от 10 мая, составленное, одним из королевских секретарей, и адресованное нескольким добрым городам, и особенно жителям Нарбона. В этом письме Карл напоминает о "постоянном усердии", которое он прилагал, чтобы оказать Орлеану "всю возможную помощь" и выражает надежду, что Бог не допустит, чтобы такой "славный город" и такие "верные жители" погибли или попали под "тираннию" англичан, "древних врагов" королевства. Король подтверждал, что "снова" и дважды за одну неделю "снабдил город Орлеан необходимым продовольствием", на глазах у врагов, которые не смогли этому помешать. А в среду 4 мая ― продолжает король ― его войска и люди города взяли сильную бастиду Сен-Лу, в результате штурма, который длился от четырех до пяти часов. Все находившиеся там англичане были убиты, в то время как с французской стороны погибло только двое. Остальные англичане вышли из своих бастид и выстроились в боевой порядок, но отступили, увидев своих противников. Граф Вандомский, потерявший свой замок из-за предательства одного из слуг, сообщил королю, что замок отвоеван. Далее следовала просьба о проведении благодарственных процессий и молебнов. "И как только к нам поступят другие новости, мы всегда будем сообщать вам об этом".

Едва это письмо было закончено, как пришлось добавлять первый постскриптум, где сообщалось о прибытии через час после полуночи (другими словами, 9 мая в час ночи) герольда^[252], который, принес королю сенсационные новости пятницы 6 мая и субботы 7 мая (на самом деле 5 мая, в день Вознесения, было заключено перемирие). В письме содержится следующее пояснение: "Мы не могли в полной мере поверить в свершение столь добродетельных деяний и чудесных подвигов, о которых нам сообщил упомянутый герольд, а также новостям о Деве [без уточнения, поскольку предполагается, что адресаты уже об этом знают], которая всегда лично присутствовала при свершении всего этого".

Во втором постскриптуме говорится, что все сообщенное герольдом подтверждено в письме, которое привезли два дворянина от сеньора де Гокура.

В третьем постскриптуме сообщается, что вчера вечером (то есть вечером 9 мая) пришло известие о поражении англичан, удерживавших Турель (7 мая), и об уходе англичан (8 мая), "столь поспешном, что они оставили свои бомбарды". Но это уже было преувеличением, потому что, англичане в порядке, с развернутыми знаменами и частью своей артиллерии отступили в Мен-сюр-Луар, а другие отправились в Жаржо и Божанси^[253].

Таким образом, Карл VII, находившийся тогда в Шиноне, узнал, что осада снята, почти сразу после произошедших событий. Даже если это не привело к "полному замешательству" англичан (небольшое сожаление: не следовало ли их преследовать, вопреки приказу Жанны д'Арк?), это, по крайней мере, привело к "возвышению и возвеличению" короля и его деяний^[254].

Из-за вполне понятной усталости после столь напряженных дней, военные действия пришлось прервать, хотя Бедфорд и опасался, что "некоторые из тех, кто находился в Париже, из-за этого поражения будут склонны подчиниться королю и поднять против англичан простой народ". Однако, как показывает грамота о помиловании, которую он даровал в мае 1429 года 36 бургундским капитанам, сражавшимся против англичан в Шампани на протяжении пятнадцати лет, он все еще надеялся на умиротворение всей этой области после перемирия, заключенного в то же время при посредничестве кардинала Барского^[255].

13 мая Жанна снова увидела короля, который ехал в Тур и естественно с "большим почетом ее приняли". В одном из источников упоминаются необычные эмоции проявленные Карлом VII: "Дева, сидя на коне поклонилась ему, склонив непокрытую голову так низко, как только могла. А король приблизившись снял с себя плащ и обнял ее, и, как показалось многим, он поцеловал ее со всей радостью, которую испытывал"^[256]. В общем, у него почти получилось продемонстрировать королевский "жест". Далее начались Советы, на которые со всех сторон созывались вельможи. Карл VII назначил герцога Алансонского, на тот момент первого принца крови, своим генерал-лейтенантом в землях "за рекой Луарой" и настаивал, чтобы Жанна находилась рядом с ним. Решение было стратегически обосновано как предпосылка для любых дальнейших начинаний.

Последовательность военных действий, в которых Жанна д'Арк непосредственно принимала участие, была следующей: 12 июня — победоносный штурм города Жаржо; 15 июня — взятие Мен-сюр-Луар; 17 июня — Божанси, а 18 июня — победа в полевом сражении при Пате. Карл VII следил за операциями со стороны. Здесь следует отметить, что в это время его враги представляли Деву как самозванку вставшую во главе королевской армии. Как сказал Жан д'Эстиве, защитник Жанны на приговорившем ее суде: "Она поставила себя во главе армии, иногда насчитывавшей 16.000 человек, включая принцев, баронов и других дворян, которых она заставила служить, назвавшись главным капитаном". На самом деле, особенно начиная с битвы при Пате, Жанна была лишь своего рода членом военного Совета, где она высказывала свое мнение, которое выслушивали из-за ее пророческого дара, поскольку она должна была знать по откровению, что делать и чего не делать. В некоторых рассказах доходили до того, что приписывали ей компетентность в военных вопросах, как в действиях в поле, так и в отношении планов кампании.

Во время посещения замка Лош (около 22 мая), когда король находился в своих покоях в обществе Кристофа д'Аркура, Жерара Маше, Роберта Ле Масонам и Орлеанского бастарда, Дева с дерзостью, свойственной этой "дочери Бога", постучала в дверь, вошла и опустившись на колени, обняла короля за ноги и обратилась к нему со следующими словами: "Благородный Дофин, не устраивайте больше столь многочисленных и многословных Советов, но поезжайте как можно скорее в Реймс, чтобы получить достойную Вас корону. Такое поведение довольно удивительно, поскольку произошло за несколько дней до захвата городков на Луаре. На этот момент было возможно по крайней мере два варианта развития успеха: либо воспользовавшись англо-бургундскими разногласиями направиться к Парижу, либо вести кампанию в Нормандии, чего желали несколько капитанов"^[257]. В последнем случае, Иоанн Алансонский мог бы вернуть свое герцогство, Орлеанский бастард — завоевать графство Мортен, а сеньор д'Альбре — графство Дрё; к том же, это позволило бы избежать столкновения с Парижем и городами Шампани, которые находились под властью герцога Бургундского.

В тот же день 22 мая, находясь в замке в Лоше, Карл VII отправил жителям Турне письмо, в котором рассказывалось об освобождении Орлеана и содержался следующий отрывок: "Чтобы развить наш успех, мы надеемся, с Божьей помощью, вернуть земли, которые все еще занимают наши враги, ^[258]. Можно ли из содержания этого отрывка сделать вывод, что на тот момент планы Карла VII были еще неопределенными, если только он не хотел умолчать о них их в послании, которое могло быть перехвачено врагом?

В воскресенье 7 июня Карл VII, находившийся в то время в Сент-Эньяне^[259], принял Ги де Лаваля и его брата Андре, которые прибыли к нему на службу с несколькими соратниками. Там они повидали будущего Людовика XI, 6-летнего Дофина, который показался им весьма смышленым ребенком. На следующий день оба отправились в Сель-сюр-Шер, расположенный в 17 километрах, где встретили Жанну д'Арк, которая говорила о Париже как об уже определенной цели. Армия, которая должна была отвоевать места по средней Луаре, уже собиралась, а командовать ей было поручено маршалу Сен-Северу, графу Вандомскому, герцогу Алансонский, сеньору де Гокуру, Орлеанскому бастарду и Ла Иру.

Именно тогда Иоанн Алансонский попытался примирить короля с коннетаблем Ришмона. Последний как раз вовремя прибыл из Партене во главе отряда в 500 или 600 человек и принял участие в битве при Пате. До встречи с Жанной д'Арк он был не склонен ей доверять, потому что считал ее протеже Ла Тремуя, и даже попытался удалить ее из королевского окружения. Несмотря на роль, которую Ришмон сыграл в битве при Пате, герцог Алансонский так и не осмелился свести его с королем. Придя из-за этого в "дурное расположении духа", коннетабль немедленно вернулся в Партене, что стало печальной новостью для французского лагеря.

19 июня Карл VII, находясь в гостях у Жоржа де Ла Тремуя в Сюлли-сюр-Луар, написал Совету Дофине в Гренобле и жителям Пуатье, Тура и Ла-Рошели письмо, в котором сообщил, что в субботу 18 июня герцог Алансонский и другие и капитаны "в присутствии Девы" перебили 500 или 600 англичан, находившихся в башне моста и крепости Божанси, а также о неудачной попытке Толбота захватить Мен-сюр-Луар и блестящей победе над врагом при Пате. Далее следовала просьба о благодарственных процессиях и молебнах Богу за избавление народа Франции "от страданий и плена, которые он так долго терпит" и позволение ему, Карлу, управлять своими подданными "в добром мире, союзе, справедливости и спокойствии".

Некоторое время в Орлеане считали, что король торжественно въедет в город и даже припасли золотую ткань для балдахина, под которым его будут встречать. В конце концов, Карл VII решил не приезжать, возможно, из опасения, что если его будет сопровождать Жанна д'Арк, то вся слава достанется ей. Поэтому Дева в одиночку посетила Орлеан, а затем отправилась в Сюлли-сюр-Луар. По дороге, в Сен-Бенуа-сюр-Луар, произошла еще одна встреча Жанны д'Арк с Карлом VII, который настоятельно просил ее отдохнуть. Дева же со слезами на глазах ответила, что он скоро будет коронован и, несомненно, вернет себе все королевство^[260]. Это было редким моментом  проявления истинных чувств между этими двумя такими разными по характеру людьми! Несколько побед подряд опьянили Жанну. 28 июня Жан Рабато, королевский адвокат в Парламенте Пуатье, у которого Дева жила во время дознания, написал из Лиона письмо Совету Дофине, в котором упомянул слух о том, что город Париж восстал против англичан и добавил, что когда Толбота взяли в плен при Пате, "он сказал, что с этого момента король является господином всего королевства, и, что у регента нет никаких средств защиты, и я верю, что он говорил правду"^[261]. Это означает, что даже около 20 июня Париж все еще оставался целью дальнейшего наступления. Даже распространился слух, что "Дофин", после ухода или бегства англичан и бургундцев, без сопротивления вошел в столицу в день Святого Иоанна, то есть 24 июня.

Жьен

В действительности, в этот день король находился в Жьене, на правом берегу Луары, очевидно, готовясь к авантюре со многими неизвестными: как отреагирует население, которое он пытался привлечь на свою сторону, убеждением, угрозой и силой, каков будет ответ, как политический, так и военный, Бедфорда и Филиппа Доброго? Удастся ли им помириться друг с другом или герцог Бургундский переметнется на другую сторону вступив в переговоры, которые, вероятно, дадут ему преимущества с точки зрения чести и выгоды?

Королевская армия собиралась с бóльшим энтузиазмом, чем финансовые средства (очевидно, что последних не хватало на протяжении всей кампании, и неясно, как воины и их лошади снабжались при движении по опустошенной и малонаселенной "равнинной стране"). Этому можно только удивляться. Одним из самых высокооплачиваемых был Жорж де Ла Тремуй, который в июне, июле, августе и сентябре 1429 года получил 6.594 экю и 5.890 турских ливров несколькими частями, "чтобы помочь ему" исполнять службу королю. Ла Тремуй несколько раз выплачивал большие суммы как на жалованье воинам, так и на их содержание. Правда, в разные периоды экспедиции помощь хоть и спонтанно но  поступала: так, например, жители Берри прислали 30.000 арбалетных болтов, 500–600 наконечников для копий, 120–140 луков, кулеврины и порох, а некий Гийом д'Эстен явился под Шато-Тьерри во главе 25 латников и 50 арбалетчиков, прибывших по собственной инициативе из Лангедока.

Некоторое время рассматривалась возможность осады Ла-Шарите-сюр-Луар, удерживаемого, якобы от имени Генриха VI, Перрине Грессаром, который представлял реальную угрозу для Берри (расстояние от Ла-Шарите до Буржа составляет 50 километров). Тогда операцию отложили, но Луи де Кюлан был послан в качестве меры предосторожности взять Бонни-сюр-Луар, расположенный в 25 километрах к юго-востоку от Жьена.

Под стенами Труа

Некоторое время предполагалось взять в экспедицию и королеву, чтобы короновать ее одновременно с королем, но в конце-концов от этой идеи отказались, и Мария благоразумно вернулась в Бурж. Король в окружении телохранителей, Пьера де Гамаша и Пьера де Фонтениля и шотландцев Кристина Чембера, Майкла Норвила, Роберта Хьюстона и Жильбера де Ла Э, покинул Жьен 29 июня. Именно тогда Жанна д'Арк, вероятно, по собственной инициативе, написала Филиппу Доброму письмо с просьбой присутствовать на предстоящей коронации. Вскоре Карлу VII подчинился Осер, который предоставил продовольствие и повозки. Король, сам в город не входил, но послал своих представителей потребовать от жителей клятву верности. Возможно, здесь сыграл свою роль Ла Тремуй. "Король пересек реку Йонна, а к нему с всех сторон, каждый день ​​стекались войска, множество знатных сеньоров, баронов и дворян, а также бюргеров и простых людей". Энтузиазм был налицо. "Так проехав по стране и принимая повиновение городов и местечек, он направился прямо к городу Труа в Шампани, в котором герцог Бургундский, чтобы противостоять королю, разместил гарнизон под началом нескольких капитанов". Но  как поведут себя жители города, было совершенно непонятно. "Король Франции Карл прибыл к Труа в среду 29 июля и осадил его со всех сторон. Он приказал установить бомбарды, из которых стал обстреливать крепкие стены города". Это означает, что у Карла VII было несколько артиллерийских орудий, которые были привезены под Труа. Было ли это преддверием осады, к которой королевская армия была плохо подготовлена, хотя бы с точки зрения логистики? Отсюда и мнение большей части королевского Совета, что лучше повернуть назад. Потребовалось прямое вмешательство Жанны д'Арк, чтобы это мнение, представленное Робертом Ле Масоном, не возобладало.

Но осада Труа не состоялась, поскольку была достигнута договоренность, ставшая результатом различных обстоятельств и переговоров. Какие же источники это подтверждают? Во-первых, письмо Карла VII от 4 июля из Бриенон-сюр-Армансон^[262], в котором король Франции, собиравшийся отправиться в Реймс на коронацию, призывал жителей Труа повиноваться ему "без каких-либо сомнений относительно прошлых событий, за которые он вовсе не собирался мстить и если они будут вести себя по отношению к своему государю как подобает, то он проявит к ним свою милость". Таким образом всем жителям, первыми присягнувшим позорному договору, по которому он был лишен наследства, было обещано официальное помилование. Во-вторых письмо Жанны д'Арк, написанное в Сен-Фале^[263] в тот же день и начинавшееся словами "Иисус и Мария". Она обращалась к "добрым друзьям, сеньорам, буржуа и жителям города Труа". "Дева [Жанна говорит о себе, как она это часто делала, в третьем лице] просит вас именем Царя Небесного, оказать истинное послушание и уважение кроткому королю Франции^[264], который скоро будет в Реймсе и в Париже, кто бы ему в этом не препятствовал. Добрые французы, явитесь к королю Карлу, который не будет мстить ни за какие вины, и если вы это сделаете, сохранит в неприкосновенности ваши жизни и имущество. А если вы этого не сделаете, то я обещаю и заверяю вас, что мы войдем по милости Божьей во все города этого святого королевства, и установим там добрый и прочный мир, кто бы ни был против". Жанна требовала дать "быстрый ответ", поскольку, как известно, была девушкой нетерпеливой, да, и в любом случае дело было срочным. Предложение о помиловании, со стороны Жанны д'Арк выступавшей от имени Бога, а не короля Франции, сопровождалось лишь слегка скрытой угрозой.

Как же отреагировали жители Труа на это письмо? Мы знаем из писем от 4 июля, которые они отправили своим знакомым в Реймс, где они называли Жанну "плутовкой", "сумасшедшей, дочерью дьявола", "распространяющей бессмысленные письма". Жители Труа рекомендовали горожанам Реймса относиться к ней с недоверием, презрением и насмешками.

Очевидно, что два разных по тону письма были оставлены без внимания. Однако перспектива осады и штурма сильно пугала жителей. Здесь уместно упомянуть о роли епископа Жана Легизе, который до этого был настроен пробургундски, но впоследствии был вознагражден письменным помилованием, которое Карл VII даровал всем члена его семьи. Также видную роль сыграл брат Ришар, францисканец, изгнанный из Парижа за то, что проповедовал за дело Карла VII. Рассмотрим эту историю. Жители Труа, "принимая во внимание, что король является их законным и суверенным господином, а также успехи Девы, утверждавшей, что она послана Богом, пошли на переговоры. Епископ присутствовавший на переговорах вместе с некоторыми военачальниками и горожанами, согласились, что войны и кровопролития следует избежать и сохранить жизни и имущество жителей города. Король заявил, что церковники, получившие преференции при Генрихе, короле Англии, не только не будут их лишены, но и получат новые пожалования". Тут в настроении горожан произошла полная перемена, "как будто внезапно вдохновленная Богом и чудесами, которые уже сотворила Дева". Жанна вошла в Труа первой, раньше короля. "И приказала своим людям передвигаться по улицам пешком". Возможно, все еще были какие-то опасения. Тем не менее, жители "дали клятву королю быть ему добрыми и верными подданными, и с тех пор они всегда оказывали себя таковыми"^[265].

Эта история о внезапном "обращении" горожан Труа на сторону королевской власти подтверждается письмом датированным 11 июля, приведенным в мемуарах ученого и эшевена Реймса Жана Рожье. Что же говорится в этом письме? Король "сказал им, что они могут чувствовать себя в полной безопасности, и что достопочтенному слуге Божьему, монсеньору епископу города [Жану Легизе] прибывшему [в составе делегации], король благоразумно объяснил [лично, а не через представителя, например, канцлера] причины, по которым он прибыл к Труа, начав с того, что после смерти покойного короля, его отца, он остался единственным и законным наследником упомянутого королевства, и по этой причине он предпринял путешествие в Реймс, чтобы короноваться, и в другие части своего королевства, чтобы привести их к повиновению; и что он простит все прошлые проступки; и что он будет стремиться к миру и спокойствию в королевстве, как при короле Людовике Святом^[266]. Об этом жителям Труа было доложено на большом собрании, и после обсуждения было решено оказать ему полное повиновение, учитывая его несомненное на это право, о котором каждый знает, со своей стороны он должен забыть все обиды, не размещать в городе гарнизон и отменить все налоги, кроме габели, о котором он и его Совет уже договорились. Уступки были значительными. По всем этим причинам жители Труа рекомендовали горожанам Реймса сделать то же самое. Они сожалели, что так долго медлили, но не хотели быть единственными, кто перешел на другую сторону (ведь в этом случае они подверглись бы репрессиям)". В письме добавлялось: "Он государь величайшего благоразумия, понимания и доблести, который когда-либо происходил из благородного королевского дома Франции". Письмо аналогичного содержания было направлено жителям Шалона, епископ которого, Жан де Сарбрюк, долгое время был сторонником Орлеанского дома. В этом письме король восхвалялся "как кроткий, милостивый, жалостливый и прекрасный человек, с гордой осанкой и высоким пониманием своей роли"^[267].

Все это было хорошим предзнаменованием. Однако во время пребывания в Париже с 10 по 15 июля Филипп Добрый провел переговоры с регентом Бедфордом, в результате которых англо-бургундский союз был возобновлен. Предполагается, что в этом реалистичном, если не сказать сердечном сближении, сыграла большую роль Анна Бургундская, сестра герцога и жена Бедфорда. 14 июля в здании суда Бедфорд объявил, что убийство арманьяками Иоанна Бесстрашного является великой изменой. Этот вызвало настолько бурное негодование публики, что некоторые, кто еще был благосклонен к арманьякам, стали их ненавидеть. Затем регент заставил толпу замолчать, чтобы дать возможность высказаться Филиппу. "И тогда собравшихся заставили принести клятву, что все они будут верны регенту и герцогу Бургундскому"^[268].

Реймс

Что собирались делать жители Реймса, которые похоже, не знали о событиях в Париже? Из чтения журнала заседаний муниципалитета, который, к сожалению, внезапно прерывается 12 июля, и различных корреспонденций складывается впечатление, что вначале они были разобщены более, чем можно подумать. Среди них были арманьяки, в том числе и среди лидеров. Однако большинство, в сложившейся ситуации, все же выступало за единство. Отсюда, например, решение, принятое 8 июля Советом эшевенов, провести в следующее воскресенье (10 июля) шествие и призвать народ "к союзу, миру, любви и послушанию".

На самом деле, беспокойство среди населения начало расти месяцем ранее, 8 июня. Постепенно были приняты различные меры для обеспечения обороны города в случае необходимости. Не было обращения за помощью ни к герцогу Бургундскому, ни к регенту Бедфорду, несмотря на то, что он ее предлагал, о чем свидетельствует записка Жана де Ринеля, королевского секретаря, который, как мы видели, еще в 1420 году сформулировал концепцию объединения двух корон (скажем так, он был "пропагандистом" дуалистической монархии). Реймс явно опасался присутствия "иностранного" гарнизона в своих стенах. В городе находился капитан, бургундец Гийом де Шатийон, сеньор де Труасси, который долго отсутствовал и решил вернуться в Реймс (24 июня), чтобы "жить и умереть вместе с жителями", но ему явно не доверяли. В окрестностях Реймса также находились два бургундских капитана, сеньоры де Л'Иль-Адам и де Савез, которые были приглашены в город, но с небольшим количеством людей. Мы знаем, что 6 июля 1429 года Тибо VIII, сеньор де Нёшатель и де Шатель-сюр-Мозель, сообщил герцогу Бургундскому "о походе Дофина и о том, как он продвигается к Реймсу". В то же время Рене Анжуйский, герцог Барский, который воевал в окрестностях Меца от имени и по поручению своего тестя Карла II Лотарингского, уже подумывал о том, чтобы присоединиться к королю, но все еще на это не решался, хотя месяцем ранее официально не признал Генриха VI своим законным государем.

^[269]. Во-вторых, что он присутствовал при допросе одного бургундского оруженосца, который лично видел Деву, и показал, что она "является самой настоящей простушкой". В-третьих Гийом просил жителей не поддаваться панике и продержаться шесть недель до подхода помощи. Шесть недель, это довольно большой срок, но все же не невообразимый.

Имеются также два письма Карла VII к жителям Реймса. Первое датировано 4 июля, когда король находился в Бриенон-сюр-Армансон^[270]. В нем он говорит, что одержанные победы, по его мнению, были достигнуты "больше божественной благодатью, чем человеческим трудом" (Дева не упоминается). Кроме того, "по совету тех, кто принадлежит к нашей крови и роду, нескольких выдающихся прелатов [включая архиепископа Реймса] и других членов нашего Большого Совета", он отправился в Реймс, "чтобы принять коронацию и помазание согласно древнего обычая" (всего лишь обычая, поскольку, после смерти своего отца, он уже является полноправным королем). "Мы призываем и просим вас, в силу верности, которой вы обязаны нам, принять нас так же, как вы принимали наших предшественников. Не бойтесь, независимо от того, что было в прошлом, мы будем относиться к вам как к добрым и верным подданным. Если вы захотите узнать больше, мы пришлем к вам герольда (в данном случае им стал герольд Гиени, тот самый, который в мае 1429 года передавал письма Жанны д'Арк англичанам, осаждавшим Орлеан), который обязательно все вам расскажет".

Примечательно, что это письмо, возможно, прибывшее в Реймс двумя или тремя днями позже, не упоминается в муниципальном реестре. Однако можно предположить, что оно не было проигнорировано эшевенами, и, было вскрыто и прочитано, но него просто предпочли не отвечать официально. Второе письмо, датированное 11 июля в Труа, было адресованное клирикам, буржуа и жителям Реймса. В нем сообщается о том, что король был очень хорошо принят жителями Труа, как "добрые подданные" должны поступать "со своим государем и природным господином". Карл VII повторяет, что готов проявить свою добрую волю и приглашает реймсцев приехать к нему. Но на этот раз он требует ответа. Нетерпение короля очевидно.

По-видимому, на это письмо, ответ был дан (хотя он и не сохранился), поскольку в письмах отправленных королем 16 июля из Сет-Со^[271], сообщалось, что клирики, дворяне, эшевены и жители города Реймса прислали к королю представительную делегацию, чтобы со всем смирением выказать полное и всестороннее послушание. Из-за "раздоров" им пришлось вступить в союз с мятежными бургундцами и англичанами, и теперь по королевской милости все это забыто и прощено. Но они должны принести клятву быть верными подданными, и тогда они сохранят свои привилегии, имущество, должности и избегнут любых упреков. Письма были скреплены Большой печатью и одобрены Большим Советом, на котором присутствовали герцог Алансонский, графы Клермонский и Вандомский, канцлер Рено де Шартр, епископы Шалона, Се (Роберт Рувр) и Орлеана (шотландец Жан де Сен-Мишель), сеньоры д'Альбре, де Лаваль, де Ла Тремуй, де Трев (Роберт ле Масон) и де Гокур. Однако уступки были меньше, чем в Труа, особенно в налоговых вопросах. Не было ничего сказано и о том, что король не станет назначать в Реймс капитана^[272] и размещать в городе гарнизон, как это было обещано Труа, поскольку там находились бургундцы и англичане, которые при желании могли обороняться.

Как бы там ни было, король, поздним вечером в субботу 16 июля, без происшествий въехал в Реймс.

В тот же день Бедфорд, через гербового короля Англии, сообщил Совету Генриха VI в Англии, что ему необходима "срочная помощь", поскольку Дофин начал военную кампанию "с очень большими силами". Отсюда измена нескольких крупных городов, включая Труа и Шалон, а Реймс похоже сегодня поступит также (регент был хорошо информирован). Следует предположить, что сразу после своей коронации, он направится к Парижу. Но на этот раз ему будет оказано серьезное сопротивление, поскольку регент и Филипп Добрый едины в своем стремлении пресечь его начинания. Герцог Бургундский показал себя "добрым родственником, другом и верным вассалом короля". Герцог покинул город, чтобы отправиться в Артуа, собирать подкрепления и присоединиться к армии, прибывшей из Англии, и людям, которых Бедфорд привел из Нормандии. Бедфорд, в свою очередь, в течение двух дней покинет Париж, чтобы встретиться с кардиналом Винчестерским Генри Бофором, который стоит во главе этой армии. Сожалеть можно лишь о том, что Бофорт не прибыл раньше. "Ибо если бы Богу было угодно, чтобы он прибыл раньше, как его дважды умоляли послы и гонцы, то неудобства не были бы такими, какие они есть сейчас"^[273].

Лучшим источником информации о коронации, которая состоялась в Реймсском соборе в воскресенье утром 17 июля 1429 года, является письмо, отправленное вечером того же дня тремя анжуйскими дворянами своим "суверенным и самым прекрасным дамам" королеве Марии и ее матери Иоланде, королеве Сицилии. Накануне король прибыл в город приведенный "в полное повиновение". За сосудом со святым елеем, хранившимся в близлежащем аббатстве Сен-Реми, были направлены маршал Буссак, сеньор де Ре, магистр арбалетчиков Франции Жан Мале де Гравиль и адмирал Луи де Кюлан, которые были верхом, сами несли свои знамена и были при оружии (чтобы произвести впечатление). Они сопровождали аббата Сен-Реми, который нес драгоценный сосуд, до самых хоров собора. Служба продолжалась с 9 утра до 2 часов дня. Дважды трубили трубы и раздавались крики "Ноэль!": сначала при помазании, а затем при возложении короны на голову короля. Крики были настолько громкими, что казалось, что своды собора треснут. Жанна постоянно находилась рядом с Карлом, держа в руке свой штандарт. Они оба выглядели очень торжественно. Сеньоры де Лаваль и де Сюлли (Ла Тремуй) были возведены в графы, а сеньор де Ре — назначен маршалом Франции. 18 июля король покинул Реймс, "держа путь в Париж". Герцог Бургундский, уехав из Парижа, удалился в Лаон, откуда немедленно отправил гонца к Карлу VII. Существует надежда на "мирный договор". "Не вызывает сомнений, что Дева скоро приведет Париж к повиновению". Карл VII и светские пэры Франции посвятили в рыцари более 300 дворян (один источник приводит цифру 240, другой утверждает, что Карл VII посвятили только трех, а герцог Алансонский проявил больше рвения). Среди посвященных был племянник епископа Шалона, Роберт де Сарбрюк, известный как Дамуазо де Коммерси, грозный воин, который, как известно, поддерживал контакты с жителями деревни Домреми и в частности, с отцом Жанны д'Арк^[274].

По традиции, помимо клятвы, которой король обязывался защищать Церковь, преследовать ересь и вершить правосудие, помазания и коронации, примечательным моментом церемонии была поддержка короны над головой короля двенадцатью пэрами Франции. Этот обряд символизировал единство королевства, а также тот факт, что король нуждался в помощи высшей аристократии для выполнения своей миссии. В этом случае из шести церковных пэров присутствовали только двое — архиепископ Реймса и епископ Шалона. Епископ Лаона, Гийом де Шампо, хотя и был сторонником Карла VII, не участвовал в экспедиции, но тем не менее, был проинформирован о ходе операции Жаком де Бурбоном, известным как король Яков, письмом датированным 24 июля 1429 года. Епископ Лангра, Шарль де Пуатье, был бургиньоном. Двое других, Пьер Кошон, епископ Бове, и Жан де Майи, епископ Нуайона, были сторонниками Бедфорда. Из шести традиционных светских пэрств три были поглощены французской короной: герцогство Нормандия, графства Тулуза и Шампань. И даже Гиень, путем конфискации. Оставались Фландрия и Бургундия, сеньором которых был Филипп Добрый. Он был призван перед главным алтарем собора французским гербовым королем, и его отсутствие было отмечено. Поэтому роль шести светских пэров играли шесть великих сеньоров, включая Иоанна, герцога Алансонского, который сам был пэром Франции, но в некотором смысле "новой креации". Отсутствовавшего коннетабля Артура де Ришмона заменил сеньор д'Альбре, единоутробный брат Ла Тремуя.

После этой изнурительно торжественной церемонии король отобедал во дворце архиепископа, где ему прислуживали несколько сеньоров, включая Иоанна Алансонского и Карла Клермонского. Затем он сел на коня, надел на голову корону и проехал по улицам города заполненным ликующим народом.

Письмо Жанны д'Арк герцогу Бургундскому, написанное в самый день коронации и приглашавшее к примирению, оказалось бессильным склонить его на сторону короля Франции^[275]. В этом письме она заявила "от имени короля Франции", что он готов заключить мир, который не нанесет ущерб его чести и от герцога Бургундского, зависит, выполнит ли он условия.

Со своей стороны, герцог Бретонский направил к королю делегацию, намереваясь, по крайней мере, быть в курсе событий.

Сохранился текст "баллады, созданной, когда король Карл VII был коронован в Реймсе во времена Жанны д'Арк, известной как Дева". Эта баллада возвещает о пришествии "благородного короля", "второго Карла Великого", "истинного наследника Хлодвига", сильного и могущественного, который станет править в "своих благородных владениях". "Тогда он одарит благами своих друзей/Живущих по обе стороны реки Сены", так что "все верные сердца воскликнут/Богоматерь, Монжуа, Сен-Дени!/Да здравствует прекрасный, белый и гордый крест/Из прекрасного сада благородных лилий"^[276].

В 1435 году такой суровый судья, как Жан Жувенель дез Юрсен, ставший епископом Бове, назвал коронацию "почти чудесным" событием.

Архивы разных городов показывают, что весть о состоявшейся коронации и помазании на царство Карл VII быстро разнеслась по  Франции и была, как и положено, отпразднована. Даже (естественно, без благодарственных шествий и костров) в Париже. Клеман де Фокемберг, секретарь Парламента, отметил в реестре, что коронация короля состоялась "в соборе Реймса, в той манере, в которой до этого освящали его отца и других королей Франции"^[277]. Точно так же Перрине Грессар, хотя и был сторонником англичан, отныне называл "королем Карлом" того, кто до сих пор был для него только Дофином или даже "так называемым Дофином"^[278].

Глава V. Время Жоржа де Ла Тремуя (1427–1433) II: Париж и Компьень

Дипломатические успехи и военные неудачи

На следующий день после церемонии коронации Карл VII мог вернуться на Луару или насладиться своим триумфом на месте. Но, имея серьезные шансы на успех, он должен был продолжать свою миссию по "приведению подданных к повиновению". Более того, жители Реймса больше не желали содержать не только короля и его свиту, но и целую армию. Поэтому Карл VII отправился в Корбени, чтобы поклониться мощам Святого Маркульфа, хранящимся в церкви приорства, и совершить обряд исцеления больных золотухой^[279]. Там ему вручили ключи от города Лаон. Надежда была на то, чтобы умножить недовольство англичанами, особенно в городах и по возможности взять их без осад, пока Париж сам не упадет в руки, как созревший плод. С этой целью было разослано большое количество посланий, письменных и устных, с изложением условий подчинения подданных своему королю. По мере продвижения по стране, король, как и Жанна д'Арк, по возможности заезжал и ночевал в "добрых городах", но армии, приходилось либо разбивать лагерь в полях под открытым небом, либо размещаться в окрестных деревнях.

Через небольшой городок Вайи-сюр-Эн, Карл VII, 22 июля добрался до Суассона, где отобедал, поужинал и заночевал.

Все это время Бедфорд не бездействовал: как мы уже видели, он смог воспользоваться высадкой на континент экспедиционного корпуса из 2.000 или 3.000 человек, которые под командованием кардинала Бофорта первоначально должны были принять участие в крестовом походе против гуситов Богемии. Узнав об этом, Карл VII пожаловался Папе Мартину V, который, выразил сочувствие, но заявил, что уже ничего не может сделать. Таким образом, вместо борьбы с "еретиками-богемцами", войска, "оплаченные деньгами Папы" с помощью десятины, взимаемой в Англии с церковников, были направлены против "истинных французских католиков". Теперь Бедфорд, благодаря твердой поддержке Бургундии и вывода английских гарнизонов из городов и замков Нормандии, стоял во главе настоящей армии, способной вести кампанию.

Именно в расчете на столкновение с этой армией 29 июля под стенами Шато-Тьерри Карл VII привел свои войска в боевой порядок. Но тревога оказалась ложной. В тот же день, поздно вечером, он вошел в город, где оставался до 31 июля. 1 августа король заночевал в Монмирай-ан-Бри. 2 августа он вошел в Провен, где оставался до 5-го числа. Именно тогда к нему присоединился, полный юношеского и рыцарского задора, его шурин Рене Анжуйский. Покинув город, Карл VII во второй раз выстроил свою армию в боевой порядок под Мотт-де-Нанжи, чтобы противостоять армии Бедфорда. В письме, адресованном жителям Реймса (5 августа), когда она находилась недалеко от Провена, "на пути в Париж", Жанна д'Арк сообщала, что никогда не отступит, пока жива: "Не сомневайтесь в доброй войне, которую она ведет, за дело короля". Правда, недавно Карл VII заключил двухнедельное перемирие с герцогом Бургундским, но она не знает, будет ли оно соблюдаться, а если и будет, то только ради чести короля. Далее Жанна добавляет, что по окончании этого перемирия (возможно, около 15 августа) герцог должен мирно вернуть город Париж. Но она опасается, не одурачит ли он короля? В любом случае, если мир не будет заключен, Дева обязалась сохранить армию короля для продолжения своего предприятия.

Очевидно, что в первые дни августа наметились две линии текущей политики: политика Жанны д'Арк, поддерживаемая Иоанном Алансонским и Рене Анжуйским (продолжать военные действия до победы), и политика Карла VII, его канцлера и Жоржа де Ла Тремуя (вести переговоры с Бургундией, но на этот раз с позиции силы).

В эти дни недалеко от Ла-Фер-ан-Тарденуа состоялась встреча, с целью достижения соглашения, между Рено де Шартром, Ла-Тремуем, Сентраем и Ла Иром, с одной стороны, и Жаном де Люксембургом, канцлером Роленом, сеньором де Крой (Круа) и Бурденом де Салиньи, с другой.

Некоторые, в окружении Карла VII, считали, что во избежании ненужного риска, следует отступить к Луаре. 4 августа городской Совет Реймса заявил, что, до него дошли известия, о намерении короля вернуться в Орлеан и Бурж, "отказавшись от боевых действий". Поэтому Совет решил направить к королю аббата Сен-Тьерри, чтобы тот объяснил ему, к каким неблагоприятным последствиям это может привести, а городам Шалону и Труа было предложено поступить таким же образом.

Но сначала королю вместе с армией нужно было перебраться через Сену. Это можно было сделать только в городке Брей-сюр-Сен, расположенном примерно в двадцати километрах от Провена. Там был мост, а жители пообещали организовать переправу. Однако за день до намеченной даты они передумали и впустили в свой город "большой отряд англичан и бургундцев". Попытка переправы провалилась. Таким образом, путь к отступлению был отрезан, к большому удовлетворению герцогов Барского и Алансонского, графов Вандомского и Лаваля и, конечно же, Девы. Пришлось повернуть на северо-запад и 7 августа Карл VII остановился в Куломье, в непосредственной близости от Парижа.

В тот же день Бедфорд из Монтеро (города, где был убит Иоанн Бесстрашный) отправил Карлу вызывающее письмо: вы хвастаетесь, что стремитесь к миру, но принесли только войну, вам помогает женщина распутного поведения и монах-отступник (брат Ришар), вы заставили преступить клятву население, которое присягнуло окончательному миру, ратифицированному принцами, пэрами, прелатами, бароны и тремя сословиями королевства, мы же всем сердцем желаем прекращения конфликта, поэтому выберите где-нибудь в Бри или Иль-де-Франс подходящее место, назначьте день и будьте там вместе с этой порочной женщиной и этим отступником, а мы прибудем туда, чтобы честно противостоять вам "в битве за правое дело". В связи с нарушением мира (убийством в Монтеро) ваши вассалы и подданные свободны от "всех клятв верности и подчинения", вы сами освободили их от этого письмами, подписанными вашей рукой^[280].

Вполне естественно, этот вызов остался без внимания, и Бедфорд вернулся в Париж.

Из Куломье подойти к столице, если только он действительно хотел это сделать, Карлу VII препятствовала мощная крепостью Мо. Но король не решился на осаду и отступил в Шато-Тьерри (9 августа), а затем в Ла-Ферте-Милон (10 августа). Далее он двинулся на запад к Крепи-ан-Валуа, в то время как англо-бургундская армия из района Парижа выступила на север. Две армии неуклонно сближались, готовясь к битве. 12 августа, пока его авангард продвигался к Даммартен-ан-Гоэль, Карл VII остановился на ночлег в Ланьи-ле-Сек. Встреча двух армий произошла в Тье, на реке Беврон. В течение всего дня 13 августа король, ожидая атаки англичан, "удерживал поля" возле Даммартена, в то время как Бедфорд расположил свою армию в Митри-Мори. Осмотрев позицию англичан, Ла Ир посоветовал Карлу VII в бой не вступать. Король вернулся в Крепи, где чувствовал себя в большей безопасности. Были начаты переговоры с жителями Компьеня, а Бове, епископом которого был Кошон, довольно охотно подчинился "Карлу, королю Франции". 14 августа проведшие разведку Амбруаз де Лоре и Потон де Сентрай доложили Карлу VII, что Бедфорд приближается к Санлису. В час вечерни Жанна д'Арк, герцог Алансонский, граф Вандомский и два маршала Франции заняли позицию на равнине к юго-западу от замка Монтепилуа, а Бедфорд, пройдя мимо Санлиса и переправившись через реку Нонетт, расположил свою армию (5.000 человек?) у аббатства Виктория. Вскоре позиция англичан представляла собой сплошную линию полевых укреплений  и со стороны Карла VII было бы полным безрассудством ее атаковать. К тому же Бедфорд получал поставки продовольствия из Санлиса.

В понедельник, 15 августа, две армии находились друг от друга на расстоянии от 1.500 до 2.000 метров. Армия Бедфорда была выстроена в одну баталию из пеших бойцов, англичане слева, представители "французского народа" (на самом деле в основном пикардийцев) справа. Некоторые из дворян в преддверии битвы были посвящены в рыцари. Как и под Вернёем пятью годами ранее, армия регента выступала под двумя знаменами — Франции и Англии. Бургундскому рыцарю Жану де Вилье было доверено знамя Святого Георгия. Грозные английские лучники располагались в первом ряду за вбитыми в землю острые кольями, призванными остановить возможную атаку кавалерии. Французы продвинулись вперед и расстояние между двумя армиями сократилось до 100 или 200 метров.

Армия Карла VIII, имевшая над противником превосходство в численности (8.000 человек?), была разделена на несколько баталий. Одной командовали герцог Алансонский и граф Вандомский, другой — герцог Барский, третьей, "стоявшей на фланге", — маршалы Франции, сеньоры де Ре и де Буссак. Четвертая, самая мобильная, была предназначена для стычек на линии соприкосновения с противником: в нее входили сеньор д'Альбре, Жанна д'Арк, Орлеанский бастард и Ла Ир. Лучники были сгруппированы в отдельную баталию, под командованием сеньора де Гравиля и Жана Фуко. Король находился в стороне, но "достаточно близко к своим баталиям". Была надежда, что англичане, выйдут из укреплений и попытаются атаковать. Напрасно. Это томительное противостояние завершилось отдельными стычками кавалерии и перестрелкой лучников, пикардийцев против шотландцев. Говорили о трехстах погибших с обеих сторон. В это время взаимная ненависть была такой, что пленных не брали. Англичане провели ночь за своими укреплениями, где Бедфорд не преминул поздравить с успехом как "своих англичан" так и пикардийцев. Основной части французов, как и накануне, пришлось ночевать в полях.

Вечером 15 августа Карл VII, который, как говорили, несколько раз рисковал, выезжая за ряды своих баталий в компании графа Клермонского и Ла Тремуя (последний, упав с лошади, едва не погиб), вернулся в Крепи-ан-Валуа разочарованным или, возможно, с облегчением. Теоретически, он должен был сам решать, отдавать или нет приказ о лобовой атаке, но фактически, ему пришлось последовать совету опытных военачальников. Несомненно, что Жанна д'Арк тоже высказалась, ведь согласно одной из хроник, хотя она всегда и стремилась уладить дело миром, но иногда кардинально меняла свое мнение. Утром 16 августа она все еще надеялась на сражение, но в полдень пришло известие, что Бедфорд отступил. Был собран военный Совет и на этот раз возобладало благоразумие.

Но инициатива осталась за Карлом VII. Санлис открыл ворота перед графом Вандомским и маршалами, получив 22 августа от короля письменное помилование. В среду 17 августа королю привезли ключи от Компьеня. В этом деле важную роль сыграл родственник архиепископа Реймсского Гийом де Флави, который, как говорили, прибыл на коронацию с 400 латниками, одетыми в королевские ливреи. Акт от 18 августа, датированный "лагерем" близ Крепи-ан-Валуа, свидетельствует о том, что король сделал губернатором Компьеня Ла Тремуя, назначившего капитаном города Гийома де Флави, который был человеком "из его компании". В тот же день Карл VII вошел в Компьень и оставался там в течение недели. Там его посетил Жан де Люксембург, что дало некоторую надежду на возможное сближение с герцогом Бургундским. 27 августа король дал ответ Люксембургу и герцога Савойского. На аудиенции присутствоали герцог Барский, графы Клермонский и Вандомский, сеньоры д'Альбре и де Ла Тремуй, канцлер, епископ Се, Кристоф д'Аркур, Орлеанский бастард, сеньоры де Трев и де Гокур. Не было только Жанны д'Арк и герцога Алансонского, поскольку они еще 24 августа, очевидно, по собственной инициативе, покинули Компьень, а через два дня вошли в Сен-Дени, покинутый англо-бургундцами отступившими в Париж.

Что же содержалось в ответе короля бургундской делегации? Приняв требования, выдвинутые герцогом Бургундским 16 августа в Аррасе, король признал свое невольное соучастие в убийстве на мосту Монтеро, которое он приписал своей молодости и неопытности. Карл VII предложил основать на месте драмы монастырь из 24 монахов-картезианцев и часовню с ежедневной мессой. Были предусмотрены и различные компенсации с условием, что герцог согласится принести королю пожизненный оммаж, а за это получит в качестве апанажа графства Макон и Осер и шателении Перон, Мондидье и Руа. Что касается англичан, то если бы они захотели вступить переговоры, то сначала должны будут доставить пленников, герцогов Орлеанского и Бурбонского и графа д'Э, во Францию к 30 ноября. Поскольку было известно, что герцог Бургундский не пойдет на сепаратный мир, король согласился на то, что англичане могут удерживать все, чем они владеют в Гиени к югу от Дордони, при условии, что французские пленники будут освобождены или, по крайней мере, за низ будет назначен разумный выкуп.

Если мир еще не был возможен, то, по крайней мере, было заключено перемирие, условия которого Карл VII изложил в письмах от 28 августа, "скрепленных его большой печатью желтого воска". По просьбе Амадея VIII, герцога Савойского, и ради достижения мира он счел своим долгом "воздержаться от войны" между его подданными и подданными его кузена из Бургундии^[281]. Англичане, если они были согласны на эти условия, могли быть тоже включены в перемирие, которое распространялось на весь регион к северу от Сены, от Ножан-сюр-Сен до Арфлера, за исключением некоторых мест на Сене. Кроме того, герцог Бургундский мог принимать участие в обороне Парижа (этот пункт был крайне важен). Перемирие, в результате которого установилось статус-кво, должно было продлиться до 25 декабря 1429 года и гарантировало, что люди короля откажутся от набегов на Амьен, Абвиль, Понтье, Нуайон, Сен-Кантен и их окрестности. В целом, все это было очень выгодно Филиппу Доброму, тем более, что, согласно послания, адресованного городу Бове (12 сентября), герцог считал, что получил от Карла VII под свою опеку Бове, Крей, Компьень и Санлис.

1 сентября король прибыл в Санлис. После нескольких дней сопротивления неоднократным требованиям герцога Алансонского он наконец, поздно утром 7 сентября, вошел в Сен-Дени. В то время бытовало мнение, что Жанна д'Арк привела бы "короля в Париж", если бы это зависело только от нее.

Результатом перемирия от 28 августа стало то, что герцог Алансонский, а не король, должен был написать парижанам, чтобы убедить их сдаться. Мы не знаем текста этого письма, но оно упоминается в Дневнике Парижского Буржуа. "В это время арманьяки прислали письма скрепленные печатью герцога Алансонского. Эти письма, составленные в учтивой форме, адресовались, названным по именам, парижскому прево, купеческому прево, эшевенам и купцам, во многом преследовали цель, перессорить парижан друг с другом. Но эта хитрость была разгадана и в ответ отослано предложение больше не присылать подобных писем, потому что на них не будут обращать внимания"^[282]. Более того, началась контрпропаганда, отголосок которой можно найти в Дневнике Клемана де Фокамберга: "Жители города объединились с гарнизоном, чтобы отразить нападение предпринятое Карлом Валуа [для парижан он не был королем и даже не Дофином] поскольку считали, что он собирается уничтожить Париж и всех его жителей, включая женщин и детей, во что было нелегко поверить, но во что, тем не менее, верили"^[283]. В то же время в Нормандской хронике (Chronique normande) Пьера Кошона (Pierre Cochon, не путать с епископом Pierre Cauchon) говорится о чрезвычайно жестоком нападении с применением ручных кулеврин, которое могло бы увенчаться успехом если бы не вмешался Жорж де Ла Тремуй (была бы большая беда "поскольку нападавшие имели намерение убить всех жителей и сжечь город"). Согласно того же источника, герцог Бургундский прислал к Карлу VII герольда, чтобы сообщить, что он выполнит свои обещания, если штурм прекратится: "И поэтому упомянутый Карл приказал прекратить штурм, и если бы они не отступили, полагаю, что они захватили бы упомянутый город Париж, если бы им было предоставлено это сделать"^[284]. Можно ли предположить, что Ла Тремуй в случае успеха, опасался массовой резни?

Всего пыла Девы и отваги ее соратников оказался недостаточно и штурм 8 сентября потерпел горькую неудачу, как в военном, так и в моральном плане. Казалось, что удача наконец-то покинула Жанну д'Арк.

9 сентября королевские войска отошли в Сен-Дени после того, как Карл VII  запретил новый штурм столицы, на этот раз с левого берега. Король не преминул заказать мессу в память о своем отце, и 12 сентября назначил Карла, графа Клермонского, генерал-лейтенантом всех отвоеванных территорий и тех, что предстояло отвоевать к северу от Сены. 13 сентября Карл VII сообщил клирикам, буржуа и жителям Реймса, которые уже опасались, что подвергнутся мести со стороны англичан и тем более бургундцев, что он действительно заключил перемирие с Бургундией, которое продлится до 25 декабря следующего года, и, что он больше не может держать свою армию в поле, так как это означало бы полное разорение страны, но что его намерение состоит в том, чтобы по окончании перемирия "восстановить всеми силами" свое королевство, и для этого он лично совершит "длинный поход по реке Сене".

Отъезд короля из Сен-Дени состоялся утром 13 сентября . Первая остановка на обратном пути была сделана в Ланьи-сюр-Марн, где Карл VII провел сутки. Затем через Провен, Брей-сюр-Сен (15 сентября ), брод через Йонну, недалеко от Санса, который все еще находился в руках враг, Куртене, Шаторенар король добрался до Жьена, где и отобедал (21 сентября). Как пишет Персеваль де Каньи в своей хронике, законченной в 1438 году, "так исчезла удача Девы и королевской армии"^[285].

В XIX веке большое количество историков, опираясь на суждения современников, например, автора Хроники Турне (Chronique de Tournai), упрекали Карла VII за нерешительность, особенно во второй половине августа, отсутствии предусмотрительности, мужества, веры в Деву и двуличие. Короче говоря в слабохарактерности. Если бы он был более решительным, многие другие города, включая Сен-Кантен, Корби и Амьен, перешли на его сторону, Филипп Добрый смирился бы и запросил мира, парижане добровольно открыли бы ворота или штурм столицы увенчался бы успехом, а Бедфорд, в лучшем случае, сохранил бы за собой лишь Нормандию, хотя и она могла быть отвоевана. Считалось, что злыми гениями короля были Рено де Шартр и прежде всего Жорж де Ла Тремуй, возможно, из-за его старых бургундских симпатий, которые до поры до времени им скрывались. Давайте послушаем, что писал Жан Жувенель дез Юрсен в своем послании королю в 1440 году: во время Вашего путешествия на коронацию "бедный но верный народ, обрадованный Вашим приходом, открыл Вам ворота городов Труа, Шалон, Лаона, Реймса, Санлиса, Компьеня, Бове, Мелёна, Линьи и некоторых других. И если бы дело было доведено до конца, Вы бы без труда вернули себе все свое королевство"^[286].

Во всех этих рассуждениях не учитывается тот факт, что английская армия во главе с Бедфордом, базировавшаяся под Мантом и Руаном, представляла нешуточную угрозу или, по крайней мере, производила впечатление таковой. Филипп Добрый, со своей стороны, взвесив все за и против, остался верен договору в Труа и этого не скрывал. Но прежде всего парижане, несмотря на отдельные заговоры и интриги, укрывшиеся за своими мощными укреплениями, в душе оставались в основном настроенными пробургундски.

Как пишет Монстреле, позицию Карла VII можно объяснить опасениями, что герцог Бургундский разорвет достигнутое перемирие или надеждой побудить последнего заключить "хороший договор".

В конце этой более чем наполовину успешной экспедиции, несмотря на разочарование или фрустрацию в конце, Карл VII, кроме решительного укрепления своего политического статуса, сохранил большое количество опорных пунктов в Шампани, Иль-де-Франс и вплоть до границ Нормандии, где он поставил решительных капитанов под командование своих лейтенантов, графов Клермонского и Вандомского, а затем только последнего. Баланс сил значительно и навсегда изменился в его пользу.

В этой кампании ведущая роль принадлежала не королю, а Жанне д'Арк и ауре пророчицы которая ее окружала. Как сказано в одной бургундской хронике: "Не было ни одной крепости, которая не сдалась бы по ее простому слову и предупреждению, веря и надеясь, что это божественное дело". " ^[287].  ".

Бездеятельность

В сентябре 1429 года (дата является ориентировочной) Бедфорду был направлен амбициозный меморандум, вдохновленный англофилом-бургундцем Югом де Ланнуа. Регенту советовали предоставить Филиппу Доброму, чтобы убедить его и его подданных "продолжать войну" (что явно указывает на то, что его упрекают в нерешительности) какое-нибудь "великое и знатное владение" (например Шампань, которую еще надо было завоевать), и ускорить, так необходимое, прибытие молодого Генриха в его французское королевство. Тем временем герцог Бургундский, получивший с 1 января 1430 года в свое распоряжение 1.000 латников и 1.000 лучников, оплаченных Бедфордом, и сопровождаемый собственными контингентами, займется обороной Парижа и "подготовкой пути для короля в Реймс, чтобы он мог там короноваться". Чтобы пробудить рвение Иоанна V, герцога Бретонского, который формально признал Генриха VI королем Франции, ему следует предложить графство Пуату (которое тоже  еще надо было завоевать). Что касается Ришмона, потерявшего пост коннетабля Карла VII, то он вполне может стать коннетаблем Генриха VI. Ему следует пообещать герцогство Турень, графство Сентонж, провинцию Они (Онис) и город Ла-Рошель, а также сеньории в Пуату принадлежавшие Ла Тремую, который был непримиримым врагом Ришмона. Все это тоже, предстояло завоевать. Ришмон из западных провинций, а герцог Филипп из Ла-Шарите-сюр-Луар (капитаном которого в течение многих лет был небезызвестный Перрине Грессар, который, действовал только в своих личных интересах, утверждая, что ведет борьбу за дело Генриха VI), могут организовать скоординированное наступление. И король (sic!) будет вынужден отступить в Лангедок, тогда как английская армия, посланная в Гиень, нападет на владения сеньора д'Альбре и графов де Фуа и д'Арманьяка. Вместо изнурительной осадной войны, не следует ли вернуться к войне маневренной? Пора создать сеть союзов, в которую вошли бы Савойя, король римлян Сигизмунд Люксембург, короли Кастилии, Арагона, Португалии и Наварры, герцоги Милана и Лотарингии и даже некоторые князья Германии^[288]. Конечно, все это были "планы на бумаге", но это означало, что коронация Карла VII и успехи лета 1429 года открыли для него перспективы на будущее. Ничего еще не было решено.

Поэтому можно признать, что кампания, возглавленная сеньором д'Альбре, лейтенантом короля в Берри, маршалом Жаном де Буссаком, Людовиком де Бурбоном, графом де Монпансье, и Жанной д'Арк в ноябре-декабре 1429 года, была отнюдь не бесполезной, поскольку носила как наступательный, так и превентивный характер. Возвращение Ла-Шарите означало предотвращение серьезной угрозы для Буржа, самой уязвимой из столиц Карла VII в то время, со стороны англо-бургундцев. Сен-Пьер-ле-Мутье был взят штурмом, во многом благодаря Деве, которая затем отправилась в Мулен, столицу герцогства Бурбонского. Там она написала жителям Риома письмо с просьбой предоставить ей военные материалы "во имя добра и чести короля, а также всех остальных жителей этого города". Затем армия переправилась через Луару и в течение декабря взяла в осаду Ла-Шарите. Осада не удалась, поскольку Грессар, согласно одного источника, прибегнул к какому-то "чудесному изяществу", о котором мы больше ничего не знаем. При отступлении артиллерию пришлось бросить на месте, включая знаменитую бомбарду Bergère (Пастушка), предоставленную городом Орлеаном. Безусловно, это была плохо спланированная кампания, проведенная в неподходящее время, с недостаточными ресурсами и в принципе, Карл VII не должен был ее санкционировать. Предположим, что, как это часто бывает, он просто позволил этому случиться.

Далее, удрученная но не сломленная, Жанна побывала в Меэн-сюр-Йевр, в Жаржо (25 декабря), в Орлеане (19 января 1430 года), где она повидалась с Жаном Рабато, и, наконец, в Сюлли-сюр-Луар, в резиденции Жоржа де Ла Тремуя, неизвестно в замке или в городе.

Именно в Меэн-сюр-Йевр, в декабре, Карл VII актом, составленном на латыни, аноблировал саму Жанну, ее мать, отца, трех братьев и всех их потомков рожденных в законном браке. В этом акте, скрепленным Большой печатью зеленого воска на двух шелковых лентах красного и зеленого цвета, была использована следующая фраза: "Королем, епископом Се, сеньорами Ла Тремуем и Трев и другими присутствующими". Таким образом, эти три человека и приняли окончательное решение. Аноблирование означало, что любой член этого рода (мужского пола) может претендовать на посвящение в рыцари и имеет право на владение недвижимостью и передачей его по наследству. Все члены этого рода могли пользоваться свободами, прерогативами и другими правами, принадлежащими дворянству королевства (в первую очередь, имеются в виду налоговые привилегии, но были и другие, например, судебные). Ничего не было сказано о гербе, который уже был пожалован Карлом VII Жанне (и ее братьям) 2 июня 1429 года, возможно, в преддверии кампании на Средней Луаре. Финансовые чиновники короля и бальи Шомона, в чей бальяж входила деревня Домреми, были ответственны за исполнение этого пожалования, которое было занесено, 16 января 1430 года, в реестр Счетной палаты Карла VII, находившейся тогда в Бурже. Каковы же были причины этого пожалования, которое было одновременно классическим и исключительным, поскольку распространялось на двух женщин (Жанну д'Арк и ее мать), а также на потомков мужского и женского пола данного рода? Речь шла как о вознаграждении "почетным даром" "достойных похвалы, добрых и значительных услуг", которые Жанна уже оказала и которые она могла оказать "в будущем", так и о "возвеличивании весьма плодотворных милостей", которые "божественная воля" оказала королю "благодаря славному служению Девы". Акт выражал королевскую благодарность в похвальных выражениях, но не более того, и, прежде всего, не исключал возможности того, что Жанна еще сможет пригодиться^[289].

Оборона Парижа стала хорошей новостью и, возможно, приятным сюрпризом для двуединой монархии. Существует письмо, написанное Генри Бофортом и архиепископами Кентерберийским (Генри Чичеле) и Йоркским (Джоном Кемпом) от имени Генриха VI (20 декабря 1429 года) и адресованное его "дорогому купеческому прево и эшевенам, буржуа и жителям" его доброго города Парижа. В письме сообщалось, что не смотря на его "юный и нежный возраст", он только что короновался как король Англии [6 ноября в Вестминстерском аббатстве], и теперь имеет намерение "лично отправиться в [свое] королевство Франция", чтобы война, наконец, была закончена, а его "добрый народ Франции" мог "жить, пахать и торговать в мире и спокойствии", к большому смятению его противника "Карла де Валуа" и его "приверженцев", поскольку всем известно о "весьма плачевном и болезненном состоянии" его королевства Франция^[290].

Вероятно, в первые недели 1430 года, появился новый меморандум, также исходивший из англо-бургундских кругов, что и меморандум сентября 1429 года. В нем отмечается, что "противники" завладели городами, крепостями и землями к северу от Луары, Йонны, Сены, Марны и Уазы. В то же время Париж, "являющийся сердцем и главным городом королевства", а также парижане, которые вели себя лояльно и оказывали "великое сопротивление" врагам, оказались под прямой угрозой. Поэтому следует устранить угрозу и обезопасить Париж. Что же должен сделать молодой король Генрих, когда окажется во Франции? Одним из вариантов было бы разместить гарнизоны вокруг Парижа, а затем вместе с герцогом Бургундским поспешить в Реймс и провести там "настоящую" коронацию. Но Реймс, является городом сильно укрепленным и имеющим большой гарнизон, так что пришлось бы предпринять длительную, дорогостоящую и опасную осаду. Поэтому такую идею следует отвергнуть. Другой, более сложный, вариант был бы следующим: отправить 1.000 латников за Луару на помощь Перрине Грессару, капитану Ла-Шарите, который со своими собственными силами и 200 бургундскими латниками, присланными Филиппом Добрым, должен будет вести войну в Берри, Бурбонне, Форе, Божоле, Оверни, Орлеанне и Солони. Еще один отряд из 1.000 англичан и бургундцев, должен будет обосноваться в Корбее, Монтеро, Монлери и Вильнев-сюр-Йонн, чтобы изолировать Санс и Мелён (эти два города перешли к французам) и перекрыть им поставки продовольствия. Третий отряд в 700–800 человек должен осадить Омаль. Четвертый отряд в 1.000 лучников из Англии, 1.200 "бургундских" латников из Булони и Пикардии, а также 1.000 лучников и арбалетчиков из Пикардии во главе с самим герцогом Бургундским, должен пройти через Лан и Суассон и расчистить дорогу на Реймс, чтобы там короновать короля Генриха, в то время как сам герцог должен будет завершить отвоевание Шампани. Кроме того, следует отбить замки Торси и Шато-Гайар, а затем начать осаду Лувье (места, которое только что занял Ла Ир). Оставшиеся английские войска могли бы захватить Бове или, по крайней мере, Крей и Люзарш. Вместо того чтобы осаждать все эти города, следовало бы их изолировать, помешать им "собирать урожай и припасы" и тем самым заставить их капитулировать^[291].

Следуя этому фантастическому плану войны, можно подумать, что инициатива в начале 1430 года, несмотря на успехи Жанны д'Арк, была на стороне двуединой монархии.

Карл VII, не проявлял активности в течение всего 1430 года, проводя большую часть времени в Сюлли, Жаржо и Шиноне. Как раз когда Жанна д'Арк покидала Сюлли, короля посетила делегация Лангедока. В составе делегации были прелаты, бароны и члены капитулов, которые от имени трех сословий провинции выделили королю 120.000 франков "в честь и почтение" его коронации. Единственная "стратегическая" поездка или "военная прогулка" была совершена королем в августе и сентябре, когда он отправился из Жьена в Санс, который перешел на его сторону несколькими месяцами ранее,^[292] а затем, около 22 октября, вернулся в Жьен через Монтаржи. Карл VII воспользовался своим пребыванием в Монтаржи, чтобы освободить город от всех налогов, поскольку за три года до этого он оказал "доблестное сопротивление", которое стало "первой удачей против" его врагов. В результате город на некоторое время стал называться Монтаржи Свободный. В это время Великий камергер Ла Тремуй все еще пользовался большим расположением, о чем свидетельствует акт от 6 октября, которым король увеличил его пожизненную пенсию до 1.000 роялдоров в месяц, в знак похвальных услуг, оказываемых "постоянно и регулярно", как при ведении "величайших и важнейших дел", так и при обеспечении безопасности персоны монарха, для чего он не щадил ни своей жизни, ни имущества.

Осада Компьеня

Однако в 1430 году враги Карла VII имели в своем распоряжении значительные силы. По настоятельному приглашению своего дяди Бедфорда и его посланника Пьера Кошона, Генрих VI высадился в Кале 23 апреля 1430 года во главе армии, состоящей из семи графов, 1.352 латников и 5.593 лучников. Что касается Филиппа Доброго, которому Генрих VI передал таки графства Шампань и Бри (актом от 8 марта 1430 года), то с конца апреля он набрав, в основном из своих собственных вассалов и союзников, армию из нескольких тысяч человек, частично оплаченную двуединой монархией, предпринял осаду Компьеня. Успех этой операции должен был обезопасить Париж и позволить Филиппу начать завоевание пожалованного ему графства Шампань. В бургундской армии было много рыцарей недавно созданного герцогом Ордена Золотого руна, что означало, самый высокий приоритет проводимой операции^[293]. На военном смотре, проходившем под стенами Компьеня 22 и 23 июня, было насчитано 3.132 бойца, разделенных на 19 неравных по численности рот: 9 рыцарей-баннеретов, 30 рыцарей-башелье, 1 оруженосец-баннерет, 720 оруженосцев, 2.359 лучников и арбалетчиков, 10 трубачей, 3 герольда.

Осада началась для герцога с большой удачи. 23 мая 1430 года, во время вылазки из города, бургундцами была взята в плен Жанна д'Арк.  Филипп Добрый поспешил сообщить эту радостную новость всем кому мог, своим подданным, добрым городам Фландрии, герцогам Бретонскому и Савойскому и, конечно же, Генриху VI, а Жан де Люксембург отдельным письмом известил об этом своего брата Луи, епископа Теруана и канцлера "английской Франции".

Но на этом успехи бургундцев закончились. Первая причина этого заключается в том, что экспедиционный корпус, сопровождавший Генриха VI, возможно, использовался только для обеспечения безопасности короля (он вошел в Руан 29 июля 1430 года и оставался там более года) и обороны Нормандии. Тем не менее, на помощь герцогу Бургундскому был отправлен английский контингент. Вторая причина заключается в том, что Карл VII, поднаторевший в двуличии, по крайней мере, негласно разрешил своим капитанам продолжать действовать по собственной инициативе, и часто с таким успехом, что англо-бургундцы были вынуждены во многих местах перейти к обороне. Так, 22 апреля 1430 года король написал Амадею VIII, герцогу Савойскому, что согласен продлить перемирие с герцогом Бургундским, которое должно было закончиться 1 апреля, до 1 июня. Он признал, что его люди не передали Компьень Жану де Люксембургу, хотя он более или менее обязался это сделать. Но 6 мая, в связи с осадой Компьеня, королевским письмом жителям Реймса было запрещено принимать каких-либо посланников от "противника из Бургундии", который пользуясь перемирием и прикрываясь "проявлением доброй воли к достижению мира" пытается усыпить бдительность. 5 июня Карл VII написал жителям Реймса  что он не оставит в беде Компьень и других своих "верных подданных" и вскоре "выйдет за пределы [Луары и даже Сены]" со всей своей мощью. В то же время он объявил, что Карл дю Мэн, младший брат Рене Анжуйского, включен в состав королевского Совета и назначен генерал-лейтенантом в Анжу и Мэне. Новое письмо в Реймс от 18 июля сообщало о скором и неизбежном прибытии короля. Но на самом деле, как мы уже видели, его путешествие благоразумно закончилось в Сансе.

В первых рядах защитников Компьеня находился капитан города Гийом де Флави, который, отказавшись "предать" или позволить себя подкупить, с помощью горожан организовал успешную оборону города, вплоть до снятия осады 25 октября. Граф Вандомский, маршал Буссак и Потон де Сентрай тоже внесли лепту этот благоприятный исход. Правда, Филиппа Доброго в какой-то момент отвлекло несвоевременное нападение льежцев на его графство Намюр, а с августа герцог вообще потерял интерес к осаде из-за смерти Филиппа де Сен-Поль, герцога Брабантского, наследство которого он хотел заполучить. В бургундском осадном лагере участилось дезертирство, к тому же были допущены серьезные тактические ошибки. Кроме того, Рене Анжуйский, герцог Барский и будущий герцог Лотарингский, в мае с помощью Арно Гийома де Барбазана успешно провел осаду принадлежавшего бургундцам города Шапп в Шампани. Барбазан, находившийся в плену в Шато-Гайар, был освобожден отрядом под командованием Ла Ира, а Карл VII, в феврале 1430 года, назначил его своим лейтенантом в Шампани, Ланнуа и Бри.

Битва при Антоне

Еще одной крупной неудачей Филиппа Доброго стало поражение его союзника Луи де Шалона, принца Оранского, в битве при Антоне 11 июня 1430 года, с французами под командованием Рауля де Гокура, Гумберта де Гроле и Родриго де Вильяндрандо. Если бы удача наоборот благоприятствовала принцу Оранскому, то Дофине и, возможно, даже город Лион для Карла VII могли быть потеряны. Хотя король лично и не имел к этой победе никакого отношения, верные сторонники снова сослужили ему "добрую службу".

10 августа 1430 года был заключен союз между Карлом VII и Фридрихом IV, герцогом Австрийским, ратифицированный в Сансе 15 сентября, и предусматривающий брак между одной из дочерей короля, Радегундой, родившейся в августе 1428 года, и старшим сыном герцога, Сигизмундом, родившимся 26 октября 1427 года. До свадьбы еще было время посмотреть, что из всего этого выйдет! 10 апреля 1431 года Фридрих передал послам французского короля письма с объявлением войны королю Англии и герцогу Бургундскому и обещанием прислать армию в 2.000 человек. В июне 1431 года Карл VII, в письме к Генеральным Штатам Лангедока собравшимся в Монпелье, сообщил о "предстоящем приезде в наше королевство нашего очень дорогого и любимого кузена и союзника герцога Австрийского с большой армией, для помощи и содействия в борьбе против наших врагов и мятежников"^[294].

Попытка объяснения отказа Карла VII от Жанны д'Арк

Как можно объяснить, отношение Карла VII, или, скорее, полное отсутствие реакции, на то что попавшая в плен Жанна д'Арк в течение целого года находилась в тюрьме, вплоть до казни на костре 30 мая 1431 года? Здесь вспоминается знаменитая фраза Александра Дюма: "Есть услуги столь великие, что их можно оплатить только неблагодарностью". Если следовать хронике Персеваля де Каньи, то в марте 1430 года (день месяца в рукописи отсутствует, но мы знаем, что 28 числа того месяца она все еще находилась в Сюлли) Жанна, очень недовольная промедлением короля и его Совета, без их ведома и разрешения отправилась в Ланьи-сюр-Марн, "жители которого вели войну с англичанами из гарнизона Парижа и других мест", и продолжала с тем же пылом свою справедливую борьбу. Вполне вероятно, что если бы Жанна попросила отпустить ее, то ей бы отказали, поскольку, срок перемирия с Бургундией еще не истек. Однако нет никаких указаний на то, что между ее отъездом и роковой датой пленения 23 мая Карл VII как-либо дал понять, что она больше не в его милости. Он просто больше не видел в ней "посланницу Бога", поскольку после неудачи под Парижем ее пророчества перестали сбываться. Другими словами, "недоразумение" между ним и Девой имело психологические (столкновение двух противоположных характеров), политические (какой курс взять в отношении Бургундии), и, предположительно, теологические причины.

Известно, что Жанна д'Арк, находившаяся в течение нескольких месяцев под подозрением, была официально вызвана в Парижский Университет, чтобы предстать перед церковным трибуналом как вероятная еретичка. Очевидно, Карлу VII, как советовал ему поступить Жак Желю, архиепископ Амбрёна, следовало хотя бы попытаться выкупить ее ради избежания обвинений в неблагодарности. Но, совершенно очевидно, что он не предпринял никаких попыток сделать это, хотя пленитель Жанны, Жан де Люксембург, несомненно, был открыт для переговоров о как можно более высоком выкупе (10.000 франков, которые он получил от двуединой монархии, должно быть, очень его разочаровали). Также мог состояться обмен пленными (например на Толбота, захваченного в плен в битве при Пате и находившегося в тюрьме до 1432 года^[295]). Точно так же Карл VII, у которого было достаточно времени, чтобы попросить Папу вмешаться и осудить неизбежную пристрастность трибунала в Руане, ничего не сделал во время этого долгого судебного процесса. Король должен был получить письмо Генриха VI от 28 июня 1431 года, в котором по пунктам излагалось все дело, в частности, отречение Жанны, ее заключение в тюрьму, отказ от этого отречения, приговор к смерти через сожжение, признание, что духи, которые, по ее словам, часто ей являлись, были "злыми и коварными", и, что обещание, которое они ей дали "было ложным". "Таким образом, она призналась упомянутому трибуналу, что была обманута"^[296]. Не исключено, что эта версия Карла VII убедила, в отличие от многих, кто в его лагере или за его пределами с самого начала рассматривал процесс над Жанной не более чем политический спектакль.

Но еще больше, чем письмо от 28 июня, которое пришло от непримиримого врага, короля как и клириков из его окружения, могло поколебать, обращение, составленное несколько недель спустя, Парижского Университета (таков был интеллектуальный престиж этого учреждения) к Папе, коллегии кардиналов и императору. Что же говорилось в этом обращении, возможно, написанном бакалавром теологии Тома де Курселем и доставленным из Париж в Руан в самом начале процесса Жаном де Ринелем, который участвовал в составлении обвинительного приговора? Не без оговорок оно обличало тех, кто хвастался тем, что получил откровения от Бога и святых, и кто выдает себя за Христа и пророка. Что было бы, если бы каждый мог свободно "притворяться, что ему открываются сверхъестественные откровения"? Так и произошло с женщиной по имени Жанна Дева. Протоколы судебного процесса над ней были представлены в Парижский Университет, который попросили высказать свое мнение по некоторым статьям, выдвинутым обвинением. Университет намеревался донести свое мнение до Папы Римского, намекая, что отречение Жанны, а затем возвращение к прежним глупостям, справедливо привело к ее осуждению как "еретика-рецидивиста". Но Университет на этом не остановился. Своим авторитетом он намеревался извлечь из этого события богословский урок: опасно верить в появившиеся "откровения", которые распространялись в "самом христианском королевстве" не только этой женщиной, но и некоторыми другими. Лучше соблюдать святые доктрины Церкви и прелатов, "чем верить басни суеверных женщин". "Ибо,  если мы дошли до того, что прорицатели, ложно манипулирующие именем Бога, лучше принимаются народным легкомыслием", чем пасторы и доктора Церкви, религия погибнет, вера рухнет, Церковь будет растоптана ногами, а сатанинское беззаконие вскоре будет господствовать во всей вселенной"^[297].

Как бы то ни было, Карл VII, несомненно, меньше потерял от смерти Жанны д'Арк, чем от поражения при Бюльневиле, 2 июля 1431 года, своего шурина Рене Анжуйского, взятого в плен его конкурентом Антуаном де Водемоном командовавшим бургундской армией, и от гибели одного из своих верных сторонников, Арно Гийома де Барбазана, тело которого позже было упокоено в аббатстве Сен-Дени. Один венецианец проживавший в Брюгге писал о "горькой скорби" Карла VII при известии о казни Жанны и его желании отомстить всем женщинам Англии, но это, скорее всего, чистая фантазия.

Хотя король и его окружение, как известно, отказались от Жанны д'Арк, они не отказались от дела за которое она выступала.

Недовольство герцога Бургундского

Давайте вернемся в прошлое. Очень уязвленный провалом осады Компьеня, которая стоила ему значительной части артиллерии, Филипп Добрый обвинил в неудаче своего английского союзника. Так, в письме, которое он отправил из Арраса 4 ноября 1430 года Генриху VI, своему племяннику и "очень благородному сеньору" (но не королю!), не без язвительности, говорится: «По Вашей большой просьбе я участвовал в Вашей войной во Франции. Я сделал то, что должен был сделать в соответствии с условиями договора^[298] между мной и кардиналом Англии. В результате мои владения Бургундия и Пикардия были разорены врагом. Я осадил Компьень, тогда как мне казалось более целесообразным двинуться в сторону Крея и Лаонне. Вы должны были ежемесячно выделять на оплату моих людей под Компьенем 19.500 франков, плюс определенную сумму на содержание артиллерии. Теперь Вы задолжали мне за два месяца. Я уже несколько раз писал Вам об этом. Из-за отсутствия жалования началось дезертирство, поэтому невозможно было полностью окружить город. Несмотря на мои протесты, англичане под командованием графа Хантингдона ушли. Дело по наследованию герцогства Брабант на некоторое время отвлекло меня от осады. Но вот я снова здесь. Я отправлял письма в Ваши добрые города на другом берегу реки, чтобы они оказали сопротивление противостоящим им компаниям. И я отдал "общий приказ всем вассалам" прибыть в Корби к 10 ноября. Заплатите моим людям, которые находятся в Кале. Деньги, которые они получат, я использую для борьбы с Вашими врагами. Покажите свою силу, чтобы произвести на них впечатление. Вы должны действовать быстро, иначе Ваши добрые города будут потеряны. Инструкции для двух моих послов прилагаются. Положение бургундских владений шатко, враги им угрожают со всех сторон, кроме Савойи. Недавно Дофин (sic) заключил союз с герцогом Австрии, чтобы немцы начали войну против Бургундии, как только 11 ноября закончится перемирие».

Короче говоря, Филипп, похоже, серьезно опасался за Бургундию, поэтому и требовал, чтобы Бедфорд прислал ему английских лучников, оплаченных королем Генрихом.

Опасения герцога были вовсе не мнимыми, поскольку 7 ноября 1430 года, находясь в Вьерзоне, Карл VII приказал Ла Тремую отправиться к Осеру и другим городам Бургундии и назначил его своим лейтенантом на завоеванных силой оружия или иным способом территориях Осера, Везле и других городов, державших сторону англичан и других мятежников.

Около Рождества 1430 года в Шиноне состоялась ассамблея делегатов трех сословий — Реймса, Лаона, Шалона, Бове, Санлиса, Труа, Санса, Мелёна и Монтаржи с целью довести до короля жалобы его подданных и призвать его к активным действиям. Но тщетно, более того, одного из делегатов, знатного буржуа из Санлиса, некоторые из окружения Карла VII хотели бросить в реку, чтобы научить его уважению к королю^[299].

Франция, Бретань и Анжу

Крупного французского наступления можно было ожидать весной 1431 года. Но этому не суждено было случиться. Король, который тогда проживал то в Шиноне, то в Сомюре, то в Пуатье, доверял вести войну своим капитанам и требовал верности от своих "добрых городов", за пределами которых люди жили в страданиях. Наиболее позитивным моментом стало сближение Анжуйского и Бретонского домов, скрепленное браком Иоланды, младшей дочери королевы Сицилии, и Франциска, старшего сына герцога Иоанна V (март 1431 года)^[300]. Но дальше этого дело не пошло и герцог Бретонский старался не нарушать свой нейтралитет, к тому же, несмотря на некоторые попытки примирения, конфликт между Ла Тремуем и Ришмоном прекратить не удалось.

Коронация Генриха VI

В начале марта 1431 года во Францию прибыли новые английские подкрепления в количестве 2.000 человек. Готовилась коронация Генриха VI. Однако союз с герцогом Бургундским переживал не лучшие времена, о чем свидетельствует ответ, данный в Руане 28 мая 1431 года Большим Советом короля Генриха под председательством кардинала Бофорта, на многочисленные жалобы, особенно финансового характера, с которыми обратился Филипп Добрый. Чтобы успокоить герцога, ему сообщили, что после успешного завершения осады Лувье планируется отправить ему на помощь Жана де Люксембурга, который в то время служил английскому королю, и графов Стаффорда и Солсбери.

Победа при Бюльневиле, 2 июля 1431 года, принесшая Филиппу Доброму большое облегчение и дала еще и возможность закрепиться в Лотарингии^[301]. Карл VII попытался смягчить последствия этого поражения распространив успокаивающее письмо, датированное 22 июля, в котором говорилось, что ущерб не так уж и велик, сеньор д'Альбре возьмет на себя общее командование, канцлер и маршал Буссак направятся к в Бове, герцог Алансонский, граф Вандомский и маршал де Ре также будут действовать по разработанному плану. Что касается Рауля де Гокура и Гумберта де Гроле, то они отправлены за помощью в Австрию.

В августе 1431 года недалеко от Гурне-ан-Брей произошло сражение между французами под командованием Буссака, Сентрая и Ла Ира и англичанами во главе с графом Арунделом^[302]. Последнему удалось одержать победу. Это сражение получило название Битва пастуха (Bataille du Berger), поскольку французов сопровождал некий Гийом (ехавший на лошади боком, как женщины, и отмеченный стигматами, как святой Франциск), который утверждал, что получил "божественное откровение" взять в руки оружие ради "благородного королевства Франция". Своеобразный мужской вариант Жанны д'Арк. Рено де Шартр говорит о нем в письме к жителям Реймса, которое можно датировать примерно 1 июня 1431 года: "Не огорчайтесь из-за смерти Девы, она не слушала советов и делала все по своему усмотрению, Бог допустил ее печальную судьбу из-за ее гордости и пристрастия к богатым одеждам". Но как бы там ни было, добавил канцлер Карла VII, англичане и бургундцы в конечном итоге потерпят поражение, Бог не оставил его дело, поскольку явился еще один вдохновленный "пастух овец в горах Жеводана, в епархии Менде".

25 октября капитулировал Лувье. Англичане теперь могли с меньшим риском планировать проведение церемонии коронации не в Реймсе, который был практически недоступен, а в Париже.

30 ноября молодой король Генрих (5 декабря ему исполнилось 10 лет) в сопровождении армии из 3.000 человек вошел в Сен-Дени. 2 декабря он торжественно въехал в Париж. Зрелище было грандиозным, изысканным и проникнутым в развлекательных и пропагандистских целях ярким символизмом. Не случайно в архивах Лондонской ратуши хранится полное описание этого события. Приехав в Отель Сен-Поль, он увидел свою бабушку, вдовствующую королеву Изабеллу и почтительно ее поприветствовал. Охваченная эмоциями, старая королева закрыла лицо руками и разрыдалась. О ком или о чем она тогда думала? Однако, это событие, несомненно, стало для нее настоящей победой. Коронация состоялась в воскресенье 16 декабря в соборе Нотр-Дам.

Церемония, безусловно, была великолепной. Присутствовали все официальные представители власти, а на стенах собора красовались гербы Франции и Англии. Однако литургия коронации, протокол которой мы теперь имеем благодаря недавней находке^[303], многим показалась следующей скорее "обычаям Англии, а не Франции". Антуан де Водемон, который претендовал на звание законного герцога Лотарингии, особенно после победы при Бюльневиле, был приглашен, но он не приехал, как и герцог Бургундский, о безразличии которого к судьбе парижане уже некоторое время говорили. Таким образом, Филиппу Доброму не пришлось приносить оммаж за свои владения, зависимые от короны Франции. И к тому же, не было ни святого елея, ни излечения от золотухи, ни пэров Франции, ни коллективного обожания. Епископ Парижа был недоволен тем, что службу проводил кардинал Бофорт. На следующий день состоялись рыцарские поединки. 21 декабря король Генрих председательствовал на заседании Парламента, произнеся несколько слов на английском языке, приглашая всех принести оммаж. Граф Стаффорд сделал это за графство Перш, которое было ему передано^[304]. Затем, что было расценено как поспешный шаг, Генрих VI вернулся в Руан, а оттуда в Англию. Правда, коронация даром не прошла, но в то же время эта церемония еще больше затруднила отказ от претензий на французскую корону^[305].

Отсутствие Филиппа Доброго не было случайностью. Имеется письмо от 12 декабря, в котором герцог оправдывается тем, что заключил перемирие с "Дофином" распространявшееся на все его владения, потому что война была слишком дорогой для него, слишком болезненна для его подданных и он должен был удовлетворить их жалобы. Все это предвещало плохое будущее для "союза двух корон".

Заговор против Ла Тремуя и его удаление от двора

В 1432 году и первые месяцы 1433 года обе стороны испытали череду успехов и неудач. "Таким образом, как вы могли слышать, произошло много битв по всему королевству Франции. В одно и тоже время французы отбирали города и крепости у англичан, а англичане и бургундцы у французов, и было больно смотреть на великое запустение, которое охватило это благородное королевство Франции из-за вражды двух королей"^[306]. С суждением Жана де Ваврена согласуется мнение Ангеррана де Монстреле: "И тогда в большинстве областей Франции воцарилась великая погибель, как в добрых городах, так и в сельской местности. Сеньоры были очень разобщены и воевали один против другого. И если бы не Божья помощь, Церковь и правосудие были бы уничтожены. И поэтому бедные люди во многих отношениях проявляли сильное недовольство"^[307].

Среди военных предприятий со стороне Карла VII следует упомянуть попытку захвата Руана, которая почти удалась (февраль 1432 года), взятие Шартра (2 апреля 1432 года) и снятие осады с Ланьи (10 августа 1432 года). Но все это, как писал Жан Жувенель дез Юрсен в 1433 году, произошло не благодаря "доблести и добродетели дворян" королевства, которые не сделали того, что должны были сделать по их "переназначению", а именно "служить королю и общественному благу", не благодаря молитвам церковников, а благодаря Богу, который "дал мужество небольшой компании доблестных людей, чтобы предпринять и сделать это по просьбе короля"^[308].

В сентябре 1432 года Жорж де Ла Тремуй с помощью своего брата Жана де Ла Тремуя, сеньора де Жонвеля и племянника Гийома де Рошфора, как говорили, организовал заговор против герцога Бургундского и канцлера Ролена, что вызвало недовольство многих при французском дворе.

Вероятно, в результате кратковременного захвата англичанами Монтаржи, ответственность за который была возложена на него, Ла Тремуй, несмотря на свою осторожность, стал жертвой заговора, организованного Карлом дю Мэном, младшим братом Рене Анжуйского, и другими великими сеньорами. Жорж едва избежал смерти, но был вынужден скрываться от суда, а Карл VII снова стал лишь пассивным зрителем драмы. "Утверждалось, что это покушение было осуществлено по приказу Карла Анжуйского, шурина короля Франции, который постоянно находился при дворе и имел влияние большее, чем упомянутый сеньор де Ла Тремуй". Этот государственный переворот, в котором участвовала и королева Иоланда, не мог не вызвать резонанса, о чем свидетельствует хронограмма того времени: "La Tremoulle hors de court. AVgVsto LVCet procVL Inde TrIMoLIa pVLsVs^[309]. В другом источнике говорится: "Сеньор Ла Тремуй был доставлен в Шинон ко двору короля Карла и арестован, а все влияние, которое он имел на короля, было утрачено"^[310]. Филипп де Коммин в своих Мемуарах приводит Ла Тремуя в качестве примера опасности которую может представлять слуга для своего господина. Не в этом ли объяснение безразличия Карла VII к судьбе своего слишком влиятельного сановника?

Во время заседания Генеральных Штатов, которое состоялось в Туре в сентябре 1433 года в присутствии Карла Анжуйского, король через своего канцлера дал понять, что он "поддерживает" тех, кто участвовал в заговоре, а именно Жана де Бюи, Прежена де Коэтиви и Пьера де Брезе, "и принял их очень милостиво".

Так закончилось шестилетнее "царствование" Жоржа де Ла Тремуя, отмеченное коронацией короля, но также и ужасным затягиванием войны. В историографии этот человек имеет скверную репутацию: жирный, аморальный, бесчестный, интриган, жадный, заботящийся только о своем личном благе, а не об общественном благе королевства. Жорж был полной противоположностью образа доброго рыцаря или настоящего "слуги государства". Конкретную претензию предъявил Жан Шартье: накануне путешествия на коронацию Ла Тремуй отказался от мощного подкрепления, предложенного Ришмоном и другими сеньорами, хотя это было за их счет. "Говорили, что члены королевского Совета и другие были очень расстроены тем, что желающих выступить в поход оказалось так много". Приток добровольцев вызвал их недовольство. Однако многие утверждали, что если бы они приняли всех, кто пожелал участвовать, "они смогли бы легко вернуть все, чем владели англичане в королевстве Франция". Но они не осмеливались говорить об этом, "так как каждый ясно видел, что вина лежит на нем". Ла Тремуй был одним из тех "злонамеренных людей", которые имели "большое влияние и власть" над королем и держали его добрых слуг подальше от его особы^[311]. Персеваль де Каньи также упрекает Ла Тремуя, а также Рено де Шартра и сеньора де Гокура, "которые в то время управляли королем и всеми военными делами", в том, что они осенью 1429 года отказали герцогу Алансонскому в просьбе взять с собой Деву "для вторжения в земли Нормандии в направлении границ Бретани и Мэна". Короче говоря, он считает, что Жанну д'Арк использовали неправильно. Из своей мелочности и властности Ла Тремуй препятствовал ее энтузиазму. Декан церкви Сент-Эккер (Святого Евхария) в Меце пошел еще дальше заявив: "В течение долгого ходили слухи, что она сразу же после коронации доброго короля Карла советовала ему двинуться на Париж, но сеньор по имени Ла Тремуй, который всем управлял, отказался от этого дела, поскольку, как говорили, он был не очень верен монсеньору королю, и завидовал успехам, которых она достигла"^[312].

Если отбросить слухи, то Жоржа де Ла Тремуя можно упрекнуть лишь в том, что он не подталкивал короля, за исключением случая с коронацией, к личному участию в войне. Но его благоразумие соответствовало благоразумию многих сторонников Карла VII, не говоря уже о совсем не боевом характере последнего. Однако не была ли главной политической ошибкой фаворита попытка примирения с герцогом Бургундским, что привело к заключению перемирия, которое в целом было выгодно последнему? Королевское правительство всем этим было попросту одурачено. Однако не ясно, был ли Ла Тремуй главным инициатором этих неудачных переговоров, поскольку в них участвовали еще и Рено де Шартр, Кристоф д'Аркур, Рауль де Гокур, а в отношении последнего следует сказать, что можно быть доблестным военачальником и одновременно плохим дипломатом. Что касается Жанны д'Арк, то она долгое время считалась креатурой Ла Тремуя, о чем свидетельствует отношение к ней Ришмона. На судебном процессе она ссылалась на него без оговорок, как будто считала, что всегда может на него рассчитывать. Возможно, что Жанна действительно с неохотой провела несколько недель в Сюлли в начале 1430 года, но можно предположить, что она стремилась не остаться в тени и надеялась, что ее присутствие побудит короля к активным действиям.

После опалы Ла Тремуя Жан Жувенель дез Юрсен в тексте написанном в 1433 году без колебаний восхваляет Карла VII, как возлюбленного самим Богом, о чем свидетельствуют победы, одержанные его людьми при Монтаржи, Орлеане, Компьене и Ланьи, не говоря уже о "чудесной" смерти Генриха V и графа Солсбери. Король по его мнению является заботливым правителем, добрым и честным человеком не имеющим пороков. О нем можно сказать, как о царе Давиде: "Царь наш праведен, и нет в Нем беззакония". Даже его сын, 10-летний Дофин, как говорят, "очень смышлен". Поэтому, подчеркивает Юрсен, уместно, чтобы те, кто до сих пор выступал против него или трусливо воздерживался, его поддержали^[313]. Таков был фундаментальный вопрос, который остался насущным даже после побед Жанны д'Арк и коронации в Реймсе.

Глава VI. Аррасский договор и сепаратный мир. Неудачи и успехи дипломатии (1434–1439)

Предварительная подготовка

Эпопея Жанны д'Арк в значительной степени восстановила военное положение Карла VII, а в частности, возродила пыл французских капитанов и подстегнула их инициативу, несмотря на постоянную нехватку средств. Однако ничего еще не было решено, тем более что режим двуединой монархии упорно не желал отступать и даже надеялся на возрождение прошлых успехов. В любом случае, решение проблемы с помощью оружия, так или иначе, оставалось неопределенным. Поэтому не следовало ли для достижения мира заново прибегнуть к дипломатии, к чему призывали папство и Базельский Собор, начавший свою работу в 1431 году? Тем более что во многих частях Франции к северу от Луары люди почти невыносимо страдали от войны. Правители не могли оставаться равнодушными к этим жалобам, которые поступали к ним со всех сторон и грозили опасными потрясениями.

С целью примирения трех держав (Франции, Англии и Бургундии) Папой Мартином V была инициирована (а затем подтверждена актом от 29 апреля 1431 года его преемником Евгением IV) миссия благочестивого и ревностного картезианца Николо Альбергати, известного в источниках как кардинал Святого Креста и "Ангел мира". Альбергати не был новичком на этом поприще, поскольку еще 8 февраля 1422 года Мартин V назначил его своим легатом по делам мира: "Прочный мир среди добрых католиков является предметом наших усилий, поскольку нам недостойным, возведенным божественным милосердием в высший апостольский сан и управление христианским народом, Господь доверил заботу о том, чтобы мы со всем усердием обеспечивали среди верующих любовь к миру. Кроме того, как всем известно, в настоящее время продолжается отвратительная война, разжигаемая серьезными и жестокими разногласиями французских принцев, которая привела к истреблению народа и катастрофическому упадку всего христианского мира. Мы, желая положить конец столь многим бедствиям, умиротворить ожесточенные сердца этих принцев и назначить в эти страны, с целью установления столь необходимого мира, святого, апостольского нунция, который стал бы подходящим и убедительным проповедником мира и любви, избрали Вас из всех других прелатов как самого достойного этой миссии, при условии, что вы отправитесь к королю Англии, Дофину и герцогу Бургундскому"^[314].

Прошли годы. Узнав о перемирии между Карлом VII и Филиппом Добрым, находившийся в Париже в ожидании своей коронации, молодой король Генрих  обратился к Альбергати с просьбой договориться о организации мирной конференции, которая могла бы состояться с 1 марта 1432 года.

В апреле того же года послы французского короля, Рено де Шартр и Жорж де Ла Тремуй, встретились в Дижоне с послами герцога Бургундского, включая канцлера Николя Ролена и принца Оранского. Это навевало определенный оптимизм, о чем свидетельствует отрывок из письма архиепископа Реймсского к своей пастве: "Мы находимся здесь от имени короля, чтобы заключить мир и я надеюсь, что сделка будет заключена". Бургундские же послы считали, что Альбергати, "очень добрый прелат благочестивой жизни", больше заботится о интересах "Дофина" (Карла VII), а не короля (Генриха VI) и герцога (Филиппа Бургундского, который, велел им стремиться к всеобщему миру "всеми разумными способами и средствами").

В ноябре 1432 года в Осере состоялась конференция, на которой встретились Рено де Шартр и Николя Ролен. Английская сторона была представлена Жилем де Кламеси, парижским прево Симоном Морье, епископом Парижа Жаком дю Шателье и аббатом Фекампа Жилем де Дюремортом, обвинителем Жанны д'Арк во время суда над ней. Присутствовала даже бретонская делегация, включая Жиля де Сен-Симона, сторонника коннетабля Франции Артура де Ришмона. Но эта конференция провалилась. В результате Альбергати предложил провести новую конференцию в отдаленной деревне, где-то между Корбеем и Мелёном, 21 марта 1433 года. Но и эта встреча, но ни к чему не привела, как и следующая в Корбее в июле следующего года. На этот раз наиболее негативно настроенным был воинственный Луи де Люксембург, епископ Теруанский и канцлер Франции при Генрихе VI.

В это же время Карл Орлеанский, давно находившийся в плену и потерявший надежду на освобождение, предложил англичанам провести мирную конференцию либо в Кале, либо в Нормандии. На ней должны были присутствовать королева Сицилии, герцоги Бретонский и Алансонский, графы д'Арманьяк и де Фуа. Если же мир не будет заключен, то Карл обязался принести оммаж Генриху VI как королю Франции. Он даже был готов отказаться от Блуа, Орлеана, Ла-Рошели, Мон-Сен-Мишель, Пуатье, Лиможа, Буржа, Турне и Безье и, если этого будет недостаточно, Тура и Шинона. В этом он поклялся словом принца, положив руку на Евангелие. Но и этот проект провалился, возможно, потому, что английское правительство не поверило в столь "чудесное" предложение. Однако это означало, что дипломатическую линию Карла VII поддерживали далеко не все французские принцы^[315].

Положение Карла VII как внутри страны, так и среди христианских держав имело тенденцию к улучшению. В апреле 1434 года он отправился во Вьенну (Дофине), где впервые за многие годы провел своеобразный Совет, который можно даже назвать пленарным и на котором обсуждались великие дела, а после устраивались пиры. Короля даже видели танцующим с юной Маргаритой Савойской, которая собиралась отправиться в Неаполь, чтобы присоединиться к своему мужу, Людовику III Анжуйскому, королю Сицилии^[316]. На Совете присутствовали Карл, недавно ставший герцогом Бурбонским, Орлеанский бастард, маршал де Лафайет, адмирал де Кюлан, Рауль де Гокур, Карл дю Мэн, только что посвященный в рыцари Ришмоном, которого король на этот раз принят довольно приветливо. Приехали и многие прелаты: Жан де Норри, архиепископ Вьенны, Роберт де Рувр, недавно ставший епископом Магелона, кардиналы Кипрский (Гуго де Лузиньян) и Арльский (Луи Алеман). В том же году Сигизмунд Люксембург, коронованный в Риме (июнь 1433 года) императорской короной, решил заключить союз с королем против герцога Бургундского и выдать одну из своих внучек замуж за Якова, юного сына Карла VII. К тому же, поссорившись с Антуаном де Водемоном император признал Рене Анжуйского герцогом Лотарингии. Что касается старшего сына короля, Дофина и будущего Людовика XI, то начались (или, скорее, возобновились) переговоры о его женитьбе на Маргарите, дочери шотландского короля Якова I. Эти переговоры продолжились и в 1435 году, на фоне военных успехов французов, о которых, конечно же, быстро стало известно шотландскому двору. В свою очередь, делегаты Базельского Собора настаивали на том, чтобы Карл VII проявив добрую волю поскорее заключил мир. Между Францией и Бургундией были заключены более или менее продолжительные перемирия, например, от 17 сентября 1434 года, хотя канцелярия Филиппа Доброго продолжала называть Карла VII "Карлом, так называемым королем Франции, противником монсеньора короля [Генриха] и нашего упомянутого монсеньора [Филиппа Доброго]".

Следующим шагом стало теплое примирение герцога Бургундского и его зятя Карла, нового герцога Бурбонского   (женатого на сестре Филиппа Агнессе), которое состоялось в Невере в конце января — начале февраля 1435 года, в присутствии Рено де Шартра и Артура де Ришмона. Карл VII предложил герцогу Бургундскому существенные территориальные уступки если тот откажется от союза с Генрихом VI. Филипп мог получить все земли, города и сеньории, принадлежащие французской короне по обоим берегам реки Сомма. Однако Карл VII должен был сохранить над этими территориями (а это было для него очень важно) свой суверенитет и юрисдикцию с правом выкупить все за 400.000 экю. Для достижения намеченного соглашения 1 июля следующего года в Аррасе должен был состояться конгресс, на котором короля будут представлять герцог Бурбонский и граф Ришмон. Оговаривалось, что король Генрих VI должен был быть проинформирован о предстоящем мероприятии, а Папа и Базельский Собор должны были прислать своих представителей, одним из которых был бы Альбергати, а другим кардинал Кипрский, Гуго де Лузиньян^[317]. Примирение герцогов Бургундского и Бурбонского после долгих лет "ожесточенной" войны побудило присутствовавшего при этом бургундского рыцаря сказать: "Мы рискуем своими жизнями и душами из-за вражды принцев и великих сеньоров, которые, когда им вздумается, примиряются друг с другом, а мы остаемся бедными и разоренными". Хронист Ангерран де Монстреле, который сообщает об этих словах, произнесенных вслух, добавляет: "Было бы хорошо, если бы это было услышано и оценено обеими сторонами. И для этого была веская причина, ибо очень часто бывает именно так"^[318].

Затем герцог Бургундский вернулся в свои северные владения (Пикардию, Артуа, Фландрию и Брабант), чтобы со всей необходимой торжественностью подготовить "великий конгресс", который должен был состояться в столице его графства Артуа, что само по себе было знаком признания его власти. Югу де Ланнуа и другим было поручено поставить в известность английский двор, который был не в состоянии отказаться от этого приглашения, тем более что французы, благодаря Ла Иру и Орлеанскому бастарду, продолжали продвижение в Иль-де-Франс, взяв Сен-Дени^[319].

Audite celi Жана Жувенеля дез Юрсена

Интересным свидетельством состояния французского общественного мнения является трактат Audite celi ()^[320], предположительно написанный, после явившихся ему во сне (1 мая 1435 года и в последующие дни) трех дам, Жаном Жувенелем дез Юрсеном, тогдашним епископом Бове, проживавшим в этом пограничном городе, посреди опустошенной страны. Эти дамы из видений олицетворяли Англию, Францию и Святую Церковь. Вкратце история выглядит следующим образом. Святая Церковь (в лице Папы Евгения IV^[321] и делегатов Базельского собора) считала Карла VII истинным королем Франции. Англия же, утверждала, что, согласно договора в Труа, король Генрих VI, по крайней мере, должен обладать полным суверенитетом над Гиенью, Нормандией и Понтье и никогда и ни за какие территориальные уступки не согласится стать вассалом "противника из Франции". Франция настаивала, что договор в Труа недействителен, а Карл VII согласно Салического закона является законным королем, и было бы противоестественно, если бы корона Франции перешла в руки "смертельного, древнего и главного врага" королевства. От французов, которые однажды вернутся к разуму и узнают свою мать, зависит, будут ли они верны своему "благородному символу", прямому белому кресту, и кличам "Нотр-Дам! Сен-Дени", который противопоставляется кличу "Святой Георгий!", принятый Англией и ее союзниками. Что касается Гиени и Нормандии, то ни один король Франции не может отказаться от юрисдикции и суверенитета, которые он осуществляет над ними, ибо это означало бы отчуждение прав короны Франции, которые он поклялся соблюдать. Поэтому пусть Англия вернется к себе домой и пусть те, кто говорит на французском языке (бургундцы) откажутся от своей мести, ошибок и слепоты.

Самой интересной частью трактата является вмешательство дамы олицетворяющей Мятеж, которая, вдохновленная Сатаной, выступает против любого соглашения. Сначала она обращается к Англии, сообщая, что у нее все еще есть возможности для продолжения войны, а затем к Франции, напоминая ей, что на ее стороне все принцы, кроме герцога Бургундского, который уже подумывает о том, чтобы вернуться к повиновению. Из списка перечисленных Мятежом принцев стоит упомянуть: короля Рене, поименованного тремя герцогскими титулами (Бар, Анжу и Лотарингия), герцогов Бретонского, Бурбонского, Алансонского и Савойского, графов Арманьяка и Фуа и даже короля Наварры как владетеля герцогства Немур. Кроме того, Карл VII мог рассчитывать на помощь Империи и Шотландии. Короче говоря, зачем Франции просить мира, если она может навязать его силой оружия, победив всех своих врагов? Англия не станет посылать ни людей, ни денег, потому что знает, что во Франции их ждет лишь могила. Пикардия и Бургундия уже покорились бы, если бы не было заключено перемирие. Но Франция не поддается сатанинскому искушению и добродетельно отвечает: Я уступлю Англии немного своего, если она согласится на оммаж королю Карлу; я забуду все зло, которое причинили мне бургундцы, ведь в конце концов они откажутся от мести. Мятеж снова берет слово и обращаясь к Святой Церкви вопрошает, не должна ли она в этой войне сказать, кто прав, а кто виноват, и поддержать первых? От имени Церкви отвечает Святой Собор, который, осудив все зло войны для Франции как и для Англии, призывает принцев Франции, которые являются союзниками англичан, вернуться к своей истинной верности. "Вся королевская кровь Франции едина", кроме вас. Конечно, они когда-то дали клятву, но клятва, данная во вред своему сюзерену, не действительна. Далее Святой Собор, в образе которого можно рассмотреть самого епископа Бове, предлагает предоставить Англии не сеньории, а крупную сумму денег, собранную с налогоплательщиков. "В конце концов Франция останется Францией, а Англия Англией", их невозможно совместить, поскольку это абсолютно разные страны^[322].

Возникает вопрос, был ли Карл VII, накануне Аррасской конференции,  совершенно не искушен советом данным Мятежом, который, учитывая соотношение сил, заключался в том, чтобы отказать в любой уступке не только Генриху VI, но и Филиппу Доброму. Возможно, что король колебался.

Но следовало учитывать беды и несчастья войны, которую необходимо было срочно прекратить. Согласно пьесе написанной в 1434 году специально для делегатов Базельского Собора, дама олицетворявшая Францию, говорила что в течение двадцати пяти лет (отсчет идет с 1409 года) она не знала "ни покоя, ни отдыха" перебиваясь "с хлеба на воду"^[323]. 5 августа 1435 года открылся Аррасский конгресс.

Ход Аррасского конгресса

В Дневнике Аррасского мира (Journal de la paix d'Arras), который вел Антуан де Ла Таверн, приор аббатства Сен-Васт-д'Аррас, содержится точная хронология, собравшего множество людей конгресса, с 30 июня 1435 года, даты прибытия первых послов, до 17 октября, даты отъезда графа Ришмона и герцога Бургундского. С французской стороны главными переговорщиками были герцог Бурбонский, графы Вандомский и Ришмон, архиепископ Реймсский и Кристоф д'Аркур — опытные люди, получившие инструкции заключить мир с Бургундией и продемонстрировать всем добрую волю короля по отношению к Англии. Это событие получило широкую огласку, о чем свидетельствуют, представленные в источниках списки присутствовавших на конгрессе герольдов (более 130 человек), в том числе дюжины гербовых королей, включая Монжуа, Орден Подвязки, и Орден Золотого руна^[324].

2 августа письмо с "новостями из Арраса" было отправлено в город Лион. В нем говорилось, что герцог Бургундский прибыл за несколько дней до этого в окружении многочисленной и блестящей знати. Различные вовлеченные стороны "для заключения мира" еще не собрались, но вскоре они сделают это "и надеемся, что между ними будет установлен добрый мир"^[325].

4 августа герцог Бургундский провел переговоры с англичанами, а затем с французами. Это было лишь предварительное собеседование, а первая по настоящему рабочая сессия началась на следующий день. От имени Базельского Собора и Папы Евгения IV Миколай Лясоцкий, настоятель Краковского собора, произнес вступительную речь на латыни, "весьма украшенную риторикой". Он начал с восхваления превосходства королей Франции, "истинных защитников Святой Церкви", по крайней мере, со времен Карла Великого. Но поскольку королевство Франция разобщено, в христианском мире ничего не ладится, отсюда и появление "богемской ереси". Всего этого не случилось бы, если бы Франция находилось "в мире, согласии и союзе". Затем он поведал о насильственных смертях, совращении девственниц, изнасиловании женщин, разрушении городов, замков, церквей и монастырей. Пусть же все четыре стихии (небо, воздух, огонь и земля) восстанут против той стороны, которая отказывается от мира. Эта проповедь настолько тронула аудиторию, что кардинал Альбергати, прибывший 12 июля, заявил со всем авторитетом своего титула папского легата, что она достойна древнего христианского гимна Gloria in excelsis Deo (Слава в вышних Богу).

Со стороны казалось, что надежда на всеобщее урегулирование сохранялась долгое время. 31 августа, после нескольких торжественных заседаний и неофициальных встреч между двумя или тремя заинтересованными сторонами, Лясоцкий смог "дать надежду" приору Сен-Васт-д'Аррас, "что у него вскоре будут хорошие новости". 2 сентября богослов Тома де Курсель (большой враг Жанны д'Арк, но уже собиравшийся сменить сторону, если он еще этого не сделал) от имени парижан обратился с речью к английскому кардиналу Генри Бофорту, рассказав в какой крайней степени несчастье они находятся, и если мир не будет заключен, им придется покинуть свой город. В ответ Бофорт ограничился лишь заявлением, что предложения сделанные им "сеньорам Франции", являются очень щедрыми. 3 сентября Жан де Люксембург и Юг де Ланнуа, безусловно, самые ярые англофилы из бургундцев, взяли на себя смелость явиться к герцогу, чтобы напомнить ему о "союзе, который он заключил с англичанами" и поинтересоваться, не будет ли бесчестным и "подлым" его нарушить? 4 сентября распространился слух, что мир провалился именно из-за позиции Ланнуа. 5 сентября снова выступил с речью Тома де Курсель, которого Антуан де Ла Таверн назвал "очень красноречивым и превосходным священнослужителем". На этот раз Курсель заявил, что говорит не только от имени Парижа, но и от имени других городов королевства. Его красноречие (на латыни) было таким, что казалось, "как будто говорил ангел Божий". Но как бы то ни было, мир с Англией заключить не удалось, и 6 сентября кардинал Бофорт, архиепископ Йоркский, графы Хантингдон и Саффолк покинули Аррас и вернулись домой. Они должно быть считали, что полностью выполнили свой долг как англичане и добрые христиане. В тот же день архидиакон Меца, Гуго Гийом, зачитал протокол переговоров между французами и англичанами, то есть последовательные предложения двух сторон. По его словам, в какой-то момент, французы предложили уступить англичанам Нормандию (за исключением Мон-Сен-Мишель, герцогства Алансонского и графств Аркур и Танкарвиль) и то, чем владели в Гиени, но только в качестве фьефов, французской короны, и в обмен на отказ от претензий на трон Франции. Чуть позже французы предложили все герцогство Нормандия, но все же с принесением оммажа и отказом от короны. Это был тупик. Англичане отказались, заявив, однако, что их король намерен в день святого Реми созвать свой Парламент, и, что окончательные предложения Франции будут изложены там. Тот же архидиакон Меца сказал, что кардиналам и другим послам Святого Собора они показались "хорошими и разумными". Затем он обратился к герцогу Бургундскому, указав ему на запустение королевства Франции и великие беды, вызванные войной. Клятвы противные благочестию, здравой морали и общественному благу, сказал он, чтобы успокоить совесть Филиппа Доброго, ничего не стоят и любой человек вправе их не соблюдать.

Окончательное предложение от англичан было следующим: "Король будет довольствоваться тем, чем он владеет во Франции в данный момент, а противная сторона останется на тех позициях которые занимает", что означало сохранение полного суверенитета Генриха VI над Гиенью, Нормандией и Иль-де-Франс, что для французов было явно неприемлемо^[326]. Со своей стороны, французская делегация предложила переходный период в семь лет, в течение которого суверенитет Карла VII над этими тремя территориями осуществляться не будет, вернее, пока не будет.

Если следовать Хронике Турне (Chronique de Tournai), то 6 сентября послы Папы и Собора сделали следующее публичное заявление, сначала на латыни, а затем на французском языке:

1. Карл де Валуа, сын недавно умершего короля Карла, является истинным королем и наследником королевства Франции;

2. Брак Генриха V и дочери Карла VI недействителен;

3. Поскольку Карл VI из-за болезни не имел ни твердой воли, ни здравого рассудка, он никоим образом не мог лишить наследства своего сына;

4. Клятвы, данные герцогом Бургундским англичанам при заключении союза, ничего не стоят, поскольку герцог, потомок королевского Дома Франции, обязан ему верностью по "естеству и по праву", а союзы, заключенные против Дома Франции, "противоречат закону природы";

5. Никто под страхом отлучения от Церкви и анафемы не должен считать Генриха VI королем Франции, а он вместе со своими людьми больше не должен вторгаться во Францию и не называть себя ее королем, довольствуясь тем чем владеет в Англии.

10 сентября герцог Бургундский созвал свой Совет. Большинство присутствовавших сеньоров высказались за заключение мира, что означает, что полного единодушия не было. Англичанам было предоставлено время на размышление до 1 января 1436 года. Тем временем, 21 сентября, в день Святого Матфея^[327], в церкви аббатства Сен-Васт, после мессы и проповеди духовника герцога Лорана Пиньона, епископа Осера, на тему "Как хорошо и как приятно, когда люди меж собой живут в согласии!" (Ecce quam bonum et quam jocundum)^[328], Филипп Мангар, мэтр Палаты прошений двора герцога, поднялся на кафедру и прочитал на французском языке документ, "содержащий мирный договор двух государей и условия, которые его сопровождали". Из зала раздались крики радости. Перед собравшимися кардиналами герцог и несколько его приближенных, рыцарей и клириков, дали клятву соблюдать этот договор. Однако три сеньора (Жан де Люксембург, Юг де Ланнуа и Роланд де Дюнкерк) отказались это сделать и якобы покинули церковь. Затем клятву принесли сеньоры Франции. Казалось, что единство королевства было восстановлено. В тот же день в Аррас пришло известие о кончине герцога Бедфорда, который умер в Руане неделей ранее^[329], что было весьма символично.

Бургундский лагерь был далеко не единодушен. Дело в том, что 22 сентября Ришмон покинул Аррас, чтобы отправиться на помощь Сен-Дени, осажденному англичанами, среди которых были не только Луи де Люксембург, канцлер Франции Генриха VI, но и некоторые чистокровные бургундцы, например, сеньор Л'Иль-Адам, рыцарь Ордена Золотого руна. Герцог Бургундский пытался оказывать давление на Ришмона, чтобы тот остался в Аррасе, но все было тщетно.

28 сентября некоторые ранее не согласные с заключением мира пошли не попятную, в том числе и Юг де Ланнуа. В тот же день пришло известие о снятии осады с Сен-Дени и захвате моста в Мелёне.

Должен ли был Альбергати, чтобы заставить англичан уступить, настаивать на том, чтобы Карл VII уступил значительную часть своего королевства под полный суверенитет противника? Несомненно то, что для него, Собора, и "других сторонников мира", Карл VII был истинным королем Франции. Однажды кардинал Святого Креста сказал своему коллеге кардиналу Йоркскому: "Такой высочайшей и благородной короны, как корона Англии", должно быть для вас достаточно, а право короля Англии является "столь очевидным", как право его противника, "который владел им так долго, что никто не помнил сколько". На что Джон Кемп ответил, что английская корона без сомнения прекрасна, но нет ничего плохого в том, что король может иметь две или даже три короны, так же как герцог может унаследовать три или четыре герцогства, не отказываясь ни от одного из них.

Дневник Антуана де Ла Таверна, в котором основное внимание уделяется религиозным службам, проповедям и пирам а не содержанию переговоров, заканчивается списком лиц присутствовавших на конгрессе: три герцога (но ни одного короля), четырнадцать графов, три кардинала, три архиепископа, десять епископов и восемнадцать аббатов. Что касается великих сеньоров, рыцарей, оруженосцев и делегатов добрых городов, то их число должно быть составляло 800 или 900 человек^[330].

Проведенный в роскошной обстановке и дорого обошедшийся для участников, международный конгресс в Аррасе (первый в своем роде в истории Европы) прошел бы в атмосфере не только праздничной, но и чудесно дружелюбной, если бы, по словам Антуана де Ла Таверна, не кипящая ненависть между французами и англичанами, и французами и бургундцами.

Церковники поспешили освободить герцога Бургундского от клятвы соблюдать мир в Труа. Среди различных выдвинутых аргументов в оправдание сепаратного мира следует отметить следующие: англичане, благодаря своим победам на поле боя, имели возможность навязать мир в этом королевстве в течение пяти лет, между битвой при Вернёе (1424) и осадой Орлеана (1429), но они этим не воспользовались "и таким образом повинны в войне и бедах Парижа и других городов" во владениях герцога. Более того, они не соблюдали условия договора в Труа, поскольку навязали Нормандии отдельный статус: "Она управляется отдельно от королевства и короны в вопросах правосудия, сбора налогов и других отношениях".

Понятно, что соглашение между Францией и Англией, а точнее, между Валуа и Ланкастерами, не могло быть достигнуто в принципе, поскольку Карл VII не хотел поступиться ничем из своего суверенитета. Что было бы если бы он предложил безоговорочную уступку Гиени и половины Нормандии, или, как советовал ему Жан Жувенель дез Юрсен, денежную компенсацию (хотя вряд ли он имел возможность собрать такую огромную сумму со своих сильно поредевших и обнищавших подданных)?

Герцог Бургундский, напротив, получил от короля практически однозначное признание вины в убийстве Иоанна Бесстрашного, ему были пожалованы обширные территории, особенно в Пикардии, он получил право не нести никакой военной службы или финансовой помощи и не приносить никакого пожизненного оммажа, тому кто, даже без этого, все же стал его сюзереном. Но главное заключалось в том, что он отказался от договора в Труа и его последствий, а англичане, к своей великой ярости, больше не могли рассчитывать на пикардийских лучников или бургундских рыцарей и были вынуждены довольствоваться собственным силам, в то время когда верные им французы из Иль-де-Франса и Нормандии становились все менее многочисленны и мотивированы продолжать войну.

Мог ли Филипп Добрый, получить еще больше, например, признание его полного суверенитета над Артуа и Фландрией или предложение графства Шампань, поскольку Генрих VI уже уступил его ранее? Это весьма сомнительно. Его великая победа заключалась в следующем: король пожаловал ему и его наследникам все, что принадлежало короне Франции по обоим берегам реки Сомма, а именно Сен-Кантен, Корби, Амьен, Абвиль и графство Понтье. Однако все эти земли были переданы герцогу с условием, что король имеет право выкупить их обратно за 400.000 экю, или почти 1.400 кг чистого золота^[331]. Правда, Карл VII фактически не владел всеми этими территориями, поскольку они находились в руках либо англичан (Понтье), либо бургундцев (Сен-Кантен, Корби и Амьен).

Последствия и реакция

С точки зрения увеличения престижа Филиппа Доброго, заключение сепаратного мира представляло собой огромный успех. Его праздновали во всех его владениях, так, в Сент-Омере была разыграна "мистерия мира, заключенного в Аррасе между королем Франции и монсеньором герцогом Бургундским". "В его руках, — писал Оливье де Ла Марш, — находилось процветание или крах англичан, и он выбрал их крах". По словам того же автора, среди всех причин, побудивших его так поступить, была и та, что он помнил о своем происхождении. "Он всегда всеми силами стремился к поддержанию, сохранению и защите королевского величия Франции, и жил и умер благородным и добрым французом"^[332].

Жан де Ваврен пишет в том же духе: "Добрый герцог Филипп Бургундский, сожалея о упадке столь благородного королевства и для того, чтобы корона Франции вернулась на свое законное место, по просьбе, настоянию и мольбе упомянутого короля Карла, согласился на заключение мира"^[333].

Аррасский мир был ратифицирован Карлом VII в Туре 10 декабря 1435 года. В данном случае он не последовал мнению Рауля Ле Бувье, каноника из Анжера, который был одним из французских переговорщиков, о том, что договор был "для короля нецивилизованным, беззаконным, вредным и очень бесчестным  и было маловероятно, что король одобрит тех, кто его заключил, потому что посредством этого договора король лишился своего главного вассала и множества подданного"^[334].

Отец Оливье де Ла Марша в своем замке в Жу (Франш-Конте), хранил копию договора, которую хронист нашел, когда писал свои Мемуары. На обратной стороне этой копии было записано, что она была зачитана в Парламенте Пуатье 24 января 1436 года, в Счетной палате (в Бурже) 13 февраля и занесена в один из реестров Сокровищницы хартий.

Это событие послужило поводом для сочинения "песни о недавнем мире" между королем и герцогом. В ней была упомянута роль, папского легата, кардинала Альбергати а также многих других действующих лиц, включая Изабеллу Португальскую и выражалась надежда на возвращение процветания. Ужасная война закончилась. "Крестьяне, горожане и купцы,/Мужчины, женщины и малые дети/Будут помнить/Закончившуюся войну". Каждое верное сердце должно воздать благодарность "Иисусу в Раю"^[335]. Это был конец раздорам гражданской войны и надеждой на светлое будущее.

Например, когда 14 октября 1435 года мир был провозглашен в Сансе, "все жители были рады, и вечером в центре города были разведены костры"^[336]. О заключении мира, в Лионе стало известно 21 октября, но по распоряжению сенешаля Теодоро ди Вальперга он был отпразднован только 13 января 1436 года. Архивы города рассказывают о роли, которую сыграл Карл, герцог Бурбонский, а также легаты, представлявшие Папу и Базельский Собор. На помосте, возведенном по этому случаю перед собором Святого Иоанна, была представлена мистерия "о добром мире"^[337].

В той мере, в какой они отражают позиции обеих сторон, заслуживают упоминания и современные событиям хроники. Хроника Персеваля де Каньи, которая заканчивается 1438 годом, говорит: "Чтобы остаться в мире, король", которого поддержали все принцы крови, "показал, что у него было очень большое желание сделать это, и считал, что лучше раздать все свое наследство от короны до мебели, чем продолжать эту междоусобную войну"^[338]. Это было оставлено "простым капитанам большой храбрости и доброй воли", таким как Сентрай и Ла Ир^[339]. Король же, по его собственным словам, должен был ограничиться борьбой с внешним врагом и простить герцога Филиппа за его былые проступки. Можно представить, что и Жанна д'Арк согласилась бы с этим мнением. Жан Шартье, кантор Сен-Дени, который в 1437 году был назначен официальным историком Карла VII, выступал за мир по религиозным и нравственным причинам, но он представлял это так, чтобы скрыть очевидное унижение французского короля. В Реймсе известие о заключении мира вызвало всеобщую и, по-видимому, безграничную радость. Герольд Берри упоминает о мире между королем и герцогом Бургундским, но умалчивает его содержания. Что касается Тома Базена, писавшего поколение спустя, то он сообщает только, что уступки короля своему вассалу были весьма значительными. Этот мир был куплен королем за высокую цену, поэтому он почти впал в депрессию, осознав, что герцог Бургундский "забирает такой прекрасный кусок его владений". Отсюда проистекало и отсутствие истинного согласия между двумя государями, что не помешало Карлу VII, несмотря на тех, кто советовал ему разорвать этот унизительный договор, неукоснительно соблюдать данное слово. Несколько противореча самому себе, Тома Базен добавляет, что герцог мог надеяться и на большее, но то, что ему предложили, было уже настолько важно, что отказ противоречил бы справедливости и чести^[340].

Со своей стороны, бургундские хронисты полагают, что Аррасский мир позволил Карлу VII проложить путь к победе, причем настолько, что Филиппа Доброго, как и его современника графа Уорика, можно было считать "создателем королей". Прибыв в Монбазон в феврале 1459 года, во главе бургундского посольства, Жан де Крой смог сказать королю: "Разве Вы, сир, не отвоевали свое королевство у Ваших врагов в силу упомянутого мира, и  таким образом владеете им более полно, чем Ваши очень благородные предки в течение трехсот лет? […] Именно это принесет Вам несомненную славу и возвеличит Ваш христианнейший дом в вечной памяти людей, благодаря правдивым историям и хроникам, которые будут составлены в Вашу честь"^[341]. В будущем в изменившихся обстоятельствах советники герцога стали сожалеть о помощи, оказанной королю в 1435 году, как, например, в 1458 году, когда Карл VII попытался заполучить под свой контроль герцогство Люксембург: "Разве так король почитает великие заслуги монсеньера в прошлом? […] Дай Бог, чтобы все осталось на прежних условиях! Гордость французов никогда не была столь велика, как сейчас"^[342]. Филипп Добрый, несомненно, разделял это сожаление, но держал, насколько это было возможно, свое мнение при себе. Шатлен же считал, что именно "умиротворение" позволило расцвести добродетелям Карла VII. Это означает, что "благоденствие и слава пришли к нему благодаря заключенному с герцогом миру^[343]" (подразумевается, что король никогда не должен был об этом забывать). Ведь с момента заключения Аррасского мира и далее Филипп Добрый вел себя по отношению к Карлу VII "так же смиренно, как любой ребенок по отношению к своему отцу"^[344].

Следует также помнить, что Карл VII стремился вознаградить тех бургундцев, которые помогли примирению, так, Антуан де Крой, первый камергер герцога и "самый приближенный к своему господину человек", получил ежегодную пенсию в 3.000 ливров, которые должны были поступать из доходов соляного склада и пошлин Бар-сюр-Об^[345].

С другой стороны, в своих Комментариях Пий II обвиняет Карла VII в неблагодарности, ведь именно Альбергати и Святой Престол примирили его с Бургундией, а ответом короля, забывшим о божественной благодати, которую он получил через Деву, стало обнародование Прагматической санкции^[346].

Для Шатлена Аррасский мир ознаменовал появление "двух наций, французов и бургундцев, объединенных в одно королевство". Под термином "бургундцы", как он настойчиво уточнял, подразумевались не только уроженцы Бургундии, но и те "из всех различных стран", которые поддерживали герцога^[347].

Последнее слово остается за автором интерполяции Мартинианской хроники (Cronique martiniane): "Этот договор был заключен на благо короля и королевства, а также в пользу герцога Бургундского"^[348].

А что же Англия?

Англофил Юг де Ланнуа в обстоятельном послании, датированном последними месяцами 1435 года, счел своим долгом предупредить герцога: "Если англичане в конце концов откажутся от мира, знайте, что всеми силами они будут стремиться не только к завоеванию короны Франции, но и нападут на ваши владения и ваших подданных, тем более что они, по слухам, весьма богаты. Они постараются распространить среди фламандцев идею о том, что мир, заключенный с королем Франции, противоречит их экономическим интересам. Из своих крепостей в Кале и Ле-Кротуа, которые были должным образом укреплены, они могут вести войну против ваших владений, что приведет к недовольству вашего народа, потрясениям, заговорам, смутам. В 1436 или 1437 году они смогут собрать армию в 14.000 — 15.000 человек, чтобы спровоцировать вас или вызвать на битву, которую они вполне способны выиграть. Они могут рассчитывать на императора, который является вашим врагом и угрожает границам Брабанта и Голландии. Так что же нам делать? Вы должны сохранить мир с Францией и найти способ "повергнуть" англичан и изгнать их из королевства. В любом случае, англичане не будут ничего пытаться сделать этой зимой. Необходимо установить контакт с королем Кастилии, врагом англичан, чтобы в новом сезоне (лето 1436 года) сформировать хорошую морскую армию, состоящую из латников и арбалетчиков, которая нападет на английские корабли и высадится в Англии. Также предупредите короля Шотландии, чтобы он действовал самостоятельно. Чтобы успокоить недовольство фламандцев, объявите им, что предложения, сделанные англичанам, были значительными, поскольку им предлагалась почти треть королевства Франции. Более того, ваша цель должна состоять не в том, чтобы вести войну с англичанами, а в том, чтобы позволить товарам свободно циркулировать как по морю, так и по суше. Противостоять набегам англичан следует путем введения должности генерал-капитана на границах Кале и Ле-Кротуа и мобилизации рыцарства, дворянства и ополчений добрых городов. Необходимо также иметь бомбарды и кулеврины. Мобилизованная армия не должна жить за счет земли, а расходится по домам, как только закончится боевая операция. В случае если англичане отправят экспедиционный корпус в 15.000 человек, у вас есть достаточно людей, чтобы собрать морскую армию и опустошить порты Англии. Десяти тысяч человек будет достаточно, поскольку эти порты плохо укреплены. Что касается императора, то он уже стар и как известно беден…"^[349]

По крайней мере, в одном Юг де Ланнуа был прав: злоба и гнев англичан были велики, особенно по отношению к Филиппу Доброму, которого они считали предателем. Двадцать лет спустя Генрих VI сказал посланнику герцога Алансонского, что герцога Бургундского он ненавидит больше всего на свете за то, что тот бросил его в юности, хотя был союзником^[350].

Была ли для англичан игра бесповоротно проиграна? По мнению Джона Фастольфа, которое они изложил в последние месяцы 1435 года, Генрих VI, чтобы сохранить свою честь, должен непреклонно отстаивать свой титул и право на корону Франции, несмотря на возмущение народа [Франции], который предпочитает его противника [интересное замечание: видимо Фастольф не питал особых иллюзий]. Эта непреклонность должна сохраняться даже ценой опустошения целой страны, ибо лучше владеть разоренной землей, чем потерять ее вовсе. Поэтому военному Совету следует, последовательно, три года подряд, в летние месяцы, направлять из Кале или Ле-Кротуа^[351] большой и хорошо оснащенный экспедиционный корпус, которому поручалось бы вторгнуться на вражескую территорию в направлении Бургундии, через Артуа, Пикардию и Шампань, сжигая и уничтожая все на своем пути (вспоминаются "Адские колонны" генерала Тюрро во время войны в Вандее). По истечении трех лет население, доведенное до голода, само подчинится своему законному господину. Да, это "грязная война", но король может вести ее, не будучи обвиненным в "тирании", поскольку как добрый христианский государь, уже предлагал своим врагам, что бы "все люди Святой Церкви", а также общины и крестьяне королевства Франции, проживающие вне крепостей, оставались в безопасности, а война будет вестись только профессиональными воинами. Противник же официально отказался от этого, решив вести свою войну жестоко и сурово, не щадя никого. Что касается Нормандии, то она должна оставаться бастионом, противостоящим Мэну, Анжу и Бретани. Просто там придется построить новые замки, чтобы контролировать города, как это было сделано в Дьеппе, Арфлере, Понтуазе, Эврё и других местах, иначе народ восстанет. К тому же следует отказаться от осадной войны, как слишком дорогостоящей, тем более, что при современном состоянии военного искусства ни одному королю невозможно завоевать большое королевство с помощью даже многократных осад. Конечно, при таком подходе всегда возможны неудачи, но уместно полагаться на благодать и суд Божий^[352].

Сохранились жалобы, адресованные Генриху VI Штатами Нормандии, которые на самом деле выражали прежде всего официальное мнение дворянства и городской буржуазии, поскольку крестьянские восстания, которые только что серьезно всколыхнули большую часть этой провинции, ясно давали понять глубокое недовольство и даже всеобщее отчаяние сельского населения.

Эти жалобы начинались с напоминания о союзе и общих корнях англичан и нормандцев, а также на верности последних своему королю. Штаты Нормандии умоляли его действовать решительнее, потому что враги угрожали со всех сторон, на суше и на море. Поскольку мир был невозможен, необходимо было прибегнуть к оружию и для этого привести из Англии мощные экспедиционные силы под командованием какого-либо принца крови.

Ответ от имени короля  был дан Жаном де Ринелем, племянником по жене Пьера Кошона, который регулярно курсировал между Нормандией и Англией и, вероятно, также был автором протокола Аррасского конгресса, составленного на французском языке для английского правительства^[353]. Король, который "всегда желал мира и согласия", послал людей, как французов, так и англичан, в Париж, Руан, Корбей, Осер и недавно в Аррас. Каждый раз он "делал обстоятельные предложения и выдвигал дружественные и честные инициативы, выгодные обеим сторонам и их подданным, чтобы прийти к доброму миру". Но все было напрасно. В результате, чтобы защитить свой народ и прекратить войну, он предполагал "собрать очень большую и мощную армию, самую большую на памяти людей, воевавших за морем", то есть не менее 2.100 латников и 9.000 лучников, предназначенных для длительного пребывания на континенте. Возглавить эту армию должны были герцог Йорк и несколько графов. Все это намечается сделать "ради безопасности его добрых, истинных и верных подданных, которых он очень любит, и от которых ожидает истинной любви, стойкой верности, послушания, терпения и постоянства, которыми они всегда славились". Королю уже исполнилось четырнадцать лет, и он может взять дело в свои руки. Все сословия его английского королевства, клирики, дворяне, горожане и крестьяне, готовы добровольно оплатить эту армию, потому что они хотят помочь нормандцам, которых они считают единым с ними народом.

Через несколько дней, тем же автором и в том же духе, был составлен второй ответ, на этот раз адресованный Парижу, Руану и другим добрым городам. В нем говорится, что упорство врагов вопиюще, ведь в Аррасе мы предлагали заключить брак нашего короля Генриха VI с дочерью короля Франции без приданого, длительное и надежное перемирие, "милостивое и честное" освобождение герцога Орлеанского и даже две трети "нашего" королевства Франция, но получили отказ. Противоборствующая сторона довольствовалась предложением лишь Нормандии и Гиени в виде фьефов в обмен на отказ нашего короля от войны и короны Франции. Помимо последнего, наш король долгое время владел правами на эти два герцогства, а также на графства Анжу, Мэн и Пуату. Каждый может видеть, что предложения наших противников направлены просто на изгнание англичан и их невозможно принять без потери чести. Короче говоря, противник просто не хочет мира. По совести говоря, король Генрих уповает лишь на Бога^[354].

Интересно, какое влияние оказали такие ответы на мнение нормандцев. Несомненно то, что нормандцы, которые из личных интересов еще оставались верны союзу двух корон, не питали иллюзий и поскольку "благосклонность и привязанность народа были растоптаны долгой войной", решительно перешли на сторону врага.

Взятие Парижа

В Париже общественное мнение становилось все более нетерпеливым, если верить причитаниям, обращенным к Карлу VII: "Эй! Монсеньор король,/Вы слишком медлите/Поспешите/Покончить с войной"^[355].

Для Карла VII ситуация оставалась деликатной. В письме к лионцам, написанном из Тура 9 января 1436 года, король объяснил, что в связи с миром заключенным с герцогом Бургундским он отвел войска с границ Бургундии и Пикардии, и попытался перевести их в места соприкосновения с англичанами. Но они предпочли остаться к югу от Луары и жить за счет земли. В результате "бедные подданные", жившие там, больше не могли платить налоги, как и те из них, кто нашел убежище в городах. Вот почему после долгих и обстоятельных размышлений он решил взимать плату только с жителей "мирян, купцов, состоятельных ремесленников" городов и других мест в Лангедойль к югу от Луары. Таким образом, город Лион и его жители были обложены налогом в размере 2.000 турских ливров^[356]. Официальной целью налога было "укрепление мест, расположенных на границе с Англией".

Взятие в 1436 году Парижа, которому благодаря дерзкой операции предшествовал захват Венсенского замка^[357], стало результатом совместных действий отрядов королевской армии под командованием Артура де Ришмона и бургундских войск во главе с Жаном де Вилье, сеньором де Л'Иль-Адам. В связи с заключенным союзом между королем и герцогом, советник Счетной палаты Мишель де Лайе призвал жителей столицы к оружию. В соответствии со своими симпатиями, одни парижане носили на одежде прямой белый крест, другие — косой крест Святого Андрея. Проанглийскую партию возглавляли лорд Уиллоби, который также претендовал на титул графа Вандомского (полученного от Генриха VI), прево Симон Морье, а также три прелата, епископы Теруанский (Луи де Люксембург), Лизье (Пьер Кошон) и Мо (Паскье де Во). В какой-то момент коннетабль дал понять парижанам, что король официально прощает их за все прошлые проступки. Ворота Сен-Жак были открыты и отряд под командованием Орлеанского бастарда вошел в Париж (13 апреля). Укрывшиеся в Бастилии, англичане сдались через два дня и им было дозволено свободно уйти из города по долине Сены в сторону Нормандии. В целом, приведение Парижа (очень ослабленного демографически и экономически) к повиновению королю было проведено очень мягко и многие считали, что этому поспособствовала Святая Женевьева.

Эвакуация англичан из Парижа также считалась успехом и для бургундцев. Об этом свидетельствует тот факт, что как только в Аррасе стало известно об взятии столицы, было приказано разжечь костры, а также организовать всеобщее шествие в аббатство Сен-Васт. Аббат Лиссе даже зачитал на публике сочиненную им балладу в которой восхвалялись коннетабль, сеньор де Тернан и пикардийские лучники, а также выражалась надежда на будущее процветание. Что касается англичан, то они получили по заслугам и теперь те, кто хотел завоевать мир, вынуждены убраться домой. Особо был отмечен сеньор де Л'Иль-Адам, смелый и отважный человек, который очистил Францию от "этих преступных кровопийц,/Которых Бог наделил неукротимой злобой"^[358].

После приведения к повиновению Парижа Филипп Добрый попросил Карла VII подтвердить всеобщее помилование, которое сам герцог даровал жителям столицы в феврале 1436 года, и проявить благосклонность к епископу Парижа, духовенству и эшевенам, а также к тем парижанам, которые помогали королю^[359]. Короче говоря, герцог Бургундский, как когда-то и его отец, взял на себя роль великого защитника Парижа.

Осада Кале

Порвав с англичанами, Филипп Добрый мог бы просто бездействовать, но вместо этого он решил, пользуясь очевидной благосклонностью своих пикардийских и особенно фламандских подданных, захватить Кале. Были собраны повозки, палатки, бомбарды и продовольствие. Голландские корабли должны были взять на себя блокаду гавани. Гентцы возвели напротив стен Кале больварк, оснащенный многочисленными пушками. Но он плохо охранялся и был взят штурмом осажденными. Охваченные паникой, фламандцы бежали. Тома Базен находит частичное объяснение этого провала в том, что фламандское ополчение состоявшее из торговцев и ремесленников, не было профессиональной армией. Из Англии, по приказу дяди короля, Хамфри, герцога Глостера, прибыл экспедиционный корпус, чтобы не только помочь Кале, но опустошить часть Фландрии (июнь-июль 1436 года). Кроме того, восстание в Брюгге, доставившее герцогу в серьезные затруднения, показало, что его власть не так уж и крепка. Предположения Юга де Ланнуа частично подтвердились.

Что же, тем временем, делал Карл VII? Как ни странно, но большую часть 1436 года он провел в центральной Франции: Туре, Шиноне, Пуатье, Лоше и Бурже. В конце октября король принял в Амбуазе большое парижское посольство, которое умоляло его предпринять путешествие "во Францию" и отправиться в Париж. По словам послов, такой шаг был бы выгоден "благородным рыцарям и оруженосцам и всем людям его королевства"^[360].

Однако Карл VII не последовал этой просьбе и предпочел отправиться на юг страны, что было вполне оправданно. Таким образом март и апрель 1437 года король провел в Монпелье. Цель поездки заключалась в том, чтобы восстановить порядок в Лангедоке, где свирепствовали неуправляемые вольные компании рутьеров.

Похоже, что короля винили за столь длительность отсутствие и упрекали в том, что он забыл "великие беды и войны своего королевства"? Как пишет в своем Дневнике Парижский Буржуа, "в то время о короле не было никаких известий, как будто он находился в Риме или в Иерусалиме"^[361]. В этом вакууме власти возникла лига, объединившая герцогов Бурбонского, Алансонского и Бретонского и даже шурина короля Рене Анжуйского, который стал титулярным королем Сицилии 12 ноября 1434 года после смерти своего старшего брата Людовика III.

Среди клиентов герцога Бурбонского был знаменитый Родриго де Вильяндрандо, кастильский дворянин женатый на единокровной сестре герцога Маргарите, который стал с энтузиазмом разорять королевские владения. Пришедший от этого в ярость король, во главе 500 латников и 4.000 солдат преследовал его по Бурбонне и вынудил спасаться в землях Империи. Через несколько дней Вильяндрандо был официально изгнан из королевства Карлом VII, который счел более вредным, чем полезным, использовать его как военачальника.

Карл VII понимая опасность новой междоусобной войны, поспешил примириться с принцами-лигерами, после чего было принято решение о проведении новой военной кампании против англичан, которая началась со штурма Шато-Ландон. Дофин Людовик, впервые участвовавший в реальных боевых действиях, сумел показать свой характер: несмотря на советы о помиловании, которые ему давали, он приказал повесить защищавших город англичан, а предателей-французов, в качестве примера, обезглавить. Поскольку в королевскую армию стало стекаться дворянство из Пикардии и Шампани, было уместно воспользоваться этим неожиданным энтузиазмом, который в то же время был симптомом надежд, которые питали многие люди. Поэтому была предпринята осада Монтеро (весьма символичного места), в которой король принял активное участие. 10 октября, когда в городской стене была пробита брешь, Карл VII настоял на том, чтобы лично возглавить штурм. Это событие не осталось незамеченным, о чем свидетельствует следующий отрывок из реестра Парижского Парламента: "Во время штурма король […] лично повел за собой воинов, первым спустился в ров и по пояс в воде добрался до стены, а далее с мечом в руке поднялся по штурмовой лестнице и с немногими сопровождавшими его людьми ворвался в крепость"^[362]. Должно быть это было редкое по красоте зрелище. Впрочем все пленные, которых посчитали врагами "языка Франции", были повешены.

Въезд короля в Париж

Самым ярым сторонником кампании был граф де Пардиак, сын коннетабля Арманьяка, убитого парижскими бургиньонами в 1418 году. Граф жаждал отомстить за отца, но ему дали понять, что в это время года невозможно "жить в поле", поскольку все продовольствие уже укрыто в крепостях. Поэтому было решено, что Карл VII в сопровождении Дофина и графов Мэна, Ришмона, Ла Марша и Вандома, а также Орлеанского бастарда, впервые въедет в Париж в качестве короля. Момент был очень торжественным, если не сказать эмоциональным. Парижане серьезно опасались, как отреагирует король после "грандиозных преступлений", которые они совершали против него в течение двадцати лет? Въезд короля в Париж, о ходе которого известно из всевозможных свидетельств современников и даже из поэмы на латыни (более чем 400 стихов), написанной Жаном Шартье, монахом из Сен-Дени, которому предстояло стать официальным историографом Франции, произошло 12 ноября 1437 года под проливным дождем. Над воротами Сен-Дени был изображен щит с гербом Франции, поддерживаемый двумя ангелами, над которым красовалась стихотворная надпись:

Тем не менее, прежде чем войти в собор, Карл VII должен был принести клятву уважать "канонические привилегии" Парижской Церкви. Просьбы, поступившие от властей столицы, были восприняты благожелательно. Пришло время милосердия, даже если обида и, возможно, недоверие все еще оставались. Для Карла VII Париж по-прежнему оставался оплотом бургиньонов.

Король покинул столицу королевства 3 декабря и 22 декабря был в Туре, встретившись с королевой. Осень 1437 года была овеяна его славой, которая не была лишней: "Среди дам и прочих было много разговоров о великих заслугах и доблести короля и прекрасном начале монсеньора Дофина [которому было 14 лет], об удаче, которую Бог послал им обоим, и о их вступлении в Париж"^[363]. С другой стороны, вполне вероятно, что парижане были глубоко разочарованы тем, что Карл VII не обосновался в столице, что способствовало бы возвращению экономического процветания и, прежде всего, побудило бы короля приступить к освобождению Парижского округа, который терроризировали англичане и мародеры.

С декабря 1437 по февраль 1439 года основными местами проживания Карла VII и его семьи были Тур, Пуатье, Сен-Жан-д'Анжели, Бурж, Сент-Эньян, Лош и Блуа. Возможно, болезнь, от которой он страдал в то время, отчасти объясняет пассивность в военных действиях. Напрасно королевский Совет, в котором в то время, похоже, доминировал Кристоф д'Аркур, настоятельно рекомендовал королю, "что он должен решительно продолжать войну, чтобы изгнать англичан из своего королевства". Но "в течение этого года король не вел никакой другой войны"^[364], за исключением, освобождения города и замка Монтаржи, который англичане удерживали с 1432 года.

Прагматическая санкция

В Бурже, где Карл VII находился в течение июня и июля 1438 года, под его личным председательством состоялся Собор духовенства королевства и Дофине. Речь шла о том, чтобы определить, какими полномочиями должен обладать Папа Евгений IV, относительно его права судить в церковных делах, степени его вмешательства в назначение бенефиций, а также условий папского налогообложения этих самых бенефиций и их владельцев. Возникли дебаты, которые король авторитетно разрешил, опираясь, что неудивительно, на галликанских прелатов из своего окружения, особенно на своего духовника Жерара Маше и архиепископа Тура Филиппа де Коэткиса, а также Жана Бопера и Тома де Курселя. "Желая восстановить древние права и свободы Галликанской церкви, он решил посредством Прагматической санкции [термин ранее не употреблявшийся в постановлениях королевских учреждениях и заимствованный в Империи], при поддержке большинства наиболее здравой части прелатов и духовенства королевства [в меньшинстве оказались церковники Юга придерживавшиеся гораздо более ультрамонтанских взглядов, в том числе Гийом Монжуа, епископ Безье, который в 1440 году напишет трактат против Прагматической санкции, которая неизбежно превращала прелатов в придворных]^[365] и согласия принцев крови и дворян королевства, что декреты Отцов Церкви, установленные и обнародованные древними Папами Рима, Вселенскими Соборами и известнейшими синодами Католической Церкви, и, кроме того, возобновленные Святыми Соборами в Констанце и Базеле, будут соблюдаться во всем королевстве и в Дофине [...]. Именно этот королевский или, лучше сказать, церковный закон, но опирающийся на помощь светской власти, мы называем Прагматической санкцией" (7 июля 1438 года)^[366]. Этот учредительный акт, который Жан Жувенель дез Юрсен считал справедливым и святым, содержал также различные предписания, направленные на улучшение духовного и морального состояния духовенства. Надо признать, что в них не было ничего лишнего. Возможно, им даже не хватало амбициозности. В результате король получил больше прав на вмешательства в дела духовенства, что, конечно, не исключало всевозможного давления на него с целью продвинуть того или иного кандидата на вакантную должность.

С самого начала Прагматическая санкция была предметом разногласий между королем и Папой, несмотря на периодические договоренности. Одним из аргументов в пользу Прагматической санкции был финансово-экономический: разве папские назначения на должности и судебные процессы в Римском суде не привели к тому, что золото утекало из королевства, как кровь утекает из человеческого тела при ранении? Принцип того, что можно назвать национальным предпочтением, был также принят по политическим и военным причинам. Как заявил королевский прокурор в Парламенте Пуатье в 1432 году, короли Франции всегда были озабочены тем, чтобы "знать, уроженцы королевства, дворяне, священнослужители и другие люди с большими заслугами", быть обеспечены бенефициями, "чтобы многие [укрепленные] места, принадлежащие Церкви, управлялись французами, а не кем либо другим, во избежание больших неудобств, которые могут возникнуть, в чем можно не сомневаться, если упомянутые бенефиции попадут в руки иностранцев".

Прагматическая санкция стала популярна среди широких слоев населения. Писавший полвека спустя, Марциал Овернский зашел так далеко, что утверждал, что именно она способствовала восстановлению Франции: "С тех пор, как она была введена, / Королевство сильно изменилось, / Люди стали другими / Так что усилия были потрачены не зря"^[367]. Другие Соборы Церкви Франции проведенные в Бурже в 1440 и 1444 годах, в Руане в 1450 году, и снова в Бурже в 1452 году, прошли в том же духе, что преобладал и в 1438 году. Многие подданные Карла VII, да и, несомненно, он сам, согласились бы с Тома Базеном в том, что Прагматическая санкция соответствовала требованиям справедливости, равенства и наиболее очевидным общественным интересам. Как таковая, она стала объединяющим фактором внутри страны, подчиненной королевской власти. Король становился все более авторитарным в осуществлении своих желаний. Например, когда 10 ноября 1453 года умер епископ Лангра Жан д'Осси, Карл VII уже 12 ноября рекомендовал каноникам соборного капитула избрать Ги Бернара, своего советника и мэтра Палаты прошений королевского двора и хотя Папа Николай V выдвинул на эту вакантную должность Амбруаза де Камбре, капитул отказался следовать его рекомендации, и проголосовал за кандидата короля. В отместку Папа отлучил капитул от Церкви и наложил на него интердикт, но через несколько месяцев признал свое поражение и отменил приговор (16 сентября 1454 года)^[368].

Живодеры

1438 год был также годом, когда то, что Оливье де Ла Марш называет в своих мемуарах "живодерней", бушевало с наибольшей интенсивностью на огромной территории. Что это было? Термин живодеры, распространившийся по стране быстро и широко, обозначал отряды солдат, которых, насчитывалось несколько тысяч, прибегавших к систематическому грабежу сельской местности, с жестокостью, значительно превышавшей обычный уровень насилия средневековых армий. Их поведение было пугающим и ужасающим. Оливье де Ла Марш говорит об этом в таких выражениях: "Все королевство Франция покрылось замками и крепостями, гарнизоны которых жили за счет грабежа и выкупов; и в самом королевстве и в соседних странах собрались всевозможные компании людей, которых называли живодерами, бродившими из провинции в провинцию, ища пропитания и приключений, чтобы жить и веселиться, за счет владений короля Франции, герцога Бургундского и других принцев. Они стали результатом и последствием долгой войны"^[369]. Другими словами, характерной чертой живодеров было игнорирование всяческих границ и политических пристрастий.

Жан Шартье отмечает их появление в Шампани уже в ноябре 1435 года, когда коннетабль Ришмон добился сдачи ряда захваченных ими крепостей. Их гарнизоны, объединившись с другими, сформировали компании из 3.000 ― 4.000 человек, которые обдирали попавшихся им мужчин, женщин и детей, до нитки. "В народе их называли живодерами"^[370]. Тома Базен говорит об этом чуть позже в своей Истории Карла VII, после возвращения Парижа к повиновению королю: "Никаких правил, никакой дисциплины во французской армии не соблюдалось. Ужас преступлений и жестокостей, которые солдаты совершали без малейшей жалости к населению собственной страны, привел к тому, что их стали называть живодерами", терроризировавшими крестьян, чтобы заставить их заплатить выкуп. "Они сдирали с людей кожу" (в переносном смысле, но, возможно, и в прямом). "Вот почему их справедливо называли живодерами или скорняками"^[371].  Заметим, что для Базена живодерами в данном случае были солдаты французской армии в действии.

Парижский Буржуа рассказывает о живодерах в 1440 году, когда те свирепствовали в Бургундии и отбирали у крестьян стада коров, овец и свиней, моря их голодом, "потому что жители не могли заплатить такой большой выкуп", какой с них требовали. Он упоминает людей, которых коннетабль Ришмон в декабре 1439 года осадил в городе Авранш, но, несмотря на численное превосходство, не смог заставить сдаться. Далее в том же источнике говорится о конфликте между королем и Дофином Людовиком (Прагерия). По словам Парижского Буржуа, в распоряжении обеих сторон были "самые отъявленные бандиты" в мире, которых снова называет живодерами. Если им в руки попадался кто-то со своей стороны, его просто грабили, если с другой — грабили и убивали или сажали в тюрьму, подвергая пыткам и серьезному риском умереть в застенках, если он не заплатит выкуп. Эти живодеры, которых во время Великого поста было не мало, смогли обосноваться в таких замках, как Венсен, Ботэ-сюр-Марн^[372] и Корбей. Мысль Парижского Буржуа ясна: даже такие признанные полководцы, как Ришмон, бесстыдно использовали живодеров в своих интересах, когда их следовало, ради общественного блага, наказать или направить на борьбу с англичанами^[373].

Ангерран де Монстреле повествует о живодерах еще более пространно. Он говорит об отряде из 2.000 всадников, который под предводительством Антуана де Шабанна и Жана де Бланшфора, после возвращения короля в Турень (в конце декабря 1437 года), покинул границы Нормандии из-за нехватки продовольствия. Эти люди добрались Виме, перешли через брод Бланштак Сомму, вторглись Понтье, а затем, продвигаясь на северо-восток, достигли Камбрези и Эно. Их называли живодерами, потому что, когда они встречали человека, к какой бы партии он ни принадлежал, они грабили его до нитки и отправляли домой голым. После этого они отправились в графство Гиз и Шампань. Те же люди под командованием тех же капитанов побывали в Барруа и Лотарингии. Некоторые из них затем отправились в Германию, а другие в Бургундию. Для борьбы с живодерами необходимо было собрать армию. Но и эти так называемые защитники вели себя не лучше, так что "болезнь только усугублялась лечением; и их называли мародерами, потому что они грабили то, чем не смогли поживиться первые"^[374]. Об этом говорит Оливье де Ла Марш, который также недобрым словом поминает Ла Ира и Сентрая, добавляя при этом, что, к их чести, они, по крайней мере, удерживали границу против англичан^[375]. В конце 1441 года Филипп Добрый жаловался королю, что живодеры вторглись в Бургундию, совершая "все то, что могут совершать смертельные враги в завоеванной стране"^[376]. По мнению Монстреле, в народе живодеры ассоциировались с арманьяками, которых они заменили. В Мартинианской хронике описана сцена произошедшая в 1440 году между Карлом VII и Антуаном де Шабанном, которого король называл капитаном живодеров. На что Шабанн ответил: "Сир! Я только содрал кожу с Ваших врагов, и мне кажется, что это принесет больше пользы Вам, чем мне"^[377].

По словам Оливье де Ла Марша, это бедствие, начавшееся на следующий день после заключения Аррасского мира, продолжалось до ордонанса Карла VII 1445 года, реформировавшего армию, "что было очень хорошо и ценно для королевства, и благодаря этому вольные компании прекратили свои налеты и грабежи"^[378]. Таким образом, живодерня в широком смысле слова просуществовала десять лет, но худший ее период пришелся на 1437–1439 годы.

Безусловно, что французские хроники склонны приуменьшать этот прискорбный период, а у Герольда Берри и Гийома Грюэля, историографа коннетабля Ришмона, термин живодеры не встречается вовсе.

Вопрос же в том, мог ли Карл VII в 1438 и 1439 годах предпринять более активные действия против живодеров? Хватало ли ему для этого авторитета и финансовых средств? Оливье де Ла Марш приводит для короля смягчающие обстоятельства: он, конечно же, не знал, как их подавить, "но никогда не направлял и не поддерживал их, а всегда открещивался от них публичными заявлениями"^[379].

Тем не менее, особенно в Париже, отсутствие короля, "прячущегося" где-то в Берри, так далеко, как если бы он был в плену у сарацин (как в прошлом Людовик Святой), воспринималось тяжело, поскольку считалось, что война с англичанами капитанами игнорируется в соответствии с известной пословицей: "Когда хозяина нет в доме, можно делать все что заблагорассудиться". При этом можно задаться вопросом, повлияло бы присутствие короля в Лувре или дворце Сите на поведение его капитанов и снижение уровня насилия или сделало бы бессилие королевской власти более очевидным. Не говоря уже о том, что покидать центральную Францию и удаляться от Лангедока было сопряжено с определенным политическим риском.

Что еще хуже, север королевства, от Иль-де-Франс до Фландрии, в 1438 году, из-за неурожая предыдущего года поразил голод . Месяцы с марта по июль были исключительно дождливыми и ужасными. "И когда наступил великий голод, все люди были так измучены уплатой налогов и грабежами, что никто из здравомыслящих не мог поверить, что без особой милости Божьей они перенесут эти тяготы"^[380]. Повсюду рыскали волки. Казалось, что страна погрузилась в пропасть.

Поездка Карла VII из Лиможа в Лион через Риом с марта по июнь 1439 года дала ему возможность получить от нескольких провинциальных Штатов некоторые субсидии. Находясь в Риоме, 28 марта король написал письмо Теодоро ди Вальперга, сенешалю Лиона, в котором объяснил ситуацию: сначала он хотел созвать одновременно Штаты Лангедока и Лангедойль, чтобы "посоветоваться" о своих великих делах и попросить "помощи". Однако он был слишком занят, чтобы это сделать. Поэтому, "по совету нескольких сеньоров [его] крови и рода" и членов Большого Совета, он приказал обложить налогом в размере 300.000 турских ливров соответствующие провинции Лангедойля, расположенные к югу от Сены. Зачем ему понадобилась эта сумма? Для оплаты большой армии, которая в следующем сезоне должна была изгнать врагов и восстановить королевство; для охраны границ; для финансирования конференции, которая должна была состояться в мае следующего года в районе Кале, чтобы "добиться успеха в достижении всеобщего мира" между королевствами Франция и Англия; чтобы отвезти к герцогу Бургундскому свою дочь Екатерину, которая должна была выйти замуж за графа Шароле, единственного сына и наследника упомянутого герцога, что могло только укрепить мир в королевстве^[381]; для оплаты расходов его двора, дворов королевы, Дофина и других его детей; и, наконец, для оплаты различных поездок и посольств, которые происходят почти каждый день. В связи с этим город Лион был обложен налогом в размере 7.000 турских ливров; и, поскольку дело было срочным, король попросил предоставить ему заем, даже если это означало, что кредиторы получат долг, только когда налоги будут собраны^[382].

В военной сфере главным делом стало возвращение армией, под руководством коннетабля, города Мо и прилегающей к нему крепости, известной как Марка, которая сдалась 15 сентября, несмотря на упорство ее защитников. Но все равно это был большой успех, который обезопасил Париж^[383].

Безрезультатные переговоры 1439 года

В то же время, с июля по сентябрь, между Кале и Гравелином проходила дипломатическая конференция, призванная возобновить франко-английский диалог, прерванный после Аррасского мира. Что могло получиться из всего этого, когда французы так устали от войны, а англичанам победа в войне казалась все более маловероятной?

Местом проведения конференции стал возведенный перед фортом Уа огромный и роскошный шатер. Другие, меньшие по размеру шатры дополняли картину. Все это повторяло обстановку переговоров в конце XIV века по подготовке брака Ричарда II и Изабеллы Французской, и будет повторено в будущем  на Поле золотой парчи (1520 год).

На этот раз посредников было двое: кардинал Бофорт и его племянница, Изабелла Португальская, жена Филиппа Доброго, к которым вскоре присоединился Карл, герцог Орлеанский, специально для этого переправленный англичанами через Ла-Манш. Герцогиня Бургундская, в большей степени, чем Бофорт, могла считаться сторонним участником конфликта. Английскую делегацию возглавлял Джон Кемп, архиепископ Йоркский, французскую — неутомимый канцлер Франции Рено де Шартр. Однако на конференции не было представителей ни Папы Евгения IV, ни Базельского Собора, поскольку англичане считали, что Церковь, в Аррасе, показала себя пристрастной в пользу Карла VII.

Неудивительно, что расхождение во взглядах вскоре стало очевидным: в целом, англичане были согласны, что их "французский противник" (Карл Валуа) будет иметь в ленном владении от короля Франции и Англии обширную территорию к югу от Луары, за исключением герцогства Гиень. В конце концов, они согласились бы и с тем, что бы во Франции было два короля — как в эпоху поздних Каролингов, когда существовали Западно-франкское королевство и Восточно-франкское королевство^[384]. Что касается французов, то они были согласны на то, чтобы король Англии на правах вассала сохранил за собой Гиень и Нормандию в качестве пэра королевства, при условии, что он откажется от короны Франции и войны за нее. Другое французское требование гласило: "Все клирики и дворяне должны полностью вернуть свои бенефиции, земли и сеньории, если они принесли англичанам оммаж". Другими словами, многие нормандские дворяне, которые бежали из герцогства, чтобы сохранить верность Карлу VII, и чьи вотчины были конфискованы, как правило, в пользу английских лордов, должны были получить свои земли назад и стать вассалами Генриха VI как герцога Нормандии. То же самое касалось и обладателей церковных бенефиций. В обоих случаях, и особенно в первом, можно представить себе масштабы потрясений и судебных тяжб, поэтому англичанам в Нормандии трудно было даже помыслить об этом.

Похоже, что именно Изабелла (и ее советники) по собственной инициативе, даже если французская делегация была быстро проинформирована и не протестовала, 29 июля сформулировала решение, по общему признанию, уже выдвинутое на Аррасском конгрессе, но в данном случае несколько более выгодное для английской стороны. В 1435 году, как мы уже видели, начались разговоры о "временном и условном" франко-английском мире на семь лет, пока Генрих VI, которому тогда было четырнадцать лет^[385], не достигнет возраста совершеннолетия в двадцать один год. В 1439 году все еще предполагалось, что этот временный мир продлится пятнадцать, двадцать или даже тридцать лет. В этот период король Англии откажется от использования титула короля Франции (он будет называть себя только rex Angliae). За это он получит ряд земель, за которые не будет приносить оммаж королю Франции и над которыми последний не будет осуществлять юрисдикцию или суверенитет. Короче говоря, это было то решение, которое предлагал Филипп Добрый во время Аррасского конгресса.

Канцлер Бургундии Николя Ролен от имени герцогини представил это решение английским послам. Он сделал это довольно прямолинейно спросив: нравится вам это или нет? Ответ был прямо-таки вымученным: какие земли им будут предложены? Но такой ответ на предложение, которое Изабелла, должно быть, считала очень щедрым, вызвал с ее стороны бурную реакцию ("Она была очень недовольна и вела себя с нами жестоко и надменно") и настойчивое требование объяснений, приняли ли англичане хотя бы сам принцип ее инициативы. Секретарь английского посольства Томас Беккинтон писал, что "герцогиня проливала слезы гнева или жалости, я не знаю". В конце концов англичане ответили, что представят это предложение на рассмотрение своему королю при условии, что будет указано, какие земли предлагаются. В действительности, после длительного обсуждения с герцогом Орлеанским был составлен список, в котором указывалось, что французы предлагают герцогство Нормандия (за исключением Мон-Сен-Мишель и оммажа от герцога Бретонского^[386]), герцогство Гиень и Кале. Но вряд ли англичан это устроило бы, так как они претендовали на гораздо более обширные территории.

Английская делегация обсудила предложение, содержащееся в этом списке. В пользу принятия было выдвинуто несколько аргументов: обнищание нормандцев (из-за длительных и ожесточенных войн, разразившегося голода и бегства жителей, Нормандия потеряла половину своего населения^[387], что означало, что расходы на войну нес король, а не нормандцы, которые были не в состоянии платить); население не испытывает большой привязанности к королю, поскольку чувствует, что его противники не являются для народа врагами, а лишь выполняют свой долг, даже если это приносит лишь тяготы; вражеские капитаны проявляют инициативы и добиваются успеха, наши же "небрежны, пренебрежительны, трусливы и плохо управляемы"; многие замки и крепости находятся в плохом состоянии; Нормандия окружена сильными вражескими гарнизонами; король еще слишком молод; точная позиция лордов и рыцарства Англии неизвестна; что касается торговли, то она находится в сильном упадке. Но были и противоположные аргументы, которые в итоге возобладали и привели к отказу от бургундского предложения: отказаться от короны Франции было бы бесчестно; нынешний король, наследник своего отца, был коронован в столице своего королевства, и долгое время ему как королю Франции подчинялись "величайшие и могущественнейшие сеньоры, города и народ всего королевства, как клирики, так и миряне"; временный мир создаст у общественности впечатление, что король Англии не дорожит своим титулом короля Франции, что он был коронован без законных оснований и что его единственная цель — жить "в мире и в свое удовольствие"; освобождение герцога Орлеанского, второго в очереди наследования Карлу Валуа, должно быть компенсировано^[388]; возвращение церковных бенефиций и сеньорий означало бы предоставление их людям, которые никогда в душе королю не покорятся; клирики, которые обычно являются людьми авторитетными благодаря своим знаниям, так что народ оказывает им большое доверие, будут подстрекать людей к мятежам и неповиновению; то же самое будет и со светскими сеньорами (то есть с семью графами и множеством баронов, рыцарей и оруженосцев, владевших в Нормандии не менее чем 4.000 фьефами с несколькими городами, замками и крепостями); слишком много пришлось бы заплатить, чтобы получить обратно Арфлёр, Монтивилье и Дьепп (два последних места принадлежали Церкви), чтобы отдать взамен город Мо (в то время он ещё не был отвоеван французами) и несколько других крепостей в районе Парижа; при таких условиях англичане и люди других наций вряд ли согласятся вести войну за короля и защищать его светлость, подвергая себя "опасности гибели, ранения, плена и большого выкупа". Таким образом английская дипломатия показала себя во всех отношениях рациональной и реалистичной. Что касается страданий людей, вызванных продолжением войны, то они вряд ли учитывались^[389].

Карла VII, конечно же, постоянно информировали о ходе переговоров. В письме городу Реймс от 25 августа 1439 года он рассказывает, как его "самый дорогой брат и кузен" герцог Орлеанский и его "самая любимая сестра и кузина" герцогиня Бургундская инициировали встречу с послами его "противника короля Англии", чтобы достичь "хорошего окончательного мирного урегулирования" и избежать "пролития христианской крови". Его ознакомили с несколькими статьями, которые они разработали. Но дело является очень серьезным, поэтому, чтобы обсудить его, он решил созвать в Париж 25 сентября следующего года^[390] большое количество принцев крови, прелатов, баронов и представителей добрых городов. Генри Бофорт был предупрежден об этом намечающемся собрании, которое на самом деле так и не состоялось, но видел в этом только уловку. 15 сентября состоялась заключительная встреча между двумя посредниками. В какой-то момент кардинал Бофорт пожаловался, что предложение 1439 года было менее щедрым в плане уступки территорий, чем предложение 1435 года. Но герцогиня ответила, что между этими двумя датами король Англии потерял большую часть своих владений во Франции, и, что необходимо учитывать существующий на данный момент баланс сил^[391].

Перед расставанием была запланирована новая встреча, между 15 апреля и 1 мая 1440 года.

Изабелла все-таки кое чего добилась, поскольку 15 сентября 1439 года был заключен договор о "товарном обмене", восстановивший свободу торговли между Англией и Фландрией, а также другими бургундскими владениями. Еще одним бенефициаром встречи стал Карл Орлеанский, который теперь мог рассчитывать на помощь Бургундского дома в вопросе своего освобождения.

Тем не менее, перспектива мира, "столь святого, столь угодного и приятного Богу и столь необходимого для двух королевств и всех добрых христиан", опять отдалялась.

С французской стороны, учитывая состояние общественного мнения, недовольство было более ощутимым. Отсюда и созыв торжественной ассамблеи под председательством короля состоявшейся в Орлеане, на которой присутствовали принцы крови, великие сеньоры, прелаты и представители добрых городов. На повестке дня стояли три вопроса: мир с Англией (но какой мир?), проблема гарнизонов, которые должны быть созданы на границах, и охота на "разбойников". По первому пункту требования обеих сторон были представлены участникам собрания в письменном виде, чтобы они могли их обсудить. Затем последовали восемь дней дебатов. В принципе, каждый мог выразить свое мнение. Как известно, при французском дворе существовала партия мира, которую представляли Жак Жувенель, будущий епископ Пуатье, и Людовик де Бурбон, граф Вандомский, и партия войны, которую возглавляли Карл, герцог Бурбонский, маршал де Лафайет, Жан, бастард Орлеанский, и магистр Жан Рабато, президент Парламента^[392]. Но, похоже, что верх взяла партия мира и король принял решение: "В результате обсуждения я пришел к выводу, что следует потрудиться на благо мира". Заключительная встреча на мирной конференции запланированная на 15 мая 1440 года ожидалась как никогда. Поэтому было необходимо устранить все возможные препятствия на пути к достижению мира. Более того, если верить Жану Жювенелю дез Юрсену, во время ассамблеи в Орлеане король сохраняя хладнокровие, удалился в свои апартаменты, куда почти никому невозможно было попасть, и отказался председательствовать на этом важном заседании. Отсюда следует ли предположить о проявлении у Карла агорафобии, своего рода политической абулии или даже о преднамеренном отказе публично выносить на обсуждение военные и дипломатические вопросы, которые должны были входить в исключительную компетенцию королевской власти?

По окончании ассамблеи трех сословий королевства в Орлеане, призванной в принципе навести порядок в войсках и восстановить справедливость в королевстве, Карл VII, 2 ноября 1439 года, в присутствии королевы Сицилии, которая вновь появилась на политической сцене^[393], а также нескольких сеньоров и прелатов, обнародовал  большой ордонанс, состоящий из 47 статей, символически названный Прагматической санкцией (как и акт 1438 года) с целью усилить свою позицию на переговорах во время следующей встречи с английскими представителями. Затем эта новая Прагматическая санкция была зачитана в Парижском Парламенте и разослана в бальяжи и сенешальства королевства для обнародования. Так в Труа, 29 января 1440 года, она была зачитана в присутствии местного прево и при звуках трубы, оглашена на перекрестках улиц и в других общественных местах города. Цель заключалась в том, чтобы никто не мог утверждать, что не знает об этом. Ордонанс предусматривал, что король с помощью мудрых советников назначит определенное количество капитанов командовать отрядами с определенным количеством латников. Все остальные уже не могли называться капитанами. Капитаны, отобранные таким образом, должны были отобрать самых опытных и лучше всего оснащенных воинов, каждый из которых будет прикреплен к роте своего капитана без возможности ее смены. Любой грабеж и вымогательство под предлогом ведения военных действий были запрещены. Речь также шла о борьбе с тиранией местных сеньоров, которые в дополнение к королевским налогам взимали произвольные сборы с людей, живущих вблизи их замков, что сильно затрудняло пополнение государственной казны. Необходимо было также добиться, чтобы королевские судьи вновь обрели такую власть, что смогли бы преследовать нарушителей и осуждать их за "оскорбление величества", что подразумевало лишение всех должностей, дворянства, а также конфискацию имущества^[394].

Однако этот ордонанс, пресекавший широко распространенное и, казалось бы, укоренившееся поведение военных, требовалось применить на практике. Это могло сработать только в том случае, если бы войскам регулярно выплачивалось жалование, чего в общем-то не произошло.

Одно событие могло бы стать хорошим началом для наведения порядка в армии, а именно, осада Авранша, которую с 30 ноября возглавил коннетабль Ришмон. Однако она закончилась полным провалом, поскольку оборонявшие город англичане проявили сплоченность и дисциплину, а французские рутьеры, привыкшие мародерствовать, поспешили 23 декабря "позорно" отступить.

Можно было подумать, что вмешательство Жанны д'Арк, заключение Аррасского мира, подчинение Парижа и возобновление Карлом VII войны против англичан позволили бы ему обрести всю полноту власти, но этого к сожалению не произошло.

В 1438–1439 годах королевская власть находилась в низшей точке своего развития, тогда как для значительной части населения наступил пик бедствий.

Глава VII. Хрупкие основы трудоемкого восстановления (1440–1449)

На ассамблее трех сословий в Орлеане практически ничего решено не было. Поэтому планировалось провести еще одну в Бурже, в феврале 1440 года, "чтобы выяснить мнение, почетно ли и выгодно ли" возобновить прерванные с сентября 1439 года переговоры с послами Генриха VI.

Договор "Loquar in tribulatione" Жана Жувенеля дез Юрсена

В этот критический момент, на пике потрясений и даже мучений, Жан Жувенель дез Юрсен, утвержденный епископом города Бове, сердца региона, подвергшегося особым испытаниям "огня войны", написал для короля трактат Loquar in tribulacione^[395], в котором мы находим, но в еще более драматическом изложении те же pro et contra (за и против), что и в его сочинении Audite celi () 1435 года. Автор начинает с осуждения "тирании", которой подвергают бедных людей солдаты находящиеся на службе у короля, даже если они проявляют ему неизменную преданность. "Мы служили Вам долго и преданно, а теперь наша честь жестоко унижена, а наши чрева срослись с хребтом. Все, что нам остается сделать, это вырыть могилу, броситься туда и стать прахом и тленом, потому что мы больше не можем этого выносить". Жувенель сожалеет о том, что, столкнувшись с этой ситуацией, Карл VII, кажется, пребывает в безразличии, которое одновременно и преступно, и опасно. Его подданные настолько разгневаны, что их верность ему вызывает опасение. Даже сарацинский король был бы предпочтительнее для них, если бы он обеспечивал справедливость. "Вы подобны человеку, уснувшему посреди бурного моря. Ваше царство — это море, а Вы — капитан корабля, на котором мы все находимся. Вам грозит опасность остаться королем без земли и народа. Очень хорошо, что вы часто молитесь и регулярно читаете канонические часы, но этого недостаточно, необходимо действовать, тем более что Вы обладаете качествами, которые позволяют Вам управлять королевствам: мудростью, благоразумием, силой и терпением". Прекрасный панегирик, если учесть, что некоторые, например, герцог Глостер, считали Карла VII просто идиотом.

Жан Жувенель продолжает. Первым средством в такой ситуации было бы ведение решительной и ожесточенной войны, "отказавшись от некоего мирного договора, который Вам навязывают". Ибо Вы могущественны, ведете справедливую борьбу, имеете верное рыцарство и можете рассчитывать на дома Бургундии, Бурбоне, Бретани, Ла Марш, Арманьяк и Фуа^[396]. Соберите свои силы, "и ваши враги станут для них лишь добычей". Вы даже могли бы, при условии, что нашли бы способного полководца (нового Дю Геклена), напасть на Англию при поддержке шотландцев. Потому что англичане, у которых остался только один доблестный военачальник, Толбот, уже не могут выставить многочисленную армию (2.500, 3.000, 4.000 бойцов). Вы самый могущественный король. Теперь Вам навязывают мир с неравным по силам государем, предлагая пойти на слишком большие жертвы (уступка Нормандия). Но помните, что не занятые войной, Ваши воины могут стать Вашими врага, как Великие компании в  прошлом веке. Короче говоря, как сформулировал крылатую фразу Вегеций в своем трактате О военном деле (De re militari), "Хочешь мира, готовься к войне" (Qui desiderat pacem, preparat bellum).

Тем не менее, в последней части своего трактата, Жан Жувенель, как и в 1435 году, по-прежнему советует идти путем переговоров. И за это он приводит несколько аргументов: сила вражеской армии, радикальная недисциплинированность королевских войск и тот факт, что "все хотят управлять Вами, как ребенком, а на самом деле речь идет о том, чтобы создать нескольких королей или губернаторов"; не исключено, что герцог Бургундский вернет вам Амьен, Абвиль и Сен-Кантен, а заключив мир, если Вам это удастся, Вы вернете Понтуаз, Крей, Жерберуа, виконтство Бомон, графства Мэн и Перш. Благодаря миру, принцы и сеньоры, вернув свои земли в Нормандии и со временем побудят ее жителей признать Вас своим естественным и суверенным господином. Будет найдена стратегия изгнания воинов, живущих за счет земли. Только лучшие будут оставлены в армии, а остальные, вернутся к своим прежним мирным занятиям. Все это должно было быть достигнуто путем созыва Генеральных Штатов, и не в Бурже, а в Париже, "для того, чтобы они нашли средства для восстановления вашего королевства в его прежней славе, чтобы восторжествовала справедливость, и чтобы все сомнения, которые могут возникнуть, были оперативно рассмотрены"^[397].

Чувство, что король бездеятелен и инертен, было широко распространено, так в трактате, написанном в это время, собравшем воедино многие чудесные предсказания, распространенные в народе в ту пору, скромный и малоизвестный Жан дю Буа упрекает короля в том, что он остается безвольным и не спешит с отвоеванием своего королевства: "Вас видят лишь в небольшой части Вашего королевства […]. Воистину, Вы слишком медлительны, чему все Ваши подданные очень удивляются и от чего приходят в полное отчаяние"^[398].

Прагерия

Нельзя исключать того, что Карл VII действительно ознакомился с трактатами Жана дю Буа и Жана Жувенеля, потому что был известен как "умозрительный" и "созерцательный" человек. Однако несомненно то, что его планы были полностью нарушены событием, которое современники, по аналогии с Гуситским движением, называли Прагерией (от Праги, столицы Богемии), войной, которую начали против короля некоторые принцы крови и знатные бароны^[399]. Вполне вероятно, что Прагерии не случилось бы, если бы Ришмону в конце 1439 года удалось взять Авранш. Неудача коннетабля ослабила позиции короля, который в то время полагался на своих анжуйских родственников — королеву Сицилии, Карла, графа дю Мэн и их союзника Ришмона. Среди приверженцев анжуйцев был и Пьер де Брезе, который на целое десятилетие, до 1450 года, станет, по словам Матье д'Эскуши и других хронистов, главным советником короля. В партию Прагерии входили два герцога, Бурбонский и Алансонский, маршал де Лафайет, Жак и Антуан де Шабанны и несколько других важных фигур, таких как Жорж де Ла Тремуй, жаждавший отомстить за свое изгнание в 1433 году. Ранее, в 1436–1437 годах, герцогами Алансонским, Бретонским, Бурбонским и графом Арманьяком был организован заговор, получивший поддержку от неуправляемого Родриго де Вильяндрандо, с целью сместить ставших слишком влиятельными Кристофа д'Аркура и Мартина Гужа в пользу сеньора д'Альбре. В ответ на это последние с войсками двинулись на Сен-Флур, что привело заговорщиков в замешательство^[400].

Был ли новый мятеж направлен на замену одной правительственной команды на другую? Возможно. Но все же участники Прагерии сочли необходимым создать некое подобие позитивной программы, и эта программа, судя по всему, заключалась в возобновлении войны против англичан и созыве Генеральных Штатов, например, в Лионе. Мятежники нашли грозного лидера для своего движения в лице Дофина Людовика, который в свои шестнадцать лет был на удивление умен, "подростком с проницательным умом" (acris ingeniis adolescens)^[401]. Он уже считал себя способным управлять страной с гораздо большей энергией и возможностями, чем его отец. Не исключено, что Людовик с детства презирал Карла VII. Так почему бы ему не взять этого некомпетентного короля под свою опеку и перехватить бразды правления королевством? Видимо, наследный принц уже некоторое время думал об этом, или скорее, его понуждали об этом думать^[402].

Мятеж, продолжавшийся с середины февраля до середины июля 1440 года и происходивший в Пуату и Оверни, был отмечен вооруженными стычками и демонстрациями силы, но к счастью обошлось без серьезного кровопролития. Состоялся обмен манифестами. Карл VII, пораженный до глубины души, отреагировал неожиданно быстро и энергично. Он мог рассчитывать на 800 латников и 2.000 стрелков. В письме от 24 апреля из аббатства Сен-Мешен он заявил, что взял в руки оружие, что вымпелы его роты были украшены золотой короной, что он получил помощь от аббата, и что за это дарует аббатству герб в виде "золотого щита с золотой геральдической лилией и такой же короной на красном поле".

Королю удалось подчинить мятежников одного за другим, в том числе своего сына, самого из них упорного, который в итоге получил номинальное управление Дофине и, вернув себе место при дворе. В како-то момент Людовик хотел попросить помощи и поддержки у герцога Бургундского, но тот согласился только принять его в качестве гостя, но в поддержке отказал. Эти контакты принца с герцогом стали предвестием того, что произойдет в 1456 году.

Карлу VII удалось победить, потому что участники Прагерии не озаботились поддержкой добрых городов. Постоянно информируемые письменными и устными сообщениями, города, хоть и упрекали короля в инертности, но любой ценой хотели избежать повторения мучительных лет прежних "раздоров". Они полностью и непреклонно придержали идею легитимности, которая могла быть воплощена только в лице короля.

В своем трактате Liber de atemptato transportu persone Dalphini Бернар дю Розье, в то время декан капитула Тулузской Церкви и советник короля, считал, что те, кто хотел разлучить отца и сына, совершили преступление подпадающее под определение "оскорбление величества", а война, которая велась против них была справедливой и необходимой.

Актом от 3 июля 1440 года Карл VII поручил парижскому прево обнародовать мир, заключенный с Дофином и герцогом Бурбонским, так как, было необходимо, чтобы все узнали о победе короля. Ведь опасность, которой он подвергся, была вполне реальной: что бы случилось, если бы его сын был на несколько лет старше? Рассказывали об угрожающих словах короля в адрес своего сына, когда тот счел нужным ходатайствовать за Жоржа де Ла Тремуя: "Людовик, ворота открыты, и если они недостаточно широки для тебя, я прикажу снести шестнадцать или двадцать туазов стены, чтобы ты мог пройти. Но ты мой сын, и ты не можешь брать обязательства за кого бы то ни было без моего разрешения. Но если тебе угодно действовать так а не иначе, то по Божьему благоволению, мы найдем кого-нибудь из своей крови, кто поможет нам лучше сохранить нашу честь и королевство, чем мы это делали до сих пор"^[403]. Упрек был серьезным, а угроза отстранения от наследования вполне реальной. Очевидно, что на протяжении всех этих месяцев Карл VII проявлял завидную энергию и незаурядное мастерство политика. Среди прочего, в историю вошла и такие его слова: "В королевстве Франция право на ведение войны принадлежит только королю и его офицерам, и не кому больше"^[404].

Учитывая существовавшую обстановку, довольно удивительным явлением,  стало то, что во время сессии Генеральных Штатов (следующая состоялась только в 1468 году, при Людовике XI, и при совершенно иных обстоятельствах), имевших право согласиться или отказать в введение налогов, по словам Филиппа де Коммина, Карл VII стал первым, кто ввел их "по своему усмотрению, без согласия сословий своего королевства"^[405]. В результате король рискнул вообще отказаться от созывов этого представительского собрания^[406]. Мирные переговоры с Англией также потерпели крах. Надо сказать, что если бы они и состоялись, то снова закончились бы неудачей, так как противник в 1440 году не был готов пойти на более широкие уступки, чем в 1439 году.

Герцог Орлеанский был освобожден решением Генриха VI и его Совета 2 июля 1440 года, но из-за посредничества в этом деле герцога Бургундского, Карл VII был не так рад этому событию, как можно было бы ожидать. В результате в английскую казну потекли огромные суммы, которые были совсем не лишними. В начале ноября герцоги Бургундский и Орлеанский встретились и одарили друг друга прощением. В церкви аббатства Сен-Васт в Аррасе в их присутствии состоялось торжественное чтение договора 1435 года на латинском и французском языках. Карл Орлеанский, согласился жениться на Марии Клевской, племяннице Филиппа Доброго, был возведен в рыцари Ордена Золотого руна, дал клятву почитать герцога, добавив, что ему не в чем извиняться за смерть Иоанна Бесстрашного, поскольку он не имел к ней никакого отношения, а когда узнал о случившемся, то сразу подумал, что это подвергло королевство Франция "большей опасности, чем прежде". Затем Карл Орлеанский вернулся во Францию, охваченный нескрываемым энтузиазмом. 14 ноября он был в Париже. Однако король согласился принять кузена только "частным образом", что герцог посчитал недостойным своего статуса и чести.

Как же должен был поступить Карл VII, теперь когда он если и не восстановил, то, по крайней мере, прочно утвердил свою власть? По сути, он переместился ближе к театру военных действий. Пожив в Шартре в октябре-декабре 1440 года, он переехал в Шампань, для того, чтобы навести порядок в районах опустошенных рутьерами. Далее он посетил Труа, Лангр и Вокулёр, таким образом, побывав на родине Жанны д'Арк. Вспоминал ли он о ней? Затем он отправился в Реймс и Лаон. В последнем городе король встретился с герцогиней Бургундской, с которой долго беседовал о "нуждах и делах этого королевства"^[407]. На самом деле, Изабелла Португальская сделала королю от имени своего мужа несколько предложений, но почти все они были отклонены, что сильно ее разочаровало. Очевидно, что недоверие между Карлом и Филиппом сохранялось и было весьма нешуточным.

Далее король присоединился к армии осаждавшей Крей. Под угрозой обстрела королевской артиллерией город, "одно из примечательных мест и приходов Франции"^[408], сдался 25 мая 1441 года. Настала очередь английского Совета во Франции встревожиться: "Мы подобны нефу, брошенному в море охваченном ураганом, без кормчего, без капитана, без руля, без якоря, без паруса, плывем, качаясь на бурных волнах, влекомые ужасной судьбой, вдали от спасительного порта и помощи от людей"^[409].

Осада Понтуаза

С армией численностью от 5.000 до 10.000 человек, что было немалым достижением, Карл VII предпринял осаду Понтуаза — по словам Мишле, новую осаду Трои (хотя она длилась всего три месяца, а не десять лет!). Архивные документы и, прежде всего, обширные повествования хронистов позволяют нам проследить, как проходила осада, которая 19 сентября 1441 года закончилась штурмом. По всей видимости, важную роль в этом успехе сыграла пороховая артиллерия, включая ручные кулеврины. Деньги, необходимые для содержания войск, были каким-то образом собраны, что стало еще одним достижением. То, что коннетабль Ришмон, маршалы Франции, Дофин, граф дю Мэн, Сентрай и Ла Ир руководили войсками, не было удивительным, но примечательно то, что Луи де Люксембург, граф де Сен-Поль и де Линьи, и граф Водемон, бывший соперник Рене Анжуйского, прибыли в королевскую армию с отрядом из 800 человек. Турне и Компьень предоставили королю свои контингенты (арбалетчиков, мостовиков, землекопов, плотников и каменщиков)^[410]. В тот или иной момент во время осады вражеские командиры, герцог Йорк, "генерал-лейтенант и губернатор Франции и Нормандии" (с 1435 по 1447 год, за исключением короткого перерыва в 1440 году), прибывший из Англии с мощными экспедиционным корпусом, и неутомимый Толбот, пытались навязать королю генеральное сражение в поле, от чего Карла VII, руководствовавшийся собственной стратегией, категорически отказывался. Король перенял этот метод ведения войны у своего деда Карла V, который утверждал: "Давать сражение англичанам или другим иностранцам — очень опасное дело, поскольку это в основном именно то, что они хотят"^[411]. Когда Толбот не соблюдая существовавшие тогда законы войны, приказал обезглавить топором одного сдавшегося француза, многие уцелевшие из английского гарнизона были в отместку истреблены.

Изучение хода осады показывает, что ее исход изначально вовсе не был очевиден: все могло обернуться очень плохо, в том числе и для самого Карла VII, который не раз оказывался под прямой угрозой и был вынужден на какое-то время отъезжать в аббатства Мобюиссон и Пуасси. В какой-то момент осаждающие почти отчаялись. Короче говоря, английская армия все еще существовала и была сильна, и Карл VII не мог не учитывать этого обстоятельства. Одной из проблем, для обеих сторон, было снабжение, настолько опустошенной была местность в этом районе. Приближалась зима, войска были измотаны, поэтому, не могло быть и речи о том, чтобы в ближайшее время приступить к отвоеванию Нормандии. Как и четырьмя годами ранее при осаде Монтеро, Карл VII, несмотря на свою заслуженную репутацию человека, не любившего лично воевать, проявил определенное мужество. Согласно Мартинианской хроники, король, в компании с Ла Иром, Сентраем и Шабанном, время от времени посещал траншеи, окружавшие город. "Однажды некоторым показалось, что англичане собираются устроить вылазку и капитаны окружавшие короля предложили ему удалиться в лагерь, но он отказался, сказав, что там враги могут застать его врасплох, а здесь он находится начеку"^[412].

Можно было подумать, что отвоевание Нормандии станет главной задачей 1442 года, тем более что город Эврё был взят штурмом за четыре дня до падения Понтуаза, что было отличным предзнаменованием. Однако планы резко поменялись и на рубеже 1441 и 1442 годов Карл VII принял неожиданное решение прийти на помощь сеньору д'Альбре. Последний, с 31 августа 1441 года, осажденный в Тарта (Гасконь), договорился с командующим англо-гасконской армией, графом Хантингдоном, о сдаче этой крепости, если "король Франции или его люди не прибудут к городу до праздника Святого Иоанна Крестителя", то есть 23 июня 1442 года. Поэтому королю было важно оказать помощь своему вассалу. До этого момента в течение нескольких лет ситуация в Гиени была более или менее стабильной и активных боевых действий там не велось, за исключением мелких стычек, засад, набегов и тому подобного, в которых участвовали только местные сеньоры.

Ассамблея Невера

Хотя Карл VII официально этого не запрещал, в Невере, владении графа Карла, ближнего кузена Филиппа Доброго, состоялась ассамблея принцев, в которой приняли участие герцоги Бургундский, Бурбонский и Алансонский, графы д'Э, Вандомский и Монфор (последний представлял своего отца Иоанна V, герцога Бретонского, который, несмотря на свои метания между Францией и Англией, по крайней мере с 1425 года всегда считал Карла VII королем), а также несколько принцесс. Во время ассамблеи были высказаны претензии и недовольства, которые привели к появлению своего рода меморандума, окончательно оформленного 9 марта 1442 года. На следующий день принцы снова поклялись соблюдать Аррасский договор, заключенный семь лет назад, как будто опасались, что король от него отречется. Посольству направленному к королю поручалось вручить ему этот документ, что и произошло через несколько дней в Лиможе. В королевском Совете состоялось обсуждение, в результате которого был подготовлен письменный ответ, который зачитал епископ Клермонский Мартин Гуж де Шарпень, бывший канцлер Франции.

Ответ короля

Этот ответ с его четко сформулированными терминами имел такое значение, что Ангерран де Монстреле счел нужным воспроизвести его в развернутом виде, посвятив этому целую главу в своей хронике. Так что на это стоит обратить внимание.

Очевидно, что принцы прибегнув к демагогии заявляли, что король не делает все возможное для переговоров с Англией и достижения столь горячо желаемого мира. Отсюда и уточнение Карла VII: по его словам, все было как раз наоборот, о чем свидетельствует отправка его послов на конгресс в Аррасе (1435); участие в конференции состоявшейся на пути между Кале и Гравелином (лето 1439), посреди вражеской территории, что само по себе было для него большой проблемой; обсуждение в ноябре 1439 года на сессии Генеральных Штатов в Орлеане (которые не были достаточно представительными из-за отсутствия делегатов из Дофине и Лангедока), известной всем хартии составленной совместно герцогом Орлеанским и Изабеллой Португальской и запланированная на февраль 1440 года сессия Штатов в Бурже, которая к сожалению не состоялась из-за "некоторых разногласий". Несмотря на недоброжелательный настрой оппозиции, король предусмотрел новую дипломатическую конференцию, которая должна начаться не ранее 25 октября 1442 года, то есть после возвращения из "путешествия в Тарта". Король хотел, чтобы эта конференция состоялась либо между Понтуазом и Мантом, либо между Шартром и Вернёем или между Сабле и Ле-Маном. Он рассчитывает устроить лагерь неподалеку от выбранного места и собрать вокруг себя принцев крови, которые согласятся приехать, прелатов, знатных людей и представителей "народа Нормандии". Короли Кастилии и Шотландии, его традиционные союзники, будут об всем проинформированы. Но на какой основе будут вестись эти переговоры? Король ясно осознавал, что переговорный процесс зашел в тупик, ведь как заявил кардинал Йоркский в 1435 году, и это было его последнее слово, Англии никогда не допустит, чтобы ее король владел чем-либо посредством оммажа и находящимся под юрисдикцией и суверенитетом любого другого короля или принца. Со своей стороны Карл VII отказывался уступить какую-либо территорию, кроме как в качестве фьефа, с сохранением за собой и юрисдикции и суверенитета. Ибо он ни в коем случае не хотел отчуждать то, что приумножили его предшественники. Но король зашел дальше своих предшественников и приемников поскольку подобные формулировки не применялась во время заключения мира в Кале в 1360 году и не будут применены во время заключения мира в Камбре в 1529 году, который должен был подтвердить отказ Франции от суверенитета над Фландрией и Артуа. Король полагал, что принцы будут придерживаться одной с ним линии, "учитывая превосходство" короны и Дома Франции, к которому они принадлежали. Это был ответ, который Карл VII приказал занести в реестр Счетной палаты, игравшей, в большей степени, чем Сокровищница хартий, роль хранилища государственных актов.

Ассамблея, подобная той, что состоялось в Невере, не была ни разумной, ни целесообразной затеей: ведь королевский план действительно состоял в том, чтобы собрать сильную армию и вторгнуться в Нормандию, чтобы ее отвоевать и получить сильную позицию на переговорах.

В полной мере осознавая несчастья своего народа и разорение, от которого он страдал, Карл VII предпринял все необходимое, чтобы подавить эксцессы живодеров.

Кроме того, существовала проблема налогов, особенно тальи. В своем ответе король указал, что налог взимается как с жителей его домена, так и с тех кто проживает в сеньориях и по его словам, жители последних облагаются налогом в два раза меньшим, чем жители королевского домен, и все же все сеньоры имеют свою долю. Другими словами, для примера, подданные графа Вандомского или герцога Орлеанского действительно платили королевский налог, но по сниженной ставке в 50% (Конечно, в Бретани, во владениях герцога Бургундского или в княжествах Юга королевского налога не было вовсе). Позиция короля по этому вопросу была следующей: в королевстве ни одного налога не должно взиматься без его одобрения (похоже, что он оставлял за собой монополию на право взимания налогов); для взимания налога, предназначенного для свершения его великих дел, ему не нужно согласие Генеральных Штатов, сессии которых в любом случае обходятся недешево.

Требование принцев крови предоставить им возможность принимать более активного участия в управлении королевством, поскольку они должны это делать, в соответствии с традицией и в силу своих прерогатив и происхождения, король одобрил, но осторожно добавил, что они должны так же уважать его прерогативы и власть.

Оставался еще вопрос о королевском Совете: принцы хотели, чтобы он состоял из большого числа знатных, умеренных советников, свободных от прошлых разногласий, и сожалели, что ведение главных дел королевства было доверено всего двум-трем людям. И в этом случае король довольствовался успокаивающим или уклончивым ответом.

Жалобы послов касались и личных амбиций, поскольку, естественно, принцы ожидали или надеялись на доходные места, пенсии и власть. Примечательно, что король был резок в отношении герцога Алансонского, графа Вандомского и сеньора Ла Тремуя, но гораздо более сдержан к Филиппу Доброму, который, в конце концов, имел некоторые основания для жалоб, особенно из-за недавнего вторжения отрядов, действовавших от имени коннетабля Франции, в его герцогство Бургундское. Герцогу Орлеанскому, который по этому случаю лично явился в Лимож со своей женой для примирительной встречи, Карл VII выделил 160.000 франков для оплаты выкупа, плюс ежегодную пенсию в размере 10.000 франков.

Очевидно, что Карл VII был недоволен такими ассамблеями принцев, даже если они, в отличие от Прагерии, были чисто формальными. Тем более, что как ему говорили, принцы и сеньоры, пользуясь этим, пытаются сплотить дворян, Церковь и простой народ, чтобы "добиться от правительства посредством издания ордонансов новых уступок" и привлечь к управлению королевством Генеральные Штаты. Король, конечно, не может поверить в такое посягательство на его суверенитет, но если бы поверил, то действовал бы против этих заговорщиков с той же энергией, что и против своих злейших врагов — англичан^[413].

Путешествие в Тарта

"Путешествие в Тарта", совершенное в компании Дофина, было как политическим, так и военным демаршем в сторону Англии. Оно было отмечено, в частности, торжественным въездом "Его Величества" (как выразился Герольд Берри) в Тулузу^[414]. По этому случаю графы де Фуа, д'Арманьяк и де Комменж поклялись верно служить королю в войне против англичан. После личного участия в снятии осады с Тарта, 24 июня, Карл VII, отказавшись от идеи атаковать Байонну, как опасались его противники, успешно приступил к осаде Дакса. Хроника говорит, что король лично командовал захватом этого места, а королевская артиллерия не преминула произвести неизгладимое впечатление на защитников^[415]. Далее Карл VII последовательно посетил Ажен, Марманд, Ла-Реоль, где чуть не погиб из-за пожара, вспыхнувшего в его доме, Монтобан и снова Тулузу. После года, проведенного на Юге, в мае 1443 года король вернулся в Пуату. Успех был очевиден. Но Карл VII также убедился, насколько прочными оставались позиции англичан в Гиени, хотя бы благодаря упорной поддержке населения, как дворян, так и недворян, и особенно архиепископа Бордо Пеи Берлана^[416]. Еще одним результатом "путешествия в Тарта" стало то, что с этого момента правительство Генриха VI ясно осознавало, что ему нужно защищать не одну, а две территории — Гиень и Нормандию. Но могло ли оно это осуществить или ему пришлось бы сделать нелегкий выбор?

Французская сторона широко освещала одно по сути второстепенное событие: захват Дофином действовавшим под чутким руководством Жана де Дюнуа (Орлеанского бастарда) английской бастиды, которая в течение нескольких месяцев блокировала Дьепп. Будущий Людовик XI добирался до Дьеппа через находившиеся в бургундском владении Амьен и Абвиль, где был очень хорошо принят горожанами, что, должно быть, насторожило и даже обеспокоило Филиппа Доброго. Взятие бастиды (14 августа 1443 года) сопровождалось казнью четырнадцати так называемых французов-отщепенцев, в том числе восьми латников, четырех лучников и двух канониров. Не исключено, что эта карательная мера ярко показала характер молодого Людовика. Впрочем это не помешало ему воздать благодарность за победу Богородице в базилике Нотр-Дам де Клери^[417].

В то же время или несколькими днями ранее герцог Сомерсет высадился возле Шербура с армией в 8.000 человек, артиллерией и целым обозам военных припасов. Цель английского командующего, который уже видел себя герцогом Анжуйским не только по титулу (он уже был им, по милости Генриха VI), но и фактически, заключалась в том, чтобы направиться на юг к Мэну и Анжу, вступить в сражение с армией Карла VII и, одержав победу, пересечь Луару и добраться до Гиени. На самом деле ни одна из этих целей не была достигнута, а единственным "великим подвигом" Сомерсета стал захват Ла-Герш в Бретани, что заставило нового герцога Франциска I, который сменил годом ранее на престоле своего отца, 29 августа 1442 года, искать сближения с Карлом VII. Английские историки уделяют большое внимание плохому военному послужному списку Сомерсета, человека, измученного долгим пленом (с битвы при Боже в 1421 по 1438 год) и болезнями, а также его неудачному соперничеству с Ричардом, герцогом Йорком. Разве первый не был "генерал-лейтенантом и капитаном во Франции и Гиени", а второй — "генерал-лейтенантом во Франции и Нормандии"? Эти же историки считают, что усилия англичан следовало сосредоточить на обороне Нормандии. Но самым очевидным является то, что Генрих VI, которому тогда было двадцать три года, не был полководцем как его отец и не позаботился о том, чтобы лично возглавить свою армию^[418]. Поражение под Дьеппом было не первым случаем, когда англичане пытались перехватить инициативу.

Но неудача под стенами Дьеппа, провал планов Сомерсета (вернувшегося в Англию в мае 1444 года, чтобы умереть, возможно, от собственной руки, настолько он был потрясен), малодушие Генриха VI и возмущение общественного мнения изменили картину.

Маргарита Анжуйская

Вскоре встал вопрос о женитьбе Генриха VI. Совершенно неожиданно возникла идея, что он должен найти жену среди принцесс королевского дома Франции в самом широком смысле этого слова^[419]. Вероятно, английская сторона посчитала, что это лучший способ сохранить Нормандию, если не добиться окончательного урегулирования с помощью дипломатии. Дочь Карла VII была возможным кандидатом, но было ли это выгодным вариантом? В любом случае, многие по эту сторону Ла-Манша считали, что не следует придерживаться такого курса: "Во Франции давно существовало мнение, что принцессы Франции почти всегда были несчастливы в браке с англичанами и становились причиной большого несчастья для королевства, поскольку используя эти союзы английские короли заявляли о своих правах на корону Франции"^[420]. Поэтому было найдено другое решение в лице Маргариты Анжуйской, дочери короля Рене и, следовательно, племянницы Карла VII по его жене королеве Марии. Переговоры о браке с английской стороны вел Уильям де Ла Поль, граф Саффолк, который был не рад выпавшей на его долю миссии, поскольку знал, что английское общественное мнение с подозрением относится к любому сближению с французами. Король Рене согласился на брак своей дочери, узнав, что англичане удовлетворятся символическим приданым, а главное, устранением угрозы для его герцогства Анжу. Карл VII был польщен тем, что его старые противники первыми проявили инициативу. Что касается Генриха VI, то ему сказали, что предназначенная ему 15-летняя девушка была красива лицом и телом, и, что она принадлежала к плодовитому роду^[421]. В политическом плане Маргарита могла стать спасательным кругом. Брачный договор был заключен 22 мая 1444 года, а помолвка (по доверенности, Саффолк занял место Генриха VI) состоялась двумя днями позже в церкви Сен-Мартен в Туре, на церемонии под председательством легата Папы Евгения IV во Франции. Можно было ожидать немедленного отъезда невесты в Англию, но он состоялся только в начале апреля 1445 года, затем последовало бракосочетание с Генрихом VI (22 апреля), торжественный въезд в Лондон этой "голубки мира" (28 мая) и ее коронация в качестве королевы Англии в Вестминстере (30 мая). Чем была вызвана такая задержка с отъездом? Возрастом невесты? Скорее всего Маргарита стала своего рода заложницей, поскольку Генрих VI был заинтересован в этом браке, его нужно было оттянуть, для того чтобы Карл VII был уверен, что англичане ничего не предпримут в то время, когда, как мы увидим, он впервые покинул королевство и отправился в Империю.

В любом случае, посредством миниатюры в рукописи, переданной Маргарите Толботом в 1445 году, новой королеве дали понять, что ее муж, потомок Людовика Святого по отцу и матери, является также королем Франции^[422].

Всеобщее перемирие и отъезд Карла VII из королевства

Брак Генриха VI и Маргариты сопровождался заключением 28 мая 1444 года всеобщего перемирия, как на суше, так и на реках и море, которое должно вступить в силу между 15 июня и 1 июля 1444 года и продлиться до 1 апреля 1446 года. В перемирие были включены король римлян, король Кастилии, король Рене, король Шотландии, Дофин, герцоги Бургундский, Бретонский, Бурбонский, Алансонский и граф дю Мэн, что в то время определяло круг союзников Карла VII. Для обеспечения соблюдения перемирия и разрешения любых могущих возникнуть споров были назначены специальные "хранители". Известно, что  3 июня 1444 года условия этого перемирия были зачитаны и обнародованы "на площадях и перекрестках улиц" Парижа, а в Руане это известие вызвало "радостные демонстрации". Можно сказать, что народ обрел надежду. Хронисты Тома Базен и Матье д'Эскуши настаивают на том, что перемирие привело к оживлению торговли и сельского хозяйства. Прислушаемся к последнему: "И вот земли, которые из-за войны прежде были в большом запустении, стали вполне мирными, и все больше и больше деревень стали заселяться, а земля повсеместно обрабатываться"^[423]. 15 мая в Париже состоялась великолепная "самая набожная" из всех, которые когда-либо видели, процессия, "в связи с тем, что появилась добрая надежда на мир между королями Франции и Англии"^[424].

Затем была составлена хронограмма: "Ad te CLaMaVerVnt et saLVI/faCtI sVnt,/In te speraVerVnt et non/sVnt ConfusI" (1444)^[425].

В нефе собора Сен-Пьер в Бове висит гобелен, восславляющий перемирие следующими словами: "В год Господа нашего тысяча четыреста сорок четвертый/Бог умерил наши страдания/Во Франции было заключено перемирие/Между могущественным королем Франции/Коронованным Карлом Валуа/и Генрихом, королем Англии/В сладкий месяц май, когда земля/Украсилась множеством цветов"^[426].

Однако во Франции по этому вопросу существовали разногласия. По мнению некоторых, перемирие было вредно для Карла VII, который, теперь имел достаточно сильную армию, чтобы отвоевать Нормандию, тем более что добрые города и жители этой провинции, со всей очевидностью, желали вернуться к нему в подданство. Не воспользуются ли англичане этим перерывом в войне, чтобы накопить и перегруппировать свои силы? Так Жан Жувенель дез Юрсен говорит, что в результате перемирия, англичане смогли "восстановиться". Другие же, наоборот, считали, что перемирие ускорит процесс примирения. Одним словом, обе стороны надеялись получить выгоду.

По словам из письма все того же Жана Жувенеля, написанного им в 1445 году своему брату Гийому по поводу его назначения канцлером Франции (16 июня), к этому времени Карл VII был "столь же доблестен, сколь мудр и благоразумен", пройдя через множество испытаний он как и прежде, за всем следил и всем интересовался.

Одной из главных проблем средневековых правительств было содержание войск во время перемирия. Но эта проблема касалась не столько с англичан, поскольку налоги, собранные в Нормандии, более или менее обеспечивали выплаты оккупационным войскам, размещенным в многочисленных гарнизонах, сколько французов, так как Карл VII в то время не имел ни финансовых средств, ни возможности разместить состоящие на его службе войска в укрепленных местах на границе и организовать их регулярное снабжение. Поэтому грабежи и разбой, по прежнему, продолжались и распространялись, причем почти полностью безнаказанно.

Начиная с XIV века, классическим средством избавления от оставшихся без дела солдат, было, тем или иным способом, убедить их покинуть королевство, что являлось непростой задачей. "Удалите этих людей из королевства", — говорит один из источников. Но куда, под руководством каких командиров и с какими перспективами? Одним из вариантов было отправить их в Ломбардию для поддержки претензий Орлеанского дома на Миланское герцогство. Но под давлением Анжуйского дома, который тогда "управлял" королевством, было решено удовлетворить просьбы Сигизмунда, герцога Австрийского, чьему городу Цюриху угрожали несколько швейцарских кантонов, тем более, что Радегунда, одна из дочерей Карла VII, была обещана в жены этому принцу. К тому же римский король Фридрих III^[427] тоже хотел сохранить или укрепить свою власть над этими же кантонами и также обратился к королю Франции за помощью. Сближение между французским королевским домом и Габсбургами было выгодно еще и потому, что вызывало недовольство и беспокойство Бургундского дома. Кроме того, Карл VII с подозрением относился к швейцарцам, простым людям, которые упорно добивались права на самоуправление и давно были известны восстаниями против своих сюзеренов^[428]. Возглавить армию (с таким же успехом можно назвать ее дикой ордой) для помощи Сигизмунду добровольно вызвался 21-летний Дофин, хотя многие считали, что эту миссию ему навязали, потому что король хотел от него избавиться (чему нет никаких убедительных доказательств). Людовик без особого труда привлек под свои знамена около 20.000 или 25.000 человек — почти всю французскую кавалерию. В числе его военачальников были сеньор д'Орваль, Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, Луи де Бюэй, шотландские, бретонские, ломбардские, гасконские и испанские капитаны, и даже контингент английских наемников под командованием Мэтью Гофа^[429].

Получил ли Дофин какие-либо инструкции от Карла VII? Вопрос остается открытым. Местом сбора армии был назначен город Лангр, куда Людовик приехал 20 июля 1444 года. Надо сказать, что поведение этих воинов, названных в источниках живодерами или арманьяками, было отвратительным. От их присутствия сильно пострадали герцогство Бургундское и Франш-Конте (пфальцграфство Бургундия), принадлежавшие Филиппу Доброму. После окончания этой экспедиции, с целью выяснить нанесенный ущерб и определить размеры компенсации, было проведено дознание, выявившее не только грабежи, поджоги и изнасилования, но и повешение, "поджаривание" и даже распятие людей, не говоря уже об оскорбительных словах в адрес герцога Филиппа. После того как "доблестная" армия прошла через Монбельяр, ее первой крупной целью, по-видимому, стал город Базель, где все еще оставались делегаты церковного Собора. 26 августа, в пригороде Базеля состоялась так называемая Битва при Санкт-Якобе у Бирса, которая закончилась, хоть и не без труда, победой людей Дофина над швейцарцами. Именно тогда Людовик смог убедиться в необычайной военной ценности швейцарских конфедератов. Матье д'Эскуши скрупулезно собрал свидетельства участвовавших в битве дворян, которые почти единогласно заявляли, что они побывали во многих сражениях против англичан, но никогда не встречали "людей с такой отвагой сражавшихся и так смело отдававших свои жизни"^[430].

28 октября, находясь в Энсисхайме (Верхний Эльзас), Дофин заключил с кантонами Базель, Люцерн, Золотурн, Ури, Швиц, Унтервальден, Цуг и Гларус мирный договор и выразил пожелание жить с ними не только в мире но в тесной дружбе. Людовик даже предложил свое посредничество в переговорах между кантонами и Габсбургами. Короче говоря, его больше не интересовали проблемы Сигизмунда Австрийского, не говоря уже о Фридрихе III. Союз с Габсбургами распался. Но главная цель оставалась прежней: заставить своих солдат жить за границами королевства. Поскольку швейцарские кантоны больше для этого не подходили, Дофин перевел свою армию в Эльзас, который мгновенно превратился в прифронтовую зону. В частности, город Страсбург всерьез опасался осады и штурма.

Неизвестно, как бы все обернулось, если бы во время одной из стычек Дофин не был ранен стрелой. Рана не была серьезной, но Карл VII либо опасаясь за жизнь своего единственного сына, либо решив, что тот достаточно проявил себя на поле боя, приказал ему возвращаться. Людовик в сопровождении 2.000 латников, вновь пройдя через Монбельяр, в начале февраля 1445 года прибыл в Нанси, где в то время находился его отец. Основная часть его армии, более 20.000 человек, разместилась с ноября 1444 года в ряде мест в современных департаментах Ду, Верхний Рейн и даже Нижний Рейн. Так, Луи де Бюэй остался в Монбельяре, Жоашен Руо в Альткирше а Гийом де Ла Рош в Энсисхайме. Можно представить себе ущерб нанесенный этим городам. В одном из источников даже говорится, что в Мольсеме было размещено 1.200 английских лучников, плюс 300 копейщиков, что в общей сложности составляло почти 2.000 бойцов, обошедшихся как все 4.000. Этот же источник, передающий слухи, или не проверенную информацию, добавляет: "Было объявлено, что эти люди останутся там на всю зиму и будут жить в деревнях. Если же между королями Франции и Англии установится мир, то на Пасху [1445] они пойдут в Италию с королем Сицилии [Рене Анжуйским] против короля Арагона. Но если мир не будет подписан, то по окончании перемирия, которое, как ожидается, продлится полтора года, начиная с Пасхи прошлого года, они вернутся во Францию"^[431].

Произошло именно второе. Люди Дофина вернулись в королевство по дороге из Селесты в Сен-Дье. По пути им пришлось пройти через дефиле в Валь-де-Львре, и там (как Роланд в Ронсевальском ущелье) они были атакованы разъяренными эльзасцами (18 марта 1445 года), которые убили большое количество людей, захватили пленных и богатую добычу, включая 416 лошадей, 80 повозок и четыре знамени, в том числе большой стяг с флер-де-лис. Артиллерия, порох и боеприпасы, хранившиеся в замке Сент-Круа, также были потеряны. Это было настоящее поражение, а для победителей — справедливое воздаяние Небес.

В политическом плане экспедиция была неудачной, но Людовик сделал упор на то, что его поход избавил королевство от всех тех капитанов, рутьеров и других мародеров, которые распространились по королевству, угрожая "полным уничтожением" земель Карла VII и его бедных подданных^[432]. Если бы по какой-то случайности поведение этих людей было иным, можно ли было добиться политических успехов? Матье Томассен в своем труде Регистры Дофине (Registre delphinal), написанном десять лет спустя, говорит о том, что если бы "войска монсеньора Дофина были хорошо управляемы и не совершали тех великих бесчинств, которые они творили, то монсеньор привел бы в повиновение большинство земель алеманнов, вплоть до того, что мог стать императором". Но к этому высказыванию следует относиться скептически.

В своих письмах от 9 января 1445 года Карл VII также выдвинул требование об изгнании живодеров и приказал для этого собрать с областей Лангедойля по обе стороны Луары 300.000 франков в качестве субсидии, первый срок выплаты которой был назначен на 1 апреля, а второй — на 1 сентября.

Примечательно уже то, что французская королевская власть отправила наследника короны за пределы королевства, действовать на свой страх и риск, в экспедицию, политические цели которой были довольно неясными. Еще более примечательно, что Карл VII в это же время также покинул королевство, чтобы отправиться в том же направлении или в ту же географическую область, другими словами, в земли Империи. Это был первый и последний раз, когда король на длительный срок уехал из страны, если не считать пребывания в Провансе задолго до его воцарения. "Путешествие в Нанси" и прибывание короля в еще очень скромной столице герцогства Лотарингского^[433], продлилось с конца сентября 1444 года до конца апреля 1445 года. Целью "путешествия", конечно же, было объявлено оказание помощи его шурину королю Рене, который находился в конфликте с городом Мец. В равной степени это был вопрос утверждения де-юре королевской власти в области, где, по правде говоря, она никогда сильно не проявлялась. Поэтому следует ли говорить о переломном моменте в истории отношений между Францией и Империей?

В конце августа 1444 года представители города Эпиналь и его жителей, формально подданных епископа Меца, были вызваны к  Пьеру де Брезе и под угрозами должны были признать, что они "добрые, верные и истинно преданные подданные короля, как его собственный народ и добрые города". Таким образом, подчинение было полным, даже если это означало, что Карл VII, остановившийся в Эпинале в середине сентября, немедленно подтвердил все привилегии горожан. Правда, он утверждал, что лишь устранил несколько несправедливых начинаний, осуществленных во вред королевству и короне Франции, а также "восстановил и привел к [своей] светлости и доброму повиновению" города и общины, которые в силу разных обстоятельств неоправданно от него ускользнули.

Крупнейшим из таких городов был Мец, который представители Карла VII и люди короля Рене друг у друга оспаривали, и в окрестности которого они вторглись, применяя тактику давления, сопровождавшуюся грабежами и разрушениями, чтобы склонить жителей к подчинению. Сохранилась копия "вызова", адресованная главному эшевену, семерым военным советникам и тридцати советникам юстиции города Мец, подписанная маршалом Франции Андре де Лавалем-Монморанси, сеньором де Лоеак, камергером короля и сенешалем Пуату Пьером де Брезе, сеньором де Ла-Варенн, камергером короля и Великим магистром артиллерии Жан Бюро, королем Рене и его братом Карлом, графом дю Мэн, де Мортен и де Жьен. Это был военный аспект конфликта, наименее значимый из всех. Но существовала и политическая подоплека. Во время аудиенции в Нанси представителю Карла VII, президенту Парламента Жану Рабато^[434], было поручено довести до послов города Мец, что король обязан со всей строгостью и при необходимости силой оружия заставить их подчиниться и признать власть короны Франции, под страхом уголовного и гражданского преследования (что было очень близко к обвинению в "оскорблении величества"). В ответ красноречивый представитель жителей Меца, мэтр Николя Лув, напомнил, что город является "одним из четырех вольных городов Священной Римской империи". После этой словесной дуэли Карл VII, как обычно, перешел на более учтивый тон и приказал хорошо обращаться с послами из Меца. Но военные действия продолжались до тех пор, пока не были заключены два договора. Первый (28 февраля 1445 года) с королем Франции, который по просьбе принцев крови, согласился на "добрый мир и согласие" с городом Мецем и на время откладывал устранение причин конфликта. Другой (3 марта) с королем Рене, который, если говорить кратко, списывал долги последнего городу Мецу и его жителям. Этот второй договор, названный "окончательным соглашением о мире", намеренно подчеркивал решающую роль в этом деле Карла VII, который "по своей милости и благословению, ради достижения мира" вмешался, чтобы устранить конфликт между королем Сицилии и городом Мец.

Таким образом, в этом документе король Франции был представлен как миротворец. Надо сказать, что, по ходу переговоров, в отношении города Мец, он значительно снизил свои требования. Поначалу он хотел, чтобы жители Меца оказали ему "послушание и верность", как подданные своему государю и ежегодно выплачивали 10.000 флоринов, плюс 200.000 флоринов за возвращение захваченных крепостей и освобождение пленных. Но в результате вместо подданства согласился на тесный союз^[435].

Результатом давления на Верден стало королевское письмо от 23 июня 1445 года, согласно которому город, в обмен на денежные выплаты и обещание военной службы, перешел под защиту короля Франции. Еще более сильное давление на Туль, привело к тому, что в мае 1445 года, несмотря на "нахождение в Империи за пределами королевства", город в свою очередь заплатил и признал, хоть и очень неохотно, королевскую защиту.

Длительное пребывание Карла VII в Нанси также стало возможностью продемонстрировать, что существует не только высококультурный бургундский двор, и что французский двор, вновь обретший блеск и влияние, может с ним соперничать, посредством проведения рыцарских турниров, роскошных пиров и балов.

В соответствии с решением, принятым в Сомюре два года назад, были изданы налоговые ордонансы, цель которых заключалась в следующем: во-первых, предоставить королю полное право самому распоряжаться расходами и определять их статьи, которые впоследствии должны были исполняться генеральными приемщиками. Без подписи короля все счета, при проверке Счетной палатой, не должны были приниматься во внимание. Во-вторых, напомнить подданным, что все они, "включая купцов, ремесленников, крестьян, юристов, должностных лиц, клерков и нотариусов", "для защиты королевства и подданных"  должны были платить эды, талью и габель (так называемые чрезвычайные налоги). Однако, для отдельных категорий подданных были предусмотрены исключения: а именно студентов, посещавших университеты Парижа, Орлеана, Анжера и Пуатье с целью получения "степеней и постижения наук"; "дворян, несущих военную службу" или тех, кто уже не мог этого делать в силу своего возраста; "офицеров" короля (государственных чиновников и служащих его двора) и просто "бедных и несчастных людей". Простое и полезное напоминание о традиционной фискальной политике королевской власти. Наконец то, были предприняты меры по увеличению доходов государства и улучшению их использования^[436].

Военная реформа и численность вооруженных сил

Но главным вопросом — о котором пишут все хронисты — была военная реформа. Весной 1445 года, после возвращения армии из Эльзаса, тысячи лишенных регулярной платы солдат, вторглись в Лотарингию. Но рано или поздно они должны были вернуться в королевство и продолжить грабежи и разбой. Поэтому было решено отправить большинство из них по домам в надежде, что они вернутся к мирной жизни. В армии были оставлены только конные, хорошо вооруженные и лучшие по происхождению (дворяне) люди, к тому же те, у кого был покровитель — принц, сеньор или капитан. Так были созданы пятнадцать конных рот, известных как ордонансовые роты, каждая из которых состояла из ста копий и была отдана под командование пятнадцати тщательно отобранных капитанов. Копье являлось тактической единицей, состоявшей из латника, оруженосца-кутилье (coutillier) и пажа, а также двух стрелков, пажа или валета (боевого слуги). То есть, всего шесть всадников, четверо из которых были профессиональными воинами. Предполагалось, что капитан должен был иметь полную власть над своими людьми, так же как и латник над теми, кто входил его копьё. Это означало, что соотношение два латника на одного стрелка, которое было правилом во французской армии еще со времен Азенкура, было изменено на один латник на двух стрелков^[437].

Решение должно быть было принято после тщательного обдумывания. Кто же был автором реформы? Оливье де Ла Маршем было выдвинуто, по крайней мере, одно имя, это имя Пьера де Брезе, который, на протяжении 1445 года, действительно играл важную роль, как в дипломатии, так и военной сфере. Возможно, так оно и есть. Однако Гийом Грюэль, биограф Ришмона, приписывает главную роль ему: коннетабль продолжил реорганизацию армии "и оставил тех, кого следовало оставить, и привел в порядок добрых людей, а грешных, снабдив их пропусками на свободный проезд, вместе со всеми пожитками, отправил по домам. И это было, как мне кажется, милостью Божией, потому что никто и никогда из оставленных людей не сказал ему, что это было сделано плохо, а капитанам было приказано, что так будет продолжалось и дальше"^[438]. Можно представить себе зрелище, которое, должно быть, длилось несколько дней в разных местах вокруг Нанси. Филипп де Коммин, полагает, что Карл VII реформировал армия по образцу "того, что было Италии"^[439] и поучительно добавляет, что сеньоры Франции дали то свое согласие в обмен на "определенные пенсии, которые предполагалось брать из доходов с их земель"^[440].

Можно было ожидать, что эти 9.000 или около того кавалеристов (если предположить, что пятнадцать ордонансовых рот были созданы сразу), перейдя границу королевства в обратном направлении, осядут в замках и крепостях вокруг Нормандии, присоединившись к уже имеющимся там гарнизонам, в ожидании окончания перемирия и начала боевых действий. Но это не было решением проблемы. Поэтому было решено, что стало великим новшеством, распределить их по большей части королевства и поселить в добрых городах. Сельская местность ("плоская страна", согласно выражению, появившемуся в середине XIV века) должна была избежать постоя войск. Так, согласно королевского акта от 20 мая 1445 года, в обнесенных стенами городах графства Пуату должны были быть размещены 190 копий, во главе с тремя капитанами: Пьером де Брезе, сенешалем Пуату (100 копий), Андре де Лавалем, сеньором де Лоэак (60 копий) и Робертом де Флоке (30 копий). Содержание всех этих людей должно было взять на себя местное население, путем предоставление зерна, вина, мяса, соли, масла, яиц, сыра, овса, сена, соломы и дров. Епископ Пуатье, нотабль того же города, сенешаль Лимузена и выборные представители по ведению финансовые дел отвечали за подбор подходящих для постоя мест и распределение по ним людей. Ни один светский или церковный сеньор, не должен был уклоняться от этих договоренностей. Приведем другой пример: с 1 января 1446 года жители Лаона должны были оплачивать, кормить и содержать 18 латников под командованием их капитана Пьера де Лувена. Известны следующие места размещения войск: Лаон, Брюйер, Крепи, Рибмон и Вервен. На Овернь было наложено содержание 160 копий. После того как местные жители выразили свое недовольство, королевским актом от 5 января 1446 года им был предоставлен выбор между тремя способами оплаты "постояльцев": либо полностью натурой, либо две трети натурой и одну треть наличными, либо полностью наличными, то есть 31 турский ливр на каждое копье в месяц, что представляло собой ежегодную сумму в размере 59.620 турских ливров. Естественно, последнее было выгоднее королевской власти, которая в том же документе указала, сколько должны были платить соответственно Верхняя Овернь, добрые города Нижней Оверни и деревни последней^[441]. Таким образом, содержание войск не стало исключительной обязанностью добрых городов. С другой стороны, перед последними стояла задача разместить этих более чем неудобных гостей в частных домах или трактирах. О том, чтобы они заняли замки, даже и речи не шло, хотя в большинстве этих добрых городов они были. Вопрос о месте проживания все еще не был решен. Войска должны были быть рассеяны мелкими группами, среди жителей, которые, как считалось, смогут противостоять возможным эксцессам своей численностью. Церковники, однако, были освобождены от всех платежей, как и дворяне, студенты, офицеры и слуги короля, королевы и Дофина, работники монетных дворов, нищие и даже нормандцы, которые нашли убежище в Оверни и которых королевская власть хотела пощадить из-за их тяжелого материального положения. В другом документе того времени говорится, что каждые три месяца воины должны были менять дом, и, что хозяева не обязаны были предоставлять им ничего, кроме скатертей и постельного белья. Похоже, что все было предусмотрено!

Эта реформа удалась потому, что Карл VII при поддержке своего сына вернул себе реальную власть, а также потому, что окружавшие короля принцы ее поддержали (они могли рекомендовать своих людей в ту или иную роту). Даже если выдавались письменные помилования за все совершенные преступления и эксцессы, некоторые воины из предосторожности пытались получить для себя личные индульгенции об отпущении грехов. Так, например, уроженец Берри Филипп д'Обиньи, простой оруженосец, в июле 1445 года заявил, что долгое время служил в войнах короля против его "старых врагов и противников англичан", в частности, под командованием Дофина в роте Жана де Бланшфора. Не получая достаточной платы от короля, он жил за счет земли, грабя и требуя выкупы, но то, что он брал, он брал, чтобы жить на службе у короля. "Но теперь он решил отказаться от участия в войне" и намерен жить мирно "занимаясь пахотой и другими делами". И поскольку он опасается судебного преследования, то просит выдать личное письменное помилование. Следует отметить, что в выданном ему документе не упоминаются ни убийства, ни изнасилования ни поджоги, что, надо полагать, было далеко не всегда^[442].

20 апреля 1445 г. коннетабль Ришмон предоставил пропуск на безопасный проезд некоему бастарду из Лимея при условии, что он проведет 160 конных воинов, "каждого в свой дом", где они раньше жили^[443]. К сожалению, неизвестно, как этому бастарду удалось выполнил свою миссию.

Короче говоря, распущенные воины рассеялись по стране и не стали сбиваться в вольные компании, как это произошло в 1360 году после заключение мира в Кале. Этот неожиданный и не оправдавший опасений результат ошеломил современников. Возможно, в этом сыграла свою демографическая ситуация, поскольку во многих регионах не хватало рабочей силы, особенно для рекультивации пустошей и восстановления хозяйственных построек. Должны ли мы признать, что определенная часть этих живодеров, привыкших жить грабежом в обстановке крайнего насилия, внезапно была тронута Божьей благодатью и стала мирными пахарями в опустевших деревнях?

Королевский акт, датируемый началом 1446 года, определяет расположение, командование и численность роты в количестве 1.000 латников и 2.000 лучников, которые должны быть проверены тем или иным маршалом Франции, от Керси до Суассонне, перейдя через долину Луары и Иль-де-Франс. Капитаны, которых насчитывалось около двадцати (поскольку правило о 100 копьях на роту соблюдалось не полностью), были из разных частей королевства: среди них были гасконцы, нормандцы, анжуйцы, много бретонцев, а также два шотландца, испанец и ломбардец. В то же время, Лангедок в принципе нес ответственность за размещение и содержание 500 воинов. Однако в 1446 году Штаты Лангедока добились того, что провинция была освобождена от постоя в обмен на выплату единовременной суммы. То же самое произошло и в 1447 году. Так что по этому вопросу был уместен и торг^[444].

Документ от 26 мая 1450 года указывает, что Счетная палата Анжера должна была рассмотреть счета за "провиант для воинов" на границах Анжу и Пуату^[445].

Как никогда ранее, Карл VII и его Совет намеревались воспользоваться преимуществами обширности королевства, но не вполне в этом преуспели.

В результате военной реформы, начиная с первых недель 1446 года, король получил в свое распоряжение кавалерию, возможно, в два-три раза менее многочисленную, чем та, что годом ранее была у него в Эльзасе и Лотарингии, но зато лучше оснащенную и лучше контролируемую, объединяющую "достойных" воинов, несомненно, менее чуждых идее верного служения общественному благу королевства.

Что касается налога для содержания войск, то он стал основой всеобщего налогообложения до конца царствования Карла VII и даже после него. Однако важно понимать, что в 1445 или 1446 году никто еще не знал, что этому налогу суждено стать постоянным. По крайней мере, в сознании налогоплательщиков это была чрезвычайная и временная мера, призванная избежать грабежей и вымогательств, от которых сельская местность страдала столько лет. Показательна реакция Жана Жувенеля дез Юрсена в его письме, написанном в конце лета 1445 года своему брату Гийому, недавно назначенному канцлером Франции: он был поражен "весьма удивительным и опасным налогом, а именно, налогом на содержание воинов", который был введен без согласия трех сословий. Но он признает, что благодаря этому воины ведут себя настолько хорошо, что лучшего и представить нельзя. Оказалось, что, рассеянные и размещенные в добрых городах, они находятся "во власти народа"^[446].

Возвращение во Францию

Карл VII покинул Нанси в конце мая 1445 года и добрался до своей любимой долины Луары — в данном случае до замка Монтиль — только через четыре месяца. Тем временем его главная резиденция, Шалон-ан-Шампань, стала ареной переговоров с Изабеллой, герцогиней Бургундской, направленной для этого ее мужем. Предстояло решить вопросы накопившиеся за десять лет прошедшие со времени заключения Аррасского мира, не говоря уже о жалобах короля Рене, с которым Филипп Добрый довольно плохо обращался когда тот находился у него в плену после битвы при Бюльньевиле в 1431 году. Карл VII был вынужден выслушать эти, мягко говоря, жалобы. В то время при французском дворе существовала партия войны, возглавляемая королем Рене, который допускал возможность разрыва с Бургундией, и партия мира, возглавляемая самим королем, который отказывался "жестко" действовать против Филиппа Доброго, но вместо этого намеревался обращаться с ним "настолько галантно", насколько это возможно. В течение нескольких дней члены королевского Совета и члены герцогского Совета, уполномоченные герцогиней, проводили встречи, представляя по очереди "несколько напоминаний, просьб и предложений по спорам, которые были с обеих сторон в очень большом количестве и имели большой вес".

Другие переговоры, на этот раз между представителями короля Сицилии и герцога Бургундского, иногда проходили в присутствии самой герцогини. Король Рене потребовал списания долга в 420.600 экю и возвращения мест, находящихся в залоге у его противника. "Раздор" продолжался долгое время, но "по просьбе и благосклонности короля Франции" и королевы Марии Анжуйской 6 июля 1445 года был заключен "окончательный и полюбовный" договор, в котором герцогиня обязалась, что ее муж милостиво ратифицирует отказ от долга и вернет удерживаемые им места, включая Нешато и Клермон-ан-Аргон. Единственной крупной уступкой с французской стороны стала уступка Монбельяра, решение о которой было принято вопреки мнению Дофина, тогда как изначально герцогиня Изабелла требовала 1.400.000 экю в качестве компенсации за опустошения, совершенные французскими войсками, плюс 30.000 экю за участие бургундцев в снятии осады Дьеппа в 1443 году. Надо сказать, что бургундская сторона не была в сильной позиции на этих переговорах и могла опасаться кажущегося сближения между Карлом VII и Генрихом VI.

Также, в Шалоне, в августе 1445 года, всплыла проблема Жана IV, графа д'Арманьяка, который по причинам проводимой им внутренней и внешней политики вызвал "негодование" короля, что привело графа вместе с детьми к заключению в тюрьму в Каркассоне. Жан IV призвал на выручку своих родственников и друзей: герцога Бретонского, герцога Орлеанского, герцога Савойского, графа де Фуа и даже короля Кастилии. В конце концов, состоялась аудиенция под председательством самого короля, находившегося в окружении принцев крови и членов Совета, во время которой представители графа подробно изложили свои просьбы. На втором слушании королевский адвокат Жан Барбен, которому было поручено "хранить честь короля", объяснил причины такой строгости к Жану IV и затребовал конфискации всего его имущество в королевстве, а также физического наказания для графа. Во время третьего слушания представители графа обратились к королю с просьбой о помиловании, что было уже классическим ходом. Карл VII дал надежду на благоприятный исход дела, фактически же, помилование было обставлено определенными условиями, из-за того, что Жан IV "пытался выдать свою дочь замуж за Генриха, короля Англии, и с этой целью вел с ним переговоры". Все это, очевидно, подпадало под обвинение в "оскорблении величества". Дознание продолжилось "с большем рвением, чем раньше", стороной защиты были предъявлены некие ценные бумаги, "и таким образом это дело, которое длилось так долго, было улажено". Создается впечатление некой инсценировки: с момента первого слушания помилование было предрешено. С одной стороны, "просьбы" об освобождении графа исходили от иностранных государей, короля Кастилии и герцога Савойского, а с другой стороны с "мольбами" к королю неоднократно обращались герцоги Орлеанский, Алансонский и Бурбонский, графы дю Мэн, Ришмон, Фуа, Дюнуа и сеньор д'Альбре. Люди короля должны были поинтересоваться у графа Арманьяка, кто же просит о его помиловании — его друзья или он сам. Только в последнем случае помилование могло быть дано при условии выполнения определенных предварительных условий и принесения присяги. Один из пунктов условий гласил, что граф Арманьяк и его дети должны были отказаться от "всех клятв, обещаний и союзов", которые они могли дать или заключить с королем Англии "или другими противниками и врагами королевства Франции в ущерб королю или его суверенитету". Это означает, что для королевской власти граф Арманьяк был не иностранцем, а подданным, который должен был подчиняться определенным правилам, особенно в вопросах внешней политики. Упомянутые выше принцы должны были дать свои письменные гарантии скрепленные их печатями, на тот случай, если граф не будет соблюдать свои обязательства, то они заставят его сделать это, и если потребуется, "силой и оружия", каждый со своим контингентом в 1.000 копий и 200 человек вооруженных дротиками и кинжалами для короля Кастилии, и эквивалент ордонансовой роты (100 латников и 200 стрелков) для герцогов Орлеанского, Бретонского, Бурбонского и Алансонского, графа дю Мэн, герцога Савойского, коннетабля, графов Ла Марш, Фуа, Дюнуа и сеньора д'Альбре. Исключительно длинное письменное помилование было даровано в августе 1445 года, за которым в октябре последовало общее отпущение грехов, но все это время Жанн IV все еще находился в тюрьме^[447].

Посольство в Англию

Вследствие или в обмен на брак Генриха VI с Маргаритой Анжуйской, 14 июля 1445 года в Лондон прибыло французское посольство во главе с Людовиком де Бурбоном, графом Вандомским, и Жаком Жувенелем, архиепископом Реймсским. Это посольство прибыло не одно: его сопровождали делегации короля Кастилии, короля Рене и герцога Алансонского. 15 июля состоялась первая встреча послов с королем Англии, который в знак доброй воли трижды поднимался со своего трона, чтобы их поприветствовать. 19 июля послы получили от Карла VII и канцлера Гийома Жувенеля копии договора от 6 июля с Бургундией, что могло только укрепить их позиции. Намерением графа Саффолка было сократить преамбулы, перейти прямо к делу и высказать "кратко и ясно", "все накопившиеся требования по разным вопросам": "Молю вас, сделать нам сейчас последние из ваших предложений, а мы в свою очередь предложим вам последние из наших", "давайте не будем долго ходить вокруг да около и перейдем к конкретике". Граф так же посоветовал французским послам "не держать рот на замке, как они это делали". Переговоры продолжались до 30 июля. К этой дате англичане, очевидно, были готовы отказаться от своих претензий на французскую корону в обмен на обладание Нормандией на правах полного суверенитета. Но французы, верные своему курсу, отказали. По крайней мере, перемирие было продлено до 11 ноября 1446 года, что было нелегко, к тому же появилась перспектива встречи на высшем уровне между двумя королями во Франции. Еще более обнадеживающим было то, что на последней аудиенции архиепископ Йоркский, Джон Кемп, говоря на латыни, сообщил французским послам, что его господин ради достижения мира готов отказаться от значительной части "своего наследства" во Франции. Затем было письмо королевы Маргариты Карлу VII (от 17 декабря), касающееся "освобождения" графства Мэн, и, наконец, письмо от 22 декабря, скрепленное тайной печатью и подписанное рукой Генриха VI, в котором он обещал своему "очень дорогому дяде из Франции", "добровольно и во имя мира", передать город и замок Ле-Ман и все, чем он владел в графстве Мэн, королю Рене, как герцогу Анжуйскому, поскольку это графство находился в феодальной зависимости от Анжу, и его брату Карлу к 30 апреля 1446 года. Уступка была значительной, однако, будучи королем Франции, Генрих VI предполагал, что Мэн останется под его суверенитетом.

Отказ Генриха VI от графства Мэн

Эта крупная уступка, довольно удивительная в свете английской дипломатической традиции, могла рассматриваться Карлом VII как официальное обязательство. Было ли это вызвано негативным (или, с точки зрения французов, благотворным) влиянием привлекательной английской королевы на своего мужа, или же стремлением последнего, проявить христианскую любовь и добрую волю? Разве, согласно этого письма,  послы Карла VII не говорили ему, что эта территориальная уступка будет "одним из лучших и наиболее подходящих средств для достижения мира"?

1445 год мог бы закончиться на высокой ноте (освобождением после двадцатитрехлетнего пребывания в плену в Англии Иоанна, графа Ангулемского, и помпезным приездом в Нанси Гастона IV, графа де Фуа), если бы не смерть Маргариты Шотландской, жены Дофина, произошедшей 16 августа в Шалоне. По этому поводу распространились всевозможные слухи, и было проведено дознание, которое выявило напряженность сохраняющуюся при французском дворе и еще раз продемонстрировало своеобразие характера будущего Людовика XI. С политической точки зрения, результатом стало то, что принц оказался вдовцом, без так ожидаемых наследников. По понятиям того времени, это было очень не хорошо для королевского дома Франции.

Первое, что бросается в глаза при рассмотрении четырехлетнего периода с возвращения из Лотарингии до начала отвоевания Нормандии в августе 1449 года, это не передвижения Карла VII и его двора с места на место, а скромность их путешествий в Турень, Орлеане и Берри, где они останавливались на несколько дней, недель или месяцев в резиденциях королевского домена или замках и домах, принадлежавших местным сеньорам. За это время король побывал в Шиноне, Меэн-сюр-Йевр, Туре, Бурже, Разилли, Майе (ныне Люин), Буа-Сюр-Аме, Ла-Рош-Сен-Кантен, Монбазоне и Шампиньи-сюр-Вед. Во всем этом не было ничего особо впечатляющего, как и ничего слишком недостойного великого короля. Самым примечательным местом, которое король посетил был Меэн-сюр-Йевр, прекрасное наследие Иоанна, герцога Беррийского. "Эксцентричными" можно назвать только две поездки: в Лаварден в марте 1448 года, чтобы приблизиться к Ле-Ману, когда шли разговоры о его осаде, и Монтаржи в октябре и ноябре 1448 года. Очевидно, что Карл VII с его склонностью к агорафобии, сопровождавшейся глубоким и вполне оправданным недоверием ко вся и всем, любил жить в сельской местности и предаваться безгрешным удовольствиям (охоте) или греховным (сексу) в относительной свободе, что не мешало ему принимать участие в придворных развлечениях — поединках и балах, центром которых, например, неоднократно становился замок Разилли. Чтобы обеспечить его надежную защиту, короля везде и всегда сопровождала шотландская гвардия. Возможно, такой размеренный образ жизни повлиял на его политику, поскольку он стремился никуда не торопиться и просто получать удовольствие. На этом этапе его царствования скоропалительные решения и бессистемные действия были уже не уместны. Приоритет отдавался коллективным обсуждениям дел в Совете, что не означало, что мнения одних людей не имели большего веса, чем других, например, мнение Пьера де Брезе, военачальника и дипломата, чья политическая карьера в 1450 году достигла своего пика. В своей эпитафии написанной в 1465 году Шатлен описывает графа де Молеврие (таков был его главный титул) следующим образом: "Храбрый, добрый и доблестный рыцарь, / Разумный и славный оратор"^[448]. С точки зрения людей того времени, мужество, мудрость и красноречие являлись тремя главными качествами государственного деятеля.

Прекрасная Агнесса

Здесь возникает проблема, которая так волновала историков XIX века, о роли "красавицы Агнессы": оказала ли она реальное и положительное влияние на своего любовника, побудив его к действию, или он пробудился от своего бездействия еще до того, как было засвидетельствовано ее присутствие в его постели? Была ли она украшением его двора (как маркиза де Помпадур во времена Людовика XV) или же она создала дурную славу "христианнейшему королю"? В одном документе 1445 года Агнессе было дано прозвище Helyos (Солнце), но подразумевает ли это, что она дала Карлу VII несколько лет тепла и света?^[449] Историк должен противостоять укоренившемуся мнению, что присутствие свободной женщины, сочетающей в себе обаяние с остроумием и молодостью, осуждаемой женоненавистниками и фанатиками, может быть полезным только для зрелого, лишенного энергии и даже временами подавленного мужчины. Письменные и другие источники, касающиеся Агнессы, довольно скудны: несколько писем, фрагменты счетов, обрывки административных документов, краткие рассказы хронистов, анекдоты, достоверность которых вызывает сильные сомнения, а также по крайней мере один рисунок художника Жана Фуке (и, возможно, картина^[450]), что само по себе является подлинным свидетельством ее недоброй славы. Глядя на этот рисунок, мы можем сказать, что критерии женской красоты за время прошедшее с XV века существенно изменились, хотя это дело вкуса. Но несомненно то, что в свое время она слыла очень красивой женщиной и даже самой красивой в королевстве, если не в мире. Два видевших ее хрониста, один относившийся к ней довольно благосклонно (Оливье де Ла Марш), а другой откровенно враждебно (Жорж Шатлен), говорят об этом в один голос. В любом случае, факт остается фактом: Карл VII был глубоко влюблен в Агнессу, "очарован" и даже "обескуражен" ей. У него от Агнессы было четыре дочери, из которых три переживших младенческий возраст были выданы замуж за аристократов^[451]. Возможно, потому что король хотел, чтобы она принадлежала только ему (но удалось ли это ему?), она осталась незамужней, тогда как обычно любовницы принцев выходили замуж, хотя бы для приличия. Агнесса (Аньес) подписывала свои письма, без каких-либо титулов. Вероятно, она родилась в 1422 году в семье пикардийских дворян Соре (отсюда женский вариант фамилии Сорель) и именно поэтому ее называли демуазель. В 1444 году она была принята ко двору Изабеллы Лотарингской, первой жены короля Рене. Когда Изабелла прибыла ко двору Карла VII, вполне вероятно, что Агнесса королю сразу понравилась и он представил ее ко двору королевы, Марии Анжуйской, которая не смогла отказать мужу. В принципе, похоже, что Агнесса так и оставалась придворной дамой королевы, хотя по факту ей не служила. Оливье де Ла Марш вводит ее в свое повествование в 1445 году, во время переговоров в Шалоне между Карлом VII и Изабеллой Португальской. По словам хрониста, Изабелла тогда посочувствовала Марии Анжуйской как обделенной вниманием мужа женщине.

Постепенно Агнесса стала получать от короля в дар земельные владения и недвижимое имущество. Первым приобретением, еще в 1444 году, стал замок Ботэ-сюр-Марн (недалеко от Венсенского замка, где когда-то умер Карл V), который долгое время считался "самым красивым, удобным и лучшим замком во всем Иль-де-Франс"^[452]. Затем последовали шателения Роксерьер (в Тулузене), город, замок и сеньория Иссудён (в Берри) и даже город и замок Вернон, который был отвоеван у англичан 28 августа 1449 года. К недвижимому имуществу были добавлены драгоценности: три душеприказчика Агнессы, Жак Кёр, с которым она вела дела, как и многие другие придворные, мэтр Роберт Пуатевин, известный врач, который лечил Маргариту Шотландскую и служил при дворе королевы, и мэтр Этьен Шевалье, были вынуждены в декабре 1450 года, через десять месяцев после ее смерти, продать королю "некоторые драгоценности и кольца", принадлежавшие ей, за сумму 20.600 экю. В то время в распоряжении короля такой суммы не было, поэтому он предоставил в качестве эквивалента оплаты доходы от соляных складов в Лангедоке^[453]. Положение королевской фаворитки не преминуло сказаться и на членах ее семьи, так один из братьев Агнессы, Жан Соре, стал Великим ловчим Франции, а один из ее родственников стал аббатом Сен-Крепен-де-Суассон, затем епископом Нима и, наконец, епископом Шалона. Ее мать, Екатерина де Миньеле, смогла купить конфискованную у Жака Кёра сеньорию Сен-Жеран-де-Во в Бурбонне за 3.000 экю. Перед смертью, проживая в доме близ аббатства Жюмьеж, 9 февраля 1450 года, Агнесса умоляя о заступничестве Святую Марию Магдалину, "великую грешницу", к которой, что примечательно, она испытывала настоящую преданность, составила завещание, о котором сохранились лишь фрагментарные сведения в иных документах, позволяющие все же оценить размеры ее состояния. Ее благотворительность, благочестие и покаяние принесли пользу бедным, а также многим религиозным учреждениям. Не маловажно, что Агнесса имела право на великолепную гробницу в коллегиальной церкви Сен-Ур в Лоше, со следующей надписью: "Благородная демуазель Аньес Сюрель при жизни была дамой де Бо, де Роксерьер, де Иссудён и де Вернон-сюр-Сен, милостивой ко всем людям, щедро жертвовавшей Церкви и беднякам и умершей в девятый день февраля в год благодати M CCCC XLIX^[454]. Молитесь Богу за ее душу. Аминь". Что касается ее сердца, то оно было захоронено в аббатстве Жюмьеж. Сильно опечаленный потерей Агнессы, Карл VII, внимательно следил за тем, чтобы его фаворитке были оказаны все посмертные почести. Он также попросил поэта Жака Миле сочинить в ее память эпитафию на латыни.

Современников поражало то, что эта интимная связь была выставлена напоказ, а Агнесса стала известна как королевская наложница. Пий II в своих Комментариях (Commentaires) говорит, что она была рядом с королем повсюду: за столом, в постели и даже в Совете (что вряд ли достоверно). Тот же автор добавляет, что, когда Карла VII упрекнули в неподобающем поведении, он ответил, что она играет при нем роль шута, развлекая и отвлекала его от дурных мыслей. Многие при дворе роптали, что эта фаворитка, помимо греха прелюбодейства, обходилась казне очень дорого и вела себя как принцесса. Когда в апреле 1448 года она отправилась в Париж, чтобы совершить паломничество к святилищу Святой Женевьевы и заодно посетить свой "Замок красоты", она была оскорблена тем, что жители столицы не приняли ее с почестями, приличествующими ее статусу, и назвала парижан наглецами и негодяями. Парижский Буржуа, передающий эту историю (надо сказать, что он не испытывал к Карлу VII ни симпатии, ни почтения), пользуясь случаем, помянул царицу Вавилона Халдейского, Семирамиду, которая, переспав со своим сыном, решила оправдать свой поступок, издав указ, разрешающий любому совокупляться со своей матерью, сестрой или дочерью. Короче говоря, в силу пословицы Свита короля внимательно следит за ним (Selon signeur, mesnie duyte), поведение короля и Агнессы было очень дурным примером: "Когда государь и его дама публично совершают великие грехи, его подданные тоже начинают грешить"^[455]. Процитируем стихи из Воспоминаний о чудесах нашего времени (Recollection des merveilles advenues en notre temps) Жоржа Шатлена: "Я видел, как по Франции расходились, / Презрительные насмешки, / Корень и основа, / Всех оскорблений, / Грешной гордыни / И похоти / Женщины, творившей зло, / Ради своей выгоды"^[456]. Гордость и похоть, вот те слова пришедшие на ум поэту, чтобы описать Агнессу Сорель.

Так что же было позитивного в ее присутствии рядом с королем? Агнессе приписывают поддержку Пьера де Брезе, деятельность которого во время царствования Карла VII оценивается историками положительно. Дело в том, что находясь на смертном одре она призвала к себе Брезе, одновременно с Гийомом Гуфье, который сопровождал ее во время визита в Париж 1448 году. А в 1446 году, как мы увидим ниже, Дофин относился к Брезе, и Агнессе с одинаковой ненавистью. Оливье де Ла Марш считал, что она обрела слишком большую власть и оттеснила от "короля его верных советников и благородных соратников, которым король с тех пор не оказывал должного внимания"^[457]. Жаль, что автор не назвал ни одного из них по имени: возможно, это был просто вопрос продвижения того или иного ее протеже. В Жувенеле (Le Jouvencel) Жана де Бюэя есть сцена, где "лилейная красавица", окруженная стайкой хорошеньких девушек, побуждает Карла VII к борьбе с врагом: "Веди нас на войну, ты и твои соратники покроете себя славой [...]. Великие короли должны свершать великие дела"^[458]. Действительно ли эта сцена, которая звучит как нечто из придворного романа, имела место? И когда? Бездоказательно считается, что это произошло летом 1449 года, до принятия решения о разрыве перемирия с Англией в одностороннем порядке. Этого нельзя исключать, однако очевидно, что это тщательно продуманное решение было принято единогласно на заседании Большого Совета в Лез-Рош-Траншелон. "Прекрасная Агнесса", очевидно, на нем не присутствовала, но могла действовать за кулисами.

Самое очевидное, что поразительно эффектное, "триумфальное" восхождение Агнессы Сорель было делом рук короля, обуянного пламенем "безумной плотской страсти". Но он мог бы вести себя более осмотрительно. Ведь именно статус, который он дал Агнессе, поразил и шокировал большую часть общества (добропорядочных буржуа, простой народ, духовенство). Она слишком дорого обходилась казне, не говоря уже о ее нарядах, которые были слишком нескромными. Поэтому даже приверженцы Карла VII, такие как Марциал Овернский, воздерживались от высказываний на эту тему. Что касается королевского историографа Жана Шартье, то он решил, по случаю ее смерти, посвятить Агнессе целое произведение. Поскольку ее обвиняли в том, что она жила с королем в греховной связи, Шартье провел собственное дознание, чтобы выяснить правду. После допроса, под присягой, дворян, врачей и других королевских слуг, он пришел к выводу, что если у короля и Агнессы и было соитие, то это произошло до 1444 года, когда она была еще придворной дамой герцогини Лотарингской. Подарки, которые она получала, были результатом благосклонности королевы. И наконец, согласно показаний духовника Агнессы, доктора богословия, монаха-августинца, магистра Дени Лапостола, который окормлял ее в течение долгого времени, он удостоверяет ее благочестие. Что это, наивность Жана Шартье? Возможно, но также и попытка обелить поведение короля^[459]. Но действительно ли это было необходимо на данном этапе царствования?

Король и Дофин: конфликт поколений

Более важное политическое значение имело значительное ухудшение отношений между королем и Дофином в 1446 году.

Можно было предположить, что реформа армии и заключение перемирия с Англией укрепит позиции королевской власти, ведь уже в 1445 году жители Меца добавили к имени Карла VII прозвище Победоносный. Но на самом деле, король продолжал оставаться бездеятельным. Его практика управления страной, заключавшаяся в том, что он делегировал большую часть своих полномочий "главному министру", побуждала окружающих стремиться вытеснить этого назначенца, даже не думая о последствиях. Тут сразу вспоминается пара Людовик XIII ― Ришелье и окружавшие их заговоры, хотя существуют и многие другие примеры.

Словом, интриги при дворе продолжались, что могло в перспективе привести к кровавым раздорам. Вопрос о месте Дофина в управлении государством оставался открытым. Людовик не был лишен ни таланта, ни амбиций. Он отличился под Дьеппом в 1443 году, в походе против графа д'Арманьяка в 1444 году и, в меньшей степени, в войне со швейцарцами в 1444–45 годах. И его заслуги, королем не были забыты. Но режим соправления отца и сына был немыслим. В течение 1446 года Дофин, хотя и не обладая достаточной военной силой (он имел всего лишь отряд телохранителей, состоящий в основном из арбалетчиков), пытался привлечь к себе с помощью союзов, основанных лишь на клятвах, ряд принцев и знатных сеньоров. Целью этих заговоров было изолировать короля, нейтрализовав его шотландскую гвардию, или даже поместить его (например, в башню замка Шинон) под охрану 300 или 400 человек стражи, а затем избавиться от Пьера де Брезе, при необходимости умертвив. В заговоре участвовал Жан де Бюэй, который в то время был очень близок к Дофина, но Антуан де Шабанн, граф де Даммартен, испугавшись, отказался. Заговор, если он вообще существовал, был раскрыт в сентябре 1446 года. Король был вынужден отреагировать и разрешил своему сыну отправиться в Дофине, но на ограниченное время. Это было дисциплинарным наказанием, а не изгнанием. Уже давно было принято, что Дофине управляли не сменявшие друг друга Дофины, а губернаторы, назначенные королем. Людовик же, прибывший в Дофине в начале 1447 года, через несколько дней после рождения своего младшего брата Карла (26 декабря 1446 года)^[460], считал себя сувереном территориального княжества, причем весьма немаленького, которым он мог управлять по своему усмотрению, что и делал в течение почти десяти лет, вплоть до своего поспешного бегства в августе 1456 года. В результате Карл VII больше не мог рассчитывать на эту провинцию ни в финансовом, ни в военном отношении. К тому же король лишился человека, который, в силу своего статуса и способностей, мог бы оказать ему неоценимую услугу в то время, когда восстановление королевства было далеко не завершено, но все еще предполагалось.

Не исключено, что враждебность Дофина была направлена и против "Прекрасной Агнессы". Отвергла ли она его ухаживания, хотел ли он защитить честь своей матери королевы, считал ли он, что она связана с Пьером де Брезе? Обо всем этом ходило много слухов. Один из них был пересказан Пием II, утверждавшим, что Дофин угрожал любовнице отца мечом, которая смогла избежать опасности лишь укрывшись в спальне короля. Более того, согласно Мартинианской хронике, Дофин "несколько раз прилюдно порицал своего отца из-за греховной связи с Агнессой"^[461]. Это подтверждает и Элеонора де Пуатье в своем сочинении о жизни при дворе: "Я видела, как король Франции [Людовик XI] был наказан своим отцом, королем Карлом, за какие-то раздоры, причиной которых, как говорили, была прекрасная Агнесса"^[462].

Завершение раскола антипапы Феликса V

Как и другие страны и народы латинского христианства, король Франции, его подданные и его так называемая Галликанская Церковь, утвержденная Прагматической санкцией, были затронуты новым церковным расколом. 24 января 1438 года участники Базельского Собора, претендовавшие на всю полноту власти в Церкви, решили отстранить от нее Папу Евгения IV и даже низложить его (25 июня). Поэтому необходимо было избрать нового понтифика, что являлось довольно сложной процедурой, поскольку на Соборе теперь присутствовал только один кардинал, Луи Алеман, архиепископ Арля, который стал его председателем. Тем не менее, была создана коллегия выборщиков, в которую, помимо Алемана, вошли 32 сановника, большинство из которых принадлежали к "французской нации", состоящей из епископов, аббатов и магистров богословия. Среди последних был и Тома де Курсель. Результат выборов, прошедших 5 ноября 1439 года, был довольно неожиданным: новым Папой стал Амадей VIII, герцог Савойский, который уже пять лет как отошел от дел, передав власть своему старшему сыну Людовику. Амадей был известен своим благочестием, хотя и был простым монахом Рипальского аббатства под Тононом, на берегу Женевского озера. Там он основал рыцарский Орден Святого Маврикия, члены которого стремились следовать по пути праведности. Будучи избранным Папой, Амадей 17 декабря принял имя Феликс V, был коронован в Базеле 24 июля 1440 года и, как мог, на следующий день, отслужил свою первую мессу. Цель его избрания заключалась в том, что, будучи родственником различных королевских и княжеских семей, он сможет расширить сферу влияния Базельского Собора. Так возник новый церковный раскол, масштабы и продолжительность которого невозможно было предугадать.

Карл VII, после некоторых колебаний, сохранил свое послушание Евгению IV, поскольку в то время уже не испытывал доверия к Базельскому Собору, который он назвал "говорильней", и потерял интерес к выдвинутым на нем идеям, хотя Прагматическая санкция была ими буквально пропитана. Его предпочтение папской монархии дополняло его недоверие к Генеральным Штатам. Пьер де Версай, епископ Мо, зашел еще дальше, написав в своем трактате: "Управление Церковью было задумано Христом как монархия" (Regimen Ecclesiae a Christo fuit ordinatum monarchicum). И неважно, что эта формулировка с точки зрения истории и богословия была весьма спорной.

Несмотря на все приложенные усилия, Феликс V испытал несколько неудач. В частности, он не смог назначить новых французских кардиналов. Духовник короля Жерар Маше, отказался от такого сомнительного предложения, как и Филипп де Коэткис, архиепископ Тура, и Амеде де Таларю, архиепископ Лиона. 23 февраля 1447 года умер Папа Евгений IV. 6 марта его сменил Томмазо Парентучелли, бывший некогда секретарем кардинала Альбергати, и принявшим имя  Николай V. Новый Папа был гуманистом, покровителем искусств и более гибким политиком, чем его резкий предшественник. В августе 1447 года в Лионе состоялась международная конференция, на которой председательствовал Жак Жувенель, архиепископ Реймса, а Тома де Курсель представлял интересы короля Франции. 12 декабря Николай V издал буллу, которой конфисковал владения Амадея VIII и передавал их Карлу VII и его сыну. В то же время он возложил на короля задачу покончить с церковным расколом. Через год, в июле 1448 года, большое французское посольство отправилось в Рим. Среди послов были Жак Жувенель, маршал де Лафайет, Жак Кёр^[463] и конечно же Тома де Курсель. "Не было человека, который когда-либо видел, чтобы посольство въезжало в Рим с таким великолепием"^[464]. Николай V приветствовал французов по-отечески. В своем письме он ободрял Карла VII: "Пусть Ваше Величество упорствует в своем святом начинании, пока не увидит восстановление единства в Церкви Божьей. Продолжайте так же верно охранять и защищать Апостольский Престол, который Ваши предки всегда почитали и поддерживали прежде всех других государей, справедливо заслужив таким образом титул христианнейших королей". Феликс V был вынужден отречься от престола 7 апреля 1449 года, но в качестве утешения получил кардинальскую шапку. То, что осталось от Базельского Собора (около ста делегатов), переехало в Лозанну и единогласно избрало Папой Николая V (таким образом, он стал дважды избранным). Антипапа Феликс скончался в Женеве 7 января 1451 года.

Многие считали, что именно Карл VII положил конец этому церковному расколу. В письме, датированном апрелем 1449 года и адресованном королевскому Совету, Жак Жувенель не без лести писал: "Королю и его народу Бог дал силу искоренить раскол и оказать Церкви многие другие милости, столь же чудесные как и те, что он постоянно дарует своему королевству и народу в гораздо большей степени, чем кто-либо из христианских государей". Николай V, 4 мая 1449 года, также поздравил короля написав: "Ваше Величество является величайшим из всех христианских королей, каковыми были и его предки"^[465]. Преодоление церковного раскола не прошло незамеченным и во Франции, так в Париже в четверг 5 мая 1449 года на улицах были зажжены костры, как в День Святого Иоанна, а в пятницу 6 мая, которая была объявлена праздничной, в общей процессии вокруг аббатства Сен-Виктор приняли участие, как говорили, более 10.000 человек^[466].

Освобождение Ле-Мана

Турское перемирие, имевшее ограниченный срок действия, официально рассматривалось двумя враждующими сторонами как прелюдия к заключению настоящего мира. С одной стороны, Генрих VI обязался уступить Ле-Ман и графство Мэн, формально не отказываясь от своего суверенитета над этой территорией, а с другой стороны, он принял идею встречи на высшем уровне со своим "дражайшим дядей из Франции" на континенте или даже в месте, находящемся под контролем Карла VII. Поговаривали о Париже или Шартре. Но смогла бы, эта встреча, которая несколько раз откладывалась и так и не состоялась принести положительные результаты, благодаря вдохновению Святого Духа? Возможно. С другой стороны, несмотря на взаимные претензии, перемирие последовательно продлевалось: до 1 апреля 1447 года, до 1 января 1448 года, до 1 января 1449 года и, наконец, до 1 апреля 1450 года.

Многие нормандцы умоляли Карла VII ни в коем случае не уступать эту провинцию англичанам: сделайте так, чтобы мы не стали "хвостатыми англичанами"^[467] ведь "мы всегда рады кричать Сен-Дени!" Увлеченный своим порывом, автор причитаний, в которых выражено это пожелание, просит Дофина, коннетабля Ришмона, короля Сицилии, герцогов Бретонского, Бургундского, Алансонского, Бурбонского, Савойского, графов Ангулема, Мэна, Ла Марша, Клермона, Э, Невера, Этампа, Арманьяка, Ретеля, Фуа, Лаваля, Танкарвиля, Сен-Поля, Аркура, Водемона, Даммартена и, наконец, маршала Лоэака, чтобы они ходатайствовали об этом перед королем^[468]. Короче говоря, вся феодальная Франция наконец-то должна была воссоединиться!

Освобождение Ле-Мана и других мест далось с трудом. Хотя Генрих VI обещал это в письме Карлу VII от 28 июля 1447 года, и отдал приказ своим уполномоченным, это произошло только восемь месяцев спустя, после того как Карл VII переехал в Лаварден и продемонстрировал силу приказав своим чиновникам подготовить продовольствие, лошадей и артиллерию. Ордананским ротам, размещенным по всему королевству, было приказано прибыть в места сбора и быть готовыми к действиям. Так например, из Оверни пришли латники и стрелки роты сеньора д'Орваля, а из Ниверне — Потона де Сентрая. В целом, созданная в 1446 году, система комплектования армии работала. Даже Париж предоставил 60 лучников и арбалетчиков под командованием сеньора Жермена Брака. В целом, королевская армия насчитывала от 6.000 до 7.000 человек. Англичане могли только защищаться, поскольку у них было только 2.500 человек разбросанных по нормандским гарнизонам, да и те весьма неохотно повиновались своему королю. В 10 часов утра 15 марта 1448 года Осборн Мандефорд от имени Генриха VI представил Карлу VII декларацию, в которой ради сохранения мира предлагалось передать графство Мэн королю Рене и Карлу, графу дю Мэн, с сохранением над ним суверенитета английского короля. Надеялась ли английская сторона, что Карл дю Мэн принесет оммаж Генриху VI, который все еще официально являлся королем Франции и Англии? Если да, то провал этой затеи был неизбежным. На следующий день англичане покинули графство, взяв с собой шестимесячный запас продовольствия. Даже сегодня английская историография рассматривает все это как результат "безответственного личного обещания" их короля.

Однако королевский Совет Генриха VI по ту сторону Ла-Манша и его французский аналог в Руане не отказались от защиты континентального "наследия". В Нормандии все еще оставалось много более или менее дисциплинированных и хорошо подготовленных английских гарнизонов. Кроме того, сохранялась надежда, что ни герцог Бретонский, ни герцог Бургундский, короля Франции не поддержат. Надо сказать, что и эта надежда оказалась напрасной, что продемонстрировала встреча, состоявшаяся в Водрёй в ноябре 1448 года. На встрече присутствовали не только послы Карла VII во главе с графом д'Э и епископом Парижа, Гийомом Шартье и послы Генриха VI, включая архиепископа Руана Рауля Русселя и епископа Чичестерского Адама Молейнса, но и представители герцогов Бургундского и Бретонского. Представитель Филиппа Доброго, Пьер де Гу, настаивал на том, что его господин был настоящим вассалом (хотя и не приносил оммаж) и подданным своего суверена, короля Франции, и не был обязан королю Англии ни оммажем, ни клятвой, даже если из-за прежних раздоров в королевстве, между ними могли существовать какие-либо связи. Что касается представителя герцога Бретонского, Мишеля де Партене, то он напомнил, что его господин, Франциск I, никогда Генриху VI оммажа не приносил. Напротив (но об этом не было сказано), 16 марта 1446 года состоялась церемония принесения герцогом Бретонским двойного оммажа Карлу VII: простой оммаж за герцогство Бретань и тесный оммаж за графство Монфор.

Одним словом, недоверие сохранялось с обеих сторон, хотя терпение все еще присутствовало. С французской стороны претензии заключались в том, что английское правительство систематически прибегает к затягиванию времени и уклонению от прямых ответов. Жан Жувенель дез Юрсен, который участвовал в переговорах в 1435 и 1440 годах, но отсутствовал 1445 году, по этому поводу выразился так: не имеем ли мы дело с "самым хитрым, злобным и лживым народом в мире"?^[469]

Поэтому стоит ли ли говорить, что в конце концов конфликтующие стороны прибегли к оружию? С французской стороны, было принято, сопряженное большим с риском решение, которое ни в коем случае не было предопределено, поскольку никто не мог предвидеть способность к сопротивлению и стойкость противника.

Вольные стрелки

Чтобы увеличить шансы на победу, Карл VII завершил реорганизацию своей армии. Первым шагом стало учреждение корпуса Вольных стрелков. Согласно акта от 28 апреля 1448 года, каждый приход королевства должен был содержать хорошо экипированного лучника (или арбалетчика), которого выбирали местные представители короля. Эти стрелки должны были регулярно тренироваться, получать жалование в размере 4 франков в месяц, когда их призывали в действующую армию и иметь освобождение от налогов, отсюда и их название. Было даже предусмотрено, что сеньоры соответствующих шателений должны ежемесячно собирать своих вольных стрелков (хотя это было очень накладно), а королевские уполномоченные за этим следить. Каждый вольный стрелок давал клятву верно служить королю. Естественно, что в реализации этой амбициозной программы, целью которой было создание национальной пехоты, возникла некоторая задержка, поскольку все вольные стрелки должны были быть зарегистрированы с указанием их имен и прозвищ. При всей своей сложности, система, которая должна была обеспечить королю 8.000 вольных стрелков, не была слишком обременительной для приходов при условии, что платить будут все. Она также опиралась на существование, разбросанных по всему королевству, людей, имеющих вкус к войне и готовых служить по собственной воле^[470]. В общем расчет строился на том, чтобы каждые 80 очагов (домохозяйств), что эквивалентно примерно 400 жителям, содержали одного стрелка^[471].

После реорганизации коммунального ополчения сразу же взялись за упорядочение военной службы дворян. Актом от 22 мая 1448 года всему дворянству, будь то прямые вассалы короля или вассалы его вассалов вменялось являться на военную службу "конными и с оружием", когда бы их ни вызвали в бан и арьер-бан. Это было не что иное, как возвращение к прежней системе комплектования армии, которая за прошедшие тридцать лет была почти забыта. Поэтому бальи, сенешали и "выборные должностные лица по сбору эдов"^[472] должны были собраться в главном городе своего округа и записать имена и фамилии дворян, а также точную стоимость их фьефов. Все обязанные королю военной службой должны были быть готовы к сбору в течение шести месяцев. За время службы им должно было выплачиваться жалование: 15 турских ливров в месяц для латника, 7 турских ливров и 10 турских су для лучника. Речь шла о том, чтобы взять под контроль благородное сословие в масштабах целого королевства, а также сократить число иностранных наемников. Всех, кто подчинился этому распоряжению правительства, и тех, кто его ослушался (а такие должны были быть), надлежало еще и зарегистрировать. Так что для королевских чиновников работы было еще непочатый край^[473].

Можно было предположить, что 1430–1439 годы, в результате "эффекта Жанны д'Арк" и примирения с герцогом Бургундским, станут решающим десятилетием для восстановления королевства и французской королевской власти. Но это произошло только в 1440–1449 годах, прежде всего потому, что Карл VII, отвечая на призывы своих подданных, наконец-то, но не без труда, вышел из оцепенения. Именно тогда, несмотря на продолжающийся экономический и демографический кризис, он смог решительно осуществить свою монополию на ведение войны, введение налогов, внешние сношения и утвердить себя в качестве главы Церкви Франции.

Глава VIII. Три периода реконкисты (1449–1453)

Разграбление Фужера

На рассвете 24 марта 1449 года Франсуа де Сурьен, известный как Арагонец, знаменитый капитан, кавалер Ордена Подвязки и советник Генриха VI, несмотря на внушительные стены, захватил врасплох бретонский город Фужер, и, как говорили, взял там огромную добычу для себя и своих людей.

Карл VII в начале августа покинул Лез-Рош-Траншелон в Турени^[474] и в конце того же месяца, с частью своей армии, вошел в Нормандию, хотя отвоевание этой провинции, которая была потеряна тридцать лет назад, началось раньше. Что происходило между этими двумя датами, с 1 апреля по 1 сентября, каков был ход событий, и как произошел этот переход от весьма относительного мира, к "открытой и коварной войне" (Роберт Блондель)?

Захват Фужера не был несвоевременной инициативой простого наемника-авантюриста, действующего по собственному почину. Его поддерживал как королевский Совет Англии, так и герцог Сомерсет, генерал-лейтенант короля Генриха VI во Франции и Нормандии. Целью операции было использование завоеванного места в качестве разменной монеты, чтобы вернуть Жиля Бретонского, младшего брата герцога Франциска I, который томился в различных бретонских крепостях в течение почти трех лет и был убежденным англофилом, которого очень ценил Генрих VI. Для Карла VII и герцога Бретонского это заключение, последовавшее за неожиданным захватом им замка Гильдо^[475] 26 июня 1446 года, имело свою политическую логику: Жиль объективно был союзником их общих противников, и он был готов передать им свои замки. Король видел в нем мятежника, поскольку он "по происхождению" был его подданным и не должен был вступать ни в какой союз с королем Англии. Прежде чем брат выпустил Жиля из тюрьмы, тот должен был поклясться в своем послушании королю, своему "дяде и государю"^[476], а его дядя коннетабль Ришмон,^[477], его брат Пьер и другие бароны и сеньоры Бретани должны были пообещать никогда его не поддерживать. Попросили вмешаться даже Папу и заранее пригрозить Жилю отлучением от Церкви, если он нарушит данную им клятву. Все это свидетельствует о том, что Карл VII в 1448 году не был уверен в лояльности бретонцев. Дело в том, что несмотря на его жалобы королю, Жиль так не был освобожден, а 25 апреля 1450 года был задушен своими тюремщиками в замке Ла-Ардуин^[478]. К тому времени война между Бретанью и Англией была объявлена уже около десяти месяцев. Очевидно, что Карл VII вовсе не хотел такого драматического исхода и во всем обвинили герцога Франциска I, который, по словам Шатлена, "по дьявольскому наущению" заставил своего брата покончить жизнь самоубийством. Хронист добавляет, что, вызванный на суд Божий, "красивым и искусным рыцарем" Жилем,^[479] Франциск I умер через сорок дней (на самом деле 19 июля 1450 года)^[480]. В следующем году новый герцог, Пьер II, казнил убийц своего брата, чем король был очень недоволен, но что он мог сделать? А Жиль Бретонский был похоронен на хорах аббатства Богоматери в Бокане.

Овладев Фужером, Сурьен получил поздравления от герцога Сомерсета, выделившего ему подкрепление для оборон города. После месячной осады Арагонец был вынужден, 5 ноября 1449 года, капитулировать, добившись свободного выхода для гарнизона из 400–500 англичан с оружием и багажом. Остается вопрос, мог ли он продержаться дольше, с большим количеством людей. Но в любом случае, чувствуя себя преданным своим нанимателем, Сурьен отказался от своего членства в Ордене Подвязки.

Узнав о захвате и разграблении Фужера, Карл VII, который не без оснований считал, герцогство Бретань включенным в перемирие 1444–1450 годов, отправил к Сомерсету в Руан посольство в которое входил один из лучших королевских чиновников, Гийом Кузино (ок. 1400–1484). Кузино выдвинул требование, чтобы Генрих VI повлиял на своего наемника и заставил его уйти из Фужера. Ведя двойную игру, Сомерсет ответил, что он отрекается от Сурьена, но не может ничего сделать. Такой же ответ был дан бретонскому посольству. В результате Франциск I прислал к королю посольство, во главе с канцлером Бретани, епископом Ренна, Робертом де Ла Ривьером и Шарлем де Роаном, сеньором де Гемене, с просьбой о помощи. Карл VII ответил, что необходимо дождаться возвращения его посольства из Руана. Кроме того, он намеревался отправить на переговоры в Англию своего придворного Жана Гавара. Чтобы решить самые неотложные вопросы и избежать опустошительных рейдов англичан из Фужера, король прислал герцогу 300 копий под командованием двух бретонцев, Прежена де Коэтиви и Андре де Лаваля, маршала Лоэака.

Столкнувшись с двойным отказом англичан от переговоров, как из Нормандии, так и из Англии, король послал в Ренн Жана де Дюнуа и Бертрана де Бово, сеньора де Пресиньи, которые попросили герцога и его баронов принести клятву служить короне Франции. В союзном франко-бретонском договоре от 17 июня говорится, что Карл VII объявит войну англичанам, если Фужер не будет возвращен герцогу к концу июля. Франциск I мобилизовал свои войска, заручившись поддержкой Жана, графа де Пентьевр, чей дед Карл де Блуа проиграл войну за Бретань герцогу Иоанну IV, деду Франциска I. Бретонский патриотизм привел к примирению и граф де Пентьевр предоставил герцогу 500 человек под командованием своего племянника, сеньора де Сент-Севера.

15 мая, когда переговоры еще продолжались, французские капитаны, включая Роберта де Флоке, использовали хитроумную уловку, чтобы захватить город и замок Пон-де-л'Арк, расположенные примерно в двадцати километрах от Руана. Уильям Невилл, лорд Фоконберг, был взят в плен. Символично, что на одних из ворот города красовался герб герцога Бретонского. Вскоре после этого Роберту де Флоке сдался и английский гарнизон замка Конш (18 июля). В то же время сеньор де Муи взял Жерберуа, а на другом конце королевства, все еще в рамках помощи герцогу Бретонскому, были взяты города Коньяк и Сен-Мегрен. Аргументы англичан,  с юридической точки зрения, изложил Тома Базен, который был знаком с этим вопросом не понаслышке, поскольку, будучи в то время епископом Лизье, консультировал Сомерсета вместе с другими нормандскими прелатами: "Безусловно, что в официальных письмах, которые король Англии направил королю Франции для подтверждения перемирия, герцог Бретонский был назван подданным и союзником короля Англии"^[481]. Поэтому король Франции не мог оправдать свое нарушение перемирия тем, что герцог Бретонский был его вассалом. Однако в 1449 году последний, который, тем не менее, был главной заинтересованной стороной, заявил, что он не является подданным Генриха VI, будь тот королем Франции или Англии, а скорее вассалом, подданным и союзником Карла VII. Еще одна конференция прошла в аббатстве Бонпор, недалеко от Пон-де-л'Арк. Но какого-либо удовлетворительного соглашения достичь не удалось. Поэтому Карлом VII в Лез-Рош-Траншелон 17 и 31 июля были проведены два расширенных королевских Совета. После соответствующего опроса все присутствующие одобрили разрыв перемирия. Это было необходимо, поскольку продолжать переговоры было уже бессмысленно. Что касается герцога Бургундского, предупрежденного о сложившейся ситуации, то он остался нейтрален, не осуждая решение короля.

Тома Базен осторожно пишет: "Если бы англичане, признав свою вину, сделали реальные предложения по возмещению ущерба за свое несправедливое нападение, король Франции, как говорили, со своей стороны предложил бы англичанам сатисфакцию и соблюдал бы перемирие до последнего дня"^[482].

Ввиду того, что последовало за этим, очень соблазнительно говорить о слепоте или упрямстве английских лидеров, но, возможно, они считали, что Карл VII не решиться на этот шаг, или что им слишком поздно отступать, или даже, что в худшем случае предстоит кампания в которой можно было победить, учитывая, что при прочих равных условиях военное искусство того времени отдавало предпочтение обороне, а не наступлению.

Следует также отметить, что дело Фужера вызвало с обеих сторон много споров, в которых речь шла о том, что как Карл VII так и Генрих VI были в своем праве.

Отвоевание Нормандии

Хотя финансовые счета не сохранились, можно предположить, что французская сторона собрала армию численностью от 15.000 до 20.000 человек, что позволяло, согласно разработанного плана, атаковать Нормандию с трех или четырех сторон одновременно. Для англичан приемлема численность в 5.000 или 6.000 человек (латников и особенно лучников), разбросанных по всей Нормандии. На момент капитуляции Руана в ноябре 1449 года в распоряжении Сомерсета было 3.000 человек, столько же было у него в Кане в мае 1450 года. И даже во время битвы при Форминьи, 15 апреля 1450 года, английский капитан сэр Томас Кириэлл имел под своим началом 4.000 человек, прибывших с ним из Англии и 2.000, пришедших ему на помощь из Нижней Нормандии. Следует признать, что Сомерсет был явно обескуражен, видимо, он не ожидал от французов такого быстрого и масштабного ответа и, похоже, понимал, что большинство нормандцев (хотя и не единогласно) хотят видеть Карла VII своим королем. Матье д'Эскуши делает следующий вывод: "Одной из главных причин [поражения англичан] было то, что герцог Сомерсет […], лорд Толбот и английские капитаны, находившиеся в Руане и других городах, видели и ясно сознавали, что большая часть буржуа и народа не желает ничего иного, как вернуться к повиновению королю Франции, какие бы последствия это не повлекло; и по этой причине англичане не осмеливались ни выйти в поле, ни усилить гарнизоны крепостей, которые, как они знали, со дня на день окажутся в осаде"^[483]. Другими словами, никакие подкрепления не приходили на помощь осажденным крепостям, которые капитулировали одна за другой, причем осаждающие постоянно имели очень большое численное превосходство. Поэтому через несколько дней, а иногда и почти сразу, начинались переговоры о сдаче, которые позволяли побежденным свободно уйти со своими семьями и, возможно, с лошадьми, оружием и пожитками. Карла VII не желал расправы над вражескими гарнизонами  и даже, за некоторыми исключениями, захвата их в плен. Англичан нельзя было прижимать к стенке. Жан де Бюэй в своем Жувенеле, своего рода "правдивом романе", написанном примерно через десять лет после произошедших событий, подтверждает выводы Матье д'Эскуши. Однако он считает, что Сомерсет в самом начале кампании мог и должен был "выйти в поле" и навязать Карлу VII сражение. Если бы герцог победил, Нормандия была бы спасена, а если бы потерпел поражение, то, по крайней мере, это было бы сделано с честью. И в заключении Бюэй добавляет: "Я еще раз хочу сказать вам, что если иностранцы владеют страной, они не должны друг с другом ссориться"^[484].

Однако с английской стороны не все были так обескуражены как герцог Соммерсет, так в августе 1449 года ветеран войн во Франции Джон Фастольф, ностальгировавший по великим кавалерийским шевоше XIV века, предложил отправить 40.000 человек (1.000 латников и 39.000 лучников!) во Францию, с оплатой за службу в течении шесть месяцев. Фастольф все тщательно спланировал: 10.000 человек должны были отправиться в Гиень и оттуда через Пуату добраться до устья Луары; остальные 30.000 должны были быть направлены в Нормандию, и совершать рейды в сторону Сен-Кантена, Орлеана и Бретани. И прежде всего, не унывать, поскольку, по словам Фастольфа, никогда не было такого, чтобы 7.000 англичан, сражавшихся за пределами своей страны, были побеждены. И кроме того, разве не бесчеловечно было бы бросить всех этих благородных людей, англичан и французов, всех этих простых людей, которые в течение тридцати двух лет так много претерпели ради благого дела? А если они попадут в руки врага, как накладно было бы платить за них выкуп! Но не все так просто, поскольку во времена Генриха V французы были разобщены и ослаблены; теперь же они хорошо подготовлены к войне, объединены и многие из них страстно желают вернуть свое наследие^[485].

Отвоевание Нормандии, начавшееся в августе 1449 года, как по политическим, так и по военным причинам, было предпринято сразу с нескольких сторон. От Мон-Сен-Мишель франко-бретонская армия под командованием герцога Франциска I и коннетабля Ришмона продвинулась к Котантену, в результате чего пали Кутанс и Сен-Ло. Одновременно в самое сердце Нормандии  продвигалась основная часть французских войск во главе с графами де Дюнуа, д'Э и де Сен-Поль, Робертом де Флоке и Пьером де Брезе. Как пишет Гийом Филластр в ответе на жалобы французских послов в декабре 1459 года, хотя герцог Бургундский не принимал в войне личного участия, но по крайней мере, большинство тех, кто служил под началом графов д'Э и де Сен-Поля, были "благородными людьми и баронами из Артуа и Пикардии", подданными герцога или даже членами его двора. Таких людей было около 2.000 человек, и несколько сыновей этих сеньоров намеревались воспользоваться возможностью быть посвященными в рыцари^[486].

Первой крупной операцией в Нормандии стал штурм Понт-Одеме (12 августа), целью которой было изолировать Руан. Затем Тома Базен весьма искусно добился капитуляции Лизье (16 августа). По мнению того же Базена, было два варианта развития наступления: либо откликнуться на призыв городов Нижней Нормандии и усилить франко-бретонскую армию на западе, либо, как он советовал, и, что было принято, очистить от врага Верхнюю Нормандию. Таким образом были взяты Мант, Вернон и Аркур. В то же время Иоанн Алансонский, начал отвоевывать свое герцогство и взял его столицу, где его хорошо приняли, а французский гарнизон Дьеппа захватил Фекамп и Арк. В начале октября Карл VII, который в конце августа находился в Вернее, а затем весь сентябрь в Лувье, появился вместе с армией перед стенами Руана. Так пишет Гийом Кузино в длинном письме из Лувье, адресованном графу де Фуа и датированном 25 сентября, но с постскриптум добавленным после 9 и до 15 октября. Поражает торжественность письма: "Монсеньер, у нас каждый день так много хороших новостей со всех сторон, что мы даже не знаем, какой из них радоваться. И таким образом мы можем узнавать о победах нашего короля и о том, как Бог благоволит его делам; ибо ни в одной книге или истории прошлых времен, ни в иудейских, ни в языческих, ни в христианских приданиях, никогда не было такого, чтобы за столь короткое время государь силой покорил столько мест своих врагов, как это делает сейчас наш господин. И все же следует отметить, что не было взято ни одного места, где бы не было англичан из Англии [интересная формулировка] и в большом количестве"^[487]. Очевидно, что французы не ожидали такого ошеломительного успеха.

Английские командиры, не имея возможности рассчитывать на поддержку жителей, были вынуждены сдать город Руан. Поначалу они пытались организовать оборону опираясь на городскую цитадель, герцогский дворец и укрепленный мост, но 29 октября капитулировали. Для того, чтобы Сомерсету и его людям разрешили свободно покинуть Руан (и перебраться в Кан), Толботу пришлось стать заложником^[488]. 10 ноября Карл VII торжественно въехал в Руан. Зрелище, как повествуют хронисты, было впечатляющим. Кульминацией празднеств стала церемонии состоявшаяся 12 ноября, когда, после того как король вошел в Руанский собор, магистр теологии выступил с "очень красивой проповедью", тема которой, взятая из Писания, звучала так: "Благословен тот, кто явил нам милосердие, дал нашим сердцам радость и принес мир в нашу страну" (Benedictus qui fecit nobis misericordiam, dedit nobis jocunditatem cordis et fieri pacem in temporibus nostris). Возможно, этот призыв к милосердию не был излишним. В книге Вигилии на смерть короля Карла VII (Vigiles de la mort de Charles VII) Марциала Овернского, подаренной молодому Карлу VIII в 1484 году, есть несколько красочных миниатюр, посвященных этому великому моменту царствования его деда.

Осенняя кампания этим могла и закончиться, как это произошло в Нижней Нормандии. Однако по просьбе самих жителей Руана, опасавшихся мести со стороны англичан, она продолжалась, несмотря на дождь и холод: Арфлёр пал 1 января 1450 года, Онфлёр — 18 февраля.

Королевский Совет в Англии считал, что еще сможет удержать Нижнюю Нормандию и поэтому организовал отправку на континент экспедиционного корпуса под командованием сэра Томаса Кириэлла, получившего на месте подкрепление в виде отряда Мэтью Гофа. Иоанн де Бурбон, граф Клермонский и коннетабль Ришмон, который зимовал в Партене, объединили свои силы и, 15 апреля, разгромили англичан в битве при Форминьи. Весть о счастливом событии получила широкую огласку: 21 и 22 числа того же месяца. "по случаю радостного известия о победе, которую одержал монсеньор король над англичанами в Нормандии, близ Карантана, и уничтожил около 5.000 англичан", колокола Компьеня звонили во всю силу^[489]. Победители немедленно написали и разослали несколько писем, в которых описывали произошедшую битву. Дальше дело пошло проще: были взяты города Вир, Байе и Авранш. Под Каном (городом и замком) собрались аж четыре французские армии. Армия во главе с Карлом VII и королем Рене, разместилась в Арденнском аббатстве; граф Клермонский и коннетабль Ришмон — в Мужском аббатстве; герцог Алансонский и канцлера Франции — в Женском аббатстве; Жан Дюнуа и сеньор д'Орваль — со стороны дороги на Восель. У Сомерсета не оставалось иного выхода, как капитулировать и вернуться в Англию. Королевская армия осадила Фалез. Наконец, 12 августа капитан Шербура, стены которого подверглись обстрелу артиллерий братьев Бюро, сдал город франко-бретонской армии, одержавшей ранее победу при Форминьи. Это стало последним актом профинансированной Жаком Кёром кампании, проведенной хорошо оснащенными и довольно дисциплинированными войсками с минимальным насилием по отношению к мирному населению. В 1452 году, архиепископ Реймсский, Жан Жувенель дез Юрсен, подтвердил, что разрыв перемирия был законным, что война, которую вел король, была справедливой, и, что отвоевание Нормандии было проведено "мягко и милостиво", без лишнего кровопролития. Первый подробный рассказ о этой кампании был составлен Герольдом Берри^[490].

Карл VII понял сам, или ему дали понять, что он обязан торжественно отблагодарить Бога и поэтому был учрежден "День короля" (12 августа), который должен был быть отмечен по всему королевству процессиями и проповедями за счастливый ход и итог кампании по "восстановлению Нормандии". Не было забыто и то, что 1450 год, декретом Папы Николаем V (который только что преодолел церковный раскол Феликса V) был объявлен юбилейным. Эта традиция была взята из Ветхого Завета: "В юбилейный год все наследства и владения, ранее проданные, узурпированные или отчужденные иным образом, должны вернуться к своему владельцу, как об этом говорится в двадцать пятой и двадцать шестой главах книги Левит"^[491]. Тогда же, с одобрения короля, в Руане были предприняты первые шаги по пересмотру приговора Жанне д'Арк.

Поскольку мирная конференция не планировалась, необходимо было предотвратить возможное возвращение англичан. Поэтому, лейтенанту короля в Нормандии, коннетаблю Ришмону было выделено 600 копий. В последующие годы Ришмон делил свое время между Нормандией и Парфеном, не забывая при этом навещать своего племянника Пьера II, герцога Бретонского, который принес королю простой оммаж за герцогство Бретань и тесный оммаж за графство Монфор (3 ноября 1450 года). Что касается Пьера де Брезе, то он получил очень почетный титул Великого сенешаля Нормандии, одновременно с должностью капитана Руана. Все эти меры не были излишними.

Потеря Нормандии, в Англии была воспринята очень болезненно, ведь столько лет, столько денег и столько сил было потрачено зря! Кроме того, в Англию возвращались "колонисты" и их семьи, озлобленные и обнищавшие, иногда вынужденные жить на милостыню или становиться преступниками^[492].

Отвоевание Нормандии могло бы продолжиться взятием Кале, тем более, что тогда англичане находились в полном раздрае. По словам Тома Базена, что конечно же являлось преувеличением, по возвращении в Англию они постоянно восхваляли не только военную мощь Карла VII, но и его благоразумие и великодушие. Но Кале был окружен владениями герцога Бургундского (Булонне, Артуа, Фландрия), и с Филиппом Добрым по вопросу осады города пришлось бы договариваться. Если бы Кале был возвращен, кто бы им владел? Король или герцог? Мог возникнуть юридический спор. Так, согласно Гийому Филластру, канцлеру Ордена Золотого руна, Карл VII добровольно отказался от завоевания территории Кале и Гина, желая предоставить эту честь Филиппу, так как эти "четыре лиги страны" принадлежали, по его словам, герцогу Бургундскому, а не королевскому домену^[493]. В данном случае король просто не захотел участвовать в авантюре с крайне неясным исходом. Возможно, что позже он сожалел об этом, о чем свидетельствуют отчеканенные по его распоряжению золотые медали, восхваляющие его справедливость, дисциплину установленную им в войсках, масштабы его величия, а также содержащие следующую хронограмму: qVant Ie fV faIt, sans dIferanCe,/aV prVdent roI, aMI de dIeV,/on obeIssoIt partoVt en France/fors a CaLaIs qVI est fort LIeV (Все земли, без различия, / нынешнему королю, возлюбленному Богом, / повиновались повсюду во Франции / за исключением Кале, который очень силен" (1451)^[494]. Итальянский посол при французском дворе в ноябре 1451 года писал, что король делает большие приготовления к осаде Кале, и был бы недоволен если бы городом овладел герцог Бургундский. В общем, все тщательно друг за другом следили. До самого конца царствования Карл VII неоднократно интересовался, не удастся ли ему вернуть захваченный англичанами в 1347 году Кале, силой оружия или по договоренности с Генрихом VI и, прежде всего, с его женой, королевой Маргаритой.

Первая кампания в Гиени

Оставалась разобраться с Гиенью, задачей, которая в военном отношении была проще, поскольку герцогство, несмотря на экономические интересы и относительное богатство, было для англичан вопросом второстепенным, но и сложнее, поскольку большинство населения вовсе не стремилось попасть под прямую власть французского короля. Было ли это завоеванием или, скорее, как утверждал Карл VII, отвоевыванием, ведь герцогство уже целых три столетия, с момента развода  Людовика VII с Элеонорой Аквитанской, французской короной не контролировалось?

Уже в 1450 году был взят Бержерак, а 1 ноября жители Бордо потерпели тяжелое поражение.

В следующем году Карл VII, еще до того, как обосноваться в замке Тайбур, господствовавшем над рекой Шаранта, доверил руководство операциями Жану де Дюнуа и графу Клермонскому. Кампания началась в мае. 12 июня Бордо открыл ворота перед королевской армией, правда предварительно выторговав для себя выгодные условия. Байонне, чтобы подчиниться, времени потребовалось больше, но и она капитулировала 20 августа, якобы после того как в небе над городом появилось чудесное знамение, символизировавшее победу французского белого креста над английским красным крестом. Весть о чуде, подлинность которого подтвердил сам Дюнуа, получила широкую огласку, так жители Тура пожелали вознаградить двух королевских гонцов, которые привезли в город "весть о покорении Бордо и Байонны и о чудесном знамении, которое можно было наблюдать на небе в день капитуляции города Байонны"^[495].

Правда Герольд Берри, говорит о том, что чудесному знамению сильно поспособствовала, находившаяся под стенами Байонны, внушительная армия, обеспеченная артиллерией: "Там было много воинов, XXm [2000] бойцов, и пушек, которые с честью выполнили свой долг по завоеванию упомянутой страны"^[496].

31 июля 1451 года по приказу Карла VII в Тайбуре был арестован управляющий королевскими финансами Жак Кёр, суд над которым, как мы увидим, начнется только через два года.

Интересным свидетельством восстановления целостности королевства летом 1451 года, является речь, обращенная к Карлу VII послом Филиппа Доброго, епископом Шалон-сюр-Сон, Жаном Жерменом с целью побудить его к участию в крестовом походе. По его словам, прелат был поражен безопасностью на дорогах королевства, которую он испытал во время своего пятимесячного путешествия из Лиона в Антверпен, а затем из Антверпена в Бордо. Уже вовсю отстраивались замки, заново заселялись города и деревни. И все это было благодаря деятельности Карла, короля Франции, известного как Победитель, которого можно сравнить с царем Давидом, императорами Константином, Карлом Великими и Святым королем Людовиком, его славным предшественникам. Но король весьма сдержанно отреагировал на предложение поучаствовать в крестовом походе, сославшись на то, что сейчас у него есть дела поважнее.

Перед тем как вернуться в Монтиль, Карл VII провел осень в Пуату, поселившись в довольно скромном замке Вильедье-де-Комбле, недалеко от Сен-Мешена. В сентябре 1451 года Флоренция направила во Францию посольство во главе с Анджело Аччаюоли, который должен был передать королю, как флорентийцы рады его славным успехам, распространению его власти и тому, что французский народ наконец-то вернулся к повиновению своему истинному господину^[497]. В ноябре посол добился у короля аудиенции по вопросу ситуации в Италии и выяснить, не собирается ли глава королевского дома Франции, поддержать претензии короля Рене на Неаполь? Но давайте пока оставим этот вопрос в стороне, а обратим внимание на то, что Карл VII в ответной речи неоднократно делал паузы, тем самым показывая, что прежде чем высказаться он тщательно обдумывает свою позицию. Тот же посол находясь при дворе скрупулезно собирал различные слухи, среди которых был и тот, что король Франции согласится заключить мир с Генрихом VI при условии возвращения Кале, и что английский король готов на это пойти, но опасается крайне негативной реакции своих подданных. Аччаюоли получил еще одну аудиенцию, на этот раз в Auxances^[498], где сообщил Карлу VII о военных силах, имеющихся в распоряжении Венеции, Милана и короля Арагона. На вопрос посла о Кале, король ответил, что англичане несправедливо занимают его город. и, что он с Божьей помощью намерен отобрать его обратно. В письме из Пуатье от 21 декабря посол вернулся к этому вопросу, поскольку ему сообщили о намерении короля отправиться к Кале с армией в 50.000 человек и флотом  в 2.000 кораблей, которые будут наняты в Испании, Голландии, Германии и даже в Исландии. Но это будет лишь треть от имеющейся у него армии в 150.000 человек! Общее мнение таково, что король сможет получить все, что захочет. Франческо Сфорца уже видел его сеньором Генуи и Ломбардии, и даже, с благословения Папы, императором Священной Римской империи. Мартин Ле Франк даже называл его Карлом Августом (Carolus Augustus), "восстановителем свобод и спокойствия", что было уж слишком явным преувеличением.

Вторая кампания в Гиене и уроки битвы при Кастильоне

Однако англичане еще не сказали своего последнего слова. По призыву города Бордо и ряда гасконских сеньоров ветеран войн во Франции лорд Толбот согласился возглавить новый экспедиционный корпус из 3.000 человек, который высадился в столице Гиени 22 октября 1452 года.

В большинстве французских хроник не приводится никаких причин такого поворота событий, кроме того, что вероломные бордосцы были в душе англичанами. Тома Базен, верный своим убеждениям, считал, что главной причиной восстания в Бордо, были налоги. По его словам, в других частях королевства подданные так долго платили высокие налоги, что постепенно к этому привыкли. Королевские чиновники намеревались распространить эти налоги и на гасконцев, под предлогом того, что именно они должны платить за свою защиту и безопасность. Они должны были содержать войска, размещенные на постой в их домах, которые тратили бы свое жалование на месте, что наполняло бы кошельки торговцев и ремесленников. Также следует принять во внимание и тесные экономические связи (поставки вина), связывавшие Гиень с Англией, что было одной из причин оккупации только что отвоеванной территории. По словам нашего автора, гасконцы направили к королю посолов с жалобами, заверив его в своей верности и объяснив, что они вполне способны защищать себя сами, тем более что англичане были далеко. Но король отказался их выслушать, и только тогда они установили контакт с Лондоном, который и прислал Толбота^[499].

Подготовка к восстанию происходила в абсолютной тайне, поэтому Оливье де Коэтиви, сенешаль Гиени Карла VII, был арестован ночью в своей постели. Затем Коэтиви перевезли в Англию, и только в конце 1454 года, Джон Толбот, сын и наследник ветерана Столетней войны, освободил его в обмен за выкуп в размере 6.000 ноблей (12.000 экю), который был полностью выплачен только в 1458 году.

События в Гиени стали неожиданностью и для Карла VII, который, переключив свое внимание на Савойю и Италию, теперь находился в Форе. Уже 25 октября Дофин, с которым разногласия и не думали утихать, сделал отцу предложение о своей службе, от которого король категорически отказался. Возможно, это была упущенная возможность положить конец конфликту, который должен был продолжаться до конца царствования.

У короля была целая зима, чтобы продумать свои ответные действия. В письме из Тура во Флоренцию от 27 марта 1453 года Аччаюоли сообщал, что военные приготовления занимают все его время, так что добиться аудиенции удается с трудом^[500]. Из Турени, через Лузиньян и Сен-Жан-д'Анжели, Карл VII в конце июня 1453 года добрался Тайбура, а затем, в начале июля, и до Ла Рошфуко. Средства для повторного завоевания Гиени имелись в достатке, но о том, чтобы король возглавил свою армию, не могло быть и речи, поскольку это было не в его вкусе. Военный Совет с его одобрения предложил создать две "группировки", одна из которых будет действовать к югу от Гаронны, а другая — к северу от Дордони. Первая, и самая многочисленная "группировка", командование которой было поручено королевскому генерал-лейтенанту, графу Клермонскому, включала отряды под началом графа де Фуа, сеньоров д'Альбре и д'Орваль и Потона де Сентрая, и должна была продвигаться через Медок, чтобы выйти к Бордо. Вторая "группировка", несколько менее многочисленная, объединяла ордонансовые роты, вольных стрелков и феодальные контингенты выставленные графами дю Мэн, де Невер и д'Этамп. Этими войсками командовали Великий камергер Франции Жак де Шабанн, два маршала Франции — Андре де Лаваль, сеньор де Лоэак, и Филипп де Кюлан, сеньор де Жалонь, адмирал Франции Жан де Бюэй и лейтенант Великого магистра артиллерии Гаспар Бюро, который замещал своего старшего брата Жана, казначея Франции. С этой "группировкой" двигался обоз, большая и малая артиллерия, а также отряд легкой кавалерии их 800 человек.

После нескольких мелких операций, призванных произвести впечатление на противника (в том числе безжалостное повешение гасконцев, считавшихся предателями французской короны), Жан Бюро убедил командиров второй "группировки" взять в осаду город и замок Кастильон в Перигоре, располагавшийся на правом берегу Дордони, в пятидесяти километрах от Бордо. Важно было непременно взять этот первый замок.

Осада была начата 14 июля 1453 года. Сразу же у Жана Бюро возникла идея создать в двух километрах от города огромный военный лагерь (парк) в форме четырехугольника, который, согласно найденным в XIX веке остаткам, мог занимать площадь 600×200 метров², то есть двенадцать гектаров. Лагерь был защищен земляной насыпью, рвом, частоколом и имел несколько укрепленных ворот. Это была относительно новая тактика, заменившая постройку бастид, которые, как показала осада Орлеана в 1429 году, были слишком слабы, потому что их было слишком много, и их можно было захватить одну за другой. В этом же лагере были собраны обоз, лошади и артиллерия, в особенности серпентины и кулеврины выставленные на вал. Затем началась непосредственная подготовка к осаде.

Видя эти приготовления, англо-гасконский гарнизон Кастильона призвал на помощь Толбота, который быстро приняв решение, во главе своей армии, пройдя через Либурн добрался до окрестностей Кастильона. Битва состоялась ранним утром 17 июля.

Историкам повезло, что в их распоряжении находятся три документа того времени, которые рассказывают о битве или, по крайней мере, о ней напоминают. Первым документом, является написанное 19 июля неизвестным лицом письмом, в котором сообщается о том, что автору рассказал свидетель  только что произошедшей битвы, и, что он узнал из другого письма, написанного Ги де Ла Рошем, сенешалем Ангулема. Утром 17 июля многие французские воины находились за пределами своего лагеря. В какой-то момент Жак де Шабанн и Жоашен де Руо, возглавлявшие 200 копий, неожиданно столкнулись с передовым отрядом англичан во главе с самим Толбота и были вынуждены, вместе со многими другими, поспешно отступить в лагерь. Толбот успел даже совершить символический акт, установив свои знамена на краю рва. После краткого противостояния один из командиров французских артиллеристов, Жиро де Саман, прославившийся многими другими подвигами, приказал дать залп из всего имеющегося огнестрельного оружия, приведший к тому, что множество врагов пали замертво. Англичане не выдержали и стали отступать. Это означает, что артиллерия сыграла решающую роль. Затем французы открыли ворота лагеря и пешими и конными совершили вылазку. Задача состояла в том, чтобы напасть на самого Толбота. В результате его штандарт был срублен, сам английский командующий сброшен с коня на землю, а один подбежавший лучник "пронзил его шею мечом, так что кровь хлынула через горло". Ужасная сцена, и похоже что, подлинная. После гибели командира англичане окончательно дрогнули и в панике бежали. Охота за беглецами продолжалась вплоть до Сент-Эмильона, находившегося в двух лье от места битвы. Однако около 2.000 из них смогли укрыться в Кастильоне. Получив известие о победе, король находившийся в Ла Рошфуко приказал петь Те Deum^[501].

Второе письмо было отправлено 22 июля Карлом VII в Лион, чтобы держать жителей в курсе событий. Его содержание несколько иное. Король настаивает на том, что английская армия под командованием Толбота, в которой было много гасконцев (6.000 или 7.000 человек), подошла с развернутыми знаменами к Кастильону в 9 часов утра. Штурм французского лагеря продолжался час, но англичане получили жесткий отпор. Они потеряли штандарт Толбота, а сам он был убит, как и многие другие. Оставшиеся в живых сели в лодки^[502] и бежали или укрылись в Кастильоне. Число убитых и взятых в плен до сих пор неизвестно. Любопытно, что в королевском послании не упоминается ни одно из имен французских капитанов и не говорится о роли артиллерии. Однако, Карл VII не преминул упомянуть об одновременном продвижении графов Клермонского и Фуа через Медок в направлении Бордо, а также о том, что французские корабли пришвартовались в эстуарии Жиронды. Подразумевается, что Бордо находится под прямой угрозой^[503].

Есть также третье письмо написанное находившемся вместе с кролем графом дю Мэн и быстро доставленное в город Пуатье:^[504] "Монсеньор граф дю Мэн, находящийся на войне, прислал о ней новости, те, что вы увидите ниже. Дело обстоит так, вчера утром, между девятью и десятью часами, сэр Толбот со всеми своими силами прибыл на поле перед Кастильоном, где была осада, и, слава Богу, наши люди так хорошо его встретили, что знамена Святого Георгия, короля Англии и Толбота пали на землю, а упомянутый Толбот был взят в плен или убит, не знаю точного числа погибших, но добрых две тысячи англичан наши люди заставили бежать, и да благословит вас Бог. Написано второпях, в эту среду 18 июля. Я думаю, что от этой великой радости вы уже можете развести костры на улицах города". Это письмо является примером важности того, чтобы великие сеньоры и добрые города были быстро проинформированы, особенно если новости были хорошими.

Еще один пример: город Орлеан одарил тремя золотыми экю королевского гонца Сен-Максена, который 17 июля 1453 года привез письмо с известием "о поражении англичан под Кастильоном в стране Гасконь"^[505].

Неудивительно, что английские источники почти ничего не говорят о битве при Кастильоне^[506], ведь никто особо не любит рассказывать о поражении. С другой стороны, французские хроники изобилуют повествованиями о победе и их описания битвы более или менее сходятся. Более того, в своем Жувенеле Жан де Бюэй, который участвовал в деле (и был дважды ранен), высказывает свое собственное суждение: французы победили, потому что проявили полное самообладание и встретили своих противников не двигаясь с места^[507].

Тома Базен упоминает о разумных приготовлениях Жана Бюро и пользуясь случаем, рассказывает об образцовой карьере этого простого буржуа, незнатного происхождения и маленького роста. Подчеркивается и мужество нескольких капитанов, включая бретонцев, которые в едином порыве бросились на Толбота. Один из них, Оливье Жиффар, захватил английское знамя и привез его домой. Но возможно, более примечательным является анализ предполагаемых стратегических и тактических ошибок Толбота. Базен считает правильным, что он решил нанести удар сначала по французским войскам находившимся под Кастильоном, состоящим в основном из пехоты и обремененным обозом и артиллерией, а не атаковал армию графа Клермонского^[508]. Но он действовал слишком поспешно. Толботу следовало разбить свой укрепленный лагерь, спокойно дождаться подхода собственной пехоты и артиллерии и посмотреть, что будет дальше, поскольку у противника находившегося на вражеской территории быстро возникли бы большие проблемы со снабжением. Более того, он совершил или был вынужден совершить ошибку в оценке ситуации. В какой-то момент французские капитаны решили увести из лагеря своих лошадей, несомненно для того, чтобы дать понять подчиненным, что они намерены сражаться до конца и специально лишают себя возможности бегства. Поднялась пыль, и Толбот подумал, что его враги бегут и следует немедленно атаковать, но он не предполагал, что французы будет обороняться, укрывшись за земляным валом из деревянным частоколом. Короче говоря, Тома Базен, считает, что английский командующий проявил больше безрассудства, чем  благоразумия, и будучи священнослужителем видит в этом небесное отмщение этому жестокому капитану, который во многих обстоятельствах показал себя лишенным всякого чувства милосердия. Убивая мечом, он и погиб от меча^[509].

Похоже, что бесславная гибель Толбота была воспринята с облегчением. "Так пришел конец этому знаменитому английскому капитану, который так долго считался одним из самых заклятых и упорных врагов Франции, наводившим на ее народ страх и ужас"^[510].

Его смерть получила определенную огласку в обществе, так Жак де Шабанн, который сам сильно рисковал во время битвы, предложил королю через одного из своих слуг латный горжет Толбота, снятый с его тела (его торс защищала простая бригандина, которая была менее тяжелой для ношения, чем пластинчатые доспехи), и Карл VII с сочувствием сказал: "Да благословит Бог доброго рыцаря, которому она принадлежала"^[511].

Битва при Кастильоне не положила конец военным операциям. Кампания продолжалась, и только 19 октября, после долгих переговоров, Бордо капитулировал и открыл ворота. Вновь завоеванная Гиень была поручена графу Клермонскому, которому помогали несколько капитанов, включая Потона де Сентрая, Теодоро ди Вальперга и Жана Бюро. Чтобы надежно удерживать город, было решено построить форты Шато-Тромпет и Ле-Га^[512].

Результат случайности и импровизации, а не расчета, битва при Кастильоне, исход которой, мог быть совершенно иным, не имеет никакого сходства с подготовленным сражением, в ходе которого две армии, выстроенные в линию, должны были противостоять друг другу на равных. Это заставляет усомниться в эффективности ополчения вольных стрелков. С другой стороны, она подтверждает ценность французского рыцарства, независимо от того, сражалось ли оно верхом на лошадях или пешком, и представляет собой заметный этап в развитии полевой артиллерии. Примечательно, что и при Форминьи, и при Кастильоне французы оказались в меньшинстве, тогда как при Азенкуре и Вернее они потерпели поражение, несмотря на явное численное превосходство.

Карл VII добрался лишь до Либурна, расположенного в тридцати километрах от Бордо и из осторожности не став въезжать в склонный к мятежу город, не спеша двинулся на север.

Его историограф, Жан Шартье,  не преминул приписать этот счастливый исход кампании "здравому смыслу", "усердию" и "благоразумию" короля, который всегда, даже переезжая с места на место, был приветлив к своим людям и стремился их утешить. Так он стал "господином всей этой великой страны Борделе, и установил мир"^[513]. Однако, для достижения полного умиротворения потребовалось время, чему, несомненно, способствовало постепенное восстановление экономики.

По словам Марциала Овернского, Карл VII позаботился о вознаграждении дворян, которые по его призыву приняли участие в этой кампании и даже выплатил им жалование с того момента, как они покинули свои дома, и компенсацию за потерянных лошадей^[514].

По мнению некоторых наблюдателей, Бог допустил изгнание англичан из Нормандии и Гиени "с небольшими потерями для французов", для того, чтобы христианнейший король стал его орудием для борьбы с турками во время крестового похода. В этом и заключался "секрет" "славного и чудесного восстановления королевства". Шатлен, даже повествует о неком "святом отшельнике", который предсказал королю замечательные победы, еще до того, как они произошли, и открыл ему Божий план относительно его самого^[515].

Битва при Кастильоне произошла через несколько дней после победы Филиппа Доброго при Гавере (23 июля 1453 года) над ополчением города Гент, который бунтовал против него в течение двух лет. Сам конфликт, который был очень жестким и имел социальную подоплеку, интересен тем, что показывает, что в бургундских Нидерландах, и особенно во Фландрии, солидарность горожан оставалась очень сильной и герцог не мог относиться к своим добрым городам так, как это делал король Франции. Советники Филиппа упрашивали его вести переговоры с Гентом осторожно и осмотрительно, не только по вопросу налогообложения, но и по другим, таких как отправление правосудие. Жители Гента обратились к королю как к своему суверенному господину с просьбой выступить в качестве арбитра или посредника, на что Карл VII охотно согласился, ведь Фландрия была фьефом короны, а он сам обладал "властью учинять мир или войну во всем своем королевстве?"^[516] Королевские послы выдвинули предложения, которые очень разочаровали горожан, поскольку были в принципе неприемлемыми. Послы пытались воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы поднять проблему городов на Сомме, утверждая, что они, в 1435 году, были уступлены герцогу Бургундскому с единственной целью дать ему возможность лучше противостоять английскому нападению из Нормандии и как только угроза такого нападение отпала, эти города должны быть возвращены королю без како-либо финансовой компенсации. Само собой разумеется, что Филипп Добрый, подписывая Аррасский договор, официально отказался от такого толкования вопроса, и дело так и не двинулось с места. При бургундском дворе говорили, что события могли бы принять другой, более крутой оборот, если бы не высадка Толбота в Гиени, так что в каком-то смысле Бордо спас Амьен. Возможно, так оно и было. Однако следует помнить, что возвращение Амьена и других городов на Сомме путем применения военной силы могло привести к новому англо-бургундскому союзу, как во время позорного договора в Труа, чего опасалась прежде всего французская сторона. Что касается Гента, то Карл VII, безусловно, был поставлен в двусмысленное положение, поскольку, с одной стороны, был не прочь вмешаться в качестве миротворца во "внутренние" дела бургундской державы, но с другой стороны, поддержка городской общины, находящейся в открытом конфликте со своим сеньором, определенно его не устраивала.

Одним из самых поразительных фактов было изменение роли профессиональных военных, которые находились на пути к тому, чтобы стать своего рода национальной жандармерией. Жан де Ваврен пишет: "Эти воины теперь вели себя в королевстве настолько достойно, что не стало ни одного грабителя или разбойника, который осмеливался бы выйти на большую дорогу из страха быть ими пойманным и переданным в руки представителей правосудия. Точно так же эти воины сопровождали и охраняли странствующих купцов, которые были очень счастливы, что было чудесной переменой, потому что после этого ордонанса те, кого называли живодерами, потому что они грабили всех подряд, стали защитниками и проводниками добрых людей, путешествующих по королевству Франция"^[517].

Но с англичанами примириться так и не удалось, несмотря на то, что в 1452 году Папа Николай V с этой целью направил во Францию кардинала Гийома д'Эстутвиля, а в Англию архиепископа Равенны Бартоломео Роверелла: "Однако после того, как были сделаны предложения и вышеупомянутый мирный договор был оформлен вышеупомянутыми кардиналами, был дан ответ, что когда король Англии отвоюет у короля Франции столько же земель, сколько король Франции отобрал у него, например, герцогства Гиень и Нормандия, тогда настанет время вести переговоры о мире между ними, и что упомянутые кардиналы не могут на этот момент заключить ничего другого"^[518].

В любом случае, Карл VII, как внутри королевства, так и за его пределами, стал считаться "победоноснейшим королем Франции". Так оценивал его и Шатлен, для которого завоевания Нормандии и Гиени стали поистине двумя "чудесами" его времени: "Я видел как через триста лет / Изгнали англичан, / Из их владений / В древней Аквитании, / А Бордо и Байонна / Стали городами французского короля. / Честь и хвала короне/ Которая свершила такие великие подвиги. / Я видел Нормандию / И благородный Руан, / Подчинившиеся королю / Изгнавшему завоевателей, / И утвердившему там свои стяги"^[519].

Глава IX. После победы: наведение порядка в королевстве

Личная жизнь и жизнь публичная

"[Бог] вернул Вам Гиень и Нормандию"^[520]. Таков припев известной баллады Карла Орлеанского, в которой также есть строка "Радуйся, свободное королевство Франция!". Последовательные завоевания этих двух провинций, а также меры, направленные на обеспечение максимально возможной обороноспособности королевства, сделали Карла VII, достигшего 22 февраля 1453 года своего 50-летия, выдающимся правителем не только в своем королевстве, но и во всем христианском мире. Никто не мог оспорить его главенствующую роль в политической игре ни внутри, ни за пределами королевства. И все же, в оставшиеся ему девять лет жизни, у него не было недостатка в проблемах, несмотря на то, что он с честью вышел из очень шаткого положения, в котором находился первые пятнадцать или двадцать лет своего царствования. У него были причины для торжества, но также и для беспокойства. Возможно, в нем преобладали осторожность и осмотрительность, что являлось не только чертой характера, но и плодами жизненного опыта и результатом рационального анализа ситуации.

Король, никогда не проявлявший особой склонности к войне, больше не желал лично появляться в войсках. Он также не испытывал желания или необходимости систематически являть себя своим подданным, чтобы олицетворять свою власть личным присутствием. У него больше не было ни необходимости, ни желания приезжать и общаться с жителями Тулузы или Бордо, Руана или Парижа. Двумя его столицами, если можно использовать этот термин, оставались Бурж и Тур. Можно было бы предположить, что он станет вести строго оседлый образ жизни в его любимых резиденциях, например, в замке Монтиль, где за рвами и стенами был чудесный парк, или в замке Меэн-сюр-Йевр, окруженном прекрасными садами. Но этого не произошло. Король продолжал передвигаться короткими переходами по дорогам, зачастую ухабистым, пыльным летом и полным рытвин зимой, по центральным провинциям Франции, между Туренью и Берри, и останавливался на несколько дней или недель в относительно скромных жилищах, которые очень часто ему даже не принадлежали. Иностранные послы поражались тому, что такой великий король довольствуется условиями жизни простого дворянина! Само собой разумеется, что двор как мог следовал за своим королем, что означало множество лошадей и повозок, особенно летом, потому что наступление зимы сильно замедляло передвижение. По словам Анри Боде, когда Карл находился в пути, то он сам, люди его двора, от камергеров до кухонных слуг, принцы крови, все были вооружены^[521]. Безопасность была превыше всего, а недоверие ко всем и вся сохранялось. Среди королевских резиденций были замки или маноры Монбазон, Прейи, Буа-Сюр-Аме, Монришар, Божанси, Вандом, Разилли, Шампиньи-сюр-Вед, Ле-Риво. Иногда Карл VII останавливался и в домах буржуа^[522]. Его пошатнувшееся здоровье, особенно с начала 1458 года, привело к тому, что с ноября 1460 года он проживал в Бурже, а с мая 1461 года — в Меэн-сюр-Йевр. Именно там, 22 июля 1461 года, он и умер. По словам Марциала Овернского король закончить жизнь подобно зайцу в своем логове.

Кроме того, в 1455, 1456 и 1457 годах он подолгу гостил в Бурбоне, Форе и даже в Лионе, так что можно говорить о своего рода юго-восточном направлении политики, вызванным положением дел в Италии, но прежде всего тем, что он был очень обеспокоен укреплением власти своего сына в Дофине и последующим его бегством к Филиппу Доброму.

Успех у женщин

Тома Базен дает объяснение этой склонности короля к скромным жилищам, "вдали от мест скопления людей": "Он любил уединение, чтобы свободнее и спокойнее наслаждаться обществом женщин и предаваться своим страстям при возможно меньшем количестве свидетелей"^[523]. Возможно, так оно и было. Но возможно, что его желанию скрыть свой либертинизм, который мы назовем старческим, мешало желание придать своим постоянным любовницам, официальный статус, что не могло остаться незамеченным и не вызвать недовольства современников. С этими фаворитками обращались как с принцессами (наряды, драгоценности, образ жизни), до такой степени, что Мария Анжуйская могла только молча страдать. Она была открыто низведена до подчиненного положения. Тот же Базен говорит о "стайке молодых девушек" в окружении короля. По тому, что осталось от королевских счетов, мы можем узнать статус этих девиц (фрейлины более или менее благородного происхождения, а также некая "прачка королевского тела", получившая в подарок прекрасного коня-иноходцы), а один хронист упоминает их по прозвищам. Конечно этим хронистом является, не Жан Шартье, официальный королевский историограф, а Жорж Шатлен, который, будучи чиновником Филиппа Доброго, обладал большей свободой слова. "У него были дни отдыха […] с женщинами, которым он уделял довольно много времени"^[524]. Среди них были некая "мадам Регент, женщина с телесами достойными всяческого восхищения", а также, "дочь кондитера, которую называли Мадам де Шаперон, поскольку из всех других женщин в мире именно она элегантнее всех носила этот головной убор"^[525]. Надо сказать, что Карл VII, для себя и своего окружения, был щепетилен в вопросах "туалета". Его гардероб был полон различной одежды и регулярно обновлялся. Мы знаем о его пристрастии к зеленому цвету и эмблемам в виде золотых солнц^[526]. В рассматриваемый здесь период при дворе главенствовала Антуанетта де Миньеле, ближняя кузина Агнессы Сорель и, по слухам, такая же красавица. Но в отличие от Агнессы, эта дама была замужем за Андре де Вилькье, который в полной мере пользовался положением своей жены для личного обогащения,  до самой своей смерит в 1452 или 1453 году. В феврале 1457 года прошел слух, что Антуанетта заключена в тюрьму одновременно с Отто Кастелланом, ставшим королевским казначеем после ареста Жака Кёра, и первым камергером Гийомом Гуффье, но на самом деле, по словам миланского посла, который сообщил об этом своему господину Франческо Сфорца, это были лишь домыслы^[527]. Овдовев, Антуанетта сохранила свое положение почти до конца царствования Карл VII, а затем благополучно перебралась в постель Франциска II, герцога Бретонского, что свидетельствует о ее обаянии и настоящем таланте в обольщении мужчин^[528]. Она регулярно сообщала Дофину новости о событиях происходивших при королевском двора, что объясняет, почему к ней продолжали хорошо относиться после воцарения Людовика XI. Влечение, которое несмотря на возраст и болезни, галантный король Карл VII, свободный от женоненавистничества (что было довольно редким явлением в Средние века), испытывал к "благородному полу, который Бог пожелал создать для утешения истинных любовников", было широко известно. В письме, написанном из Брюгге 9 мая 1461 года, Просперо да Камольи сообщал Франческо Сфорца, что "король Франции постоянно находится под влиянием окружающих его женщин, и это у многих вызывает недовольство"^[529].

Набожность Карла VII

Хронист Жак Дю Клерк выделяет два периода в жизни Карла VII: до примирения с герцогом Бургундским он вел "святую жизнь", отмеченную регулярным чтением канонических часов; но "после заключения мира с упомянутым герцогом", хотя он по-прежнему был привязан "к служению Богу" этого уже не происходило^[530]. Похоже, эта хронология означает, что, успокоившись относительно своего положения в королевстве, Карл VII изменил личное отношение к религии, оставаясь при этом тем самым христианнейшим королем, уважающим Церковь и ее служителей, которых он широко использовал для осуществлении своей власти. Но тем самым он подавал плохой пример окружающим его людям, да и всем своим подданным. Короче говоря, можно предположить, что Жак Дю Клерк был искренне озадачен: как примирить сексуальную разнузданность короля, которая, безусловно, была предосудительной, с верностью христианским обрядам? Для Анри Боде, одной из целей которого было противопоставить Карла VII Людовику XI, этого противоречия не существовало, поскольку его любовь к дамам была "совершенно искренней" и, кроме того, его набожность была отнюдь не показной: каждый день король выстаивал высокую и две низкие мессы, плюс ежедневное чтение часов. На это указывают несколько косвенных фактов. В 1458 году были заказаны новые переплеты для четырех богослужебных книг короля: требника, часослова и двух "получасословов", регламентирующих литургические молитвы на полугодие. После каждой высокой мессы он делал скромное пожертвование в 15 турских денье^[531]. Сообщения нескольких послов показывают, что именно после мессы и перед обедней он охотно давал аудиенции. Один из них рассказывает, что Карл VII в некоторые годы не давал аудиенций в праздник Святых Невинноубиенных Младенцев: так, в 1455 году, этот праздник выпал на субботу и в этот день королем не было дано ни одной аудиенции^[532]. Но были ли у этой привычки какие-либо особые причины? Можно предположить, что в этот день король просто позволял себе спокойно отдохнуть. Считалось, что Карл VII особо почитал Святого Иоанна Евангелиста, а не Иоанна Крестителя^[533], поскольку имя первого было его боевым кличем.^[534] Показательно, что в письме от апреля 1457 года Вентурини ди Приориби, преподаватель риторики в Савоне, восхваляет не только мудрость Карла VII, но и его набожность, ссылаясь на его божественный дар исцелять золотуху: "Где бы он ни был, он слушает три мессы в день, а затем, осенив себя крестным знамением, исцеляет больных золотухой"^[535]. В то же время Антонио Астесано пишет: "Никто не является более набожным, чем король Франции"^[536]. Несколько строк из Советов (Avis), адресованных королевой Иоландой в 1425 году 22-летнему Карлу VII, касаются того каким должно быть отношение короля к религии: "Почитай Святые праздники и преданно служи Богу, проси помощи и заступничества святых в дни их праздников, чтобы испросить у Бога благодати для управления своим народом, истово предавайся молитвам, часто исповедуйся перед Богом и причащайся Телом Христовым, благочестиво выслушивай слова проповедников и проникайся ими, чтобы исправить свою душу, проявляй набожность перед своими подданными, которые тогда будут любить тебя сильнее, следи за тем, чтобы в церквях богослужение совершалось с благоговением"^[537]. Нет никаких доказательств того, что король, намеренно отступил от этих предписаний, ведь разве не в его интересах было, по крайней мере, поддерживать видимость набожности и не растрачивать свою харизму "христианнейшего короля"?

В любом случае, независимо от его личного поведения, которое не переставало шокировать окружающих (что было не просто частным делом между ним и его духовником), нас заставляют поверить, что король всегда старался уважать Церковь, просто потому, что видел в ней одну из трех идеологических основ своей власти в королевстве. Карл VII, как и его предшественники, считался "императором в своем королевстве", "олицетворением закона", имеющим право "издавать ордонансы и требовать их исполнения", пресекать любые посягательства на его величество. Он находился на вершине феодальной пирамиды, принимая оммажи от своих бесчисленных вассалов и считался "христианнейшим королем" (rex christianissimus) и "рукой Святой Матери Церкви" (brachium sancte matris ecclesie). Шесть церковных и шесть светских пэров Франции должны были ему помогать в управлении страной. Аналогичным образом, Парижский Парламент и Счетная палата состояли наполовину из клириков и наполовину из мирян^[538]. Прелаты регулярно заседали в королевском Большом Совете и имели там огромное влияние. Было бы опасным абсурдом управлять страной вопреки своей Церкви или даже просто отказываться от ее помощи и компетенции, хотя на практике, как показывают сетования Жана Жувенеля дез Юрсена, королевские суды на разных уровнях регулярно вмешивались в юрисдикцию судов церковных.

Здесь уместно привести рассказ Тома Базена, который искренне поддержал Прагматическую санкцию и внимательно следил за ее применением, несмотря на протесты папства и вопреки ультрамонтанским настроениям Церкви Юга. И так, Базен повествует о неназванном по имени прелате, который предложил королю, во время отвоевания Нормандии, в качестве выхода из финансовых затруднений, просто обложить духовенство налогом, а не брать займы у ростовщика Жака Кёра. На что Карл VII ответил, что в первую очередь он ожидает от духовенства "благочестивых и набожных молитв". Король чувствовал, что дела его пойдут плохо, если он пустит на войну священные ресурсы Церкви, предназначенные для бедных. Более того, когда для финансирования войны с турками Папа Каликст III через своего легата во Франции Алена де Коэтиви предписал взимать десятину с имущества клириков в соответствии с его реальной стоимостью, то после протестов нормандского духовенства, король хоть и не отменил этот налог но приказал собирать его по традиционной, гораздо более низкой ставке. Тома Базен заключает: "Насколько позволяли вера и закон, он проявил себя как ревностный защитник Церкви Франции, поддерживая и сохраняя все ее древние свободы и привилегии", поэтому она окружила его "благочестивой и искренней привязанностью"^[539]. Но был ли король в первую очередь озабочен защитой экономических интересов Церкви, или же искренне стремился усилить ее духовное влияние? Трудно сказать, были ли прелаты его времени, те, кто был назначен с его одобрения, более ревностными и благочестивыми, чем церковники более поздних лет (знаменитые епископы Людовика XI). О необходимости реформы Церкви тогда твердили постоянно, но без каких-либо попыток претворить их в жизнь. Было ли все это королю небезразлично? В связи с усилиями, предпринятыми кардиналом д'Эстутевилем, во время его миссии в 1452 году, по восстановлению преподавания и дисциплины в Парижском Университете, можно ли сомневаться, что Карла VII не оказал ему поддержки?

Карла VII не проявил ни пылкой набожности Людовика Святого, ни впечатляющей благотворительности, не построив ни свою Сент-Шапель или хоспис для слепых. В его случае было бы рискованно говорить о патетической или вычурной религиозности^[540]. Нет никаких свидетельств того, что он интересовался духовным движением Новое благочестие (Devotio moderna)^[541]. Его сын Людовик XI был гораздо более щедр к Церкви, на чье заступничество он рассчитывал. Практика паломничества была Карлу VII не по вкусу. Он не обладал библейской начитанностью своего деда Карла V. Однако он регулярно соблюдал все необходимые ритуалы и определенно заботился о спасении своей души. За свою жизнь он не мог не выслушать бесчисленное количество проповедей, сотни, если не тысячи. Покаяние за свои общественные и личные грехи было ему вовсе не чуждо. А распоряжение о благодарственных шествиях 12 августа 1450 года показывает, что он последовал совету своих приближенных, отблагодарить Бога за столько благодеяний, после стольких испытаний. В последние годы жизни он, возможно, придерживался провиденциалистского видения своего правления, выраженного в нескольких современных трудах, к которым мы еще вернемся.

Послание Жана Жувенеля дез Юрсена

Некоторые люди обладавшие здравым умом и представлявшие часть образованной элиты, предложили победившему королю альтернативную форму правления, которая избавила бы его от любых подозрений в тирании. В первые месяцы 1452 года Жан Жувенель дез Юрсен, ставший архиепископом Реймса, обратился к королю с длинным и суровым посланием^[542], используя авторитет слов Писания, которые выражают дух этого документа: "Пожалуйста, склоните ухо, чтобы услышать мой плач и жалобы"^[543]. Жан Жувенель считал, что поскольку, мир с "древними врагами" королевства, англичанами, так и не был заключен, и они еще не сказали своего последнего слова, Карлу VII следует положиться на хорошо оснащенных, обученных и дисциплинированных воинов, как из благородного сословия, так и из народа, готовых служить общественному благу. Речь, конечно же, шла о вольных стрелках и арьер-бане. Однако, Жан Жувенель выступает против "постановления о людях при оружии", которое, по его словам, теперь, когда военные действия прекратились, будет плодить лишь бездельников. Эти люди будут только пить, есть, спать, играть в кости, и все это за счет народа. Более того, вопреки желания короля, они могут перейти на службу к какому-нибудь принцу. Но как минимум, их можно было бы использовать для ведения войны на море (установления контроля над Ла-Маншем) и создания гарнизонов вокруг Кале. Поэтому нет необходимости в такой большой численности "людей при оружии". Необходимо также привести в порядок королевский домен, поскольку он является важнейшим источником дохода и если этим пренебрегают, то только потому, что существуют налоги. Как цинично говорят финансисты: народ "всегда ропщет, но всегда платит". Конечно, чрезвычайные налоги не должны быть полностью забыты, но взиматься  только с согласия подданных, что подразумевает согласование этого вопроса с Генеральными Штатам. Будет еще лучше, если доходами от этих налогов станут управлять представители налогоплательщиков. В частности, пенсии, которые король дарует разным людям, должны быть если не отменены, то, по крайней мере, серьезно урезаны. И все это для того, чтобы "дать своему народу немного покоя" и позволить ему наконец-то свободно вздохнуть^[544].

В том же духе архиепископ Реймсский выступал за скромность, даже аскетизм королевского двора и отказ от роскоши, распространившейся там в 1440-х и особенно в 1450-х годах. Он также желал возвращения к тому, что можно назвать верховенством закона, для чего следовало отыскать старые ордонансы, хранившиеся в архивах государственных учреждений (Парламента, Счетной палаты, Сокровищнице хартий, Шатле), что само по себе было нелегкой задачей. Все найденные ордонансы должны были быть рассмотрены специальной экспертной комиссией, и если они окажутся полезными, то будут обнародованы, а если нет, то следует составить и принять новые. Все это должно быть сделано для того, чтобы добиться справедливого правосудия, не слишком мягкого, но и не слишком сурового. "Пусть будут изданы новые ордонансы относительно всех судов Вашего королевства, которые, если будут приняты, станут вечной и славной памятью Вашему имени, и мы будем избавлены от многих ссор, разногласий и испытаний, в которых сейчас находимся"^[545].

Жан Жувенель хоть и поддерживал Прагматическую санкцию, но не отказался и от идеи созыва Вселенского Собора под председательством Папы, единственного кто имеет необходимые полномочия для проведения реформ и устранения многочисленных злоупотреблений, о которых всем было известно. Это означало, что необходимость реформы королевства, королевской власти и Церкви никуда не пропала^[546].

Что касается жалоб, сформулированных тремя сословиями королевства, то когда представители королевской власти с ними ознакомятся, необходимо будет сразу же учинить дознание. Прелат зашел так далеко, что даже предложил отстранить от должностей всех судей в королевстве, а затем назначить тех, кого посчитают достойными и способными исполнять свои обязанности. Наконец, Жан Жувенель хотел, чтобы в королевстве ходили только деньги выпущенные королевскими монетными дворами, и чтобы во Франции было единство мер и весов, как во времена Карла Великого.

Окончательное решение Тома Базена

Неудивительно, что в оценке царствования, которую он составил около 1470 года, Тома Базен придерживался той же политической линии. По его мнению, королевская власть имела в своем распоряжении "естественную и обычную армию", а именно дворянство королевства, которое, по его подсчетам, в случае необходимости могло выставить более 50.000 кавалерии, к которым добавлялось неизмеримое количество пеших солдат. "Общественное благо, по всей видимости, не требует, чтобы в дополнение к этой обычной армии, за содержание которой население платит положенные налоги, была создана еще одна армия находящаяся на жаловании, даже в мирное время и без непосредственной угрозы войны"^[547]. Но поскольку угроза со стороны англичан и внутренних смут все еще сохраняется, то эту обычную армию можно будет сделать более эффективной без особых затрат, а именно, проводить в бальяжах и сенешальствах один-два раза в год или даже чаще смотры, под контролем специальных комиссаров^[548]. Теперь, когда Нормандия и Гиень были возвращены (под властью англичан оставался только Кале), когда обескровленное дворянство, находилось в процессе демографического и экономического восстановления, больше нет необходимости в постоянной армии. Если у древних римлян и были постоянные легионы, то это было связано с тем, что в их провинциях не было настоящего дворянства. Наличие постоянной армии неизбежно приведет к установлению тирании, взиманию постоянных налогов и насилию. Взгляните на Англию, которая прекрасно обходится без постоянной армии и не боится нападения своих соседей.

"Было бы разумно, если бы [Карл VII] освободил от бремени различных сборов, налогов и податей, налагаемых на нужды войны, народ, который перенес серьезные и почти бесчисленные бедствия, чтобы сохранить свою верность королю, который обязан сочувствовать всевозможным страданиям людей перенесшим их ради него. Бесчувственность, поощряемая циничными льстецами, которыми он окружен, является позором". Отсюда мораль: если бы король облегчил бремя налогов, "королевство  за двадцать лет расцвело бы лучше, чем за прошедшее столетие"^[549].

Финансы и правосудие

Карл VII не последовал советам архиепископа Реймсского, хотя тот сохранил его доверие, о чем свидетельствует тот факт, что король рекомендовал его Папе Каликсту III, когда речь зашла о назначении прелата для председательства в трибунале по рассмотрению дела Жанны д'Арк. Король по-прежнему содержал дорогостоящую постоянную армию, получающую круглый год жалование и готовую к действию в любое время, что приводило к относительно высоким налогам. По мнению Филиппа де Коммина, который был хорошо осведомлен в этом вопросе, Карл VII "на момент своей смерти имел  на нужды своего королевства 18.000 вольных стрелков и содержал около 17.000 латников для поддержания порядка и охраны провинций своего королевства". Хотя для мемуариста все это было "жестокой чумой" и "страшным ярмом", но по крайней мере, эти воины успокоились и больше не носились по королевству сея хаос, что стало "великим благом для народа"^[550]. К тому же оценка Коммина неполна, к численности войск следует добавить 1.000 "наемников" (гарнизонных войск), размещенных в Нормандии и Гиени, плюс отряд королевских телохранителей, призванных днем и ночью обеспечивать надежную защиту государя, вполне обоснованно опасавшегося покушения. Это отряд состоял из 25 конных лучников под командованием двух капитанов; 31 конного латника и 51 лучника шотландской гвардии под командованием собственного капитана; 27 французских арбалетчиков под командованием капитана и 24 немецких арбалетчиков, из которых 12 были "одоспешены" и 12 "не одоспешены". К тому же казна содержала артиллерию обходившуюся ей в 4.000 ливров в год, шедших в основном на оплату пушкарей и труда металлургов-литейщиков. Все это Карл VII имел в виду когда заявил, что: "Знает нужды своих сословий и разбирается в проблемах государственных финансов"^[551].

Как мы уже видели, с 1439 года и до конца царствования больше не было созвано ни одной ассамблеи Генеральных Штатов ни в Лангедойле, ни в масштабах всего королевства. То, что Карл VII был в этом заинтересован, легко понять, ведь это давало ему свободу действий как внутри страны, так и за ее пределами. Но почему со стороны его подданных это не вызывало протеста? Скорее всего это потребовало бы вмешательства или давления со стороны принцев, которые уже не обладали большим влиянием и к тому же получали от короля значительные пенсии, удовлетворявшие их потребности и в некотором смысле их нейтрализовывавшие. Клирики и дворяне опасались, что в результате проведения этих ассамблей их налоговые привилегии будут поставлены под сомнение. Со своей стороны, добрые города предпочитали прямые переговоры с чиновниками представлявшими королевскую власть. Что касается жителей сельской местности, то они и не могли протестовать, и в этот период не известно ни одного восстания связанного с налоговым давлением. Безусловно, существовала напряженность, споры и упреки по поводу распределения налогов между очагами (домохозяйствами) крестьян, принципа "сильные несут слабых", и налоговых льгот, которые многие пытались получить самыми различными способами, а также между отдельными приходами, но у нас очень мало информации по этому вопросу, который, тем не менее, является крайне важным. В любом случае, для короля было важно, чтобы сумма налога, установленная в масштабах всего королевства, в конечном итоге была действительно выплачена, и это примерно так и было в последние годы царствования.

"Во всем был порядок и правило, и во всем проявлялось уважение". Стремление восстановить порядок особенно заметно с 1445–1450 годах. Но оно существовало и до этого, хотя осуществлялось с меньшим успехом, так 16 июля 1439 года король потребовал, чтобы в течение трех месяцев все, кто держал от него фьеф, прислали свои счета бальи и сенешалям, в округах которых они проживали, и все это должно было быть записано "в определенный реестр" королевскими чиновниками^[552]. Вероятно, это требование так и не было выполнено.

Как это часто бывало в Средние века, речь шла не столько о новаторстве, сколько о том, чтобы использовать существовавшие прецеденты, которые, как предполагалось, уже доказали свою ценность. Так, 25 января 1455 года король обратился с письмом к мэтрам своей Счетной палаты в Париже. Он хотел обеспечить "оплату и содержание" войск "с наименьшими затратами" для своего народа и поэтому требовал изучить архивы, чтобы выяснить, какова была подобная практика во времена Иоанна II и Карла V^[553]. Сохранился ответ Счетной палаты, включавший в себя не только историческую справку, но и рекомендации на будущее, состоящие из одиннадцати пунктов. Предлагались различные способы для устранения многочисленных мошенничеств и злоупотреблений, которые всем казались обычным делом, в частности, с помощью более частых смотров войск (каждый месяц, а не каждый квартал) можно было бы лучше выявлять подмены в именах, лошадях и вооружении воинов^[554]. Приведем другой пример: у нас есть календарь, составленный в 1455 году, с указанием даты, в которую финансовые чиновники Нормандии, виконты и приемщики доходов, сборщики пошлин с соляных амбаров и других податей, должны представить свои счета в Счетную палату в Париже. Этот документ показывает, что проверка счетов проводилась в течение всего года, причем два чиновника, которым было поручено это задание, проверили около 70 счетов (должно быть, они не сидели без дела!). То же самое произошло и несколько лет спустя: регламент, касающийся другой провинции королевства, предусматривал, например, что сборщики налогов и эдов на содержание армии, чьи финансовые годы заканчивались 30 сентября и 31 декабря 1461 года соответственно, должны были явиться для отчета в Париж, в Счетную палату, расположенную рядом с церковью Сент-Шапель и Парламентом, в сроки с 1 января по 20 мая 1463 года, что давало сборщикам достаточно времени для приведения в порядок своей бухгалтерии^[555].

Документы, сохранившиеся в архивах, демонстрируют поразительную прозрачность отчетности. Так, за финансовый год с 1 октября 1454 года по 30 сентября 1455 года мы имеем большое число ведомостей по "состоянию сбора эдов на ведение войны" взимаемых с крестьян провинций Шартр, Ангумуа, Пуату и так далее. В каждой из этих ведомостей, подписанных королем, значатся расходы на жалование выборных должностных лиц и сборщика налогов, поездки, общие расходы, составление счетов, а также пенсии, назначенные с этих доходов. Неудивительно, что пенсии принцев выплачивались из налогов собранных в конкретных провинциях: королю Сицилии — в Анжере, Сомюре и Лудёне, графу дю Мэн — в Мэне, графу Вандомскому — в Вандоме, герцогу Орлеанскому — в Орлеане и Блуа, Жану де Дюнуа — в Шатодёне, графу Неверскому — в Невере и так далее. Просматривая эти ведомости, король мог, например, легко найти пункты с назначением сумм, предназначенных для содержания его армии и шотландской гвардии:

— в Жьене, 1.200 турских ливров (плюс подарок в 20 турских ливров шотландцу Роберту Аквесту);

— в Сентонже: 3.000 турских ливров;

— в Пуату: 3.000 турских ливров;

— в Туре: 4.000 турских ливров;

— в Берри: 15.000 турских ливров;

— в Нижней Оверни: 7.560 турских ливров;

— 580 турских ливров с солевых амбаров Пуату и Сентонжа (плюс 600 турских ливров, пожалованных двум капитанам гвардии);

— в Горной Оверни: 1.000 турских ливров;

— 187 турских ливров и 10 турских су торговых пошлин в Ле-Пон-де-Се^[556].

В этот поздний период царствования, благодаря постоянной армии и налогам, которые собирались с удивительной легкостью, Карл VII рассматривается средневековыми историками как "король войны" и "король финансов", хотя Людовик XI пошел в этом направлении гораздо дальше^[557]. И это не говоря уже о царствовании Людовика XIV, когда масштаб действительно изменился. Карла VII также можно рассматривать как "короля правосудия", что он сам не стеснялся подчеркивать. Как здесь не процитировать оценку Анри Боде? "Он поддерживал и охранял правосудие на всех его уровнях, то есть в судах Парламента, бальяжей, сенешальств, превотств и своего двора […]. Он следил за исполнением и соблюдением ордонансов, изданных им и его предшественниками, и по этим ордонансам советникам упомянутых судов не разрешалось служить вместе с братьями, кузенами, родственниками или свойственниками", чтобы избежать образования "группировок по семейным интересам"^[558].

Славословия? Несомненно, но это соответствует духу великого ордонанса из 125 статей, обнародованного Карлом VII в апреле 1454 года. Примечательно, что в обширной преамбуле, которая является заслугой королевской канцелярии и ее главы Гийома Жувенеля, говорится о том, что в момент прихода к власти королевство, в результате раздоров и войн, было "сильно угнетено и обезлюдело". Но благодаря "божественной помощи" (хотелось бы, чтобы упомянули Жанну д'Арк, но ее реабилитация произошла только в 1456 году), он освободил от своих врагов, англичан, Шампань, Вермандуа, Пикардию, Иль-де-Франс и свой "добрый город Париж". Восстановление королевскими войсками порядка позволило не только покончить с "великой бедой", опустошавшей королевство, но и отвоевать Нормандию, Перш, Мэн и Гиень. За это мы должны благодарить Бога. В результате этого длительного периода беспорядков правосудие было "сильно ослаблено и угнетено", а ордонансы предшественников короля игнорировались как суверенным судом Парламента, так и другими судами королевства. Королевства без правосудия долго существовать не могут, поскольку им не хватает прочного фундамента. Отсюда и решение восстановить правосудие для своих подданных посредством ордонанса, принятого после обстоятельного обсуждения с несколькими принцами крови, прелатами, баронами, сеньорами, членами Большого Совета, президентами Парламента, судьями и прюдоммами королевства. Естественно, хотелось бы узнать больше об этом обмене мнениями, который мог занять несколько дней или даже недель. Короче говоря, целью было сделать правосудие более быстрым, менее дорогостоящим, менее многословным, более четким, с более понятными процедурами, более качественным, доступным "как богатым, так и бедным", основанном на обычаях и устоях королевства, которые, таким образом, должны постепенно были быть облечены в письменную форму. Назначения на многочисленные вакантные должности должны были производиться только королем. Запрещалась продажа должностей. Напоминалось о необходимости независимости судей и их профессионализме. "По милости короля, утвердив правосудие во всей его независимости, королевский Совет своими распоряжениями а Парламент своими постановлениями способствовали, после войн и раздоров, восстановлению государства"^[559].

Трудно сказать, в какой степени эти благие намерения воплотились в реальность. Около 1460 года, в рамках господствующей социальной системы, которую судьи не могли игнорировать, чувствовали ли, как богатые так и бедные, подчиняющиеся закону люди, что с ними стали лучше обращаться, как в гражданских, так и в уголовных делах, что их личности и имущество лучше защищены, а их права лучше соблюдаются? В целом, мы можем считать, что насилия стало меньше и постепенно возникало относительно мирное общество. Должно быть, улучшилась работа суда Парижского Парламента, репутация которого как "истинного суверенного суда королевства" росла, а также судов Парламента Тулузы, Парижского Шатле, Казначейства Нормандии, Большого суда (учрежденного в Пуатье в 1454 году, Туаре в 1455 году, Бордо в 1459 и 1459 годах, Монферране в 1454 и 1455 годах), Парламента Гренобля (учрежденного в 1457 году), но как насчет судов бальяжей и сенешальств, не говоря уже о сеньориальных судах, которые были еще очень даже живы? В конце царствования Карла VII подданным навязывался образ кроля как "сурового" но "жалостливого" человека, стремящегося сочетать строгость и милосердие при осуществлении правосудия. Ему охотно приписывали истинное уважение к закону и искреннее неприятие тиранического произвола. Возможно, некоторые даже упрекали его в излишней мягкости, так по мнению Жана Жувенеля дез Юрсена было слишком много оправдательных приговоров, отмен наказаний и помилований для явно виновных лиц. Тем не менее общее впечатление было положительным и как писал Гийом Филластр: после своих "великих и славных побед" "он реформировал правосудие во всем своем королевстве, которое из-за войн было сильно расстроено, но он вернул его к такому порядку, что ни один человек на своей памяти не видел, чтобы оно сияло так ярко"^[560].

Глава X. Три судебных процесса

В течение долгого времени Карл VII был королем, которого так мало слушались, что у него едва ли была возможность привлечь к суду тех, кто грубо попирал его власть. Даже Жан Жувенель дез Юрсен, имевший высокого мнения о короле, упрекал его в бессилии. Но не было ли его "бессилие" проявлением мудрости и прозорливости?

Изменение отношения к Карлу VII стало очевидным после того, как в 1448 году в Парламенте состоялся суд над, имевшим в то время большое влияние, Пьером де Брезе, после доноса, который, несомненно, был инициирован Дофином. Но обвинение, основанное на показаниях нескольких человек, включая Агнессу Сорель, быстро рассыпалось, а Брезе был не только оправдан но и сохранил доверие короля^[561].

Осенью 1449 года, в ответ на многочисленные жалобы, Карл VII приказал провести дознание в отношении генерального приемщика доходов Жана Баррийе, который обвинялся в "нескольких проступках, злоупотреблениях и преступлениях" против короля. Дознание привело к судебному процессу, который начался 1 июля 1450 года и завершился 9 июня 1451 года обвинительным приговором. По словам Жана Шартье, Баррийе, находившийся во время суда в тюрьме, во всем признался. Осужденный за "оскорбление величества", он заслуживал смертной казни, но избежал ее, поскольку, король, следуя примеру Иисуса Христа, решил проявить милосердие. Тем не менее, Баррийе долгое время провел в тюрьме, и был вынужден заплатить большой штраф. Его имущество было конфисковано и передано нескольким придворным, в том числе Жану де Дюнуа, получившему таким образом прекрасный особняк в Туре^[562]. Нескольких проходивших по этому делу сообщников Баррийе также примерно наказали.

Вскоре после этого Суд над Жаком Кёром, состоявшийся вскоре после процесса Баррийе, принял совершенно иной характер, хотя в некотором смысле он проходил в тех же рамках официального курса по борьбе за защиту государственной казны от расхищения.

Суд над Жаком Кёром

Этот судебный процесс, проходивший в несколько этапов с 1451 по 1453 год, впоследствии был признан сфабрикованным, беззаконным, плодом неблагодарности, зависти и политической близорукости. Запятнал ли он репутацию Карла VII как государя, внимательно относящегося к отправлению правосудия? Этот вопрос, безусловно, заслуживает рассмотрения. И в первую очередь из-за главного персонажа, который действительно был человеком необычным. Жак Кёр был предприимчивым купцом, главой компании действовавшей самых разных областях, финансовым чиновником на королевской службе, и все это в период между 1420 и 1450 годами, когда во Франции, в разной степени в зависимости от региона, экономическая жизнь была в лучшем случае вялой и в целом депрессивной. Конечно, ситуация не везде была одинаково катастрофической, так например, Тулузен, Пуату и Турне были относительно процветающими регионами. В Оверни дела шли также относительно неплохо, хотя она сильно пострадала в 1370-х годах. В Бретани, которую война в основном не затронула, все было довольно хорошо. С другой стороны, экономическая ситуация была откровенно плохой в значительной части Нормандии, Иль-де-Франс (особенно в Париже, о чем свидетельствует Дневник Парижского Буржуа) и Шампани. Что касается крупной международной торговли, то она, как правило, обходила Францию ​​стороной из-за отсутствия рынков сбыта и безопасности на дорогах.

Жак Кёр, родился в Бурже около 1395 года, и был сыном зажиточного торговца мехами. В следствии женитьбы от стал зятем Жанны Руссар (или Ронсар) дочери мэтра Буржского монетного двора. После неудачного начала (его обвинили в преднамеренной порче монеты), Жак 1438 году стал королевским казначеем. На этом посту его роль заключалась в обеспечении самого короля, а также членов его семьи и двора предметами роскоши соответствующими их образу жизни и вкусами: дорогими шерстяными и шелковыми тканями, драгоценностями, мехами, специями, а также оружием и гобеленами. Для этого Кёр открыл "бутики" (boutiques, слово итальянского происхождения), сначала в Бурже, а затем в Туре. Его современники привыкли называть его без уточнений Аржантье (Серебряных дел мастер). В это же время он смело включился в большую торговлю с Востоком (Триполи, Бейрут, Александрия), конкурируя с купцами Венеции, Генуи, Ливорно, Барселоны и Марселя. Благодаря прибыльной торговле и своим быстроходным галерам под названиями Нотр-Дам Сен-Жак, Нотр-Дам Сен-Мишель, Нотр-Дам Сен-Дени, он мог в изобилии наполнять свои склады и торговые фактории товарами закупленными по более низким ценам. Кёр также вкладывал деньги в производство шерстяных тканей в Берри и сукна и шелка во Флоренции. Он был связан с импортом из Северной Италии и налаживанием производства, в частности в Туре, доспехов (шлемов-саладов, латных доспехов, бригандин), предназначенных, начиная с 1445 года, для экипировки ордонансовых рот. По поручению королевской власти, он принимал участие в сборе налогов и торговле солью, как средиземноморской, так и атлантической. Его финансовые ресурсы позволили ему стать кредитором нескольких великих сеньором и дворян меньшего ранга, а также ссужать значительные суммы Карлу VII, который постоянно испытывал нехватку денег. Начиная с 1440-х годов, как это обычно происходило с купцами по мере их обогащения, он стал вкладывать деньги в земельные владения, которые считались более надежными (и более почетными), чем движимый капитал. Для этих покупок он выбрал хорошо знакомую ему местность: Бурбонне, Берри и Пюизе. Возможно, Кёр надеялся, что с восстановлением мира доходы от этих земель увеличатся. В любом случае, он купил их по дешевке. Всегда стремясь разнообразить свою деятельность, он взял в аренду серебряно-свинцовые рудники Пампайи в Лионне. Его деятельность была поистине международной (каким-то образом он смог преодолевать языковые барьеры). Даже Атлантический мир (Ла-Рошель), даже Северная Европа (Брюгге, Шотландия) не были для него чуждыми. Он явно освоил механизм векселей, что позволило ему избежать дорогостоящего и опасного перевоза денег из одного места в другое. Он разбирался в драгоценных металлах: например, он знал, что из-за разницы в соотношении золота и серебра выгодно продавать серебро на Востоке и ввозить взамен золото, что он и делал без зазрения совести. Все благоприятствовало тому, чтобы он разбогател: рассказывали, что Жан де Бюэй, адмирал Франции, выкупил за 24.000 экю принадлежавшее  Аржантье право, на три четверти суммы выкупа за Джорджа Невилла, барона Абергавенни, захваченного в плен во время Нормандской кампании 1449 года, причем последняя четверть принадлежала графу Дюнуа. В ожидании выплаты выкупа пленника держали в Пюи-ан-Веле под присмотром компаньона Жака Кёра. Мы можем говорить о его разносторонности его деятельности в такой степени, которая была неизвестна во Франции до него. Он намного превзошел ту роль, которую итальянские купцы, особенно из Лукки (такие как Дино Рапонди), играли при французском дворе в начале XV века, например, при Иоанне Беррийском или Филиппе Бургундском. Нельзя не поразиться тому устойчивому напору, который он сумел придать своим многочисленным инициативам. Он всегда был открыт для деловых предложений. Одним словом, ему стоит отдать должное за необыкновенную смелость в принятии решений и деловое чутье.

Иногда его предприятия субсидировала государственная казна, так в 1446 году Карл VII выделил Кёру 3.000 турских ливров "как часть более крупной суммы […], чтобы помочь ему в расходах и издержках, которые он согласился понести для поддержания нескольких галер и других fustes [легких, быстроходных судов], которые упомянутый Жак построил за свой счет для пользы и развития торговли" в Лангедоке^[563].

Естественно, что Аржантье был заинтересован в хороших отношениях с истеблишментом, включая церковный (его сын Жан стал архиепископом Буржа в 1446 году, в возрасте 21 года, благодаря благосклонности короля и милости Папы). Жерар Маше считал себя его другом, готовым защищать его от любых интриг. Кёр одновременно вел множество дел и похоже обладал исключительной памятью. Он мог найти общий язык с любым человеком. Примером может послужить его встреча в Монпелье в 1447 году, или около того, с известным бургундским рыцарем Жаком де Лаленом (1421–1453), считавшимся величайшим турнирным бойцом своего времени. В анонимном Жизнеописании (Vie) Лалена рассказывается, что возвратившись из Барселоны он был "великолепно чествован" "Аржантье Франции". Последний поспешил показать рыцарю свой "бутик, где было много золота и других роскошных драгоценностей и колец". Жак Кёр, в честь герцога Бургундского, предложил ему взять все, что понравится, но Лален отказался, поскольку по милости своего "суверенного господина" он ни в чем не испытывал недостатка. Аржантье, тем не менее, предложил Лалену свои услуги: "возможно, вы заложили в каком-либо городе дорогую вам вещь, в таком случае я охотно помогу вам ее вернуть, потому что вряд ли есть королевства или провинции, где у меня нет моих деловых партнеров, я им напишу и они доставят вам вашу вещь туда, куда вы пожелаете". Другими словами, Жак Кёр предложил написать, например, купцу в Барселоне, которому Лален мог оставить золотую цепь в качестве залога для получения ссуды, и тот за счет Аржентье, спишет долг с Лалена и вернет его залог. В результате Аржантье становился кредитором Лалена, а тот его должником^[564].

Если использовать современную терминологию, то Жак Кёр был одновременно президентом своей компании, ее финансовым директором, коммерческим директором, менеджером по персоналу и связям. У него были партнеры, которые инвестировали в тот же бизнес, что и он, и делили прибыль пропорционально своим инвестициям. У него были слуги, которые оставались верны ему на протяжении всей жизни. Некоторые из них, например, Гийом де Варье, вращались при дворе Людовике XI, что свидетельствует об их деловых способностях. Хотя Кёр умел делегировать полномочия, вся структура замыкалась именно на него. Это сильно отличалось от коллективизма английских компаний Стейпл и Купцов-авантюристов (Merchants adventurers) или немецкого Ганзы; что касается компании Медичи, то она представляет собой гораздо более четко организованную структуру. Тем не менее, мы не можем четко представить себе, как Кёр богател, поскольку в нашем распоряжении есть не более чем фрагменты его коммерческих счетов, которые, возможно, не очень хорошо велись. Точно так же не сохранилось ни одного отчета о его деятельности на посту Великого мэтра серебряных дел, хотя он занимал эту должность более двадцати лет. Известна лишь малая часть его путешествий, в частности из Александрии в Руан через Рим и Лион. Лишь Бертрандон де ла Брокьер в своем рассказе о поездке на Восток с целью шпионажа по поручению Филиппа Доброго сообщает, что познакомился с Кёром в 1432 году в Дамаске, когда тот находился в самом начале своей карьеры. По слова Брокьера, среди французских, венецианских, генуэзских, флорентийских и каталонских купцов был будущий Аржантье, который сообщил ему, что галера из Нарбона должна была выйти из Александрии в Бейрут, чтобы загрузиться пряностями и другими товарами. Именно за таким товаром он и его спутники прибыли в Сирию^[565]. Несмотря на то, что документальных свидетельств его деятельности относительно много, их слишком мало в архивах его компании.

Возможно, что именно его жена, Масе де Леодепарт, способствовала его восхождению по ступеням социальной лестницы. Несомненно, что он искренне заботился о социальном и коммерческом успехе своей семьи. Король не только облагодетельствовал Кёра, но и аноблировал сделав своими придворным. На миниатюрах он даже изображен в рыцарских доспехах. За это он постоянно стремился всячески угождать королю, так в 1449–1450 годах он распорядился построить и украсить капеллу рядом с домом главы капитула Буржского собора. Среди прочего, в капелле была изображена личная эмблема Карла VII: на красно-бело-зеленом поле, солнце, белые розы и ирисы, и, конечно же, флер-де-лис. Надпись на латыни приглашала короля продолжить отвоевание его королевства.

Тома Базен считает, что именно Аржантье был первым во Франции, кто снарядил и вооружил галеры, экспортирующие французские товары на Восток и импортирующие "шелковые ткани и всевозможные специи", которые затем продавались во Франции, а также в Каталонии и других странах. До этого, по его словам, эти товары привозили только венецианцы, генуэзцы и каталонцы. Именно эта морская торговля позволила ему сколотить состояние и возвести в Бурже роскошный особняк, достойный короля. Кёр умело распоряжался своим состоянием, поскольку для отвоевания Нормандии, смог одолжить Карлу VII единовременную сумму в 100.000 экю^[566].

Из рассказов хронистов, упоминающих Кёра, в связи с судом над ним, тем самым давая историку представление о том, каким его видели некоторые из его современников, следует привести мнение Матье д'Эскуши. Последний характеризует его как "человека незнатного происхождения", который "своим умом, доблестью и хорошими манерами настолько проявил себя, что имел возможность вести несколько крупных дел". Здесь, конечно же, имеется в виду знаменитый девиз Кёра, упомянутый другим хронистом, Жаком Дю Клерком: «Его девиз гласил: "Для храброго сердца нет ничего невозможного"»^[567]. Что очень похоже на девиз благородного рыцаря. Матье д'Эскуши продолжает: "У него на службе находились несколько клерков и агентов, которые торговали упомянутым товаром во всех христианских королевствах и даже в Сарацинии. На море он содержал за свой счет несколько больших кораблей, которые ходили в Берберию (Северную Африку) и Вавилон (Египет), чтобы закупать товары", и это с разрешения турок и того, кого называли Вавилонским Султаном (Мамлюкский султан). Таким образом, уплатив все необходимые пошлины, он "привозил из упомянутых стран золотые и шелковые ткани всех видов и цветов, всевозможные сукна, годные как для мужских, так и женских нарядов, а также меха куниц и другие диковинные вещи", которые невозможно приобрести даже за золото или серебро "по эту сторону границ", то есть в Западной Европе. Через его руки проходили экзотические предметы роскоши. "Он поручал своим агентам продавать, как в королевской лавке [магазине серебряных изделий], так и во многих местах королевства [Лионе, Монпелье и т.д.] и за его пределами [Женева], всевозможные товары, о которых только может помыслить человек. И многие люди, вельможи, купцы [две категории, которые, когда пришло время, стали ему врагами] и другие были сильно поражены. Каждый год он зарабатывал больше, чем другие купцы королевства [обида фундаментальная]. Под его началом было триста факторий, которые были разбросаны по нескольким странам, как на суше, так и на море"^[568]. О Кёре ходили легенды, так по словам Жака Дю Клерка, "он был настолько богат, что говорили, будто его лошади и мулы были подкованы серебряными подковами"^[569].

Тома Базен во второй раз упоминает Жака Кёра, когда обсуждает его арест и осуждение в целой главе своей Истории Карла VII. Из его комментариев приведем только общую оценку: "Он был человеком неграмотным [не знал латыни], но высокого ума, мудрым и искусным в делах"^[570].

Правда, в одном из своих посланий, написанном в 1445 году своему брату Гийому, только что назначенного канцлером Франции, Жан Жувенель гораздо более сдержан. Что касается "пышности приемов в шикарных особняках", то он задает вопросом: откуда берутся деньги на всю эту роскошь? Ответ ясен: из налогов, собранных на войну. Настоящая растрата государственных средств. Вина тем более серьезная, что те, кто занимается поставками всех этих товаров, получают скандальную прибыль, например, продавая королю по 30 или 34 экю части доспехов, которые по рыночной цене стоят всего 15 или 16. То же самое относится и к мехам. Жан Жувенель провел собственное расследование и выяснил, что сотня соболиных спинок стоит в Париже 10 ливров, а "купец" продает их (королю и придворным) по цене от 60 до 80 ливров и это не за целые шкурки. Двойной обман. Жан Жувенель продолжает: "Те кто занимается подобными вещами, являются дурными людьми". Он утверждает, что видел письма, написанные рукой Аржантье, в которых тот оценивает свое состояние в 500.000 или 600.000 экю (но это только на 1445 год) и объясняет такое быстрое обогащение тем, что Кёр "прикарманил все товары в этом королевстве, и везде завел свои лавки, [которые] приносят богатство только одному человеку а не тысячи торговцам". Он не только, как бы мы сказали, монополизировал всю большую торговлю, но и, когда он ссужает деньги в долг королю, то делает это "под грабительские ростовщические проценты". Хуже того, его ссуды частично состояли из "посуды или украшений" (а не денег), что позволяло прибегать к всевозможным махинациям^[571]. Говоря словами Жана Жувенеля, обиды накапливались, и это в то время когда Жак Кёр был в полном фаворе у короля (1445 год).

С другой стороны, для Гийома Лезера, кантора Гастона IV, графа де Фуа, Кёр был "разумеется, мудрым человеком", полностью профинансировавшим осаду Дакса в 1442 году^[572].

Последнее свидетельство, последовавшее за его осуждением, принадлежит Жоржу Шатлену. В отрывке, в котором хронист оценивает весь период царствования и самого короля, характеризуя его как недоверчивого и завистливого человека, он пишет: Карл VII "стал известен за морем в Леванте благодаря деятельности своего казначея Жака Кёра, самого успешного купца в мире, которого король приказал заключить в тюрьму и конфисковать его товары. После вынесения Кёру смертного приговора, он с помощью какой-то хитрости совершил побег и умер в изгнании"^[573]. Тут автор явно намекает на неблаговидное поведение короля. Шатлен возвращается к личности Аржентье в своем трактате Храм Боккаччо (Le Temple de Boccace) (1463–1464), где называет его человеком "благородным из-за его добродетели и славных дел". Другими словами, согласно понятиям того времени, Кёра облагородила сама его добродетель. "Человек трудолюбивый с обширными познаниями, понимающий суть вещей и обладающий большим авторитетом", умеющий ответственно вести дела, какими бы важными они ни были, и все это ради выгоды и славы своего господина, о которых он заставил узнать все народы. Он был ничем, но стал мультимиллионером. "Он дошел своим умом от сотни до ста тысяч и от ста тысяч до нескольких миллионов". Он на своих кораблях объездил весь Левант: "В Восточном море не встречалось ни одного корабля, мачты которого, не были бы украшены иначе, как флер-де-лис", что, конечно же, не соответствует действительности. "Его взор охватывал весь мир, который он стремился покорить"^[574].

Но почему же тогда случился жестокий позор, суд и падение этого исключительного человека, посвятившего свой гений славе французской короны? Почему колесо фортуны низвергло его с высот в пропасть? Хронисты Герольд Берри и Марциал Овернский не упомянули судебный процесс над Кёром и словом. Что касается Жана Шартье, то он говорит только о торжественном оглашении приговора канцлером Франции, которое состоялось в Лузиньяне 29 мая 1453 года во время заседания суда под председательством Карла VII. Несмотря на преступления, которые привели Жака Кёра к смертному приговору и конфискации имущества, король, заботясь о справедливости и предпочитая, по образу Божьему, милосердие суровости правосудия и учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого, даровал Аржантье жизнь. При этом тот был приговорен к выплате 100.000 золотых экю в качестве компенсации за неоценимые суммы, которые он вымогал у подданных короля, плюс 300.000 экю за многочисленные преступления, совершенные против них же; что касается остального его имущества, то король конфисковал его, где бы оно ни находилось; Кёр был лишен всех королевских должностей и навсегда изгнан из королевства Франция. Но главная претензия заключалась в его поведении по отношению к неверным. Он продавал им оружие и выдал сарацинам одного христианина, укрывшегося на его галере. Поэтому Жак Кёр был приговорен выкупить его у неверных или, если это окажется невозможным, выкупить вместо него другого (как это делал Орден Мерседариев^[575]), и чтобы загладить свою вину за эти два преступления,  он должен выл с 10-фунтовой свечой в руках, "просить милости у Бога, короля и правосудия"^[576].

Жак Дю Клерк пишет, что после своего побега Жак Кёр, который, как говорили, имел состояние в миллион золотых экю только во Франции, отправился в Рим где имел "много , ". К претензиям, упомянутым Шартье, он добавляет, что Кёр отправил к сарацинам специалистов, которые научили их делать оружие (то, что мы бы назвали передачей технологий врагу).

Заключение Шатлена, как обычно, носит морализаторский характер: Аржантье был ослеплен своим богатством. Тот, чьи сокровища были разбросаны по всему миру, тот, чьи корабли плавали по "чужим морям", тот, кто одолжил королю 400.000 экю на отвоевание Нормандии, закончил свою жизнь в изгнании, вдали от "французского королевства", которому он оказал столько услуг. Хронист представляет его кающимся в том, что он не смог умерить свою жадность.

Матье д'Эскуши, который был достаточно хорошо информирован, представляет ответы Жака Кёра на выдвинутые против него обвинения в таких выражениях: всю свою жизнь он служил королю, "благоразумно и законно" и ничего не поимел за его счет; он "занимался честной торговлей", и именно таким способом приобрел свое состояние; он признается в неведении относительно раба-христианина, который сбежал, а затем вернулся; он вспоминает о личной встрече с Карлом VII, во время которой, признался, что получил большую прибыль в стране неверных благодаря безопасным перевозкам на своих галерах товаров, предоставленных султаном в обмен на пошлины, которые в любом случае был весьма умеренными, но все это делалось ради пользы короля. Рассказывали, что он заявил королю: "Сир, все что мое — Ваше". И именно по этому случаю, король попросил Кёра одолжить ему денег на отвоевание Нормандии, что тот и сделал, за что получил разрешение послать султану, через своего поверенного, в качестве личного подарка доспехи и оружие. Хронист также упоминает о великолепно обставленном особняке Кёра в Бурже, "таком просторном, что его вполне можно было бы назвать королевском". Наконец, Аржантье отверг обвинение в отравлении Агнессы Сорель "и для этого он предоставил все доказательства". Странное признание! Можно предположить, что это обвинение, выдвинутое интриганкой Жанной де Вандом, дамой де Мортань, о котором было сообщено королю, стало тем эмоциональным толчком, который и вызвал судебный процесс, более чем через год после смерти фаворита.

Тома Базен считает, что Жак Кёр стал жертвой злопыхателей и завистников, которые убедили короля в его виновности в смерти Агнессы. Упомянув о неправомерных налоговых поборах с подданных короля в Лангедоке и запрещенной торговле с неверными, он спешит добавить, что эти обвинения были "скорее выдумкой его соперниками, чем правдой (по крайней мере, по мнению многих людей)".

Значит ли это, что осуждение Жака Кёра определенно не является заслугой короля или судей, которые вели процесс? Аржантье совершил лишь мелкие проступки, совершенно несоразмерные с оказанными им услугами. Он стал жертвой неблагодарности Карла VII, конкуренции со стороны купцов Юга, которые не без оснований были недовольны монополизацией Кёром торговли с Востоком, и негодования придворных, с завистью смотревших на его возвышение и богатство. Были также люди, очень желавшие занять его место, среди которых и Отто Кастеллан, сменивший Кёра на посту казначея в 1454 году.

Однако нельзя сказать, что обвинения против Кёра были сплошь вымышленными и малозначимыми. Например дело о выдаче молодого раба-христианина эфиопского происхождения могло сильно шокировать публику, тем более что, вернувшись в Александрию после службы конюхом у архиепископа Тулузского, он отказался вновь принять ислам^[577]. Налоговые поборы, совершенные в Лангедоке, были доказаны, а экспорт в Левант серебряных слитков более низкой пробы, чем положено^[578], явно подрывал честь короля, поскольку они были помечены клеймом с флер-де-лис.

Конечно, суд над ним нельзя считать образцом беспристрастного правосудия, так как подсудимому не был предоставлен адвоката и ему угрожали применением пыток. Поэтому, как же мы должны относиться к его признаниям?

Поразительно, что при чтении протоколов суда, обнаруженных несколько лет назад^[579], в качестве смягчающих обстоятельств Кёр выдвинул желание "возродить навигацию Франции" и тот факт, что он получил разрешение на торговлю с неверными как от Папы, так и от короля. Правда, он вывозил серебро, но взамен привозил золото, не только для своей выгоды, но и для общественного блага всего королевства. На допросе вся его горечь проявляется в ответе: "Он искренне верил, что за оказанные услуги, его отблагодарят совсем иначе"^[580].

Говоря современным языком, Жак Кёр совершил три вида правонарушений: незаконное получение процентов по займам, коррупция и злоупотребление служебным положением. Таким образом, он был мошенником^[581] и не только, поскольку, судя по всему, он изготовил копию Тайной печати Карла VII, и некоторое время имел в своем распоряжении чистые листы, скрепленные подделанной подписью короля. Должен ли был последний смотреть на все это сквозь пальцы из-за многочисленных талантов Кёра, а также, потому что он слишком долго позволял ему это делать из-за собственной слабости или некомпетентности?

С воцарением Людовика XI семья Кёра потребовала его реабилитации. Но напрасно. Члены суда, принимавшие участие в вынесении приговора 1453 года, выступили против этого. Два президента Парламента, Эли де Торретт и Симон де Нантер, пришли к королю и заявили, что если он отменит приговор, "который был справедливым и разумным", это будет означать, что все будущие приговоры, все постановления Большого Совета также могут быть отменены, что "полностью затронет Его Королевское Величество". Одним словом, вся судебная система королевской власти была под угрозой дискредитации. Следует сказать, что согласно интерполяции в Скандальной хронике (Chronique scandaleuse), достоверность которой не вызывает сомнений, истцы предоставили неполный документ, в котором были представлены не все обвинения. Некоторые из статей отсутствовали, о чем свидетельствует сохранившийся протокол секретаря суда. Несмотря на все это, Людовик XI вернул наследникам Аржантье особняк в Бурже и другое имущество, сам же изгнанник умер на острове Хиос 25 ноября 1456 года, участвуя в организованной Папой Каликстом III морской экспедиции против турок^[582].

Лишилось ли таким образом королевство предпринимателя обладавшего незаменимым талантом и навыками межличностного общения, который мог бы в течение длительного времени вносить вклад в экономическое восстановление страны? Этого нельзя исключать. Однако, с точки зрения королевской власти, его осуждение не помешало налогам продолжать поступать в государственную казну, а серебряных дел службе нормально функционировать. Что касается "французской" торговли с Востоком, то она не прекратилась, особенно если учесть деятельность марсельских судовладельцев. Карл VII, помиловал и вернул Жану де Виллажу, одному из главных агентов Жака Кёра, титул "капитана галер Франции"^[583]. На аукционе со стартовой ценой в 6.000 турских ливров галеры Жака Кёра были приобретены за 9.000 ливров купцом из Монпелье Бертраном де Во. "Плавания" на Восток могли возобновиться, и Карл VII уведомил об этом султана Египта, правителей Туниса, Беджая, Орана и короля Неаполя^[584].

Естественно, что продажа имущества Аржантье под руководством добросовестного прокурора Жана Дове отчасти пошла на пользу ловким спекулянтам, поскольку в торгах участвовало не очень много желающих, но купив дом Жака Кёра в Туре за 1.250 экю, знаменитый королевский канонир Жиро де Саман, несомненно, совершил хорошую сделку. Сумма, в конечном итоге взысканная королевской казной, была оценена в 300.000 турских ливров (тогда как 400.000 экю по приговору соответствовали 550.000 турским ливрам). Товары Аржантье перешли к Карлу VII, но его долги так и не были выплачены, в соответствии с принципом "король не выплачивает никаких долгов по товарам, которые достаются ему в результате конфискации". Нет уверенности, что к моменту ареста король закончил выплату значительных сумм, предоставленных Кёром для финансирование кампаний в Нормандии и Гиени, что является еще одной возможной выгодой для короны. Однако для Карла VII главной причиной устранения Кёра, по-видимому, стали не финансовые соображения, а скорее то слишком влиятельное положение, которое Аржантье занял при нем. Он стал слишком могущественным, и король лично повернул колесо фортуны.

Пересмотр приговора Жанне д'Арк

15 февраля 1450 года, вернувшись в Руан после краткого пребывания в аббатстве Жюмьеж с Агнессой Сорель, которая была уже тяжело больна, Карл VII написал своему советнику и доктору богословия Гийому Буйе, письмо по поводу заседания Большого Совета. В письме говорилось о Деве Жанне, которую схватили наши "враги и противники англичане" (роль бургундцев не упоминалась) и привезли в Руан. Она стала предметом судебного разбирательства со стороны "определенных лиц", которых они наняли для этой цели. В результате этого суда и из-за большой ненависти, которую они испытывали к ней, они жестоко, "беззаконно и вопреки разуму", предали ее смерти. Однако король желает знать правду об этом деле и поэтому просит своего советника все выяснить. Как только сведения будут собраны, он должен будет отправить их в запечатанном виде королю и его Большому Совету. В то же время Буйе назначался ответственным за изъятие, при необходимости с помощью принуждения, у их владельцев "документов процесса или других вещей, касающихся данного вопроса" и за передачу всего этого королю. Юстициариев, офицеров и подданных короля просили подчиняться предписаниям советника^[585]. Это распоряжение стало началом процесса по пересмотру приговора Жанны д'Арк, который завершился лишь шесть лет спустя. Но, начиная с этого первого шага, для короля дело было решенным ― Жанна стала жертвой ненависти своих врагов, а ее осуждение на казнь было несправедливым.

Значит ли это, что Карл VII так всегда и считал, и, что ему потребовалось двадцать лет, чтобы признать это официально? На самом деле, с 1430 по 1450 год ничего не известно о том, что чувствовал король к героине. В частности, не исключено, что он был убежден рассказом о ее суде и казни, изложенным в хитроумно составленных письмах, написанных от имени Генриха VI в июне 1431 года, которые были предназначены для широкого распространения и о которых он должен был знать. Точно так же король, несомненно, знал о похождениях Лже-Жанны д'Арк, поскольку та стремилась приблизиться к нему и в 1440 году была вызвана в Париж Парламентом и Университетом. Во дворе королевского дворца ее показали народу, который, возможно, видел в ней истинную Деву, чудесным образом избежавшую костра, чтобы убедить собравшихся ее самозванстве^[586].

Не исключено, что именно отвоевание Руана в ноябре 1449 года привело к изменению отношения короля к Жанне. Если бы он сомневался в собственном поведении, он мог бы обратиться за сведениями к тем судьям на процессе 1431 года, которые теперь перешли на его сторону, и в частности к Тома де Курселю, который, сыграл решающую роль в составлении обвинительного приговора и, возможно, хранил копию этого документа. Но Карл VII не пошел на этот шаг, и никто его к этому не побуждал. В конце 1449 и первые недели 1450 года, теперь, когда Руан был "освобожден", стали усиленно распространяться слухи о суде над Жанной и обстоятельствах ее смерти, к тому же появилась возможность ознакомиться с той или иной из шести копий судебного решения (один оригинал и пять заверенных копий). Находилась ли эта предполагаемая копия в архиве в замка Руана, или во владении одного из клерков, или инквизитора Жана Ле Мэтра, который все еще был жив? Это узнать невозможно. Не исключено, что королевское письмо от 15 февраля 1450 года только придало официальный статус начинанию, которое Гийом Буйе уже начал самостоятельно. Церковная карьера Буйе подтверждает его компетентность: выходец из епархии Суассона, он учился в колледже Дорман-Бове Сорбонны, с 1445 или 1446 года был деканом кафедрального собора в Нуайоне, епископ которого Жан де Майи, все еще занимавший свой пост в 1450 году, был в свое время твердым сторонником англичан.

Возможно, королю сообщили, что во время суда Жанна проявила по отношению к нему образцовую преданность. Разве она не сказала, что дала имя Карл, "в честь своего короля", мальчикам, когда ее просили стать их крестной матерью?^[587] И разве в момент отречения она не заявила, что к предпринятым по ее инициативе действиям никто не причастен, ни ее король, ни кого-либо другой? Если и существует какая-то вина, то только ее^[588]. Ни малейшего упрека в адрес Карла VII.

Для того чтобы начать пересмотр дела Жанны, результатом которого могла быть только реабилитация, необходимо было преодолеть главное препятствие, а именно убедить короля проявить к этому интерес, когда, возможно, он хотел бы перевернуть эту страницу и забыть о тяжелых годах.

Важную роль следует отвести меморандуму, который Буйе представил королю, возможно, в конце 1449 или в первые несколько недель 1450 года^[589]. В самом начале этого документа он настаивает: "Честь христианнейшего короля Франции требует, чтобы беззаконный и скандальный приговор, умаляющий славу королевской короны, вынесенный этим епископом Бове [Пьером Кошоном], противником короля, не был похоронен в тишине. То, что замалчивание этого беззаконного осуждение, унижает честь короля, очевидно, поскольку именно на службе у короля Дева был осужден как еретичка и вызыватель демонов". Какое пятно ляжет на королевский трон, если впоследствии наши противники станут напоминать людям, что король Франции принял в свою армию женщину, которая была еретичкой и вызывала демонов. Не следует пренебрегать своей репутацией, особенно если она касается целого королевства или народа. "Король-победитель" обязан "возвеличить" невиновность Девы и добиться того, чтобы несправедливый суд над ней был всячески рассмотрен учеными теологами и юристами. "Если будет установлено, что она непорочна как по форме так и по содержанию […], пусть приговор в отношении нее будет пересмотрен как беззаконный", "чтобы заставить замолчать тех, кто выступает против, и чтобы приверженность королевского дома [истинной вере] осталась нерушимой". Разве единственной целью Девы не было "вырвать королевство из рук врагов"? Для этого "она пробудила ленивых и трусливых", и после ее вмешательства "мужество и сила изумленных противников не переставали слабеть". В оставшейся части своего меморандума Буйе, который, очевидно, внимательно изучил документы судебного процесса, взялся опровергнуть три основные обвинения, выдвинутые Кошоном, касающиеся откровений виденных Жанной, ношения ей мужской одежды и ее отказа покаяться перед Церковью. В частности, судьи на процессе 1431 года должны были прекратить ее допрос с того момента, как она заявила: "Отправьте меня к Папе", потому что "только Папа должен был решить, от какого духа исходят ее видения" — доброго или злого. Наконец, Буйе посвящает целое эссе тому, чтобы показать, что при составлении двенадцати статей, представленных в Парижский Университет, были упущены многие моменты, а многие другие искажены, что к тому же оправдывает его коллег и они никоим образом не несут ответственности за смерть Жанны^[590].

В соответствии с указаниями короля, 5 марта 1450 года Гийом Буйе взялся собрать показания семи человек, которые присутствовали или участвовали в суде над Жанной д'Арк и были свидетелями последних минуты ее жизни. Можно предположить, что впоследствии Карл VII был проинформирован о содержании этих свидетельств. Возможно, его задело одно из возражений, выдвинутых нормандским священником Жаном Ложье, о котором вспоминает секретарь суда Гийом Маншон: по мнению Ложье, суд был недействительным, поскольку затрагивал честь короля Франции, на чьей стороне была Жанна, а он сам даже не был вызван в суд, как и его представители. Короля мог заинтересовать и другой эпизод. Это была проповедь Гийома Эрара на кладбище Сент-Уэн 24 мая 1431 года, о чем поведал Жан Массье. Говорили, что он во всеуслышанье заявил обвиняемой: "Над Францией, которая была самой христианской страной, просто издеваются. А Карл, который называет себя королем и вашим правителем, ведет себя, как еретик и схизматик, каковым он и является, поскольку пользуется услугами, опороченной, обесчещенной и бесполезной женщины". И это относилось не только королю, но и к поддерживавшим его клирикам, поскольку те не распознали в этой женщине еретичку, хотя, ее и допрашивали. По словам Массье, Гийом Эрар два или три раза возвращался к обвинению, а затем, указывая пальцем на обвиняемую, сказал: "Это я говорю тебе, Жанна, я обращаюсь к тебе, и повторяю, что твой король — еретик и схизматик". На что Жанна ответила: "Клянусь моей верой и утверждаю даже ценой моей жизни, что наш благословенный государь является благороднейшим христианином из всех христиан, больше всего любящим христианскую веру и Церковь, а не таков, как ты говоришь"^[591]. Прочитав такой ответ Девы Карл VII мог бы прослезиться, ведь Жанна д'Арк, несмотря на все выпавшие на ее долю испытания, осталась ему до конца верна.

Согласия короля на подход Буйе к этому делу и заверения в том, что Парижский Университет не будет опорочен, было все-таки недостаточно. Для отмены приговора 1431 года нельзя было полагаться только на комиссию клириков. Нужны нужен был процесс происходящий в настоящем трибунале, который по своему статусу был бы бесспорно выше того, который когда-то возглавлял Кошон. Решающий шаг в этом направлении был сделан в 1452 году, кардиналом Гийомом д'Эстутевилем, папским легатом во Франции, Дофине и Савойском герцогстве. Кардинал был значительным политическим деятелем, прослужившим в папской Курии двадцать лет, но не забывавшем о своем французском происхождении и нормандских корнях. Он был назначен легатом буллой от 13 августа 1451 года, и написал об этом королю из Рима 28 августа. В своем письме Эстутевиль напомнил, что является "душой и слугой" короля, и охарактеризовал свою миссию так: "Заключить мир между Вами и Вашим племянником из Англии […], чтобы умиротворить оба королевства". Возможно, что в его намерения также входило выяснить, можно ли отменить или хотя бы смягчить Прагматическую санкцию. Но это дело было еще более сложным, чем в 1438 году, поскольку на Соборе Церкви Франции в Шартре в 1450 году был предъявлен прецедент, а именно знаменитая Прагматическая санкция Людовика IX Святого. И эта подделка была убедительной, по крайней мере, для Тома Базена, который утверждал, что видел ее "написанной и запечатанной". Известно также, что, оказавшись в Париже, Эстутевиль приступил к реформированию Парижского Университета^[592].

Сначала Карл VII негативно отреагировал на известие о прибытии легата, а затем просто позволил этому случиться. 27 февраля 1452 года Гийом д'Эстутевиль смог написать Франческо Сфорца, герцогу Милана, что он получил теплый прием у короля находившегося в Туре. После этой встречи, содержание которой неизвестно, кардинал, по собственной инициативе или по настоянию Буйе, отправился в Руан в сопровождении "второго инквизитора еретических извращений в королевстве Франция, делегированного апостольской властью", доминиканца Жана Бреаля. Оба прибыли в Руан 1 мая и были с почестями приняты муниципалитетом. На следующий день были допрошены свидетели по списку из 12 статей. Двенадцатая статья заканчивалась следующими словами: "Осуждение упомянутой Жанны, вызванное ненавистью и необузданной страстью судей, было и остается публичным и печально известным в городе и епархии Руана и во всем королевстве Франции". Поэтому разве не следовало создать настоящий трибунал? Был даже назначен защитник в лице Гийома Превото, выпускника юридического факультета, который впоследствии стал главным адвокатом семьи Девы во время реабилитационного процесса. Один из свидетелей, богослов Пьер Миге, на заданный ему вопрос ответил, что ему кажется очевидным, что англичане действовали так, как действовали, потому что они "стремились доказать, что Дева была еретичкой, чтобы опорочить короля Франции", и это было "их очевидным намерением". Возвращаясь к эпизоду с Гийомом Эраром, другой свидетель "считает, что тем двигало, помимо прочего, желание опорочить Его Королевское Величество". Третий свидетель показал, что: "Ими всеми двигало, помимо всего прочего, желание опорочить короля Франции как приютившего женщину которая была еретичкой и колдуньей. Если бы она не воевала с англичанами, они бы не возбудили против нее такого дела".

6 мая, вынужденный покинуть Нормандию, кардинал д'Эстутевиль попросил Филиппа де Ла Роза, казначея и каноника Руанского собора, продолжить допрос свидетелей. Филипп был сыном королевского секретаря и нотариуса, получил степень по каноническому праву и в 1448 году служил в Палате прошений королевского двора^[593]. Организованные им допросы продолжались до 10 мая, и по-прежнему проходили в присутствии инквизитора Жана Бреаля. На этот раз опросный лист содержал 27 статей. Двадцать шестая статья гласила, что Жанна поддерживала партию христианнейшего короля Франции. 22 мая Гийом д'Эстутевиль объявил Карлу VII, что к нему прибудут Жан Бреаль и Гийом Буйе, которые объяснят "все, что было сделано на суде над Жанной Девой", и добавил, что сам принял это дело близко к сердцу, потому что оно "сильно" затрагивает честь короля. Однако, только в начале июля легат, возможно в сопровождении Буйе и Бреаля, смог встретиться с королем и более полно, чем в предыдущем году, проинформировать его об обстоятельствах судебного процесса по осуждению Девы. Два человека из окружения Гийома д'Эстутевиля, его секретарь Паоло Понтано и аудитор Теодоро де Леллис^[594], получили задание написать для Николая V полный отчет по этому делу. В то же время Бреаль получил от короля 127 турских ливров двумя частями, чтобы покрыть все расходы "на изучение дела Жанны Девы". 31 декабря того же года, находясь в Лионе, он написал одному монаху-доминиканцу из монастыря в Вене (Австрия), что король принял это дело близко к сердцу, потому что чувствовал себя "очень сильно оскорбленным своими врагами англичанами", которые сожгли Жанну, чтобы обесчестить его и его королевство. Вопрос приобрел статус государственного дела. Что касается легата, то он, 3 января 1453 года, вернулся в Рим. Благодаря отчетам двух приближенных кардинала, Николай V, если предположить, что он с ними ознакомился, уже мог принять решение по этому делу, тем более, что Папа не мог не знать, что Карл VII просит его санкционировать пересмотр приговора Жанны. Но смог ли он выполнить просьбу короля, и если да, то в какой форме?

Дело в том, что Николай V умер 25 марта 1455 года, а его преемник, Каликст III, был избран 8 апреля и коронован 20 апреля. Возможно, что этот выдающийся юрист,  сам был убежден в беззаконии суда 1431 года, а также хотел угодить христианнейшему королю, поскольку надеялся заручиться его поддержкой в организации великого крестового похода против турок, для чего 15 мая 1455 года издал соответствующую буллу. Отправление экспедиции было назначено на 1 марта 1456 года и для получения согласия и поддержки европейских государей в разные страны были назначены специальные легаты, в том числе для Франции — кардинал Ален де Коэтиви.

Согласно сочинению поэта начала XVI века Валерана де ла Варана, Карл VII написал письмо Каликсту III "с целью получить рескрипт, послуживший основой для дела"^[595]. Это возможно, но документальных доказательств этому нет. Но зато сохранился текст рескрипта, публично оглашенного секретарем епископального суда Парижа Жаном де Крузи в соборе Нотр-Дам 17 ноября 1455 года. Датированный 11 июня 1455 года, он был адресован архиепископу Реймса (Жану Жувенелю дез Юрсену), епископу Парижа (Гийому Шартье) и епископу Кутанса (Ришару Оливье де Лонгею). В первой части рескрипта говорится о прошении, которое исходило не от короля (в конце концов, он был лишь мирянином), а от матери и братьев Жанны д'Арк и их семей. В этом прошении, которое тщательно обходило политический аспект дела, Жан д'Эстиве, организатор процесса, был объявлен главным виновником, поскольку именно он предоставил ложный отчет Пьеру Кошону и Жану Ле Мэтру, после того как "вероятно, подстрекал некоторых противников Жанны, ее братьев и матери". Целью прошения было восстановление "чести Жанны", а не Карла VII. Поэтому во второй части рескрипта Папа поручил трем названным выше прелатам "решить, справедливо ли будет принять к рассмотрению эти апелляции". В решении этого вопроса должен был участвовать "инквизитор по ереси в королевстве Франция" (очевидно, это был Бреаль) и даже, чего не произошло, субинквизитор и по уголовным делам в епархии Бове. Три уполномоченных судьи по пересмотру приговора могли быть назначены только с его согласия или даже по его предложению. Нельзя сказать, что в меморандумах, подготовленных несколькими богословами и канонистами, политическая ситуация 1429–1431 годов была полностью опущена. Тем не менее, в окончательном приговоре, зачитанном и оглашенном тремя уполномоченными судьями 7 июля 1456 года в большом зале архиепископского дворца в Руане, "в месте, где обычно заседает суд по делам такого рода", англичане ни разу не упоминаются, а только "восхитительное освобождение города Орлеана, поход на город Реймс и коронация короля". С другой стороны, в меморандумах говорится, что Жанна "очень настоятельно и часто" просила, чтобы ее дела и слова были переданы и представлены Святому Престолу. Речь шла о том, чтобы признать недействительным и аннулировать приговор 1431 года, очистить имя Жанны и оправдать. Приговор о недействительности предыдущего должен был быть опубликован немедленно после его вынесения, а затем должна была состояться процессия и проповедь в двух местах Руана: в Сент-Уэн, где Жанна была осуждена и на площади Старого рынка. В последнем месте, где Дева погибла в жестоком и ужасном огне, должен был быть воздвигнут крест в ее вечную память, "чтобы молить Бога о спасении ее души и других усопших". Было даже предусмотрено, что по воле судей этот приговор будет обнародован "в самых важных местах и городах этого королевства".

Согласно упоминанию в одном из воспоминаний о реабилитационном суде в Руане, "всеобщие процессии и проповеди, которые проходили с большой торжественностью и преданностью, открыли всему народу мерзость и беззаконие первого суда"^[596]. Однако, нет никаких свидетельств того, что был воздвигнут какой-либо крест, хотя монах-августинец Филипп ди Бергамо, в опубликованном в Италии в 1497 году, сочинении пишет: "Через много лет [после сожжения] этот Карл, несомненно, очень добрый король, отвоевал город Руан, и на том самом месте, где была зверски сожжена Жанна Дева, в качестве памятника  ее славе, приказал воздвигнуть очень высокий позолоченный крест их бронзы"^[597]. Что касается обнародования оправдательного приговора в других местах, то о нем есть свидетельства только в Орлеане, где согласно городским отчетам, 21 июля в церкви Сен-Самсон, "по приказу […] епископа Кутанса и инквизитора веры", состоялась процессия "в честь Жанны Девы"^[598].

Другими словами, это было далеко не все, что требовал, 18 декабря 1455 года, адвокат истцов Гийом Превото, а именно, возведение статуй с эпитафиями в Руане и других местах (в дополнение к крестам) и включение текста оправдательного приговора в хроники Франции^[599]. Следует отметить, что Жан Шартье, историограф Карла VII, ничего не говорит о приговоре 1456 года, когда упоминает о суде над Жаком Кёром (1453) и герцогом Алансонским (1458). Не было и речи о строительстве часовни на месте казни Жанны, как предлагал Превото, да и кто бы за это бы заплатил?

Тем не менее, ничто из того, что было все-таки сделано, не могло быть сделано без одобрения короля. Без него скромная семья Жанны д'Арк вряд ли смогла бы добиться снятия с нее всех обвинений в ереси. Все оплатила королевская казна, причем она раскошелилась на весьма приличную сумму. Так, в 1457–1458 годах Роберт де Молен, один из королевских финансовых чиновников, выплатил довольно крупные суммы трем судьям, инквизитору, Гийому Буйе, инициатору дела Симону Шапито и даже адвокату семьи д'Арк Пьеру Модье. Что касается двух нотариусов, Дени Ле Комта и Франсуа Ферребука, то они получили 300 турских ливров за "составление и копирование в шести томов" судебных актов. Две копии предназначались для короля, остальные — для судей и инквизитора Жана Бреаля. По крайней мере, в нескольких архивах и "книжных хранилищах", память о реабилитации Жанны была сохранена. Именно король профинансировал поездку Жана Бреаля и двух других доминиканцев в Рим, чтобы сообщить Папе о результатах судебного процесса.

Таким образом, операция по реабилитации героини прошла успешно. Но Карл VII не был заинтересован в том, чтобы поступить так, как это сделал Генрих VI, который по окончании первого процесса, чтобы оправдать себя, потребовал сообщить всему христианскому миру о приговоре. В то же время мы вынуждены констатировать, что незнаем, что король думал о Жанне д'Арк спустя четверть века после того, как она вошла в его жизнь. Была ли у него возможность прочитать показания свидетелей о ней, собранные в 1450, 1452 и 1456 годах? Его самого не допрашивали, хотя ему было бы что рассказать, хотя бы об их первой таинственной встрече. Это не было юридически невозможным, поскольку несколькими годами ранее, проконсультировавшись с президентом Парламента, Жаном Рабато, король посчитал для себя возможным дать показания в суде по делу об убийстве Пьера де Жиака. Но в случае с Жанной д'Арк он решил иначе. По крайней мере, в отсутствие его реакции, у нас есть показания Жана, графа де Дюнуа и де Лонгвиль, королевского генерал-лейтенанта, которые были даны в Орлеане, 2 февраля 1456 года, Гийому Буйе в присутствии инквизитора, и которые тем более интересны, потому что граф в 1455–1456 годах, был в большом фаворе у короля. В письме от 5 марта 1455 года миланский посол смог написать своему господину Франческо Сфорца: "В настоящее время никто особенно не оказывает на короля Франции большого влияния, и тот, кто в настоящее время пользуется у короля наивысшим авторитетом, похоже, является монсеньором Орлеанским бастардом"^[600]. Последнему вскоре предстояло выполнить деликатную задачу по аресту герцога Алансонского в 1456 году в Париже, через несколько дней после того, как последний также дал показания на оправдательном процессе Жанны. Орлеанский бастард был единственным, кто поведал о том, что у Жанны д'Арк были видения Святых королей Карла Великого и Людовика IX (покровителей королевского дома Франции). Дюнуа настаивал, что "Дева всегда считала, что необходимо отправиться в Реймс и короновать короля", потому что, по ее словам, "как только король будет коронован и помазан на царство", сила его врагов будет уменьшаться. Также сохранился отрывок, где граф повествует о разговоре произошедшем между ним и Жанной по дороге из Ла Ферте-Милон в Крепи-ан-Валуа (10 или 11 августа 1429 года). На вопрос Рено де Шартра, который также при этом присутствовал, она ответила, что хотела бы, если Богу будет угодно, отказаться от участия в военных действиях и удалиться в свою деревню. Это означает, что для Жанны ее миссия завершилась коронацией в Реймсе. Дюнуа возвращается к этому вопросу и в конце своих показаний, заявив, что когда Жанна серьезно говорила о войне и своем "призвании", "она никогда не утверждала ничего другого, кроме того, что ее послали снять осаду Орлеана, чтобы помочь страдающим людям в этом городе и в соседних местах и привести короля в Реймс для коронации"^[601]. Здесь важно понимать, что, не удалившись после коронации, она превысила свои полномочия, а ее дальнейшие действия были просто личной инициативой — отсюда и неудачи. Мы знаем, что, вплоть до XIX века, это была официальная, "католическая и королевская", интерпретация произошедших событий^[602]. Поскольку Жанна д'Арк с определенного момента делала только то, что хотела сама, короля нельзя было обвинить в неблагодарности по отношению к ней. Богословское и политическое объяснение, каким бы умозрительным оно ни было, все же не лишено логики.

Суд над герцогом Алансонским: король и пэры Франции

31 мая или 1 июня 1456 года, когда король находился в Бурбонне, наблюдая за действиями Дофина, Жан де Дюнуа в сопровождении парижского прево, Роберта д'Эстутевиля, отправился в особняк Иоанна Алансонского, чтобы арестовать его и его сообщников. Нет никаких свидетельств того, что все эти люди подозревали о грядущем аресте. Конечно, можно предположить, что Карл VII отдал приказ заранее. Новость быстро распространилась по Франции и даже за ее пределами. Томмазо Тебальди, посол Франческо Сфорца при дворе Карла VII, упомянул об этом в депеше своему господину от 19 июня: "Герцог Алансонский, который, как говорят, имел дело с англичанами, был арестован королем, и считается, что некоторые другие сеньоры этого королевства были вовлечены в это дело, как и герцог Бургундский и граф Арманьяк^[603], который является шурином герцога Алансонского". Другая депеша того же посла, отправленная из Ганна в Бурбонне 12 июля 1456 года, была более информативной: "Об англичанах, которых в данный момент не слишком опасаются, говорят мало. В середине этого месяца принцы королевской крови соберутся, чтобы решить, что делать с герцогом Алансонским и считается, что он будет приговорен к вечному заключению. Во всех его замках и крепостях будут размещены королевские гарнизоны. Не установлено, что герцог Бургундский или какой-либо другой принц знал что-либо об этом деле и, похоже, что герцог Алансонский один осуществил это дело с целью получить от англичан герцогство Нормандия, 200.000 дукатов и заключить двойной брачный союз с сыном и дочерью герцога Йорка^[604]. Герцог оправдывается тем, что король его не ценит, и что все это искушение дьявола"^[605]. В нескольких словах была раскрыта вся подоплека этого дела и даже предсказан приговор, который Карл VII должен был вынести своему родственнику — не смерть, а заключение в тюрьму. В результате предварительного дознания не было выявлено никаких следов малейшего сговора между герцогами Алансонским и Бургундским, поэтому король распорядился решительно пресекать слухи, которые могли затронуть честь Филиппа Доброго. Именно с этой целью Карл VII приказал "обнародовать и огласить по всему своему королевству приговор и объявить, что ни никто не должен осмеливаться  [под угрозой повешения], что-либо говорить в ущерб чести нашего дорогого кузена, герцога Бургундского или обвинять его в соучастии этом деле"^[606].

Уже 2 июня 1456 года Карл VII сообщил Артуру де Ришмону, который в то время еще не был герцогом Бретонским^[607], что Иоанн Алансонский вступил в переговоры с англичанами, "чтобы они пришли и установили свою власть" в королевстве, добавив, что раскрыт заговор, целью которого было передать врагу замок Сен-Мало^[608].

Герцог Алансонский был заключен в замок Лош, где условия его содержания были весьма строгими, несмотря на протесты членов Ордена Золотого руна, действовавших, конечно, с подачи герцога Бургундского^[609].

Поскольку король не мог помиловать герцога из-за серьезности дела, которое можно было приравнять к заговору с целью убийства, судебный процесс стал неизбежным. Проведенное в период с августа по октябрь 1456 года дознание, в ходе которого допрашивались (иногда под пытками) соучастники и пособники герцога, выявило следующие факты. Иоанн Алансонский, тайно в неустановленное время (первые месяцы 1456 года?), вступил в контакт с высокопоставленными англичанами не только в Кале, но и в Лондоне и Вестминстере, через посредничество не слишком умных эмиссаров. Его целью было пригласить и подстрекнуть англичан предпринять новое крупное вторжение (от 30.000 до 40.000 человек, в основном лучников) одновременно в Гиень, Пикардию из Кале, Верхнюю и Нижнюю Нормандию (через Гранвиль), поскольку, по его словам, жители этой провинции устали от французского правления, особенно из-за высоких налогов. Более того, в этот момент армия короля была разделена на три части: одна направлена в Дофине, другая — в Гиень, третья — в Арманьяк. Герцог посоветовал англичанам, высадившись в Нормандии, где было всего 400 копий, не тратить время на долгие и дорогостоящие осады, а быстро направиться к Анжеру. Герцог обещал сдать англичанам все свои замки и  крепости, и передать в их распоряжение свою внушительную артиллерию, состоящую, по его словам, из сотен бомбард, пушек, кулеврин и серпентин. В определенный момент король Англии или его представитель должен был вызвать его для принесения оммажа за свое герцогство, он просил бы помощи у Карла VII, и не получив ее, мог бы перейти на сторону захватчика, не уронив своей чести. Взамен Иоанн требовал сохранения всего своего герцогства в составе новой английской Нормандии, выплаты значительных сумм, либо всех сразу, либо в виде ежегодной пенсии, двойного брака его дочери и сына с сыном и дочерью Ричарда, герцога Йорка, а также, на всякий случай, если дело пойдет не так, важное герцогство в Англии. Он советовал будущим захватчикам, как только они высадятся, "объявить по всей стране, чтобы никто не дерзал брать что-либо у крестьян, не заплатив под страхом наказания […] и, чтобы каждый мог спокойно оставаться на своей земле и заниматься своим делом". В теории все было задумано не так уж плохо.

На самом деле, эти предложения были довольно несвоевременными с учетом политической ситуации по ту сторону Ла-Манша. Это можно резюмировать следующим образом. Потеря Нормандии и Гиени в 1449–1451 годах, по мнению англичан, была результатом не изменения баланса сил, на этот раз благоприятного для Карла VII и его новой армии, а безответственности Генриха VI, на которого дурно влияла его жена Маргарита Анжуйская (француженка!), и властолюбия, граничащего с изменой, его правительства. Затем в 1452 году, неожиданно, город Бордо и большая часть Гиени были отвоеваны, что было воспринято как прелюдия к новому походу в Нормандию. Некогда пацифист, кардинал Джон Кемп теперь выступал за "справедливую войну" против на редкость вероломного противника. В то же время Уильям Вустер, секретарь Джона Фастольфа, призывал короля и англичан действовать так, как когда-то Генрих V. Возможно, Генрих VI так и хотел. Но 17 июля 1453 года произошел разгром при Кастильоне и печальная гибель старого Толбота. Вероятно, что узнав эту новость, король впал в глубокую депрессию, которая продолжалась с 1 августа 1453 года по 30 декабря 1454 года. В результате Ричард, герцог Йорк, имевший репутацию оппозиционера, как и Хамфри, герцог Глостер, в прошлом, вернулся на передний план, получив, 27 марта 1454 года, титул Протектора и Защитника Королевства. Однако успех его партии был лишь временным, поскольку с начала 1455 года Генрих VI, придя в себя, вновь взял дело в свои руки. Однако ситуация оставалась шаткой и 22 мая 1455 года после первой битве при Сент-Олбанс в Хартфордшире, выигранной Йорком и его союзниками, король хоть и остался на свободе, но потерял возможность править самостоятельно^[610]. Депрессия продолжалась до февраля 1456 года, когда Йорка лишили титула протектора, хотя он и сохранил свое политическое влияние. Это означало, что в первой половине 1456 года как в Англии, так и за ее пределами было неясно, кто на самом деле обладает реальной властью и предложения Иоанна Алансонского были по меньшей мере неуместными^[611].

У Иоанна была возможность посвятить в свои планы Генри Холланда, графа Хантингдона и  герцога Эксетера, который приезжал с ним повидаться. Главным посредником в этом деле был священник Эмонд Галле, родившийся в Париже, но большую часть жизни проживший в Аррасе. Этот человек, находившийся в то время в возрасте около тридцати лет, был сыном бывшего парижского эшевена, Луи Галле, игравшего заметную роль во времена двуединой монархии и вынужденного эмигрировать в Англию^[612]. Пользуясь заслугами своего отца, Эмонд Галле смог, почти официально, наладить контакты с герцогами Йорком, Эксетером (Генри Холландом) и Бекингемом (Хамфри Стаффордом), графом Уориком (Ричардом Невиллом), казначеем Англии графом Эссексом (Генри Буршье) и архиепископом Кентерберийским Томасом Буршье. Эти влиятельные люди, внимательно следившие друг за другом, вежливо выслушали Галле, как ранее выслушали Пуансе, эмиссара герцога Алансонского, но сослались на то, что этот серьезный вопрос нельзя решить без обсуждения в Парламенте. Эмонд Галле даже был удостоен аудиенции у Генриха VI. Согласно его показаниям, в феврале 1456 года король Англии вызвал нескольких своих баронов "в Палату Общин Парламента, которая в то время заседала в упомянутом местечке Вассемайстр [Вестминстер], чтобы узнать, согласны ли они предоставить то, о чем он просил их и раньше, то есть 5.000 лучников на один год службы". Когда парламентарии поинтересовались, кто будет возглавлять эту экспедицию, то Генрих ответил, что это будет он сам, "в сопровождении величайших представителей своей крови"^[613]. Реакция присутствующих была или должна была быть восторженной. Вторжение можно было бы организовать в августе или сентябре 1456 года, после сбора урожая, что позволило бы легко обеспечить армию провизией на месте, как и предлагал герцог Алансонский. Но во время второй аудиенции по этому вопросу предложения короля были не столь однозначны. С одной стороны, он предлагал предварительно примирить герцога Алансонского и Карла, графа дю Мэн, и это при том, что первый был яростным врагом второго, чьему фавору у Карла VII он завидовал, и кто был его bête noire (больной мозолью)^[614]. С другой стороны, Генрих VI заявил, что если ему когда-нибудь придется вести войну, то не против своего "дорогого дяди", короля Франции, с которым он хотел бы заключить "добрый мир" и от которого ожидал помощи в восстановлении мира внутри страны, а против герцога Бургундского, который, несмотря на свою клятву, бросил его без всякой причины (намек на разрыв англо-бургундского союза после Аррасского мира в 1435 году). Во время третьей аудиенции, почти накануне ареста герцога Алансонского, король Англии заявил Эмонду Галле, что он "очень рад, что принц Франции имеет такое большое желание […] угодить своему королю", добавив, что "в конце концов" англичане сделают то же самое по отношению к нему^[615].

Из всего этого следует, что ловко сформулированные "махинации" герцога Алансонского гладко выглядели лишь на бумаге. Помимо его политической изоляции и серьезных оговорок с английской стороны, его главной слабостью было то, что он мог действовать только в тайне, не только для того, чтобы не спровоцировать реакцию короля, но и, возможно, прежде всего потому, что, каковы бы ни были претензии французов к Карлу VII, очень немногие, в том числе и в Нормандии, были бы рады новому английскому вторжению, даже если оно будет сопровождаться добрыми заверениями и цивилизованным поведением солдат. Англофобия — инстинктивная англофобия — была тогда самым распространенным явлением в среди подданных короля Валуа. Поэтому герцог Алансонский мог действовать только как заговорщик, клятвопреступник и предатель.

Информация, полученная Карлом VII относительно намерений англичан, могла лишь усилить его опасения. В апреле 1455 года перед Большим Советом, собравшимся в Бурже, предстал греческий рыцарь Николай Агало, рассказавший, что в сентябре предыдущего года он побывал в Англии с целью получить помощью против турок. Из встреч с различными магнатами у него сложилось впечатление, что никто в Англии не желает мира с Францией: "Они хотят собрать армию, чтобы отомстить французам, которые отняли у них их много земель". Однако он добавил, что их не следует сильно опасаться, поскольку у них сильные разногласия и нехватка денег^[616].

Но какой орган судебной власти должен был судить герцога Алансонского? В апреле 1457 года Карл VII задал ряд вопросов Парижскому Парламенту, на которые были даны следующие ответы: 1. Поскольку герцог был пэром Франции, его должен был судить суд, в котором заседали бы не только "древние" пэры (шесть церковных и шесть светских, но в то время, принимая во внимание последовательное поглощение королевским доменом большинства светских пэрств, оставался только один пэр, а именно герцог Бургундский и он же граф Фландрский, который иногда претендовал и на третье пэрство по своему графству Артуа), но и новые люди, "имеющие пэрское звание"; 2. Пэры должны быть вызваны, и если они явятся, то должны лично присутствовать в суде, а если не приедут, то король не обязан из-за этого откладывать суд, если же они пришлют своего представителя, то этот человек не должен быть "принят", поскольку пэр обязан присутствовать лично; 3. Можно ли вести процесс без личного присутствия короля, ведь если бы это было признано необходимым, не означало бы это поставить его и его преемников "в зависимое положение" и подорвать его авторитет? Ответ на этот вопрос таков: прецеденты свидетельствуют о присутствии короля в суде, но не во время предварительных заседаний, а при "принятии промежуточных или окончательных решений", поэтому при суде над герцогом Алансонском это было бы "весьма целесообразно, уместно и разумно", но если король не сможет лично присутствовать по причине, связанной с государственными делами, то лучше отложить суд, чем назначить кого-то другого вместо него^[617].

Таким образом, независимо от своего желания, Карл VII был практически вынужден судить герцога Алансонского судом пэров, причем он должен был присутствовать на нем лично, по крайней мере, в решающие моменты процесса. Можно предположить, что король хотел бы получить иной ответ, который позволил бы ему избежать этого торжественного, но в то же время обременительного проявления королевского величия, а также дал бы ему больше свободы в принятии окончательного решения. Он мог ожидать, что, используя все формальности, пэры Франции, в силу личной солидарности, не колеблясь, заявят свои "протесты", в смысле помилования, конечно.

Существует несколько версий, с небольшими расхождениями, относительно "формы и основ суда Парламента", который состоялся в Вандоме 28 августа 1458 года. Любопытно, что наиболее полный и достоверный список присутствовавших, содержащий 131 имя, содержится в отчете, предназначенном для ветерана франко-английских войн, Джона Фастольфа^[618]. Надо сказать, что мероприятие приняло международный масштаб. Это число почти совпадает с числом 133 персонажей, изображенных на знаменитой миниатюре Жана Фуке или художника его школы, которая изображена на фронтисписе книги Джованни Боккаччо О несчастиях знаменитых людей (De casibus virorum et feminarum illustrium) в переводе Лоренцо де Премьфорте^[619]. Подавляющее большинство этих персонажей были, так или иначе, чиновниками короны и советниками Парламента, поскольку не могло быть и речи о том, чтобы они уклонились от вызова, если это было угодно их государю. Что касается церковных пэров, то на суд явились все шесть (архиепископ Реймса, епископы Лаона, Лангра, Бове, Шалона и Нуайона), но только четыре епископа представляли другие епархии, хотя тогда во Франции их насчитывалось девяносто четыре^[620]. Из принцев и великих сеньоров, находившихся рядом с Карлом VII восседавшем "на своем королевском троне" украшенном в флер-де-лис^[621], упоминаются, одиннадцатилетний младший сын короля Карл Французски, два герцога (Орлеанский и Бурбонский) и восемь графов (Ангулемский, Мэнский, Э, Ла Марш, Фуа, Вандомский, Лаваль и Дюнуа). Среди этих десяти герцоги Орлеанский, Бурбонский, графы Ангулемский и дю Мэн уже были пэрами, а Карл д'Артуа, граф д'Э, и Гастон IV, граф де Фуа^[622], были возведены в достоинство пэров именно по этому случаю. В то время во Франции формально насчитывалось восемнадцать герцогов, включая трех церковных (архиепископ Реймса, епископы Лаона и Лангра), и восемьдесят шесть графов, включая трех церковных (епископы Бове, Нуайона и Шалона), которые были должны "по особому дарованному королем праву присутствовать на коронации в городе Реймс, так и в других местах при необходимости"^[623]. Так что собрание знати в 1458 году представляло далеко не полную картину феодальной и епископальной Франции. Например, король Рене, находившийся в то время в Провансе, пэр Франции по своему герцогству Анжуйскому, на заседаниях суда не присутствовал, хотя его должным образом вызвали^[624].

Благодаря рассказу Жоржа Шатлена, мы достаточно хорошо осведомлены о реакции на вызов в суд трижды пэра Филиппа Доброго. Сначала он получил повестку от простого советника Парламента, которую, по понятным причинам, проигнорировал. Но в конце концов герцог отправил ответ состоящий из четырех пунктов: 1. Аррасский договор формально освобождал его от обязанности присутствовать в суде; 2. Дата заседания была назначена слишком скоропалительно, не оставляя времени для подготовки; 3. Тем не менее, из чистой вежливости он согласен удовлетворить просьбу короля; 4. Но он прибудет в окружении большой вооруженной свиты и во главе целой армии (как пообещал Черный Принц, когда Карл V в 1368 году вызвал его в суд). И он уже, в качестве меры предосторожности, назначил сбор своих войск на 24 июня, как это сделал Карл VII 1 июня. Что касается, графа де Шароле (будущего Карла Смелого), то он заявил, что готов в любом случае явиться в Парижа, даже если для этого ему придется пересечь все королевство из одного конца в другой. В результате напряжение между двумя государями возросло. Люди задавались вопросом, собирается ли король идти против англичан или против Филиппа Доброго, поскольку герцог приютил у себя беглого Дофина. Однако после после переговоров с гербовым королем Ордена Золотого руна Карл VII смирился и решил, что разумнее обойтись без личного присутствия герцога и достаточно будет представляющей его делегации.

Интересна также случай с Ришмоном, который оставался коннетаблем Франции, но после смерти своего брата Пьера II (22 сентября 1457 года) стал герцогом Бретонским, Артуром III. Через своего секретаря Бертрана Брисонне, Карл VII послал ему в Нант "уведомление" явиться на суд. Герцог проконсультировался со своим Советом и 11 мая 1458 года дал следующий ответ: 1. Он считает, что Бретань не является герцогством-пэрством, поэтому он не обязан подчиняться; 2. Как коннетабль Франции, он должен подчиняться приказам короля относительно командования армией, но сейчас не тот случай; 3. Его герцогство зависело от королевского правосудия в целом и Парижского Парламента в частности только в двух случаях: невозможность осуществления правосудия его судами (отсутствие закона) или отказ в осуществлении правосудия, и опять же это не тот случай^[625].

Если верить Шатлену, судебный процесс, который первоначально планировали провести в королевском замке Монтаржи, предназначался не только для "суда пэров" над герцогом, но и для того, чтобы "вершить правосудие над всеми, как великими, так и малыми, и выслушивать все жалобы и претензии своего королевства". Возможно, так оно и было, поскольку, согласно тому же источнику, весной 1458 года король задумал убить двух зайцев одним выстрелом: предать суду и герцога Алансонского, и графа Арманьяка за его частные проступки. Возможно, Карл VII нацелился и на самого Филиппа Доброго, так как, по словам Шатлена, он "хотел напугать герцога Бургундского, который предоставил убежище его непокорному сыну. По этому вопросу, представленному собранию пэров, он надеялся получить правовой совет, и если бы упомянутый герцог Бургундский был признан виновным вместе с герцогом Алансонским, он воспользовался бы своим правом вершить правосудие, чтобы осудить и его". По правде говоря, программа была обширной.

Бургундские послы, Жан де Крой, Симон де Лален, магистр Жан Л'Орфевр, известный как президент Совета Люксембурга, а также гербовый король Ордена Золотого руна (Жан Лефевр), ждали в Париже решения короля. Но ничего не приходило. Один из них писал: "Некоторым казалось, что король все еще колеблется по поводу того, проводить или не проводить суд, а также по поводу места и дня заседания". В то же время стало известно о контактах между Филиппом Добрым и графом Уориком, что могло серьезно обеспокоить Карла VII, поскольку английский граф "больше склонялся к Бургундии, чем к Франции, и придерживался нелестного мнения о королеве [Англии]", Маргарите Анжуйской. Можно представить, как королевский Совет тщательно взвешивает все "за" и "против". Тогда же находившийся на смертном одре епископ Мо, Жан Ле Мёнье (он умер 22 июня 1458 года), который, "был приглашен королем для допроса герцога Алансонского", для успокоения своей совести послал за Жаном Л'Орфевром и поведал ему, что десять или двенадцать слуг герцога были напрасно обвинены в участии в заговоре между ним, Дофином и герцогом Бургундским.

Это означает, что судебный процесс потерял большую часть задуманной повестки, поскольку вопрос о совместном осуждении королем герцога Алансонского, герцога Бургундского, графа Арманьяка и Дофина отпал. Но несмотря ни на что, было принято решение вернуться  этому, но позже и в другом месте. Замок Монтаржи, хотя в нем находился прекрасный зал (одно из главных сооружений Карла V, которое Карл VII восстановил^[626]), был заменен весьма скромным городком Вандом, принадлежащим Жану де Бурбону, графу Вандомскому. Конечно следовало бы провести столь значимый судебный процесс в Париже, но между Карлом VII и парижанами существовали старые и горькие обиды. Город Тур также был исключен. Причины, для переноса места суда, были следующими: небольшие размеры Монтаржи (города и замка) не позволяли разместить всех тех, чье прибытие ожидалось, к тому же там как и в Орлеане и Сюлли-сюр-Луар бушевала эпидемия; что касается Вандома, то из этого городка, в случае необходимости (высадки англичан), можно было быстро добраться до Нормандии, Бретани или Пуату.

Карл VII вступив в Вандом 21 августа 1458 года, во главе пышной процессии и с армией за спиной^[627], остановился в командорстве ордена госпитальеров (бывшем приорстве ордена тамплиеров). Торжественное открытие заседания суда в зале, украшенном гобеленами цветов короля с флер-де-лис, состоялось 28 августа (миниатюра Жана Фуке передает сцену, когда обвиняемый был представлен суду и усажен на отведенную ему скамью).

Все заняли свои места, каждый в соответствии со своим статусом и рангом. Отсутствующие были оглашены поименно. Хронист Жак Дю Клерк упоминает четырех отсутствующих: герцогов Бургундского, Анжуйского, Бурбонского и графа де Ла Марш. Фактически, лично отсутствовали только герцоги Бургундский и Анжуйский, хотя они и были представлены послами, которых, правда, не допустили к дебатам. По словам Шатлена, "что касается двух рыцарей [Кроя и Лалена], которые были посланы туда герцогом Бургундским и могли представить его персону как дважды пэра и первого из пэров Франции по старшинству и по статусу своих владений, а не по милости короля и не по случайному исполнению должности, как это было с другими^[628], то они не были призваны участвовать в процессе каким-либо образом". Им только заявили, что если они прибудут, то им предоставят место в зале суда, "но они так и не явились из-за недоверия к суду и потому, что герцог Алансонский, которого в тот день судили, был рыцарем Ордена Золотого руна". И это было очень горько, ведь "с незапамятных времен членство в Ордене Золотого руна полагалось только самым достойным и благородным рыцарям, которые были очень известны и к которым было меньше всего упреков в их истинной приверженности к христианской религии"^[629]. В этом несколько запутанном тексте очевидны две темы затрагивающие Филиппа Доброго: с одной стороны, он был единственным подлинным светским пэром Франции, поэтому в его отсутствие речь могла идти только о пародии на судебный процесс, но, с другой стороны, герцог Алансонский был виновен, и обвинения, справедливо ему предъявленные, отражались на чести Ордена Золотого руна, к которому он принадлежал.

Развязка наступила 10 октября 1458 года: "Иоанн, герцог Алансонский, пэр Франции", обвиненный в "заключении нескольких договоров и соглашений с нашими врагами и противниками англичанами", на "суде под Нашим председательством в присутствии лиц являющихся свидетелями обвинения и давшими показания", был объявлен "виновным в оскорблении величества" и как таковой "лишён всех должностей и владений во Франции"^[630]. Основная часть его имущества была конфискована, он остался в тюрьме (в замке Лош) на неопределенное время (фактически до смерти короля), но его семья была помилована и избежала жестокого обращения^[631], но самое главное герцог сохранил свою жизнь.

Но перед этим приговором, который подразумевался с самого начала и который в некотором смысле облегчил для всех ситуацию, под контролем или по инициативе канцлера Франции Гийома Жувенеля был проведен опрос всех участников участников судебного процесс. В конце концов, каждый имел право, так или иначе, вмещаться в дело. Но нам известны "мнения" или "предложения" только трех пэров: Филиппа Бургундского, Жана Жувенеля дез Юрсена, первого церковного пэра как архиепископа-герцога Реймса, и Карла Орлеанского. Эти, тщательно составленные, "предложения", были широко распространены по стране и даже внесены в повествования того или иного хрониста. Так, Жак Дю Клерк говорит о "предложении" герцога Бургундского, обнародованного Жаном Л'Орфевром в начале сентября 1456 года^[632]: "Этого предложения я лично не слышал, но был ознакомлен с ним в письменном виде. И я полагаю, что упомянутый мэтр Жан Л'Орфевр представил его в суд, после чего оно было скопировано и дошло до меня в копии"^[633].

Было бы утомительно повторять все подробности аргументов, представленных этими лицами или от их имени, которые склоняли короля к проявлению милосердия. Герцог Бургундский просил короля о снисхождении, приводя множество аргументов и ссылаясь на величие короля, которому должно быть свойственно проявлять милосердие, учитывая семейное положение обвиняемого, оказанные им ранее услуги, а также его "простоту". От имени короля герцогу ответил Ришар Оливье, епископ Кутанса, который был важным посредником в отношениях между Карлом VII и Филиппом Добрым, а также, как мы уже видели, одним из судей в деле о реабилитации Жанны д'Арк. Епископ заявил, что короли и принцы должны быть также и судьями, иначе их власть, по словам Святого Августина, будет только фикцией, а верное служение короне предшественников герцога Иоанна является скорее отягчающим обстоятельством; конечно, он не обладает необходимой для принца крови мудростью, но его тщательно спланированные интриги показывают, что он не так уж "прост"; к тому же писаный закон существует для того, чтобы пресекать преступные действия и накладывать серьезные наказания^[634].

8 октября, когда решение, возможно, уже было приято и готовилось к оглашению, Жан Жувенель дез Юрсен изложил свое "объявление". Он отметил, что на протяжении всего процесса только и разговоров было, что об ужасном законе Юлия Цезаря "О измене". Но, как известно, король является императором в своем королевстве, и "не подчиняется римским законам". Герцог Алансонский "сильно провинился", поэтому, только король как император в своем королевстве, является тем, кто может даровать ему помилование даже если несколько принцев и баронов пытаются присвоить себе это право. Именно эта монополия на помилование обязует короля использовать ее, как "наместника Бога", так же, как он однажды поступили с парижанами, которым было дано "всеобщее прощение". Так что то, что король сделал для простых подданных, которые долгое время носили красный крест англичан, следует сделать и для своего родственника, который так хорошо служил ему, в том числе и при Жанне Деве. Тем более что герцог показал себя скорее опрометчивым, чем сознательно вероломным: "И его поступок, похоже, был лишь делом рук обуянного страстями человека, стремившегося отомстить кого-нибудь другому, и не подумавшего хорошенько о последствиях, которые могут воспоследовать"^[635].

Две сохранившиеся копии мнения Карла, герцога Орлеанского отсылают нас к религиозному аспекту этого дела. Сначала герцог постулирует, что король — его "суверен", и тут же задается вопросом, что означает "суверен"? Далее следует объяснение, что король это тоже человек из плоти и крови, подверженный, как и все люди, невзгодам. И пережитые им в юности невзгоды, являются доказательством того, что Бог его любит, поскольку: "Кто по-настоящему любит, тот и наказывает по-настоящему". Но теперь король победил и процветает: "В прошлом ни один из Ваших предшественников не держал королевство в своих руках настолько твердо, как вы". Слово "суверен" первоначально относится к Богу, Который "властвует над всеми". И если короля теперь называют христианнейшим, то это значит, что он является наместником или представителем Бога в королевстве Франция (формулировка, от которой и Жанна д'Арк не отказалась бы!) и поэтому все должны служить ему, слушаться его и, советоваться с ним. Поэтому дело о измене герцога Алансонского, является исключительно серьезным и болезненным, а для герцога Орлеанского, даже более болезненным, чем убийство его отца в 1407 году, и, чем его пленение, потому что оно стало последствием того, что он выполнил свой долг и знал, что может рассчитывать на помощь Франции. Ведь Карл Орлеанский даже выдал замуж за Иоанна II свою единственную дочь, а тот в свою очередь поклялся в истинном уважении к тестю (странное уважение, учитывая, что происки Иоанна грозили Карлу потерей 10.000 ливров дохода).

Затем Карл приводит первую притчу. У Бога было два суда, один из которых назывался "Правосудие", а другой — "Милосердие". Как-то прибыл на суд один бедный грешник. Прокурор суда "Правосудия" выступил за его осуждение, грешник же не желая быть осужденным обратился к суду "Милосердия". Адвокат "Милосердия", защищавший грешника, использовал в качестве аргумента цитату о том, что Бог не только склонен, но и вынужден быть милосердным. Поскольку король во Франции является наместником Бога, он тоже обязан проявить милосердие: "Итак, если Милосердие может сдержать гнев Господа нашего, то оно должно умилостивить сердце христианнейшего короля Франции?".

Вторая притча. Мария была матерью Христа, Которому Отец передал суд над людьми. Первый почетный титул, который Мария получила из уст архангела Гавриила во время Благовещения, был титул Матери милосердия и благодати. Поэтому она вправе заступаться перед своим Сыном за грешников и просить для них милосердия. "Если вы, французы, считающие меня своей защитницей и покровительницей, не проявите милосердия, которое является моим правом", как я могу вступаться за вас, если вы сами отнимаете его у меня?

Следующий пункт: предать герцога Иоанна смерти означало бы лишить его возможности покаяться, что привело бы его душу к проклятию; мы должны дать ему возможность "исправиться". Более того, опыт нахождения в плену показал герцогу Орлеанскому, что тюрьма — более суровое наказание, чем смерть. При этом следует позаботиться о том, чтобы он больше не мог причинять вреда, а потому необходимо лишить его всех должностей, но достойно обращаться с его женой и детьми, которые, когда придет время, будут верно служить королю, своему благодетелю^[636].

В целом, судебный процесс создает впечатление хорошо поставленного спектакля, в котором каждый актер сыграл свою роль.

Только один хронист, нормандец Тома Базен, не присутствовавший на заседании суда, упрекнул короля в излишней снисходительности: "В отношении некоторых великих преступников он проявлял чрезмерную мягкость и милосердие, и часто прощал преступления больше, чем того требовали общественные интересы. Герцогу Алансонскому, который по его собственному признанию предлагал нескольким английским принцам и великим лордам напасть на Нормандию и обещал им передать крепости и замки в своих владениях, он даровал жизнь. Однако этот герцог был признан виновным в клятвопреступлении на торжественном заседании, созванном для этой цели в Вандоме, пэрами Франции и другими лицами, собравшимися там в большом количестве"^[637]. Видно, что Базен, как никто другой, знал на собственном опыте, что такое иностранное вторжение и оккупация.

Преступление герцога Алансонского и суд над ним вскрывают несколько основных аспектов политической жизни Франции времен Карла VII. Римское право было использовано королевской властью для введения в практику правосудия такого понятия как преступление "оскорбления величества", которое теперь стало обычным и даже систематическим (хотя такие принцы, как герцоги Бретонский и Бургундский, тоже могли к нему прибегать). Однако рыцарский дух еще не угас и герцог Алансонский бывший рыцарем Ордена Золотого руна (его не лишили этого звания даже после осуждения), считался "духовным отцом" Карла VII, поскольку посвятил его в рыцари во время коронации. Иоанн, несомненно, был принцем, наделенным огромными привилегиями, и как пишет Шатлен, являлся "истинным лилейным принцем королевской крови", что делало его несчастную, хотя и справедливую судьбу еще более жестокой. Он был пэром Франции и крупным землевладельцем, а не просто получал пенсию. Здесь следуем вновь привести слова Шатлена, который называет его обеспеченным "своими подданными и вассалами и всем своим народом", "наделенным многими землями и владениями переданными по его управление". Поэтому герцог считал, что имеет право на определенную самостоятельность в своей семейной и брачной политике, дипломатии и ведении войны. Тем не менее, он как и другие пэры осознавал, что находится в зависимости от королевской власти, и был вынужден это признавать. В заключении можно сказать, что судебный процесс над герцогом Алансонским показал, что середина XV века была не только временем ложных клятв, недобросовестности в политике и других подобных "практик" (если воспользоваться термином Филиппа де Коммин, хотя и не им изобретенным),  но и временем проявления милосердия, пусть и в пропагандистских целях. Карл VII, исходя из личных убеждений и прагматизма, благоразумно принял во внимание все существующие аспекты и можно сказать, что в данном случае он очень ловко провернул весьма щекотливое дело. Людовик XI на его месте поступил бы более жестоко, но не более эффективно.

Глава XI. Италия и крестовый поход, герцог Бургундский и Дофин, Англия и начало Войны Роз

Вдали от итальянского змеиного гнезда

Давайте перенесемся в 1450 год. Что именно знал Карл VII об Италии, как он воспринимал существующую там ситуацию, в какой степени она была частью его политического и социального кругозора? В отличие от своего сына, король не знал итальянского языка. Культурные и художественные достижения Апеннинского полуострова вряд ли были ему известны, хотя Лоренцо де Премьфорте, с которым Карл VII наверняка был знаком, выполнил перевод Декамерона Боккаччо, а казначейство периодически заказывало для короля предметы роскоши из-за Альп, такие как пластинчатые доспехи и бригандины. Ломбардцы были или все еще находились на королевской службе в качестве капитанов, инженеров или чиновников, дипломатическая переписка позволяла королю быть в курсе политических дел а французские прелаты регулярно посещали папский двор в Риме. Карл VII также мог узнать о положении дел в Италии из рассказов своих родственников побывавших там — Карла Орлеанского и особенно Рене Анжуйским, неудачливого но упорного претендента на сицилийский престол. Такой человек, как Рено дю Дрене, был одновременно бальи Санса, капитаном ордонансовых рот и губернатором Асти от имени герцога Орлеанского. Секретарь последнего, Антонио Астесано, убежденный хоть и не слишком талантливый гуманист, воспевал в своих произведениях своего господина, Жанну д'Арк и Карла VII. И все же, итальянские державы (по крайней мере, Венецианская и Флорентийская республики, Миланское герцогство и  Монферратский маркизат) были более осведомлены о политической ситуации во Франции, чем французы о Италии.

Итальянская политика Карла VII, вернее, королевского дома Франции, была продолжением традиции, восходящей еще к Карлу, графу Анжуйскому, брату Людовика Святого, который в 1262 году по милости Папы Иннокентия IV стал Карлом I, королем Сицилии и вассалом Святого Престола. К этому давнему событию следует добавить брак Людовика Орлеанского, брата Карла VI, с Валентиной, дочерью сеньора Милана, Джан Галеаццо Висконти (в 1389 году), которая принесла ему в приданое скромное графство Асти, а также оккупацию французами Генуэзской республики продлившейся с 1396 по 1409 год. Обстоятельства сложились так, что в первой половине своего царствования Карл VII, из-за скудности средств, мало занимался итальянскими делами и практически не вмешивался в них напрямую. Однако, в 1414 году, королева Неаполя Иоанна II, не имевшая наследников и ранее назначившая своим преемником Альфонсо V, короля Арагона и острова Сицилия, передумала и выбрала другого кандидата, в лице Людовика III Анжуйского, которому после его смерти в 1434 году наследовал его брат Рене, уже бывший герцогом Лотарингским и Барским.

Можно было бы подумать, что Карл VII поддержит претензии на Миланское герцогство Карла Орлеанского, как наследника своей матери Валентины Висконти, после смерти бездетного Филиппо Марио Висконти (13 августа 1447 года). Но на самом деле, возможно, потому, что оба Карла слишком долго друг друга не видели (король даже упрекал герцога за то, что тот вступил в Орден Золотого руна, а значит, в некотором смысле, принял бургундскую ливрею), помощь короля своему кузену, во время его попытки овладеть Миланом в 1447–1448 годах, была очень незначительной. Надо сказать, что в те трудные годы король не мог позволить себе отвлечь часть своих сил на кампанию в Ломбардии или в других местах. Короче говоря, Карл Орлеанский сохранил за собой только графство Асти. После различных перипетий, отмеченных эпизодом провозглашения Амбросианской республики, кондотьер Франческо Сфорца, зять последнего Миланского герцога через брак с его внебрачной дочерью Бланкой Марией, наконец, одержал победу и триумфально въехал в Милан 25 марта 1450 года. Король принял это к сведению, хотя его канцелярия называла Сфорца "графом Франциском", а не герцогом Миланским, что было немаловажным нюансом. 1 января 1451 года Сфорца официально заверил Карла VII в своей преданности.

С Неаполитанским королевством дело обстояло иначе. Став номинальным королем, Рене Анжуйский попытался в 1438–1442 годах завоевать Неаполь. Но его постигла неудача как в военном так и в политическом плане. Тем не менее, он сохранил симпатии некоторых знатных неаполитанских семей. Рене не отказался от своего титула, несмотря на то, что Папа Евгений IV, сюзерен Неаполитанского королевства, признал королем (Террачинский договор, 14 июня 1443 года) его соперника, Альфонсо Арагонского (1396–1458), и даже узаконил его внебрачного сына Ферранте (Фердинанда), чтобы тот, в случае необходимости, мог стать преемником (12 июля 1444 года)^[638]. Однако в целом Анжуйский дом (король Рене и особенно его младший брат Карл, граф дю Мэн, не говоря уже о королеве Марии Анжуйской, игравшей хоть и второстепенную, но немаловажную роль) имел гораздо большее влияние на Карла VII, чем Орлеанский дом, несмотря на таланты и заслуги Жана, графа де Дюнуа и де Лонгвиль, единокровного брата Карла Орлеанского. Поэтому вполне понятно, почему в своем письме от 22 февраля 1451 года Франческо Сфорца благодарил короля за поддержку, которую тот оказывал или, как казалось, оказывал Анжуйскому дому.

Несколько месяцев спустя (11 сентября), секретарь короля Рене, Стефано ди Корнали, обратился к Карлу VII с речью в Тайбуре, где двор находился в течение нескольких недель, умоляя его не позволить варвару (Альфонсу V) завладеть королевством, которое было так хорошо знакомо французам: "Вы видите, что ваш кузен, король Сицилии, вероломными махинациями и обманом был лишен своего королевства, которое в течение десяти лет находится под властью узурпатора. Поскольку ваши родственники более двухсот лет царствовали там по праву, постольку эта территория считалась частью вашего королевства, вы совершили бы непоправимую ошибку, если бы не подумали о ее возвращении […]. Во имя Бога и людей, как вы можете терпеть, чтобы члены одного тела оставались так жалко разобщенными?"^[639] Призыв мог бы возыметь эффект, тем более, что Карл VII только что отвоевал Гиень, как и Нормандию в предыдущем году, но он конечно не предполагал, что из-за восстания в Бордо и высадки английской армии, в 1453 году придется проводить повторную кампанию.

Италия всегда была раздроблена. С 1451 года военно-политическому союзу Флорентийской республики и Франческо Сфорца противостоял союз Венецианской республики и Альфонсо Арагонского. Флоренция, где всегда существовала профранцузская партия, и Милан сочли нужным попросить Карла VII вмешаться. Последний хоть и не отказался, но открыто в борьбу не вступил. С другой стороны, Рене Анжуйский проявил готовность им помочь. Поэтому 11 апреля 1453 года в Туре, в доме казначея Франции Жана Ардуэна,  между Флорентийской республикой (которую представлял Анджело Аччаюоли, тесно связанный со Сфорца) и королем Рене, был заключен договор. При этом присутствовали старший сын короля Рене, Иоанн, герцог Калабрийский и Лотарингский, его зять Ферри де Водемон, тогдашний Великий сенешаль Нормандии Пьер де Брезе, и Бертран де Бово, сеньор де Пресиньи. Король Рене, как кондотьер, с отрядом, по крайней мере, из 2.400 конных латников, согласился поступить на службу к двум итальянским державам, чтобы сражаться за их интересы в Ломбардии, за что ему была обещана высокая плата. Перед отъездом в Италию, находясь в Экс-ан-Прованс, он составил завещание, в котором в частности, просил своего преемника, кем бы он ни был, поддерживать рыцарский Орден Полумесяца и основать часовню, под патронажем францисканцев, на "месте битвы", в которой он сражался с бургундцами (речь шла о битве при Бюльневиле в 1431 году, где Рене был взят в плен)^[640]. Не получив разрешения от герцога Савойского пройти через его владения, Рене оказал давление на генуэзцев, которые волей-неволей были вынуждены его пропустить. Таким образом он и его отряд дошли до Асти, а затем до Павии. Начались военные действия, и Рене не чинясь делал то, что ему приказывали. Сфорца был доволен. Но сам Рене ничего не выиграли и покинул Пьяченцу 3 января 1454 года. 9 февраля он был уже в Эксе. Не без оснований Карл VII был недоволен этим довольно жалким возвращением. Король был зол и на своего шурина, и на "графа Франциска".

Недоверие к последнему еще более усилилось, когда, вскоре после окончания экспедиции короля Рене, в Италии был заключен Лодийский мир (9 апреля 1454 года), сохранявший статус-кво в преддверии войны против турок. Первоначально  мирный договор был заключен между Венецией и Миланом, но затем к нему присоединились Флоренция, Альфонсо Арагонский и, наконец, Папа Николай V. Казалось, что Карлу VII, Карлу Орлеанскому и королю Рене на полуострове больше нечего делать. Король, формально, приветствовал новый политический порядок, так в депеше герцогу Милана, отправленной из Монлюсона 19 декабря 1455 года, Эммануэле ди Якопо писал, что Карл VII сообщил ему через своего канцлера о своем одобрении "заключения мира и создания лиги" и даже выразил желание, чтобы нечто подобное существовало во всем мире^[641]. Другой миланский посол, Томмазо Тебальди, в письме своему господину из Лиона от 7 декабря 1456 года, сообщает, что король настойчиво возвращается к этой теме, говоря, что венецианцы, флорентийцы и миланцы теперь объединились как братья, став народом с единой территорией, единым вождем и единой душой^[642].

Вскоре возник другой вопрос, связанный с обстановкой в Генуи, где одна из городских партий обратилась к французам за помощью, что напомнило ситуацию сложившуюся в конце XIV века. О замыслах Карла VII относительно Генуи свидетельствуют рассказы о том, что Жак Жувенель, в компании Герольда Берри и Танги дю Шателя,  в 1447 году совершил туда поездку^[643]. В марте 1456 года находившийся в Генуе Антонио Вендрамин сообщил венецианскому правительству, что три четверти генуэзцев склоняются на сторону Франции. Окружение Карла VII было настроено без особого энтузиазма, но герцог Калабрийский, сын короля Рене, считал, что захват Генуи является этапом для новой неаполитанской экспедиции. Король, наконец, согласился, и назначил герцога Калабрийского своим генерал-лейтенантом, но дальнейшей эскалации не последовало, так как генуэзцы и не думали сопротивляться. 7 февраля 1458 года в Экс-ан-Прованс был заключен договор: дож Пьетро ди Кампофрегозо объявил о своей покорности королю Франции, в лице его племянника. Иоанн Калабрийский вошел в Геную 11 мая. 23 мая, Антонио Астесано стихотворением написанном на латыни поздравил Карла VII с этим приобретением^[644]. Смерть Альфонсо Арагонского (27 июня), казалось, предоставила благоприятную возможность^[645] уговорить Папу Каликста III, хотя тот и был по происхождению каталонцем, передать королю Рене инвеституру Неаполитанского королевства. Какое-то время все на это надеялись. В то же время Карл VII заявил флорентийским послам, что имеет намерение завоевать Неаполь и передать его анжуйским принцам^[646]. Но, 6 августа 1458 года, Папа Каликст III умер, а его преемник, Пий II (Энеа Сильвио Пикколомини), избранный 19 августа, был принципиальным противником Прагматической санкции, которую Карл VII конечно и не думал отменять. Поэтому новый Папа склонился в пользу Ферранте (булла от 27 ноября 1458 года), узаконенного бастарда Альфонсо Арагонского, который, к тому же, уже находился в стране. Рене протестовал ("Неизвестно, от кого он произошел, не похоже, что его отец был женат на его матери"^[647]), но ничего не добился, хотя на одном из заседаний Мантуанского конгресса (21 ноября 1459 года), Гийом Кузино отстаивал интересы анжуйских принцев. Лишенный поддержки Сфорца, который тоже признал Ферранте, и даже Флоренции, Иоанн Калабрийский получив помощь (финансовую но не военную) от Карла VII, все же решил попытать счастья. Король отправил посольство в Венецию, чтобы попытаться заручиться ее поддержкой, но Серениссима (Светлейшая Венецианская республика), пышно приняв посланника короля Жана де Шамбе и его команду, ответила только общими словами о добрых намерениях. Тем не менее, во время аудиенции дож Паскуале Малипьеро назвал Карла VII "королем королей"^[648]. Пока французские послы вели переговоры в Венеции, герцог Калабрийский, передав свои полномочия в Генуе губернатору Дофине Луи де Лавалю, сеньору де Шатийон (30 сентября 1459 года), вторгся на Апеннинский полуостров, занял несколько мест в Апулии и Абруцци и одержал многообещающую победу в битве у реки Сарно (7 июля 1460 года). В октябре 1460 года Карл VII направил в Венецию новое посольство, которое пожаловалось венецианским властям на Папу и Сфорца, принявших сторону Ферранте и намекнуло, что в конце концов, французский король может предпринять экспедицию, по возвращению Милана герцогу Орлеанскому, и почему бы не созвать международный конгресс, который организовал бы масштабный крестовый поход против турок. Но ответ правительства Серениссимы опять, был более чем уклончив.

В Генуе ситуация обострилась до предела и народное восстание вынудило Луи де Лаваля укрыться в замке Кастеллетто (9 марта 1461 года). Тома Базен, как он часто это делал, объясняет причину восстания введением налога на содержание французского гарнизона. Карл VII решил отреагировать, но, несмотря на семнадцать галер короля Рене, французский экспедиционный корпус 17 июля 1461 года потерпел поражение. Король так и не узнал о гибели, возможно, 3.000 его людей, поскольку умер 22 июля. Что касается Иоанна Калабрийского, то он продолжал свою трудную борьбу в Неаполитанском королевстве. У герцога не хватало средств, но не энергии.

В целом, итальянская политика Карла VII была сиюминутной и неопределенной. Учитывая то, что должно было произойти полвека спустя, во времена Карла VIII и Людовика XII, разве мы не должны быть ему благодарны? Итальянские правители пели дифирамбы Его Христианнейшему Величеству и его "святому" дому, но в целом инстинктивно, самые мудрые из них боялись его вмешательства, которое могло поставить полуостров под контроль жадных и жестоких французов. Арагонский дом казался для них менее опасным. Для Карла VII Италия представляла собой сложное и ненадежное пространство, не лишенное богатств, но он никогда не испытывал потребности или желания присмотреться к ней повнимательнее. Он просто считал своим долгом установить там французское влияние. К тому же, из-за политических амбиций и желание хотя бы временно обогатиться, его часто к этому подталкивали окружающие.

Вдали от крестового похода и крестоносного духа

Давление, оказываемое на короля с целью заставить его возглавить борьбу христианского мира против турок, исходило из различных кругов, и в частности, от итальянских гуманистов. Франческо Филельфо (1398–1482) был не только выдающимся преподавателем своего времени, служившим в Милане, Венеции и Флоренции, но и опытным дипломатом, в молодости несколько лет прожившим в Константинополе, в том, что осталось от Византийской империи. В письме к королю от 20 марта 1451 года, написанном, когда он только что поступил на службу к новому герцогу Милана, в тот самый момент, когда к власти пришел султан Мехмед II, будущий завоеватель Константинополя, он ссылается на прецеденты Карла Великого и Людовика Святого и подчеркивает, что его адресат обладает тремя важнейшими качествами для осуществления столь масштабного и трудного дела: внушительной армией, трудолюбивыми подданными и финансовой мощью. Другие христианские государи не так могущественны, поэтому турки опасаются только двух народов — итальянцев и французов. Если бы Карл VII завоевал Восток, это стало бы возвращением к своим корням, поскольку хорошо известно, что предки французов происходят из Древней Трои^[649]. В письме, адресованном королю вскоре после падения Константинополя (29 мая 1453 года), ломбардец Роландо Таленти, находившийся в Нормандии в свите епископа Байе Занона де Кастильоне, настаивал на том, что, поскольку Бог благоволит королю, он должен решить проблему организации крестового похода^[650]. В то же время, или несколькими годами ранее, Роберт Блондель призывал короля после победы над врагами стать "вассалом Иисуса Христа", нести знамя Святой Земли, чтобы освободить ее от "тиранического рабства негодяев", которое, конечно же, по вине англичан, длилось двести шестьдесят два года, то есть с момента потери Иерусалима в 1187 году^[651].

На самом деле, в 1451–1455 годах знамя крестового похода уже собирался поднять Филипп Добрый. Однако он не хотел действовать в одиночку и пытался привлечь своего суверенного господина Карла VII к начинанию, которое грозило массой проблем и опасностей. В конце декабря 1453 года к королю, с этим предложением, от Филиппа Доброго прибыл гонец, на что Карл VII ответил, что он "очень рад, что монсеньор Бургундский взял на себя миссию возглавить поход в защиту имени Иисуса Христа и святой христианской веры"^[652]. На пиру в честь Клятвы фазана (торжественный крестоносный обет, данный герцогом Бургундским), который состоялся в Лилле 17 февраля 1454 года, на одном из десертных блюд была изображена плачущая Церковь, просящая "любой ценой" о помощи сначала императора, затем "христианнейшего, победоносного короля Франции", которому она полностью доверяет, затем других королей, герцогов, графов, "могущественных землевладельцев, принцев, маркизов, знатных и простых", и наконец, "всех добрых христиан"^[653]. Таким образом, Карл VII был назван вторым посте императора. Что касается самого крестоносного  обета, то он начинался с обязательства служить "христианнейшему и победоноснейшему" королю в "святом походе", если он соизволит "принять крест и обнажить свой меч для защиты христианской веры и противостоять разрушительному наступлению Великого турка". Если дела короля не позволяли ему сделать это, клянущийся обязывался служить на тех же условиях любому принцу крови или сеньору его армии, назначенному для этой цели^[654]. В течение всего 1454 и начала 1455 года казалось, что что-то должно произойти, причем при участии и нескольких князей Империи. "В апреле и мае 1455 года, казалось, что экспедиция была готова к отплытию"^[655]. Даже смерть Николая V 24 марта не остановила процесс подготовки, поскольку его преемник, Каликст III, 15 мая издал собственную буллу о крестовом походе. Дата отплытия была назначена на 1 марта 1456 года. По словам Шатлена, Папа в первый же год своего понтификата поклялся "если понадобится, как встарь, идти против турка и пролить его кровь"^[656], поэтому предложил герцогу Бургундскому принять участие в крестовом походе под "знаменем с красным крестом, в память о крови пролитой Спасителя мира". В июле 1455 года Филипп Добрый направил в Бурж посольство во главе с канцлером Николя Роленом, которому король дал аудиенцию в присутствии герцога Орлеанского. Беседа была довольно теплой, но закончилась тупиком: да, Карл VII согласится взять под свою охрану владения Филиппа Доброго во время его будущего "путешествия в Турцию", но при условии, что в залог он получит города на Сомме, а его сын граф Шароле станет заложником; нет, он не отдаст ни орифламму Франции и не выделит ни людей, ни денег, потому что угроза со стороны англичан все еще существует^[657]. В итоге, как мы увидим, Дофин, как гонфалоньер (знаменосец) Церкви, станет претендовать на лидерство в "священном походе", тем самым компенсируя отказ своего отца. Что касается Филиппа Бургундского, то вопрос был в том, сможет ли он преодолеть нежелание Карла VII. Последний был вправе заявить бургундским рыцарям, приехавшим на прощание, что он, конечно, "осознает, что у него людей и ресурсов" больше, чем у любого другого короля, но, к сожалению, дела королевства не позволяют ему уехать^[658]. Это является хорошим примером цинизма, о котором мы должны говорить с определенной долей сожаления.

Крестовый поход оставался в первую очередь делом папства, тем более что Рим находился гораздо ближе к туркам, чем Тур, Лилль или Лондон. Пий II, чье видение ситуации было очень четким, пошел по стопам своих предшественников и 13 октября 1458 года с буллой Vocavit nos обратился к христианским государям с призывом присоединиться к нему в Мантуе в июне 1459 года. Карл VII, на которого это обращение произвело особое впечатление, благоразумно ответил, что созовет прелатов своего королевства, которые проведут совещание, а содержание их решений будет передано Папе. Король также написал своим союзникам, королям Кастилии (Энрике IV), Шотландии (Якову II) и Дании (Эрику VII), и даже королю Арагона (Хуану II), приглашая их прислать свои посольства, чтобы прийти к общему мнению. Но к июню в Мантую так никто и не приехал, кроме Папы Римского, который отчетливо дал всем понять, что очень недоволен. Наконец, 26 сентября, конгресс открылся, но на нем присутствовало очень мало делегаций (были представлены только итальянские державы). Карл VII так и не смог окончательно определиться. Только 12 ноября прибыли французские послы в сопровождении послов короля Рене, герцога Орлеанского и Франциска II, герцога Бретонского. 21 ноября последовало великое "предложение" Гийома Шартье, епископа Парижа, за которым последовали речи других послов, включая от короля Рене. Затем прозвучал ответ Папы, начинавшийся классической формулировкой: "Мы считаем, что все католические государи должны быть подданными Римской церкви и Апостольского престола". Далее он высказал много добрых слов в адрес Франции, ее королей, Церкви и Парижского Университета, но все это не имело особого значения. В другой своей речи, после того как он самым решительным образом осудил Прагматическую санкцию, которая, по его словам, подрывала авторитет Апостольского престола, единство и свободы Церкви, он перешел к вопросу о крестовом походе, предложив собрать новую ассамблею 24 июня 1460 года, на которую будут приглашены короли Франции и Англии, а также герцог Бургундский. Идея заключалась в том, чтобы восстановить порядок в христианском мире, прежде чем начать действовать против турок. Французские послы могли только согласиться, но заявили, что для более точного ответа они должны посоветоваться с королем. 14 января 1460 года Пий II завершил конгресс на довольно оптимистичной ноте, издав буллу Ecclesiam Christi и объявив о трехлетней войне против турок, которая будет финансироваться за счет налога на доходы церковников, мирян и евреев. При этом он не питал иллюзий по поводу отношения ко всему этому французского короля, который в лучшем случае будет стремиться лишь выиграть время (кто мог бы представить его паломником, с перевязью через плечо, и посохом в руке, как его предок Людовик Святой?). Короче говоря, Папа не отказался от крестового похода, но без участия христианнейшего короля. В результате отношения между Пием II и Карлом VII ухудшились настолько, что один из королевских советников даже призвал к созыву нового церковного Собора (речь генерального прокурора Дове от 10 ноября 1460 года). Пий II же был возмущен тем, что Церковь Франции под предлогом освобождения от вмешательства Рима, очевидно, согласилась попасть в рабство к мирянам, особенно в сфере отправления правосудия.

И все же идея, что короли Франции играют особую роль в защите христианского мира забыта не была. Если верить рассказу Жака Дю Клерка, в мае 1461 года к Карлу VII из глубин Востока прибыло таинственное посольство, которое обращалось к нему как королю королей и умоляло прислать своего знаменосца и капитана для борьбы против Великого Турка, поскольку одно присутствие этих людей будет стоить 100.000 воинов!^[659]

Два маленьких королевства: элементы французской дипломатии

В последние десять лет своего правления Карл VII вел довольно интенсивную дипломатическую деятельность во всех направлениях. Рим и Италия были в приоритете, что подтверждают сохранившиеся депеши миланских послов, которые хоть и с перерывами но присутствовали при при французском дворе и достаточно внимательно следили за ходом дел. Но другие дипломатические контакты со странами не столь важными также оставили свой след.

Королевство Наварра, простиравшееся большей частью к югу от Пиренеев вокруг своей столицы Памплоны, было для Франции лишь очень незначительным соседом. И все же Карл VII не мог игнорировать происходившие там события. В 1423 году, после смерти короля Карла III Доброго, Наварра перешла к его дочери Бланке, которая умерла в 1441 году. Ее муж, король Хуан Арагонский, стал де-факто наследником, хотя у этой пары был сын, уже совершеннолетний, Карл, принц Вианский (1421–1461). Принц был крайне недоволен, что его оттеснили от законного наследства. Этот привлекательный персонаж, искусный рыцарь и настоящий ученый, хотя и не образец уравновешенности, в 1439 году женился на Агнессе Клевской, племяннице Филиппа Доброго, что склонило его к союзу с Бургундией. Было предусмотрено, что если принц Карл умрет бездетным, королевство перейдет к одной из его двух сестер, Бланке или Элеоноре, которые были замужем, соответственно, за Энрике, старшим сыном короля Кастилии (будущим Энрике IV) и Гастоном IV, графом де Фуа. Однако для всего этого необходимо было дождаться смерти Хуана Арагонского или хотя бы его отречения от престола Наварры. С 1450 года отношения между Хуаном и его сыном резко ухудшились, вследствие чего арагонский король пошел на сближение с Карлом VII. В 1455 году между графом де Фуа и Хуаном Арагонским был заключен договор, предусматривающий совместные действия против принца Вианского с целью лишения его наследства посредством хитрой юридической процедуры: в частности, подразумевалось, что после смерти Хуана королевство Наварра перейдет не к принцу Вианскому, а к его сестре Элеоноре, жене графа де Фуа, а до этого последнему было поручено управление Наваррой от имени арагонского короля. Все эти махинации неизбежно привели к войне между сторонниками Хуана Арагонского и сторонниками Карла Вианского. Разбитый армией Гастона де Фуа, Карл неожиданно для всех решил отправиться к Карлу VII, который в то время находился в Ганна (июль 1456 года), чтобы попросить его справедливого посредничества относительно "права и титула королевства Наварры". Главным требованием принца было прекращение агрессии со стороны графа де Фуа, к тому же он заявил, что, вопреки тому, что говорили при французском дворе, он никогда не поддерживал английскую партию. Кроме того, он претендовал на небольшое герцогство Немур, которым владел его дед Карл III Добрый. 5 июля в доме, где проживал канцлер Франции, собрался королевский Совет, в котором приняли участие более двадцати человек, в том числе Жан де Дюнуа, сеньор д'Орваль и Антуан де Шабанн. В сохранившемся до наших дней письменном ответе королевского Совета, принцу советовали подчиниться отцу (это было за несколько дней до бегства Дофина в Бургундию 30 августа 1456 года), напоминали о его пособничестве англичанам, а что касается его конфликта с Гастоном де Фуа, то король не желает вмешиваться, поскольку Наварра находилась за пределами его королевства.

На самом деле, у принца Вианского не было ни каких шансов склонить Карла VII на свою сторону, потому что: 1. Его не без оснований подозревали в упорном англофильстве (он наверняка предпочел бы видеть в Гиени англичан нежели французов); 2. Он был слишком тесно связан с Бургундским домом; 3. У него были связи с Дофином; 4. Не могло быть и речи о том, чтобы вернуть ему герцогство Немур; 5. Королю был нужен Гастон де Фуа, хотя бы для того, чтобы контролировать Юг. Дело в том, что в 1459 году был если не заключен, то по крайней мере намечен союз между Хуаном Арагонским (который стал Хуаном II после смерти Альфонсо V в предыдущем году) и Карлом VII. Король должен был поддержать Хуана II в его борьбе против своего сына, а Хуан должен был поддержать Карла VII в его борьбе против герцога Бургундского. После смерти короля конфликт оставался открытым, несмотря на видимость примирения между Карлом Вианским и его отцом (21 июня 1461 года). Возможно, принц преуспел бы в своих начинаниях, потому что был в фаворе у Людовика XI, придерживавшегося противоположной точки зрения, чем его предшественник, но 23 сентября 1461 года Карл Вианский скоропостижно скончался в Барселоне. Вся эта "наваррская" история свидетельствует о последовательности внешней политики Карла VII, несмотря на ее кажущиеся блуждания^[660].

Подобная тенденция прослеживается и в случае с Шотландией в период царствования короля Якова II Стюарта (1437–1460 гг.), о чем свидетельствует сохранившаяся довольно обширная переписка. Поражает относительная частота эпистолярных обменов и посольств, несмотря на затраты и расстояние, и даже опасность. "Великая дружба" и "старый союз" между двумя королями были ценным достоянием для обеих сторон. Разве у них не было общего врага — и какого врага! Не набирал ли Карл VII часть своей личной гвардии в Шотландии, и не нуждался ли Яков II во Франции, постоянно опасаясь вторжения своего могущественного южного соседа? Конечно, иногда возникали трения, как, например, когда несколько шотландцев во время осады Кана пятью годами ранее (в 1455 году) составили заговор с целью захвата короля и последующей передачи его англичанам. Точно так же Яков II хотел бы, чтобы Карл VII, встал на сторону его сестры, вдовы Франциска I, герцога Бретонского, чтобы она наследовала мужу, вместо Пьера II, брата покойного, или хотя бы отправил в ее родную страну, пока новый герцог не перестанет ее подозревать в попытках захватить власть. Существует даже адресованное Карлу VII письмо полностью написанное рукой короля Шотландии и затрагивающее эту тему. В конце 1456 года, в то время, когда казалось, что английская угроза становится все более явной, Яков II отправил во Францию посольство, которое король принял в начале 1457 года. Шотландцы призывали Карла VII либо направить в Англию армию под руководством одного или нескольких принцев крови, либо предоставить деньги и артиллерию — оружие, которое очень ценил шотландский король, — а также дать рекомендации по ведению войны против англичан. Сохранился как официальный текст ответа шотландцам, так и его более лаконичный черновик, который, должно быть, был представлен королю до того, как был сформулирован окончательный вариант. Карл VII мудро отказался давать советы относительно ведения войны: "В военных делах неправильно делать то, что первым приходит на ум, и нельзя давать советы на все случаи жизни". Ответ также содержит целый геополитический отчет о положении королевства Франция, в котором говорится, что король вынужден вести непрерывное наблюдение, связанное с большими затратами, за не менее чем 400 лигами побережья "от Испании до Пикардии", а жители Гиени "втайне все еще склоняются к англичанам", пересечь Ла-Манш и высадиться в Нормандию можно всего за шесть часов (а враги знают, где высадиться), Бретань, Пуату и Сентонж "постоянно постоянно находятся под угрозой вторжения врагов, поскольку они расположены на побережье". Не было обойдено вниманием и весьма подозрительное поведение герцога Алансонского, который на несколько месяцев был заключен в тюрьму (суд над ним должен было состояться в следующем году). А тут еще и дело Дофина, за которого Яков II счел нужным ходатайствовать в письме от 9 октября 1456 года. Короче говоря, "король не без оснований был настороже и ожидает угрозы со всех сторон". Это был явный отказ на предложения шотландцев, хоть и высказанный в весьма вежливой форме, только отправка небольшого количества артиллерии была очень обтекаемо одобрена^[661]. Тем не менее, интересы двух королевств во многом совпадали, так летом 1457 года флот под предводительством Великого сенешаля Нормандии, Пьера де Брезе, совершил рейд на южное побережье Англии и разорил окрестности Сандвича (Сануиджа). Экспедиция была успешной лишь наполовину, но добыча была далеко не ничтожной, и шотландцы могли только радоваться, что она вообще состоялась^[662].

Король, герцог Бургундский, Дофин и другие

На протяжении всех этих лет внимание короля занимали три основные проблемы: его отношения со старшим сыном, который был его занозой в боку и решительно не поддавался управлению; отношения с Филиппом Добрым, которого король из зависти и обиды хотел поставить на место и даже унизить, при этом не рискуя слишком многим; политические перипетии в Англии, поскольку мирный договор был практически недосягаем, а английские армии, несмотря на проблематичность их сбора и на разгромные поражения при Форминьи и Кастильоне, продолжали внушать страх, особенно, если они смогут найти союзников на континенте.

В 1450 году 27-летний Дофин, несомненно, стал настоящим правителем своего княжества Дофине, из которого он хотел сделать суверенное государство, в частности, с помощью историографических исследований, которые он поручил Матье Томассену. Людовик установил сильную и довольно жесткую власть над страной и ее жителями. Возможно, что в Дофине его даже за это ценили. Наконец он решил жениться, не посоветовавшись с отцом, что полностью противоречило французским обычаям. Дофин выбрал в жены Шарлотту, дочь Людовика I, герцога Савойского, который был сыном Амадея VIII или злополучного антипапы Феликса V. В конце концов, этот выбор был оправдан как средство возвращения герцогства во французскую орбиту и отказа от сотрудничества с Бургундией. Более того, герцогство Савойское, "ворота в Альпы", было ключом к вмешательству в дела Италии. Будучи хорошо информированным о затеях своего сына, король отказал ему в своем согласии на брак, но Людовик это проигнорировал, и свадьба была отпразднован 9 марта 1451 года в  столице герцогства Савойского, Шамбери. В это же время состоялся еще один брак — Амадея, принца Пьемонтского, сына герцога Людовика I и будущего герцога Савойского (1465–1472), с Иоландой, дочерью Карла VII, родившейся в 1434 году и воспитывавшейся при савойском дворе у своих будущих свекров (так часто бывало). Брак старшего сына, заключенный без его одобрения, вызвал большое недовольство короля. Предполагалось даже вторжение в Дофине и Савойю, тем более что некоторые дворяне, изгнанных из герцогства, обратилась к Карлу VII "как к самому высокому и благородному королю в мире и являющемуся прежде всех других самым христианнейшим королем, защитником Церкви, главой и опорой всего дворянства, к которому все люди, страдающие от тирании, обращаются за суверенным правосудием" (май или июнь 1451 года). Герцог Савойский вполне обоснованно испугался и решил подчиниться, заключив с Карлом VII, 27 октября 1452 года в Клеппе, договор о вечном союзе. В результате Дофин оказался в полной изоляции. Возможно, Карл VII использовал бы свое преимущество, но известие о высадке Толбота в Бордо изменило его планы и король был вынужден повернуть свою армию в другом направлении.

Но для Людовика это было всего лишь отсрочкой. В 1455–1456 годах все вернулось на круги своя. Давайте обратимся к хронике Шатлена, а конкретно к главе "Отношение французов к разбою в деревнях, расположенных на Сомме, и к тому, что возникла невыносимая вражда между королем и его сыном Дофином"^[663]. "Англичане были изгнаны из королевства, за исключением Кале, и поэтому французы держали войска повсюду наготове, их мужество окрепло, потому что они видели, что мир теперь должен был склониться перед ними, и никто не может им противостоять, потому что они были лучшими в воинами, и теперь их боялись итальянцы и савойцы, которые преклонили перед ними колени, а немцы умоляли их о мире, испанцы же предлагали им свои услуги". Французы также не без удовольствия отмечали, что "святой поход" затеянный герцогом Бургундским задерживается из-за "войн и раздоров" князей империи. "Только одно оставалось в этом королевстве, что тайно беспокоило всех и из-за чего мало-помалу начался ропот, это было то, что герцог Бургундский, вассал этого королевства, был настолько непреклонен и силен, что, когда все преклонились и оказывали повиновение королю, он один оставался во Франции независимым. К тому же все земли по реке Сомме с другими большими частями королевства находились в руках этого герцога, а король был лишен права собственности, ущемлен в своем наследстве и не мог найти какого-либо способа их вернуть. Французы же считали, что если бы король захотел их вернуть силой, это оказалось бы достаточно легким делом, но поскольку они были переданы по мирному договору, заключенному в Аррасе, это был бы бесчестный путь, и поэтому необходимо найти другой способ без большой войны а лишь угрозой применения силы добиться возвращения этих земель и вырвать их из рук этого герцога, которого король никак не мог подчинить"^[664]. Тогда Карл VII и его советники задумали потребовать города на Сомме через посредничество Дофина, поскольку тот "в обиде на корону" действовал во вред своему отцу и не был обязан соблюдать положения Аррасского мира. Оставалось лишь получить согласие Дофина, а значит, и вернуть его ко двору. Одним из способов оказания давления на строптивого Людовика был выбран военный поход к границам Дофине с целью демонстрация силы.

Похоже, что это и стало главной причиной отъезда Карла VII в Бурбонне осенью 1455 года. Однако обстоятельства сложились так, что король отправился еще дальше, во Вьенну, и вернулся в свой любимый Берри только в октябре 1457 года, закончив путешествие, длившееся почти два года. Объяснение Шатлена отнюдь не является неправдоподобным, но тем не менее, существовал вполне законный способ возвращения городов на Сомме, а именно, воспользоваться пунктом договора о выкупе и выплатить Филиппу Доброму предусмотренные 400.000 экю, как это позже сделает Людовик XI. Французский поэт Анри Бод утверждал, что на момент своей смерти Карл VII имел сбережения в размере 250.000 экю, предназначенные как раз для возвращения земель Пикардии^[665].

Приближение короля во главе армии заставило Дофина не на шутку испугаться. Людовик уже видел себя арестованным Тристаном Лермитом, грозным маршальским прево Франции, и заключенным в тюрьму, если не хуже. Никто и ничто не могло его успокоить. Он послал одного из своих приближенных, чтобы тот попытался умирить королевский гнев. Карл VII потребовал от сына полного подчинения. К тому же, было еще и отягчающее обстоятельство: 31 мая 1456 года по приказу короля Жан де Дюнуа арестовал в Париже герцога Алансонского. Как мы уже видели, герцога обвиняли в сговоре с англичанами и подозревали в контактах с Дофином и герцогом Бургундским. Последний попытался заступиться за своего родственника и рыцаря Ордена Золотого руна с 1440 года, но ему ответили, что о помиловании не может быть и речи и что правосудие короля должно свершиться. Дофин же боялся быть пойманным "как мышь в норе". Его приближенные посоветовали ему бежать, что он и сделал 30 августа. Бежать, но в куда? Людовик решил отправиться в Бургундию и по пути остановился в замке Нозеруа, принадлежавшем принцу Оранскому. 31 августа из Сен-Клод он написал своему отцу, которого назвал своим "доблестным" (а не суверенным) господином, что, поскольку герцог Бургундский собирается выступить против турок, он решил сопровождать его в качестве гонфалоньера Папы. В то же время он разослал циркулярное письмо всем епископам Франции, чтобы объяснить свой выбор. Не без некоторых колебаний Филипп Добрый, согласился принять Людовика, ведь разве это было не лучшим выходом, нежели отъезд наследника Франции в изгнание в Италию, Германию или даже Англию? Поэтому герцог обращался с Дофином со всеми почестями, приличествующими его статусу, ибо знал, что рано или поздно тот станет его государем. В июле 1457 года Дофину был передан замок Женап, расположенный в Брабанте, то есть за пределами Франции и назначена ежегодная пенсия в размере 36.000 ливров, плюс 1.000 турских ливров в месяц для его жены Шарлотты, которая приехала к мужу через Безансон и Мец. Таким образом, Людовик мог содержать свой собственный двор и сохранять довольно большую степень самостоятельности в действиях, но при этом он конечно зависел от благосклонности своего покровителя. Сохранилось письмо Дофина, полностью написанное его рукой, в котором герцогу Бургундскому обещалось "соблюдать договор и назначение" Аррасского мира, "ни в коем случае не выступая против него". Он даже обещал выдать ему грамоту того же содержания, как только он получит корону Франции^[666]. Так что для Филиппа Доброго ставки были весьма высоки.

Как известно, Дофин оставался в гостях у своего дорогого и родного дядюшки (ведь Филипп Добрый когда-то был женат на Мишель Французской, сестре Карла VII) до своего воцарения. Эта ситуация значительно усугубила и без того натянутые отношения между королем и герцогом Бургундским. По словам Шатлена, последний смог с облегчение вздохнуть лишь после смерти Карла VII: "В течение пяти лет, что сын короля оставался в его владениях, не было ни дня, ни часа, когда герцог не ожидал бы войны и нападения со всех сторон, и что король Карл вступит в союз с Империей, Италией, Англией, Льежем или Данией, чтобы совместно напасть на герцога"^[667]. Говорили, что во время приема одного из посольств, предпринятого с целью урегулирования проблемы, король в пророчески заявил: "Этот человек считает, что делает добро, но на самом деле приносит себе только вред"^[668].

Давайте вернемся немного назад. Узнав о бегстве дофина, король 14 сентября 1456 года направил в свои добрые города циркулярное письмо, объяснив, что он желает, чтобы его сын одумался, поскольку он достаточно взрослый, чтобы "осознать свои проступки" и примириться с отцом, но ему дают очень дурные советы. Король требовал от Людовика почтительного послушания. Согласно депеше от 7 декабря 1456 года, адресованной герцогу Миланскому его послом при дворе Карла VII, последний был особенно зол на окружение Дофина, а именно на бастарда д'Арманьяка, сеньора де Монтобана, Эймара де Пуазьё, известного как Капдорат, и Жана де Гаргесаля.

Король приказал всем своим добрым городам усилить бдительность днем ​​и ночью и не впускать никого из этих "неугодных ему людей", тем самым вызвав у население опасения, что королевство уже несколько лет пребывавшее в мире, после бегства Дофина вновь окунется в "пучину бедствий"^[669].

Попытки урегулировать конфликт не увенчались успехом. Не сумев добиться отречения отца от престола под предлогом распутства и плохого управления, Дофин хотел бы вернуть Дофине, получить солидную пенсию, а также наместничество в одной из крупных провинций королевства (почему бы не в Нормандии?) и сохранить свою семью. На этих условиях он согласился отправиться ко двору, пробыть там некоторое время, но пользоваться полной свободой действий. Что касается Карла VII, то он требовал полной покорности и искренней поддержки своей политики. Он хорошо знал о способностях Людовика и считал, что они могут быть полезны при условии, что будут использоваться в правильных целях. Каким бы ни было его недовольство, он не дошел до того, чтобы лишить Дофина наследства в пользу своего младшего сына, Карла, родившегося в Шато-Монтиль 28 декабря 1446 года. По словам Тома Базена, король, несомненно, об этом подумывал, поскольку юный Карл проявлял покладистый характер и был хорошо образован. Однако было бы большой ошибкой ставить под сомнение правило наследования французской короны, ныне называемое Салическим правом, когда после договора в Труа и раскола королевства он сам основывал на нем свои претензии.

В подтверждение хорошего отношения к своему старшему сыну Карл VII ссылался на три момента: свое уже доказанное милосердия, нерушимость своего слова, признанного во всем христианском мире и подлинные отцовские чувства. Но убежище, которое Дофин нашел у принца, к которому король питал стойкую неприязнь, было для него причиной беспокойства и источником унижения.

Король Ланселот

Антибургундская политика Карла VII проявилась и в так называемом Люксембургском деле. Вдова Иоганна III, герцога Баварско-Штраубингского, графа Голландии, Зеландии и Эно (ум. 1425 г.), Елизавета Гёрлицкая, не имевшая наследников и обремененная долгами, в 1441 году продала свою долю наследства Филиппу Доброму. Она умерла через десять лет, а Филипп, заблаговременно оккупировавший страну, провозгласил себя герцогом и принял оммаж от всех подданных проживавших на этих территориях. Но этот большой успех вскоре был оспорен Ладиславом Посмертным (его имя на французском, английском и итальянском языках звучало как Ланселот, в честь одного из героев Круглого стола). Он родился в 1440 году и был единственным сыном Альбрехта II Габсбурга, короля Богемии (Чехии) и Венгрии с 1437 года и короля Германии с 1438 года, и Елизаветы Люксембург, дочери императора Сигизмунда.  В 1453 году этот молодой человек стал королем Богемии и Венгрии. В то же время он был эрцгерцогом Австрии и претендовал на герцогство Люксембург и даже королевство Польское. Советники осуществлявшие его внешнюю политику, принимали во внимание отношение Ладислава к другим государям Европы и поскольку он питал сильную неприязнь к герцогу Бургундскому, стали искать союза с Карлом VII. Последний согласился отдать Ладиславу в жены свою дочь Мадлен, родившуюся 1 декабря 1443 года. В конце 1457 года, когда переговоры уже близились к завершению, Ладислав отправил к своему будущему тестю большое и пышное посольство, которое прибыло в Тур 8 декабря. Проследить ход дальнейших событий позволяют различные источники, в частности, своеобразный отчет, составленный гербовым королем Ордена Золотого руна, находившегося по поручению Филиппа Доброго при королевском дворе. Этот отчет, ныне утерянный, послужил источником информации для различных хронистов, включая Жоржа Шатлена.

Шатлен говорит о прибытие в Тур более 700 всадников и 28 повозок, включая роскошную "качающуюся карету"^[670], предназначенную для путешествия невесты в Прагу. Посольство состояло из представителей разных владений Ладислава: Венгрии, Богемии и Австрии. Среди них был и лотарингец сеньор де Родемак, который, по словам Шатлена, "противоречил герцогу Бургундскому". Присутствовали также тридцать дворян из Арденнских марок. Помпезная процессия, включающая графа де Дюнуа и архиепископа Тура, приветствовала посольство перед въездом в город. Но послам пришлось прождать десять дней, прежде чем король, только что оправившийся от тяжелой болезни, смог дать им аудиенцию в Шато-Монтиль. В своей речи глава посольства архиепископ Калочи, венгр Стефан Вардаи, воздав должное традиционной дружбе между Францией и Венгрией и добавил, не без акцента: "Вы — столп христианства, а мой суверенный господин — его щит, Вы — христианский дом, а мой суверенный господин — стена"^[671]. Это был намек на то, что Ладислав намеревается возглавить славную борьбу против турок, которую уже успешно вел Янош Хуньяди, известный как Белый рыцарь Валахии, бывший регентом Венгрии до своей смерти в 1456 году.

Празднества связанные с будущим замужеством королевской дочери продолжались до 22 декабря, когда состоялся незабываемый пир, организованный графом Гастоном де Фуа. Нам известно, какие яства и десерты подавались к столу, какая играла музыка и даже, как были рассажены гости. Был запланирован еще один пир, на этот раз устраиваемый графом дю Мэн, который замещал все еще не выздоровевшего короля. Но 26 декабря послы получили известие о внезапной смерти Ладислава, произошедшей в Праге 23 ноября. Это вызвало всеобщее оцепенение. Пьера де Брезе, "человека очень тонкого и обходительного", "умевшего обращаться с королем лучше, чем кто-либо другой", попросили сообщить ему эту печальную новость. Карл VII воспринял это стоически (ведь он столько всего повидал!). В тот же день, 29 декабря, в церкви Сен-Мартен в Туре состоялась торжественная поминальная служба. После этого король распорядился, чтобы во всех соборах королевства были проведены подобные церемонии, как если бы это было "для персоны французского короля". В январе в Тур прибыли герцоги Орлеанский и Бретонский, а также графы де Сен-Поль и Ангулемский, но опоздав на пир они смогли лишь принимать участие в трауре.

Нагруженные ценными подарками, послы покинули Тур и отправились в Париж, где пробыли с 9 по 13 января 1458 года, встретив теплый прием с демонстрацией священных христианских реликвий хранившихся в Сент-Шапель. Для обратного пути, из опасений, что люди герцога Бургундского сделают с ними что-нибудь плохое, послам был предоставлен военный эскорт, и они смогли вернуться в Богемию через Барруа и Лотарингию без каких-либо проблем.

Но на этом дело не закончилось. Своим ордонансом от 8 января 1458 года Карл VII официально взял под свою защиту город Тьонвиль и другие земли, которыми его "сын и кузен" король Ладислав владел при жизни^[672]. Он даже хотел предложить Богемии, поскольку ее трон был вакантен, кандидатуру своего младшего сына Карла. В Прагу было направлено посольство во главе с Тьерри де Ленонкуром, бальи Труа, но оно ничего не смогло добиться, и 3 марта королем был избран Йиржи Подебрад.

Филипп Добрый был в восторге от этого внезапного исчезновения соперника, но не подал виду, а наоборот, объявил траур и устроил в Брюгге "знатную панихиду", на которой присутствовали Дофин и многие другие знатные сеньоры.

Тома Базен выражает свое сожаление по поводу этой безвременной кончины молодого короля. По его мнению, Ладислав, самый могущественный из всех христианских королей (что более чем спорно, поскольку в своих владениях он столкнулся со значительной оппозицией), мог бы изгнать "императора турок, этого опьяненного кровью, свирепого зверя" с захваченных им земель в Европе, особенно если бы ему помог Карл VII. Но Бог не допустил этого из-за того небрежения, в котором христиане держали свою святую религию, особенно те, кто отвечал за ее защиту^[673].

Похоже, что Ладислав умер от чумы или какой-то другой эпидемии, но слухи о его отравлении были широко распространены. Согласно одному из них, однажды король съел яблоко после вечерни и сразу же позеленел, как трава, а через три часа умер. Виновниками считались те, кто в то время правили в Богемии и боялись, что их сместят, когда Ладислав женится на французской принцессе. Согласно другому слуху, поведанному Филиппом де Коммином, Ладислав был влюблен и обещал жениться на женщине, отвечавшей ему взаимностью; когда же она узнала о планах сватовства к принцессе Мадлен, то в порыве ревности "угостила его отравленным яблоком" — яд был нанесен на лезвие ножа, которым преступница разрезала фрукт. Коммин даже говорит, что узнал это от родного брата ревнивой королевской любовницы^[674].

Шатлен же задается вопросом: если Бог допустил эту внезапную смерть, то, возможно, потому, что хотел помешать королю совершить дурной поступок, напав на герцога Бургундского, который показал себя таким верным, таким смиренным, таким почтительным и который милосердно простил его за убийство своего отца, Иоанна Бесстрашного. И даже Коммин, которого довольно легко можно счесть за еще одного Макиавелли, выдвигает свое небольшое теологическое объяснение произошедшему. По его словам, после смерти Яноша Хуньяди в 1456 году, Ладислав вел войну за контроль над Венгрией с двумя сыновьями покойного регента. В итоге Ладислав приказал казнить Ласло, старшего из них, и заключить в тюрьму в Буде младшего, будущего короля Матьяша Корвина,  но сам в Венгрии "почти никогда не появлялся", возможно потому что "Господь был доволен услугами", которые регент Янош Хуньяди оказал христианскому миру^[675].

Английская угрозы

В феврале 1459 года бургундское посольство прибыло в замок Монбазон, где тогда находился король, и вскоре было публично им принято. Произошел классический обмен претензиями. Герцог Филипп считал Карла VII неблагодарным, поскольку именно Аррасский мир позволил ему вернуть Париж. Что касается короля, то он считал, что его столица была отвоевана в основном коннетаблем Франции и графом де Дюнуа, с незначительной помощью небольшого бургундского отряда под командованием сеньора де Л'Иль-Адама.

Ситуация оставалась напряженной, особенно из-за Люксембурга. 10 апреля Пий II значительно обновил декреты своих предшественников, осуждавших тех, кто нарушил бы Аррасский мир. 27 июля Шарлотта Савойская родила Людовику сына Иоахима, крестным отцом которого стал герцог Бургундский. Дофин написал об этом радостном событии королю, своему брату Карлу, городу Парижу, Парламенту и Счетной палате. Карл VII ответил холодно, просто подтвердив получение известия и высказав сожаление, что не был проинформирован о беременности невестки; а вот если бы он знал об этом, то позаботился бы о том, чтобы была соблюдена "положенная в таких случаях и принятая в королевском доме Франции торжественность". Так или иначе, но Иоахим умер 29 ноября того же года.

Для спора по Люксембургу каждый участник готовил свои юридические аргументы, но люди герцога оставались на оккупированной территории.

Тем временем здоровье короля продолжало ухудшаться. Дипломаты всей Европа знали об этом, но особенно внимательно за ситуацией на родине следил Людовик, который имел своих шпионов при французском дворе. В окружении Карла VII мнения разделились: объявлять войну Бургундии или нет? Сохранился протокол заседания королевского Совета, состоявшегося в Вильфранш-ан-Берри 26 и 27 июля 1460 года в резиденции графа дю Мэн. Кроме последнего, присутствовали маршал Лоэак, граф де Даммартен, Этьен Шевалье и Пьер Дориоль. Все они были людьми влиятельными и опытными^[676]. "Монсеньор дю Мэн поставил на обсуждение вопрос о том, что следует посоветовать королю в отношении монсеньора Бургундского. Состоялись серьезные дебаты, и с обеих сторон было приведено несколько доводов, ввиду неповиновения, которое в прошлом оказывалось и продолжает оказываться каждый день монсеньором Бургундским в его владениях в королевстве Франция, в которых письма, мандаты или ордонансы короля и постановления суда Парламента ни в коей мере не выполняются". Напротив, герцог "изо дня в день предпринимает некие действия или наносит ущерб суверенитету, который король как по клятве, данной при его коронации и помазании, так и иным образом обязан охранять и защищать, учитывая также перемирия, заключенные монсеньором Бургундским без согласия короля с англичанами, его древними врагами". Проще говоря, для войны было как минимум два повода: отказ герцога подчиниться суверенитету короля, особенно в вопросах правосудия, и одностороннее заключение перемирия с англичанами, что подразумевало, ущемление королевского суверенитета, касавшегося и дипломатических дел. Формально король имел право контролировать внешнюю политику герцога Бургундского. "И чтобы лучше приступить к исполнению сказанного, король, похоже, должен сначала усилить охрану своих земель, как Гиени, так и других, где ему может угрожать опасность". "Кроме того собравшиеся сеньоры должны тщательно продумать, сколько ордонансовых рот и какое количество других людей следует привлечь, а также сколько артиллерии держать наготове", чтобы король имел достаточно сил для осуществления задуманного предприятия, какое бы сопротивление ни оказал герцог Бургундский, "потому что в противном случае король может понести ущерб и будет вынужден начать длительную войну, которая, невыгодна ни самому королю, ни его королевству, из-за многих  и больших неудобств, которые могут возникнуть". Конечно, все аргументы в протоколе не перечислены, но мы можем предположить, что советники короля опасались оппозиции внутри самого королевства (Париж и его округ, Нормандия, Гиень, не говоря уже о Бретани), а также сближения Филиппа Доброго с Англией. Короче говоря, на повестке дня была осторожность, осторожность и еще раз осторожность.

На самом деле, Карл VII, какими бы ни были его обиды, мог выступить против Бургундии, только если был бы уверен в проблемах у своих бывших противников. Англия находилась в разгаре гражданской войны: с одной стороны Генрих VI, королева Маргарита Анжуйская и их сын Эдуард, принц Уэльский (партия Красной розы), с другой — Ричард, герцог Йорк^[677], граф Уорик (капитан Кале), лондонский Сити (партия Белой розы). Карл VII, по понятным причинам, поддерживал королеву Маргариту, которая доводилась ему племянницей, и по тем же причинам Филипп Бургундский был на стороне дома Йорков.

15 октября 1459 года ланкастерская партия одержала победу при Ладлоу. 10 июля 1460 года герцог Йорк одержал победу в битве при Нортгемптоне. Но 30 декабря он потерпел поражение и был убит в другом сражении, при Уэйкфилде. Вскоре была предпринята попытка свести вместе Дофина, который был в этом заинтересован, поскольку, в конце концов, его финансовая зависимость от герцога была несколько унизительной, и его отца. 21 марта 1461 года последний, хотя и очень ослабевший, настоял на том, чтобы лично ответить посланнику своего сына, Жану, сеньору де Монтепедон. Он был поражен тем, что Дофин из-за недоверия отказывается встретиться с представителями своего отца. Что! Людовик отказался видеть этих добрых слуг короны, "которые так честно и доблестно трудились в великих делах этого королевства и противостояли проискам старых врагов". Но пусть он успокоится, ведь принцы крови и народ трех сословий любят своего короля и надо полагать, что они ни за что не посоветовали бы ему совершать насильственные действия по отношению к Дофину. Тут же были обрисованы несколько туманные для Дофина перспективы, особенно в Италии: почему бы ему не помочь своему кузену герцогу Калабрийскому против Фердинанда Арагонского? В это время также ходили слухи, что Карл VII, несмотря на Уорика и Филиппа Доброго, попытается отвоевать Кале. Шатлен считал, что французы рассчитывали на смуту в Англии и поэтому продолжали свои маневры относительно Люксембурга. Казалось, со дня на день, они решаться и вторгнутся во владения герцога. Короче говоря, Филипп Добрый серьезно опасался, что попадет "меж двух жерновов"^[678]. И все же он не поддавался утверждая: "Мы пока ничего не предпринимаем, но если кто-то нападет на меня, я буду защищаться, а кто захочет меня покорить, тот найдет меня с оружием в руках".

В Англии военная удача от ланкастерцев отвернулась и сын Ричарда Йорка, Эдуард, 4 марта 1461 года, был провозглашен королем как Эдуард IV. 23 марта он одержал над противниками решающую победу при Таутоне. Говорили, что знамя Дофина, которое нес Жак д'Эстер, сеньор де Ла Барда, развевалось там в рядах йоркистов. Что касается знамен королевы, то, хоть на них и красовалась надпись Judica me, Deus, et discerne causam meam de gente non sancta (Помоги мне, Господи, и поддержи дело мое против нечестивцев)^[679], этого оказалось недостаточно. Белая роза одолела Красную. Маргарита, ее муж и сын были вынуждены искать убежище в Шотландии, полные решимости продолжать борьбу. Карл VII тоже не унывал и объявил в Нормандии мобилизацию вольных стрелков и арьер-вассалов, а на помощь английской королеве отплыл французский флот с 20.000 (?) человек на борту, включая испанцев и бретонцев, а также контингент графа дю Мэн, дяди Маргариты. Устроив хаос на английском побережье, но понеся большие потери у берегов Корнуолла, экспедиция вернулась во Францию в мае 1461 года. Поскольку Эдуард IV, которого поддерживал Ричард Невилл, граф Уорик ("Создатель королей"), не мог допустить и мысли о заключении мира, считалось, что именно в этот момент "война между Францией и йоркистской Англией казалась неминуемой"^[680], тем более, что Дофин якобы советовал победителю Генриха VI предпринять новое вторжении. Короче говоря, такой конфликт, чреватый тяжелыми последствиями, не был немыслим, особенно учитывая "всеобщую ненависть англичан к французам"^[681]  и наоборот, точно так же, как могла вспыхнуть война между Францией и Бургундией у которых для этого не было недостатка ни в весомых мотивах, ни во всеобщей враждебности^[682].

18 июня 1461 года Просперо да Камольи написал из Брюгге Чикко (Франческо) Симонетто, что христианский мир разделен на параллели не в соответствии с космографией Птолемея, а совсем по-другому: с одной стороны, Папа, Дофин, герцоги Бургундский и Миланский, граф Уорик и король Ферранте, а с другой — Карл VII и Генрих VI, король Рене и герцоги Савойский, Калабрийский и Моденский^[683].

Таким образом, в то время международная ситуация для Карла VII была далеко не благоприятной. Филипп Добрый твердо стоял на своем, Дофин делал все, что считал нужным, сближение с домом Ланкастеров, к тому же довольно неопределенное, ник чему не привело, "граф Франциск"^[684], заключивший 6 октября 1460 года союз с наследником французской короны, стал по сути врагом короля, хоть и сохранял видимость лояльности, в Генуе профранцузская партия потерпела поражение, а герцогу Калабрийскому еще многое предстояло сделать, если он хотел изгнать Ферранте Арагонского из "своего" Неаполитанского королевства. "Победоносннейший король Франции", которого герольд Гийом Ревель назвал "непобедимым и торжествующим"^[685], не избежал разочарований, так как не все шло в соответствии с его желаниями. Однако подданных Карла VII, насколько можно об этом судить, не слишком беспокоили всех эти мелкие и крупные международные дела, хитроумные дипломатические комбинации и интриги принцев, они были благодарны королю за то, что он практически завершил войну с англичанами и восстановил порядок и безопасность внутри страны, что стало первым шагом на пути к процветанию.

Болезнь, смерть и похороны

Король всегда беспокоился о своем здоровье. Он ел только два раза в день и пил очень мало вина^[686]. Счета показывают, что его аптекари тратили большие суммы на приобретение специй, конфитюров и лекарств. Когда он путешествовал, один сундук из его багажа использовался для хранения хирургических инструментов, другой — для лекарств^[687]. В начале 1458 года многие стали задаваться вопросом, не является ли болезнь короля смертельной, несмотря на периоды ремиссии. Его окружение, должно быть, заглядывало еще дольше. Согласно источникам, Карл VII страдал от трех болезней: раны на ноге, возможно, варикозного характера, из-за чего ему приходилось носить специальную обувь, "зашнурованную сзади"; расстройства желудка; абсцесса в деснах и челюстях, от которого он должен был и умереть. Естественно, современники также говорили о отравлении (к этому мы еще вернемся).

В одном счете 1459 года говорится о присутствии рядом с королем трех врачей, мэтров Гийома Траверсе, Адама Фюме и Алена Бланше, трех хирургов, мэтров Рено Тьерри, Ива Филиппа и Пьера Малезе, а также аптекаря по имени Жан Руа^[688]. К этому списку можно добавить и магистра астрологии Арнуля Десмаре, которого Симон де Фаре считал врачом Карла VII^[689]. Как и многие люди того времени, король верил в астрологию, несмотря на негативное отношение к этому Церкви. Если заглянуть в хроники царствования, то можно найти много других имен королевских врачей, таких как Жан Кадар, который, похоже, с 1418 года до своей опалы в 1425 году, играл откровенно политическую роль, и Тома Ле Франк, известный как Грек, которому Карл VII устроил великолепные похороны, когда тот умер в октябре 1456 года. Король купил за 709 ливров 15 су несколько принадлежавших ему книг по медицине, которые затем доверил Гийому Траверсе^[690]. Многие из этих людей были священнослужителями с университетским образованием, получавшими немалое вознаграждение, а некоторые за свои заслуги даже были аноблированы. Уже в 1425 году в Напоминании Иоланды Арагонской, Карлу VII рекомендовалось следить за своим "состоянием" и "цветом лица", и следовать советам своих врачей, чтобы лучше посвятить себя "заботам о своем королевстве" и проявить больше решимости в ведении войны^[691]. Нельзя сказать, что Карл VII выполнил этот последний пункт, но в целом ему нельзя отказать в том, что он заботился о своем здоровье.

Заметное увядание короля и его постоянные болезни не могли не повлиять на действия и политические планы всех заинтересованных сторон. Неизбежно распространился слух о скором конце царствования. Дофин давно хотел, чтобы его отец сошел со сцены, и тот прекрасно об этом знал. 4 июля 1460 года миланский посол написал своему господину из Монришара, где король остановился на несколько дней, что последний страдал от непрерывной боли в желудке, сопровождавшейся рвотой, сейчас ему стало лучше, но здоровье остается очень хрупким^[692]. В мае 1461 года Франческо Коппони, находившийся в то время в Сент-Омере для участия в очередном собрании Ордена Золотого руна, написал герцогу Милана, что он беседовал с некоторыми астрологами, в том числе с одним прелатом, который был столь же умудренным в науке, сколь и набожным. Последний объявил герцогу Бургундскому, что королю будет угрожать смертельная опасность в течение ближайшего лета и если он ее избежит то, это будет скорее чудом, чем естественным выздоровлением^[693].

В депеше герцогу Милана, от 20–21 июля 1461 года из Брюгге, Просперо да Камольи сообщает, что получив свежие новости от шпионов при королевском дворе, что люди из окружения Дофина считают скорую смерть короля неизбежной (говорили о зубной боли, а точнее о нарыве в деснах) и поэтому готовят оружие, как для похода в Иерусалим, и уже распределяют должности королевства.

Жорж Шатлен выдвигает два "теологических" объяснения болезни и смерти короля. Первое заключается в том, что за год до его смерти таинственный отшельник предупредил его, что если Бог вернул ему его королевство, то это для того, чтобы он мог совершить великое дело, другими словами, возглавить крестовый поход. Но он игнорировал это и продолжал жить в удовольствиях и разврате, "посвятив себя греху" и подавая дурной пример своим подданным. Он был озабочен только своими "частными вопросами и ссорами" с герцогом Бургундским по поводу его сына. И вот результат: "Он заболел странной болезнью полости рта, а затем у него возникло подозрение, что его хотят отравить, и отказавшись от приема умер от голода"^[694].

Второе объяснение представлено в рассказе хрониста о последних минутах короля. В апреле 1461 года герцог Бургундский, чтобы выяснить, что происходит при королевском дворе, отправил к Карлу VII еще одно посольство, которое, из-за болезни короля, так и не смогло добиться аудиенции. Два руководителя этого посольства, Жан де Крой и Симон де Лален, вернулись к Филиппу Доброму, так как должны были присутствовать на празднике Ордена Золотого руна. Во Франции остался только рыцарь и доктор права Пьер де Гу и когда Карл VII немного оправился, он представил королю предложение из трех пунктов: 1. Герцог может согласиться выполнять указания короля в отношении Дофина (хотя не уточнялось, какие именно); 2. Будет проведен "день" для рассмотрения проблемы Люксембурга с юридической точки зрения; 3. Состоится "съезд", на котором будут рассмотрены претензии Франции по поводу отказа бургундцев подчиняться правосудию Парламента. На все три пункта Гийом Жувенель от имени короля ответил категорическим отказом. На это бургундский посол взял на себя смелость заявить, что герцог не может быть удовлетворен таким жестким ответом. Тогда король покраснел лицом, встал со своего трона и удалился вместе со своими советниками, тут же кто-то шепнул Пьеру де Гу, что решение объявить войну Бургундии уже принято. Шатлен упоминает о уже подготовленном план военной кампании, согласно которому три армии по 10.000 человек каждая, должны будут одновременно вторгнуться в Бургундию, Люксембург и Пикардию. Хронист подозревает, что некий дурной советник (не названный по имени) убедил короля принять это решение, хотя в глубине души тот оставался сторонником мира. И именно тогда Бог, чтобы избежать этого трагического разрыва, послал Карлу VII болезнь, от которой ему предстояло умереть.

Шатлен сообщает некоторые подробности: бургундские послы заметили, что лицо короля стало одутловатым, а речь несколько бессвязной. Он уже не был прежним человеком. Говорили, что король получил записку с предупреждением о том, что его собираются отравить. Он никому не говорил об этом, но хранил послание в своем дублете или прятал его в букете цветов, а после его смерти оно было обнаружено. Им овладела полная меланхолия. Был даже один случай, когда камердинер стал настаивать на том, чтобы король съел хоть одно из приготовленных блюдо, но тот в порыве гнева бросил ломоть хлеба в голову несчастного слуги, повторяя: "Я лучше умру, чем что-либо съем!". Тщетно приближенные пытались его успокоить. Он продолжал слабеть и Ришар Оливье, епископ Кутанса, предпринял безуспешную попытку заставить его задуматься о спасении своей души. Но вокруг короля по-прежнему толпились хорошенькие женщины, в том числе и Мадам де Шаперон, которых не решались прогнать, потому что он, казалось, получал удовольствие, глядя на них. В конце концов, однако, они были весьма пристойно удалены. Информатор Шатлена утверждает, что во время агонии король очень терзался тем, что против своей воли прислушался к советам сторонников войны^[695]. Все это звучит, мягко говоря, неправдоподобно, но следует, однако, отметить, что у короля еще было время отозвать это гипотетическое объявление войны, пока он не лишился речи, и тем самым облегчить свою совесть.

По словам Гийома Лезера, в свои последние дни король соглашался что-либо съесть только находясь за столом у графа де Фуа. По другой версии, он все же согласился съесть соус, поднесенный ему Антуаном де Шабанном, графом де Даммартен, но не смог его проглотить^[696].

Вести о тяжелом состоянии короля быстро распространились по стране. Были организованы торжественные молебны за него и королевство, как это было в Пуатье, по распоряжению муниципалитета.

Последние несколько недель своей жизни Карл VII провел в своем любимом замке Меэн-сюр-Йевр. До самого конца он оставался в сознании и был рад, что умирает 22 июля, в праздник Марии Магдалины, поскольку, считал себя величайшим грешником в мире^[697]. После исповеди он принял причастие и поручив заботу о своем младшем сыне Карле графу де Даммартен распорядился похоронить себя в королевской усыпальнице аббатства Сен-Дени, где находились гробницы его отца Карла VI и деда Карла V. Необходимо было продемонстрировать династическую преемственность. "Придворным, находившимся в покоях короля, после того как они услышали эти слова, показалось, что они больше его не видят, а только его гроб"^[698]. Карл VII умер между полуднем и часом дня, когда ему читали Евангелие от Иоанна, и именно в тот момент, когда были произнесены слова Склонив голову, испустил дух (Inclinato capite, emisit spiritum)^[699].

Конечно, невозможно знать, сколько реальности содержится в рассказах о смерти короля, ведь их целью было показать его как кающегося грешника, а также подчеркнуть его крайнюю, почти патологическую подозрительность — черту характера, усиленную жизненным опытом, которая, как можно считать, сопровождала его почти всю жизнь.

В тот же день в Компьене в церкви Сен-Корнель состоялась процессия "во имя здравия и процветания короля, от которого пришло известие, что он в большой немощи и что в Париже и других местах прошли процессии в его честь". После этого доктор богословия, магистр Рено де Малепар, произнес замечательную проповедь^[700]. Похоже, что это стало реальным проявлением чувств подданных, а не просто проведением традиционных в таких случаях обрядов.

Уже 17 июля Дофину было отправлено письмо, подписанное графами дю Мэн, де Фуа, де Даммартен, канцлером и некоторыми другими лицами, в котором сообщалось, что после удаления зуба у Карла VII из десны вышел гной, и король становится все слабее и слабее. Вот почему "мы, как те, кто и далее желает служить и повиноваться Вам, порешили написать и сообщить Вам об этом, и, прежде всего, сделать все, что потребует Ваше Высочество"^[701]. Со стороны подписавших письмо, это было шагом, вдохновленным самым элементарным благоразумием, но оказавшимся безрезультатным. Нельзя сказать, что будущий Людовик XI или герцог Бургундский известием о смерти короля были ошеломлены. Вступление в королевство, с целью коронации, уже готовилось, но решительно, с целью мести, а не умиротворения, поскольку Дофин искренне полагал, что переход от одного царствования к другому вряд ли будет легким: в частности, не было известно как поведет себя армия?

Организацией королевских похорон был занят целый коллектив придворных. Нам известны некоторые из их имен: канцлер Франции Гийом Жувенель, генеральный финансист Пьер Дориоль, первый оруженосец и конюший Танги дю Шатель, серебряных дел мастер Пьер Бурдело и Жан, граф де Дюнуа. После бальзамирования тело короля, по словам Матье д'Эскуши, было выставлено на два дня в одной из комнат замка Меэн-сюр-Йевр. Затем его, полностью одетого в торжественный королевский наряд с вложенными в руки скипетром и десницей правосудия, и позолоченной серебряной короной на голове, положили в деревянный гроб, который в свою очередь был помещен в свинцовый гроб весом 390 либров. Этот второй гроб, был упрятан в большой деревянный ларец. Ларец был водружен на катафалк, который пять черногривых коней потянули в Париж, поскольку было решено прямо в Сен-Дени не ехать. После многодневного путешествия 7 августа через ворота Сен-Жак король последний раз въехал в столицу. Во время путешествия над ларцом с двойным гробом был помещен манекен покойного короля со всеми регалиями власти. С особой тщательностью была создана посмертная маска. Цель заключалась в том, чтобы дать как можно большему числу подданных возможность в последний раз взглянуть на Карла VII, который при жизни не слишком любил себя демонстрировать людям (похоже, что хорошая погода была к месту^[702]). У Нотр-Дам-де-Шам, за стенами города, была сделана остановка. В Париже в похоронную процессию к собору Нотр-Дам вошли герольды, нищие, делегация слепых из больницы Кенз-Вен, представители монашествующего и светского духовенства и Университета, прево королевского двора Жан де Гардетт, парижский прево Роберт д'Эстутевиль с подчиненными ответственными за поддержание порядка в городе, члены королевского рода (Карл, герцог Орлеанский, Иоанн, граф Ангулемский, Карл, граф д'Э и Жан, граф де Дюнуа), канцлер, королевские секретари и нотариусы, магистры Счетной палаты, президенты и советники Парламента, купцы и буржуа Парижа. Все это отражало существующую структуру общества, в которой каждый занимал место, соответствующее его статусу.

Всенощные Бдения проводились в Нотр-Даме, а на следующее утро во время очень длинной мессы по умершему с заупокойной ораторией выступил доктор богословия Жана де Шатору. Затем похоронная процессия отправилась в Сен-Дени, где 8 августа состоялась еще одна заупокойная месса. На этот раз проповедь читал декан капитула Нотр-Дам, Тома де Курсель, который когда-то написал текст приговора Жанне д'Арк! Нет уверенности, что он упомянул ее во время своей проповедей, но кто знает? В конце концов, Жанна была реабилитирована пять лет назад, и Курсель дал о ней показания, не без каких-либо оговорок. Когда месса закончилась, в часовне, специально построенной для этой цели, состоялось погребение. Затем герольд громким голосом произнес: "Молитесь за душу превосходнейшего, могущественнейшего и победоносноснейшего государя, короля Карла". После непродолжительной паузы, тот же герольд подняв свой жезл, прокричал "Да здравствует король Людовик". Последний в это время находился уже в Вервене, но еще далеко от Сен-Дени и похоже не слишком спешил на похоронах отца, поскольку отдал распоряжение, чтобы они прошли без него.

Среди отсутствующих на похоронах короля были Карл Французский, брат Людовика, Карл, граф дю Мэн, столь влиятельный в последние годы царствования, и Жан Жувенель дез Юрсен, который должен был находиться в Реймсе для подготовки к коронации нового короля, состоявшейся 15 августа, в праздник Успения Богородицы. Королева Мария Анжуйская тоже не присутствовала, что было в порядке вещей, поскольку публичный траур в принципе был уделом мужчин. Каковы были чувства этой брошенной ради любовниц жены, мы не знаем. Однако упоминается присутствие Марии Клевской, герцогини Орлеанской, которая настояла на том, чтобы сопровождать своего мужа.

В финансовых отчетах говорится о раздаче 408 длинных и коротких плащей и 408 траурных шаперона, пошитых портным Жаном Поке и его подмастерьями из черной шерстяной ткани разного качества: от 40 су до 4 экю за локоть в зависимости от статуса получателя. Из придворных служащих такие подарки получили: мэтры Палаты прошений, врачи, хирурги, капелланы (включая музыканта Жана Окенгема), камердинеры, хранители столовых приборов, оружейники, хлебопеки, виночерпии, повара, кондитеры, фруктовщики, конюхи, сержанты, цирюльники, меховщики, обойщики гобеленов, водоносы, кухонные слуги и т. д. В траур также были одеты латники, арбалетчики и лучники корпуса королевской гвардии. Кроме того, Танги дю Шатель заказал траурные плащи и шапероны для раздачи 200 нищим и 64 возчикам по цене 20 су для первых и 27 су 6 денье, или один экю, для вторых.

Похоронные мероприятия были организованы с размахом и обошлись казне во внушительную сумму, особенно если сравнить с похоронами Карла VI, которые проходили в условиях, мягко говоря, непростых. Но свидетельствует ли все это о популярности Карла VII именно в Париже? Конечно, прямых доказательств этому нет. Тем не менее, хроники не стали бы так настаивать на множестве криков и стонов, воплей и жалоб, на фоне звона колоколов с колоколен бесчисленных церквей Парижа. Здесь можно говорить о проявлении настоящей коллективной скорби, и не только "людьми короля", но всеми "добрыми горожанами". "Когда мимо них проезжал катафалк, мужчины и женщины плакали на улицах без остановки", — говорит Марциал Овернский, который в то время служил прокурором Парламента. И добавляет, что вид манекена короля "заставил многих людей рыдать"^[703].

Можно понять тревогу, которую испытывали слуги Карла VII, потерявшие своего доброго господина. Как сказал Дюнуа, "каждый думал о себе и стремился себя обеспечить". Ведь смерть короля автоматически приводила к роспуску его двора и преемник не был обязан принимать его слуг в свой. Но как насчет остального населения? Очевидно, что искренняя скорбь по государю, который не отличался особой харизмой, проживал особняком в своих любимых резиденциях, пожилому человеку, который долго болел, был скрытным и недоверчивым, имела место. Надо сказать, что Карла VII ценили за то, что он принес мир и победу и во второй половине своего царствования проявляя милосердие, справедливостью, благоразумие и мудрость. Поэтому переход власти от одного суверена к другому мог вызвать как тревогу, так и надежду. Чувствовали ли французы в тот момент симпатию, безразличие или опасения по отношению к Дофину, чей необычный характер они должны были знать?

Вполне естественно, что в память о почившем короле повсеместно проводились заупокойные службы^[704]. Так в  Руэрге консулы Мийо, как только узнали об этом печальном событии, 12 августа 1461 года, устроили торжественное богослужение, во время которого, магистр теологии францисканец Антуан Мартель произнес проповедь под названием Mortuus rex Carolus (На смерть короля Карла)^[705].

В последние дни своей жизни Карл VII был серьезно озабочен тем, что будет с его младшим сыном 14-летним Карлом Французским, и на этот счет были составлены матримониальные планы, правда так и не воплощенные в жизнь. Еще в начале 1461 года кастильские послы предложили женить принца на Изабелле, сестре короля Энрике IV. Но кастильцы попросили в качестве приданого герцогство Гиень, на что король ответил отказом, ведь по обычаю приданое принцесс Франции могло быть только денежным. К тому же, это нанесло бы серьезный территориальный ущерб будущему Людовику XI^[706].

В память о короле были написаны различные, явно хвалебные, эпитафии, три из которых сохранились в рукописи, содержащей несколько работ Антонио Астесано (можно предположить, что он и был их автором)^[707].

По мнению Жана Мопуана, король не только оставил свое королевство "в полном мире и спокойствии", но, по крайней мере, в районе Парижа улучшился даже климат: "Погода была очень хорошей, чтоб помогло собрать обильный урожай"^[708].

Глава XII. Карл VII, его окружение и королевские обязанности

Советники

Согласно политической философии, распространенной в конце Средневековья, добрый король, мудрый государь, должен был принимать свои важные решения "по великому совету и обсуждению нескольких" представителей своей "крови и рода" (примат семьи) и своего "Большого Совета, прелатов, принцев, баронов и других знатных лиц". Эта классическая формула встречается во многих актах Карла VII, например, в указе о богохульниках, обнародованном в Париже 1 декабря 1437 года, через несколько дней после его победоносного возвращения в столицу^[709]. Если король так не поступал, то его действия могли быть расценены как произвол или даже тирания. По этой же причине крайне негативно воспринималось влияние на принятие ответственных решений приближенных к королю лиц, "мармузетов"^[710], "приспешников", "наушников" или льстецов, стремящихся получить максимальное количество выгоды для себя или своих родственников^[711]. Как говорит Ален Шартье в Книге Надежды (Livre de l'espérance) (1428), лучше иметь "доброго государя, прислушивающегося к мудрым советам, чем хитрого и своенравного"^[712]. Избыток интеллекта может быть вреден, но, вероятно, не он был главной опасностью, с которой столкнулся Карл VII, особенно в первые годы своего правления.

Политическая мысль того времени предлагала два варианта королевского Совета: либо большое представительское собрание принцев, баронов, епископов и высших чиновников короны, плюс королевские секретари, нотариусы и канцлер, либо небольшая группа лично преданных королю советников. Личная преданность считалась необходимым условием эффективности правительства. Именно на этом настаивает анонимный автор Напоминаний, адресованных в 1425 году Иоландой Арагонской своему зятю: "Необходимо, чтобы король имел для своего Совета пять или шесть добрых мудрых рыцарей и столько же добрых мудрых чиновников, которые бы обладали знаниями и практическими навыками для управления и конфиденциально давали ему советы, и этого будет вполне достаточно, не привлекая множество людей"^[713].

Несколько лет назад в тщательном научном исследовании, преследующем просопографическую цель, были перечислены все люди, чье присутствие, как указано в нижней части королевских актов (что может ввести в заблуждение, поскольку другие имена наверняка были опущены), на заседаниях Советов Карла VII с 1418 по 1461, засвидетельствовано по крайней мере один раз^[714]. Это дает в общей сложности 283 фамилии, две трети из которых фактически присутствовали только на пяти заседаниях Советов, что вряд ли позволило бы им оказывать какое-либо реальное "политическое" влияние. Остаются 95 членов Совета, 25 из которых присутствовали не менее чем на 25 заседаниях. Вот эти люди:

1. Адмирал Жан де Бюэй, из анжуец (25 заседаний).

2. Адмирал Прежен де Коэтиви, бретонец (25).

3. Первый камергер Жорж де Ла Тремуй, из старинной пуатевинской семьи (25).

4. Тибо де Люсе, родом из Шартрена, епископ Мейзе и генеральный финансист (25).

5. Бернар д'Арманьяк, граф де Ла Марш (26), южанин.

6. Роберт Ле Масон, анжуец, канцлер Карла VII, когда тот был еще Дофином (26).

7. Пьер Дориоль, родом из Они, генеральный финансист (26);

8. Жильбер де Лафайет, маршал Франции, родом из Оверни (26).

9. Иоланда Арагонская, герцогиня Анжуйская и графиня Прованская, титулярная королева Сицилии, теща короля (28).

10. Мартин Гуж де Шарпень, епископ Клермонский, канцлер Франции (1421–1428), родом из Берри (29).

11. Бертран де Бово, анжуец (32).

12. Иоанн, граф Клермонский, впоследствии герцог Бурбонский и Овернский (33).

13. Артур, граф Ришмон, затем герцог Бретонский, коннетабль Франции с 1425 по 1458 год (33).

14. Людовик де Бурбон, граф Вандомский, главный распорядитель королевского двора (35).

15. Гийом Жувенель, канцлер Франции с 1445 по 1461 год, родом из Шампани (35).

16. Жан Бюро, казначей Франции, родом из Шампани (36).

17. Этьен Шевалье, казначей Франции, родом из Мелёна (37).

18. Жан д'Эстутевиль, сеньор де Торси, Великий магистр арбалетчиков Франции, нормандец (38).

19. Рено де Шартр, архиепископ Реймсский, канцлер Франции с 1428 по 1444 год, родом из Бовези (39).

20. Гийом д'Аркур, граф де Танкарвиль, нормандец (40).

21. Пьер де Брезе, сенешаль Пуату, затем Великий сенешаль Нормандии, анжуец (42).

22. Рауль де Гокур, главный распорядитель королевского двора, пиккардиец (45).

23. Карл Анжуйский, граф дю Мэн (59).

24. Жан, бастард Орлеанский, граф де Дюнуа и де Лонгвиль (62).

25. Роберт де Рувр, епископ Се, затем Магелона (73).

Этот список, включающий клириков^[715] и мирян, принцев и дворян довольно скромного происхождения, и даже несколько недворян, солдат и финансистов, требует некоторых комментариев. В частности, присутствие канцлеров Франции на заседаниях Совета не означает, что они играли решающую роль, поскольку прежде всего отвечали за техническую подготовку заседаний и обеспечение необходимыми документами. И наоборот, люди, появлявшиеся на заседаниях эпизодически, могли играть решающую роль в принятии важных стратегических решений политического и военного характера. Вспомним начало военной кампании, закончившейся катастрофой при Вернёе в 1424 году, коронационное путешествие в 1429 году, заключение Аррасского мира в 1435 году, обнародование Прагматической санкции в 1438 году, решение короля в 1445 году выступить за границы королевства, чтобы помочь своему шурину, королю Рене, односторонний разрыв англо-французского перемирия в 1449 году и упорный отказ, несмотря на все спорные вопросы, объявить войну Филиппу Доброму в последние годы царствования. Это означает, что качественные показатели должны приниматься во внимание в той же степени, что и количественные. Так что, не все лица участвовавшие в королевских Советах имели одинаковый вес.

Королева Иоланда, должно быть, сыграла решающую роль, в 1424–1425 годах, в отстранении от власти партии арманьяков, известной своей неуместной агрессивностью. После этого ее влияние становится все менее значительным. Однако в 1439 году ассамблея, на котором обсуждался вопрос о том, продолжать ли переговоры с Англией, прошла "в присутствии короля и королевы Сицилии". В хронике говорится: "Там были представлены все люди королевства, и было свободно высказано много мудрых вещей". Были высказаны многочисленные сетования на последствия войны и восхвалены "радость и удовольствия, которые приходят в страны, где царит мир". Не обошлось и без примеров из древней истории. В целом, в ходе обсуждения каждый смог высказаться, прежде чем было принято решение, несмотря на риск, возобновить переговоры с англичанами^[716].

Недостатком вышеупомянутого исследования, несмотря на все его достоинства, является то, что оно оставляет в тени тех, кого можно назвать "великими чиновниками", которые были не только высокопоставленными исполнителями, но и людьми, способными, благодаря своему опыту и знанию вопросов, влиять на "большую политику". Вспомним Жана Рабато, который последовательно был королевским адвокатом, советником Парламента, президентом Счетной палаты, президентом Парламента (авторитетным человек, знавший, как взимать налоги), или Ренье де Булиньи, который, как мог, обеспечивал, вместе с несколькими другими, управление финансами в первые годы царствования Карла VII. Оба имели честь принимать у себя в домах Жанну д'Арк, один в Пуатье, другой в Бурже, что является доказательством доверия, оказанного им королем. Вспомним также о королевских секретарях и нотариусах, таких как Дрё Буде (вовлеченного в приключения Девы), которые вели протоколы дискуссий в Советах, заносили туда же принятые решения и могли представлять для обсуждения имеющиеся прецеденты, возражения и аргументы. Коллегия "королевских секретарей и нотариусов", "добродетельных и мудрых людей"^[717], осознавала, что являются памятью, пером и голосом своего господина.

В конечном итоге, возможно, самым одаренным из советников Карла VII был его двоюродный брат, Орлеанский бастард, известный своим красноречием, умением командовать армией и вести переговоры. Однако не следует забывать, что, хотя он был предан королю, он был, по крайней мере, так же предан своему единокровному брату Карлу Орлеанскому, а интересы королевского дома Франции и Орлеанского дома далеко не всегда совпадали. Кроме того, один или два раза он присоединялся к группе "недовольных", которые выступали за значительные изменения в королевском правительстве^[718]. Незаметное но постоянное влияние на Карла VII оказывал Жерар Маше, епископ Кастра с 1432 года, и бессменный духовник короля с 1420 по 1448 год, и не только в тех случаях когда речь шла об определении церковной политики и распределении льгот, ведь не случайно в 1436 году городской Совет Шалона решил обратиться к нему, чтобы получить налоговую скидку^[719]. Позже, его сменил Жан Бушар, ставший в 1453 году епископом Авранша и написавший во время реабилитационного процесса мемуары о Жанне д'Арк^[720].

Королевский Совет

В 1484 году Анри Боде, скромный финансовый чиновник на королевской службе, обладавший способностями писателя, преподнес королю Карлу VIII украшенную миниатюрами книгу, призванную возвеличить Карла VII как образцового государя, на контрасте с отвратительными потрясениями царствования его сына. В частности, автор говорит о том, что каждый день, с понедельника по субботу под председательством короля проходил Совет, чтобы решать различные проблемы, причем в понедельник, вторник и четверг, в присутствии канцлера, рассматривались вопросы правосудия, в среду, в присутствии маршалов и капитанов — военные вопросы^[721], а в пятницу и субботу, в присутствии казначеев и генеральных финансистов — бюджет и налоги. Боде уточняет, что Совет по финансовым вопросам мог проводиться и по средам, что вполне логично, учитывая то, что основным источником расходов была война. И добавляет, что государь иногда посвящал четверг развлечениям. Конечно, обычно заседания Совета не проводились по воскресеньям и, несомненно, в дни основных религиозных праздников.

Исключительная сохранность протоколов заседаний Совета в период с апреля по июнь 1455 года позволяет нам сравнить идеалистические представления Анри Боде с реальностью. За эти три месяца было проведено не менее 45 заседаний, как в Бурже, так и в Меэн-сюр-Йевр. Некоторые из них проходили в Бурже, пока король проживал в Меэн-сюр-Йевр или Буа-сюр-Аме, что означало частые поездки советников в эти замки, чтобы держать его в курсе событий^[722]. Все проекты решений, представлялись ему на утверждение или изменение. Так, например, когда обсуждался вопрос о судьбе некоторых замков, в принципе принадлежавших епископу Альби, в протоколе есть пометка, "добавлено королем": "Канцлер и члены Совета были уведомлены, что места прочные, как указано, и если будет выявлена ошибка или вынесено решение, то может оказаться, что их будет трудно вернуть из рук противной стороны". В результате, по указанию Карла VII дело осталось в ведении суверенного суда Парламента. 27 мая Совету пришлось рассматривать жалобы служащих королевы на Роджерина Блоссе, одного из ее дворецких. Ответ канцлера гласил, что король желает, чтобы двор королевы содержался в "должном порядке, как его собственный, и чтобы все было едино как у короля, так и у королевы". Король не хотел терпеть там "беспорядок", поэтому приказал, чтобы Блоссе оставался ответственным за расходы двора королевы вплоть до дальнейших распоряжений. В целом, вмешательство Карла VII свидетельствует о его большой бдительности и стремлении проконсультироваться с экспертами перед принятием любого решения. Однажды сеньор д'Альбре решил опротестовать королевский налог взимавшийся с его подданных. Совет ответил: "Похоже, что упомянутому д'Альбре нужно пояснить, что налоги взимаются только по одной причине, и что это касается охраны его земель, а он должен переносить это спокойно и не жаловаться, особенно потому, что король не намерен ущемлять его привилегии, если таковые имеются". Карл VII одобрил это решение, приписав: "Король считает, что это хорошо".

Похоже, что в течении трех месяцев 1455 года король лично председательствовал только на трех заседаниях Совета, одно из которых состоялось 17 мая, по случаю прибытия в Меэн-сюр-Йевр посланника Каликста III (коронованного 20 апреля), привезшего письма от нового Папы. В данном случае на заседании присутствовало (и было упомянуто) тридцать советников: коннетабль Франции, графы де Фуа и де Дюнуа, сеньоры де Бюэй, де Торси и де Гокур, финансисты Жан Ардуэн, Этьен Шевалье и Пьер Берар, а также Этьен Ле Февр, секретарь и нотариус. По окончании Совета король удалился в свою часовню, где совершил благодарственный молебен Te Deum, а очень популярный в то время епископ Кутанса Ришар Оливье, завершил церемонию чтением оратории. Присутствие короля также засвидетельствовано и 19 мая по случаю аудиенции, предоставленной Томасу Спенсу, епископу Галлоуэя, советнику и хранителю Тайной печати Якова II, короля Шотландии, привезшего письма от своего господина написанные на латыни. По всей видимости, вопрос был очень важным, о чем свидетельствует тот факт, что Карл VII все еще председательствовал на Совете на следующий день, когда епископу был дан королевский ответ^[723].

Нередко иллюминированные рукописи позднего Средневековья содержат миниатюру с изображением короля на троне в окружении своих советников^[724]. Исключением, однако, являются две идентичные миниатюры в Хронике Карла VII (Chronique de Charles VII) Жана Шартье, на которых среди изображенных дюжины или около того советников, некоторые идентифицируются по филактериям: Ришмон, Дюнуа, Брезе, Жоаким Руо, Жан Бюро и Жанна Дева. Причины или мотивы такого выбора здесь не имеют особого значения, важно само наличие^[725].

"Тайна смерти короля Карла VII" Жоржа Шатлена

Жорж Шатлен, бывший не только хронистом но и поэтом, вероятно, является автором книги Тайна смерти короля Карла VII (Mystère de la mort du roi Charles VII), написанной в 1470-х годах. В тексте, включающем отрывки в прозе и стихах, изображена олицетворенная Франция и представший перед ней король. Последний отказывается признать честь одержанных побед, которую Франция для него требует. Со всей скромностью он хочет приписать эти победы "скорее своим добрым слугам, чем себе". Затем он обращается к ним, "благодаря их за услуги". Один за другим "благородные бароны", к которым таким образом обращаются, берут слово и с помощью короткого стиха выражают свою личную роль, с разной степенью успеха: Арно Гийом, сеньор де Барбазана (описывается как безупречный  рыцарь, погибший в битве при Бюльневиле в 1431 году и получивший право быть похороненным в королевской усыпальнице аббатства Сен-Дени), маршал Буссак, Рауль, сеньор де Гокур, Потон де Сентрай, Ла Ир и его брат Амадок де Виньоль, Жан де Брезе (погибший в битве при Эврё в 1442 году являвшийся братом Пьера, который в свою очередь погиб в битве при Монлери в 1465 году), адмирала де Коэтиви (погибший при осаде Шербура в 1450 году), Роберт де Флок, Жан д'Аркур, граф д'Омаль (погибший в битве при Вернёе в 1424 году), шотландцы граф Бьюкен и граф Дуглас (оба погибли при Вернёе), сеньор де Гамаш^[726], барон де Кулонс^[727], Тугдуаль ле Буржуа (погибший при осаде Шербура в 1450 году), Артур де Ришмон, Гийом, сеньор д'Орваль, граф дю Мэн, Пьер де Брезе, Жан де Дюнуа, граф Гастон де Фуа, мессир дю Бюэй, сеньор де Лоэак и Жоашен Руо. В этот список (не содержащий имени Жанны д'Арк, что неудивительно, поскольку он составлен бургундцем) включены только военные и не упомянуты "гражданские" чиновники, служившие в области финансов, дипломатии и юстиции, но тем не менее, примечательно, что большинство из них, как сообщается, хотя бы раз заседали в королевском Совете^[728].

Фавориты

Однако, не противоречит ли этот образ государя, правящего и принимающего решения в согласии "со своим Советом" и осознающего свою ответственность, другому образу, созданному более поздней историографией и, прежде всего, засвидетельствованному самим временем, — образу слабой и безвольной личности, жалкой игрушки в руках череды фаворитов? Разве царствование Карла VII не было временем внезапных "переворотов" в окружении короля, что приводило к "скандальному" верховенству неблаговидных личностей, часто незнатного происхождения, которые пришли к власти благодаря своим коварным и подлым интригам? Хотя, как заметил Вольтер, "понятие фаворит можно толковать как в более широком, так и в более узком смысле, ведь иногда фаворит нес в себе идею власти, а иногда он означал лишь человека, угождающего своему господину"^[729].

1425. "Переворот в команде советников". В этом случае король удалил от себя Танги дю Шателя, президента Прованса [Жана Луве] и мэтра Жана Кадара [врача Карла VII], которые до этого управляли всем королевством^[730].

1426. "Сеньор де Жиак, Камю де Болье и сеньор де Тремуй, которому король доверил управление. Когда король переехал в Исудён, с ним был сеньор де Жиак, который был очень надменным и говорил, что король его очень любит и делает то, что он захочет, а это означало, что дела шли очень плохо"^[731]. Жиак, который после пародии на судебный процесс был убит в феврале 1427 года по приказу Ришмона, несомненно, с одобрения Жоржа де Ла Тремуя, некоторое время был "главным советником короля, через которого, как говорили, осуществлялось управление королевством". И в это же время рядом с королем появился оруженосец по имени ле Камю де Болье^[732].

1427. "В одна тысяча CCCC XXVII году […] возле замка Пуатье был убит оруженосец по имени Камю де Болье, уроженец Оверни, который имел на короля большое влияние, и по этой причине и был убит, после чего управление королем и королевством взял на себя сеньор де Ла Тремуй"^[733].

Большую роль в переменах в окружении короля сыграли личные конфликты: так, Пьер де Жиак, по вине которого его собственная жена умерла насильственной смертью, поспешно женился на Екатерине де Л'Иль-Бушар, которая позже с той же подозрительной поспешностью вышла замуж за Жоржа де Ла Тремуя, бывшего, по меньшей мере, соучастником убийства ее мужа.

Но настал черед и Жоржа де Ла Тремуя, человека совершенно иного масштаба, чем два предыдущих фаворита, "управлявшего этим королевством" с 1427 по 1433 год^[734]. В 1433 году в результате государственного переворота, подготовленного Анжуйским домом, Ла Тремуй был устранен и едва избежал смерти, "но затем сумел вернуться и вошел в правительство монсеньора Карла Анжуйского"^[735].

1437. "В это время во главе правительстве находились Кристоф д'Аркур, сеньор де Шомон [Пьер д'Амбуаз] и мэтр Мартин Гуж, епископ Клермонский"^[736].

1443. "В это время монсеньор адмирал де Коэтиви был удален от двора, не потеряв ни одной из своих должностей, а в правительство введены монсеньоры Пьер де Брезе, Жаме де Тилле и Пти Мениль [Жан дю Мениль-Симон, сеньор де Мопа, сенешаль Лимузена, а затем бальи Берри]^[737].

Существует любопытный документ, составленный Гийомом Мариетом для герцога Филиппа Доброго и датированный 3 февраля 1445 года, содержащий закодированный список "тех, кто часто уединяется с королем". В этот список включены Пьер де Брезе, Бертран де Бово, Жаме де Тилле, Пти Мениль и Жан Бюро. Таким образом можно говорить о ближнем круге доверенных лиц. За ним следует более пространный список, содержащий имена тех, кто "увивается вокруг короля и практически от него не отходит". Среди этих людей было несколько дам, включая королеву, жену Пьера де Брезе, Маргариту Шотландскую и Агнессу Сорель. Но что означала эта близость к королю? Обязательно ли это приводило к политическому влиянию?^[738]

В письме от 15 июня 1447 года из Буржа герцогу Савойскому сенешаль Пуату (Пьер де Брезе) назван "первым и самым близким советником короля, через которого все и делается"^[739].

В 1455 или 1456 году Иоанн Алансонский поручил одному из своих эмиссаров сообщить английским лордам, с которыми хотел договориться, что он и король Сицилии были отстранены "от двора", так что там остались только графы дю Мэн, де Дюнуа, де Даммартен (Антуан де Шабанн), канцлер (Гийом Жувенель) и "группа буржуа, которые и управляют королем"^[740].

В это же время миланский дипломат писал из Дижона своему господину Франческо Сфорца, как о необычном факте, что "в настоящее время никто в особенности королем Франции не управляет", добавляя, однако, что "кажется, наибольший авторитет у короля имеет Орлеанский бастард"^[741]. Другой дипломат упоминает Гийома Гуфье де Буази, тогдашнего сенешаля Сентонжа, как "миньона и камергера, очень любимого королем", что не помешало, некоторое время спустя, его обвинить и осудить^[742]. Однако очевидно, что Дюнуа и Гуфье были людьми разного уровня.

Карл VII, в отличие от своего сына или Людовика XIV, вряд ли мог править самостоятельно. Как и Людовик XIII впоследствии, он, в силу обстоятельств и особенно своего характера, охотно положился бы на главного министра или правительственную команду, но был вынужден предоставлять слишком много власти фаворитам, от которых, в конце концов, с его одобрения или без, избавлялись путем заговоров, иногда заканчивавшихся кровавым финалом.

Система управления: Колесо фортуны?

История, рассказанная Шатленом, дает право на иное суждение. Сцена происходит во время встречи в Пуатье, вероятно, в июне-июле 1443 года, между королем и его единокровной сестрой, к которой он был очень близок, Маргаритой де Валуа, ставшей дамой де Бельвиль в результате брака с Жаном Арпеденом, сеньором де Монтегю. Маргарита была дочерью Карла VI, на которого, как говорили, была очень похожа, и Одетты де Шамдивер. Во время этого разговора Маргарита задала брату следующий вопрос: почему после Аррасского мира, вопреки своим обязательствам, вы держали при дворе Прежена де Коэтиви, племянника Танги дю Шателя, одного из убийц Иоанна Бесстрашного, и даже предоставил ему "такую власть, что без него ничего не решалось"? Король ответил: Прежен — доблестный рыцарь и один из мудрейших людей моего королевства, но я ни в коем случае не предпочитаю его всем остальным, а лишь позволяю давать мне советы в свой черед, как и другим. Сестра короля продолжает: но тогда почему, если его советы так хороши, вы не держите его и других постоянно при себе, почему возникают все эти заговоры, которые, по словам Шатлена, привели к образованию "лиг" и "противоборствующих группировок"? Ответ короля: я согласен, что вокруг меня есть много добрых людей которые пытаются прорваться к власти, но власть это пустое место за Круглым столом справа от короля Артура, предназначенное для рыцаря, который преуспеет в поисках Грааля, но горе тому самонадеянному, кто займет его недостойно. Напрасно мои слуги надеются "оставаться при власти дольше, чем их предшественники", их все равно сменят одного за другим. Далее Карл VII использует другое сравнение — с колесом фортуны: такой слуга думает, что прочно закрепился на вершине, но достаточно одного оборота колеса, и он будет сброшен вниз. Конечно, колесо фортуны проворачивает сам король, но делает он это только после того, как исчерпает ресурсы человека, взобравшегося на вершину, отправляя его в опалу. Короче говоря, Карл VII, как говорили, разработал для приближенных такую систему конкуренции, которая позволяла требовать от них службы с максимальной преданностью его персоне и королевству^[743]. Эти слуги, которые считали, что наконец-то сорвали главный куш, "вдруг обнаружили, что им причитается и выплачивается то же жалование, что и остальным. И так от первого ко второму, от второго к третьему, от третьего к четвертному, от четверти к пятому". Бенефициаром этого непрерывного процесса был только Карл VII, "настолько, что в конце концов его слава и царствование оказались на вершине колеса фортуны собранного из частей разных людей находившихся при власти". Следует признать правдивость этой истории; однако, с одной стороны, эта практика не была лишена риска (ее явно критиковали), а с другой стороны, нет уверенности, что она действовала с самого начала царствования. Возможно, что эта остроумная интерпретация короля, была сформулированная постфактум. Остается впечатление, что, по крайней мере в первые годы, Карл VII, вовсе не руководил происходившей вокруг него игрой.

Стало ли падение Ла Тремуйя в 1433 году поворотным моментом? Нет уверенности, что даже в течение пяти критических лет, когда он руководил делами в сотрудничестве с канцлером Рено де Шартром, король не был более чем символом, которым эти люди прикрывались. С середины 1430-х годов Карл VII уже больше контролировал ситуацию, внимательно выслушивая различные и даже противоречивые мнения, высказываемые его окружением, а затем принимал чью-либо сторону. Именно эта способность выслушивать оправдывает послания, адресованные королю Жаном Жувенелем дез Юрсеном, ведь если бы Карл VII был не более чем безвольной и немой статуей, какой во всем этом был смысл?

Король как дипломат

Мудрость и воля короля особенно проявилась в дипломатии. В ноябре 1456 года в Лион прибыло бургундское посольство, во главе с двумя рыцарями, Жаном де Кроем, сеньором де Шиме, и Симоном де Лаленом, сеньором де Монтиньи, а также Жаном де Клюньи, мэтром Палаты прошений двора Филиппа Доброго, и герольдом Ордена Золотого руна. Главной целью посольства было разрядить напряженные отношения между Карлом VII и его сыном, который несколькими неделями ранее укрылся в Бургундии. Похоже, что именно этот герольд рассказал Жоржу Шатлену подробности о посольстве, которые тот подробно изложил в своей хронике. Первый контакт послов был с Дюнуа, который сказал им, чтобы они терпеливо ждали, когда будет назначена дата аудиенции у короля. Через несколько дней Жан дю Мениль-Симон, бальи Берри, и Жан д'Олон, тогдашний сенешаль Бокера, сообщили послам, что те будут приняты королем в пятницу 26 ноября в Сен-Симфорьен-д'Озон, небольшом городке, расположенное в одном дне пути от Лиона. Утром в субботу 27 ноября послы были доставлены в королевскую резиденцию и введены в зал, где Карл VII стоял у подножия своего трона. Справа и слева вдоль стен были расположены две скамьи, третья — напротив трона. Сеньор де Шиме вручил королю письма от герцога и Дофина. Король прочитал их и поинтересовался у послов здоровьем Филиппа Смелого, но ничего не спросил о Людовике. Затем он передал письма своему канцлеру, сел на трон и позволил послам изложить свое дело, что и сделал Жан де Клюньи. Затем Карл VII покинул зал приема и удалился с членами своего Совета на совещание. Вернувшись король сообщил послам, что ответ скоро будет подготовлен, а тем временем они будут находиться под опекой маршала Лоэака, адмирала Бюэя, Ришар Оливье и Этьена Ле Февра, метра Палаты прошений двора. Затем посольство вернулось в Лион.

В воскресенье 28 ноября послы вручили свои верительные грамоты канцлеру, который сказал им, что Дофин со всем смирением должен был лично явиться к королю и тогда получил бы то, что хотел. В тот же день бургундцев принял за ужином авиньонский кардинал Ален де Коэтиви и говорил с ними, в частности, о походе против турок, о котором герцог все еще думал. По мнению прелата путь поморю был бы гораздо предпочтительнее.

В последующие дни послы побеседовали с Ришаром Оливье, графом де Дюнуа и графом дю Мэн, что позволило им лучше узнать настроение короля.

В четверг, 2 декабря, Дюнуа сообщил им, что его господин примет их в следующую субботу, после мессы, по-прежнему в Сен-Симфорьен и после ужина даст им свой ответ.

4 декабря выслушав в 5 часов утра мессу в Лионе, в 6 часов послы отправились в Сен-Симфорьен и прибыли в Отель Сен-При, где остановился король.

Когда король закончил слушать мессу, в зале кроме него остались только графы дю Мэн, де Дюнуа и де Даммартен, маршал Лоэак, адмирал Жан де Бюэй и Оде д'Эди^[744]. Послы преклонили перед королем колено. На этот раз настала очередь говорить Жана де Кроя. И когда он закончил, Карл VII не прося никого из своего окружения говорить от его имени, ответил сам. Хронист уточняет, что король сделал это по собственному желанию. После ужина, где послы стали гостями графа дю Мэн, они вернулись в тот же зал приемов. На этот раз, Карл VII предоставил отвечать канцлеру, и тот методично разобрав все четыре пункта бургундских "претензий" изложил ответ короля. Затем было сказано, что претензии и ответ на них должны быть записаны. Тут король вмешался и предупредил, что составление письма герцогу Бургундскому займет еще некоторое время.

Послы вернулись в Лион, где оставались до субботы 11 декабря, когда король снова вызвал их в Сен-Симфорьен. После нового выступления Жана де Клюньи Карл VII высказался лично. Подчеркнув свои добрые намерения, король заявил, что угрозы приписываемые ему Дофином, оскорбляют его искренние чувства, ведь "даже самый суровый отец в мире не поступил бы так со своим ребенком". И именно его "зять" [герцог Филипп] должен был "показать" сыну его недостатки. Пять или шесть раз, чтобы подчеркнуть важность вопроса, король повторил предложения герцога, которые по его мнению были недостаточными. На этой аудиенции присутствовали Дюнуа, Лоэак и Бюэй. Затем все отправились на обед, а послы снова стали гостями графа дю Мэн. После  обеда они вернулись в Лион, где побывали в соборе Святого Иоанна на похоронах Карла, герцога Бурбонского, умершего 4 декабря. По завершении траурной церемонии посольство убыло в Брюссель.

Все это свидетельствует о бдительности, с которой следили за этим делом, и о непосредственной роли короля, выходящей далеко за рамки протокола.

Карл VII и контроль над делами

По словам Анри Боде, который, по общему признанию, приукрашивал действительность, Карл VII четко контролировал функционирование государственного механизма и был внимателен к сотрудникам, которые обеспечивали его работу. Так, он приказал составить список своих придворных слуг (камердинеров, поваров и виночерпиев) в соответствии с их возрастом и оказываемыми услугами и когда какие-либо должности становились вакантными, они заполнялись в соответствии с порядком данного списка, но если назначенные лица не обладали способностями для новой работы, он заставлял их продавать эти должности подходящим людям, что, по крайней мере, обеспечивало им пенсию. Так, например, должность заведующего соляным складом могла быть продана максимум за 300 или 400 экю. Король принимал все поданные на его имя прошения и ознакомившись с ними распределял их по темам: те, что касались правосудия, поручались на рассмотрение канцлеру; если они касались войны, то направлялись коннетаблю, маршалам, капитанам и военным казначеям; если же касались финансов, то передавались генеральным приемщикам доходов и казначеям Франции^[745]. После рассмотрения прошений, этими лицами составлялся отчет, который представлялся королю для принятия окончательного решения. Карл VII контролировал все: "Все письма, предназначенные для отправки кому-либо, он прочитывал слово в слово и подписывал собственноручно никогда не используя никакой печати", в отличие от Людовика XI, доверявшего подпись секретарю, за что его порицал Тома Базен^[746]. Когда в Парламенте открывалась вакансия, король выбирал нового советника из трех предложенных ему имен. По крайней мере, раз в год король прочитывал "все финансовые отчеты, поскольку хорошо в этом разбирался". "Он собственноручно утверждал отчеты генеральных приемщиков и казначеев". После консультации с представителями трех сословий он отменил повышенную талью^[747]. Генеральным приемщикам было приказано "изучить возможности сословий, с целью равномерного распределения налогов". "Военным казначеям было поручено ежегодно выплачивать солдатам жалование". Пенсии, выплачиваемые великим людям, были умеренными, деньги стабильными, ни золото, ни серебро не разрешалось вывозить за пределы королевства. "Ни один принц или сеньор в королевстве не осмеливался собирать налоги в своих землях без разрешения короля, которое тот давал весьма неохотно и не без разумных оснований и согласия жителей".

Все это, без сомнения, похоже на слишком идиллическую картину. Тем не менее, большое количество документов с подписью короля сохранилось в Национальной библиотеке Франции, провинциальных архивах и в других местах. Твердую и элегантную подпись короля, можно увидеть, в частности, в нижней части финансовых документов. Складывается впечатление, что, по крайней мере во второй половине своего царствования, Карл VII добросовестно и компетентно выполнял свои королевские обязанности.

Эти обязанности становились тем более сложными, поскольку решение не только главных дел, но и множества вопросов, которые мы посчитали бы второстепенными, возлагалось именно на короля, ведь он считался источником милосердия и справедливости. Королевская власть по определению была централизованной, даже если она осуществлялась из разных мест пребывания Карла VII.

Однако из источников неясно, сколько времени король посвящал делам каждый день, постоянно или с перерывами, и сколько дней в году уделялось исполнению государственных обязанностей. Например, выяснилось, что в день недели, на который выпадал праздник Невинно Убиенных Младенцев, аудиенции не проводились. В Напоминании Иоланды Арагонской рекомендуется следующий распорядок дня: подъем в 6 утра, месса в 7 утра, занятие делами королевства до 10 утра, обед, "после обеда негласные развлечения в небольшой компании своих приближенных", ужин в 6 вечера, отход ко сну в 10 вечера^[748]. Но этот распорядок дня соответствовал тому, которому по словам Кристины Пизанской следовал Карл V. Как это было на самом деле, сказать невозможно, поскольку политические обстоятельства и характер короля за сорок лет его царствования значительно изменились. В любом случае, было бы неправильно представлять Карла VII королем-бюрократом, каким, как говорили, был австро-венгерский император Франц Иосиф (1830–1916), с образцовой усидчивостью занимавшийся делами за рабочим столом, или  использовать по отношению к нему термин "трудолюбивый", как называли Карла Смелого.

Королевские развлечения

Но роль короля не ограничивалась только государственными делами. В идеале в XV веке государь должен был   сделать похожей на театральное представление. Здесь неизбежно вспоминаются двор Филиппа Доброго, пышность, окружавшая Аррасский конгресс, пир в честь Клятвы фазана, дворец Риор в Лилле, художники, музыканты, ремесленники и писатели, чьи таланты использовались для прославления этого двора^[749]. В несколько меньшей степени, таким же меценатом и покровителем изящных искусств и литературы был и король Рене^[750].

Но с двором Карла VII возникает целая проблема в ее культурных аспектах: существовал ли двор вообще, и если да, то каковы были его структура, составляющие, влияние и роль? Учитывая сравнительно скудную документацию, можно предположить, что в первой половине царствования из-за нехватки финансовых средств эта престижная структура, которая одновременно являлась государственным органом власти, была сведена к минимуму. И все же, читая Напоминание, создается впечатление, что уже существовала тенденция или искушение направленные на определенное раздувание расходов двора. Для их обуздания образцом, предложенном в данном тексте, является двор Людовика Святого, потому что в то время "двор и его штат обеспечивали потребности короля, без излишеств и создания новых должностей"^[751]. Другим образцом экономии считался король Кастилии и Леона, который держал при своем дворе лишь "немногих людей удостаиваемых ежедневным вниманием". В остальной части трактата говорится, что придворные должны вести скромный образ жизни, не отвлекаться ни на что кроме своих обязанностей или физических упражнений для поддержания формы, придерживаться трезвости и выказывать образцовое благочестие. Таким образом королю навязывалась жесткая экономия.

Не будем забывать, что Карл VII был довольно набожным, что означало не только выслушивание мессы и вечерни, погружение в свой бревиарий или часослов, но и терпеливое выслушивание ряда проповедей, содержание которых, к сожалению, нам неизвестно. Ничто не доказывает, что он был равнодушен к духовной музыке. Мы можем представить, что его ежедневное нахождение в часовне или церкви по месту жительства давало ему возможность передохнуть, поразмышлять о жизни и себе, а также о текущих делах, как малых, так и больших. Однако королевская месса (неизвестно сколько человек на ней присутствовало), вероятно, не имела того статуса, который она приобрела во время Людовика XIV, особенно с того момента, когда в часовне Версальского замка отделанной золотом и мрамором для толпы придворных (мужчин и женщин) были устроены трибуны.

Несомненно, что Карл VII, стремился отмечать все главные религиозные праздники в году. В связи с этим хронисты часто упоминают место, где он праздновал Рождество или Пасху. Важным был также праздник королей 6 января, а также, заведомо мирские, 1 января, день новогодних подарков, и 1 мая, день возрождения природы. Сюда можно добавить и День Святого Валентина, воспетый Карлом Орлеанским в нескольких стихотворениях. Свадьбы родственников и придворных как и крестины их детей также были поводом для празднования. "В это время [1436 год] мадам Дофина приехала из Шотландского королевства во Францию, и это праздновалось в Туре, где был устроен большой пир", — рассказывает Герольд Берри^[752]. Большой зал, где проходил ужин в вечер въезда Карла VII в тот же город несколькими днями ранее, был, по словам Жана Шартье, "весь увешан большими и малыми гобеленами". На следующий день гармоничная музыка сопровождала брачное благословение, на котором присутствовал и король, но, что любопытно, в простом дорожном костюме. Однако это не относилось ни к Дофину, ни к королеве, которая, как известно, была одета в бархатное платье, расшитое крупными золотыми и серебряными листьями. На ужине гостям  играли на трубах, рожках и лютнях^[753]. Книга Почести двора (Les Honneurs de la Cour), написанная бургундской писательницей Элеонорой де Пуатье несколько позже, дает некоторое представление об придворном этикете, основанном на старшинстве, который использовался и при французском дворе. Гораздо больше мы могли бы узнать по этому вопросу, если бы сохранилась книга Grand Livre, принадлежавшая Жанне д'Аркур, графине Намюрской, которая, несомненно, была написана во время царствования Карла VI^[754]. Хотя при дворе Карла VII служили псарь, егерь^[755] и сокольничий^[756], он не часто выезжал на большие охоты с гончими и соколами, видимо это было не в его вкусе, в отличие от Агнессы Сорель, если верить одному или двум сохранившимся ее письмам. Это резко контрастирует с Людовиком XI, который был фанатом этого вида спорта.

Хроники сходятся в том, что  1444–1447 годы были очень специфическим периодом царствования, когда французский двор находясь в Нанси, Шалоне, Разилли (довольно скромном замке, расположенном недалеко от Шинона) и Туре пытался соперничать в пышности с бургундским двором. Рассмотрим случай с Нанси, где король проживал без перерыва с конца сентября 1444 года до конца апреля 1445 года. Наряду с военной и дипломатической деятельностью, там много времени было посвящено всевозможным развлечениям, балам (программа одного из них сохранилась, благодаря Иоанну, графу Ангулемскому, наконец-то вернувшемуся на родину после вынужденного 33-летнего пребывания в Англии) и, прежде всего, рыцарским турнирам. "Радоваться, сражаться и устраивать турниры, флиртовать, охотиться, танцевать и пировать" — таковы были "забавы" двора в то время. Гийом Лезер в своем пространном рассказе повествует о том, как его господин Гастон IV, граф де Фуа, молодой человек лет двадцати, не желая оставаться в бездействии в то время, когда заключенное с Англией перемирие препятствовало любым военным подвигам, узнав, что король собирается в Нанси, "где должны были находиться все принцы и дворяне Франции", и что было объявлено "о рыцарских поединках для всех желающих, решил принять в них участие". С этой целью он пересек всю Францию в сопровождении обоза, который хронист считает очень впечатляющим. В восторженном, даже гиперболическом описании Гийома Лезера акцент сделан на роскоши костюмов как графа, так и его свиты, состоящей из прелатов, баронов, рыцарей, оруженосцев, пажей "и целого легиона благородных людей", каждый из которых пытался как-то выделиться, на красоту и породистость коней, на звуки горнов и труб, сопровождавших кавалькаду, на ловкость и сноровку всадников, на золотую и серебряную посуду на многочисленных пирах и вечеринках. "И действительно, над всеми другими принцами двора вышеупомянутый принц торжествовал как тем, что содержал большой и прекрасный дом, открытый для всех желающих в любом количестве, так и тем, что ежедневно появлялся в очень богатых и роскошных одеждах". Все это происходило в атмосфере конкуренции с другими не менее знатными людьми, ради "чести и славы". Гийом Лезер также рассказывает о состоявшемся браке по доверенности между Генрихом VI, королем Англии, которого представлял граф Саффолк, и Маргаритой, дочерью короля Рене: "Бракосочетание стало большим и знатным празднеством, которое продолжалось восемь дней". На этом празднике, "ради любви к дамам", король Рене и Луи де Люксембург, граф де Сен-Поль, устроили рыцарский турнир. Главным участником стал "благороднейший и победоноснейший король Франции Карл", восседавший на красивом и мощном жеребце, покрытом чепраком бело-зелено-красных цветов и украшенном маленькими золотыми солнцами (как мы знаем, солнце было частью личной королевской эмблемы). Первый поединок произошел между двумя королями, Карлом и Рене, преломившими (как видимо и было задумано) по три копья, которые, надо полагать, были довольно легкими. После чего Карл VII, снял доспехи, облачился в длинную мантию из зеленого бархата и отправился на дамскую трибуну, где расположились две королевы^[757], Дофина Маргарита Шотландская и Мария Бурбонская, герцогиня Калабрийская, и где короля ожидало кресло, покрытое золотой тканью. Сам турнир состоял из поединков между членами двух команд, возглавлявшимися графами де Сен-Поль и де Фуа, которых судьи, посовещавшись с дамами и объявили победителями. Эти мероприятия, которые мы бы назвали спортивными соревнованиями, предназначенные для "веселого времяпрепровождения", сопровождались и другими развлечениями, о которых мало что известно: так, некий Гийом дю Буа, известный как Виллекен, в июне 1446 года, получил от короля вознаграждение в размере чуть более 20 ливров, за то что продемонстрировал "проход через опасную скалу" (или "пещеру драконьей пасти"), "как перед королем в Разилле близ Шинона, так и перед королем Сицилии в Сомюре, и во время этого он отпускал забавные шутки"^[758]. Хотелось бы узнать поподробнее, что это было на самом деле.

По крайней мере, один раз в Туре Карл VII присутствовал на мистерии, посвященной его далекому предшественнику "Святому Карлу Великому", которую устроил священник Этьен Шено^[759]. В ноябре 1450 года, когда новый герцог Бретонский Пьер II приехал для принесения оммажа Карлу VII, жившему в то время в Монбазоне, там состоялись "рыцарские поединки и другие увеселения"^[760]. В 1455 году для короля были подготовлены латные доспехи, которые он надел, чтобы участвовать в бугурте (рыцарский турнир, в ходе которого две группы рыцарей, вооружённых затупленным оружием сражались друг против друга).

Мы снова встречаем графа де Фуа по случаю пира 22 декабря 1457 года, устроенного для послов Ладислава, короля Богемии и Венгрии, которым было поручено привести своему господину его невесту, принцессу Мадлен Французскую. В это время король был тяжело болен, но, тем не менее, он настоял на том, чтобы его знатных гостей как следует попотчевали. Пир, состоявшийся в "прекрасном и большом" зале аббатства Сен-Жюльен в Туре^[761], был "настолько пышным, роскошным и обильным, что мы не помним, чтобы когда-либо в королевстве Франция было устроено, что-либо подобное". Говорили, что его стоимость превысила 10.000 экю. Меню этого пира было составлено по сборнику кулинарных рецептов Le Viandier повара королевского двора Гийома Тиреля, известного как Тайеван. Говорили о двенадцати больших столах, каждый длиной 7 локтей и шириной 2,5 локтя, а также о смене семи блюд, за которыми последовали семь десертов. Посольство было исключительно большим: 150 человек из Венгрии, Германии, Богемии и Люксембурга. А столовая посуда была исключительно серебряной. Графы де Фуа, де Дюнуа и де Ла Марш, а также Пьер де Брезе, Великий сенешаль Нормандии, выполняли обязанности распорядителей пира. Во время десертов танцоры исполняли танцы в беарнском и мавританском стиле. После четвертой перемены блюд в зал внесли живого павлина усаженного на декоративный корабль. На шее птицы висел герб  Марии Анжуйской, а неф корабля украшали гербы дам и фрейлин королевы. На этом павлине один австрийский рыцарь дал галантную клятву мадемуазель де Вилькье, а венгерский рыцарь сделал тоже самое в отношении мадемуазель де Шатобриан. Было ли это просто демонстрацией благородной вежливости или ссылкой на Клятву фазана, данную в Лилле в 1454 году с целью возрождения крестового похода? Так или иначе, брак Ладислава и Мадлен в принципе был частью плана борьбы с турками, в которой Карлу VII было предложено принять участие^[762]. Для пирующих был организован целый концерт певцов и органистов располагавшихся на специальном помосте. Предусматривалось проведение через восемнадцать дней и рыцарского турнира, но его пришлось отменить из-за известия о смерти короля Ладислава. Граф де Фуа выделил 200 экю, которые должны были быть разделены между гербовыми королями Венгрии, Богемии, Бургундии, Бретани, а также трубачами и другими менестрелями^[763], что стало неслыханной щедростью. Гербовые короли и герольды присутствовали при французском дворе точно так же, как и при других европейских дворах, поскольку это было общепринятое явление, пик которого пришелся как раз на середину и вторую половину XV века.

Судебный процесс над герцогом Алансонским в Вандоме в 1458 году, являвшийся исключительно политическим актом, был также призван продемонстрировать величие короля.

Король, литература и искусство: второстепенная проблема

Получив в молодости солидное образование, Карл VII в зрелом возрасте был по меркам того времени культурным человеком, владевшим не только французским языком, но и латынью. Лучшим свидетельством этого, является предисловие к переводу трактата О первой Пунической войне (De bello punico primo) итальянского гуманиста Леонардо Бруни Аретинского, который Жан Ле Бег, клерк Счетной палаты, преподнес королю в 1445 году. Жан Ле Бег просит его извинить, за то что он осмелился перевести эту книгу на французский язык, хотя прекрасно знал, что король с детства был "прекрасно обучен латыни и риторическому чтению, так что мог прочитать и понять любое написанное на этом языке сочинение", но хорошо известно, что при дворах государей и сеньоров книги на французском языке ценятся гораздо больше, чем книги на латыни^[764] и поэтому преподнесенная королю книга станет известна и его придворным, что обеспечит ее популярность. Карл VII любил прекрасно иллюминированные книги, хотя почти ни одна из тех, которыми он владел, не сохранилась. Ноэль де Фрибуа получил крупную сумму за свой труд Свод французских хроник (Abrégé des croniques de France), оформленный как прекрасный фолиант (малиновый бархатный переплет с позолоченными серебряными застежками с гербом Франции)^[765]. В канун нового 1454 года Пьер де Жанайяк, отвечавший за финансирование двора, потратил 275 турских ливров (200 экю) на приобретение для короля "трех прекрасно иллюминированных книги, повествующих о Евангелисте Марке, Семи римских мудрецах и Жизни римлян"^[766] (темы, которые в то время были довольно широко распространены). 25 января 1457 года Франческо Сфорца сообщил Карлу VII, что он поручил своему послу Тебальди преподнести королю два трактата по медицине, написанные врачом Фомой Греком. Депеша посла своему господину, датированная 14 февраля в Лионе, свидетельствует о том, что подарок был вручен и что король принял его милостиво, пожелав просмотреть иллюстрации и ознакомиться с некоторыми отрывками^[767]. Некоторые писатели осмеливались посвящать королю свои произведения, так 1 января 1459 года монах-бенедиктинец  Жан Кастель^[768] преподнес королю "пергаментный свиток с похвалой Богоматери написанной в рифму". Тогда же мэтр Жан Домер, "хронист", подарил королю "небольшой свиток, с прекрасными стихами на латыни в которых были упомянуты некоторые события, произошедшие в прошлом в этом королевстве"^[769]. Чтение было для Карла VII формой "отдыха" и "развлечения", а также источником знаний и назиданий.

Повседневный быт короля не был лишен определенной эстетики (во время его путешествий в домах, где он останавливался, стены комнат завешивались гобеленами.  В счетах королевского двора упоминаются имена некоторых художников: голландца Конрада де Вайкопа, Якоба де Литтемона, возможного автора эскиза на картоне впечатляющего гобелена (1450-е годы), часть которого сохранилась, а также Жана Фуке, который не только написал блестящий портрет Карла VII (время и место создания неизвестны из-за отсутствия письменных источников), но и иллюминировал для короля копию Больших французских хроник, само содержание которых должно было представлять большой интерес для монарха, поскольку это была история его предшественников, от истоков до его деда Карла V. На книжных миниатюрах изображены сцены войны, коронации, королевских похорон и свадеб, а также въезд королевских особ в добрые города. Встреча Карла V и императора Карла IV в 1378 году изображена на нескольких миниатюрах. Не обойдена вниманием и церемония, во время которой Карл V вручил Бертрану Дю Геклену меч коннетабля Франции. Художник явно хотел отразить помпезность королевской власти, что могло лишь напоминать Карлу VII о важности этого аспекта^[770]. Миниатюры Фуке, по-своему, дают урок политики, хотя и предназначенный для узкого круга лиц.

Карл VII не был покровителем искусств, как его великий двоюродный дед Иоанн Беррийский, но явно интересовался живописью и литературой. Скорее всего это было частью его имиджа. Во время своих путешествий он наслаждался пейзажами, которые встречались на его пути, в то время как Людовик XI был к таким вещам в общем-то равнодушен. Конечно, Франция того времени совсем не была похожа на Рим Николая V или Флоренцию Лоренцо Медичи, но с Англией Генриха VI могла быть вполне сопоставима.

Даже во второй половине своего царствования, в период, когда финансовые поступления стали обильными и регулярными, Карл VII  не имел двора, достойного потомка королевского  дома Франции. Он не основывал рыцарских орденов, как Филипп Добрый (Орден Золотого руна) и король Рене (Орден Полумесяца). Празднества в Нанси и Шалоне были результатом не столько его собственной инициативы, сколько давления со стороны его окружения, которому он пошел на уступки. Он не был королем-строителем, несмотря на то, что есть сведения о некоторых работах в Меэн-сюр-Йевр, Лез-Монтиль, Монтаржи, Лузиньяне и даже в тех частных резиденциях, где он любил останавливаться (Буа-сюр-Аме, Лез-Рош-Траншелон, Разилли). Для него важнее было обеспечить безопасность королевства (постройка замков в Бордо, Даксе, Сен-Север и Байонне, так как Гиень была проблемным завоеванием, учитывая умонастроения ее жителей). При нем не было создано ни нового Венсенского замка, ни нового Лувра, ни нового Сен-Жермен-ан-Ле.

Стоит ли удивляться такой осмотрительности или такому выбору, которые можно объяснить его характером, постоянным страхом перед заговорами и угрозами, которыми, по его мнению, было окружено его королевство, и мыслью о том, что ему не нужны все эти великолепные строения, которые прельщали людей менее высокого ранга?

Карл VII на протяжении большей части своего царствования был далеко не той марионеткой, с которой его часто сравнивали, интеллектуально и физически слабым человеком, неотзывчивым и апатичным, но показал себя достойным своего поста, настойчивым и умелым политиком. Проще говоря, он поднялся на вершину успеха. Он не оплошал и выполнив миссию, которую ожидали от него его подданные, как великие так и малые. Он не был праздным Ленивым королем, как последние представители династии Меровингов. И как говорит Шатлен, в конце концов он, хоть и не без труда, победил "умом и оружием".

Глава XIII. Карл VII, королевство и французы

Карл VII и его Франция

Около 1400 года, включая Дофине, суверенитет короля Франции в принципе распространялся на территорию примерно на 450.000 км². Правда, область, в которой он непосредственно осуществлял свои полномочия, была более ограниченной и включала в себя земли королевского домена, то есть там, где между ним и теми, кого он называл своими подданными, не было территориального княжества (понятие, кстати, довольно расплывчатое), или апанажа члена королевского рода и его потомков мужского пола, рожденных в законном браке. Апанажи выделялись для того, чтобы избежать равного раздела имущества и предоставить его обладателю земельные владения, доходы с которых могли удовлетворить его материальные потребности. Владельцы апанажей постоянно претендовали на самостоятельное управление своими землями и стремились избежать вмешательства королевских чиновников. Поэтому искусство короля, если он не хотел довольствоваться только ресурсами своего домена, какими бы обширным он ни были, заключалось в том, чтобы находить компромисс с этими принцами, герцогами, графами, баронами и сеньорами, обладателями права вершить правосудие в своих владениях, и принуждать их оказывать ему регулярную политическую, военную и финансовую поддержку. Правда, подобная задача была проще в отношениях с церковными владыками, которые были гораздо менее могущественны, чем, например, в Империи и король мог без особых проблем рассчитывать на материальную и моральную поддержку архиепископа-герцога Реймса, епископа-графа Бове, архиепископа Санса и прочих.

Королевство Франция было единым и неделимым с неотъемлемыми и не неотчуждаемыми правами короны, но около 1400 года оно все же представляло собой географическую мозаику, в которой многие части сохраняли свою автономию и своеобразие. Королевский домен был разделен на ряд бальяжей и сенешальств разного размера, а бальи и сенешали по-прежнему претендовали на определенное право контроля над территориями, выходящими за границы их округов. Над ними король мог также назначать губернаторов, генерал-лейтенантов и генерал-капитанов, чья власть, особенно в области обороны страны, распространялась на несколько бальяжей или сенешальств. Границы ответственности зачастую проходили по рекам. Таким образом, к моменту рождения будущего Карла VII в Лангедоке распоряжался губернатор в лице его двоюродного деда Иоанна, герцога Беррийского, который занимал эту должность с 9 мая 1401 года.

В 1418 году, с возникновением раскола в королевстве, ситуация полностью изменилась, поскольку Дофин, ставший герцогом Беррийским и графом Пуату, в противовес своему отцу, создал собственное государственное образование. Некоторое время у него были серьезные опасения, что Лангедок (та другая Франция, которая с 1300-х годов без особых проблем была интегрирована в королевство) от него ускользнет, ведь Жан де Грайи, граф де Фуа, которого Дофин 20 января 1419 года назначил губернатором этой провинции, повернул против него и два года спустя, 21 октября 1421 года, пообещал признать Генриха V Английского законным наследником и преемником короны Франции, "в обмен на лейтенантство или управление Лангедоком"^[771]. Однако поколебавшись, Жан де Фуа, отказался от своих обязательств английскому королю и в итоге примирился с Карлом VII, который 6 января 1425 года назначил его своим лейтенантом и губернатором Лангедока с солидным жалованием в 24.000 турских ливров в год. Он оставался им до 1436 года. Город Лион, также являлся сторонником Дофина, а затем и короля.

Естественно, Карл VII, который, несмотря договор в Труа 1420 года, был единственным воплощением законной власти, а не мятежным сыном, которого осудили его противники, отнюдь не отказался от попытки установить свою власть повсюду. Точно так же Генрих V, король Англии, был полон решимости подчинить своей власти все французское королевство. В этих условиях противостояние двух "подчинений" было неизбежным. Неудачи, больше военные, чем политические, означали, что территория контролируемая Карлом VII в перспективе имела тенденцию к уменьшению. Своего минимума она достигла в 1429 году, во время осады Орлеана. В некоторых местах "английская Франция" уже пересекла Луару и претендовала на признание в Бретани. В то время власть Карла VII была ограничена территорией примерно 200.000 км², к тому же, дома Бурбонов и Анжуйцев, например, имели тенденцию проводить свою собственную политику, которая не всегда совпадала с тем, что можно назвать королевской политикой. Что касается герцога Орлеанского, находившегося в плену в Англии, то он стремился уберечь свое герцогство, а также графство Блуа, от несчастий войны.

Успехи Жанны д'Арк в 1429 году и снятие осады Компьеня в следующем году позволили Карлу VII укрепиться к северу от Луары (Бове, Шалон, Лаон, Мелён, Реймс, Санс, Труа и т. д.). После заключения Аррасского мира в 1435 году, Парижский округ был постепенно отвоеван, и в тоже время королевская власть утвердила свое присутствие на юго-западе, где английская Гиень, была вынуждена только обороняться. На момент заключения Турского перемирия в 1444 году площадь "подчинения" Карла VII можно оценить в 320.000 км². Затем последовало возвращение графства Мэн (10.000 км²), отвоевание Нормандии (30.000 км²: "6 дней пути в длину и 4 в ширину", как говорили в то время), которая была потеряна тридцатью годами ранее, и завоевание английской Гиени (около 15.000 км²). В результате площадь королевства Карла VII составила около 375.000 км². В Книге описания стран (Livre de la description des pays), написанной Герольдом Берри в последние годы царствования, говорится о королевстве Франция длиной 22 дня пути от Л'Эклюза (Слейса) во Фландрии до Сен-Жан-Пье-де-Порта, "преддверия королевства Наварра", и шириной 16 дней пути от Пуэнт-Сен-Матье (Бретань) до Лиона на Роне^[772]. Но Герольд Берри включил сюда и часть бургундского домена, расположенного в королевстве, а не в Империи, а также герцогство Бретань, где власть Карла VII были номинальной или даже полностью отсутствовала. С другой стороны, автор не учитывает Дофине с его 20.000 км², где король, несомненно, был господином, хотя юридически эта провинция все еще была имперским леном (по крайней мере, для тогдашнего императора Фридриха III). В 1461 году королевский домен включал в себя Нормандию, Иль-де-Франс, Шампань, Турень, Пуату, Сентонж, Лионне, Гиень и Лангедок. Статус апанажа имели: герцогство Анжуйское и графство Мэн, герцогство Алансонское и графство Перш, герцогство Орлеанское и графство Блуа, герцогства Бурбонское и графство Овернь. Другие крупные владения располагались в основном на Юге: герцогство Барское, графства Перигор, Фуа, Арманьяк, Комменж и сеньория Альбре.

Все земли королевского домена были разбиты на административно-территориальные округа: сенешальство Ажене, бальяж Горная Овернь, сенешальства Бокер и Ним, бальяжи Берри и Кан, сенешальства Каркассон и Безье, бальяжи Ко, Шартр, Шомон-ан-Бассиньи, Котантен, Эврё, коммуны Жеводана и Жизора, сенешальства Гиень, Лан, Лимузен и Лион, бальяжи Мант, Мо, Мелён, Монтаржи, Монферран, превотство и виконтство Париж, сенешальства Перигор, Пуату и Керси, бальяж Руан, сенешальство Сентонж, бальяжи Сен-Пьер-ле-Мутье, Санлис и Санс, сенешальство Тулуза, бальяжи Турень, Турне, Труа, Веле, Вермандуа, Витри и Виваре. Также существовали губернаторство Дофине, губернаторство Гиени, губернаторство Лангедок и Великое сенешальство Нормандии. Город Монпелье также имел право управляться губернатором.

Не менее важными были налоговые округа. Для сбора чрезвычайных налогов королевство было поделено на четыре генеральных округа: Лангедок, Лангедойль, Заречье (территория за рекой Сена) и Нормандия. Каждый из них в свою очередь делился на несколько меньших округов.

Что касается церковных епархий и провинций, то они были самыми стабильными административными образованиями, известными всем подданным (каждый знал к какой епархии он принадлежит), но они не касались непосредственно королевской власти. Последняя, с своей стороны, опиралась на сеть приходов, каждый из которых облагался прямым налогом, и даже если местные чиновники справедливо распределяли его между очагами (домохозяйствами), все равно "сильные несли слабых", к тому же каждый приход в принципе должен был содержать одного вольного стрелка, хотя существовала возможность от этой обязанности откупиться. А вот добрые города, такие как Пуатье или Лион, могли облагаться налогом на содержание нескольких вольных стрелков. Генеральные приемщики доходов более или менее знали, на какое количество приходов они могут реально рассчитывать (их было около 12.000?). Однако с начала XV века распространилось фантастическое убеждение, согласно которому в королевстве Франция было 1.700.000 приходов, 700.000 из которых были разорены войной, но если с каждого из не разоренных собрать по 20 франков налога, то король должен был иметь в своем распоряжении 20.000.000 миллионов франков, что хватило бы на покрытие всех его расходов и даже больше!^[773]

С самого начала феодализма королевство также было разделено на определенное количество шателений и в середине XV века, управляющие замков сохраняли за собой, в большей степени, чем иногда считается, реальные права на отправление правосудия, поддержания порядка и обороны округи^[774].

У короля были великие вассалы, которые приносили ему оммаж, что для современников (таких как французский герольд из Дебатов герольдов Франции и Англии (Débat des hérauts d'armes de France et d'Angleterre)), было, из-за их количества, знатности и того факта, что они были не просто носителями титула, но обладали реальной властью, подтверждением великолепия королевства Франции, в отличие от Англии^[775]. В одном документе 1452 года перечислены, согласно традиции, установившейся еще в XIII веке, шесть духовных пэров Франции (три герцога и три графа) и шесть светских пэров Франции (опять же, три герцога и три графа); затем следуют герцоги и графы являющиеся непосредственными вассалами короля; далее, графы вассалы соответствующих герцогов и графов. Естественно, в этот список были включены герцоги и графы, которые на тот момент уже не существовали из-за последовательного поглощения их владений королевским доменом (король, например, также является, не указывая этого в своем титуле, герцогом Нормандским, а граф де Лонгвиль, в данном случае Орлеанский бастард, является его прямым вассалом в герцогстве Нормандия). Данный список, отражающий структуру феодальной пирамиды, призван подчеркнуть всю огромность королевства Франция, с его многочисленными герцогскими и графскими титулами^[776].

Карл VII также наверняка знал, что его подданные живут по разным обычаям, которые он собирался зафиксировать в письменном виде, что они говорят на родственных, но различных диалектах языка, и что в его королевстве проживают "нации" неравной численности. Например у нормандцев было сильное чувство идентичности, что следовало принимать во внимание. Так же обстояло дело и с жителями Дофине. Пуатевинцы, были менее консолидированы, хотя и следовали единым обычаям, которые были записаны несколькими юристами в 1417 году, во время осады Партене, Филиппом Орлеанским, графом де Вертю, действовавшим, от имени Дофина^[777]. В пределах королевства "нация Франции", объединяла тех, кто говорил на "языке Франции", главенствовала над другими "нациями", но не унижала и не поглощала их.

Из-за отсутствия административных карт, которых тогда просто не существовало, можно допустить, что король, пользуясь списками территорий, а еще более, непрерывной практикой ведения дел, очень рано и до самого своего конца был посвящен во все эти деления на округа и в достаточной мере представлял как масштабы своего домена, так и подчиненного ему королевства. Он также имел представление о юрисдикции своих Парламентов — Парижского и Тулузского. Здесь невольно хочется последовать за Фернаном Броделем в его знаменитом суждении о средневековой Франции, "огромном, подавляющем пространстве, разделенном на регионы, удел которых — жить каждый по своему"^[778]. Но даже если это было дорого, даже если это требовало времени, даже если королевской почты еще не существовало, пешие или конные гонцы со скоростью 40 или даже 50 километров в день могли довольно быстро доставлять сообщения и приказы центральной власти в самые отдаленные уголки королевства (о снятии осады Орлеана, по официальным каналам стало известно через несколько дней не только в Пуатье и Ла-Рошели, но и в Нарбоне).

Налоги собранные в виде золотых и серебряных монет далеко не всегда полностью доходили до королевской казны, чтобы быть потраченными и перераспределенными, в то время как использование векселей не входило в обычаи королевской власти. Тем не менее, финансисты умело контролировали процесс распределения средств, который заключался в том, что, когда приемщик доходов или казначей короля получал известие о сборе определенной суммы, то он назначал, выбирая наиболее удобный и безопасный вариант, где эта сумма будет ему фактически выплачена: например, соляной склад в Труа или казначейство Лиона. Во время военной реформы 1445–1446 годов распределение на постой вновь сформированных копий кавалерии в различных регионах королевства могло быть успешно осуществлено только потому, что география "платежеспособности" регионов окружению короля была достаточно хорошо известна.

Король встречается со своими подданными

В отличие от своего деда Карла V, который большую часть своего царствования управлял Францией, почти не покидая Парижа и его округа (не последнее из его достижений), Карл VII, скорее по необходимости, чем по желанию, был вынужден много передвигаться. В его время королевский двор были странствующим, хотя можно было бы предположить, что после отвоевания Парижа в 1436 году король поселится в Лувре, Венсене или Сен-Жермен-ан-Ле, где у него были прекрасные резиденции, правда довольно обветшалые из-за отсутствия регулярного ухода.

По большей части он предпочитал проживать в трех провинциях, изначально бывших частью его апанажа: Пуату, где он провел в общей сложности около четырех лет, в основном в Пуатье; Берри, где он прожил около десяти лет, в основном в Бурже и Меэн-сюр-Йевр; и Турень, где он жил в течение такого же периода времени либо в самом Туре, либо в Лез-Монтиль. При этом он совершил не менее восемнадцати крупных поездок за пределы этого центрального района страны:

— Путешествие по Лангедоку в 1420 году, включая Тулузу и Ним (в целом успешное восстановление своей власти).

— Военная кампания 1421 года, завершившаяся на границах Анжу.

— Путешествие в Овернь в 1425 году, ознаменовавшееся его председательством на ассамблеях Штатов, Лангедойля в Риоме и Лангедока в Пюи.

— Коронационное путешествие в 1429 году, в ходе которого он побывал в Реймсе и Сен-Дени.

— В 1430 году Карл VII совершил путешествие до Санса и Монтаржи в качестве прелюдии к военной кампании, которая была недолгой.

— В 1434 году он побывал во Вьенне и Лионе.

— В 1437 году состоялось большое путешествие в Монпелье, где король вновь председательствовал на ассамблеи Штатов Лангедока. После чего король, в военных и политических целях, отправился на север побывав в Монтро-Фот-Йон, Мелёне и Париже.

— Еще одно большое путешествие состоялось в 1439 году, по маршруту Лимож — Риом — Ле-Пюи — Лион. В этом же году после пребывания в Турени Карл VII навестил в Париж, как раз во время осады и взятия Мо.

— В 1440 году поездки Карла VII были связаны с Прагерией, что привело его в Сен-Мешен, Гере, Шамбон-сюр-Вуэз, Клермон-ан-Овернь, Роан, Кюссе и Сен-Пурсен-сюр-Сьюль.

— В 1441 году, проведя несколько недель в Шартре, Карл VII отправился в Шампань и Барруа, вплоть до Лангра и Вокулера, чтобы попытаться положить конец опустошениям чинимым живодерами, а затем добрался до Лаона и Компьеня и принял участие в осаде Крея и Понтуаза.

— Следующий год (1442) ознаменовался новым путешествием в Лангедок (Тулузу) через Лимож, что стало способом утвердить свое политическое и военное присутствие в регионе. После снятия осады Тарта, Сен-Севера и Дакса король побывал в Ажене, Марманде и Монтобане, вернулся в Тулузу и оказался в Пуату только в мае 1443 года.

— В 1445 году поездка в Лотарингию, вплоть до Нанси, стала единственным случаем, когда король покинул свое королевство (в юности он проживал в Провансе, когда был всего лишь графом де Понтье).

— В 1449–1450 годах Карл VII следовал по пятам за армией отвоевывающей Нормандию (Руан, Кан,Фалез).

— Точно так же в 1451 году он следил, хотя и издалека, за завоеванием английской Гиени, остановившись в Тайбуре, на берегу Шаранты.

— В 1452 году король отправился в Форе и Бурбонне, чтобы угрожать герцогству Савойскому и, возможно, вмешаться в итальянские дела.

— Этот проект был прерван высадкой армии Толбота в Бордо (1452 год). Поэтому во время второй кампания в Гиени в следующем году, Карла VII добрался аж до Либурна.

— С октября 1455 года по октябрь 1457 года Карл VII проживал в Бурбонне и Лионне, будучи занят своим конфликтом с Дофином. Тогда, в частности, на карту была поставлена судьба Дофине и было очень важно, чтобы эта провинция, где будущий Людовик XI имел чуть ли не всенародную поддержку, не ускользнула из рук короля.

— Последняя большая поездка состоялась в Вандом в 1458 году, где прошел суд над герцогом Алансонским. Многие считали, что этот город был выбран для того, чтобы предотвратить возможный набег англичан на Нормандию.

Результатом этих инициатив, которые носили явно политический и еще более военный характер (хотя король обычно держался вдалеке от границы), стало то, что почти все крупные города домена были посещены хотя бы раз. Однако нельзя говорить о систематическом инспектировании, основанном на том, что можно назвать интересом землевладельца или интересом крестьянина, осматривающего земли фермы, которую он только что унаследовал или приобрел. Именно из прагматизма, в силу обстоятельств и проблем, с которыми ему пришлось столкнуться, а не из принципиального интереса, Карл VII последовал совету, содержащемуся в Напоминании Иоланды Арагонской 1425 года, согласно которому король должен "знать истинные пределы своего королевства"^[779]. Что касается чувства любознательности, то оно, возможно, у Карла VII и существовало, но это трудно доказать. Однако, когда Анри Боде пишет, что "на следующий день после въезда в город и за день до отъезда из него король обязательно посещал местную церковь", то это, возможно, было с его стороны не только актом благочестия, но и проявлением восхищения или интереса к красивой архитектуре и богатому декору соборов^[780]. Но похоже, что Карл VII, стремился посетить города только своего домена (невозможно представить, чтобы его приветствовали в Оше или Родезе, двух городах, находящихся под властью графа Арманьяка, не могло быть и речи о посещении Нанта, столицы герцогства Бретонского, не говоря уже об Амьене, городе герцога Бургундского).

В ходе своих путешествий король с высоты седла своего коня (не мула, не иноходца, но всегда, по словам Анри Боде "лошади, идущей мелкой рысью"^[781]), имел возможность обозреть множество сельских и городских пейзажей и пообщаться с большим количеством людей. Интересно было бы узнать, какое впечатление он произвел на своих подданных?

В прошлом веке несколько поколений ученых методично изучали демографическую, экономическую и социальную историю Франции конца Средневековья. В результате их исследований выяснилось, что практически невозможно обрисовать обобщенную картину, настолько разным было положение в отдельных регионах страны. Поэтому мы не ставим перед собой задачу подробно рассмотреть ситуацию во Франции времен Карла VII во всех ее составляющих, а хотим составить лишь общее впечатление.

Принято считать, что между 1348 годом (пандемия Черной смерти распространившаяся от берегов Черного моря до Мессины, Генуи и Марселя, и далее на север) и 1375 годом (четвертая вспышка чумы 1360–1369 годов, которая, как говорили, больше всего поражала детей и женщин) страна находилась в упадке, поскольку практически все провинции понесли огромные демографические потери, которые не могли быть быстро компенсированы рождаемостью, о которой мы почти ничего не знаем (можно только предположить, что она оставалась высокой). Возможно, с 1375 года и до конца XIV века произошло некоторое восстановление численности населения, но если оно и было, то было сведено на нет сильной эпидемией 1399–1402 годов. Хронист Монах Сен-Дени пишет, что весной 1399 года все реки королевства вышли из берегов (особенно Сена, вздувшаяся от избытка воды из своих притоков) и затопили прибрежные земли "сгноив все посевы"; люди были обеспокоены, особенно старики, которые вспоминали, что уже видели "подобное наводнение, за которым последовала большая смертность"; и это произошло не только в тот год но и в два последующих. "Эпидемия, проявляющаяся абсцессами, терзала Бургундию, Шампань, Бри, Мо и Париж с конца мая до конца ноября. Эта болезнь стала причиной смерти многих людей обоих полов, но особенно сильно она поражала недавно родивших женщин. Чтобы огромное количество погибших не наводило ужас на живых, в Париже было запрещено публиковать имена умерших и проводить по ним обычные панихиды". Карл VI, за которым последовали принцы крови и большинство придворных, чтобы избежать августовской жары и "зловредного влияния морового поветрия", укрылся в Нормандии, провинции, которая еще не была охвачена эпидемией. Это был мудрый шаг, задокументированный в то время и позже теми, кто смог последовать за королем и согласно знаменитому совету Гиппократа "бежать быстро и подальше". "Но в течение следующих двух лет та же самая чума обрушилась на все провинции королевства. Таким образом, смертность продолжалась три года, заканчиваясь в одном месте, чтобы начаться в другом"^[782].

Можно предположить, что в 1340 году королевство Франция насчитывало приблизительно 20 миллионов жителей, а к моменту рождения Карла VII — лишь половину от этого числа^[783].

Изучение последующих пятидесяти лет показывает, что регионы к югу от Луары долгое время оставались на этом демографическом уровне (то есть на 50% меньше, чем в 1300-х годах), хотя после 1430 или 1440 года наблюдался небольшой рост, который продолжался, не без взлетов и падений, до конца царствования и после него. В этих регионах некоторые города, такие как Бурж, Пуатье и Тур, по политическим причинам оказались в довольно выгодном положении. Но в Лионе, Монпелье или Тулузе ситуация оставалась плачевной. Сильно пострадали южные районы, такие как Сентонж и Они, ставшие зоной боевых действий.

Но к северу от Луары ситуация была гораздо более катастрофичной, так в 1440 году в Мэне, на севере Анжу, в районе Шартра, Иль-де-Франс и его окрестностях, в Шампани и восточной Нормандии жителей было гораздо меньше, особенно в сельской местности, чем поколением ранее. Чтение Дневника Парижского буржуа (Journal d'un bourgeois de Paris), а также изучение различных документальных источников (к которым следует относиться с осторожностью, поскольку очень часто люди писали только для того, чтобы излить свои жалобы), оставляет впечатление, что население было обессилено из-за войны, болезней и проблем со снабжением продовольствием, не говоря уже о психологическом ущербе. По оценкам специалистов, город Париж, в период между началом "раздоров" (1410 год) и сороковыми годами XV века, потерял половину своего населения. С середины 30-х годов XV века и до начала следующего десятилетия Па-де-Ко подвергся настоящему опустошению. После наступления мира и утихания эпидемии, деревни стали постепенно заселяться, но демографическая ситуация в 1460 году все еще оставалась безрадостной, несмотря на самодовольные дифирамбы Марциала Овернского в его Вигилиях на смерть короля Карла VII (Vigiles de la mort de Charles VII). Можно ли поверить, что в то время во Франции (королевском домене, включая Дофине, и исключая Бургундскую державу на востоке и севере, а на западе герцогство Бретань, которое довольно хорошо себя чувствовало благодаря политике нейтралитета) могло проживать 7–8 миллионов человек? Следует, однако, отметить, что Англия, только незначительно пострадавшая от опустошения вызванного войнами, находилась в похожей демографической ситуации имея в течение первой половины XV века лишь 2,5 миллиона населения, по сравнению с 4–5 миллионами накануне пандемии Черной смерти.

Жили ли эти миллионы подданных Карла VII (возможно, 1.500.000 очагов) лучше, чем во времена, скажем, "доброго короля Людовика Святого", царствование которого считался пиком средневекового процветания, а память об этом сохранялась на протяжении поколений? В целом, нет никаких оснований так считать, а скорее наоборот. В условиях того времени дефицит населения выражался не только в количестве крестьян и домохозяйств, но и в расширении пустошей поросших бурьяном и кустарником и заброшенности, как сельских, так и городских, домов, становившихся "пустыми, запущенными, разрушенными и непригодными для проживания развалинами". То же самое касалось как хозяйственных построек (конюшен, амбаров, пекарен, водяных и ветряных мельниц), так и к церквей. Королю не раз во время своих путешествий приходилось наблюдать пустынный и обезлюдевший ландшафт.

В связи с этим, как можно не процитировать еще одну история, которую Тома Базен поместил в начале своего повествования о царствовании Карла VII? "Я своими глазами видел обширные равнины Шампани, Босе, Бри, Гатине, Шартре, Дрё, Мэна, Перша, французского и нормандского Вексена, Бовези, Па-де-Ко, от Сены до Амьена и Абвиля, Санлиссе, Суасонне и Валуа до Лаона, и далее до Эно, абсолютно пустынными, невозделанными, заброшенными, обезлюдевшими, покрытыми кустарником и бурьяном, с прежними рощами превратившимися в густые леса"^[784]. Это, конечно, может быть литературным преувеличением, но в любом случае, является словами свидетеля. И многие из этих областей Карл VII посетил во второй половине своего царствования.

Но, говоря о конце этого царствования, тот же Тома Базен пишет: "Почти повсюду земля была возвращена в обработку, а новые посевы появились там, где в течение тридцати и более лет поля оставались невозделанными и заросшими кустарником и бурьяном"^[785].

Существовала своего рода закономерность: чем меньше рабочих рук, тем меньше сельскохозяйственного производства, следовательно, меньше и производства ремесленного, которому не хватает сырья и продовольствия. Что касается большой международной торговли, то она шла в обход Франции из-за отсутствия безопасности для купцов и снижения покупательной способности ее элиты.

Несмотря на это, три любимые королем провинции, Пуату, Турень и Берри, представили собой несколько менее удручающее зрелище.

Роберт Блондель, хорошо знавший состояние областей к северу от Луары в середине XV века, обвинил во всем Алиенору Аквитанскую. Ведь если бы не ее гнусное поведение, король Людовик VII с ней бы не развелся (хотя он должен был эти воспользоваться, чтобы конфисковать ее земли), и "это королевство Франции не было бы ни так опустошено потерей стольких богатств, ни так обезображено превращенными в руины церквями и домами, не увидело бы такого пролития христианской крови, ни стало бы таким обезлюдевшим, как это происходит на наших глазах"^[786].

Оценки состояния владений, такие как проведенная в середине XV века Орденом госпитальеров^[787], поэмы, такие как Пень о войне (Lay de guerre) Пьера де Нессона^[788], периодические переписи с целью налогообложения, завещания (число которых резко увеличилось во время чумы), списки арендаторов и рантье, счета землевладельцев, регистры муниципалитетов, жалобы, которые население направляло властям, чтобы добиться снижения налогов, пастырские поездки священнослужителей по приходам с оценкой числа прихожан^[789], и несколько произошедших народных восстаний, способствовали мрачному или, скорее, беспросветному видению ситуации, и это на протяжении более чем одного поколения.

Начиная с 1410 года, люди практически всех социальных уровней осознавали, что живут в откровенно трудные времена и что их жизнь ненормально нестабильна. Как и многие другие, Жан Мопуа, приор монастыря Сент-Катрин-де-ла-Кутюр в Париже, относит начало периода бедствий к убийству герцога Людовика Орлеанского в 1407 году. Отсюда его заявление написанное на латыни: "С того года включительно, по всему королевству и почти во всех соседних областях, стало происходить множество ужасных войн, моров и убийств, долгих и удивительных голодов и многих других несчастий, а Иль-де-Франс, Пикардия, Нормандия, Бри, Шампань, Пуату, Берри, Анжу и Лангедок и по сей день остаются обезлюдевшими и опустевшими, так что многие почтенные церковники и дворяне страдают от скудости больше, чем можно выразить, и вынуждены просить милостыню". Далее следует короткая поэма, опять же на латыни, описывающая страдания Франции и заканчивающаяся словами: "Здесь царят боль, стон, слезы, разлад, ужас, печаль, бледность, мольбы и несправедливость"^[790]. Следует признать, что не все в этой мрачной картине является чистой риторикой.

По словам Жана Мопуа, которые не опровергаются документальными источниками, нельзя сказать, что в 1460 году уже было достигнуто выздоровление, несмотря на небольшое улучшение, начавшееся примерно десятью или пятнадцатью годами ранее.

Особенно жаловались на оскудение два сословия: дворянство и церковники, из-за четко произошло падения земельной ренты. Все эти люди зачастую считали, что их арендаторы живут лучше своих господ. Поэтому дворяне стали искать иные источники дохода (служба королю плюс грабежи как часть их военной деятельности), а церковники старались занять сразу несколько бенефициев. Некоторые категории городской буржуазии, обогатившихся за счет торговли или государственной службы, поспешили воспользоваться крахом старой "элиты". Сформулированное несколько лет назад понятие "кризис феодализма"^[791] можно принять, с оговоркой, что сельскохозяйственная реконструкция второй половины XV века действительно осуществлялась в рамках сеньории, которая, конечно, была ослаблена, но все еще существовала.

Так что в ходе своих путешествий Карл VII столкнулся с разоренной страной и населением, которое, конечно, было мужественным (оно не сдавалось) и решительно настроенным на выживание^[792], но в то же время уменьшившимся и обнищавшим, чьи жалобы были законными, даже если король не нес ответственности за климатические катастрофы, которые иногда были очень пагубными, как в 1438 году к северу от Луары и в 1455 году к югу от нее. Главными просьбами и требованиями подданных к королевской власти были мир и безопасность.

Королевские въезды в города

Честно говоря, нет источников, которые могли бы рассказать нам, как жители сельской местности (жители "равнинной страны", незащищенной или слабо защищенной, несмотря на множество укрепленных церквей) реагировали на появление королевской кавалькады, можно лишь предположить, что приезд короля не заставал их врасплох, так как слухи распространились очень быстро, не говоря уже о предварительном уведомлении от гонцов и интендантов, отвечавших за подготовку жилья и организацию ночлега. Относились ли они к этому как к неизбежным дополнительным поборам? В любом случае, движимые не только почтением к королю, но и любопытством (как ныне во время велогонки Тур де Франс), они должно быть пытались хоть мельком увидеть государя, возможно, подойти к нему, пожаловаться на членов из его свиты или полюбоваться повозками с его скарбом. Была ли у них возможность при посредничестве лидеров своих общин, клириков и мирян, изложить свои претензии Карлу VII? Трудно представить, что вслед уезжающему королю звучали гневные проклятия и свист, но кто знает?

Мы лучше знаем о том, какой прием оказали королю его добрые города, особенно во время первого въезда, имевшего большое политическое значение.

Так было и с Парижем, из которого Карл VII бежал в 1418 году будучи еще Дофином и который нагло отказался открыть перед ним ворота в 1429 году, когда Жанна д'Арк призывала столицу это сделать. Королю пришлось многое простить главному городу королевства. Дневник Парижского буржуа дает ценное свидетельство об этом "первом радостном появлении" короля в столице, которое можно дополнить рассказом Жана Шартье, монаха из Сен-Дени, которого король только что назначил своим придворным историографом, а также повествованиями Ангеррана де Монстреле и Марциала Овернского.

Все началось со штурма Монтеро 10 октября 1437 года, в котором король в кои-то веки проявил свою доблесть. Англичанам из гарнизона разрешили свободно покинули город, потому что они прибыли во Францию "как иностранцы и завоеватели". Но те, кто был из "языка Франции", "отрекшиеся" французы, были вынуждены сдаться на милость короля. Некоторых сразу повесили, других отправили по тюрьмам "с веревкой на шее". Парижане были недовольны тем, что англичанам, которых насчитывалось около 300 человек, было позволено свободно уйти, поскольку их всех считали "убийцами и ворами". И все же "надежда на пришествие государя их утешала".

Король прибыл 12 ноября, под проливным дождем, и парижане отпраздновали это событие "как подобает только Богу". Въезд носил ярко выраженный военный характер. Король и Дофин, в доспехах но без шлемов на головах, были окружены тысячей латников и вдвое большим количеством лучников, под командованием Орлеанского бастарда, державшего в руке жезл командующего. Под развернутым знаменем с изображением Святого Михаила на фоне золотых звезд, купеческий прево Парижа Мишель де Лайе преподнес Карлу VII ключи от города, которые тут же были переданы коннетаблю Ришмону. Король въехал в столицу через ворота Сен-Дени. Именно в этот момент, вспомнив прошлое, Карл VII, как говорили, пролил несколько слез. Купеческий прево и эшевены несли над королем "небо" (балдахин), как во время церемонии Праздника Тела и Крови Христовых. Так было принято на протяжении нескольких поколений. По улицам стены домов которых были покрыты гобеленами и полотнищами дорогой материи, процессия прибыла к собору Нотр-Дам, двери которого были закрыты. Епископ Жак дю Шателье, до конца бывший ярым сторонником двуединой монархии, принес богослужебную книгу (несомненно, Евангелия), на которой после некоторых колебаний Карл VII поклялся, "что он будет верно делать все, что должен делать добрый король". В ответ ему было сказано, что так же поступали и все его предшественники. Далее епископ объявил Карла VII "христианнейшим королем" и своим "суверенным и праведным господином". Затем двери Нотр-Дам были открыты, король вошел в собор, где началось пение Te Deum. Было четыре часа пополудни. Для Карла VII этот день закончился в королевском дворце, где, как и планировалось, он остановится.

В течение всей ночи в столице царило веселье, парижане пили вино, разжигали костры и танцевали на улицах под громкую  музыку исполнявшуюся на различных инструментах.

13 ноября в церкви Сент-Катрин-дю-Валь-дез-Эколье в присутствии короля и множества священнослужителей была проведена торжественная служба за упокой души графа Арманьяка, убитого девятнадцать лет назад. Настало время покаяния. Церемония была впечатляющей, посмотреть на действо собралась огромная толпа, но были и разочарованные, все те, кто напрасно ожидали "donnée"^[793]. Также упоминается, что король продемонстрировал народу реликвию частицы Истинного Креста, хранившуюся в церкви Сент-Шапель. Затем "представители города Парижа, Парламента и Университета обратились к нему с несколькими просьбами, которые он благосклонно удовлетворил". Хотелось бы узнать об этом больше.

Марциал Овернский подробно описал торжественный въезд короля в столицу обставленный как череда праздничных представлений. На помостах установленных на перекрестках улиц и площадях, королевской процессии были представлены "живые картины" изображавшие семь смертных грехов, три богословские добродетели и четыре главные добродетели, Святого Иоанна Крестителя, страсти Христовы, Святого Фому в Индии, Святого короля Людовика, Святого Дионисия, Святую Женевьеву, Святого Мориса, оленя, выбегающего из леса, преследуемого собаками, Воскресение со Святым Михаилом, взвешивающим на весах души, ложе правосудия, три закона (божественный, естественный и человеческий), Благовещение, Рождество, Пятидесятницу, Святую Маргариту (в виде прекрасной девушки, выходящая из пасти дракона). В общем, операция по взаимной демонстрации теплых чувств короля к горожанам и наоборот, очевидно, прошла успешно, а Карл VII сыграл свою роль так же хорошо, как и городские официальные лица, знатные и простые люди. Но на самом деле, недовольство связанное с отсутствия безопасности в парижском округе, все еще сохранялось. Королевские войска должны были положить этому конец, но они довольствовались тем, что делали вид, что что-то предпринимают. В результате поставки продовольствия были затруднены, а цены постоянно росли. "Хотя король находился в Париже, порядка не было и в помине", грабители продолжали продолжали орудовать безнаказанно, как будто не было ни короля, ни герцогов, ни графов, ни прево. К счастью, хороший урожай капусты помог несколько умерить надвигающийся голод. Король уехал из Парижа 3 декабря, по сути ничего хорошего для города не сделав, а только посмотрев на столицу. Захват Монтеро и торжественный въезд короля обошлись Парижу в более чем 60.000 франков. Здесь мы видим двойственную реакцию общественного мнения^[794].

По воспоминаниям оставшегося анонимным монах из бенедиктинского аббатства Святого Марциала, когда 2 марта 1439 года Карл VII в сопровождении Дофина собирался въехать в Лимож, толпа детей, несущих в руках маленькие флажки с нарисованными на них гербами Франции, вышла из города, чтобы приветствовать их криками "Да здравствует король и монсеньор Дофин". Собравшиеся за городскими воротами монахи, один за другим преподносили Карлу VII священные реликвии. Каждую новую реликвию король принимал с поклоном, а затем продвигался дальше. Все это действо сопровождалось торжественными песнопениями. Таким образом, он добрался до одних из городских ворот и под балдахином, который несли консулы и знатные горожане, прошествовал по главной улице, по обеим сторонам которой были расставлены солдаты. Безопасность прежде всего! Люди кричали "Ноэль! Ноэль! Ноэль!", а дети продолжали громко восклицать "Да здравствует король и монсеньор Дофин". Возможно, их заранее научили произносить это на языке ойль, а не на лимузенском диалекте. В городском соборе у главного алтаря посвященного Святому Марциалу, епископ, Пьер де Монбрен, дал королю свое благословение. Не посетив склеп святого, он вышел на улицу, сел на коня и все еще под балдахином, поехал к дому Гийома Жюльена, где должен был остановиться. Автор повествования подробно рассказывает о помещениях, отведенных для королевских духовника, врача и аптекаря, некоего Г. Буте из Буржа, которому он должен был уступить свою кровать. Что касается Дофина, то его разместили у аббата монастыря Святого Марциала. Каким-то образом незаменимый Танги дю Шатель добыл восьмимесячного леопарда, которого он подарил Дофину, но однажды ночью, зверь, выпрыгнув  из окна, погиб удушенный веревкой, которая была у него на шее. Дофин был  этим очень расстроен и приказал сделать из леопарда чучело. Монах не забыл упомянуть, что лошади королевской свиты потребляли слишком много овса. Утром 12 марта, перед отъездом короля, состоялось прилюдное обезглавливание одного попавшего в плен рыцаря, служившего англичанам и причинившего много зла.

Пребывание Карла VII в Лиможе было отмечено многочисленными актами благочестия, в частности, в аббатстве Святого Марциала с речью выступил лейтенант короля и городской консул Мартьяль Бермунде, который, вполне естественно, подробно остановился на оскудении Лиможа и опустошениях, которые мародеры причиняли окрестностям. Король выслушал это "охотно и благосклонно" и пообещал в скором времени навести порядок. После этого королю было предложено посмотреть на соревнования по стрельбе из арбалета (устроители должно быть отлично знали, что это было одним из его любимых занятий, как рассказывает Анри Боде^[795]). Все это было очень весело, но конце-концов наступило время, когда королевский Совет должен был приступить к делу: добыче денег. В итоге, это было собрано 3.000 экю с города и 20.000 с округа. Автор повествования утверждает, что Мартьяль Бермунде сообщил ему, что королевский визит обошелся городу в почти 7.000 экю в виде подарков и других расходов. Зато король даровал аббатству Святого Марциала некоторые привилегии, а аббат принес ему простой оммаж за все, что он имел от короны и получил соответствующую грамоту скрепленную большой печатью белого воска. Другими словами, ловкий аббат умудрился избежать тесного оммажа, что было бы более естественным, и король это признал. Автор перечисляет главных придворных, окружавших Карла VII, которых всех нужно было разместить в соответствии с из статусом: архиепископ Тулузы, семь епископов, включая епископа Парижа и Кастра, Жерар Маше, духовник короля; из  великих сеньоров выделяются четыре имени: Карл, герцог Бурбонский и Овернский, в то время занимавший должность губернатора Гиени; Кар Анжуйский, брат королевы; маршал де Лафайет, остановившийся в доме Мартьяля Бермунде, другом которого долгое время он был; и, наконец, Орлеанский бастард, благородный рыцарь, которого король не без причины очень любил, ибо, тот был благоразумен и мог хорошо управлять делами. Тот же Бермунде передал рассказчику, переписанный на французском языке одним клириком, текст Романа о Фовеле (Roman de Fauvel) который рассказчик скопировал в конце своей рукописи, добавив, что упомянутый клирик также преподнес королю carmen (поэму) на латыни, но рассказчик, к своему большому сожалению, не смог получить ее копию^[796].

Согласно существовавшей традиции, любой первый королевский въезд в город должен был включать следующие элементы: официальное подтверждение покорности или подчинения города и его органов власти, максимально теплый прием (радостные возгласы, костры на улицах, участие детей), вручение приветственных подарков, представление назидательных, поучительных и развлекательных зрелищ ("мистерий"), проявление набожности в различной форме (пение гимнов, преподнесение священных реликвий), красноречивое изложение главой городской общины неизбежных жалоб, на которые король должен был благосклонно ответить, раздача последним милостей и привилегий. Также необходимо было дать понять народу, что прибытие короля неизбежно принесет изобилие, поэтому, например, на улицах устанавливались фонтаны, из которых в изобилии лилось вино или гипокрас (сладкое вино, настоянное на корице и гвоздике). Так было в Париже в 1437 году^[797]. Но все это имело оборотную сторону, поскольку было дорого как для отдельных людей, так и для городской общины. Тем не менее, явление короля народу приводило к установлению эмоциональной связи между монархом и его подданными.

Последующие королевские визиты также становились поводом для выдвижения требований со стороны городов. Карл VII впервые въехал в Лион в качестве короля в 1434 году, поэтому прием был умеренно праздничным, из-за нехватки средств. Въезд повторился в 1436 году и октябре 1456 года. За несколько дней до прибытия короля консулы собрались и решили представить ему через своего представителя несколько жалоб или просьб. Две из них касались "слабого и плохого правосудия, которое вершится в этом городе" (стоит вспоминать о насилии, которое далеко не всегда пресекалось) и того факта, что церковники постоянно приобретают земли, за которые отказываются что-либо платить^[798].

Ассамблеи Генеральных Штатов

В более институциональном смысле, ассамблеи трех сословий, духовенства, дворянства и простого народа (фактически только представителей "добрых городов"), позволяли подданным, при определенных условиях, обращаться к королю, а последнему, реагировать на их просьбы.

Здесь уместно сделать одно замечание: более чем столетняя история существования английского Парламента являлась гораздо более внушительным образцом представительского собрания. В его основе лежит идея, ярко выраженная в трактате О похвалах законам Англии (De laudibus legis Anglie) Джона Фортескью (ок. 1394–1479), занимавшего в правление Генриха VI пост Лорда главного судьи Англии и Уэльса, о том, что почти с самого начала существования (так гласит легенда) королевство Англия имело смешанное управление, сочетающее королевскую власть, издававшую законы, и политическую или общественную власть, когда народ управляется законами, на введение которых он сам дал согласие. Следовательно, эти законы не могут быть изменены в одностороннем порядке, король не может ни нарушить, ни ввести новый закон без согласия народа, в лице его представителей, чей статус якобы сопоставим со статусом римских сенаторов. Собранием же этих представителями является Парламент (место, где люди высказывают свое мнение, обсуждают и принимают решения), регулярно созываемый королем, почти всегда в Вестминстере^[799], и состоящий из двух палаты: Палаты лордов (24 епископа королевства, включая Уэльс, несколько аббатов, несколько десятков светских лордов — короче, высшая светская и церковная аристократия) и Палаты общин, состоящей из депутатов, избранных городами, по два от каждого города (четыре от Лондона), и представителей рыцарского сословия, составлявших четверть от общего числа депутатов. То есть около 300 человек. В частности, все вопросы, связанные с налогообложением, выносились на рассмотрение Палаты общин. Именно спикер, или председатель, Палаты общин подобно народному трибуну, должен был выражать ее мнение как политического органа, независимого от Палаты лордов. И эти мнения, выраженные в биллях (законопроектах), приводили к принятию всевозможных решений. Это не значит, что спикер обязательно был противником королевской власти и лордов, но от был от них независим. Что касается Палаты лордов, то она, в частности, разбирала дела о государственной измене и являлась судом для представителей высшей аристократии, в том числе и для самих членов палаты. Сессия Парламента могла закончиться предоставлением правительству права введения налога или субсидии, сбор которых затем контролировался представителями общин. В конце сессии король или его представитель распускал Парламент и благодарил депутатов за финансовую поддержку. Парламент также претендовал на право голоса в королевском Совете. Можно было бы осмелиться говорить о представительной демократии, но только если учитывать, что лорды и депутаты общин, все вместе, представляли интересы не более 10% населения Англии^[800].

Можно было бы представить себе появление во Франции аналогичного института, вдохновленного той же политической философией (Святой Фома Аквинский, Эгидий Римский), тем более что военные неудачи королей из династии Валуа поставили их в опасное положение. Созывам представительских собраний способствовало целое течение политической мысли. С другой стороны, опираясь на традицию, восходящую по крайней мере к великому кризису 1355–1360 годов, Карл VII не считал, что Генеральные Штаты, как результат гипотетического консенсуса, могут укрепить его власть^[801]; напротив, их ассамблея могла стать лишь источником осложнений и споров. Идеалом являлась возможность вообще обойтись без Штатов, но как это сделать, если они являлись обычным средством для получения денег?

Дело в том, что с 1418 по 1440 год и даже позже, до 1450 года, Карлу VII волей-неволей приходилось созывать множество Штатов, на которых иногда он лично председательствовал, но чаще делегировал это своему представителю. Фактически же, лишь однажды, в критический момент своего царствования, в июле 1428 года, он решил созвать в Туре "представителей всех сословий, как Лангедойль, так Лангедока и Дофине", чтобы обсудить главные дела "на благо королевства"^[802]. На самом деле ассамблея состоялась в Шиноне в сентябре, как раз когда граф Солсбери начал осаду Орлеана. Штаты Лангедойля предоставили 300.000 турских ливров, Штаты Лангедока — 200.000. Обе ассамблеи воспользовались предоставившейся возможностью устно выразить свои "мольбы и просьбы". Впоследствии они были записаны. В отличие от жалоб Штатов Лангедойля, жалобы Штатов Лангедока сохранились до наших дней, вместе с ответами короля, датированными 11 ноября Шиноном. Они состоят примерно из тридцати статей, две из которых носят общий характер: король должен привлечь к себе "всех принцев своей крови и рода" и стремиться всеми "добрыми средствами" заключить мир с герцогом Бургундским. Другими словами, короля побуждали к прекращению раздоров и тому, что мы бы назвали "национальным единством". Особая просьба (общая с Лангедойлем), касалась коннетабля Франции, которого предлагалось держать "в доброй любви и послушании". Это был очень деликатный вопрос, поскольку все прекрасно знали о конфликте между Артуром де Ришмоном и Жоржем де Ла Тремуем, который в то время был главным советником короля. Другие статьи жалоб, специфические для Лангедока, показывают явное желание решать дела провинции на месте и с наименьшими затратами. Они касались свободы экспорта товаров, выбора честных служителей правосудия, методов сбора налогов, учреждения отдельного Парламента Лангедока и некоторых незначительных рекомендаций, касающихся чеканки монет. На каждую из этих статей король дал очень осторожный, краткий и весьма уклончивый ответ.

В другом случае, в конце 1439 года, собравшиеся в Орлеане Штаты Лангедойля, в связи с запланированной на следующий год дипломатической конференцией, получили разрешение, или думали, что получили, поднять вопрос о мире или войне с Англией — под этим они подразумевали, как далеко можно зайти в уступках. Предложение Штатов, которое можно назвать пацифистским, несомненно, шло вразрез тому, чего хотело бы большинство членов королевского Совета и привело к неожиданному результату — решению, соблюдавшемуся до конца царствования, больше не созывать такого рода ассамблеи и устанавливать размер налога в одностороннем порядке. Так, решение в 1449 году о разрыве перемирия с Англией было принято без консультаций со Штатами, а только после обсуждения в Большом Совете Карла VII.

Как свидетельствуют относительно хорошо сохранившиеся источники, наиболее последовательный и плодотворный диалог сохранялся между королем и Штатами Лангедока. Для периода 1422–1461 годов мы располагаем 25 сборниками прошений, либо в виде оригиналов, либо в виде копий. Например, в феврале 1451 года на открытии ассамблеи Штатов в Тулузе  епископ Каркассона, Жан д'Этамп, прочитал проповедь на тему Gratia et pax in vobis multiplicetur (Благодать вам и мир да умножится)^[803], начав с упоминания о победе короля, который вернул своих подданных к истинному согласию. Далее, хоть и неявно, епископ призывал короля, теперь, когда Нормандия была отвоевана, подумать об английской Гиени. От имени Карла VII он попросил одобрить субсидию в 200.000 турских ливров. Делегаты от простого народа, ссылаясь на оскудение страны, вначале предложили только 50.000, но затем подняли планку до 100.000 турских ливров. Но духовенство и дворяне, заседавшие отдельно, предложили 126.000 турских ливров. Простой народ смирился и согласился на 120.000 турских ливров королю, плюс 6.000 турских ливров на содержание Парламента Тулузы, 5.000 турских ливров на подарки (вознаграждения различным влиятельным лицам), 5.000 турских ливров Аржантье (в то время Жак Кёр еще не был арестован), 4.000 королеве, 1.000 епископу Каркассона и столько же архиепископу Тулузы Пьеру дю Мулену. В общей сложности это составило 137.400 турских ливров. Приведем другой пример: в январе и феврале 1456 года в Монпелье проходила ассамблея Штатов под председательством епископа Пюи, Жана де Бурбона, в присутствии королевских уполномоченных Жана д'Олона, сенешаля Бокера, Жана д'Анне, королевского прокурора, и Отто Кастеллана, в то время управляющего королевскими финансами, людей авторитетных и опытных. На 32 "статьи с просьбами и мольбами" адресованными королю, которые были составленные не без лести за то, что он сообщил делегатам о своих "великих делах" и за заботу, которую он проявил для поддержания правосудия и надлежащей защиты своего королевства и подданных, ответ пришел только в июне того же года, когда Карл VII находился в Бурбонне. Одним из главных вопросов выдвинутых на обсуждение ассамблеи была просьба короля предоставить ему 130.000 турских ливров в качестве субсидии, сумма которой в конце-концов был снижена до 116.000. Очевидно, что король не остался равнодушным к "великой и неоценимой бедности и крайней нищете" своего народа, к "великой и прискорбной смертности", которая произошла в 1455 году и сопровождалась "великим бесплодием", к упадку торговли и даже к бесчинствам вооруженных банд, которые только что перебрались на Юг, причинив ущерб и графу Арманьяку.

Одной из причин созыва этих ассамблей была необходимость проинформировать делегатов об общей ситуации в стране, поскольку затребованные субсидии должны были быть направлены на решение конкретных проблем. Для историка это является возможностью показать, за что налогоплательщики не отказались платить. Это видно на примере Штатов Оверни. Собравшись в июле 1438 года в Исуаре, они предоставили королю 24.000 турских ливров в качестве своей доли субсидии в 200.000 ливров, взимаемой с Лангедойля, чтобы: 1. Позволить ему покрыть расходы, понесенных в связи с отвоеванием в предыдущем году Монтеро, Немура, Шато-Ландон и Шарни "и для изгнания из королевства англичан"; 2. Для продолжения военных действий; 3. Для содержании его двора, двора королевы и королевских детей. Кроме того,  1.000 турских ливров была выделена благородной герцогине Бурбонской (и графине Овернской). В 1439 году ассамблеями Штатов Оверни проходившими в Риоме и Клермоне выла выделена еще одна субсидия, на этот раз в размере 52.000 франков из 400.000 франков, предоставленных Штатами Лангедойля: в данном случае речь шла не только о выплате жалования войскам и содержании королевского двора, но и о финансировании посольства, которое должно было отправиться в Англию для заключения мира^[804]. 60.000 турских ливров было предоставлено и в 1440 году, чтобы очистить страну от своих же солдат и отправить их воевать в Нормандию, а также на помощь Арфлёру и Монтивилье, плюс подарок в 1.500 турских ливров Дофину. В 1441 году речь уже шла о финансировании осады Понтуаза. В 1442 году были затребованы деньги для войны в Нормандии, а также вклада в выкуп за герцога Орлеанского, который был освобожден двумя годами ранее. В 1444 году Штаты Оверни, собравшись в Тьере, а затем в присутствии Дофина в Клермоне, выделили 40.000 турских ливров "для продолжения войны с Англией, которая необходима королю для заключения мирного договора и других дел". Похоже, Дофину пришлось конкретно разъяснять делегатам, на что нужны затребованные деньги.

Таким образом, даже скромные Штаты Оверни не побоялись потребовать объяснений куда пойдут их деньги. Отметим также протесты делегатов по поводу того, что графы Арманьяк и Пардиак, владевшие фьефами в этой провинции, запретили своим подданным делать взносы в предоставленную королю субсидию. С этой целью на фасады домов, жители которых считали себя освобожденными от налогов, были прикреплены таблички с гербами этих двух господ, запрещавшие королевским сборщикам налогов туда входить, а сержантам — преследовать этих людей^[805], чье привилегированное положение было обидным, поскольку приводило к повышению налогов для всех остальных, ведь о снижении общей суммы налога для этой провинции не могло быть и речи. В связи с этим Штаты предложили обратиться к реестрам Парижской Счетной палаты, чтобы выяснить, какова была ситуация в то время, когда герцог Беррийский был также и графом Овернским. Карл VII, 17 января 1442 года, находясь в Брессюире, ответил, что он отправил распоряжение выборным должностным лицам и сборщику налогов, взимать налоги с людей, которые как утверждалось, были от них освобождены^[806]. Надо сказать, что в данном случае это было в его интересах.

Как видно каждый пытался защитить не общее благо, а свое собственное. Около 1460 года консулы Лиона направили королю меморандум с предложением изменить распределение налогов, взимаемых с города и окружающей его сельской местности. По словам консулов, практика, когда горожане должны были платить треть или четверть суммы, была введена во время войн и разделения королевства, поскольку сельская местность была опустошена, а их город был относительно благополучен. Но сейчас это было уже не так, ведь после прекращения войны, десять или двенадцать лет назад, сельская местность вновь была заселена и обогатилась, особенно потому, что богатые люди из Лиона перебрались туда, чтобы сократить свои налоги, а город, наоборот, обеднел. В результате консулы потребовали расследования этого вопроса королевскими чиновниками^[807].

Тома Базен упоминает "льстецов, которых всегда полно при дворах королей", которые прикрывали всяческие проступки, так что Карл VII мог практически не знать о злоупотреблениях и насилии в отношении своих подданных, которые "он ни за что не стал бы терпеть". Хронист добавляет: "Все это много раз указывалось королю делегациями, которые провинциалы посылали к его двору и которые часто повторяли эти жалобы"^[808]. Мы со своей стороны можем только добавить, что несмотря на фильтры, установленные его окружением, Карл VII в конечном итоге был информирован о происходившем, что вовсе не означает, что он всегда реагировал так, как был должен.

Прошения и мольбы

Для того чтобы донести свои просьбы до Карла VII, города не считались с расходами и всевозможными препятствиями. Так в середине зимы 1445 года Тулуза отправила двух гонцов, которые пересекли Францию и прибыли в Нанси, где король остановился вместе со своим двором. Этим отважным людям осмелившимся отправиться к королю не смотря на снега и кишевших в лесах разбойников, когда они прибыли в Гондревиль, помог один дворянин из свиты короля Рене, который благополучно сопроводил их в столицу Лотарингии, где им было выделено место для проживания. Но им пришлось еще отыскать грамотных клириков, чтобы перевести на французский язык (с языка ок?) для членов королевского Совета список жалоб которые они привезли^[809].

Меморандум, составленный по инициативе городского Совета Пуатье, проливает свет на то, как можно было "достучаться" до короля в случае возникновения серьезного вопроса. В 1453 году, по время повторного завоевания Гиени, король провел целых восемь дней в Пуатье, но не в замке или дворце, а в резиденции епископа, которым тогда был Жак Жувенель^[810]. Там ему пришлось выслушать "предложение" мэра и эшевенов города, сделанное от имени всех клириков, дворян и буржуа Пуатье, а именно, разрешить "разделение его Парламента", то есть учредить отдельный Парламент в Пуатье (как это было в 1418–1436 годах) и предоставить ему определенную юрисдикцию в ущерб юрисдикции Парижского Парламента. В то время, как и в 1451 году, уже не могло быть и речи о получении Бордо своего суверенного суда из-за его "очень некрасивой измены" в 1452–1453 годах. Король заявил, что даст ответ на меморандум в Туре 10 февраля 1454 года. Делегация Пуату прибыла в назначенное место и дату. В нее входили епископ, мэр, представители Университета, королевский адвокат в Пуату и другие лица. Но она была не единственной заинтересованной стороной дела, поскольку Париж не желал расчленения обширной юрисдикции своего Парламента. Его представителями были епископ Парижа (Гийом Шартье), советник Парламента и купеческий прево Дрё Буде. В назначенный день мэру Пуатье Морису Клавьеру было позволено представить дело королю. Последний принял его "хорошо и ласково" и заявил, что вскоре выслушает и парижан. Через два дня аргументы сторон были представлены королю, председательствовавшему на заседании Большого Совета. Была назначена комиссия в составе епископов Ангулемского (Роберта де Монброна), Мальезе (Тибо де Люса) и Кутанса (Ришара Оливье), Великого магистра двора Франции (Рауля де Гокура), маршала Франции (возможно, Андре де Лаваль-Лоэака) и казначея Франции, сеньора Жана Ардуэна. Начались дебаты. Город Анжер поддержал парижан против Пуатье. Состоялось новое заседание Большого Совета, на котором присутствовали герцог Орлеанский и коннетабль Ришмон, оба враждебно настроенные по отношению к Пуатье. На последнем заседании король озвучил свое решение устами канцлера Гийома Жувенеля, брата епископа Пуатье: в этом городе своего Парламента не будет, а "дни Пуатье" будут проходить в Париже; кроме того, он намерен назначить новых советников и "навести порядок в правосудии своего королевства", чтобы все были довольны^[811]. Пуатье, конечно, проиграл, но в рамках правил.

В редких случаях отношения с королевской властью становились гораздо более жестокими. Здесь возникает проблема народных восстаний против государственных поборов, которые были частыми в XIV веке, особенно в нескольких городах королевства в конце царствования Карла V и в первые два-три года царствования Карла VI. После этого все более или менее успокоилось, хотя есть свидетельства проявления недовольства, особенно в Париже. Однако во времена Карла VII такие восстания, похоже, были явлением исключительным. Известен только один случай — восстание в Лионе, с апреля по июнь 1436 года. Это можно объяснить разочарованием жителей, поскольку после Аррасского мира 1435 года, была сохранена не только  талья, (прямой налог), но габель, а в феврале 1436 года король с согласия Штатов ввел налог с продажи и покупки товаров, о котором в течение пятнадцати лет никто не слышал. На этот раз пострадали все, даже те, кто жил исключительно своим трудом. Введение нового налога вызвало недовольство среди торговцев, мясников, кожевников, цирюльников, кузнецов, и т. д. Проводились общие собрания, на которых жестоким нападкам подвергались королевские чиновники, включая сенешаля Лиона, Теодоро ди Вальперга, иностранца, имевшего репутацию жестокого и надменного человека. Обвиняли и богачей, поскольку те не желали платить свою справедливую долю налогов. В какой-то момент планировалось отправить к королю делегацию из пяти представителей торговых гильдий, чтобы они выступили в защиту Лиона. Но посольство, возможно, в целях экономии средств, было отменено, а к королю было решено отправить известного чиновника Симона Шарля. Последний, бывший президентом Счетной палаты (в Бурже) в 1429 году и впоследствии выступавший в качестве свидетеля на реабилитационном процессе Жанны д'Арк, остановился в Лионе в апреле 1436 года по пути в Базель, где он должен был участвовать в работе церковного Собора. Симон Шарль сочувствовал лионцам и принял эту деликатную миссию. Через несколько недель он вернулся с плохими новостями: король категорически отказался упразднить габель, о которой в основном и шла речь. В городе вспыхнул бунт. Дома знатных людей на правом, "королевском" берегу Саоны были разграблены бунтовщиками с левого, "имперского" берега. Бурные собрания проходили в монастыре Кордельеров, рядом с церковью Сен-Низье (Святого Никиты). Была атакована резиденция королевской власти, дворец Роан, располагавшийся рядом с собором Святого Иоанна. Консулы были ошеломлены и не знали что делать. Но некий Жан де Кондеисси, опасавшийся резни, как это было в Париже, сумел направить гнев толпы в нужное русло, ведь речь уже шла не об отмене габели, а лишь о том, чтобы наказать неплательщиков налогов, которых называли нуворишами. Когда бунт утих, было решено просить у короля помилования. Но теперь король был на пике своей власти и прибыв из Оверни, около 20 декабря, вошел в город главе своей армии. Через месяц он уехал. Как он был принят лионцами нам неизвестно. Можно лишь предположить, что он не рискнул посетить районы, где проживал рабочий класс. Зачинщики бунта были заключены в тюрьму, было вынесено три или четыре смертных приговора, и около 120 лионцев были изгнаны из города. Порядок был восстановлен, и больше не возникало вопроса, как это было в предыдущие годы, об особом отношении короля к Лиону. Примечательно, что даже в разгар бунта власть Карла VII не была радикально подорвана и народ, кажется, продолжал ему доверять, направляя свою ненависть и гнев на королевских чиновников и тех лионцев, которые, как Ролин из Макона, поддерживали их действия или слишком легко с ними соглашались^[812].

Какова бы ни была их важность, фискальные проблемы были не единственными. Подданные Карла VII требовали не только максимально низких и справедливых налогов в соответствии с налоговыми возможностями каждого человека. В зависимости от обстоятельств, они также хотели принятия конкретных мер по либерализации торговли, приводили доводы в пользу протекционизма, когда речь шла о защите местных производителей от конкурентов и лучшему обеспечению населения продовольствием. Стабильные, хоть и не обязательно сильные деньги, также были постоянным требованием как купцов, так и земельных рантье, поскольку выплаты, причитающиеся последним, традиционно выражались в расчетных деньгах. С этой точки зрения, после катастрофического начала (золотой экю, который в марте 1419 года по закону стоил 30 турских су, в январе 1422 года вырос до 14 турских ливров, или 280 су), а затем взлетов и падений между 1422 и 1436 годами (в течение этого 14-летнего периода расчетные деньги достигли своего низшего уровня именно в июне 1429 года), с 1436 года наметился возврат к сильным деньгам, сопровождавшийся незначительными девальвациями^[813].

Карл VII регулярно занимался вопросами экономики, подтверждал уставы тех или иных торговых гильдий (от булочников Дюн-ле-Руа до булочников Ле-Пюи и Бордо, от суконщиков Руана и Сен-Ло до сапожников Понтуаза), поощрял развитие речной торговли (в частности по реке Эр), гарантировал законность деятельность ассоциации "купцов, торгующих вдоль реки Луара", временно освобождал от налогов иностранных купцов, поселившихся в королевстве, и, прежде всего, воссоздавал и учреждал новые ярмарки. Так относительно ярмарки Lendit  15 апреля 1444 года был издан специальный королевский акт напоминавший о ее важности, и что когда-то ее "посещали купцы из всех регионов и стран". Восстановление этой ярмарки было бы "очень выгодно для короля, его городов Парижа и Сен-Дени, окружающих земель и вообще для всего королевства". Но тогда еще оставалась опасность английских набегов из Нормандии. "А поскольку павильоны, предназначенные для размещения купцов, которые приедут туда со своими товарами, полностью разрушены и лежат в руинах", король, одновременно с решением о временном освобождении от налогов на аренду этих павильонов, разрешил проводить ярмарку внутри стен города Сен-Дени.

О том, что Карл VII, интересовался вопросами экономики, особенно если они имели политические последствия, можно судить по меморандуму о ситуации в Бордо, написанному для него Регно Жераром из Ла-Рошели, которому король неоднократно поручал различные миссии, включая доставку из Шотландии первой жены Дофина Людовика. В этом меморандуме, датируемом, вероятно, 1453–1454 годами, внимание Карла VII было обращено на то, что если город сохранит верность и откажется от своих англофильских настроений, то его можно будет поощрить возобновлением торговли с Англией, которая могла экспортировать шерсть и тонкие сукна, свинец, олово и уголь, но, прежде всего, импортировать за большие деньги знаменитые гасконские вина. Это ежегодно приносило бы в казну до 100.000 золотых ноблей (200.000 экю): "И стало бы большой выгодой для короля и его королевства"^[814]. Этот меморандум является проявлением возрождения интереса французов середины XV века к экономическим вопросам. Хотя он стал более выраженным только в последствии, достаточно вспомнить конфликты из-за Лионских ярмарок, в начале царствования Карла VIII, которые привели к нескольким делам, в которых каждая из тяжущихся сторон представила свои аргументы и ожидала королевского решения. В 1941 году был опубликован обширный и очень эрудированный труд, посвященный экономической политике Людовика XI^[815], но даже если работа на эту тему, относящаяся к царствованию его отца, могла бы выглядеть не более чем брошюрой, факт остается фактом ― именно тогда начался прогресс французской экономики, символом которой стал Жак Кёр.

Но о том, чтобы Карл VII делал в экономику королевства какие-либо инвестиции, для содействия ее восстановлению, не было и речи. Прежде всего, от короля ожидалось, что он будет принимать для общего блага исключительно административные меры, а частные инициативы оставит на волю случая. Исключением были крупные субсидии, предоставленные королем производителям доспехов и оружия, особенно итальянцам, которые с 1449 года обосновались в Туре и Бурже. К моменту его смерти, похоже, что в конкурентной борьбе победил первый из этих двух городов, и таким образом Тур не только стал "главным рынком импортных доспехов" из Ломбардии, но и располагал целым "промышленным комплексом" с многочисленными мастерскими, кузницами и фабриками. В 1462 году итальянец Бальзарини да Треццо, который некоторое время вел дела с Жаком Кёром, сотрудничал с 22-я компаньона, большинство из которых были французами^[816]. У королевской власти середины XV века не было иного выбора, кроме как взять на себя управление этим важным городом.

Французское королевство середины XV века не было образцом благосостояния, предпринимательства и образования, разве что в гомеопатических дозах, с целью укрепления своего доброго имени. Карлу VII, как благосклонному покровителю или даже отцу народа, подобало раздавать милостыню, чутко реагировать на нужды купечества, следить за надлежащим функционированием университетов и позволять духовенству выполнять свою задачу. Давайте еще раз обратимся к Анри Боде: "Куда бы король не отправлялся, с ним рядом всегда находился Великий раздатчик милостыни^[817], по распоряжению которого  портные и сапожники снабжали одеждой и обувью всех бедняков^[818]. Он же раздавал деньги бедным девушкам на замужество, на ремонт больниц и церквей, а также на обеспечение их необходимой утварью"^[819].

Жан Жувенель дез Юрсен, родившийся в 1388 году в процветающей семье, юрист по образованию, с 1433 года стал епископом-графом Бове и пэром Франции, после того как в 1418–1432 годах занимал должность королевского адвоката в Парламенте Пуатье. Этот консервативный церковник и преданный королю человек, обладал высоким уровнем культуры и реальным опытом управления. В 1433 году, ассамблея Генеральных Штатов должна была состояться в Блуа, чтобы одобрить предоставление королю очередной субсидии и "рассмотреть очень жалкое и плачевное состояние этого королевства, которое, как известно, разрушено и обезлюдело из-за отсутствия порядка и надлежащего управления". Воспользовавшись случаем, епископ Бове написал послание, которое в итоге по неизвестной причине так и не было отправлено. В нем содержится не только мрачный диагноз духовного и мирского состояния королевства, но также и предписание, адресованное каждому из трех сословий. По мнению Жана Жувенеля, первой обязанностью всего политического тела государства, является почтение к королю, душе и "отцу всего общества, господину и повелителю всех людей и благ", поскольку все в этом королевстве связано с ним верой и почтением, и поэтому ему следует оказывать "помощь и поддержку". Что касается клириков, то их первейшая обязанность — молиться "за благополучие этого королевства", ибо оно "подобно истерзанному ветром кораблю в бурном море". Но одних молитв недостаточно и клирики обязаны предоставлять королю деньги, как своего рода безвозмездный подарок. Ведь, вопреки тому, что говорят, у многих из них все еще есть значительные ресурсы. Со своей стороны "принцы, герцоги, графы, дворяне, рыцарям и оруженосцы" должны, поскольку это является их "предназначением", посвящать себя "делу короля и общественному благу". Не все дворяне разорены, есть и такие, кто имеет достаточный доход, чтобы жить, ничего не требуя у короля или его подданных. Короче говоря, от дворян ожидалась военная служба за свой счет, поскольку на карту была поставлена их честь и "восстановление королевства Франции", и это принесло бы им спасение души и "великую славу в этом мире". При этом тех, у кого ничего нет следует "поддерживать" в жизнеспособном состоянии. Но и жители добрых городов, имеющие различные привилегии, должны помогать королю ничего не жалея.

Что могло произойти, в долгосрочной перспективе, в случае выполнения этой требовательной программы? Не без сопротивления, но города соглашались платить. Церковь далеко не всегда отказывала в финансовой помощи, и прежде всего она вносила большой вклад, словом и делом побуждая народ к беспрекословному повиновению королю. Что касается дворянства, то оно долгое время пыталось увильнуть от выполнения своего долга, поэтому приходилось обращаться к иностранцам и небольшим трудно контролируемым отрядам воинов, более или менее состоящим из дворянства, но действующих как вольные подрядчики. Традиционный "призыв" дворян и других держателей фьефов в армию претерпел если не полный, то, по крайней значительный упадок, пока не был возрожден в 1448–1449 годах. Добрые города, с некоторыми оговорками, в зависимости от политической и военной ситуации, не препятствовали укреплению королевской власти. Самым большим внутренним препятствием, которое должен был преодолеть Карл VII, было сопротивление великих феодальных домов, которые стремились проводить свою собственную политику.

Сельские жители (самые многочисленные, если не самые облагаемые налогами) вовсе не стремились бунтовать против королевской власти. Единственное задокументированное восстание нормандских крестьян произошло в 1434–35 годах, но оно, явно, было направлено против английских оккупантов (Карла VII можно винить только в том, что он не поддержал этих скромных людей). Трудно сказать, как в целом крестьянство относилось к Карлу VII, и поскольку установление мира было их главной заботой, упрек, который они могли бы предъявить королю и его чиновникам, заключался в том, что королевская власть все еще этого не добилась, и не могла контролировать солдат, якобы находившихся на ее службе. Тем не менее, король счел нужным создать ополчение вольных стрелков, что, в принципе, означало, что каждые 80 очагов (то есть около 400 человек, что являлось густонаселенным приходом) должны были выставить и частично экипировать обученного и мотивированного бойца, который, гордился бы служением королю и ненавидел английских захватчиков. Вольные стрелки довольно эффективно показали себя, во время отвоевания Нормандии в 1449–1450 годах и во время второй кампании в Гиени в 1453 году. Но вряд ли в этом случае можно говорить о создании "национальной" пехоты.

Чего же ожидали от короля его подданные? Во-первых, установление мира, который постепенно улучшит их положение. Но какой ценой, на какой основе и какими средствами, им было неясно. Во-вторых, чтобы его фискальные требования были обоснованными, умеренными и справедливо распределенными. В-третьих, сильной и стабильной монеты, выраженной в расчетных деньгах, поскольку это была очевидная королевская обязанность. В-четвертых, здравого и не затянутого правосудия, осуществляемого ответственными судьями, как в уголовных, так и в гражданских делах,. В-пятых, предоставления или подтверждения различных милостей и привилегий. Короче, в представлении подданных королевская власть должна была быть сильной, справедливой и внимательная как к конкретным, так и к общим проблемам.

В целом, хоть и не без проблем, подданные своего  короля не подвели. Согласно Краткой истории Франции (Abrégé de l'histoire de France), написанной анонимным хронистом, жившим во время царствования Людовика XII,^[820] Карл VII "пользовался у своих подданных настоящей любовью". "Благодаря добродетели и доблести своих подданных и слуг он вернул себе и потерянное королевство, и свою честь". Поэтому "лотарингская дева" и пришла ему на помощь. "И с тех пор дворянство Франции одержало много побед над своими врагами. А народ также не упускал случая проявить верность и старался следовать добродетели и благоразумию вельмож". Какое прекрасное единодушие! Если королю и было трудно определить пределы своей власти в границах королевства, то это являлось последствиями длительного военного превосходства его противников, особенно англичан, а также из-за "разногласий" внутри Французского королевского дома, ведь у каждого из принцев крови были свои собственные сторонники, друзья, союзники и подданные.

Любили ли французы Карла VII так, как они любили, как говорили, бедного Карла VI? Матье д'Эскуши пишет о "жалобных криках" и "причитаниях", которые сопровождали его похоронную процессию: "Публично его называли Карлом Возлюбленным"^[821]. Был ли он, как мы бы сказали, "популярным королем"? Вопрос достаточно спорный, хотя, при прочих равных условиях, ничто этого не исключает. Поразителен контраст Карла VII с его сыном, Людовиком XI, который, как новый Тиберий, чьим Капри стал Плесси-дю-Парк, играл на страхе, который он всем внушал. Довольно распространенная пословица гласит, что "тот, кто любим народом, является господином своей страны, а тот кого народ ненавидит никогда им не станет"^[822]. В средневековой (и христианской) концепции самой важной политической связью между королем и его подданными была взаимная любовь. В целом, Карл VII не мог пожаловаться на своих простых подданных, а препятствиями, которые ему пришлось преодолеть, были те "разногласия" в верхах, с которыми он столкнулся на пути к власти и возможного повторения которых он, не без оснований, не переставал опасаться, на протяжении всего своего царствования. Правда, эти "разногласия" были не только результатом каких-либо непродуманных решений, а в определенной степени основывались на общественном мнении, страстях и коллективной реакции. Так что иногда некоторые принцы могли быть популярнее короля.

Заключение

Портреты короля

Искусство средневекового "похожего" или "реалистического" портрета зародилось вовсе не в середине ХV века, оно имеет гораздо более древние корни. Тем не менее, переломный момент наступил именно тогда, о чем свидетельствуют портрет Филиппа Доброго работы художника, принадлежащего к школе Рогира Ван дер Вейдена, хранящийся в Муниципальном музее Брюгге, и портрет императора Сигизмунда работы Антонио Пизанелло, хранящийся в Музее истории искусств в Вене, и это лишь два примера реалистичных изображений государей. Благодаря Жану Фуке (ок. 1420 — ок. 1480), Карл VII является третьим примером. Исследования историков и искусствоведов, несмотря на скудость письменных источников, позволяют считать, что на сегодняшний день известно пять портретов короля, выполненных тем или иным художником:

1. Не сохранившийся портрет в половину груди, известен по копии, которая когда-то принадлежала коллекции Акиллито Кьеза, а сейчас находится в частной коллекции в США. Король изображен одетым в плиссированный жакет с меховым воротником, на его безбородом лице играет легкая улыбка; нос довольно длинный, брови тонкие; голову покрывает не шаперон, а круглая шляпа, возможно, из фетра, с довольно плоской тульей и широкими приподнятыми полями; шляпа украшена двумя лентами, образующими два параллельных зигзагообразных узора, один — на полях, другой — на тулье.

2. Другой портрет, который также не сохранившийся, предположительно был совсем небольшим, предназначался для частного использования, и известен по копии, сделанной около 1700 года для антиквара Роже де Ганьера (1642–1715). Король изображен в четверть груди, так что его рук не видно; он одет в плиссированный жакет темно коричневого цвета, отороченный у ворота мехом; лицо задумчивое, уголки рта печально опущены, нос длинный, брови четко очерчены; голова увенчана шляпой с широкой тульей, украшенной золотым зигзагообразным узором; портрет королевы Марии Анжуйской мог бы составить ему пару.

3. На одной из миниатюр Часослова Этьена Шевалье король изображен, преподносящим драгоценную вазу Младенцу Иисусу, сидящему на коленях у своей матери. Карл VII представлен в виде одного из трех волхвов, а двое других стоят за его спиной. Король стоит на коленях на подушке и ковре украшенным флер-де-лис. Рядом с королем на ковре лежит элегантная белая шляпа с короной вокруг тульи; на ногах короля сапоги с высокими голенищами и шпорами, годными для охоты, войны или путешествий; меч расположен на поясе, с левой стороны и частично скрыт; король одет в зеленый мягкий жакет, который полностью скрывает торс; между верхом голенищ сапог и низом жакета заметны сиреневые шоссы. За королем и двумя другими волхвами выстроилась личная королевская гвардия в покрывающих доспехи сюрко красно-бело-зеленого цветов; в небе — Вифлеемская звезда; на заднем плане — горящий замок и сцена сражения; слева — три трубача, с труб которых свисают вымпелы с флер-де-лис.

4. В коллекции Клерамбо Национальной библиотеки Франции хранится выполненный тушью рисунок XVI века (см. раздел Иллюстрации), со следующей надписью, которая показывает, какое значение всегда придавалось Жанне д'Арк: "Это король Карл VII. Его отец не был очень мудрым, но его младший сын в политике был тонок, как шелк. У этого короля была большая война против Генриха, короля Англии, и ему верно служила Жанна Дева, которая в конце концов была захвачена Жаном Люксембургом и продана англичанам, которые предали ее очень жалкой смерти в Руане". Рисунок представляет собой копию портрета короля с предыдущей миниатюры, но на этот раз он изображен с другой стороны, так что его меч виден полностью. Король с непокрытой головой и стрижкой "под горшок" стоит на коленях на подушке, сложив руки вместе. Предполагается, что рисунок сделан с правой панели диптиха, на левой панели которого была изображена Дева Мария с младенцем Иисусом. Король одет в длинный жакет с меховым воротником и манжетами; тулья круглой шляпы увенчана короной и султаном из мелких перьев; сапоги с длинными шпорами. На заднем плане то же самое, что и на миниатюре из Часослова.

5. Большой реалистичный портрет Жана Фуке, который долгое время хранился в церкви Буржа. Попав в Лувр во время царствования Людовика XV, он был удален из дворца во время Революции и возвращен туда только в 1838 году. Король изображен на портрете по пояс, кисти рук сложены, а предплечья покоятся на богатой ткани. Зеленый фон обрамляют две полузадернутые белые шторы. Карл одет в длинный темно-красный жакет с толстой подкладкой на плечах и рукавах. Воротник и манжеты оторочены мехом. Голова короля покрыта большой шляпой той же формы, что и на первых двух портретах, но, в отличие от акварели Ганьера, шляпа синяя, с зигзагообразными золотыми узорами, что все вместе напоминает цвета королевского герба. Небольшие глаза, усталый и печальный взгляд, мешки под глазами, угрюмое лицо, гладкая кожа, толстые губы, почти полное отсутствие волос — все это бросается в глаза. На раме картины две надписи, выполненные очень аккуратными заглавными буквами, вверху "Le tres victorieux roy de France" (Победоноснейший король Франции) и внизу "Charles septiesme de ce nom" (Карл, седьмой этого имени) .

Этот портрет сразу же приобрел широкую популярность, так на одной из миниатюр украшающей манускрипт Ромулеон (Romuleon) Бенвенуто да Имола выполненный для Карла Французского, младшего сына Карла VII, изображен рыцарский поединок. Слева, на галерее, в окружении нескольких фигур, находится король созерцающий происходящее, одетый в тот же красный жакет и с той же шляпой на голове, как на картине Фуке^[823].

Существует много споров о датах создания этих различных работ. На каждой из них король изображен в одном и том же типе жакета, который также можно увидеть на миниатюре суда над герцогом Алансонским в Вандоме, но в более длинном варианте. Жакет, свободный в плечах и рукавах и облегающий талию, был, как можно предположить, удобен в носке и довольно распространен между 1440 и 1460 годами. В случае Карла VII цвета жакета варьируются: красный, темно-коричневый, зеленый или синий.

Два изображения короля в полном рыцарском доспехе и с мечом на боку, вероятно, относятся к 1453–1461, или, возможно, к 1453–1456 годам, поскольку именно в этот период был создан Часослов Этьена Шевалье^[824].

Фасон шляпы (сделанной из войлока, хотя в некоторых источниках говорится, что король любил носить шапки из меха бобра) с характерными зигзагообразными узорами, которая присутствует на трех портретах Карл VII, позволяет сделать предположение, что все они были написаны в один и то же период. Но в какой именно, как в карьере Жана Фуке^[825], так и в жизни короля? Во-первых, часть датировки дает дендрохронологический анализ деревянной панели, на которой нарисован портрет, хранящийся в Лувре. Панель изготовлена из дуба, срубленного между 1436 и 1446 годами, а доскам требовалось время (обычно несколько лет), чтобы высохнуть и стать пригодными для использования. Во-вторых, рентгеновские снимки, сделанные в 1971 году в исследовательской лаборатории Музея Франции, показывают, что этот портрет был сделан путем частичного наложения на другую картину, которая содержит "изображение, точно соответствующее по своим контурам и размерам" диптиху "Мадонна Мелёнская", заказанному Этьеном Шевалье. Видимо, Фуке, торопившийся выполнить королевский заказ, "повторно использовал панель, которая уже была расписана и, по-видимому, находилась недалеко от завершения". Известно, что Мелёнский диптих был завершен в 1456 году или около того, и это дает нам следующую хронологию: Фуке начал писать диптих около 1454 года, прекратил работу над ним через несколько месяцев и завершил его только в 1456 году. Таким образом, портрет Карла VII можно датировать 1455 годом, когда эпитет "победоноснейший", появившийся в 1445 году, стал широко распространенным и уже устоявшимся. Однако эта хронология может быть оспорена двумя аргументами: 1. Можно предположить, что надпись на портрет была добавлена позже, например, около 1460–1461 годов; 2. Отсутствие морщин на лице короля, указывает на мужчину в возрасте сорока, а не пятидесяти лет. При всем том, 1455 год, к которому склоняется большинство специалистов, все же можно принять, ведь Карл VII мог попросить художника изобразить себя более молодым.

В любом случае, это не главное. Важно то, что это большой реалистичный портрет, написанный по оригинальной геометрической формуле, которую Жан Клуэ позже использовал для своего портрета Франциска I, не содержит никаких атрибутов королевских власти, ни брошей, ни ожерелий, ни перстней на пальцах, только цвета, любимые Карлом VII (белый шторы, красные жакет и бахрома в верху картины, зеленый фон). Король показан как весьма простой человек, а гордая надпись вверху портрета заметно контрастирует с унылой внешностью персонажа. Можно было бы удовлетвориться только словами "Карл VII, король Франции". Но, возможно, необходимо было показать, что этот человек, лишенный какого-либо природного сияния, с невыразительным взглядом, мешками под глазами, длинным носом, искусственно увеличенным телосложением, был в то же время "победоноснейшим королем", благодаря чудесному повороту колеса Фортуны, которое, по мнению теологов того времени, носило имя Божественного провидения^[826].

Сохранилась также статуя Карла VII на его гробнице в Сен-Дени. Считается, что эта статуя и гробница, частью которой является и статуя Марии Анжуйской, выполненная Мишелем Коломбом и его подмастерьями по заказу королевы, была завершена примерно в 1465 году. Рассказывали, что Мишель Коломб использовал посмертную маску короля и манекен, изготовленный Пьером Энне, для его похорон. После разрушения королевских гробниц в 1793 году, статуи, короля и королевы, были восстановлены Александром Ленуаром. В XIX веке они подверглись довольно значительной реставрации, что не мешает им представлять "реалистичное" изображение королевской четы, а на лице Карла VII можно даже заметить следы усталости^[827].

Словесные портреты короля

Существует три описания внешности короля, но все они довольно краткие. Первое из них принадлежит Тома Базену, интересное еще и тем, что, как пишет автор во вступлении к  своей Истории Карла VII, он часто видел короля и имел с ним много бесед в течение последних десяти лет его царствования: "Король Карл был среднего роста, с приветливым лицом, довольно изящный, его плечи были такими, какими они должны быть, но его ноги были тонкими. В длинном платье его вид был почти элегантным, но когда он был в коротком платье, что чаще всего и было, используя зеленую ткань, худоба его бедер и ног, опухших в коленях и как бы скрюченных, придавала ему несколько деформированный вид"^[828]. Короче говоря, король не был атлетически сложен, а его походка была довольно неуклюжей, хотя он не имел никаких телесных дефектов. По словам бургундского хрониста Жоржа Шатлена, которому, хоть и реже, но также довелось видеть Карла VII, он "не был одним из самых выдающихся людей, так как был очень худ, тщедушен и имел весьма странную походку". Далее автор добавляет, что король был бледен, но "достаточно красив" [приятен наружностью], умел "красиво и очень учтиво изъясняться" и к тому же обладал "величественной осанкой"^[829]. Пьер де Фенин писал, что король был "прекрасным государем и хорошим собеседником для всех людей"^[830], что очень лестно, но если принять во внимание, что этот хронист умер в 1433 году, то получается, что он имеет в виду 30-летнего Карла VII. Примерно в это же время жители Шалона написали жителям Реймса, чтобы убедить их повиноваться Карлу, что у него прекрасная осанка. Вполне вероятно, что Анри Боде, который в молодые годы был сторонником Дофина Людовика, также имел возможность лично встретиться с Карлом VII, например, во время Прагерии. Поэтому его оценка может быть прямым свидетельством: король "был человеком прекрасного телосложения, довольно упитан, с сангвиническим цветом лица, характером скромным, мягким, любезным, добродушным, щедрым но не расточительным"^[831].

Оценка царствования Карла VII его современниками

В этом плане заслуживают внимания оценки двух авторов, поскольку они довольно далеко продвинулись в понимании значения царствования. Первый автор, это Жорж Шатлен, для которого король был "непостоянным" человеком, что привело к множеству неудачных перемен во властных кругах и появлению "лиг" и "банд" в его окружении. Хронист пишет: "Из всех пороков, при дворе наиболее распространенными были три: непостоянство, недоверие и зависть"^[832]. В не столь далеком прошлом, когда была популярна характерология, такое мнение называли бы вторично-пассивно-эмоциональным. Вторая оценка дана Антуаном де Ла Салем в трактате Древние турниры и ратные подвиги (Des anciens tournois et fais d'armes), который он посвятил в 1459 году Жаку де Люксембург-Линьи, сеньору де Ришбуру, будущему рыцарю Ордена Золотого руна, а позже, после перехода на службу к французскому королю, кавалеру Ордена Святого Михаила. Ссылаясь на Книгу воинской дисциплины (Livre de discipline de chevalerie) Флавия Вегеция, автор напоминает, что долг любого капитана — заставить солдат себе подчиняться и наказывать непокорных: "И всякий, кто поступит иначе, нанесет ущерб не только своей чести но и жизни, потому что из-за отсутствия подчинения и невозможности наказать осмелившихся не повиноваться, власть короля Карла VII в его королевстве оказалась в великой опасности, и только Бог по Своей благой милости помог ему"^[833]. Эти слова относятся как к тому, что будучи Дофином, Карл восстал против своего отца, так и к его чрезмерной снисходительности к виновным в серьезных проступках. Долгое время он был не в том положении, чтобы ему беспрекословно подчинялись или безропотно принимали наказания. И когда, наконец, он уже мог наказывать провинившихся, он делал это, с большой осторожностью и почти всегда щадил жизни виновных. Он намеренно выставлял себя королем милосердия. Подтверждение этому можно найти в хартии, в которой он простил жителей Эврё, не без оснований, обвиненных в том, что они плохо отзывались о нем и дурно поступали: "Учитывая, что сострадание и милосердие являются неотъемлемой частью королевского величия и достоинства, мы предпочитаем милость сострадания и сладость милосердия строгости закона, следуя примеру своих предшественников, которые всегда проявляли свою великую доброту и сострадание"^[834]. Это похоже на верность неизменным традициям, хотя, возможно, является и чертой характера: "И по своей природе наш господин, то есть король Карл VII, был милосердным, опасаясь и избегая пролития человеческой крови, всеми своими силами охраняя и поддерживая тружеников, что является проявлением добродетели, благотворной и полезной для всех", что следует понимать как искреннее внимание даже к простым людям.

Царствование Карла VII предоставило современникам возможность вволю порассуждать на темы политики, морали и даже теологии. Так, Жорж Шатлен в своем "увещевании в утешение", написанном в 1463–1465 годах и адресованном Маргарите Анжуйской, жене несчастного Генриха VI, только что свергнутого Эдуардом IV, пишет: "Если вы хотите увидеть более убедительный пример, обратите свой взор на славного короля Карла, вашего дядю, который долгое время был в сильном стеснении из-за двух преследующих его врагов^[835], отброшенный почти до последних границ своего королевства, терпящий бедствия со всех сторон и окруженный всевозможными несчастьями, горькими известиями и невосполнимыми потерями, воюющий против поработителей своего народа, отторгнутый от своих городов и доведенный до нищеты и обездоленности, он был вынужден видеть, как Ваш муж [Генрих VI], царствует, признается королем в Париже и в некоторой части Франции. Как же повел себя король Карл, чей плач я слышал? Что же он сделал в своих жестоких невзгодах, когда весь христианский мир ему сочувствовал? Разве он не преодолел все  благодаря упорству и упорному труду? Разве он своим мужеством и усердием, не повернул колесо Фортуны в свою пользу? И с тех пор от унизительной и позорной бедности он пришел ко всей полноте благ, из окруженных врагами владений он отвоевал все королевство, от бесчестья поднялся к великой славе, от непочтения пришел к преклонению, от войны к миру, и от скорби и угнетения к прославленному имени и возвышенной власти, не имеющей себе равных на земле. А кто когда-либо слышал о королеве, испытывавшей такие беды, как ваша тетя королева Мария, которая, в той же степени испила из чаши горя и страданий? Но король и королева рука об руку преодолели нищету, одолели врагов и в конце концов пришли к процветанию и стабильности"^[836]. Мораль: не отчаивайтесь, в конечном итоге удача может улыбнуться и вам.

Другим бургундским мыслителем был Гийом Филластр, который в 1468 году, будучи епископом Турне, по просьбе Карла Смелого составил обширную Книгу Ордена Золотого руна (Livre de la Toison d'or), канцлером которого он был. В своем труде он описывает Карла VII как "удачливого", в том смысле, что он поначалу испытав неудачи добился полного успеха. В короле процветали две добродетели: сила и великодушие. На первом этапе своего царствования ему пришлось "уехать за Луару" и "долгое время жить там в бедности и великих страданиях". "Все королевство Французское к северу от Луары, то есть Иль-де-Франс, Нормандия, Мэн, Перш, герцогство Алансонское, Валуа, Фландрия, Артуа, Вермандуа, Шампань, герцогство Барское, Бургундия, Осерруа, Маконне, вся  Гиень вплоть до Пуату, и даже Бретань, приняли Генриха, малолетнего сына Генриха, короля Англии, как короля Франции коронованного в Нотр-Дам де Пари в 1430 году [на самом деле в 1431]". Хуже того, в какой-то момент англичане вознамерились подчинить себе то, что у Карла VII осталось: "часть Анжу, Турень, Берри, часть Пуату, Бурбоне, Овернь и Лангедок. И чтобы пробиться на юг, они осадили Орлеан". Но король терпеливо переносил все эти испытания, показывая тем самым, что он не только "мужественен", но и "мудр". В течение семи лет после смерти своего отца "он много размышлял о том, стоит ли ему отвоевывать свое королевство, что, по мнению многих, было делом таким трудным, что считалось невозможным", ведь его враги не желали оставить ему ни пяди земли. И именно тогда, "по велению своего благородного сердца", "Карл Удачливый", снова пересек реки Луару и Сену, завоевал города Труа, Шалон и Реймс, где был коронован королем Франции, вторгся в Иль-де-Франс и предстал перед стенами Парижа. Карл VII и герцог Бедфорд, "взявший на себя регентство Франции из-за малолетства Генриха, считавшегося королем Франции и Англии", встретились лицом к лицу на поле боя, но сражение [при Монтепилуа] не состоялось. Затем, благодаря "благоразумию" великодушного принца [Филиппа Доброго], наступил "очень счастливый день в Аррасе", когда при посредничестве Папы Евгения и его легата, кардинала Святого Креста и кардинала Кипрского, легата "Святого Собора, который тогда проходил в Базеле", состоялся "мир и воссоединение" между королем и герцогом Бургундским и Брабантским. Однако Карл на этом не остановился, "он не отдыхал, не наслаждался удовольствиями и лакомствами, но с мечом в руке мужественно взялся вернуть себе королевство, которое узурпировали его враги". Так он "мечом взял город Мо". Как только Иль-де-Франс был покорен, он вторгся в Нормандию, которая была полностью отвоевана при его личном участии. Затем настал черед Мэна, Перша и герцогства Алансонского. После этого он перешел Луару, "пересек Пуату, перешел Жиронду и другие реки", и "войдя в герцогство Гиень, завоевал Бордо, Байонну и вообще все города, крепости и замки, занятые его врагами в Гиени, Борделе, Гаскони и Пуату". В день его смерти враги "не владели ни единым клочком земли, принадлежащим к домену его короны, ни во всем его королевстве", за исключением Гина, Кале и Ама, "которые не составляют и четырех лье земли его королевства". Такого успеха не имел никто со времен Карла Великого.

Но на этом деяния короля не закончились: "После этих великих и славных побед он реформировал правосудие во всем своем королевстве", приведя его "в такой порядок, что ни один человек на своей памяти не видел его столь четко восстановленным". Затем, в 1461 году, Бог призвал его к себе, чтобы сменить "его земной венец на небесный". Теперь он восседает на троне в Царствии Божьем вместе со своими предшественниками "Святым Карлом Великим и Святым Людовиком"^[837]. Можно лишь поразиться антологии и агиографии этого сочинения, призванного служить образцом для Карла, нового герцога Бургундского. По мнению автора Карл VII вовсе не был пассивным королем, а все его победы стали результатом его личных усилий. Здесь можно говорить о зарождении "национальной французской легенды", хотя сочинение предназначалось для герцога Бургундского.

Еще более примечателен один отрывок из Хроники Шатлена, в котором автор, поведав о кончине короля, позволил себе поразмышлять о прозвище, которое подошло бы ему больше всего, поскольку, по его словам, все короли Франции имели таковое, "из-за схожести их имен". Чтобы обосновать свои размышления, хронист исследовал все обстоятельства жизни короля, его моральные принципы, его характер и личность. Он собрал все, что слышал по этому поводу.

Некоторые предлагали называть его "Завоевателем", поскольку он "завоевал свое потерянное наследство и вырвал свое королевство из рук своих врагов с помощью оружия". Несомненно это так, но разве любое завоевание не подразумевает долю тирании, разве завоевание не означает расширение своих владений силой, то есть насильственным и несправедливым способом? Но этого "благородного короля" ни в коем случае нельзя заподозрить в тирании, поскольку он "не переходил границ своего королевства и ни позарился ни на пядь не принадлежавшей ему земли".

Но тогда почему бы и не "Восстановитель"? Конечно это было бы справедливо, но этот термин недостаточен, он не включает в себя другие "благодати и добродетели", которые принадлежат ему по праву.

"Карл десница Божья"? Да, но Бог обычно вмешивается в дела людские створяя чудо, достаточно вспомнить примеры Иисуса Навина и Гедеона. В случае же Карла VII, только "доблестный труд, усердие, сила воли и благородное сердце" привели его к победе и благоденствию, "без каких-либо чудес"^[838].

Некоторые предлагают называть его "Пользовавшимся преданностью", что является правдой ведь ранее королям "никогда не служили так преданно и верно", но при всем том, было бы неприлично "приписывать слугам" "результат трудов самого короля".

Прозвище "Могущественный", характеризовавшее и Карла Великого, можно было бы принять, поскольку "могущественный, означает грозный для врагов о чем будут помнить", но это было бы излишним упрощением.

Затем Шатлен ссылаясь на мнение приближенных, тех, кто каждый день видел короля, говорит, что прозвище "Прилежный" не должно быть отброшено, поскольку оно отражает его "продуктивность в использовании отведенного ему времени", но только одна эта добродетель "не может украсить […] такого великого человека". Наконец, автор предлагает, со всей ожидаемой скромностью, присвоить королю прозвище "Добродетельный", поскольку это понятие отражает "два периода его жизни ― невезение и процветание". Познавший бедность, прошедший через скорби и мучения, Карл как библейский Иов, своим безмерным терпением побудил Бога сжалиться над ним и в конце концов благодаря своим добродетелям одержал победу над судьбой-злодейкой. Добившись процветания, он старался править с умеренностью, чтобы снова все не потерять. После славного отвоевания своего королевства он укрепил его восстановив "порядок и правосудие", основанные на четырех основных столпа добродетели: благоразумии, силы, справедливости и умеренности. Прекратив раздоры он насадил покорность и почтение. Он приближал к себе способных, "привечал доблестных, награждал отважных и из всех сословий, извлекая для себя выгоду". Он побуждал людей к труду. Он терпеливо выслушивал жалобы. Он знал всех своих служащих, помнил все важные дела и лично проверял счета. У него "было мало времени для безделия, мало бесплодных часов, но много участия в общественных делах". Короче говоря, он старался быть хорошим королем. "Все было подчинено здравому смыслу и ничего не делалось без обсуждения в Совете". Конечно, он не был лишен пороков, но эти пороки меркли в блеске его добродетелей. Поэтому эпитет "Добродетельный" стал бы правильным для обозначения этого короля, который когда-то "был беднейшим из людей и самым ничтожным из государей". Именно добродетель позволила ему восстановить, укрепить и возвеличить свое королевство и именно добродетель была "целью и венцом его желаний"^[839].

В речи, которую Жан Жермен, епископ Шалона, произнес в августе 1451 года в Тайбуре в качестве посла герцога Бургундского к Карлу VII, чтобы побудить его отправиться в крестовый поход, как его доблестные предшественники, акцент делался на терпении, которое он проявил во время невзгод, не впадая в отчаяние и не ропща на Бога, который вложил в его душу "добродетель святой религии"^[840].

Оливье де Ла Марш, еще один бургундец, без колебаний называет короля "Карлом Великим", чья жизнь была исключительно "добродетельной"^[841].

Естественно, что французская сторона тоже не осталась в стороне.

Приведен суждение Гийома Лезера, слуги Гастона IV, графа Фуа (1436–1472), верного последователя Карла VII в последние годы его жизни: "О благородная земля Франции, осиротевшая после смерти своего благородного, победоносного и торжествующего вождя". Весь твой народ, "принцы крови", "благородные вассалы" и "простые французы", должен оплакивать его кончину. Пожалуй, стоит процитировать еще две фразы этого хрониста: "он был надежной опорой католической веры и всей христианской Церкви" и тем кто "держал под своей рукой более двухсот лиг земель"^[842].

В своей знаменитой балладе "о владыках прошлых лет" Франсуа Вийон говорит о короле как о "Карле VII Добром"^[843].

Тома Базен, 60-летний культурный и опытный прелат, писавший свою Историю Карла VII находясь в Трире (1471–1472 годы), где скрывался от мстительности Людовика XI, стараясь быть правдивым, поражался тому с каким уважением король относился к Церкви и государственным институтам, таким как Парламент; его мягкости в отношениях со знатью и народом (в отличие от своего сына); его верности данному им слову; стабильности его правительства, за что его так любили чиновники. Критикуя аморальное поведение короля в быту, Тома Базен, тем не менее, упрекает его прежде всего в излишней снисходительности^[844].

Суждение созвучное с мнением Гийома Лезера, можно найти в длинном повествовании о царствовании под названием Вигилии на смерть короля Карла VII (Vigiles de la mort de Charles VII), написанное Марциал Овернский примерно через двадцать лет после смерти короля, с использованием хроник Жана Шартье и Герольда Берри. Повествование дополнено девятью псалмами и девятью поучениями составленными по образцу поминовения усопших. Поскольку они были призваны показать единодушие сожаления, вызванного смертью короля, для историка прежде всего, ценны поучения: французам считавшим, что ущерб, нанесенный англичанами, был таков, что можно было бы в ответ завоевать "всю их нацию"; дворянам, приписывавшим успехи врагов не их доблести, а раздорам, давно царившим в "королевском роду"; тем кто рисовали идиллическую картину положения в стране после войны (возобновление распашки земель, заселение деревень, отстройка домом); купечеству; Университету и Церкви. Автор не забыл напомнить и о чрезвычайной галантности короля по отношению к дамам. Но похоже, что все эти похвалы покойному королю были предназначены для создания контраста с царствованием и личностью Людовика XI. Короче, Марциал Овернский, пытается убедить читателя Вигилий, что все слои общества поминали Карла VII добрым словом. Приводится и "теологическое" объяснение достигнутых успехов, гласящее, что как только народ покаялся в своих грехах, гнев Божий утих и король вернул свое королевство "где всегда будет господином".

Подобные объяснения, которых, предположительно, в той или иной степени придерживался и сам Карл VII, были сформулированы не только его духовником или регулярно выслушиваемыми проповедниками, но и светскими лицами, например Шатленом, который заметил, что когда Генрих V получил в наследники "скорбного разумом" Генриха VI, это произошло по Божьему промыслу для "облегчения этому благородному королевству, которое [из-за раздоров принцев] пришло в упадок"^[845].

Иными словами, для современников царствование Карла VII являлось уроком как для государей, так и для всего христианского мира. Так Матье Томассен в своих Регистрах Дофине, завершенных в 1456 году, пишет, что Карл VII в молодости "пережил великих бедствий, больше, чем любой другой король до него", но "Господь своей несравнимой силой наделил его великими милостями и явил ему великие знаки Своей любви"^[846]. Поэтому во второй половине его царствования и наступило процветание.

Какое-то время казалось, что божественная сущность "святого королевства Франции" находится под угрозой исчезновения, но победа Карла VII означает, что эта сущность, созданная по воле Бога, о чем свидетельствуют знамения, которыми Он ее осыпал, после слишком долгого затмения, снова воссияла. Когда христианский мир вновь обрел один из своих столпов, разве не стал крестовый поход вновь возможным и даже приоритетным делом? Правда, здесь Карл VII разочаровал ожидания.

Он был "любим всем своим королевством и управлял им с гордостью, благородством и мудростью, не был мстительным, но хотел, чтобы после стольких ужасных войн восторжествовала справедливость и правосудие", поэтому дороги стали безопасны для купцов и других путешественников^[847]. Короче говоря, все закончилось хорошо, как для короля, так и для его народа.

Филипп де Коммин писал, что при Карле VII "во Франции было множество прекрасных свершений"^[848].

Франция в 1461 году: свет и тень

По красноречивому выражению Жака Крина, царствование Карла VII, представлявшее собой не только критический период в истории страны, когда анархия часто казалась непреодолимой, но и кризисом государственности, важным этапом в строительстве "королевской империи", было основано на ряде элементов: более четком определение понятия суверенитета; укреплении правила наследования короны; лучшем использовании людских ресурсов королевства, в налоговых и военных вопросах; согласием большинства французов на уплату налогов при условии, что они останутся в разумных пределах и будут приемлемо распределены; пониманием того, что время когда во время мира и перемирий армия полностью распускалась решительно закончилось; признанием  короля в качестве неоспоримого главы французской Церкви; довольно мирных переговорах между королем и большинством его добрых городов; восстановлением суверенной судебной системы; отказом от систематического обращения к Генеральным Штатам; более сильным чувством идентичности среди подданных короля, в частности потому, что оставался враг, не сказавший своего последнего слова и от которого необходимо было защищаться; относительном ослаблении политической напряженности, по сравнению с периодом когда интеллектуалы яростно критиковали королевское правительство, а Парижский Университет настойчиво пропагандировал реформы государства. Платой за все это стал конец определенной свободы аристократии. Послушаем политика и публициста XIX века Алексиса де Токвиля^[849]: "Я осмеливаюсь утверждать, что с того дня, когда уставшая от войны нация позволила королям ввести всеобщие налоги без ее согласия и когда дворянство проявило трусость, позволив обложить этими налогами третье сословие, а само осталось от него освобожденным, именно в это время было посеяно семя почти всех пороков, которые существовали при Старом режиме и в конце концов привели к его к бесславному концу". Токвиль помещает этот момент между 1445 и 1448 годами и считает, что именно тогда "феодальное и аристократическое представление о свободе" начало приходить в упадок. Еще ранее Монтескье писал в своих Размышлениях (Pensées): "День смерти Карла VII стал последним днем французской свободы"^[850]. Печальный поворот, не произошедший по ту сторону Ла-Манша.

Политики или политика?

Карл VII находился у власти сорок три года, с 1418 по 1461 год. Очевидно, что он не был одним и тем же человеком, ни физически, ни психологически, ни в 15, ни в 35, ни в 55 лет. Его окружение постоянно менялось, хотя королева незаметно была рядом на протяжении всего его правления, поскольку их брак был заключен в 1422 году и Мария пережила мужа на два года (сюда следует добавить и Жан де Дюнуа, почти ровесника и ближнего кузена короля)^[851]. Долгое время Карл VII не был в состоянии руководить ни внутренней ни внешней политикой доставшейся ему страны, а лишь реагировал (часто неэффективно) на угрозы, создавая у современников впечатление жалкого бессилия. Он находился в почти глухой обороне. Более того, даже когда его положение улучшилось, проблемы, с которыми Карл столкнулся, были настолько разнообразными, что следует говорить не о целостной а о многовекторной политике. К тому же последовательное влияние череды приближенных лиц приводило к большим колебаниям политической линии.

Без сомнения это было так. Но тем не менее, мы хотели бы доказать, что его политическая линия все таки была последовательной, хотя в зависимости от обстоятельств могла существенно колебаться. Даже если ему приходилось задумываться о своем происхождении, Карл VII никогда публично не ставил под сомнение свое право править всем королевством Франции. Он, хоть и негласно, исключал любой компромисс, и в частности, раздел королевства, часть которого он мог бы оставить себе, в качестве суверенного владения или фьефа. Поэтому он должен был непременно победить своего противника, изгнать его и добиться того, чтобы французы, не признавшие его, вернулись к своему "естественному" повиновению. Для достижения первой цели требовалась армия, в которую он привлекал как своих подданных, так и иностранцев. Вторая цель требовала переговоров, а также пропаганды и убеждения. После достижения этих целей, не без многих проблем, он должен был пощадить некоторых прежних противников, восстановить общественный порядок и разумно управлять, поддерживая при этом постоянную боеготовность армии, что требовало соответствующих финансовых ресурсов. Карл VII прислушивался к своим подданным, но, верный семейной традиции, старался обходиться как можно дольше без созыва Генеральных Штатов в масштабах всего королевства. Чтобы утвердить свою власть над страной, он прежде всего стремился укрепить свою власть над французской Церковью, поэтому Прагматическая санкция имела большое значение и пользовалась популярностью среди высшего духовенства и даже за пределами королевства. Необходимость обеспечения безопасности, в то время как англо-бургундский союз оставался все еще возможен, заставила его не вмешиваться в итальянские дела и отвергнуть соблазн поучаствовать в крестовом походе, несмотря на многочисленные просьбы и предложения.

Заслуга или талант Карла VII состояли в том, что он вернул себе, не только материальное, но и символическое наследие королевского дома Франции, и был признан его главой, и это несмотря на усилия двуединой монархии, которые были особенно заметны во времена Бедфорда, представить Генриха VI как имеющего два корня — английский и французский. Возможно, Бедфорд намеревался сплотить политические силы Франции вокруг своего племянника и изолировать "так называемого Дофина", но эта надежда вскоре развеялась.

В тот момент, когда смерть собиралась пригласить его вступить в свой великий танец (одна из иконографических тем того времени^[852]), знал ли Карл VII о значении своего успеха, который будут воспевать потомки? Это сомнительно, учитывая ситуацию сложившуюся в последние годы его жизни. Оставили ли его "экзистенциальные муки"^[853], касающиеся спасения его души и судьбы его королевства? Поражение его племянника и племянницы в Англии предвещало период большой неопределенности в отношениях двух стран. Сомнительно, что в момент своей смерти он разделял надежду Шатлена о том, что однажды "вечный раздор" между двумя нациями прекратится, "французы и англичане должны прекратить убивать друг друга"; однажды Всевышний устанет от этого "и по божьей воле наступит мир"^[854]. Король не осмелился нарушить унизительный для него Аррасский мир и скорее всего об этом жалел. Наверняка он беспокоился о том, как будет править его импульсивный и мстительный сын Людовик. Какую политику станет проводить герцогство Бретонское, чьи ресурсы были немалыми?^[855] Ведь территориальные принцы преследовали не только свои собственные амбиции или амбиции своего дома, они могли в определенной степени рассчитывать на лояльность и даже на некоторую любовь своих подданных. В конце концов, они ведь сумели предложить контрмодель абсолютной монархии в момент ее становления. Другими словами, Карл VII не мог предвидеть крупный конфликт, который приведет к Войне Лиги общественного блага в 1465 году, но он знал по опыту, как трудно управлять своим королевством, несмотря на ауру, которая теперь окружала его персону, и как это требует постоянной бдительности, благоразумия и твердости от тех, кто проводит в жизнь его политику.

Карл VII не был ни святым, ни рыцарем (хотя его и посвятили в рыцари во время коронации), ни покровителем искусств, ни строителем, ни крестоносцем (за что мы были бы благодарны сегодня, но в то время его призывали быть таковым). Все это не помешало ему в итоге стать королем-победителем, королем-основателем, королем милосердия, единства и мира. Его старшему сыну предстояло сделать так, чтобы это наследие принесло свои плоды, но оно чуть не было полностью растрачено.

Приложения

Заметка о валюте и денежной экономике

"Две вещи необходимы для хорошей политии [хорошего управления] королевства, а именно, чтобы вместе с христианской верой господствовала справедливость и в изобилии были в ходу хорошие деньги". Так говорит Филипп де Мезьер в своем Сне старого пилигрима (1389)^[856]. Следует признать, что идеал хороших и стабильных денег игнорировался в "королевстве Бурж" до 1436 года.

Денежная система королевства Франция была основана на том, что в принципе в обращении должны были находиться только желтые (золотые), белые (серебряные) или черные (медные) монеты, отчеканенные в королевских монетных дворах. Само собой разумеется, что на практике это было далеко не так и хорошие иностранные монеты использовались повсеместно, особенно купцами^[857]. В любом случае, ценность монет зависела от доли содержащегося в них драгоценного металла.

Традиционно денежная система основывалась на различии между счетными деньгами и реальными деньгами бывшими в обращении в виде монет. Официальной и наиболее распространенной расчетной единицей, был так называемый турский ливр. Один турский ливр (т.л.) = 20 турским су (т.с.) = 240 турским денье (т.д.). Другой расчетной единицей был парижский ливр (п.л.) соотносившийся с турским по формуле 4 п.л. = 5 т.л. Введенный в 1360 году, франк, который тогда оценивался в один турский ливр, продолжал использоваться в качестве эталона и впоследствии, хотя его больше не чеканили и в документах XV века, когда упоминается франк, речь идет о турском ливре. Если цены на продукты питания в целом следовали за курсом монет, то этого нельзя было сказать о заработной плате, которая была гораздо менее подвижной и это означает, что девальвации в первую очередь влияли на покупательную способность людей, живущих на заработок.

Король, не без консультации с финансовыми экспертами, должен был определить вес отчеканенных по его распоряжению монет, количество содержащегося в них драгоценного металла и их стоимость, выраженную в расчетных деньгах. Девальвация позволяла ему платить меньше того, что он был должен (облегчить бремя своих долгов), но это была лишь временная мера, поскольку падали и доходы.

В принципе, контракты должны были быть выражены в денежном эквиваленте. Однако, как только изменения в деньгах становились значительными и многочисленными, при заключении договоров часто стали ссылаться на реальные деньги, так, например, в 1423 году должник был должен своему кредитору не 25 т.с., а один экю (известный как крона), который в то время содержал 3,824 г чистого золота. Но традиционные или обычные ренты и цензы по-прежнему выражались в расчетных деньгах и поэтому любое увеличение стоимости расчетных денег за идентичный вес драгоценного металла было выгодно тому, кто должен был выплачивать ренту или ценз, и невыгодно его получателю. Должники выиграли от ослабления денежной массы, а кредиторы — от ее укрепления.

Денежная история царствования Карла VII неоднозначна. С 1417 по 1422 год ослабление монеты шло непрерывно: в Монпелье золотой экю в июне 1417 года стоил 26 т.с., в июне 1418 года — 28 т.с. 3 т.д., в июне 1419 года — 35 т.с., в июне 1420 года — 85 т.с., в июне 1421 года — 180 т.с., а в июне 1422 года — 500 т.с. Рекорд был достигнут в декабре 1422 года — 800 т.с.^[858]. Затем произошел возврат к сильным деньгам. Однако до 1436 года все еще наблюдались значительные колебания курса, причем самая низкая точка этого второго периода (1422–1436) была достигнута в 1429 году (1 экю = 52 т.л. 10 т.с.). Третий период длится с 1436 года до конца царствования Карла VII (и далее): в 1436 году новый золотой экю весом 3,496 г стоил 25 т.с.; к 1456 году он потерял часть чистого золота (963/1.000) и вес (3,447 г) и кроме того стоил 27 т.с. 6 т.д.

Денежная история "английской Франции" гораздо более стабильна. Золотая монета (салюдоры и ангельдоры) имела тот же официальный курс, который был установлен в 1421 году регентом Генрихом V от имени своего тестя Карла VI. В 1423 году золотой салюдор весом 3,884 г стоил 25 т.с. Это было признаком оздоровления государственных финансов, особенно благодаря более эффективному налогообложению.

Другая проблема заключается в том, в какой степени экономика и общество были обеспечены монетой в то время, и какова была покупательная способность как реальных, так и счетных денег в товарах и услугах, в зависимости от ситуации. В то время наемный труд существовал как в городе, так и в деревне (рабочие на фермах,  домашняя прислуга, подмастерья и ученики, поденщики), хотя он и не был столь значимым, как это стало происходить с XIX века. Тем не менее, основной тенденцией было жить как можно более самодостаточно (производство основных продуктов питания, оплата в натуральной форме, не считая бартерных обменов). Но даже "пахари", если говорить только о них самих, должны были продавать часть своей продукции, иначе как бы они оплачивали ценз, сеньориальные и королевские налоги, судебные штрафы, габель, специи (для приправы пищи), предметы ремесленного производства (одежду, обувь) и инструменты, которые они сами не могли сделать?

Дневник Парижского буржуа пестрит заметками о колебаниях цен на продукты питания, выраженных в денежном или реальном эквиваленте, в соответствии с неумолимым законом спроса и предложения, едва сдерживаемым различными благотворительными инициативами. Знакомство с этим исключительно полезным для историка источником показывает, что, несмотря на постоянную неопределенность, жизнь маленьких людей была более или менее сносной, имела свои радости и печали с чередованием, хотя и неравномерным, моментов отдыха и тяжелого труда, в поле, мастерской или лавке, когда Небеса благоприятствовали и война отступала.

Хронология

Архивист-палеограф, республиканец по своим убеждениям, Огюст Валле де Виривилль (1815–1868) для подготовки своей трехтомной Истории Карла VII и его эпохи (1862–1865), собрал данные о маршрутах передвижения короля, досье о карьере сотен крупных и мелких деятелей и подготовил очень обширную статистику. Маршрут, досье и статистика ныне хранятся в рукописных фондах Национальной библиотеки Франции и по-прежнему являются не только полезными, но и очень ценными материалами^[859]. Для того, чтобы отдать должное третьей части его исследования, здесь приведены несколько ключевых дат, каждая из которых представляет собой веху в богатой событиями истории царствования Карла VII.

21 февраля 1403 г. Рождение в Париже сына короля Франции Карла VI и королевы Изабеллы Баварской, окрещенного Карлом. В этот день он согласно существовавшему тогда обычаю (Салическому закону) стал третьим в порядке наследования короны, хотя его старшие братья Людовик и Иоанн могли обзавестись потомками мужского пола, которые оттеснили бы Карла в очереди на трон.

18 декабря 1413 г. "Когда король [Карл VI] оправился от болезни, его младший сын, монсеньор Карл, граф де Понтье, был обручен с дочерью короля Сицилии [Людовика II Анжуйского, женатого на Иоланде Арагонской], своей кузиной, которая была еще совсем ребенком"^[860]. Таким образом, будущий Карл VII оказался связан с Анжуйским домом, союзником орлеанистов или арманьяков и противником бургиньонов.

4 апреля 1417 г. Смерть в Компьене не оставившего потомства 18-летнего Иоанна, герцога Туреньского, сменившего своего брата Людовика, герцога Гиеньского, на посту Дофина Франции, который умер 18 декабря 1415 г., также не оставив потомства. Карл по факту становится Дофином.

29 мая 1418 г. Бургиньоны захватывают Париж. Дофин похищен парижским прево Танги дю Шателем, когда он спал в одной из комнат своей резиденции. Разлученный со своими отцом и матерью, которые остались в Париже, Дофин поселяется в Бурже (21 июня).

10 сентября 1419 г. Встреча на мосту Монтеро Карла и Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундского, во время которой последний убит на глазах Дофина, несомненно, извещенного о том, что должно произойти.

20 мая 1420 г. Карл VI, находившийся в Труа вместе с королевой, Филиппом, новым герцогом Бургундским, и Генрихом V, королем Англии, отдает последнему в жены свою дочь Екатерину и объявляет его наследника королевства Франции.

6 декабря 1421 г. Рождение в Виндзорском замке Генриха, единственного ребенка Генриха V, короля Англии и регента Королевства Франции, и Екатерины Французской, сестры Карла VII.

31 августа 1422 г. Смерть Генриха V в Венсенском замке.

21 октября 1422 г. Смерть Карла VI в Париже. Дофин узнает об этом, когда прибывает в замок Меэн-сюр-Йевр. 30 октября он "принимает титул короля" как "законный наследник королевства Франции по древним эдиктам и обычаям французского королевства"^[861].

3 июля 1423 г. Рождение в Бурже будущего Людовика XI, получившего это имя "в память о Святом Людовике Марсельском".

Конец февраля 1429 г. Первая встреча Карла VII с Жанной д'Арк в замке Шинон. Ален Шартье в письме, написанном на латыни, вероятно, для Филиппо Марио Висконти, герцога Миланского, говорит об этом так: король "приказал привести ее к нему, и он внимательно слушал, что она говорила, но что именно, никто не знает. Однако было совершенно очевидно, что король, словно окрыленный надеждой, был исполнен радости"^[862].

17 июля 1429 г. Коронация Карла VII в Реймсском соборе. На следующий день после этого Клеман де Фокемберг, секретарь Парижского Парламента, сторонник Генриха VI, написал в своем реестре: "Сегодня в Париже было публично объявлено, что монсеньор Карл де Валуа,  был коронован в Реймсском соборе таким же образом, каким были коронованы его отец и другие короли Франции"^[863].

16 декабря 1431 г. Помазание и коронация в качестве короля Франции в соборе Нотр-Дам в Париже Генриха VI, уже помазанного и коронованного в качестве короля Англии в Вестминстерском аббатстве 6 ноября 1429 года.

21 сентября 1435 г. Провозглашение в Аррасе мира, заключенного между Карлом VII и Филиппом, герцогом Бургундским. Этот мир был ратифицирован Карлом VII в Туре 10 декабря 1435 года.

29 сентября 1435 г. Смерть в Париже, в Отеле Сен-Поль, Изабеллы Баварской, вдовы Карла VI и матери Карла VII. На ее гробу "было очень хорошо выполненное изваяние, так что казалось, будто она спит держа в правой руке королевский жезл"^[864].

12 ноября 1436 г. Карл VII вооруженным въезжает в Париж.

Июль 1440 г. Карлу VII удается разгромить Прагерию, коалицию принцев, восставших против его власти. Дофин Людовик и Карл, герцог Бурбонский, приезжают просить у короля "помилования и прощения […] со всем смирением"^[865].

28 мая 1444 г. В Туре "заключено перемирие между монсеньором королем и его союзниками, с одной стороны, и королем Англии и его людьми, с другой"^[866].

28 декабря 1446 г. Рождение в замке Монтиль, недалеко от Тура, Карла Французского, будущего герцога Беррийского, затем герцога Нормандского, а затем и герцога Гиеньского, последнего ребенка Карла VII и Марии Анжуйской.

31 июля 1449 г. В замке Рош-Траншелон королевский Совет под председательством Карла VII принимает решение об официальном разрыве перемирия с Англией.

10 ноября 1449 г. Карл VII вооруженным въезжает в Руан.

9 февраля 1450 г. Смерть Агнессы Сорель в поместье Мениль.

12 августа 1450 г. Возвращение под руку короля города-порта Шербур. Несколько недель спустя Карл VII объявил, что это событие будет ежегодно отмечаться в соборах и коллегиальных церквях королевства ("День короля"^[867]).

30 августа 1456 г. Дофин Людовик спешно покидает Дофине и укрывается у герцога Филиппа Бургундского.

10 октября 1458 г. В Вандоме судом под председательством короля осужден Иоанн, герцог Алансонский и пэр Франции.

22 июля 1461 г. "В год Господа нашего тысяча четыреста шестьдесят первый, в двадцать второй день июля, в день Святой Магдалины, в своей опочивальне замка Меэн-сюр-Йевр близ Буржа в Берри между двенадцатью часами и часом пополудни скончался Карл VII, король Франции, прозванный Мудрейшим и Победоноснейшим, за свою мудрость и великие и чудесные победы, которые он одержал при жизни, в первую очередь, с помощью Всевышнего, а также и с помощью очень доблестных и благородных принцев, военачальников и рыцарей, которыми он всегда был окружен. Он правил так хорошо и так долго, что по справедливости подчинил себе Шампань, Бри, Иль-де-Франс, Пикардию, Нормандию и Гиень"^[868].

Список сокращений

AD — Archives départementales.

AM — Archives municipales.

AN — Archives nationales.

BEC — Bibliothèque de l'Ecole des chartes.

BL–Londres, British Library.

BM — Bibliothèque municipale.

BnF — Bibliothèque nationale de France.

Chastellain — Georges Chastellain, Œuvres, éd. Joseph Bruno Kervyn de Lettehove, 6 vol., Bruxelles, 1863–1866.

Du Fresne — Du Fresne de Beaucourt (Gaston), Histoire de Charles VII, 6 vol., Paris, 1881–1891.

Juvénal — Ecrits politiques de Jean Juvénal des Ursins, éd. Peter Shervey Lewis, 3 vol., Paris, 1978–1992.

Monstrelet — La Chronique d'Enguerran de Monstrelet en deux livres avec pièces justificatives 1400–1444, éd. Louis Douët-d'Arcq, 6 vol., Paris, 1857–1861.

Religieux — Chronique de Charles VI par le Religieux de Saint-Denis [Michel Pintoin], éd. et trad. Louis Bellaguet, 6 vol., Paris, 1839–1852.

Источники и библиография

Источники

Alliot 1902 = Alliot (Jean-Marie), éd., Visites archidiaconales de Josas, Paris, Picard, 1902.

Allmand 1972 = Allmand (Christopher), "Documents relating to the Anglo-French negotiations of 1439", Camdem Miscellany XXIV, 1972, 79-149.

Anselme 1726–1739 = Anselme (Père) de Sainte-Marie, Histoire généalogique de la maison de France et des grands officiers de la couronne, 9 vol., Paris, 1726–1739.

Armorial 2006 = Armorial de la paix d'Arras. A Roll of arms of the participants of the Peace Conference at Arras 1435, Copenhague, 2006.

Artières 1900 = Artières (Jules), "Relation du service funèbre célébré à Millau pour l'âme de Charles VII", Revue des langues romanes, 43 (1900), 240–245.

Bapst 1884 = Germain Bapst, éd., Testament du roi Jean le Bon et inventaire de ses joyaux à Londres, Paris, 1884.

Barbey 1983 = Barbey (Jean), La Fonction royale. Essence et légitimité d'après les Tractatus de Jean de Terrevermeille, Paris, 1983.

Basin 1855–1859 = Basin (Thomas), Histoire des règnes de Charles VII et de Louis XI, éd. Jules Quicherat, 4 vol., Paris, 1855–1859.

Basin 1933 et 1944 = Basin (Thomas), Histoire de Charles VII, éd. Charles Samaran et Henri de Surirey de Saint-Remy, 2 vol., Paris, 1933 et 1944.

Beck 1979 = Beck (Jonathan), éd., Le Concile de Basle (1434). Les Origines du théâtre réformiste et partisan en France, Leyde, 1979.

Belon et Balme 1903 = Belon (Marie-Joseph) et Balme (François), Jean Bréhal, grand inquisiteur de France et la réhabilitation de Jeanne d'Arc, Paris, 1903.

Berry 1866 = Berry (Héraut) (Gilles Le Bouvier), Armorial de France, Angleterre, Ecosse, Allemagne, Italie et autres puissances, éd. Auguste Vallet de Viriville, Paris, 1866.

Berry 1979 = Berry (Héraut) (Gilles Le Bouvier), Chroniques du roi Charles VII, éd. Henri Courteault, Léonce Celier et Marie-Henriette Jullien de Pommerol, Paris, 1979.

Berry 1908 = Berry (Héraut) (Gilles Le Bouvier), Le Livre de la description des pays, éd. Ernest Théodore Hamy, Paris, 1908.

Bessey 2006 = Bessey (Valérie), éd., Construire l'armée française. Textes fondateurs des institutions militaires, I, De la France des premiers Valois à la fin du règne de François Ier, préface de Philippe Contamine, Turnhout, 2006.

Blanchard 1889–1895 = Blanchard (René), éd., Lettres et mandements de Jean V, duc de Bretagne, 8 vol., Nantes, 1889–1895.

Blondel 1891 et 1893 = Blondel (Robert), Œuvres, éd. Alexandre Héron, 2 vol., Rouen, 1891 et 1893.

Bonet 1926 = Bonet (Honoré) (alias Honorat Bovet), L'Apparicion maistre Jehan de Meun et le Somnium super materia scismatis, éd. Ivor Arnold, Paris, 1926.

Bouchart 1986–2013 = Bouchart (Alain), Grandes croniques de Bretaigne, éd. Marie-Louise Auger et Gustave Jeanneau, 3 vol., Paris, 1986–2013.

Boudet et Sené 2012 = Boudet (Jean-Patrice) et Sené (Elsa), "L'Avis à Yolande d'Aragon: un miroir au prince du temps de Charles VII", Cahiers de recherches médiévales et humanistes, № 24 (2012), 51–84.

Bower 1987 = Bower (Walter), Scotichronicon, éd. Donald Elmslie Robertson Watt, t. VIII, Aberdeen, 1987.

Brémond d'Ars 1902 = Brémond d'Ars (A. de), "Quatre lettres inédites de Jacques, sire de Pons, vicomte de Turenne et de Ribérac (1446–1447)", Archives historiques de la Saintonge et de l'Aunis, XXXI (1902), 203–215.

Cagny 1902 = Cagny (Perceval de), Chroniques, éd. Henri Moranvillé, Paris, 1902.

Caillet 1909 = Caillet (Louis), "Les préliminaires du congrès d'Arras d'après un document inédit", Mémoires de l'Académie d'Arras, XL (1909), 12–13.

Catalogue Joursanvault 1838 = Catalogue analytique des archives de M. le baron de Joursanvault, Paris, 1838.

Celier 1896–1906 = Celier (Paul), éd., Recueil des documents concernant le Poitou contenus dans les registres de la chancellerie de France, t. VII (1896), t. VIII (1898), t. IX (1903) et t. X, 1906 (Archives historiques du Poitou, t. XXVI, XXIX, XXXII et XXXV).

Champion 1909 = Champion (Pierre), "Ballade du sacre de Reims (17 juillet 1429)", Le Moyen Age, 1909.

Champollion-Figeac 1847 = Champollion-Figeac (Jacques-Joseph), éd., Lettres de rois, reines et autres personnages des cours de France et d'Angleterre, t. II, Paris, 1847.

Charavay 1885 = Charavay (Etienne), éd., Lettres de Louis dauphin, 1438–1461, Paris, 1885.

Chartier 1989 = Chartier (Alain), Le Livre de l'espérance, éd. François Rouy, Paris, 1989.

Chartier 1977 = Chartier (Alain), Œuvres latines, éd. Pascale Bourgain-Hemerick, Paris, 1977.

Chartier 1974 = Chartier (Alain), Œuvres poétiques, éd. James C. Laidlaw, Cambridge, 1974.

Chartier 2011 = Chartier (Alain), Le Quadrilogue invectif, éd. Florence Bouchet, Paris, 2011.

Chartier 2002 = Chartier (Alain), Le Quadrilogue invectif, trad. Florence Bouchet, Paris, 2002.

Chastellain 1991 = Chastellain (Georges) [Chastelain], Chronique. Les fragments du livre IV révélés par l'Additional Manuscript 54156 de la British Library, éd. Jean-Claude Delclos, Paris, 1991.

Chastellain = Chastellain (Georges) [Chastelain], Œuvres, éd. Joseph Bruno Kervyn de Lettenhove, 8 vol., Bruxelles, 1863–1866.

Chastellain et Molinet 1836 = Chastellain (Georges) et Molinet (Jean), Chronique métrique, éd. Frédéric-Auguste de Reiffenberg, Bruxelles, 1836

Christine de Pizan 1958 = Christine de Pizan [Pisan], Le Livre de la paix, éd. Charity Cannon Willard, La Haye, 1958.

Christine de Pisan 1936 et 1940 = Christine de Pisan, Le Livre des fais et bonnes meurs du sage roy Charles V, éd. Suzanne Solente, 2 vol., Paris, 1936 et 1940.

Chronique de la Pucelle 1864 = Chronique de la Pucelle ou Chronique de Cousinot, éd. Auguste Vallet de Viriville, Paris, 1864.

Chronique de Louis de Bourbon 1876 = La Chronique du bon duc Loys de Bourbon, éd. Alphonse-Martial Chazaud, Paris, 1876.

Chronique de Saint-Martial 1874 = Chronique de Saint-Martial de Limoges, éd. Henri Duplès-Agier, Paris, 1874.

Chronique du Mont-Saint-Michel 1879 et 1883 = Chronique du Mont-Saint-Michel, éd. Siméon Luce, 2 vol., Paris, 1879 et 1883.

Cochon 1870 = Cochon (Pierre), Chronique normande, éd. Charles de Robillard de Beaurepaire, Rouen, 1870.

Commynes 2007 = Commynes (Philippe de), Mémoires, éd. Joël Blanchard, 2 vol., Genève, 2007.

Commynes 1924–1925 = Commynes (Philippe de), Mémoires, éd. Joseph Calmette, 3 vol., Paris, 1924–1925.

Cosneau 1889 = Cosneau (Emile), éd., Les Grands Traités de la guerre de Cent Ans, Paris, 1889.

Courtecuisse 1969 = Courtecuisse (Jean), L'Œuvre oratoire française, éd. Giuseppe di Stefano, Turin, 1969.

Coulon 1895 = Coulon (Auguste), "Fragment d'une chronique du règne de Louis XI", Mélanges d'archéologie et d'histoire, 15 (1895), 103–140.

Cronique martiniane 1907 = Cronique martiniane. Edition critique d'une interpolation originale pour le règne de Charles VII restituée à Jean Le Clerc, éd. Pierre Champion, Paris, 1907.

Delisle 1893 = Delisle (Léopold), "Pièces soustraites au trésor des chartes des ducs de Bretagne", BEC, 1893, 413–417.

Delpit 1847 = Delpit (Jules), éd., Collection générale de documents français qui se trouvent en Angleterre, I, Archives de la mairie de Londres, du duché de Lancastre, de la Bibliothèque des avocats et première partie de l'Echiquier, Paris, 1847.

Denifle 1897 = Denifle (Henri), La Désolation des églises, monastères et hôpitaux en France pendant la guerre de Cent Ans, I, Documents relatifs au XVe siècle, Paris, 1897.

Denifle et Châtelain 1897 = Denifle (Henri) et Châtelain (Emile), éd., Chartularium universitatis parisiensis, IV, Paris, 1897.

Desjardins et Canestrini 1859 = Desjardins (Abel) et Canestrini (Giuseppe), éd., Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane, I, Paris, 1859.

Deutsche Reichstagakten, ältere Reihe, 7-12, Gotha, 1878–1901.

Devic et Vaissète 1872–1904 = Devic (Claude) et Vaissète (Joseph), Histoire générale de Languedoc, éd. Emile Molinier, 16 vol., Toulouse, 1872–1904.

Doncœur et Lanhers 1956 = Doncœur (Paul) et Lanhers (Yvonne), éd., Documents et recherches relatifs à Jeanne la Pucelle, III, La Réhabilitation de Jeanne la Pucelle. L'enquête ordonnée par Charles VII en 1450 et le codicille de Guillaume Bouillé, Paris, 1956.

Douët-d'Arcq 1863 = Douët-d'Arcq (Louis), éd., Choix de pièces inédites relatives au règne de Charles VI, 2 vol., Paris, 1863.

Douët-d'Arcq 1865 = Douët-d'Arcq (Louis), éd., Comptes de l'hôtel des rois de France aux XIVe et XVe siècles, Paris, 1865.

Du Clercq 1838 = Du Clercq (Jacques), Mémoires, éd. Jean Alexandre Buchon, Paris, 1838.

Du Fresne 1884 = Du Fresne de Beaucourt (Gaston), "1428. Cahier de doléances des députés du Languedoc", dans Notices et documents publiés pour la Société de l'histoire de France à l'occasion du cinquantième anniversaire de sa fondation, Paris, 1884, 243–252.

Du Fresne 1864a = Du Fresne de Beaucourt (Gaston), "Extraits du compte des obsèques de Charles VII", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, 1864, 178–198.

Du Fresne 1864b = Du Fresne de Beaucourt (Gaston), "Rôles de dépenses du temps de Charles VII (1450–1451)", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, 1864, 123–153.

Duparc 1977–1988 = Duparc (Pierre), éd., Procès en nullité de la condamnation de Jeanne d'Arc, 5 vol., Paris, 1977–1988.

Dupic 1943 = Dupic (Jeanne), "Fragment d'un compte original de Jean Barillet, dit de Xaincoins, receveur général des finances sous Charles VII (1438–1449)", BEC, 104 (1943), 278–286.

Dynter 1856–1857 = Dynter (Emond de), Chronica ducum Lotharingie et Brabantie ac regum Francie, éd. Pierre-François-Xavier de Ram, 3 vol., Bruxelles, 1856–1857.

Escouchy 1863–1864 = Escouchy (Mathieu d'), Chronique, éd. Gaston du Fresne de Beaucourt, 3 vol., Paris, 1863–1864.

Esquerrier et Miègeville 1895 = Esquerrier (Arnaud) et Miègeville, Chroniques romanes des comtes de Foix, éd. Félix Pasquier et Henri Courteault, Paris, Toulouse et Pau, 1895.

Fauquembergue 1903–1915 = Fauquembergue (Clément de), greffier du parlement de Paris, Journal (1417–1435), éd. Alexandre Tuetey et Henri Lacaille, 3 vol., 1903–1915.

Favier 1975 = Favier (Jean), éd., Le Commerce fluvial dans la région parisienne au XVe siècle. Les registres des compagnies françaises (1449–1467), Paris, 1975.

Favreau 2014 = Favreau (Robert), éd., Poitiers de Charles VII à Louis XI. Registres de délibérations du corps de ville, I et II, Poitiers, 2014.

Fenin 1837 = Fenin (Pierre de), Mémoires, éd. Emilie Dupont, Paris, 1837.

Filhol 1956 = Filhol (René), éd., Le Vieux Coustumier de Poictou, Bourges, 1956.

Fillastre 2003 = Fillastre (Guillaume), Ausgewählte Werke, éd. Malte Prietzel, Ostfildern, 2003.

Fribois 2006 = Fribois (Noël de), Abrégé des Chroniques de France, éd. Kathleen Daly, avec la collaboration de Gillette Labory, préface de Bernard Guenée, Paris, 2006.

Gaguin 1500–1501 = Gaguin (Robert), Compendium de origine et gestis Francorum, Paris, 1500–1501.

Gélu 2012 = Gélu (Jacques), "De la venue de Jeanne". Un traité scolastique en faveur de Jeanne d'Arc (1429), éd. et trad. Olivier Hanne, Aix-en-Provence, 2012.

Germain 1895 = Germain (Jean), "Le discours du voyage d'outre-mer au très victorieux roi Charles VII", éd. Charles Schefer, Revue de l'Orient latin, 3 (1895), 305–342.

Gilli 1998 = Gilli (Patrick), "Une lettre inédite sur Jeanne d'Arc (1429) faussement attribuée à Francesco Barbari, humaniste vénitien", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, année 1996, Paris, 1998, 53–74.

Godefroy 1653 = Godefroy (Denys), Histoire de Charles VI, roy de France, et des choses mémorables advenues durant 42 années de son règne, depuis 1380 jusques à 1422, par Jean Juvénal des Ursins, archevesque de Rheims, Paris, 1653.

Godefroy 1661 = Godefroy (Denys), Histoire du roy Charles VII, Paris, 1661.

Gruel 1890 = Gruel (Guillaume), Chronique d'Arthur de Richemont, connétable de France, duc de Bretagne (1393–1458), éd. Achille Le Vavasseur, Paris, 1890.

Guenée et Lehoux 1968 = Guenée (Bernard) et Lehoux (Françoise), éd., Les Entrées royales françaises de 1328 à 1515, Paris, 1968.

Guilbert 2001 = Guilbert (Sylvette), éd., Registre de délibérations du Conseil de Ville de Châlons-en-Champagne (1417–1421), Châlons-en-Champagne, 2001.

Guilbert 1990 et 1991 = Guilbert (Sylvette), éd., Registre de délibérations du Conseil de Ville de Reims (1422–1436), Reims, 1990–1991.

Guyotjeannin et Lusignan 2005 = Guyotjeannin (Olivier) et Lusignan (Serge), avec la collaboration d'Eduard Frunzeanu, éd., Le Formulaire d'Odart Morchesne dans la version du ms BnF fr. 5024, Paris, 2005.

Hassell 1992 = Hassell, Jr (James Woodrow), éd., Middle French Proverbs, Sentences and Proverbial Phrases, Toronto, 1992.

Jacqueton 1891 = Jacqueton (Gilbert), éd., Documents relatifs à l'administration financière en France de Charles VII à François Ier (1443–1523), Paris, 1891.

Joinville 1995 = Joinville, Vie de Saint Louis, éd. Jacques Monfrin, Paris, 1995.

Jones 2010 = Jones (Michael), "Les comptes d'Auffroy Guinot, trésorier et receveur général de Bretagne, 1430–1436", Journal des savants, 2010, 17-109 et 265–306.

Jones 2013 = Jones (Michael), "Les comptes de Jean Droniou, trésorier et receveur général de Bretagne, 1420–1429", Bulletin de la Société archéologique du Finistère, 141 (2013), 295–374.

Journal d'un bourgeois 1990 = Journal d'un bourgeois de Paris, de 1405 à 1449, éd. Colette Beaune, Paris, 1990.

Journal d'un bourgeois 1881 = Journal d'un bourgeois de Paris, 1405–1449, éd. Alexandre Tuetey, Paris, 1881.

Juvénal = Juvénal des Ursins (Jean), Ecrits politiques, éd. Peter Shervey Lewis, 3 vol., Paris, 1978–1992.

Kendall et Ilardi 1970 et 1971 = Kendall (Paul M.) et Ilardi (Vincent), éd., Dispatches with Related Documents of Milanese Ambassadors in France and Burgundy, 1450–1483, I, 1450–1460, et II, 1460–1461, Athens (Ohio), 1970 et 1971.

Kervyn 1873 = Kervyn de Lettenhove (Joseph-Bruno), éd., Le Livre des trahisons de France, Bruxelles, 1873.

La Broquère 2010 = La Broquère (Bertrandon de), Voyage d'Orient, éd. Jacques Paviot et Hélène Basso, Toulouse et Famagouste, 2010.

La Marche 1898 = La Marche (Olivier de), Le Chevalier délibéré, éd. F. Lippmann, 1898.

La Marche 1883–1888 = La Marche (Olivier de), Mémoires, éd. Henri Beaune et Jules d'Arbaumont, 4 vol., Paris, 1883–1888.

La Marche 1872 = La Marche (Olivier de), Traité du duel judiciaire, relations de pas d'armes et tournois par Olivier de La Marche, Jean de Villiers, seigneur de l'Isle Adam, Hardouin de la Jaille, Antoine de la Sale, etc., éd. Bernard Prost, Paris, 1872.

Lannoy 1879 = Lannoy (Hugues de), "Avis sur la guerre avec les Anglais (1435)", Bulletin de la Commission royale d'histoire de Belgique, 4e série, VI, 1879, 127–138.

La Taverne 1936 = La Taverne (Antoine de), Journal de la paix d'Arras (1435), éd. André Bossuat, Arras, 1936.

La Trémoille 1890 = La Trémoille (Louis de), éd., Les La Trémoille pendant cinq siècles, II, Nantes, 1890.

Le Cacheux 1931 = Le Cacheux (Paul), éd., Rouen au temps de Jeanne d'Arc et pendant l'occupation anglaise (1419–1449), Rouen et Paris, 1931.

Lecocq 1874 = Lecocq (Georges), Lettres de Philippe le Bon, duc de Bourgogne, aux habitants de la ville de Saint-Quentin, Saint-Quentin, 1874.

Ledain 1873 = Ledain (Bélisaire), éd., "Mémoires présentés au roi Charles VII par les délégués de la ville de Poitiers pour le détourner d'établir la gabelle en Poitou et en Saintonge", Archives historiques du Poitou, II, 1873, 253–284.

Le Fèvre 1876 et 1881 = Le Fèvre (Jean), seigneur de Saint-Remy, Chronique, éd. François Morand, 2 vol., Paris, 1876 et 1881.

Lefèvre-Pontalis 1903 = Lefèvre-Pontalis (Germain), éd., Les Sources allemandes de l'histoire de Jeanne d'Arc. Eberhard Windecke, Paris, 1903.

Le Roux de Lincy 1857 = Le Roux de Lincy (Antoine), éd., Chants historiques et populaires du temps de Charles VII et de Louis XI, Paris, 1857.

Le Roux de Lincy et Tisserand 1867 = Le Roux de Lincy (Antoine) et Tisserand (Lazare Maurice), éd., Paris et ses historiens aux XIVe et XVe siècles, documents et écrits originaux, Paris, 1867.

Leseur 1893 et 1896 = Leseur (Guillaume), Histoire de Gaston IV, comte de Foix, éd. Henri Courteault, 2 vol., Paris, 1893 et 1896.

Lettre 1847 = "Lettre sur la bataille de Castillon en Périgord (19 juillet 1453)", BEC, 1847, 245–247.

Le Verdier 1890 = Le Verdier (Pierre), "La complainte des Normans envoyee au Roy nostre sire", Bulletins de la Société de l'histoire de Normandie, années 1887–1890, Rouen, 1890, 77–87.

Longnon 1878 = Longnon (Auguste), éd., Paris pendant la domination anglaise, 1420–1436. Documents extraits des registres de la chancellerie de France, Paris, 1878.

Martène et Durand 1717 = Martène (Edmond) et Durand (Ursin), éd., Thesaurus novus anecdotorum, 5 vol., Paris, 1717.

Martial d'Auvergne 1724 = Martial d'Auvergne, Les Vigilles de la mort du roy Charles VII, à neuf pseaulmes et neuf leçons, éd. Antoine Urban Coustelier, 2 vol., Paris, 1724.

Maupoint 1878 = Maupoint (Jean), prieur de Sainte-Catherine-de-la-Couture, Journal parisien, 1437–1469, éd. Gustave Fagniez, Paris, 1878.

Meyer et Pannier 1877 = Meyer (Paul) et Pannier (Léopold), éd., Le Débat des hérauts d'armes de France et d'Angleterre suivi de The Debate between the Heralds of England and France by John Coke, Paris, 1877.

Mézières 2015 = Mézières (Philippe de), Songe du Viel Pelerin, éd. Joël Blanchard, Antoine Calvet et Didier Kahn, 2 vol., Droz, 2015.

Mistère 1862 = Mistère (Le) du siege d'Orleans, éd. Francis Guessard et Eugène de Certain, Paris, 1862.

Mollat 1952 et 1953 = Mollat (Michel), avec la collaboration d'Anne-Marie Briand, Micheline Baulant, Alice Guillemain, Yvonne Lanhers et Constantin Marinesco, éd., Les Affaires de Jacques Cœur. Journal du procureur Dauvet, 2 vol., Paris, 1952–1953.

Monstrelet = Monstrelet (Enguerran de), Chronique, éd. Louis Douët-d'Arcq, 6 vol., Paris, 1857–1862.

Montreuil 1975–1986 = Montreuil (Jean de), Opera, éd. Nicole Grévy-Pons, Ezio Ornato et Gilbert Ouy, II, L'Œuvre historique et polémique, Turin, 1975, III, Textes divers, appendices et tables, Paris, 1981 et IV, Monsteroliana, Paris, 1986.

Morice 1744 = Morice (dom Hyacinthe), Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclésiastique et civile de Bretagne, II, Paris, 1744.

Morosini 1898–1902 = Morosini (Antonio), Chronique, éd. Germain Lefèvre-Pontalis et Léon Dorez, 4 vol., Paris, 1898–1902.

Nesson 1925 = Nesson (Pierre de), Œuvres, éd. Arthur Piaget et Emilie Droz, Paris, 1925.

Ordonnances des rois 1750–1790 = Ordonnances des rois de France de la troisième race, VIII, IX, X, XI, XII, XIII, XIV, XV, éd. Denis Secousse, Louis-Guillaume de Villevault et Louis-Georges de Bréquigny, Paris, 1750–1790, et Table chronologique des ordonnances des rois, éd. Jean-Marie Pardessus, Paris, 1847.

Orléans 1992 = Orléans (Charles d'), Ballades et rondeaux, édition du manuscrit 25458 du fonds français de la Bibliothèque nationale de France, édition, traduction, présentation et notes de Jean-Claude Mühlethaler, Paris, 1992.

Phares 1997 et 1999 = Phares (Simon de), Le Recueil des plus illustres astrologues, éd. Jean-Patrice Boudet, 2 vol., Paris, 1997 et 1999.

Pie II 1984 = Pie II (Enea Silvio de' Piccolomini), Commentarii rerum memorabilium que temporibus suis contigerunt, éd. A. Van Heck, Cité du Vatican, 1984.

Plancher 1781 = Plancher (dom Urbain), Histoire générale et particulière de Bourgogne, IV, Dijon, 1781.

Poitiers 1998 = Poitiers (Eléonore de), "Les états de France (les honneurs de la cour)", éd. Jacques Paviot, Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, année 1996 (Paris, 1998), 75-137.

Pons 1990 = Pons (Nicole), éd., "L'Honneur de la couronne de France". Quatre libelles contre les Anglais (vers 1418-vers 1429), Paris, 1990.

Pons 2002 = Pons (Nicole), "Mémoire nobiliaire et clivages politiques. Le témoignage d'une courte chronique chevaleresque (1403–1442)", Journal des savants, 2002, 299–348.

Quicherat 1841–1849 = Quicherat (Jules), éd., Procès de condamnation et de réhabilitation de Jeanne d'Arc dite la Pucelle, 5 vol., Paris, 1841–1849.

Quicherat 1882 = Quicherat (Jules), "Supplément aux témoignages contemporains sur Jeanne d'Arc", Revue historique, 7e année, XIX (1882), 60–83.

Raynaud 1913 = Raynaud (Gaston), "La complainte de Paris en 1436", dans Id., Mélanges de philologie romane, Paris, 1913, 344–349.

Régnier 1923 = Régnier (Jean), Les Fortunes et adversitez, éd. Eugénie Droz, Paris, 1923.

Régnier-Bohler 1995 = Régnier-Bohler (Danielle), éd., Splendeurs de la cour de Bourgogne. Récits et chroniques, Paris, 1995.

Reilhac 1886 = Reilhac (A. de), éd., Jean de Reilhac, secrétaire, maître des comptes, général des finances et ambassadeur des Rois Charles VII, Louis XI et Charles VIII. Documents pour servir à l'histoire de ces règnes de 1455 à 1499, I, Paris, 1886.

Relation de Jean de Chambes 1842 = "Relation de Jean de Chambes, envoyé du roi Charles VII auprès de la seigneurie de Venise", BEC, 3 (1842), 183–196.

Religieux de Saint-Denis = Religieux de Saint-Denis (Le) [Michel Pintoin], Chronique contenant le règne de Charles VI, de 1380 à 1422, éd. et trad. Louis Bellaguet, 6 vol., Paris, 1839–1852, et réimpression avec une introduction de Bernard Guenée, Paris, 1994.

Richard 1875 = Richard (Jules-Marie), "Ballade sur la reprise de Paris par les Français le 13 avril 1436, composée à Arras", Revue des questions historiques, 18 (1875), 225–229.

Roche et Wissler 1926 = Roche (Charles de) et Wissler (Gustave), éd., Documents relatifs à Jeanne d'Arc et à son époque extraits d'un manuscrit du XVe siècle de la bibliothèque de la ville de Berne, Aarau, 1926.

Roserot 1886 = Roserot (Alphonse), éd., Le plus ancien registre des délibérations du Conseil de ville de Troyes, 1429–1433, Troyes, 1886.

Roye 1894 et 1896: Roye (Jean de), Chronique scandaleuse, éd. Bernard de Mandrot, 2 vol., Paris, 1894 et 1896.

Rymer = Rymer (Thomas), éd., Foedera, conventiones, litterae…, 20 vol., Londres, 1704–1735.

Smet 1856 = Smet (Joseph-Jean de), éd., Recueil des chroniques de Flandre, II, Bruxelles, 1856.

Soyer 1913 = Soyer (Jacques), éd., "Abrégé de l'histoire de France par un chroniqueur anonyme vivant sous le règne de Louis XII", Mémoires de la Société archéologique et historique de l'Orléanais, 24 (1913), 71-100.

Stein 1908 = Stein (Henri), Inventaire analytique des ordonnances enregistrées au Parlement de Paris jusqu'à la mort de Louis XII, Paris, 1908.

Stevenson 1861 et 1864 = Stevenson (Joseph), éd., Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry VI, 2 t., 3 vol., Londres, 1861–1864.

Stevenson 1863 = Stevenson (Joseph), éd., Narratives of the English Expulsion from Normandy, 1449–1450, Londres, 1863.

Taylor 2006 = Taylor (Craig), éd., Debating the Hundred Years War. "Pour ce que plusieurs (La Loy Salique)" and "A declaration of the trew and dewe title of Henrie VIII", Cambridge, 2006 (Camden Fifth Series, 29).

Thomas 1930 = Thomas (Antoine), Jean de Gerson et l'éducation des dauphins de France, étude critique, Paris, 1930.

Thomassin = Thomassin (Mathieu), Registre delphinal, édition en cours de publication par Kathleen Kaly pour la Société de l'histoire de France.

Tisset 1960–1971 = Tisset (Pierre), éd., avec la collaboration d'Yvonne Lanhers, Procès de condamnation de Jeanne d'Arc, 3 vol., Paris, 1960–1971.

Tuetey 1899 = Tuetey (Alexandre), Inventaire analytique des livres de couleur et bannières du Châtelet de Paris, Paris, 1899.

Vaivre et Vissière 2014 = Vaivre (Jean-Bernard de) et Vissière (Laurent), éd., "Tous les deables d'enfer". Relations du siège de Rhodes par les Ottomans en 1480, Genève, 2014.

Valois 1909 = Valois (Noël), Conseils et prédictions adressés à Charles VII en 1445 par un certain Jean du Bois, Paris, 1909.

Valois 1883 = Valois (Noël), Fragment d'un registre du Grand Conseil de Charles VII (mars-juin 1455), Paris, 1883.

Vielliard 1941 = Vielliard (Jeanne), "Les journées parisiennes de mai-juin 1418 d'après des documents des archives de la couronne d'Aragon", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, 1940 (Paris, 1941), 125–153.

Villon1991 = Villon (François), Poésies complètes, éd. Claude Thiry, Paris, 1991.

Wavrin 1868 = Wavrin (Jean de), Recueil des croniques et anchiennes istories de la Grant Bretaigne a present nommé Engleterre. From A.D. 1399 to A.D. 1422, éd. William Hardy et Edward Hardy, Londres, 1868.

Wavrin 1879 = Wavrin (Jean de), Recueil des croniques et anchiennes istories de la Grant Bretaigne a present nommé Engleterre. From A.D. 1422 to A.D. 1431, éd. William Hardy et Edward Hardy, Londres, 1879.

Wavrin 1884 = Wavrin (Jean de), Recueil des croniques et anchiennes istories de la Grant Bretaigne a present nommé Engleterre. From A.D. 1431 to A.D. 1447, éd. William Hardy et Edward Hardy, Londres, 1884.

Wavrin 1891 = Wavrin (Jean de), Recueil des croniques et anchiennes istories de la Grant Bretaigne a present nommé Engleterre. From A.D. 1447 to A.D. 1471, éd. William Hardy et Edward Hardy, Londres, 1891.

Библиография

Allmand 1967 = Allmand (Christopher), "The Anglo-French Negotiations at Calais in 1439", Bulletin of the Institute of Historical Research, 40 (1967), 1-33.

Allmand 1992 = Allmand (Christopher), Henry V, Berkeley et Los Angeles, 1992.

Allmand 1988 = Allmand (Christopher), The Hundred Years War. England and France at War c. 1300-c. 1450, Cambridge, 1988.

Allmand 1983 = Allmand (Christopher), Lancastrian Normandy, 1415–1450. The History of a Medieval Occupation, Oxford, 1983.

Allmand 1998 = Allmand (Christopher), éd., C. 1415-c. 1500, Cambridge, 1998 (The New Cambridge Medieval History, VII).

Allmand 2.000 = Allmand (Christopher), éd., War, Government and Power in Late Medieval France, Liverpool, 2.000.

Alteroche 2002 = Alteroche (Bernard d'), De l'étranger à la seigneurie à l'étranger au royaume (XIe-XVe siècle), Paris, 2002.

Ambühl 2013 = Ambühl (Rémy), Prisoners of War in the Hundred Years War. Ransom Culture in the Late Middle Ages, Cambridge, 2013.

Arabeyre 1992 = Arabeyre (Patrick), "La France et son gouvernement au milieu du XVe siècle d'après Bernard de Rosier", BEC, 150 (1992), 245–285.

Arabeyre 1990 = Arabeyre (Patrick), "Un prélat languedocien au milieu du XVe siècle: Bernard de Rosier, archevêque de Toulouse (1400–1475)", Journal des savants, 1990, 291–326.

Armstrong 1983 = Armstrong (C.A.J.), England, France and Burgundy in the Fifteenth Century, Londres, 1983.

Autrand 1986 = Autrand (Françoise), Charles VI, la folie du roi, Paris, 1986.

Autrand 2009 = Autrand (Françoise), Christine de Pizan, une femme en politique, Paris, 2009.

Autrand 1981 = Autrand (Françoise), Naissance d'un grand corps de l'Etat. Les gens du Parlement de Paris, 1345–1454, Paris, 1981.

Autrand 1980 = Autrand (Françoise), "Rétablir l'Etat: l'année 1454 au Parlement", dans La Reconstruction après la Guerre de Cent Ans. Actes du 104e congrès national des Sociétés savantes (Bordeaux, 1979), Paris, 1980, 7-23.

Autrand et Contamine 1995 = Autrand (Françoise) et Contamine (Philippe), "Les livres des hommes de pouvoir: de la pratique à la culture écrite", dans Pratiques de la culture écrite en France au XVe siècle, éd. Monique Ornato et Nicole Pons, Louvain-la-Neuve, 1995, 193–215.

Avril 2003 = Avril (François), éd., Jean Fouquet, peintre et enlumineur du XVe siècle, Paris, 2003.

Avril, Gousset et Guenée 1987 = Avril (François), Gousset (Marie-Thérèse) et Guenée (Bernard), Les Grandes Chroniques de France, Paris, 1987.

Avril et Reynaud 1993 = Avril (François) et Reynaud (Nicole), Les Manuscrits à peintures en France, 1440–1520, préface de Philippe Contamine, Paris, 1993.

Azincourt 2015 = Azincourt (D') à Marignan, 1415–1515 (catalogue d'exposition), Paris, 2015.

Babel 2003 = Babel (Rainer), "Frankreich und der Oberrhein zur Zeit König Karls VII", dans Konrad Krimm et Rainer Brüning éd., Zwischen Habsburg und Burgund. Der Oberrhein als europäische Landschaft im 15. Jahrhundert, Ostfildern, 2003, 139–151.

Backhouse 1981 = Backhouse (Janet), "A Reappraisal of the Bedford Hours", The British Library Journal, VII, 1, 1981, 47–69.

Baker 2.000 = Baker (Denise), éd., Inscribing the Hundred Years War in French and English Culture, Albany, NY, 2.000.

Barbé 1917 = Barbé (Louis A.), Margaret of Scotland and the Dauphin Louis. An historical study based mainly on original documents preserved in the Bibliothèque nationale, Londres, Glasgow et Bombay, 1917.

Bardet et Dupâquier 1997 = Bardet (Jean-Pierre) et Dupâquier (Jacques), éd., Histoire des populations de l'Europe, I, Des origines aux prémices de la révolution démographique, Paris, 1997.

Barker 2009 = Barker (Juliet R. V.), Conquest: The English Kingdom of France 1417–1450, Londres, 2009.

Barthélemy 1854 = Barthélemy (Edouard de), Histoire de la ville de Châlons-sur-Marne et de ses institutions depuis son origine jusqu'en 1789, Châlons, 1854.

Baud 1971 = Baud (Henri), Amédée VIII et la guerre de Cent Ans, Annecy, 1971.

Baud 1992 = Baud (Henri), "La correspondance entre Charles VII et le duc Amédée VIII", dans Amédée VIII-Félix V, premier duc de Savoie (1383–1451), éd. Bernard Andenmatten et Agostino Paravicini Bagliani, Lausanne, 1992, 247–257.

Baume 2011 = Baume (Andrew), Une bataille, ses acteurs et ses historiens. Gerberoy et la Normandie lancastrienne (1435), Le Coudray-Saint-Germer, 2011. (Les Cahiers de la Société historique et géographique du bassin de l'Epte, nos 65–66).

Baume 2003 = Baume (Andrew), "Text and Interpretation: Thomas Basin and the revolt in the Pays de Caux (1435–1436)", dans Paroles et silences, éd. Leo Carruthers et Adrian Papahagi, Publications de l'Association des médiévistes anglicistes de l'enseignement supérieur, 2003, 193–209.

Bazin 1906 = Bazin (Arthur), Compiègne sous Louis XI d'après des documents inédits, Compiègne, 1906.

Beaune 1985a = Beaune (Colette), "L'historiographie de Charles VII: un thème de l'opposition à Louis XI", dans La France de la fin du XVe siècle, renouveau et apogée, éd. Bernard Chevalier et Philippe Contamine, Paris, 1985, 265–281.

Beaune 1985b = Beaune (Colette), Naissance de la nation France, Paris, 1985.

Beaune 2004 = Beaune (Colette), Jeanne d'Arc, Paris, 2004.

Bernus 1908 = Bernus (Pierre), "Le rôle politique de Pierre de Brézé au cours des dix dernières années du règne de Charles VII (1451–1461)", BEC, 69 (1908), 303–347.

Bessey 2005 = Bessey (Valérie), Les Commanderies de l'Hôpital en Picardie au temps des chevaliers de Rhodes, 1309–1522, Millau, 2005.

Billot 1987 = Billot (Claudine), Chartres à la fin du Moyen Age, Paris, 1987.

Biraben 1975 = Biraben (Jean-Noël), Les Hommes et la peste en France et dans les pays européens et méditerranéens, 2 vol., Paris, 1975.

Blanchard 1995 = Blanchard (Joël), éd., Représentation, pouvoir et royauté à la fin du Moyen Age, actes du colloque organisé par l'université du Maine les 25 et 26 mars 1994, Paris, 1995.

Blet 1993 = Blet (Pierre), "Le rôle du Saint-Siège", dans Les Fondements de la paix, des origines au début du XVIIIe siècle, éd. Pierre Chaunu, Paris, 1993, 113–135.

Bloch 1961 = Bloch (Marc), Les Rois thaumaturges. Etude sur le caractère surnaturel attribué à la puissance royale particulièrement en France et en Angleterre, Paris, 1961.

Bochaca 2011 = Bochaca (Michel), "Plaidoyer pour une reprise en main en douceur de Bordeaux au lendemain de la deuxième conquête française (vers 1453–1454)", dans Le Gouvernement des communautés politiques à la fin du Moyen Age. Entre puissance et négociation: villes, finances, Etat. Actes du colloque en l'honneur d'Albert Rigaudière, éd. Corinne Leveleux-Teixeira, Anne Rousselet-Pimont, Pierre Bonin et Florent Garnier, Paris, 2011, 53–63.

Bochaca et Faucherre 2002 = Bochaca (Michel) et Faucherre (Nicolas), "“Tenir en brisde et subgection les habitants d'icelle ville''. La construction des châteaux du Hâ et de Tropeyte à Bordeaux sous Charles VII et Louis XI", dans Anne-Marie Cocula et M. Combet, éd., Château et ville, Bordeaux, Ausonius, 2002, 53–64.

Bois 1976 = Bois (Guy), Crise du féodalisme. Economie rurale et démographie en Normandie orientale du début du XIVe siècle au milieu du XVIe siècle, Paris, 1976.

Bois 2.000 = Bois (Guy), La Grande Dépression médiévale: le précédent d'une crise systémique, Paris, 2.000.

Bompaire 2006 = Bompaire (Marc), "Les désirés et la circulation des médailles de Charles VII", Bulletin de la Société française de numismatique, 2006, 17–21.

Bompaire et Dumas 2.000 = Bompaire (Marc) et Dumas (Françoise), Numismatique médiévale, Turnhout, 2.000.

Bon (2011) = Bon (Philippe), "Mehun-sur-Yèvre, première synthèse", dans Le Château et l'Art à la croisée des sources, I, Mehun-sur-Yèvre, 2011, 171–497.

Bonenfant 1958 = Bonenfant (Paul), Du meurtre de Montereau au traité de Troyes, Bruxelles, 1958.

Bonenfant 1996 = Bonenfant (Paul), Philippe le Bon, sa politique, son action, éd. A.-M. Bonenfant-Feytmans, préface de Jean Stengers, Bruxelles, 1996.

Bonnault d'Houët 1897 = Bonnault d'Houët (Xavier de), Les Francs-archers de Compiègne, 1448–1524, Compiègne, 1897.

Boone 1990 = Boone (Marc), "Diplomatie et violence d'Etat. La sentence rendue par les ambassadeurs et conseillers du roi de France Charles VII, concernant le conflit entre Philippe le Bon, duc de Bourgogne, et Gand", Bulletin de la Commission royale d'histoire, 156 (1990), 1-54.

Bossuat 1957 = Bossuat (André), Le Bailliage de Montferrand (1425–1556), Paris, 1957.

Bossuat 1936 = Bossuat (André), Perrinet Gressart et François de Surienne, agents de l'Angleterre. Contribution à l'étude des relations de l'Angleterre et de la Bourgogne avec la France sous le règne de Charles VII, Paris, 1936.

Bossuat 1954 = Bossuat (André), "Le rétablissement de la paix sociale sous le règne de Charles VII", Le Moyen Age, 60 (1954), 137–162.

Bossuat 1960 = Bossuat (Robert), "Jean de Rouvroy, traducteur de Frontin", Bibliothèque d'humanisme et de Renaissance, 22 (1960), 469–489.

Boucheron 2010 = Boucheron (Patrick), éd., Histoire du monde au XVe siècle, Paris, 2010.

Boudet 1997 = Boudet (Jean-Patrice), "Le bel automne de la culture médiévale (XIVe-XVe siècle)", dans Histoire culturelle de la France, éd. Jean-Pierre Rioux et Jean-François Sirinelli, I, Le Moyen Age, par Jean-Patrice Boudet, Anita Guerreau-Jalabert et Michel Sot, Paris, 1997, 223–357.

Boudet 2007 = Boudet (Jean-Patrice), "“Pour commencer bonne maniere de gouverner ledit royaume”: un miroir du prince du XVe siècle: l'avis à Yolande d'Aragon", dans Le Prince au miroir de la littérature politique de l'Antiquité aux Lumières, éd. Frédérique Lachaud et Lydwine Scordia, Mont-Saint-Aignan, 2007, 277–295.

Boudet et Poulle 1999 = Boudet (Jean-Patrice) et Poulle (Emmanuel), "Les jugements astrologiques sur la naissance de Charles VII", dans Saint-Denis et la royauté. Etudes offertes à Bernard Guenée, éd. Françoise Autrand, Claude Gauvard et Jean-Marie Moeglin, Paris, 1999, 169–179.

Boudet 1894 = Boudet (Marcellin), "Charles VII à Saint-Flour et le prélude de la Praguerie", Annales du Midi, VI (1894), 301–327.

Boulet 2006 = Boulet (Vincent), "Un grand corps de l'Etat à l'épreuve du “schisme royal''. Le Parlement de Poitiers durant la période anglo-bourguignonne (1418–1436)", dans Positions de thèse de l'Ecole nationale des chartes, Paris, 2006, 63–72.

Boutruche 1963 = Boutruche (Robert), La Crise d'une société. Seigneurs et paysans du Bordelais pendant la guerre de Cent Ans, Paris, 1963.

Boutruche 1945 = Boutruche (Robert), "La dévastation des campagnes pendant la guerre de Cent Ans et la reconstruction de la France", dans Mélanges 1945, III, Etudes historiques (Publications de la Faculté des lettres de Strasbourg, 106, Paris, 1947), 127–163.

Bove 2009 = Bove (Boris), Le Temps de la guerre de Cent Ans, 1328–1453, Paris, 2009.

Bretagne 1992 = La Bretagne au temps des Ducs, abbaye de Daoulas, 15 juin 1991-6 octobre 1991, et Musée Dobrée, Nantes, 6 novembre 1991-9 février 1992, Daoulas, 1991.

Brill 1970 = Brill (Reginald), "The English preparations before the treaty of Arras: a new interpretation of Sir John Fastolf's report, september 1435", Studies in Medieval and Renaissance History, VII (1970), 231–247.

Bulst 1996 = Bulst (Neithard), "Les officiers royaux en France dans la seconde moitié du XVe siècle: bourgeois au service de l'Etat?", dans L'Etat moderne et les Elites. Apports et limites de la méthode prosopographique, éd. Jean-Philippe Genet et Günther Lottes, Paris, 1996, 111–121.

Bulst, Descimon et Guerreau 1996 = Bulst (Neithard), Descimon (Robert) et Guerreau (Alain), éd., L'Etat ou le Roi. Les fondements de la modernité monarchique en France (XIVe-XVIIe siècles), Paris, 1996.

Caillet 2009 = Caillet (Louis), Etude sur les relations de la commune de Lyon avec Charles VII et Louis XI (1417–1483), Lyon et Paris, 1909.

Calmette 1905 = Calmette (Joseph), "Epitaphes et poèmes sur Charles VII, extraits des manuscrits de la reine (Bibliothèque vaticane)", Mélanges d'archéologie et d'histoire, 25 (1905), 211–222.

Calmette et Déprez 1937 = Calmette (Joseph) et Déprez (Eugène), La France et l'Angleterre en conflit, Paris, 1937.

Calmette et Périnelle 1930 = Calmette (Joseph) et Périnelle (Georges), Louis XI et l'Angleterre (1461–1483), Paris, 1930.

Carpenter 1997 = Carpenter (Christine), The Wars of the Roses. Politics and the Constitution in England, c. 1437–1509, Cambridge, 1997.

Carpentier et Le Mené 1996 = Carpentier (Elisabeth) et Le Mené (Michel), La France du XIe au XVe siècle. Population, économie, société, Paris, 1996.

Cartellieri 1926 = Cartellieri (Otto), Am Hofe der Herzöge von Burgund, Bâle, 1926.

Cassard 2006 = Cassard (Jean-Christophe), "Tanguy du Chastel, l'homme de Montereau", dans Le Trémazan des du Chastel: du château fort à la ruine, éd. Yves Coativy, Brest, 2006, 83-104.

Cazacu 2005 = Cazacu (Matei), Gilles de Rais, Paris, 2005.

Chaigne-Legouy 2014 = Chaigne-Legouy (Marion), Femmes au "cœur d'homme" ou pouvoir au féminin? Les duchesses de la seconde maison d'Anjou (1380–1481), thèse de doctorat en histoire, Université Paris-Sorbonne, 2014.

Champion 1931 = Champion (Pierre), Agnès Sorel, la dame de Beauté, Paris, 1931.

Champion 1927 = Champion (Pierre), La Dauphine mélancolique, Paris, 1927.

Champion 1906 = Champion (Pierre), Guillaume de Flavy, capitaine de Compiègne. Contribution à l'histoire de Jeanne d'Arc et à l'étude de la vie militaire et privée au XVe siècle, Paris, 1906.

Champion 1966 = Champion (Pierre), Histoire poétique du quinzième siècle, 2 vol., Paris, 1966.

Champion 1969 = Champion (Pierre), Vie de Charles d'Orléans (1394–1465), 2e éd., Paris, 1969.

Champion et Thoisy 1943 = Champion (Pierre) et Thoisy (Paul de), Bourgogne, France, Angleterre au traité de Troyes: Jean de Thoisy, évêque de Tournai, chancelier de Bourgogne, membre du Conseil du roi, 1350–1433, Paris, 1943.

Charbonnier 1980 = Charbonnier (Pierre), Une autre France. La seigneurie rurale en Basse-Auvergne du XIVe au XVIe siècle, 2 vol., Clermond-Ferrand, 1980.

Charlier 2006 = Charlier (Philippe), "Qui a tué la Dame de Beauté? Etude scientifique des restes d'Agnès Sorel (1422–1450)", Histoire des sciences médicales, XL (2006), 255–262.

Chevalier 1982 = Chevalier (Bernard), Les Bonnes Villes de France du XIVe au XVIe siècle, Paris, 1982.

Chevalier 1995 = Chevalier (Bernard), Les Bonnes Villes, l'Etat et la société dans la France de la fin du XVe siècle, Orléans, 1995.

Chevalier 1999 = Chevalier (Bernard), "Marie d'Anjou, une reine sans gloire, 1404–1463", dans Autour de Marguerite d'Ecosse. Reines, princesses et dames du XVe siècle, éd. Geneviève Contamine et Philippe Contamine, Paris, 1999, 81–98.

Chevalier 1972 = Chevalier (Bernard), Tours, ville royale, 1356–1520. Origine et développement d'une capitale à la fin du Moyen Age, Paris-Louvain, 1972.

Chiffoleau 1988 = Chiffoleau (Jacques), "La religion flamboyante (vers 1320-vers 1520)", dans Histoire de la France religieuse, éd. Jacques Le Goff et René Rémond, II, Paris, 1988, 13-184.

Cintré 1992 = Cintré (René), Les Marches de Bretagne au Moyen Age. Economie, guerre et société en pays de frontière (XIVe-XVe siècle), Pornichet, 1992.

Clauzel, Giry-Deloison et Leduc 1999 = Clauzel (Denis), Giry-Deloison (Charles) et Leduc (Christophe), éd., Arras et la diplomatie européenne, XVe-XVIe siècle, Arras, 1999.

Cockshaw 1996 = Cockshaw (Pierre), "L'assassinat du duc Jean de Bourgogne à Montereau. Etude des sources", dans Mélanges André Uyttebrouck, éd. Jean-Marie Duvosquel, Jacques Nazet et André Vanrie, Bruxelles, 1996, 145–162.

Collard 2012 = Collard (Franck), "Au-delà des miroirs et de l'autre côté: le Charles VII de Jean Juvénal des Ursins", Cahiers de recherches médiévales et humanistes, № 24, 2012, 113–127.

Collard 2016 = Collard (Franck), "Excès débilitants, passions énergisantes. La sexualité de Charles VII relève-t-elle de la pathologie politique?", dans La Pathologie du pouvoir: vices, crimes et délits des gouvernants. Antiquité, Moyen Age, époque moderne, éd. Patrick Gilli, Leyde, 2016, 397–408.

Contamine 1972 = Contamine (Philippe), Guerre, Etat et société à la fin du Moyen Age. Etudes sur les armées des rois de France (1337–1494), Paris et La Haye, 1972.

Contamine 1981 = Contamine (Philippe), La France aux XIVe et XVe siècles. Hommes, mentalités, guerre et paix, Londres, 1981.

Contamine 1988 = Contamine (Phiippe), "La “France anglaise'' au XVe siècle: mythe ou réalité?", dans Actes du 111e congrès national des sociétés savantes (Poitiers, 1986), Section d'histoire médiévale et de philologie, I., La "France anglaise" au Moyen Age, Paris, 1988, 17–29.

Contamine 1991 = Contamine (Philippe), "Bretagne et France à la fin du Moyen Age: le temps de Jean V, de Charles VII et de Jeanne d'Arc", Bulletin de la Société archéologique et historique de Nantes et de Loire-Atlantique, 127 (1991), 71–85.

Contamine 1992a = Contamine (Philippe), éd., Histoire militaire de la France, I, Des origines à 1715, Paris, 1992.

Contamine 1992b = Contamine (Philippe), "Un acteur du sacre de Charles VII: Georges de La Trémoille", dans Travaux de l'Académie nationale de Reims, 1841–1991, 150e anniversaire, l'histoire de Reims en question, Reims, 1992, 197–211.

Contamine 1992c = Contamine (Philippe), Des pouvoirs en France, 1300–1500, Paris, 1992.

Contamine 1993 = Contamine (Philippe), "Charles VII, les Français et la paix, 1420–1445", Comptes rendus des séances de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1993, 9-23.

Contamine 1994 = Contamine (Philippe), "Pouvoir et vie de cour dans la France du XVe siècle: les mignons", Comptes rendus des séances de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1994, 541–554.

Contamine 1996 = Contamine (Philippe), "Vincennes et Charles VII", dans Vincennes aux origines de l'Etat moderne, éd. Jean Chapelot et Elisabeth Lalou, Paris, 1996, 305–317.

Contamine 1997a = Contamine (Philippe), "La gestion et le contrôle des finances publiques à la fin du Moyen Age: l'intervention de la Chambre des comptes du roi de France", dans "Pouvoir et gestion", cinquièmes rencontres, 29 et 30 novembre 1996, Toulouse, 1997, 97-104.

Contamine 1997b = Contamine (Philippe), "Les rencontres au sommet dans la France du XVe siècle", dans Im Spannungsfeld von Recht und Ritual. Soziale Kommunikation in Mittelalter und Früher Neuzeit, éd. Heinz Duchhardt et Gert Melville, Cologne, Weimar et Vienne, 1997, 273–289.

Contamine 1998 = Contamine (Philippe), "Une chronique pour un prince? La Geste des nobles françois", dans Les Princes et l'histoire du XIVe au XVIIIe siècle, éd. Chantal Grell, Werner Paravicini et Jürgen Voss, Bonn, 1998, 231–241.

Contamine 1999a = Contamine (Philippe), "France et Bourgogne. L'historiographie du XVe siècle et la paix d'Arras", dans Arras et la diplomatie européenne, XVe-XVIe siècle, éd. Denis Clauzel, Charles Giry-Deloison et Christophe Leduc, Arras, 1999, 81-100.

Contamine 1999b = Contamine (Philippe), "Réformer l'Etat, rationaliser l'administration: à propos du contrôle des finances publiques, 1456–1461", dans Finances, pouvoirs et mémoire. Mélanges offerts à Jean Favier, éd. Jean Kerhervé et Albert Rigaudière, Paris, 1999, 392–396.

Contamine 2.000 = Contamine (Philippe), "Supplique à Charles VII pour que, de sa grâce, il allège les impôts de Lyon et du Lyonnais (1429?). Quelques lieux communs de la pensée politique au XVe siècle", dans Penser le pouvoir au Moyen Age (Viiie-XVe siècle), études offertes à Françoise Autrand, éd. Dominique Boutet et Jacques Verger, Paris, 2.000, 47–53.

Contamine 2002 = Contamine (Philippe), "Lever l'impôt en terre de guerre: rançons, appatis, souffrances de guerre dans la France des XIVe et XVe siècles", dans L'Impôt au Moyen Age. L'impôt public et le prélèvement seigneurial, fin XIIe-début XVIe siècle, éd. Philippe Contamine, Jean Kerhervé et Albert Rigaudière, I, Le Droit d'imposer, Paris, 2002, 11–39.

Contamine 2003 = Contamine (Philippe), "A l'abordage! Pierre de Brézé, grand sénéchal de Normandie, et la guerre de course (1452–1458)", dans La Normandie et l'Angleterre au Moyen Age, éd. Pierre Bouet et Véronique Gazeau, Caen, 307–358.

Contamine 2004 = Contamine (Philippe), "Charles VII, roi de France, et ses favoris: l'exemple de Pierre, sire de Giac († 1427)", dans Der Fall des Günstlings. Hofpartei in Europa vom 13. bis 17. Jahrhundert, éd. Jan Hirschbiegel et Werner Paravicini, Ostfildern, 2004, 139–162.

Contamine 2005a = Contamine (Philippe), "1445: Charles VII et l'art de la négociation", dans Negociar en la Edad Media. Négocier au Moyen Age, éd. Maria Teresa Ferrer Mallol, Jean-Marie Moegin, Stéphane Péquignot et Manuel Sanchez Martinez, Barcelone, 2005, 321–348.

Contamine 2005b = Contamine (Philippe), "Chronogrammes français du XVe siècle", dans Dire et penser le temps au Moyen Age. Frontières de l'histoire et du roman, éd. Emmanuèle Baumgartner et Laurence Harf-Lancner, Paris, 2005, 47–60.

Contamine 2005c = Contamine (Philippe), "La crise de la royauté française au XIVe siècle: réformation et innovation dans le Songe du Vieil Pelerin (1389) de Philippe de Mézières", dans Tradition, Innovation, Invention. Fortschrittsverwegerung und Fortsschrittsbewusstsein im Mittelalter, éd. Hans-Joachim Schmitt, Berlin et New York, 2005, 361–379.

Contamine 2005d = Contamine (Philippe), Pages d'histoire militaire médiévale, XIVe-XVe siècle, Paris, 2005.

Contamine 2005e = Contamine (Philippe), "Guerre, Etat et société: une révision à la lumière de la crise politique et militaire dans la France du deuxième quart du XVe siècle", dans XXXI Semana de estudios Medievales, Estella, 18 a 22 de julio de 2004, Pampelune, 2005, 117–139.

Contamine 2006a = Contamine (Philippe), "Une page d'histoire diplomatique au XVe siècle: Charles VII, roi de France, Gaston IV, comte de Foix, Jean d'Aragon, roi de Navarre, Charles, prince de Viane, et Henri IV, roi de Castille (1456)", dans Minorités juives, pouvoirs, littérature politique en Péninsule ibérique, France et Italie au Moyen Age. Etudes offertes à Béatrice Leroy, éd. Jean-Pierre Barraqué et Véronique Lamazou-Duplan, préface de Michel Zimmermann, Biarritz, 2006, 113–126.

Contamine 2006b = Contamine (Philippe), "Aperçus nouveaux sur Toison d'or, chroniqueur de la paix d'Arras (1435)", Revue du Nord, 88, nos 366–367, 2006, 577–596.

Contamine 2008a = Contamine (Philippe), "“Vive la croix gente, blanche et hautaine Du beau jardin des nobles fleurs de lis''. La croix droite blanche de France au XVe et au début du XVIe siècle", dans Signes et couleurs des identités politiques du Moyen Age à nos jours, éd. Denise Turrel, Martin Aurell, Christine Manigand, Jérôme Grévy, Laurent Hablot et Catalina Girbea, Rennes, 2008, 23–44.

Contamine 2008b = Contamine (Philippe), "Serments bretons (8-15 septembre 1427)", dans Le Prince, l'argent, les hommes au Moyen Age. Mélanges offerts à Jean Kerhervé, éd. Jean-Christophe Cassard, Yves Coativy et Dominique Le Page, Rennes, 2008, 123–132.

Contamine 2009a = Contamine (Philippe), "Rendre grâce, prier, faire mémoire: la “fête du Roi'', 14 octobre de l'année 1450 puis 12 août de l'année 1451 et des années postérieures", Bulletin de la Société nationale des antiquaires de France, 2009, 338–352.

Contamine 2009b = Contamine (Philippe), "Les Anglais, “anciens et mortels ennemis” des rois de France, de leur royaume et des Français pendant la guerre de Cent Ans", Revista de História das ideias, 30 (2009), 201–218.

Contamine 2011 = Contamine (Philippe), "La crise fiscale et monétaire des années 1419–1422 vue de l'obédience de Charles, dauphin de Vienne et régent du royaume de France", dans Le Gouvernement des communautés politiques à la fin du Moyen Age. Entre puissance et négociation: villes, finances, Etat. Actes du colloque en l'honneur d'Albert Rigaudière, éd. Corinne Leveleux-Teixeira, Anne Rousselet-Pimont, Pierre Bonin et Florent Garnier, Paris, 2011, 267–277 et 562.

Contamine 2012a = Contamine (Philippe), "Yolande d'Aragon et Jeanne d'Arc: l'improbable rencontre de deux parcours politiques", dans Femmes de pouvoir, femmes politiques durant les derniers siècles du Moyen Age et au cours de la première Renaissance, éd. Eric Bousmar, Jonathan Dumont, Alain Marchandisse et Bertrand Schnerb, Bruxelles, 2012, 11–30.

Contamine 2012b = Contamine (Philippe), "Le Quadrilogue invectif d'Alain Chartier (1422): texte de circonstance ou œuvre littéraire?", Cahiers de recherches médiévales et humanistes, № 24, 2012, 37–50.

Contamine 2014 = Contamine (Philippe), "Après le bûcher. La campagne de propagande de la royauté franco-anglaise au sujet de Jeanne d'Arc en juin 1431", dans Epistolaire politique, I, Gouverner par les lettres, éd. Bruno Dumézil et Laurent Vissière, Paris, 2014, p. 215–225.

Contamine 2015a = Contamine (Philippe), "Entre fiction et frictions: les rapports diplomatiques de la France de Charles VII avec l'Ecosse de Jacques II Stewart à la fin et au lendemain de la guerre de Cent Ans (1449–1457)", Cahiers d'archéologie et d'histoire du Berry, actes du colloque d'Aubigny-sur-Nère. L'Auld Alliance à l'épreuve du temps. Relations entre la France et l'Ecosse (1295–1560), 2015, 33–46.

Contamine 2015b = Contamine (Philippe), "Jean, comte de Dunois et de Longueville (140?-1468) ou l'honneur d'être bâtard", dans La Bâtardise et l'exercice du pouvoir en Europe du XIIIe au début du XVIe siècle, éd. Eric Bousmar, Alain Marchandisse et Bertrand Schnerb, Revue du Nord, 2015, № 31, 285–311.

Contamine, Bouzy et Hélary 2012 = Contamine (Philippe), Bouzy (Olivier) et Hélary (Xavier), Jeanne d'Arc, histoire et dictionnaire, Paris, 2012.

Contamine, Guyotjeannin et Le Jan 2002 = Contamine (Philippe), Guyotjeannin (Olivier) et Le Jan (Régine), Histoire de la France politique. Le roi, l'Eglise, les grands, le peuple, 481-1514, Paris, 2002.

Contamine et Tesnière 2013 = Contamine (Philippe) et Tesnière (Marie-Hélène), "Jeanne de France, duchesse de Bourbon, et son livre d'heures", Monuments Piot, 92 (2013).

Cosneau 1886 = Cosneau (Emile), Le Connétable de Richemont (Artur de Bretagne), 1393–1458, Paris, 1886.

Coulet, Planche et Robin 1982 = Coulet (Noël), Planche (Alice), Robin (Françoise), Le Roi René, le prince, le mécène, l'écrivain, le mythe, Aix-en-Provence, 1982.

Courteault 1895 = Courteault (Henri), Gaston IV, comte de Foix, vicomte de Béarn, prince de Navarre, 1423–1472. Etude historique sur le midi de la France et le nord de l'Espagne au XVe siècle, Toulouse, 1895.

Curry 2003 = Curry (Anne), "The “Coronation Expedition'' and Henry VI's Court in France, 1430 to 1432", dans The Lancastrian Court. Proceedings of the 2001 Harlaxton Symposium, éd. Jenny Stratford, Donnington, 2003, 29–52.

Curry 2002 = Curry (Anne), "Le traité de Troyes (1420). Un triomphe pour les Anglais ou pour les Français?", dans Images de la guerre de Cent Ans, éd. Jean Maurice, Daniel Couty et Michèle Guéret-Laferté, Paris, 2002, 13–26.

Cuttler 1981a = Cuttler (Simon Hirsch), The Law of Treason and Treason Trials in Tate Medieval France, Cambridge, 1981.

Cuttler 1981b = Cuttler (Simon Hirsch), "A report to Sir John Fastolf on the trial of Jean, Duke of Alençon", The English Historical Review, 96 (1981), 811–817.

Dalas 1991 = Dalas (Martine), Corpus des sceaux français du Moyen Age, II, Les Sceaux des rois et de régence, Paris, 1991.

Daly et Giesey 1993 = Daly (Katherine) et Giesey (Ralph E.), "Noël de Fribois et la loi salique", BEC, 91 (1993), 5-36.

Dauchy 2002 = Dauchy (Serge), Arrêts et jugements du Parlement de Paris sur appels flamands, Bruxelles, 2002.

Daumet 1898 = Daumet (Georges), Etude sur l'alliance de la France et de la Castille aux XIVe et XVe siècles, Paris, 1898.

Dauphant 2009 = Dauphant (Léonard), "Le royaume de France vu par les hérauts d'armes. Représentation de l'espace à la cour de Charles VII (1453–1461)", dans Espaces et mondes au Moyen Age, éd. M. Cioba et alii, Bucarest, 2009, 398–407.

Dauphant 2012 = Dauphant (Léonard), Le Royaume des quatre rivières. L'espace politique français (1380–1515), préface d'Elisabeth Crouzet-Pavan, Paris, 2012.

Dauvilliers 1950 = Dauvilliers (Jean), "L'union réelle de Gênes et du royaume de France aux XIVe, XVe et XVIe siècles", Annales de la Faculté de droit d'Aix-en-Provence, 43 (1950), 6-112.

Davies 1982 = Davies (M.C.), "Poggio Bracciolini as Rhetorician and Historian: Unpublished Pieces", Rinascimento, 22 (1982).

Delachenal 1891 = Delachenal (Roland), "Une clause de la paix d'Arras. Les conseillers bourguignons dans le parlement de Charles VII", Bulletin de la Société de l'histoire de Paris et de l'Ile-de-France, 18 (1891), 76–83.

Delaruelle, Labande et Ourliac 1964 = Delaruelle (Etienne), Labande (Edmond-René) et Ourliac (Paul), L'Eglise au temps du Grand Schisme et de la crise conciliaire (1378–1449), 2 vol., Paris, 1964.

Delclos 1980 = Delclos (Jean-Claude), Le Témoignage de Georges Chastellain, historiographe de Philippe le Bon et de Charles le Téméraire, Genève, 1980.

Déniau 1934 = Déniau (Jean), La Commune de Lyon et la guerre bourguignonne, 1417–1435, Lyon, 1934.

Déprez 1938 = Déprez (Eugène), "Un essai d'union nationale à la veille du traité de Troyes (1419)", BEC, 99 (1938), 342–353.

Dickinson 1955 = Dickinson (Joycelyne Gledhill), The Congress of Arras. A Study in Medieval Diplomacy, Oxford, 1955.

Dieudonné 1912 = Dieudonné (Adolphe), La Monnaie royale depuis la réforme de Charles V jusqu'à la restauration monétaire par Charles VII, Nogent-Le-Rotrou, 1912.

Dognon 1889 = Dognon (Paul), "Les Armagnacs et les Bourguignons, le comte de Foix et le dauphin en Languedoc (1416–1420)", Annales du Midi, I (1889), 433–509.

Dognon 1895 = Dognon (Paul), Les Institutions politiques et administratives du pays de Languedoc du XIIIe siècle aux guerres de religion, Toulouse, 1895.

Du Fresne 1896 = Du Fresne de Beaucourt (Gaston), Extrait du catalogue des actes de Charles VII du siège d'Orléans au sacre de Reims 1428–1429, Besançon, 1896.

Du Fresne = Du Fresne de Beaucourt (Gaston), Histoire de Charles VII, 6 vol., Paris, 1881–1891.

Dupâquier 1988 = Dupâquier (Jacques), éd., Histoire de la population française, I, Des origines à la Renaissance, Paris, 1988.

Duparc 1971 = Duparc (Pierre), "La conclusion du traité de Troyes", Revue historique de droit français et étranger, 1971, 50–64.

Dupont-Ferrier 1930–1933 = Dupont-Ferrier (Gustave), Etudes sur les institutions financières de la France à la fin du Moyen Age, Paris, 1930–1933.

Dupont-Ferrier 1942–1966 = Dupont-Ferrier (Gustave), Gallia regia ou Etat des officiers royaux des bailliages et des sénéchaussées de 1328 à 1515, 6 vol., Paris, 1942–1966.

Dupont-Ferrier 1930–1933 = Dupont-Ferrier (Gustave), Nouvelles études sur les institutions financières de la France à la fin du Moyen Age, Paris, 1930–1933.

Dupont-Ferrier 1902 = Dupont-Ferrier (Gustave), Les Officiers royaux des bailliages et sénéchaussées et les institutions monarchiques locales en France à la fin du Moyen Age, Paris, 1902.

Durrieu 1922 = Durrieu (Paul), "Les filles d'Agnès Sorel", Comptes rendus des séances de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1922, 150–168.

Dutour 2007 = Dutour (Thierry), "Les affaires de favoris dans le royaume de France à la fin du Moyen Age (XIIIe-XVe siècle)", dans Affaires, scandales et grandes causes. De Socrate à Pinochet, éd. Luc Boltanski, Elisabeth Claverie, Nicolas Offenstadt et Stéphane Van Damme, Paris, 2007, 133–148.

Dutour 2015 = Dutour (Thierry), Sous l'empire du bien. "Bonnes gens" et pacte social (XIIIe-XVe siècle), Paris, 2015.

Famiglietti 1986 = Famiglietti (Richard C.), Royal Intrigue. Crisis at the Court of Charles VI, 1392–1420, New York, 1986.

Famiglietti 1992 = Famiglietti (Richard C.), Tales of the Marriage Bed from Medieval France (1300–1500), Providence, 1992.

Favier 2001 = Favier (Jean), Louis XI, Paris, 2001.

Favier 2.000 = Favier (Jean), "Occupation ou connivence? Les Anglais à Paris 1420–1436", dans Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Age. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine, éd. Jacques Paviot et Jacques Verger, Paris, 2.000, 239–251.

Favier 2010 = Favier (Jean), Pierre Cauchon, comment on devient le juge de Jeanne d'Arc, Paris, 2010.

Favier 1974 = Favier (Jean), Paris au XVe siècle, 1380–1500, Paris, 1974.

Favier 2008 = Favier (Jean), Le Roi René, Paris, 2008.

Favreau 1986 = Favreau (Robert), La Commanderie du Breuil-du-Pas et la guerre de Cent Ans dans la Saintonge méridionale, Jonzac, 1986.

Favreau 1970 = Favreau (Robet), "La Praguerie en Poitou", BEC, 129 (1970), 277–301.

Favreau 1978 = Favreau (Robert), La Ville de Poitiers à la fin du Moyen Age. Une capitale régionale, 2 vol., Poitiers, 1978.

Fédou 1958 = Fédou (René), "Une révolte populaire à Lyon au XVe siècle. La Rebeyne de 1436", Cahiers d'histoire publiés par les Universités de Clermont-Lyon-Grenoble, 3 (1958), 129–149.

Firnhaber-Baker 2010 = Firnhaber-Baker (Justine), "Seigneurial war and royal power in later medieval Southern France", Past and Present, № 208, 2010, 37–76.

Flourac 1884 = Flourac (Léon), Jean Ier, comte de Foix, vicomte de Béarn, lieutenant du roi en Languedoc. Etude historique sur le sud-ouest de la France pendant le premier tiers du XVe siècle, Paris, 1884.

Fournial 1970 = Fournial (Etienne), Histoire monétaire de l'Occident médiéval, Paris, 1970.

Fourquin 1963 = Fourquin (Guy), Les Campagnes de la région parisienne à la fin du Moyen Age, de la fin du XIIIe siècle au début du XVIe siècle, Paris, 1963.

Fowler 1971 = Fowler (Kenneth), éd., The Hundred Years War, Londres, 1971.

Fowler 1968 = Fowler (Kenneth), Le Siècle des Plantagenêts et des Valois. La lutte pour la suprématie, Paris, 1968.

Fray 1986 = Fray (Jean-Luc), Nancy-le-Duc. Essor d'une capitale princière dans les deux derniers siècles du Moyen Age, Nancy, 1986.

Gandilhon 1941 = Gandilhon (René), Politique économique de Louis XI, Paris, 1941.

Gaude-Ferragu 2014 = Gaude-Ferragu (Murielle), La Reine au Moyen Age. Le pouvoir au féminin, XIVe-XVe siècle, Paris, 2014.

Gaude-Ferragu, Laurioux et Paviot 2011 = Gaude-Ferragu (Murielle), Laurioux (Bruno) et Paviot (Jacques), éd., La Cour du prince. Cour de France, cours d'Europe, XIIe-XVe siècle, Paris, 2011.

Gaussin 1982 = Gaussin (Pierre-Roger), "Les conseillers de Charles VII (1418–1461)", Francia, 10 (1982), 67-130.

Gauvard 2003 = Gauvard (Claude), "Le roi de France et le gouvernement par la grâce à la fin du Moyen Age. Genèse et développement d'une politique judiciaire", dans Suppliques et requêtes. Le gouvernement par la grâce en Occident, XIIe-XVe siècle, éd. Hélène Millet, Rome, 2003.

Gauvard 2005 = Gauvard (Claude), Violence et ordre public au Moyen Age, Paris, 2005.

Gazzaniga 1992 = Gazzaniga (Jean-Louis), "Les clercs au service de l'Etat dans la France du XVe siècle", dans Droits savants et pratiques françaises du pouvoir (XIe-XVe siècle), éd. Jacques Krynen et Albert Rigaudière, Bordeaux, 1992, 253–278.

Gazzaniga 1976 = Gazzaniga (Jean-Pierre), L'Eglise du Midi à la fin du règne de Charles VII (1441–1461), Paris, 1976.

Gazzaniga 1995 = Gazzaniga (Jean-Louis), L'Eglise de France à la fin du Moyen Age. Pouvoirs et institutions, Goldbach, 1995.

Genet 2003 = Genet (Jean-Philippe), La Genèse de l'Etat moderne. Culture et société politique en Angleterre, Paris, 2003.

Germain 1987 = Germain (René), Les Campagnes bourbonnaises à la fin du Moyen Age (1370–1530), Clermont-Ferrand, 1987.

Giesey 2007 = Giesey (Ralph E.), Le Rôle méconnu de la loi salique. La succession royale, XIVe-XVe siècle, Paris, 2007.

Giesey 1960 = Giesey (Ralph E.), The Royal Funeral Ceremony in Renaissance France, Genève, 1960.

Gilles 1965 = Gilles (Henri), Les Etats de Languedoc au XVe siècle, Paris, 1965.

Gilli 1997 = Gilli (Patrick), Au miroir de l'humanisme. Les représentations de la France dans la culture savante italienne à la fin du Moyen Age (c. 1360-c. 1490), Rome, 1997.

Girard 2001 = Girard (Alain), La Maison des Piolenc, Pont-Saint-Esprit, 2001.

Goodman 1981 = Goodman (Anthony), The Wars of the Roses. Military Activity and English Society, 1452-97, Londres, 1981.

Goulay 1986 = Goulay (Dominique), "La résistance à l'occupation anglaise en Haute-Normandie (1435–1444)", Annales de Normandie, 36 (1986), 37–55.

Goulet et Pons 2001 = Goulet (Monique) et Pons (Nicole), "Robert Blondel, Desolatio Francie, un poème politique de soutien au futur Charles VII en 1420", Archives d'histoire doctrinale et littéraire du Moyen Age, 68 (2001), 297–373.

Grandeau 1971 = Grandeau (Yann), "Le dauphin Jean, duc de Touraine, fils de Charles VI (1398–1417)", Bulletin philologique et historique (jusqu'à 1610) du Comité des travaux historiques et scientifiques, année 1968. Actes du 93e congrès national des sociétés savantes tenu à Tours, II, Paris, 1971, 665–728.

Grandeau 1969 = Grandeau (Yann), "Les enfants de Charles VI. Essai sur la vie privée des princes et des princesses de la Maison de France à la fin du Moyen Age", Bulletin philologique et historique (jusqu'à 1610) du Comité des travaux historiques et scientifiques, année 1967. Actes du 92e congrès national des sociétés savantes tenu à Strasbourg et Colmar, Paris, 1969, II, 809–849.

Griffiths 1981 = Griffiths (Ralph Alan), The Reign of Henry VI: the Exercise of Royal Authority, 1422–1461, Londres, 1981.

Guenée 1993 = Guenée (Bernard), "Les campagnes de lettres qui ont suivi le meurtre de Jean sans Peur (septembre 1419-février 1420)", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, 1993, 45–65.

Guenée 1987 = Guenée (Bernard), Entre l'Eglise et l'Etat. Quatre vies de prélats français à la fin du Moyen Age, Paris, 1987.

Guenée 1992 = Guenée (Bernard), Un meurtre, une société. L'assassinat du duc d'Orléans, 23 novembre 1407, Paris, 1992.

Guenée 1971 = Guenée (Bernard), L'Occident aux XIVe et XVe siècles. Les Etats, Paris, 1971.

Guenée 1999 = Guenée (Bernard), Un roi et son historien. Vingt études sur le règne de Charles VI et la "Chronique du Religieux de Saint-Denis", Paris, 1999.

Guenée 1963 = Guenée (Bernard), Tribunaux et gens de justice dans le bailliage de Senlis à la fin du Moyen Age (vers 1380-vers 1560), Paris, 1963.

Guillemain 1978 = Guillemain (Bernard), "Un évêque au milieu de son peuple, Pey Berland et les Bordelais (1430–1456)", Mélange en l'honneur d'Etienne Fournial, Saint-Etienne, 1978, 167–176.

Guillot s.l.n.d. = Guillot (Robert), Le Procès de Jacques Cœur (1451–1457), s.l.n.d.

Guillot 2008 = Guillot (Robert), La Chute de Jacques Cœur, une affaire d'Etat au XVe siècle, Paris, 2008.

Guyotjeannin 2.000 = Guyotjeannin (Olivier), "Les autorisations royales de fortifier enregistrées en chancellerie (1441–1497)", dans Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Age. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine, éd. Jacques Paviot et Jacques Verger, Paris, 2.000, 343–352.

Guyotjeannin, Pycke et Tock 1993 = Guyotjeannin (Olivier), Pycke (Jacques) et Tock (Benoît-Michel), Diplomatique médiévale, Paris, 1993.

Hardy 2012 = Hardy (Duncan), "The 1444-5 expedition of the dauphin Louis to the upper Rhine in geopolitical perspective", Journal of Medieval History, 38 (2012), 358–387.

Harris 1998 = Harris (Gerald Lesly), Cardinal Beaufort, a Study of Lancastrian Ascendency and Decline, Oxford, 1988.

Harris 1994 = Harris (Robin), Valois Guyenne: A Study of Politics, Government, and Society in Late Medieval France, Woodbridge, 1994.

Hasenohr et Zink 1992 = Hasenohr (Geneviève) et Zink (Michel), éd., Dictionnaire des lettres françaises, Le Moyen Age, Paris, 1992.

Heers 1997 = Heers (Jacques), Jacques Cœur, Paris, 1997.

Heinig 1993 = Heinig (Paul-Joachim), éd., Kaiser Friedrich III (1440–1493) in seiner Zeit. Studien anlässlich des 500. Todestag am 19. August 1493/1993, Cologne, Vienne et Weimar, 1993.

Higounet-Nadal 1979 = Higounet-Nadal (Arlette), Périgueux aux XIVe et XVe siècles. Etude de démographie historique, Paris, 1979.

Houtart 1908 = Houtart (Maurice), Les Tournaisiens et le roi de Bourges, Tournai, 1908.

Huguet 1940 et 1944 = Huguet (Adrien), Aspects de la guerre de Cent Ans en Picardie maritime, 2 vol., Amiens, 1940 et 1944.

Inglis 2011 = Inglis (Erik), Jean Fouquet and the Invention of France. Art and Nation after the Hundred Years Wars, Newhaven, 2011.

Isbicki 1980 = Isbicki (Thomas), "The Canonists and the treaty of Troyes", Proceedings of the 5th International Congress of Medieval Canon Law, Salamanque, 1976, 1980, 425–434.

Jarry 1899 = Jarry (Louis), Histoire de Cléry et de l'église collégiale et chapelle royale de Notre-Dame de Cléry, Orléans, 1899.

Jassemin 1933 = Jassemin (Henri), La Chambre des comptes de Paris au XVe siècle, Paris, 1933.

Jones 2007 = Jones (Michael K.), "The Battle of Verneuil (17 August 1424). Towards a History of Courage", War in History, 9 (2002), 377–412.

Jones 1981 = Jones (Michael K.), "John Beaufort, duke of Somerset, and the French expedition of 1443", dans Patronage, The Crown and the Provinces in Later Medieval England, éd. Ralph A. Griffiths, Gloucester, 1981.

Jouet 1969 = Jouet (Roger), La Résistance à l'occupation anglaise en Basse-Normandie (1418–1450), Caen, 1969.

Kaeuper 1994 = Kaeuper (Richard), Guerre, justice et ordre public. La France et l'Angleterre à la fin du Moyen Age, Paris, 1994.

Keen 1973 = Keen (Maurice H.), England in the Later Middle Ages, A Political History, Londres, 1973.

Keen et Daniel 1974 = Keen (Maurice H.) et Daniel (M.J.), "English Diplomacy and the Sack of Fougères in 1449", History, 59 (1974), 375–391.

Kerhervé 1987 = Kerhervé (Jean), L'Etat breton aux XIVe et XVe siècles. Les ducs, l'argent et les hommes, 2 vol., Paris, 1987.

Kermina 2005 = Kermina (Françoise), Agnès Sorel, la premère favorite, Paris, 2005.

Kintzinger 2008 = Kintzinger (Martin), "Entre exercice du pouvoir et droit des gens. La diplomatie de l'empereur Sigismond envers la France", dans Regnum et Imperium. Die französich-deutschen Beziehungen im 14. und 15. Jahrhundert. Les relations franco-allemandes aux XIVe et XVe siècles, éd. Stefan Weiss, Pariser historische Studien, 83, Munich, 2008, 219–233.

Kintzinger 2.000 = Kintzinger (Martin), Westbindungen im spätmittelalterlichen Europa. Auswärtige Politik zwischen dem Reich, Frankreich, Burgund und England in der Regierungszeit Kaiser Sigmunds, Stuttgart, 2.000.

Krumeich 1993 = Krumeich (Gerd), Jeanne d'Arc à travers l'histoire, préface de Régine Pernoud, Paris, 1993.

Krynen 1993 = Krynen (Jacques), L'Empire du roi. Idées et croyances politiques en France, XIIIe-XVe siècle, Paris, 1993.

Krynen 1981 = Krynen (Jacques), Idéal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380–1440). Etude de la littérature politique du temps, Paris, 1981.

Krynen 1992 = Krynen (Jacques), "Les légistes “tyrans de la France''? Le témoignage de Jean Juvénal des Ursins, docteur in utroque", dans Droits savants et pratiques françaises du pouvoir, XIe-XVe siècle, éd. Jacques Krynen et Albert Rigaudière, Bordeaux, 1992, 279–299.

Labory 1999 = Labory (Gillette), "Une généalogie des rois de France se terminant à Henri VI, roi “de France'' et d'Angleterre", dans Saint-Denis et la royauté. Etudes offertes à Bernard Guenée, éd. Françoise Autrand, Claude Gauvard et Jean-Marie Moeglin, Paris, 1999, 521–536.

Lapeyre et Scheurer 1978 = Lapeyre (André) et Scheurer (Rémy), Les Notaires et secrétaires du roi sous les règnes de Louis XI, Charles VIII et Louis XII: notices personnelles et généalogiques, 2 vol., Paris, 1978.

La Selle 1995 = La Selle (Xavier de), Le Service des âmes à la cour. Confesseurs et aumôniers des rois de France du XIIIe au XVe siècle, Paris, 1995.

Lassalmonie 2002 = Lassalmonie (Jean-François), La Boîte à l'enchanteur. Politique financière de Louis XI, Paris, 2002.

Lebigue 2013 = Lebigue (Jean-Baptiste), "L'ordo du sacre d'Henri VI à Notre-Dame de Paris (16 décembre 1431)", dans Notre-Dame de Paris 1163–2013, éd. Cédric Giraud, Turnhout, 2013, 319–363.

Lecoy de La Marche 1875 = Lecoy de La Marche (Albert), Le Roi René, sa vie, son administration, ses travaux artistiques et littéraires, 2 vol., Paris, 1875.

Lecuppre-Desjardins 2016 = Lecuppre-Desjardin (Elodie), Le Royaume inachevé des ducs de Bourgogne (XIVe-XVe siècle), Paris, 2016.

Lefèvre-Pontalis 1893, 1894, 1895 et 1936 = Lefèvre-Pontalis (Germain), "La guerre des partisans dans la Haute-Normandie (1424–1429)", BEC, 1893, 474–521, 1894, 259–305, 1895, 5-54 et 1936, 103–130.

Leguai 2005 = Leguai (André), Les Ducs de Bourbon, le Bourbonnais et le royaume de France à la fin du Moyen Age, préface d'Olivier Mattéoni, Yzeure, 2005.

Leguai 1962 = Leguai (André), Les Ducs de Bourbon pendant la crise monarchique du XVe siècle, Paris, 1962.

Leguai 1969 = Leguai (André), De la seigneurie à l'Etat. Le Bourbonnais pendant la guerre de Cent Ans, Moulins, 1969.

Lemarignier, Gaudemet et Mollat 1962 = Lemarignier (Jean-François), Gaudemet (Jean) et Mollat (Guillaume), Institutions ecclésiastiques, Paris, 1962 (Histoire des institutions françaises au Moyen Age, éd. Ferdinand Lot et Robert Fawtier, III).

Le Mené 1982 = Le Mené (Michel), Les Campagnes angevines à la fin du Moyen Age (1350–1530), Nantes, 1982.

Le Pogam 2001 = Le Pogam (Pierre), "Les “œuvres royaux'' sous Charles VII", dans Du projet au chantier. Maîtres d'ouvrage et maîtres d'œuvre aux XIVe-XVIe siècles, éd. Odette Chapelot, Paris, 2001.

Leroux 1892 = Leroux (Alfred), Nouvelles recherches critiques sur les relations politiques de la France avec l'Allemagne de 1378 à 1461, Paris, 1892.

Lévy 2014 = Lévy (Fabien), La Monarchie et la Commune: les relations entre Gênes et la France (1392–1515), Rome, 2014.

Lewis 2.000 = Lewis (Peter Shervey), "Être au Conseil au XVe siècle", dans Jacques Paviot et Jacques Verger, éd., Guerre, pouvoir et noblesse au Moyen Age. Mélanges en l'honneur de Philippe Contamine, Paris, 2.000, 461–469.

Lewis 1968 = Lewis (Peter Shervey), La France à la fin du Moyen Age. La société politique, trad. C. Yelnick, préface de Bernard Guenée, Paris, 1968.

Lewis 1971 = Lewis (Peter), éd., The Recovery of France in the 15th Century, Londres et Basingstoke, 1971.

Little 1984 = Little (Roger G.), The "Parlement" of Poitiers. War, government and politics in France, 1418–1436, Londres, 1984.

Lorcin 1974 = Lorcin (Marie-Thérèse), Les Campagnes de la région lyonnaise aux XIVe et XVe siècles, Lyon, 1974.

Lorenz 2005 = Lorenz (Philippe), La Crucifixion du Parlement de Paris, Paris, 2005.

Lottin 1840 = Lottin (Denis), Recherches historiques sur la ville d'Orléans, I, Orléans, 1840.

Lusignan 2004 = Lusignan (Serge), La Langue des rois au Moyen Age. Le français en France et en Angleterre, Paris, 2004.

Lusignan 1999 = Lusignan (Serge), Vérité garde le roy. La construction d'une identité universitaire en France (XIIIe-XVe siècle), Paris, 1999.

Major 1994 = Major (John Russell), From Renaissance Monarchy to Absolute Monarchy: French Kings, Nobles and Estates, Baltimore, 1994.

Maleczek 1968 = Maleczek (Werner), Die Diplomatischen Beziehungen zwischen Österreich und Frankreich in der Zeit von 1430 bis 1474, Innsbruck, 1968.

Mandrot 1881 = Mandrot (Bernard de), Relations de Charles VII et de Louis XI, rois de France, avec les cantons suisses (1444–1483), Paris, 1881.

Marie José 1962 = Marie José, La Maison de Savoie. Amédée VIII, le duc qui devint Pape, I, Paris, 1962.

Marot 1941 = Marot (Pierre), "L'expédition de Charles VII à Metz, 1444–1445", BEC, 102 (1941), 109–155.

Marsy 1894 = Marsy (Arthur de), "Les arbalétriers de Tournai au siège de Pontoise en 1441", Mémoires de la Société historique et archéologique de Pontoise et du Vexin, 16 (1894), 23–30.

Martin 1996 et 2001 = Martin (Hervé), Mentalités médiévales, 2 vol., Paris, 1996 et 2001.

Martin 1988 = Martin (Hervé), Le Métier de prédicateur en France septentrionale à la fin du Moyen Age (1350–1520), Paris, 1988.

Martin 1939 = Martin (Victor), Les Origines du gallicanisme, II, Paris, 1939.

Massoni 2009 = Massoni (Anne), La Collégiale Saint-Germain-l'Auxerrois de Paris, préface de Philippe Contamine, Limoges, 2009.

Mattéoni 2011 = Mattéoni (Olivier), "La Chambre des comptes du roi de France et l'affirmation de l'Etat au milieu du XVe siècle: le registre KK 889 (Musée de l'histoire de France, AE II 523) des Archives nationales de France", dans Le Gouvernement des communautés politiques à la fin du Moyen Age. Entre puissance et négociation: villes, finances, Etat. Actes du colloque en l'honneur d'Albert Rigaudière, éd. Corinne Leveleux-Teixeira, Anne Rousselet-Pimont, Pierre Bonin et Florent Garnier, 2011, 279–292 et 563–566.

Mattéoni 1998 = Mattéoni (Olivier), Servir le prince. Les officiers des ducs de Bourbon à la fin du Moyen Age (1356–1523), Paris, 1998.

Matz et Tonnerre 2011 = Matz (Jean-Michel) et Tonnerre (Noël-Yves), éd., René d'Anjou (1409–1480), pouvoirs et gouvernement, Rennes, 2011.

Matz et Verry = Matz (Jean-Michel) et Verry (Elisabeth), éd., Le Roi René dans tous ses Etats, Paris, 2009.

Maurer 2003 = Maurer (Helen E.), Margaret of Anjou. Queenship and Power in Late Medieval England, Woodbridge, 2003.

Mérindol 1993 = Mérindol (Christian de), Les Fêtes de chevalerie à la cour du roi René. Emblématique, art et histoire.(Les joutes de Nancy, le Pas de Saumur et le Pas de Tarascon), Paris, 1993.

Mérindol 2011 = Mérindol (Christian de), Images du royaume de France au Moyen Age. Décors monumentaux peints et armoriés, art et histoire, préface de Michel Pastoureau, Pont-Saint-Esprit, 2011.

Meunier 1946 = Meunier (René-Adrien), Les Rapports entre Charles VII et Jeanne d'Arc, Poitiers, 1946.

Michelet 1874 = Michelet (Jules), Histoire de France, t. V, Paris, 1874.

Minois 2005 = Minois (Georges), Charles VII, un roi shakespearien, Paris, 2005.

Mirot 1942 = Mirot (Albert), "Charles VII et ses conseillers assassins présumés de Jean sans Peur", Annales de Bourgogne, 14 (1942), 197–210.

Mirot et Déprez 1900 = Mirot (Léon) et Déprez (Eugène), Les Ambassades anglaises pendant la guerre de Cent Ans. Catalogue chronologique (1327–1450), Paris, 1900.

Moeglin 2011 = Moeglin (Jean-Marie), L'Empire et le Royaume. Entre indifférence et fascination 1214–1500, Villeneuve-d'Ascq, 2011.

Mollat 1952 = Mollat (Michel), Le Commerce maritime normand à la fin du Moyen Age, étude d'histoire économique et sociale, Paris, 1952.

Mollat 1988 = Mollat (Michel), Jacques Cœur ou l'esprit d'entreprise au XVe siècle, Paris, 1988.

Mollat et Vauchez 1990 = Mollat (Michel) et Vauchez (André), éd., Un temps d'épreuves (1274–1449), Paris, 1990 (Histoire du christianisme VI, éd. Jean-Marie Mayeur, Charles Pietri, Marc Venard, et André Vauchez).

Morgat-Bonnet 2002 = Morgat-Bonnet (Monique), "Un parlement royal à Poitiers, 1418–1436", Histoire et archives, 12 (2002), 139–192.

Müller 1992 = Müller (Heribert), "Un Breton dans l'Europe du XVe siècle: Philippe de Coëtquis, évêque de Saint-Pol-de-Léon et archevêque de Tours", dans 1491. La Bretagne, terre d'Europe, colloque de Brest, 1991, Brest, 1992, 161–176.

Müller 1999 = Müller (Heribert), "Être conciliateur à l'époque conciliaire. Les Anjou et la cour royale face au concile de Bâle (1431–1448)" dans Saint-Denis et la royauté. Etudes offertes à Bernard Guenée, éd. Françoise Autrand, Claude Gauvard et Jean-Marie Moeglin, Paris, 1999, 757–770.

Müller 2017 = Müller (Heribert), "France and the Council" dans A Companion to the Council of Basel, éd. Michiel Decaluwe, Thomas M. Izbicki et Gerald Christianson, Leyde, 2017, 377–409.

Müller 2011 = Müller (Heribert), Frankreich, Burgund und das Reich im späten Mittelalter, Ausgewählte Aufsätze, éd. Gabriele Annas, Peter Gorzolla, Christian Kleinert et Jessica Nowak, Tübingen, 2011.

Müller 1990 = Müller (Heribert), Die Franzosen, Frankreich und das Basler Konzil (1431–1449), 2 vol., Paderborn, 1990.

Nadot 2012 = Nadot (Sébastien), Le Spectacle des joutes. Sport et courtoisie à la fin du Moyen Age, Rennes, 2012.

Naegle 2002 = Naegle (Gisela), Stadt, Recht und Krone. Französische Städte, Königtum und Parlement in späten Mittelalter, 2 vol., Husum, 2002.

Nardrigny 2013 = Nardrigny (Xavier), Information et opinion publique à Toulouse à la fin du Moyen Age, préface de Claude Gauvard, Paris, 2013.

Nardrigny 2010 = Nardrigny (Xavier), "L'opinion sur le roi. La guerre dans les registres de délibérations toulousains de la première moitié du XVe siècle", dans Violences souveraines. Travaux d'une école historique, éd. François Foronda, Christine Barralis et Bénédicte Sère, Paris, 2010, 143–152.

Nassiet 2.000 = Nassiet (Michel), Parenté, noblesse et Etats dynastiques, XVe-XVIe siècle, Paris, 2.000.

Neveux 1987= Neveux (François), L'Evêque Pierre Cauchon, Paris, 1987.

Offenstadt 2007 = Offenstadt (Nicolas), Faire la paix au Moyen Age. Discours et gestes de paix pendant la guerre de Cent Ans, Paris, 2007.

Ornato et Pons 1995 = Ornato (Monique) et Pons (Nicole), éd., Pratiques de la culture écrite en France au XVe siècle, Louvain-la-Neuve, 1995.

Palmer 1971 = Palmer (John), "The War Aims of the Protagonists and the Negotiations for Peace", dans The Hundred Years War, éd. Kenneth Fowler, Londres, 1971, 51–74.

Paravicini 2013 = Paravicini (Werner), éd., La Cour de Bourgogne et l'Europe. Le rayonnement et les limites d'un modèle culturel, Ostfildern, 2013.

Paviot 2002 = Paviot (Jacques), "Du nouveau sur l'ordre de la Toison d'or", Journal des savants, 2002, 279–298.

Paviot 2003 = Paviot (Jacques), Les Ducs de Bourgogne, la croisade et l'Orient (fin XIVe siècle-XVe siècle), préface de Jean Richard, Paris, 2003.

Paviot 2015 = Paviot (Jacques), "L'ambassade de Regnaud Girard et le mariage de Marguerite d'Ecosse et du dauphin Louis (1434–1436)", Cahiers d'archéologie et d'histoire du Berry, actes du colloque d'Aubigny-sur-Nère. L'Auld Alliance à l'épreuve du temps. Relations entre la France et l'Ecosse (1295–1560), № 202 (2e trimestre 2015), 21–32.

Péchenard 1876 = Péchenard (Pierre-Louis), Jean Juvénal des Ursins, historien de Charles VI, évêque de Beauvais et de Laon, archevêque de Reims, étude sur sa vie et ses œuvres, Paris, 1876.

Péquignot 2015 = Péquignot (Stéphane), "De la France à Barcelone. Une version catalane de “l'ordonnance perdue'' de Charles VII sur les gens d'armes (1445)", Revue historique, 2015, 793–830.

Perret 1898 = Perret (Paul-Michel), Histoire des relations de la France avec Venise du XIIIe siècle à l'avènement de Charles VIII, 2 vol., Paris, 1898.

Perroy 1945 = Perroy (Edouard), La Guerre de Cent Ans, Paris, 1945.

Peyronnet 2004 = Peyronnet (Geroges), "Les complots de Louis d'Amboise contre Charles VII (1428–1431): un aspect des rivalités entre lignages féodaux en France au temps de Jeanne d'Arc", BEC, 142 (1984), 115–135.

Peyronnet 2004 = Peyronnet (Georges), "Encore des rumeurs autour du sacre de Charles VII", Annales de l'Est, 2004, 103–117.

Peyronnet 1989 = Peyronnet (Georges), "Gerson, Charles VII et Jeanne d'Arc. La propagande au service de la guerre", Revue d'histoire ecclésiastique, 84 (1989), 349–358.

Philippe 1983 = Philippe (Robert), Agnès Sorel, Paris, 1983.

Pibiri 2011 = Pibiri (Eva), "Le personnel diplomatique d'Amédée VIII de Savoie entre France et Bourgogne au temps de la guerre de Cent Ans (1410–1440)", dans La Cour du Prince. Cour de France, cours d'Europe, XIIe-XVe siècle, éd. Murielle Gaude-Ferragu, Bruno Laurioux et Jacques Paviot, Paris, 2011, 81–94.

Plaisse 1984 = Plaisse (André), Un chef de guerre du XVe siècle: Robert de Flocques, bailli royal d'Evreux, Evreux, 1984.

Plaisse 1989 = Plaisse (André), La Délivrance de Cherbourg et du Clos du Cotentin à la fin de la guerre de Cent Ans, Cherbourg, 1989.

Plaisse 1978 = Plaisse (André) et Plaisse (Sylvie), La Vie municipale à Evreux pendant la guerre de Cent Ans, Evreux, 1978.

Planchenault 1926 = Planchenault (René), La Bataille de Baugé (22 mars 1421), Angers, 1926.

Planchenault 1932 = Planchenault (René), La "Chronique de la Pucelle", Paris, 1932.

Planchenault 1925 = Planchenault (René), La Conquête du Maine par les Anglais: la campagne de 1424–1425, Le Mans, 1925.

Planchenault 1933 = Planchenault (René), La Conquête du Maine par les Anglais: les campagnes de Richemont, Le Mans, 1933.

Planchenault 1924 = Planchenault (René), La Délivrance du Mans (janvier-mars 1448), Le Mans, 1924.

Pollard 1983 = Pollard (Antony James), John Talbot and the War in France, 1427–1453, Londres, 1983.

Pons 1999 = Pons (Nicole), "Ennemi extérieur et ennemi intérieur: la double lutte des défenseurs du futur Charles VII", "Memini", travaux et documents publiés par la Société des études médiévales du Québec, 3 (1999), 91-125.

Pons 2009 = Pons (Nicole), "Une épopée latine humaniste concernant la mission de Jeanne d'Arc et le siège d'Orléans", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, 2009, 93-144.

Pons 1992 = Pons (Nicole), "Un exemple de l'utilisation des écrits politiques de Jean de Montreuil: un mémorandum diplomatique rédigé sous Charles VII", dans Préludes à la Renaissance. Aspects de la vie intellectuelle en France au XVe siècle, éd. Carla Bozzolo et Ezio Ornato, Paris, 1992, 243–254.

Pons 1991 = Pons (Nicole), "La guerre de Cent Ans vue par quelques polémistes français du XVe siècle", dans Guerre et société en France, en Angleterre et en Bourgogne, XIVe-XVe siècle, éd. Philippe Contamine, Charles Giry-Deloison et Maurice Keen, Lille, 1991, p. 143–169.

Pons 1982 = Pons (Nicole), "La propagande de guerre avant l'apparition de Jeanne d'Arc", Journal des savants, 1982, 192–214.

Pons 2010 = Pons (Nicole), "Un traité inédit de bon gouvernement: le Trialogue Quieret (1461)", dans Un Moyen Age pour aujourd'hui. Mélanges offerts à Claude Gauvard, éd. Julie Claustre, Olivier Mattéoni et Nicolas Offenstadt, Paris, 2010, 160–168.

Powicke 1969 = Powicke (M.R.), "Lancastrian Captains", dans Essays in Medieval History Presented to Bertie Wilkinson, éd. T.A. Sandquist et Michael R. Powicke, Toronto, 1969, 371–381.

Quicherat 1879 = Quicherat (Jules), Rodrigue de Villandrando, l'un des combattants pour l'indépendance française au quinzième siècle, Paris, 1879.

Raynaud 2010 = Raynaud (Christiane), éd., Familles royales, vie publique, vie privée aux XIVe et XVe siècles, Aix-en-Provence, 2010.

Raynaud 2002 = Raynaud (Christiane), "A la hache!" Histoire et symbolique de la hache dans la France médiévale (XIIIe-XVe siècle), préface de Michel Pastoureau, Paris, 2002.

Raynaud 2008 = Raynaud (Christiane), éd., Villes en guerre, XIVe-XVe siècle, actes du colloque tenu à l'Université de Provence (Aix-en-Provence, 8–9 juin 2006), Aix-en-Provence, 2008.

Rey 1965a = Rey (Maurice), Le Domaine du roi et les finances extraordinaires sous Charles VI, 1388–1413, Paris, 1965.

Rey 1965b = Rey (Maurice), Les Finances royales sous Charles VI. Les causes du déficit, 1388–1413, Paris, 1965.

Reynaud 2.000 = Reynaud (Marcelle), Le Temps des princes. Louis II et Louis III d'Anjou-Provence, 1384–1434, Lyon, 2.000.

Reynaud 1981 = Reynaud (Nicole), Jean Fouquet, Paris, 1981.

Ribault 1992 = Ribault (Jean-Yves), "Un hommage de Jacques Cœur à Charles VII. Le décor emblématique de la sacristie capitulaire de la cathédrale de Bourges", Comptes rendus des séances de l'Académie des inscriptions et belles-lettres, 1992, 109–124.

Rigaudière 1993 = Rigaudière (Albert), Gouverner la ville au Moyen Age, Paris, 1993.

Rigaudière 2008 = Rigaudière (Albert), "Jean Juvénal des Ursins, précurseur de l'absolutisme", dans Absolutismus, ein unersetzliches Forschungskonzept? Eine deutsch-französische Bilanz. L'absolutisme, un concept irremplaçable? Une mise au point franco-allemande, éd. Lothar Schilling, Munich, 2008, 55-106.

Rigaudière 2003 = Rigaudière (Albert), Penser et construire l'Etat dans la France du Moyen Age (XIIIe-XVe siècle), Paris, 2003.

Rigaudière 2007 = Rigaudière (Albert), "Le prince et la loi d'après Jean Juvénal des Ursins", dans Le Prince et la Norme. Ce que légiférer veut dire, éd. Jacqueline Hoareau-Dodinau, Guillaume Métairie et Pascal Texier, Limoges, 2007, 81-115.

Rivaud 2007 = Rivaud (David), Les Villes et le Roi. Les municipalités de Bourges, Poitiers et Tours et l'émergence de l'Etat moderne (v. 1440-v. 1560), Rennes, 2007.

Robin 1985 = Robin (Françoise), La Cour d'Anjou-Provence. La vie artistique sous le règne de René, Paris, 1985.

Rohr 2016 = Rohr (Zita Eva), Yolande of Aragon (1381–1442), Family and Power: the reverse of the tapestry, Basingstoke, 2016.

Samaran 1907 = Samaran (Charles), La Maison d'Armagnac au XVe siècle et les dernières luttes de la féodalité dans le midi de la France, Paris, 1907.

Samaran 1978 = Samaran (Charles), Une longue vie d'érudit, recueil d'études, 2 vol., Paris, 1978.

Santoni 1968 = Santoni (Pierre), "Gérard Machet, confesseur de Charles VII, et ses lettres", Positions de thèse de l'Ecole nationale des chartes, 1968, 175–182.

Santoni 1979 = Santoni (Pierre), "Jean de Rouvroy, traducteur de Frontin et théologien de l'Immaculée Conception", BEC, 137 (1979), 19–58.

Schneider 1919 = Schneider (Friedrich), Der europäische Friedenskongress von Arras (1435) und die Friedenspolitik Papst Eugen IV und das Basler Konzils, Griess, 1919.

Schnerb 1988 = Schnerb (Bertrand), Les Armagnacs et les Bourguignons. La maudite guerre, Paris, 1988.

Schnerb 1993 = Schnerb (Bertrand), Bulgnéville, 1431. L'Etat bourguignon prend pied en Lorraine, préface de Philippe Contamine, Paris, 1993.

Schnerb 1985 = Schnerb (Bertrand), "Charles VII ou le retournement", Memini, 1985, 19–35.

Schnerb 1999 = Schnerb (Bertrand), L'Etat bourguignon, 1363–1477, Paris, 1999.

Schnerb 2005 = Schnerb (Bertrand), Jean sans Peur, le prince meurtrier, Paris, 2005.

Schnerb 1984 = Schnerb (Bertrand), "Un thème de recherche: l'exercice de la justice dans les armées des ducs de Bourgogne (fin XIVe-fin XVe siècle)", Publications du Centre européen d'études bourguignonnes, 30 (1984), 99-115.

Scordia 2005 = Scordia (Lydwine), "Le roi doit vivre du sien". Théorie de l'impôt en France (XIIIe-XVe siècle), Paris, 2005.

Small 1997 = Small (Graeme), George Chastelain and the Shaping of Valois Burgundy: political and historical culture at court in the Fifteenth Century, Woodbridge, 1997.

Smedt 1993 = Smedt (Raphaël de), éd., Les Chevaliers de l'ordre de la Toison d'or au XVe siècle, notices bio-bibliographiques, préface de Otto de Habsbourg, Francfort-sur-le-Main, 1993.

Sommé 1998 = Sommé (Monique), Isabelle de Portugal, duchesse de Bourgogne. Une femme au pouvoir au XVe siècle, Villeneuve-d'Ascq, Presses universitaires du Septentrion, 1998.

Spont 1890 = Spont (Alfred), "La taille en Languedoc, de 1450 à 1515", Annales du Midi, 2 (1890), 365–384 et 478–515.

Spont 1891 = Spont (Alfred), "L'équivalent aux aides en Languedoc, de 1450 à 1515", Annales du Midi, 3 (1891), 232–253.

Stein 1919 = Stein (Henri), Charles de France, frère de Louis XI, Paris, 1919.

Sumption 2015 = Sumption (Jonathan), The Hundred Years War, 4, Cursed Kings, Londres, 2015.

Tabbagh 1998 = Tabbagh (Vincent), Diocèse de Rouen, Turnhout, 1998 (Fasti ecclesiae gallicanae, répertoire prosopographique des évêques, dignitaires et chanoines des diocèses de France de 1200 à 1500, 2).

Tabbagh 2006 = Tabbagh (Vincent), "Les évêques du royaume de France en 1438", dans Id., Gens d'Eglise, gens de pouvoir (France, XIIIe-XVe siècle), Dijon, 2006, 87-190.

Taylor 2001 = Taylor (Craig), "The Salic law and the Valois succession to the French crown", French History, 15 (2001), 358–377.

Taylor 2.000 = Taylor (Craig), "Brittany and the French Crown: The Legacy of the English Attack upon Fougères (1449)", dans The Medieval State, Essays Presented to James Campbell, éd. John Robert Maddicott et David Michael Palliser, Londres, 2.000, 243–257.

Thibault 1907 = Thibault (Marcel), La Jeunesse de Louis XI (1423–1445), Paris, 1907.

Thomas 1879 = Thomas (Antoine), Les Etats provinciaux de la France centrale sous Charles VII, 2 vol., Paris, 1879.

Thomas 2.000 = Thomas (Heinz), Jeanne d'Arc, Jungfrau und Tochter Gottes, Berlin, 2.000.

Thompson 1991 = Thompson (G. L.), Paris and its People under English Rule. The Anglo-Burgundian Regime, 1420–1436, Oxford, 1991.

Tocqueville 1952 = Tocqueville (Alexis de), L'Ancien Régime et la Révolution, Paris, 1952.

Toureille 2013 = Toureille (Valérie), "Deux Armagnacs aux confins du royaume: Robert de Sarrebrück et Robert de Baudricourt", Revue du Nord, 402 (2013), 977-1001.

Toureille 2015 = Toureille (Valérie), Le Drame d'Azincourt. Histoire d'une étrange défaite, Paris, 2015.

Toureille 2014 = Toureille (Valérie), Robert de Sarrebrück ou l'honneur d'un écorcheur (v. 1400-v. 1462), Rennes, 2014.

Toureille 2016 = Toureille (Valérie), "Robert de Sarrebrück ou les dernières heures de l'écorcherie", Annuaire-Bulletin de la Société de l'histoire de France, années 2012–2013, Paris, 2016, 83–96.

Tournier 2001 = Tournier (Laurent), L'Université de Paris dans les événements du royaume de France, 1405–1452, microfiches, Lille III, 2001.

Tricard 1996 = Tricard (Jean), Les Campagnes limousines du XIVe au XVe siècle. Originalité et limite d'une reconstruction rurale, Paris, 1996.

Tuetey 1874 = Tuetey (Alexandre), Les Ecorcheurs sous Charles VII. Episodes de l'histoire militaire de la France au XVe siècle d'après des documents inédits, 2 vol., Montbéliard, 1874.

Vale 1974 = Vale (Malcom), Charles VII, Londres, 1974.

Vale 1970 = Vale (Malcolm), English Gascony 1399–1453. A Study of War, Government and Politics during the Later Stages of the Hundred Years'War, Oxford, 1970.

Vale 1968 = Vale (Malcolm), "Jean Fouquet's portrait of Charles VII of France", Gazette des Beaux-Arts, 1968, 243–248.

Vale 1969 = Vale (Malcolm), "The Livery Colours of Charles VII of France in two works by Fouquet", Gazette des Beaux-Arts, 1969, 243–248.

Vale 1973 = Vale (Malcolm), "Sir John Fastolf's “report'' of 1435. A new interpretation reconsidered", Nottingham Medieval Studies, 17 (1973), 78–84.

Vale 2016 = Vale (Malcolm), Henry V: the Conscience of a King, New Haven, 2016.

Vallet de Viriville 1853 = Vallet de Viriville (Auguste), Charles VII, roi de France, et ses conseillers, Paris, 1853.

Vallet de Viriville 1862–1865 = Vallet de Viriville (Auguste), Histoire de Charles VII et de son époque, 3 vol., Paris, 1862–1865.

Vallet de Viriville 1867 = Vallet de Viriville (Auguste), "Médailles frappées à la monnaie de Paris sous Charles VII en souvenir de l'expulsion des Anglais, en 1451 et années suivantes", Annuaire de la Société française de numismatique et d'archéologie, 1867, 210–255.

Vallet de Viriville 1853 = Vallet de Viriville (Auguste), Nouvelles recherches sur Henri Baude, Paris, 1853.

Valois 1888 = Valois (Noël), Le Conseil du roi aux XIVe, XVe et XVIe siècles, Paris, 1888.

Valois 1909 = Valois (Noël), La Crise religieuse du XVe siècle. Le pape et le concile (1418–1450), 2 vol., Paris, 1909.

Valois 1906 = Valois (Noël), Histoire de la Pragmatique sanction de Bourges sous Charles VII, Paris, 1906.

Vanderjagt 1981 = Vanderjagt (Arjo J.), "Qui sa vertu anoblist". The concepts of "noblesse" and "chose publicque" in Burgundian political thought, Groningue, 1981.

Vaughan 1970 = Vaughan (Richard), Philip the Good, the Apogee of Burgundy, Londres, 1970.

Verger 2002 = Verger (Jacques), "Ad prefulgidum sapiencie culmen prolem regis inclitam provehere. L'initiation des dauphins de France à la sagesse politique selon Jean Gerson", dans Penser le pouvoir au Moyen Age (Viiie — XVe siècle), études offertes à Françoise Autrand, éd. Dominique Boutet et Jacques Verger, Paris, 2.000, 427–440.

Verger 2013 = Verger (Jacques), "La réforme du cardinal d'Estouteville (1452): l'université de Paris entre Moyen Age et modernité", dans Les Universités en Europe (1450–1814), Paris, 2013, 55–76.

Verger 1995 = Verger (Jacques), Les Universités françaises au Moyen Age, Leyde, 1995.

Vissière 2011 = Vissière (Laurent), "Georges de La Trémoille et la naissance du parti angevin", dans René d'Anjou (1409–1480), pouvoirs et gouvernement, éd. Jean-Michel Matz et Noël-Yves Tonnerre, Rennes, 2011, 15–30.

Warner 2005 = Warner (Mark), "Calculation and Miscalculation, in Fifteenth Century Politics: the memoranda of Hue de Lannoy", Nottingham Medieval Studies 49 (2005), 105–124.

Watts 1996 = Watts (John), Henry VI and the Politics of Kinghship, Cambridge, 1996.

Williams 1963 = Williams (E.C.), My Lord John of Bedford, 1389–1435, Londres, 1963.

Wilmart 2013 = Wilmart (Mickaël), Meaux au Moyen Age. Une ville et ses hommes du XIIe au XVe siècle, Montceaux-lès-Meaux, 2013.

Wolff 1954 = Wolff (Philippe), Commerces et marchands de Toulouse (vers 1350–vers 1450), Paris, 1954.

Wolff 1942 = Wolff (Philippe), "Doléances de la ville de Toulouse aux états de Languedoc en 1438", Annales du Midi, 54 (1942), 88-102.

Wolffe 1981 = Wolffe (Bertram), Henry VI, Londres, 1981.

Zeller 1926 = Zeller (Gaston), La Réunion de Metz à la France, I, L'Occupation, Strasbourg, 1926.

Карты

Королевство Франция в 1429 году, накануне снятия осады Орлеана

Королевство Франция в 1461 году, после смерти Карла VII

Автографы Карла VII

^{BnF, fr. 20437, f. 7: первая известная подпись (23 ноября 1415 г.).}

^{Bibliothèque de l'Institut, collection Godefroy, 96, f. 22: Нанси, 24 февраля 1445 года.}

^{Bibliothèque de l'Institut, collection Godefroy, 142, f. 108: Вандом, октябрь 1458 года.}

"Все письма, которые были составлены, имели юридическую силу и были одобрены Советом, он прочитывал от слова до слова и никогда не скреплял никакой печатью, кроме собственноручной подписи" (Henri Baude, Eloge de Charles VII, in Chartier 1858, III, 133).

Генеалогические таблицы

1. Потомки Иоанна II Доброго, короля Франции (упрощенная схема)

2. Братья и сестры Карла VII

3. Потомки Карла VII и Марии Анжуйской

4. Дочери Карла VII и Агнессы Сорель

Иллюстрации

^{© Musée du Louvre, Dist. RMN/Grand Palais/Harry Bréjat}

Карл VII — король-солнце. "Балдахин Карла VII". В 2010 году музей Лувра приобрел этот большой гобелен, который, вероятно, предназначался для вывешивания за троном при официальных церемониях, таких как заседание суда. Корона с геральдическими лилиями, которую держат два ангела, спускающиеся с небес, большое солнце на красном фоне, усеянном звездами, стиль оформления и его цвета определенно относятся к XV веку, а точнее, к эмблеме Карла VII. Было высказано предположение, что Якоб де Литтемон был автором эскиза на картоне, использованного для создания этого шедевра, который долгое время оставался неизвестным.

^{© BnF, Dist. RMN/Grand Palais/image BnF}

Король-монах. Марциал Овернский, Вигилии на смерть короля Карла VII, с девятью псалмами и девятью чтениями из Писания, а также содержащие хронику и события, произошедшие во время жизни вышеупомянутого покойного короля (BnF, fr. 5054, f. 33ro: манускрипт, возможно был написан для обучения вступившего на престол в 1483 году юного короля Карла VIII).

^{© BnF, Dist. RMN/Grand Palais/image BnF}

Люди "верно служившие" Карлу VII (ibid., f. 18vo): Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Ир (ок. 1390–1443) (слева, с командирским жезлом в руке) и Жан Потон, сеньор де Сентрай (ок. 1390–1461).

^{© BnF, Dist. RMN/Grand Palais/image BnF}

Франция в молитвах (ibid., f. 35vo). Франция, читающая "Первый час" из девяти Всенощного Бдения, изображена не как королева, а как кающаяся женщина, в длинном белом платье украшенном лилиями, умоляющая Бога вернуть ей былое величие. Двое ее "сыновей" сопровождают ее Бдениях.

^{© BnF, Dist. RMN/Grand Palais/image BnF}

Христианнейший король (ibid., f. 258ro). "Последний час" из девяти Всенощного Бдения читается церковниками, которые благодарят Карла VII за то, что он ее восстановил. Для Марциала Овернского это была возможность показать заслуги своих предшественников. Модель здания, которую король преподносит Папе, несомненно, олицетворяет церковь Сент-Шапель, колокольня которой была им перестроена.

^{© DeAgostini/Leemage}

Кардинал Николо Альбергати (1375–1443), портрет работы Яна ван Эйка (Vienne, Kunsthistorisches Museum, inv. 975). В 1431 году Альбергати как папский легат побывал при дворах Франции, Англии и Бургундии с дипломатической миссией по организации мирных переговоров для окончания Столетней войны. Предполагается, что художник написал этот портрет "Ангела мира" для Аррасского конгресса в 1435 году.

^{© RMN-Grand Palais (musée du Louvre)/Gérard Blot}

Человек "верно служивший" Карлу VII. Гийом Жувенель дез Юрсен (1400–1472), канцлер Франции с 1445 по 1461 год, и с 1465 года до своей смерти, портрет работы Жана Фуке. Считается, что Фуке написал его после возвращения Юрсена в милость к королю (Paris, musée du Louvre, département des peintures, inv. 9619). Считается, что это левая часть алтарной композиции. Внушительного телосложения царедворец изображен со сложенными в молитве руками, смотрящим, предположительно, на Богородицу с младенцем. Отменный художественный вкус Юрсена подтверждает богатое оформление фона и герб его семьи, поддерживаемый геральдическими медведями.

^{© BnF}

"Красавица Агнесса" (BnF, estampes, rés., Na 21, f. 28). Этот рисунок карандашом на бумаге, выполненный в середине XVI века с оригинала Жана Фуке, свидетельствует как о непреходящем восхищении этим великим художником, так и о популярности легенды об Агнессе Сорель.

^{© British Library Board. All rights reserved/Bridgeman Images}

Жан, бастард Орлеанский, граф де Дюнуа (British Library, Ms Yates Thompson 3, f. 22vo). Миниатюра из Часослова Жана Анселина: заказана Карлом Орлеанским, который, по словам Альбера Шатле, подарил ее своему единокровному брату в знак благодарности, вскоре после своего освобождения в 1440 году. Дюнуа изображен стоящим на коленях в доспехах, с обнаженной головой, с мечом на поясе, перед Богородицей и Младенцем Иисусом. На лазурном поле его герба изображены три королевские геральдические лилии, герб города Орлеана и характерная перевязь бастарда.

^{© BnF}

Коронация Карла VII (Нотр-Дам де Реймс, 17 июля 1429 года). Эта миниатюра, иллюстрирующая сокращенную хронику королей Франции 1470–1480-х годов (BnF, n.a.fr. 4811, f. 55vo) интересна тем, что в ее правой части, изображена держащая знамя с гербом Франции Жанна д'Арк, стоящая во главе воинов-латников.

^{© Luisa Ricciarini/Leemage}

Карл VII в королевском одеянии в окружении своего военного Совета (Rouen, Bibliothèque municipale, ms U 94: manuscrit achevé en 1471). На миниатюре, помещенной на фронтисписе манускрипта Хроники Карла VII Жана Шартье, подписями указаны шесть персонажей: "граф Ришмон", "мессир Ж. Бюро", "мессир П. де Брезе", "Жоашен Руо", "граф Дюнуа" и "Жанна Дева". Все они изображены при оружии и доспехах, с жезлом или мечом в руках.

^{© BnF}

Победоноснейший король Франции. Въезд Карла VII в Руан, 10 ноября 1449 г. (BnF, n.a.fr. 4811, f. 70vo). Король изображен в доспехах, едущим на белом коне покрытом попоной с гербом Франции. Справа, на красном седле белой лошади, лежит королевская шляпа увенчанная короной. Цвета и рисунок ткани за головой Карла VII напоминают его эмблему.

^{© BnF}

Золотая медаль, отчеканенная около 1455 года (BnF, Cabinet des médailles). Диаметр: 6,9 см. Вес: 116 г. Карл VII изображен на своем троне, держащим в правой руке обнаженный меч, а в левой — скипетр. Легенда вокруг гласит: REGNA PATRIS POSSIDENS, IN PACEQUE LILIA TENENS, HOSTIBUS FUGATIS, REX, VIVAS SEPTIME REGNAS KAROLUS, FEROX REBELLIBUS, SUBDITIS EQUUS, ERGA TUOS JUSTUS, IN HOSTES FORTIS ET VERAX ("Владеющий отцовским королевством и держащий в мире королевство лилий, Прогони врагов, о король Карл VII, живи и царствуй, беспощадный к мятежникам, милостивый к покорным, справедливый к своим, доблестный и честный к врагам").

^{© BnF}

Карл VII коленопреклоненный. В комментарии к миниатюре Жанне д'Арк отведено почетное место, поскольку она служила "этому доброму королю". Рисунок XVI века по утраченной работе Жана Фуке (BnF, manuscrit Clairambault 633, pièce 92). Это перевернутая версия миниатюры, известной как "Поклонение волхвов" из Часослова Этьена Шевалье (Chantilly, Musée Condé), где Карл VII изображен, опять же с обнаженной головой, в той же позе, в дорожной одежде того же типа, без всякой пышности. В обоих случаях его шляпа увенчанная короной, находится на землю.

Примечания

1

Godefroy 1661, III–IV.

(обратно)

2

Contamine 1972.

(обратно)

3

Bueil 1887–1889.

(обратно)

4

Долгое время этого автора именовали Оноре Бонэ; затем его стали называть Бове (или Буве), а его имя было изменено на Онорат, в провансальском стиле. Здесь принята именно эта форма, за исключением библиографических ссылок, предшествующих этому изменению в написании.

(обратно)

5

Guenée 1999.

(обратно)

6

Vaesen 1885.

(обратно)

7

Так называли историографов при бургундском дворе. Жоржа Шатлена (1415?–1475) сменил Жан Молине (1435–1507).

(обратно)

8

Ribault 1992.

(обратно)

9

Vale 1969.

(обратно)

10

В карточке указано, что авторство принадлежит Якобу де Литтемону (Элизабет Антуан). Я склонен, хоть и без убедительных доказательств, датировать эту работу последними годами царствования.

(обратно)

11

Contamine 1981, I.

(обратно)

12

Bonet 1926, 18.

(обратно)

13

Contamine 1992, 37–48.

(обратно)

14

Mézières 2015, 485.

(обратно)

15

Отель состоял из ряда дворов, садов и зданий, от которых сегодня практически ничего не осталось, кроме названий улиц в этом районе.

(обратно)

16

Bonet 1926, 6.

(обратно)

17

Boudet and Poulle, 1999. Согласно хронологии психического заболевания Карла VI, составленной Religieux, III 28, Карл VII был зачат на пике безумия своего отца и мы можем только пожалеть королеву. Несомненно, астрология для Карла VII была важна, но нет никаких доказательств того, что он задавался вопросом о возможной наследственной природе болезни своего отца.

(обратно)

18

Religieux III, 69. До того как умереть в ноябре 1430 года, Жанна была довольно доброжелательной тюремщицей Жанны д'Арк, когда та была пленницей в замке Боревуар. Считается, что Жанна до конца сохранила верность своему крестнику.

(обратно)

19

Christine de Pizan 1936–1940, I, 166.

(обратно)

20

Berry 1979, 3.

(обратно)

21

Rey 1965a, 404. Целью налога была подготовка к возможному вторжению Генриха IV, который двумя годами ранее узурпировал трон Англии, свергнув своего кузена Ричарда II.

(обратно)

22

Vallet de Viriville 1858, III, 143.

(обратно)

23

Chronique de Louis de Bourbon 1876, 313–322.

(обратно)

24

Religieux V, 586–588.

(обратно)

25

Герцог Иоанн I Бурбонский (1381–1410) стал преемником своего отца Людовика II в 1410 году.

(обратно)

26

Правительственная команда, управлявшая королевством с 1388 года, после отстранения от власти дядей Карла VI, герцогов Беррийского и Бургундского. Первый приступ безумия Карла VI, случившийся в августе 1392 года в лесу близ Ле-Мана, положил конец этому режиму.

(обратно)

27

Le Fèvre 1876–1881, I, 126.

(обратно)

28

Berry 1979, 60–61.

(обратно)

29

Граф Алансонский Иоанн I только что был возведен в герцоги.

(обратно)

30

Эдуард III.

(обратно)

31

Жак II.

(обратно)

32

Артур.

(обратно)

33

Однако, по словам Ле Февра (1876–1881, I, 170), во время кампании орифламма не использовалась, а носилась Гийомом Мартелем как перевязь.

(обратно)

34

Fillastre 2003, 260.

(обратно)

35

Du Fresne, I, 435–436.

(обратно)

36

Cagny 1902, 103.

(обратно)

37

Courtecuisse 1969, 195.

(обратно)

38

Le Fèvre 1876–1881 I, 289. Monstrelet, III, 168.

(обратно)

39

Fauquembergue, 1903–1915 I, 30–33.

(обратно)

40

Religieux, VI, 60.

(обратно)

41

Томассен (готовящееся издание книги Кэтлин Дейли).

(обратно)

42

Godefroy 1653, 335.

(обратно)

43

О Жане, бастарде де Тьен, см. Dupont-Ferrier 1942–1966, IV, 387, № 20786.

(обратно)

44

Chartier 1858, III, 155–156.

(обратно)

45

Religieux, VI, 126–127.

(обратно)

46

Bouchart 1986, II, 285 и 288.

(обратно)

47

Monstrelet, VI, 260. Автором Хроники кордельеров считается некий Ланда (информация любезно предоставлена Кристианом Рейно).

(обратно)

48

"Герцог Иоанн, который в свое время вел большие дела во Франции и разбирался во многих великих вещах, избрал своей эмблемой рубанок" (Chastellain, II, 8). Намек на обтесывание суковатой палки, выбранной в качестве эмблемы герцогом Людовиком Орлеанского.

(обратно)

49

Matth. 8, 25.

(обратно)

50

Devic et Vaissète 1872–1904, X, col. 1988–1990.

(обратно)

51

Religieux, VI, 253 и 303.

(обратно)

52

Déniau 1934, 405.

(обратно)

53

Du Fresne, I, 474.

(обратно)

54

Religieux, VI, 300–301.

(обратно)

55

Будущий герцог Брабантский.

(обратно)

56

Religieux, VI, 164.

(обратно)

57

Religieux, VI, 327.

(обратно)

58

Избрание Мартина V, 11 ноября 1418 года, фактически положило конец Великому западному церковному расколу.

(обратно)

59

BnF, Clair. 218, № 90.

(обратно)

60

AD Deux-Sèvres, C 17.

(обратно)

61

Déprez 1938.

(обратно)

62

Stein 1908, 25, № 344.

(обратно)

63

Fauquembergue 1903–1915, I, 318.

(обратно)

64

Stein 1908, 25, № 345.

(обратно)

65

Bonenfant 1958, 189.

(обратно)

66

Champollion-Figeac 1847, II, 357.

(обратно)

67

Champollion-Figeac 1847, II, 198.

(обратно)

68

Chastellain, I, 53–54.

(обратно)

69

Chastellain, I, 22.

(обратно)

70

Pie II 1984.

(обратно)

71

Delclos 1980, 138.

(обратно)

72

Lecocq 1874, 6–8.

(обратно)

73

Chastellain 1991, 312–313.

(обратно)

74

Bonenfant 1958, 220.

(обратно)

75

BM Le Mans, ms 163, f. 14.

(обратно)

76

Chastellain, I, 72.

(обратно)

77

BM Le Mans, ms 163, f. 17vo.

(обратно)

78

BnF, Clair. 902, № 33.

(обратно)

79

AN, KK 53.

(обратно)

80

AD Aude, G 291, f. 24vo. Информация любезно предоставлена Мишелем Фурнье.

(обратно)

81

Fauquembergue 1903–1915, I, 346, n. 1.

(обратно)

82

Эта сцена изображена на миниатюре из Нантского миссала кармелиток, хранящегося в отделе рукописей библиотеки Принстонского университета, (reproduite dans Bretagne 1992, 40).

(обратно)

83

Barbey 1983.

(обратно)

84

Pons 1990.

(обратно)

85

Blondel 1891–1893, I, 1-46 (Латинский текст) и 47–51 (Французский текст). Выраженное беспокойство показывает важность брака Екатерины и Генриха, ведь если бы не принцесса, Карл VI был бы поставлен в гораздо более незавидное положение, передав свое королевство королю Англии.

(обратно)

86

Pons 1992. Здесь высказывается определенный упрек по поводу бездействия Мартина V.

(обратно)

87

Fauquembergue 1903–1915 I, 340.

(обратно)

88

Fauquembergue 1903–1915, I, 358–362.

(обратно)

89

Fauquembergue 1903–1915, I, 364.

(обратно)

90

Fauquembergue 1903–1915, I, 365.

(обратно)

91

Cosneau 1889, 100–115.

(обратно)

92

Godefroy 1653, 377. По мнению Питера Шерви Льюиса, приписывание авторства этой хроники Жану Жувенелю дез Юрсену сомнительно.

(обратно)

93

Blondel 1891–1893, II, 84–85.

(обратно)

94

Champion et Thoisy 1943, V, n. 3.

(обратно)

95

Gilli 1998, 69.

(обратно)

96

Gaguin 1500–1501, livre X, ch. III.

(обратно)

97

Smet 1856.

(обратно)

98

Pie II 1984, 35–37. На самом деле Екатерина родилась 27 октября 1401 года, за полтора года до рождения будущего Карла VII.

(обратно)

99

Monstrelet, VI, 289.

(обратно)

100

Monstrelet, IV, 37.

(обратно)

101

Rymer IV, 4, 25.

(обратно)

102

Godefroy 1653, 371–378.

(обратно)

103

Dickinson 1955, 72.

(обратно)

104

Du Fresne II, 56, n. 7.

(обратно)

105

Dupont-Ferrier 1942–1966, III, 482.

(обратно)

106

Leguai 2005, 127–143.

(обратно)

107

BnF, Clair. 28, 2083, Clair. 8, 467 et Clair. 40, 2981.

(обратно)

108

Bower 1987, 114.

(обратно)

109

BnF, Moreau 247, f. 223–224.

(обратно)

110

Bnf, fr. 23018, f. 403ro.

(обратно)

111

AM Toulouse, BB 3, 117vo, cité par Nardrigny 2013, 245.

(обратно)

112

Blondel 1891–1893, II, 362.

(обратно)

113

Catalogue Joursanvault 1838, 223–224, № 3386.

(обратно)

114

Во Франции хук носили с начала XV века. Он представлял собой накидку, отороченную мехом, которую носили латники поверх доспехов. Во время сражения под Компьенем Жанна д'Арк носила поверх доспехов "богатый хук из золотой ткани" (Le Fèvre, 1876–1881, II, 179). Именно за этот хук ее схватил один из бургундцев и стащил с лошади (Chastellain, II, 49).

(обратно)

115

Вероятно, Бомон-ле-Отель, департамент Эвр и Луар, коммуна Ножан-ле-Ротру, кантон Отон-дю-Перш.

(обратно)

116

Du Fresne, I, 230.

(обратно)

117

Chastellain, I, 281.

(обратно)

118

Journal d'un bourgeois 1881, 154.

(обратно)

119

Daumet 1898, 222–225, p. 56.

(обратно)

120

Chastellain, I, 295.

(обратно)

121

Smet, II, 1856, 372.

(обратно)

122

Bnf, fr. 23018, f. 415vo–416ro.

(обратно)

123

Jean, 16, 22.

(обратно)

124

Fauquembergue 1903–1915, II, 44–45.

(обратно)

125

Chastellain, I, 316.

(обратно)

126

Chastellain, II. 157.

(обратно)

127

Fenin 1837, 186–187.

(обратно)

128

Chartier 1858, I, 6.

(обратно)

129

Chastellain, I, 308.

(обратно)

130

Chastellain, I, 310.

(обратно)

131

Le Fèvre 1878 et 1881, II, 67–68.

(обратно)

132

Bnf, fr. 23018, f. 426vo.

(обратно)

133

Cagny 1902, 126.

(обратно)

134

Davies 1982, 181.

(обратно)

135

Несколько раз в письмах от дезинформированных венецианских купцов, проживавших в Брюгге, сообщали о его смерти: например, в сентябре 1422 и декабре 1424 гг. (Morosini 1898–1902, II, 226 и 288–289).

(обратно)

136

Roche et Wissler 1926, 369–370.

(обратно)

137

Fauquembergue 1903–1915, II, 59.

(обратно)

138

Fauquembergue 1903–1915, II, 59–70.

(обратно)

139

Monstrelet, IV, 123–124. Генрих I был королем Франции с 1031 по 1052 год. С XII века короли Франции нумеровались в соответствии с их именами. Следует отметить, что ни один источник XV века не называет Генриха VI Английского Генрихом II Французским.

(обратно)

140

Chartier 1858, I, 29.

(обратно)

141

26 сентября Дофин отправился из Меэн-сюр-Йевр в Ла-Рошель. Там произошел инцидент, который мог стоить ему жизни: пол главного зала на втором этаже здания, в котором он остановился, внезапно обрушился, и Карл оказался на первом этаже, в нижнем зале, почти не пострадав. Несколько человек из его свиты погибли. Можно понять его испуг, который, похоже, имел долгосрочные психологические последствия. Долгое время ходили слухи, что в результате этого несчастного случая Карл погиб: "И с тех пор было общеизвестно, что он вскоре после этого умер, а некоторые утверждали обратное, и очень долгое время никто не знал ни в Париже, ни в Пикардии, ни во многих других местах, жив он или нет, и этот продлилось до марта следующего года [1423]" (Bnf, fr. 23018, f. 413ro).

(обратно)

142

Bnf, fr. 6749.

(обратно)

143

Chartier 1977, 165–170.

(обратно)

144

Chartier 1974, 421–435.

(обратно)

145

Champion 1966, I, 32.

(обратно)

146

Chartier 2011. Contamine 2012.

(обратно)

147

Gilles 1965.

(обратно)

148

Caillet 1909, 35.

(обратно)

149

Bossuat 1936.

(обратно)

150

Из Пьемонта.

(обратно)

151

"Они привели королю от имени герцога Миланского шесть копий латников и тысячу пеших воинов" (Berry 1979, 114–115).

(обратно)

152

Quicherat 1879, 21.

(обратно)

153

Du Fresne, II, 63.

(обратно)

154

Quicherat 1879, 211–212.

(обратно)

155

Гийом Шарье сменил Жана Меришона на посту генерального приемщика доходов в ноябре 1418 года и занимал эту должность до 1438 года, когда его в свою очередь сменил Жан де Ксенкен, первый счет которого датируется периодом с 1 октября 1438 года по 30 сентября 1439 года. Гийом же стал епископом Агда, сменив Рено де Шартра.  Умер Гийом  в 1439 году.

(обратно)

156

Contamine 2002.

(обратно)

157

Basin 1933–1944, I, 104–105.

(обратно)

158

Basin 1933–1944, I, 90–91.

(обратно)

159

Fauquembergue 1903–1915, II, 104–105.

(обратно)

160

Chronique de la Pucelle 1864, 197–198.

(обратно)

161

Jones 2002.

(обратно)

162

Journal d'un bourgeois 1881, 198–199, уделяет большое внимание осознанию арманьяками своих "грехов" (в частности, убийства герцога Бургундского, которое заставило их чувствовать себя виноватыми и поколебало их мужество). В письме Бедфорда, написанном 19 августа Жану де Люксембургу "о событиях к востоку от Вернёя", сообщается, что погибло 7.262 человека, "и осталось очень мало шотландцев, которым не давали пощады" (Du Fresne, II, 16).

(обратно)

163

Basin 1933–1944, I, 98–99.

(обратно)

164

Fauquembergue 1903–1915, II, 140.

(обратно)

165

AN JJ 172, № 58 et JJ 173, № 315.

(обратно)

166

Le Fèvre 1876 et 1881, II, 115–116.

(обратно)

167

Cronique martiniane 1907, 8.

(обратно)

168

Du Fresne, II, 28.

(обратно)

169

Sur Perrinet Gressart, Bossuat 1936 et Contamine 2005e.

(обратно)

170

Journal d'un bourgeois 1888, 221.

(обратно)

171

Douët-d'Arcq 1863, I, 447–449.

(обратно)

172

Вот что написал в ответ Папа: "Отмена Вами всех указов, противоречащих свободе Церкви, сделает очевидным для всех, что как истинный король Франции, христианнейший из всех, вы почитаете Церковь Божию и желаете глубже проникнуть в сердце нашего милосердия, которое никогда не перестанет молиться Богу и ходатайствовать перед людьми о вашем благе и о мире вашего королевства" (Du Fresne, II, 344).

(обратно)

173

Valois 1906, XI.

(обратно)

174

Valois 1906, XXVIII.

(обратно)

175

Источники называют его "президент Луве".

(обратно)

176

Guyotjeannin et Lusignan 2005, 248–250.

(обратно)

177

Wavrin 1879, 178–179.

(обратно)

178

Valois 1906, XLIV.

(обратно)

179

Датируется 8 сентября 1426 года в Дженаццано (Bibliothèque de l'Institut, Godefroy, ms 254, № 13), в своей булле Мартин V благодарит Марию, "прославленную королеву Франции", за ее советы Карлу VII.

(обратно)

180

В битве при Креси 26 августа 1346 года.

(обратно)

181

Chartier 1977, 171–195.

(обратно)

182

Guyotjeannin et Lusignan 2005, 366–368.

(обратно)

183

 В то время это суждение о природной агрессивности англичан было широко распространено. (Contamine 2009b).

(обратно)

184

Basin 1933–1944, I, 88–89.

(обратно)

185

Stevenson 1861–1864, I, LXXIX.

(обратно)

186

Journal d'un bourgeois 1881, 182–183.

(обратно)

187

Fauquembergue 1903–1915, II, 94–97.

(обратно)

188

Denifle et Châtelain 1897, 414–416, № 2209.

(обратно)

189

BL, Add. Ms. 18850. Backhouse 1981. В 1430 году Анна Бургундская с разрешения мужа передала этот часослов своему племяннику, юному королю Генриху, который в то время находился в Руане.

(обратно)

190

Stevenson 1861–1864, I, 1–6.

(обратно)

191

Stevenson 1861–1864, I, 6-10.

(обратно)

192

Stevenson 1861–1864, II, II, 530.

(обратно)

193

BnF, lat. 17056, f. 23ro-24ro.

(обратно)

194

Houtart 1908, 494–496.

(обратно)

195

Fenin 1837, 226–227.

(обратно)

196

Известен как король Яков, поскольку когда-то был мужем королевы Неаполя Иоанны II.

(обратно)

197

Lecoy de La Marche 1875, 42, n. 5.

(обратно)

198

Wavrin 1879, 88. Такую же оценку дают Monstrelet, IV, 175. Гийом Грюэль, биограф Ришмона, предпочитает хранить молчание.

(обратно)

199

Lecoy de la Marche 1875, I, 44.

(обратно)

200

Gruel 1890, 34–35.

(обратно)

201

Marie José 1962, 319.

(обратно)

202

Denifle et Châtelain 1897, 437–438, № 2248.

(обратно)

203

Wavrin 1879, II, 213–214.

(обратно)

204

Contamine 2004. Жоржу де Ла Тремую, как в то время, так и позже, было предъявлено особенно много претензий, поскольку, он конфисковал в свою пользу доходы от налога, предназначенного для финансирования войны; не допускал к королю  "людей королевской крови", "а также всю свою жизнь был бургиньоном", хотя последнее, совсем не очевидно (Chartier 1858, III, 190).

(обратно)

205

Boudet 2012.

(обратно)

206

Boudet 2012, 77.

(обратно)

207

Потеря доступа к этим архивам стала для Буржского королевства серьезной проблемой. Королевские чиновники прилагали все возможные усилия, чтобы их восстановить.

(обратно)

208

Daumet 1898, 225–228.

(обратно)

209

Basin 1933–1944, I.

(обратно)

210

Fauquembergue 1903–1915, II, 126.

(обратно)

211

Gruel 1890, 54.

(обратно)

212

Thibault 1907, 67–86.

(обратно)

213

Chronique de la Pucelle, 1864 201.

(обратно)

214

Schnerb 2005, 19.

(обратно)

215

Morte en 1424.

(обратно)

216

Juvénal, I, 485.

(обратно)

217

Stevenson 1861–1863, II, 1, 244–245.

(обратно)

218

Du Fresne, II, 156–157.

(обратно)

219

Он оставался канцлером Франции в течение шестнадцати лет, вплоть до своей смерти 4 апреля 1444 года.

(обратно)

220

Chartier 1989.

(обратно)

221

Вместе с сеньором де Бомануаром и по настоянию Ла Тремуйя он отвоевал у англичан "замок" в Люде и Сен-Лоран-де-Мортье в Анжу.

(обратно)

222

Daumet 1898, 233–235. Об отношениях с бретонцами в это время см. Contamine, 2008a.

(обратно)

223

Chartier 1977, 206–218.

(обратно)

224

Еndenture — это "контракт, составленный на пергаменте, в двух экземплярах, которые разрезаются в виде зубьев пилы" (определение Robert Martin, Dictionnaire du moyen français). Каждая из договаривающихся сторона оставляла себе один экземпляр. В случае споров их сверка служила доказательством подлинности документа.

(обратно)

225

Wavrin 1879, 239.

(обратно)

226

Mistère 1862, 51.

(обратно)

227

Pons 2009, 118.

(обратно)

228

В письме мэру и олдерменам Лондона от 5 сентября 1428 года, написанном в Жанвиле, Солсбери рассказал о более чем сорока укрепленных городах, замках и церквях, которые были завоеваны путем штурма, сдачи или другими способами (Delpit 1847, 236–237).

(обратно)

229

Catalogue Joursanvault 1838,19, № 130.

(обратно)

230

Vienne, Bibliothèque nationale d'Autriche, ms 2545.

(обратно)

231

Journal d'un bourgeois 1881, 230–233.

(обратно)

232

Tisset 1960–1971, I, 51.

(обратно)

233

Chartier 1979, 326–331.

(обратно)

234

Жак Желю, в то время архиепископ Амбрёна, опасаясь покушения, даже посоветовал королю не оставаться с ней наедине.

(обратно)

235

Duparc 1977–1988, IV, 11.

(обратно)

236

Duparc 1977–1988, IV, 81–82.

(обратно)

237

Wavrin 1879, 262.

(обратно)

238

Duparc 1977–1988, 2, 191.

(обратно)

239

Michelet 1874, 5, 42.

(обратно)

240

Duparc 1977–1988, I, 476.

(обратно)

241

Contamine 2012.

(обратно)

242

Можно ли предположить, что гинекологический осмотр проведенный под руководством Жанны де Прейи, был повторен еще и под эгидой королевы Иоланды? Известно, что герцогиня Бедфорд провела второе или третье обследование, когда Жанна д'Арк находилась в Руане (Quicherat 1841–1849, III, 89, 155, 163 et 180).

(обратно)

243

Chartier 1858, I, 65.

(обратно)

244

Chronique de la Pucelle 1864, 270.

(обратно)

245

Duparc 1978–1988, IV, 2–3. Будущий бальи Вермандуа, Жаме де Тилле в 1441 году, во время осады Понтуаза, он входил в свиту Людовика.

(обратно)

246

La Trémoille II, 1890, 183.

(обратно)

247

Lefèvre-Pontalis 1903, 152–154.

(обратно)

248

Wavrin 1879, 283–284.

(обратно)

249

Contamine 1988. Voir aussi Gélu, 2012.

(обратно)

250

Morosini 1898–1902, III, 17.

(обратно)

251

Эти два графства еще предстояло отвоевать.

(обратно)

252

Возможно это был герольд Гиени, чье присутствие рядом с Жанной д'Арк упоминается в нескольких источниках.

(обратно)

253

Quicherat 1841–1849, V, 101.

(обратно)

254

Ordonnances des rois de France, XIII, 144–145.

(обратно)

255

AN, JJ 174, №№ 299 и 305, цитируемые Schnerb, 1984.

(обратно)

256

Smet 1856, III.

(обратно)

257

Tisset 1960–1971, I, 162.

(обратно)

258

Du Fresne, III, 516–517.

(обратно)

259

Уездный город в округе Блуа.

(обратно)

260

Duparc 1977–1988, IV, 82.

(обратно)

261

Bulletin de l'Académie delphinale, II, Grenoble, 1850, 460.

(обратно)

262

Бриенон-сюр-Армансон находится в 20 километрах к северу от Осера.

(обратно)

263

В 25 километрах к югу от Труа. Вероятно, королевская армия находясь в походном порядке растянулась на расстояние в несколько километров. Жанна д'Арк в это время шла в авангарде, а Карл VII следовал позади.

(обратно)

264

В смысле благородно рожденный, а не дорогой, ведь Жанна д'Арк это не Агнесса Сорель. Эта же лексика была использована в письме герцогу Бургундскому от 17 июля: Иисус назван "Царем Небесным и всего мира, моим законным и суверенным господином", а король Франции — "кротким".

(обратно)

265

8 июля 1429 года, находясь в Труа, Карл VII нашел время, чтобы приказать сенешалю Тулузы быть в Каркассоне 31 августа на ассамблее Штатов Лангедока под председательством графа де Фуа. Штаты должны были выделить субсидию в 30.000 турских ливров на оплату войск, которые граф де Фуа должен был привести к королю (BnF, Languedoc 89, f. 98, cité par Du Fresne 1896, 26).

(обратно)

266

Ссылка очень важна.

(обратно)

267

Похоже, что жители Труа восприняли это как приятный сюрприз. Неужели они ожидали увидеть кровожадного тирана?

(обратно)

268

Journal d'un bourgeois 1881, 240.

(обратно)

269

Похоже, что проблемы с поставками продовольствия в то время стояли особенно остро, но положение спас хороший урожай фасоли. Легенда гласит, что именно брат Ришар, вероятно, весной 1429 года посоветовал людям сеять фасоль.

(обратно)

270

В этот день король написал жителям Труа и Реймса.

(обратно)

271

В двадцати километрах к юго-востоку от Реймса.

(обратно)

272

Именно это Карл и сделал, назначив капитаном Антуана де Эллана, племянника Рено де Шартра.

(обратно)

273

Rymer, Foedera, IV, IV, 150.

(обратно)

274

Toureille 2013.

(обратно)

275

Каким бы нелепым это письмо от 17 июля ни казалось Филиппу Доброму, оно все же сохранилось в герцогском архиве.

(обратно)

276

Champion 1909.

(обратно)

277

Fauquembergue 1903–1915, II, 315.

(обратно)

278

Bossuat 1935, 141, n. 4.

(обратно)

279

В Регистрах Дофине (завершенном в 1456 году) Матье Томасен пишет: "Кроме того, по особому дару и милости Божьей короли Франции имеют способность лечить золотуху, которая является очень серьезной болезнью, поражающей шею человека и постоянно разрастающейся, выделяя зловоние и разъедая плоть. Но когда больной человек приходит с доброй верой и преданностью к королю, который, выслушав мессу и сотворив надлежащую молитву, подходит к больному, осеняет себя крестным знамением и возлагает свою руку на больную шею, болезнь немедленно полностью прекращается и больше не развивается. Я видел [в Дофине, в Лионе, в Бурбонне?] некоторых из получивших излечение от прикосновения короля Карлу VII". Королевские чиновники признавались, что представляли королю только тех, кого они считали золотушными. (Bloch 1961, 95–96).

(обратно)

280

Эти письма, если они вообще существовали, так и не были обнаружены.

(обратно)

281

Stein 1908, 40.

(обратно)

282

Journal d'un bourgeois 1881, 243–244.

(обратно)

283

Fauquembergue 1903–1915, II, 323–324.

(обратно)

284

Cochon 1870, 306.

(обратно)

285

Cagny 1902, 170.

(обратно)

286

Juvénal, I, 321.

(обратно)

287

Quicherat 1882, 73.

(обратно)

288

Champion 1906, 142–146.

(обратно)

289

Quicherat 1841–1849, V, 150–154.

(обратно)

290

Champollion-Figeac II, 1847, 410–411. Письма с тем же содержанием были разосланы в Руан и другие города.

(обратно)

291

Champion 1906, 146–148.

(обратно)

292

Selon Juvénal, I, 84, Архиепископ Санса Жан де Нантон, сторонник англичан, подвергся жестокому обращению со стороны людей короля, был заключен в тюрьму где и умер 30 июня 1432 года.

(обратно)

293

Smedt 1993. Paviot 2002.

(обратно)

294

Leroux 1892, 223, n. 3, d'après BnF, Languedoc 89, f. 131.

(обратно)

295

В 1438 году Карл д'Артуа, граф д'Э, находившийся в плену у англичан после Азенкура, был освобожден в обмен на Джона Бофора, графа Сомерсета, попавшего в плен к французам после битвы при Боже в 1421 году.

(обратно)

296

Contamine 2014.

(обратно)

297

Tisset 1960–1971, I, 433–436, et Contamine 2014.

(обратно)

298

В форме договора.

(обратно)

299

Juvénal I, 324.

(обратно)

300

Франсуа, граф де Монфор, будущий Франциск I, герцог Бретонский. В первые месяцы 1431 года Иоанн V сблизился с Жоржем де Ла Тремуем. Также упоминается, что граф де Лаваль, при финансовой поддержке герцога, был отправлен служить королю в его войне. 4 мая Карл Анжуйский и Франсуа де Монфор, в присутствии королевы Сицилии и Иоанна V, принесли клятву на Святом Евангелии как братья по оружию.

(обратно)

301

Schnerb 1993.

(обратно)

302

Этот особенно безжалостный военачальник в 1434 году был возведен в герцоги Турени с задачей завоевать свои новые владения. Он умер от ран 12 июня 1435 года.

(обратно)

303

Lebigue 2013.

(обратно)

304

Fauquembergue 1903–1915, III, 29.

(обратно)

305

Чтобы показать себя с лучшей стороны, молодой король Генрих в своих письмах от 26 декабря 1431 года даровал жителям Парижа различные привилегии. Он утверждал, что чувствует себя здесь как дома, как римские императоры в Риме (BnF, n.a.fr. 6627, f. 324ro).

(обратно)

306

Wavrin 1884, 43.

(обратно)

307

Monstrelet V, 74.

(обратно)

308

Juvénal, I, 81. Согласно отчета бургундского посольства, посетившего Англию в 1433 году, люди "Дофина" говорили, что, даже если бы у их господина было 100.000 экю, он не смог бы заключать перемирия, "потому что ему служат только иностранцы, которым он предоставил страну и которые ему почти не подчиняются".

(обратно)

309

Contamine 2005, 57.

(обратно)

310

BnF, fr. 5365, f. 87.

(обратно)

311

Chartier 1858, I, 89.

(обратно)

312

Quicherat 1841–1849, IV, 323.

(обратно)

313

Juvénal, I, 80–81.

(обратно)

314

Blet 1993.

(обратно)

315

Champion 1969, 206.

(обратно)

316

Людовик умер 12 ноября 1434 года в Козенце, Калабрия.

(обратно)

317

Гуго был братом Жана II де Лузиньяна, короля Кипра.

(обратно)

318

Monstrelet V, 108.

(обратно)

319

Berry 1979, 164–167.

(обратно)

320

Трактат начинается словами: "Внимайте, небеса, я буду говорить; и слушай, земля, слова уст моих" (Второзаконие, 32, 1).

(обратно)

321

Евгений IV сразу же уведомил о своем избрании в булле, отправленной из Рима 12 марта 1431 года и адресованной его "очень дорогому сыну во Христе Карлу, прославленному королю Франции" (Bibliothèque de l'Institut, Godefroy, ms 254, № 14).

(обратно)

322

Juvénal, I, 93-281.

(обратно)

323

Beck 1979, 88.

(обратно)

324

Contamine 2006.

(обратно)

325

Caillet 1909, 12–13.

(обратно)

326

Palmer 1971, 70–71.

(обратно)

327

Об этом свидетельствует хронография, составленная школьным учителем из Лилля Жаном де Сенеленгесом: ILLVXIt CLarI pa X nobIs LVCe MatheI ("День Матфея подарил нам яркий свет") (La Taverne 1936, 87).

(обратно)

328

Псалтирь 132, 1.

(обратно)

329

Он был похоронен в Руанском соборе.

(обратно)

330

La Taverne 1936, 93–99.

(обратно)

331

Cosneau 1889, 138–141.

(обратно)

332

La Marche 1883–1888, I, 240.

(обратно)

333

Wavrin 1891, 395.

(обратно)

334

Dickinson, 1955, 231.

(обратно)

335

Berne, Bibliothèque de la bourgeoisie, 205, f. 148–150.

(обратно)

336

Roche et Wissler 1926, 376. Voir aussi 372: "А что же англичане?/Если в течении трех месяцев,/Они не заключат мир/То вернутся на свой остров, называемый Альбион."

(обратно)

337

Déniau 1936, 591–592.

(обратно)

338

Cagny 1902, 206.

(обратно)

339

Cagny 1902, 209.

(обратно)

340

Basin 1933–1944, I, 195.

(обратно)

341

Du Fresne, VI, 214–215.

(обратно)

342

Du Fresne, VI, 176.

(обратно)

343

Chastellain, II, 180.

(обратно)

344

Delclos 1981, 116.

(обратно)

345

Du Fresne, III, 197.

(обратно)

346

Pie II 1984, 90.

(обратно)

347

Delclos 1981, 211.

(обратно)

348

Cronique martiniane 1907, 24.

(обратно)

349

Hugues de Lannoy 1879, 127–138.

(обратно)

350

Du Fresne, VI, 137.

(обратно)

351

Англичане удерживали Ле-Кротуа до 1450 года. (Huguet 1940–1944, 370–373).

(обратно)

352

Stevenson 1861–1864, II, 575–591.

(обратно)

353

BnF, n.a.fr. 6215, publié par Schneider 1919. Гипотеза была выдвинута Андре Боссюа (La Taverne 1936, XXII).

(обратно)

354

Champollion-Figeac 1847, 423–441.

(обратно)

355

Raynaud 1913, 344–349.

(обратно)

356

Caillet 1909, 446–448.

(обратно)

357

Contamine 1996.

(обратно)

358

Richard 1875, 225–229.

(обратно)

359

AN, Y 4, f. 3vo и 4vo. Таким образом, Париж получил два помилования: одно, дарованное королем (Пуатье, 27 февраля 1436 года) и второе, пожалованное герцогом (Брюгге, 28 февраля 1436 года).

(обратно)

360

Cagny 1902, 228.

(обратно)

361

Journal d'un bourgeois 1881, 327.

(обратно)

362

Du Fresne, III, 50. "Le Roy y estoit en personne, faisant son devoir comme les autres" (Berry 1979, 184).

(обратно)

363

Cagny 1902, 247.

(обратно)

364

Cagny 1902, 251.

(обратно)

365

Замечание, сделанное относительно Карла VII, 24 мая 1447 года, в Бурже епископом Шалон-сюр-Сон, послом герцога Бургундского: "Наш король, после императора, является самым прагматичным государем" (Chantilly, Musée Condé, 866 [741], f. 49ro).

(обратно)

366

Basin 1933–1944, II, 292–293.

(обратно)

367

Martial d'Auvergne 1724, I, 162.

(обратно)

368

Lemarignier, Gaudemet et Mollat 1962, 456–457.

(обратно)

369

La Marche 1883–1888, I, 243.

(обратно)

370

Chartier 1858, I, 216.

(обратно)

371

Basin 1933–1944, I, 237.

(обратно)

372

Во времена Карла V, который и умер здесь в 1380 году, это был охотничий замок.

(обратно)

373

Journal d'un bourgeois 1881, 346–347, 350–351, 375.

(обратно)

374

Monstrelet, V, 316–319. Для их обозначения также использовались термины coureurs (налетчики) и haussaires (мародеры).

(обратно)

375

La Marche 1883–1888, I, 244.

(обратно)

376

Du Fresne, III, 209.

(обратно)

377

Cronique martiniane 1907, 41.

(обратно)

378

La Marche 1883–1886, II, 63.

(обратно)

379

La Marche 1883–1886, I, 245.

(обратно)

380

Cagny 1902, 252.

(обратно)

381

Свадьба состоялась 11 июня 1439 года.

(обратно)

382

Caillet 1906, 463–465.

(обратно)

383

Карту города и Марки Мо можно посмотреть в Wilmart 2013, 371.

(обратно)

384

Keen 1973, 396.

(обратно)

385

Он родился 6 декабря 1421 года.

(обратно)

386

Герцогство Бретонское считалось феодально зависимым от короны Франции через герцогство Нормандия.

(обратно)

387

О демографическом спаде в этой провинции см. Bois, 1976.

(обратно)

388

Подразумевается не только денежная сумма.

(обратно)

389

Allmand 1972 et Allmand 1967.

(обратно)

390

Du Fresne, III, 526–527. Конечно, это не было, строго говоря, общей ассамблеей трех сословий, но, тем не менее, это был широкий опрос общественного мнения. Короля интересовало как отреагирует общественное мнение. Пойти ли на уступки в отношении неотчуждаемых прав короны или придерживаться максималистской позиции — не уступать ни одного квадратного дюйма, ни одной квадратной лиги французского суверенитета?

(обратно)

391

Du Fresne, III, 442–443.

(обратно)

392

Berry 1979, 208.

(обратно)

393

Она умерла 14 ноября 1442 года.

(обратно)

394

Bessey 2006, 88-101.

(обратно)

395

Loquar in tribulatione spiritus mei, confabulator in amaritudine anime mee (Не буду же я удерживать уст моих; буду говорить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей. Иов 7:11).

(обратно)

396

У каждого из этих домов были собственные интересы, так политика Жана IV, графа Арманьяка, была на редкость изменчивой (Samaran 1907).

(обратно)

397

Juvénal, I, 295–435.

(обратно)

398

Valois 1909, 201–238.

(обратно)

399

Слово Прагерия означало, что как и в Праге, мятежники во Франции выступали против того, что можно назвать культом королевской власти.

(обратно)

400

Boudet 1894, 301–327.

(обратно)

401

Pie II 1984, 392.

(обратно)

402

Другая причина, выдвинутая Пием II, заключается в сексуальной разнузданности Карла VII. "Multa erant in palatio scorta regia magno empta pretio" ("Во дворце было много королевских куртизанок, купленных за высокую цену"), Pie II 1984, 392. А тогдашний королевский фаворит, граф дю Мэн, играл роль сводника. Дофин хотел вступиться за честь своей матери, которая неоднократно в слезах ему жаловалась. Говорили, что Людовик даже угрожал мечом одной из этих девиц, которой удалось спастись, забравшись в постель самого короля. Но скорее всего это домыслы.

(обратно)

403

Champion 1927, I, 135–136.

(обратно)

404

Champion 1927, I, 131.

(обратно)

405

Commynes 2007, I, 468.

(обратно)

406

В своем трактате (Juvénal, I, 551) Жувенель пишет: "Кроме того, король желая получить помощь от своего народа и решить вопрос войны или мира, должен периодически созывать ассамблеи трех сословий королевства, поскольку таким образом можно узнать мнение тех, кто в этом заинтересован и принять согласованное решение". Для Жувенеля, как представителя целого течения средневековой мысли, Генеральные Штаты являлись законным и необходимым институтом, не только в отношении финансов, но и для проведения внешней политики.

(обратно)

407

Berry 1979, 232.

(обратно)

408

Du Fresne, III, 180.

(обратно)

409

Stevenson 1861–1864, II [606].

(обратно)

410

Marsy 1894, 23–30.

(обратно)

411

Chartier 1858, II, 14.

(обратно)

412

Cronique martiniane 1907, 50.

(обратно)

413

Monstrelet, VI, 27–50.

(обратно)

414

Есть миниатюра, на которой изображен Карл VII, в элегантной черной шляпе на голове, въезжающий на коне в Тулузу (2 июня 1442 года) под балдахином, который несут члены городского капитула (AM Toulouse, BB 273, 136), а за ним, также верхом на коне, едет Дофин. На другой миниатюре изображен въезд в город (конец февраля 1443 года) Дофина, едущего на коне по балдахином, который несут члены капитула, и держащего за руку свою мать Марию Анжуйскую (AM Toulouse, BB 273, f. 10).

(обратно)

415

Leseur 1893–1896, I, 9 et suiv.

(обратно)

416

Guillemain 1978.

(обратно)

417

Jarry 1899, 89–91. Согласно отчета военного казначея Антуана Рагье, операция под в Дьеппом обошлись королевской казне в 38.954 ливров 9 су и 3 денье. (BnF, fr. 6965, f. 99vo-100vo).

(обратно)

418

Warner 2005, 123.

(обратно)

419

Проект брака уже обсуждался в 1435 году на Аррасском конгрессе.

(обратно)

420

Basin 1933–1944, I, 292–293.

(обратно)

421

В 1442 году рассматривался вопрос о женитьбе Генриха VI на одной из двух дочерей графа Жана IV д'Арманьяка и даже предполагалось написать их портреты для того, чтобы будущий супруг сделает свой выбор (Samaran 1907, 83). Но в этих политических браках внешность будущей невесты, помимо ее предполагаемой плодовитости, не имела никакого значения.

(обратно)

422

Londres, BL, Royal MS 15 E VI, f. 3a. Миниатюра воспроизведена в частности в Wolffe, 1981, pl. 4. Генеалогическое древо Генриха VI, воспроизведено в BL, Harley 4763, f. 33ro. Оно начинается со слов "Людовик Святой, король Франции по прямой линии" и заканчивается словами "Генрих, милостью Божьей король Франции и Англии, происходящий от королей Франции как с одной, так и с другой стороны, потомок Людовика Святого в VIII колене", через его родителей, "Екатерину, принцессу Франции и королеву Англии, потомка Людовика Святого в VII колене", и "Генриха, короля Англии и регента Франции, потомка Людовика Святого в VII колене".

(обратно)

423

Escouchy 1863–1864, I, 7–8.

(обратно)

424

Journal d'un bourgeois 1881, 372–373.

(обратно)

425

BnF, fr 2623, f. 115ro. Pсалом 21, 6: "К Тебе взывали они, и были спасаемы; на Тебя уповали, и не оставались в стыде".

(обратно)

426

Péchenard 1876, 166.

(обратно)

427

Фридрих III был избран курфюрстами в 1440 году.

(обратно)

428

Tuetey 1874, 156: Поскольку "порочных" швейцарцев обвиняли в убийстве дворян, чего не должен был допустить ни один христианский государь, Дофин, выступив против них, чтобы сражаться "за дворянство и справедливость".

(обратно)

429

Tuetey 1874.

(обратно)

430

Escouchy 1863–1864, I, 20.

(обратно)

431

Tuetey 1874, I, 309.

(обратно)

432

Charavay 1883, 22.

(обратно)

433

Fray 1986.

(обратно)

434

Согласно судебного протокола от 1446 года, Жан Рабато пытался стать канцлером, предложив большую взятку какому-то из влиятельных при королевском дворе лиц (возможно, Брезе).

(обратно)

435

Zeller 1926, 44–57. Marot 1941. Contamine 2005a.

(обратно)

436

Jacqueton 1891, 16–52. По словам Жана Жувенеля, в те годы и даже позже доходы королевского домена едва покрывали месячные расходы двора.

(обратно)

437

В английских армиях того времени на одного стрелка приходилось до 6, 7 или 8 лучников: это был прежде всего результат нехватки латников, которые, как известно, были благородного происхождения и имели гораздо более дорогое снаряжение.

(обратно)

438

Gruel 1890, 188.

(обратно)

439

Commynes 1924–1925, II, 290.

(обратно)

440

Commynes 1924–1925, II, 289.

(обратно)

441

Документ от 22 февраля 1449 года свидетельствует о том, что сумма в 4.960 турских ливров, составлявшая месячное жалованье для 160 латников, размещенных в Верхней и Нижней Оверни, была поделена между добрыми городами Нижней Оверни. (BnF, fr. 26078, № 6074).

(обратно)

442

Tuetey 1874, II, 391.

(обратно)

443

Cosneau 1886, 609.

(обратно)

444

Gilles 1965, 60.

(обратно)

445

Lecoy de La Marche 1875, II, 264.

(обратно)

446

Мысль Жана Жувенеля заключалась в том, что в то время доходов королевского домена и так называемых обычных сборов (соляные склады, переправы, порты, проезд по дорогам и т. д.), правильно собранных, распределенных и расходуемых, должно было хватать, чтобы не прибегать к чрезвычайным налогам.

(обратно)

447

Chastellain, II, 167–168, рисует нелестный портрет Жана IV, как чопорного, гордого, не слушающего никаких советов человека, отказывающегося подчиняться королю. Хронист обвиняет графа в том, что он без ведома Карла VII договорился о браке своей дочери с английским королем, за что был заключен в тюрьму, где и умер 5 ноября 1450 года.

(обратно)

448

Chastellain, VII, 73.

(обратно)

449

Escouchy 1863–1864, III, 320.

(обратно)

450

Существует гипотеза, что Этьен Шевалье, один из крупнейших финансистов царствования, а также человек обладавший тонким художественным вкусом, который, возможно, был в Агнессу влюблен, осмелился заказать ее изображение ее в виде Богородицы с Младенцем на знаменитом диптихе в Мелёне.

(обратно)

451

Но сына не было, что исключало проблему королевского бастарда.

(обратно)

452

Но был ли он тогда в таком хорошем состоянии?

(обратно)

453

Эквивалентом субсидий стал налог с фиксированной суммой, раз и навсегда заменивший налоги, взимаемые с каждой сделки.

(обратно)

454

На самом деле, 1450 год. Смена года, согласно "французского стиля", произошла в день Пасхи, подвижного праздника, который может выпадать на какой-либо день в период с 22 марта по 25 апреля.

(обратно)

455

Journal d'un bourgeois 1881, 387–388.

(обратно)

456

Chastellain, VII, 190.

(обратно)

457

La Marche 1883–1887, II, 55.

(обратно)

458

Bueil 1887–1889, II, 137.

(обратно)

459

Chartier 1858, II, 181–186.

(обратно)

460

Его крестными родителями были Карл, граф дю Мэн, имевший в то время большое влияние, граф де Лаваль и граф д'Эврё, Жан Стюарт, лорд Обиньи, шотландец. Его крестными матерями были жена Жана Стюарта и леди Ла-Рош-Гюйон. Крестил Роберт де Рувр, тогдашний епископ Магелона… Stein 1919, 1–2.

(обратно)

461

Cronique martiniane 1906, 97.

(обратно)

462

Poitiers, 1998, 94.

(обратно)

463

Возможно, чтобы финансировать посольство, ему пришлось раскошелиться.

(обратно)

464

Valois 1909, II, 341.

(обратно)

465

Valois 1909, II, 355.

(обратно)

466

Journal d'un bourgeois 1881, 390.

(обратно)

467

Легенда, которая долгое время ходила о англичанах во Франции, гласила, что Святой Августин Кентерберийский в VII веке приговорил их к ношению этого придатка в наказание за плохой прием, который они ему когда-то оказали.

(обратно)

468

Le Verdier 1890, 77–87.

(обратно)

469

Juvénal, I, 524.

(обратно)

470

Bessey 2006, 114–118.

(обратно)

471

Естественно, большинство приходов королевства не достигали этой цифры.

(обратно)

472

Сборщики налогов.

(обратно)

473

Bessey 2006, 119–121. Теоретически у короля должен был быть список всех владельцев фьефов в королевстве, будь то его прямые вассалы или вассалы его вассалов.

(обратно)

474

В лесу Криссе, между Авоном и Сент-Эпеном. Замок принадлежал советнику короля Гийому де Траншелону.

(обратно)

475

Современный департамент Кот-д'Армор.

(обратно)

476

Отец Жиля, Иоанн V Бретонский, был женат на Жанне, старшей сестре Карла VII.

(обратно)

477

Ришмон был младшим братом Иоанна V, отца Жиля.

(обратно)

478

Современный департамент Кот-д'Армор.

(обратно)

479

Chastellain, V, 239.

(обратно)

480

Chastellain, II, 159.

(обратно)

481

Basin 1933–1944, II, 86–87.

(обратно)

482

Basin 1933–1944, II, 86–87.

(обратно)

483

Escouchy 1863–1864, I, 195.

(обратно)

484

Bueil 1887–1889, II, 148.

(обратно)

485

Stevenson 1861–1864, II, 723–730.

(обратно)

486

Fillastre 2003, 132.

(обратно)

487

Du Fresne, V, 443.

(обратно)

488

Толбот был освобожден 11 июля 1450 года.

(обратно)

489

Bonnault d'Houet 1897, 140–141.

(обратно)

490

Stevenson, 1863.

(обратно)

491

Berry 1979, 353.

(обратно)

492

Keen 1973, 407.

(обратно)

493

Fillastre 2003, 264. Что, в общем-то не было очевидно.

(обратно)

494

Vallet de Viriville 1867, и Bompaire 2006.

(обратно)

495

AM Tours CC 32, f. 44, в соответствии с Rivaud 2007.

(обратно)

496

Berry 1979, 374.

(обратно)

497

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 5.

(обратно)

498

Сегодня Минье-Оксан в департаменте Вьенна (регион Новая Аквитания).

(обратно)

499

Basin 1933–1944, II, 176–183.

(обратно)

500

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 115.

(обратно)

501

Lettre, 1847.

(обратно)

502

Мечи брошенные беглецами, были найдены пять веков спустя в русле реки (Azincourt 2015, 197).

(обратно)

503

Du Fresne, V, 463–464.

(обратно)

504

AM Poitiers, M, registre 11, f. 4vo.

(обратно)

505

AM Orléans, CC 557.

(обратно)

506

Ainsi les Annales de William Worcester. Stevenson 1863 et 1864, II, 2, [771].

(обратно)

507

Bueil 1887–1889, II, 65.

(обратно)

508

По идее, Наполеон одобрил бы такой выбор.

(обратно)

509

Basin, 1933–1944, II, 197–201.

(обратно)

510

Chartier 1858, III, 7.

(обратно)

511

Cronique martiniane 1907, 67.

(обратно)

512

Bochaca et Faucherre 2002.

(обратно)

513

Chartier 1858, III, 18.

(обратно)

514

Martial d'Auvergne 1724, II, 157.

(обратно)

515

Chastellain, IV 368.

(обратно)

516

Chastellain, II, 309.

(обратно)

517

Wavrin 1891, 396.

(обратно)

518

Leseur 1893–1896, I, 222.

(обратно)

519

Chastellain, VII, 194.

(обратно)

520

Orléans, 1992, 268.

(обратно)

521

Chartier 1858, III, 130.

(обратно)

522

3 октября 1448 года Карл VII остановился у Жака Буше, казначея герцога Орлеанского, в том же доме, где где когда-то побывала Жанна д'Арк (Lottin 1841, I, 300).

(обратно)

523

Basin 1933–1944, II, 306–307.

(обратно)

524

Chastellain, II, 185.

(обратно)

525

Chastellain, IV, 367.

(обратно)

526

Sur l'emblématique de Charles VII: Vale 1969 et Ribault 1992. В 1437 году король приказал своим придворным слугам носить расшитые золотыми нитями ливреи из белого и зеленого сукна, "с цветком незабудки на них". За помощь во время осады Монтеро он разрешил арбалетчикам из ополчения Шалона носить эту эмблему на своих "мантиях, туниках или пурпуанах" (Barthélemy 1854, 65 и 185). На королевских эмблемах также довольно часто изображались розы и крылатый олень. Contamine et Tesnière, 2013, 24.

(обратно)

527

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 263.

(обратно)

528

Антуанетта умерла в 1470 (или 1474) году. Ее надгробие находится в городе Шоле, где она в 1463 году купила шателению (Stein 1919, 249). От Карла VII у нее была дочь, родившаяся в 1455 году и должно быть умершая в юности, и три сына, а от Франциска II, возможно, четыре дочери. В браке же с Андре де Вилькье Антуанетта родила двух сыновей (в 1451 и 1452 годах соответственно). Завидная плодовитость!

(обратно)

529

Ilardi et Kendall 1970–1971, II, 345.

(обратно)

530

Du Clercq 1838, 175.

(обратно)

531

BnF, fr. 6750.

(обратно)

532

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 191.

(обратно)

533

В этом можно не сомневаться, поскольку, когда король находился на смертном одре ему читали Страсти Христовы по Святому Иоанну Евангелисту.

(обратно)

534

«Его кличем был "Святой Иоанн! Святой Иоанн!"» (Henri Baude dans Chartier, 1858, III, 129).

(обратно)

535

Gilli 1997, 69.

(обратно)

536

Le Roux de Lincy et Tisserand 550.

(обратно)

537

Boudet 2012, 75 et 78.

(обратно)

538

Gazzaniga 1976, 169–171.

(обратно)

539

Basin 1933–1944, II, 288–297.

(обратно)

540

Chiffoleau 1988.

(обратно)

541

Delaruelle, Labande et Ourliac, 911–941. Его часословы не сохранились. Мы не можем доказать, что он читал или ему читали трактат О подражании Христу (De Imitatione Christi) Фомы Кемпийского, но кто знает?

(обратно)

542

Редактор этого документа Питер Льюис не исключает гипотезы, что Жан Жувенель предусмотрительно держал его при себе, в запертом ящике.

(обратно)

543

Ps 5, 2–3.

(обратно)

544

Juvénal, II, 179–405.

(обратно)

545

Juvénal, II, 403.

(обратно)

546

Жан Жувенель был верен духу Кабошьенского ордонанса, несмотря на то, что его сочинили "дурные люди". Juvénal, I, 534, cité par Autrand et Contamine 1995, 211.

(обратно)

547

Basin 1933–1944, II, 33–35.

(обратно)

548

Аналогичное решение, в начале XV века предлагала и Кристина Пизанская (Christine de Pizan 1958, 134).

(обратно)

549

Basin 1933–1944, II, 309.

(обратно)

550

Commynes 1924–1925, II, 290.

(обратно)

551

Chastellain, II, 186.

(обратно)

552

Ordonnances des rois, XIII, 299–300.

(обратно)

553

Du Fresne, VI, 464–465.

(обратно)

554

Contamine 1997, 99–102.

(обратно)

555

Contamine 1999. Voir aussi Mattéoni 2011.

(обратно)

556

BnF, fr. 2886.

(обратно)

557

Contamine 2004 et Lassalmonie 2002.

(обратно)

558

Chartier 1858, III, 132–133.

(обратно)

559

Autrand 1980.

(обратно)

560

Fillastre 2003, 267.

(обратно)

561

Escouchy 1863–1864, I, 135–137.

(обратно)

562

Du Fresne V, 87–91 и Chartier 1858, II, 244–245.

(обратно)

563

BnF, fr. 26074, № 5394.

(обратно)

564

Chastellain, VIII, 158–160.

(обратно)

565

Mollat, 1988, 21. La Broquère, 2010.

(обратно)

566

Basin 1933–1944, II 153.

(обратно)

567

Du Clercq 1838, 84.

(обратно)

568

Escouchy 1863–1864, II, 280–281.

(обратно)

569

Du Clercq 1838, 284.

(обратно)

570

Basin 1933–1944, II, 286–287.

(обратно)

571

Juvénal, I, 532.

(обратно)

572

Leseur 1893–1896, I, 113.

(обратно)

573

Chastellain, II, 188.

(обратно)

574

Chastellain, VII, 91.

(обратно)

575

Орден Пресвятой Девы Милосердной для выкупа невольников, (лат. Ordo Beatae Mariae Virginis de Mercede Redemptionis Captivorum) — монашеский орден, основанный в 1218 году Святым Педро Ноласко. Главной целью ордена был выкуп из мусульманского плена христиан. Название происходит от испанского слова merced (милосердие).

(обратно)

576

Chartier 1858, III, 41–43.

(обратно)

577

В то время мамлюки пытались захватить остров Родос, христианскую цитадель, принадлежавшую Ордену Госпитальеров. (Vaivre et Vissière 2014, 30–32).

(обратно)

578

То, что называлось "королевским серебром".

(обратно)

579

Guillot 2008.

(обратно)

580

Guillot 2008, 80.

(обратно)

581

"Я видел, как в годы невзгод / Возвысился ростовщик, / Величайший в мире / Купец и финансист, / Который, невзирая на его богатство, / Заслуживал казни или изгнания / За совершенные преступления, / Против короля" (Chastellain et Molinet, 1836, 50–51).

(обратно)

582

Roye 1894 et 1896, II, 157–159.

(обратно)

583

Gandilhon 1941, 243.

(обратно)

584

Gandilhon 1941, 243.

(обратно)

585

Doncœur 1956, 33–35. Очевидно, что не исключалась определенная доля злого умысла со стороны участников процесса.

(обратно)

586

Journal d'un bourgeois 1881, 354–355.

(обратно)

587

Tisset 1960–1971, I, 100.

(обратно)

588

Tisset 1960–1971, I, 387.

(обратно)

589

Это гипотеза изложена Doncœur 1956, 23. Однако он признает, что первоначальный меморандум был переработан и в его окончательной версии, единственной, которой мы располагаем, содержатся ссылки на показания нескольких надежных свидетелей. Первые показания были получены Гийомом Буйе 5 марта 1450 года, затем, в мае 1452 года, последовала вторая серия допросов и третья — в 1455–1456 годах.

(обратно)

590

Меморандум Буйе фигурирует в материалах реабилитационного процесса наряду с несколькими другими подомными документами: Duparc 1977–1988, II, 317–348.

(обратно)

591

Quicherat 1841–1849, II, 16–17. Другие свидетели, опрошенные в 1450 году, подтверждают эти слова.

(обратно)

592

Verger 2013.

(обратно)

593

Tabbagh 1998, 331.

(обратно)

594

Он родился в Тревизо в 1428 году, был доктором гражданского и канонического права и написал, среди прочих работ, Трактат против Прагматической санкции Буржа (notice de Roger Aubert dans le Dictionnaire d'histoire et de géographie ecclésiastiques, t. 31 [2011], fasc. 181, col. 347–348).

(обратно)

595

Quicherat 1841–1849, V, 84. Издание его De gestis Joanne virginis, Francie egregie bellatrix libri quattuor датируется 1516 годом.

(обратно)

596

Belon et Balme 1903, 162.

(обратно)

597

Quicherat 1841–1849, IV, 527–528.

(обратно)

598

Quicherat 1841–1849, V, 277–278.

(обратно)

599

Duparc 1977–1988, III, 88.

(обратно)

600

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 301.

(обратно)

601

Duparc 1978–1988, IV, 2-11.

(обратно)

602

Krumeich 1993.

(обратно)

603

Это был Жан V, чья сестра Мария вышла замуж за герцога Алансонского. Жан V был вынужден бежать, поскольку королевская власть преследовала его за кровосмесительную связь с другой сестрой, и укрыться при арагонском дворе.

(обратно)

604

У герцога Алансонского был сын Рене, ставший его преемником, и дочь Екатерина, вышедшая замуж за Франсуа де Лаваля.

(обратно)

605

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 199–204.

(обратно)

606

Wavrin 1891, 372.

(обратно)

607

Он стал герцогом в следующем году, после смерти своего брата Пьера II 22 сентября.

(обратно)

608

Delisle 1893, 414–415.

(обратно)

609

Chastellain 1991, 125.

(обратно)

610

Эта битва стала первой из Войны Роз. Вторая произошла на том же месте 17 февраля 1461 года и закончилась победой армии Генриха VI, который, в полной мере не смог этим воспользоваться. Третья битва, состоявшаяся при Таутоне 29 марта 1461 года, была выиграна Эдуардом Йорком, сыном Ричарда, который был провозглашен королем Англии под именем Эдуарда IV.

(обратно)

611

Wolffe 1980 и Griffiths 1981.

(обратно)

612

Allmand 1983, 145.

(обратно)

613

BnF, fr. 18441, f. 64.

(обратно)

614

Считается, что Карл дю Мэн, пользуясь своим влиянием на короля, ходатайствовал о снижении налогов, взимаемых в его владениях, что, по словам Иоанна Алансонского, привело к бегству 1.500 семей из его герцогства. Кроме того, пенсия, пожалованная королем графу дю Мэн, поступала не из доходов графства Мэн, а из доходом герцогства Алансонского.

(обратно)

615

BnF, fr. 18441, f. 120ro.

(обратно)

616

Valois 1883, 13. Реакция Совета Карла VII явно подчеркивает опасения французов. Король великодушно уполномочил герцога Бургундского пойти против турок с дворянами и воинами из его земли, "которая является одной из великих и могущественных частей этого королевства" и санкционировал взимание десятины с церковников, но "если сам король пойдет воевать против турок, оставив свое не умиротворенное королевство и своих подданных на произвол судьбы, то это, во-первых, приведет к бедам подданных его королевства и гибели его армии и других христианских народов, которые будут с ним, а затем к возвышению турок и нанесению [ущерба] христианству".

(обратно)

617

Anselme 1726–1739, III, 258–259.

(обратно)

618

Cuttler 1981b, 811–817.

(обратно)

619

Этот манускрипт, хранящийся в Мюнхенской библиотеке, по словам переписчика Пьера Фора, был завершен 24 ноября 1458 года для Лорана Жирара, королевского секретаря и нотариуса, который, вероятно, присутствовал на процессе.

(обратно)

620

Berry 1908, 134–137.

(обратно)

621

Проживающему в Вандоме мастеру по набивке сукна было поручено очистить с мылом четыре усыпанных флер-де-лис гобелена, которые должны были быть развешаны на стенах "зала заседаний Парламента Франции", где должен был состояться суд над герцогом Алансонским (AN, KK 51, f. 58vo).

(обратно)

622

Последний только что, в августе 1458 года, был "возведен королем Карлом в пэры Франции" (Leseur 1893–1896, II, 31).

(обратно)

623

Berry 1908, 145–146.

(обратно)

624

В марте 1458 года (Lecoy de La Marche 1875, I, 327). Граф де Ла Марш был освобожден от присутствия в суде королевским письмом от 30 марта 1458 года (Du Fresne, VI, 185).

(обратно)

625

Morice 1744, 1729.

(обратно)

626

Chartier 1858, III, 138.

(обратно)

627

Du Clercq 1838, 116.

(обратно)

628

По мнению Шатлена, истинными пэрами были только "древние пэры", которые якобы не были обязаны своим достоинством королям Франции, в отличие от "новых" пэров, которые получали свой титул по милости или благосклонности конкретного государя.

(обратно)

629

Термин сильный, подчеркивающий религиозный аспект Ордена Золотого руна.

(обратно)

630

Chartier 1858, III, 91-111.

(обратно)

631

Его сын Рене сохранил за собой графство Перш, хотя и без привилегии пэрства.

(обратно)

632

Текст этого "мнения" можно найти в Chastellain, III, 468–474.

(обратно)

633

Du Clercq 1838, 117–118.

(обратно)

634

Du Clercq 1838, 120–121.

(обратно)

635

Juvénal, II, 409–423.

(обратно)

636

Текст мнения герцога Орлеанского сохранился в составленном им меморандуме, содержащем и его стихотворные произведения (BnF, fr. 1104, f. 49ro) а также в ms BnF, fr. 5738, f. 23ro: "Мнение, высказанное королю монсеньором герцогом Орлеанским на заседании Парламента в Вандоме относительно факта измены, монсеньора Алансонского" (Champion 1969, 542–548).

(обратно)

637

Basin 1933–1944, II, 301.

(обратно)

638

Так и произошло. Ферранте правил до своей смерти в 1494 году.

(обратно)

639

Gilli 1997, 546.

(обратно)

640

Lecoy de La Marche 1875, I, 276.

(обратно)

641

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 190.

(обратно)

642

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 226.

(обратно)

643

BnF, fr. 26076, № 5741. Речь идет о Танги IV дю Шателе (ум. 1477), сыне Танги III (1367–1449), убийцы Иоанна Бесстрашного.

(обратно)

644

Leroux de Lincy, 524.

(обратно)

645

Арагонское королевство унаследовал Хуан II (1398–1479), брат Альфонсо V.

(обратно)

646

Desjardins et Canestrini 1859, I, 82–86.

(обратно)

647

Подозревали, что Ферранте даже не был внебрачным сыном Альфонсо V.

(обратно)

648

Relation de Jean de Chambes 1842, 189.

(обратно)

649

Gilli 1997, 176–182.

(обратно)

650

Gilli 1997, 194–195.

(обратно)

651

Blondel 1891–1893, I, 481.

(обратно)

652

Paviot 2003, 135–136.

(обратно)

653

Paviot 2003, 310–311.

(обратно)

654

Paviot 2003, 308.

(обратно)

655

Paviot 2003, 145.

(обратно)

656

Chastellain, III, 117.

(обратно)

657

Paviot 2003, 145–146.

(обратно)

658

Chastellain, III, 15–19.

(обратно)

659

Paviot 2003, 319–320.

(обратно)

660

Contamine 2006.

(обратно)

661

Contamine 2015.

(обратно)

662

Berry 1979, 405–411. О разделе трофеев после этого рейда см. Contamine 2003.

(обратно)

663

Chastellain, III, 50 et suiv.

(обратно)

664

Chastellain, III, 50–52.

(обратно)

665

Chartier 1858, III, 139.

(обратно)

666

BnF, Mélanges Colbert, 355, № 206.

(обратно)

667

Chastellain, IV, 454.

(обратно)

668

Cronique martiniane 1906, 119.

(обратно)

669

Escouchy 1463–1464, II, 334.

(обратно)

670

Кузов кареты был подвешен на кожаных ремнях.

(обратно)

671

BnF, lat. 11414, f. 23.

(обратно)

672

Ordonnances des rois, XIV, 445.

(обратно)

673

Basin 1933–1944, II, 245.

(обратно)

674

Commynes, 2007, I, 507.

(обратно)

675

Commynes 2007, I, 506.

(обратно)

676

Plancher 1781, IV, CCXXXV–CCXXXVI.

(обратно)

677

Отец будущего Эдуарда IV.

(обратно)

678

Delclos 1981, 354.

(обратно)

679

Ps 43, 1.

(обратно)

680

Calmette et Périnelle 1930, 3.

(обратно)

681

Ilardi et Kendall, 1970–1971, II, 98.

(обратно)

682

Депеша Просперо да Камольи герцогу Миланскому, из Брюгге, 18 июня 1461 года: "Простые люди повсеместно убеждены в неизбежности войны". Но осведомленные люди не верят этому из-за возраста (Карла VII, а также Филиппа Доброго, которым было 58 и 65 лет соответственно). Король вряд ли смог бы одолеть и 10 лиг в доспехах. Ilardi et Kendall 1970–1971, II, 430.

(обратно)

683

Ilardi et Kendall 1970–1971, 420.

(обратно)

684

Франческо Сфорца.

(обратно)

685

BnF, fr. 22297, f. 1ro. 2 октября 1460 года Карл VII подарил королю Рене 56.000 турских ливров, "чтобы помочь ему нести расходы, издержки и затраты […] на возвращение Неаполитанского королевства" (BnF, fr. 26 086, № 7431).

(обратно)

686

Chartier 1858, III, 128–129. Анри Боде противопоставляет его Людовику XI, который, как известно, был большим любителем выпить (отсюда и его буйство) и славился отменным аппетитом.

(обратно)

687

AN, KK 51, 60ro.

(обратно)

688

AN, KK 51.

(обратно)

689

Phares, 1997, I, 579. В 1450–1451 годах он был астрологом королевы Марии Анжуйской.

(обратно)

690

Du Fresne, VI, 408. Сумма значительная.

(обратно)

691

Boudet 2012, 75.

(обратно)

692

Ilardi et Kendall 1970–1971, II, 348.

(обратно)

693

Ilardi et Kendall 1970–1971, II, 325.

(обратно)

694

Chastellain, IV, 368.

(обратно)

695

Chastellain 1990, 310.

(обратно)

696

Cronique martiniane 1907, 110–111.

(обратно)

697

Одну из его дочерей звали Мадлен.

(обратно)

698

Chronique martiniane 1907.

(обратно)

699

Jn, 19, 30.

(обратно)

700

Bazin 1906, 6.

(обратно)

701

Du Fresne, VI, 440.

(обратно)

702

Selon Martial d'Auvergne 1724, II, 167, В день его смерти некоторое время шел дождь, но вскоре снова выглянуло солнце.

(обратно)

703

Martial d'Auvergne 1724, II, 166–173.

(обратно)

704

Hubert 2009, 371.

(обратно)

705

Artière 1900.

(обратно)

706

В отличие от своего прадеда Иоанна II Доброго (Bapst, 1884), Карл VII не оставил завещания, как и его дед Карл V и его отец Карл VI до него, а также его сын Людовик XI и внук Карл VIII после него. Целью, этого несомненно, было предоставление преемникам и наследникам полной свободы действия.

(обратно)

707

Leroux de Lincy, 525. Voir aussi Calmette 1905 (эпитафия, приписываемая Жаку Миле, которая включает краткое восхваление Жанны д'Арк). Луи де Рошешуар, епископ Сента, также написал эпитафию на латыни (BEC, 1896, 640). В 1487 году Октовьен де Сен-Желе написал посмертный панегирик Карлу VII (Bibliothèque de l'Institut, ms 689, f. 83).

(обратно)

708

Maupoint, 1878 40. Хотя гробница короля в которой упокоилась и Мария Анжуйская, законченная около 1465 года, впоследствии была повреждена, останки Карла VII, тщательно забальзамированные, все еще находились в ней, когда во время Великой Французской революции, 17 октября 1793 года, усыпальница в Сен-Дени была разрушена и останки короля были брошены в общую могилу вместе с останками многих других королей и королев Франции.

(обратно)

709

Ordonnances des rois, XIII, 1782, 247–248. Согласно обычаю, восходящему, по крайней мере, к Людовику Святому, королю было важно пресечь деятельность этих смутьянов, которые подвергали опасности не только себя, но и все общество. Об этом напоминает ордонанс против богохульства от 11 февраля 1425 года: "Следует опасаться, что по этому случаю, среди прочего, наш Создатель подвергнет, наше королевство несчастьям, войнам и великим бедам" (Du Fresne, II, 189, d'après BnF, lat. 17 184, f. 100).

(обратно)

710

О значении слова см. Contamine 2005, 364.

(обратно)

711

Contamine 1994.

(обратно)

712

Chartier 1989, 105.

(обратно)

713

Chartier 2012, 78. Voir aussi 74.

(обратно)

714

Gaussin 1982. В том же духе см. Vallet de Viriville 1859.

(обратно)

715

Прелатов, но не аббатов.

(обратно)

716

Berry 1979, 208.

(обратно)

717

Martial d'Auvergne 1724, II, 201.

(обратно)

718

Contamine 2015.

(обратно)

719

La Selle 1995, 279.

(обратно)

720

Duparc 1977–1988, II, 257–265.

(обратно)

721

Обратите внимание на отсутствие коннетабля, которому Карл VII всегда не доверял.

(обратно)

722

Расстояние от Буржа до Буа-сюр-Аме составляет около 20-и километров, как и от Буржа до Меэн-сюр-Йевр.

(обратно)

723

Valois 1906. О епископе Галлоуэя и Карле VII см. Contamine 2015a.

(обратно)

724

Ornato et Pons 1995, fig. 1 à 3.

(обратно)

725

Paris, Arsenal 3730, f. 1ro, Rouen, BM U 94, f. 1ro.

(обратно)

726

Филипп, сеньор де Гамаш.

(обратно)

727

Жан де Ла Э, барон де Кулонс.

(обратно)

728

Chastellain, VI, 437–457.

(обратно)

729

Contamine 2004, 140.

(обратно)

730

Chronique de la Pucelle 1864, 199.

(обратно)

731

Chronique de la Pucelle 1864, 237.

(обратно)

732

Chronique de la Pucelle 1864, 239.

(обратно)

733

Berry 1979, 125.

(обратно)

734

Berry 1979, 156.

(обратно)

735

Berry 1979, 157.

(обратно)

736

Berry 1979, 196.

(обратно)

737

Gruel 1890, 182.

(обратно)

738

Escouchy 1863–1864, III, 318.

(обратно)

739

Du Fresne, IV, 208.

(обратно)

740

BnF, fr. 18441.

(обратно)

741

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 160. Депеша датирована 3 марта 1455 года.

(обратно)

742

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 226 (депеша датирована Лионом, 7 декабря 1456 года). Некоторое время Гуфье входил в ближайшее окружение Агнессы Сорель. Пьер Сала вспоминал, что входил в круг доверенных лиц "очень благородного рыцаря", сеньора де Буази, который вполне мог знать тайну Жанны д'Арк, "потому что в молодости был очень любим королем, настолько, что тот никогда не позволял спать в своей постели какому-либо другому, кроме него" (Quicherat 1841–1849, IV, 279–280). Историки частной жизни людей Средневековья сходятся во мнении, что подобная практика не свидетельствует о гомосексуальности.

(обратно)

743

Chastellain, 1991, 311–312.

(обратно)

744

Этому искусному человеку предстояло сделать блестящую карьеру при Людовике XI.

(обратно)

745

Генеральный приемщик доходов выполнял функцию министра финансов и отвечал за исполнение бюджета. В то время существовало четыре генеральных приемщика доходов (для Лангедойля, Лангедока, Заречья и Нормандии), каждый из которых отвечал за сбор налогов в одном из округов. Казначеи Франции контролировали поступления и расход доходов королевского домена.

(обратно)

746

Académie des Inscriptions et Belles-Lettres, comptes rendus des séances de l'année 2015, 1361 ("hommage" de Philippe Contamine du livre de Claude Jeay, Signature et pouvoir au Moyen Age, Paris, 2015).

(обратно)

747

Снижены налоги.

(обратно)

748

Chartier 2012, 73.

(обратно)

749

Au sein d'une littérature pléthorique: Cartellieri 1926; Régnier-Bohler 1995; Gaude-Ferragu, Laurioux et Paviot 2011; Paravicini 2013.

(обратно)

750

Favier 2008; Coulet, Planche et Robin 1982; Robin 1985.

(обратно)

751

Boudet 2012, 71.

(обратно)

752

Berry 1979, 180.

(обратно)

753

Chartier 1858, II, 229–232.

(обратно)

754

Poitiers 1996.

(обратно)

755

Например, с 1451 по 1457 год Жан Соро, сеньор де Сен-Жеран, родственник Агнессы Сорель.

(обратно)

756

В конце царствования Жорж де Ла Шатр.

(обратно)

757

Мария Анжуйская и Изабелла Лотарингская.

(обратно)

758

Leseur 1893–1896, I, 194, en note.

(обратно)

759

Du Fresne, VI, 400.

(обратно)

760

Chartier 1858, II, 249.

(обратно)

761

Chevalier 1972.

(обратно)

762

Chastellain, III, 368–377.

(обратно)

763

Esquerier 1895, 79–83.

(обратно)

764

BnF, fr. 23085, f. 1vo, cité par Vanderjagt 1981, 13.

(обратно)

765

Fribois 2006.

(обратно)

766

BnF, fr. 10371, f. 38vo.

(обратно)

767

Ilardi et Kendall 1970–1971, I, 259–261.

(обратно)

768

Он был внуком Кристины Пизанской.

(обратно)

769

Du Fresne, VI, 405–406.

(обратно)

770

BnF, fr 6465. Voir Avril, Gousset et Guenée 1987.

(обратно)

771

Dupont-Ferrier 1942–1966, III, 482.

(обратно)

772

Berry 1908, 30–31.

(обратно)

773

Contamine 1981 et Gandilhon 1941, 454. Короли вряд ли имели хоть малейшее представление о том, сколько у них подданных. В любом случае важна была только сумма налогов и теоретически возможное количество солдат. Представление о 700.000 разоренных приходах отражает впечатление современников о том, что война действительно опустошила страну.

(обратно)

774

Guenée 1963, 68: по мнению этого автора, будь то королевская или сеньориальная власть, "шателении являлись важнейшими административными единицами". См. также Bessey 2006 (à l'index).

(обратно)

775

Meyer et Pannier 1877, 41–42.

(обратно)

776

Berry 1908, 140–145.

(обратно)

777

Filhol 1956, 3–4.

(обратно)

778

Dauphant 2012, 17.

(обратно)

779

Boudet 2012, 76.

(обратно)

780

Chartier 1858, III, 128–129. Интересовался ли он искусством витража?

(обратно)

781

Chartier 1858, III, 130.

(обратно)

782

Religieux, II, 693–697.

(обратно)

783

Dupâquier 1988.

(обратно)

784

Basin 1933–1944, I, 87.

(обратно)

785

Basin 1933–1944, II 309.

(обратно)

786

Blondel 1891, I, 330.

(обратно)

787

Bessey 2005.

(обратно)

788

Nesson 1925, 12–19.

(обратно)

789

Alliot 2002.

(обратно)

790

Maupoint 1878, 23–24.

(обратно)

791

Bois, 1976.

(обратно)

792

Для борьбы с невзгодами и ускорения расчистки земель родственные семьи (например, два родных брата) часто объединялись: так появились frérèches, распространенные в центрально-западной Франции.

(обратно)

793

Раздача мелких монет.

(обратно)

794

Journal d'un bourgeois 1881, 335–338; Samaran 1978, I, 346–351; Monstrelet, V, 301–306; Martial d'Auvergne 1724, I, 156–161.

(обратно)

795

Chartier 1858, III, 128.

(обратно)

796

Chronique de Saint-Martial 1874, 202–213.

(обратно)

797

Samaran 1978, 348.

(обратно)

798

Caillet 1909, 529.

(обратно)

799

Во времена царствования Генриха VI другими местами сессий Парламента были Винчестер, Бери-Сент-Эдмундс, Лестер, Ковентри и Рединг.

(обратно)

800

Genet 2003.

(обратно)

801

Должно быть, именно такой была позиция Филиппа де Коммина, учитывая результаты ассамблеи Генеральных Штатов в Туре в 1484 году (Commynes, 2007, 408).

(обратно)

802

Du Fresne 1884, 243–244.

(обратно)

803

Первое послание Петра, 1, 2.

(обратно)

804

Thomas 1879, I, 108–109.

(обратно)

805

Сборщики налогов имели право и обязанность "преследовать" тех, кто отказывался платить, то есть изымать их имущество (посуду, мебель, орудия труда и т. д.), которое они возвращали после уплаты налога. Процедура была столь же быстрой, сколь и эффективной.

(обратно)

806

Thomas 1876, II, 144–153.

(обратно)

807

Caillet 1909, 542–544.

(обратно)

808

Basin 1933–1944, II, 307.

(обратно)

809

Nardrigny 2013, 462–463.

(обратно)

810

Брат Жана Жувенеля, в то время архиепископа Реймсского.

(обратно)

811

Favreau 2014, 2, 362–364.

(обратно)

812

Fédou 1958.

(обратно)

813

Supra, p. 481–482.

(обратно)

814

Bochaca 2011.

(обратно)

815

Gandilhon 1941.

(обратно)

816

Chevalier 1972, 239–241.

(обратно)

817

La Selle 1995, 298–301, в царствование Карла VII Великим раздатчиком милостыни с 1418 по 1442 год был Этьен де Монморе, его сменил Жан д'Осси (епископ-герцог Лангра), который после смерти Жерара Маше стал также и духовником короля.

(обратно)

818

Не стоит забывать, что в Средние века торговля подержанными товарами были одним из основных видов коммерческой деятельности.

(обратно)

819

Chartier 1858, III, 130–131 и 148 (ремонт колокольни Сент-Шапель в Париже).

(обратно)

820

Soyer 1913.

(обратно)

821

Escouchy 1863–1864, II, 425.

(обратно)

822

Hassell 1982, 240.

(обратно)

823

Fondation Martin Bodmer, à Cologny (Suisse). Cod. Bodmer 143, f. 6vo.

(обратно)

824

Считается, что Часослов был создан после смерти в 1452 году жены Этьена Шевалье, Катрин Буде, поскольку она в нем не упоминается.

(обратно)

825

Если мы признаем, что именно он является автором этих трех произведений.

(обратно)

826

Считается, что на расписной балке в так называемом Доме рыцарей в Пон-Сен-Эспри, среди прочих фигур и гербов изображен и Карл VII, идентифицируемый по черному цвету шляпы (из собольей?), которую можно сравнить с большой шляпой, тоже черной, которую король надел при въезде в Тулузу в 1442 году (Girard 2001, 97).

(обратно)

827

Обе статуи сейчас установлены в одной из погребальных капелл базилики Сен-Дени. Хорошая фотография этих статуй представлена в Azincourt 2015, 183.

(обратно)

828

Basin 1933–1944, II, 278–281.

(обратно)

829

Chastellain, II, 178.

(обратно)

830

Fenin 1837, 195.

(обратно)

831

Chastellain, III, 128.

(обратно)

832

Chastellain, II, 178.

(обратно)

833

La Marche 1872, 199–200.

(обратно)

834

Plaisse 1978, 139–140.

(обратно)

835

Англичане и бургундцы.

(обратно)

836

Chastellain, VII, 118–119.

(обратно)

837

Fillastre 2003, 260–267.

(обратно)

838

Таким образом то, что можно назвать чудом Жанны д'Арк, хоть и неявно, но исключается.

(обратно)

839

Chastellain 1991, 315–322.

(обратно)

840

Germain, 1895.

(обратно)

841

La Marche 1898.

(обратно)

842

Leseur 1893–1896, II, 99-100.

(обратно)

843

Villon 1991, 119.

(обратно)

844

Basin 1933–1944, II, 301.

(обратно)

845

Chastellain, V, 239.

(обратно)

846

Без сомнения, намек на явление Жанны д'Арк.

(обратно)

847

Du Clercq 1838, 175.

(обратно)

848

Commynes 2007, 643.

(обратно)

849

Tocqueville 1952, 160.

(обратно)

850

Речь идет о размышлении № 1302.

(обратно)

851

Следует отметить, что противники Карла VII были разного возраста: Генрих VI, младше его на восемнадцать лет, и Филипп Добрый, старше на семь. Король никогда лично не встречался ни с Генрихом VI, ни с герцогом Бургундским, по крайней мере, с момента их прихода к власти (Contamine 1997, 277–283).

(обратно)

852

Delaruelle, Labande et Ourliac 1964, 765–769. Corvisier, 1998.

(обратно)

853

Фраза принадлежит Алену Жирардо, историку герцогства Барского.

(обратно)

854

Chastellain, VII, 130.

(обратно)

855

Kerhervé 1987.

(обратно)

856

Mézières 2015, 1178.

(обратно)

857

В 1456 году из-за напряженных отношений с Филиппом Добрым Карл VII запретил Компьеню, Нуайону, Санлису и Бове, а также другим крупным городам королевства "использовать любые золотые или серебряные монеты, кроме тех, что чеканились в королевских монетных дворах". Отсюда и резкие протесты купцов, торговавших "на границах Пикардии" (Escouchy 1863–1864, II, 335).

(обратно)

858

Bompaire et Dumas 2.000, 647–648.

(обратно)

859

BnF, n.a.fr. 1482–1488.

(обратно)

860

Religieux, V, 231.

(обратно)

861

Fenin 1837, 194.

(обратно)

862

Chartier 1977, 327.

(обратно)

863

Fauquembergue 1903–1915, II, 315.

(обратно)

864

Journal d'un bourgeois 1881, 309.

(обратно)

865

Berry 1979, 226.

(обратно)

866

Cosneau 1889, 154.

(обратно)

867

Contamine 2009.

(обратно)

868

Coulon 1895, 112–113.

(обратно)

Оглавление

Введение

Глава I. Детство принца (1403–1417)

  Королевство Франция: кризисы и надежда на реформы

  Париж

  Образование

  Под опекой Анжуйского дома

  Азенкур

Глава II. Бунтарь и лишенный наследства: Дофин в условиях внутренних и внешних потрясений (1417–1422)

  Начало

  Похищение, убийство

  Непокорный сын

  Встреча в Монтеро: преступление и ошибка

  Требования Генриха V

  Путешествие в Лангедок

  Похищение герцога Бретонского

  Аргумент дофинистов

  Каковы были цели договор в Труа?

  Настойчивые слухи о незаконнорожденности Карла

  Последствия договора в Труа

  Битва при Боже

  "Да здравствует король Карл", "Да здравствует король Генрих"

Глава III. Надежды и разочарования: Иоланда Арагонская и Артур де Ришмон (1422–1427)

  Ален Шартье и его Четырехголосая ивектива

  Финансовые ресурсы

  Военные ресурсы

  Военные действия

  Признание Карла королем за пределами Франции

  Король и регент: Карл VII и Бедфорд против французских принцев

  Граф де Фуа

  Дом Бурбонов

  Анжуйский дом

  Возобновление контактов с Бургундией

  Герцог Глостер и герцог Бургундский

  Карл VII и его фавориты

  Слово королеве Иоланде Арагонской

  С кастильской стороны

Глава IV. Время Жоржа де Ла Тремуйя (1427–1433) I: Орлеан и Реймс

  Жорж де Ла Тремуй в деле

  Ответный ход Ришмона

  Книга надежды Алена Шартье

  Обращение за внешней помощью

  Английское наступление на Орлеан и далее

  Провиденциальная смерть Томаса Солсбери

  Оборона

  Встреча Карла VII и Жанны д'Арк: свидетели

  Дознание

  Сбор армии

  Политическая теология Жанны

  Состояние Буржского королевства в апреле 1429 года

  Король и снятие осады Орлеана

  Жьен

  Под стенами Труа

  Реймс

Глава V. Время Жоржа де Ла Тремуя (1427–1433) II: Париж и Компьень

  Дипломатические успехи и военные неудачи

  Бездеятельность

  Осада Компьеня

  Битва при Антоне

  Попытка объяснения отказа Карла VII от Жанны д'Арк

  Недовольство герцога Бургундского

  Франция, Бретань и Анжу

  Коронация Генриха VI

  Заговор против Ла Тремуя и его удаление от двора

Глава VI. Аррасский договор и сепаратный мир. Неудачи и успехи дипломатии (1434–1439)

  Предварительная подготовка

  Audite celi Жана Жувенеля дез Юрсена

  Ход Аррасского конгресса

  Последствия и реакция

  А что же Англия?

  Взятие Парижа

  Осада Кале

  Въезд короля в Париж

  Прагматическая санкция

  Живодеры

  Безрезультатные переговоры 1439 года

Глава VII. Хрупкие основы трудоемкого восстановления (1440–1449)

  Договор "Loquar in tribulatione" Жана Жувенеля дез Юрсена

  Прагерия

  Осада Понтуаза

  Ассамблея Невера

  Ответ короля

  Путешествие в Тарта

  Маргарита Анжуйская

  Всеобщее перемирие и отъезд Карла VII из королевства

  Военная реформа и численность вооруженных сил

  Возвращение во Францию

  Посольство в Англию

  Отказ Генриха VI от графства Мэн

  Прекрасная Агнесса

  Король и Дофин: конфликт поколений

  Завершение раскола антипапы Феликса V

  Освобождение Ле-Мана

  Вольные стрелки

Глава VIII. Три периода реконкисты (1449–1453)

  Разграбление Фужера

  Отвоевание Нормандии

  Первая кампания в Гиени

  Вторая кампания в Гиене и уроки битвы при Кастильоне

Глава IX. После победы: наведение порядка в королевстве

  Личная жизнь и жизнь публичная

  Успех у женщин

  Набожность Карла VII

  Послание Жана Жувенеля дез Юрсена

  Окончательное решение Тома Базена

  Финансы и правосудие

Глава X. Три судебных процесса

  Суд над Жаком Кёром

  Пересмотр приговора Жанне д'Арк

  Суд над герцогом Алансонским: король и пэры Франции

Глава XI. Италия и крестовый поход, герцог Бургундский и Дофин, Англия и начало Войны Роз

  Вдали от итальянского змеиного гнезда

  Вдали от крестового похода и крестоносного духа

  Два маленьких королевства: элементы французской дипломатии

  Король, герцог Бургундский, Дофин и другие

  Король Ланселот

  Английская угрозы

  Болезнь, смерть и похороны

Глава XII. Карл VII, его окружение и королевские обязанности

  Советники

  Королевский Совет

  "Тайна смерти короля Карла VII" Жоржа Шатлена

  Фавориты

  Система управления: Колесо фортуны?

  Король как дипломат

  Карл VII и контроль над делами

  Королевские развлечения

  Король, литература и искусство: второстепенная проблема

Глава XIII. Карл VII, королевство и французы

  Карл VII и его Франция

  Король встречается со своими подданными

  Королевские въезды в города

  Ассамблеи Генеральных Штатов

  Прошения и мольбы

Заключение

  Портреты короля

  Словесные портреты короля

  Оценка царствования Карла VII его современниками

  Франция в 1461 году: свет и тень

  Политики или политика?

Приложения

  Заметка о валюте и денежной экономике

  Хронология

Список сокращений

Источники и библиография

Карты

Автографы Карла VII

Генеалогические таблицы

Иллюстрации