Библиотека :)

Странные дела 1462K - Владислав Добрый (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Наследник огня и пепла. Том IХ

Глава 1 Ветер удачи бывает переменчив

Вокула однажды сказал:

«Люди похожи на двери. Найди замок, подбери ключ — и они откроются.»

Это услышала Гвена и тут же всё опошлила, начав рассуждать про плохие двери, которые сразу показывают свой замок и готовы принять любой ключ…

Я бы, наверное, запомнил только слабые попытки Сперата доказать, что дверь хорошая, если в неё может влезть каждый, но не каждого она пускает. Но Адель вчера за ужином повторила слова Вокулы, и они вдруг приобрели новый смысл. Она беспокоилась о моих делах с гильдией бурлаков — по-женски чуяла, что пора удваивать посты, запирать ворота и проверять запасы арбалетных болтов.

Если прижать Адель к стенке, думаю, она даст бой. А вот Вокула — нет. Они разные. Но эта склонность к обходным путям… Я передёрнул плечами, и металл доспеха лязгнул. Это… подло.

И это не просто абстрактное суждение. В моём положении важно понимать, как человек поведёт себя в сложной ситуации. Будет ли он держать слово или искать обходные пути? Ведь «сложные жизненные ситуации» последнее время сводятся к тому, чтобы перетерпеть удары топора по забралу. Остаться и драться — даже если твоего товарища только что подожгли магией или пронзили копьём. Это тоже своего рода прямолинейность. И это важная черта для хорошего человека, как ни крути.

Я усмехнулся. Сам я в момент своего «прибытия» в этот мир вёл себя совсем не подобающе. Вертелся, искал лазейки, пытался сбежать. Хорошо, что со стороны это не бросалось в глаза. Иначе мои обходные пути давно привели бы меня на погребальный костёр.

Вокула и Адель были правы. То, что можно назвать переговорными позициями, у меня были хорошие. Попытка гильдий вернуть в Караэн формальное самоуправление и свою реальную власть провалилась. Они недооценили, какое зерно посеяли мои выходки с Серебряной Палатой в головах условного среднего класса. Люди быстро привыкают к хорошему. Орать о своих нуждах в лицо друг другу, при всех нервах, всё же куда приятнее, чем молча смотреть в пол, когда глава гильдии голосом мафиози из «Крёстного отца» рассказывает тебе, как сложится твоя жизнь.

Но я переоценил их стремление защищать свои права. Кроме глухого недовольства и саботажа, «серебряные» гильдийцам не препятствовали. Однако мне повезло — ткачи и оружейники совершили классическую ошибку амбициозных людей. Не смогли вовремя остановиться. Попытавшись прижать пивоваров, они наступили на загребущие лапы бурлаков. А вот за шкурные интересы люди готовы и подраться. Гильдии раскололи сами себя.

Не совершаю ли я ту же ошибку?

Я прищурился, глядя на горящий квартал бурлаков. Оглянулся назад, на реку.

Мы стояли на пристани — десяток моих бойцов и я, охраняя последнюю баржу. Из дыма и криков выскакивали люди, останавливались, с ужасом смотрели на меня. Я молчал, надрывался Сперат — он нашёл Гвену, но та, разумеется, не могла уйти, пока в переулках шла резня.

Хотя я надеялся, что её не было. Женщины и дети успели покинуть квартал на первых баржах. Сейчас в последнюю грузились лишь самые отчаянные. Я ждал, что появится Задаток, глава гильдии бурлаков. Но его так и не было.

— Куда вы⁈ — Сперат перекрывал шум криков голосом оперного певца. — Не бойтесь, сеньор Магн обещал вам защиту! Вернитесь, не все ваши вышли!

Я обернулся. Последняя баржа уже оттолкнулась от причала, бурлаки упирались шестами, уводя её прочь. Вниз по каналу плыли обломки лодок, горящие куски строений и трупы.

— Собирайте их на причалах! — велел я, указывая на новую группу выбежавших из переулка людей.

Свора детей, двое старших тащат мелких, а худая, но сильная женщина волочит мужа в кольчуге. Я шагнул навстречу. Пока Сперат убеждал их не бояться, я протянул руку, касаясь раненого. Колотая рана в боку, глубокая, но повезло — органы не задеты. Разорвана щека, выбиты зубы, много крови, но не страшно. А вот порез на ноге — замотан тряпкой, но кровь так и сочится Если не остановить, он так весь вытечет.

Я наложил руки, скупо направляя магию, чтобы остановить кровь.

— Туда, к лекарям, — махнул я рукой.

— Спасибо! — всхлипнула женщина. — Спасибо вам, сеньор Змей…

И тут же сжалась, будто осознав, что назвала меня кличкой. Одно дело орать так в толпе, другое — ляпнуть прямо в лицо.

— Дура, — пробормотал её муж, шепелявя из-за выбитых зубов. В глазах боль, но он смотрит твёрдо. Светлые глаза, из Королевства, а жена темноглазая, местная. — Это всё из-за него!

Я растерянно поднял брови. Думал он будет извиняться. А он стал обвинять. Что ещё обиднее, заслуженно.

— Если бы это было так, сеньор Магн был бы среди тех, кто сейчас грабит ваш квартал! — возмутился Сперат. — Вы под нашей защитой. Не бойтесь!

Они ушли к лекарям, присоединившись к другим раненым. Остатки беженцев — старухи и покалеченные бойцы бурлаков — медленно стекались к пристани. Один из воинов умер, прежде чем я успел что-то сделать.

Крики, дым, плывущие по воде тела. Всё это настраивало на пессимистичный лад.

Не совершаю ли я ту же ошибку, что и мои враги? Не рушу ли почву под собой, напав на гильдию бурлаков?

Нет. У меня иная ситуация. Гильдии, в любом случае, мои враги. Мы могли грызться годами, без открытой войны, лишь изредка подсылая друг другу убийц. Так было принято в Караэне. И я даже не особенно претендовал на то, чтобы менять правила.

Но выдворять Итвис из Караэна силой не стоило. Гильдийцы сами поменяли правила игры.

Теперь у меня были либо союзники, либо открытые враги. В первых числились пивовары. В последних — недобитые, ослабленные ткачи и оружейники. А бурлаки…

Задаток, их глава, мог быть хорошим организатором. Но оказался плохим политиком. Он не понял главного: пытаясь остаться в стороне, он уже выбрал сторону.

Проблема со всеми этими решительными и агрессивными действиями в том, что они по своей природе плохо поддаются корректировке. Почти всегда, если что-то не получается, можно попробовать снова — в переговорах, в ремесле, да даже в постели. Но только не тогда, когда дело доходит до ножей. Ты либо принимаешь решения, которые ведут к результату, либо тебя убивают. Либо ты бежишь, чтобы не быть убитым. Шанс на второй подход бывает редко.

Каждое сражение — почти как бросок костей. Разве что, я могу добавить к своему броску пару кубиков.

Сегодня всё, буквально всё, пошло не так. Мои «чушпаны» умудрились перевернуть одну из лодок прямо на середине канала. Похоже, утонуло человек десять. Будь это городское ополчение или даже мои «таэнцы», атака, скорее всего, на этом бы и закончилась. Но «чушпаны» всё больше становились похожи на солдат, а не просто на воинов. Они привыкли подчиняться. Десятники и сотники навели порядок и продолжили выполнение приказа. Без криков и паники, конечно, не обошлось. Возились долго, привлекли внимание. Поэтому их уже ждал сильный отряд бурлаков на берегу. Им пришлось лезть на пристани и баржи под ударами алебард. Повезло, что у гильдии бурлаков поначалу совсем не было арбалетов.

Мои «чушпаны» потеряли ещё несколько человек убитыми и десяток ранеными, но морской десант удался. Правда, не так, как планировалось: им удалось захватить только пару барж. А затем к бурлакам то ли подошло подкрепление, то ли присоединились местные жители или охрана складов, но начался плотный обстрел из арбалетов и луков. Чушпаны не смогли пройти дальше вглубь застройки — прятались за щитами, терпели и не отступали. Что, в сущности, тоже неплохо. Даже храбро. Хотя Гвена позже сказала, что они просто боялись: если сядут в лодки, их там же и перетопят. Тем не менее, это был ещё относительно успешный мой ход.

Горожане со штурмовыми лестницами провалились полностью. Сакс Поло, бедняга, который больше всех бегал и суетился, пал жертвой своей активности. Бурлаки, как уверяют очевидцы, под предводительством самого главы своей гильдии вышли за стены своего квартала, отогнали горожан ударами алебард и магии, порубили штурмовые лестницы и ушли обратно. Сакс Поло, пытавшийся организовать горожан против вылазки, в какой-то момент оказался оглушён воздушным ударом, ранен в ногу, взят в плен. А позже демонстративно обезглавлен на стене.

Всё это повлияло на горожан Караэна самым удивительным образом. Они успокоились и стали тихонько расходиться.

Пивовары, столь уверенные в своих познаниях о подземельях Караэна, сегодня открыли для себя в них нечто новое. А именно — свежую стену, которой бурлаки заложили их потайной ход.

Единственные, у кого всё получилось — «таэнцы».

Таэнцы шли в атаку на своих тяжёлых кароччо, огромных разукрашенных повозках, увешанных знаменами и защищённых деревянными бортами. Колёса гремели по булыжникам, массивные тела телег толкали вперёд мускулистые быки, погоняемые криками погонщиков. На каждой кароччо стояли лучники и арбалетчики, а под боками теснились пешие воины с длинными копьями и щитами.

Сначала всё шло по плану. Кароччо, движимые мощью запряжённых животных, уверенно накатывались на квартал бурлаков. Воины за их бортами готовились к прорыву, лучники прикрывали их плотным огнём. Но бурлаки, подготовленные к обороне, не дали им легко подойти.

Сначала на их пути обнаружились предусмотрительно давно и глубоко врытые колья и на скорую руку собранные баррикады из телег, которые замедлили кароччо. Затем, когда под прикрытием щитов, завалы разобрали и первые повозки всё же прорвались вперёд, на них с крыш и стен полетели связки хвороста и ветоши, пропитанные маслом для ламп. В ту же секунду их подожгли факелами, и пламя вспыхнуло на бортах, заливая кароччо огнём. Погонщики, крича от ужаса так, как будто это их подожгли, пытались увести животных в сторону. Но толпа вокруг них была на удивление плотной — люди пытались подобраться поближе, и посмотреть что проиходит. И гибли от случайных стрел, хотя не участвовали в атаке.

Одна из кароччо, разогнанная неожиданно сильно благодаря тому что люди не столько толкали, сколько руками крутили здоровенные колеса, врезалась в стену, развалив её наполовину и застряла. Горящие лоскуты скользили по её деревянным бортам, зажжённые факелы падали вглубь. Воины, укрывавшиеся за её стенами, пытались потушить пламя, но вынуждены были одновременно прикрываться от арбалетных стрел. Вторая повозка перевернулась, когда один из быков, раненый в глаз, обезумел и резко рванул в сторону.

Казалось, атака захлебнулась. Но таэнцы не были городской толпой или плохо организованными ополченцами. Они действовали чётко и слаженно. Командиры быстро оценили ситуацию, скомандовали спешиться, и воины, тяжело вооружённые и одоспешенные, пошли в бой пешими. Сгоревшие кароччо превратились в заслон, за которым они смогли перегруппироваться. Оставшиеся кароччо, теперь, с учетом опыта, умело и быстро подвезли к стенам. Перекинули на стену штурмовые трапы.

Первыми пошли щитоносцы, выставив большие квадратные щиты, отражая арбалетные болты и редкие магические удары. Следом двинулись копейщики, сметая перед собой защитников, занявших позиции за баррикадами.

Бурлаки яростно сопротивлялись, но таэнцы были лучше вооружены, их доспехи выдерживали удары алебард, а боевой опыт давал им преимущество в ближнем бою. Сломив первый рубеж обороны, они начали продвигаться дальше вглубь квартала. Зазвучали победные крики. Пусть атака и потеряла свою стремительность, но таэнцы не думали отступать. Они брали Вириин. Они сражались у Тростниковой Ложбины. Многие были со мной в ночной битве. Некоторые ходили по подземельям Таэна. И это чувствовалось. Даже отсюда. с высоты и удаления караэнских стен я видел: квартал бурлаков падёт перед их оружием. Уверенность, приобретенная с опытом.

Вскоре открыли ворота в стене квартала бурлаков. Ещё до того, как я спустился со стены и сел на коня, в них вломились десятки самых отчаянных из тех, кто был на поле.

Окружённый свитой и охраняя лекарей, которых я загодя собрал рядом, я въехал в квартал бурлаков, рассчитывая стать победителем. Тут я тоже просчитался — я не нашёл проигравших. Мне встретились вылезшие, наконец, из подземелья пивовары во главе с Аньей, весёлые таэнцы и всё прибывающие караэнцы. Судя по звукам, в квартале шёл бой. И я был почти уверен, что дрались между собой мои же люди.

Добравшись до канала, я нашёл толпу беженцев на пристани. К счастью, те были слишком напуганы, чтобы напасть. Мне оставалось только сохранять невозмутимость. Этим я продолжал заниматься, разве что отправил Гвену организовать чушпанов и захватить пару больших, похожих на ангары складов рядом с пристанью.

Впрочем, едва ушла последняя баржа, шум и крики пошли на убыль. А вскоре появились люди, которые по цепочке стали передавать в ведрах воду из канала — похоже, горожане по привычке начали тушить пожары.

А ещё через час Фрозен и Леонхарт с двумя десятками своих людей принесли мне труп Задатка. Кольчуга на нём была так изрублена, что напоминала дизайнерский свитер.

— Дрался как демон, — с уважением в голосе прокомментировал Леонхарт. И показал мне изящную, украшенную тонкой работы узорами на лезвии двуручную секиру. — Я оставлю это себе, сеньор Магн?

Я глянул на мешки, которые их сопровождающие тащили с собой. Не много. Но много и не надо — я приказал им брать всё, мне отдать только золото и серебро.

— Теперь это место ваше. Но не прямо сейчас. Не торопитесь, — негромко сказал я им. — Это должно случиться само собой. Пока заселите тут свои семьи… Впрочем, не мне вас учить.

Я отвернулся. Не думаю, что они много знают о том, как обустраиваться на новом месте. В только что захваченных домах, да. Но с прицелом на то, чтобы остаться в них жить… Впрочем, я выполнил свое обещание. Почти. Осталось только дать им гражданство. Место в «Серебряной палате».

Ночь пахла гарью, кровью и страхом. Бой утихал, но город ещё не принял новой власти. Я смотрел на узкие улочки, заваленные телами, на багровые отсветы пожаров в переулках. Пахло дымом и чем-то сладковато-металлическим — медленно умирающим днём.

Люди начинали осознавать, что произошло. Кого-то вытаскивали из-под обломков, кого-то добивали в тёмных закоулках. Караэнцы, таэнцы, пивовары, чушпаны — все они теперь были чем-то большим, чем просто бойцы разных господ. Они были людьми, прошедшими через совместное кровавое испытание, выжившими. И они смотрели на меня так, как будто я был их новый порядок. Так мне казалось. Но я чувствовал их готовность исполнить мои пожелание. И мне это нравилось.

Гвена вернулась с докладами — склады у пристани захвачены, чушпаны держат их мёртвой хваткой. Лекари работали без остановки, сшивая, перевязывая, отрезая. Леонхарт с Фрозеном укрепляли позиции, таэнцы патрулировали улицы, караэнцы опомнились и пытались урвать то, на что еще никто не наложил лапу. Никто не спал, но никто и не жаловался.

— Сеньор Магн, — напомнил о себе Сперат. — Вы просили напомнить мне о…

Он замялся. Но я увидел о чем он. Леонхарт и Фрозен, по прежнему стояли неподалеку. Я протянул руку и Сперат вложил в неё бронзовый моргенштерн. Приблуда, способная дать любому владеющему магией холода возможность запускать ледяные льдины, словно он десять лет не то что в Университете провел, а в ногах у Ректора спал. Это, конечно, Фрозену. Леонхарту досталась секира Задатка, но я пересилил свою жабу и вознаградил его шикарным золоченым шлемом с пушистым, снежно-белым плюмажем. Ему, кажется, нравятся дорогие шлема.

Разумеется, такие вещи я уже просто не мог сделать без соответствующего своему статусу сопровождения. И это уже от меня не зависело. Свита тут же самоорганизовалась, и я оказался на миниконцерте имени себя. Громкие фразы, салют клинками, хорошо хоть до оркестров тут еще не додумались… Я почти обрадовался, когда появилась Гвена. И демонстративно повернулся к ней, прерывая церемонию.

Я взглянул на неё. Всё ещё покрытая копотью, с рассечённой бровью, она улыбалась.

— Магник, а что у нас этой ночью будет дальше⁈ — она знакомым манером капризно надула губки. С этими, жестко очерченными губами у неё это получилось не капризно, а скорее презрительно. — Я не хочу идти спать!

И она тут же переключилась на Сперата, зазвенев ногтями ему по кольчуге:

— Ну, только если с тобой.

— Дальше… — я повернулся к разбитым воротам квартала. — Дальше мы узнаем, кто здесь по-настоящему хозяин.

Вдалеке, за дымом и тлеющими развалинами, слышался гул города, который ещё не сдался. Караэн растерянно переживал случившиеся и думал, что же делать дальше. А у меня уже был план. Я, конечно, не такой как мой брат, Гонорат. Я предусмотрительнее. Этой ночью я назначил шесть целей. Самых уважаемых людей. Которые должны были пройти небольшое собеседование со мной лично…

Цокот копыт не был слышен сразу, его заглушали крики людей, тушащих пожар и цокот наших коней, которых удерживали конюхи. Поэтому я услышал их, когда они уже выехали на небольшое свободной пространство перед пристанями. Впереди мой верный усатый друг. Я привычны склонил голову, чтобы Сперат напомнил мне его имя, готовясь забыть его через минуту. Странно, зачем он здесь? Мои всадники были моим резервом, на всякий случай. Должны были ждать меня у поместья, а Усатый держать ворота… К моему удивлению, усатый спрыгнул с коня и подошел ко мне. Встал на колено, чтобы не нервировать Сперата и щитовика рядом со мной. Раньше я за ним не замечал такого пиетета, он человек гордый… Кажется, я понял. Я подошел ближе и бросил короткое «говори».

— Мой сеньор, — видно было, что он готовил речь, но растерял все слова по дороге. Так часто бывает с людьми, которые любят делать, а не говорить. Наконец он погладил свои роскошные усы, поймал мой взгляд, выдохнул, словно собираясь прыгнуть в холодную воду и проговорил. — На нас идет целая толпа всякой дряни, мой сеньор. Все дороги полны, как ручьи весной, так много беженцев. Я сам сходил на стену, чтобы посмотреть. И нашел там смешного чародея с глядельной трубой. Он показал мне, что их гонит. Тьма, что клубится вдали. Она почти сплошь из чудовищ.

Я машинально бросил взгляд в сторону Воющего Камня. Темная туча за это время приблизилась. И сильно. Похоже, она словно вытянула огромный язык в нашу сторону. И очень скоро её тень накроет белые стены Караэна.

— Похоже, ночь сегодня наступит пораньше, — хихикнула Гвена. Но я уже достаточно хорошо знал, когда она серьезно. Сейчас, как тот случай. Поэтому я не удивился, когда она продолжила: — Может, уедем в Горящий Пик?

— Возможно. Завтра утром, — ответил я.

— Вы не видели, что видел я, — вмешался мой усатый рыцарь. — Это утро вы можете ждать всю жизнь. И так и не дождаться.

Я сжал руку на эфесе изукрашенного золотом меча. И дал знаку Волоку подвести коня.

— Пошли, покажешь, — велел я.

Глава 2 Половина победы

Война — это хаос. У меня есть опыт, сам видел.

Я был на военных сборах в своем мире — всё по уставу, с офицерами, сержантами, расписанием, как в монастыре или элитном борделе. Но даже там, в моем мире, стоит только начать армию применять по прямому назначению, всё рассыпается. Как… Ух, сколько матов я вспомнил! Аж заколдобился.

А здесь — ни мата, ни борделя. Не придумали ещё. Никакой субординации. Ни чувства долга, ни устава, ни строевой. Только шум, пыль и страх. Я был уверен, что всё мое войско вот-вот разбежится. Разобьётся, как хрустальная ваза о бетон. Брызнет в стороны осколками под крики и панику.

Но — нет.

Перед настоящей угрозой местные оказались куда собраннее, чем я ожидал.

С людьми всегда сложно. Они паникуют при пожаре, при эпидемии, при нехватке муки на рынке. Но вот когда беда становится по-настоящему чудовищной — когда надвигается конец всего — они вдруг делаются ясными, как родниковая вода. Пугающее становится простым: спасайся или сражайся. И в этой ясности они самоорганизовались.

Да, это всё ещё были толпы — шумные, пыльные, бестолковые. Но теперь — организованные. Кто-то поднимал на копья старые знамёна. Или то, что ими было назначено. Кто-то звал своих по названиям селений. Кто-то уже командовал — уверенно, спокойно. Люди искали старших, слушались, действовали. Без приказов. Без оглядки на власть. Просто делали, что нужно.

Ворота, выходящие на Воющий Камень, захлопнули с грохотом. Их тут же начали закладывать камнем. Кто-то притащил телеги и загородил проезд. Другие — таскали корзины с землей и камнями. На стенах зажгли костры — не постеснялись разобрать соседний амбар. Изъяли на нужды обороны у его владельца мелко напиленные, дорогущие дрова.

Отряды, пришедшие со стороны Воющего Камня, — видно, уже видели тьму — кратко сообщили остальным о происходящем. Будто кто-то мог не заметить чёрный ужас, подступающий к городу.

А потом… двинулись обратно. Навстречу.

Шли строем. Молча. Красиво и ужасно.

Они каким-то немыслимым способом пробирались сквозь поток беженцев, накатывающий на город мутной, молчаливой рекой. Люди тащили поклажу, детей, стариков. Кто в телеге, кто на плечах, кто на тачке.

Поток тёк, а отряды стояли. Как скалы в воде. Пропускали, а потом вдруг резко срывались, обходили, перелезали заборы, лишь бы не терять темп.

Остальные, кто не пришёл с юга, начали обтекать Караэн с флангов. Кто-то стал вдоль дороги. Кто-то — у подножия холма. Кто-то — прямо на поле, выстроившись цепью.

Без команды. Без спешки. Вдохновляюще.

Словно все вдруг вспомнили, что такое быть не просто людьми — быть защитниками.

Я зашёл в город с других ворот. Таэнцы с кароччо застряли у квартала бурлаков. Но я не остался один. На мою свиту налипали мелкие отряды, и мой «личный состав» рос, как снежный ком.

Я довёл их до стены, поднялся повыше и взмахнул Крушителем, распределяя их по участкам.

Чуть позже мне притащили Кааса Старонота — уважаемого декана факультетов алхимии, естественных наук, геометрии и каллиграфии. Он был на удивление тих и послушен. Разве что сорвался на слуг, даже отвесил одному оплеуху, когда те начали недостаточно быстро собирать рядом со мной какую-то странную конструкцию из реек и плоских ваз с водой.

Я не сразу понял: это был жалкий, но работающий аналог подзорной трубы. И пусть изображение искажалось, но оно прояснило происходящее. Пока я торчал у пристани — на Караэн шла смерть.

Я увидел, как в колдовском тумане ковыляют трупы. Как разеваются до невозможных размеров чёрные пасти вендикатов.

Сотни. Сотни.

— Смертоплёт, — каркнул мне в ухо Каас, ткнув пальцем, покрытым пятнами от реагентов. — Вон… Смотрите мой сеньор, на крыше. По верху любит идти.

Я успел мельком увидеть: по крышам перебежала тень. Ломанная, страшная и чёрная. Как паук из кошмаров. Точно такая же тварь, какую мы совсем недавно нашли в лабиринте под Горящим Пиком.

— Надо отвести людей за стены, мой сеньор! — прорычал усатый.

Я смерил его тяжелым взглядом. Отвык от непрошеных советов. Хотя, стоит признать, этот старый рыцарь вел себя разумно и во время подготовки к охоте командовал толково. Видя, что я молчу, он решился продолжить. Вздернул подбородок над латным воротником и заговорил снова:

— Их тянет к себе живая плоть. Потому и идут на город. Встретим их на стенах — пусть разобьются о них!

Его поддержали одобрительным гулом.

— Их ведет злая воля! — снова подал голос Каас. От волнения голос лектора срывался — и теперь он не говорил своим хорошо поставленным лекторским тоном, а каркал, не хуже ворон, что уже вились над городом в предвкушении угощения. Мне захотелось двинуть ему в рожу — чтобы не нагнетал. Но он был человеком науки, не давил авторитетом, а потому тут же принялся обосновывать свое замечание:

— Вон там, видите? Будто язык выпростался. Это — Вуаль Тьмы. Я уверен: её ведёт искусный некромант. Только он может так уверенно менять конфигурацию, плотность…

Я его уже не слушал. Перевел подзорную трубу — хлипкую конструкцию из реек и верёвок, собранную с помощью слуг Кааса — туда, куда он указывал. И увидел: клубящаяся тьма вдруг вспучилась плотным выступом, как длинный козырёк, нависнув над людьми, гнавшими несколько коров. Стало было в панике — на моих глазах одна буренка вырвала веревку из рук пастушка и умчалась прочь, остальные просто упирались. Подростки не хотели бросать скотину, дрались с ней, и поздно спохватились. Не заметили, как на них упала тень.

А когда заметили и кинулись бежать, было поздно.

Из сгущённой мглы отделился комок тьмы. Ломанная, неестественно двигающаяся, черная клякса. Смертоплёт. Пастухам повезло — когтистые ноги чудовища вязли в пашне, но он всё равно был быстрее. Над ним, как живое щупальце, клубилась Вуаль, защищая от света.

Я оторвал взгляд от линзы, не желая видеть, чем всё закончится.

И вдруг заметил — из-за стен укреплённого дома на поле выскочили четверо всадников. Судя по тому, как слаженно они действовали, — знали, куда едут.

Смертоплёт мгновенно понял, что охота отменяется. Засеменил обратно, в спасительную тьму. Но его обогнали. Караэнские кони, не такие рослые, как рыцарские скакуны Королевства, зато выносливые и быстрые, отрезали ему путь к отступлению.

Двое всадников — почти без лат — вскинули арбалеты. Двое других, в кольчугах и шлемах — занесли над головой короткие копья.

Смертоплёт дёрнулся в сторону и выпустил зелёное облако магии, видимое только мне. Это ему не помогло. Не знаю, попали ли в него арбалетчики, но уже через секунду в него врезалась огненная искра, пущенная одним из всадников с копьём. Крохотная с такого расстояния, не больше птицы, — но этого хватило.

Смертоплёт вспыхнул, будто облитый бензином. Завертелся, повалился на землю, и начал кататься по пашне, извергая чёрный дым. Его магия рассеялась. Он, к моему удивлению, сумел сбить пламя — только чтобы в тот же миг быть пригвождённым к земле копьём.

Чудовище ещё шевелилось. Пока один всадник налегал на древко, чудом удерживаясь в седле — его лошадь дрожала от ужаса, — второй, не сумев подогнать своего скакуна, спешился.

Вытащил меч и поспешил к чудовищу. Смертоплёт вывернулся, сломал копьё и попытался пронзить лапой всадника, но того спасло, что нервная лошадка в тот же миг отскочила в сторону… и сразу же, повинуясь шпорам, прыгнула обратно, подставляя бок. Все же, это боевой зверь. Очень неестественное поведение для лошади, подставить уязвимый бок сотканному из тьмы гигантскому пауку. Если только на тебе не сидит слой мужик, которому так будет удобнее бить.

Всадник, не подвел своего скакуна, и рубанул сверху топором. Раз, другой…

Чудовище, даже обгорелое и дымящееся, всё ещё было опасно. Первый удар оно пропустило, но быстро сориентировалось, и уже второй приняло на лапу, попыталось ответить, но потеряло равновесие, рухнуло.

Я не сразу понял, что его сбило. Только потом понял — воздушный кулак. И тут второй всадник добрался до смертоплета, воткнул меч и сразу отскочил, прикрываясь щитом. Без геройства.

К нему уже мчался паж с копьём. Но оно не понадобилось. Смертоплёт вяло дёргался, как раздавленный паук, истекая в воздух чёрной тьмой. Верный признак, что твари конец.

Всадники осмотрелись. Ждали. Не сразу понял — чего.

— С такими реагентами Университет удвоит выпуск зелий в следующем месяце, — прохрипел у меня под ухом Каас. И, повернувшись к одному из своих слуг, велел:

— Ты, запиши их цвета. Я хочу первым предложить им цену!

— Мой сеньор! — насмешливый и наглый голос. Я обернулся — передо мной стоял Джевал Гру. За его плечом, как всегда, тихий, серьезный и собранный Флоранс Хау.

Внизу, под стеной, особняком, держался отряд латников. Судя по жёлтой мантикоре на чёрных плащах — отряд Джевала. Кажется, их стало меньше. Зато добавилось лошадей без седоков.

Сам Джевал выглядел хуже, чем в плену. Потный, усталый, как будто избитый. Хотел выглядеть как дукат, но был скорее медный ченти. На его новеньком нагруднике с затейливой филигранью, изображающей битву у Канала, шла глубокая, вдавленная царапина. Как будто по пивной банке ножом провели. Интересно — чем его так?

Джевал не удержался, чтобы не сделать мелкую гадость. Заговорил не дождавшись моего разрешения и, конечно же, «забыл» сеньоркнуть.

— Когда я прибыл, вокруг Воющего Камня на дневной переход уже клубилась тьма, — заявил он. — Как говорят выжившие, пришли вампиры. Убивали всех и тут же поднимали как нежить. Вот там, рядом с Сенини, стояли мальчики Дйева. Пытались отбиться — но чем больше рубили, тем больше становилось мертвецов. Тогда они пошли внутрь, в саму тьму. И не нашли её источник — там их встретили всадники. Вампиры. Вернулиось хорошо, если половина. Теперь они сторожат границы тьмы, убивая нежить, что нападает на тех, кто любит своё добро больше, чем жизнь. Говорят, Эскер Дар спасся. Сейчас он собирает людей по ту сторону Канала…

— Вампиры⁈ — недоверчиво фыркнул кто-то позади.

Джевал будто только этого и ждал. Протянул руку — Флоранс вложил в неё мешок. И тут же сорвал с себя плащ с мантикорой и поднял над головой, как навес. Джевал вытряхнул содержимое мешка на камни.

Это была голова.

Я бы сказал человеческая — если бы не жуткие, уродливые изменения в ней. Черные острые выступы на скулах и бровях, какие-то черные хелицеры вместо зубов, в лишенных губов рте. Жалкая тень от плаща давала мало защиты — голова прямо на глазах начала чернеть, будто от невидимого огня и резко вонять горелым пластиком.

К моему уху наклонился Сперат.

— Это человек Фредерика, — прошептал он.

Я и без него уже узнал — пусть и искажённое — лицо Нычки.

— Он у них был главным, — добавил Джевал, и не упустил случая покрасоваться: — Я лично его сразил!

— Нет, — сказал Дукат. Я и не заметил, когда он прибился к моей свите. — Главный сеньор Фредерик.

— И если бы ты встретил его, таэнец, ты бы тут не стоял, — бросил кто-то из задних рядов.

Поднялся гул. То, что целый отряд наемников переметнулся на другую сторону никого особо не удивило. Но все знали — стать вампиром это сложно. Возможно, даже немного сложнее, чем стать богатым. И чтобы вот так, сразу весь отряд… Как бы не был хорош Джевал, то что он все еще жив говорит только об одном — это случилось недавно. Хоть Нычка и разительно изменился, его плоть все еще не сгорает под прямыми лучами местного светила — Флоранс давно убрал свой плащ. Очень молодой вампир. Не пропитался как следует тьмой…

Усатый, кажется, уже начал назначать ответственных за участки стены.

— Нет, — сказал я. Слово упало, как ладонь на стол. Все замолчали. — Главный — тот, кто обратил их.

Я нашёл взглядом Кааса.

— Как быстро движется Вуаль?

— Неравномерно, — он сверился со своим устройством. — Сейчас почти остановилась.

Пока за спиной звучали полушёпотом робкие надежды — может, обойдёт… может, минует… — я думал. Думал о том, что бы ни стояло за этой напастью, оно хочет подойти к стенам ночью.

Я не считал себя особенно искусным полководцем. Разве что — удачливым. Но одно я уже понял наверняка: половина победы — это сломать врагу его планы. Вторая половина — сломать его самого. Лучше всего Крушителем. Он тяжелый и железный.

Я поднял голову к небу. Полдень уже позади. Но осталось еще почти столько же светлого времени до ночи. Столько всего уже произошло. Значит, может произойти еще примерно столько же.

— Вооружайтесь и садитесь на коней, — сказал я, разворачиваясь к своим. — И собирайтесь на ратном поле. Мы не станем ждать, пока враг придёт. Мы выйдем ему навстречу.

Глава 3 Железо и тень

Коровка фыркал и игриво плясал подо мной. Этот психованный зверь совершенно искренне радовался, предчувствуя драку. А я уже привычно давил нервозность, не позволяя себе даже по сторонам лишний раз смотреть. Вокруг и позади — грохот копыт и лязг доспехов, хриплые крики, идиотские шутки и неестественно громкий смех. Этот уже почти привычный шум странно успокаивал.

Я не собирал войска. Не приказывал Сперату трубить сбор. Отчасти потому, что у нас не было такого сигнала. Только «атака» или «отступление». И ещё — «вызов» и «тревога». Ничего подходящего.

Со мной было всего несколько десятков латников. Старая гвардия. Те, кто ещё помнил, как драться во тьме. Они уже делили между собой, кто будет грабить богатые дома, чьи красные крыши гасли, накрываемые густой тенью. Это — ирония. Они знали, что даже шаг под Вуаль — это не поход за добычей, а акт чистого мужества. Я не мог требовать этого от них. И не стал. Они пошли сами.

Мне и самому не нравилась эта моя затея. Я хотел разведку боем — короткую, жёсткую, с быстрым отходом. Очень уж я любопытный стал после нескольких битв. Кушать не могу, так хочу посмотреть, что там под этой тёмной завесой прячется. Может, штурмовые лестницы, как у орков из «Властелинов Колец». Или вообще штурмовые башни. Тогда надо будет пехоту перед стенами выстроить, костры разложить, масла заготовить… Хотя, подумаю об этом позже. Как там у Наполеона? Главное — ввязаться в бой, а дальше действовать по обстоятельствам.

Усатый, и даже Сперат, хоть ему совсем не по рангу, отдавали «указания». Я не вмешивался. Потому что не был уверен, что мои команды прямо вот кинутся выполнять. На людях следовало быть тем, кому не смеют отказать. Лучший способ создать такое впечатление — зловещее молчание за спиной своих офицеров.

Мы быстро двигались рысью по дороге. Тренированные на такое простолюдины споро разбегались в стороны. Под копытами Коровки и остальных моих людей гибли только заметавшиеся курицы и мелкая утварь. Вскоре поток беженцев иссяк и впереди над дорогой нависла тьма — глухая, серая, словно грязное стекло. Изнутри доносились звуки, которые не хотелось распознавать. Поперек дороги и застройки с полями тянулась рваная граница тени.

Я поднял руку, и отряд постепенно остановился.

— Может, стоит послать кого-то вперёд, — сказал Сперат тихо. Он ехал слева от меня.

— Мой сеньор, — раздался голос Дуката.

— Ты сегодня рядом? — искренне удивился я, вызвав смешки свиты.

— Желаете, я разведаю путь⁈ — не обращая внимания на остальных, крикнул Дукат и послал своего рослого «таэнского» коня вперёд.

— Нет, — сказал я. — Я тут, чтобы посмотреть сам.

Сзади послышался перестук копыт. Кто-то ещё ехал. Я обернулся. За нами выдвигался ещё один отряд. Потом — второй. Впереди — с единообразными чёрными плащами — «мантикоры». Джевал Гру с парой сопровождающих уже скакал ко мне. Бесцеремонно подвинув усатого, державшегося справа, встал рядом. Второй отряд я определить не мог. Люди, одетые богато и вооружённые плохо, но ехавшие с прямой спиной.

— Это ваши, — бросил Джевал. — Не могли не пойти. Иначе потом бы не посмотрели в глаза.

Караэнцы. Забавно: ни одного знакомого герба на щите или даже цветов одежды в геральдике. Ни одного из Собрания Великих Семей. Понятно: богатым есть что терять и защищать. А эти — либо бедные родственники, либо просто небогатые по моим меркам аристократы. Надо будет это запомнить — и как следует разбавить ими Золотую Палату. Я усмехнулся — внутренне. В глазах, на лице — только тень одобрения. Надо было казаться спокойным, но довольным.

— Чем больше нас войдёт, тем больше выйдет, — сказал Джевал. Внёс в голос каплю иронии, чтобы снять напряжение, но не испуг.

Скоро пришла и пехота. Без приказа, без сигналов. Просто шли. Будто точно знали, куда. И я понял — это больше не вылазка. Это будет встречный бой.

Меня передёрнуло. Не от страха — от ощущения неизбежности. Я пару раз видел, как заканчиваются такие «стихийные порывы». Иногда о них поют песни. Опуская только подробности — про то, что тел бывает столько, что их легче скинуть в канал, чем закопать.

Но и это была часть игры. Люди должны были верить, что мы знаем, что делаем. Что мы ведём.

Я развернул коня. Пауза. Прямо как учили Магна в детстве: не спеши, пусть тишина скажет за тебя.

— Я не звал вас, — произнёс я громко. — Но я и не стану останавливать. Потому что если бы кто-то из вас стоял здесь, а я — в Караэне, я бы тоже пошёл сюда.

Мои слова начали повторять те, кто рядом и их слышал, — тем, кто стоял позади и не слышал. Как волна пошла по людям, перекинулась с всадников на пехоту. В слова вплетались комментарии и чувства, которые я в них не вкладывал. И это был гул одобрения. Несильный — но тяжёлый, как прибой.

— Под Вуалью будет бой. Не потому, что мы его захотели — а потому, что враг пришёл под наши стены. Он надеется застать нас ночью, в страхе, в сомнении. Но он получит нас днём. На конях. При оружии. Со щитом в руке.

Я наклонился вперёд. Повысил голос:

— За Караэн!

Короткая фраза. Лозунг. Я постарался использовать свои познания из моего мира. Импровизация, конечно. И не самая удачная. Но это не было важно. Как я и ожидал, такой лозунг подхватить было легче. И, разумеется, люди быстро его переврали. Волной ушли мои слова и уже скоро вернулись эхом издалека — исправленные и дополненные:

— Мы из Караэна! И пришла пора напомнить всем, что это значит!

Это была правда. И ложь. Всё вместе. Как и всегда.

Я подал знак, и лошади тронулись. Сначала рысью. Потом быстрее. И тьма — Вуаль — раскрылась нам навстречу, как пасть.

И мы въехали в неё.

Мы въехали в неё, как в воду. Мне показалось, что Вуаль сомкнулась за спиной — тьма стала полной, словно день обломился где-то позади, отвалился, и всё, что осталось — это мы и нечто без имени. Конечно, все это в моей голове. Мы просто въехали в тень от низко стелющегося над землей противоестественного облака. Хотя, очень быстро я признал. Дело не только в психологии.

Я чувствовал, как холод ползёт по доспеху, проникая в изгибы лат, в рукавицы. Но это был не тот холод, что приходит с ветром или снегом. Он тянулся изнутри — будто сама реальность здесь гасла, как тлеющий фитиль.

Справа ехал Сперат, молча, со своим светящимся топором в руке. Джевал что-то крикнул сквозь шлем своему телохранителю и рассмеялся. Но я знал — он готов к бою. Рисуется на публику. Особый шик — не терять способность шутить в такой обстановке. Может, я сделал бы так же, если бы не ощущение неприятной, чуждой силы и едва уловимое зеленоватая магия, разлитая в воздухе вокруг.

Чуть вперёд вырвалось несколько всадников. Среди них — Дукат. Пригнулся в седле, щит чуть выставлен вперёд, как на охоте, — будто ждал, что вот-вот из пустых провалов окон и дверей брошенных домов на него прыгнет камышовый змей…

Звук здесь искажался. Копыта лошадей ударяли в землю почти беззвучно. Голоса, если и доносились, звучали чуждо, пусто. Дорога вильнула в сторону. Я махнул копьём с баннером, указывая колонне направление.

Здесь было не темно, но и не светло — сумрак, длинные, густые тени и почти полное отсутствие цветов. Казалось, всё вокруг освещено где-то очень высоко старыми офисными лампами —такими, старыми, советскими, с длинными трубками. Вуаль пропускала лишь часть видимого спектра. Задерживала ультрафиолет, надо полагать.

Впереди показались изломанные, ковыляющие фигуры. Над ними порхнули полупрозрачные тени вендикатов. Мы смяли их легко: призраки лопались от точных арбалетных выстрелов, лишь немногие добирались ближе. Только чтобы бесславно погибнуть на жалах копий. Ожившие мертвецы меня почти не впечатлили — в фильмах моего мира они выглядели живописнее. Местные зомби были неуклюжими, медленными, и для тренированных убийц на обученных лошадях — почти неопасными.

Страх, от которого дрожали руки и бешено билось сердце, отступил. На смену ему пришла знакомая, жаркая, азартная и весёлая ярость. Но было в этом ощущении что-то иное. Как будто холод разливался по груди. Это была уже не ярость — это было зло. Холодное, чужое. Я знал — это не моё. Это тьма касалась нас. Не ударом — призрачными зеленоватыми щупальцами. Сомнением. Она искала трещины.

Немертвые и призраки попадались всё чаще. И хотя они оставались столь же беспомощными перед моими людьми, нам пришлось придержать коней.

Я привстал на стременах и огляделся. Как и ожидал, сплочённости надолго не хватило. Всадникам стало тесно на дороге — они расползались вширь. Пехотинцы, наоборот, сбивались в плотную толпу — что, впрочем, было даже к лучшему. Но темп движения они потеряли.

Я заметил шлем Гвены рядом, раскрашенный в зелёно-жёлтую клетку — геральдические цвета графства Адвес. Забрало было открыто. Лицо… сосредоточенное и серьёзное. И ведёт себя непривычно тихо. Тоже что-то чувствует?

И тут, в тридцати метрах сбоку и позади, смертоплёт выдал себя магией. Из большого амбара выплыло зелёное облако — клубящийся сгусток чар. В него вляпались пара отбившихся от строя всадников.

Железо кольчуг и лат прорвало магию — чары не сумели опрокинуть в безумие всадников. Но лошади под ними всполошились: прыгали на месте, как напуганные кошки, раздавая удары копыт в воздух. Всадники закричали, дернули поводья — рыцарские седла с высокими луками удержали их, а удила рвали лошадям губы. Жестоко, но эффективно — лошади присмирели.

Я указал копьём на окно, откуда исходила опасность остальным, но молча. Бежать на помощь мне далеко, предупредить тех, кто рядом не смогу — отсюда они бы всё равно не услышали. Я хотел сделать хоть что-то для этих всадников. Судя по поношенным бело-красным котами и лентами на предплечьях и древках копий — мои, «таэнцы». Из окна второго этажа серого в этом освещении, типично караэнского дома — купеческого, зажиточного, с деревянными ставнями — вылетела здоровенная, черная как клякса тварь. Что-то паукообразное, с шиловидными длинными лапами. Она выломала раму и, с хрустом сломав ставни, рухнула на улицу.

Грохот привлёк внимание, и один из всадников успел развернуть щит — тварь ударила длинной лапой, но не достала. Следом вонзила пару конечностей в коня. Бедное животное закричало — не заржало, именно закричало, жалобно и по-человечески. Под ним подломились ноги, оно сделало пару судорожных скачков и рухнуло — смерть была быстрой. Похоже, тварь высасывала из него кровь и жизнь разом.

Но вот его всадник явно не смотрел голливудских фильмов. Он не собирался умирать для нагнетания атмосферы. Щит был пробит, но он всё ещё работал им — блокировал удары, мешал смертоплету найти слабое место в доспехе. Тварь не справлялась: человек был сильнее, заламывал ей лапы, сдерживал нажим. Острые, черные конечности скрежетали по шлему, срезая сталь стружкой, но не находили уязвимого места.

А рыцарь в ответ кромсал её кинжалом — здоровенным, широким, настоящим «караэнским». Потом — умудрился вбить в пасть твари колдовской лёд, хитрой многоугольной формы, с бритвенно острыми гранями, соскочил с седла и отбежал. Красиво. Ударил — и ушёл. В лучших традициях.

Тварь, истекая ядовитой магией, зашаталась и поковыляла к дому, тряся лапой, на которой так и болтался пробитый насквозь щит. Дёргала ей, как кот, наступивший в воду. Это её и погубило — задержалась на секунду, стала удобной мишенью. Ледяной снаряд разбил ей одну из опорных лап, следом прилетело несколько арбалетных болтов. Она замедлилась ещё больше — как раз настолько, чтобы скакавшие мимо на проворных, низкорослых караэнских лошадках всадники смогли метнуть в неё короткие копья. Один, за другим. Попадали не все — но мы, люди, умеем брать числом.

Смертоплету стало очень не очень.

Досмотреть, чем закончилась его история, я не успел — с другой стороны донёсся новый, пронзительный крик.

Глава 4 Костяной

Кричали сегодня много. Почти все. Разве что вокруг меня люди старались не орать.

А я все больше терял надежду найти осадные орудия. Или, даже, хотя бы предводителей. Это была не армия. Ни у врага, ни — если уж по правде — у нас.

Неживые и чудовища, пусть агрессивные и смертоносные, нападали беспорядочно. Они вырывались из домов, из распахнутых дверей амбаров, просто брели по полям в нашу сторону, изредка кидались с чердаков домов вдоль дороги. Это, в основном, вендикаты — они склонны устраивать засады. Ожившие трупы таким не заморачивались: просто шли к ближайшим живым, как стекает вода по уклону.

Один из немертвых, на вид живой только слегка синюшный, завалился в выгребную яму и никак не мог выбраться. Он так и мыкался там, неуклюже сгребая на себя землю со стенок, пока ему не пробили череп большим камнем. Рядом целая группа из десятка местных зомби оказалась запертой во дворе. Высокая стена, хорошие ворота. Среди неживых были дети. Особенно мерзко. Группа ушлых пехотинцев переколола им головы алебардами через забор, стоя на щитах товарищей. Судя по копью с большими деревянными ножницами в центре их отряда — какие-то портные.

В сопротивлении нежити не было ни стратегии, ни просматривалось задумки, команды. Лишь злоба. Лишь тупая, медлительная, механическая жажда убийства.

И мы, живые, им не уступали в хаосе.

Если в этом мире и были наставления об идеальном построении, то они остались непрочитанными в «диалогах» учёных мужей и «мемуарах» полководцев. Люди не автоматы. И прямо сейчас я видел этот разительный контраст — когда они бились с безликой и бесчувственной нежитью.

Каждый отряд пехоты, каждое рыцарское копьё сражалось за себя, по своей логике, своей тактике. Пехотинцы постоянно останавливались — иногда просто от скрипа ставен. А если ставни скрипели особенно громко и страшно, тут же сбивались в плотную толпу, ощетинивались алебардами, прикрывались щитами, отступали на шаг, кричали, толкались, матерились.

Всадники сновали вокруг них, как воробьи возле стада голубей — ждали, пока очередная пакость вывалится из-за угла или побредёт к пехоте. Тогда старались подкрасться, ударить резко и уйти, оставляя добивание пешим. Будто охотники. Хотя почему «будто»? Охота и война — очень похожи. И даже бедные аристократы нет-нет, да ездили на охоту — в предгорья или к ближайшим Диким Землям.

Перед каждым домом, перед каждой «зачисткой» селения — крики, ругань, споры.

Куда пойдём? Кто первым? Где студенты? Кто там за нами? Давайте подождём, пока к нам подойдут вон те…

Но — шли. Сомневаясь, переговариваясь, споря, сдерживая дрожь — шли.

И справлялись. Не без потерь, не без сломанных копий и вывернутых рук, но справлялись.

Пожалуй, даже лучше, чем идеально держащие строй колонки безликих солдатиков из компьютерных игр.

Потому что этим — было страшно. И потому они старались. Не подставлялись, не шли бездумно в мясорубку, но и не бежали.

Сумрак сгущался. И тогда над нами повисли колдовские светильники. Текущие ярким белым светом «люстры» развели в небе огни, разгоняя Вуаль.

Как в правильной фэнтезийной армии, у меня были маги. Правда, меньше всего похожие на магов. Почти такие же широкие, как крышки от ведер, береты из дорогущих тканей мелькали среди пехотинцев — это студиозы. Хмурые парни в вызывающе обтягивающих, по местным нравам, штанах и коротких куртках. С баклерами и широкими «караэнскими» мечами. Увешанные кожаными перевязями с крошечными разноцветными глиняными горшочками и мешочками.

На одном из перекрёстков, оглянувшись, я даже заметил далеко позади на возвышении лекторов университета — суетились у своих машин, окружённые охраной.

Я то и дело привставал в стременах, вертя шлемом во все стороны. Уже почти привык, что делаю большую часть работы. И это было ожидаемо — под моей «рукой» было не меньше сотни всадников. Хотя на деле половина постоянно то туда, то сюда — то одно рыцарское копьё, то другое срывалось с места, увлекаемое своим сеньором. Зато возвращались. Ждали, пока я укажу вкусную цель. В идеале — вражеского предводителя. Мой отряд был как занесённый латный кулак армии. Но достойных противников для удара пока не было.

А с теми, что нам встречались, после того как немного пообвыкли Мы расправлялись. Со змеевидными тенями, шипящими и режущими магическим холодом. С завывающими призраками — те, к счастью, были слишком слабы, чтобы вырывать души. С медленными, почти нелепыми зомби, упрямо тянущими руки к теплу живых.

Смертоплетов — самых опасных — оказалось меньше, чем я боялся. Но с ними приходилось учиться бороться быстро: лед, огонь, копья с тяжёлыми железными наконечниками, точные арбалетные выстрелы издалека.

Если смертоплет всё-таки прорывался — в дело шли алебарды и хладнокровные выстрелы из арбалета в упор. Главное — не дать ему впиться когтями в живое тело.

Нам везло — тот смертоплет, с которым я бился в лабиринте под Горящим Пиком, был матерый, откормленный. Эти путали сознание хуже. Только один раз один из них сумел заставить людей броситься друг на друга. И то — всего нескольких. И ненадолго.

А потом появился он.

Сначала Дукат и пара разведчиков резко развернули лошадей и помчались назад. А он — вышел из-за стены дома, за которой прятался, и медленно двинулся следом. Я услышал его прежде, чем увидел — хруст, будто по улицам катится телега, набитая гнилым мясом и костями.

Когда он показался из-за аккуратного домика на перекрёстке, всадники замерли. Так уж вышло — мы столкнулись почти нос к носу. Я вёл отряд по главной дороге. И он тоже. Может, даже ждал нас в засаде.

До него — метров пятьдесят. Маловато для таранного удара копьём. Коровка может и набрал бы скорость, но остальные — вряд ли. Да и дорога зажата с двух сторон высокими, в рост человека, каменными заборами. Очень жадные землевладельцы огородили свои участки от всяких бродяг. А теперь нам — думай, как его прошибать.

— Что это за… — начал Джевал. Смелый человек. Но слишком порывистый. И гордый. Не хватает ему хладнокровия. Вот сейчас проявил слабость перед всеми — и тут же был наказан Сператом:

— Костяной голем, сеньор Джевал. Мы таких десятки разбили, когда дрались с вампирами. Вы, часом, не забыли, как чудовище выглядит? В Таэне вообще есть хоть одно, ростом больше человека? — Сперат оглянулся и усмехнулся, словив смешок от моей свиты.

Я с лязгом опустил на плечо Крушитель. Эту шипастую булаву я возил в специальном креплении за седлом, и даже Коровке она не нравилась — таскал с неохотой. А вот я к Крушителю не то, чтобы привязался. Просто, единственное что он не мог заменить, это копье. В остальных случаях я предпочитал его. Хоть и приходилось соблюдать «этикет», таская с собой минимальный набор благородного сеньора — длинный кавалерийский меч слева перед седлом, клевец справа и ещё статусная мелось.

Я склонил голову, оценивающе разглядывая костяного. Совсем не как те «боевые платформы» с битвы у Древнего Тракта. Какая-то бесформенная тварь, вся в конечностях. Одни — с множеством суставов, оканчивающиеся похожими на дубины утолщениями, ощетинившимися жёлтыми шипами. Другие — гибкие, как хлысты, с хребтовыми сегментами и белыми, похожими на акульи зубы, лезвиями.

Он был выше двух человек и шире телеги. Шагал на ногах из скреплённых магией бедренных костей, глухо гремя ими. Тело — черепа: звериные, человеческие, детские… Слишком много звериного. Вон кости коров, а там — точно козьи… Хотя, насколько Магн слышал, местная некромантия работает только на разумных. Даже вампиры ездят на живых лошадях.

И пах он не как мертвец. Даже одна забытая и сгнившая в ящике картошка может вонять так, что квартиру не проветрить. От старых големов вампиров тянуло сладковатым, приторным запахом гнили. Сильный, ощутимый был запах. Хотя на вид они были старыми и сухими, как музейные экспонаты. Этот же был… свежий. Розово-зелёный, с черными вкраплениями.

Я аж прищурился, передавая Волоку не пригодившееся копьё, и принюхался в ожидании волны вони. Но не уловил её.

Пахло не смертью. Пахло жутью. Магической, мерзкой, густой. Вон они, всплески некромантии — зеленоватые, вьются вокруг…

Метров в пятидесяти позади меня заборов уже не было. Только поля — засеянные чем-то не особенно вкусным, но достаточно просторные, чтобы развернуться и использовать преимущество в подвижности.

— Назад! — скомандовал я. Громко, зычно, сочно. Слово вышло наполненным уверенностью, она плескалась через край и заставляла людей слушать. Я знал, что мои люди подчинятся. И всё же, даже с такой уверенностью, внутри не отпускала тень сомнения: а вдруг подумают, что я отступаю от страха? Поэтому чуть тише добавил:

— Хочу убить его в седле.

Хотя, скорее всего, конечно, мы просто расстреляем его магией, пользуясь манёвренностью наших лошадей…

Вперёд выехал Джевал — лицо серое от ярости. Он молча посмотрел на меня своими тёмными глазами, а потом хрипло выкрикнул боевой клич и повёл за собой пятерых рыцарей в чёрных плащах с мантикорой. Вот же гнида истеричная.

На миг показалось, что их атака захлебнулась: кони, либо плохо обученные, либо ещё не привыкшие к своим всадникам, внезапно заартачились, испугались и попытались ускакать в противоположную от голема сторону. Джевал спрыгнул с седла и пошёл навстречу чудовищу один. Его люди не отстали. Надо отдать им должное: двое обошли голема с флангов, перепрыгнув забор.

— Мой сеньор, я… Позвольте мне… — занудил рядом со мной Дукат.

Я обреченно махнул ему рукой. Пусть доказывает, что не трус. Забавно, что он так умело избежал всех битв, чтобы теперь с разбега прыгнуть на вот это вот… Дукат скинул поводья своему пажу, выхватил двуручный топор из рук оруженосца — и рванул вперёд. За ним тут же потянулись другие охотники за славой, проталкиваясь мимо меня вдоль каменной ограды. Некоторые спешились, но в основном все остались конными.

Я поискал глазами Гвену. И к своему удивлению увидел её неподалёку — сидела в седле смирно, не шелохнувшись.

Какой странный сегодня день.

Голем шел прямо на меня — шаг тяжёлый, неуклюжий, но с каждым метром он ускорялся. Будто в нём проснулась боевая ярость. Прямо похоже. Но, скорее всего, это просто моё искажённое восприятие.

В костяного ударился оранжево-жёлтый сгусток пламени. Один из рыцарей Джевала оказался сильным огневиком. Огонь на секунду объял извивающиеся «хлысты» и занесённые для удара другие конечности. Казалось, костяной сейчас вспыхнет, как сухой куст. Но нет — пламя угасло, будто это обычные, не оживлённые магией кости.

В руке Джевала появился длинный чёрный клинок, и он тоже прибавил шагу. Лениво уклонился от удара огромной, как бревно, конечности, которая обрушилась сверху. Уклонился почти небрежно, как бывалый боксёр уходит от размашистого удара новичка. Глухое «бум» — и костяная палица врезалась в утоптанную землю. Взмах чёрного клинка — и отсечённая «булава» голема покатилась в сторону.

Впрочем, если голем эту потерю и заметил, то умело это скрыл. Или с самого начала планировал просто смять всех массой. Он чуть вильнул, как автобус, отворачивающий от остановки, и попытался «наехать» на Джевала. И вот тут надменный засранец перестал красоваться — и очень некрасиво выпрыгнул в сторону. Голем не занимал всю дорогу, и инерция понесла его дальше. К моему удовольствию, он всё же успел напоследок поддеть Джевала одной из «ног». Отчего тому добавилось ускорения — и он впечатался в стену. Каменная кладка прогнулась и обрушилась. Я был почти уверен, что Джевал не пострадал.

Голем переключился на рыцарей мантикоры. Огневик, окрылённый ужасом, за секунду вскарабкался на стену и перемахнул через неё. Второй кинулся к противоположной стене, но не добежал — его достал «хлыст». Удар сбил рыцаря с ног. Из прикрытой лишь кольчугой руки закапала кровь. Рыцарь закричал, протянул к голему левую руку, не выпуская из неё щит — тот был необычной формы, выгнутый, с огромным шипом на бумбоне. Затем он раскрыл ладонь, и щитом будто из пушки выстрелили. Воздушник. Хитрая уловка — надо будет запомнить.

Ударивший в него щит обескуражил не больше, чем потеря конечности, но самого воздушника «отдачей» отбросило в сторону. Он перекатился и чудом избежал того, чтобы быть затоптанным костяным исполином. Голем, похоже, начал уставать от этих скачущих людишек и сбавил скорость. Тут до него добрался Дукат.

Я уже понял, что у Дуката всегда есть запасной план. Согласно которому надо быть поближе к кухне и подальше от драки. Поэтому я с некоторым удивлением отметил, что он прямо вот торопится к голему. Тот хлестнул по нему одним из своих собранных из позвоночников «хлыстов». Издав родовой боевой клич, Дукат ловким встречным ударом рассёк позвоночник, из которого состоял длинный «хлыст», и в последний момент высоко подпрыгнул, прежде чем костяной смог его затоптать. Столкновение произошло, когда Дукат был уже в воздухе — но это был контакт на его условиях. Он смог удачно «приземлиться», тут же вцепился одной рукой в кости и заревел, бешено орудуя топором. Из прорезей шлема сверкнуло синеватое сияние — Дукат запустил магию тела, что позволяло ему махать своей тяжеленой секирой одной рукой.

Он даже умудрился устроиться поудобнее: вырвал у голема одну из «лап» и утвердился на оголённой «проплешине». Дукат буквально вырубал дыру в костяном теле, как лесоруб — в сплетении сухих стволов. Голем пытался стряхнуть его или достать «булавой», но попадал в основном по себе. Это делало успехи Дуката ещё более впечатляющими.

Очень скоро подоспели остальные рыцари и сразу включились в увлекательную игру «забей костяного голема красиво». Без шуток — то один, то другой, а порой и сам Дукат, оборачивались ко мне, кричали что-то торжественное и салютовали оружием. Что-то вроде: «Эту истекающую слизью и перевитую кишками конечность из человеческих частей я отрубил сам! Подарю её вам, мой сеньор!» Я ни разу не расслышал, что именно они кричали, но это все равно было чертовски приятно.

Голему отчаянно не хватало скорости. Особенно в ударах тяжелыми «дубинами». «Хлыстами» он ещё мог зацепить, но кости не были укреплены магией, и как бы зловеще ни выглядели наросты, они оставались костями — бесполезными против стальных лат. Пешие рыцари кружили вокруг, уклонялись от атак или парировали их, позволяя ударам соскальзывать по щитам и наплечникам. А в ответ крушили, дробили, отсекали. Почти как танец.

Конные просто расстреливали его магией. Без большого успеха.

Костяной отбивался до самого конца. Правда, конец наступил быстро. Ему подрубили ноги, оторвали и отрубили лапы, Дукат раскроил «тело», туда ударили огнём. Хотя до этого боевая магия на голема почти не действовала, на этот раз он явно почувствовал боль. Голем дёрнулся, выгнулся — и рассыпался в груду костей. Даже отрубленные части потеряли форму, а «зубы акулы» скукожились, осыпаясь, как листья на сухой ветке.

Только теперь я позволил себе бросить взгляд на Джевала. Весь в пыли, злой как Гвена после похода в ад. Нет, он успел вернуться до конца боя и, может, даже нанёс парочку результативных ударов своим волшебным клинком. Но я этого не заметил. Старательно.

Я направил Коровку прямо к стоявшему на липкой груде костей Дукату, отстегнул от седла ножны с кавалерийским мечом и бросил их в его руки.

— Лучшее — достойнейшему! — проорал я. Люди любят щедрость в своих правителях. Меч был украшен золотом. Жалко? Немного. Но достался он даром — вместе со свободой я забрал его у Брага Железной Крепи. К тому же, для меня он был коротковат и слишком лёгкий. Золотой подарок за личную храбрость — спонтанное, но верное решение. Люди любят щедрость. Особенно те, кто служат сталью.

Латники радостно орали, некоторые начали скандировать: «Магн!» — немного стесняясь выкрикнуть «Золотой Змей». Я скромно указывал дланью на довольного, как молодая вдова миллиардера, Дуката, дескать, «вот же герой», — и испытывал почти острое удовольствие. Что поделать — я падок на лесть. Что там надо было сделать? А, ущипнуть себя… Не сейчас.

И тут перед моим лицом появилась фея.

— Сперат⁈ — удивился я. — Ты что…

— Это не я, мой сеньор! — немного испуганным басом ответил оруженосец. — Оно… Само!

Фея завертелась передо мной, пища и строя рожицы. Потом метнулась ко мне. Я машинально прикрыл лицо латной рукавицей — открыл ведь забрало, чтобы приветствовать победу Дуката — но она схватилась лапками за мою руку и начала её толкать, продолжая заглядывать мне в глаза и корчить мордочки. Я недоуменно смотрел то на неё, то на Сперата.

— Я её почти не чувствую, — пробасил он. Потом на его лице появилось то выражение, когда он о чем-то догадался. — Она хочет, чтобы вы посмотрели наверх.

Он сказал это достаточно громко, чтобы услышали многие рядом. К тому же фея своим поведением заставила всех замолчать. Поэтому было тихо. Поэтому мы, даже Джевал, синхронно подняли головы. Хотя большинство ещё вертело головами, вглядываясь в дымчатые переливы Вуали, я сразу понял, куда смотреть. И почувствовал, очень странное чувство. Как будто по венам пустили ртуть. Тяжело, холодно и больно.

— Я ничего не вижу, мой сеньор, — сказал Сперат. Я остро ему позавидовал, но уже через секунду его голос сорвался. — Хотя, постойте… Кажется… Хер Императора мне в задницу! Что это⁈

У многих моих людей нервы были крепкие, они ограничились удивлённым хмыканьем. Но у других — похлипче: вскрикнули испуганно, точно служанки, увидевшие мышь на кухне.

— Труби «отход», Сперат, — велел я. И с неудовольствием услышал, как в моём хриплом голосе больше нет прежней уверенности.

Я не знал, что это. Но оно было огромно и выглядело так, как будто это финальный босс. В очень сложной игре.

Глава 5 Простые ответы

Никогда не читал Говарда Лавкрафта, только знаю шуточки про «Жуткий, Неописуемый Ужас». Типа, если не хочешь описывать, напиши «Неописуемый». Теперь эти шутки уже не смешны. Как это часто бывает с гениями, Лавкрафт каким-то своим нутряным чутьем угадал. Сущность, висящая над нами, блестела черным хитином, перебирала суставчатыми лапками и не поддавалась описанию, настолько она была чужда всему, что хоть как-то связано с человеком.

Вот только я, с бесполезным кругозором человека из другого мира, видел знакомые аналогии. Да, существо не напоминало ничего из мира животных, но из отряда ракообразных — вполне. Как-то я долго залипал на видюшки с мечехвостами и ископаемыми их предками. Как описать мечехвоста тому, кто его никогда не видел? Такое надо видеть. Но определенное сходство было, что намекало на невероятную древность этой твари. Одно слово — хтонь.

Я не сразу понял, что оно отдаленно напоминает мне ископаемое, виденное когда-то давно во сне, в гостях у Эглантайн на Воющем Камне. Но сейчас, в «живом» виде, оно было куда внушительнее. Как тот же мечехвост против креветки. О, выходит, оно ракообразное? Похоже.

Мои естественнонаучные изыскания были прерваны вежливыми взглядами издалека. Как человек, обладающий определенными привилегиями, я также имел и обязанности. В данный момент это выражалось в том, что мой отряд отходил последним. Это, конечно, не было обязательным, но так было правильно. Пока мои люди доводили до пехотинцев мое «пожелание» отступить, а те с явной неохотой подчинялись, я со свитой стоял на невысоком холмике.

Холмик был засажен деревьями по местной моде, но в нем был здоровенный плоский каменный выступ, на который я загнал Коровиэля. Вокруг расположилась свита. Обзор был хороший. Но я, как и остальные, кому показали пальцем, скинув тем самым «отвод глаз» или слабенький морок (не силен в местных терминах), пялился только на чудище.

Оно плыло довольно высоко над землей, и казалось не таким уж страшным. Но я понимал, что оно размером не с автобус, а с авиалайнер. Может, его магией так раздуло. Совершенно не ясно, как его сбить — зенитной артиллерии я обзавестись не успел. Досадное, конечно, упущение. Но кто же знал…

А потом я вляпался в засаду. Ну, не я один… Засада была хорошей — с умом устроенной. Очевидно, именно на меня. Значит, кто-то продумал, как я буду возвращаться. Умудрились не попасться на глаза ни пехотинцам, ни шныряющим вокруг конным разъездам. Плюс тонкий психологический расчёт: мы уже выехали под естественный свет, который снова раскрасил мир в сочные, золотые тона. Психологически это действовало расслабляюще — в отряде начали смеяться, переговариваться.

Первое правило на войне — глазеть по сторонам. Я, погрузившись в мысли (а встроенный «автопилот» Коровки к этому располагает), нарушил это правило. И чуть не поплатился. Хотя… пожалуй, мне давно уже не нужно быть настороже. Вокруг меня, как стадо обезьян вокруг альфа-самца, постоянно толпился народ. Было кому и персик принести, и по сторонам посмотреть.

Вот и сейчас — всадники, выскочившие неожиданно из-за застройки, только в первый момент имели преимущество внезапности. Моя свита брызнула от них в стороны, как кошки от водяной струи — но лишь чтобы уйти из-под удара. Нападавших было не так много — десятка полтора. Конных — всего пятеро, остальные бежали рядом. Причём бежали хорошо, не отставали от всадников. И это была лишь первая странность.

Доспехи и даже кони у них были в засохшей крови, словно кто-то вылил её на них ведрами. Преимущества внезапности им хватило метров на триста — а потом их просто расстреляли магией и арбалетами. Те из моих, кто сообразил быстрее, ударили в ответ, перекрывая дорогу ко мне. Врезались в ряды нападавших, раскидывая пеших, ломая копья о конных.

Ответный удар был жёстким. Нападавшие с пугающей эффективностью отрабатывали оружием: отрубали лошадям ноги, выбивали всадников из седла, вонзали клевцы в шлемы. При этом сами они относились к ранениям — арбалетные болты в шее, копья в теле — как к неприятной мелочи. Это их беспокоило не сильнее, чем порез в жестокой драке. Иногда даже не замечали. Знакомо… Вампиры.

Но надолго их не хватило. Не такие уж матерые — не как тот, что однажды убил Гвену. Да, они были быстрее и сильнее обычных людей. Но и мои «таэнцы» — не простые люди, а хорошо тренированные бойцы.

Единственный момент, когда у нападавших появился шанс, был тогда, когда их предводитель, едущий впереди, потерял лошадь — хищно изогнутая сосулька, вращаясь как бумеранг, рассекла бедной скотинке шею прямо под челюстью, неприкрытую броней. Лошади у нападавших, к слову, были живые: это сразу было видно по их несчастному, загнанному виду. Предводитель нападающих ловко соскочил с седла, поднял забрало и мрачным, свинцовым голосом крикнул, перекрывая шум схватки:

— Замрите! Замрите и ждите смерти!

И только тогда я узнал его — Фредерик.

Темная волна его ментальной магии на секунду меня оглушила. Как удар в челюсть, но без потери сознания. Из меня как будто хребет выдернули. Но упасть из рыцарского седла нужно еще суметь, а вот руки, сжимающие Крушитель, опустились. Коровка почувствовал, что вожжи ослабли. До этого я постоянно удерживал поводья натянутыми одной рукой, чтобы он не бросился в драку. Он от нетерпения буквально подо мной прыгал, как собака когда хозяин гулять зовет. Понимать по-человечески мой конь не умеет. Поэтому слова Фредерика его не впечатлили, а ослабшие поводья он воспринял однозначно — и рванул в бой. С места, с пробуксовкой. Как кошка на паркете. С его размерами это было страшное зрелище.

Он понёсся прямо на Фредерика, сразу распознав в нём вожака.

Надо сказать, на остальных моих людей магия Фредерика подействовала не так уж сильно. Перелома в бою не случилось. Люди замерли — но всего на секунду. И то — не все. Позади Фредерика, рыча, как медведь, Дукат забивал какого-то бедолагу в землю шипастой булавой-моргенштерном. Как гвоздь. Тот стоял на коленях, и вся его сверхъестественная сила уходила только на то, чтобы встать после очередного удара. Но вот шлем не выдержал — может металл был с вкраплением шлака, и удар пришёлся в слабое место. И с каждым новым ударом шлем всё сильнее деформировался.

В кавалерийском рыцарском шлеме обычно сантиметра три зазора между головой и металлом — плюс поддоспешник, кольчужный капюшон, иногда и лёгкий шлем поддевали внутрь. Если собьют с коня — можно скинуть тяжёлый шлем и драться в легком. Или вообще в подшлемнике. Так обзор сильно лучше. Но, это, на любителя. и для тех, у которых золота на нормальный шлем с правильно сделанным под него забралом нет. То есть, почти для всех. Дукат про эти тонкости был в курсе как никто — потому не сбавлял напора. Его удары по результативности были как удары молотка по закреплённой алюминиевой кастрюле. Шлем мялся и расползался по швам. Что, к слову, говорит о плохом качестве изделия. Я бы потребовал вернуть деньги — сталь должна быть твёрже. Даже здесь, в этом мире. Хотя… может, владелец сам сэкономил. Чем твёрже сталь, тем сложнее сделать шлем изящнее, чем просто ведро. А этот почти изысканный. Был.

Чуть дальше светился топор Сперата. Он в конной сшибке оставил в груди одного из вампиров обломок копья, а теперь сцепился с другим. Размахивал топором с такой скоростью, что даже я различал только сплошные, хитросплетённые световые восьмёрки. Как на файер-шоу, когда жгут два шара на верёвках. Только Сперат работал не за деньги, а от души — у его оппонента одна уже рука безвольно висела сломанной, а маленький щит во второй явно не спасал от ударов по корпусу и ногам. Светящийся топор плохо справлялся с кольчугой и совсем никак с латами, но сила ударов была такая, что обычный человек уже давно бы умер от разрывов внутренних органов.

Пока Коровка преодолевал разделяющее нас расстояние, Фредерик успел занести свою боевую секиру. Даже развернул её, назад шип обуха, а лезвие вперёд — видимо, собирался отрубить Коровке ногу. Коровка взял слегка влево, чтобы проскакать справа от Фредерика. Всё правильно — чтобы подставить мне пешего врага под рабочую руку. Фредерик ухмыльнулся, готовясь к броску навстречу. Именно этого он и ждал.

Я занёс тяжёлый Крушитель — и в последний момент дал сигнал коленом. Коровка повиновался — резко вернулся на прежнюю траекторию и в прыжке врезался во Фредерика, ударив передними копытами и по-бычьи наклонив голову с шипастым шанфроном. Что бы там ни случилось с Фредериком, соображать быстрее человека он не стал. Меньше секунды замешательства — и он с грохотом отлетел в сторону.

Буквально. То ли Коровка тайно берёт уроки кунг-фу, то ли просто попал удачно — Фредерика будто пнул трёхметровый футболист. И Фредерик улетел, вращаясь в воздухе. Если подумать, Коровка будет не сильно легче трёхметрового гиганта. Внешне он похож на коня-тяжеловоза, только чуть изящнее. А те под тонну весят. Энергия разгона вся ушла в удар — мы резко замедлились.

Рядом мелькнул замызганный в крови пехотинец. Кольчуга на руках порвана, как будто кусачками рвали, поддоспешник под обгоревшими латами тлеет, в спине три болта. Не наш. Я всё это отметил за долю секунды — уже под свист Крушителя.

Моё шипастое ядро описало дугу и врезалось в боковину шлема. Шлем оказался хорошим — не смялся, а просто проткнулся под шипом в месте удара. С глухим лязгом сорвало с плеч. Мы с Коровкой проскакали мимо обезглавленного тела, которое ещё какое-то время продолжало стоять. Коровка отъехал, развернулся, ища врагов и дожидаясь команды. Я чувствовал себя как на самонаводящейся торпеде. «Нет, это Дукат. Нет, Сперат. Нет, тоже свой». Коровка нацеливался на всех по очереди — он не силён в геральдике.

Похоже, враги кончились. Я похлопал его по шее под попоной, успокаивая, и осторожно потянул за вожжи, разворачивая. Он недовольно всхрапнул, но послушно развернулся.

Фредерика мы обнаружили метрах в десяти. Над ним уже суетились мои люди. Пара крепко держала его за руки, не прижимая к земле, а как бы растягивая в стороны с помощью специальных верёвочных петель. Ещё двое держали за ноги. Фредерик буквально висел в воздухе.

Мышцы на сгибание у нас не такие сильные, да и точки опоры нет. Тоже местная премудрость, которая «лайфхак» — так человек максимально беззащитен, пусть даже в доспехах. Теперь его можно спокойно тыкать в уязвимые места. А ещё лучше — горло перерезать.

Доспех на Фредерике почти как у меня. Очень дорогой. С латным воротником. Усатый уже открыл защёлки шлема и готовился его снять, пока рядом его «ассистент» уже замахнулся боевым топориком, чтобы тут же вонзить его в висок «клиента». Отрадно видеть профессионализм и энтузиазм подчинённых.

Доспех у Фредерика хорош, но столкновения с боевыми подковами Коровки он не выдержал. Кираса с левой стороны расколота. Лопнула, и кусок стали вдавило сантиметров на десять внутрь тела. Люди после такого, если и живут, то недолго. Коллапс лёгкого. Вот как это называется. В кино видел.

— Не убивать! — рявкнул я, заставив всех замереть. Над нами проплыло облако — или жгут Вуали, — потушив яркие геральдические цвета на эмали доспехов моих людей, добавив их сосредоточенным лицам под открытыми забралами и складкам одежды глубины и теней. Внезапный ренессанс.

— Я хочу задать ему пару вопросов. Будь наготове, — велел я Усатому.

Тот молча и исполнительно кивнул и сорвал шлем с головы пленника. Кожа Фредерика прямо на глазах начала краснеть, а губы — спекаться и трескаться. Глаза он держал закрытыми. Если бы не спутанные волосы и всклокоченная бородка, был бы похож на видео заснувшего под жарким солнцем неосторожного туриста — только со скоростью «минута в час».

Я немного подождал.

— Ты можешь говорить? — с подозрением спросил я, вглядываясь в лицо Фредерика. Даже сейчас он умудрился сохранить выражение надменной снисходительности.

Он не сразу ответил. На лбу выступил пот, губы трескались от жара, а глаза оставались закрытыми. Но потом подбородок дрогнул, и в голосе — хриплом, выжженном изнутри, но всё ещё удивительно спокойном — проступила знакомая ирония:

— Сеньор Магн… И опять ты остался жив, — он попытался улыбнуться, но губы только чуть дёрнулись. — Удивительное везение. Даже смешно.

Я смотрел на него сверху вниз. Пыль, сажа, кровь и тень от проходящего облака делали сцену почти нереальной — как картина. Но всё было по-настоящему.

— А ты всегда умел делать вид, что чтишь договор, — сказал я. — Я, сеньор Фредерик, знаете ли, очень трепетно отношусь к соблюдению договоров. Стараюсь заключать их на взаимовыгодных условиях. Это вопрос не честности, но вежливости. Мне казалось, мы с вами пришли к полному взаимопониманию. Так зачем? Почему ты это сделал? И что с тобой случилось?

При словах о взаимовыгодных условиях, кто-то за моей спиной тихо хмыкнул. Вокруг потихоньку собирался народ. Увы, такова судьба человека моих званий. Все время вокруг тебя трется праздная публика. Хотя, это я зря. Парни за меня готовы драться с нежитью. Я бросил взгляд вокруг. Слушали наш разговор внимательно. Фредерик закашлялся. Влажно. Тяжело. Однако, ничего выкашлял. Крови в легких нет. Как он вообще работает? На чистой магии? Скорее всего, поэтому и накапливается у него кристаллическая мана. Но и физика ему не совсем чужда. Под латным воротником на шее темнело пятно. Такое, как бывает у трупов. Он отвернул голову в сторону, будто не хотел дышать в мою сторону, потом хрипло произнёс:

— Ты не понимаешь, парень… Я не предавал, — Он открыл глаза. Сплошь черные. Я напрягся, но удара ментальной магии не последовало. — Меня ведёт чужая воля.

Я молчал. Ждал.

— Ворон… Глупая девка, сказала что знает как вылечить… Надо было остаться с ней…

— Эглантайн жива⁈ — это была Гвена. Она так и не слезла с коня. Пропустила такую схватку. Стала бояться вампиров? Надо будет с ней поговорить, что-то она притихла.

— Сидит в своем дереве… Эта тварь вылезла, разворотив полгоры! А дерево осталось нетронутым… — Фредерик тяжело глянул на меня. — Она не виновата. Просто спасла любимого. А ты ведь что-то знал, Магн… Но не сказал…

— Не больше твоего, — ответил я. — Только то, что не следует кормить всякую дрянь черными сердцами вампира…

Фредерик внезапно засмеялся. Получилось жутенько. Не только из-за того, что при этом посвистывал воздух в дыре на груди, но и из-за черной безнадеги. Кожа на его скуле лопнула и начала слезать.

— Да… Это мы и делаем… Кормим эту тварь. Вот для чего он нас сделал… И я не могу отказать…

Я припомнил сон, что снился мне на Воющем Камне пару лет назад. Меня обожгла догадка.

— Это… Ворон⁈ — я махнул себе за спину, там где под тенью колдовского тумана таилась огромная, отвратная туша. Вроде одна зеленая девушка говорила что-то про то, что хочет сплавить душу человека с… С хтонью.

— Нет. Вендиката. Древний, сильный… — Фредерик вдруг начал кривиться. но не от боли, а как человек, который пытается поднять тяжесть… — Весь в черных розах.

— Хотелось бы больше подробностей, — вздохнул я.

Он чуть покачал головой.

— Не могу. Даже сейчас, на свету, она держит меня. Смотрит моими глазами. Я могу сопротивляться, но не долго. Я могу обмануть. Сказать, что буду делать, и оно ослабляет хватку. Но ей не нравится, когда я рассказываю про неё…

Я немного подумал. Оглянулся на побоище, оставшееся после его, весьма изобретательной, но безнадежной засады. Доспехи с мертвецов сняли. И с наших, и с врагов. первые, на моей памяти, побрезговав одеждой. Несколько тел наших погибших уже положили на лошадей. Люди ждали только меня. А я оттягивал неизбежное. Поэтому сказал бессмысленные слова, чтобы потянуть время еще немного.

— Значит, ты знал, чем всё кончится.

Он едва заметно кивнул. Даже от этого едва заметного движения кожа на его лице лопнула еще в двух местах. Он вообще все больше напоминал курочку в духовке. Надо или надевать на него шлем, или…Или что? Посадить на цепь в подвале⁈

— И что мне делать с тобой?

Он посмотрел на меня — прямо, спокойно, с упрямой, обречённой гордостью.

— Если бы я боялся смерти… — проговорил он еле слышно, — Я бы родился «подорожником».

Я вздохнул. Рядом стояли молча, дожидаясь команды. Внезапный порыв ветра подхватил край плаща Усатого, и набросил на лицо Фредерика, как саван. Он прав, мне всегда везет. Я кивнул и в голову Фредерика вонзилась острая сталь. За первым ударом последовали ещё — правильно, тут нужна надежность.

— Проверьте их сердца, — скомандовал я, отворачиваясь.

— Ставлю дукат против сольдо, — раздался насмешливый голос Дуката — Они будут черными. Как у всех предателей!

Люди засмеялись, выпуская напряжение битвы. Я улыбнулся, чтобы не портить людям настроение. Это вызвало повторный взрыв смеха, уже громче. И новый поток шуток. Я захлопнул забрало. Мой способ побыть наедине. В голове проскользнуло что-то… Я нашел взглядом Сперата. И вдруг понял, что нужно делать. Это, конечно, не зенитка… Но должно сработать. Обязано. Мне ведь везет? Значит, сработает!

Глава 6 Трудные вопросы

— Сперат! Ко мне!

Он подъехал чуть ближе — метра на полтора, не больше: Коровка мог укусить соседнего коня. Настроение у него было как раз задорное, подходящее для такой выходки. Понятливые конюхи тут же спешились и бросились к морде моего боевого коня, готовясь вцепиться в сбрую. Он фыркнул, глянул мне в глаза, как бы спрашивая разрешения на маленькую драку. Он, в конце концов, уже усвоил, что мне не нравится, когда он калечит конюхов. Но это не отменяло возможности немного повалять их по земле.

Я натянул поводья, давая понять, что сейчас надо стоять смирно. Резким движением кисти отослал слуг прочь и сам ногами подогнал Коровку ближе к Сперату. Заглянул в глаза своему оруженосцу — для этого пришлось откинуть забрало и задрать подбородок. Его лошадь уступала Коровиэлю всего десяток сантиметров в холке, а вот сам Сперат был выше меня значительно.

— Оставьте нас! — бросил я остальным.

И подождал.

С тем же успехом можно было пытаться разогнать воду в бочке по углам. Броуновское движение вокруг не утихало ни на секунду. Ко мне тут же подъехал Джевал с предложением организовать лучников. Теоретически, арбалетные болты могли достать до летающей страхолюдины — было трудно точно оценить её высоту. Я согласился, и только потом осознал, что зря отдаю столько власти этому человеку.

Я ещё смотрел ему вслед, когда Сперат тихо сказал:

— Надо выручать Элю.

Я раздражённо повернулся к нему. Он выдержал мой взгляд спокойно. Я начал медленно считать до десяти, чтобы не сорваться.

А то я не знаю.

Но даже это мне не дали доделать — сквозь всадников прорвались маги.

Именно прорвались — мои латники угрюмо преграждали им дорогу лошадьми, бросая на меня вопросительные взгляды.

— Пропустить! — рявкнул я, видя, что «студенты»-охранники — взрослые мужики с щучьими лицами и холодным взглядом — уже готовятся к драке.

В итоге ко мне пропустили только лекторов.

Ректор Бруно Джакобиан. Фарид. И, неожиданно, Катамир, сын покойного Эфеста. Каас Старонот, похоже, остался на стене.

— Примите наше восхищение вашей отважной вылазкой, сеньор герцог, — вежливо сказал Фарид и тут же перешёл к делу. — Я, тем временем…

— Ректор Бруно! — перебил я декана факультетов грёз, водных чар и естественных наук, обратившись к ректору.

Мне не понравилось, что Фарид обращается через голову своего начальника. Которого, между прочим, я сам и поставил. Людям иногда нужно напоминать, кто тут главный. Они, как дети, любят испытывать границы дозволенного. Только бед от них, как от взрослых.

Напомнив о субординации, я не придумал ничего лучше, чем добавить:

— Коротко и по делу.

— Декан Фарид хочет предложить вам способ борьбы с этой напастью. Выслушайте его, сеньор, — сухо ответил Бруно.

Я присмотрелся к нему внимательнее. Он провёл слишком много времени на болотах — и это его изменило. Добродушное раньше лицо заострилось, мягкий взгляд стал твёрже. Теперь он напоминал своего отца.

Фарид снял шапочку декана, наклонил лысую голову и уставился на меня исподлобья. То ли мелкая месть, то ли формальность.

Меня кольнула игла ярости, но я почти физическим усилием заставил себя оставаться спокойным. И медленно кивнул, разрешая говорить. Всё же досчитал до десяти. Быть диким, опасным и вспыльчивым — удивительно легко, если тебе за это ничего не будет. Постоянно кажется, что к тебе относятся недостаточно уважительно. Это люто, бешено раздражает. Коровка почувствовал моё настроение и обманчиво медленно потянулся мордой в сторону Фарида. Я натянул поводья. Скорее всего, раздражительность вызвана тем, что я в состоянии близком к панике. Я не знаю, что делать. Эта проблема даже теоретически не решается удачным ударом копья. Я чувствовал свою слабость и, как раненый вожак в группе шимпанзе, интуитивно скалил зубы. Поняв это — неожиданно успокоился.

Пока я обуздывал свой нрав, смысл того, что Фарид выпалил скороговоркой, от меня ускользнул.

Может, домой съездить? Вина выпить, с сыном поиграть? Война ведь от меня никуда не денется. У меня такая должность.

— Повторите, декан Фарид, — попросил я ровным голосом.

Он бросил на меня привычно насмешливый взгляд — как на туповатого студента. Но тут же спохватился, опустил глаза и начал заново:

— Я говорил о Кокум Тифоне…

— Пожиратель миров⁈ — перебил я.

По спине пробежал холод. Я едва сдержался, чтобы не вздрогнуть, как кошка, попавшая под капли воды.

— Это… Вульгарное название, но да, — Фарид одобрительно кивнул, будто студенту, который наконец-то дошёл до сути. — Предвидя сложности, я взял на себя смелость обратиться к господину Катамиру…

— Он не действует на нежить, — сказал я, не дожидаясь окончания. — Брезгует.

— Слава Вечной Тьме! — вырвалось у Катамира.

Он испуганно оглянулся и быстро поправился:

— То есть, Свету Императора, конечно! Я не перестаю объяснять уважаемым мужам, но они угрожают мне…

— Вам следовало не отстраняться, а стать частью университета, как ваш отец! — резко оборвал его Бруно. — Тогда бы мы больше ценили ваши знания, имея перед глазами доказательства их применимости!

После этой отповеди Бруно шагнул ближе ко мне. С опаской посмотрел на бьющего копытом в землю Коровку. Поправил очки — крохотные стёклышки в массивной роговой оправе. Очень похожие на те, что носил Нычка. Достал блокнот — прошитые серые листы. Это я ему посоветовал. А то бы всё таскал с собой свитки.

— Очень жаль. Это было наше самое эффективное оружие. Проблема в том, что на нежить не действуют и большинство других заклятий…

— Сеньор Бруно, оставьте рассуждения для более спокойного времени, — перебил я. — У вас есть конкретное предложение?

Бруно полистал блокнот и тяжело вздохнул.

— Нет. Разве что… взять пару ваших рыцарей с талантом повелевания воздухом, сделать для них крылья, которые они смогут наполнить ветром, и отправить…

Он посмотрел на далёкую тень в сумраке.

— Облить маслом. Возможно, усилить эффект огненными рунами… Но…

— Даже если получится, это займёт больше времени, чем у нас есть? — уточнил я.

Бруно развёл руками.

— Простите, сеньор Магн. Возможно, мы…

— Начните, — велел я. — И продолжайте думать. Посоветуйтесь с Каасом. Но времени мало. Действуйте без моего одобрения — только если не решите призвать очередного Пожирателя, чтобы скормить ему половину контадо!

Взмах руки, не терпящий возражений. Маги вежливо, но с достоинством поклонились и поспешили прочь. А ко мне уже шли новые делегации — пешие и конные.

Я взглянул на солнце. До вечера оставалось ещё несколько часов.

— Сперат, за мной. Самое время перекусить.

И я позорно бежал с поля боя — под защиту жениных юбок.

С одной стороны, после адреналина на меня напал зверский голод. С другой — похоже, только в стенах поместья мне удастся поговорить со Сператом наедине.

У местных есть присказка: «В Караэне можно сохранить в тайне только две вещи — свои мысли и слова, сказанные в надёжные уши. Но только если первое ты спрятал в голове, а второе сжёг на погребальном костре.»

Врут, конечно. Подозреваю, некроманты могут выудить что-то и у трупа. Тем не менее, меня не переставало поражать, с какой скоростью в этом городе разносятся новости.

Нам потребовалось не больше получаса, чтобы обогнуть стены и въехать в Караэн со стороны Военных Ворот. Мы ехали на рысях, довольно быстро, хотя по улицам и дороге тянулись беженцы. Их было немного. Большинству живущих в Старом городе было куда идти, но они предпочли остаться. Уходили приезжие — слуги и разнорабочие. Как бы ни был пугающим ужас под Вуалью, караэнцы не хотели бросать родные камни.

И вот мы буквально прискакали к поместью Итвис. А нас там уже ждали.

Вот как? Кто-то заметил нас со стены, сорвался и прибежал предупредить Адель? К ней просто так не пробиться…

Так или иначе, но за стеной, рядом с поместьем, мою свиту уже ждали импровизированные столы. На них стояли блюда с простой, но сытной едой. Жареное мясо — гуси, козы, даже целый барашек — таскали слуги из кухни. Служанки шустрили с кубками вина. Все чинно расселись, сняв часть доспехов. Я наскоро перекусил, поднял тост, напомнив, что «свет всегда разгоняет тьму».

Семейный тост. В оригинале был огонь, но, поскольку огонь я призывать не умею — слегка отредактировал. И оставил парней одних.

Пусть пожрут спокойно. Как в последний раз.

Я двинулся в поместье. Сперат не отлипал от меня, а встревоженная Адель велела служанкам нести поднос с едой и последовала за мной.

По дороге я почти пнул Волока, чтобы тот пошёл к лошадям, и чуть менее грубо избавился от выступившего из тени Вокулы. Поднялся в свои покои.

— Муж мой. Насколько велика опасность? Следует ли мне спасать вашего сына и бежать не медля? — спросила Адель официальным тоном, но голос её дрожал от волнения, едва мы остались наедине. В её понимании, мы остались наедине. В моем нет. Поэтому я не ответил. Сначала я выгнал всех служанок, проверил, не притаился ли кто за ширмами, закрыл двери, оставив снаружи её телохранительницу в латах и моего щитоносца. Только после этого, по моим меркам, мы действительно остались почти наедине. Только я, она, Сперат, Гвена… и Фанго. Когда этот гад успел прошмыгнуть внутрь — решительно непонятно. Он тихо стоял в углу, сливаясь с мебелью.

Снова идти и снимать с двери засов, чтобы вышвырнуть его, уже не хотелось.

Я рухнул в кресло — ещё не готовое, требующее доработки. Делать опору под моё седалище надлежало со всем тщанием, и потому это требовало времени — правильно подготовить древесину, тщательно её обработать, нанести резьбу… Поэтому каждый новый вариант парадного стула по моему заказу был все ближе к удобному креслу. Но каждый раз на его создание уходили месяцы. Сделать кресло сразу людям никак не удавалась. Шаблон в мозгах не давал. В общем, пока мне удалось добиться от краснодеревщиков только стула с подушками. Но, кажется, принцип они уловили. Спинка, например, была ортопедически изогнута. Следующая попытка должна быть лучше.

— Магн? — тихо позвала Адель.

Я поднял на неё взгляд. Если бы я оказался в подобных обстоятельствах через месяц, или даже через год после появления в этом мире — не раздумывал бы. Бежать и прятаться — мудрый выбор, когда от тебя ничего не зависит. Но за это время я слишком вжился в шкуру Магна Итвиса. Это от меня бегут и прячутся.

— Фанго, — перевёл я взгляд на слугу. — Я уверен, что за всем этим стоят козни Инобал.

— Мой сеньор⁈ — тот удивлённо вскинул брови. — Заверяю вас: при всём коварстве этой семьи, если бы они владели столь тёмными силами, я бы уже давно…

Я чуть изменил взгляд — сделал его слегка недовольным. Фанго немного подумал, и на лице его появилось понимание.

— А ведь вы, несомненно, правы, мой сеньор. Кто, если не эти разбойники? Они и так не жалеют ни женщин, ни детей… А теперь, эти злодеи решили погубить весь Караэн! Им мало вражды с Итвис… Постойте! Это и было у них в мыслях с самого начала! Лишь Итвис отвёли беду от города — да и то временно. А теперь гадкие колдуны показали своё лицо, наслали на нас тьму…

Я поднял ладонь с подлокотника своего стула, показывая, что меня не интересуют подробности. Бросил:

— Полагаю, чем раньше об этом начнут говорить на улицах, тем лучше.

С чем бы он ни пришёл, Фанго решил, что сможет вернуться с этим попозже. А сейчас лучше проявить усердие. Он быстренько выскользнул за дверь, аккуратно прикрыв её за собой.

Я несколько секунд смотрел ему вслед. В любой беде важнее всего — найти виноватых. И понять, что делать. С виноватыми мы определились. Это хорошо. Со вторым пока сложнее.

— Сперат, — перевёл я взгляд на оруженосца. Он вежливо тёрся у входной двери. — Подойди.

Непривычно тихая Гвена открыла ставни окна и уставилась в небо. Сама на себя не похожа.

— Гвена, — позвал я. — Ты что-то знаешь об этой штуке?

Она обернулась, серьёзная.

— Не могу ответить, — мягко сказала она. И тут же улыбнулась, сглаживая эффект: — У каждой женщины должна быть тайна. Лучше — десяток. И чтобы каждая дарила ей подарки!

Адель неодобрительно фыркнула. Гвена хихикнула.

— Не может говорить, — пробасил Сперат. — Это из-за её… природы.

Он уже подошёл ближе. Я посмотрел на него. Зачем говорить очевидное? Ах да, они с Гвеной близки. Защищает. Вот только защищать ему нужно себя.

— Где твоя фея, Сперат? — мягко спросил я.

— А… Эм… Не знаю, мой сеньор… Я не видел её после того, как мы преломили копья с Фредериком и его людьми…

— Значит, это правда? Фредерик мёртв? — вмешалась Адель. — Твоя тётя Роза будет…

Она замолчала, поймав мой недовольный взгляд. Женщины очень чутки. Всегда чувствуют даже крохотный оттенок эмоций. Но не тогда, когда нужно молчать. Вот тут никакой чувствительности нет. К счастью, Адель всё поняла — хоть и не сразу.

Я снова повернулся к Сперату.

— Значит, она появилась, показала мне чудовище, развеяла морок — и исчезла. И ты не заметил, как?

— Я… говорил, что чувствую её. Но… — Сперат поморщился. — Их. Они каждый раз разные. И я чую… Связь не исчезла. Стала слабее, да. Хоть тот рогатый и заявил, что лишил меня силы, данной самим Императором, я в это не верю. Внутри я чувствую: я всё ещё могу ударить по струнам, и в ответ задрожат души людей. Просто… как будто передо мной ледяная стена. Преграда.

Пока я слушал его печальные откровения, я думал.

Пан явно следит за нами. Он «лишил» Сперата даров, которые сам же и дал. Наверное, по капризу. Но забрать дар не так просто, как дать. Скорее он их заблокировал. Но оставил лазейку для себя.

— Мне нужно с тобой поговорить, Пан, — сказал я вслух. Нелепая попытка. Но я был близок к отчаянию.

Если это существо долетит до Караэна — будет беда. Оно как-то превратило Фредерика и его людей в пусть и молоденьких, но почти полноценных вампиров — в их сердцах нашли лишь крохотные, с ржаное зерно, вкрапления чёрных кристаллов. Вендиката, жующие мертвецы, не появляются в таких количествах сами. Так что же оно сотворит с жителями Караэна, когда долетит?

И не зря оно ждёт ночи. Боится спугнуть раньше времени? Тянуть Вуаль ей явно тяжело, или бы уже накрыла половину долины.

— Я хочу сыграть, — прервал мои мысли Сперат. — Мне кажется… Я… Сейчас!

Сперат закрыл глаза, глубоко вдохнул, достал лютню и провёл пальцами по струнам. Ту, старую. Побывавшую в сточных водах Караэна. Конечно, все последствия уже давно устранены, и выглядит она целой и новой. Изменился Сперат. Теперь лютня кажется игрушкой в его огромных руках. И всё же его пальцы двигаются изящно и невесомо, как крылья бабочки. Негромко, не спеша, осторожно — словно прощупывая дорогу в темноте. Я услышал первые аккорды. В них было что-то знакомое — не мелодия, скорее чувство. Тоска. Надежда. Вина. И желание быть прощённым.

И в тот же миг… я провалился в сон. Как бывает, когда очень хочешь спать, и последнее, что помнишь — как щека коснулась подушки. И тут же, как будто из розетки выдернули. Вот у меня случилось похоже. Но не совсем так. Я отчётливо почувствовал, как провалился в сон, будто подо мной сработала ловушка с прокручивающейся плитой. И тут же начался сон.

Ветер. Высокая трава. Липкий, сладковатый воздух, в котором витает шёпот. Я стою на поляне. Но не в нашем мире. Здесь нет солнца. Всё освещено мягким светом изнутри — будто бы само небо сделано из янтаря. Впереди — холм. Над ним сверкает огромный, зелёный, почти прозрачный камень, величиной с мельницу. Внутри — женская фигура, будто бы спящая. Или мёртвая. Или живая, но вечно отдалённая.

У подножия камня сидит Пан.

Он выглядит… иначе. Не таким, как в прошлых снах. То ли старик с козлиными ногами, то ли ребёнок с лицом куклы, покрытой мхом. Его глаза — если это глаза — светятся изнутри, как лампы за мутным стеклом. Он играет на своей свирели грустную мелодию, поднимает голову, глядит на меня. Опускает свирель — но та продолжает играть.

— А, Охотник, — говорит он. — Сегодня будешь молить и требовать. Как обычный человек.

Я понимаю, что он знает, зачем я здесь. И, возможно, всегда знал.

Я молчу, не двигаясь.

— Это она. Великая Мать. — Пан указывает на камень. — Спряталась от меня, представляешь? От меня.

Я чувствую, как внутри вспыхивает подозрение. Пан говорит это без злобы. Без обиды. Только с изумлением. Как будто дитя, оставшееся без любимой игрушки.

— Она тебя разбудила? — спрашивает он, прежде чем я успел открыть рот. И продолжает странно изменившимся тоном: — Оно голодно. Как ты был в детстве. Но ты — человек. А оно — нет. Оно помнит, как было до начала. Я это уже говорил?

Я напрягаюсь. Только собираюсь спросить, что он имеет в виду — он снова опережает:

— Научишь меня стрельбе из лука?

Я некоторое время пытаюсь придумать, как повернуть разговор в нужное мне русло. Не выдерживаю и спрашиваю прямо:

— Что это за существо, что приближается к Караэну? Таких же она разбудила далеко на севере? Оно создаёт вампиров, как те, что правят в Золотой Империи. Это одно и то же, да?

Пан усмехается своим мыслям. Мои слова не привлекают его внимания. Словно услышал что-то на другом языке. Или, скорее, как пение сверчка.

— Оно голодно, — повторяет он. — Как ты был в детстве. Но ты — человек. А оно — нет. Оно помнит, как было до начала.

Я сжимаю кулаки.

— Как его остановить?

— А разве ты хочешь? — спрашивает он.

— Я не позволю ему пожрать мой город.

— Город? — Пан наклоняет голову. — Город не твой. И не их. Он её.

Я смотрю на камень. На женщину внутри. Она не шевелится, но я чувствую взгляд. Я знаю, что она слышит. Ведь это она разбудила меня. Призвала из счастливого неведения, где я просто проживал свои жизни. Значит, у неё есть для меня план. Ей что-то от меня нужно. А в Караэне это означает, что можно заключить сделку.

— Скажи мне, как остановить его, — рычу я на камень. — Как… спугнуть. Ты знаешь. Ты знаешь, кто оно. Ты знаешь, что сейчас правит в Золотой Империи. Это же оно, да?

— Частично, — мечтательно отвечает Пан. — Оно вошло и не вышло. Оно не любит двери. Только трещины.

Камень молчит. Пан хотя бы говорит. Поэтому я снова обращаюсь к нему:

— А она может им управлять? Или хотя бы отпугнуть?

Пан не отвечает.

— Так⁈ — кричу я. — Так или нет⁈

Он смотрит на меня. Медленно кивает. Потом указывает на камень:

— Помоги мне её вынуть. Она мне не даёт… быть.

Я делаю шаг вперёд. И тут вдруг замираю. Что-то не так. Это ловушка? Он не может её вынуть? В своём собственном мире? Или не хочет?

— А ты можешь хотя бы раз… говорить внятно⁈ — срываюсь я. — Есть владыки, способные отвечать на вопросы⁈

Пан вдруг широко улыбается. Словно в первый раз по-настоящему доволен.

— Есть, — шепчет он.

И в стене леса открывается тропа. Я уже знаю — так в этом мире выглядит портал. Пан встаёт. И встаёт. И встаёт. Я прикрываю глаза — моей пространственной ориентации больно. Но вот он стоит — огромный, рога его протыкают облака. Он подхватывает с земли зелёный кристалл, который теперь полностью скрывается в его кулаке. И шагает ко мне. И оказывается рядом. И мы с ним одного роста.

Он хихикает и смотрит на меня сквозь зелёный камень размером с дукат, зажатый между двумя пальцами. А потом весело скачет в сторону портала, как ребёнок — высоко поднимая колени и наигрывая на флейте бодрый мотив.

Я тяжело вздыхаю — и иду за ним.

Глава 7 Пепел слов

Путешествие с Паном сильно отличалось от моего сна, в котором я бежал по лесу один. Оно сопровождалось странным… Нет, не тем словом. Не просто странным — абсурдным ощущением. Таким, от которого хочется смеяться, как от слишком затянутого розыгрыша. Будто кости в теле стали резиновыми, и приходится заново учиться владеть собственным телом. Только тут это происходило не с телом, а со временем. Оно растягивалось, искривлялось. Мы шли одновременно — бесконечно, умопомрачительно долго. И почти сразу я не выдержал:

— Куда ты меня ведёшь?

Пан оглянулся на меня, оторвал флейту от губ и возмущённо ответил:

— Это ты меня ведёшь! Я следую за тобой. Оглянись!

Я долго смотрел на него, но всё же послушался.

И увидел скачущего за мной вприпрыжку Пана, который весело наигрывал мелодию, отдалённо напоминавшую тему из «Шоу Бенни Хилла». Я повернулся вперёд — но там теперь не было никого. Я не растерялся и пошёл дальше. Хотя, скорее даже бежал — в любом случае, двигался быстро.

Я не растерялся, потому что наконец-то случилось что-то логичное. Впереди Пана нет, потому что он — сзади. Логично. Неудивительно, что колдунов во всех мирах считают слегка сумасшедшими. Очень уж легко потерять чувство реальности, когда общаешься с подобными сущностями.

Откуда я знаю про колдунов?

И почему я так уверенно иду вперёд?..

Не помню, в какой момент стены деревьев начали расступаться, и в листве стали мелькать беломраморные руины. А потом я едва успел остановиться — прямо передо мной простиралось тихое озеро. Лес отступал, обнажая небо без звёзд, но всё же светящееся мягким, будто отражённым, светом.

Под ногами больше не шуршала трава. Последние шаги я сделал по отмели — сейчас под моими сапогами плескалась вода.

Пан догнал меня, ступил на воду — и не остановился.

Я последовал за ним. Увы, я зашёл в воду всего на шаг, промочив сапоги. А Пан — шёл поверх, невозмутимо, в полуметре над гладью. Долго идти ему не пришлось.

Секунду назад пустое озеро вдруг озарилось золотым светом. Всё вокруг раскрасилось, как на рекламных открытках дорогих курортов. И перед Паном появилась лодка. Неподвижная, будто вмурованная в такую же неподвижную воду.

В ней сидел старик.

Я вспомнил его только когда увидел. Я уже был тут. Во сне.

И я понимал: всё вокруг — просто образ. Метафора.

Старик держал удочку. Крючок не касался воды. Ни одна волна не тревожила поверхность. Ни один монстр не шевелился под гладью. Всё замерло. Даже Пан стал осторожнее, ступая по воздуху, как по стеклу.

Старик не поднял головы. Пан не поздоровался.

— Рыбы кончились? — пробормотал он, склонившись к воде.

Старик молчал.

— Или вода больше не нужна?

— Ты привёл с собой эхо, — негромко произнёс старик. Его голос не звучал — он скользил под кожей.

— Он… ищет ответы.

— Он… жив. Пока.

— Это его беда.

Я был рядом. Или нет. В любом случае, я отчётливо слышал их.

Но одновременно — будто сквозь ткань, как через воду. Их слова путались, будто они говорили на языке, в котором у каждого слова — десятки значений.

Мне пришлось изо всех сил сосредоточиться, чтобы понимать, кто и что говорит.

— Это твоя игра, Пан, — сказал старик. — Ты всегда был игроком. В звёзды. В жертвоприношения. В любовь.

— Я хочу вернуть тебе силу.

— Не хочу быть.

— Не хочешь… или боишься?

Долгое молчание.

Пан присел на корточки над водой, зачерпнул её ладонью — и тихо хохотнул, разглядывая пустую, сухую ладонь.

Вода не двигалась.

Я чувствовал, что не должен вмешиваться.

И всё же вмешался:

— Простите… — сказал я, как мальчишка, врывающийся в чужой разговор. — Но есть чудовище. Оно летит к Караэну. И только вы…

— Караэн, — перебил меня старик. — Был там город. С персиковыми садами. Я вырвал его из скал, как зуб, и поставил на вершину, где не ходят ветры.

— Ты говоришь о Великом Тире, — сказал Пан. — Ты любил Тир.

— Я любил… жить. Пока не насытился.

— У него есть кристалл, — снова вмешался я. — Там… богиня. Великая Мать. Она прячется. Но может… помочь?

Во мне вспенилась бешеная злость. Злость на себя — самая гадкая. Я чувствовал себя человеком, задолжавшим мафии и вместо последнего ужина купившим лотерейный билет. В отчаянной надежде, что всё получится. Хотя заранее понимал — не получится.

Я знал от самой богини, что именно она пробудила чудовищ на севере. Хоть и не смогла ими управлять, зато смогла их остановить.

От того, прикованного к креслу маразматика под Таэном, я узнал, что другие владыки поймали её. После того, как разбили своего главного. Значит, у них был способ её обезвредить. Вместо этого — сложнейшая тюрьма, лабиринт, в центре которого она спит. С тайной дверью.

Как сейф… с чёрным ходом. Зачем?

Рациональность Магна Итвиса победила мою. Каким бы ни было чудовище — его можно использовать, если оно может победить другого монстра. Это и был план богини.

Разбудить ещё одного.

И освободиться, чтобы бороться с ним.

Пан говорил: «Ты как рыба, что видит только руку, опущенную в воду».

Он не надеялся на понимание.

Но я, человек из мира без магии, с образованием, понимал: речь шла об измерениях.

Мы живём в трёх. У этих — больше.

Мы — бумажные человечки в их тетрадях.

Я глубоко вдохнул. Страх провала стал нестерпим. Но как стеклянная колонна — рухнул под собственным весом.

Тело оставалось в боевой готовности, но разум прояснился. Я поймал кураж.

Надо лишь угадать правильные слова.

Я вскинул подбородок. Поймал взгляд. Старик впервые посмотрел на меня.

Его глаза были без белков. Глубокие, как ночь.

— Она умеет ждать, — сказал он. — А ты не умеешь. Вот и всё отличие между вами.

Пан встал с кряхтением. Хотя и висел над водой — изобразил, будто отрывается от земли.

Впервые, кажется, он напрягся.

— Ты был богом, — сказал он. — Был чем-то большим. А стал — сидящим в лодке.

— Лучше сидеть в лодке, чем быть тобой, Пан. Твоё веселье пахнет страхом и гнилью.

— А твоё молчание — пылью и забвением.

— Пусть так.

Они говорили спокойно. Но это уже была битва. Война, что могла расколоть землю.

Если бы они были двумя титанами, бросающими друг друга в вершины гор, это было бы лишь половиной той силы, что звучала в их голосах. Каждое слово ломало землю.

А я стоял рядом. Глядя на пустое небо. На гладкую воду. И на лодку, в которой сидел бог, не желающий возвращаться.

И не мог придумать нужных слов.

И вдруг старик снова посмотрел на меня. С интересом.

И спросил:

— А ты, смертный… Кого ты готов разбудить, чтобы остановить одного, кого боятся все?

Я замер. Его слова звенели в голове, окрашивая и меняя мысли и планы, как капля крови, упавшая в чашку молока.

Кого ты готов разбудить, чтобы остановить одного, кого боятся все?

Я не знал. Или знал, но не хотел знать.

Пан хмыкнул, глядя на меня с неожиданной теплотой — как будто увидел нечто забавное, милое. Человечное. Или жалкое.

— Он не ответит, — сказал он в сторону, к лодке. — Они никогда не отвечают сразу. Надо пройти через несколько смертей. Желательно — чужих.

— У тебя был ответ? — парировал старик каким-то ему одному понятным доводом. — Или только свирель?

Пан прижал руки к груди. В ответ из воздуха посыпались сухие листья. Ниоткуда. Без ветра.

— У меня была песня, — шепнул он мне очень горько.

И снова — тишина.

Я сделал шаг вперёд — и вода под ногами дрогнула. Пан вскинул бровь.

— Осторожней, Охотник. Под этой гладью много чего спит. — Он повернулся к старику. — Позволь ему задать вопрос.

— Он уже задал, — отозвался тот. — Он просто ещё не понял, что ответ уже получен.

Я сжал кулаки.

— Скажите… — я запнулся, но всё же продолжил: — Есть способ? Что-то? Кто-то? Что может уничтожить или хотя бы прогнать эту тварь? Я не прошу силы. Я прошу направление. Или врага моего врага. Или…

Старик медленно кивнул. Очень медленно, как-то странно — словно вместо мышц у него были хитрые механизмы с каменными шестерёнками.

— Есть, — сказал он. — Но если ты шагнёшь туда, где оно спит, ты перестанешь быть человеком.

— И стану… кем?

— Тем, кто сможет дотронуться до его сердца. Но не вернётся назад.

Я едва удержался, чтобы не закатить глаза. Пан предупреждал, что они говорят загадками, потому что мы их не понимаем. Мой мозг интерпретирует их слова так, как… как может. Но у меня крепло подозрение, что они, сволочи бессмертные, даже не пытаются объяснять.

Пан снова присел. На этот раз рядом со мной. И выше меня. И посмотрел на меня сверху вниз, как ребёнок, разглядывающий муравья.

— Видишь, — сказал он, — вы, люди, опять просите огонь. Но получаете всегда пепел.

Да потому что ты утырок, не можешь внятно объяснить ситуацию! Объясни нормально: вот штука, которая переварит за тебя мясо, отгонит диких зверей и ночной холод — она работает на дровах. И кусает всех без разбору. Вот инструкция по безопасности… Интересно, если я попрошу «инструкцию пользователя», они поймут?

Провести эксперимент я не успел. Пан протянул ко мне руку. Между его пальцами снова блеснул зелёный кристалл. Он светился мягко, ласково. Его хотелось схватить и прижать к сердцу.

— Я могу показать тебе путь, — сказал Пан. — Но идти придётся самому.

— Это не дорога, — добавил старик. — Это выбор. Один из тех, после которых другие — уже не твои.

Меня удержало только то, что у Итвис не принято брать подарки от тех, кто сильнее. Но и не взять я не мог. Я внимательно посмотрел в лицо Пана. И впервые заметил в нем что-то человеческое. Он едва заметно улыбался, но в уголках его глаз хитро прищуренных глаз таилась злая ухмылка трикстера. Он провоцировал. Не меня, того, второго. Ждал, что тот вмешается? Я посмотрел на сидящего в лодке. Лодка не шевелилась, он не шевелился, волосы в его бороде, вода — ничего не шевелилось. Как и прежде. Но теперь мне почемуто казалось что этот мир как будто замер в удивлении.

— Она… — я кивнул на кристалл. — Она поможет?

Старик долго смотрел на меня в ответ. А потом — впервые — улыбнулся. Почти ласково. Почти по-отечески.

— Она тебя уже выбрала, Охотник.

Он выпрямился в лодке. Вода под ней зашевелилась. И я понял — что бы ни жило под этой гладью, оно слушает. Оно ждёт. Я взял зеленый кристалл из руки Пана. И он оказался на моем пальце выточенными из дерева кольцом с яркими изумрудными вкраплениями.

Пан встал. Посмотрел на старика, потом на меня.

— Тогда иди. Я покажу тебе дорогу.

И прямо там, где я стоял, над водой открылась ещё одна тропа.

Узкая, как лезвие ножа.

Уходящая в темноту, где не было света. Только музыка.

Музыка флейты Пана.

И дыхание чего-то огромного в глубине.

Я сделал шаг —

и выпал из своего переходного звена между стулом и креслом на пол собственных покоев.

Сперат запоздало вскочил, но я уже стоял на ногах.

— Долго я спал⁈ — рявкнул я, отталкивая его и оборачиваясь к стене. В открытом Гвеной окне было светло.

— Вы… Если вы и спали, муж мой, то проснулись едва ваша длань соскользнула, — максимально дипломатично ответила Адель.

Я вопросительно посмотрел на Сперата, но за него ответила Гвена:

— Если и задремал, то сразу же чуть не свалился. Сперат даже играть начать не успел, — ехидно прокомментировала она. И тут же, без паузы, уже совсем другим тоном: — Что у тебя в руке?

Мы все вместе посмотрели на мою сжатую в кулак руку. Я раскрыл ладонь. На ней лежал желудь. Не знаю, какие бывают желуди — этот был размером с куриное яйцо.

— Это семя деревьев моей родины, — проговорила Адель. — Особенно много их растёт в Темнолесье… Откуда он у вас?

Ты, млять, не поверишь. Но я не расскажу. Потому что там — голая баба. Хоть и под стеклом.

— Его надо срочно посадить, — озвучил я скребущиеся в черепе желания.

— Я велю принести кадку побольше, — хорошая жена как хороший сержант: достаточно услышать приказ, а детали она уже возьмёт на себя.

— Нет, — я прислушался к себе. — Его нужно высадить в землю. Под открытым небом. Сперат, поднимай людей. Мы едем обратно к Вуали.

Мы ехали быстро. Сперат собрал людей за считаные минуты. Я, сам того не замечая, отдавал приказы с той интонацией, с какой привык говорить в своём мире — негромко, почти просяще, вежливо. Магн внутри меня, которого учили обращаться с дикой вольницей убийц, в этот момент молчал. И всё же меня спасло от немедленной потери всякого авторитета то, что говорил я с той спокойной решимостью, с какой палачи дают указания приговорённым к смерти: «Встаньте на колени. Голову вот сюда».

Все всё поняли и подчинялись с дисциплиной, почти как у солдат моего мира.

Когда мы вновь приблизились к Вуали, местное светило уже стало тускнеть, обещая скорый вечер. За время нашего отсутствия Чёрная Вуаль подползла заметно ближе к черте города, уже начав поглощать сплошную застройку вокруг стен. Как огромная тень — тёплая и вязкая — она ползла вниз по холмам, размывая очертания полей, садов и селений, пожирая пейзаж без шума, но с пугающей неотвратимостью. Казалось, она не движется вовсе — но каждый раз, отрывая взгляд и возвращаясь, мы замечали, как она стала ближе.

На дорогах стало людно. Толпы караэнцев спешили внутрь города, спасаясь от тьмы, как от реки в разлив. Все, кто был ещё вне стен, теперь понимали: их время вышло. Те, кто был вооружён, искали своих, пожилые и женщины с детьми и корзинами просто бежали прочь. Редкие конные латники на запыхавшихся лошадях скакали по обочинам, как будто спасаясь после проигранной сечи.

Город готовился. Я увидел дым от костров, разведённых на стенах. Оставленные рядом со стенами свободные пространства — на случай осады — теперь были забиты людьми. Там, где раньше сушили бельё, теперь кипела работа. Люди тащили корзины со стрелами, перекладывали валуны на деревянные платформы, наскоро точили лезвия, варили смолу. На верхних площадках стены кто-то уже расставлял арбалетчиков, проверял запасы болтов и раздавал пайки из того, что успели собрать в спешке.

Средневековая армия. Вся мощь Караэна, вся воля — собраны в единое напряжённое движение. Уже выиграв первую битву. Против страха.

И всё это было бесполезно.

Я знал это с ужасающей ясностью. Как человек, читающий сценарий трагедии, уже зная, кто умрёт в следующем акте.

Здесь не было жалости — только понимание того, насколько бесполезны камень, дерево и пламя против того, что уже двинулось к нам. Ни одна стрела, ни один арбалетный болт не долетит. Ни один воин не устоит.

Мой взгляд упал на старый персиковый сад — тот самый, который я когда-то превратил в прогулочный парк для горожан. За ним ухаживали, туда водили детей и стариков, чтобы слушать пение птиц и вдыхать запах цветущих деревьев. Сейчас, несмотря на позднюю осень, сад стоял в тихом одиночестве. Ни одного прохожего. Лишь низкие стены, опоясывающие его, и пара запертых ворот.

Я потянул поводья. Коровиэль фыркнул, развернулся и затрусил в сторону сада, как будто сам понял мой замысел. Остальные последовали за нами.

Я не сказал им ни слова. Просто спешился у главных ворот, сломал сургучную печать на верёвке, обмотанной вокруг ручек, и отворил створку. Внутри было тихо. Умиротворённо. Красиво.

Я прошёл внутрь. Ступал медленно, прислушиваясь к себе. И сразу же увидел нужное место — почти в центре, рядом со сценой, на которой когда-то пел для города Сперат. Небольшая клумба чуть в стороне. Возможно, раньше туда высаживали цветы, но сейчас земля была вскопана и пуста. Как будто ждала.

Я встал на колени. И, не раздумывая, вдавил желудь в землю.

Он вошёл легко.

Я поднялся. И прошептал:

— Расти.

Сзади стояли мои люди. Молча. Никто не смеялся, не спрашивал, не комментировал. Даже Сперат, даже Гвена. Все стояли — как свидетели обряда. Даже Адель, подъехавшая следом, не проронила ни слова.

С неба упал луч солнца, вырвавшийся из-за края облака. Он коснулся моего плеча, скользнул по земле, осветил точку, где был посажен желудь.

И мне показалось…

На мгновение…

Что земля шевельнулась.

Что-то началось. Я замер — в томительном ожидании, в предчувствии… Нет, ничего.

— Принесите воды! — крикнула Адель. Наверняка — увязавшимся за ней служанкам или фрейлинам, но исполнять её приказ бросились латники. Нашли поблизости колодец, приволокли воду в шлемах. Осторожно вылили, чтобы не размыть землю. Это заняло немало времени. Вуаль придвинулась. А земля, хранящая в себе желудь, осталась прежней. Разве что — стала мокрой.

— Где Гвена? — вдруг спросил Сперат. И тут же, испуганным басом, крикнул: — Гвена! Вы не видели Гвену?

— Ускакала, только вот сейчас, яйцо на сковороде бы не успел пожарить… — отозвался кто-то.

Сперат изумлённо посмотрел на меня.

— Куда? — спросил он тоже меня. Я не смог выдержать его взгляда, опустил глаза на свои латные перчатки. Красивые. Узоры из золотой проволоки по краям манжет, на щитке, закрывающем ладонь, — золотой змей. Подарок жены. Этот герб напомнил мне, что мне нельзя прятаться. Даже от себя. И я ответил:

— Туда. К чудовищу. Хочет его убить.

Мне стоило бы поменьше общаться с богами. Это портит социальные навыки. Можно было сказать по-другому или хотя бы предусмотреть, что Сперат сорвётся с места, не дослушав. Он с такой силой ударил свою бедную лошадку шпорами, что на моё лицо попала капля крови. Лошадь сорвалась в галоп, ворота перед ней едва успели распахнуть.

— Разве она думает, что сможет одолеть его одна? — ревниво спросила Адель.

— Она надеется позвать… своих старых друзей, — тяжело вздохнул я. — Они её не любят. Но она надеется, что сможет стравить их с той чёрной летающей тварью и сбежать. Хотя… она слишком умна, чтобы оставить себе место для надежды. Надо вернуть Сперата.

Я вскочил на Коровку. Посмотрел на Адель и Усатого.

— Останьтесь здесь и охраняйте семя. Я догоню Сперата и вернусь с ним обратно.

— Но, мой сеньор… — начал было Усатый.

Я его уже не слушал. Коровка рванул почти без понуканий. Он любил погони.

Глава 8 Пир для чудовищ

"И было в те дни, что над землями Караэна восстал Ужас Непостижимый, облечённый в облик безобразный, множеством очей и щупальцев осквернённый, и воздух дрожал от одного его дыхания. И никто не дерзал стоять против него, ибо сердца людей каменели от страха.

Но вышел навстречу ему Магн Итвис, сын Доблести, во весь рост в латах сияющих, держащий в деснице своей Крушитель — моргенштерн грозный, что был выкован в огне звёзд. И не убоялся он бездны воплощённой, и не дрогнул под взглядом тысячекратных глаз.

И возгласил он слова древние, коими ведают лишь сыны Огня и Пепла, и ударил Крушителем в землю. И содрогнулась твердь, и застонали небеса, и ужас отпрянул, объятый пламенем незримым.

И воспели потомки те деяния в рунах и песнях, дабы не забыть, как один человек стоял между погибелью и родной землёй." Хроника Караэна, деяния Магна прозванного Золотым Змеем.

Быть хорошим человеком — это не всегда выбор. И уж точно не призвание. В Караэне быть хорошим человеком — обычно элемент имиджа. А ещё — дорогое удовольствие. Почти всегда бесполезное. То есть роскошь, которую ты можешь себе позволить, только если живёшь сытой и счастливой жизнью без особых хлопот.

Делая хорошие дела, ты забираешь ресурсы — у других или у себя. Стоит ли оно того?

Примерно об этом я размышлял, пока гнался за Сператом.

Сначала казалось, что я его вот-вот догоню. Просто не верилось, что бедная лошадка способна тащить тушу моего оруженосца не только быстро, но и далеко.

Я, как обычно, забыл про магию. Сперат начал что-то петь коню, и та, словно опомнившись, понесла его вперёд — почти наравне с моей Коровкой, подпитанной магическим энергетиком.

Несмотря на прямой приказ, за мной увязались Дукат и ещё несколько человек. Но они быстро безнадёжно отстали.

Гвена же… Гвена безжалостно загнала свою лошадь, а потом, не стесняясь, прибегла к магии: расправила крылья — совсем не декоративные, кстати. Это было что-то магическое: её скорее тащило вперёд, чем она махала ими. Скорость приличная — километров шестьдесят в час. Примерно такую же мы со Сператом держали первое время, что позволило не потерять её из виду.

Но долго так продолжаться не могло. Коровка после первого рывка перешёл на режим энергосбережения: несколько десятков метров рысью, потом столько же быстрым шагом — и так по кругу. Я его не торопил.

Вот откуда поговорка «тише едешь — дальше будешь». С конями — буквально: если заставить их долго нестись галопом, они могут просто умереть от усталости.

Это и случилось с лошадью Сперата. На распаханном поле она дёрнулась, вытянулась на очередном шаге — и покатилась кубарем, словно уроненный мяч. Вместе с седоком.

К счастью, Сперата быстро выбросило из седла. Паханая земля смягчила падение настолько, что он вскочил на ноги и, ничего не сломав, побежал за Гвеной уже на своих двоих.

Её магодвигатель тоже сдыхал: на подрагивающих от усталости крыльях Гвена планировала к ближайшему укреплённому домику.

Коровка почуял близкую добычу и поднажал. А Сперату пришлось скинуть щит со спины, схватить топор — и отбиваться от пары случайных вендикатов.

Когда я впервые встретил этих тварей в подземельях Караэна, мне было жутко. Теперь — только лёгкая тревога. И, как оказалось, не зря: Сперат справился. Одного вендиката он развоплотил ловким восходящим ударом. Со вторым пришлось повозиться — призрак успел на ком-то отожраться и теперь напоминал богомола: длинная шея, изломанное тело, полупрозрачные руки с серпами размером с сабли.

Один внезапный выпад — и Сперат едва не получил призрачным лезвием в лицо. В последний момент он успел подставить щит.

Вся эта возня позволила мне почти настигнуть его. Обернувшись ко мне красным от усилия лицом, Сперат рванул вперёд — прямо через стену.

Рост позволил ему зацепиться руками за верх стены, а сила — втащить свою тушу наверх.

А мне пришлось пустить Коровку в обход. По стенам мой конь лазить не умел. Пока.

Хотя обнесённый стеной участок с двух- и трёхэтажными домиками был небольшой, вокруг понастроили всяких сараев и курятников. Я попытался прорваться через фруктовую рощу, но мой обходной манёвр всё равно слегка затянулся.

Поэтому я и пропустил самый острый — может быть, даже романтичный — момент.

Когда я, наконец, нашёл Сперата и Гвену, она деловито чертила пентаграмму на земле.

А он сидел в стороне с очень грустным лицом. Увы, мой опыт, приобретённый в этом мире, подсказывал: такое, максимально грустное лицо бывает у людей с тяжёлой раной. Отнюдь не душевной.

Косвенно мою догадку подтверждали пятна крови на его одежде.

Увидев меня, Гвена оскалилась. В демоническом облике она сохраняла общий гуманоидный вид, но движения и работа мышц стали резкими, чужими.

Её пасть распахнулась на немыслимые сто двадцать градусов, и она страшно зарычала.

Я не сразу понял, что рык складывается в слова:

— Вылечи его, — попросила Гвена. — И посади на коня.

Поскольку других вариантов не наблюдалось, я решил, что речь идёт о Сперате. Не удержавшись, подъехал поближе, посмотреть, что Гвена торопливо чертила на земле. Как я и ожидал — пентаграмму. Девочка была сильная: взрезала утоптанную землю прямо когтями. Эти её когти… Линии после них светились приглушённым красным светом, неровным, словно сполохами боли.

В остальном — ничего необычного. Я направил Коровиэля к Сперату и спешился рядом с ним.

Мой оруженосец сидел на земле, опершись на здоровую руку, и смотрел на меня мутным взглядом, из которого медленно уходила злость.

— Сперат, мне случалось видеть камни сообразительнее тебя! — Я как ни пытался, всё равно не мог на него разозлиться.

— Она изменилась, да, Магн?

Я поймал мгновенный флешбек. Вспомнил Гвену — ту, другую: не рыжую, почти родную, а беловолосую, с надменной красотой и дырой в глазу. После битвы на Древнем Тракте.

— Интересно, — сказал я просто, чтобы он отвлёкся, — что бы Ланс сказал сейчас… Про «красоту мёртвой женщины».

Он попытался засмеяться, но тут же скривился от боли, а потом процитировал по памяти:

— И сказал Ланс Предатель: «Она была слишком смелой, чтобы быть живой. Только посмотрите: даже мёртвая — красива. Редко кому так везёт.»

Мне бы такую память. Может, смог бы запомнить имена конюхов… и того, Усатого.

Я уже быстро «осмотрел» его, приложив руку к шее.

Кинжал, судя по пустым ножнам на поясе, его собственный, торчал в нем чуть выше колена. Кровь пропитывала штаны. Левая рука безвольно висела — сломана. Мой медицинский сканер не нашёл ничего другого. Разве что солидные синяки на спине. Ничего смертельного. Но и ничего хорошего.

— Потерпи, — сказал я коротко.

Выдернул кинжал одним движением, затворил рану магией, чувствуя, как горячее сопротивление живой плоти гасится тонкой холодной волной исцеления.

Сперат зашипел от боли, но держался.

С рукой нужно было повозиться, но я хотел сэкономить магию, поэтому планировал сначала просто совместить кость.

— Давай, Сперат, давай, родной, — пробормотал я и помог ему забраться на Коровиэля.

Коровка вздрогнул от непривычного веса, но стоял стойко, как приличный боевой конь.

Хотя обстановка была душная. Сам воздух будто сгустился.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: липкая тяжесть легла на плечи, зашевелились волосы на шее.

Вокруг начали проступать… нити. Чёрные, дрожащие, словно гигантская бахрома. Они тянулись по воздуху, скользили, искали.

Одна из нитей зацепила курятник.

Изнутри раздался жуткий, рваный крик — и сразу оборвался.

На самом деле, сначала закричал петух — резко, страшно, отчаянно. А может, как обычно. Просто тварь в небе давила на психику этими штуками.

В любом случае пронзительный крик петуха развеял морок: я увидел чёрные нити магии. Они коснулись кур — и те стали умирать.

Петух орал не переставая, и по каким-то причинам чёрная магия не могла добить его и пару прижавшихся к нему кур.

В моей голове теснились смутные воспоминания о крике петуха, от которого бежит нечисть. Откуда это у меня? Из Гоголя?

И тут бедный петух подавился криком, захлебнулся слюнями, и прежде чем успел набрать воздуха и закукарекать снова, тёмные нити броском змей впились в него. Не скажу, что эта птица орала приятно. Наоборот. Но тишина, тяжёлая и мёртвая, которая повисла над домами, была ещё хуже.

Я поднял взгляд, ища источник нитей. На фоне неба — тусклого, закатного — дрейфовало нечто. Оно не махало крыльями, а просто висело, словно подвешенное за невидимую нить. И от него исходили эти чёрные щупальца.

Я сжал зубы. Надо этой твари дать уничижительное название. Не тучка. Не медведь. Ладно, подумаю об этом позже. Но оно явно было ближе — и продолжало быстро приближаться.

То ли ему не нравились пентаграммы. То ли эта тварь просто нас учуяла. Важно было одно: времени оставалось мало.

Пока его тонкие нити удерживались на расстоянии сталью доспехов. Но не факт, что это продлится долго.

Если оно подлетит ближе и пробьётся — мы закричим точно так же, как те куры. А потом — тишина.

Я сел на круп Коровиэля, позади седла, где уже сидел Сперат, и потянул поводья. Разворачивая коня прочь.

— Магник! Слушай! А ведь очень кстати, что ты здесь! — вдруг окликнула меня Гвена.

Низкий, густой, урчащий, как мотор дорогого спорткара, голос всё ещё оставался удивительно притягательным. Мы со Сператом синхронно повернули головы к Гвене.

Таким голосом, конечно, только заживо кожу сдирать обещать — а она: «Магник».

Впрочем, продолжила она довольно угрожающе:

— Знаешь, когда я к тебе присоединилась, ты был такой милый, такой наивный. А теперь ты злой. Вот Сперат — добрый. А из тебя злость так и сочится. Но наивным ты быть так и не перестал. Как тебя провели, эти старики в Таэне? Услышали про тебя, про Абеляра, пообещали Абеляра — и привели тебя, как барана на верёвке, к этому немощному владыке в подвале. Ты сам видишь, как превратился из того, кто выбирает свой путь, в опутанного цепями раба. Золото. Дети. Город…

Она замерла. Глубоко вдохнула.

— Разве ты делаешь это не ради людей? — слегка растерялся я.

Я уже и забыл про Абеляра. Почему она вообще об этом вспомнила? И если я ошибся в её мотивах, то что она тогда замыслила?

— Я делаю только то, что мне нравится, человек, — вот сейчас из её голоса окончательно ушло всё человеческое. — И я жажду силы. Знаешь, что ценится в моём мире? Могущество. Знаешь, откуда берутся демоны? Их создают из душ людей в Кузне. В сердце цитадели каждой из пяти оставшихся армий стоит Кузня. Мы призываем, выманиваем из этого мира души — и приносим их на Наковальню душ. И там они куются, пока не станут одними из нас. Но сильнее… сильнее мы становимся только, поглощая эманации человеческих душ.

Воины жаждут страданий. Я — похоти…

Она говорила торопливо, сбивчиво, даже как-то испуганно посматривая по сторонам. Чёрные нити скользили рядом с ней, но пока не причиняли вреда. Как и другая магия нежити: либо она не действовала на неё, либо пока не смогла преодолеть её природную сопротивляемость.

Но боялась она явно не нитей.

Гвена нервно облизнула клыки.

— Оно блокирует чужую магию, — высказал свою догадку я. — Давай, больше откровений. Если не сработает — так хоть расскажешь. А то я уже снова готов к вам в ад спуститься, так интересно, как у вас там всё устроено…

— Каждый человек немного Владыка, — заторопилась Гвена. — Его желания, даже мысли, совсем чуть-чуть меняют мир. И его самого. Мы можем это собирать. Воины собирают ужас и страдание. Мы — похоть. Другие — алчность… Вот почему меня сковали. За долгие годы я накопила великую силу. И мне бы стать — если не во главе армии, так хотя бы во главе крыла… Вот только места все заняты…

Она хихикнула.

Хотя звучало это гораздо ниже, манера осталась именно гвеновская: её лёгкое хихиканье перед боем. Мне даже показалось, что я узнал её безумное выражение — предвкушение, радость.

Я проследил за её взглядом.

В стороне, метрах в трёх над землёй, в воздухе открывалась огненная трещина.

Под моим взглядом она медленно расширялась.

Тёмные нити бросились к ней, словно пытаясь сшить пространство обратно.

Парящее чёрное чудовище над нашими головами приближалось рывками — словно каракатица.

В горящий, красными краями, пролом в пространстве просунулась Длань.

Меня пронзило острое чувство неотвратимости.

Это был Палач — тот самый, которого я уже видел, когда мы со Сператом призвали Гвену обратно.

Ухватившись когтями за пустоту, Длань стала медленно расширять разлом.

— Мой сеньор, нам пора! — пискнул Сперат. Ага, конечно. Самое время посидеть, поболтать. А я ведь тебя просил остаться.

— А это кто? — кивнул я на мрачную кочепатку неотвратимого рока, царапающую реальность.

— Владыка, что создал наш мир, — ответила Гвена. — В трудной войне его победили и подчинили. Теперь он всего лишь тень себя самого. Как автоматон, способный исполнять только то, к чему приставлен… Ой, Магник, ты же не знаешь, что такое автоматон?

— В общих чертах догадываюсь. А как они это сделали? — крикнул я.

На самом деле вокруг было тихо, как на кладбище. Вот только ощущалась эта тишина, как жуткий грохот и ураган. Из тех, что нежно колышут арматуру.

Физически ничего не происходило, но внутри хотелось забиться под кровать. В бункере. В ста метрах под землёй. И скрючиться в позе эмбриона.

Сперат не выдержал и начал понукать Коровиэля. Тот судорожно дёрнулся, скорее по привычке, обозначая укус. Но и без того уже семенил прочь. Тоже что-то чувствовал.

— Абеляр знает, — крикнула мне вдогонку Гвена.

— Спасибо! — заорал я. — Спасибо, что спасаешь нас!

— Дурак, — очень по-демонически расхохоталась Гвена. — Нас создали, чтобы жрать таких тварей! Я приглашаю своих на великий пир!

Коровиэль сорвался с места и понёс нас прочь.

Я обернулся — и увидел огромную фигуру, вырвавшуюся из огненного портала. Она несколько секунд смотрела на Гвену, а потом подняла рогатую голову и издала жуткий вопль.

Портал стал расширяться, я даже увидел знакомые по моему давнему посещению огромные каменные плиты.

Но видно их было недолго — почти сразу всё заслонил сплошной поток демонов.

Сидеть на крупе скачущей лошади — удовольствие сомнительное. Хоть я предусмотрительно и подтянул повыше стремена, чтобы опираться на них в скачке, — полагаю, и я, и Коровиэль получили массу синяков.

В какой-то момент я решил оседлать панику, пока Коровиэль сам себя не загнал, и стал потихоньку его притормаживать. У него что-то перемкнуло: он не просто сбавил скорость, а остановился и развернулся.

Видимо, решил, что я сейчас возьму копьё и атакую… это… что там позади.

Я чуть не прослезился от такой самоотверженности.

Надо сказать, что я впервые убегал, что называется, не оглядываясь. Отчасти, конечно, из-за шлема. Но только отчасти. А сейчас, когда Коровиэль развернул меня лицом к происходящему, я смог вполне насладиться зрелищем.

Мы были не так уж далеко — метрах в ста, стапятидесяти. С тушей Сперата на спине, да ещё и с моей, в полном латном доспехе, даже Коровиэлю было трудно долго скакать. Ещё метров триста — и мы бы оказались у стены Караэна.

Вуаль стянулась в одну точку и закрутилась, напоминая огромный чёрный смерч. Мы находились отчасти внутри него, поэтому через разрывы в чёрном густом магическом дыму кое-что можно было видеть.

Я всё ломал голову: как демоны будут драться с летающей хтонью? Как оказалось — просто промаршируют в небо.

Хиленькие демоны с огромными рогами, не выпуская из лап пачки бумаг, суетились внизу, вокруг полупрозрачных лестниц. Очень похожее волшебство я видел, когда создавали магический мост под Вириином.

Эти «штурмовые лестницы» поднимались высоко — на сотню метров, — прямо к чёрной туше зловещей хтони.

И та не могла увернуться, окутанная множеством чего-то, похожего на горящие красным цепи.

Прямо на моих глазах тощий демонюга с огромными рогами поднялся повыше, размахался руками, и от его ног вылетело нечто вроде дротика с привязанной цепью.

Скорее даже гарпун с зазубренным наконечником.

И устремился в сторону чёрной туши.

Хтонь, впрочем, в долгу не осталась: от неё во все стороны сыпались чёрные молнии.

Огромные, страшные, безмолвные.

Там, где они попадали в землю, её взрывало, словно от попадания линкорных снарядов. Там, где молнии били в магические лестницы — горели разом десятки демонов, а лестницы рушились.

Но демоны-предводители с бронзовыми топорами парировали удары молний и вели за собой обычных воинов.

Ну, не прямо «вели». Скорее старательно гнали их вперёд пинками. И периодически испускали знакомый мне свет — как у моей лечебной жемчужины, оставшейся у Пилларов.

Разорванные на куски, обугленные трупы демонов сыпались вниз, как снег со случайно потревоженной ветки дерева зимой. На смену им приходили другие.

Впрочем, это была не единственная проблема у летающего ужаса.

Пока хтонь жгла снизу, над ней открылись порталы — и из них вылетели сотни существ. Здоровенных. Если не сказать — огромных. Самых разных.

На каждом сидела точная копия Гвены — такая, какой я её увидел впервые: в демоническом обличье. Вели их в бой её же крылатые, «прокачанные» двойники. Они жгли огнём — явно уступая в мощи отцу Магна, — но их было много.

Некоторые крылатые твари, судя по роговым пластинам брони — штурмовой вариант, — просто таранили хтонь, не слишком обращая внимание на её щупальца.

Мне даже послышался радостный визг — тот самый, какой иногда издавала Гвена перед атакой.

— Они это… Жрут⁈ — изумился Сперат.

Вот что значит наблюдательность. Пока я прикидывал тактику противостоящих сторон и шансы на победу, Сперат смотрел в корень.

И действительно: в «окне», ограниченном чёрными лентами Вуали, я увидел, как кучка демонов жрёт оторванный… или отрубленный… или отожжённый… В общем, кусок хтони.

Жрали они не прямо как собаки. А почти культурно: руками отрывали и набивали рот. Глотали не жуя.

Им явно нравилось.

Из тумана появился «Воевода» с бронзовой секирой. Он ударил не успевшего отпрянуть демона плашмя секирой с такой силой, что тот улетел, как тряпичная кукла. Остальные разбежались сами.

А «Воевода» начал жрать сам. Кусок «хтони» был с быка, но он уминал его с такой скоростью, что любая гусеница бы позавидовала.

В этот момент его накрыло пылью.

Вообще битва демонов с хтонью была похожа на битвы моего мира своим «задымлением». Как естественным — из-за огромного количества земли, поднятой в воздух, — так и магическим.

Но происходила она куда тише.

Слышен был только рёв тысяч демонических глоток — довольно тихий на таком расстоянии. Хтонь сражалась молча. Ну и ещё — глухой гул. Возможно, от падающей земли.

Рядом с нами упали куски битого кирпича и здоровенная балка, с одной стороны словно измочаленная — остатки дома, надо полагать.

— Мой сеньор! Нам следует отойти подальше и вернуться к нашим людям! — Сперат, похоже, окончательно пришёл в себя и занял привычную позицию телохранителя.

Я не стал спорить. Все равно уже почти ничего не видно.

Ещё через сотню метров мы выехали из пыли и Вуали. Происходящее за нами теперь окончательно скрылось из виду.

Зато нас теперь было видно издалека — и к нам уже скакали всадники. Дукат и кто-то ещё. Я с облегчением заметил, что кто-то из них додумался взять заводного жеребца. Оставалось только дождаться их — и вернуться к жене.

И вот теперь точно пора бежать: если с хтонью у меня ещё были хоть какие-то идеи, как бороться, то что делать с армией демонов — я не представлял.

А они, судя по всему, скоро победят.

Глава 9 Костяной Город

Когда-то давно, в другой жизни, я вычитал, что люди в больших коллективах склонны винить в провале самих себя, а в успехах — своих лидеров. Статья казалась правдоподобной: со ссылками на исследования. Меня это поразило, поэтому мысль отложилась в памяти. И вот на следующий день у меня появился шанс проверить её.

Всю ночь я провёл в заботах — организовывал оборону Караэна. На деле это свелось к эвакуации моей семьи, слуг и казны. Больше я особо ничего не успел — впрочем, со всем остальным справились без меня. Под утро я забылся тревожным сном — будить меня постеснялись. Да и расспрашивать тоже. Очень кстати: «радовать» публику известием о надвигающихся легионах демонов мне не хотелось. Отчасти боялся паники. Отчасти — просто не знал, что делать. А я привык иметь наготове хоть какой-то план. От меня этого ждали — нужно было соответствовать.

Сперата, залатанного мной, зато терзали вопросами несносно. Он, в кои-то веки, проявил мудрость и отвечал туманно, оставляя последнее слово за мной.

Поскольку его слова были расплывчаты, а людям хотелось верить в лучшее, по лагерю, а потом и по всему городу поползли слухи, что я ранил чудовище. Ночью ожидаемой мной атаки демонов так и не случилось. Утро принесло ясное небо — ни следа Вуали. Но следы битвы демонов с Хтонью остался. След. Один. Большой.

После некоторых колебаний я решил осмотреть его поближе.

И там меня застал Дйев, который привёл феодальное ополчение из контадо Караэна. Я уже слышал о его приходе — рассказчики, охваченные восторгом, описывали его почти как подвиг.

Я видел как минимум четверых, кто, с горящими глазами, рассказывал, что именно они первыми заметили на пригорке сеньора Дйева, на фоне серого неба (а я-то помнил, что день был ясным). Он сидел в специальном седле, пристёгнутый ремнями, а оруженосец нёс рядом копьё со скромным баннером.

За ним двигались колонны феодального ополчения: молодые рыцари в сверкающих доспехах, знаменосцы, тянущие вверх полотнища родовых знаков — многих из которых в Караэне уже и не помнили. Были там гербы с зелёными деревьями, с золотыми серпами, с летающими львами — древние знаки забытых домов. Были и семь Великих Семей Караэна — отдельными отрядами в полсотни всадников минимум каждый. А то и сотню. Из которых не меньше трети латники. У меня слюнки потекли от демонстрации такой силы.

И все они шли за Дйевом.

Когда его лошадь остановилась у внешних ворот, старик поднял меч — тяжело, через силу, но высоко, чтобы видели все.

— Караэн! — крикнул он, и голос его прозвучал чисто и ясно. — Мы пришли напомнить вам, что честь ещё жива!

И сотни голосов за его спиной подхватили:

— Жива!

Знамёна взметнулись выше. Стражи на стенах переглянулись в нерешительности. Впускать такую толпу вооружённых людей в город было им… страшновато. Поэтому они вежливо направили их ко мне. К счастью, Дйев подошёл к тем же воротам, что выходили в сторону Хтони. Очень скоро он увидел, куда надо двигаться.

Я в это время ехал впереди своих всадников к месту вчерашних… Происшествий. За ночь число всадников под моей рукой увеличилось как минимум на сотню.

Добравшись до полосы сплошного разрушения, мы остановились. Все молчали.

На том месте, где произошла битва, было… Было…

— Город из костей, — сказал Сперат.

Образ оказался на редкость точным. Конечно, это был не город — но кости напоминало.

Бежевые конструкции, словно рога или ребра, вырастали из земли, тянулись резными узорами ввысь на десятки метров. Размером это чудо было как приличный городской район — метров сто в диаметре. Большой. Старый Караэн вместе с Университетом занял бы около шести городских кварталов в моем мире — значит, в этом мире, вполне можно назвать это городом. Небольшим, но всё же.

Я осторожно двинул Коровку вперёд — признаков активной магии не видел. Вскоре мы доехали до витых бежевых конструкций. Они словно переплетались между собой, создавая огромные овальные «улицы», манящие своей тьмой.

Я велел остановиться.

Соскочил с седла, подошёл к ближайшему из «костяных» выростов и попытался его сломить. К моему удивлению, это оказалось непросто. Материал был крепким. Пришлось ударить Крушителем. Волок, соскочив с коня, подобрал отлетевший кусок.

— Кость, — радостно сообщил он, протягивая осколок.

Я посмотрел на пористую структуру. Похоже на кость… или пластмассу. Делать выводы пока не спешил.

Я вернулся на Коровку. Лошадь вела себя спокойно. Как и остальные кони. Эти животинки, умные и осторожные, нервничали бы при малейшей угрозе. Но нет. Просто косились удивленно на странные конструкции. Это немного меня успокоило.

Я дал команду отвести людей назад и начал раздавать указания. Вокруг Костяного Города нужно было выставить стражу, назначить ответственных, запретить кому-либо заходить внутрь, кроме университетских исследователей. И обязательно — чтобы шли студиозусы, а не деканы. Надо будет ещё переговорить с Бруно…

За этим занятием меня и застал Дйев.

Он подъехал ко мне во главе своего ополчения, но остановился в нескольких сотнях шагов. Его люди широким полукругом окружили Костяной Город, молчаливо оценивая странный пейзаж.

Только спустя несколько минут Дйев подъехал ближе.

На нём был потускневший нагрудник старого образца, такой, какие носили ещё сто лет назад. Кольчуга, старый меч в потертых ножнах, шлем с бронзовыми украшениями — наверняка подарок. У седла — кистень и клевец на длинной рукояти, тоже украшенные серебром.

Соседство подчёркнутой бедности и современной роскоши вызывало у меня внутреннее раздражение. Не у меня, у Магна. Будто Дйев хотел казаться кем-то другим. На самом деле, он просто демонстрировал: ему плевать на чужие ранги. И именно это зацепило гордую душу Итвиса во мне.

Дйев остановил свою лошадь не доезжая шагов пять до меня, словно подчинившись резкому всхрапу Коровиэля. Почтительно склонил голову, опираясь на древко копья, предусмотрительно подставленного оруженосцем. Видно было, что, несмотря на хитрую конструкцию седла, без ног держаться в нём было трудно.

А потом Дйев заговорил, глядя на меня ясными, хоть и уставшими глазами:

— Милорд Магн, славный наследник дома Итвис и доблестный защитник Караэна, — начал он медленно, раскатисто, словно древний колокол, — позволь мне воздать тебе хвалу за деяние великое, какого и в старых хрониках не найти.

Воистину, тяжкий день был для нашей земли, но ты восстал, подобно герою древности, и обрушил ярость свою на тварь безымянную, чьи чудовищные останки ныне пачкают священную землю Караэна.

Он обвёл взглядом вздымающиеся над землёй белёсые конструкции, словно кости поверженного титана. Точно. Именно так они это воспринимали. И не только он — люди видели в этом месте гигантский мёртвый труп.

Вспомнилась шутка про Мёртвое море: «Это я его убил». Я невольно улыбнулся.

— Не всякий, — продолжил он, — кто носит меч, способен на подвиг столь страшный и столь славный. Где многие бы дрогнули — ты стоял. Где многие бы пали — ты победил.

И если бы были ныне живы певцы былых времён, они бы сложили о тебе песни столь же яркие, сколь ярок был твой подвиг в эту ночь.

Дйев выпрямился в седле, насколько позволяли ремни, и, высоко подняв копьё, провозгласил громогласно:

— Да здравствует Магн Итвис, удеятель нового века! Свет во мгле! Щит Караэна!

За его спиной феодальное ополчение, хоть и вразнобой, но глухо и хрипло подхватило:

— Да здравствует!

Меня аж распёрло от гордости. И я рявкнул:

— Ты опоздал!

Отчасти это была защитная реакция на лесть. Отчасти — вырвалось раздражение Магна.

Я был к нему несправедлив. Как ни крути, собрать феодалов с контадо, что растянулось вокруг города на два-три дневных перехода, быстрее бы не получилось. Да, всадник может за день преодолеть полтора-два перехода. Но сначала нужно, чтобы кто-то донёс до него весть.

С какой стороны ни посмотри — Дйев справился в максимально короткий срок, собрав немалые силы. Но сдавать назад уже было поздно. Не поймут.

— Вы все опоздали! — громогласно провозгласил я, обводя мрачным взглядом лица представителей Великих Семей.

Патриархов среди них я не заметил. Одни братья, да и троих вообще не узнал — скорее всего наёмные генералы. Ладно. Пора сбавлять обороты. Строгий правитель — это достойно и заслуживает уважения. Истеричка — нет.

— С этого дня, — продолжил я, — пусть будет отряд из шести десятков всадников, всегда готовых к бою. Составьте список очередности людей, кто будет держать в нем свой стяг! Остальные детали я сообщу позже. А вы, опора и надежда Караэна, будете поочерёдно содержать их в своих владениях. Месяц службы от каждого!

И в завершение, чуть прищурившись, добавил:

— Первым будет тот, кто наиболее знатен!

Последняя фраза пресекла едва начавшееся возмущение: кормить шестьдесят латников — дело затратное. Мало того что сами жрут — ещё и их лошади жрут. Причём обе категории жрут знатно.

А ещё — побитые слуги, совращённые служанки, изломанные заборы, мебель и прочие прелести содержания рыцарей.

— Я, как представитель самого древнего рода… — начал было высокомерный толстяк в чёрно-серебряной накидке с гербом дома Торреа (чёрная башня на серебряном поле).

Но его сразу одёрнули двое других.

И хоть спор их был облечён в велеречивые обороты, интонации были более чем красноречивы: «Эээ, ты чо, сцука⁈»

Кивнув Дйеву, велев ему позже подойти к ставке, я величественно развернулся и удалился.

Надо было позвать Адель обратно. И, к тому же, у меня был перед ней должок.

И сейчас — самое время его реализовать.

Позже я сократил срок службы до двух недель — стандартное, в общем-то, феодальное обязательство. Служить лично мне они бы не стали, но формально это считалось службой Караэну.

Мы с Дйевом составили «ордонанс», согласно которому при каждом латнике должен быть слуга, чтобы присматривать за конями, и конный арбалетчик-оруженосец. Это был необходимый, но достаточный минимум.

Мои требования о латных нагрудниках Дйев вежливо, но настойчиво отклонил: «латнику» достаточно было иметь «броню, защищающую от стрел лука и слабых магических ударов» — что открывало простор для весьма вольных трактовок. В Караэне под луком подразумевался охотничий боевой. Те длинные и толстые, что в свое время принесли с собой лучники с Туманных островов так и остались диковинкой. А охотничий лук… В умелых руках это оружие. Как столовый нож. На практике им тяжело убить человека, надо как-то умело в него попасть, лучше бы неожиданно, со спины. Да и любая броня резко роняет эффективность. Даже на обычных волков и оленей тут предпочитают ходить с арбалетами. Так что лук это практическим самое слабое, что только можно придумать, как критерий для брони. Но щит, меч и шлем были обязательны. В нагрузку требовалось иметь не менее трёх копий для конной сшибки и, естественно, арбалет.

С такими требованиями, уверял Дйев, под мои стяги смогут встать не меньше двух сотен мелких «благородных юношей» с контадо. Прелесть их заключалась в том, что они были относительно независимы от Великих Семей — зачастую это были просто младшие сыновья авторитетных горожан из мелких и неавторитетных городков или зажиточные крестьяне, купившие лошадь скорее для разведения, но и для статуса. И все они мечтали повоевать. Или, как вариант, две недели столоваться, тренироваться и просто весело проводить время вдали от родительского надзора. Даже это было не так уж плохо.

Конечно, Великие Семьи, как я сам видел, могли выставить вдвое большее и куда лучше снаряжённое конное войско из личных дружин. Скорее всего, я наблюдал хорошо если только половину их сил — остальные остались при них, не считая ещё и пеших стражников.

Но даже так — это уже было немало. Полурегулярные две сотни хоть в какой-то степени боеспособности благодаря регулярным военным сборам — да отец Магна бы за такое еще раз брата зарезал.

Тем более что Дйев пару раз намекнул о тысячах «благородных, но недостаточно умелых и вооружённых людей» в ближайших окрестностях Долины Караэна.

Вообще, я совершенно зря откладывал встречу с Дйевом. Было видно: этот человек из другой эпохи.

Он мог бы стать великим патриотом, будь тут настоящие государства. Или стать вождём, будь сейчас времена, когда из Диких Земель перли чудовища сплошным потоком. Вокруг него люди сплотились. Чего уж там, даже я проникся его откровенностью и очевидного желания сделать добро людям, без попыток выискать пользу для себя.

Отчасти мне повезло: он проникся ко мне глубоким уважением. Ведь в глазах общественности я отправился на бой с «Ужасом Непостижимым» — как теперь называли Хтонь — лишь с одним оруженосцем. Смертельно ранил чудовище, получил ранения, но чудовище к утру издохло. Немного обидно, что Гвене даже в легендах места не досталось. Женщина, что с неё взять. Такой уж тут культурный код. Впрочем эта легкая горечь сожаления и о том, что её не досталось мнимого или реально заслуженного места в истории, с лихвой перекрывалось моим сладким как патока удовольствием от криков на улицах:

— Да здравствует Магн Второй, убийца Ужаса Непостижимого!

Я прижал Фанго к стенке и буквально тряс его, выясняя, не он ли это организовал. Крысёныш держался твердо и все отрицал. Если это и в самом глас народа, то почаще бы он так.

Мне оставалось только осторожно выбирать слова, чтобы не разочаровать караэнцов и Дйева. Люди легко верят в то, во что хотят верить.

И я искренне проникся его печалью: многие люди селились почти в Диких Землях из-за бедности, и некому было их защищать. Да и сами Дикие Земли неплохо бы периодически чистить рейдами.

Но моя настоящая цель была проста: заиметь управляемый, достаточно крупный отряд тяжёлой кавалерии — и при этом не разориться на его содержании.

Это всё будет потом. А пока я отправился к Воющему Камню.

Благо, он был недалеко.

Эглантайн сбежала, оставив записку. Сам Воющий Камень оказался расколот. Только корни древнего дерева удерживали скалу от полного обрушения. Рядом зиял широкий провал.

Бросив в темноту факел, я обнаружил не отвесный тоннель, какой видел во сне, а переплетение полуразрушенных ходов.

Оставив стражу снаружи, я направился в Горящий Пик.

Остаток дня я провёл с Адель.

А к вечеру, взяв одного барана и Сперата, спустился в Лабиринт под замком.

Перед залом скованной богини я остановился, сел на камень и долго молчал. Потом заставил Сперата выдать мне листок — у него был блокнот для записи песен — и нацарапал на бумаге несколько вопросов. Только после этого я вошёл внутрь.

— Привет, Лилия. Давай я сначала задам вопросы, а потом уже поболтаем…

Ответом мне был скрип, странно похожий на рычание.

Хорошо, что я не стал подходить близко.

Лилия заметно разрослась. Хлестнувшие в мою сторону ветки не достали — спасибо полным доспехам. Я мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность.

Отнял у Сперата связанного барана и метнул его в сторону Ивы.

Следовало, конечно, сначала убить бедное животное.

Следующие несколько десятков секунд мы провели, слушая душераздирающее блеяние, наполненное болью. А потом ещё минут десять слушали, как Лилия хлюпает кровью и хрустит костями.

И только тогда она заговорила сравнительно нормальным голосом:

— Сеньор Магн, простите, я была очень голодна, — я кивнул. Она заранее меня предупреждала об этом, поэтому я и подготовился. — Теперь я могу говорить. Но всё же, прошу вас: не подходите ближе.

Я снова кивнул.

И зыркнул на Сперата, который уже открыл рот, чтобы, наверное, утешить «бедную девушку». Это… плотоядное дерево. Безнадёжный ты романтик, Сперат.

Впрочем, учитывая, что он завалил демоницу, я не сильно удивлюсь, если он и Лилию трахнет.

Я поймал себя на лёгком замешательстве от происходящего, снова мысленно похвалил себя за предусмотрительность — и зачитал с бумажки первый вопрос:

— Что такое Красный Волок?

Глава 10 Это меняет все

— Ну⁈ Говори! Чуешь что⁈ — суровый бас Сперата вывел меня из коварно подкравшейся дремоты. Отчаянный визг и причитания очередной соискательницы, умоляющей больше её не бить, окончательно развеяли сон. Жаль. Дремалось у Дуба просто прекрасно.

Я приоткрыл глаза. В корнях дуба, который выглядел так, будто ему уже лет пятьдесят, сидела потенциальная жрица Великой Матери — одна из тех, кто утверждал, что «слышит» её голос. Рядом стоял Сперат с гибким прутком и жестоко хлестал её по ляжкам, прикрытым толстым зимним платьем. Должно быть, не больно, но очень страшно.

Я лежал в одной рубахе на мягкой, даже я бы сказал — нежной — траве луга. Насколько я понимал, это клевер. Причём он цвёл. Маленькими белыми цветами, зато буйно, сплошь — как на ковре. Тепло. Я лениво перевернулся на другой бок, открыл лежащий рядом свиток и пробежал глазами:

«Военачальник должен быть рассудителен, храбр, трезв в мыслях и действиях, не подвержен гневу и страху, не склонен к пьянству, не жаден до золота, не тщеславен, не ленив, не болтлив, не должен быть склонен к роскоши и изнеженности. Он должен быть опытен в военном деле, уметь предвидеть события, быть предусмотрительным, уметь сохранять тайны, быть решительным и способным к быстрой реакции, уметь управлять войском, быть справедливым и заботливым к своим подчинённым.»

Я с трудом подавил зевок. В принципе, если заменить «уметь управлять войском» на «уметь чинить релейные шкафы», получится обычное требования в вакансии электрика в моем мире. Развернул свиток ещё на метр и наугад прочёл другой отрывок:

«Когда начинается сражение, армия должна сохранять строй и подчинение, ибо в беспорядке даже многочисленное войско становится слабым. Кавалерия должна стоять в середине или на крыльях — в зависимости от местности. Пехота — сзади или на флангах, в прикрытии. Центр должен быть устойчив, как якорь, а фланги — гибкими, чтобы охватывать противника. Никто не должен оставлять своего места без приказа: ведь, как только строй ломается, приходит поражение. Важно, чтобы крики и сигналы были едиными, иначе начнётся смятение.»

Это заставило меня сесть и задуматься. То, что я читал, — мудрость древних полководцев. Кажется, этот конкретный трактат был написан лет пятьсот назад. Видимо, тогда ещё были в моде мемуары или письменные наставления. Сейчас всё иначе. Я не назову себя прокаченным полководцем — всё приходило с опытом. По сути, так же как деревенские не читают трактатов о рыбной ловле, а просто идут удить, так и аристократы здесь не читают о войне. Они просто ходят на неё с отцами и родственниками. Постигая на личном опыте все премудрости.

Пехота — на флангах? Это неожиданно. Я задумчиво покатал мысль внутри головы. Но следующее предложение о центре — якоре, а флангах — гибких, всё рушило. Это явно не та пехота, которая есть у меня.

— Давай следующую! — пробасил Сперат. Скулящую девку увели, и на её место вышла опрятно одетая старуха. Она попыталась вежливо объяснить, что просто жена пекаря и всё, что умеет — так это…

Сперат грозно зыркнул на «чушпана», который её привёл. Хотя, какой это чушпан — настоящий регуляр: шлем начищен и сияет, гамбезон в порядке, грубое, но ухватистое копьё в руках, хорошая кожаная обувь, редкость. И, что совсем уж необычно — на левой ноге полный латный доспех. Видно, снял с трупа. Но главное — пустой взгляд убийцы. Вот что отличает воина от горожанина, а не броня.

Фанго говорит, что горожане всё равно продолжают звать их «чушпанами», но только не в глаза. А сейчас это уже полноценные регуляры. Их содержание лишь отчасти на мне, в основном — на городской казне. Я стараюсь как могу снять расходы с семейного бюджета.

Регуляр спокойно смотрит на Сперата. Долго. Как удав на мышь. Хотя Сперат больше раза в два. Тот сбавляет тон:

— Ну?

Регуляр объясняет, что бабке уже за сорок, она родила пятнадцать детей, последнего — в прошлом году. И выжили почти все. Не меньше десяти. Как ни крути, отмечена Богиней. Сперат кивает и показывает старушке, куда сесть.

— Сядь, закрой глаза и думай о чём хочешь, — инструктирует он. Пока бабка кряхтя устраивается у корней Дуба, я возвращаюсь к трактату. Но там уже какая-то муть. Я откладываю свиток в сторону, откидываюсь на спину и вытягиваюсь на траве. Смотрю на зимнее небо, с которого идёт снег. До поляны он не долетает — тает в воздухе и становится просто мягкой влагой. В которой изредка рождаются радуги вокруг золотого сияния, исходящего от Дуба.

Теперь рядом с ним было лето. Подозреваю, навсегда.

Дуб сразу начал сиять, ещё когда был крохотным ростком. Рос он быстро, очень быстро. Как бамбук, то есть в пределах возможного для растений. И сразу же вызвал настоящее бурление среди местных жрецов. Поскольку у каждого уважающего себя аристократа, да даже горожанина, был свой маленький культ — для своей семьи и соседей, — то местные «храмы» были скорее сектами. Я недооценивал их влияние, поскольку они до этого не пытались вмешиваться в политику, тихонько деля прихожан и пожертвования. Но с появлением Дуба всё сильно изменилось — они попытались наложить на него лапу. Все сразу. Дело дошло до вооружённого столкновения, когда культ Великой Матери сошёлся на караэнских мечах с двумя другими, объединившимися. Фанго это прозевал. Впрочем, драку разогнал, видимо, Пан — три сотни вооружённых людей, уже успевших пустить друг другу кровь, вдруг охватил невероятный ужас, и они разбежались. Невероятный ужас — это не преуменьшение, а недостаток образности. Человек двадцать померли оттого, что бежали, пока сердце не отказало, или с размаху не врезались в стену. Ещё несколько десятков сломали себе руки и ноги, не меньше десятка сошли с ума от страха.

Так у нас появились вакансии в жречестве Караэна, чем я решил немедленно воспользоваться. Как ни крути, а я — Хранитель Трона Императора, имеет смысл продвигать тут Культ Императора. При этом от столь любимых караэнцами оргий в честь Великой Матери я отказываться тоже не спешил — просто надо придумать, как правильно это вписать в Имперский культ. Но сначала, конечно, нужны пастыри, ловцы душ человеческих.

После этого случая Дуб стали обходить стороной. Хотя до этого тут столько народу толпилось, что хоть ярмарку устраивай. Я, впрочем, не боялся Дуба. Это был мой второй вопрос Лилии: «Что за желудь я посадил в Парке?». Хитрый Пан, как я и предполагал, не вручил мне богиню. Нет, он сделал для своей пленницы окошко в мир. Она сама смогла сделать что-то подобное, сумев связать магию с некоторыми женщинами, которых и называли ведьмами. Тогда это был шанс на освобождение. Богиня не могла общаться с ними как со мной в снах. Но могла как-то влиять, подталкивать в нужную сторону. Как запертый в клетке и обречённый пленник, увлечённо ковыряется в замке случайной проволокой, так и она пыталась с помощью этого, единственного ей доступного способа, выбраться на волю. Пан взял её надежду и обратил против неё. Дуб стал окошком в мир. Это как в одиночку поставить телевизор и крутить там жизнь людей на свободе. При этом пульт был у Пана.

Конечно, Лилия сказала не так, но я уверен, что понял правильно. Единственное, что он не предусмотрел — или планировал купировать своей магией — это те самые ведьмы. Поскольку Эглантайн вместе с Вороном пропали, я решил сделать новую. Полезная в хозяйстве вещь. Лилия сказала, что Богиня однажды не выдержит и «коснётся» одной из женщин. И это будет начало пути к её сдаче перед Паном. Вернее, Лилия сказала: «Изумруд треснет — и это будет первая трещина на дотоле нерушимой броне». Так что Пан, полагаю, не против моих экспериментов.

Конечно, Сперат грубоват с претендентками. Потёрся среди воинов — стал вспыльчивый и злобный. На мне не видно, но вот на людях… Хотя с бабулей он вежлив. Но та и сама не выделывалась — предыдущая была та ещё дрянь с самомнением. Её всё равно изгонят из города: давала тёткам какую-то ядовитую дрянь для провоцирования выкидышей и вообще была самая что ни на есть чёрная ведьма с приворотами и сглазом. Разумеется, шарлатанка. Как выяснилось — даже в этом мире, где магия зримая и осязаемая, есть люди с когнитивными особенностями, которые верят в эту чушь.

Да и не мне осуждать Сперата. Я-то живу своей жизнью, на всём готовом. Откуда мне знать — может, он раз в два дня в походе дрался: прогоняя с козырного места под мою палатку тех, кто уже её поставил, отбивая разграбленный в соседнем селе провиант или сено для лошадей — да мало ли поводов для конфликта в войске. Станешь тут суровым.

Да уж, чего там. Эта зима в Караэне была холоднее обычного. Первый снег выпал пару недель назад. Как обычно — растаял к обеду. Люди звали друг друга на улицу, и весь город высыпал, чтобы поиграть в снежки. Но снег шёл и шёл, а воздух становился всё холоднее. Постепенно он перестал таять в тени стен, потом остался на ночь на крыше. А сейчас, по моим оценкам, за полянкой вокруг Дуба честные минус пять. Учитывая, что люди тут кутаются в шерстяные одеяла — поскольку надо просто перетерпеть пару недель относительных холодов, прежде чем на улице снова станет плюс 15–20 — это оказалось ударом. Уже начались драки за дрова. И это в Караэне, где городская культура подчеркнутой вежливости не пустой звук. Да, тех, кто «с другого района» — можно прирезать, но свои и соседи — это уже совсем другое дело. Однако, холод сшибает тепло сердец не хуже, чем горячая батарея мокрые носки.

Лежать стало скучно. Привычное к физическим нагрузкам тело требовало движения. Хотелось встать и помахать Крушителем. Хотя пару часов обязательной утренней тренировки сегодня уже были. Я стал думать, чем бы заняться — домой не хотелось.

В последнее время у меня с Адель всё было не так гладко. Она по-прежнему вела себя подчеркнуто уважительно, но холода — или очередная беременность — сделали её… требовательной? Постоянные выговоры: то прихожу слишком рано, и у неё ещё не накрыт стол. То слишком поздно. Оказывается, можно неправильно упасть в кровать. Мда. Впрочем, замечания она делает в основном наедине — с поправкой на ближайших слуг. Явно недовольна, что я отодвинул её от дел. Шпионажем по-прежнему занимается Фанго, и хотя до Гвены ему далеко, справляется. А в финансах и политике её вытеснил Вокула. Мастерски.

Хотя с последним никто не справится лучше Вокулы. Как-то раз я решил разобраться в городской обстановке — и он, с присущей ему бодрой деловитостью, приоткрыл мне завесу. Использовал графики, схемы… В общем, это было как заглянуть в приоткрытый сундук, наполненный жирными пауками, которые сцеплены друг с другом кишками: семейные связи, совместные дела, долгие счёты. Потянешь одного — дёрнешь десяток. И каждый вцепится тебе в лицо. Я с ужасом понял: я никогда не смогу разгребать эту гадость. Магна, к счастью, воспитывали правильно — не вдаваясь в нюансы, требовать абсолютной лояльности, периодически устраняя тех, кто её нарушил. А дальше пусть хоть грызут друг с друга зубами в прихожей тронного зала.

Впрочем, Адель не была бы моей женой, если бы не была способна на поступки. Она пополнила казну на внушительные двадцать четыре тысячи сольдо — половина товарами — как выкуп за пленников. Не только за моих, но и как посредница для других, менее знатных рыцарей. Тут многое решало имя и влияние. Выкуп уменьшался, если к переговорам подключался кто-то вроде графини Адвес. Это как если бы к тебе на сделку по квартире сразу пришли депутат, криминальный авторитет и начальник местного МВД. Вежливо. С намёками. И попросили скидку.

Это, кстати, работает и в обратную сторону. Если выкуп шёл от имени Итвис, не нужно было бояться давления «уважаемых людей» — напротив, можно было рассчитывать на честность. Многие пленники ушли на волю под честное слово не воевать с Итвис и Караэном — и обязательством выплатить выкуп в рассрочку.

А ещё она решила вопрос с Арьей. Мне, по-хорошему, самому стоило об этом подумать. Гильдия пивоваров, единственная оставшаяся организованная сила в городе, моментально начала подминать под себя всё подряд. Пока я занимался мелочами — заключал союзы с Великими Семьями, воевал с купцами, пытавшимися влезть в серебряную и золотую гильдии, на фоне повышенных налогов и новых привилегий, Арья уверенно строила свою империю. Люди шли к ней толпами — особенно те, кому я сделал больно, особенно купцы. И потенциальные налоги потекли мимо городской казны.

А потом Адель пригласила Арью на девичник. Её и ещё нескольких знатных дам. На каком-то моменте Арья повела себя вызывающе — нагрубила, оскорбила кого-то из присутствующих. Адель разгневалась и разбила ей голову своим любимым боевым молотом. Насмерть, разумеется. Кроме Арьи погибло еще несколько её телохранителей. Всё происходило на глазах кучи свидетельниц, и, поскольку Адель — женщина, да ещё и беременная, — Караэн пришёл в восторг, и посвятили все вечера обсуждению этого события. Фанго уверял, что хоть это и очевидное политическое убийство, но все отнеслись с пониманием. Если бы это сделал я, пивовары бы стали мстить. А так — гильдия раскололась на фракции, начались внутренние дрязги, борьба за власть… Очень удобно.

— Мой сеньор! — это был Сперат. Голос у него был напряжённый.

Я обернулся к нему — как раз вовремя, чтобы заметить: старушка, сидевшая у корней Дуба, начала светиться, как сам Дуб. Я встал. Что ж, у нас есть победительница. Теперь придётся потратить время, чтобы выстроить с ней общее понимание ситуации. Не знаю, чего хочет она, — а узнать надо. Ещё важнее, чтобы она поняла, чего хочу я. И постаралась это выполнить. Ведь то, что нужно мне — нужно Караэну.

Скорее всего, придётся привлечь Вокулу. У него с людьми выходит лучше. Хотя, если честно, не хочется его отрывать — Фанго доносил, что тот уже почти не спит: урезает у сна по паре часов в день, чтобы следить, как идут дела в гильдии лекарей. А гильдия эта теперь обосновалась в новом здании, построенном на месте бывшего братства охотников. Надо будет сказать ему, что в этом есть и стратегический потенциал — если подать грамотно, пойдут и финансы, и репутация.

К несчастью, поговорить с новоиспечённой ведьмой в тот день не удалось — касание богини погрузило её то ли в сон, то ли в кому. Не реагировала ни на крики, ни на пощёчины. А когда оцепление регуляров прорвали её многочисленные родственники, всё превратилось в цирк. Кончилось тем, что я махнул рукой и разрешил уволочь старушку домой. А сам всё-таки решил немного прокатиться.

Поскольку у местных мех был предметом роскоши, то и шуба считалась символом статуса. Впрочем, как и в моём мире. Мне подарили парочку. И, как водится, из-за множества «стильных» разрезов ни черта они не грели. Тоже знакомо — у нас такие бессмысленные меховые накидки делают для женщин. Надевать латный доспех я сегодня поленился, но мой парадно-повседневный парчовый поддоспешник вполне справлялся — не хуже телогрейки. Достаточно просто накинуть сверху плащ — и вот я уже даю волю Коровке. Он мчит вдоль стен Караэна, выбрасывая из-под копыт мерзлую землю, перемешанную со снегом, а потом — по Древнему тракту, высекая искры из запорошенных плит. И налево, туда, где раньше было сплошное болото.

Ехали долго. Я успел насладиться скачкой, а Коровиэль — размяться. Наконец мы добрались до заболоченного канала. Обычно зимой работы прекращались по очевидным причинам — людям невозможно стоять в ледяной воде. Я подъехал к Бруно Джакобиану — он упрямо отказывался сидеть в Университете, и обычно пропадал на «раскопках». А теперь командовал на расчистке канала, выполняя обязанности прораба. Впрочем, не он один — все лекторы уже успели побывать тут, поупражнявшись в командовании над теми новыми рабочими, которых я пригнал ещё летом.

— Ну что, как оно? — спросил я, когда Бруно закончил своё традиционно витиеватое приветствие.

— Сложно сказать, сеньор Магн, — ответил он в своём обычном стиле когнитивно-сложного человека. Слишком уж у него много параметров оценки.

— Тупые, но сильные? — ухмыльнулся я.

— Сильные. Но тупые, — неожиданно поддержал меня ректор, даже выпростал руки из-под своего толстого шерстяного плаща, чтобы было удобнее разговаривать. — Ночью забыли отозвать одного… он в намыв упёрся, а подплавь ушла… Так он давай скрести, пока черпалку не отломал!

— Но работа идёт? — уточнил я. Хотя это и так было видно. Заболоченный канал расчистили на пять километров в обе стороны от тракта. Ещё до зимы вода отступила метров на пятьсот, оставив груды торфа. Похоже, весной прямо у стен Караэна прибавится пара десятков квадратных километров новой, плодородной земли. Как раз хватит нарезать ленов для новоиспечённых рыцарей.

— Всё-таки удивительные существа, — пробормотал Бруно, разглядывая мокрые, обледенелые туши, ворочающиеся в иле. — А можно их сделать ещё? Мне нужно… не больше десяти. У меня есть пара проектов…

— Тысяч? — уточнил я.

— Нет! — ужаснулся Бруно.

— Мелко мыслите, ректор, — пожал я плечами. — Попробуйте снова. Десять тысяч завтра — не обещаю. Но к концу следующего года?.. Вполне реальная цифра.

Бруно сначала побагровел от оскорбления. Потом до него дошёл смысл сказанного. Он долго смотрел на существ в воде.

— Если вы и впрямь сможете создать столько… это изменит всё, — выдохнул он наконец.

— Нет, сеньор лектор, — сказал я, легко. — Этоя́изменяю всё. А они — просто инструмент.

Я спешился. Подошёл ближе к воде. Обернулся.

— Кстати, хотите, расскажу, как я их делаю?

Глава 11 Призрак промышленной революции

Мне кажется, у нас с Адель всё пошло наперекосяк сразу после того, как я выполнил своё обещание — раскрыл ей секрет гильдии ткачей. Поскольку глава гильдии оружейников уже сидел в моём подвале, а за спиной у меня стояло свежее ополчение Дйева и полтысячи матерых головорезов из Таэна, я двинулся прямиком в их владения, как только стало ясно, что Костяной Город не представляет угрозы.

К моему удивлению, земли гильдии оружейников и соседствующей с ней гильдии ткачей оказались застроены плотнее, чем даже контадо Караэна. А ещё — выглядели несколько чужеродно: множество ветряных мельниц. Столько мельниц могло бы намолотить хлеба на всю долину Караэна и ещё оставить муку, чтобы накормить весь Таэн.

Соблюдая все предосторожности, моя армия вошла в лабиринт сплошной застройки. Вскоре показалась пышная процессия уважаемых членов гильдии ткачей. Они стояли, потея под солнцем в бархатах и мехах, сняв береты. А я угрюмо молчал. В конце концов велел показать, как устроено их производство.

Надо сказать, что даже перед лицом смерти они попытались защитить свои секреты. Кроме меня, в очередной, обнесённый высокой стеной, а в остальном ничем не примечательный двор пустили лишь десяток рыцарей и мою охрану.

Надо отдать ткачам должное — на меня нагнали чудовищную скуку откровения мастера-разборщика про тонкости сортировки шерсти, объяснения, чем занимаются красильщик, мотальщик, растиралыщик и прочая суконная братия. Из них я толком запомнил только одного — щипальщика. Тот выщипывал с поверхности сукна узелки. Самая дурная работа, но одна из самых важных — именно она делала каранское сукно столь конкурентоспособным.

Несмотря на то, что я даже начал зевать, я все же смог увидеть то, о чем мне «забыли» рассказать. Я с удивлением обнаружил: треть производства была… механизирована. Караэнцы изобрели способ передавать с мельницы не только вращательное, но и поступательное движение. И умудрились удержать это в секрете.

Уважаемые люди заметно напряглись, когда я стал рассматривать кулачковые валы, к которым были приспособлены длинные ряды прядильных и суконно-вальных станков. Однако, сдержанно попытались отвлечь — мягко уводя разговор в сторону, одновременно ловко поднеся подарок: искусно вышитый, впечатляющий по размеру кусок ткани. Таким можно было драпировать тронный зал.

Адель пришла от него в восторг. А я — от механизмов. Но своё восхищение проявил, глядя на ткань, а не на металл. Кто их знает, этих ткачей — если поймут, что я не просто тупой рубака, а человек, способный не только понять, что он видит, но и воспроизвести это… то подадут знак, и из-за стен ворвутся сотни их наёмников.

В гильдии оружейников я обнаружил ту же степень механизации — только там ряды водяных мельниц, выстроенных вдоль горных ручьёв, питавших судоходный канал Караэна, крутили механические молоты. Это позволяло оружейникам делать из хорошего сырья высококачественную сталь почти без вкраплений шлака. А потом, с помощью чуть иначе устроенных многокилограммовых молотов, выковывать сложные латные элементы доспехов.

Они это тоже старательно скрывали. Но я уже знал, куда смотреть.

По дороге обратно я пытался объяснить Адель — вот же твои десять тысяч прядильщиц! Но она, кажется, так и не поняла. И, совершенно точно, обиделась. Видимо, у неё уже была чёткая картинка будущего — волшебная прялка, которая ткёт за тысячу ткачих, и вот её подай, да на блюдечке. Про мельницы и передаточный механизм слушать не захотела — впервые фыркнула и отъехала в сторону. Первый скандал. Это меня расстроило.

Позже, когда мы оба остыли, мы по молчаливому согласию больше эту тему не поднимали. Не нашел я понимания ни с Адель, ни со Сператом, ни даже с Вокулой, которому я всё это вывалил. Никто не учуял перспектив. Однако Вокула умел слушать. Я поделился с ним тем, как, по моему мнению, эти устройства могут перевернуть мир.

Солнечный цветок, что Адель нашла в Клоаке под Таэном, теперь жил в подвале. Потому что рос он только в темноте, что логично. Вокула использовал его буквально как рабочую лампу — цветок слегка пожух, опустил соцветие, и теперь светил как настольная лампа прямо на его бумаги. Я ещё настоял, чтобы он сменил мебель — на самом деле отдал ему плоды своих не самых удачных попыток выбить у плотников кресло и письменный стол с ящиками. То, что они сделали, было не тем, что я хотел. Но вовсе не плохим. И достойным герцога Караэна. Теперь Вокула сидел за массивным, пафосным столом, и смотрел на меня внимательными глазами, на лице, загорелом от светоцветка, жутко смахивая на НКВДшника из постперестроечного фильма. Ещё этот подвал… Я утратил запал и замолчал.

Он тоже немного помолчал, потёр подбородок, а потом заговорил в своей обычной манере — сдержанной, неторопливо рассудительной, как человек, привыкший взвешивать слова.

— Милорд, — сказал он. — Всё, что вы говорите, возможно. Но всё это возможно только в Караэне.

Он подождал, пока один из младших писарей подал мне засахаренные персики и вино. Я знал эту уловку — человек добрее к тому, кто его угощает вкусным. Не стал отказываться, чувствуя себя как хирург, которому сунули коньяк и шоколадку. То есть, в своем заслуженном праве.

— Только здесь, — продолжил он, — сошлись вместе три вещи: множество ртов, множество рук и множество кошелей. Только здесь достаточно людей, чтобы было кого одевать, и достаточно купцов, чтобы было кому продавать. В любой другой долине человек ткал бы ровно столько, сколько нужно его семье. А железа на пару молотов, серпы и косы, можно бы было купить раз. А потом лишь плавить из болотной руды по надобности.

Я кивнул. Манера речи — с одной стороны велеречивая, с другой сдержанная. И в словах была недосказанность. Вокула намекнул на важную вещь: сырьё и для ткачей, и для оружейников везут в Караэн издалека. Железо — слитками через Большой Забер из Железной Империи. Какая-то часть — от Долгобородов, но далеко не вся. Шерсть для ткачей приходит аж из Королевства Фрей. Разве что пивовары работают на местном. И то, насколько я знаю, рожь им везут неделями. То есть такое производство просто невозможно на местных ресурсах.

Вокула продолжил:

— А если даже появлялся бы искусный кузнец, умеющий ковать кольчуги или вытачивать латы, он служил бы при Великой Семье. Его берегли бы, как садовую розу: для своих нужд, под замком, без права торговли. В других землях искусство существует ради личного великолепия. В Караэне — ради оборота.

Я вспомнил Таэн. Вокула мастерски сместил акценты, но в сути был прав: если рядом сильный феодал — забудь про гильдию. На него и будешь работать. А если сделаешь больше — он и продаст. Так зачем делать больше?

Даже если где-то появляются «крепкие хозяйственники», которые позволяют на своей земле создавать предприимчивым людям артели, то на длинной дистанции их всё равно прижимают к ногтю. Либо душат рэкетом, либо отбирают в прямую собственность. Чего далеко ходить — все мукомольные мельницы во владениях Итвис принадлежат Итвис, и арендаторы обязаны молоть муку только на них. Вот только я никогда не слышал, чтобы мы их строили. Если даже мельница принадлежит какому-нибудь умнику, построившему её под стенами замка — это ровно до тех пор, пока она не станет мельницей самого замка. Что неизбежно, как восход солнца. Разве что продолжительность этой свободы предпринимательства величина переменная.

— Здесь же, — он сделал широкий жест рукой, будто обводя весь Караэн, — этот… как вы сказали, мой сеньор, «механизм» может жить. Потому что только здесь механизм имеет смысл. Только здесь торговые пути сходятся так, что ткань, сотканная в одном квартале, может быть продана через день в порту Отвина. Хоть и отгружена будет через неделю, а то и месяц. Только здесь купец готов вложиться в вал, шестерню и… как вы сказали, сеньор Магн? Кулачковый…? Не суть. Это возможно, потому что завтра этот кулак принесёт ему десятикратную прибыль. И только здесь есть столько золота, что можно продать сразу тысячу отрезов.

Я попытался спорить, скорее из упрямства.

— Разве не очевидно, что это облегчает жизнь? Можно ведь переложить много трудной, но рутинной работы на ветер и воду. Например, чтобы пилить доски. Разве это не удобно? Я заметил, как дорого они стоят. И это не только за само дерево — ты платишь пильщику за десяток почти столько же, сколько плотнику за месяц…

Я сильно преувеличил. И сделал паузу, пытаясь подобрать, как бы себя поправить так, чтобы не выглядеть дураком. Тяжело, когда ты умный, но звучишь тупо. Вокула, похоже, решил, что я жду ответа, и заговорил:

— Возможно. Но так ли часто такой труд дороже, чем постройка целой мельницы? А ведь за ней ещё нужно следить, ухаживать… Это работа не для одного, и даже не для двух. Так уж не лучше ли те же три человека просто сделают столько, сколько нужно, и может, даже лучше?

Я тяжело вздохнул. Ну да. Хоть по местным меркам я развернул прямо-таки огромное строительство — даже это бы не окупило постройку лесопилки. Возможно, если бы это было на целый город… Или, лучше, на контадо. Нет, Вокула прав. Те, у кого нет денег, сделают всё сами. Те, у кого есть — наймут мастера. Не получится у меня тут Икею открыть.

— Поверьте, милорд, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — такие гильдии не могут выжить в горах. Не могут пустить корни в деревне. Они не могут родиться даже в Таэне, где всё зависит от милости одного или троих. Только здесь — в Караэне. Или, может быть, ещё в Отвине, где море делает купца таким же важным, как герцог.

Он замолчал. А я слушал. Смотрел. И в голове у меня всё звенело: кулачки, ремни, меха, рычаги. Толпы рабочих. Вокула и прав, и не прав.

Очень трудно каждому крестьянину в Таэне или Королевстве продать кусок сносного караэнского сукна или штампованный серп. Не довезти. Это слишком дорого и долго. Если в повозку, запряжённую быком, положить сено и кормить его им — он сожрёт свой груз через дней пять. Поэтому так трудно водить армии — все эти тягловые животные постоянно хотят жрать. И даже если под ногами трава, им нужно часами пастись. Поэтому боевых коней кормят пшеном и фруктами — иначе просто не будет времени на них ездить. Да Коровка бы и не наел такую стать на сене. А чем крестьянин расплатится? Брюквой?

Хотя… во Вторую мировую полно же было лошадей. Как-то же их кормили… Я что-то упускаю. Ладно, тут я уперся в тупик. Зайду с другой стороны.

Я не большой экономист. Но помню, промышленная революция началась в Англии. Что у неё уже было? Флот. И рынки сбыта. Не обязательно брать золотом. Можно — чаем.

Табаком. Опиумом… Об этом надо осторожно поспрашивать. Итак, мне нужны тысячи и тысячи парней вроде Лардо — у которых есть что взять и у которых даже одеяла нет. Я уверен, в этом мире таких полно. Тысячи людей ждут свои тёплые караэнские одеяла, чтобы отдать за них меха или золото. Надо только им их доставить…

Я ударил себя кулаком по колену — и тут же скривился от боли. В последнее время я редко надевал доспехи, но ещё не успел отвыкнуть. А с моей силой — по неприкрытой сталью ноге… больно.

Я посмотрел на Вокулу и начал:

— А что насчёт… — чуть не ляпнул «железные дороги». Но быстро нашёлся, куда перевести тему: — Университета лекарей?

— Гильдия! — радостно отозвался Вокула и заулыбался как нормальный человек. — Мне удалось протащить разрешение через Золотую Палату. Эти дураки боялись, что лекари задерут цены, пришлось пойти на уступки и назначить повинность перед городом…

Мне оставалось только одобрительно кивать. Вокула и правда втянулся в идею с лекарями. Я пару раз бывал у них — им выделили несколько домов рядом с Горящим Пиком. Туда начали стекаться больные. Всё пошло не совсем по плану.

Как таковых болезней тут было немного — в основном два вида: «всякая фигня» и «та, от которой умер». При врождённой склонности к магическому лечению почти у каждого, это только усугублялось. С одной стороны, они тут вполне лечили хронические вроде артрита или подагры — с которыми в моём мире так толком и не справились. С другой — дружно умирали к сорока от «холодной воды и застужения кишок». Я подозревал кишечные инфекции. Из трёх показанных мне больных после своего магического медицинского скана двух я уверенно опознал как страдающих от аппендицита. А у одного… чёрт знает что. Причём похоже, магической природы.

Я подал идею о посмертном вскрытии для выяснения причин смерти, но к этой мысли местные лекари ещё должны были привыкнуть.

— Мы составили каталог одобренных гильдией снадобий, и он постоянно расширяется, — вещал между тем Вокула. И даже достал богато иллюстрированный талмуд.

Хотя… насчёт «талмуда» я, конечно, погорячился — просто листы были из тонко выделанной кожи ягнёнка. Гораздо толще, чем привычная мне бумага. На вид — увесистый том, а по факту страниц пятьдесят, и заполнено из них не больше трети. Рисунки растений, рецепты, даже комплект походной лаборатории… Почти в каждом рецепте добавки из тварей Диких Земель и с одинаковой припиской: «но лучше добавить три щепоти мелко натёртого сердца нежити». Да они ближе к алхимикам, чем к медикам. Этого следовало ожидать.

— Вам надлежит немедленно заняться печатью этого труда, — вставил я, когда Вокула устал и потянулся за бокалом вина. — На бумаге. сто, или даже тысячу экземплеров. И пусть у каждого лекаря будет такой при себе.

Вокула застыл с разинутым ртом. Я снова сказал очевидное — невероятное, от которого у местных сносит крышу. Ну да, для них заиметь хоть один рукописный экземпляр книги — уже удача. Переписчики тратят на каждую книгу недели, а то и месяцы. Поэтому одна книга на толпу, всё заучивают наизусть. Книги — это драгоценность. При этом Вокула сам занимается газетой: каждую неделю он выпускает тысячи листков с новыми текстами. И даже по просьбе ректора Бруно печатает «статьи» из Университета, которые потом рассылают по всему Регенству. Но — сделать не одну великую книгу, а размножить её и выдать по экземпляру в руки каждому… Ему просто не пришло в голову связать эти вещи.

Как оказалось, я неверно истолковал выражение его лица.

— Увы, сеньор Магн, — вздохнул он, — немногие из неофитов умеют читать. К тому же те, кто не может наизусть повторить пару только что зачитанных вслух страниц, просто не допускаются к обучению в гильдии лекарей. Это напрасный труд, — покивал головой, будто объясняя что-то само собой разумеющееся.

Магн внутри меня взбеленился.

— И всё же, сделай, как я сказал, — отчеканил я, чем сильно испортил разговор. Потом, уже без металла в голосе, добавил:

— Начните с этого. Видите ли, сеньор Вокула, в Университете — огромные библиотеки свитков. Там лучшие умы оставили свою мудрость потомкам. Но они собирали её веками. У вас таких архивов нет. Вам нужно составить пособие в котором были бы собраны основы…

С очевидным я сильно поторопился. Оно, очевидное, у каждого свое бывает. К счастью, Вокуле бежать некуда, у меня есть вино и сладкая закуска, Адель к ужину не скоро позовет, так почему бы не посидеть, не поговорить с умным человеком. К тому же, я ждал Фанго. На днях он обещал мне рассказать, что же там на самом деле произошло, у Горящего Пика с долгобородами. Нет, у меня было несколько предположений, но хотелось послушать стороннего наблюдателя. К тому же, я всё равно планировал посетить Красный Волок. А оттуда и до городка который долгобороды осадили, а потом Лардо и Сперат его по пьяни чуть вдвоем не взяли. Бородачи его так и удерживают. Интересно будет посмотреть, молодость вспомнить.

Глава 12 Гильдии, кредиты и Горшок

Я постарался объяснить Вокуле, что такое учебник и зачем он нужен. Это заняло немало времени — но в конце концов Вокула сам нашёл довод, который не только убедил его, но и заставил загореться идеей.

— А ведь действительно… — сказал он. — Как бы ни было лучше, если бы над каждым стоял мудрый наставник, — даже для одной лишь Долины Караэна, не говоря уже о всём Регенстве, мы не сможем открыть столько обучающих мест, сколько нужно лекарей. А просто и понятно написанный толкователь — хотя бы с самыми распространёнными хворями и способами их лечения, на дешёвой бумаге — может спасти тысячи жизней. Кажется, я понял, к чему вы меня подводите, сеньор Магн. Мне нужно будет об этом подумать.

Я внял этому вежливому намёку на то, что разговор пора сворачивать. Пока мы говорили, писцы вились вокруг Вокулы с «амбарными книгами» — сведёнными в таблицы списками имущества семьи Итвис. Простое улучшение, помноженное на талант Вокулы, позволило нам кратно увеличить оборот. Раньше Итвис кормились с Караэна, не слишком отличаясь от братков девяностых: прямые «подарки», «законная доля» с определённых операций. Выходило на тысячи, а иногда и на десятки тысяч дукатов в год — умопомрачительная сумма.

Сейчас Вокула ворочал активами почти на пятьсот тысяч дукатов.

У него было двое особо одарённых аутистов, которые раз в месяц приезжали и вникали в дела. Один жил в Горящем Пике, второй — в старом семейном замке, Буреломе. Они должны будут подхватить дела, если с Вокулой что-то случится. Не дай Император.

Я как-то тоже попытался вникнуть, чтобы держать руку на пульсе. Начал с простого — большого участка земли рядом с Караэном, который оценивался примерно в полторы тысячи дукатов. Земля примыкала к Горящему Пику, но Вокула решил сдать право на её обработку общине одного городка, установив твёрдую аренду: зерно, бобовые и ещё кое-что.

При моём отце на этом бы и остановились. Но при мне и Вокуле, одновременно с этим земля была заложена купцу из Отвина, который на эту сумму снарядил корабль. Команду для корабля предоставила семья Кант, чей глава погиб под Вириином — пролил за меня кровь, как ни крути. А вот его младший сын ушёл в плавание на моём корабле. Если он вернётся — доходов от продажи привезённых товаров должно хватить, чтобы купцу выплатить стоимость судна и ещё четверть сверху.

Но и это не всё. Сам урожай с этой земли уже был продан… купцу из Караэна. В этом году ожидали неурожай, а значит — рост цен. К тому же, ужас, что оставил после себя Костяной Город, разорил немало хозяйств в контадо. Многие горожане, у которых там жили родственники, остались не то что без кур, а без хлеба. Это уже взвинтило цены, и они так и не вернулись к «докризисным» — сначала после Гонората, потом после моей армии…

С караэнского купца оплата была взята не деньгами, а товарами. Он уступил свой заказ у гильдии ткачей, который сделал ещё в том году. Готовое сукно должны были отгрузить весной. Гильдия не торопилась покрывать весь спрос — держала цены, поэтому заказы шли в очередь. И вот эта весенняя партия, обещающая быть особенно прибыльной (зимой в Королевство ходят только самые отчаянные из-за штормов), уже была заложена под…

На этом месте я прервал своего казначея.

В общих чертах я понял: в этих талмудах нет живых денег. Потребуются годы, чтобы превратить эти взаимные долги в звонкую монету. Хотя даже не знаю, есть ли в Караэне вообще столько серебра и золота. Но сумма в полмиллиона — не считая земель, замков, пары городков и живой монеты в сокровищницах — всё равно меня успокаивала. И внушала надежду на завтрашний день.

Итак, Вокула мягко намекнул на то, что ему пора заняться делами и покосился на амбарные книги. Я встал и направился к выходу. Вокула вскочил и забежал вперёд — окликнуть меня он, разумеется, не мог. Я, разумеется, его подождал. Когда он шагнул в поле зрения, он вежливо поклонился — ну, как бы я же отвернулся, значит память «обновилась». Ладно, на самом деле сложный этикет — вещь полезная. Реально легче работать, когда есть правила. Не галдят, говорят по очереди и только после разрешения. Удобно. Я кивнул.

Вокула сцепил пальцы и извиняющимся тоном сказал:

— Не думаю, что сеньор Фанго станет упоминать об этом в своём отчёте…

Я продолжал смотреть на него спокойно, без эмоций. Примерно так выглядят интриги. Просто капаешь на мозг власть предержащему про своего соперника день за днём, пока не сформируется нужное мнение. А критический момент властьимущий поступает неоправданно жестко, потому что ты уже подготовил почву. Я старался на это не вестись. К тому же, Фанго, уж на что скользкий тип, сбе такого никогда не позволял. Его суждения о людях были подчеркнуто нейтральны. Вокула бросил на меня внимательный взгляд ища реакцию. Не нашел её и заторопился продолжить:

— Однако я теперь понимаю, что может вас заинтересовать, мой сеньор. Вы, конечно же, помните, что во время Тёмного дня дали Университету указание создать летающую машину? Так вот, они не оставили этих попыток. Я это знаю, потому что Университет оплатил постоянное присутствие четырёх лекарей. Лечат, в основном, переломы. Падают с неба. Хе-хе… Простите. Говорят, это забавно. Возможно, вам будет интересно посмотреть…

— Вы правы, сеньор Вокула, — кивнул я. — Мне любопытно.

До ужина ещё было время, так что я наскоро собрался — накинул кольчугу поверх поддоспешника — и отправился в Университет налегке. Почти один. Кроме меня, Сперата, Вокулы, двух щитоносцев-телохранителей и трёх слуг, было ещё человек десять — кто оказался поблизости.

Дукат, пронырливый гадёныш, догнал нас уже у Старого города и тут же начал натужно шутить, пытаясь что-нибудь из меня выудить. Он это делал весь последний месяц. То ли проигрался, то ли влез в долги. Я уже хорошо видел такое в людях. Я его игнорировал. Поэтому он переключился на Сперата.

Это было даже кстати — Сперат последнее время чот приуныл. Пусть хоть Дукат развлекает его разговорами. Вытаскивать Гвену он пока не просил, и я не поднимал этот вопрос. Моя внутренняя чуйка требовала не лезть — кто его знает, что там у них в аду сейчас творится. Может, нажрались и спят. А может нет. У меня вообще было странное ощущение, что Гвена и сама о себе даст знать. А может, просто мне нужно было переосмыслить свое отношение к этому милому зверьку.

Во внутреннем дворе Университета меня ждал сюрприз. Как и всё, к чему приложил руку караэнский учёный, он был одновременно поразительным, нелепым и потенциально смертельно опасным.

На специально укреплённой площадке из грубо подогнанных кривых досок стоял объект, который мои сопровождающие из университетских лекторов поспешно нарекли «воздушной повозкой». По сути — огромная деревянная бочка, обвитая ремнями, с приделанными по бокам лопастями, напоминавшими крылья. К крыльям вели ременные передачи от хитрого агрегата, который судя по колесу с рукоятями приводился в движение мускульной силой. Всё это держалось на помосте, куда вели две массивные лестницы, и было снабжено то ли хвостом, то ли рулём. На боку виднелась грубо выцарапанная надпись: «Ночной горшок лектора Фро». Студенты, они везде одинаковые. Надпись пытались закрасить местной хреновенькой краской, но она все равно отчетливо из под краски проступала. Ниже, уже, краской, стояла размашистая надпись «Третий». Вокруг суетились студиозы и лектора, с пыльными тетрадями и свитками, машущие друг другу и разве что не избивающие друг друга своими «расчётами», или что у них там на пергаменте. Один старик в зелёной мантии с пришитыми к локтям мешочками от зерна подскочил ко мне, крайне грубо мне сунул под нос модельку птицы.

Прежде чем спохватившийся Сперат и мои щитоносцы довольно грубо отшвырнули его прочь, он успел крикнуть:

— Размер! Главное размер! Размер имеет значение!

Я поднял с камней мостовой выровненную им фигурку. Это была деревянная пустотелая птица со слишком короткими крыльями. Судя по фигуркам людей внутри пустотелого «тела», размером с автобус. Я аккуратно положил фигурку на подоконник, заваленный бумагами.

— Сперат, не надо, — едва успел скомандовать я, когда заметил как Сперат заносит руку для удара по прорвавшемуся ко мне прожектеру.

Эта небольшая демонстрация необходимой степени уважения волшебным образом привела внутренний дворик университета в порядок. Меня со всем почтением провели к ректору Бруно. Грозно топающую и лязгающую доспехами свиту я оставил за дверью его кабинета.

Кабинет оказался всё тем же. Большой дубовый стол, книжные шкафы, балки под потолком — «средневековый лофт», как я в первый раз про себя это назвал. Даже кресло, в котором обычно восседал Фро, по-прежнему стояло у камина. Я вспомнил прошлого ректора — в шелковой ночной рубашке, расшитой шестиконечными звёздами, с колпаком и накинутым меховым плащом. Сонный, растерянный, но безукоризненно вежливый. Немного стыдно стало, как будто я увидел кого-то в пижаме и понял, что он больше не вернётся.

Теперь всё было иначе. Стол завален макетами, чертежами, инструментами, крошками от сушёного мяса, пустыми кружками. Воздух пах металлом, клеем, потом и сырой бумагой. В углу стоял Каас — в своём неизменном кожаном переднике, поверх прожжённого и засаленного камзола. Он держал в руках странную конструкцию с пружинами и колёсиками, и щурился, что-то прикидывая про себя.

Фарид, толстячок в тёмно-синем платье с вечной отеческой строгостью, листал какие-то свитки и одновременно отчитывал ассистента, не поднимая глаз:

— Вы думали, если скрепить шестерню волосами мертвеца, она будет лучше крутиться? А вы пробовали… думать⁈

Бруно Джакобиан — теперь уже ректор, сидел на простом стуле в углу с таким лицом, как будто у него опять недавно отца убили. Даже присутствовала припухлость, как после слез.

Он сидел в стороне от всех, окруженный хмурыми вооруженными студиозами, отбрасывая в сторону листы которые ему подавали периодически вбегающие в боковую дверь служки. На нём был доспех из кожаных чешуек, каждая — в виде крохотного развёрнутого свитка. Даже шлем — из таких же. Сейчас он не светился, но я знал, что Бруно умеет превращать эти свитки в магические изображения, словно снимая фотографии. Довольно странно, что он во всеоружии.

Они даже не сразу меня заметили. Что не скажешь о их слугах. Стоявший рядом с Фаридом похожий на писаря студиоз довольно грубо потряс его за расшитый полумесяцами рукав. Фарид поднял на меня глаза и не торопясь встал, громко сказав, привлекая внимание остальных:

— Сеньор Магн, мы вас не ждали.

— Но я, как всегда, вовремя, — ухмыльнулся я. Мне нравилось это место. Даже больше чем подвал Вокулы, хоть там меня всегда радовали преумножением моего богатства. Я прошествовал к тронному стулу Ректора и водрузился на него. Ужасно неудобная штука. Обведя взглядом присутствующих, я понял, что они… боятся? Ждут, что я устрою им разнос?

Я кивнул на окно, выходящее во двор. И спросил:

— Третий?

— Первый оказался… недостаточно прочным. Второй на крыше мастерской, — ответил Бруно устало. — Впрочем, второй некоторое время даже держался в воздухе.

— Ага, — сказал я. — Кто-нибудь из вас летал?

— Увы, нам нельзя брать на себя такой риск, — ответил Каас в своей прямолинейной манере. — Взлетает наш младший коллега. Аурелий. Он легче. И, хм, бездетен.

Опять повисла неловкая пауза. Бруно вздохнул и пояснил:

— Он владеет магией воздуха, и он ваш дальний родственник. Уверяю, ему ничего не угрожает. Горшок… Тьфу ты, демоны! Воздушная повозка вряд ли оторвется от земли.

Фарид и Каас гневно вскинулись… Но промолчали.

Я поднял с пола листок грубой бумаги с относительно ровными краями. Похож на очень дешевую туалетную в моем мире, только толще. На нем были рисунки, и целые абзацы текста. Местные расчеты, надо полагать.

— Рассказывайте, — велел я. — Расскажите простыми словами, как ребенку. Знаете, это бывает полезно, проговорить проблему вслух. Начните вы, Фарид.

Это был правильный выбор. Многоопытный Фарид сразу задал нужный тон, и хотя его то и дело довольно хамски перебивал и «поправлял» Каас Старонот смог внятно объяснить тупик, в котором они оказались.

Сначала они попросту скопировали «воздушный змей» ректора Фро. И немедленно выяснилось, что летать на нем может человек только «весьма талантливый к воздуху». Следующая конструкция была сделана с упором на усиление природного таланта воздухоплавателя. Они даже показали «чертежи» — по сути, просто рисунки. К моему легкому удивлению, усилителями магии выступили не ожидаемые мной рога демонов, а особым образом обработанные бронзовые пластины. Я велел достать Сперату щит, который усиливал магию огня. И спросил, тот же принцип работы в их устройстве. Деканы осмотрели щит с уважением, но без особого удивления. «Эту вещь, сделал, несомненно великий мастер. Однако секрет изготовления таких вещей известен и нам». Океееей. Я осторожно спросил, могут ли они повторить, они осторожно ответили, что да. Хотя это довольно трудоемко. И, судя по тому, что отвечал Каас, это было ближе к алхимии, чем к металлургии. Фарид, верно угадав куда я думаю, тут же добавил, что это возможно только с бронзой, а вот секрет бронзой, что прочностью мало уступает железу, ныне утерян. Оттого доспехи из магической бронзы будут тяжелы, и не столь прочны. Поставив себе мысленную зарубку на будущее, я вернул разговор к летающему горшку.

Второй вариант смог себя поднять. По сути он напоминал скорее парус с дующим вверх вентилятором. «Пилота» на долго не хватило, к тому же выявились проблемы с управляемости.

Монструозный механизм од номером три попытался решить сразу все проблемы. Внутри бочки помещалась некая алхимическая жидкость, которая теоретически могла поддерживать поток воздуха, стоит его один раз запустить. Подъемной силы не хватало, поэтому кто-то умный вспомнил о птицах, и поэтому они решили сделать не просто опирающиеся на восходящий поток крылья, а крылья которые еще машут. Принайтовали к бочке сложную шестереночную передачу для крыльев, чтобы человек мог махать этими не маленькими штуками. Ну и хвост, чтобы управлять полетом.

И уже на стадии постройки всем стало ясно — не взлетит. Конструкция переусложнена, перетяжелена, да и просто уродлива.

Короткая выжимка сути не передаёт всей той бури эмоций и споров, разгоревшихся у меня на глазах. Я устроился поудобнее, принял от Сперата бокал вина — жаль, попкорна тут не водится — и внимательно слушал.

Тут не было концепции научного подхода: выдвигаемая теория не подтверждалась проверяемыми экспериментами. Вместо этого у каждого уважаемого учёного мужа было своё мнение, которое он отстаивал. К счастью, в основном — опираясь на авторитеты прошлого, цитируя отрывки из их «Диалогов» и «Размышлений», не переходя сразу к магии.

Во многом благодаря сеньору Бруно.

Он выступал третейским судьёй и обладал обширными познаниями. Говорил холодно, коротко, весомо. И не допускал споров. Прямо как я — на поле боя.

Вспыльчивый Каас и упрямый Фарид в этот момент были больше похожи на моих рыцарей, сцепившихся из-за спорной добычи, чем на интеллигентных учёных из моего мира. Теперь понятно, почему Бруно Джакобиан с охраной и в доспехах. Тем не менее, он умело использовал угрозу применения силы — и делал это правильно.

Это легко определить: если угроза от тебя есть, и всё идёт так, как ты хочешь — значит, ты всё делаешь правильно. А если у тебя есть сила, но тебя никто не слушает — ты делаешь что-то не так.

Землевладелец не ходит по полю и не пинает крестьян в начале каждой грядки. Я не отвешиваю леща каждому купцу, которого Вокула считает должником. Сперат не стоит с арбалетом за спиной каждого моего пехотинца в бою.

Я по-новому посмотрел на Бруно. Он сильно изменился. Этот человек посвятил себя науке, был мягким с людьми — и вообще слишком добрым для Караэна. Вот только, увы, это оказалось легко поправимо.

Надо будет спросить, что у него там с раскопками, что он так посуровел.

Я прекрасно проводил время, но нас прервали: в двери вбежал студиоз со свежим фингалом. Он схватился за лохматую голову, с удивлением уставился на пустую руку — не заметил, как потерял берет. Но тут же поклонился и крикнул в пол:

— Простите, сеньоры! Ректор Бруно! Они запускают Горшок без разрешения!

Глава 13 Идеи горят

Хотел бы я сказать, что все тут же вскочили и забегали. Увы, жизнь — не ситком, где эмоции преувеличены, а поступки напоказ. Дернулся разве что Фарид, сидевший у окна — он попытался выглянуть во двор. Только тут я заметил, что он босиком, с лодыжкой, обмотанной льняным бинтом. Попытался привстать — и тут же сел обратно, зашипев от боли.

Каас, державший в руках кусок деревянного каркаса, обложенного перьями, мрачно выругался, не поворачивая головы. А Бруно Джакобиан — закрыл глаза и молча приложил ко лбу два пальца. Только теперь я понял, что его грусть и отёчность — следы хронического недосыпания.

Все замерли, ожидая его решения. Так же, обычно, смотрели на меня. Я даже почувствовал укол ревности.

Бруно всегда напоминал мне учёного из юмористической вставки — весь в чернилах, с вечной ссадиной на лбу, оттого что постоянно врезается в нижнюю полку. Когда-то он встречал меня в этом кабинете как испуганный, но гордый профессор — в шёлковом халате, расшитом звёздами. Сейчас, в волшебной броне, он сидел в тишине — и все ждали его решения.

Бруно открыл глаза и уронил слова, как чент нищему. Небрежно, но с достоинством:

— Не мешать. Пусть попробуют.

Я не удержался и развернул кресло к окну. Не так, чтобы толпиться как зевака, но с удобным обзором. Мне было видно помост и Горшок на нём. Бруно подошёл ближе, но встал так, чтобы не загораживать мне вид. Фарид демонстративно углубился в чтение аж зелёного от времени свитка. Каас перебирал свои хитрые штуковины. Только по затихшим разговорам можно было понять, что «пуска» тут очень ждут.

Запуск произошёл минут через двадцать. Аурелия, жилистого юношу с фанатичным взглядом, усадили прямо на бочку. Все были слишком заняты важными и умными делами, чтобы предусмотреть седло, поэтому парнишку просто привязали ремнями к доскам и проверили систему рычагов. Два подмастерья остались рядом и начали вращать маховики — шум усилился, крылья вздрогнули и медленно, с отчаянным визгом заскрипели. А потом начали махать.

К моему удивлению, они не просто двигались вверх-вниз, а по сложной траектории, в самом деле копируя крылья птиц. Как бы ни относился я к этим людям с высоты технологий своего мира — они, без сомнения, были гениальны.

Ещё через минуту Аурелий исчез из поля зрения.

— Он взлетел⁈ — спросил я.

— Нет, — ответил лектор. — Платформа рухнула.

Я не смог сидеть спокойно. Встал с тронно-пыточного кресла и подошёл к окну. Сквозь облако пыли мы увидели, как из-под обломков бочки торчит рука, сложенная в жесте, которым в Караэне обычно сопровождают слово «отлично». Студенты вокруг радостно кричали — если без ругательств: «Это была лучшая попытка!»

Я тяжело вздохнул. Потом рассмеялся. Даже не от насмешки — от уважения. Эти безумцы и правда пытались взлететь. И, Пан мне в свидетели, однажды у них получится.

— Мы почти закончили чертежи новой модели, — сказал Бруно. — Хотите взглянуть?

— Нет, — сказал я. — Мне кажется, вы не туда думаете. Лучше сделать иначе…

Я услышал, как Фарид за спиной тяжело вздохнул. Бруно ещё больше погрустнел и отвернулся. И только несдержанный Каас буркнул:

— Ещё и этот…

Их можно понять. За последние дни они выслушали столько «гениальных» идей, что от Герцога Караэна, Хранителя Пустого Трона, вряд ли ждали чего-то дельного. И были правы. Я не особо силён в… как называется наука о самолётах? В общем, ничего по-настоящему умного я им сказать не мог.

Но я мог показать направление.

Я поискал глазами и нашёл подходящий листок. Поднял его с пола, подошёл к столу и быстро свернул бумажный самолётик. Бумага плохо держала форму, а я давно ничего подобного не делал. Но пробный запуск увенчался успехом: самолетик пролетел через всю комнату и стукнул в лоб как раз тому сдавале, что стоял у двери и донёс нам весть о несогласованном запуске Горшка.

Я в полной мере насладился потрясённой тишиной.

— Мы делаем не то… Мы копируем то паруса кораблей, то крылья птиц, — сказал за моей спиной Бруно. — Нам же нужно создать устройство, что несёт человека. Это цель. Как есть цель у стрелы.

— Нам нужна стрела, а не птица! — обрадованно крикнул Каас. — Наконец вы начали меня понимать!

Они снова вступили в спор — всё ещё подчёркивая свою изначальную правоту, но я уже видел: перья на черновиках выводили совсем другие крылья и обводы. Бруно задумчиво махал свитком в воздухе, смотрел как папирус разгоняет воздух и хмурился. Фарид тщательно изучал мой самолётик и копировал его по сгибам, делая свой.

Я тем временем осторожно присел на край стола, нашёл пустой с одной стороны лист, придвинул к себе хитрую чернильницу-непроливайку, макнул в неё вычурный серебряный стилус — тут ими пользовались вместо перьев — и начал чертить чертёж. Клякс я наставил преизрядно — писанине Магна учили по остаточному принципу. Однако через пять минут остался вполне доволен результатом: общий вид, размеры, пара разрезов.

— Это… прекрасно… — выдохнул Бруно. Он стоял очень близко. Наверное, уже бы на меня залез, если бы не рука Сперата, которой он придерживал Ректора. — Где вы этому научились?

— Так должно быть понятнее. Сможете сделать?

— Да, конечно!

Я решил задержаться и нарисовать воздушный винт. Не думал, что они возьмутся за работу по моим наброскам сразу. Я опять забыл про магию.

Фарид дохромал до камина и прямо там, с помощью кувшина, из которого один из его помощников лил воду, нарезал заготовки из кожи и дерева. Он ускорял струю воды и сжимал её до игольной тонкости — и вода достаточно легко резала дерево и кожу. Мне случалось видеть, как чем-то похожим кромсали и плоть в бою, но это было слишком манозатратно.

В общем, минут через пять передо мной уже лежал миниатюрный воздушный фонарик. Я сам срезал Когтем верхушку толстой свечи, установил её в держатель, попросил Сперата поджечь фитиль — и держал сделанный из бумаги кубический верх над пламенем. Когда я уже начал думать, что не сработает, рука ощутила едва заметное давление. Я убрал ладонь — и фонарь медленно взлетел.

— Тёплый воздух легче холодного. Если его нагреть, то он потянет вверх, — объяснил я. — Никакой магии.

— Мы видим, сеньор Магн, — ответил за всех Бруно.

— Вам нужно придумать, как заставить это двигаться в нужную сторону, — продолжил я и показал на воздушный винт. — Попробуйте сделать это. Должно быть похоже на крылья ветряной мельницы…

— Ничего не выйдет, — заявил Фарид.

Он ловко подвесил к пролетающему мимо воздушному фонарю деревянную фигурку человека, выуженную из груды барахла рядом. Фонарь стремительно спикировал на стол.

— Что хорошо для малого, то плохо для большого. И наоборот. Чтобы греть воздух достаточно долго, потребуется целый воз дров. А их такой куб не поднимет, — он сделал паузу и добавил: — Но я знаю, как решить эту проблему. Надо сделать усилитель, как в Горшке, но для таланта к огню…

— Ладно, не буду вам мешать, — я встал. — Последний вопрос. Насколько усиливают таланты ваши устройства?

— Не намного. Но они позволяют экономить силы.

— Не намного? — я сел обратно. — Есть ли среди ваших студиозов талантливые к огню?

— Да вот, хотя бы он, — махнул рукой в сторону сдавалы Бруно.

— Какой силы ты можешь призвать огонь?

Тот надменно ухмыльнулся — и сотворил крохотную огненную пчелу.

— В камин! — заорал Фарид. — Направь её в камин, дурак!

Пчела метнулась по комнате, уже теряя форму — было очевидно, что студиоз потерял над ней контроль. Немного стыдно признавать, но Фарид среагировал быстрее меня. Зато моя реакция была куда более решительной.

Я выхватил меч и рассёк огненного конструкта в воздухе. Пчела взорвалась вспышкой — меня обдало жаром, и волосы на висках зашипели. Запахло палёной курицей. Хуже того — загорелись листки и хлам на столе.

Фарид протянул руку, и в мою сторону пошла волна холодного, мелкого снега, гасившего огонь. Не успел он осесть, как Фарид сжал кулак — и снег обратился в водяную взвесь. Пока писцы, сам Фарид и Каас спасали бумаги, стряхивая с них влагу, Бруно отчитывал неудачливого огневика. А его охранники тем временем придержали виновника, чтобы тот не сбежал, и пару раз сунули кулаком в живот — без особого фанатизма, но доходчиво.

Благодаря Фариду и его таланту, всё оказалось не так уж и плохо. Большинство важных свитков были написаны на пергаменте — а это кожа, она стойкая. Да и черновики на столе всё равно утратили актуальность. Не считая того, что я слегка промок и потерял большую часть бровей, урон был минимален.

Наконец, огневик удостоился торжественного леща от Сперата — тот, видно, сдерживался, видя, что меня происходящее скорее забавляет. Затем студиоза поставили перед открытым окном. Он вытянул руку, сложил пальцы в жест, будто держал пистолет, и «выстрелил» огнём. Впечатляло слабо — сантиметров тридцать огня, не больше. В детстве я такое же показывал, правда, с зажигалкой и баллончиком освежителя воздуха.

— Сперат, достань щит. Тот, что даёт огонь, — распорядился я.

Со щитом огневик выдал уже настоящую струю гудящего пламени — метров на пять. Это, конечно, и близко не дотягивало до уровня отца Магна или Гонората, но выглядело внушительно. Мне бы такую штуку лет десять назад — многое пошло бы проще.

— Нет… Настолько сильного увеличения у нас и близко не было, — сухо констатировал Каас.

Студиоз-сдавала сам пришёл в такое изумление, что даже попытался не отдать щит обратно Сперату, когда тот его потянул. За это получил ещё один лещ — уже с чувством — и растянулся на полу. Никто особенно не обратил на это внимания.

— Позвольте, — сказал Каас, выдернул щит у Сперата и тут же углубился в дело. Сперат растерянно взглянул на меня, но я только покачал головой.

Каас тем временем, ловко орудуя инструментами из многочисленных кармашков своего передника, быстро вскрыл щит, снял заднюю крышку — и обнаружил знакомые мне пластинки, заполнявшие внутреннее пространство. Распиленный демонический рог. Но взгляд Кааса остановился не на них.

— О, я слышал об этом сплаве! — воскликнул он с азартом. — Выдающееся достижение Ар’Зумель Химуса, прозванного Медным Безумцем…

Он потряс перед собой деталю щита, и аж раскраснелся от восторга:

— Смотрите! Видите эту пластину? Таким образом, когда человек с талантом держит щит за ручку, он касается сразу всех… эм…

— Кстати, — вмешался я. — А почему вы не используете этот материал? Ведь он явно усиливает магию.

Каас посмотрел на меня как на несмышлёныша и на миг замешкался с ответом. Бруно перехватил разговор, вполне резонно опасаясь, что Каас может что-то не то ляпнуть.

— Видите ли, сеньор Магн… Этот материал весьма редок.

— Дорог? — понимающе кивнул я Бруно.

— Да… И нет. Именно редок и труднодоступен. Увы, он настолько редок, что мы просто не имеем такой возможности…

Я невольно вскинул бровь. Редок, говоришь? Да у меня два мешка таких. Ну, сундучка. Но штук на пятьдесят таких щитов точно хватит.

Хотя… Это как с ламборджини. Машина редкая, у большинства нет, но у некоторых — коллекция. Некоторые законы природы в наших с Бруно мирах одинаковы: золото липнет к золоту, богатые становятся богаче.

— Хорошо. Оставьте себе, — я кивнул на разобранный щит. — Попробуйте приспособить это к делу. Сделайте сначала несколько уменьшенных копий, чтобы проверить теорию, прежде чем испытывать на людях. И покажите мне.

— Зачем? — спросил Фарид.

Он не говорил резко. Напротив, произнёс это вкрадчиво, с мягкой, тягучей интонацией, в которой чувствовались ветры дальних рынков, ароматы чужих пряностей и родословная, уходящая в хитрые сказки за-морем.

— Неужели необходимость в летающей повозке всё ещё существует?.. Или, быть может, вы хотите, чтобы мы что-то для вас изготовили, почтенный?

— Затем, что я хочу профинансировать ваши изыскания, — ловко увернулся от прямого ответа я, попутно с интересом обнаружив, что в караэнском диалекте действительно есть слово «финансировать». С корнем от глагола «держать», но по смыслу — вполне идентичное нашему.

Я отлично провёл время в Университете и уезжал оттуда в прекрасном настроении — даже с лёгким сожалением. На ужин я безнадёжно опаздывал, но даже неизбежная свинцовая тяжесть неодобрительного молчания Адель не могла испортить мне настроение.

За всей этой весёлой вознёй с воздухоплаванием я едва не забыл, что у меня было дело к Бруно. Вокула не меньше трёх раз мягко напоминал, что в Долине Караэна — трудности с продовольствием. Особенно в наиболее плотно заселённой её части — в контадо. С мясом частично спасают козы горных кланов, но пшеницу приходится завозить издалека. И это был мой третий вопрос Лилии — как быстро и просто повысить урожайность.

Иронично, но я ожидал от неё какого-нибудь магического способа. Вместо этого она рассказала мне о четырёхпольном севообороте. Хорошо ещё, что это был именно третий вопрос — сил на подробный ответ у неё уже не хватило. Кроме простой формулы: клевер — озимая рожь — пшеница — ячмень, она назвала автора древнего труда по земледелию — ещё времён Древней Империи — и упомянула, что копии его свитков хранятся в Университете Караэна.

Положившись на память Сперата, я велел ему повторить для Бруно и имя, и название свитка. Тот, услышав, искренне удивился.

— Конечно, сеньор Магн, я непременно проверю архивы… Но это труд… для крестьян!

— Вот как? — я приподнял бровь. — Я, всё же, хочу взглянуть. Но раз так — подыщите мне ещё несколько трудов выдающихся полководцев древности.

Впрочем, замотался не я один.

Уже после того как мы попрощались, и я даже успел выйти за врата Университета и сесть на коня, меня нагнали Бруно и Фарид. С другой стороны, если подумать, то именно сейчас, в окружении моей охраны, стоя у седла, мы были наедине как нигде в Университете.

— Сеньор Магн, у нас есть… некоторое предложение, — начал Бруно. — Видите ли, дело в том, что наш Университет в последние годы добился весьма заметных успехов…

— Мастер Бруно скромничает, — перебил его Фарид, чуть насмешливо. — Его элементали света, способные разгонять Вуаль Тьмы — выдающееся достижение! Лучшее за последние сто лет…

— Ну, не скажите… — засмущался Бруно. — А как же «Печать Цвета» мастера Элримонта из Цветочного Города, неподалёку от Таэна? Не думаю, что я смог бы оспорить его первенство… А ведь с той поры прошло и вовсе меньше сорока лет…

— Ближе к делу, сеньоры, — напомнил я о себе, мягко, но настойчиво.

— Дело в том, что Университет уже не может принять всех желающих к обучению. К тому же, лектории отданы под лаборатории сеньора Кааса… Так вот…

— Костяной Город, — подал голос Фарид, подтолкнув Бруно в спину. — Как вы знаете, мы его изучили. Внутри этого… образования довольно много пустот, вполне подходящих для нужд университета.

— И… разумеется, если мы своим примером сможем показать, что Костяной Город безопасен… — выпалил Бруно последний довод, словно боясь, что упустит момент.

Я уже было хотел кивнуть, но в моей голове прозвучал голос Вокулы:

«Никогда не следует помогать людям без их на то просьбы. Никогда не следует одаривать тем, что они просят, не выторговав условий. Иначе щедрость будет принята как должное.»

Поэтому вместо кивка я сказал:

— Это сложный вопрос. Сеньор Бруно, зайдите ко мне в поместье на днях. Полагаю, мы с сеньором Вокулой сможем помочь вам получить одобрение на это предложение в Серебряной и Золотой палатах. Нам лишь надо будет обсудить, что для этого потребуется.

Бруно радостно поклонился, а стоящий за его спиной Фарид — напротив, заметно помрачнел.

Глава 14 Пламя Мести

— Поймите, нам сейчас как никогда нужны эти деньги! Война это дорого! — это был, внезапно, Вокула. Они с Фанго с утра взяли меня в оборот. А у меня, между прочим, до обеда — публичный парад, рукоплескания от народа и секретный поход в тёмные подвалы. Дел невпроворот. С другой стороны, мне такой цейтнот даже нравится. Я придерживал Коровиэля, чтобы Вокула не отстал. Прогулки ему явно на пользу.

— Если… так как… — Вокула запыхался и отстал, чтобы отдышаться. Я придержал Коровку, но этим тут же воспользовался Фанго и довольно грубо вклинился в разговор.

— В контадо люди возмущены бесчинствами Инсубров. Мало того, что они захватили земли, так ещё и душат народ непомерными налогами. Я уже знаю о четырёх уважаемых людях, что собирают вокруг себя вооружённых…

— Кто самый опасный? — тут же насторожился я. — Какие силы?

— Эскер Дар. Вы его знаете, сеньор Магн. Он…

— Да, я его помню. Земли Дар тоже захвачены Инсубрами? — удивился я.

— Нет, но владения семьи Дар сильно разорены ужасом… тем, что оставил после себя Костяной Город. И это одна из бед. Эскер — лишь острие копья народного гнева, но его уважают…

— Что ты предлагаешь? — прямо спросил я, слегка наклонившись к нему в седле.

— Говорят, если пшеница поражена болезнью, её лучше сразу сжечь. Так можно сохранить остальной урожай ценой одного поля. Как бы оно ни было дорого… — весьма иносказательно предложил Фанго всех убить. Я придержал Коровку, не столько натягивая поводья, сколько не давая ему тяпнуть Фанго.

— Сначала хочу поговорить с ним. И с долгобородами. А ты — делай необходимые приготовления, — наконец тихо ответил я.

Фанго поклонился и затерялся среди моей празднично наряженной конной свиты.

У нас каждое утро планёрка. Одну пропустил — и уже всё горит. И вообще, всё на мне держится. Это неправильно. А если меня убьют? Работа-то у меня опасная. Надо что-то менять.Текучка выматывает.

В этот момент меня догнал Вокула.

— То, о чём мы говорили с вами, сеньор Магн. Подруги для солдат и… кхм… нуждающихся мужчин… — начал он сначала.

— Называй их уже шлюхами, сеньор Вокула, — хмыкнул я. — Адель рядом нет, тебе нечего стесняться.

Я сказал это громко. Дукат за моей спиной угодливо хохотнул.

— Женщины называют шлюхами тех, кто даёт любовь бесплатно. Это снижает ценность остальных. А подругами — тех, кто готовы отдаться за подарки. Я не стесняюсь, я лишь говорю на понятном для всех языке. У мужчин всё наоборот, но они не придают должного внимания таким деталям, — немного ядовито отозвался Вокула. Физические упражнения сделали его несдержанным. — И вы знаете, что я прошу от вас лишь согласие…

— Нет! — рявкнул я. Вздохнул. Привычка — реагировать на давление агрессией. Особенно на того, кто от тебя зависит.

Вокула уже пару дней носился с идеей обложить проституток налогом. С помощью Фанго он вдруг выяснил, что только в лагере наёмников за Военными Вратами их пара сотен, а в округе Караэна этим подрабатывает, как бы не каждая десятая. Счёт шёл на тысячи. Вокула увидел блеск золота — и ослеп.

Я пока не смог подобрать нужные слова, чтобы объяснить очевидное: стоит только государству, а вернее, такому рыхлому протогосударственному образованию, как Караэн, влезть в это — и всё пойдёт через… Ну серьёзно, как он собирается драть налоги? По количеству сделок? Увы — товар из рук не переходит. Мытарей пошлёт следить, кто трахается по любви, а кто — за деньги? Сомнительно. А отслеживать взятки их же товаром?

К тому же границы тут размыты. Магн вон белал к вдове. Бедная женщина иначе бы просто не выжила — её даже из квартала не гнали за такое «ремесло». Ну что поделать, дело житейское. И если бы при Магне городской совет вдруг прислал к ней сборщика налогов — квартал вполне мог бы встать на её защиту. Да и Магн бы впрягся. Хамство это.

Эти тонкости ускользали от Вокулы. Надо бить в другое место. Что ещё? Скорее всего, именно так он и заложит фундамент организованной преступности. Хотя вряд ли — город всё-таки не такой большой. С поправкой на местное магосредневековье, работницы рта и… всего остального, скорее гильдию откроют, чем попадут под власть криминала или диаспоры. Тут каждый посёлок вокруг сам как диаспора, или мафия, выросшая из бутлегеров в Соединенных Штатах… Стоп. А вот и мысль.

— Сеньор Вокула, напомните мне, когда городской совет ввел высокие налоги на ввоз в город пива — для борьбы с пьянством? — вкрадчиво спросил я.

Он нахмурился. Вопрос был неожиданный, и он явно не мог вспомнить. Но и признаться в этом не позволяла профессиональная гордость. Я не стал его мучить и продолжил:

— И была ли в то время гильдия пивоваров столь могущественна? Или она набрала силу позже?

— Позже… В течение пары лет, — признал Вокула.

— Подумайте об этом, сеньор Вокула, — сказал я с поучительной рожей.

— Но это же совсем другое! — возмутился он.

— Подумайте ещё, — я смягчил тон. — Сеньор Вокула, вы торопитесь. Сядьте и подумайте: как вы будете собирать налоги? Кем? С кого? К чему это приведёт? Мне кажется, это плохая идея. Но я бы согласился с вами, если бы вы убедили меня в обратном. А вы, вопреки всему, что я о вас знаю, даже не хотите подумать. Вы ведь не спорили сами с собой — вы просто увидели возможность и тут же потянулись за ней. Если бы вы не торопились, вы бы сами смогли привести пару хороших доводов против.

Он хотел было возразить, но потом, с лёгким ужасом, поднял брови и даже замедлил шаг. Я расценил это как конец разговора и ослабил поводья, позволяя Коровке прибавить шаг.

В любом случае, мы уже достигли Старого Города и влились в узкие улочки — стальным потоком латных всадников, где пеших просто затоптали бы.

Мы не опаздывали, но нас уже ждали.

На центральной площади Караэна, у подножия Великого Фонтана, собралась толпа. Золото и камень, всплески воды, флаги гильдий и братств, гул голосов — всё перемешалось с запахами улицы, сталью, пылью и напряжённым ожиданием. Караэн затаил дыхание. Даже фонтан, казалось, плескался тише обычного.

Мы выехали торжественно, уверенно, на свободное место посередине площади. Передо мной стоял Джевал Гру. Без шлема. Ветер трепал его длинные тёмные волосы с прядями седины. Узкое лицо, с острыми скулами и шрамом через левую бровь, оставалось непроницаемым — словно высечено из того же камня, как и фонтан.

На нём был чёрный доспех гильдейской работы — грубый, но надёжный, без украшений. На щите за его спиной — жёлтая мантикора, герб Гру. За ним выстроился отряд: молчаливые, закалённые бойцы, дисциплинированные и в хорошей броне. Не просто наёмники — люди, идущие за своим командиром не по контракту, а по доверию.

Я остановил Коровиэля и подал знак Дукату. Тот ловко развернул знамя.

— Караэн не ищет войны, — произнёс я, обращаясь к толпе, — но и не склоняет головы. Инобал знает, что у нас много золота. Но он забыл, что мы можем взять плату и кровью.

Это был экспромт. Толпа молчала. Стоило бы согласовать свою речь с Вокулой и Фанго на утренней планёрке, но я её пропустил. Ладно. Теперь — что у нас дальше?

Джевал поднял взгляд на знамя, которое держал в руках Дукат.

— Это не твоё знамя, — сказал я. — Это знамя войны. От имени города я вручаю его тебе. Это — Пламя Мести.

В этом была своя правда. От гильдий до уличных мастерских — богатые люди Караэна пострадали, прямо или косвенно, от действий Инобала. Перебои с поставками, скакавшие цены на сырьё, даже отмененные заказы. Но главное — страх и злость. И, конечно, Хтонь, вырвавшаяся из-под Воющего Камня. Люди не были уверены, что за этим стоял Инобал, но раз власти заявили об этом — то следовало ответить. Своей хтони в Караэне пока не было. Зато армия была. И тянуть больше нельзя.

Я тоже посмотрел на полотнище.

На чёрной ткани пылала мантикора — не герб рода Гру, а стилизованный образ. Её пасть раскрывалась, как бы в угрожающем рыке. Хвост дёргался в такт ветру, а глаза вспыхивали багровым светом. На мой, избалованный компьютерной графикой, взгляд, Иллюзия была грубой. Но она была сделана талантливо, даже немного пугающе живой.

Это знамя стоило мне шестьдесят четыре дуката. Шестьдесят в казну Университета и ещё четыре я подарил студиозам, что трудились над ним лично. Впечатлённый их работой, я решил их наградить отдельно, хотя от Университета и добился хорошей скидки. Следующий заказчик, будь то Ин да Орс или Пиллар, заплатит в десять раз больше. Особенности местной экономики: лучше продать три стяга по шестьсот, чем десять по шестьдесят. Это плата за престиж.

Идея родилась с плащей-невидимок, как в детских сказках. Но маги быстро упёрлись в пределы своих сил. Однако зачаровать ткань — они смогли. И результат, признаю, получился впечатляющий.

«Пламя Мести» выглядело как нечто живое. Когда ветер трепал его, изображение искажалось. Мантикора на нём менялась — будто в гневе, будто в крике. Иллюзия была настолько искусна, что на расстоянии казалось: знамя дышит. Вокруг знамени воздух будто дрожал, как от жары.

Я сам на миг засмотрелся. Ну красота же.

— Я нарекаю его Пламя Мести, — уже громко крикнул я в толпу. — Потому что оно несёт только одно: возмездие!.

Я сделал знак, и Дукат передал древко Джевалу. Он взял его без лишних слов — только кивнул. Мантикора на его груди и пылающая на знамени будто встретились взглядом. Я негромко сказал, поймав его взгляд.

— Ты помнишь условия?

— Десять лет. Двадцать копий. Шестьсот дукатов. И если ты меня предашь — я достану тебя даже в загробье.

— Если возьмешь город за Башенной рекой, он станет твой. Но через десять лет, — повесил я ему морковку перед рожей. — А теперь иди.

Он обернулся к толпе. Развёрнутое знамя вспыхнуло под лучами светила, и люди расступились, пропуская его. Я услышал женский голос из толпы: «Пусть горит, но не в нашем дворе». В общем, на этом торжественные проводы закончились. Джевал, разумеется, ещё покрасовался — провёл войско вдоль стен, от Военных Врат до самого квартала Бурлаков. Потом ему пришлось возвращаться, чтобы отправиться по дороге, ведущей на юг. Был вариант сплавить его людей на баржах по реке, но по плану к нему должны были присоединиться войска из городков, граничащих с контадо Караэна, которые обещали службу мне и городу.

Каждый из них — кроха. Типичный отряд «союзника»: восемь копейщиков, три лучника, один арбалетчик. Но по записям Вокулы, уже набралось больше шести сотен пехотинцев и два десятка всадников. Как все эти ошмётки сплотить в единое войско — теперь проблема Джевала.

Союзнические договоры уже начали работать. Мы, под предводительством того же Джевала, отправили «вправить мозги» соседям одного городка, подписавшего договор первыми. С нами пошёл отряд регуляров и пара сотен «таэнской пехоты». Джевал вернулся через неделю. Шесть дней ушло на дорогу. На месте местные просто посмотрели на четыреста вооружённых людей, поняли, что даже если вооружат женщин, столько своих не соберут — и дали заднюю. Выплатили обиженным соседям виру и уступили спорную фруктовую рощу.

Это стало сигналом для нового всплеска активности желающих заключить союзный договор с Караэном. Караэн обещал защиту и возможность, пусть и ограниченную, для торговли в городе. Это было очень неплохо. А просил только солдат. Не очень много. Это было легко пообещать. Отличная сделка.

Конечно, следовало все проверять и перепроверять, не ввязываться в застарелую кровную вражду, уточнять сможет ли городок или сообщество поселений выставить обещанные войска и содержать их… Всем этим всё больше занимался Дйев. С одной стороны, я ему доверял. С другой — он лучше всех ориентировался в мешанине интересов Долины Караэна. На всякий случай за ним присматривали шпионы Фанго. «Ему будет трудно убежать», — сказал тогда мой помощник по непонятным вопросам. То ли мрачно пошутил, намекая, что у Дйева нет ног, то ли что-то предусмотрительно устроил.

Я много обсуждал предстоящую военную кампанию против Инобал — и с каждым разом находил её всё менее привлекательной. Нанести удар по владениям самих Инобал было крайне затруднительно: мосты через Башенную реку удерживали гарнизоны Башни. Я уже видел один — тупо замок. Фанго даже раздобыл планы для подрядчиков — Вокула охнул, увидев смету: сорок тысяч дукатов. Меня это тоже напрягло. Я думал, Башня беднее Караэна. По факту же, Вокула с трудом выдоил из обеих Палат жалование в сто дукатов в месяц для всей армии «Мщения».

Тем не менее, этого хватило, чтобы от стен Караэна ушли четыре сотни только пеших бойцов. Половину набрали здесь, половина — мои «таэнцы», во главе с Леонхартом. Наёмники привыкли к войне. Фрозен уже обустраивался — мотался между своим участком на осушенном болоте и домом в квартале Бурлаков. Леонхарту же было скучно. И не только ему. Многие пришедши со мной из Таэна наемники с радостью снова ушли на войну, хоть Караэн платил всего один сольдо пешему и один дукат на конного латника с «копьём».

Всадников у Джевала, кроме пары десятков личной гвардии, набралось около полусотни. В основном — из «птенцов» Дйева. Молодые, глупые, жаждущие славы. А война казалась, на первый взгляд, справедливой.

Своих регуляров-пехотинцев и старую гвардию из «таэнцев» я Джевалу не дал.

Четыреста пехотинцев и под сотню всадников, из которых латников — хорошо если человек сорок. Это батальон по меркам моего мира. Маловато для войны. Но для этого мира — весьма приличное войско.

Всё дело в том, что реально прокормить даже такую армию, не отрывая от себя, мог только такой город, как Караэн. Инобал же действовал иначе — отрядами по три–пять копий, то есть до двадцати всадников. Пехота в их набегах участвовала редко, в основном это были союзники по эту сторону реки. Рейдеры чаще жгли, чем уносили. Или — с ними можно было договориться. Или помочь ограбить кого-то, кто давно напрашивается. Это был просто большой гоп-стоп, растянутый по времени и пространству.

Джевала ждала муторная, кровавая, нудная война: расставить гарнизоны в ключевых точках — и это ещё не самое сложное. Гораздо сложнее заставить местных эти гарнизоны кормить. Предполагалось, что Караэн будет присылать провизию, но никто в это всерьёз не верил. А потом, опираясь на опорные пункты удерживаемые пехотой, Джевал будет охотиться за рейдерами своей дружиной. Стараться взять знатных в плен и добыть доспехи. Недели в кружении и засадах, с финалом в виде кровопролитной мелкой стычке. И не факт, что выследишь ты, а не тебя.

Нормальная, привычная местным война-мясорубка. Страдают крестьяне, благородные всадники зарабатывают престиж и деньги в своем национальном, привычном, хоть и опасном виде спорта.

Уверен, Джевалу это понравится. Пусть упивается резнёй. Попутно морально воздействует на тех, кто сотрудничал с Инобал, выписывает сочных лещей тем, кто за Караэн и Итвис, и особенно жестоко карает непричастных. Или в другом порядке. Мне все равно. Лично я в такой войне участвовать не хочу. Мне ближе наполеоновские планы — разбить врага в одном решительном сражении.

А главное — мне вдруг стало тесно в Караэне рядом с Джевалом. И это был отличный способ от него избавиться.

Оппозиция моему решению возникла там, где я не ждал. Адель. «Недостойно мужчины посылать на войну бесчестного наёмника вместо себя». Учитывая нашу внешне дипломатическую вежливость — как у представителей Великих Семей — можно сказать, что дело кончилось скандалом. Последнюю попытку изменить моё мнение Адель предприняла утром, когда я уже отправлял Джевала. Я даже пропустил планёрку.

Я остался непреклонен. Объяснял, что в Регенстве это норма. Наёмный профессионал лучше. Если есть деньги — зачем делать самому? Но внутри я знал: во мне что-то сломалось после взятия Вириина. Если Магн обожал войну — по моим ощущениям, больше, чем секс — я относился к ней как к необходимости. Делу, которое надо сделать и сделать хорошо. Раньше. А теперь меня воротит от одной мысли снова вести людей в бой.

Это я Адель так и не сказал.

— Приехали, сеньёр! Это здесь! — вывел меня из размышлений голос Сперата.

Я машинально оглянулся. Мы заехали в поместье — под предлогом снять латы. Я мог в них пешком топать весь день, но люди от них уставали. Все отнеслись с пониманием. А потом, взяв только самых близких слуг и телохранителей, я аккуратно выскользнул из дома, без большой свиты. Даже пронырливый Дукат не смог увязаться.

Второе дело, которое я запланировал на сегодня, было тайным.

— Сперат, ты идёшь со мной. Остальным остаться здесь. Кроме тебя, Волок. Ты тоже пойдёшь.

Глава 15 По лезвию правды

Первое, что начали делать в заново собранной Серебряной Палате — плодить бюрократию. Пока они, к счастью, не додумались до отчетов и формуляров, поэтому сейчас это выглядело довольно разумно — на любое городское дело, особенно под которое выделялся бюджет, создавалась комиссия. «Собрание», если перевести буквально, но уже сейчас это слово стало нести другой оттенок. Этих комиссий уже наплодили почти сотню, и в них состояло четыреста человек. Каждому из которых полагалась плата — в зависимости от занятости. Комиссия, что следила за состоянием стен, не получала вообще ничего, хотя и отвечала головой за своё дело. Комиссия, руководившая работами по осушению канала в составе аж десяти человек, получала по десять сольдо в месяц — самая многочисленная и самая высокооплачиваемая комиссия города. Разумеется, состоять в комиссиях могли только граждане, чьи имена были в Серебряной или Золотой книгах.

Я в это не вмешивался. С одной стороны, комиссии лучше всяких соцопросов подсказывали мне, что больше всего беспокоит «средний класс» Караэна и контадо. Сейчас им было плевать на всё, если сравнивать с возможностью обретения новых пахотных земель рядом с городом. С другой — скорость, с которой Серебряная Палата плодила комиссии, давала мне надежду: вовлечённые в городские дела «граждане» и в самом деле сплотятся и начнут осознавать себя как единое целое. Впрочем, это уже происходило прямо на моих глазах. С огромной скоростью.

Моё самоустранение от комиссий пошло только на пользу — всякие мудрые правила, вроде того, что человек не может занимать должность в комиссии более года, — это продукт мозгового штурма местных. Мне тоже казалось это разумным — защита от номенклатуры и коррупционных связей. Но один раз я всё же вмешался. Когда дело дошло до создания комиссии расследований.

В большинстве городов этого мира вместо тюрьмы были лишь места временного содержания. Наказание следовало быстро. Людей не кормили годами за счёт казны. Их судили — и либо отпускали, либо карали, либо выдворяли. Исключения были редки и связаны с богатыми узниками или политическими интригами.

Но Караэн становился уж слишком большим. Множились случаи крупных краж. Раньше было трудно что-то утаить — купец и его работники узнают свой товар, и даже один краденый тюк сукна почти неизбежно попадётся им на глаза на ярмарке. Не говоря уже о попытках украсть что-то у соседей в контадо. Раньше был почти единственный способ — украсть подальше и закопать лет на десять в землю. Ну, или организовать соседей и ограбить проезжающих мимо купцов — если дело выгорит, а мести удастся избежать, то можно раздать добро внутри коммуны. Продать — уже риск.

Сейчас, когда сделки всё чаще стали заочными, а в Караэне и контадо появилась толпа беженцев и «пленных», приведённых моей армией, у нас случился взрыв преступности. Крали утварь из домов, оставленные без присмотра инструменты, одежду, оставленную сушиться после стирки. И счёт происшествий шёл уже на десятки. Это, разумеется, всех возмущало. Караэнцы периодически устраивали шмон пришлым и избивали тех, кто им не понравился — то есть действовали старыми, проверенными методами. Но вскоре дело дошло до богачей. Уже трижды обнесли богатые купеческие дома и дважды не досчитались товаров на складе. Суммы были солидные — в десятки дукатов. Причём краденое нигде так и не всплыло. Все разумно предположили, что добыча переправляется для сбыта в Отвин или Башню.

— Такими темпами в Караэне скоро появится гильдия воров, — сказал я, когда мне об этом рассказали. Я сделал это на людях, во время светского вечера. На секунду забыв, что каждое моё слово важно для людей в этом мире, как мнение кинозвезды — для людей в моём. Мои слова ужаснули богатых караэнцев. Они знали, что такое гильдия, а теперь узнали что такое почти профессиональные воры и отнюдь не видели причин, почему бы такой не возникнуть. Надлежало принять немедленные меры — и их поручили придумать и исполнить комиссии расследований. Которую спешно под это создали.

И вот тут я вмешался. И совсем этим не горжусь. Я редко появлялся на заседаниях Золотой Палаты, но именно окончательно она утверждала все указы Серебряной. И когда было нужно, я присутствовал лично — чтобы не было попыток свернуть нужные мне инициативы. На этих сборищах было чертовски скучно — главы Великих домов или их полномочные представители и в самом деле могли отправить указ Серебряной на доработку, и вполне по делу — у них, как-никак, был опыт управления крупными экономическими предприятиями. Поэтому они всё довольно тщательно разбирали.

Указ о создании комиссии по расследованиям был для меня неожиданностью — мне никто не потрудился рассказать про эту текучку. Я сидел в Золотой Палате в тот день случайно, чтобы протащить закон о «резидентах» — то есть, жителях.

Вернув власть и словно желая наверстать упущенное, обе палаты с такой скоростью начали создавать для себя права и преимущества, что это стало проблемой для жизни Караэна. Например, был введён полный запрет на торговлю или обмен для неграждан. И если купцы это либо обходили, либо на их сделки смотрели сквозь пальцы — то для крестьян в контадо это стало серьёзной бедой. Предприимчивые «серебряные» уже покупали еду в контадо, сбивая цены, и продавали её на базарах вокруг и внутри Караэна, взвинчивая и без того высокие цены. Далеко не у всех в городе были родственники в контадо с хозяйством, далеко не все ремесленники были включены в «Серебряную книгу» — хотя туда и вписали почти тысячу имён после резни и разорения квартала бурлаков, — всё же это были далеко не все мужчины Караэна. Или их вдовы.

Я и сам не спешил обесценивать звание гражданина, поскольку постоянно повторял, что имя в «Серебряной книге» должно принадлежать лишь тому, кто с оружием в руках доказал готовность отдать жизнь за город.

Логичный ход — отменить ряд привилегий для граждан. Однако Вокула был против, и категоричен в этом: отнимать у людей то, что уже было дано, нельзя. Это сделает моё положение — и без того формального лидера — слишком уж шатким.

Но мой казначей тут же предложил выход — сделать категорию недограждан. Пусть имеют право торговать плодами своего труда в Караэне, или же перепродавать чужие товары по доверенности от полноправного гражданина. Первое снимало проблему со сбытом еды для крестьян в контадо, второе давало в руки купцам возможность вести дела законно — за мзду малую одному из граждан. Статус «жителя» даже нужен — его можно давать союзникам. Это бесплатно, но очень привлекательно.

И вот я сижу в Золотой Палате, жду, когда дойдёт очередь до закона про жителей, накачиваюсь вином — и тут дело доходит до «комиссии расследований». Вино, духота и скука заставили меня выступить — я, конечно, не специалист, но мог рассказать хоть что-то о работе правоохранительных органов. Опрос свидетелей, содержание под стражей до суда, пока вина не будет доказана, сам сбор доказательств и всё такое прочее.

Очень приятно, когда тебя слушают с уважением. Поэтому я разродился не менее чем получасовой лекцией. Меня слушали не только с уважением, но и с вниманием. Сразу после моего «выступления» Золотая Палата превратилась в мозговой центр и стремительно выработала два десятка правил для новой комиссии, которые полностью меняли её первоначальную форму.

По сути, на моих глазах, полагаясь только на общее направление, заданное мной, и здравый смысл, главы Великих семей с советниками и представителями выработали стройный и непротиворечивый концепт — то ли участкового, то ли шерифа.

Время тут такое, что единственная возможная ответственность — личная. Поэтому очень быстро встал вопрос: кто же возглавит новую комиссию? Поскольку именно он будет отвечать головой за… Да за всё. Если комиссия по надзору за стенами будет оштрафована или казнена, если не подлатает вовремя пролом, комиссия по осушению болота и рытью канала — если срывает сроки или допустит разворовывание средств, то с комиссией по расследованию всё куда туманнее. Это долгая, кропотливая работа, и должность не может быть временной. То есть, глава избирался пожизненно — или пока Золотая Палата не отзовёт его полномочия.

Дальше произошла короткая политическая дуэль, и с перевесом четыре против трёх (я воздержался) был выбран ставленник одной из семей.

Этого допустить было нельзя, но я поздно спохватился. Караэнцы слишком быстро учатся — они едва не провернули создание мощной политической силы в Караэне и назначение её главой подконтрольного им человека прямо у меня под носом. На глазах, точнее.

Пришлось вмешаться. Я встал и застыл под взглядами уважаемых людей.

— Сеньор Магн, — сказал один, пряча ухмылку в бороду. — Вы хотите что-то сказать?

Как ни крути, но меня поставили в ситуацию, где я проигрываю в любом случае. И ещё неизвестно, больше ли я проиграю, смолчав, или вмешавшись — в какой-то степени они поймали меня на моей же политике оставаться в тени. Теперь я или должен выйти на свет и сразу же превратиться в тирана, или начать терять рычаги власти. Как же быстро они этому научились. Учитывая, что куда привычнее для аристократов решать проблемы ударами клинка… А это мысль.

— Сперат, подай мне кинжал, что висит у тебя на поясе! — велел я.

Это случилось всего несколько дней назад. А сейчас, пока Джевал ещё водил парад под стенами, я уже шёл по владениям новой Комиссии Расследований следом за её новоизбранным главой.

Мы шли по узкому коридору, освещённому редкими, экономными свечами. Каменные стены были влажны от сырости, и пахло тут… как и должно пахнуть в тюрьме: пылью, человеческим потом, плесенью и старыми обидами. Забавно, что тюрьма совсем новая, а запах — как во всех.

Впереди, не оборачиваясь, шагал новый шериф города. Лысая голова поблёскивала в свете, словно полированная кость. Плечи узкие, но сухие, вся фигура — жилистая, угрюмая, как занозистый корень. Звали его Хауст, и весь город его ненавидел. И я. Может, даже больше остальных. Это наследственное, от Магна — именно Хауст в детстве порол Магна. Сердобольная экономка просила об этом слугу моего дяди, а не одного из наших, потому что не хотела, чтобы я потом сталкивался со своим палачом дома.

Хотя сейчас я понимаю: возможно, она просто не хотела навлечь гнев наследника на одного из своих…

Но если мои причины ненависти были сугубо личные, у горожан счёты с Хаустом были в одной барже с ненавистью к моему покойному дяде Эмилю. Их обоих Караэн помнил со скрипом зубовным: Эмиля — как ловца людей на мелких проступках и шантажиста, Хауста — как его правую руку и бывшего шпиона, который, говорят, продал бы родную мать ради должности.

Со стороны, конечно, всё выглядело мерзко: ну вот, опять «по блату». А я однажды ещё в том мире, до всех моих возможностей тут, дал себе зарок — стану президентом, и никакого кумовства.

На деле — всё было не так просто.

— Вы не первый, кто так думает, — вдруг сказал Хауст, не оборачиваясь. Его голос был одновременно грустный и злой, как звук ложки голодного наёмника в пустом котелке. — Я слышал, что обо мне шепчут. Но я прошёл испытание. Сам знаешь.

Хауст сбился с «вы», да и сеньоркнуть забыл. Не уверен, что ненарочно. Мы ведь давно знакомы. К тому же нас теперь ещё кое-что сближает. Связывает. Был у нас с Хаустом на днях момент очень интимного общения — когда между нами был только Кинжал Истины. Один из тех редчайших артефактов, что мы нашли в Горящем Пике, в заброшенной сокровищнице рода Итвис. Простой на вид, с чёрной рукоятью из обсидиана и лезвием, которое не тускнеет. Когда его вонзают в плоть — вырывается правда.

Гвена оставила его на память в ноге Сперата. Сперат с тех пор носил его на поясе. Очень кстати.

Претендент от Великих Семей — чей-то многоуважаемый дядя — получив надрез на тыльной стороне ладони, глядя мне прямо в глаза, выложил, что будет делать только то, что полезно для его семьи. После чего через процедуру «кинжалографии» прошло ещё пара претендентов. Забавно, что даже люди, искренне считающие себя честными, говорят твёрдое «да» на вопрос: «Сокроешь ли ты вора, если я дам тебе за то тысячу дукатов?» И искренне изумлялись — с поднятием бровей и расширением зрачков.

Копаться в душах людей не сильно лучше, чем в их внутренностях, но очень скоро поток желающих стать «шерифом» иссяк. И тут появился Хауст. Учитывая, что сам по себе он небыл внесён в «Серебряную», а уж тем более в «Золотую книгу», его появление в ратуше вообще вызывает вопросы. Но я не смог отказать себе в удовольствии порезать этого гада.

Каюсь, я беседовал с ним куда дольше, чем с остальными. Я даже устал стоять в неудобной позе, пока держал кинжал в руках, кинжал торчал из Хауста, а я заглядывал ему в глаза. Вот интересно: я когда-нибудь узнаю, о чём говорила Гвена со Сператом в схожих обстоятельствах?

Но в тот день я узнал, что Хауст — вполне заслуживает эту должность.

Он родился в Железной Империи, среди руин, на границе голода и войны. Его первая работа — ловить дезертиров. Он знал, что такое месть. Знал, что такое справедливость. И, что хуже всего, научился отличать одно от другого.

В тот же день Хауст стал Смотрителем Комиссии Расследований. Ему выделили людей, стол в ратуше и даже тюрьму. Тюрьмой это место можно было назвать лишь с большой натяжкой. Небольшой подвал при восточной стене, превращённый в место временного заключения. Да и заключали тут редко. Караэн не любил держать людей за решёткой. Штрафы, порка, изгнание — куда привычнее.

Когда мы подошли к последней двери, Хауст на мгновение остановился. Взгляд его был напряжён, губы сжаты в тонкую линию.

— Он располагает к себе, — сказал он тихо. — Но я чувствую, как кожа свербит. Что-то не так.

— Ты уверен?

— Хочешь — пройду проверку снова, — огрызнулся он.

— Не надо. Веди.

Внутри камеры сидел человек средних лет, с приятным лицом и мягкой улыбкой. Он тут не страдал. Сидел, как гость в гостиной, руки сложены на коленях, взгляд — чистый, спокойный.

— Сеньор Магн, — проговорил он, поднявшись. — Благодарю, что нашли время. Мне казалось, что вас это дело заинтересует.

— Я слышал, ты нашёл убийцу?

— Да, — он чуть склонил голову. — Случайно. Услышал разговор в трактире. Он сам проболтался. Я передал слова сеньору Хаусту, но, увы… его отпустили. Может, сеньор Хауст позарился на его золото?

Говорил он так искренне, так уверенно — что почти хотелось извиниться перед ним за доставленные неудобства. Я даже посмотрел на Хаустa, ожидая оправданий, гнева, возмущения. Его лицо выражало не больше эмоций, чем кафельная плитка, на которую попала струя мочи.

Я молча кивнул Сперату. Тот вытянул из ножен Кинжал. Протянул его рукоятью вперёд. Я на секунду застыл, чувствуя себя так, будто хочу порезать хорошего человека. Хауст перехватил Кинжал.

— Сеньор, это излишне, — сказал узник, не теряя самообладания. — Я же добровольно пришёл. Я помог.

— Конечно, — сказал Хауст. — Просто обычная мера. Такие теперь правила.

Он ещё не окончил фразу, а уже быстрым движением вонзил кинжал в плечо человека. Тот взвыл. Не от боли — от того, как вырывалась из него правда.

— Я! Это я! Я убил её! — закричал он, захлёбываясь. — Я не хотел, не знал, что она будет там… я… думал, что это шутка! Шутка! Я просто толкнул её! Только толкнул!

Слова вылетали из него, как искры из костра. Он корчился, прижимая плечо, кровь стекала по руке, но Хауст не отводил взгляда.

— Он подставил случайного человека, — выдохнул я. — Нарочно?

— Хотел — чтобы был виновный. Люди меньше задают вопросов, когда знают виновника, — ответил Хауст и, наконец, выдернул клинок.

Мужчина обмяк, тяжело дыша. В камере снова стало тихо. Только капала кровь.

— Этого человека мы забираем с собой, — сказал я.

Хауст вскинулся:

— Согласно правилам, его должны судить.

— Осудите заочно. Я свидетель, что он признался на испытании Кинжалом.

— Судья должен назначить наказание.

— Он назначит смерть, — сказав это, я развернулся и пошёл прочь. Волок едва успел шагнуть в сторону. Сперат последовал за мной — за узником придут наши слуги.

— Магн! Сеньор, — сначала вопреки этикету окликнул меня Хауст, но спохватившись и попытался смазать неподобающее отношение вежливостью. — Вы оставили Кинжал.

Я остановился. Сперат, урча как тигр, попытался прижаться к стене, чтобы освободить мне поле обзора. У него получилось наполовину. Я долго смотрел на Хаустa, протягивающего Сперату кинжал рукоятью вперёд.

— Я отдаю его во временное пользование твоей комиссии, — ответил я.

Хауст кивнул. Его лицо было каменным. Но я видел, как он сжал пальцы у бедра. Не радовался. Просто принимал, что теперь у него есть надёжный инструмент. Сперат отстегнул ножны и уронил их на пол. Возможно — случайно. Мы развернулись и покинули это неприятное место.

Глава 16 Чужие беды

Адель не встретила меня на лестнице поместья, когда мы загнали разгорячённых лошадей во двор. Я бросил вожжи Волоку — он единственный, кто мог удержать Коровку до прибытия подкреплений в лице двух здоровенных конюхов — и взбежал вверх по ступеням.

— Где моя жена⁈ — спросил я служанку, тащившую куда-то поднос с сервизом из отвинского стекла. Эта дура взвизгнула и уронила поднос. Я успел подхватить его у самой земли. Кубки и тарелки громко звякнули, но, кажется, ничего не разбилось. Служанка замолкла и рухнула в обморок. Её поймал Сперат. Я даже не шелохнулся — стеклотара потянет дукатов на шестьдесят, а служанке платят… сколько? Один-два дуката в год?

На крик примчалась экономка, выхватила у меня поднос. Пришлось повторить вопрос.

— В Большой гостиной, сеньор, — ответила она.

Я вошёл. Двери были рядом.

Большая гостиная изменилась. Возвышение с троном было занавешено плотной белой тканью с тонкой красной вязью растительных узоров. Варварская роскошь была заменена на лёгкое изящество Королевства Фрей. Теперь зал больше напоминал банкетную палату: длинные столы, белые скатерти, свет. Адель сидела на высоком стуле перед занавешенным троном Итвис, со свитком в руках и отдавала указания служанкам. Словно установила новый трон.

— Я уеду завтра, — сказал я с порога. — На охоту. Ядовитый вепрь. В городе ходят слухи, будто он потравил половину полей к западу от Орлиного Гнезда и задрал всех овец во всей долине. Ну и пару сотен человек, куда ж без этого. В контадо прячут хлеб, надеясь на скачок цен. Фанго утверждает, что в слухах есть правда. Один пастушок пострадал — лежит в лихорадке. Надо убить тварь, чтобы пресечь панику. Отдай распоряжения — проверь, что нужно на неделю для двадцати всадников и столько же слуг. Поедем налегке, без телег. Все — верхом. Заставь конюхов осмотреть копыта у всех лошадей и…

Адель встала со стула. Медленно. Без резких движений. Она не посмотрела на меня, когда заговорила:

— Это недостойно.

— Что? — я растерялся.

— Всё это, — она обвела рукой зал, своё платье. — Вы, мой муж, глава великого рода. А ведёте себя как межевой: охота, грязь, копыта… К тому же завтра у нас гости. Я уже пригласила их.

Я потёр лоб.

— Надо было сказать раньше.

— Вас трудно застать. Вокула, Фанго, охота, комиссии, тренировки со Сператом. У вас есть время для всех, кроме меня. Вы со мной только тогда, когда нужно кого-то принимать. Вам жена нужна лишь как мебель, которую можно выставить перед гостями?

Служанки и слуги, ещё недавно суетившиеся вокруг, исчезли, будто все они владели магией иллюзий не хуже Джевала. Я сел на ближайший стул.

— Простите, Адель, но я вас не понимаю. Что вы от меня хотите?

— Хочу, чтобы вы хотя бы делали вид, что я вам интересна. Мы не выезжаем вместе. Ни одной ярмарки с тех пор, как вернулись в Караэн. Ни подарков. Вы приходите поздно, уходите рано. Даже с Вокулой я говорю чаще, чем с вами!

— Это ведь хорошо? Он часто говорит умные вещи, — попытался я смягчить тон.

— Да, именно поэтому я его ещё не вышвырнула! — отрезала Адель.

Я встал и подошёл к ней ближе.

— Вы злитесь?

— Только на себя. На то, что становлюсь вам не нужна. Сначала — поздние прогулки. Теперь — охоты. Потом — всё. Я остаюсь в этом доме одна. С кружевами, с прислугой, с вашими делами. И даже вы уверены, что я справлюсь сама.

— А это не так? — насторожился я.

— Знаете, что хуже всего? Что я справляюсь. И это делает вас ещё дальше. Вы хотя бы бьётесь за город, который вас любит. А как бороться мне за мужчину, которому я, кажется, только мешаю?

Она отвернулась, но я успел заметить влагу в её глазах.

Я подошёл вплотную. Развернул её к себе. Так, чтобы её лицо оказалось рядом с моим. Почти лбом к лбу.

— Вам не нужно за меня сражаться, — сказал я.

— А вам не стоит меня забывать.

Я потянулся к её губам, но она с неожиданной силой вырвалась. С применением магии. Я отпустил её, чтобы не порвать тонкую ткань платья, но тяжёлый, как грех, резной стол, оказавшийся на её пути, отлетел в сторону, как табурет от пинка. Молчание.

— Скажи мне прямо, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты хочешь, чтобы я была рядом? Или чтобы исчезла — как всё, к чему ты прикасался? Подумай, прежде чем ответить.

И убежала к выходу. За ней последовали две фрейлины, которые, как оказалось, всё это время стояли в углу, сливаясь с обстановкой. Уходя, они бросили на меня такой взгляд, будто я залез на стол и насрал прямо на скатерть. Когда с Адель всегда ходила баба в латах, мне нравилось больше.

— Ладно, Сперат, за мной! — рявкнул я.

Раз жена устранилась, займусь всем сам. Мы выехали через полчаса.

День клонился к закату, когда мы свернули с тракта и по узкой колее, уводящей в овраг между холмами, добрались до каменного дома с черепичной крышей. Дом выглядел старым, но крепким. Найти его в этот раз было проще — у поворота стояла табличка с надписью: «Постоялый двор: для честных людей и чистых совестей» и стрелкой-указателем.

С тех пор как появилась газета, грамотность стала распространяться как зараза. Караэнцы начали стремительно учиться читать. Читать вслух новостной листок своим менее продвинутым близким резко повышало общественный статус. Оказывается, это лучшая мотивация.

Несмотря на новаторский подход к рекламе, сам «Постоялый двор» выглядел как обедневшее домохозяйство. Поля — всё под брюкву, совсем крохотный огород, обшарпанные домишки, обнесённые местами обвалившимся забором. Правда, полуоткрытая конюшня почти не уступала размерами моей в Горящем Пике. К тому же пахло приятно — жареным мясом и кашей.

Ворота были открыты. Во дворе слонялись подозрительные личности — видимо, путешественники. Но когда наша кавалькада с хохотом и топотом заполнила двор, они поспешили исчезнуть.

— Надеюсь, к нашей компании они отнесутся снисходительно, — буркнул Волок, спешиваясь.

Я посмотрел на него внимательнее. Он говорил редко, поэтому я всегда прислушивался. Так и не понял, к чему именно он это — осуждает ли шум всадников или облезлые стены местных домов.

К нам вышел жилистый мужик лет пятидесяти — с глазами, как два гвоздя, и жёстким голосом. С ним были несколько работников помоложе. Стариком его язык не поворачивался назвать. Вежливо, но с достоинством он отправил рыцарей в избу-едальню — или как это тут называется, — а разодетых пажей построил рядом со своими людьми и выдал задачу:

— Вон бочка с водой, себе новую привезите. Шагов сто в ту сторону, по дороге ручей будет, за холмом. Там приямок есть, наберите. Бочку, ежели утопите, — за ней вниз идите, там порожек, там застрянет. Если побьёте — шесть сольдо за ремонт! А если и обода утопите, — так все двенадцать!

Я терпеливо дождался, пока он наорётся на слуг. Особо не церемонился: одинаково командовал как нашими разодетыми пажами, так и своими одетыми в коричневую шерсть работниками. Когда он, наконец, покинул конюшню — рыцари сразу потянулись к еде. Хотя нет, есть они хотели ещё в обед. Но мы выехали, не пообедав. В дороге наскоро перекусили вяленым мясом, которое я заблаговременно набил в седельные сумки, но это было не то. Сейчас они не просто хотели есть — они хотели жрать.

— Я готов сожрать быка! — орал Дукат. — Хозяин! Жарь быка!

Крики встретили поддержку. Хозяин постоялого двора ответил грубо. Не то что без «сеньора» — вообще без всякого почтения:

— Сначала деньги покажите! Вас тут два десятка и четверо, по четыре ченти с носа! Один сольдо и ещё двадцать ченти, стало быть. Вино — отдельно!

Старый жулик округлил сумму в свою пользу, но я промолчал. Как и все остальные. Странно, но сейчас эти агрессивные ребята с приспособлениями для разделки хамов на запчасти — просто поржали. Впрочем, так и должно быть: если рубить каждого за «неуважение», крестьяне быстро закончатся. Да и Караэн, вон он, белеет вдалеке. Под его стенами убивать людей не принято — ставлю ченти против дуката, у него в городе куча родственников. Веди себя так хозяин хотя бы в паре дней пути от «родного дома» благородных всадников — риск был бы велик.

Сперат кинул ему два сольдо, и нас провели в большой зал с грубым, но чистым столом. Я боялся, что не влезем, но оказалось, что одной стены у дома попросту не было. Вместо неё — выход на что-то вроде летника, с выложенными из камня массивными столами и скамьями рядом. Экономят на дереве даже в мебели.

В центре каждого стола уже стояли глиняные горшки с чем-то мясным — служанки ставили их на угли. Кормили тут не только сытно, но и вкусно. Я так наелся, что решил остаться на ночь, хотя изначально собирался ехать дальше и разбивать лагерь у подножия гор. Мы ехали налегке, без палаток, но можно было заночевать прямо на попонах. Погода позволяла. Но зачем, если тут обнаружился здоровенный амбар, полный сена, явно предусмотренный под такие наплывы гостей?

Вечером я чуть отошёл от своих. Они уже успели выпить вина на сольдо, а теперь перешли на пиво — я отказался платить больше под предлогом «Завтра трудный день». Пока в ход шло моё серебро — все пили только вино. Но за свою медь — и пиво пошло в ход с удовольствием.

Я не хотел смущать людей — пусть немного отдохнут, поорут, посмеются. Немного походил вокруг. Двор действительно больше походил на небольшое караэнское поселение: домишки, поля, огороды… Лишь жилых построек было чуть больше, чем обычно. Для гостей. Потом загляну в конюшню — проверить Коровиэля, дать людям время на кружку пива без начальства. Допьют — и я приду, устрою шуточную жеребьёвку, кто встанет в ночную стражу. Сперат споёт что-нибудь или прочтёт на ночь, и все уснут. Я даже немного соскучился по этим походным будням. Может, и правда, начать снова выезжать на охоту?

В конюшне ко мне подошёл хозяин двора. Я едва сдержал вспышку раздражения — захотелось послать его. Он и так уже получил месячный заработок подмастерья Караэна за один вечер. Если ещё что-то хочет продать…

— Ваш путь через Орлиное Гнездо, сеньор? — спросил он. Теперь держался с достоинством, но гораздо уважительнее. Определил во мне главного. Хотя кого я обманываю — гербы на людях, цвет моих волос, Сперат, как ходячая достопримечательность… Он точно знал, кто я, но не заикнулся. Умен. И, похоже, грамотен.

Я кивнул.

— Да. Завтра на рассвете продолжим путь к Красному Волоку. Там видели следы вепря.

Он помрачнел.

— А мне брешут, что у Большого Забера он. Зверь опасный. Но и у нас в округе, скажу я вам… гложет.

Он протянул мне кувшин вина. Сперат забрал его. Хозяин посмотрел на меня из-под лобья:

— Я вот что скажу, милсдарь. Когда орлы — я про этих волосатых горцев — приходят с гор, они забирают всё. И молоко, и людей. Говорят — «по праву», мол, предки договорились. А мои вот предки — испокон веков пашут, платят налоги. И вот приходит хмырь в козьих мехах, а я ему ещё и дичь отдать должен? И дочь? А что — бывало.

Он боялся, поэтому торопился. И болтал лишнее. Значит, дичь тут водится. Интересно.

Мужик продолжил, уже другим тоном, будто только начал:

— Раньше тут три хутора было. Один — вон за холмом. Его сожгли. Не ночью, не разбойники. Просто пришли, обвинили в «водопользовании без разрешения» — и огонь. Эти же, бородатые. Я знал того парня. Он ручей хотел запрудить. Поля орошать, мельницу, может, поставить. Теперь — ни плоти, ни плотины. А на юг — хутор Бродских. Там мужик отказался дочку за горского выскочку отдать. Нашли потом его. С ястребиным пером в горле. Так что, выходит, живём теперь под горскими? А житья под ними нет. Что там у вас, в Караэне, думают?

Я тяжело вздохнул. Долгобороды всё ещё держали Орлиное Гнездо в осаде, насколько мне было известно. Местные феодалы ослабли. На набеги с гор никто не обращал внимания — грабили ведь чужих. Притязания долгобородов предпочитали не замечать — с хирдом драться не хотелось никому.

— Так это что, сеньор? Караэн теперь только на свои ткани и латы глядит?

Я спокойно смотрел ему в глаза. Сперат напрягся, готовясь ударом прервать дерзость. Мужик сдулся.

— Ну, да ладно. Надо, значит, ходоков в Палату слать. Может, и возьмёт нас Караэн под руку. Есть же у нас город. Верно мыслю?

Он с надеждой посмотрел на меня. Я продолжал изображать мебель. Он злобно фыркнул и попытался вырвать кувшин из рук Сперата. Тот спокойно подождал, пока тот безуспешно подёргается, пытаясь, и только потом с ленцой разжал пальцы.

Хозяин развернулся и вышел прочь.

Я повернулся к Коровке — и наткнулся на взгляд Волока.

— Я не даю необдуманных обещаний, — сказал я своему. — Потому и ничего не ответил. Но, думаю, нам стоит заехать и к горцам, и к долгобородам. Поговорить. А потом уже думать.

Волок кивнул и снова принялся чистить Коровиэля. Тот довольно щурился, как толстый, избалованный кот.

Утро было ясным. Ветер с гор приносил запах мокрой травы и, внезапно, — древесной смолы. Я помнил, что крутые склоны здесь покрыты корявыми соснами, цепляющимися корнями за щели в скалах… но чтобы аромат доходил аж досюда?

Мы ехали по узкой дороге, петлявшей между холмами. Позади оставались утопленные в брюкве поля, впереди же холмы становились всё круче, обнажая скальные выступы. Горы нависали, как молчаливые великаны, скрывшие лица в туманах. Через пару часов быстрого движения мы вынырнули из-за валуна — и нагнали передний разъезд. Он остановился: впереди показалось Орлиное Гнездо.

Плоская вершина каменного утёса, словно срезанная рукой древнего великана. В детстве Магн верил, что его и вправду построили великаны, но теперь я знал: природа и нужда умеют творить чудеса и без мифов.

Замок и крохотный городок на вершине скалы казались призрачными — отсюда, снизу, они были лишь тёмным наростом на сером утёсе, далеким и почти недостижимым. Тонкая лента дороги вилась по склону, будто змея — крутая, узкая, едва различимая. Верхом по ней никто не поднимался: слишком опасно. Всё необходимое доставляли на подъёмниках.

— Внизу, у подножия, раньше был рынок, — сказал Сперат, оборачиваясь к остальным. — И подъемники. Такие, большие деревянные платформы.

Теперь от них не осталось и следа — всё дерево разобрали осаждающие.

Я кивнул. Мы с Сператом были здесь раньше.

Подъехав ближе, мы разглядели осадный лагерь долгобородов: приземистые укрытия, словно вырезанные из самой скалы. Настоящие доты, сложенные из грубо отесанных каменных блоков. Ни знамён. Ни дыма. Ни костров. Всё скрыто, всё укрыто. Основательные, молчаливые, словно сама гора. Я уже успел забыть об этих их чертах, насмотревшись на демонстративные хирды, которыми они хвастались в мирное время.

Говорили, что ещё до осады они вырезали всех, кто жил у подножия скалы. Вышли из-под земли, как тени, убили — и исчезли. А потом прислали короткое письмо, без угроз и бахвальства:

«Верни нам наше или умри».

Что именно они считали своим — никто точно не знал. Может быть, сам утёс. В городе решили, что речь идёт о каком-то артефакте, скрытом в его глубинах. Или о прахе пращура. Я же склонялся к более прозаичному: им были нужны долины — плодородные, удобные, укрытые. А Орлиное Гнездо всего лишь контролировало их. Хотя, с долгобородами нельзя быть уверенным никогда.

Я посмотрел вверх на вершину. Ни огонька, ни дыма.

Экономят дрова? Или просто не осталось, что варить?

Я вспомнил потайной ход внутри утёса, начинающийся у Красного Волока. Нашли ли они его? Смогли ли добраться до выхода?

— Магн, — тихо сказал Сперат. — Ты всё ещё думаешь, что это просто стычка между горцами и равнинниками?

Возможно, я и вправду говорил такое вслух, в Караэне. Ложь трудно вспомнить — она не цепляется за душу.

— Нет, — ответил я наконец. — Похоже на старую войну, которая просто ждала удобного часа, чтобы начаться снова.

Глава 17 Тишина, которая ест

В моём мире не так много способов быстро и легко разбогатеть. Обычно это либо наркотики, либо магия. Но этот мир работает наоборот — тут наркотиков почти нет, зато магия на каждом углу. Поэтому старые рецепты успеха идут прахом.

Мы прокрались вдоль холмов, минуя разрушенные дома в долине Орлиного Гнезда, не приближаясь к укреплениям долгобородов. Низенькие бородачи славились нервным отношением к своим фортификациям. В Железной Империи шутили: погладить по голой заднице жену долгоборода у него на глазах и остаться в живых — может быть, возможно. При неких обстоятельствах. А вот потрогать кладку его стены и уйти — точно нет. Ни при каких обстоятельствах.

Я подозревал, что эта почти религиозная страсть к уничтожению чужаков вокруг их крепостей выработалась как естественная защита от лазутчиков. В любом случае, мне нужно было не сюда. Фанго говорил, что Ан (предводитель клана Инсубров) сидит в городке Ченти. Туда я заеду позже.

Вскоре дорога — а точнее, козья тропа — петляя, вывела нас в горы. Мы со Сператом ехали по знакомым местам, хотя пару раз я чуть было не сбился с пути. За пределами долины Орлиного Гнезда долгобороды никого не гнали. Некоторые поля стояли заброшенные, но в остальном — всё тот же контадо, только с поправкой на гористую местность. Люди выходили из домов или разгибались от работы в поле и долго смотрели нам вслед. Я не смог понять выражения их лиц.

Постепенно местность становилась всё более дикой. Поля и дома исчезли, на склонах больше не попадались фруктовые деревья — только узловатые, крючковатые карликовые сосны. А потом, как это всегда бывает, внезапно мы выехали к Красному Волоку.

Тут нас ждал растерянный авангард.

Вид красных песков — ещё тот сюрреалистический пейзаж. Неудивительно, что в него все залипли.

— Чуть правее вышли, — пробасил Сперат. И указал далеко в сторону. — Лагерь охотников за вон той скалой. Прячутся.

— Надо проверить. Вдруг они и правда там. Всем держаться спокойно, пока они нам не враги, — велел я.

Авангард самопересобрался — в него включились люди с относительно свежими лошадьми. Возглавил их Дукат, пользующийся уважением. Он повёл отряд вперёд, вдоль кромки красной пустыни, сразу рысью. Это была необходимая предосторожность: топот копыт слышно издалека, и любой, у кого есть хоть тень навыка к скрытности и желание не попадаться на глаза отряду всадников, вполне мог успеть спрятаться. Если ему дать немного времени.

Мы поехали следом. Отстали ненамного — и, завернув за валун, я с облегчением увидел: лагерь охотников на чудовищ не пустует. Промысловая артель была на месте.

Вот только встреча явно не задалась.

Охотники толпились на склоне, оседлав камни, и держали оружие наготове. А наши всадники уже целились в них арбалетами и копьями.

Посреди валяющихся пожитков и мёртвого коня стояли Репень и Дукат. Ну, как стояли… Дукат пытался убить Репеня.

Репень почти не изменился. Всё такой же жилистый, сухощавый, с прямым, насмешливым взглядом. Правда, теперь лысый. На плечах — потертый кожаный жилет с воротником из какой-то подозрительной шкуры.

Схватка была быстрой и резкой. Дукат размахивал мечом, полосуя воздух с хлёстким свистом. Репень уклонялся, выжидая момент для удара своим коротким, широким боевым ножом — почти гладиусом. Это была настоящая драка, без игры, с шипением стали и злым молчанием.

Охотники отступали вверх по склону, мои воины начали разворачиваться в линию — оружие поднято, пальцы напряглись.

Репень обескураживал — он отклонялся всем телом назад, как кунг-фуист в фильме. В фехтовании так не делают: из такой позиции невозможно ударить в ответ, да и в доспехе так сделать не получится. Но Репень был без доспеха. А Дукат это почувствовал.

Он рванулся наискось, пытаясь разрубить охотника одним сильным ударом. Репень в тот же миг изогнулся и скользнул в сторону, нырнул под руку Дуката и метнулся вперёд, выстрелив коротким мечом прямо в подмышку.

— Стоять! — рявкнул я.

Дукат успел отвести удар — локтем одной руки, а другой сунул Репеню в зубы латную перчатку. Репень отскочил, выпустив зажатый между кирасой и рукой клинок. Успел: отделался рассечением губы, но сохранил зубы.

Он вытер рот, посмотрел на кровь на пальцах — и вытащил второй нож. Ненамного меньше первого.

— Я сказал, прекратить! — заорал я, уже совсем не по-сеньорски. Двинул Коровку вперёд и захлопнул забрало.

Репень отступил, ловко запрыгнув на валуны, и начал подниматься вверх по склону. Дукат рванул за ним, семеня по-медвежьи и рыча:

— Выебу!

— Дукат! — раздался сверху голос, как грохот пустого самосвала. Я не сразу понял — это был Сперат. Я всегда подозревал, в нём что-то оставалось от даров Пана. — Внемли своему сеньору!

Дукат резко обернулся на усиленный магией голос. Уставился на меня. Сквозь прорези забрала я увидел его глаза — белёсые от ярости, совершенно безумные.

— Выебу… — снова прохрипел он. Уже тише, но по-прежнему не отводя от меня взгляда.

Я наклонился в седле, приоткрыл забрало и сказал негромко:

— Что, и меня?

Несмотря на напряжённость момента, сеньоры в железе за моей спиной коротко усмехнулись. И, кажется, именно это отрезвило Дуката. Он смущённо опустил меч и отступил в сторону.

Я проехал вперёд, снял перчатку, потянул поводья, поднял забрало и осмотрел охотников. Остановился на Репене.

— Рад тебя видеть, — сказал я весело. — Что ж ты не заходишь в гости? Где Дедушка Мо?

— Он решил, что пещера на краю Диких Земель уютнее Караэна, — буркнул Репень. — Люди подумали… и согласились.

— Городская суета не для всех, — философски согласился я.

На этот раз несколько охотников гыгыкнули. Репень, как человек попроще, иронии не уловил.

— Нас там чуть не вырезали. Вместе с твоим домом, Итвис!

Я уже отвык, чтобы мне вот так прямо заявляли, что я приношу проблемы. Немного подумал и сказал:

— Значит, ты ходишь в Дикие Земли, но Караэн кажется тебе опаснее?

Репень молчал.

— Мне нужен Дедушка Мо.

Молчание. Правильно. Политика «не говори — и не подведёшь себя». Ни намёка, ни оговорки, ни выражения в глазах. Я закинул другую удочку:

— Вы же по-прежнему торгуете с Университетом? Но, я так понимаю, нашли и других покупателей? Платят они хорошо?

Репень отвёл взгляд. А по закаменевшим лицам охотников стало ясно: не очень.

— Не пытаются зарезать и забрать товар вместе с деньгами?

Молчание.

— Хорошо, — сказал я. — Если не хотите в город, мне всё равно нужен кто-то, кто будет присматривать за Воющим Камнем. Передай Дедушке Мо моё предложение.

Ответа не последовало. Только жест рукой — и охотники стали расползаться по склону, уходя вверх и в сторону от нас. Оружие опущено, но всё ещё в руках.

— Репень! — крикнул я. Он обернулся. Минимум приличий соблюдён.

— Мне нужна та штука. С лапками. Как паук. И с красным камнем.

Я даже показал рукой, перебирая пальцами, для наглядности. Он не понял. Ему подсказали сзади:

— Медянник, шоле?

— Да! — с облегчением подтвердил я. — Мне нужно хотя бы парочка. Оставь мне проводника!

Репень махнул кому-то — и под копыта Коровки бухнулся мешок. Коровиэль фыркнул. Я успел удержать его от того, чтобы он растоптал мешок. Тут же подскочил сообразительный Волок. Волок осторожно заглянул в мешок и показал мне содержимое.

— Это оно. Сколько тебе платят за одного в Университете? — крикнул я в спину Репеня. — Вернись, я отдам деньги!

— В счёт старой дружбы! — ответил Репень, скрываясь за валуном.

— Сперат, разбивай лагерь, — велел я. — А сам готовься. Придётся идти в Красный Волок.

Кстати… где узник Хауста? Мы что, забыли его в поместье?

— Нет, мой сеньор. Он тут, — невозмутимо сказал Сперат и похлопал себя по жадносумке.

Оставив отряд разбить лагерь на «захваченной» у охотников площадке среди скал на краю Красного Волока, я углубился в царство красных барханов, прохладного безветрия и песка, который шевелился сам по себе. Со мной были Сперат и Волок. Первый давно стал моим продолжением. Второй увязался сам — я не стал его прогонять. Мальчик скоро станет рыцарем. Надо проводить с ним больше времени.

Поскольку коней пришлось оставить, я снял с себя латные поножи. Раньше мои доспехи были легче, да и я помнил, как тяжело идти по здешнему слипающемуся песку.

Мы не стали углубляться далеко, остановившись за первой большой каменюкой, скрывшись от глаз моей свиты.

— Почему вы меня назвали так же, как это место? — вдруг спросил Волок. Голос у него был тише обычного. Видимо, пейзаж действовал угнетающе.

— Если пройдём чуть дальше, ты сам услышишь, как песок шумит. Прямо как ты, когда полировал мои доспехи, — усмехнулся я. — Сперат, помнишь? Он же тогда соскрёб с них всю эмаль цветов Инобал до стали! Я думал он протрет в них дыру!

Волок резко помрачнел. Зря я напомнил ему об убийце его матери. Его все ещё пожирало горе. И он думал, что месть облегчит его страдание.

— Почему он всё ещё жив⁈ — вскрикнул Волок и схватился за кинжал. — Если бы Аст Инобал убил сестру Койраноса Брухо, то давно бы умер в мучениях! Брухо бы истребили его род, сожгли бы его замки…

Он захлёбывался словами. Даже ярости нужно учиться.

Я приобнял его за плечо. Осторожно.

— Койранос Брухо? — пробасил Сперат. Он обладал феноменальной памятью, но с вот во взаимосвязях благородных семейств путался.

— Надменный щёголь из Таэна. Впрочем, его отец стал Регентом, — не отказал я себе в удовольствии уточнить.

— Да, мой сеньор. Я просто удивлён, что Волоку пришло на ум именно это имя.

Действительно, неожиданный пример. Я опустился на одно колено, поправил Волоку берет и заглянул в его глаза. Месть — не цель. Месть — это приправа. Она хороша, пока не становится единственным, что у тебя есть.

— Каждый день Фанго рассказывает мне о семье Инобал. Куда они вкладывают свое серебро, кого ненавидят, кто ненавидит их. Каждый день я решаю, куда ударить. Иногда мы пишем письма в города побережья с обещаниями и лестью. Иногда письма идут в замки к влиятельным родам с предгорий. Иногда, наоборот. А иногда — отправляем убийц.

Волок оживился, но я не дал ему слишком воодушевиться.

— Это не война. Так я бы действовал и с союзником. Я всё ещё думаю, как именно заставить Аста страдать по-настоящему. Но он уже стражает. С каждым моим успехом, с каждым шагом вперёд его страх растёт. Аст трус, Волок. Страх — это тоже пытка.

Он не понял.

— Помнишь смертоплёта в Лабиринте?

Он вздрогнул.

— Представь, что нас со Сператом рядом с тобой нет. А он — есть. И каждый день ты знаешь, что он стал ближе. Представь, каково это.

Я дал ему время прочувствовать, и продолжил:

— Аст видит этого смертоплёта каждый день. С моим лицом.

Он молчал.

— И именно поэтому мы здесь. Чтобы стать ещё на один шаг ближе к замку Балдгар. Говорят, он неприступен. А я ищу способ это изменить.

Теперь Волок смотрел с интересом.

— А что это за место?

— Красный Волок — это не просто пустыня, — начал я. — Это существо. Не живое и не мёртвое. Не до конца.

Сперат мне помог объяснить. В своей, несколько поэтичной манере:

— У него нет рук, нет ног, нет глаз. Его руки чудовища, что он создает. Ими он пытается защититься, но он слишком слаб, и потому их слишком мало, чтобы успеть везде. Этот мир чужд ему. Воздух ядовит, а наша магия слишком слаба, — продолжил Сперат. И, конечно же, не смог без лирики. — Посмотри вокруг. Ты видишь умирающего великана, у которого даже нет рта. Поэтому он кричит от боли молча. Так, должно быть, ещё больнее…

Реальность, из которой прибыл Красный Волок, была более магической, чем этот мир. Видимо, он не сразу это осознал. Когда он попал сюда, он был вынужден захлопнуть портал, оставив часть себя в этом мире — неполноценную, отрезанную, медленно умирающую. Это и есть то, что мы теперь называем Красным Волоком.

— Ты хочешь его убить? — прошептал Волок, как будто боясь, что тезка его услышит. И посмотрел на меня восторженно.

— Я стараюсь не убивать без причины, — хохотнул я. — Сначала я пытаюсь поговорить.

Волок нахмурился.

— И для этого мы дадим ему язык, — похлопал я пацана по плечу и пошел вперед.

Мы уже дошли до подходящего места. Выступающий валун прикрыл нас от моей свиты. А красный песок выглядел тут достаточно глубоким. Я внимательно осмотрелся, ища искажения в воздухе.

Следовало опасаться местную «фауну». Монстров. Красный Волок создал их, когда надеялся на выживание. Теперь их слишком мало, и он не может даже защищаться как следует. Он экономит силы, не создавая новых, а они не возрождаются. Он не бездумный желудок — Лилия упоминала, что с ним вполне можно сосуществовать. Даже взаимовыгодно. Если договориться. Лилия даже подробно рассказала, как с Красным Волоком можно «говорить». Для этого нам и потребовался узник. «Ненужный человек», как выразилось говорящее дерево.

Сперат уже бросил на землю жадносумку и начал её расстёгивать. Волок тоже оглядывался по сторонам, настороженно. Сперат распахнул клапан, залез внутрь рукой по самое плечо. Долго шарил там рукой, что-то нащупал, сделал резкое движение и из сумки вывалился человек — связанный, с кляпом во рту, весь в пыли, но живой. Сперат деловито вытащил кляп. Узник застонал, задёргался и, заметив небо над собой, заверещал. Вопль был таким, что я чуть не выхватил клинок. Даже машинально огляделся вокруг. Нет, узник верещал сам по себе. Так кричать трудно. Когда ты в своем уме. Это плохо — если он сошёл с ума, то это может все испортить.

Но через пару мгновений крик стал осмысленным. Он хрипел сорванным голосом и твердил:

— Я падал! Я всё падал! Почему не остановился? Почему не разбился? Сколько это длилось?

Сперат с Волоком уже начали рыть яму лопатами, которые он прихватил из поместья. Я об этой мелочи не подумал — но Сперат был со мной при разговоре с Лилией и проявил похвальную предусмотрительность. Поскольку мне лопатой махать недостойно, я подошёл к узнику, успокаивающе его придержал за плечо. Он всё ещё дрожал, но уже мог говорить.

— Расскажи мне свои ощущения, — я кивнул на жадносумку. — Как оно?

Он покачал головой. Лицо у него было перекошено страхом, но не от боли — от невозможности объяснить, что он пережил.

— Мне казалось… будто меня бросили в яму, и я лечу вниз. Не быстро. Но лечу. Без дна. И я знал, что не умру. Никогда. Только это падение…

Он замолчал, всхлипывая.

Я присел рядом и протёр пальцем виски.

— А сколько ты там пробыл?

Он снова покачал головой.

— Не знаю. Мне казалось — годы. Или только миг.

Я выпрямился. Сперат в это время отсчитывал Волока — тот слишком низко наклонился, и теперь стоял, приходя в себя.

— Он думает, что падал. Значит, не чувствовал ни тела, ни времени, — сказал я Сперату. — Как в чёрной дыре. Плотность такая, что даже свет не уходит. И всё, что попало внутрь, не выходит.

— Но он вышел, — пробурчал Волок, — значит, это не дыра.

— Да, — поспешно согласился я. Ляпнул термин из моего мира. Хорошо хоть на местный язык перевел. И постарался заболтать промашку. — Это сумка. Еда внутри не портится. Сперат, помнишь козу?

Сперат хмыкнул:

— Носил её два дня. Когда достал — стояла себе, жевала ремешок.

Я посмотрел на связанного «языка».

— Так, слушай, вот зачем мы здесь. Ты полежишь в яме. Под этим камнем. Я тебя порежу, придется потерпеть. Просто на всякий случай, предупреждаю — терпи до последнего… Если что-то пойдёт не так — вернёшься в сумку.

— Нет! — заорал тот. — Только не это! Я… я лучше умру!

— Вот и хорошо, — сказал я спокойно. — Значит, постараешься выжить.

Я кивнул, и Сперат с Волоком, не теряя времени, уложили пленного в яму, вырытую в красном песке. Он ещё не понял, что происходит, пока Волок не начал зарывать его по плечи. Когда песок закрыл ему грудь, узник вдруг закричал — не как человек, потерявший контроль, а как существо, которому наносят вред на глубинном уровне. Хорошо, что сорвал связки и в этот раз было не так громко. Лицо его было похоже на очень грустный смайлик. Вот как выглядит неописуемое страдание.

— Он жжёт! — завыл он. — Этот песок! Он ест мою кожу!

Волок застыл, бросив взгляд на меня. Я присмотрелся — действительно, кожа на предплечьях уже покрылась алыми пятнами. Красный песок двигался. Микроскопически, но неестественно — словно жил своей жизнью. Жил, чтобы есть.

— Он его расплавит, — спокойно сказал Сперат. — Как воск у костра. Ещё пару минут, и он начнёт стекать.

— Нет, — покачал я головой. — Он нужен нам живым. Надо торопиться.

Я протянул руку:

— Волок. Кинжал.

Он послушно снял с пояса свой шикарный, украшенный золотом и жемчугом нож с волнистым клинком. Красивый. Дар какой-нибудь от купца, который через моего пажа хочет подобраться ко мне. Волок в жизни не сможет себе позволить купить такой. Нож был вычищен до блеска.

— Осторожно, — пробормотал Волок, но не помешал.

Я шагнул к узнику, который, закатив глаза, пытался выбраться, но песок уже схватил его намертво. Порыв ветра унёс с губ остатки мольбы.

— Спокойно, — сказал я голосом медсестры на колоноскопии, — это даже не больно.

Я встал над ним, взял его за волосы и аккуратно, как парикмахер, сделал ровный, неглубокий надрез на коже затылка. Узник замер — от страха, от шока, от невозможности понять.

Из внутреннего кармана я достал заранее приготовленный плоский диск с множеством похожих на контакты выступов по краям — медянник. Крохотный круглый амулет с алым камнем на лицевой стороне.

Я вставил его в надрез. Он не вошёл глубоко — просто лёг под кожу.

Пленный завизжал. Сначала — от неожиданности. Потом — иначе. Иначе, чем прежде. Не от боли. От того, что почувствовал. Что-то внутри.

— Вот теперь ты слышишь его? — спросил я. Подопытный только орал даже не пытаясь вырваться. Я пустил небольшое лечение, смыкая рану на затылке. — Волок, засыпай голову. Оставь только лицо.

Песок шуршал, укрывая всё кроме глаз, рта и носа. Узник плакал, но уже молча.

Я встал.

— И, что теперь? — ошеломленно спросил Волок, когда я отдал пацану его нож.

— Тебе надо учиться ждать, Волок. Это труднее, чем кажется, — ответил я.

Глава 18 Язык для красного песка

Каким бы наставительным тоном я ни советовал Волоку учиться терпению, первым не выдержал именно я.

— Ты меня слышишь?

Узник внезапно сел в яме. Видно стало, что кожа у него сохранилась лишь на плечах. Ниже — руки были ободраны до живых мышц, словно по учебнику анатомии. Впрочем, узника это, казалось, больше не волновало. На затылке у него устроился комок песка, связанный с Красным Волоком тонкой пульсирующей «пуповиной». Всё это напоминало сыпучую версию хедкраба.

— Да! — с трубным голосом провозгласил узник, как паровозный гудок. При этом, отвечая, он с хрустом вывернул себе челюсть. Так и остался сидеть с разинутым ртом — настолько широко, что туда можно было бы вставить два кулака. Сперат отстегнул клапан на чехле топора, а я, преодолев секундное оцепенение, шагнул ближе, положив узнику руку на шею.

Ноги подъедены, кожа полностью почти по всему телу съедена, бубенцы того… Связкам конец. Челюсть не сломана, но вывихнута, мышцы и связки челюсти порваны. Я вздохнул и пропустил через бедолагу мощную волну исцеления. Сосредоточившись на голосовом аппарате. Челюсть с хрустом встала на место.

— Послушай, — сказал я. — Я пришёл к тебе с предложением.

Узник вращал глазами врозь, как хамелеон, и вздрагивал всем телом.

— Ты меня понимаешь?

На этот раз он не стал рисковать и просто кивнул. Резко, амплитудно — так, что сам ударил себя подбородком в грудь. Я услышал треск, но, к моему удивлению, шея осталась цела.

— Тогда слушай. Ты лежишь здесь уже тысячу лет. И, если ничего не изменится, пролежишь ещё тысячу. Но у меня есть предложение: помочь нам. Мне. Мы ищем способ открыть порталы. Найти путь наружу. Если не я, то те, кто придут за мной, дойдут до цели. Люди — изобретательны. Мы не сдаёмся. Мы растём. Если ты станешь нашим союзником, сначала — одного города, потом — всей долины, ты поможешь нам вырасти, расширить влияние, восстановить Империю. Ты понимаешь?

— Да… — прошипел он, издавая жуткие, нелюдские звуки. Затем добавил: — Мне нужна плата. Еда и магия.

Я улыбнулся, достал медную пробирку с философской ртутью и аккуратно капнул немного на песок в стороне от узника.

— Неееет… яяяяд! — зашипел он, и тут же песок, где упала капля, зашевелился, вспучился и посинел, переходя в фиолетовый оттенок. Волна цвета поползла по поверхности, едва не зацепив узника.

Хорошо, что я отошёл подальше от него — неприятное соседство. Быстро закрыл флакон, спрятал его. Меня это обескуражило.

Чем глубже я погружался в местную магию, тем сильнее убеждался — в ней нет настоящих правил. Или, по крайней мере, я их не понимал. Алхимия особенно ясно это демонстрировала. В отличие от врождённого дара магии у аристократов, алхимики будто бы волей изменяли саму суть материи. И философская ртуть — серебристая, плотная, как масло, жидкость — была их краеугольным камнем. Я считал, что это концентрированная магия, чистая мана, созданная вручную.

Месяцы упрямой работы над каплей. А Каас Старонот, великий алхимик, варил её ведрами. Или, может, я преувеличивал. Хотя… может и нет. В делах ему помогало всё, что хоть как-то связано с магией — от сердец нежити до кишок тварей из Гибельных земель. Но алхимия — не химия. Однажды Каас похвастался, что улучшил «формулу», заменил «капли пота первородного быка» на «пол унции гнева». Я спрашивал Бруно, что это значит. Он ответил: гнев можно выразить через кровь, цветы, пепел с поля битвы. Всё символично, всё ритуал.

В этом и была суть: каждый алхимик из Университета создавал уникальные, неповторимые вещи. Сейчас, например, они мазали крылья новой версии «Горшка» раствором на основе ртути, чтобы обеспечить подъёмную силу. А направления задавали, рисуя на них особые знаки. Просто чернила, но с ритуалом. В Цветочном городе, говорили, всё проще — там писали «лети» магическими чернилами, и это работало. Как-то.

Но везде была философская ртуть. А значит, это не просто магия. Это мана. Чистая. Лилия утверждала, что Красный Волок жрет магию и из артефактов. И уже давно на голодном пайке… Видимо, все же, он не всеядный.

— Надо было взять с собой сердце нежити… — пробормотал я. И тут меня осенило.

Я снял наруч, вспорол подкладку Когтем и достал оттуда тонкие пилёные пластинки демонических рогов. Отступил, выкопал ямку в песке и опустил туда один кусочек размером с ноготь. На пробу.

— Дааа… — протянул узник. — Это плата хороша.

Я и сам видел, как по песку прошла бордовая волна, как он зашевелился, затрепетал.

Я прищурился. Не спешил.

— Что ты можешь дать? — спросил я. Время торговаться.

Ответ был… странный. Длинная тирада. Голос будто сломанный магнитофон: хрип, треск, чужеродные звуки. Потом он затих, обмяк — и начал уходить в песок.

Я бросился вперёд, коснулся его шеи. Мертв.

— Я смог разобрать почти всё. И запомнить, — к моему облегчению, сказал Сперат. Вот что значит музыкальный слух.

— Он предлагал рабочих, — уточнил я. — Они едят, их надо кормить. Но понимают команды голосом. А потом?

— Если будет достаточно еды и магии, он даст ещё кое-что. Обещал сто, но пока у него только семь. За остальными прийти через год. Еды надо много. Лучше мясо. Но можно и растения. Только он считал это в объёмах — я не понял, сколько.

— И просил разговаривать чаще, — кивнул я. — Ему скучно. А говорил он — с трудом. Почему бы ему не сделать постоянное ухо?

Я раздражённо посмотрел, как тело медленно втягивало песок. Очень много возни для приятельских бесед.

— Про рабочих: он сказал, когда их выдаст?

— Нет, — покачал головой Сперат. — Но просил вернуть одного через год.

Видимо, снять «показания». Я передал Сперату наруч с прорванной подкладкой. Сперат бережно завернул его в ткань и спрятал под кольчугу. Ни один кусочек демонического рога не должен был упасть на песок. Больше — ни один. Хотя, может такая щедрость от Красного Волока, это аванс. Как ни крути, это у него единственный шанс выбраться. Хоть какой-то.

Мы промаялись на красном песке не меньше часа. В конце концов проголодались и вернулись в лагерь. До вечера ничто со стороны Красного Волока так и не пришло. Мы поужинали, выставили посты охраны и легли спать после обязательной рифмованной легенды от Сперата.

Сегодня он пел о Тельтау. О том, как рыцарь по имени Сир Белоран из Камнелесья проник глубоко внутрь леса, сражаясь с великанами, сплетёнными из ветвей, и ожившими тенями. Прорубился сквозь плотные ядовитые кусты, нашёл королеву эльфов — и изнасиловал её. А потом прыгнул в реку Во и уплыл на другой берег, избежав погони.

Против обыкновения, на этот раз во время песни никто не замер, наслаждаясь голосом Сперата. Вместо этого начались бурные возмущения — мол, река Во слишком широка. Я сам видел — километра полтора, не меньше. Её не переплыть в доспехах. Кто-то предположил, что в песне рыцарь должен был быть хотя бы в шлеме. Мог ли он оставить такую дорогую вещь?

Я был вынужден вмешаться — хотелось спать, я изрядно потратился на лечение узника. Да и вообще, переговоры с Красным Волоком дались мне тяжелее, чем мне казалось.

— Смысл песни не в этом, — сказал я. — Она рассказывает об опасностях леса и о том, как их преодолеть. И о том, что даже от эльфов можно сбежать. Думаю, у нашего героя с самого начала была с собой армия. Уплыли на плотах. Просто в песне такие детали не нужны — не так красиво, да и сложно сочинить рифму.

Все решили, что я прав. Подождав, пока люди закончат расхваливать мою мудрость, Сперат продолжил.

Согласно песне, рыцарь нашёл в предгорьях плодородное место, куда ещё не добрались ни эльфы, ни люди. Там он основал город Вару. Говорили, что он вынес из Тельтау волшебное семя — Сердце Ветвей, — и посадил его в центре будущего города. Из него выросло первое дерево Варры: испускающее мягкий свет, отгоняющее страх и ночь. Вскоре вокруг дерева выросли дома, потом — крепостная стена. Так возник город.

А через год к воротам Варры подкинули младенца, завернутого в листья Тельтау. У него на лбу было родимое пятно в виде древесного узора. Он был необычайно красив — и, по слухам, очень похож на сира Белорана. Белоран признал в нем своего сына, и он наследовал ему. С тех пор древние рода Варры обладают даром воздействия на умы людей.

— Но это не помешало двум сотням наёмников из Железной Империи завоевать всю долину на том берегу Во! — выкрикнул Дукат.

Я вспомнил Фредерика. Пожалуй, его таланты к магии помогали скорее командовать людьми, чем поражать их в бою.

— А где это, Камнелесье? — спросил Волок.

— Сейчас ни одно из известных мест так не называется, — пробасил Сперат. — Либо я просто о нём не знаю.

— Да к ведьме не ходи, он из Луминаре! — выкрикнул рыцарь, присоединившийся к нам в Таэне. — Только там такие лихие парни!

— Ты ведь тоже оттуда? — ответили ему. — Ну и где твоя эльфийка?

— Пока мне хватает твоей мамы! — не замешкался с ответом луминарец. — Удобство в том, что на сама ко мне бегает!

Оскорблённый вскочил, его рука окуталась сиянием — предвестником боевого заклинания.

— Тихо! — рявкнул я. — Немедленно извинитесь, сеньор…

— Сеньор Ралеско, — подсказал Сперат имя луминарца.

— Быстрее. И впредь ведите себя сдержаннее. Это была хорошая шутка — приберегите её для наших врагов.

— Так Луминаре и есть наши враги, — выпалил оскорблённый, хотя магию уже потушил.

Я вспомнил близнецов, которые магическим огненным ударом развалили костяного голема в битве на Древнем тракте. Многие местности славились магией своих рыцарей. Все, кроме таких как долины горцев. Но я лично видел, что о рыцарях предгорья Луминаре это правда как минимум в паре случаев. Я бы предпочел иметь их как союзников, а не как врагов.

— Не совсем, — сказал я и сел на попону. — Наш враг — Инобал. А они, в свою очередь, лишь пешки Таэна. Они как кость в горле Регентства, торчат в Луминаре, мешают торговать и богатеть. Люди думают, что могут быстро разбогатеть на чужой крови. Это ошибка. Они как рыцарь, что стоит у моста и грабит всех проходящих мимо. Такое может продолжаться только до тех пор, пока он не начнёт мешать кому-то по-настоящему важному.

— Разве они уже не мешают вам, сеньор? — тихо спросил кто-то.

— Я собираюсь уничтожить Инобал до последнего человека, — громко ответил я. — Просто меня всё время отвлекают. Глупо бегать давить мышь, когда у тебя во дворе волк.

Все смущённо замолчали. Вспомнили недавние события. Недаром неведомую хрень назвали Ужасом Непостижимым. Господа рыцари притихли, вспомнив, кто победил эту тварь. По их версии — я со Сператом. Забавно, что им приходится об этом напоминать.

Сперат нарушил молчание:

— Я могу спеть балладу об огне и жемчужине. Она о рыцаре из Луминаре…

Разумеется, все его поддержали. Сперат перебрал струны лютни, и звук изменился — будто в мелодию вплелись плеск волн тёплого моря и холодный ветер гор.

Он запел:

На скалах Луминаре, где чайки кричат,

И волны о стены рыдают в такт,

Родился в зареве огненной стужи

Юный сир Каэрон, наследник бурь…

Это была почти типичная рыцарская баллада. Сеньор Каэрон, с обязательной, хоть и весьма мутной родословной, отправился за море — из любви к даме. Она хотела жемчужину. И, разумеется, он её добыл. Жемчужину, не даму. Вот только концовка отличалась от традиционного хеппи-энда: вместо того чтобы основать род, построить замок и доблестно погибнуть в бою, оказалось, что всё приключение было лишь сном. А сир Каэрон — просто пьяница, уснувший за пивом.

Я заснул под горячие споры рыцарей о том, можно ли считать подвигом то, что было совершено лишь во сне.

Утром меня разбудили тревожные крики. Я вскочил даже раньше Сперата — и сразу понял причину тревоги. Недалеко от нас, именно там, где мы отдали красному песку человека, стояло семь существ.

Я, не глядя, протянул руку — и почти сразу ощутил рукоять Крушителя, вложенного мне в ладонь Сператом.

Через некоторое время стало ясно, что существа не нападают. Я спешно оделся в доспех, сел на Коровиэля и осторожно приблизился к семи фигурам.

Они были высокие, метра под три — но во многом за счёт шипов на спине. Сюрреалистичные. И, пожалуй, самые человекоподобные из всего, что я до сих пор видел в Красном Волоке. Выехав чуть вперёд, но не приближаясь слишком близко (я помнил, что как минимум одна тварь из Красного Волока умеет взрывать предметы), я окликнул их:

— Вы работники для Караэна?

Существа стояли, переминаясь и подёргиваясь. Я подумал и крикнул:

— Поднимите одну руку, если слышите меня!

И они подчинились. Картинка стала ещё более сюрреалистичной.

— А теперь попрыгайте на одной ноге! — выкрикнул Дукат.

Порождения Красного Волока не пошевелились.

— Сделайте, как он сказал! — добавил я.

И они начали неуклюже подпрыгивать. Одно из существ упало на бок и долго пыталось подняться. Это заметно успокоило людей. Напряжение не ушло полностью, но теперь можно было не бояться, что кто-то первым швырнёт в них магией. А я понял: эти существа подчиняются только мне. Но я могу делегировать приказы. Это… очень удобно.

Можно было бы долго рассказывать о нашем путешествии обратно в Караэн с этими существами. Но достаточно сказать одно: выражение лиц встречных были бесценны. Несмотря на всю свою неуклюжесть, големы Красного Волока не отставали от быстро идущего конного отряда. И это, признаться, немного удивляло.

За время путешествия люди не то чтобы притерпелись к внешнему виду существ… Они даже начали находить в них некое очарование.

Дукат полдороги ныл, что охотники убили его великолепного боевого коня ценой в сто дукатов. Врал, конечно — не больше шестидесяти. У нас были запасные лошади, обычные, дукатов за двадцать. Дукату было очень грустно ехать на такой, хотя я пообещал подарить ему одного из своих, когда мы вернёмся. Это было не столько из любви к Дукату, сколько из практического расчёта. Рыцари больше всего боялись потерять лошадь. Потому что это могло выбить их не только из седла, но и вообще из сословия. Поэтому правильно было компенсировать потерю.

В конце концов, на одном из привалов Дукат подошёл к одному из големов, взгромоздился на него — и так и доехал до Караэна. Этим он заслужил репутацию сумасшедшего… но храброго сумасшедшего. И одновременно заметно успокоил горожан. Всё же внешний вид чудищ располагал к панике гораздо больше, чем к доверию.

Я сразу же направил големов к продолжающимся работам по расчистке каналов. Приказал им слушаться одного из членов комиссии. И они слушались. Быстро стало ясно, что големы не отличаются умом и сообразительностью. Зато они компенсировали это исполнительностью. И силой. И выносливостью.

Я провёл немало времени, наблюдая, как притерпевшиеся к виду новых работников бригадиры орут на них, показывая, что и как делать. Один голем, оставшийся без присмотра, подошёл к мусорной яме, начал рыться в отбросах, достал оттуда кости и… сожрал их. Причём отверстие для этого оказалось вовсе не в голове — оно открылось в груди.

— Надо их покормить, — запоздало дошло до меня.

В еде големы оказались неприхотливы. Мы разложили перед ними немного гнилого дерева, кости, вязанку сена, потроха и кусок свежего мяса. По моей команде они подкрепились, хватая всё подряд — без особых предпочтений. Разве что деревяшками слегка побрезговали. Животы у них слегка надулись. Но на работоспособность это никак не повлияло.

Я наэкспериментировался. Вскоре прибыла делегация из Университета, и их извращённые умы начали придумывать новые и интересные команды.

К моему удивлению, в громкий и яростный спор с уважаемыми магами вступили члены комиссии. Они уже успели распробовать, что один голем может заменить пятерых человек, хоть и только на самых простых работах: хватай, таскай, складывай. Только моё личное вмешательство заставило горожан уступить Университету одного голема для опытов — и то с условием, что опыты будут проходить в непосредственной близости от объекта, чтобы ничего ценного не испортили.

Я в который раз подивился гибкости ума караэнцев.

Домой я вернулся довольно поздно. И только недалеко от Поместья понял: Адель так и не приехала ко мне. Обычно она всегда встречала меня, когда я возвращался из поездок.

Объяснение нашлось быстро:

— Сеньора Адель отбыла в Горящий Пик вскоре после вашего отъезда.

Я немного посидел на старом, вырезанном из костей гигантского змея троне Итвис в главной гостиной, обдумывая это. Адель забрала с собой мебель, ткань, которой раньше был закрыт трон, и даже магические освещающие сферы.

Пора было с Адель серьёзно поговорить. Мы оба это знали. И эта мысль наполнила меня тем же тяжёлым нежеланием, с каким я думал про неизбежную большую битву с войсками Инобал. Поэтому на следующий день я решил выехать во главе большой свиты из почти сотни всадников — но в противоположную от Горящего Пика сторону.

Я предпочёл разговору с женой сложные и опасные дела с горными кланами и долгобородами.

Так на троне, меня и застали деканы Университета. Все же созрели для торговли за Костяной Город.

Глава 19 Перспективы

Встречи на высшем уровне проводятся только тогда, когда все предварительные договорённости уже достигнуты. Поэтому сначала, в мрачно-пустую Большую Гостиную, явились Вокула с Фанго. Оба — с шлейфом из сопровождающих: одинаково серых и неприметных личностей.

Они остановились поодаль. Я, пытаясь поудобнее устроиться на костяном Троне Итвис, перекинул одну ногу через подлокотник, во вторую упёрся локтем и опустил на него голову. Как бы всей позой намекая, что хотел бы побыть один.

Всегда умеющие тонко считывать намёки Фанго и Вокула, в этот раз решительно игнорировали все мои невербальные сигналы — они остановились в десяти шагах и склонились в почтительных, но полных достоинства поклонах. Я смотрел на них пару секунд. Они молча ждали. Похоже, нам предстоял серьёзный разговор.

Из узких окон через витражи с деяниями предков Итвис в полутемный зал падали полосы света. Мрачный и высокий зал, огромная фигура Сперата, уходящая в тень за моим троном, стражники в латах и цветах Итвис, двое моих телохранителей с вычурными щитами перед ступенями… Всё это создаёт мрачное, но безусловное величие. Пожалуй, надо вернуться к такому формату ведения дел. Создает нужное настроение.

— Я слушаю, — тихо сказал я. Акустика разнесла мой голос по всей Гостинной.

Вокула склонился чуть ниже и сделал шаг вперёд.

— Мой сеньор, пока вас не было, я осмелился начать переговоры с Университетом. К моему удивлению, мы быстро пришли к взаимопониманию.

Он говорил недолго — умел излагать суть. Периодически передавал слово Фанго, чтобы тот давал справки по людям или уточнял детали.

— Сеньор Бруно весьма уверен в будущем своего Университета. За последние пару лет Караэнский университет, если ещё не сравнялся с заведениями Отвина, Башни и Города Цветов, то подошёл к ним вплотную…

— Косметические препараты, особенно мазь для омоложения кожи, растут в цене, — доложил Фанго. — Университет уже дважды удваивал её стоимость, но заказы продолжают разбирать на год вперёд. По моим сведениям, только на ней они зарабатывают более шестидесяти тысяч дукатов в год — уже после всех расходов. Это соразмерно выплатам, которые они производят нам, несмотря на то что братство охотников ушло в тень.

— Университет разбогател. И, благодаря вашей предусмотрительности, возглавляет его ректор Бруно Джакобиан — человек, помнящий, кому обязан своим процветанием. Увы, двое наиболее уважаемых деканов, сеньоры Фарид и Каас, не столь благоразумны.

Фанго перехватил нить:

— Каас Старонот склонен приписывать себе все успехи, а в неудачах винит прочих. Его высказывания в ваш адрес порой граничат со смертельным оскорблением, хотя в отношении других он ещё менее сдержан. Учитывая его натуру, я бы сказал, что он вас, вне всяких сомнений… глубоко уважает.

— А сеньор Фарид? — спросил я, заметив, как Фанго запнулся.

— Фарид ибн… — Фанго сверился с записями. — Мухаммед. Он напротив — скрытен, подозрителен, опасен. Проследить его прошлое трудно — оно теряется за морем. Но те обрывки сведений, что мне удалось собрать, включают истории о том, как он становился визирем при разных владыках, менял покровителей, соблазнившись на более щедрые предложения, и даже участвовал в их свержении.

— Это уже интересно, — заметил я, оживившись.

— Насколько я понял, сеньор Бруно не находится под полным влиянием Фарида, — тихо сказал Вокула. — Но тот умеет искусно направлять его.

Я приподнял бровь. Вроде как Вокула только что внушил мне, что Фарид опасен и мешает.

— Интересно, как? — спросил я.

— Мой сеньор? — немпереспросил Вокула.

— Как он направляет Бруно?

— Он отыскал в нём слабое место. И теперь облекает свои советы в форму заботы о благе Университета.

Я кивнул. Каков подлец.

— Тем не менее, — продолжил Вокула, — нам удалось достичь весьма интересных договорённостей.

Финансовая активность Вокулы в городе уже не оставалась незамеченной. Стол Итвис — так караэнцы прозвали его деятельность — теперь, похоже, участвовал во всех прибыльных делах города.

— В этом году Университет принесёт нам более двухсот двадцати тысяч сольдо, если всё останется, как есть. Ни Бруно, ни стоящий за ним Фарид не настолько безумны, чтобы ставить это под угрозу. Их предложения основаны на обещаниях: приоритет в заказах, серьёзные скидки — как это уже было с Пламенем Мести. Кроме того…

— Что им так сдался этот Костяной Город? — не выдержал я.

— Дело не только в нём. Да, они сэкономят годы и десятки тысяч дукатов, если не придётся строить новое здание, — ответил вместо Вокулы Фанго. — Но главная проблема в другом: они столкнулись с тем, что их деньги не открывают двери. Когда купец разоряется, он разводит руками — и кредиторы остаются с носом. Или он так говорит, что дело не выгорело, товар пропал, утонул, разграблен разбойниками… С Итвис так не получится. Простите мою прямоту, но благодаря нашей репутации, мы способны защитить вложения.

— Имя Итвис часто само по себе достаточно, — мягко добавил Вокула. — Неделю назад я послал писаря верхом на осле в южный городок, где задерживали плату. При вашем отце туда бы пошёл отряд. Вчера он вернулся с деньгами и извинениями.

Мне начало надоедать.

— Переходите к сути, — велел я.

Они перешли. Университет предлагал долю в будущих проектах, которые обещают стабильную прибыль. В обмен они хотели покровительства и возможности инвестировать через нас — по сути, они ещё и деньги готовы давать. Под небольшой процент по местным меркам процент в десятую часть, но с гарантией возврата. Вокула, сам того не зная, изобрёл банк.

Наши условия включали содействие Университету во всех начинаниях и проталкивание через обе палаты пакета расширенных привилегий — как старых, так и новых.

Полная неподсудность студиозов городскому суду — не только в пределах Старого города, но и во всём контадо.

Полное освобождение от налогов — куда же без него.

Право ношения оружия для студиозов не только в стенах Университета и по всему Старому городу — но и вообще везде, а также право на самооборону, даже против членов Серебряной палаты. Как выяснилось, город уже успел внести такую поправку. Серебряные, как видно, и правда набрали себе чересчур много привилегий…

Из новых условий, пожалуй, самым трудным был вопрос жилья: Университет требовал запрет на выселение и повышение платы студиозам, проживающим в городе, без разрешения Университета. Но и это можно было обойти — например, ввести годовые контракты.

Однако главное, о чём открыто не говорилось, — силовая поддержка. Университету, очевидно, надоело, что его обманывают.

— Я взял на себя смелость сделать предложение, не дожидаясь вашего разрешения, — осторожно произнёс Вокула, заметив моё довольное выражение. — Предложил ввести вас в Совет Университета.

— Разве для этого не нужно быть деканом? — пробасил за моим плечом Сперат.

— Это вас ни к чему не обязывает, мой сеньор, — не отвлекаясь, ответил Вокула. Он торопясь подмешать мёд к горечи. — Вы станете почётным деканом с правом голоса. Это укрепит наши договорённости. Для вас даже создадут отдельный деканат… скажем, прикладной боевой магии и…

— Но ведь тогда надо читать лекции! Вести проекты! — возмутился Сперат. Кажется, он воспринял это чересчур лично. Стдиоз это навсегда.

— Одну. Ну, может, две в год, — скривился Вокула.

— Я не против, — сказал я, усмехнувшись. — Деканат мне не нужен. Но как почётный член Совета Университета, я с удовольствием прочитаю пару лекций.

Честно говоря, мне и впрямь понравилась эта мысль. К тому же, я всегда хорошо проводил время в компании университетских деканов.

— Прекрасно, — обрадовался Вокула. — Церемония состоится завтра после полудня.

Хотел бы я сказать, что на этом наш разговор завершился… Но увы, я провел на ужасно неудобном троне еще пару часов, разгребая текучку.

Праздничное шествие началось во внутреннем дворе Университета. В воздухе пахло свежей бумагой, цветочной пылью и чернилами. Вдоль главной галереи свисали знамена факультетов: зелёное знамя алхимиков с изображением змеиной чаши, синее знамя магов грёз, красное — боевых чар, пурпурное — истории. На трибунах собрались студиозы в скромных серых тогах, а напротив — вся кафедра в парадных мантиях, расшитых серебром, золотом и нитями, мерцающими от наложенных чар.

В центре зала, на возвышении, стоял ректор Бруно Джакобиан — в мантии природоведения и истории, с массивной книгой в руках. Рядом — Каас Старонот, массивный, с окладистой бородой и брезгливым выражением лица, в одежде декана алхимии, естественных наук, геометрии и каллиграфии. Поодаль, с чуть прикрытым лицом, стоял Фарид ибн Мухаммед, декан факультетов грёз, водных чар и тайных знаний. Его мантия была чёрной, с узором из текучих серебряных линий, будто переливавшихся при каждом шаге.

Я подошёл, как подобает, без оружия, в парадном бело-красном одеянии дома Итвис, с вышитым красным змеем на груди. Когда я встал на каменную плиту, отмеченную знаком Университета, ректор Джакобиан произнёс старинную формулу на языке древней империи:

— Ad mentem lucis et spiritum sapientiae…

У него был настолько жуткий акцент, что я не понял не слово. К счатью, ответа не подразумевалось.

Я поклонился книге, как подобает, и, по завершении обряда, мне торжественно вручили книгу с гербом Университета, символическое перо и свиток с подписью всех деканов. С этого дня я стал почётным деканом Караэнского Университета — и, по сути, его покровителем.

Праздник продолжился за вином. Университетские залы редко пустовали, но в этот вечер комната для особых гостей была отдана только нам. На высоких резных стульях, под сводами, украшенными астрологическими диаграммами, деканы пили, закусывали сладкими орешками в мёде и будто ненароком вели разговоры, в которых таилось больше, чем казалось.

Каас Старонот, как ни странно, оказался не молчуном. Когда вино немного развязало ему язык, он заговорил, глядя куда-то в угольки камина:

— Я вырос Таривекке. Меня до сих пор тянет к нему. В нем осталось две тайны, которые я хочу раскрыть. Первая — как можно столько пить вина, сколько пьют его в Таривекке? Конечно я шучу. Это трудно, но этому можно научиться, если иметь целеустремленность. Откуда, вы думаете, моя легендарная сосредоточенность… А если серьезно, мои мысли детства не отпускала от себя башня с часами на главной площади. Эти часы работают… когда хотят. Иногда отбивают полночь в полдень, иногда молчат неделю. А люди всё равно живут по ним. Говорят, если часы снова начинают идти — в городе произойдёт что-то важное.

Он усмехнулся.

— Один раз они зашли так далеко, что отбили тринадцать раз. Через два дня городская казна ушла в море вместе с кораблём казначея. До сих пор не вернулся. А еще дома… они Там белые от соли и ветра а не от того, что их красят, как в Караэне…

Бруно Джакобиан в это время аккуратно вытирал крошки с мантии и кивал с улыбкой:

— Таривекка прекрасна, но для меня последнее время тайна пахнет тиной болот. Простите, если звучит не поэтично. Мы недавно завершили раскопки на западной кромке руин в Великой Топи. Наткнулись на остатки дороги из чёрного обсидиана, которой не было на картах. А внизу — сводчатые ходы, древние, с фресками… и следами когтей.

Он поднял бровь. Он редко пил, это было видно по тому, как он пьянел.

— Гоблины? Возможно. Хотя те, что пытались нас сожрать, были покрыты слизью и обладали зачатками речи. Один даже, кажется, кричал: «Моё!», когда пытался сожрать нашего осла, который крутил черпалку. Мы его, конечно, вернули. Осла. А гоблин пошел на корм псам…

Я знал, что раскопки последнее время регулярно атакуют гоблины.Фанго докладывал. Впрочем, нападения зверей с измененных земель шел на десятки каждый месяц, гоблинов видели примерно столько же раз, но вот найти и разорить их логово случалось гораздо реже. Это был настоько обыденный фон местного мира, что напоминал прогноз погоды. Я даже подумывал освободить Фанго от той рутины. Бруно сфокусировал на мне взгляд. Я сразу понял — сейчас меня будут о чем-то просить.

— Кстати, сеньор Магн, у вас, говорят, прекрасные псы? Незаменимые помощники. Может…

Я отвернулся. Не потому, что не хотел давать псов — они много жрали, и я плохо представлял, что с ними делать. В Караэне было не принято держать собак. Так что вполне мог бы и подарить Бруно пару. Или даже всех. Просто уже выработалась привычка — избегать просящих. Поэтому я почти на автомате перевел фокус внимания и разговор на другого:

— Кстати, а вы, сеньор Фарид, откуда родом?

Фарид ибн Мухаммед, до того сидевший молча, поднёс к губам кубок, отпил и заговорил негромко:

— Там, где я родился, города не уступают Таривекке по красоте, но уступают ей в чести. Это были государства вечно спорящие друг с другом, но единые в жажде знания и власти. Каждый город был школой, каждый квартал — двором магов, каждый правитель — учеником, мечтающим стать учителем.

Он на миг замолчал.

— Мы называли это Домами Звезды. Там магия не инструмент, а валюта. И кто сильнее в чаре — тот и правит. А кто слаб — либо служит, либо исчезает. Один раз я ошибся в выборе союзника. С тех пор я здесь.

Он взглянул на меня, и в его взгляде не было сожаления. Только усталость и хорошо прикрытая настороженность.

Огонь потрескивал. За окнами разливался густой синий вечер. Мне было спокойно. И одновременно — чуть тревожно. Эти люди были умны, амбициозны и — каждый по-своему — опасны. Но именно такие нужны мне сейчас.

Я подлил себе вина.

— Вы знаете, — сказал я, — иногда мне кажется, что Караэн и сам когда-то был таким городом, как ваши. Городом, где знание даёт власть. Может быть, мы снова сделаем его таким.

Фарид тихо усмехнулся.

— Тогда берегитесь собственных студентов, мой сеньор.

Бруно всё-таки набрался. Потянулся за водой, чтобы разбавить вино, и опрокинул кувшин — прямо на Фарида.

Тот небрежно взмахнул рукой, и вода, вместо того чтобы облить его с головы до ног, повисла в воздухе плотным комком мелкой взвеси. Невозмутимый слуга подошёл и, словно черпая снег, начал аккуратно собирать её кубком.

— Кстати, сеньор Фарид, — сказал я, — вспомнил тут. Когда тот идиот поджёг бумаги на столе… Почему вы тогда не собрали воду точно так же?

Я давно уже понял: законов магии в привычном смысле здесь не существует. Маги буквально создают усилием воли — из чего-то, с чем-то, во что-то. Главное, чтобы это «что-то» уже содержало в себе магический потенциал. Исключение — элементальные маги. Их дар сродни инстинкту, оружию природы. Даже врождённую способность метать огонь можно со временем развить — скажем, в пылающую пчелу, что пронзает плоть и обугливает изнутри.

Но во мне всё равно говорил человек другого мира. Я искал закономерности, как будто надеясь заполнить недостающие кусочки в головоломке.

— Вы нарываетесь на лекцию по прикладной магии, сеньор Магн, — усмехнулся Фарид. — Но если коротко: тогда я просто не мог. Сейчас я действовал инстинктивно. Не знал, получится ли, но попробовал — и вышло. Возможно, в следующий раз уже смогу это повторить осознанно. В этом и суть обучения в Университете. Как только один что-то сделает, другой обязательно повторит. Если, конечно, его магические склонности совпадают…

Он взглянул на меня с легкой настороженностью. Вспомнил, что мои «склонности» ближе к презренному крестьянскому делу выращивания брюквы, чем к академическому совершенству управления стихиями. И ловко сменил направление разговора:

— Например, я не могу обратить воду в пар, или лёд в воду. Хотя пробовал. Как, впрочем и другие одаренные аналогичными талантами. Почему? А это — загадка, над которой бьются лучшие умы.

— Потому что это алхимия, — фыркнул Каас. — Только алхимия может изменять вещество. Сделать его твердым, жидким или газообразным. Азы! С них начинают все, кто не хочет умереть глупым.

— Но я же могу превратить её в лед, — ехидно заметил Фарид.

— Нет! Вы заменяете ей льдом! И я это докажу! — вскинулся Каас.

— Лед занимает больше места, чем вода. Оттого горшок в котором замерзла вода, лопается, — вспомнил я школьные уроки.

— Вот! — Каас ткнул в меня пальцем. Спохватился. — Благодарю за поддержку, сеньор Магн!

Фарид взял кубок, внимательно посмотрел на него, и вытряхнул на стол кусок льда цвета вина. Задумчиво повертел его в руках, отгрыз кусочек.

— Все еще вино, сеньоры. То же таэнское, хоть и холодное, — и ещё более ехидно посмотрел на нас.

Я ничему не удивился. Это как квантовая физика. Надо просто принимать её такой, какая она есть.

— Сеньор Магн, — наклонился ко мне Бруно. — Раз уж вы теперь один из нас, самое время открыть вам пару секретов. Например, один забавный способ обучения студиозов…

— Реторта магистра Гвидо, — подсказал Фарид с облегчением, радуясь, что разговор ушёл со скользкой темы.

Глава 20 Пф-ф-ф

— На вид — простой медный сосуд. Туда наливается вода, — пояснил Каас. — Стоит даже самому безалаберному, неусидчивому и невнимательному из студиозов хоть на долю секунды проявить усердие — и пффф…

Он взмахнул руками.

— Вода превращается в пар.

— Это сложное зачарование, — подхватил Бруно, — но не имеющее прямого отношения к алхимии. На сосуде нанесены символы. Они близки к тем, что мы использовали для усиления огня в битве с нежитью.

Бруно оживился, как всегда, когда речь заходила о тонкостях.

— Как и где магистр Гвидо открыл эти знаки — до сих пор загадка, терзающая умы.

Я вежливо продемонстрировал удивление. Ставлю ченти против дуката, что он их просто выдумал. Главное ведь — вы знали, что делать, и какой будет результат. А так как вы, сеньоры маги, сами по себе ходячий паранормальный феномен, нарушающий законы физики — у вас всё получилось.

Он усмехнулся, как будто прочел мои мысли.

— А теперь представьте: наложить эти символы на медь или золото — металлы, способные удерживать магию… И они мгновенно превращают воду в пар.

— Не вскипятить, — вставил Фарид, подняв палец. — А именно превратить. Это важно, сеньор Магн.

— Пффффф! Такое не забывается! — воскликнул Каас. На этот раз он даже вскочил, изобразил руками нечто вроде взрыва.

Хм… любопытно.

— Вы сможете увидеть это сами — на новых потоках, — засмеялся Бруно. — Это лучший момент. Первый студиоз сидит над ретортой часами. Ждёт, пыхтит, не дышит. А потом — бах! Всё получается. Он кричит. Все радуются.

Он сделал тот же жест, широко взмахнув руками в стороны. Бруно продолжил:

— Второй ученик уже сидит меньше. И спокойнее. Как будто греет воду на костре — ведь он уже знает! Он знает, что это возможно. И всё.

Бруно сделал паузу, улыбнулся.

— А те, кто в конце очереди, тратят на процесс столько же времени, сколько нужно, чтобы выпить бокал вина.

Он показал личным примером — сколько занимает это времени.

— Секрет в чём? — снова заговорил Каас, педантичный, точный. — В том, что на результат реторты не влияет ни сила врождённого таланта, ни его направленность. Только настрой. Только правильное состояние духа. Реторта срабатывает — и всё.

Он помолчал.

— Но отбирать студентов на мой факультет я всё равно предпочитаю лично…

Я уже знал, что одна служанка оказалась талантливей половины его учеников, так что кадровая политика Кааса меня не интересовала. А его болтовня мешала мне сосредоточиться — в голове металась недооформившаяся мысль. Как тень по стене.

— Покажите! — сказал я и резко встал, со скрипом отодвинув тяжёлый стул.

— Сеньор Магн? — настороженно поднял на меня взгляд Фарид.

Глаза растерянные. Я уже знал, убийцы смотрят по другому. С такой ленью во взгляде. Смотрят на тебя как на решенную проблему. Почти решенную. Следят, чтобы проблема сама себя не усугубило. Внимательно. Такое трудно скрыть. Когда у человека в опциях есть выбор «убить», ты это чувствуешь. Просто не у всех есть опыт, чтобы распознать это чувство. Убийц за столом сегодня не было. Вот почему мне нравится проводить время с деканами. Они стараются решать проблемы иначе. Тут я как почти как в моем мире. Я улыбнулся. И уже тише добавил:

— Покажите эту реторту Гвидо. Прямо сейчас. Мне дико любопытно.

Прямо сйчас не получилось, но уже через полчаса мне в руки вложили медный сосуд, обернутый кожей похожий на изогнутую трубу. Внутри плещется вода. Бруно поднёс его с почтительной осторожностью, отвёл в сторону раструб:

— Держите от себя. Пар — штука злая. Может обжечь… Держите за кожу, после того как выходит пар, она становится очень холодной. Холод тоже может обжечь, представляете? Не бойтесь, её не обязательно касаться кожей, можно опосредованно. Это означает… — частил Бруно.

— Теперь, сеньор Магн, — одновременно с ним чеканил Каас, — вы должны закрыть глаза. И чётко, в деталях представить, как струя пара вырывается из отверстия. Представьте это ясно. Как можно четче.

Я не стал закрывать глаза.

На меди был выцарапан простой узор — пересекающиеся линии. Но в моём зрении, в особом зрении, я видел, как в этих линиях пульсирует магия.

Я потянулся к ней. Ничего. Попробовал направить через медь магию исцеления. Опять ничего.

— Как я уже говорил… — смущённо прокашлялся Бруно. — На это потребуется время.

Я всё же прикрыл глаза. На секунду. И снова открыл. Где кнопка? Что там было в теории? Уверенность?

Я холодно растоптал сомнения. И посмотрел на реторту — с равнодушием человека, знающего, что уже победил.

И увидел, как из раструба вырвалась тугая, сверкающая струя пара. Она тут же окутала всё помещение.

— Пуууф! — довольно воскликнул Каас и расхохотался. — Сеньор Магн, я бы взял вас в ученики! У вас талант.

— Вы уже упражнялись с ретортой, сеньор Магн? — с подозрением спросил Фарид, отмахиваясь от пара. Впрочем, он не был таким уж густым. Не больше, чем от кипящего котла на кухне.

— Вы можете сделать такую же, но другой формы? — спросил я.

Они не поняли вопроса. Я не торопясь, подобрал слова заново. Сейчас важно говорить четко, но не сказать лишнего.

— Сеньор Каас, вы можете сделать такую же реторту Гвидо, но другой формы?

— Я⁈ — Каас изумился, хотя смотрел я вовсе не на него, а на Бруно. — Конечно же нет. Я алхимик, а не оемесленник. Этим занимается ювелир. Я только заказываю у него…

— Где он живёт? — прервал я, не меняя интонации.

— В Контадо, — растерялся Каас. — Если выехать из Южных ворот, проехать мимо Дуба и повернуть через два проулка…

— Покажите мне. Сперат, распорядись — седлать коней. Ах да, — я повернулся к Бруно, — как быстро вы можете зачаровать такую же?

— Я… — Бруно замялся. — Пожалуй, не возьмусь. У сеньора Фарида в этом деле больше опыта.

— Да, я смогу, — кивнул Фарид. Он покивал своей лысой головой. Он внимательно посмотрел на меня, пытаясь понять, зачем мне это.

— А десять? Сколько сможете в день? — спросил я быстро.

— Ну… десять, пожалуй, смогу… — видно было, что он ищет во мне ответ, но не решается озвучить вопрос.

— Возьмите пяток толковых студиозов. Первые пять зачаруйте сами. Потом пусть они рисуют знаки, а последнюю зачаруют сами. На следующий день уже просто наблюдайте. Через неделю справятся не хуже вас, — отчеканил Каас, с видом человека, которому объяснять технологии масштабирования не нужно. Каас по сути, уже развернул фабрику на базе Университета. Пусть и с помощью Эглантайн. Однако, и без неё справлялся. Как ни крути, но это пока лучший организатор процессов в моей колоде. Вскоре мы выехали за двери Университета.

…

Появление в доме уважаемого мастера, возможно, было чересчур поздним, чтобы показаться приличным. Но железо оружия и золото монет — две вещи, которые с успехом могут заменить хорошие манеры.

И всё же заставить беднягу отлить по моим наброскам несколько новых «реторт» сразу не получилось. Обнесённый стеной двор, с мастерской размером с амбар, полными тиглей и мехов, был занят другими процессами. Но к завтрашнему утру он пообещал выдать три варианта.

Подлец, конечно, соврал — сделал их только к обеду. А вот Фарид зачаровал все три всего за полтора часа.

Я вернулся в поместье и уединился со Сператом в оружейной. Не в сокровищнице, а в общем — для стражи. Леона выгнал — тот запаниковал, решил, бедняга, что я подозреваю его в недостаче. Даже призвал Вокулу со списком оружия и доспехов. И тем самым дал мне великолепный повод для того, чтобы объяснить, почему я впервые за всю жизнь добрался до оружейной комнаты стражи. Список я отнял, Вкулу тоже прогнал. И своих щитоносцев поставил не у двери, а в начале коридора, с приказом стоять насмерть и никого не пускать. А на громкие звуки не реагировать.

Оружейная комната располагалась в крыле, где жили слуги, хранились припасы и были всякие подсобные помещения. Первый этаж, окон нет. Сперат освещал путь факелами. Помещение похоже на коридор — узкий, длинный, закопчённый. Мы прошли вдоль сундуков с аккуратно сложенными кольчугами и стоек с алебардами. В самой глубине хранились латные доспехи.

Я выбрал самый невзрачный комплект. Пехотная кираса. Надеюсь это чей-то подарок, если это мы купили эту дрянь, я буду в гневе. Хотя, если это чей-то подарок, надо выяснить чей и страшно ему отомстить. Остается надеяться, что это трофей… Стоп. Это же просто пехотная кираса. Поэтому сталь нагрудника полтора раза тоньше кавалерийского. Дешевая, отсюда такая грубая работа и слишком большие вырезы под руки. Одно дело таскать это на себе, другое когда тебя и железо на тебе везет боевой конь. И совсем другое когда ты на магическом допинге, как я или Сперат. Хотя, даже мы устаем от лат. Ладно, для моих целей она пойдет. Поставил её у стены, надев на специальную подставку.

Вернулся, достал из фляги воду и налил в первый экземпляр моей особой «реторты Гвидо». Он напоминал стакан с толстыми стенками. Взял у Сперата кошель, выудил пяток дукатов. Когда мастер спросил про размер отверстия, под рукой ничего не было, кроме монеты. Сказал — «размером с дукат».

Начал вкладывать монеты стопкой. Получалось плохо — то ли дукат у мастера был с обточенными краями, то ли у меня руки не оттуда. Входило туго. Но с моей силой это было преодолимо.

Три дуката вошли. Последнюю монета загонял с трудоме: сначала ударами о стену, потом проталкивал внутрь сломавшимся шипом от алебарды. Вогнал. Вытянул руку в сторону кирасы, установленной в конце помещения.

Ну… ну!

На этот раз мне понадобилось минуты три. Сосредоточиться. Удержать образ. Пар с того конца… И наконец — бум! Басовитый удар обрушился на уши, звоном отозвался в стенах. Всё задрожало.

Медный стакан разорвало. Он раскрылся, как бутон. Хорошо, что я держал его за самую заднюю часть — будто чувствовал. Рука горела болью, но ничего не повреждено. Весь арсенал заволокло паром. Как в бане.

Сперат глухо ругался и держался за уши ругался. Вывод: воды надо меньше.

Взял второй экземпляр. На этот возлагал большие надежды. Бронзовый, с утолщённым донышком. Больше других похож на мортирку. И обнаружил, что канал ствола у неё — слегка овальный. Дукаты не лезут совсем. Ладно. Отложим.

Третий. У него канал слегка расширяется к выходу. Капаю воду. Ещё немного. Дукаты вкатываются легко. Подправляю, чтобы легли ровно. Всё — аккуратная стопка из пяти монет.

Поднимаю руку. Чувствую нутром — верхний дукат завалился на бок. Проверяю. Так и есть. Отщипываю от сундука щепку, загоняю как маленький клин. Слегка трясу. Дукаты блокированы надёжно, сидят в столе. А вот вода выливается. Доливаю. Подхожу ближе к кирасе. Вытягиваю руку.

Бум!

Грохот страшный. Сперат позади уже ругается в голос, забыв о приличии. А я шиплю: «сссука», — и прыгаю по оружейной, роняя оружие, зажав руку между ног. Так всегда в моем мире делают, когда ломают пару пальцев. Тут, впрочем, тоже. Но тут — другое. Я лечусь. Схватившись за сломанную кисть, чувствую, как кости встают на место, уходят под кожу. Боль не уходит сразу. Будет обидно, если это отразится на на моей способности к фехтованию. Наконец, боль отступает. место неё тянущее и щекочущее чувство. И кости чешутся. Я же знаю, что это признак удачного лечения. С облегчением выдыхаю.

Схватился неудобно. Нужна рукоять. Без вариантов.

Долго ищу, куда укатился третий экземпляр. Пар мешает, развеивается на удивление долго. Наконец, нахожу. Он цел. Почти не запачкан моей кровью. Машинально нюхаю ствол — пахнет только влажным металлом.

Подхожу к кирасе. Стрелял я метров с пятнадцати. Следов от удара — никаких. Но на стене рядом нахожу дукат. Размазанный. Буквально вмятый в камень. Остальные — неподалёку. Разлет — метра два в диаметре.

Работает. Без сомнений.

Судя по отдаче, и по тому, как раскатало дукаты, — работает отлично. Осталось довести до ума. Отлить пулю… Но главное, убедиться что это может сделать каждый.

— Сперат, — сказал я, задумчиво, — А ты не хочешь попробовать?

— Я ведь не могу отказаться, да, сеньор? — грустно прогудел он.

— Можешь, — я обернулся. — Так. Ну что, сколько там кольчуг по списку?

Управление — дело простое. Определить цели. Раздать указания. Добиться отчётности. Назначить ответственных. Это уже почти привычно. Почти естественно.

Мне бы хватило пары дней, чтобы наладить производство паровых ручных пушек. Придётся немного доработать конструкцию — но это текучка.

Вместо этого я стоял на берегу канала и смотрел, как бурлаки тянут баржу.

Вязкая, тёмная вода рябит под ветром. Всё ещё пахнет влажной гарью. Может, от бывшего квартала бурлаков. А может, от погребальных костров — на площадке у канала как раз горит несколько. Сухой треск сучьев и коры.

Плоскодонные баржи, нагруженные брёвнами, погружены в воду почти по борта. Чуть выше по каналу, за пристанями, слышен стук — дерево разделывают, как туши. Лес уходит в Караэн, как кровь в песок. Лучший лес. Из него делают баржи, мебель, перекрытия, закладки в университетские фолианты.

По той стороне канала прохаживаются плотники. Я узнаю лица. Вон тот, кажется, сын Матля. Он кланяется издалека. С ним пятеро крепких мужиков. Они пришли не просто так — скоро выберут кругляк, подгонят свою повозку с быками и погрузят. Даже он придирчив. Пришёл выбрать сам. Лес — это дорого.

Похуже лес — разгружается в стороне. Его сносят на отдельный рынок, рядом с которым торгуют засохшими ветками фруктовых деревьев, хворостом, кривыми обрубками горных сосен. Это — на дрова. И на погребальные костры.

В каждой барже — десятки тонн. И они идут почти сплошным потоком. Двадцать — сорок в день. Половина не останавливается в Караэне. Сразу идёт выше, к порту гильдии оружейников, в предгорья.

Бурлаки — сгорбленные, в вылинявших рубахах, натёртых ремнях, грязных шерстяных шапках — тянут с усилием, как будто тянут саму страну. Один кашляет. Другой бормочет. Третий матерится сквозь зубы. Никто не поёт. Они больше не поют, когда подходят к Караэну.

Но это всё, что они делают. Гильдия бурлаков в ответ на моё вежливое письмо с извинениями за неприятный инцидент прислала не менее вежливый ответ, где выразила надежду на продолжение сотрудничества. Караэн — крайняя точка маршрута. Без неё половина их людей останется без работы. Они не могут позволить себе вражду.

Поэтому они молчат.

Я вспоминаю мои реторты. Пшшш — и пар. Бах — и всё вздрагивает. Пять дукатов и пара движений. Простая штука. Страшная штука. Работает. И будет работать.

Но на это нужна медь. А медь — в шахтах Таэна, где люди спускаются как в преисподнюю. С торбами с едой. С остановкой на еду на полпути — так далеко залегают еще не выработанная руда.

Олово — из-за перевала. Через Большой Забер. Осенью и весной телеги вязнут в грязи. Зимой теряют колёса на ледяных камнях. Одну повозку заменить можно. Десять — уже нет.

Я уже вижу, как заканчивается металл в Караэне. Сначала — на складах у пирсов. Потом — в литейнях. Потом — даже у самых запасливых.

Если делать паровые бомбарды, такие же, как мои первые — размером со стакан, с околонулевой прицельной дальностью — их можно будет сделать из наличных запасов сотни три. Может, пять. И всё.

Олово из Железной Империи придёт на следующий год. Если заказать прямо сейчас.

В одну купеческую повозку на четырёх быках влезает по моим прикидкам тонна груза. Или две — по хорошей дороге. Например, по выложенному жёлтыми плитами Древнему Тракту из Отвина. Но через Большой Забер везут вдвое меньше. Пятьсот килограммов.

Вчера я покупал слитки олова в бушелях. Вес — как у мешка зерна. Слиточек — с кулак Сперата. Если загрузить повозку только ими, получится аккуратный кубик со стороной в полметра и весом в полтонны.

Хорошо. Допустим, я закажу десять повозок. В месяц. Плюс столько же меди из Таэна. Она идёт по воде. Проще.

Словно в насмешку мимо проходит группа бурлаков. Только что доставили баржу. Измождённые, кряжистые, с красно-коричневыми от ветра лицами. Волоки намотаны через плечо, словно плети. От них пахнет потом, пивом, глиной. Они устали так, что даже не боятся сверкающей сталью моей свиты, что послали коней им навстречу.

Ну допустим, я закажу медь и олово. И что тогда?

А тогда мне потребуется одна баржа леса, чтобы выплавить себе каждые двадцать—тридцать бомбард. А канал Караэна и так больше похож на дорогу в час пик. Вот почему в древности литейные заводы строили не рядом с городами. Чтобы не перегружать логистику. И быть ближе к нужным ресурсам.

— Шесть сольдо за одну… реторту, — пробасил Сперат. — Но это без зачарования от Университета.

Сегодня он считает деньги вместо Вокулы. Военная тайна, понимать надо. Никого лишнего. Оруженосец считает.

А тот мастер, что сделал мне первые три, взял со Сперата двенадцать сольдо за всё. Скинул? Побоялся? Или у него налажены цепочки, позволяющие сэкономить?

Надо бы спросить.

Шесть сольдо — немного. Хотя… смотря для кого.

Для подмастерья — это полгода работы. Хорошая оплата. К тому времени он уже женат, у него дети. Дом в Караэне ему не светит. Но за пару лет можно накопить на дом в трёх километрах от стен. У самих стен дома стоят от десяти дукатов. Даже без земли. Предместья — для богатых.

Для всадника — шесть сольдо почти ничего не значат. Кольчуга стоит сто двадцать. Арбалет — двадцать. Поэтому мне приходится себе напоминать: пешие оборванцы в самодельных доспехах, с угловатыми шлемами и кожей на плечах — это или зажиточные люди, или те, кто живёт войной.

Караэнский меч на поясе — не только оружие. Это статус. Как автомат Калашникова, украшенный бриллиантами.

Крестьянская семья — вполне может заработать шесть сольдо за год, в десять рук. Если урожай хороший. Если земли хватает.

Для меня — да, немного. Я бы мог купить хоть тысячу ручных пушек. Только кто мне их продаст?

Вокула был не прав. Даже в Караэне — всё ещё средневековье.

А если новое оружие покажет себя в бою — как быстро Отвин, Башня или Таэн, контролирующий медные шахты, сделают точно такое же, или даже лучше?

Правильно. Почти сразу.

Нет. Моего новшества мало. Его надо масштабировать. Наладить стройную организацию. Массовый выпуск.

Чтобы это было не изменение. А цунами перемен. Которое сметёт всё на своём пути.

Глава 21 Переломить судьбу

Уезжать из Караэна не хотелось. Хоть Адель и забрала с собой многое из поместья, без неё оно стало не только менее уютным, но и каким-то… спокойным. Я прекрасно обходился десятком слуг и ел с обычной, серебряной посуды, а не с дорогущего отвинского стекла. И так во всём. Всё стало как-то… проще.

К тому же я потихоньку начал налаживать контакт с главой оружейников. Под честное слово — не делать попыток к бегству — разрешил ему гулять в саду. Сначала одному, потом я стал периодически пересекаться с ним. Уверен, ещё пара недель — и мы бы уже завтракали или обедали вместе. У меня были на него большие планы. Хотя он пока держался холодно и в высшей степени официально, я был уверен: однажды он станет моим союзником.

Белого Рыцаря я отправил прочь почти сразу после победы над Ужасом. Вокула долго расспрашивал Адель о нравах в Королевстве Фрей и, после этого, скрипя сердце, признался, что я немного должен Королю. Я так не считал. Но так считал сам Король — и написал это в письме, которое Вокула до последнего скрывал от меня. Что-то там не доплатили за выкуп с Караэна… К тому же принято делать подарки сюзерену. Нет-нет, никакой дани — просто вот графство Адвес, к примеру, отстёгивает в Иль-де-Фрей шесть тысяч сольдо в год. Из любви.

А я, выходит, уже пару лет как просрочил выплаты. Вокула уверял, что хватит пяти тысяч дукатов. Я решил, что если Король опять решит устроить шевоше — то есть «прогулку» в Долину Караэна — это мне обойдётся дороже. Я удвоил сумму. А ещё десять тысяч решил отослать в Бурелом — не хотелось хранить всё серебро в одном замке. Даже яйца в одной корзине не хранят.

Вот Белый Рыцарь и повёз деньги. Кому ещё довериться, как не этому образцового благородства человеку? Леон отчаянно хотел его сопровождать хотя бы до Бурелома, но я запретил. Мы и без того сильно ослабили личную стражу.

Знаете, сколько это — двадцать тысяч дукатов серебром? Сольдо размером до жути напоминал двухрублёвую монетку — только потяжелее, топорно сделанную и с дикими картинками. Сольдо тут чеканили все, кому не лень. Это добавляло в и без того запутанную денежную систему новую глубину. Например, отвинские сольдо ценились выше примерно на 10% караэнских, потому что в них вроде как было чище серебро. А за отчеканенные «Уважаемой и честной купеческой семьей» сольдо с побережья Луминаре могли и вовсе дать вполовину меньше. Или в морду.

Поэтому их города так и не стали центрами торговли — умные слишком.

Люди у меня с деньгами были опытные. Обычно в сундуках хранилось по пять-десять тысяч монет — потому что тяжёлые. Но для транспортировки заказали сундуки побольше, в которые укладывалось по двадцать пять тысяч монет. Сундуков в штуках меньше — присматривать проще, а тяжёлые — воровство затрудняется. Вес такого сундука вместе с деревом и железом — около сорока килограммов. Даже мне их было тяжело ворочать.

А на четыреста тысяч таких сольдо потребовалось… восемьдесят сундуков. Восемьдесят!

Крепко сбитых телег с большими колёсами у нас не нашлось. Зато получилось сделать и докупить обычные крестьянские подводы. На каждую легло по десять сундуков. Ещё на четыре положили всякое барахло для отвода глаз — вроде сукна и оружия — и отправили в Бурелом. На случай, если где-то придётся таскать сундуки вручную, взяли восемьдесят носильщиков. Охрану составили двадцать пеших стражников Итвис, Белый Рыцарь и пяток приблудившихся к нему «друзей»-рыцарей. Всего двадцать всадников.

Конвой вышел по размеру — пусть с маленькую, но армию. Недалеко от Бурелома был контролируемый Итвис порт — большая рыбацкая деревня. Там Белый Рыцарь с десятью тысячами дукатов должен был сесть на баржу и отправиться в Иль-де-Фрей. В Королевстве есть река, которая судоходна до самого замка Короля, прям под нос ему сундуки выложат.

Вам случалось расставаться с двумя тоннами серебра? Это трудно. Мне хотелось проводить их, доехать до Бурелома… Но времени отчаянно не хватало. Всё требовало моего участия. У моей газеты появились конкуренты. И ладно бы в Отвине или Цветочном городе — это далеко. Но в Контадо наладили выпуск бумаги, и уже печатались шесть листков. Пришлось спланировать нововведения: я «изобрёл» светскую хронику и сводки с фронта. Плотно занялся иллюстрациями. Требовали моего внимания Университет, очистка каналов у Великой Топи, регуляры, ополчение союзных городов в долине, снабжение армии Джелала… И всё это — не считая напряжённой политической борьбы в обеих палатах… И некоторых других моих проектов.

Вообще, я в последнее время стал замечать, что оброс делами, как уши старика — волосами. И они такие же — неприятные. Я уехал через два дня, а не сразу, как собирался. Формально — на охоту. На ядовитого вепря, конечно. В Караэне все слышали эту байку. Нас даже провожала небольшая толпа.

Сытые, подкованные лошади несли нас по дороге. Со мной выехало не сто всадников, как я планировал, а человек шестьдесят. Зато проверенные — ни одного незнакомого лица. Разве что среди оруженосцев. Ехали налегке. Даже у меня было всего шесть вьючных лошадей и четыре слуги, не считая двух конных телохранителей от Леона. Ну и неизменных Волока и Сперата.

В моей свите все знали, что ядовитый вепрь — это отговорка. Но никто не задал вопросов.

Мне хотелось тишины. Не для размышлений — от них толку мало. Для паузы. Когда слова, решения и взгляды отступают. Когда остаются только холод в пальцах, туман над дорогой и звук копыт. Да, пожалуй, неплохо будет съездить. Развеяться.

Сперат с гордостью держал копьё с моим баннером — длинным и узким, как хвост дракона. На тончайшем белом шёлке извивался красный змей. Иллюзия — без всякой магии. Просто мастерство. Подарок гильдии ткачей.

Ткачи не устают меня задабривать. Это им мало помогло — Серебряная палата, не без моей подсказки, наложила на них обязательство поставить в арсенал тысячу стёганых тканевых броней. Представители гильдии на собрании натурально рвали на себе волосы и клялись, что это невозможно. Золотая палата сократила это число вдвое. Ткачи решили, что взятки обойдутся дешевле, чем пятьсот ватников. Им виднее. Я не стал вмешиваться.

Гильдия оружейников должна до конца года выдать сто кольчуг, пятьсот шлемов, тысячу щитов и тысячу копий. Эти не спорили.

Тракт, ведущий к Большому Заберу, был непривычно пуст. Мало даже пеших путников и крестьянских телег. Из-за беспорядков от долгобородов и горных кланов люди старались идти южнее. Дороги там хуже и длиннее, но спокойнее.

Первым делом я отправился к Эскеру Дар. Фанго говорил, что Эскер собирает и вооружает людей, и видел в этом угрозу. Мне хотелось поговорить с ним лично, прежде чем решать, что делать. В конце концов, именно Эскер когда-то пленил Гонората. А значит, избавил меня от многих проблем.

Я ему должен.

Местность вокруг замка сильно изменилась. Точнее, осталась прежней — ни тебе сплошного выжженного пятна, как вокруг Костяного Города, ни следов пожаров и грабежа, как после наёмников Гонората. Наоборот — тут даже добавилось.

Беженцы.

Целый лагерь. Он мог бы напоминать военный стан, если бы было побольше палаток. Но это был именно лагерь беженцев, растянувшийся вокруг замка Дар — по ближайшим полям, оврагам и даже по улицам, заполнившимся серыми навесами, телегами, скотом и людьми.

Куски холста, обрывки парусины, покрывала, куски шатров, насаженные на жерди и привязанные к деревьям. Костры — привычно маленькие и редкие. Видно, жгут сухой навоз. Дым лёгкий, почти прозрачный. Пахнет кашей, копчёной кожей и деревенским сортиром.

Люди в лагере заметили меня издалека. Но никто не подошёл. Не собралась толпа зевак, как это бывало в Контадо Караэна. Никто не крикнул «Сеньор!» или «Да здравствует!». Они просто остались там, где были. Смотрели, как я еду мимо, по единственной оставшейся «улице» — шириной с повозку. Так смотрят на тех, кто может всё исправить — но не спешит. Кто ест, когда другие голодают. Кто живёт, когда другие выживают.

Женщина с суровым лицом, державшая на руках спящего ребёнка, бросила на меня взгляд такой ярости, что моя рука сама легла на рукоять меча.

Мальчишка лет десяти отчаянно грыз кусок сушёного мяса, не отрывая от меня глаз. Он грыз с такой яростью, будто собирался его убить. Мясо держалось. Похоже, из этого куска можно было бы сшить сапоги. Или броню.

Ближе к воротам стояли глашатаи и самозваные старосты. Один из них подошёл ко мне. Не поклонился.

— Вы сеньор Магн Итвис из Караэна? — спросил он.

Я кивнул.

— Тогда скажите: что будет?

— С чем?

— С нами.

Я не ответил. Как же я отвык, чтобы от меня требовали ответа.

Во мне поднималась жаркая ярость.

Он понял, что говорит неподобающим образом. А в данном конкретном случае «неподобающий» — это такое поведение, после которого начинается игра «поймай рожей удар Крушителем». Не сказать, чтобы удар мечом в разговоре вместо точки был в долине Караэна нормой — но вероятность этого никогда не была равна нулю. Сейчас он эту вероятность — буквально тремя фразами — догнал почти до ста процентов.

Он понял. Я видел по глазам. Понял — но не ушёл.

— Здесь сидят дети. Старики. У нас нет даже соли. Нет лекарей. Нет вестей. Но у нас есть память. Мы знаем, кто пустил Ужас в наши земли. Кто подговорил долгобородов напасть на Долину.

Он шагнул ближе.

— И если вы приехали не с мечом, не с хлебом, а с пустыми руками — то будьте добры хотя бы с честью это признать.

Вот же подорожник берега потерявший.

Он не кричал. Не угрожал. Говорил спокойно. От этого только хуже. Лучше бы возмущался.

Я смотрел на его потрескавшиеся губы, на отросшую щетину, на изнеможение во всём теле — и вдруг увидел в нём армию.

Пока ещё без доспехов. Но уже готовую.

— Ты знаешь, кто наш враг? — наконец спросил я.

— Все, на кого вы укажете.

Какой хороший ответ.

В замке Дар нас уже ждали. Не было ни охоты. Ни пира. Ни встречи с союзниками.

Был один человек — в огромном, полупустом замке.

И тысяча — по ту сторону рва.

Ладно, слуг было мало, но они были. Пара конюших, да тот, что выполнял роль встречающего — в бархате, с золотой цепью, подтверждающей полномочия. Он и проводил меня в большой зал. Со мной пошли человек десять — остальные отправились устраиваться на ночлег.

Эскер ждал меня в маленьком рабочем кабинете. Вычурные шкафы, заполненные свитками, массивный стол, камин. Огонь в камине, разумеется, не горел — даже богатые не имели привычки бесполезно жечь деньги.

— Эскер! — я шагнул к нему и обнял. Немного подержал в объятиях, потом отстранился. Здесь так не принято — а значит, не запрещено неформальным этикетом. Эскер на мою крайнюю степень расположения отреагировал… почти никак. Даже не удивился. Да у него, похоже, депрессия.

— Как ваши дела, мой друг? — спросил я.

Он отошёл к узкому окну, из которого был виден лагерь.

— Их здесь действительно тысяча. Может, больше. Все — откуда-то с окраин. Кто из долины, кто от перевалов. Но в основном с севера, с предгорий. Откуда бежали — от законных притязаний долгобородов и беззаконных желаний горных кланов. Кто-то наспех одет, кто-то босиком. Кто-то в корявой кожаной броне поверх одежды, больше похожей на половую тряпку. Все пыльные. Все голодные. Все ждущие.

Говорил он тускло, безэмоционально. Я спрашивал, конечно, о другом. О том, как он смог выбраться, когда обратившиеся в вампиров Фредерик и его люди устроили резню… В памяти всплыли отблески пламени во дворе — отец Магна и Гонорат. Бледное лицо сестры. Спокойный голос Лучано: «Ты должен выжить, чтобы отомстить».

О таких вещах не спрашивают. Эскер продолжал говорить. Не думаю, что он нарочно сменил тему — просто автоматически избегал травмирующих воспоминаний.

— Вон там, чуть в стороне, это люди из Ченти. Раньше их было больше. Те, кто посмелее, ушли за перевал, в Железную Империю. Там есть земля. Холодная. А снег, говорят, зимой не сходит неделями. У кого были деньги — отправились на кораблях к Побережью Стрел. Там, мол, лучше. Остались те, у кого нет ничего. Они пришли первыми. Не вышли к вам — считают, что вы были заодно с инсубрами, когда те штурмовали их город.

Эскер пожал плечами:

— Горожане…

Да, среди аристократов такое воспринимается иначе. Подумаешь, повоевал против тебя. Главное — общаться нормально. Вон, Гей да Лана, взятый мной в плен ещё в Таэне, давно уже входит в мою свиту. Обученный и храбрый латник на дороге не валяется. Конечно, доверять я ему не спешу. В поездке к Красному Волоку он меня не сопровождал. Сейчас у него не латные доспехи, а конический шлем, кольчуга, да и лошадка похуже. Но магия и копейный удар остались при нём. Сейчас он в копье одного из надёжных людей.

Адель назначила за него выкуп в две тысячи дукатов — уверенная, что его семья потянет. Вот только его гейские родственники не торопятся. Не удивлюсь, если он проведёт в моей свите не один год. Конечно, против Инобал он сражаться не будет. Но быть в братстве рыцарей и гонять других моих врагов — куда лучше, чем сидеть в цепях. Это норма. Мы — сословие. Тут важно держать слово и не делать гадостей друг другу.

Однако я вполне понимаю горожан Ченти. В каком-то смысле они мне ближе. В том мире я сам был почти таким же.

— Вон те — из долины Орлиного Гнезда. Пришли со скотом и скарбом. Инсубры дали им время собраться, прежде чем разрушить дома. Их больше всего. Не знаю, почему не ушли сразу. Сейчас они проели всё своё добро…

Я прерываю его:

— Собирайтесь, сеньор Эскер. Завтра утром вы едете со мной.

— Мне не на кого оставить замок, — отвечает он. Не спорит — просто констатирует. Я оборачиваюсь к своим.

Почти сразу взгляд цепляется за молодого парня в шлеме с бронзовым кабаном на забрале. Наплечники с отбойниками покрыты чёрной эмалью, нагрудник носит очищенные геральдические цвета. Всё это — трофеи. Я помню его. Один из молодых караэнских искателей приключений, отправившихся со мной в Таэн. Кажется, младший сын вассала, чьи земли рядом с Буреломом. Кроме коня и короткого копья у него был только древний меч и шлем, а бронёй служила стёганка с кожаными накладками.

Ветеран. Прошёл со мной многое. Но выбрал я его не за это. Именно про его мать сквернословил луминарец на ночёвке у Красного Волока. Он встал, вытащил меч на две ладони, тем самым соблюдая приличия — ответить на оскорбление крайне агрессивно. Потом поймал мой взгляд и ждал разрешения. Преданный. Опытный. Спокойный. Разумный. То, что надо. Я подозвал его жестом.

Пока он шёл, Сперат, хорошо меня знавший, тихо прошептал:

— Это Мерик дель Сарво, — тихо подсказал Сперат. — Младший сын рыцаря с холмов возле Бурелома. Когда-то его называли слабым на меч, зато с книгой не расставался. Но он выжил в трёх битвах, и, по словам Волока, может отвести своим талантом к воздуху чужой огонь или даже целый град арбалетных стрел.

Я сказал:

— Скажите, сеньор, готовы ли вы дать клятву хранить земли и замок семьи Дар как свои собственные — и вернуть их владельцу, как только он того пожелает?

Дождавшись, пока мой ветеран преодолеет изумление и согласится, я обернулся к Эскеру:

— Мы не ожидаем от вас пира, мой друг. Я слышал, что вы открыли кладовые для страждущих — и они давно пусты. Но мы привезли вино. У вас есть ночь, чтобы обдумать моё предложение. А пока… не хотите ли выпить вина и послушать лучшего певца в Регентстве?

Этот мир жесток. И семья Дар — яркий пример. Сильная, богатая, с мощным замком. Но вассалы погибли или пропали под краем магического катаклизма, а сам род был ослаблен предыдущими схватками. Теперь они на краю гибели.

Если бы не толпа вооружённых чем попало мужиков вокруг замка, укрепление, так удобно стоящее у оживлённой дороги, уже давно было бы взято.

Но я не дам этому случиться. Так уж вышло, что Эскер — первый, кого я возвёл в рыцари. Именно сопровождая меня погибли его отец и старшие братья. Я благоволил ему. Его крах запачкает и меня. Мне придётся вытащить этот род из небытия.

Потому что семья Дар — из тех, кому просто не повезло. Трагедия, от которой никто не застрахован. А как космонавты или пилоты, местные живут рядом со смертью и потому очень суеверны. Нет ничего хуже, чем прослыть приносящим несчастье. Такое не прощают. Придётся мне переломить невезение рода Дар.

К тому же, Эскер может оказаться в высшей степени полезен. Он смог организовать отпор долгобородам. По словам Фанго, он вышел победителем из нескольких мелких стычек с горными кланами — и одной большой с самими долгобородами. Эскер собрал вокруг себя отряд смелых всадников, напал и уничтожил обоз бородачей, шедший к осадному лагерю под Орлиным Гнездом. После этого долгобороды и зачистили всю долину.

Этот парнишка мне пригодится. Надо только вернуть его в строй.

Глава 22 Говорящие волки

— Сперат, напомни мне похвалить Фанго. Одарить его за службу. Он никогда не просит, а я забываю, — сказал я, увидев место встречи.

— Так обычно и бывает с теми, кто делает своё дело хорошо, — пробасил мой оруженосец.

Не знаю, как Фанго это устроил, но он договорился о встрече. Не думаю, что это было легко — в прошлый раз мы ушли из страны горных кланов с боем и оставили там много живых врагов. Но Фанго не только договорился, он, не выходя из Караэна, сумел ещё и выбрать хорошее место: на самой границе нетронутой войной Долины Караэна. За нашей спиной — поля, деревни, мягкая сытость. Впереди — крутой склон, обрыв, пеньки узловатых сосен и запах костров, где вместо дерева жгут мох и сушёную хвою.

Если горцам придётся отступать — они легко взберутся наверх, валуны дадут укрытие от стрел, а кони не догонят. Если уходить нам — позади ровные поля, укреплённые сёла, стены. А мы — посередине, у скального выступа, под которым можно укрыться, если вдруг в нас полетят дротики.

Договор был — прийти по двое.

Я стал старше с того времени, как был в Берге, «столице» горных кланов. И теперь не повторил бы ту глупость, что сделал в первые месяцы пребывания в этом мире — не вышел бы на общее собрание, где каждый вождь будет напоказ демонстрировать доблесть, только чтобы не уступить другому. Больше никаких Каменных кругов. Я говорю только с теми, в которых есть если не уверенность, то хотя бы высокая вероятность лояльности. Не хочу больше терять время. Вокула однажды мне посоветовал: «Никогда не говорите с ними разом — тогда каждый будет напоказ неподкупен и благороден. Говорите с ними поодиночке». Не всегда получается следовать его советам буквально. Поэтому я поговорю только с теми, кто уже проявил лояльность.

Лардо появился первым — один, без приветственного крика, будто вышел из тени скалы. А может, так и было: мог сидеть в расщелине с ночи, проверяя, не будет ли засады. Через минуту, на гребне склона, показался Марцил. Шёл легко, плащ нараспашку, взгляд тяжёлый. С ним — двое латников в тяжёлой, по их меркам, броне. Я размышлял, стоит ли возмутиться нарушением условий, но его сопровождение осталось у подножия. К нам подошёл он один. Лардо сбавил шаг и пошел рядом, синхронно, чтобы подойти одновременно. Друг на друга они не смотрели.

Лардо был в старом плаще из медвежьей шкуры, с рубцом на скуле — как трещина в горной скале. Марцил — в бронзовом шлеме с выбеленным пером и усмешкой человека, который заранее знает, кто здесь глупец.

Я не шелохнулся. Это тоже было частью разговора. Не смотреть первым. Не говорить первым.

— Привёл самого себя, — улыбнулся Марцил. — А это, поверь, у нас считается подвигом. Углы не любят ходить вниз.

Сделал одолжение. И тут же — в атаку:

— Выглядите вы, сеньор, как человек, который собирается просить.

Он говорил лениво, по-горски коверкая слова, с язвительностью, будто макая каждую фразу в горькую приправу. Я помнил его другим. Более радушным, более открытым. Впрочем, время, надо думать, изменило нас обоих.

— А ты выглядишь как человек, который собирается отказать, но почему-то пришёл, — отозвался я.

— Смотри-ка, — Марцил покосился на Лардо, — южанин научился. Надеюсь, не только говорить.

Лардо молчал. Подошёл ближе, по-хозяйски встал рядом. Запах от него — кожа, камень, железо. Железом пахнет кровь. Он не улыбался.

— У него есть повод, — сказал он, глядя на меня. — И повод крепкий. Хочет, чтобы волки с гор перестали таскать его коз. Осталось узнать, стоит ли коза половины сольдо.

— Нееет, — протянул Марцил. — Ему плевать на коз. Есть дорога. И её земля даёт плоды вкуснее зерна и даже винограда.

Я переводил взгляд с одного на другого. Два волка: один рычит, другой выжидает. Но оба голодны. Лардо — как всегда — голоден и рычит.

— Лето нынче было тёплое, — сказал Лардо. — Но звери лезут на скот с голоду. Даже в наших краях. В такое время нужны хорошие пастухи…

— Вы хотите продать мне защиту от своих волков? — спросил я. — Серьёзно? Вы пришли угрожать? Так принято в горах? Хотите, я отвечу тем же?

Несомненно, они сговорились заранее. Слишком спокойно среагировали.

— Это не мои люди. У моих есть мясо и сыр. А брюхо у каждого такое, что мне бы пришлось больше потратить, чтобы везти их вниз и обратно, чем они бы награбили у ваших бедняков, — сказал Лардо. — Мои сыты. Нет. Это собаки. Голодные. Вчерашние охотники, что сегодня воруют мясо у хозяина. Мы их не кормим. И не защищаем.

— Это ведь баннер семьи Дар? — спросил Марцил. Он смотрел мне за спину.

Я сделал осторожный шаг в сторону. Горцы не двигались. Бросил быстрый взгляд назад: всю свиту я оставил за ближайшим укреплённым селением, но ближе держал десяток своих всадников. На случай непредвиденных осложнений. Среди них — Эскер. Я не мог ему приказывать — нас не связывали вассальные обязательства. Он был… скорее другом. Спасибо хотя бы за то, что просто выехал посмотреть. Не стал напрашиваться идти со мной и Сператом. Его оруженосец держал копьё с его флажком — небольшим, но заметным. У Марцила острый глаз.

— Да, — сказал я.

— Иногда я спрашиваю: если южане такие слабые, то почему живут в долине, где земля родит еду, а мы в горах?.. — протянул Марцил. — Глупые обижаются. Умные начинают думать. А я думаю, что хуже всего то, что однажды я увижу такие флаги по ту сторону пограничной стены. Или мои дети… — грустным тоном проговорил он. — Так что, ты пришёл купить железо в наших руках, тот, кого называют Золотым Змеем? Или вспомнил, что у нас с тобой остался незаконченный разговор?

— Стать частью Караэна, — кивнул я. — Моё предложение всё ещё в силе.

Пауза. Они переглянулись. Без слов. Взгляды пересеклись — и я понял, что они уже всё решили. Просто хотели убедиться, что я ещё стою на той же стороне, что голос не дрожит.

— Помнишь, когда ты был ещё совсем маленьким змеёнышем, я говорил тебе, как важна для человека щедрость? Особенно если этот человек уже тот, за кем идут люди, — Лардо наконец-то улыбнулся.

— У меня нет лишнего золота, — начал я торг, с трудом подавив облегчённый вздох. — Я могу предложить мир, торговлю…

— Это не то. Нам не нужно серебро или золото, — прервал меня Марцил.

— Ты меня не слушаешь. Прямо как моя жена, — усмехнулся Лардо ещё шире. — Вот интересно, почему, когда двое женаты, уважения у них никогда не бывает поровну? Оно всегда у кого-то одного.

— Возьми вторую. Помоложе, — посоветовал Марцил.

— Видишь, об этом я и говорю, — вздохнул Лардо.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — сказал я.

— Он говорит о том, что твоё серебро не сделало нас лучше, — сказал Марцил. — Но помогло многим увидеть, как хороши мы и были.

— Это как стекло, что носят на носу, — добавил Лардо. — Люди смотрят на тебя через монеты и сразу видят все твои достоинства. Их даже доставать не надо. Очень удобно.

— Вот почему в Каменном круге все двадцать вождей — и те, кто всё равно двадцать, — слушают каждое наше слово, — добавил Марцил. — И, что важнее, слышат его.

— За пол сольдо можно продать козу в Караэне, — сказал Лардо. — Это дорого. Тут продашь дешевле. Но чтобы купить хороший нож, одежду и хотя бы три дротика — нужно целое стадо.

— Выходит, выгоднее продавать коз в Караэне, а покупать здесь? — удивленно сказал Марцил.

— Нет. В Караэне могут торговать только те, кто вписан в их Серебряную книгу, — покачал головой Лардо. — А туда вписывают только тех, кто уже пришёл со своим железом.

— Выходит, надо купить стадо коз, чтобы купить железо, чтобы можно было продать козу? — восхитился Марцил. — Эти южане как старые женщины, не любят чтобы было просто.

— Вы хотите, чтобы я нанял ваших бедняков и купил им оружие? — произнёс я слишком резко. Я отвык от того, что люди не ведут себя со мной как голодные собаки. Не ловят каждое слово. Не замирают почтительно, когда я начинаю говорить.

— Зачем человеку коза, если у него уже есть всё, что можно купить на целое стадо⁈ — не отвлекаясь, продолжал Марцил.

Лардо протянул руку, будто хотел положить её мне на плечо. Сперат дёрнулся, Коровиэль фыркнул. Лардо убрал руку.

— У нас есть железо, Золотой Змей. И козы. И даже серебро.

— Так что же вы хотите? — с облегчением спросил Сперат. Он неплохо сошелся с Марцилом, потому обратился к нему.— Марцил, скажи прямо, чего ты хочешь, чтобы остановить набеги с гор?

— Я не могу их остановить, — с удивлением развёл руками Марцил. — Я же не правлю в горах, как Итвис в Караэне или Ан под горой.

— А что ты можешь? — спросил я.

— Мы можем дать выбор тем, у кого его нет, — ответил Лардо. — И проследить, чтобы они сделали правильный выбор. Это будет трудно. Но возможно.

— И за это вы хотите… — мягко спросил я, пытаясь направить диалог к сути.

На этот раз они оба замолчали. Долго смотрели на меня, больше не улыбаясь.

— Землю, — сказал Лардо.

— Будущее, — поправил Марцил. — Если уж ввязываться, то не за мешок монет. Хотя мешку, конечно, рады будем.

Он сделал шаг ближе.

— Я хочу, чтобы мой угол стал частью Караэна. Не как вассал. Как часть. Нам нужны не деньги. Нам нужны права. Участие. Доступ к ремеслам, к магам, к грамотным людям. Если уж строить будущее — то с вами. Но не за копейку. А за слово.

Я кивнул. Перевёл взгляд на Лардо. — А ты?

— Я хочу, чтобы мой клан имел имя. Чтобы был камень, который дети назовут своим. Замок. Земля. Покой. И возможность сказать: мы были ничем — а стали домом.

— И сколько у вас людей?

— Ты хочешь знать, пойдут ли они за нами? — сказал Марцил и махнул рукой себе за спину, туда, где начиналась территория горных кланов. — Пойдут. Потому что серебро, что ты платил нашим людям, мы не зарыли. Мы делились. А теперь мы — самые щедрые из всех вождей. Значит, за нами идут. Не из любви. Из расчёта. Но это куда надёжнее.

Теперь пришло моё время молчать. Долго.

— Это будет трудно, — наконец сказал я. — Я могу дать вам маленький саженец. Но дерево из него вам придётся растить самим. Я буду помогать. Но только настолько, насколько смогу. Все будут против. Все вокруг будут воспринимать вас как чужих. Как врагов. Будут оскорблять.

— Последний раз, когда мне было легко, — сказал Лардо, — это когда мать кормила меня грудью.

— Заведи вторую жену. Помоложе, — серьёзно сказал ему Марцил. — Это очень помогает…

Мы проговорили ещё долго. Даже присели на камни. Несмотря на их манеру общения — насмешливую, дерзкую, иногда грубую — когда нужно, они могли говорить чётко и по делу. Постепенно мы пришли к соглашению.

Некоторые вещи я мог устроить достаточно легко — например, вписать имена отличившихся в бою в Серебряную книгу. Это снимало проблемы с торговлей и даже позволяло горцам надеяться, что со временем они смогут хоть как-то влиять на политику в Караэне. Тем более что некоторые ответственные комиссии там избирались по жребию из всех «серебряных», а не только из представителей.

Я также мог производить их в рыцари — но все понимали, что без замка и земли это будет лишь формальность.

С Университетом было сложнее. Никакого вступительного экзамена не существовало. В университет мог прийти кто угодно, заплатить и слушать лекции — хоть крестьянин с мешком монет. На практике же это было закрытое сообщество уже образованных людей. Обычно — аристократов.

К тому же, за деньги ты получал лишь право сидеть на лекциях — которые, надо признать, деканы читали больше по настроению. Можно было годами слушать, но почти единственный путь реального прогресса в магии — попасть в студиозы к одному из деканов. Фактически, стать помощником, учеником, носить за ним книги, варить отвары и наблюдать, как он творит. По сути, это мало чем отличалось от любого другого ремесленного обучения в этом мире.

Деканы подбирали себе учеников на первом году. Разбирали всех кто подавал надежды. Именно поэтому Сперат, обладая слабым даром, хотя и отходил в Университет два года, так и остался магом уровня кухонной зажигалки.

И поэтому он решил, что возможность стать пажом с перспективой стать оруженосцем а под старость рыцарем с сомнительными перспективами получить землю и вполне уверенными возможностями помереть в процессе — куда более надежный способ устроить жизнь.

Я мог помочь с допуском в Университет. Но не более. Я объяснил это прямо. Марцил только кивнул. Ему было достаточно, чтобы открыли двери.

Желание Лардо было куда сложнее. Они не были глупцами. И оба отлично понимали: даже если я выкрою им феод в долине Караэна, это будет как лечь спать на муравейник. Даже семьи, веками враждующие, мгновенно объединятся против чужаков. И со временем их загрызут.

Да и свободной земли давно не было. Всё, что можно, уже поделено. Даже половина Гибельных Земель, расположенных в Долине, уже распахана — несмотря на чудовищ, что изредка вылезают оттуда. Единственный вариант — захват.

Выбор был невелик: за рекой Во — долина Вара, политически неустойчивая. За перевалом Большой Забер — земля беднее, хоть и просторнее. И юг, в сторону Таэна, за Башенной рекой. Там у меня был на примете один замок, принадлежавший неким Инобал. Если вырезать их и их вассалов — место освободится. Ситуация не изменится: феод по-прежнему будет окружён врагами. Но хотя бы не будет угрозы со стороны Караэна. А может, и помощь придёт.

За это Лардо и Марцил пообещали собрать, вооружить и привести к Караэну не меньше шести сотен воинов клана сразу. И ещё по две-три сотни каждые полгода. Я всерьёз подозревал, что так они планировали сбрасывать избыточное население. Но меня это устраивало. Они согласились на плату в один сольдо в месяц за человека. И обязались дать каждому из рекрутов для меня оружие.

Оставался ещё один важный вопрос:

— Будете ли вы воевать с долгобородами? — прямо спросил я, внутренне приготовившись к ответу в духе: «может ли человек оскорбить ветер, если помочится в него? А если ветер подует в ответ и обольет его же мочой — кто кого оскорбил?»

Но оба горца посуровели. И впервые за всё время ответили коротко:

— Нет.

— Значит, горные кланы в союзе с долгобородами? — уточнил я.

— Мир, — коротко сказал Лардо. — Не кровь. Но и не союз. Мы живём рядом. Но не вместе.

Они были достаточно прозорливы, чтобы понимать: если договорённости завязаны на одном человеке, они могут рухнуть вместе с ним. А моя работа — опасная. Потому я и богатый. Это плата за риск.

Они потребовали договора с городом. Что-то подобное уже существовало — с городками вокруг контадо, с Великими Семьями. Оставалось только продумать детали. Теоретически — решаемо. Практически — трудно. В обеих палатах будут против. Но я почти уверен, что смогу это продавить. Своим авторитетом.

Я остался доволен этой встречей. Хотя не рассчитывал именно на такой исход — я был уверен: с Лардо и Марцилом я договорюсь. И получу воинов горных кланов. Они умеют метать тяжёлые дротики. Опасны в бою. Я видел это сам. Вместо этого я получил перспективы на долгий и крепкий союз со всеми горцами.

А вот предстоящий разговор с долгобородами… Там я не знал, чего ждать. Их действия в прошлый раз запутали все мои представления о мотивах. Я предполагал, что успехом будет хотя бы понять, чего они хотят. А уже потом — думать вместе с Вокулой и Фанго о том, что делать.

Ветер с гор пах железом и солью. Я затянул подпругу и посмотрел вверх, туда, где начиналась другая история. Она ждала меня — с молчаливыми бородатыми лицами, суровыми словами и, возможно, последней правдой, которую я ещё не знал.

И всё же я поехал навстречу ей без страха. Потому что теперь я вспомнил — пока люди говорят, война может подождать.

Глава 23 Карг Харгримр

Мы долго ехали вверх. Медленно, молча. Тропа была не опасной, но упрямая, как сами долгобороды — эти бородачи были из тех, что идут в гору, даже когда можно обойти. Не на гору, а в гору. Ветер становился холоднее с каждым поворотом. Копыта скользили по камню, мох под ногами лошадей издавал глухой влажный хруст.

Перед закрытым обществом долгобородов спасовала даже вся ловкость в интригах Фанго. Он не смог найти концов, за которые можно зацепиться и достигнуть неких предварительных договоренностей. Даже о встрече не смог договориться. Ладно, надо отдать ему должное, он каким-то образом вышел на Хогспора. Как я и подозревал, это был нетипично скользкий бородач, который вел дела с баронами за Перевалам. Толкал им железо за меха, которые через подставных людей перепродавал в Отвине. Само по себе это знание только укрепило меня в мысли с ним не связываться. Я запретил Фанго выходить на Хогспора. Может во мне говорит Магн, но мне не нравятся торгаши, они подлые. Вообще я еще в том мире не любил всякие мутные темки.

Мы просто приехали к Ченти, я представился и сказал, что хочу поговорить с Аном. Ченти был облеплен долгобородами, которые ворочали огромные камни с помощью… других камней. Они остановили работу, чтобы не выдавать секреты своего мастерства чужим, и навстречу мне вышли их главные. И мне просто показали, куда ехать. Ан меня ждал? Это многое говорило — долгобороды не любят слов напрасно. Они редко приглашают. Ещё реже — ждут. И почти никогда — чтобы выслушать.

По трудной дороге мы доехали до двух башен, запирающих вход в их долину. Огромные камни полигональной кладки впечатляли. А вот высота и защитные свойства башен и стены — нет. У каменной арки, перекрытой небольшой дверью из грубо обтёсанных бревен, скреплённых бронзой, меня остановил седобородый Хранитель врат в роскошной кольчуге и с вычурным бронзовым шлемом на голове. Я не успел представиться — он узнал меня. Видимо, был там, когда я отдал меч.

— Дальше ты можешь пройти только один, — сказал он. И молчал, как камень, пока я объяснял, что мне нужен оруженосец и паж.

Чуть вдали у стен была почти типичная караэнская деревня, только без стен вокруг и наполовину состоявшая из постоялых дворов. Тут было много людей. В основном, горцы. Было и много долгобородов. Конюшни, овчарни.

Ворота не открывались — кажется, нижние концы бревен вросли в камень. Из долины шёл сплошной поток грузов, но их поднимали на башни с помощью подъёмников и тросов, работающих от огромных деревянных колёс, прямо внутри которых тяжело шагали долгобороды.

Очень давно мне не было так трудно на что-то решиться. Но я решился. Забавно, что они оставили мне оружие. Но без свиты за спиной, да хотя бы пары щитоносцев и Сперата, я чувствовал себя так, как будто был без лат и меча.

Ничего похожего я никогда не испытывал. Может, если бы меня выбросили из машины голым в чёрном гетто в Америке, с надписью на спине «я ненавижу негров» — тогда бы я приблизился к этому ощущению, что испытывал сейчас. Почти полной беззащитности.

Успокаивала только рукоять Крушителя, который я забрал у Сперата, прежде чем ступить на подъёмник. Глупо — так бояться, я ведь не ребёнок. Я сам по себе — оружие.

С вершины стены я увидел долину — узкую, с тонкой полоской плодородной земли внизу и террасами, вырубленными в склонах. Выше, на пологих лугах — коровы. А в некоторых местах, как гроздья грибов — дома с плоскими крышами, сложенные из серого гранита. Красиво, как из сказки. Всё вокруг занимались своими делами. Мне пришлось несколько раз спросить, прежде чем мне ответили, куда идти.

Вскоре я вошёл в тоннель, вписанный в гору. Просто улочка деревни долгобородов заворачивала за угол и уходила дальше в гору. Стены домов сменились сплошной скалой, но в ней по-прежнему были и окна, и двери. В стенах — угловатые узоры фасок с идеально прямыми углами, заполненные светящимся мхом.

Всё тут было не похоже на Караэн. Кроме детей — те скакали вокруг меня, тыкали пальцем, пытались незаметно потрогать латы.

— Мне нужен Ан. Ваш главный. Где он?

— В Великом Холле, — ответил смышлёный пацан лет десяти. Он ещё не раздался вширь, и почти не отличался от обычного человеческого ребёнка, разве что был уже виден небольшой пух на щеках, который грозился скоро превратиться в бакенбарды. Я достал сольдо. Очень легко определить умных детей — обычно они не играют со всеми, а стоят в отдалении и внимательно смотрят.

— Покажешь?

«Я покажу, я! Я!» — загомонили остальные дети и даже попытались выхватить серебряную монету. Прямо как если бы дело было в Караэне. Но я уже знал, кто мне нужен, и поторопил пацана. То, что он колебался, думая, только укрепило меня в правильности выбора — только дурак делает не колеблясь.

Вскоре он вёл меня запутанными переходами, и каждые сто метров я просил его остановиться и рассказать очередное чудо. Закованная в искусственный канал река, вращающая колёса водяных мельниц — судя по грохоту, они там не зерно мололи. Уходящие вдаль коридоры с каменными нишами, похожими на полки супермаркета, на которых росли тугие, округлые, аппетитные на вид грибы. Лифты с кабинками, похожими на огромные плетёные корзины, двигались непрерывно. Или это элеваторы? Так или иначе, но на один из них мне пришлось заскочить, призвав всё своё мужество — пацан даже не постеснялся расхохотаться. Мы меняли уровни и делали повороты, пока я совсем не потерял ни малейшего представления, где нахожусь. А потом мы пришли.

Сначала коридор не выделялся особой роскошью — только качеством отделки. А потом его перегородила отлитая целиком из бронзы дверь. Круглая, как люк космического корабля, только украшенная выпуклыми бородатыми рожами, чтобы таран соскальзывал и труднее было выбивать. Утопленная в камень. Произведение искусства. Если взять эту долину штурмом и приволочь только эту штуку в Караэн, я бы посчитал, что поход уже окупился.

Страж вышел из ниши рядом с дверью. Судя по отблескам, запаху и характерному стуку кружек доносившимся изнутри, это была сторожка, в которой выпивали. Седобородый грозно нахмурил на меня брови, каждой из которых хватило бы на пару не самых маленьких усов.

— Говорит, в Великий Холл ему надо, — пискнул пацан и сбежал. Я кинул ему в спину сольдо и обернулся к стражу. Прежде чем я успел открыть рот и рассказать, зачем я здесь, и что мне нужно поговорить с Аном, и кто я, и что Ан меня ждёт — последнее не совсем правда, но я решил, что ничего страшного, если это добавить, — страж меня опередил.

— Значит, и вас тоже он может звать… — непонятно буркнул страж. — Оставь это. И это. И проходи.

Из сторожки выглянула бородатая рожа помоложе — судя по медовому цвету бороды. Посмотрела, как я прислоняю к стене Крушитель, на который указал седобородый, отстёгиваю ножны с мечом. Коготь остался со мной. Это успокаивало. Да и не было тут привычной враждебности и подозрительности. Всё происходящее рушило все знания Магна о долгобородах.

Великий Холл был у каждого клана. Сосредоточие их власти и богатства. Как наша сокровищница — только выставленная на показ. Там они пировали по особым случаям, там принимали гостей. Очень редко людские посольства попадали в Великие Холлы, и всегда — это было великое событие, а о виденных сокровищах писались трактаты и рассказывались легенды.

В глубине скалы послышался мелодичный перезвон, а через некоторое время дверь дрогнула и откатилась в сторону. Судя по мелькнувшей кромке, она была круглая. Страж молчал, не торопя. А я некоторое время собирался с духом, чтобы шагнуть внутрь круглого проёма, из которого лился сочный и густой золотой свет. Я уже видел, что даже пол там выложен бронзой. Долгобороды, оказывается, знают толк в роскоши. Кто бы мог подумать.

Я вспомнил их последний бой. Которого не было. Хирд долгобородов ушёл — не в панике, не в страхе. Они ушли в боевом порядке, как уходит армия, решившая, что эта война им больше не принадлежит. Сразу после того, как я подарил им старинный меч. Возможно, я плохо разбираюсь в их психологии, но они же люди. Я знал, что они почитают своих предков. Поэтому антикварная безделушка — хороший подарок. Как наградной маузер с орденом Красного Знамени на рукояти. Я надеялся, что это разрушит между нами стену и позволит мне заставить Ана относиться ко мне иначе. Я ждал благодарности, может, даже искренней дружбы.

Похоже, я недооценил свой подарок. Кажется, я отдал им меч их бога. Это было нечто большее, чем драгоценность. Реликвия. Как если бы американцы потеряли свою Декларацию независимости, а я её нашёл и вернул. Но разве это не заслуживает даже большей благодарности?

А они просто ушли. Тогда я не понял, почему.

Сейчас — надеялся понять. Я сделал шаг вперёд. Проходя через дверь, мне пришлось пригнуться, чтобы не задеть шлемом притолоку.

…

Хогспор стоял в Великом Холле и собирал свои мысли как камни в кладку. Прямо в центре, на простом каменном столе, лежал меч. Карг Харгримр. Красивый меч. Дорогой. Бронзовый. Древний.

Неужели это и в самом деле Карг Харгримр⁈

Взгляд Хогспора зацепился за щербины на каменной столешнице. Взяли первый попавшийся стол из тех, что приносят из смежного хранилища, когда в Великом Холле собирают достойных для больших и важных праздников. Неужели не могли придумать что-то получше? Всегда, всегда ему приходилось следить за всем! Но разве может один камень упасть сразу на все головы⁈

— Остриё смотрит на юг, как и больше чем тысячу лет назад, в день последнего избрания, — дрожащим от волнения голосом сказал Гравер Памяти. Его одежда была бедной, как у самого молодого из учеников. Простая, добротная. С заплатами. Как он вообще посмел явиться сюда в таком виде? Хогспор вдруг вспомнил, что он сам вычеркнул граверов из последнего списка на вещевое довольствие. Потому что они вели себя надменно. Так, как будто их резные плиты, что повторяли историю народа и клана, значили не меньше, чем пища и вещи, нужные всем и сейчас. И как будто Хогспор был просто одним из остальных.

— Теперь всё готово. Так должно быть, — бормотал Гравер Памяти, словно оправдываясь. — Я знаю это. Я видел это на рельефах. Я читал это в чертах и резах. Я думал, это никогда не повторится…

«Как и все мы,» — подумал про себя Хогспор. Он был уверен, что Карг Харгримр — это тень, а не камень. А теперь вот он. На виду. Живой, тяжёлый, греющий зал, как жаровня.

— Ты сделал всё. Теперь мы будем ждать, — уронил слова стоявший рядом Ан. Скупо, как камень в штольню, испытывая её глубину.

Ана избрали Говорящим за всех, а потом и Ведущим войну — вопреки планам Хогспора. Должно быть, это вот из-за такого умения ронять слова. И привычки прощать тем, кто плохо сделал своё дело. Карг Харгримр лежит в Великом Холле день за днём. Каждый день Хогспор приходит сюда и стоит тут подолгу, забросив дела. И всё чаще видит здесь Ана. Старейшины, что не спускают глаз с Карг Харгримра, кажется, перестали спать и есть — так и стоят вдоль стен, с тех пор как его принесли. Они стоят в позе готовых к драке, держа наготове свои боевые молоты. И изредка переминаются, позволяя видеть, что они живы и дышат.

Хогспор думал, что они изрубят своими молотами всякого, кто попытается коснуться Карг Харгримра. Или даже подойти к нему. Или даже войти в Великий Холл. Нет, они просто стояли и смотрели. Хогспор так удивился, когда увидел первого, кто пришёл сюда, как не удивился, когда поверил, что меч, отданный человеком, и есть Карг Харгримр. Какой-то рудознатец с севера, из малого клана, про который Хогспор бы никогда не услышал, если бы тот был хоть бы на пару долин дальше. Встал тут и стоял. Только Хогспор возмутился — кто его пустил? Кто виноват? Почему его не остановили?

Как оказалось, виноваты все. И никто. Он просто пришёл. И сказал, куда идёт. И ему показали дорогу. Каждый — и те, кто должен был хранить границы и проходы, и те, кто не должен был знать, о чём его спрашивают.

Потом пришёл второй. И, вот сегодня, третий. Все — не из избранных. Седые — да. Почётные Управители — нет. Ни один из тех, с кем Хогспор говорил раньше. Какие-то… камнедробители!

Ан сказал, когда Хогспор велел вышвырнуть первого:

— Пришёл — значит, нужен.

Хогспор потратил годы, чтобы Ан слушал его. Правильные слова из правильных ртов, взгляды как удары зубила, придающие камню нужную форму, советы от уважаемых бород — чтобы Ан понял, что он всего лишь глупец, попавший туда, где такие как Хогспор влекут на себе бремя заботы о всех. Что Ан должен сначала спросить, прежде чем делать. Что Ан должен спросить, о чём ему следует думать…

— Иди и займись своими делами, Хогспор…

И Хогспор ушёл. У него было много дел. Его отец оставил ему дело — не ремесло, не ухищрения в умении выращивать шлемовики или смешивать бронзу, а настоящее дело. Сначала клан доверил его отцу распределять пиво. И отец сразу понял, что есть пиво лучше, и есть хуже. И есть те, чья благодарность важнее, чем благодарность других. Медленно, как грибница, взбирающаяся по отвесной скале, семья Хогспора проросла связями и привилегиями. Прочно заняли места Распределителей, Контроллеров, Управленцев. Это он, Хогспор, заставил Ана собрать войско — и Инсубры воспользовались смутой в Караэне, чтобы взять Ченти, а потом и Орлиное Гнездо. Годами Хогспор призывал вернуть когда-то утраченное, разжигая в Инсубрах обиду. И готовясь обрести для себя и своих потомков то, что должно — крепость, в которой они будут хозяевами по праву рождения. И тех, кто будет трудиться для него, отдавая всё и не требуя ничего. Как у людей.

Сейчас Хогспор как никогда был близок к своей цели. Его отделял от неё лишь старый меч на простом столе. Хогспор знал, что отличался от остальных долгобородов. Как и его отец. Там, где остальные видели стену — он видел проход. Там, где они теряли — он получал. Там, где они безропотно клали труд своих рук на алтарь благополучия всего клана — Хогспор брал благополучие для себя и своих близких. Иногда это было опасно. И тем достойнее его награда. Каждый может отдавать. Надо иметь смелость взять!

Хогспор посмотрел на меч. Почему он не подумал об этом раньше⁈

Вдоль стен стояли старейшины. По старым заветам они должны были идти в бой и умирать за молодых. Они не готовились к этому с детства, как у людей. Каждый из клана должен уметь обращаться с оружием. Таковы заветы предков. Они просто однажды переставали работать и становились «старейшинами». Когда их бороды становились белыми, как снег. Они расплетали узор кос, обозначавшие знаки клана и семьи, и отдавали себя полностью тренировкам с оружием. Хогспор был уверен, что просто они становились слишком стары, чтобы работать. Но ведь война тоже работа? Как же это глупо, выставлять на битву стариков.

Раньше именно старейшины избирали Управляющих. Но отец Хогспора смог это изменить. Теперь избирали все. А значит — никто. Скоро Хогспор отменить эту странную блажь предков и разгонит стариков. Но сейчас старейшины все еще были силой. В богатых бронях, глаза скрыты в тенях бронзовых личин шлемов. А их бороды, как снежные шапки на горах, скрывали губы. Хогспор не понимал выражения их лиц — и это его раздражало. Серебряные статуи предков — в три роста — глядели на них сверху вниз, будто прикидывая, кто из них достоин быть в металле.

Пол под их ногами будто дышал — красные камни в швах бронзовых плит мерцали, как лава в трещинах. Всё здесь было не про уют. Про вес. Про то, что не движется, пока не надо.

А древний меч на темном камне? Разве он должен лежать там? Может, он должен быть в руке Хогспора?

Глава 24 Камень и Слово

Хогспор сжал кулак. Ан стоял ближе всех к столу. Тоже хочет — это видно — протянуть руку и забрать. Просто боится.

То чувство, что затопило Хогспора в день возвращения Карг Харгримра, больше не приходило. Исчезло.

Камень. Власть. Всё, что он вёл десятилетиями. Всё, что он строил. Он стал почти человеком. Деньги. Дороги. Железо, уходящее в Империю. Родственники в каждой пивоварне. Он делал Инсубров сильными. А себя — незаменимым.

А теперь?

Пришедший последним выступил вперёд. Голос у него был как лом: глухой, тяжёлый.

— Я лил бронзу под Халгримой. Глубже, чем раньше. И вдруг… как будто что-то под черепом клацнуло. Я бросил тигель. Вышел. Люди сами дали мне еду, одежду. Я не спрашивал — всё было. А когда поднялся — сани уже готовы. И впряжены. Я не знал, куда еду. Только сейчас понимаю. Меня звал Карг Харгримр.

Хогспор молчал. Двое оборванцев, пришедшие раньше, согласно кивали. Их истории были почти такие же.

Один, с чёрными камнями в бороде, будто не имел доступа хотя бы к бронзе, произнёс:

— Мы — совет троих. Те, кто должен избрать Достойного.

Последний из них — невысокий, жилистый, как корень, — побледнел.

— Этого не было тысячу лет. Неужели… сейчас? Я? Нет. Я — пустая жила. Не даёт руды.

Второй, с лицом цвета мрамора от стыда, сказал:

— Я даже не знаю, что это за меч. В моём клане нет Граверов Памяти.

И тогда заговорил Гравер Памяти. Голос у него был ровный, как резец:

— В каждом нашем Владыке была сила. Но она истаивала в этом мире. Тогда они ушли — туда, куда не могли забрать наших предков. Но перед тем запечатали свою силу в двух аспектах. У каждого аспекта — есть свои, особые свойства. Три малых и два великих.

Карг Харгримр имеет такие. Первое — это «Дух Харгримра». В бою все, кто рядом, чувствуют касание Харгримра. Их плоть становится прочной, словно плотное дерево. Даже самые страшные удары оставляют лишь зарубки. Их удары становятся точны, быстры и сильны. Потому мы до сих пор вооружаем старейшин молотами. Ведь, наполненные духом Харгримра, они смогут крушить своими ударами даже самые прочные доспехи и щиты.

Но главное — каждого, кто рядом, Карг Харгримр наполняет упоением битвой. От которого, как показано на барельефах, они смеются…

— Мы собрались тут слушать старые сказки? У меня есть дела! — перебил Гравера Хогспор.

— Я знаю, что должен сделать, — сказал второй из пришедших.

— И я.

— И я.

Третий и второй посмотрели на первого, рудознатца — седого, сухого, как известняк. Тот шагнул вперёд:

— Есть у нас один. Живёт за Рагой. Троих выкормил, троих похоронил. Своих похоронил. Чужих сирот взял и был с ними ласков, как с родными. Руду чует по запаху. Молчит много. Но если нужно дело — как бы ни было трудно, сделает. Он как молот в умелой руке: всё может раздробить, а сам останется цел.

Двое кивнули, но в глазах — сомнение. Пожалел сирот. Мягкий. А мягкий — значит, может дрогнуть.

— Кто держит Карг Харгримр — не слушает, а говорит. Он должен быть как секира. Всегда готов разрубить. Без жалости.

И тут Хогспор понял. Они выбирают Вождя. Короля. Или то, что ближе всего к этому — в их каменном, строгом мире.

Он подал знак. Родичи на охране — те, что в бронзе, подошли ближе. Он протянул руку… и схватил меч. Карг Харгримр.

Молния не ударила. Плиты не дрогнули. Но старейшины вздрогнули. Не от ярости. От удивления — от того, что никто не осмелился первым. Кроме него, Хогспора.

И теперь они только смотрели на него. Хогспор улыбнулся. Дураки. И трусы.

Карг Харгримр молчал. Но вес его — изменился. Рука Хогспора, привыкшая к ковке, будто держала не металл, а лёгкий, пористый камень.

— Он не твой, — сказал один из стариков. — Он не идёт к тем, кто идёт за собой.

Хогспор сжал рукоять крепче.

— А я не иду за собой. Я веду за собой, — процедил он. — Всегда вёл.

И тогда меч начал — очень медленно — греться. Но не для него.

Хогспор вскинул голову. Лицо его стало твёрдым. Он обернулся к родичам у стен:

— Уведите всех. Старейшин, гостей. Пусть останутся только мои. Пусть Карг Харгримр останется с тем, кто знает, что делать.

Стража колебалась. Они переглянулись. Один шагнул — и замер. Один из них посмотрел на Ана.

Ан не шевелился. Но в его взгляде было что-то неподвижное и опасное. Как старый ледник, подтаявший на крутом склоне.

Потом Ан шагнул вперёд.

Хогспор сжал меч. Он был лёгким. Лёгким, как пустая каска. Как пустой кошель. Как слово, сказанное без смысла. Он размахнулся — и ударил мечом Ана по лицу.

Карг Харгримр пронёсся с лёгким свистом, но не сверкнул. Лезвие скользнуло по щеке, как бритва. Появился тонкий след крови — будто черта на коже.

Хогспор выдохнул. И только теперь почувствовал: меч не просто лёгкий. Он — пуст. Он здесь не для него. Он здесь — вопреки ему.

— Второе малое свойство Карг Харгримра, — пробормотал Гравер Памяти. — «Весы сердца». Меч отринет того, кто попытается использовать его для корысти, выгоды, или недостойной бойни. Он станет лёгким, будто сделан из сухой грибницы.

Хогспор попытался ударить снова, но Ан вдруг легко, как у ребёнка, вырвал у него меч. Ударом в лицо отбросил прочь — и положил меч обратно на стол.

— Я знал. Ты с трещиной внутри, — глухо обронил он. — Отныне ты изгнан. И все твои родичи.

Потрясённое удивление Хогспора перекрыло даже боль в разбитых губах. Он так удивился, что Ан его ударил. Хотя мог бы предполагать.

А потом накатила злость — густая, как расплавленный воск. Сквозь неё пробивалась обида. Он обернулся к родичу. Тому самому, что обязан ему всем.

— Ты, шлак! Так и будешь стоять, пока рубят крепи⁈

Тот нехотя шагнул вперёд, неуверенно подняв совсем не ритуальную, а хищную, боевую кирку. И сразу отпрянул.

Старейшины.

Они шагнули разом, слаженно. Один ударил наотмашь щитом, и Хогспора — всё ещё сидевшего на полу — отбросило. Он сбил с ног одного из своих.

Старейшины выстроились стеной. Щит к щиту. И шагнули. Раз. Другой.

Хогспор закрылся руками.

Почему? Что он сделал? Это же он, Хогспор! Всё держится на нём!

Он… не знал, что делает. Не виноват. Но треснул пласт. И звук пошёл вглубь. Теперь каждый старейшина — как порода перед обвалом. Вот-вот сойдёт.

— Уходи сейчас. Если вечер застанет тебя в долине — или даже в дальних штольнях — ты умрёшь. Как и вся твоя родня. Даже те, кто ещё не отрастил бороды, — голос Ана доносился из-за спин старейшин.

И те сделали шаг. И ещё.

Родичи рядом, звеня кольчугами, растерянно смотрели на него. И тогда Хогспор всё понял.

Он вскочил — и побежал. Чтобы успеть. Успеть спасти хоть что-то.

Он бросился к боковому выходу — от него было ближе до покоев. И с грохотом врезался во… что? Человека?

Рыцарь, закованный в тянутую сталь лат, — таких люди научились мастерить особенно ловко — стоял прямо посреди Великого Холла.

Но Хогспора гнал вперёд ужас. У него даже не было времени возмутиться. Он обогнул рыцаря и понёсся дальше.

…

Ну что ж сказать. Даже легенды не передавали всей роскоши Великого Холла.

Даже я, повидавший всякие эрмитажи вживую, а на экране монитора вообще что только не видел, остался под впечатлением.

Магические осветительные сферы — точь-в-точь как в моей Большой Гостиной — висели на цепях, освещая высокий потолок. Так вот откуда их берут! Логично. Кому ещё, как не долгобородам, изобретать приборы освещения.

Только тут сфер были десятки. И каждая — с драгоценными камнями. Не фокус, не имитация. Настоящие.

Статуи в нишах стен — судя по блеску — из серебра. Искусно сделаны. Даже если они полые, из каждой можно наштамповать тысяч пятьдесят сольдо.

Я засмотрелся по сторонам — и чуть не пропустил, как в меня влетел долгобород. К счастью, он успел затормозить.

Лицо — в крови. Я узнал его. Хогспор. Хотел что-то сказать. Не сказал. Обогнул меня по дуге и засеменил прочь. Даже не поздоровался.

Я проводил его взглядом. За ним шагали ещё долгобороды. С оружием, но я не чувствовал в них угрозы. Рыхлые, пузатые — не бойцы.

А вот седобородые старики позади… были опасны. Слишком опасны. Щиты за спиной, бронзовые киянки в руках — по виду игрушечные, по суть — скорее всего нет. Держали их легко, как обычный клевец. Пустые внутри?

За ними я увидел Ана.

— А, Магн Итвис, — сказал он. — Опять пришёл просить?

— Я не прошу, — отрезал я. Обстановка была какая-то нервная. А я по привычке на стресс реагировал агрессией. — Я предлагаю. Принимать или нет — всегда твой выбор.

— Говори. А потом уходи. Ответ я пришлю письмом, — он отвернулся. К столу. Каменная столешница — тёмная, тяжёлая, как сама память их рода. А на ней тот самый древний бронзовый меч.

Так дело не пойдёт.

Отец говорил: сытый долгобород и голодный долгобород — это два разных долгобород. И был прав.

Эти бородачи едят, пьют — и добреют на глазах.

— Я устал с дороги. И голоден. Может, ты хоть угостишь человека, который хочет тебе только добра? Который был с тобой при Ченти. Который подарил тебе самое ценное — и не попросил ничего взамен?

Я выкатил сразу все аргументы. Взывал к гостеприимству — значит, был в отчаянии.

Вспоминал боевое братство. Даже благодарности коснулся.

— Нет, — Ан не обернулся.

— Пожалуй, человек пришёл вовремя. Я бы выпил пива, — вдруг сказал один из долговязых, худощавых долгобородов, стоявших поодаль. Я их и не заметил сразу. Моё внимание отвлекал боевой строй передо мной.

— А я бы не отказался перекусить, — басовито добавил один из седобородых. Остальные загудели, как пчёлы.

И строй — растворился. Щиты за спину, кто-то уже направился в сторону столов.

Ан обернулся. Смотрел им вслед. Растерянно. Потом посмотрел на меня. С подозрением.

— Ты пришёл сюда вернуть меч? — спросил он. Взгляд — как захват рукой за горло. Аж забрало захотелось захлопнуть.

— Это был подарок, — осторожно ответил я. — А подарки требуют назад, только если принявший предал дарителя.

Ты снова решил пойти на меня войной?

Часть седобородых осталась у стола. Остальные — из неприметной двери — принесли столы и стулья. Каменные плиты, дубовые ножки.

Сделали бы и всё из камня — да, видно, не хотят царапать пол. А пол… да, такой пол, пожалуй, только в элитных борделях моего мира. И то — не факт.

— Ладно, — наконец сказал Ан. — Давай выпьем. Поедим. И поговорим.

Вкус у пива был мощный, как удар кувалдой. Густой, вязкий, будто его нужно было не пить, а пережёвывать. Хлеб местный, подгорный, с горечью, привкусом земли, какой-то химии и грибным ароматом. Вообще хлеб долгобородов больше напоминал внешне горький шоколад. Зато он не портился. Я уже знал, что его много есть нельзя. У людей он мог взывать тяжелой отравление, и хотя я по дороге сюда по наводке своего проводника «осмотрел» местные сортиры, оказавшиеся весьма продвинутыми, даже со слив, проводить там следующие пару дней не хотелось. Мясо крепкое и тёмное. Козье, надо думать. Под Ченти специально для людей на стол подавали зелень, тут этого не было. Я ел, но не торопился. Потому что знал — как только тарелки опустеют, начнётся разговор.

Ан ел медленно. По-долгобородски. Не жуя, а будто утрамбовывая пищу в себя, как руду в плавильню. Его глаза — спокойные, тяжелые — не отпускали меня.

— Ты пришёл просить, — сказал он, отставляя кружку. — И, может быть, ты этого не видишь… Но это ты нуждаешься в нас. А не мы в тебе.

— Сейчас — да, — я вытер губы. — Вот только время меняет всё. Невозможная глупость, бросать зерно в землю. Если ты только не знаешь, что через год соберешь урожай. Я пришел тебя попросить бросить в землю…

— Тебе нужны мотыги? — поднял бровь Ан. Это что, попытка в юмор? Я так удивился, что даже не разозлился на то, что он меня перебил.

— Нет, Ан, — хотелось ответить колкостью, но я сдержался. Кто знает, вдруг моя ответная шутка удастся, и Ан рассмеется. И наоборот, если шутка не удачная, и вон те веселые седобородые парни за соседними столами на меня кинутся. А может, и наоборот. Нет, для стендапа публика не лучшая. — Я люблю победы. И вражда Караэна с Инсубрами означает долгую, тру…

— Победа все меняет. И поражение тоже, — снова перебил меня он. — Я слышал, ты хочешь ударить по Инобал. Тебе нужен наш хир, чтобы бросить его на весы Харгримра. Сдвинуть валун, что мешает твоему пути. Ты думаешь, мы — рукоять, которой можно качнуть? Возможно. Но ты — не тот, кто её держит.

Возможно, он подразумевал рычаг. Так, стоп.

— А кто? — нахмурился я.

— Те, кто останется. Через год. Через десять. Через пятьдесят.

Я поставил кружку. Я стал терять нить разговора.

— Говори, прямо, Ан. Что ты хочешь?

Он не сразу ответил. Посмотрел на меня. На латные перчатки и шлем, которые я снял перед едой. На древний меч, лежащий на таком же как наш столе, но поодаль. Наконец, сказал:

— Я дам тебе дважды по сто. Может, больше. Люди, за которых я ручаюсь. За плату, как положено. Они пойдут сражаться за тебя, как мы сражались у Ченти. Но только ты получишь нас, а не кто-то другой. Только ты. Только ты сможешь сказать, что долгобороды идут с тобой. Это цена.

Я кивнул.

— Я согласен.

— Ты согласен — на цену за отряд. А я говорю о другом, — он склонился ко мне ближе. — Ты хочешь, чтобы мы были частью победы. Тогда дай нам стать частью того, что будет после.

— Говори прямо.

— Союз. С Караэном. Не с Итвисом, с Караэном. Официальный. Договорённость. Вписанные права. Место в Золотой палате — хотя бы одно. Наш голос.

Я замер. Он только что потребовал невозможного.

— Они не примут вас.

— Они примут, если ты скажешь, что иначе проиграют.

— Они и не воюют. Это я…

— Смотри, Магн. Я торгуюсь, — Ан откинулся на спинку. — Прямо как ты учил. Мы не наёмники, Магн. Мы клан. Народ. Мы не хотим ещё раз быть нужными только в войну, а потом — «спасибо, бородачи, возвращайтесь в свои скалы». Мы хотим стать частью этого мира. И я думаю, ты — тот, кто может нам это дать.

Я молчал. Переговоры внезапно пошли не по плану. Я предполагал напугать их возможной изнурительной войной, а потом пообещать Орлиное Гнездо. Это был бы ловкий ход. Сложившийся среди Великих Семей контадо Караэна баланс не предусматривал ещё одного крупного замка в чьих-либо новых руках. У Великих Семей было десятки малых замков и сотни владений. На каких-то сидели вассалы, на каких-то — арендаторы. Какие-то были скорее мануфактурными пунктами. Но большой замок, такой как Орлиное Гнездо, — он менял расклад. Просто самой силой вещей все земли вокруг со временем становятся собственностью владельца замка. С одним таким замком аристократический род ещё не становился Великой Семьёй. Вот семья Дар — владела мощным замком. Но без множества владений не могла тягаться с Великими. Два замка были только у Итвис. Но Бурелом стоял на другом конце Долины. И всё же, даже этого хватило, чтобы мы со временем подмяли под себя весь город.

Я аккуратно побеседовал при случае с главами Великих Семей, и все сошлись: если долгобороды успокоятся на одном большом замке — можно закрыть глаза.

Забавно. Почти неприступную крепость я был готов уступить. А вот стул в тёмной и довольно угрюмой комнате — нет.

— Я не могу вам пообещать место в Золотой Палате. Пойми: это не городской совет. В Серебряную Палату люди выбирают тех, кого знают. Каждый, кто набрал сто голосов из имен вписанных в книгу, получает право говорить от них. Потому их там уже девяносто, не влезают. В Золотой Палате те же правила, но туда вписаны только семьсот человек — те, кто сражался верхом в самые чёрные дни Караэна. Это благородные. Их слово не всегда веское, но родства и связи — с Великими Семьями. Я могу вписать ваши имена в Серебряную Книгу. Может, даже в Золотую. Но вы не попадёте в Палату. Вас туда не допустят. Вы не наберёте столько голосов…

Ан снова меня перебил.

— Тогда мы попросим Караэн сами.

— Тогда вам откажут, — резко сказал я. — Требуй то, что я могу дать, а не светило в корзине! Я могу дать мир. Этого мало?

Ан помолчал. Он отвечал мне, но смотрел не на меня. Его глаза скользили к троим потертым долгобородам за соседним столом.

— Вы слышали, — спокойно сказал он. — Он предлагает не просто союз. Он предлагает дверь.

— Дверь в лаву, — отозвался первый, тот, что с лицом как известняк. — Как забой без крепей. Лезешь, думаешь — проскочу. А потом лавина. Люди — мягкие породы. Речь у них течёт. Слово сегодня — не то же, что слово завтра.

— Веками мы держали своды, сложенные из правил, как арка над вратами, — глухо поддержал второй. — А он предлагает крышу из веток. «Скажи — и будет». Что это за клятва, если нет печати, нет рельефа, нет знака старшего молотобоя?

— А я скажу больше, — прохрипел третий, голосом как у жернова. — У людей слово живёт до конца пира. Пока пиво холодное и мясо тёплое. Потом — вспоминают по-другому. Я видел. Работал с ними. Один год — мир, второй — война. Один раз мы «друзья», другой — «бородачам нельзя в город». Где тут порода? Где структура?

Ан молчал. Слушал, будто ждал, пока все три молота ударят по камню — и трещина покажет, куда копать.

— Всё так, — наконец сказал он. — Но если не идти — не будет туннеля. Если не рисковать — руду не добудешь. Мы можем получить долю в кузне, а не только таскать руду. Нам нужен выход в долину. А не крохоборство по обочинам путей.

— Тогда пусть кладёт камень, — сказал первый. — Пусть подпишет. Пусть врежет в бронзу. Вольный союз с караэнцами. Но на условиях, не выдолбленных в воздухе.

Я приподнялся:

— Хотите — гильдию? Назовите меня старшим распорядителем. Хотите — герб Караэна с бородой. Хотите — я поклянусь на алтаре своих предков. Хотите — впишу всех, кто придёт сражаться, в Серебряную книгу, и они изберут своих представителей. Но я не приведу вас в Золотую Палату. Всё, кроме невозможного. Но скажите сейчас.

Старики переглянулись. Один сжал кулак, пробурчал:

— Лучше железо в руке, чем слово в ушах. Но если у нас будет железо — я согласен.

— Тогда куй, пока жарко, — сказал второй. — Но пусть выдолбит. Чтоб камень потом не отрёкся.

Ан прорычал:

— Веду я. Но совет слышу.

Я посидел ещё немного. Руку мне не пожали. Внятно не пообещали ничего, кроме пары сотен людей. Я мысленно прокрутил в голове обещанное мной. Вроде бы ничего лишнего не сказал.

И тут от соседнего стола встал долгобород. В рабочей одежде. Добротной, но потёртой. Он шагнул к нам:

— А часто ли бывает, что человек приходит в Великий Холл — и идёт, минуя стражу?

Мне не понравился его тон. В зале повисла тишина. Даже седобородые воины замолчали.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что этот человек⁈ — Ан встал. Его лицо потемнело. Не фигурально — буквально. Та кожа лица, что была видна вне бороды потемнела, и в его глазах сверкнуло то, что у других зовут яростью, а у долгобородов — готовностью действовать.

Но потертый не смотрел на него. Он смотрел на меня.

— Зачем ты пришёл?

Глупый вопрос. Я уже полчаса объясняю. Но я встал, медленно натягивая латную рукавицу. И ответил:

— Сказать, чтобы вы не притесняли людей. Не сгоняли с мест. Не отнимали дома. Не давали их грабить. Не убивали за попытку поставить мельницу. Чтобы горцы, живущие рядом с вами, не крали и не насиловали, прикрываясь вашим именем.

— Ты говоришь глупости, — зарычал Ан. — Мы и так не берём податей! Мы живём рядом с людьми, а не над ними. Как такие как ты, что сели на коней и теперь решили что выше ростом таких же как вы! Мы изгоняем только тех, кто отказывается от мира! Мы готовы платить за их кожу, мясо, ткань — железом и орудиями! Мы следим за горцами! А мельницы мы построим сами. Вы, люди, ничего не умеете…

— Так расскажите им об этом! — рявкнул я и грохнул рукавицей по столу. Удар был глухой, но сильный. Седобородые воины задвигались, потянулись к шлемам. По спине как будто холодным ветром после бани прошлись. Я запоздало испугался. Захотелось извиниться и больше не перебивать. Но продолжать хотелось ещё больше. — Объясните им! Напишите! Наймите глашатаев, пусть читают вслух! Пусть люди знают, что можно, а что нельзя! Пусть поймут, что вы не хозяева, а соседи! Что вы будете защищать, а не карать! Что платите — а не отнимаете!

Я сделал паузу и добавил:

— Лучше всего — освободите их от податей на три года. А потом просто… продлите.

Я задохнулся. Из меня будто выскочило что-то давно сдерживаемое. Я словно заново понял, где нахожусь. И поразился этому.

— Он всё сказал, — произнёс один из долгобородов без доспехов, сидевший за соседним столом.

— Теперь ему пора уйти, — ответил второй.

— Я знаю, — сказал третий. — Кого предложу я.

Иногда я не улавливал скрытого смысла. Всё же моё знание их языка не было совершенным. Ан посмотрел на меня.

— Мы сделаем, как ты сказал. Две сотни хирдменов. И ты дашь то, что обещал. Если попросим возможное — ты дашь. Но помни: мы помним. Даже когда люди забывают. А теперь иди.

Я не торопясь начал одевать латные перчатки. Слуги, что накрывали на столы и убирали с них, мне не помогали. Да и не положено в этом доме, где каждый должен знать, что носит на себе и зачем. Мы так и не договорились о цене за воинов. Спросить? Не стоит. Напишу письмо. Ан, как оказалось, их любит. Что-то нервный он сегодня. Я направился к выходу, откуда пришёл.

Через десять шагов я всё же обернулся:

— Почему вам просто не купить себе землю, если она вам так нужна? — и обвёл рукой Великий Холл. И стены. И свет, льющийся с потолка. И серебряные статуи в три долгобородских роста. — У вас же есть всё.

Ан смотрел на меня, как будто впервые за долгое время увидел человека, а не должника, союзника или врага.

— Продай мне Караэн, — сказал он.

— Я не могу, — ответил я. — Он не мой.

Ан усмехнулся. Грустно. Прямо как обычный человек.

— Как и я, — ответил он. Опять непонятно. То ли себе. То ли мне. То ли всем, кто был в зале.

Я постоял немного. Но он больше не сказал ни слова.

Я не спеша пошёл к выходу, слушая разговоры за спиной. Хотел подслушать, хотя бы краем уха зацепить, о чём они будут говорить. Увы. Как только я отошёл, они перешли на жестовый язык. Но потом Ан начал говорить громким голосом. Видимо, чтобы слышали все. Рассказывал, что когда Инсубры пришли сюда, то нашли пещеры, которые проточила вода с ледников на горе. И они усмирили эту реку, и теперь она даже крутит их колёса.

Я задержался у выхода.

— Вода мягкая, и всегда течёт туда, где ей удобнее, — сказал Ан. Я оглянулся, поскольку ещё не надел шлем, и сделать это было легко. И увидел, что Ан смотрит на меня. Он замолк. Подошедший от входа страж с могучей алебардой привычно хмуро мотнул бородой в сторону выхода. Я повиновался. Убедившись, что я ушёл, Ан продолжил, не подозревая, что я всё ещё могу разобрать его слова. — Люди такие же. Нельзя единожды придать им форму и ждать, что они будут хранить её, пока их не расколют. Так делаем только мы. Но можно направить их в нужное русло и если надо, они со временем сметут любую преграду. Надо просто сделать так, чтобы это приносило пользу и нам.

— Они обманут! — возразил кто-то.

— Да. Течи будут всегда. Пусть они вращают колёса наших камнедробилок, влекут нашу руду и пробивают путь в скалах. И за каждую их ошибку платить будем мы — своими жизнями. Починим. Сделаем лучше. Но мы научимся.

В этот момент круглая бронзовая дверь за моей спиной осекла шум голосов. Я подобрал Крушитель, пристегнул к поясу ножны с мечом. И отправился обратно. Теперь — под внимательным взглядом сразу четырёх стражников, которые вели меня к выходу. Уже на самой стене, ожидая своей очереди у подъемника, я увидел, как по долгобородам прокатилась волна радости. Многие из них закричали, что было для них совсем нехарактерно. Некоторые даже выдали коленца незнакомого мне танца.

— Что случилось? — спросил я у угрюмого стражника, который пустил меня внутрь. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Они выбрали Говорящего от Меча. Это Ан, — он тут же спрятал улыбку в бороду и мрачно нахмурился. — Тебе нечего здесь делать. И не нужно это знать. Уходи.

Глава 25 Зимний труд

После разговора с долгобородами я вернулся в Караэн. И первое, что сделал — отправился в Горящий Пик, даже не заезжая за стены города. И помирился с Адель.

Страстно — и несколько раз. А потом, уже утром, когда к нам принесли сына на аудиенцию, Адель мягко сказала, положив мне руку на плечо:

— Пора подбирать ему друзей и наставников. Думаю, обучать его владению мечом лучше с шести.

— Не рано? — удивился я. Впрочем, почему нет. Магна примерно с этого возраста и начали понемногу натаскивать. Без фанатизма, но всё же.

— И учителей, — сказала Адель. — Тех, кто вложит в его голову знания о мире.

— Ладно.

— Только не проси учёных мужей Университета. У них не хватит времени на двоих.

Так она, наконец, сказала, что снова беременна.

Уже одного этого хватило бы, чтобы признать год удачным. Но потом Вокула пришёл ко мне с проститутками. Не в смысле, что привёл толпу распутных женщин, а с планом.

Оказывается, храм Великой Матери в Караэне не просто проводил оргии — будь это так, там бы постоянно тусовались оголодавшие бедняки. Но там существовали… интересные «традиции».

В специально назначенные дни, то есть в праздники, можно было прийти в храм и потанцевать. Именно потанцевать. Возможно, голым. Это засчитывалось как проявление «уважения» к Богине. Но были и другие опции. Если ты хотел продолжения, особенно с партнёршей по танцу — следовало сделать некий взнос на храм. И вас отводили в специальные тёмные помещения, по сути — часть подземных ходов под Караэном, переоборудованных под… ритуальный бордель, чего уж там.

Это был бы просто забавный способ завуалированной проституции, если бы не то, каким образом культ Великой Матери набирал себе «сотрудниц». Это были… обычные женщины. Вокула сам был крайне удивлён, когда обнаружил, что через этот «ритуал» проходит сотни, если не тысячи женщин города и контадо. При этом, они не получали деньги — всё оседало в карманах жриц культа.

Почему⁈ Этот вопрос появился не только у меня, но и у Вокулы. А потом — у Фанго, к которому он обратился за разъяснениями. Фанго составил полный отчёт с показаниями очевидцев, свидетельств и даже собеседований с участницами. Причин было много — таким способом, как считалось, можно было излечиться от бесплодия, стать моложе, красивее, принести удачу в делах мужу… В общем, типичная женская энергия.

— Им просто нравится, — в своей циничной манере подытожил Вокула. — А потакать своим желанием подобным способом позволяет, вместе с тем, соблюдать приличия.

Я тогда изрядно озадачился тем, какие вообще культы есть в городе и окрестностях. Как оказалось, Магн буквально «оторван от народа». В среде аристократов женская неверность — крайняя степень позора не только для самой дамы, но и для её семьи. И детей. Я сам тому пример. А вот нравы среди простого народа — попроще. Гораздо попроще.

Поскольку культ Императора, который хоть как-то приводил всё к единообразию, в Караэне так и не утвердился, то каждый здесь верил как придётся. Но это были очень прагматичные верования. Если бы здесь продавали амулеты на удачу, то люди бы не стеснялись проверять их, не отходя от прилавка.

После того, как я вдоволь наосуждался на эту новую для меня грань караэнского общества с Эскером и остальной свитой (Сперат в этом не участвовал), Вокула и предложил мне уже забытый план. Теперь стройный, продуманный, просчитанный план устройства государственного борделя. На твёрдой, морально-теологической почве.

И для этого у него был предмет — Дуб. Волшебный Дуб уже трудно было игнорировать. Дело даже не в том, что он творил вокруг себя лето. Туда сходились паломники, поскольку он, похоже, помогал при болезнях, которые местное самолечение не брало. Многие даже старались рожать под его ветвями — и ещё ни один младенец не умер. В общем, этот объект культурного наследия быстро становился стратегическим ресурсом и центром внимания паломников и туристов. Пора было брать его в оборот.

Что удивительно — в народе очень чётко связали Дуб с Великой Матерью, хотя я молчал, как трезвый долгобород.

Поэтому мы провели небольшой кастинг и назначили жрицу, альтернативную культу Великой Матери в самом Караэне. Поскольку Дуб рос на моей земле, то я решил, что буду извлекать из него пользу. Но постепенно. Пусть люди гуляют по парку вокруг Дуба под присмотром моей стражи и регуляров, пусть даже рожают в специально установленных для этого палатках, но деньги за доступ к дереву я брать не буду. А вот за доступ к кое-чему другому — вполне. Я был уверен: мрачная статуя Великой Матери в городском храме неизбежно проиграет пышной кроне Волшебного Дуба. Кстати, ходят слухи, что среди его ветвей начали видеть крохотных девочек с прозрачными крыльями.

Так или иначе, мы построили недалеко от Дуба что-то вроде кафе, и большой отель с номерами. И, как я и ожидал, всё это недешёвое вложение окупилось через месяц. Притом, что «праздники» проходили два раза в неделю.

А главное — какая экономия на персонале…

Вокула, когда Адель не было рядом, даже хекал и шутил в своём стиле, вроде: — Я знал, откуда у женщин выходят дети, но никогда не думал, что выужу оттуда целую бригаду каменщиков для ремонта стен Бурелома.

А Фанго мне доложил, что Вокула не пропускает ни одного «праздника». Как, впрочем, и Сперат.

А потом приехало посольство от долгобородов.

Это была не просто делегация. Это было шествие. Сначала вошли воины — низкорослые, мощные, с бронзовыми щитами, украшенными изображениями молотов, горных зверей и сигиллами кланов. Потом — музыканты с горнами, от звуков которых сотрясались витражи Зала Совета. За ними несли дары: сундуки с монетами, бронзовые и серебряные статуэтки, диковинные инструменты и даже огромные, словно из камня высеченные хлебы. Подгорный хлеб был сделан в виде обычного, и щедро украшен золотой крошкой.

Заявление о себе на понятном людям языке. Понты дороже денег.

Каждому из почти сотни представителей Серебряной Палаты вручили меч. Очень караэнский меч, выкованный в подземных кузнях и богато украшенный золотом и серебром. С изображением на клинке сцен битв караэнского ополчения против Гонората, нежити, и в центре против Ужаса. Золотой Палате досталась модель Караэна. Одна на всех. Из каменных блоков.

Она была большая. Подозреваю, они нарочно сделали её такой — чтобы было трудно спрятать. Они сложили её на площади перед Ратушей, как пазл, и весь город ходил на неё смотреть. Караэн тут был изображен талантливо но условно. Старый город внутри, несколько поместий и кварталы Бурлаков и Торговый квартал. Зато Новая Стена была хороша. Но куда лучше была еще одна стена, охватывающая раза в четыре больше площади, и в два раза выше, чем Новая. Она шла вдоль судоходного канала, заключала в себя Дуб, Костяной Город и даже Военный дом. И эту стену долгобороды обещали построить точно так, как было на модели.

Как и многое другое.

А потом выступил их представитель. Невысокий, плотный, с бородой цвета тёмного серебра, в великолепной кольчуге и шлеме, украшенном перьями и гравировкой. Он не назвал своего имени, только клан — Инсубр. Его речь была образцовой: короткие фразы, точные формулировки, уверенность в голосе.

— Мы пришли не просить. Мы пришли делиться. Мы принесли с собой силу, знания, историю. Но главное — уважение. И, быть может, со временем, доверие.

Он говорил лучше, чем большинство людей. Он говорил, как человек, который знает цену словам. А глядя на него, я понял — даже Хогспор, будь он на его месте, позавидовал бы.

И тогда я понял: они всерьёз. Долгобороды начали выходить из своих гор. И теперь хотели, чтобы их услышали.

Они не давали больше подарков — но обещали сделки. Выгодные. Защиту на дороге к Большому Заберу. Надёжные стены — в полцены от той, что просили бродячие гильдии каменотёсов. Кольчуги и оружие хорошего качества — по хорошей цене. И даже выставить в помощь городу хирд в шесть сотен бород.

Последнее тоже было тонко продумано: с посольством пришли две сотни долгобородов в железных латах. И не в кольчугах — в латах, настоящих. Сделанных очень необычно. Хотя что уж тут необычного — долгобороды, как считалось раньше, вообще не ковали лат.

Они обещали мир и союз — и каждый раз Посланник из Инсубров повторял:

— Мы будем сражаться за вас и помогать всем, чем можем. Скажите, кто из нас хоть раз обманул человека? Вы можете написать наши слова на пергаменте, выбить в камне или выжечь на склоне гор — и они всё равно сотрутся раньше, чем мы отступим от них!

Всё это было убедительно, и Караэн немедленно согласился.

И вот тогда Посланник попросил гарантий. А какие гарантии может дать город? Только пустить их себе. Принять их как часть себя.

Караэнцы сами предложили дать Инсубрам десять мест представителей в Серебряной Палате. И права жителей Караэна — всем долгобородам, на кого укажут эти представители.

А потом кто-то из караэнцев сказал про Золотую Палату. И Посланник решил, что это удачное предложение.

Я выпустил главу гильдии оружейников с договором: он поможет мне и долгобородам добиться союза. Впрочем, практически каждый в городе понимал — союз выгоден. По многим причинам. Но главное — он был выгоднее любого другого. Это был союз с долгобородами. Это было надежно.

Понимали все. Но было шестеро несогласных.

Прошёл месяц, прежде чем Серебряная Палата, наконец, составила текст договора о союзе. Там было много странных пунктов, которые мне бы и не пришли в голову. Были и внесённых по просьбе долгобородов. Один из самых странных — они требовали, чтобы им было предоставлено право забирать любой предмет, который они признают своим. В длинном примечании оговаривалось, что это не может быть замок, город или «прочее в таком духе». Из контекста было ясно — речь о магических артефактах. А мне и вовсе это было очевидно — до прозрачности. Я ведь сам им один такой уже отдал.

Впрочем, людей из Серебряной это не волновало. Их интересовали вещи попроще. Понятные. А главное — выгодные. И если для этого нужно было уступить магическую побрякушку или один самый обычный стул в Золотой Палате? Да пожалуйста.

Я был уверен, что именно отдать простой стул будет самым сложным. И когда в Золотой Палате началось голосование по принятию договора, я думал, что подниму руку один.

Нас оказалось пятеро.

Позже Фанго выяснил: долгобороды научились не только ковать латы. Они научились давать взятки. И, что хуже, делать это хорошо. К замку одной из Великих Семей они пригнали однажды ночью четырнадцать возов с крепкими сундуками, другой глава Великой Семьи вдруг одел свою стражу и вассалов в добротные кольчуги подгорной работы. А третий хвастался, что долгобороды всего лишь подарили ему коня. Одного. Но хорошего. Возможно, именно последний обошелся им дороже всего.

Где они взяли такого коня — осталось загадкой.

К моему удивлению, весь город знал, как они купили и меня. Мне они пообещали путь в Золотую Империю. Напрямик, под горами долгобородов. В самое сердце Золотой Империи, минуя Отвин и море.

Когда Фанго рассказал мне об этом, я лично поскакал к Посланнику — спросить, зачем они лгут.

— Это не ложь, — ответил этот неприятный бородач. — Путь есть. Но он труден. Его ещё предстоит заново освоить. Это будет трудно. Но с людьми Караэна — возможно.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся в бороду.

— Как и то, что тебя можно этим подкупить, Магн Итвис.

Да. Действительно. Выход напрямую к рынкам Золотой Империи…

Сейчас её богатств хватает не только на Отвин, Караэн и Башню, но и на сотню городков помельче вдоль побережья Регентства. Сколько же можно будет поднять золота, если выключить из этой цепи хотя бы пару звеньев… Правда, с Золотым Императором надо будет еще наладить отношения. Впрочем, тот кто пьет кровь людей, думаю не упустит своей выгоды и в золоте.

Мне везло этой зимой. Пришло письмо от Белого Рыцаря — он довёз дань Королю. Один раз столкнулся с разбойниками по дороге к Бурелому и потерял нескольких людей. Второй раз — потерял половину команды в отчаянной рубке, когда их толстобрюхий и неповоротливый когг взяли на абордаж сразу две шнекки сорских пиратов. Но он сумел отстоять груз. Это вызывает уважение.

Джевал, как я и подозревал, оказался в своей стихии. Едва он добрался до юга Долины Караэна, как уже умудрился убить одного из самых наглых рейдеров Инобал и вырезать весь его отряд. Он опирался на постоянные подкрепления — городские ополчения от городков, которые спешили стать союзниками Караэна. Караваны с людьми и быками шли на юг непрерывным потоком. И это уже шло без моего участия.

Больше того, караэнцы даже улучшили правило: теперь союз и право на торговлю нужно было заслужить, выставляя сразу двадцать бойцов и обязательно одну большую телегу, запряжённую быками. Особенности местной логистики. А те, кто этого не мог — плотно облагались поставками провизии. И требовать обещанное караэнцы умели, как профессиональные ростовщики. Впрочем, в комиссии по приёму союзных контингентов именно таких и назначали.

Вдобавок Лардо и Марцил не солгали — с гор исправно спускались сотни горцев. Получали свои три сольдо за первые полгода, отсылали их домой и шли дальше на юг в сопровождении комиссаров. Первое время народ опасался, что они начнут грабить. И пару раз такое случилось. Но горские сотники своих не покрывали: за кражу пороли, за убийство — тоже пороли. Но ещё и платили виру. Ровно сумму месячного жалованья. Очень удобно. Таких случаев было всего два — и быстро сошли на нет.

У Джевала было уже не меньше тысячи городского ополчения, разбитых на отряды по несколько десятков. Он, как опытный игрок, двигал ими, как фигурами на шахматной доске. Медленно зажимал сторонников Инобал, сужая им пространство. Брал один городок за другим. Один хутор. Ещё один. Почти везде находя союзников. А там, где ему отказывались помогать или не давали еды — пускал вперёд горцев.

Он уже провёл несколько успешных осад малых замков и даже взял один сравнительно крупный городок. Разумеется, устроив показательную резню. Это ускорило процесс: слухи о резне шли впереди него. Неделю назад от него пришло письмо, что он переправился через Башенную реку и перенёс действия на территорию Инобал. Разумеется, там жили бедолаги, которые, скорее всего, и не подозревали, что они — территория Инобал. Теперь это их проблема. Пусть жалуются Асту.

А потом из Отвина пришел караван Кеарн Витро. Он приходился не прямым родственником, а младшим сыном младшего брата мужа моей двоюродной бабки. Тут таких не заморачиваясь называли «кузеном». Я доверил ему некоторые дела перед отъездом. Но после восстания гильдий он потерялся. Впрочем, после моего возвращения, вскоре от него начали приходить письма. Кеарн был человеком хоть и осторожным (поскольку не приехал лично) но мужественным и предприимчивым. Он был один из немногих, которые остались рядом со мной в битве с нежитью на Древнем Тракте. Поскольку его семья была под Отвином, а сам он оказался предприимчивым, Вокула использовал его как агента влияния и торгового представителя. С такими тылами Кеарн тихонько становился заметным человеком в Отвине. И вот, наконец начали приходить проценты.

Что куда лучше, дож Отвина начал переговоры об улаживании «недоразумений». Торговля между нашими городами продолжалась примерно как и раньше. Но теперь все делали это без удовольствия. Дож Отвина искренне сожалел, что все так получилось. Они просто не понимали, что происходит. Просто приходят черные галеры, оттуда скелетики повыпрыгивали и шасть мимо.

Звучало плохо. Даже хуже, чем открытая враждебность. Так казалось, что они еще и считают караэнцев дураками. Однако, через Кеарна Вокула смог донести эту мысль до тайного совета Отвина, и они выкатили письмо с извинениями, которое их посланник зачитал на площади Фонтана. Пусть прямая война между нами и была затруднительна, но вот холодная, с шпионами и убийцами, вполне уже начала разгораться. Хорошо, что теперь не придется переживать за возможные погромы Отвинских купцов в Старом Городе.

Летательный аппарат в университете довели до некоторой стадии готовности. Его бессменный испытатель уже удерживал его в паре метров над землей, хоть и будучи пристегнутым к страховочными канатами к потолку одной из больших каверн в старом городе.

Сам Университет стремительно разрастался. Его прежнее здание в Старом Городе окончательно превратилось в строго охраняемое производство высоктехно… Тьфу. Высокомагических товаров. А Костяной Город они стремительно осваивали, открывая там лектории и перенеся личные лаборатории деканов. Поток желающих учиться уже шел на сотни. Университет Караэна скачкообразно увеличил численность своих учеников. И очень хорошо, что новые студиозы теперь были вынесены за Новую стену. Целая армия наглых бездельников бы могла серьезно осложнить обстановку в городе, и без того еще не переварившего последствия внутреннего восстания гильдий.

Даже то, что зима выдалась необычно суровой, оказалось кстати. Не до конца осушенные участки возле Караэна, до этого бывшие непролазной грязью, промёрзли. И теперь в них можно было прорыть дренажные каналы. Это обещало в разы ускорить осушение Топи.

Вот за этим меня и застало новое утро.

Деревянные кирки с железными насадками с глухим чавканьем втыкались в снежную корку, под которой пряталась не менее мерзлая земля. Зимняя земля — как злобный старик: крепкая, жесткая, и на добрые слова не поддаётся.

Мой взгляд зацепился за одинокую фигуру в чёрной шляпе с полями. Он копал чуть быстрее, чуть чище остальных. В его движениях была система. Он не работал — он планомерно разбирал препятствие. Я уже хотел подозвать его, но передумал. Если человек хочет быть незаметным, стоит дать ему такую возможность. Некоторые из лучших моих людей именно так и начинали.

Слева от меня стоял Вокула. Что-то бурчал про новые поставки инструмента. Справа — Фанго, сутулившийся от холода и одновременно что-то записывающий в свою книгу. По его лицу было видно — он считает. Людей. Грузы. Время. Всю Долину.

— Сколько нам ещё? — спросил я.

— Если не будет новых обвалов — три недели, — ответил Фанго, не поднимая глаз. — Если будет — месяц. А если боги решат, что мы слишком торопимся… до весны.

— До весны нельзя, — сказал я. — Весной пойдут грузы. Весной будет вода. Надо успеть. Иначе вся эта зима — зря.

— Тогда нужно больше лопат, — заметил Вокула. — И людей. Особенно людей. Или…

Он посмотрел на големов Красного Волока, которые неторопливо ворочали цельножелезные лопаты. Каждый из них заменял полсотни рабочих, нанятых по два ченти в день. Или двух профессиональных землекопов с пятком помощников.

Я кивнул. Это было понятно. Людей всегда мало. Даже когда их много. Потому что дело — большое.

Мы шли по насыпи. Мимо проходили обозы с древесиной, связками лопат, бочками с пивом и просто люди. Кто-то из старших перекликался с нами. Я кивал. Улыбался. Иногда даже шутил.

Но внутри уже крутился следующий план. Канал — это только начало. Он должен был стать артерией. Не просто рытьём, а живым руслом. Потоком, который свяжет Караэн с тем, что за ним. С людьми. С мечтами. С будущим.

Вскоре мы отошли в сторону, туда, где людей не было. Я кивнул Фанго: продолжай. Я не хотел лишний раз раздражать Адель, поэтому перенёс свои утренние планёрки на свежий воздух. К тому же, как я подозревал, ежедневные прогулки шли Вокуле на пользу — он и вправду стал крепче и подтянутей. Как и его писари.

— Посланник Инсубров разговаривал вчера вечером с…

Странно, что он ещё не уехал. Договор подписан. Хотя… Будь это те долгобороды, которых знал Магн, так бы и было. А эти оставили в Караэне не только представителя в Золотой палате, но и полноценное посольство. С резидентом. И, подозреваю, разведкой.

К Фанго подбежал один из его незапоминающихся, мутных хмырей и сунул в руки клочок бумаги. Фанго спокойно прервал доклад, глянул небрежно, а потом — внимательно. Стал читать, даже отстав на пару шагов.

Я тоже остановился. Сперат рядом шумно звякнул — мы, наконец-то, справили ему латы. Остальная свита, разумеется, поленилась слезать с коней. Да и я всё равно бы их прогнал: при разговоре с Вокулой и Фанго лишние уши — лишние хлопоты.

— Аст Инобал кинул клич. И собирает армию, — сказал Фанго.

Я кивнул. Это было ожидаемо. Он не может терпеть так же долго, как я.

— Он собирает её у Селларе, — удивленно добавил Фанго.

Селларе — мрачноватый порт, построенный в устье тёплой и мутной реки, полной рыбы и слухов. У города дурная слава: якобы здесь рыбаки веками поклоняются подводному духу — и каждый новолуний в реку бросают «дар» с привязанным камнем.

Реально — это старейший порт, что первым присягнул Инобалам в обмен на защиту от налётов сорских пиратов с моря и налоговые льготы на соль.

Возвращаясь из Таэна мы даже специально прошли мимо него не приставая к берегу, чтобы не было всяких… недоумений.

Оттуда до Башенной реки трудно добраться — дорога прямо невозможна из-за пятна губительных земель. Надо обходить через предгорья, где как раз запирает самый удобный путь замок Инобал.

— Он хочет посадить армию на корабли, — сказал Вокула. — Это в духе Аста Инобал, постараться ударить в спину.

Я снова задумчиво кивнул. Да, хороший план. Подняться о одному из судоходных каналов… Да хоть бы и потому же, что шел до Вириина.

— Когда срок сбора? — уточнил я.

— Через две недели, — сверился с бумажкой Фанго.

Я ухмыльнулся. Брухо, ставший Регентом развил бурную деятельность. Сделал своего старшего сына, Койраноса Великим Легатом. А потом отправил его в Королевство. Говорят, Койранос просил у короля титул герцога, как у меня. Но не получил его. Впрочем, он вернулся с двумя сотнями рыцарей Королевства и к нему еще время от времени приплывают новые. С этими силами и местными наемниками Койранос устроил небольшой передел собственности, выкраивая из Южных Земель себе владения, размерами уже сейчас приближающиеся к Графству. Если он возьмет несколько богатых городов на побережье, то обеспечит себе потенциально богатство, сравнимое с Великими Ин да Орс или Пиллар. Полагаю, в Таэне сейчас сильно не до Аста Инобал с его проблемами. И если раньше его подкармливали деньгами и наемниками, то сейчас он остался один. Поэтому и вынужден собирать феодальное ополчение. На побережье климат мягче, но начинать войну зимой…

Обычно война шла осенью, когда на полях стоял урожай. Это сильно облегчало проблемы логистики, ведь люди и кони могли кормиться с земли. Зимой все сидели по гарнизонам, разве что неуемный Джевал умудрялся воевать.

Ладно, об этом еще будет время подумать. Пока мы переговаривались с Фанго, к Вокуле тоже приблизился писец. Тут уже было все основательнее. Специальный поднос с ножом, которым он вскрыл конверт. Некоторое время встряхивали письмо на ветру, чтобы развеять концентрацию яда, если такой был. Все в перчатках. Потом подали Вокуле. Тот нахмурился. Пробежал глазами. Забрал письмо у писаря — благо он тоже был в перчатках. Даже самая суровая зима в Караэне это не ниже градусов пяти, по моим ощущениям. Но местные отчаянно мерзли, поэтому перчатки носили все, кто мог себе их позволить.

— Что там? — напомнил я о себе Вокуле, который закончив чтение положил письмо обратно на поднос писарю и задумчиво уставился вдаль.

— Простите, сеньор Магн. Этому источнику нет причин не доверять, но он сообщает нечто странное… Мне надо будет проверить, — Вокула поперхнулся поймав мой взгляд. — Золотой Император. Он…

Так и знал, что не может быть все так хорошо. Все таки созрел на вторжение.

— Что известно о его армии? — я стряхнул с себя досаду. — И где там Кантемир. Помнится, я просил от него подробный трактат о армии Золотой Империи, их сила и слабость! Где он⁈

— Он прислал его еще… Постойте, сеньор Магн, вы не поняли, — Вокула выглядел растерянным. Он ткнул пальцем в письмо. — Там написано что Золотой Император пал!

Я задумался. Это было не плохо. Периодически в Золотой Империи один вечный упырь сменял другого. Трудно сказать, насколько долгоживущими были вампиры, но вот то что продолжительность их жизни в Золотом Городе редко превышала человеческую, это точно. Перевороты там случались раз в двадцать-сорок лет, после чего бывали долгие периоды смуты, пока снова установится баланс властных группировок. Опять повезло?

— Далеко на юге, — продолжал Вокула. — От рук неких врагов, что объявились на том берегу моря.

— Вот как? — так было даже лучше. У вампиров нет детей, у них есть «дети». И насколько я сумел разобраться в особенностях их нежизни, без «отца», того кто их обратил, они сильно теряют в сплоченности. Другими словами, если Золотого Императора не убил кто-то из Золотого Города и не выпил его силу, то там сейчас начнется резня. Или, вернее, грызня.

— Нам, как и остальным значимым силам приходили письма с просьбами о помощи… — продолжал Вокула. — Но… В письме сказано что погибла и вся армия, что была с ним… И там не только неживые, но и, как говорят, десятки тысяч людей…

— Я вам докладывал, что Золотая Империя наняла не меньше двух тысяч всадников в Железной Империи, — напомнил Фанго.

— Как говорят, на помощь отправляли отряды и многие другие, — Вокула потер виски. — Однако, он сразу отправлял их за море и я не считал это важным… Да и все их армии, что обычно идут за пределы их земель, тоже там. Я думал они просто подчиняют новые земли, а россказни о новом враге лишь… Лишь… Политические игры!

— Вокула, — сказал я и поразился, каким ласковым был мой голос. — Мы позже обсудим что для меня важным. Сейчас меня разбирает любопытство только от одного вопроса. Что за сила на юге, способная уничтожить Золотого Императора и его огромную армию?

Вокула посмотрел на Фанго. Тот хладнокровно выдержал его взгляд. И сказал:

— Я слежу лишь за врагами внутренними и внешними, что нам угрожают прямо сейчас. Я не могу следить за нашими друзьями и теми, кто станет врагом в будущем. Это ваша работа, сеньор.

Вокула, наконец, взял себя в руки. Посмотрел на меня твердым, спокойным взглядом. И сказал:

— Я еще не знаю, сеньор Магн. Прошу простить меня, я ошибся.

Я кивнул. Я сделаю выводы, но позже. Нет смысла его наказывать, он всего один человек. Мне нужны институты. Итвис не может содержать целое министерство международной политики. А вот Караэн, пожалуй, может создать комиссию дипломатии. Надо же с чего-то начинать.

— Прощаю. Выясните все, что сможете, но не в ущерб другой работе. И, прошу вас сеньор Вокула, не забрасывайте гильдию лекарей. Она уже сильно помогает людям, — я помнил его уроки. Человек нуждается в признании его заслуг так же, как конь в ласке. — Сеньор Фанго, полагаю ваши методы принесут результаты нескоро.

Тот немного подумал.

— У меня есть люди в Золотом Городе. Они следят, куда уходят грузы или флотилии с войсками. Но я плачу им за ответы на конкретные вопросы. Не думаю, что они дадут мне много больше, что сказал сеньор Вокула. Разве что примерное количество кораблей отправившихся к южным берегам с припасами и войсками. Для того, чтобы понять что произошло там, нам нужен кто-то другой. Я поищу.

— Не торопитесь, делайте все надежно. Полагаю, вскоре многое мы узнаем от других. От того же дожа Отвина. Вы ведь ведете с ним переписку от моего имени, сеньор Вокула?

— Да сеньор Магн, — кивнул Вокула. — Но спрашивать напрямую я бы не стал…

— Делайте как считаете нужным, — не стал спорить я. Любая информация может быть использована как оружие. Дож возьмет правду и сделает из неё крючок, который потянет нас в нужную ему сторону. Золотая Империя, по общему мнению, не завоевала то же Регентство, только потому, что опасалась объединения против неё сразу всех остальных живых. Перед такой угрозой объединятся не только вечно враждующие между собой Семьи и города Регентства, но даже князья-выборщики Железной Империи. Причем, даже в этом случае, война обещала быть крайне тяжелой. И тут появляется нечто, сумевшее нокаутировать местного чемпиона.

— Сперат, — сказал я. — Напомни мне сегодня попросить Адель помочь мне с ужином для деканов Университета.

Пришло время как следует потрясти Фарида. Мне не нравится, что за краем карты скрывается что-то настолько опасное. И я не имею не малейшего представления, что это вообще такое.

Послесловие от автора

Когда я начинал работать над «Наследником Огня и Пепла», у меня не было карты, таблицы рас или списка богов. Были обрывки мыслей, сцены, которые хотелось прожить, и ощущение мира, в котором магия не облегчает жизнь, а просто добавляет ей ещё один слой сложности. Со временем всё это обрело форму — не всегда логичную, но живую.

Однако постепенно мир Наследника, вопреки первоначальному замыслу, начал сползать из легкого, язвительного приключенческого чтива в нечто большее. В нечто, где герой становится не сильнее, а наоборот — слабее, всё более уязвимым. Даже не телесно, а через чувства: привязанности, друзей, семью. Через всё то, что делает нас людьми. А вызовы, которые я задумывал ещё в начале пути и аккуратно подбрасываю герою, теперь пугают уже и меня. Я знаю, кто и когда примерно умрёт — но знание не приносит утешения, только грусть.

В силу своих когнитивных особенностей, я люблю определённую степень правдоподобия. Возможно, это аутическое расстройство, а может — наоборот, очень человеческая черта: желание, чтобы всё происходящее имело структуру и внутреннюю причину. Я много думаю о том, как могла сложиться та или иная ситуация в моём мире. Почему это так, а не иначе.

Я не думаю, что это особая проблема. Вон даже профессор Толкин в итоге не выдержал и написал Сильмариллион. Я просто вынес свои бэкграунды в «Легенды» (https://author.today/work/376580) — по сути, наброски истории мира — чтобы они не перегружали основной текст, и без того заполненный пространственными размышлениями. Проблема не в этом.

Как я уже однажды признался в комментариях: очень трудно быть умным, когда ты тупой.

Битвы, быт, экономику и даже, во многом, взаимоотношения между персонажами я без особых затей беру из истории. Потому что история это правда. А правда — гораздо более контринтуитивна, чем кажется. А главное — она делает мир живым. Например, беженцы у замка Дар, готовые примкнуть к Итвис, потому что он выглядит как сильный господин. На первый взгляд — нормальное явление. Но если подумать: во многом Магн сам виноват в их бедах. Его союз с долгобородами дестабилизировал Долину, из-за него возникли конфликты, переселения, тревога. В современном понимании власть — это и ответственность. Но в средневековом мышлении всё было иначе.

С одной стороны, крестьяне не имели внутреннего убеждения, что им кто-то что-то должен. Если на тебя напали разбойники, если унесли зерно или умерла корова — это твои проблемы. Иди к ближайшему замку, просись в батраки, чтобы выжить. Разумнее, конечно, поддерживать хорошие отношения с родственниками и соседями и выживать коллективно, но… когда над тобой никого нет — никто и не виноват.

Зато если ты живёшь в тени замка, если это твой господин — то всё, от разбойников до неурожая, становится его виной. Даже дождь не вовремя. Потому что ты принял защиту — значит, ты можешь требовать. Пусть и с деревянными вилами. Это не мораль, это структура.

Похожим образом устроена легитимность среди людей высокого ранга. В условиях, где прирост возможен только через расширение контроля над средствами производства — землёй и крестьянами — единственный способ разбогатеть это, по сути, отнять у других. Торговля и производство в привычном нам виде существуют, но это особые зоны, вроде свободных портов или гильдейских городов, а не масштабируемая модель. Средневековый бизнес — опасный бизнес. И потому его участники очень требовательны к легитимности своих лидеров.

Посмотрите, например, на Одиссею. Там есть моменты, где вождям приходится приносить в жертву собственных дочерей, чтобы флот мог выйти в море — всё ради благополучия общего дела. У викингов было ещё проще: если вас настигла череда неудач — вас просто зарежут. Хоть вы и потомок самого Одина. Потому что богам вы неугодны. И это уже не просто неудача, а угроза для всей команды.

В наше время мы ценим в лидерах ум, образованность, любовь к животным. Возможно, очень зря.

Результаты исследований американского экономиста Джеймса Хекмана показывают, что врождённые интеллектуальные способности объясняют финансовый успех лишь на 1–2%. Куда важнее — удача. Как пишет Хекман:

«Максимальный успех почти никогда не совпадает с максимальным талантом. И наоборот. Самым значимым фактором успеха оказывается… чистая удача».

Это особенно актуально для фэнтези. До XIX века, будь ты хоть капитаном пиратской шхуны, хоть викингом, хоть кондотьером — главное твоё качество было не сила, а везение. И это было ясно всем.

Отсюда и анекдоты: предводитель армии, высаживаясь с корабля, спотыкается, падает — и, схватившись за песок, тут же выкрикивает:

«Смотрите, парни, я её поймал! Земля уже в моих руках!»

Он пытается неудачу превратить в знак избранности. Потому что везение — это не абстракция, а общественно признанный ресурс. Лидер, не способный обернуть любую ситуацию в свою пользу, — уже не лидер.

Вот все эти детали я и вплетаю в книгу. Вольно, в пересказе, с оглядкой на жанр — но всё же искренне. Потому что я правда верю, что фантастический мир работает лучше, когда у него есть тень от реального.

Проблемы начались, когда я дошёл до чистого фэнтези.

Первая проблема — разумеется, система магии. Я взял её с Востока, сильно упростив и приспособив под нужды художественной литературы. Люди по-прежнему могут менять мир по своему желанию, достигнув некоего состояния сознания и сосредоточенности на конечном результате. Плюс, разумеется, у них есть некая «мышца» в мозгу, которую они напрягают, чтобы эти изменения реальности действительно происходили. У всех она разной силы, но можно взять не силой, а умением — и тогда рождается огненная пчела, способная нанести урон куда больший, чем просто язык пламени.

С другой стороны, я решительно и намеренно отменил в случае с магией все законы физики. Никаких заигрываний с правдоподобием. Это потенциально бесконечная мощь, способная создавать миры (и создающая их, как в случае с демонами или миром Пана), меняющая сами физические законы.

В моём мире Прометей принёс людям огонь буквально — просто изменив физические законы так, чтобы стал возможен процесс горения.

В реальности, как известно, сейчас есть теоретики, работающие над концепцией варп-двигателя. И вроде бы они даже посчитали, что запуск небольшой «лодки», скользящей в «яйце» нормального пространства, сжимающегося впереди и расширяющегося позади, в принципе возможен. Если не считать таких мелочей, как отсутствие нужных форм вещества и энергия, эквивалентная массе нашего Солнца. Так что жадносумка Сперата, которая «просто работает» — это, по сути, плевок в лицо здравому смыслу.

К чёрту физику. Но даже в безумии надо быть последовательным — и жидкость, замороженная магическим способом, у меня не увеличивается в объёме. Я не знаю, как это работает — возможно, перестраивается структура молекул. Правда, если её именно заморозить, а не обратить в лёд — то всё будет работать как обычно. Но это не правило, а скорее условность. Из таких нюансов, во многом, и состоит мудрость чародеев. И поэтому, если обратить эту жидкость в пар, то она мгновенно увеличивается в объёме в 400 раз — что уже сравнимо с результатами самых мощных взрывчаток нашего мира.

Почему? Потому что так получилось у первого мага, а остальные просто повторяли за ним.

Разумеется, как тот ещё задрот, поверхностно интересовавшийся социологией, я не мог не выдать аристократии своего мира врождённое волшебство как основу их превосходства. А как задрот, интересующийся военной историей, я не мог позволить этой магии в среднем быть сильнее раннего огнестрела — иначе пришлось бы отказаться от столь фанатично почитаемых мной доспехов. А это уже никуда не годится.

Впрочем, куда интереснее для меня была не сама магия (отсюда и моё достаточно наплевательское отношение к ней), а люди. Их разнообразие. Их образ мышления. В какой-то момент мне стало скучно просто менять у народов уши, цвет кожи и отношение к коням. Я захотел глубже. Я захотел изменить внутренний способ восприятия мира.

Так родились долгобороды.

Нет, это не «горные гномы». И не просто неандертальцы с топором. Долгобороды — это попытка представить себе человечество, которое пошло в другую сторону. Их физиология ближе к нашим древним родственникам: короткие ноги, массивные плечи, светлая кожа, быстрый набор мышечной массы. Их магия — принципиально другая. Не индивидуальная, а общественная. Их общество — клан, бригада рабочих, язык жестов, долг, «традиции предков» или инструкции, выработанные поколениями. Это нечто вроде завода, управляемого выборными советами, с религиозным почитанием должностных и производственных инструкций.

Но главное — это другое мышление. Не лучше и не хуже. Иное. Для меня это была попытка представить, как выглядел бы мир, если бы основой общественной структуры стали не эмоции, а внимание к деталям. Не сопереживание, а точность. Не болтовня, а молчание. Во многом это попытка описать когнитивные модели, близкие к аутическому спектру — только не как отклонение, а как полноценную альтернативу. Самодостаточную, ясную, в чём-то даже чище.

Как верно подметил один из моих читателей в комментариях:

«Идея про расстройство аутистического спектра у всей популяции дварфов — ваша? Это просто гениально. Объясняет подавляющее большинство их отличий. Как то упрямство, мстительность, немногословность, фатализм. И прочее, и прочее».

Они умеют быть социальными, но по-своему. Честность для них — не моральная категория, а способ навигации. Ложь — разрушение карты. Поэтому у них своя магия, своя история, своя беда. И когда они сталкиваются с более шумными, гибкими, лукавыми людьми — это и есть трагедия.

С ними связаны одни из самых сильных сцен, что я писал. Возможно, потому что я и сам в чём-то ближе к ним, чем к «обычному» герою фэнтези. Я не доволен, как у меня это выходит. Возможно, однажды я потрачу время и изучу вопрос с аутическими особенностями глубже — чтобы наполнить образ долгобородов деталями, которые сделают их по-настоящему живыми.

Пока же я позорно ввожу в повествование долгобородов, которые больше похожи на людей — вроде Посланника, Хогспора и даже… Ана. Который просто лучше мимикрирует. Но я уже размышляю, как в тех или иных ситуациях повёл бы себя мой Гимли.

Эльфы в моём мире до сих пор получились, скорее, архитектурно-декоративными. У них есть дворцы, государства, традиции и магия левитации, но внутренний мир — пока лишь в набросках. В «Легендах» эльфы в основном сверкают, поют, летают и умирают трагично. А вот думают — всё ещё слишком похоже на людей, только с поправкой на хорошую память и изысканный вкус.

Пока я определил для них лишь несколько внутренних особенностей мышления.

Эльфы, как и люди, биологически родственны. Но у них куда сильнее развиты абстрактные структуры мышления. Самый наглядный пример — почти любой взрослый эльф может играть в чатур (местный аналог шахмат) в уме, без доски. Они помнят все ходы. Причём не только свои, но и партии других — даже сыгранные десятилетия назад.

Именно память — не просто как запоминание, а как система накопления и сопоставления смыслов — отличает их от человека. Они мыслят не линейно, а как бы ветвящимися слоями: в момент разговора они могут одновременно держать в голове все прошлые встречи с собеседником, все возможные контексты фразы и всю свою стратегию общения, растянутую на годы вперёд.

Отсюда и их характерная медлительность — они не тормозят, они просто знают слишком много. Их восприятие времени растянуто. Они мыслят десятилетиями. Решение, которое человек принимает за день, у эльфа может вызревать поколение. Это не делает их мудрее — просто по-другому делает их уязвимыми. Человек может ошибаться быстро и двигаться дальше. Эльф — ошибается медленно, но катастрофично.

Кроме того, эльфы почти не различают личное и коллективное в человеческом смысле. У них гораздо более растворённая личность — многие действия они совершают «как представители рода», «от имени народа», или вообще не придают им статуса личной инициативы. Это создаёт странную напряжённость в диалогах с людьми: человек говорит «я», эльф говорит «мы» — и не всегда ясно, кого он имеет в виду.

Если долгобороды — это люди, у которых гипертрофированы структура, точность, долг, то эльфы — это гипертрофированная символика. У них любое действие обрастает пластами значения. Сказать простое «да» без ритуала — почти грубость. Прийти вовремя — всё равно, что проявить нетерпение. Не заметить оттенка в словах собеседника — значит нанести оскорбление.

Это не «волшебные ушастые» — это другая цивилизация. Такая, которая пришла бы к философии до изобретения плуга. Где выращивание деревьев ради корабля — это не технология, а культ, ритуал. Где родиться — значит быть не только личностью, но и носителем песни, предвидения, вины и силы одновременно.

Мне ещё предстоит продумать, как именно они принимают решения, что для них дружба, что любовь, и возможно ли среди них настоящее одиночество. Пока что всё это — на уровне лёгких бликов в тексте. Но они уже смотрят, уже шевелятся, и я чувствую, что они будут важны в следующих томах.

Всё это приводит к тому, что мир начал жить сам. Я уже не диктую ему правила, а порой догоняю. Бывает, персонаж говорит совсем не то, что я для него придумал. Или город, задуманный для одной сцены, внезапно обрастает гильдиями, знаменами, внутренними конфликтами и стенами в три слоя.

Другими словами, я замахнулся на практически неподъёмное — описать действительно параллельное человечество. Что-то хотя бы отдалённо сравнимое с другой цивилизацией. Со своими собственными нарративами, смыслами, ритмами жизни, этическими координатами, представлениями о времени, боли и справедливости. И всё это — в рамках книги, где, к несчастью, ещё нужно кого-то убивать, кого-то любить, и периодически сражаться с чудищами.

Но вторая проблема оказалась ещё серьёзнее.

Боги.

Так уж случилось, что бог, по определению, украденному мной из пыльной античности, — бессмертен. Всё остальное можно спорить, перебирать, откидывать. Но бессмертие — это то, что отличает его от человека. Всё остальное — вторично.

И если античные мудрецы говорят, что боги не отличаются от людей ничем, кроме бессмертия, то я бы добавил: именно это одно отличие меняет всё.

Как мыслит бессмертное существо?

Мы даже у людей видим: со временем восприятие реальности меняется. Вспоминаешь не то, что было ярче, а то, что вросло в тебя. Человек начинает жить воспоминаниями. На белом песке Мальты в сорок лет вы вряд ли будете по-настоящему счастливы — не так, как в детстве, когда залезли на серую кучу песка, привезённую для песочницы, и решили, что это ваш замок, и вы — король.

Прошлое становится тёплее, чем настоящее. Оно структурирует личность.

А теперь представьте существо, для которого всё — прошлое. Миллионы воспоминаний, слоёв, отражений. Не просто память, а невозможность забыть. И некуда бежать от себя, потому что ты — вечный.

Но скорее всего, чтобы остаться относительно нормальным, вечному человеку лучше жить сегодняшним днем в прямом смысле: Без мыслей о будущем и без воспоминаний.

Рефлексия у такого существа должна работать иначе. Если она работает вообще. Потому что в обычной человеческой логике — существо с такой памятью либо сойдёт с ума, либо впадёт в депрессию. И будет веками сидеть в лодке, глядя на неподвижный поплавок. И в этой неподвижности будет больше смысла, чем в тысячах сражений.

Вот такими мне видятся боги.

Они не гневаются, потому что их не задевает то, что мимолётно. Они не вознаграждают, потому что награда — это термин из мира, где у людей мало времени. Но при этом они живы. Они просто живут на других скоростях. Их логика не наша, как не наша и их печаль.

Один из них мог бы проклинать город целую вечность не потому, что город его обидел, а потому что это — след памяти, которую он не в силах стереть. И если бы кто-то построил новый город на том же месте — бог бы проклял и его. Не из злобы, а из инерции сознания.

Потому что бессмертие — это не дар. Это геологическое состояние души. Это как гора: она не может ни уйти, ни умереть, ни даже всерьёз сдвинуться с места. Только медленно осыпаться в вечность.

Но некоторые из них подыгрывают людям, изображая понятные людям эмоции. Обычно у них получается, значит, у них есть сама концепция эмоций. Они понимают что такое гнев, похоть, страх. Отчасти, потому что так нужно для книги. Отчасти, потому что меня они слишком сильно напугают, если у них этого не будет.

Вторая составляющая божества — это, собственно, его божественные возможности.

В моём мире один из Владык Древней Империи остался без людей, которые бы его развлекали. И веками сидел на камне, глядя в болото, думал о людях. Так и появились гоблины — не по плану, не по воле, а просто потому, что грибница, впитав мысли этого существа, стала порождать вместо плодовых тел нечто, похожее на людей.

Я не уверен, что он вообще это планировал. Возможно, он просто скучал.

Сами по себе боги настолько могущественны, что я вынужден вынести их за рамки структуры этого мира. Они действуют по другим правилам. Если вообще действуют. Они не вписываются в метафизику, как магия. Они не механика, они — вмешательство извне.

Ближайшая аналогия — это если бы на двумерном листе бумаги ожили нарисованные человечки. И вдруг мы, рисующие их — стали бы для них богами. Мы можем нарисовать им стул, чтобы они могли сидеть. Или чудовище. Или солнце. Или просто зачеркнуть всё — потому что звонок прозвенел, и пора открыть учебник.

Для нас это ничего не значит. Но для них — конец света.

И даже если нарисованный человечек отчасти похож на нас — у него есть руки, голова, глаза — всё равно он никогда не поймёт, что мы делаем и почему. Даже если рядом появится другой художник с ручкой другого цвета, и они научатся нас отличать — наши мотивы останутся для них тайной. И если один рисует дом, а другой — волка, они подумают, что один бог милостив, а другой — капризен и зол. Хотя, возможно, оба просто заполняют время между парами.

Но всё это всё равно слишком абстрактно, слишком отстранённо. Лучше тут подойдёт другая метафора. Очень простая. Очень человечная.

Есть старая копипаста из интернета про собаку.

Собака не может понять категорий, которыми мыслит человек. Она не понимает, что хозяину нужно каждый день уходить из дома — на работу, в магазин, куда угодно. Она просто сидит у двери и ждёт, думая, что её предали. Она страдает от разлуки, потому что не может объяснить её себе. А живёт она меньше нас. Намного меньше. Её хозяин для неё бог.

У меня у самого есть собака. Поэтому я не могу читать этот текст спокойно. Это по-настоящему душераздирающе.

Но именно в этой трагедии — в этой непонимаемой любви — я и увидел моих богов.

Они, возможно, создали людей случайно. Или по ошибке. Или между делом. Но потом… привязались.

Потому что люди — умиляют.

Своей хрупкостью, своей преданностью, своей глупостью, своей отвагой. Своим стремлением придать смысл тому, чего не объяснишь. Своими песочницами, в которых они короли. Своими молитвами, которые иногда доходят — и никто не знает, почему именно эта.

Богов это не делает добрыми. Или злыми. Или даже разумными. Но в момент, когда человек становится любим — он становится священен. И иногда — спасён.

Развивая идею того, что боги — это существа, у которых на пару измерений больше, чем у нас, я всё чаще прихожу к новым особенностям. К новым сбоям в понимании. К новым ошибкам. И мучаю Магна всё более сложными, всё менее человеческими контактами с моими богами.

Не потому что хочу его наказать. А потому что иначе не нащупать то, что так важно в придуманном мире. Правду.

Если магия — это инструмент, то бог — это взгляд на мир, который не всегда можно выдержать. Это не диалог, а скорее эксперимент с разницей масштабов. Как если бы человек пытался разговаривать с океаном. Или объяснял мысль облаку.

Иногда мне кажется, что Магн — единственный, кто действительно пытается понять. Он не богослов. Не мистик. Но у него есть та самая дикая, трогательная, упрямая черта, из-за которой люди и стали интересны богам: желание понять то, что невозможно понять. Желание увидеть за бездной — лицо. Хотя бы на миг. Пусть даже оно обернётся чем-то, чего потом не развидеть.

И чем дальше, тем менее похожи эти встречи на разговор.

Они больше напоминают прикосновение стихии. Непредсказуемой. Иногда заботливой. Иногда уничтожающей. А иногда — равнодушной, как ветер. Полагаю, тому к двенадцатому я просто пройду путь средневековых мистиков. Когда бог просто есть в сцене. Без слов. Без формы. Без действия. И это уже всё меняет.

И чем больше таких сцен я пишу, тем яснее понимаю: никакой системы богов у меня нет и не будет.

Потому что это не система.

Это вторжение.

Это мир снаружи, где чуть больше измерений, где логика не совпадает с нашей, и время течёт иначе. И каждый такой момент — это не просто кусок сюжета. Это контакт с чужим. С чужим, который, возможно, нас любит. Но по-своему.

Возьмём случайное число. 2599. Второе, которое пришло мне в голову. Если я его перемножу само на себя — что я, конечно, делать не буду, — то получу другое. Если ты, читатель, сделаешь это — то тоже получишь точно такое же.

Будет ли это считаться предсказанием?

Если предположить, что полученное число уже существовало, — вроде как нет. А оно существовало?

Или мы только что вызвали его к жизни?

А если бог видит мир иначе — не как мы, а как мы видим, скажем, рисунок на бумаге, — и ему доступно полное описание всех явлений, тогда будет ли предсказание того, когда в очередной раз взорвётся Йеллоустоун, не труднее, чем это арифметическое действие? А предсказание конкретного действия конкретного человека?

В любом случае, логично предположить, что если время для бога выглядит иначе, так же как пространство для нас выглядит иначе, чем для двумерного человечка, то и обращение с ним будет иным. Он может делать с ним фокусы.

И не только с ним.

Это — поверхностные размышления. Совсем простые.

Но уже их хватает, чтобы начать медленно погружаться в пучину безумия, если ты пытаешься написать сцену,

в которой Магн общается с богом.

И тем они — только интереснее.

И ещё. Я часто пишу ночью. Рядом спит собака, чай давно остыл, открыто пятнадцать вкладок, и я пытаюсь вспомнить, был ли венецианский дукат на самом деле весом в 3,5 грамма, или это я опять путаю с флорином. Пишу урывками — где-то между работой, прогулкой, усталостью и очередным «ладно, ещё полчаса». Иногда сцена рождается быстро. Иногда — по строке в день. Но всё это уже не про «творчество», а про способ жить. Быть в этом мире, но одним глазом смотреть в другой.

И если хоть один читатель почувствовал то же — значит, я всё сделал правильно.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Наследник огня и пепла. Том IХ

Оглавление

Глава 1 Ветер удачи бывает переменчив

Глава 2 Половина победы

Глава 3 Железо и тень

Глава 4 Костяной

Глава 5 Простые ответы

Глава 6 Трудные вопросы

Глава 7 Пепел слов

Глава 8 Пир для чудовищ

Глава 9 Костяной Город

Глава 10 Это меняет все

Глава 11 Призрак промышленной революции

Глава 12 Гильдии, кредиты и Горшок

Глава 13 Идеи горят

Глава 14 Пламя Мести

Глава 15 По лезвию правды

Глава 16 Чужие беды

Глава 17 Тишина, которая ест

Глава 18 Язык для красного песка

Глава 19 Перспективы

Глава 20 Пф-ф-ф

Глава 21 Переломить судьбу

Глава 22 Говорящие волки

Глава 23 Карг Харгримр

Глава 24 Камень и Слово

Глава 25 Зимний труд

Послесловие от автора

Nota bene