Искра войны (fb2)

Искра войны 6568K - Д. Дж. Штольц (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Евгения Штольц Демонология Сангомара. Искра войны

ЦИКЛ «ДЕМОНОЛОГИЯ САНГОМАРА»

Информация от издательства

Штольц, Евгения

Демонология Сангомара. Искра войны / Евгения Штольц. — Москва: МИФ, 2024. — (Демонология Сангомара).

ISBN 978-5-00214-597-3

Твой враг незрим и неизвестен,

И лик его мерещится повсюду.

В твоих глазах любой бесчестен,

А веры нет ни отцу, ни другу.

Неверие — недуг души твоей,

Который травит тебя ядом!

Так знай, что нет на свете врага злей,

Чем собственной души разлады.

Глава 1. Чье письмо?

Элегиар. 2151 год, зима

Стоя у окна башни, под небесами, Юлиан наблюдал улочки раскинувшегося внизу Элегиара, расхаживающий караул, вычищенные мостовые и черные платаны. Платаны эти, окаймляющие аллею Праотцов, спали сейчас скрюченные и голые, потому что царствовала унылая зима.

Сзади послышался топот.

Как и другие рабы, Юлиан обернулся и увидел внушительную свиту, впереди которой шел брат короля Фитиль. У его шеи терся белой шерсткой чертенок. Он пищал, корчил всем рожицы и время от времени перебегал с одного плеча на другое, цепляясь коготками за дорогую парчу. Меж тем сам Фитиль — тоненький, как тросточка, юноша семнадцати лет — брел нетвердой походкой и слушал рассказ какого-то придворного щеголя. Щеголь вертелся перед ним, цокал высокими каблуками, только-только вошедшими в моду, и всячески старался удержать на себе рассеянное внимание. А Фитиль делал вид, что слушает. Он кивал, отчего его подбородок крючком — черта всех Молиусов — смешно дергался, но юноша постоянно отвлекался то на свиту, то на нахохлившихся птиц за окном.

— А соколов-то моих покормили? — ни с того ни с сего вдруг прервал он щеголя.

— Конечно, почтенный, — закивала вся свита.

— И всполохов?

— И всполохов!

— Хорошо… Просто замечательно… Так что ты там говорил, Рит?

Когда свита во главе с братом короля подошла к рабам, те уже стояли в глубочайшем поклоне и не смели поднять глаз. Юлиан был тут же, склонившись. Фитиль, который снова рассеянно принялся слушать придворного, но мыслями, похоже, был где-то в соколином дворе, подле клети со своими птицами, прошел мимо них.

Стоило брату короля скрыться за поворотом вместе со свитой прихлебателей, Юлиан выпрямился, заправил обод ошейника под ленты и направился дальше. По коридору прямо, затем поворот направо — и вот коридорчик, устланный ветхим красным ковром, в который за десятки лет въелась грязь. Должна быть третья дверь, подумал про себя веномансер. Затем прислушался. Внутри комнаты шелестели перья и бумаги, а из-под двери пробивался пыльный, тяжелый запах ссохшихся от времени пергаментов.

Архив. Веномансер вошел без стука, как и договаривался.

В кресле, подогнув под себя лапы, сидел дряхлый ворон с лохматыми бровями. Вскинув голову с большим и огрубевшим, не таким блестящим, как у молодняка, клювом, он кивнул. Перед ним лежали раскрытые журналы.

— Да осветит солнце ваш путь, Кролдус, — поздоровался Юлиан. — Вы что-нибудь нашли?

Затем он запустил руку под пелерину и склонился над Кролдусом, вороном из архива. Звенящий кошелек лег на стол, приютившийся между шкафами с инвентаризационными журналами, полугодовыми отчетами и корреспонденцией. Пыль снова взметнулась в воздух, и Юлиан с трудом сдержался, чтобы не чихнуть.

— Я пребываю в тщательных изысканиях… Подхожу к завершению. Не торопи, иначе мои действия слишком замедлятся и результат будет неверен, — задумчиво отозвался Кролдус.

Ответом стало лишь настойчивое молчание. Шелестя коготками, ворон продолжал листать желтые страницы пергаментов. В воздухе клубилась пыль, но ничего не находилось. Наконец Кролдус бережно закрыл последний журнал.

— Не было отправлений гонцов в графство Ноэль. Ни в 2150, ни в 2151 годах. Результат отрицательный.

— Точно? Будьте добры, проверьте еще раз, Кролдус.

— Я проверял дважды.

— А помощник казначея, Нактидий Гор’Наад?

— Им ничего не отправлялось через дворец, — сдержанно ответил архивный ворон. — Ни писем, ни донесений, ни гонцов не было представлено для отъезда в Ноэль. За расходными из казны тоже обращений не поступало. Результат отрицательный.

— Хм, а недостачи туб? Кто-нибудь мог изъять одну из туб канцелярии?

— Такой учет не ведется…

Юлиан вздохнул. Столько времени потрачено, и все зря. Были изучены письма Нактидия Гор’Наада и его писаря с приказчиком, чтобы сличить почерк. Был подговорен Кролдус, ворон из архива, подговорен тайно, чтобы не возникло вопросов от Иллы Ралмантона. Но все впустую. Кто написал то загадочное подставное послание? Кто выкрал тубу? К тому же кто-то надушил письмо канцелярским парфюмом.

Вампиру пришла в голову мысль, и он спросил:

— К канцелярскому парфюму, Кролдус, кто имеет доступ?

— Только королевский парфюмер и канцлер, занимающийся одобрением исходящей документации.

— Могут они взять печать помощника казначея?

— Парфюмер — никак нет. Канцлер — да. — Увидев блеск в глазах вампира, Кролдус тут же добавил: — Однако хочу заметить, что в интересующий тебя отрезок времени наш почтенный канцлер пребывал у целебных вод озера Прафиаловы Слезы.

— Вы уверены? Точно?

Ворон с осуждением каркнул, всем своим видом подтверждая, что память его не подводит.

Значит, понял Юлиан, во дворце находится изменник, который имеет доступ и к парфюму, и к тубам, и к личной печати Нактидия Гор’Наада, хранящейся в кабинете казначея. И это кто-то из придворных. Вскинув голову, ворон посмотрел на веномансера немигающим взглядом и потянул коготки к кошельку, решив, что свои договоренности он выполнил сполна. Кошелек с золотом позвенел и пропал под мантией, и так отягощенной точильными ножами, связками ключей и пеналом для кисточки и футляра с краской.

— Спасибо, Кролдус.

— Спасибо должно звенеть, — каркнул тот и соскочил с кресла.

Журналы были убраны на скрипящие от натуги огромные полки. Потом на свет из-под мантии явилась огромная связка ключей, звякнула, и вампир с вороном покинули архив. Громыхнула замочная скважина, и каждый направился по своим делам: Кролдус прямо по коридору ушел в библиотеку, подметая пол своим огромным хвостом, а Юлиан вернулся к ратуше.

Что же теперь делать? След утерян. Но больше всего его мучал даже не оборвавшийся след, а то, что во дворце есть кто-то, кто знает Юлиана де Лилле Адана и откуда он прибыл. Но почему за почти два года никто не обнаружил себя и не выдал бессмертного?

С этими тревожными мыслями Юлиан прошел по коридорам ратуши, украшенным изящными изразцами под расписанным потолком. Он неторопливо возвращался к залу, где проходил сбор консулата с советником. В последнее время эти собрания участились. Без сомнения, Элейгия вмешается в кровопролитные сражения, потому что число рабов с Юга уменьшалось, а цены на них взлетели под облака. Так или иначе, но королевству нужна война, а вот с кем — с Нор’Мастри или с его вероломным братом Нор’Эгусом — это еще предстояло выяснить.

На скамье у окна подле совещательного зала беззаботно похрапывал Габелий, сложив руки на большом животе. Рядом с ним сидел Дигоро. Он смерил подошедшего напарника колким взглядом и снова погрузился в молитвенник Гаару, облизнув пальцы. На боку у него висела сумка с противоядиями; такая же, разве что меньше и не обшитая бахромой, была и у Юлиана.

Поначалу Юлиан встал у стенки рядом со скамьей, но Дигоро, презрительно чмокнув, убрал пышную сумку на колени и пальцем указал рядом с собой. С улыбкой Юлиан присел, отметив про себя, что это, вероятно, дело рук мага, который уломал их вредного соседа придержать место на скамье. Снова послюнявив пальцы с краской, Дигоро сделал вид, что вокруг никого нет, да и вообще никому он ничего не уступал.

Уделом Юлиана, пока вокруг была тишина, разбавленная перешептыванием слуг, стали размышления о побеге. Главной причиной, из-за которой он откладывал его, было желание разобраться, что же произошло и почему Вицеллий раскрыл себя. Он искал логичное объяснение. Однако после разговора с архивным вороном последняя ниточка оборвалась. Похоже, изменника во дворце уже не отыскать. Вероятно, можно попытаться выждать в надежде, что этот некто проявит себя или счастливая случайность разрешит вопрос, однако оставалась опасность разоблачения. Немало людей из Ноэля знали, как выглядит Юлиан де Лилле Адан. Стоит попасть во дворец хотя бы одному из них: купцу, банкиру или гонцу — и он пропал.

Именно поэтому Юлиан решил: пора уходить. Как только подвернется возможность, он проникнет в тот нищий дом со слугой Вицеллия, где таится волшебный мешок, и сбежит к реке.

Дверь зала совета распахнулась. Зашумели мантии господ. Габелий всхрапнул, когда Дигоро толкнул его в бок, подорвался вместе с ним, и слуги Иллы приступили к своим обязанностям — охране хозяина.

Глава 2. Отголоски былого

Офурт. 2151 год, зима

Пока южане в Элегиаре сетовали на грязь и с недовольством надевали деревянные башмаки поверх обычных, в Офурте царила самая настоящая зима. В этом году она спустилась на Север лютыми холодами, да такими, что повсюду трещали деревья, стонали подо льдом реки, а дичь находили в лесах уже замерзшей и обглоданной.

Из-за этого на графство тяжким бременем лег голод. По ночам, под вой пурги, сама смерть гуляла между поселениями и забирала жизни. Умирали здоровые и крепкие мужчины. Умирали женщины. Умирали от стужи младенцы, замерзая в пеленках. Старики закрывали глаза и более не открывали их. Те, кто жили подле Офуртгоса, устремлялись к нему, похожие на едва живых мертвецов. Но вместо надежды найти что-нибудь съестное они видели в городе таких же мертвецов, которые сдирали с деревьев кору, пытаясь варить из нее похлебку.

Полностью опустели такие мелкие поселения, как Омутцы, Малые Вардцы, только-только начавшие заселяться по новой, Черное Холмогорье, Колотушки, Черширр. А между тем с измученного Офурта не спускала алчных глаз Имрийя, из-за которой графине Тастемара приходилось строго следить за всеми укреплениями и быть готовой к новостям о переходе пределов вражескими войсками. И хотя с тех пор как графство два года назад вошло в состав Глеофской империи, воинственный сосед должен был отвести взор от земель Офурта, никогда нельзя было увериться в мире до конца.

И вот из глухого сосняка, невероятно тихого из-за мороза, выехал снаряженный отряд. Впереди всех двигался огромный вороной конь, который, подобно кузнечным мехам, выдыхал из ноздрей густой пар. Лес противился незнакомцам, скрипел, возвышался высокими сугробами, но конь продавливал их своей мощной грудью, топтал снег и, как черная глыба, упрямо шел вперед. На нем ехал Филипп фон де Тастемара. А за ним, утаптывая борозду, следовали вереницей еще два десятка солрагцев, закутанных в шерстяные плащи.

Среди спящих сосен за поворотом зоркие глаза графа разглядели холодное пламя выбивающейся из-под шапки косы — навстречу ехала Йева с сопровождением. Она нещадно подстегивала свою кобылку, которая с трудом волочила ноги. А когда девушка приблизилась к отряду Филиппа, то, не в силах ждать, спрыгнула в снег. И тут же провалилась по грудь. Йева недовольно вскрикнула оттого, что тело хлебнуло холода, но тут же почувствовала, как руки графа подняли ее.

— Мне приятно, дочь моя, что ты так сердечно встречаешь отца и выказываешь мне свое уважение, — улыбнулся глазами Филипп. — Но побереги себя.

Он довез дочь до ее кобылы, и Йева, стараясь выглядеть серьезно, залезла в седло и начала стряхивать с шерстяных чулок и юбки снег.

— Вы обещали приехать раньше, отец.

— Обещал, Йева, но задержался. По весне через Солраг пройдет император Глеофа вместе с войском, и нам нужно подготовиться. Так что я покину тебя раньше времени.

Йева развернула кобылу и поравнялась с Филиппом. Теперь они ехали стремя в стремя. Краем глаза граф различил во взгляде дочери накатившую на нее тоску.

— Как скажете, — прошептала Йева и плотнее закуталась в меховую шубу.

Она, подумал Филипп, даже одеваться стала как Саббас фон де Артерус. Тот всегда утопал в волчьих шкурах и собольих мехах и глядел так же, как сейчас глядит Йева: мрачно и отстраненно.

— Что же ты, дочь моя? — спросил он. — Как твои дела? Как твой сосед себя ведет?

— Все нормально, отец. У Булуйского бора все тихо. Летом от вашего имени заключили договоры на поставку железной руды в Имрийю, а меха чертят, соболей — в Альбаос.

— Деревни по осени отчитались о проездном, подушном налоге и талье?

— Не все…

— Почему не все? Ты отправляла сборщиков с вооруженными отрядами?

— Да, и даже сама навещала ближайшие: Большие и Малые Колтушки, Ясеньки, Холмогорье, — Йева вздохнула. — В этом крае везде нищета, отец. Всюду рвань. Они живут от охоты до охоты, многие не имеют ни бронзовичка. А в Офурте сейчас голод из-за сильных холодов.

— Голод сейчас и в Солраге, и в Стоохсе, и в Филонеллоне. Уж не хочешь ли ты сказать, дочь моя, что ты из-за этого освободила их от налогового бремени?

— Нет, — глаза Йевы вспыхнули, но тут же потухли. — Но я не знаю, что можно брать у тех, у кого ничего нет! Ничего, кроме крови и плоти. Они показывали своих детей, которые носят обувь по очереди, потому что на все семейство лишь пара теплых сапог.

Филипп улыбнулся.

— Повесь вождя, Йева, и к следующему году новый вождь под угрозой смерти найдет, что взять из каждого дома, пусть даже это будут те самые сапоги.

— А мудро ли это будет, отец?

— Мудрое правление основывается на столпах взаимоуважения. Чтобы ты могла помочь простому люду и защитить его, он сначала должен исправно выплатить талью и подушный налог. Ты же пойми, Йева, что от голода и холода вымрет лишь часть народа, самые слабые, а вот от врага, который увидит твою незащищенность, ибо доспехи не куются из воздуха, могут умереть все. И ты должна донести это до люда, жестко, но понятно. Жалостью ты лишь убедишь всех в своей слабости, а слабого правителя не уважают даже псы, дочь моя, что уж говорить об алчной Имрийи, которая только и ждет доказательств нашей немощи.

Йева промолчала, лишь плотнее закуталась в меха и спрятала внутрь тонкий нос, чувствуя, как щекочут ворсинки. Она боялась признаться отцу, что уже слаба и не находит сил принуждать всех вокруг к своей власти. Отрешенная, пропавшая в своих думах, она вдруг обернулась. Ей показалось — на нее смотрят. И на нее действительно смотрел с ласковой улыбкой сэр Рэй, этот плешивый и старый, но все еще крепкий рыцарь с чутким сердцем. Графиня резко отвернулась, не соизволив улыбнуться в ответ, и потерялась под шубой, нахохлилась.

Впереди вырастала единственная башенка замка: неказистая, в два этажа, из плохонького камня, с двумя знаменами Солрага и Офурта, вывешенными из окон личных покоев и гостевой спальни.

Отряд, состоящий из двадцати конных гвардейцев, сэра Рэя и Филиппа фон де Тастемара, проехал сквозь город, по которому ходили, кутаясь в тряпье, худые скелеты, миновал отворившиеся врата и спешился. Кони были расседланы и разнузданы в тесном дворе. Граф оглядел суровым взглядом захудалость конюшен, обваленные стены амбара, неаккуратно разбросанную солому, запыленную и жухлую, и покачал головой.

* * *

Чуть позже в небольшом и единственном зале замка гвардейцы уже похлебывали горячий суп из чертят, закусывали рябчиками и запивали все отваром из подслащенной калины.

Филипп сидел в высоком кресле перед камином, спиной к залу, где из мебели были только столы, соединенные между собой, стулья и пара кресел. Стены покрывали гобелены и шкуры. Трещали от огня дрова. За окном разыгралась метель, и ветер плакал и бился о донжон, заставляя дрожать его от самого основания. Белый Ворон вспоминал, как слуги выносили его сюда, в зал, прошлой зимой, когда он еще не мог ходить. Тогда до самой весны он просидел на подушечках перед камином. Уделом его, немощного и слабого, было лишь наблюдать, как скачут всполохи пламени, как игриво поедают они дерево, танцуют, испуская искры. С каким же страхом тогда посмотрел на него сэр Рэй, впервые увидев перед собой укутанное в одеяла скрюченное существо с ввалившимся ртом и отросшей бородой. Тогда он и не узнал бы в этом жутком старике своего господина, если бы в тот момент Йева с лаской не поила его кровью, поднося к сухим губам кубок.

Отведя взор от камина, Филипп спросил свою дочь, которая сидела рядом с ним и тоже смотрела на огонь:

— Ты проверяла бестию?

— Да, отец, — Йева задумалась. — Мне часто приходится спускаться в подвалы, где я открываю сундук и смотрю на нее. Ее глаза все так же желты, хотя и обросли льдом, зубы белы, а шерсть лоснится. От холода ли это или… — Она запнулась. — Или бестия оживет, если дать ей тепло и простор.

— В яме, откуда она вылезла, — прошептал Филипп, — должно быть холоднее, чем в подвалах. Там еловая лощина, утопленная в горах, вдоль которых и шел Уильям. Ей нельзя давать простор, и рано или поздно дар этого реликта откажется жить. Не ходи туда, Йева… Прикажи перевязать сундук цепями и забудь о нем как о страшном сне.

Йева вздрогнула, поскольку бестия не давала ей покоя во снах, раз за разом убивая Филиппа. Она вспомнила тот удар бревном. Вспомнила, как откинулся в сугроб отец, испустив последний крик боли. Вспомнила кровавую пелену смерти в его глазах. И задрожала. Она продолжала молчать. Филипп глянул вправо, на дочь, сидящую вровень, и настороженно рассмотрел пустоту в ее взгляде, ее поблекшую косу, белую кожу, растерявшую румянец. Наконец Йева тоже обратила на отца свой взор и прошептала:

— Сэр Рэй в этом году стал худ. Он часто захлебывается кашлем и дышит тяжело, будто его грудь придавили копытом.

— Да. К весне я отстраню его от службы. Стать его еще крепкая, потому что ему досталась удивительная родовая сила, но сердце отстукивает последние годы. Если один из его сыновей, Лука, славно покажет себя при сопровождении императора Кристиана в Стоохс, я передам ему звание командира гвардии. Мальгербы, хоть и люди, уже долгие века верно служат Тастемара.

Между тем за спинами графа и графини стоял непрекращающийся гам. Филипп обернулся и бросил взгляд из-за кресла назад, на кричащую и довольную толпу, которая хрустела, грызла, рыгала, чавкала и смеялась.

За столами резко воцарилась тишина. Все решили, что господин делает немое замечание, и принялись неслышно покусывать, говорить шепотом и вести себя смирно, как пахотные кони. Напряжение слегка развеялось, когда Филипп смерил внимательным взглядом пьющего в три горла сэра Рэя, который выжигал свою простуду крепким спиртным, и снова отвернулся к огню.

— Они вас боятся, отец, уважают и чтут, — вздохнула Йева.

— Будь сильной, и с каждым поколением слава о тебе будет обрастать легендами, вознося твою силу под небеса. Но если дашь слабину, то каждый следующий род будет верить в тебя все меньше.

— А… А что с Базилом? — Йева посмотрела вправо, на гобелен на стене, и поджала губы.

— На сенокос у него родилась дочь.

— Понятно.

Йева сглотнула слюну и вздрогнула, когда на ее холодные пальцы легла теплая ладонь отца.

— Все вокруг тебя будут умирать. И им на смену придет следующее поколение: новые друзья, любовники, прислуга, враги. Лишь ты одна будешь идти сквозь время, постоянная и вечная, дочь моя. И я буду рядом с тобой.

Йева кивнула, и Филипп почувствовал, как ее рука пытается выпутаться из-под его ладони. Он нахмурился.

— Что тебя гложет?

— Ничего, отец…

— Не обманывай меня, — сурово заметил Филипп.

Он снова положил ладонь на ее пальцы, погладил. Йева поддалась, но кожа ее осталась мертвенно-холодной, а пальцы задеревенели, не отвечая на отцовские ласки.

— Вы так редко бываете здесь, в этом холодном и жутком крае, — вздрогнула она.

— Ты хочешь, чтобы я приезжал чаще? — Филипп не понимал ее.

— Вы всегда заняты.

— Да, занят. Но коль ты просишь, я попробую через год приехать на пару недель пораньше.

Глаза Йевы заволокла тоска, и она грустно улыбнулась самой себе. Что такое неделя, когда ее сердце плачет от необъяснимой боли, как только отец ступает за порог?

— Тебя это устроит, дочь?

— Да, отец, спасибо…

Филипп ласково улыбнулся и, не будь здесь галдящей толпы, которая снова разбушевалась позади двух кресел, обнял бы свою дочь. Но сейчас он смотрел в огонь, как смотрел всю зиму годом ранее, и прикрыл глаза, опутанные сеточкой морщин. Затем вспомнил то, о чем ненадолго забыл, когда увидел Йеву, и умиротворенная улыбка сползла с его лица.

— Главное, чтобы Горрон нашел Уильяма.

Его дочь тоже забеспокоилась.

— Горрон присылал вам весточку?

— Нет, — озабоченно качнул головой Филипп. — С той зимы я ничего не слышал о нем, но пока не могу поднять шум, чтобы не привлекать внимания. Он должен был достигнуть Элегиара еще летом. Мы обговорили, что он передаст мне письмо с купцами из Золотого города. Один из них, Гуасалай Ра’Шабо, четыре года подряд ездит в мои земли, везет украшения из гагата и арзамасовые ткани.

— И Горрон ничего не передал?

— Ни строчки. Как в воду канул.

— Что же делать? А если те существа, велисиалы…

— Пока ничего. Лишь надеяться на Горрона… — Филипп покрутил на пальце кольцо с треснутым агатом, которое пострадало после удара бестии. — Элрон Солнечный не так прост, как кажется. Он слишком стар и хитер, чтобы позволить взять над собой верх. Это вампир величайшей воли, который дал слабину лишь единожды.

— Когда пал Крелиос?

— Да.

Йева вздохнула, вспоминая настырные объятия герцога Донталя. Помнится, она терпела их как нечто неизбежное, но сейчас была бы рада, если бы он согревал ее холодными зимами. С Горроном из замка исчезла последняя искра жизни.

— А что вы, отец. Что вы будете делать?

— Помогу тебе с отчетами. И нужно привести в порядок двор, потому что это никуда не годится.

И Филипп озадаченно качнул головой, выражая неудовольствие бесхозяйственностью. Однако Йева приняла сказанное исключительно на свой счет и уже сжалась внутри в комок, представляя неудовольствие отца, когда тот доберется до журналов по тальям и проездным пошлинам. Помнится, она любила помогать ему в замке Брасо-Дэнто, но тогда эта помощь была необязательной, приятной. Сейчас же на плечах графини лежала ответственность за весь Офурт, и она понимала, что не справляется, что у нее нет ни воли отца, ни его навыков, а спина ее сгибается под невыносимой тяжестью.

— А еще, — вырвал ее из состояния самотерзания Филипп, — нужно найти ту проклятую дыру, из которой явилась бестия. Сейчас слишком сильные морозы, даже под Брасо-Дэнто застыли подземные источники. Поэтому уже по весне я наведаюсь в лощину в еловых лесах за Дорвурдом. Нужно выяснить, что скрывается в пещерах.

Йева вздрогнула, снова переживая тот ужасный день, но Филипп уже не смотрел на нее. Он глядел в камин, думая о том, не явится ли из той дыры еще что-нибудь угрожающее Офурту.

— Но там может быть опасно, — шепнула графиня.

— Вся наша жизнь — опасность, дочь моя.

* * *

Спустя два месяца

— О Ямес, уж не у обиталища ли твоего отступника Граго мы находимся? — испуганно прошептал сэр Рэй.

Он сполз с коня и с опаской оглядел таинственный постамент, который стоял между высокими колоннами. Это был тот самый постамент, древний и полуразрушенный, из-под плит которого вырвалась бестия чуть больше трех десятков лет назад. На нем пока лежал снег, ибо зима, по офуртскому обыкновению, еще сопротивлялась весеннему теплу.

В сумраке серого, унылого рассвета символы на колоннах тускло мерцали, и граф Филипп стал рассматривать полустертые веками, если не тысячелетиями, надписи.

— Это не Хор’Аф, — шептал он задумчиво сам себе, поглаживая письмена. — Что-то очень старинное, относящееся к языкам утерянных племен, что-то дошедшее до нас еще со времен Слияния. Древнее место.

Проваливаясь по колено в снег, он переходил от колонны к колонне и пытался найти хоть что-то знакомое в надписях. Но ничего не понимал, ибо это место было много старше его, его отца и деда. Пока гвардейский отряд обустраивал лагерь и вкапывал копье коновязи в мерзлую землю, Филипп переписывал на пергамент чернилами неизвестную ему речь. Может, доведется поговорить с древними старейшинами и кто-нибудь вспомнит язык тех времен?

Меж тем старик рыцарь Рэй, зябко поеживаясь, подошел к дыре, зиявшей среди колонн, и боязливо посмотрел вниз.

— И нет ему дна, и зияет он, как чрево детищ Граго, маня своей пустотой… — сглотнул он и осенил себя знаком Ямеса. — Господин, сколько вам потребуется человек?

— Четверо, остальные ждут здесь.

— А каков сигнал, чтобы мы могли прийти на помощь?

— Я думаю, сэр Рэй, что из далей этой глотки земли ни один сигнал не достигнет ваших ушей.

Рассветное солнце стояло низко, а здесь, в лощине, и вовсе царствовала полутьма. Мороз точил тела, заставлял людей дрожать и клацать зубами. Кони, одетые в толстые простеганные попоны, нервно били копытами — им это место не нравилось. Впрочем, и солрагцы, глаза которых перебегали с алтаря на тьму окружающего ельника, тоже были неспокойны.

Где-то среди деревьев надрывно каркнул ворон.

Наконец на небольшом бивуаке около колонн натянули палатки, разбили походную кухню, где кашеварил один Чукк со своим сыном, молодым Хрумором Этельмахием. Одеты они были просто, и одни только фамилии поваров выдавали непростую историю их рода. Пока все ели душистую похлебку и стучали ложками, Филипп готовился к спуску. Он снял нагрудник, горжет и шлем, которые могли помешать, и оставил из защиты лишь стеганку, поножи и наручи. Практика показала, что глухая броня против бестии и ей подобных бесполезна. На ремень граф повесил огниво, в мешок уложил заготовки для факела.

Ближе к полудню подошло время спуска. Гвардейцы мрачно глядели вниз, в зияющую тьмой пещеру. Сбросив длинную веревку, Филипп ловко, по-молодецки заскользил по ней вниз. Все остальные по приказу встали вокруг дыры и напряженно вглядывались в поисках своего господина, который уже через полминуты шустрого спуска пропал из виду.

Ожидание длилось бесконечно долго, и все взволнованно переглядывались и топтались на месте от холода.

— Неправильно это, когда его сиятельство идет вперед, — шепнул кто-то.

Откуда-то из глубин донесся эхом искаженный голос Филиппа, и веревка дрогнула — за нее дернули снизу. Четверо самых крепких гвардейцев начали спускаться по одному. Чем ниже они скользили, тем студенее становилось. Воздух был насыщен сырым холодом, и каждый вдох отдавал разрывающей болью в груди. Пар изо рта обволакивал испуганные лица, но солрагцы отгоняли страшные мысли, преданно следуя за своим господином. Во тьму. В бездну.

Наконец сапоги последнего с хрустом коснулись дна. Людей окружило кольцо тьмы, сжимающееся вокруг их тел и душ. Чиркало огниво, зажигались факелы. И вот уже пять огненных точек, дрожащих на морозе, боязливо пытались разогнать тьму. Однако тьма тут была древняя, неподвижная и плохо поддавалась слабым очагам жизни.

Все оглядывались. Рассеянный свет выхватил из черноты каменные стены, пол, устланный камнями и костьми. Кости эти были раздроблены и истерты до мелких обломков, словно их грыз на протяжении веков голодный пес.

— Это что, кости? — удивленно прошептал один из солрагцев, Утог, приняв поначалу их за щебень.

— Сколько же здесь живности померло-то всякой, — отвечал едва слышным шепотом второй, Картеш.

Четверо гвардейцев с молитвами осенили себя знаком Ямеса. Пещера поначалу показалась природной: длинной и низкой, — но глаза Белого Ворона различили во тьме круглый свод потолка и крепкие подпоры-колонны в дальнем краю зала. Впрочем, потолок был частично обвален, а рукотворные колонны и стены обрушены. Рядом с лазом, через который попали в пещеру солрагцы, виднелись остатки витой лестницы.

«Когда-то здесь был полноценный выход на поверхность, — размышлял граф. — Похоже, все уничтожило хорошим землетрясением. В те времена они, по словам Горрона, были не редкостью».

Филипп внимательно слушал пещеры, проникая острым слухом в самые дали, но пещеры были зловеще бесшумны. Не было в них жизни. Ни ветра. Ни звука. Только могильная, холодная тьма. Только биение сердец солрагцев и их прерывистое дыхание. Только треск факелов. Отряд медленно двинулся дальше, осторожно ступая по костям. Под ногами стоял непрекращающийся хруст. Кто-то закашлялся от сырости, и граф отметил про себя, что воздух здесь густой, тяжелый.

Справа что-то шевельнулось. Свет факелов померк, когда над ним выросла огромная черная тень. Неожиданно зажглись фонарями две точки и скользнули под темным сводом потолка. Солрагцы с криками схватились за мечи, их вопли эхом прокатились по пещере.

— Это грим, — качнул головой Филипп, успокаивая.

Одеревеневшие пальцы гвардейцев приросли к рукояткам полуторных мечей. Граф же поднял голову и разглядел странного грима: огромного и черного, как туча, с искореженными лапами, витыми рогами и двумя глазами-фонарями. Бесшумно шествуя, большое тело проволоклось сквозь солрагцев и на миг застлало их глаза чернотой. Не на шутку напугав, оно как явилось в полной тишине, не нарушая молчания пещер, так и пропало — в стене.

А потом граф понял, кого повторил призрак, — бестию из Дорвурда, которая обитала здесь ранее. Но почему грим стал таким большим? Что питало его?

Вдруг из другой стены появился второй призрак, такой же огромный. В виде ящера он пролетел на кожистых крыльях через грот, махнул в свете факелов шипованным хвостом и исчез во тьме.

— Что это за гарпии такие ростом с замок? — простонал Утог.

— Это не гарпии, — ответил граф, с интересом разглядывая растворяющийся в стенах хвост крылатого чудовища. — Это то, что не дожило до наших времен, отголоски Слияния. Не обращайте на гримов внимания — они страшны только для воображения. За мной! Не расходиться!

И Филипп пошел по костям туда, куда глядел уже долго, — в угол пещеры, где виднелся узкий коридор. Больше здесь осматривать нечего. Этот зал пуст и мертв, ибо в нем не обитает ни одна живая душа, лишь призрачные гримы.

Отряд двинулся к выходу из зала, к коридору, в арке которого были выбиты те же символы, что и на колоннах сверху. Проход был частично обвален, но достаточно широк, чтобы по нему мог пройти человек.

Остановившись у арки, граф вытянул руку и коснулся надписей, не тронутых из-за сырости пылью. Слова на чужом языке едва заметно замерцали, когда их погладили теплые пальцы.

Кажется, Филипп стал догадываться, почему воздух здесь такой густой и тяжелый, почему тут обитают гримы, способные воссоздавать огромные тела. Уж не один ли это из магических источников, о которых говорил Зостра? Тогда, во время недолгого общения с великим магом Юга, Филипп услышал о теории маготворцев: будто бы магия из шва разлилась, подобно морю, по всему миру. По словам Зостры, именно на Севере должны были остаться самые большие озера магии. Озера, добраться до которых желали все маги. Неужели это они?

Коридор, прорубленный в скале, вел все ниже. Он сужался, пока перед отрядом не встала монолитная стена с узким лазом у самого пола — результат обвала. Стену эту исцарапали когтями, но то был гранит, неподвластный ни мечу, ни топору. Филипп рассмотрел следы когтей. Похоже, бестия пыталась вырваться из этой пещеры, делала подкопы и драла стены, но все безрезультатно. Везде она упиралась в сплошную скалу. Что же ее освободило? Пробила ли она дыру в потолке, где залегали пласты камня помягче? Или произошло еще одно землетрясение?

— Тут только лежа, боком, — шепнул озадаченно один из солрагцев.

Отряд снял пояса, потушил факелы и, проталкивая перед собой мешки и пояса с мечами, стал ползти по лазу в беспросветный мрак. Филипп слышал, как судорожно бились сердца четверых гвардейцев, но не мог пойти туда один. Не в такое место.

Тьма сгустилась. Лаз становился все уже. Сюда больше не лился свет от дыры, уходящей на поверхность земли. И Филипп полз, чувствуя, как липкий страх охватывает и его, ибо никогда в своей жизни, даже в самые черные ночи, он еще не был так слеп. Никогда вокруг не было так тихо.

Заметно похолодало.

Отряд продвигался на брюхе все ниже. Уклон стал более явным. Наконец коридор вновь расширился. Все поднялись на ноги, подпоясались. Трясущимися от пробирающего до костей холода руками все снова зажгли факелы и пошли дальше в полный рост.

Коридор от пола до потолка покрывали мерцающие во тьме надписи. Филипп завороженно водил по ним пальцами, наблюдая, как они отвечают сиянием на прикосновения. Отметин от когтей бестии здесь уже не было. Тоннель распахнулся, и отряд встал на краю огромного зала, гораздо большего, чем прошлый. Зал был завален скальной породой, а часть колонн, окаймлявшая стены, лежала порушенная.

— Мы уже под горой, — шепнул Утог.

Его слова прокатились неожиданно громким эхом вглубь зала. Все вздрогнули. И почувствовали, что веками здесь не звучала человеческая речь.

Филипп поднял факел, прищурился, вглядываясь во тьму под куполом потолка. Потолок поначалу показался ему бесконечно высоким, но потом граф понял, что все дело в гримах. Они шевелились сотнями, если не тысячами, густо облепив свод пещеры, как пчелы улей. Стоило пяти огненным точкам разогнать тьму, как шевеление под потолком усилилось. Тьма ожила. Глаза зажглись, подобно тысяче звезд на ночном небе. Один из призраков спорхнул вниз, раскрыв широкие крылья, и Филипп снова узнал это странное существо. Как же оно было велико!

Гвардейцы тряслись, и непонятно, от чего больше: от холода или страха. По полу пещеры бродили призрачные бестии невероятных размеров с распахнутыми пастями и желтыми глазами. Филипп снова вслушался, но уловил только биение сердец солрагцев.

Вокруг стояла зыбкая тишина.

Тогда он направился со своими людьми к центру зала, который находился в низине. Воздух с каждым шагом становился все тяжелее.

— Дышать трудно, господин, — прошептал натужно Картеш. — Будто давит что-то со всех сторон.

Измученные солрагцы расшнуровали гамбезоны, несмотря на пробирающий до костей холод. Филипп почуял резкий запах крови и обернулся. У Свана пошла носом кровь, кто-то с хрипами закашлялся, и граф дал знак остановиться. Затем достал из мешка длинную веревку и обвязал себя ею за талию, а конец отдал солрагцам.

— Встаньте у коридора и ждите. Если что, вытягивайте!

Длины веревки должно было хватить, чтобы дойти хотя бы до центра — и ни шагу дальше. Под обеспокоенными взглядами людей, которые вернулись наверх, к входу в зал, Филипп продолжил свой путь уже один, опоясанный веревкой.

Там, дальше, виднелись обломки алтарей.

Это место не для людей, думал граф. Мертвое место. Он спускался с зажженным в руках факелом, перебирался через обвалы, перепрыгнул небольшую трещину, уходящую в недра земли. Ненадолго остановился и заглянул в нее, но его вновь встретила лишь тьма. Не увидев дна, Филипп осторожно двинулся дальше и зябко передернул плечами, ибо та тьма в расщелине словно сама всмотрелась в него.

В конце концов он достиг первого алтаря, частично обваленного. Мерцали голубизной надписи. Везде лежали кости, и Филипп невольно принялся осматривать их. Это были останки людей и чудовищ, однако при ближайшем рассмотрении он увидел, что некоторые тела людей изуродованы, а трупы чудовищ — странно очеловечены. За постаментом обнаружился скелет в истлевшем балахоне. Руки его были неестественно удлинены, а череп вытянут. Но это был явно человек. Вскоре Филипп убедился, что почти все преданные ритуалу тела, лежащие вокруг алтаря, подверглись трансформации. Что же это такое? Неужели те самые места кровавых ритуалов? Те самые храмы, от которых на поверхности не осталось и следа?

А потом граф опустил глаза, которые отчего-то потеряли зоркость. Перед ним в клочьях тумана, окутавшего дно зала, лежал скелет другой бестии, нетронутый, но с одной человеческой рукой. Нахлынули воспоминания. Бестия тогда, во время боя в еловом лесу, заговорила. Значит, некогда она могла быть человеком, смутно помнящим, как говорить, но человеком. Выходит, кровавый ритуал прервало землетрясение, и, будучи еще необращенной, бестия смогла пробраться по коридору, пролезть под скалой и попасть в ту пещеру, где уже превратилась в чудовище и стала заложницей гранитных стен.

Обойдя алтарь и взобравшись на возвышение, где туман был не так густ, Филипп увидел вдали за колоннами проход, ведущий еще ниже. Пещеры имеют продолжение? Выходит, это целая сеть залов под горой?

У прохода что-то шевельнулось. Это что-то граф поначалу принял за очередного грима, но гримы всегда двигаются медленно, будто плывут в тумане, а это же существо резко дернулось. Филипп вздрогнул и настороженно прищурился, всмотрелся. Существо снова колыхнулось, сползло со стены, как паук, перебирая десятком, если не сотней конечностей. А потом вдруг замерло, очертания его задрожали, и внутри расплывчатого тела вспыхнули молнии. Оно зыбилось из стороны в сторону, выглядывало из-за колонн то справа, то слева и будто само наблюдало за тем, кто посмел явиться сюда.

Что это? Грим? Но почему он сверкает молниями? Почему его поведение присуще скорее не отрешенному призраку, а живому созданию, обладающему разумом?

Осторожно рассматривая существо, которое не производило шума, а значит, не должно было быть опасным, граф почувствовал, как перед глазами у него поплыло, а череп будто налился свинцом. Он пошатнулся, но устоял, тряхнул седой головой, чтобы скинуть наваждение. Все, нужно уходить… Он зашел слишком далеко! Воздух вокруг был насыщен чем-то почти осязаемым. Невольно Филипп вытянул руку, и между его пальцами пробежала фиолетовая искра.

Существо за колонной уже пропало из виду, уползло куда-то под потолок, ловко перебирая по стенам мерцающими, туманными лапами.

— Господин, с вами все в порядке?.. — раздался крик словно откуда-то издалека.

Слова вязли в воздухе. Филипп неожиданно почувствовал себя дряхлым стариком. Руки и ноги его не слушались. Однако нашлись силы сделать шаг, второй, и хоть и с трудом, но он пошел назад. Опять эта расщелина. Он пошатнулся, с трудом перепрыгнул ее, едва не свалившись в бездну. Затем рухнул на колени и уже пополз, держась за веревку, как малое дитя. Под ладонями и коленями непрерывно хрустели кости мертвых. Факел остался позади. Когда он успел потерять его? Ужасное место…

Где-то за спиной вспыхнул голубой огонь, и из-под потолка снова выглянуло то существо, всмотрелось в спину графа. Он буквально почувствовал его взгляд на себе.

Филипп невольно закрыл глаза, потом усилием воли открыл, сопротивляясь желанию провалиться в странное пьяное блаженство. Хруст под руками продолжался, слабость навалилась камнем, придавила его к земле, но Филипп боролся. Боролся, как привык. Где он вообще?.. Почему вокруг такая плотная, такая густая тьма? Или он лежит под звездным небом? Звезды вдруг стали ближе, и Филиппу показалось, что он почти касается их. Звезды спустились с потолка, распахнув крылья, окружили его и укрыли тьмой.

Голос солрагцев вдалеке показался ему шумом ветра, в ушах пульсировало, но он продолжал ползти, бороться с дурманом. Однако в конце концов все-таки рухнул наземь и ощутил, как веки слиплись от приятной слабости.

Очнулся Филипп уже в верхней пещере, когда солрагцы вытащили его из узкого лаза за руки. Поначалу он не понимал, где находится, но вот кто-то обмыл его лицо ледяной водой из кожаного мешка. В глазах прояснилось. Четыре обеспокоенных лица склонились над ним. Силы возвращались к графу, а грудь задышала. Он резко сел и осмотрелся, затем перевел взор на солрагцев. Один из них, Картеш, хрипел и плевался кровью, она залила его гамбезон, окропила сапоги.

— Вы не дошли, упали. Мы по шуму догадались… Потом вы поползли. Пока не замерли, — сказал Картеш, промакивая рукавом кровь с лица. — Мы потянули вас, стали тащить… Мы с Утогом спустились помочь, чтобы ускорить.

— Там отрава, господин, туман… Это не иначе как обиталище Граго! — простонал Утог, ощущая, будто его лягнул конь.

— Мы сначала не могли найти вас, будто шоры на глаза надели, — продолжил Картеш. — А на вас села та здоровенная гарпия, про которую вы тогда сказали, что это не гарпия. Она закрыла вас крыльями. Мы уже боялись, что вы сгинули во тьме. Но потом она вспорхнула, зыркнув глазами напоследок, и мы забрали вас.

Филипп встал. Встал легко, вскочил по-молодецки, как раньше, ибо слабость ушла. А потом вспомнил сияющего грима и коридор, который вел дальше под землю, и задался вопросом: а что же там, под горами? Но спуститься ниже не представлялось возможным. Даже он не сможет дойти туда из-за тумана, осевшего на дне зала и становящегося тем гуще, чем ниже пришлось бы спускаться. Что же за существо охраняло проход, что за чудной грим то был, у которого сверкали не глаза, а все тело, как в ночи, разрываемой грозой? А ведь пещеры, отметил про себя Филипп, идут на север, к Донту, располагавшемуся по ту сторону гор.

Солрагцы стояли под лазом, ведущим на поверхность земли, и наслаждались тем скудным светом, что лился на них сверху. Отдышавшись после возвращения и оттаяв от липкого страха, они ждали приказа. И он последовал:

— Возвращаемся, — сказал Филипп. — По крайней мере, мы выяснили, что никакая бестия графству более не страшна.

— А те твари? Те летающие чудища Граго? — скромно спросил солрагец.

— Это просто старые гримы, которые видели древних существ на заре Слияния. Судя по всему, они питаются туманом, лежащим в пещерах, и далеко отходить либо не могут, либо не хотят. Иначе небо над нами уже почернело бы от их крыльев.

И Филипп поднял голову вверх, к лазу, где виднелся синий кусочек неба. Что же летало под этими небесами две тысячи лет назад? Сколько же крови пролилось в те страшные эпохи, когда мир Хорр слился с миром людей? И какие тайны скрывают в себе горы, поднявшиеся из пустошей за несколько десятилетий? Граф отчаянно вспоминал то существо у прохода, схожее с грозовой тучей, и пытался найти хотя бы какое-то подобие в сказках, поведанных ему стариками подле реки Алмас, где он вырос. Но ни о чем подобном люд не толковал даже пятьсот лет назад, а значит, все эти века это нечто не вылезало из пещер, таясь во тьме и считая ее своим домом.

Отряд с трудом поднялся по веревке, чувствуя в теле слабость. Спустя час четверо гвардейцев спали на своих льняниках как младенцы, а Филипп все сидел и размышлял о древних временах.

Глава 3. Попытка бегства

Элегиар. 2152 год, весна

В небесах раскатисто громыхнуло. Юлиан поднял голову, увидел тяжелые, свинцовые тучи и замедлил шаг. Затем обернулся на мгновение, чтобы разглядеть преследователей. Мужчина, низкий, в сером потрепанном плаще, казалось бы, простой ремесленник, следовал за Юлианом уже больше часа. Справа за прачечной показался еще один. Как минимум двое шли следом, словно хвост, наблюдая за каждым его шагом.

Илла обещал дать ему возможность ходить по Мастеровому району — и обещание сдержал, — но всегда отправлял следом охрану, которая раздражала.

Темно-серое небо расчертила молния. По черепицам затарабанил дождь, усиливаясь. Люд, заторопившись, пошмыгал кто куда: кто спрятался под крыши, кто нырнул в манящие запахами еды проемы таверн. Толпа хаотично потекла, и Юлиан, воспользовавшись моментом, слился с ней. Потом резко завернул на узкую улочку, пропитанную облаком оседающего от ливня смрада нечистот, и перемахнул через ограду. Во дворе доходного дома бегали женщины, спешно снимая с веревок вещи. Кто-то захлопнул ставни, кто-то, наоборот, открыл их, чтобы впустить дождливую прохладу весны. Прижавшись к калитке, Юлиан услышал шаги: преследователи прошли мимо с другой стороны ограды, шлепая по лужам.

— Где он?

Напарник не ответил, и охрана скрылась за поворотом кривого, как южные ножи, проулка. Дождь усилился и обратился злым, сплошным ливнем.

— Эй, что тебе надо? — крикнула одна женщина из-под навеса.

Не ответив, Юлиан отворил калитку. Он вернулся на улочку и заторопился исчезнуть на мостовой. Стремительные ручьи побежали меж плиток, от стука капель грохотали черепицы. Он обогнул бордель и зашагал к западной части города, к трущобам. Там обитала нищета. Именно в трущобах произошел Гнилой суд, когда из-за Вицеллия Гор’Ахага отравились и погибли тысячи жителей.

Юлиан шел больше получаса, петляя по узким дорогам, перескакивая калитки внутренних дворов и появляясь с другой стороны квартала. Кажется, если преследование и было, то он смог оторваться. Будто в подтверждение мыслей зазудел браслет, и раздражение кольнуло руку, растеклось до предплечья, где и затихло. До таинственного дома слуги Пацеля осталась пара поворотов.

Ему не терпелось добраться до волшебного мешка, и он шел одинокой фигурой под пеленой ливня. Дома становились все хилее и беднее, косились, словно подпирали друг друга.

Из-за угла вынырнули стражники, нахохлившись в пелеринах, и один из них надвинул на глаза шапель, прячась от воды. Стража замерла, вгляделась в незнакомца и прищурилась, но Юлиан, не сбавляя шага, прошел мимо. Затем он удостоверился, что шейный обод спрятан под лентами — ничего, кроме него, не указывало на рабский статус, поэтому люд не обращал внимания на невольника без клейма на щеке, посчитав его свободным. По закону стража могла и обыскать, и задержать раба, если заподозрит, что он хочет сбежать.

Показался нужный узкий проулок, где и конь пройдет с трудом. Стена города нависла над незваным гостем. Юлиан подошел к скрюченному домишке, занес кулак для стука, но перед этим, ненадолго замерев, вгляделся в начало проулка. Уж не настигла ли его охрана Иллы? Он приучился быть осторожным. Потом поднял голову, щурясь от дождя. Однако никто, кажется, не глядел с галереи стены. Выдохнув, он постучал пять раз, как и учил Вицеллий.

Тихое шарканье. В груди вампира часто застучало от напряжения. Из-за двери раздался глухой голос.

— Кто?

— Друг Пацеля.

Дверь отворилась, и плешивая голова полуслепого слуги высунулась в проем. Юлиан шагнул в оглушающую после дождя тишину, мимо старика, отодвинул того и устремился по земляному мокрому полу — дом подтекал — ко второму ярусу, по лестнице. Нахлынули воспоминания о хлопающей глазами Фийе, о вредном Вицеллии, и он вздохнул от того странного чувства, когда прошлое шло рядом с ним: незримое, но осязаемое.

Скрипнула лестница. Макушка Юлиана показалась на маленьком чердаке. Вскарабкавшись, он принялся искать мешок. Наверху лежали сваленные корзины, заплесневелые от влаги, два сундука с пробитым дном и заплечная котомка. Но мешка нигде не было.

— Что? Как так?.. Где он?

Юлиан вполз всем телом, испачкавшись в пыли, лег животом на доски, затем присел на корточки. Зоркие глаза видели каждый закоулок этого чердачка, где невозможно было встать в полный рост, но волшебный мешок пропал.

Юлиан спрыгнул.

— Где мешок?!

Старик молчал.

— Где мешок, куда он пропал? Там были большие деньги, меч, драгоценности! Где он, я тебя спрашиваю! Я друг Вицеллия и Пацеля. Отвечай!

Но старый вампир был нем и глух. Не замечая гостя, он прошел мимо, плюхнулся на циновку, которую на Севере звали льняником, и вперился в стену. Пока вокруг него ходили, трясли, хлопали по щекам, он не реагировал. Еще раз обшарив каждый закоулок и не обнаружив ничего в этой нищей лачуге, Юлиан не выдержал, схватил слугу за грудки, поднял, удивительно отрешенного, и вцепился в его шею. Он прикрыл глаза, впитывая воспоминания из вампирской крови. Но старик висел тряпичной куклой, безвольно уронив руки, и словно ничего не чувствовал.

Спустя пару минут Юлиан опустил его, окровавленного, и оперся о стену лачужки. Потом и вовсе присел на циновку, чтобы подумать.

Оказалось, что старик этот — Амай — раньше служил при дворце, но чуть больше трех десятков лет назад, после Гнилого суда, ни с того ни с сего покинул свой пост и обосновался здесь.

В тот день к нему подошел еще молодой Пацель и, приказав следовать за собой, привел в эту лачугу. С того момента Амай только и делал, что с утра работал на складах у речного порта Элегиара, а ближе к вечеру усаживался дома у очага. Питался впроголодь, женщин не имел и интереса к ним не чувствовал. Друзей у него тоже не было. Да и никто не знал, куда он делся-то. И все это случилось с ним после разговора с Пацелем. За одно мгновение из обыкновенного мужчины — в отрешенного аскета. Но как? Что же за мощь скрывалась в тщедушном теле мага, который одной мыслью поставил на колени Большие Варды и исцелил матушку Юлиана, а потом забрался в голову к этому человеку? Да так крепко забрался, что тот беспрекословно несколько десятилетий исполняет приказ, охраняя волшебный мешок! Причем странным было не только это, но и то, что Вицеллий никогда здесь не бывал. Юлиан отчаянно вспоминал слова учителя о том, что они с Пацелем якобы часто пользовались этим артефактом вместе. Но в воспоминаниях слуги присутствовал один только маг Пацель. Что за несуразица!

В памяти нашелся и тот, кто украл волшебный мешок. Им оказался один из истязателей тюрьмы дворца. Ночью, сразу после смерти Вицеллия, он постучал ровно пять раз в дверь и, когда слуга отворил, без церемоний вполз на чердак, забрал мешок и ушел.

Юлиан ничего не понимал.

— Чертовщина какая-то… — шептал он сам себе. — Сначала события тридцатилетней давности, потом это… Уж не стал ли мой учитель Вицеллий всего-навсего бедной жертвой чар Пацеля, которые вынудили его пойти на смерть? И не окружают ли меня во дворце другие такие же «очарованные»? Ох, матушка, что же вы скрываете от меня? Мне кажется, со мной затеяли игру, которая очень хитроумна, но я не могу разгадать ее суть. Или это мое больное воображение? Уж слишком сказочны происходящие со мной события. И не в сказке ли я живу, что вся моя жизнь — волшебное переплетение случая и судьбы?

Пока Юлиан обтирал губы и приводил в порядок испачкавшийся на чердаке костюм, Амай как ни в чем не бывало сел у очага. Невольно поражаясь подобному отупению, ибо он никогда ранее не сталкивался с таким, Юлиан покинул лачужку. Дождь обрушился на него, а ноги повели к мостовой. Трущобы пустовали — все забились кто куда. Дождь, по-весеннему неистовый, загнал народ под крыши.

* * *

Промокший Юлиан заметил благодатный свет распахнутых дверей таверны и шел туда, пока не пропал в проеме пропахшей сырой древесиной харчевни. Внутри было тесно. Ветхое помещение воняло дешевым пивом и рвотой. Поморщившись от запахов, Юлиан протолкнулся сквозь толпу локтями, не нашел где присесть и в конце концов оперся о колонну, держащую на себе второй этаж. Нужно было понять, что происходит, и, ничего не видя вокруг, он окунулся в размышления.

Значит, существует какой-то заговор и во дворце таятся предатели, которым пока невыгодно обнаруживать бессмертного. Но чего они ждут?

Во-первых, побег придется отложить. Нужно найти истязателя тюрьмы. Его Юлиан помнил очень хорошо. Именно тот высокий, но сутулый оборотень тащил двумя годами ранее Вицеллия в подвалы для пыток. И именно он же, выходит, пытал Вицеллия.

Во-вторых, придется втихую убить этого истязателя, чтобы узнать все из его крови. Нужно будет выведать, где он живет, и подкараулить в темных проулках.

А в-третьих…

— Кхм, почтенный, здесь мое место, — послышался тонкий голос.

Юлиан повернул голову. На него недовольно смотрел менестрель в узких черных шароварах, красной пелерине (по перешедшей от знати моде) и белоснежной рубахе.

— Здесь не написано, что твое.

— Я всегда выступаю вот у этой деревянной опоры.

Музыкант насупился и провел пальцем по струнам, извлекая из инструмента печальный звук.

— Я не знаю, ступай к другой.

— Ну… Как это, не знаешь? Ты на прошлой неделе сидел и смотрел на мое выступление!

— Я здесь никогда не был, говорю тебе еще раз, если ты глуховат, — поморщился Юлиан. — Вон, иди туда.

Менестрель потоптался на месте, но спорить не стал. Как и все ранимые творческие люди, он обиделся и ушел в противоположную сторону таверны, и лишь оттуда донеслось коротенькое «Хам» и «Ты будешь героем моей новой пьесы, и я тебя жестоко в ней убью».

— Попрошу минуточку внимания! Минуточку! Почтенные! — закричал тоненьким голосом менестрель.

Он безуспешно пытался призвать хоть к какой-нибудь тишине, но его голос тонул в толпе, заполонившей таверну из-за дождя. Кто-то работал челюстями, кто-то пил принесенную кровь, а кто-то просто пережидал ливень, толкаясь в проходах между занятыми столами.

Снаружи не переставало грохотать, и молнии пронзали небо, с каждой вспышкой на мгновение освещая помещение.

Такова была южная весна — с дождями, грозами и слякотью.

К Юлиану подскочила юркая девушка и улыбнулась:

— Там стол освободился, Момо, — прощебетала она. — Чего ты стоишь?

Юлиан мотнул головой.

— Ты меня с кем-то перепутала.

— Момо, ты чего…

— Говорю еще раз, спутала ты меня, милая девушка.

Служанка, удивленно качнув плечами, пропала где-то в подсобных помещениях. Под навес таверны вошли два стражника, и Юлиан отступил чуть дальше в полутьму, прислушиваясь к гудящей толпе. Группа людей слева расчехлила трубки и принялась курить, попыхивая тягучим дымом.

Справа за деревянной колонной раздался голос.

— Момо, друг! — прогромыхал посетитель.

Юлиан смолчал, хотя обращались явно к нему, и лишь нахмурился, продолжая слушать звуки таверны. Пальцами он нащупал рабский ошейник и убедился, что тот надежно спрятан под лентами. Посетитель справа пожал плечами и снова замолотил ложкой.

Все вокруг гремело и звенело. Толпа неустанно говорила. Зазвучала лютня менестреля, который смог воззвать к тишине. Инструмент запел о северных женщинах, да не простых, а голых, манящих и красивых. Народ радостно загудел и стал подкидывать в шляпу на полу монетки. Получив одобрение толпы, менестрель, донельзя довольный, раскланялся и стал напевать уже другую песню. Пел он про двух ротозеев, которые открыли свои рты посреди дороги, отчего у них сбежали рабы. Однако песня эта, донельзя сказочная, уже не снискала такой славы, как первая, потому что женщин любят все, а уж северных, с их синими глазами, белоснежной кожей и черными волосами, так и вовсе почитают идеалом красоты.

Посетитель справа от Юлиана продолжал энергично работать ложкой в каше, закусывая хлебным ломтем.

— Эй, Момо! Да присядь ты уже! — закричал он, перекрывая гул. — Чего встал столбом? Ну как чужой!

Дождь стал стихать. Юлиан поначалу мотнул головой и уже было направился к выходу, как вдруг заметил напротив таверны проходящего охранника Иллы, который вертел головой. Тогда он шмыгнул за стол, чтобы укрыться за колонной. Меньше всего сейчас ему хотелось встречаться с теми, кто был приставлен к нему для контроля.

— А ты же с Севера, Момо? — спросил посетитель.

— Так и есть, — не спуская глаз с двери таверны, ответил Юлиан, присев рядом.

— А-а-а, понятно. У вас там правда такие девки красивые водятся? Ну, как этот брынькальщик пел…

— Водятся.

— Везет… Я б с такой пообнимался. Эх… Ладно, рад был снова увидеться. Бывай!

— Снова? — спросил Юлиан. — Послушай, я тебя не припомню. Ты меня с кем-то перепутал.

— Да как же… Несколько дней назад ели с тобой. Ты взял кашу, пшенку, а я овсянку.

— Я не могу есть кашу, — Юлиан широко улыбнулся, обнажив клыки. — Ты точно перепутал.

— Да нет, я слепой, что ль? Вот как сейчас тебя тогда видел.

— Пил?

— Ну, было дело, да, вечер был, пивка накатил слегка до этого. Тут оно забористое, хорошее — из-под руки пивовара Брегена, — посетитель отодвинул миску и грохнул на стол пару монет. — Ладно, может, действительно спутал. Бывай…

С этими словами он поднялся и исчез из таверны, заспешив по своим делам. Да и ливень как раз прекратился.

Юлиан еще некоторое время посидел за столом, выжидая и слушая новости о войне. В начале весны Нор’Мастри и Нор’Эгус схлестнулись на Узком тракте в Куртуловской провинции. Там наги короля заняли удобную позицию на холме, и войскам мастрийцев пришлось отступить под шквалом длинных стрел, выпущенных из огромных луков. Во второй раз, как и годом ранее, Узкий тракт остался за змеиным королем. А еще люди очень ждали летний праздник Прафиала, а вместе с ним смаковали приближение дня Зейлоары, когда на площадях будут танцы и пение юных суккубов и инкубов, а у озер-купален храма богини соберутся нагие девы. В общем, обыкновенные разговоры о том, что волнует каждого простолюдина. Юлиан поднялся со скамьи и пошел к менестрелю. Кто же этот Момо?

— Эй, почтенный, — обратился он к жующему в углу сырную лепешку музыканту.

— А? Что опять? Хочешь сказать, что теперь я твой стул занял? Мне уйти, да? — недовольно посмотрел на него смуглый менестрель, на всякий случай пододвинув лютню к себе поближе.

— Нет. Я хочу спросить, где ты меня видел в последний раз?

Менестрель прополоскал горло дешевым винцом и задумался.

— А-а-а… Ну, на прошлой неделе, да. Я же говорил. Ты не помнишь?

— Выпил, — соврал Юлиан. — Так что я делал?

— Ну, с барышней сидел, еще пару бронзовичков подкинул мне за выступление. Дамочка из борделя за углом. Ей пива подливал весь вечер, — менестрель пожал плечами. — Ну, постоянно ж разгульных дам водишь сюда или они тебя.

— А часто я тут появляюсь?

— Да вот, бывает. Ну, рядом же живешь.

— Где же я живу? — удивился Юлиан.

— Ты не помнишь, где живешь? — вскинул тонкие и словно выщипанные брови музыкант.

— Иногда я память теряю. Говорю же, выпил в тот день лишнего и ничего не помню. Так где?

— Ну… Я бы вспомнил, честно, да тоже иногда теряю память. В детстве мамка роняла да братец по ушам хлопал. Пару бронзовичков бы…

Юлиан достал из тугого кошеля три бронзовых сетта и швырнул перед музыкантом. Тот довольно кивнул, хотя и не без обиды за то, что его отогнали от полюбившейся ему деревянной опоры и теперь обращаются с ним без должного уважения.

— Соседний квартал, восточнее портновского цеха, красно-белое здание в три этажа. Я видел тебя выходящим оттуда иногда. Такое… косое, рядом с четырехэтажным доходным домом.

— Понял, спасибо.

Юлиан покинул таверну и поспешил туда, куда его направил музыкант. Периодически он оглядывался, но никого из людей Иллы так и не заметил, хотя раз уж они тут рыскают, то далеко уйти не могли. И пока побег откладывается из-за истязателя, нужно выяснить, кто же этот Момо, с которым его спутали одновременно три человека.

Улочка изогнулась, и Юлиан попал в соседний квартал с таким узким проходом между домами, где двум встречным, чтобы разминуться, придется притереться друг с другом. Отвратительно пахло испражнениями. Он поморщился от жуткой вони, которая обострилась после ливня. Похоже, это место использовали как отхожее из-за близости к главной улице.

Как и все великие города, Элегиар был городом контрастов. Тут соседствовали нищие кварталы, где люди жили, как крысы в амбарах, и сверкающие золотом районы аристократии, с садами и сотней прислуги. И именно в Элегиаре этот контраст был столь резок, а улочки трущоб так узки и гадки, что Юлиан невольно почувствовал томление по простору особняка в Ноэле. Как тот, кто вырос в деревне посреди величественных старых сосен, меж рек и цветочных лугов, Юлиан всей душой ненавидел тесноту больших городов. Да, его очаровывали праздничные и широкие мостовые, но стоило свернуть в сторону — и ему хотелось убежать, уйти от этих сдавливающих клеток. Он вспомнил вечера под сенью сосен в Ноэле, вспомнил пение цикад и благоухание голубых олеандров и вздохнул. Юлиану этого не хватало, но сначала требовалось разобраться с тем, что произошло.

* * *

Наконец он нашел что искал. Доходный дом из посеревшего и старого камня, окрашенный в белое и красное, находился практически в тупике. Дверь доходного дома была заперта на ключ, а окна первого этажа заколочены. Тогда Юлиан заглянул во двор, где на скудном пятачке с обрушенным колодцем висели на веревке чьи-то подштанники с латками. Но и там входа не обнаружилось, потому что вдобавок к окнам хозяева наглухо закрыли досками и дверь. Задрав голову, он увидел, что на чердаке приоткрыты ставни, но туда никак не допрыгнуть. Разве что по крыше, но еще светло — могут увидеть.

А может, менестрель ошибся? Но почему тогда и работяга узнал в нем кого-то, с кем уже якобы обедал? И та молоденькая девушка.

Кто такой этот Момо?

Морщась от смрада нечистот, Юлиан отошел дальше, но так, чтобы не упускать из виду входную дверь. Улочка вообще была глухой и малопроходимой, лишь пару раз сюда заглянули несколько горожан, которые сняли шаровары у стены, сделали свои дела и исчезли. А другие заметили стоящего незнакомца, выругались и ушли искать другую улочку.

* * *

Ждать пришлось недолго. Спустя час, когда сумерки прохладой легли на Элегиар, а солнце закатилось за высокие зубчатые стены, послышался скрип. Юлиан спрятался за угол. Покосившаяся дверь красно-белого доходного дома отворилась. На улицу ступила очень высокая фигура, однако все же ростом пониже Юлиана. На голову незнакомца был накинут глубокий капюшон. Кто скрывался под ним — разобрать было невозможно. Но одеяние указывало, что это бедный ремесленник, о чем говорили простенькие шаровары и многократно залатанный плащ. Выглядело одеяние неказисто. Раздалось «апчхи». Незнакомец утер нос рукавом и пошел по узкому проулку на выход.

Юлиан последовал за ним.

За такой вытянутой фигурой следить было несложно — незнакомец возвышался над всеми на полголовы. Его походка была чуть дерганой, а беспокойная рука вечно сновала между носом и затылком и терла все что можно.

Уже в густой толпе, скрытый ею же, Юлиан догнал незнакомца и повернулся. И замер как вкопанный, потому что увидел себя. Не веря своим глазам, он помотал головой и вновь последовал за куда-то бредущим незнакомцем. Сомнений не оставалось: его облик позаимствовал какой-то мимик. Некоторое время незнакомец шел по широкой мостовой, пока не свернул вправо и не ступил во тьму проулка. Юлиан ринулся за ним. Грохнула массивная дверь, и незнакомец скрылся внутри какого-то дешевого доходного дома, где снимали комнаты самые бедные жители: блудницы, грузчики, сторожа и менестрели-неудачники.

Тогда вампир пробрался во двор и ощупал взглядом окна над входом. Вот в одном из них зажгли свечу, и из-под полуприкрытых ставней донесся женский хохот. Озадаченный Юлиан под покровом сгущающейся тьмы ловко, как гибкий кот, вскарабкался на крышу пристройки, прополз под окнами к нужному оконцу и заглянул сквозь щели.

Две женщины окружили незнакомца.

— Ох, мой Момо, ты пришел! — вульгарно смеялась первая, кидаясь гостю на шею.

Однако первую женщину оттолкнула вторая:

— Да ко мне он пришел, коза драная! Вот еще, нужна ты ему!

— Не наглей, Райя!

Первая дамочка скинула с себя выцветшее черное платье, которое стало уже блекло-серым, и обняла мужчину сзади.

— Да к вам обеим я пришел, девочки! — сказал бархатным голосом незнакомец.

Следующие пару минут Юлиан с отвращением наблюдал, как тот, кто походил на него лицом, разделся и уложил двух сгорающих от страсти женщин на постель, которую они делили друг с другом, снимая эту комнатушку. Руками он неумеючи скользил по их телам, целовал, пока наконец не взобрался на одну из них.

До ушей подглядывающего доносились стоны и счастливые всхлипы, а две девушки облепили высокого черноволосого мужчину, как облепляют подкормку жадные до еды рыбы. В ответ двойник неловко расцеловывал их, говорил несуразные комплименты, рычал и хохотал как полоумный.

— Да что это такое… — негодующе шептал сам себе под нос Юлиан. — Безобразие!

Меж тем дело чересчур быстро близилось к концу.

— Да кто так делает вообще… — уже в гневе ворчал он, видя неумелость двойника. — Что ты за недотепа такой? Кто же женщину так держит, как бревно… Ах ты ж похотливый арбалетчик…

Наконец двойник поднялся с кровати и замер посреди комнаты, нагой и невероятно довольный собой. Потной ладонью он пригладил черные как смоль волосы и широко улыбнулся.

Видимо, женщин это привело в неописуемый восторг, потому что они тут же подскочили с кроватей и принялись расцеловывать своего гостя.

— Момо, какой же ты у нас замечательный. Такое счастье мы нашли! — защебетала радостно одна.

— Да-да, ты наш красавец. Нигде такого не сыскать, даже во дворцах златожорцев! — вторила другая. — Когда ты еще придешь к нам?

— Ну… На следующей неделе, наверное… — произнес незнакомец.

Пока одна женщина, прикусив нижнюю губу, поглаживала его по плечам, вторая извлекла из-под матраца старый кошель. Она высыпала блеклые и затертые монеты на подставленные мужские ладони, потом задумалась и дала еще. В итоге кошель почти опустел.

— Спасибо, — трогательно улыбнулся двойник и стал одеваться, быстро спрятав наживу в кошель.

— Это тебе спасибо! — отвечали, краснея, женщины. — Приходи, мы тебя ждем в любой вечер, как только вернемся от нашей сводницы.

— Прощайте, мои хорошие. Ну дайте вас поцелую. Идите сюда, красавицы.

— Подожди, Момо. Вот, держи! На ужин.

С этими словами одна из женщин передала закутанные в старое полотенце лепешки. Пока Юлиан смотрел на это все с гримасой отвращения, двойник был снова расцелован, обнят и даже получил прощальный шлепок по заду. В ответ он якобы мужественно рыкнул и скрылся.

Юлиан стал осторожно спускаться, чтобы грохотом и так побитой дождями крыши не привлечь внимание.

— Вот шлюха! Похотливый, продажный хорек! — шептал возмущенно он. — Ну, погоди у меня!

Спустившись, он последовал во тьме за Момо, который, насвистывая песенку того музыканта из таверны, пошел к дому со свертком лепешек в руках. Где-то наверху громыхнуло. Вновь полил дождь, косой и сильный. Накинув капюшон, двойник заторопился семенящей походкой к своему узкому проулку. Уже когда он гремел ключом у входной двери, тщетно пытаясь попасть во тьме в замочную скважину, вампир подошел к нему ближе и зловеще шепнул на ухо:

— Ну, здравствуй, Момо.

Тот вздрогнул, обернулся и от страха уронил ключи в грязь.

— А-а-а! Что за…

— Заходи внутрь!

Юлиан схватил двойника за плечо и сжал, отчего тот всхлипнул.

— Я… Извините меня, пожалуйста! — Дрожащий Момо опустился за связкой ключей и открыл входную дверь. — Не надо было мне так делать. Ох, не надо… Я не хотел…

— Заходи!

От него пахло как от человека, и Юлиан не увидел при его вскрике клыков. Дрожащий двойник начал подниматься по грязным ступеням наверх, под самую крышу. За дверьми мелькающих комнатушек, которые хозяин дома сдавал в аренду, доносились пьяные вскрики, храп, суета и галдеж ватаги детей. Ненадолго Юлиану показалось, что Момо сейчас завопит, чтобы привлечь внимание соседей, и оттого предупреждающе схватил его за шею.

Дверь чердака открылась, и Момо буквально ввалился в свою комнату, споткнулся и рухнул на пол в мокром плаще. Сверток с лепешками вывалился из его рук.

Когда дверь захлопнулась, Юлиан обвел взглядом комнатушку с низким потолком. Неказистая обстановка: старенький топчан в углу, без подушек и постельного белья, с набитым соломой матрацем, глиняная утварь, портновский стол и два ненадежных с виду кресла. В углу подтекало — там набралась уже целая лужа. На скошенных стенах были развешаны на гвоздях и крюках костюмы, а стол для раскройки завален подушечками с иглами, наперстками, тканями и лекалами. Портной, стало быть.

Момо поднялся с пола, схватил сверток с лепешками, быстро отряхнулся и спрятался за кресло. Он похлопал почти слепыми в ночи глазами.

— Почтенный! Почтенный! — промямлил он во тьму. — Я не хотел никакого зла, простите меня!

— Зажги свечу.

Момо нашел на ощупь огниво и высек над глиняным подсвечником, стоящим на полу, искру. Вскоре комнатушка частично озарилась светом и оттого показалась еще более нищей и плохонькой. Трепетный огонек свечи выхватил из тьмы низенький топчан, два кресла и дрожащего Момо. Юлиан рассматривал собственное лицо, которое исказилось в гримасе ужаса. Он заметил, что двойник-то в общем не очень достоверный вышел: подбородок чуть длиннее, шрама на переносице нет, да и уши точно другие.

— Ты мимик? — спросил он.

— Да-да! Мимик, или повторник, или человеческий оборотень… — робко ответил Момо.

Слушая всхлипы того, о ком даже в трудах демонологов писали крайне скупо и мало, Юлиан раздумывал, уж не вцепиться ли ему в глотку. Тогда он все узнает сам: и что делал этот Момо в его обличье, и что натворил. Но вид бедняги был настолько несчастным и забитым, что он решил для начала пообщаться с ним по-хорошему и поэтому гневно указал пальцем на кресло.

— Садись и рассказывай!

Момо неловко переполз через треснутый подлокотник, боясь обойти кресло, чтобы не оказаться чересчур близко к гостю. Юлиан тем временем, не спуская с того глаз, нащупал пальцами сиденье.

— Там подушечка с иголками… — нерешительно подсказали ему.

Юлиан убрал с кресла подушечку, еще раз осмотрел комнатку, завешенную мужскими и женскими костюмами, и присел. А Момо подтянул свои длинные ноги к подбородку и обхватил их руками в кольцо, не переставая трястись от страха.

Перед ним явно не храбрец сидит, думал вампир с усмешкой. Что-то мямлит, дрожит как осиновый лист. Боится всего и вся. Походка у него дерганая, что выдает в ее обладателе крайне неуверенную личность. Даже в общении с женщинами он играл излишне дерзкого любовника, чтобы скрыть эту самую неуверенность. Юлиан строго взглянул на мимика, отчего тот вздрогнул, и спросил:

— Ну и чего молчишь?

— Ну… Я вас увидел пару годков назад в толпе. Увидел там, на Дождливой улочке. Вы тогда были со стариком и женщиной. Я думал, вы скоро покинете наш город.

— И ты два года расхаживал в моем обличье?..

— Нет! Я в вашем ходил очень редко! Только последние полгода смог. Оно неудобное. То есть удобное, но только для каких-то случаев. Ну, вы понимаете…

— Займы брал?

Мимик усердно помотал черноволосой головой.

— Врешь…

— Клянусь, да поразит меня Химейес! Я по женщинам иногда хожу. Но чаще в другом виде. Ну, в своем то бишь.

— Показывай!

Юлиан как можно грознее свел брови на переносице, а сам же про себя усмехнулся от презабавного и неуклюжего вида своего двойника.

Двойник же сосредоточился. Его облик поплыл, растянулся, потом собрался — не как у обычных оборотней, у которых это происходит медленно и болезненно, а словно по волшебству. Сразу же вспомнились преображения Вериатель, как она ловко перепрыгивала из кобыльей личины в человеческую. Спустя мгновение в кресле уже сидел человечек средних лет, с глазами добряка и мягкими чертами лица, которые подошли бы больше женщине. Любой незнакомец, завидев такого, сказал бы однозначно и уверенно: «Безобидный малый!» И вот этот безобидный малый скромно улыбнулся и поправил ставшие большими на нем в плечах вещи.

Гнев гостя поутих и сменился скорее любопытством, ну а мимик тихонечко так принялся молить:

— Я честно не хотел ваш облик во зло использовать. И мысли не было, почтенный, вам навредить! Лишь женщин осчастливил. Вот. Да вот и все, собственно. Вы же понимаете, как они падки на иноземцев…

Юлиан оглянулся.

— Это все твои костюмы?

— Нет. Я портной. Ну, то бишь шью под заказ костюмы соседям и тем заказчицам, с которыми встречаюсь, — выпалил мимик. — А часть нарядов моя, да. Это ведь непросто — обращаться в кого-то. Нужно придумать такой фасон, чтобы одежда не разошлась по швам или не удушила.

— А платья? Платья на заказ? Или есть твои? — вампиру стало интересно.

— Могу и женщиной обернуться, если вы об этом, почтенный. Вон то зелененькое — мое, из шерстяной пряжи, — добавил Момо уже хвастливо. — Между прочим, дорогая шерстийка! Брал на главной ярмарке перед жатвой.

Юлиан повернулся и разглядел на гвозде неказистое платье, сшитое вкривь и вкось.

— И часто ли ты можешь обращаться в других людей?

— Ну, каждое превращение забирает силы. Кушать потом очень хочется. А если увлечься, то не заметишь, как свалишься и уснешь на полдня. Непросто, в общем, почтенный, ой как непросто.

— Понятно. И что же мне с тобой делать, Момо, а? — снова сдвинул с суровым видом брови Юлиан.

— Милостивый почтенный, — шмыгнул носом тот. — Да ну я же вам ничего не сделал. Я же так, пару разочков использовал ваш облик, честно-пречестно! Ну не пару — чутка больше. Но я живу худо-бедно. Вы же посмотрите! У меня нет в комнате ни украшений, ни дорогих тканей, мне хватает только на еду, комнату и мое ремесло.

Да, жил Момо действительно на грани нищеты, размышлял Юлиан. Будь он вором, убийцей или слугой гильдий, то не обитал бы в таких отвратительных условиях.

— Как тебя звать?

— Момо.

— А настоящее имя?

— Так и звать… Момо или Момоний, — засмущался мимик.

— Ты что же это, с настоящим именем ходишь? — удивился Юлиан.

— Да. А вас как зовут, почтенный?

— Юлиан.

— Вы веномансер из Золотого города, что ли? — Момо внимательно посмотрел на шаперон Юлиана с золотой древесной заколкой и краску на лице — обозначение статуса веномансера.

— Да.

— Понятно. Красивое у вас имя, очень красивое, почтенный Юлиан.

— Давай без подхалимажа.

— Хорошо, извините. Я больше так не буду, — мимик глянул кристально честным взглядом. — Ну… Не буду в вашем обличье ходить. Прошу, простите меня!

Юлиан, конечно же, ему не поверил. Под честными глазами Момо скрывался тот еще плут, тут сомневаться не приходилось. Однако было в нем что-то такое, что не подделать, какая-то душевная наивность, что ли, и Юлиан откинулся в кресле, размышляя. Откинулся он, правда, осторожно, ибо кресло это было готово вот-вот рассыпаться от ветхости. Казалось, чихни на него — оно и развалится. Скрипнул подлокотник. Что же делать с этим недотепой?

— Точно в долги не влез?

— Точно, честно-честно, — захлопал янтарными глазами мимик. — Вы же видите, что живу здесь спокойно, никого не трогаю, никто меня не трогает. Зла никому не творю, вот…

И все-таки стоило проверить. Юлиан поднялся с кресла, обошел комнату, заглядывая в каждый угол. Бардак тут был знатный: ткани беспечно валялись в лужах, натекающих с чердачного потолка, а старую рухлядь, которая когда-то была мебелью, никто и не думал чинить. Можно было хотя бы полдня посвятить уборке, негодовал про себя веномансер.

Наконец он убрал груду нашитых вкривь и вкось вещей с сундука, переложил их осторожно на портновский стол и нырнул взглядом и руками в разваливающийся сундук. Искал долго, потому что и под крышкой порядка не водилось. В конце концов Юлиан нашел старенький кошель, распахнул его и, убедившись, что в нем действительно четыре серебряных сетта, которых от силы хватит на месячную аренду комнатушки и недельное питание, успокоился. Да, этот мимик явно нищий ремесленник, с трудом сводящий концы с концами в Мастеровом районе.

А Момо меж тем боялся даже дышать, наблюдая, как его скромный скарб в комнате переворачивают вверх дном.

— Ладно, — сказал Юлиан, возвращаясь к креслу. — Вижу, ты не обманул.

— Вы… почтенный, — мимик заволновался, — вы только никому обо мне не рассказывайте.

— Отчего же я не должен рассказывать? Не так часто встретишь мимика, надо бы доложить для порядка в охранный дом!

И Юлиан лукаво улыбнулся, потому что его начал забавлять этот недотепа. Не так он себе представлял грозных и опасных мимиков. По крайней мере, этот точно из другой породы. Однако же мимик воспринял шутку всерьез и едва ли не подскочил с кресла.

— Нет! Ради Химейеса, нет! Умоляю! — закричал он перепуганно. — Они меня загубят! Убьют!

— Отчего нет?

— Нет! Пожалуйста, вот, возьмите все мои заработанные деньги, — мимик подскочил, достал из широких для него шаровар монетки, что дали ему женщины. — Еще лепешки, хотите?

— Ты что же это… — поднял брови Юлиан. — Даешь мне то, что получил за мой облик?

— Ну, я же работал, старался… — промямлил Момо. — Не выдавайте меня, пожалуйста. Я клянусь вам, что больше не буду ходить в вашем обличье. Вот как есть, тьфу, забуду о нем! Я же только баловался им. Так-то я честный трудяга, я жить хочу! Всю жизнь так, почтенный, работаю то на складах, то портным, как придется. Не хочу я к демонологам!

В дверь постучали. Юлиан настороженно вслушался и жестом приказал Момо открыть ее. Тот подошел, но отворять не стал, а лишь тихонько, самым нейтральным голосом спросил:

— Кто там?

— Сосед! Открывай дверь, Момо! Ты мне еще вчера обещал отдать долг в двадцать три бронзовых сетта!

Момо вздохнул.

— Почтенный Дорлионо, мне завтра отдадут деньги за заказ, и я вам все верну! Я же всегда плачу!

Он так и не открыл дверь, только припал к ней и проверил, закрыта ли она на засов. Сосед поворчал, но ломиться не стал и ушел восвояси.

Пока мимик налегал на дверь и вслушивался, дабы удостовериться, что разборок не будет, ибо Дорлионо слыл знатным драчуном, Юлиан разглядывал его уже с некоторой жалостью. Вынужден, значит, скрываться в трущобах, чтобы не попасться демонологам. Демонологи таких на лоскуты режут, пытают и убивают, а подобной участи мало кто себе пожелает. Живет, значит, от заказа к заказу. Недотепа, пусть и с задатками хитреца, но не злостный мошенник, размышлял он. По-хорошему нужно бы сдать это недоразумение, но в глубине души он пожалел его.

— Черт с тобой… — выдохнул Юлиан, прекратив глумиться над беднягой. — Узнаю, что тебя где-то видели в моем обличье, найду и накажу. Ясно?

Момо оторвался от двери и счастливо закивал пышной шевелюрой.

— Спасибо вам. Вы такой замечательный! Клянусь, больше не буду использовать ваш облик! Я же думал, что вы уехали из города! Буду молиться отцу нашему Химейесу за ваше здравие!

Юлиан в пренебрежении махнул рукой и покинул убогую комнатушку. И хотя червь сомнения точил его душу, налицо было одно большое доказательство безобидности мимика — его нищета. Будь его логово не таким бедным, вампир, скорее всего, сдал бы его демонологам, но жалость, которую он годами пытался из себя вытравить, взяла верх. Тем более в тот момент его больше волновал поиск предателя во дворце, чем несчастный подражатель, а потому он не намеревался задерживаться в Элегиаре дольше положенного и искренность обещаний его мало волновала.

* * *

Юлиан вышел на улицу в тот момент, когда зазвенели первые колокола «тишины». Ранней весной их звон, приуроченный к увеличению дня, случался еще ночью из-за возросшей городской активности. Над Элегиаром уже раскинулось черное полотно неба, усеянное звездами. Луна стояла высоко, а прохладный ветер гулял по сжатым улочкам, разгоняясь. Смрад улиц ненадолго развеялся, и горожане, которые жили выше второго этажа, приоткрыли ставни.

Юлиан покинул трущобы, где было опасно находиться после заката, и перешел в район, прозванный Баришх-колодцами за близость к усыпавшим площадь колодцам. Там он вышел на мостовую, которая носила имя Морнелия Основателя и вилась широкой лентой: меж борделей, завлекающих вывесками и сочными девками на балконах, меж фонарей с сильфами, вверх — к входу в Золотой город. Он стал подниматься по холму.

— Разойдись! — раздался крик где-то сзади.

Юлиан оглянулся, как вся толпа на мостовой, спешившая по домам из-за первого звона.

К воротам шествовала пышная процессия из более чем двух десятков рабов, тридцати человек верховой охраны и одного большого паланкина. Расшитые черным бархатом и золотом носилки возлежали на спинах дюжины краснолицых юронзиев, а авангард сопровождения басовито кричал, продавливая народ во тьме. Впереди всей этой толпы бежали мальчики-рабы с шестами, на которых качались фонари.

Чтобы пропустить богатых господ, Юлиан прижался к стене закрытой лавки с овощами, когда мимо него мелькнули лоснящиеся бока лошадей. Звучно цокали по мостовой копыта. Под луной засияли наконечники алебард. Короб паланкина, изготовленный из красного сандалового дерева и еще пахнущий им, пронесли мимо. Его плотная черная шторка колыхнулась, и оттуда вдруг посмотрели карие глаза из-под золотой маски.

— Стойте, — раздался тихий голос из носилок.

Процессия остановилась, и Юлиан грязно выругался про себя. Штора паланкина отодвинулась.

— Раб достопочтенного Ралмантона? — высокомерно спросил вампир из носилок.

Это был Дайрик Обарай — королевский веномансер, член консулата. Облаченный в почти черную маску, выполненную в виде коры дерева, он ясным взором сквозь прорези уставился на раба.

— Да, достопочтенный. Приветствую вас, и да осветит солнце ваш путь, — последовал вежливый ответ с поклоном.

Штора паланкина отодвинулась еще больше, и из окошка выглянул уже Абесибо Наур, который сидел рядом с королевским веномансером. Острым, ледяным взглядом он начал разглядывать раба сквозь золотую маску старика, и тому пришлось снова склонить в почтении спину и еще раз отдать почести, как того требовали правила.

— Что ты забыл здесь ночью, раб? — жестко спросил Абесибо из-под маски.

— Искал хорошие цены на алхимию, достопочтенный. Именно поэтому и вынужден был задержаться. Сейчас как раз направляюсь к достопочтенному Ралмантону в особняк.

В доказательство Юлиан похлопал по боку, где висела сума с покупками.

— Или этот трусливый невольник просто-напросто вынашивал мысль о побеге, которую собирался воплотить в жизнь, да мы помешали, — отозвался со смешком Дайрик. — Вы, достопочтенный Наур, кажется, говорили о некой договоренности с нашим советником.

— Говорил. И она еще в силе, — ответил Абесибо.

— Не имел ни одной мысли о бегстве, достопочтенные, — натянуто улыбнулся Юлиан. — Я уже должен был явиться к господину. Прошу вас, дайте мне возможность прийти не слишком поздно, чтобы не увеличивать наказание и…

— Никто не давал тебе права голоса, раб! — грубо оборвал Абесибо. — Знают ли, что ты зашел так далеко? Уверен, что охрана, которая должна сопровождать тебя, потеряла тебя из виду. А сам ты должен был вернуться до последнего звона колоколов. Советник обязан будет согласиться: ты хотел сбежать. Стража! Позовите стражу!

Пока Юлиан стоял прижатым к стене овощной лавки, от свиты архимага отделился один слуга и побежал дальше по мостовой, ища глазами городскую охрану. Вокруг то и дело скрипели ставни. Это любопытные горожане смотрели на происходящее из окон домов, чтобы потом разнести слухи со скоростью птицы.

Однако Юлиан не растерялся и ответил:

— Прошу извинить меня, достопочтенный, но вы забываете, кому я принадлежу. А принадлежу я советнику, на которого распространяется священный закон о неприкосновенности имущества. И только достопочтенный Ралмантон будет решать, насколько далеко мне дозволено отходить и как поздно я могу миновать Золотые ворота. А не вы…

Дайрик удивленно усмехнулся от такой наглости и бесстрашия.

— Вот мы и узнаем у твоего хозяина, — сказал Абесибо, — дозволял ли он тебе расхаживать после колоколов «тишины» по городу.

— Дозволял, — ответил Юлиан. — И очень удивится оттого, что вы задержали меня, посланного по его требованию. Я был отправлен в алхимическую лавку и имею на руках доверительную грамоту достопочтенного Ралмантона, скрепленную к тому же достопочтенным Обараем. Тем более хочу заметить, что второго колокола еще не было.

И он невозмутимо распахнул суму и достал оттуда доверительную грамоту о покупке алхимических ингредиентов в лавках на улице Ядов. Затем он растянул ее перед окном паланкина, показывая личные печати. На его лице не мелькнуло ни тени страха. Между тем за поворотом уже грохотал караул, который вели слуги архимага. В это же время гулким звоном по городу разнесся еще один колокол «тишины», доказывающий правоту раба. Не задержи того консулы, и он бы действительно успел попасть за Золотые врата, которые пестрели фонарями в конце мостовой.

Дайрик всмотрелся в подтвержденную им же грамоту для покупки алхимических ингредиентов и прищурил глаза. А когда из-за угла показалась охрана советника и приблизилась к Юлиану, Дайрик заметил и это. Хмыкнув, он деликатно обратился к архимагу в паланкине:

— Достопочтенный Наур, мы и так задержались из-за давки перед храмом. Нам бы следовало поторопиться, ибо завтра с рассветом снова сбор консулата. Такие дела, сами знаете, желательно вершить исключительно с ясной головой. Поэтому я не уверен, что сей раб стоит той чести, чтобы отнять у нас сон…

Не успел караул города подойти к расписному паланкину, как Абесибо Наур, понимая, что его притязания безосновательны и Юлиан сможет подтвердить свою невиновность, дал знак. Паланкин был поднят на плечи дюжиной краснолицых юронзиев. Когда его проносили мимо, архимаг снова выглянул из-за парчовой шторы:

— Ты уповаешь на защиту своего хозяина, раб. И оттого так смел. Только не забывай, что твой хозяин, к нашему величайшему сожалению, стар и болен, а ты еще молод. Если тебе думается, что с годами все забудется, то не надейся!

Юлиан усмехнулся и тихо ответил:

— Даже не смею предполагать такое, достопочтенный. Мне думается, вы и сами с этим согласитесь, если вдруг решите прогуляться у воды.

Глаза его мстительно блеснули. Ему вспомнился тот день на берегу пруда. И хотя он не злопамятствовал по мелочам, но обиды, наносимые тем, кого он любил, запоминались им всегда остро. И почему-то он пребывал в уверенности, что и Вериатель была того же мнения. Ответом на скрытую угрозу стало молчание. А Юлиан в душе обрадовался, что сейчас рабский обод на шее защищает его куда лучше, чем защитила бы даже сотня оберегов. Защищает, впрочем, только пока старик Илла жив и ни мгновением дольше.

Штора задернулась. Паланкин унесли двенадцать рабов. Ну а Юлиан энергичной походкой направился следом за ними, чтобы поспеть к особняку как можно скорее.

* * *

Когда Юлиан вошел в комнату, сидящие друг подле друга под звуковым щитом маг Габелий и веномансер Дигоро дернулись, потом, увидев, кто вошел, успокоились.

— О чем толкуете? — спросил Юлиан.

Маг лишь поманил его к себе рукой.

— Ты что-то долго… — заметили его соседи, когда Юлиан примостился рядом. Видимо, им хотелось пообсуждать слухи вместе.

— Дела. Я все купил: и травы, и булочки в лавке вашего любимого пекаря. Так что интересного во дворце?

— Да королева сегодня опять… Ну… Давай расскажу заново, раз уж ты запоздал. Значится, пошел я в Ученый приют из-за собравшейся коллегии, — начал маг, похрустывая купленной булкой. — Опять таскали друг друга за бороды, не могли договориться, как лучше приступать к лечению чертовой гнили. Начинать с возвращения печени ее былого состояния или восстановления кишечной змеи. Там такой сложный момент с печенью, что даже достопочтенный Наур…

— Начните с конца, — устало улыбнулся Юлиан. Маг любил отвлекаться на ненужные в истории детали.

— Ну почему же. Неужели тебе не интересны тонкости магического целительства?

— Они никому не интересны, Габелий! — заворчал Дигоро. — Прекращай плести языком узоры. Ты не на практике маготворства. Я не собираюсь слушать все заново!

— Кхм… В общем, после консилиума в башню вдруг явилась королева. Глаза горели нечистым огнем! Руки тряслись, как у любителей крепкого пива! А за ней свита из фрейлин бежит, вся дрожит. Мы чуть под столы не попрятались, до чего же зверский вид был у Ее Величества! — Маг наклонился и шепнул вампирам, пошутив: — Гарпии бы разлетелись в страхе перед ней…

— Так что случилось? С королем поругалась? — спросил Юлиан.

— Нет, ты что, Наурика пылинки с него сдувает! Выяснилось, что пилюли, которые выписал для северного цвета лица ей наш молодильный целитель Зархгельтор, оказались прокисшими. Вот так вот. Передержал Зархгельтор их в растворе сильфии. Ой, что там было… Наша королева как начала кричать, топать ногами, вопить не своим голосом. Ее пытались успокоить фрейлины. Так она как схватилась за вихры юной Долрелии, дочки Рассоделя, как принялась таскать ее по всему залу! Посбивала стулья, чуть не вырвала все волосы бедняжке! А та же еще даже не замужем! А потом, злющая, как гарпия, да хуже, развернулась и ушла с таким видом, будто и не она это все натворила.

— Ну здесь, Габелий, все понятно, — усмехнулся Юлиан. — Знаем мы, что порой случается с женщинами, отчего они становятся хуже гарпий.

Дигоро, в кои-то веки согласившись со своим напарником, с ухмылкой кивнул.

— Да нет же! Я общался с целителем, который занимается Ее Величеством, — мотнул головой Габелий.

— Тогда это из-за грозящей войны! — возвестил с умным видом Дигоро. — И Нор’Эгус, и Нор’Мастри желают получить Элейгию в союзники. Но что-то назревает. Крупное. Не просто так достопочтенный Ралмантон торчит за звуковыми щитами по несколько часов.

— Думаешь, королеве есть до этого дело?

— Конечно же есть. Никто не знает, куда нацелит война свои копья и стрелы!

— Ой, да что там не знают… — махнул рукой маг. — Консулат носом поворотит из-за той выходки посла, но все равно заключит союз с Нор’Эгусом. Ну ясно же, против кого будем воевать. Против Нор’Мастри.

— Мне кажется, с союзом с Нор’Эгусом слишком затягивают, — не согласился Юлиан. — Хотели бы, заключили бы еще полгода назад. Правильно Дигоро говорит. Тем более не забывайте, что наша королева Наурика — потомок великих Идеоранов, которых перебил змеиный король, поэтому наши юные принцы могут претендовать на трон Нор’Эгуса. Я очень сомневаюсь, что Гайза спокойно спит, зная это. Элейгии невыгодно упускать такие возможности, и она, наоборот, может ввязаться в войну против Нор’Эгуса.

— Вы так рассуждаете, будто все всегда сводится к политике, — мягко возразил Габелий.

— Так и есть. Все в этом мире сводится к политике, — вздохнул Юлиан.

— Но тут может быть другое…

— И что же? — спросил Юлиан.

— И что же? — повторил уже Дигоро, язвительно прищурившись.

— Ай, да не знаю я! — развел руками маг, растерявшись от такого напора. — Вот вы бываете дотошными, друзья мои. Просто мне кажется, что у королевы другие чаяния. Мы все живые души, мы все преисполнены, прежде всего, любовью, горестями, стремлениями… Может, Ее Величество переживает за своих деток? Все-таки они ей дались великими молитвами и жертвоприношениями Прафиалу и Химейесу. Или в этих роскошных, но холодных залах ей не хватает любви и понимания? Ну ладно, не глядите так изуверски на меня, словно хотите вцепиться клыками… Нам пора спать. Сегодня вот отдохнули, а завтра нас ждет работа. Да простит Прафиал, привык я уже к этим выходным дням.

Звуковой пузырь лопнул, и троица разошлась по кроватям. Юлиан умостился у себя и снова принялся думать о Пацеле, ибо теперь чувство, что его пытаются втянуть в какую-то опасную игру, уже не отпускало. Нужно будет обязательно навестить тюрьму и расспросить про того оборотня-истязателя.

* * *

Спустя пять дней, когда старик Илла снова остался дома на процедуры, Юлиан отправился собирать сведения об оборотне, который украл волшебный мешок.

Он выяснил, что зовут его Болтьюр. И этот самый Болтьюр уже два года как исчез. Тогда, после смерти Вицеллия, он бросил жену с пятью детьми — оборотни вообще плодовиты — и растворился в ночи. Никто не знал, куда и зачем. Один из истязателей вообще предположил, что Болтьюр подался в другой город. Иначе куда ему еще уходить? Пришлось Юлиану расстаться с очередными накоплениями, чтобы подкупить архивного ворона Кролдуса, дабы тот выяснил, связан ли факт пропажи Болтьюра с переводом в другую тюрьму и где его можно отыскать. Однако, к несчастью, ворон как раз собирался покинуть Элегиар.

«Время, — каркал он недовольно, — все вы, молодняк, спешите. Вам нужно знать все прямо сейчас. А мать-то наша, Офейя, не зря учит терпению, ибо оно ломает гранитные стены тугоумия. Потерпите, потерпите… Я завтра утром отправляюсь, к слову, в Багровые лиманы на ревизию исторических манускриптов в их библиотеке, так что займусь вашим вопросом, когда вернусь. К празднику Шествия Праотцов ждите результата, это чуть больше чем через год. О нет, — ворон мотнул головой, когда увидел запущенную под жилетку руку. — Если вы хотите сделать все тихо, то придется подождать. Золото здесь не поможет, ибо документы по переводам в тюрьмы и ревизиям находятся в закрытых отделах. Я уже не успею попасть туда так скоропалительно. Обождите, почтенный, что для вас всего лишь год? Не гонитесь за гарпиями».

И Юлиан смирился с ожиданием, потому что у воронов взяточничество презиралось и жестоко каралось, и один лишь старый Кролдус, считающий, что заслужил спокойную, богатую старость, годился на роль осведомителя. Брал он, правда, много, но с ним Юлиан мог не волноваться, что Илла Ралмантон прознает о скользких делах своего веномансера. Архивный ворон был хитер, опытен, имел доступ и в библиотеки, и в канцелярии, и в архивные залы. Он довлел над молодняком своим авторитетом, и никто не знал лучше структуры документооборота, чем Кролдус, о чем тот вечно любил напомнить.

Глава 4. Посол из Нор’Мастри

Элегиар. 2152 год, осень

Прошло почти полгода. Элегиар еще спал, окутанный предрассветным, сырым туманом, однако в эти ранние часы вот-вот готова была свершиться история Юга.

Минуя дворцовый парк, по-осеннему красно-рыжий, крепкие рабы доставили носилки Иллы Ралмантона до входа. Там он с помощью ступеньки вылез, одетый в свое лучшее платье: черный шелковый наряд был усыпан в плечах рубинами, гагатами и подбит у ворота и на широких рукавах беличьими животиками, — и медленно побрел внутрь, стуча тростью по плитке.

В главном зале мирно дремал черный платан, подпирающий своей кроной потолок. Здесь еще царила сонная и приятная глазу полутьма. Лампы, висящие на колоннах, были черны, а сильфы внутри них лишь иногда дрожали скромным светом, то вспыхивая порой, как звезды, то затухая.

Трость меж тем продолжала стучать и стучать, отдаваясь эхом в пустых коридорах. И вот советник уже поднялся на четвертый этаж ратуши, миновал анфиладу коридоров, пока не подошел к высокой арочной двери с вырезанным на ней платаном. Это была Мраморная комната — гордость дворца. Здесь проводились все королевские совещания и сборы консулата. Каждый васо этого зала был исписан золотом и черным мрамором. Золото обрамляло стены и проходы, бликовало с восходом солнца, заглядывавшим через прямоугольные окна, разливалось светом и оттеняло мрачность черного камня.

Вход в Мраморную комнату охраняли четверо нагов, и, увидев приближающегося консула, они как один склонили свои головы в приветствии. А после с трудом раскрыли створки дверей.

Тут же с другого конца коридора, еще утопающего в предрассветном сумраке, тоже явилась фигура в воздушных одеждах, на которых пламенели рубины. Фигуру сопровождала свита преимущественно из магов. Возглавлявший ее архимаг, будучи равным по статусу, но моложе Иллы, первым коснулся лба и поприветствовал по-южному:

— Да осветит солнце твой путь, достопочтенный Ралмантон… Ты и здесь в числе первых: ни свет ни заря.

— В нашем деле, достопочтенный Наур, — ответил Илла, улыбаясь, — всегда важно быть подготовленным и поспевать везде, где это необходимо. Иначе сама жизнь обгонит нас. И я тебя тоже, к слову, приветствую. Да благоволят Праотцы.

— Воистину, — склонил голову Абесибо.

Два консула еще некоторое время лениво беседовали перед отворенными дверьми. Беседовали они сначала о приятной осени, о таинственной смерти одного из наместников Дюльмелии, а потом перешли к драке между мастрийскими и эгусовскими приезжими в харчевне Элегиара. Там отошли к Праотцам больше сотни человек. Призрачные гримы еще долго бродили в том квартале, втягивая их души, пока мертвецов не унесли на мясные рынки.

Во время беседы архимаг, не сдержавшись, зевнул. Он всю ночь корпел над трудами своего деда, известного исследователя Бабабоке Наура. А после ухмыльнулся.

— Что же им еще делать, этим несчастным мастрийцам, — произнес он. — У их земель на юге хохочут и бесчинствуют, как у себя дома, юронзии. А в мастрийском дворце сидит дряхлый безумный король, умудрившийся в безобидной стычке на Куртуловском озере потерять последнего наследника. И это с их численным превосходством-то в двести магов… О, этому королевству без короля только и остается, что доказывать свою мощь в тавернах!

Позже архимаг стал расспрашивать, сколько мрамора извлекают рабы Иллы из его рудников, а тот, в свою очередь, поинтересовался делами семьи своего собеседника.

— Моя супруга, — отвечал Абесибо, и губы его растягивались в вежливой полуулыбке, — как и следует хорошей женщине, опекает меня, мой дом, быт и детей. Мой старший сын Морнелий готовится на днях заменить почтенного Йертена на его должности. Сирагро отбыл за Желтые хребты для контроля свежекупленных рудников, о чем ты уже, вероятно, догадался.

— А что же младший Мартиан?

— Все там же… — с неким пренебрежением отозвался архимаг.

— А твоя прелестная дочь, чья красота, по слухам, превзойдет даже красоту прелестницы Марьи? Не отдана ли ее рука какому-нибудь благодетельному мужу?

— Пока в отчем доме.

Абесибо не любил говорить ни о своем младшем сыне, ни о дочери, а потому собирался уже сам спросить насчет здоровья советника, как вдруг в коридор буквально вбежал Дзабанайя Мо’Радша. Все сразу повернулись в его сторону — уж так бурно кипела в мастрийском после энергия.

Дзабанайя в своей древесной маске, укрытой алым шарфом, подлетел к консулам и замер в глубочайшем поклоне. Илла покровительственно улыбнулся в ответ, едва кивнув. Абесибо же вздернул брови.

— Мо’Радша, вижу, вы прониклись модой Элегиара и тоже стали носить маску? — заметил он сухо.

— Я провожу здесь большую часть года! — вежливо, но пылко ответил посол. — Поэтому уже чувствую себя полноценным элегиарцем!

— Тем не менее вы уроженец Нор’Мастри, а маски принято носить кровной аристократии Золотого города, а не приезжим послам. Зачем вам эта маска? Уж не забыли ли вы, где родились и откуда прибыли, а главное — зачем?

— Сердцем я все еще в Бахро, а душой уже здесь! Да и вы сами, если я не ошибаюсь, были рождены в Апельсиновом Саду, который семьдесят два года назад принадлежал Нор’Эгусу.

— И что с того, если я вырос в Байве? Вы пытаетесь уколоть меня этим? — резко отозвался Абесибо.

— Отнюдь, что вы, достопочтенный… Я лишь деликатно обратил внимание на некоторые моменты. Но давайте замнем этот бессмысленный спор…

И мастриец Дзабанайя, дабы не распалять и без того горячий нрав архимага, склонил голову для покорного примирения. Однако Абесибо смотрел уже не на него, а на картину в руках сопровождающих посла людей, закрытую черной тканью.

— Что это? — резко спросил он.

— Ах, это… Подарок… — мягко отозвался посол.

Абесибо Наур опять ничего не ответил, лишь настойчиво продолжил смотреть на увесистый подарок высотой по грудь. Заметив его взгляд, люди из свиты посла, у которых кожа была цвета меди из-за родства с юронзиями, сынами пустыни, смерили его недобрым взглядом и встали перед картиной, чтобы заслонить от чужого взора.

Послышались приближающиеся шаги. Тотчас коридор заполонила густая толпа из прислуги. Впереди всех медленно брел король Морнелий Молиус. Его уже давно прозвали и в народе, и среди придворных Слепым, а потому он шел, держась за руку супруги. Они оба, и король и королева, были облачены в черные, расписанные древесным рисунком мантии до пят. Округлое и бледное как луна лицо королевы Наурики обнимал со всех сторон платок. Так ходили все замужние знатные женщины Элегиара: прятались от мира, как бабочки в куколке. Прятались они, правда, не так тщательно, как предписывалось у тех же мастрийцев или эгусовцев, но и не так вольно, как северяне.

Верхнюю часть лица короля Морнелия укрывал шелковый платок.

— Ваше Величество, — хором сказали Илла и Абесибо.

— Все собрались, Наурика? — спросил Морнелий.

— Нет, дорогой мой супруг. Ждем Кра, Рассоделя, Дайрика и Шания, — ответила королева и погладила слепого мужа по украшенному драгоценными камнями рукаву.

— Рассвет уже наступил?

— Нет.

— Хорошо. Ждем.

Король первым вошел в Мраморную комнату, где высокие колонны с обеих сторон зала подпирали куполообразный потолок. Посередине комнаты стоял длинный стол из платана с золотыми ножками в виде корней. Колонны, как и свод потолка, тоже украшала резьба черненым золотом. За королем последовали Илла и Абесибо, оставив свои свиты за порогом.

С первым лучом рассвета, от которого зал засверкал золотом, подобно солнцу, явились и оставшиеся члены консулата, управляющего Элейгией.

Первым пришел Кра Крон, прозванный Чернооким, — консул казны, радетель над сводом законом, а также самый памятливый ум королевства. В народе говорили, что, во-первых, Кра держал в памяти любой документ, когда-либо увиденный им, вплоть до точек, и мог отличить оригинал от подделки с первого взгляда. А во-вторых, в отличие от своих собратьев, он умел говорить кратко и по существу, за что снискал еще большее признание, чем за свою памятливость.

И вот этот ворон в объемной мантии заглянул в зал и медленно зашел, стуча по мраморному полу коготками лап, украшенными золотыми кольцами. Он взобрался на свой стул с корнями-ножками и нахохлился.

— Приветствую вас, Ваше Высочество и достопочтенные консулы, — скрипяще каркнул он. — Утро сегодня впервые за двадцать семь лет было туманным. Однако надеюсь, что это не коснется наших решений и они будут ясны, как небо в день Шествия Праотцов!

Вторым подоспел Дайрик Обарай, королевский мастер ядов, в черной как ночь маске, вырезанной в виде коры. Он прошелестел темными одеждами, на которых единственным пятном был золотой шарф, и изящно присел за стол.

За ним последовал широкоплечий оборотень в черном плаще, скрепленном фибулой в виде дерева. Это был военный консул Рассодель Асуло. Он упал своим задом на стул и растянулся на нем, предварительно гулко поприветствовав короля, королеву и консулат.

Самым последним стал пожилой наг Шаний Шхог. В накидке до бедер, с золотыми наручами и широким красным поясом, охватывающим змеиное тело, он обвил стул кольцами и водрузился на него. Шаний отвечал за связь с другими королевствами и имел статус дипломата.

Король, советник, архимаг, веномансер, казначей, военачальник и дипломат — все семь консулов расселись за столом. Во главе устроился Морнелий, как первый из всех, как правитель, освященный самим Прафиалом еще на заре мира. В зале также осталась и королева Наурика, которая повсюду сопровождала своего слепого мужа и была его глазами и ушами. Пара писарей-воронов расположилась поодаль, у колонны, за столами поменьше, а перед ними встала гвардия. Все прочие покинули Мраморную комнату, как того требовали правила.

Створки высоких дверей гулко захлопнулись. Совет начался.

Король обвел незрячими глазами пространство перед собой, словно пытаясь понять, все ли здесь, все ли готовы внимать ему, и неторопливо начал:

— Я приветствую вас, достопочтенные консулы. Сегодня мы собрались по крайне важному вопросу… Его решение… Его решение изменит течение истории и повлияет на всех нас… без исключения.

Он прервал свою нудную речь и замер. Его слабовольная челюсть отвисла, и Наурика смахнула слюну с уголка его губ. Морнелий некоторое время молчал, отчего все консулы нахмурились, и после неприятной заминки продолжил:

— Нор’Эгус и Нор’Мастри, наши соседи, встали на путь кровопролитной войны. Их силы почти равны. Два этих великих королевства желают заполучить нас в союзники… Они хотят завершить длящуюся уже два года борьбу. Борьбу… Кхм… Кхм…

Король прокашлялся.

— Наурика, подай вина, — попросил он.

Затем он попытался нащупать кубок на столе. Его жена услужливо подвинула чашу к Морнелию, дабы тот будто самостоятельно смог найти ее. Сделав глоток, он замолк, чтобы набраться сил. Снова раздражающая тишина. Он опять хлебнул вина, затягивая молчание.

Наконец Илла Ралмантон постучал тростью по полу, привлекая к себе внимание.

— Если изволите, Ваше Величество, я продолжу, — предложил Илла.

— Продолжай… — радостно кивнул король. И тут же обмяк в кресле, потерявшись в своих мыслях.

— Благодарю вас! Итак, полгода назад мы уже вели здесь беседу с послом из Нор’Эгуса, Хошши Го’Бо, который явился на замену Шаджи Го’Бо. Того самого Шаджи, который, будучи представителем своего королевства, пал до попытки отравления и убийства одного из консулов, то есть меня, если кто не знает… — Илла криво усмехнулся. — Однако новый посол утверждал, что его брат Шаджи явно сошел с ума, поскольку изначально он был отправлен для заключения мира, но никак не развязывания войны. Он утверждал, что Нор’Эгус желает доброго союзничества и готов сделать нам великий дар — Апельсиновый Сад.

Все вокруг, кроме дипломата, ехидно улыбнулись. Битва за Апельсиновый Сад случилась в 2088 году. Тогда Элейгия отобрала этот пограничный город с магическим источником у Нор’Эгуса и с тех пор владела им на правах сильного: выстроила крепость, оснастила гарнизон. Однако Нор’Эгус все эти сто лет продолжал утверждать, что, дескать, Апельсиновый Сад на деле принадлежит ему. В свете той истории благодушное предложение змеиного короля выглядело как издевательство.

Военачальник гулко произнес:

— Что я слышу? Предложить Апельсиновый Сад, который и так уже принадлежит нам? Это очень «щедро» со стороны Эгуса. Ха-ха, что ж, по их мнению, есть мерило скупости?

— Их мерило — это наша потребность в войне, — отозвался Илла. — На наших рынках цены на рабов растут не по дням, а по часам. Эгусовцы прекрасно понимают, что так или иначе, но мы должны будем вмешаться в соседские распри. Нам нужны рабы. Нам нужен доступ к Рабскому простору. Незатратная война с большим количеством пленных — вот наше мерило, и эгусовцы готовы дать нам это. Вступив с ними в союз, мы быстро покончим с Нор’Мастри. Взамен Нор’Эгус обязуется разрешить проблему с Рабским простором в кратчайшие сроки, — и он криво улыбнулся. — Ну а Апельсиновый Сад — это в довесок, так сказать. Как подарок…

— Разве мастрийцы мешают нашим караванам проходить на Рабский простор? — спросил военачальник.

— Нет, — ответил Илла, — они пока придерживаются договора на пропуск караванов. Дело в юронзиях, в Дальнем Юге. Раньше нам продавали невольников на Рабском просторе сами же дикари, пребывавшие в состоянии вечной войны друг с другом. Однако в последние годы они стали сливаться в одно большое племя. Их лидером стал некий Рингви Дикий из западных красногорцев, хозяин руха. Тогда он был явной угрозой, и мастрийцы устранили его, подкупив его брата, Бау, прозванного Верблюдом.

— Так в чем проблема? Старый порядок восстановлен. Племена разбежались! Я еще летом прикупил через них пятьдесят шесть сатрийарайцев.

— Проблема в том, что в начале этой осени Бау закололи во время пира в шатре. Это сделал пятнадцатилетний сын Рингви, собрав вокруг себя сторонников. Племена снова объединяются. С месяц назад Рабский простор разгромили, и торговые пути теперь под контролем озлобленных дикарей. Из-за войны мастрийцам не хватит сил, чтобы выгнать их оттуда, поэтому в последний месяц поток невольников в Нор’Мастри почти иссяк. Мы этого пока не чувствуем, но, поверьте, после дня Гаара наши рынки опустеют.

В зале воцарилось молчание. Сведения были свежи. Осень только-только собиралась смениться зимой, а Илла Ралмантон, как обычно, уже знал обо всем раньше всех. Теперь все обдумывали, как захват Рабского простора, главного торжища рабами, отразится на ценах. И насколько плоха ситуация?

Меж тем ворон Кра Черноокий нахмурился и заворошил перьями, затем каркнул:

— Давайте будем честны с советом, достопочтенный Ралмантон! Ваши речи излишне спокойны. Уменьшение количества рабов — это не просто одна из причин, почему нам нужно участвовать в войне. Позвольте мне выступить перед советом, Ваше Величество!

— Мы вас слушаем, — отозвался король, вскинув голову, склоненную доселе на чахлую грудь. — Говорите, достопочтенный ворон… Говорите же…

Ворон поднялся.

— Так вот, кар-р-р. На деле уменьшенный приток рабов — это не просто причина искать войны. Это бедствие! Это начало предсмертной агонии Элейгии! На данный момент цена негожего раба составляет двенадцать серебренников. Здорового — от тридцати. Это составляет уже не месячный доход обычного ремесленника, а сезонный, то есть цена выросла в три раза! То есть как минимум половина горожан — вампиров, оборотней, нагов — не смогут позволить себе покупать рабов даже на пропитание. И мы сделали подсчеты в казначействе на ближайший год. Там все еще хуже!

— И что же? Насколько подскочит цена на негожих через год? Вдвое? — вмешался военачальник Рассодель Асуло, чьи огромные доходы тратились на пропитание такой же огромной плотоядной семьи.

— О нет! — каркнул Кра. — По нашим подсчетам, стоимость негожего раба будет равняться примерно сорока сеттам, то бишь цене здорового. В четыре раза! А цена здорового увеличится до ста сеттов, кар-р-р!

Военачальник присвистнул от такой новости. Озвученные суммы были ужасны, и их могла потянуть только знать. Стоило ли говорить о том, что случится с городскими оборотнями, находящимися под опекой Рассоделя? Они занимали несколько кварталов в городе и численностью походили на малое войско, которое сдерживали только законы и наличие доступной для еды плоти.

А что будет, если они не смогут покупать себе мясо на рынках? Сначала они снизойдут до гнилой мертвечины, как это делают нищие за стенами города, выкапывая из могил трупы или поедая больных. Потом начнут пропадать одинокие путники на трактах и загулявшие по ночным улочкам горожане. И уже после, когда не станет и этого, под угрозой окажется весь город, полный людей.

Военачальник был крайне обеспокоен, ведь именно по нему малый приток рабов ударит больнее всего.

— А почему цена на здоровых вырастет не так сильно? — спросил он, ибо в цифрах был не так силен, как в войне.

— Потому что основной спрос сейчас на всех рабов, и больных и здоровых, исходит от вампиров и оборотней, достопочтенный Асуло, — ответил ворон Кра. — На данный момент три четверти покупателей на рынках — это плотоядные демоны. Соответственно, из-за того, что рабов станет сильно меньше, цена в первую очередь вырастет на негожих, а за ними подтянутся и здоровые. Вам представить отчеты на пять лет вперед?

Советник снова глухо стукнул тростью по полу, привлекая внимание.

— Нет, — произнес Илла, вновь захватывая в свои руки течение совещания. — Этих сведений достаточно. Мы тебе благодарны. Да, ты прав в том, что война для нас — это путь к решению первостепенной проблемы с рабами. Ты хочешь сказать что-то еще?

— Да. Я готов предложить решение наших проблем.

— Какое же?

— Нам необязательно смотреть на Юг, достопочтенные! Так или иначе, но независимо от того, кто победит в конфликте, Нор’Эгус или Нор’Мастри, мы отщипнем лишь долю победы, пусть эта доля и будет увесистой. Однако прямого выхода к Рабскому простору мы так и не получим. Да и не факт, что, закончив войну, южные королевства разберутся с юронзийцами так быстро, как это необходимо. Все-таки наши южные войны затяжные из-за магических источников. А нам нужно наладить поступление рабов как можно скорее. Так что у нас нет времени ждать!

— Что же ты предлагаешь, Кра?

— Посмотреть на Север! Глеоф, братские земли Бофраит и Летардия, Сциуфское княжество и Ноэль. Эти малоразумные дикари богаты, но слабы из-за междоусобиц. Непаханое поле! У них на челе написано по природе быть рабами, а выход к ним имеем только мы. Война с Севером обойдется нам восхитительно дешево, ибо они неспособны противостоять нашим магам, да и плоды мы получим много больше и много быстрее. Я сделал подсчеты. Что ж, в двенадцать раз мы сократим расходы на наем войск, в восемь…

Король привлек к себе внимание покашливанием, прервав ворона.

— Я тебя понял, Кра, — возразил Морнелий. — Согласен, что Север богат… но мы торгуем с ним… Торгуем долго и поддерживаем мирные отношения. Разве можем мы напасть на доброго соседа?

Абесибо Наур усмехнулся от такого наивного ответа, который больше подобал конюху, нежели королю. Потарабанив сухими пальцами по столешнице, он сказал:

— Ваше Величество, Юг перепахан и густо заселен, в то время как на Севере плещется море магии.

— Даже если закрыть глаза на эти сказочные источники магии, которым нет пока подтверждения, — поддакнул Кра и закивал клювом, — то в горах Севера сокрыты лучшие железо, олово, драгоценности. Одно северное солрагское железо чего стоит! Оно в разы лучше песчаного сатрийарайского. Это все может быть наше, Ваше Величество. Забудем про южные войны и посмотрим в сторону дикого Сервера!

— Зачем же забывать про южные войны, Кра? — ответил архимаг, не соглашаясь. — Нам нужно лишь завладеть этими источниками, и Юг тоже будет наш, от Черной Найги до песков юронзиев. Вы думаете, я вам толкую сказки о мощи, что таит в себе Север? О нет, — и он печально улыбнулся. — Мой дед Бабабоке жизнью заплатил за эти сведения…

И Абесибо Наур, ученик великого Харинфа Повелителя Бурь, уже в который раз рассказал всем историю своего деда — Бабабоке Наура. Его дед был исследователем, выходцем из богатейшей семьи тех веков. Именно он опроверг теорию, что мир Хорр явился из небесного разлома, а Нега выплеснулась из него, как вода из перевернутого сосуда. Как утверждал Бабабоке, мир демонов явился не с неба, а из-под земли, разломав ее, как ломает твердь нежный цветок, пробивающийся к солнцу.

«Не на земле ответы, а под ней, — неистово писал в своих трудах исследователь. — Мы не нашли ни храмов, ни их останков в землях Глеофа, куда проникают наши соглядатаи. Мы думали, что найдем их на Дальнем Севере в снегах, но, возможно, их нет и там, иначе бы вести о них докатились сюда, на Юг. Теперь я уверен, что под горами находится “их” царство, полное мрака, и именно там следует искать утерянные артефакты и моря Неги. А главное — ответы на наши вопросы. Мы сможем найти их только там, под горами Дальнего Севера, откуда явились дети Неги…»

Чувствуя гордость за своего деда, Абесибо говорил, не переставая. Он был из тех горделивых людей, кто приписывает достоинства предков себе и стремится их приумножить, чтобы превзойти.

Все слушали архимага, кивали, но мало кто вникал — у каждого была своя забота.

Оборотень Рассодель Асуло прежде всего переживал за свое многочисленное семейство, насчитывающее одиннадцать сыновей и пятерых дочерей, которые уже сами породили кучу внуков. Переживал он и за вверенных ему городских оборотней, осознавая исход долгого голода. Ворона Кра Черноокого беспокоил больше всего расход казны, что была для него роднее собственного дитя. Обычно ясный взгляд вампира Дайрика Обарайя, который за весь совет не произнес ни слова, сейчас был затуманен. Он обдумывал, как бы ловчее убрать столь явный запах у борькора, чтобы повысить его действенность. Нага Шания Шхога заботила победа Нор’Эгуса, в котором стали царствовать змеи, ведь, как наг, он, конечно же, выбрал сторону змеиного короля Гайзы. Уделом Иллы Ралмантона оставалось глядеть на всех, ясно читая лица и мысли.

Все изредка поглядывали на короля, но тот, апатичный и отрешенный, уже был потерян для своего народа, хотя, согласно закону, все еще решал судьбы. Одна лишь королева сидела тенью, незримо прислуживая своему мужу.

— Мой дед погиб на Дальнем Севере в пристанище одного из детей Гаара. Об этом донес его ученик, который успел сбежать. Но эти дети Гаара ничего не сделают против огромного южного войска. Да и тем более можно будет захватить их бессмертие и излечить вашу слепоту, Ваше Величество! — закончил архимаг свою речь, пытаясь всех убедить.

Король Морнелий не ответил. Он уронил челюсть, отчего Наурика снова вытерла его губы платочком, и продолжал молчать. Сначала консулат терпел, терпел, терпел, но уже спустя пару минут все нервно переглянулись между собой. После отравления король растерял ум, это заметили многие. Речь его, некогда живая, как бурная река, теперь стала будто болотом — зыбким, застоялым.

Наконец король очнулся от своего отрешенного забытья. Весь консулат уже недовольно поглядывал в его сторону, и ситуацию снова взял в свои руки Илла.

— Что ж, — сказал советник. — В любом случае, перед тем как предлагать решение наших проблем с помощью Севера, достопочтенный Наур, стоит выслушать, что нам скажет посол Нор’Мастри. Дзабанайя Мо’Радша прибыл к нам с предложением от короля Мододжо Мадопуса.

— Да, — медленно произнес король. — Сильная речь у тебя, Абесибо… Сильная… Род — это важно… А мои несчастные слепые глаза меня совсем замучили… Но пусть введут осла!

— Посла, — шепнула королева.

— А… я так и сказал…

Пока консулы с тревогой переглядывались из-за скудоумных речей короля, один из писарей поднялся, подошел к колокольчикам рядом со столом и позвонил в них. Охранники в коридоре услышали звон незамысловатого устройства.

Двери открылись. В Мраморную комнату вошел Дзабанайя Мо’Радша, посол Нор’Мастри.

Посол снял маску и поднял завешенную полотном картину, деловито положив ее на стол. Он сначала раскланялся в глубоких поклонах и разлился в горячих, сердечных приветствиях, потом продемонстрировал верительную грамоту, в которой король Мододжо уполномочивал Дзабанайю вести переговоры от его лица.

— Уважаемый консулат! — завел речь посол. — Я прибыл из Багряного Пика, дворца Бахро, с посланием от Его Величества Мододжо Пра’Мадопуса.

Он развернул второй внушительный и позолоченный свиток, исписанный алыми буквами, и водрузил его в центр стола.

— Его Величество Мододжо передает мудрому консулату Элейгии свои наилучшие пожелания, восхваляет ваш ум, богатство вашего края и шлет дары вам, великим правителям: полсотни лучших мастрийских лошадей чистой крови, пятьдесят песчаных быков, пять цалиев рубинов и алмазов, десять цалиев корицы, десять цалиев шафрана… — Дзабанайя говорил и говорил.

После оглашения списка даров он снова горячо раскланялся. Его воздушный алый шарф взлетел от активных движений, а глаза запылали огнем. Дзабанайя был энергичен и жарок в речах и жестах, и его энергия разливалась по всему залу. Все вслушались.

— Я не хочу быть чрезмерно официальным! — продолжил посол. — И не буду зачитывать скупые этикетные послания, облеченные в громоздкие обороты. А скажу как есть! Наш любимый король в битве у озера Куртул потерял единственного сына и наследника, Радо Мадопуса. Эта война исчерпала себя, достопочтенные, и ее пора прекратить…

— И за этим вы ш-шдесь с дарами? — прервал с презрением в голосе Шаний Шхог. — Чтобы призвать нас вмеш-шаться и шделать войну, которую вы так хотите прекратить, затяжной?

— Нет, достопочтенные! Мой старый король Мододжо сейчас пребывает в трауре, ибо его род по мужской линии пресекся. У него осталась только одна радость в жизни, его жемчужина — дочь Бадба. К горестям нашего короля, маленькая Бадба по законам, как женщина, не сможет взойти на престол. Однако ее сын сможет. Поэтому наш король хочет зародить крепкий союз, однако не желает смешивать древнюю кровь, освященную самим Фойресом, ни с горцами из Сатрий-Арая, ни с дикарями из Красных земель, ни с пахарями из Айрекка. И потому предлагает вам, Ваше Величество, брачный союз между прекрасной Бадбой и вашим старшим сыном, Флариэлем!

Консулат замер. В зале повисла мертвая тишина, в то время как Абесибо не сводил глаз с укрытой полотнищем картины.

— Сын принцессы Бадбы будет первым претендентом на престол нашего короля… И таким образом наследник принца Флариэля и принцессы Бадбы станет править двумя королевствами, — завершил посол.

— Элейгией правит консулат! — заметил архимаг. — А не только король.

Лицо Дзабанайи расплылось в обаятельной улыбке.

— А еще король Мододжо готов отослать принцессу в Элегиар… — добавил он.

Тут даже архимаг Абесибо замолк и побелел. Все поняли, что такой жест означал лишь одно: король мастрийцев ради мести готов отдать королевство в руки Элейгии при условии, что родится сын. Ведь тогда прямое право наследования будет за элегиарским наследником. А если учесть, что принцесса будет жить при дворце Элегиара, то аристократия Нор’Мастри не будет иметь влияния ни на нее, ни на рожденного наследника. Это было даже больше, чем правление двумя королевствами. Это предвещало слияние Нор’Мастри и Элейгии, если удастся преодолеть сопротивление знати в Нор’Мастри.

Некоторое время все молчали. Все держали на лицах маску холода, хотя в душах кипели страсти и противоречия.

— Ваше Величество! — обратился к слепому королю Шаний Шхог. — Это вмеш-шательство в дела нашего королевства ишвне! Консулат имеет власть одобрять или отвергать наш-шледника на престол, выбирая лучш-шего, и это традиция. У вас трое сыновей, но союз с Нор’Мастри приведет к тому, что на престол взойдет еще не рош-шденный сын, который может не годиться в короли!

— Мы вас выслушаем, когда посол покинет этот зал… — тихо отозвался король.

Посол Дзабанайя, когда о нем вспомнили, встрепенулся и потянулся к картине, с важным видом снял плотно обмотанную ткань и поставил на стол, с трудом придерживая. Это оказался портрет. С полотна взглянула миловидная девочка: с каштановыми кудряшками и янтарными глазами, в золотистой батистовой рубашке и широких шароварах. Янтарные глаза были символом Дальнего Юга, и их иногда называли цветом расплавленного золота. Девочку украсили золотом. Наручи, заколки, цепочки в волосах и перстни усиливали цвет янтаря в ее глазах, делая их еще ярче.

— Ваше Величество! — гордо заявил Дзабанайя. — Я привез с собой портрет дочери Его Величества Мододжо, принцессы Бадбы.

— Наурика… — шепнул Морнелий. — Опиши девочку на портрете.

— Красива, хоть и юна, выглядит здоровой и будто светится изнутри, — посмотрела на портрет королева и затем лукаво улыбнулась. — У вас хороший художник, почтенный Мо’Радша.

— Ах, нет… Маленькая Бадба в действительности красива и, главное, здорова. Когда подрастет, она сможет родить принцу Флариэлю крепких наследников!

Все молчали. Наконец военачальник Рассодель стал расспрашивать посла, как обстоят дела на Узком тракте, какими силами владеет Нор’Мастри. В ответ тот извлек еще один свиток, где рукой мастрийских писарей были выведены сведения о составе войск и их числе. Военачальник потерялся взглядом в бумагах.

— У кого-нибудь еще есть вопросы к почтенному Мо’Радше? — наконец подал голос король.

Тишина.

— Хорошо, почтенный Мо’Радша… Вы тут? Слышите меня?

— Слышу яснее, чем молитвы в наших храмах во время праздника богов, Ваше Величество, — улыбнулся посол.

— Тогда покиньте зал и дождитесь нашего ответа.

После этих слов писарь снова позвонил в колокольчики, и двери стали открываться. Дзабанайя надел маску и растворился в осеннем рассвете, бьющем сквозь окно напротив дверей зала. Однако стоило дверям закрыться, консулат взорвался голосами.

— То, что предлагает посол, — это нарушение основополагающего закона власти консулата, Ваше Величество! — возмутился ворон Кра.

— Это попирание всех традиций! — согласился дипломат Шаний Шхог.

— Это присоединение к Элейгии земель размером в треть нашего королевства, — ответил Илла Ралмантон. — А еще выход к Рабскому простору. Если мы сможем взять и сердце Нор’Эгуса, его столицу, в чем я, правда, сомневаюсь, то в наших руках сосредоточатся все основные южные торговые пути. Род Мадопусов тянется сквозь века и берет начало от Радо Мадопуса Первого, который заложил город Бахро и поделил между сыновьями Зоро и Элго отбитые у юронзиев земли. Это достойная партия даже для нас. Это древний и благословленный род.

— Факта не отменяет, — возразил Кра. — Закон будет нарушен! Наши предки строили традиции веками, чтобы мы вытерли о них ноги?

— А что вы думаете по этому поводу, достопочтенные Обарай и Асуло? — обратился король к двум консулам.

— Нор’Эгус опасен! — кратко ответил военачальник. — Нельзя позволить этой змее вырасти, захватив Мастри, и окрепнуть…

— Осторош-шнее со ш-шловами в подобном контекште… — зловеще прошипел Шаний.

Однако военачальник Рассодель Асуло в ответ лишь брезгливо поморщился. Он держал под контролем почти всю военную структуру Элейгии. Как и многие другие представители его вида, он старательно рассаживал везде исключительно свою родню и добивался для нее чинов. Но когда он увидел, что дипломат Шаний Шхог делает то же самое и пытается поставить в командование лучниками своего зятя, то нашла коса на камень. После долгих пререканий зятя Шания все-таки посадили на это место и дали жалованье в двадцать золотых в год, однако Рассодель это запомнил.

— Да, Нор’Эгус создаст нам проблемы, — согласился веномансер Дайрик. — Они не чураются самых грязных методов. До меня дошли слухи, будто они пытались заменить достопочтенного архимага Зостру ра’Шаса сотрапезником.

Все как один скривились.

— А куда, кстати, подевался Зостра? — поинтересовался архимаг.

— Бежал на Север после неудачной попытки посадить в него червя, — послышался ответ Иллы Ралмантона.

— В Глеоф?

— Нет, еще дальше. У него не было выбора, он боялся мести короля Гайзы.

Абесибо громко расхохотался, и смех его, неожиданно ядовитый и донельзя довольный, разлился по всему залу. Некогда Абесибо и Зостра были учениками одного великого мага, Харинфа Повелителя Бурь, а потому архимаг почувствовал превосходство над своим падшим соперником.

— Здесь не над чем смеяться, — холодно заметил Илла. — Когда-то достопочтенный Харинф поднял Зостру из низов и оплатил обучение в Байве. И Зостра все помнит. Именно он помог не разрастись войне в 2079 году, склонив короля Орлалойя к миру. Хотя на тот момент он был всего лишь помощником старшего мага в Нор’Алтеле. Мы потеряли важного союзника.

— Я вижу, ты хорошо осведомлен, — улыбнулся архимаг.

— Это моя работа, достопочтенный Наур. Но давайте вернемся к Нор’Мастри.

В зале все задумались.

— Союзы нужно заключать со слабыми против сильных, — произнес военачальник. — Если мы поглотим Нор’Мастри и пойдем войной на Нор’Эгус, то сможем захватить Нор’Куртул, Сапфировый торговый путь. Либо больше…

— Это фантазии… — поморщился наг Шхог. — В змеином королевстве очень много ш-шильных магов, которые выдержат любую осаду!

— У нас тоже много магов, — прогудел военачальник.

— Там магические источники. Достопочтенный Шхог говорит истину, — заметил архимаг. — Если маги окопаются в Нор’Куртуле, то из-за источников мы будем годами осаждать их, и все без толку. С Нор’Алтелом та же история.

— Склады не бездонны, достопочтенный Наур. Люди не могут питаться магией! — засмеялся военачальник. — Их маги сами выбегут к нам, чтобы спастись от своих же горожан. Мы обсуждали проблему с рабами, думаете, у них иначе? Пусть там и меньше оборотней и вампиров, но они там есть. А вы все сами хорошо знаете, что происходит в таких городах, когда заканчиваются рабы и узники тюрем. Начинается пожирание собственных соседей, убийства и разруха!

— Как бы нам самим не попасть в такую ситуацию, если, кар-р, ввяжемся в войну, не рассчитав силы, — каркнул ворон. — Нор’Эгус в хороших отношениях с Дюльмелией.

— Нет, — покачал головой Илла. — Дюльмелия после неудачной войны с Детхаем превратилась в землепашца. Они не умеют и не будут воевать и займут сторону вероятного победителя.

— Айрекк… — начал было ворон. — У них высокие показатели урожайности и большое количество войск. Они могут поддержать Нор’Эгус, пройти через их земли и помочь Гайзе с войной.

— Война — это не только сухие цифры. В том и дело, что Айрекк собрал войска из-за страха перед Нор’Эгусом. Они тоже не воины и живут земледелием, скотоводством и морской торговлей.

— Детхай? — попытался вновь ворон.

— Эти будут еще долго разбираться с последствиями восстания рабов в Саддамете. Их маги недавно обращались в Байву для того, чтобы узнать секрет зачарованных кандалов, который пока принадлежит нам. Детхай настроен на дружелюбное соседство.

— Горные люди с Сатрий-Арая? — развел крыльями ворон. — Эти очень воинственны, почти как юронзии. И граничат непосредственно с Нор’Мастри. Им не составит труда провести войска к Бахро.

— У них в последние годы большие проблемы на море, поэтому их эмир все силы сосредоточил на том, чтобы задавить юронзийских пиратов. Они хотели бы откусить кусочек Мастри, но если узнают, что вмешались мы, то останутся в стороне. Тем более они храбры лишь в горах да в набегах, а спустившись на равнины, вмиг хиреют и становятся трусливыми.

Все в зале задумались.

— Хорошо. Раз все высказались… Давайте уже закончим. Кто против брачного предложения? — спросил король.

— Я, Ваш-ше Величество! — наг Шаний чуть наклонился к столу и оперся локтями. — Нор’Эгус тоже жаждет получить нас в союзники! С этим могучим королевством мы быстро решим вопрос с Нор’Мастри и навсегда закроем споры по Апельсиновому Саду. А сделка с мастрийцами грозит большими неприятностями. Мастрийцы слабы, чего только стоит потеря ими в 2048 году Даадских провинций, которые сейчас зовутся Рабским простором, — наг усмехнулся. — Их порвут, как одеяло. Юронзии растащат их на юге, эгусовцы — на западе, сатрийарайцы — на юго-западе. И это союзники?..

— Это нарушение всех законов, — следующим сказал ворон-казначей. — Мы создаем законы не для того, чтобы их повсеместно нарушать. Консулат был утвержден для ограничения самоуправства королевской власти. Я говорю не конкретно о вас, Ваше Величество, а о ситуации.

— Согласен с уважаемым Кра, — кивнул архимаг. — И я уже говорил, что война станет затяжной из-за хорошей обороны Куртула и Нор’Алтела. Нор’Мастри всяко падет, а нам уже пора посмотреть на Север и его богатства.

Трое из семерых консулов проголосовали против. Все смотрели друг на друга, пока король созерцал черную пустоту и слушал.

— Ну что ж… — протянул Морнелий.

— Ваше Величество, не попирайте закон! — предостерег Кра.

— Грядут сложные времена, Кра… И нам нужен сильный Юг, скрепленный прочными узами.

— Я бы посоветовал вам отложить принятие решения! — не унимался ворон. — Дайте нам на обсуждение неделю. Возможно, кто-то передумает!

— Кра, Кра… — король покачал головой, украшенной простой короной в виде ветвей дерева. — Этот вопрос зрел больше года. Каждый из нас уже давно занял свою сторону.

— Но в свете новых сведений…

— Кра, вы забыли, кто здесь король? Я!

Ворон притих и лишь нахохлился. Военачальник кивнул, согласившись с доводами короля, ибо при ком, как не при короле, он смог устроить свое семейство. На лицо дипломата-нага набежала тень: готовый вот-вот зародиться союз с Нор’Мастри разбивал все его планы и договоренности с эгусовскими переговорщиками. Тем временем архимаг с презрением разглядывал перекошенное лицо Морнелия и думал только о том, как слабость правителя порой рушит королевства.

— Таким образом, — поднялся со стула король, держась за стол хилыми руками, — мы принимаем предложение мастрийцев. И занимаем их сторону в войне. Позовите осла… посла!

После перезвона колокольчиков створки дверей распахнулись. Дзабанайя вошел в зал, силясь скрыть волнение в спокойном шаге, но страсть на его лице, свойственная всем потомкам пустынных людей, с лихвой выдала его состояние. Войдя, он оглянулся и увидел, что створки дверей оставили открытыми. В его глазах скользнула неуверенность — отказ? Однако король мягко улыбнулся, что сразу же перекосило его лицо, и обратил свой отрешенный лик туда, где должен был стоять посол.

— Я принимаю предложение вашего короля, почтенный Мо’Радша, — сказал он.

— Ах, Ваше Величество! — лицо посла дрогнуло. — Ваша мудрость, как и мудрость консулов, не знает пределов. Я передам королю ваш ответ! Этот день можно считать началом великого союза, который принесет благо обоим народам!

— Время покажет. Обсудите детали возвращения в свои земли с достопочтенным Асуло. Совет… окончен.

В тишине раздались шелест парчовых одежд и шуршание бумаг писарей-воронов, которые все документировали. Поднявшись, консулы стали покидать Мраморную комнату в некоем недобром молчании. Король же тихонько окликнул своего советника.

— Илла… Илла, ты здесь?

— Конечно, Ваше Величество. Я всегда с вами.

— Пройди со мной в покои.

Поддерживаемый своей женой, Морнелий Слепой медленно направился из ратуши к Коронному дому. За ним вереницей последовала огромнейшая свита и советник, стучащий тростью. Чуть погодя они все добрались до темных покоев. Там большая часть свиты отсеялась.

Всю стену опочивальни короля вместе с окнами закрывали черные гардины. От этого в комнате царил мрак, тягучий и тяжелый. Наурика провела Морнелия за руку к широкому креслу и осторожно усадила.

— Подушечку подать? — поинтересовалась она.

— Нет. Будь добра, оставь нас с Иллой наедине.

Королева кивнула и, сложив руки на животе, медленно покинула спальню. Вслед за ней по приказу ушли камергер, трое немых рабов-евнухов и личный маг.

Когда дверь за ними закрылась и комната снова погрузилась в темноту, Морнелий устало откинулся в кресле, снял корону, затем шелковый платок и посмотрел пустым слепым взором туда, где сидел советник.

— Как ты себя чувствуешь, Илла?

— Терпимо, Ваше Величество.

— Сколько тебе осталось, по словам лекарей?

Илла вздохнул.

— Муатаб говорит, что десять лет.

— Десять… Хорошо, значит, я не останусь без тебя в эти сложные годы.

— Я с вами, Ваше Величество, — натянуто улыбнулся советник. — Я с вами до конца, как и клялся.

— Расскажи мне, что ты думаешь о Нор’Мастри и войне.

Илла задумался и оперся подбородком о трость, сидя в кресле. Думал он с минуту и наконец произнес:

— У Нор’Мастри не все так хорошо, как они заявляют. Мне доложили, что юронзии намереваются идти дальше, за пределы захваченного Рабского простора, желая расширить его. Несмотря на столь юный возраст, у сына Рингви Дикого проявляются недюжинные задатки лидера и военачальника. Боюсь, Ваше Величество, что его племена могут дойти вплоть до Джамогеры. А сатрийарайцы, спустившись с гор, тут же присоединятся к раздиранию Нор’Мастри. Мы нужны мастрийцам больше, чем они нам, и рассчитывать на то, что их доля в войне будет велика, не стоит.

— А что с нашей казной… Все ли так плохо, как вещал Кра?

— Кра все рассматривает в самых мрачных красках, радея за то, чтобы казну, будто гнездо, ворошили как можно меньше. Но он отчасти прав. Из-за дотаций рабовладельцам и расходов на укрепление Апельсинового Сада наша казна мало готова к большой войне, а надо понимать, что война будет затяжной. Мы сможем покрыть часть расходов займами у банкирских домов, но только часть. Однако выход есть, хоть и болезненный. Но необходимый. Если бы я предложил его на совете, то никто бы не согласился на союз.

— И что же ты предлагаешь?

— У нас, Ваше Величество, есть богатейшая на Юге знать. С ее ресурсами нашей казны хватит, чтобы собрать войска для осады даже Нор’Алтела. В закромах у этой знати золота в десятки раз больше, чем было в нашей казне в лучшие годы. Но знать наша старая, златожорствующая. А взять с нее придется много…

Король прокашлялся и тихо заметил:

— Вся наша знать, Илла, вскормлена на гагатовых землях, розданных с руки моих милостивых предков. Причем розданных в пользование на благо короне.

— Боюсь, что все уже об этом давно позабыли и считают земли исконно своими, — криво улыбнулся советник.

— Тогда нужно напомнить. Я даю тебе добро, Илла, подготовить законопроект. Устанавливаю срок — до праздника Шествия Праотцов.

— Как прикажете.

— Что еще нас ждет?

— Дворец постепенно окутает недовольство, и оно будет расти. После выхода закона о новом налоге мы в глазах аристократии предадим ее. А когда из Нор’Мастри вместе с девочкой прибудет и часть чиновников, начнется передел интересов и власти. Никто не захочет нести потери из своего кошелька.

Советник замолк и рассмотрел лицо короля, не видевшее света, а оттого белое и измученное.

— Продолжай, Илла. Не оставляй меня во тьме одного.

— Я бы рекомендовал вам усилить бдительность по отношению к консулату. Половина консулов не согласна, и они обязательно предпримут что-нибудь для того, чтобы сорвать сделку. Однако мы можем это предупредить.

— Ты хочешь организовать слежку?

— Да, но грязные дела из страха чтения памяти будут делаться не напрямую, а через косвенных поверенных. Я бы не стал полагаться на дворцовых соглядатаев в поиске изменников, а привлек бы сторонние гильдии, которые невозможно подкупить.

— Раум… — апатично сказал король.

— Да, Ваше Величество. Раум преданна, честна и исполняет клятвы, чего я не могу сказать о наших консулах. Она также поможет организовать безопасную переправу девочки из дворца Бахро. Если с Бадбой что-нибудь случится, то союз умрет, не родившись. Но чтобы Раум смогла проникнуть во дворец, мне нужно будет, Ваше Величество, получить власть над всеми этапами проверки прислуги. Маги Абесибо не должны обнаружить ее.

— Хорошо. Я передам тебе полноту власти и здесь, — кивнул король, и голова его по-шутовски свесилась на грудь. — Я рад, что хотя бы на тебя можно положиться…

— Спасибо, Ваше Величество, за столь лестные слова, но, боюсь, что все пройдет не так гладко, как хотелось бы. Грядут тяжелые времена… — помрачнел Илла. — Сейчас от представителей двора исходит не меньшая опасность, чем от Нор’Эгуса. На их месте я бы первым делом позаботился о смерти Бадбы. До появления наследника пройдет несколько лет, а у убийц будут в распоряжении магия, яды, гильдии. Причем опасность теперь угрожает не только девочке, но и вашим сыновьям. Но у вас их трое, а вот у Мододжо ребенок один. Чтобы оборвать союз, придется убить либо трех принцев, либо одну девочку, которой и так будет не рад весь двор. Я думаю, вы понимаете, какой вариант выберут…

— Понимаю… — вздохнул король.

— А еще я бы рекомендовал вам пересмотреть свое окружение и сократить доступ к королевской башне. Дело нешуточное, Нор’Эгус — богатое королевство, и у них хватит золота, чтобы послать даже мимиков. Их хоть и мало осталось и они сами скрываются от карающей длани закона, но до моих ушей долетают неутешительные слухи, будто Белая Змея, Зрячие и дети Химейеса рыскают по городам в поисках зачатых мимиками младенцев, которые уже с полугода начинают проявлять способности к оборотничеству.

Король вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Хорошо, но, Илла, тебе тоже следовало бы перебраться во дворец. Разве ты не рискуешь, проживая в особняке на краю Золотого города?

— Пребывание во дворце в свое время не спасло меня от белой розы, — улыбнулся печально Илла.

— Да… да, — сам себе кивнул король. — Но тебя успели спасти, потому что ты находился рядом. Если будешь в особняке, даже пара минут станет для тебя губительной. Яды и убийцы доберутся до тебя даже сквозь щиты.

— Вы правы. Я поразмыслю об этом.

— И к слову… Я знаю о слухах. Ну, о тех, что ходят вокруг тебя и того ноэльского раба, который прибыл с Вицеллием. Ты собираешься дать ему свободу?

— Позже, — Илла нахмурился.

— Почему же?

— В его истории есть темные пятна. И хотя я вижу, что моего раба держит при мне не только браслет, сотворенный вашим личным магом из Байвы, я не готов сделать признание перед двором. Сначала я хочу разобраться…

— Тебе осталось не так долго жить. Разве не желал ты сына? Я готов выказать ему благосклонность, Илла. Через три месяца день Гаара, и он может пойти по твоим стопам.

— Желал, Ваше Величество, — Илла натянуто улыбнулся. — Я благодарен вам за опеку.

— Так прими ее! Дай ему свободу, чтобы он видел в тебе не угнетателя, а благодетеля.

— Он не так прост, как кажется. Слишком мало рассказывает о своем прошлом. Поначалу я считал, что из деликатности он не хочет ворошить прошлое, связанное с Вицеллием, — Илла поморщился от упоминания Алого Змея, впрочем, как и всегда. — Но сейчас прихожу к мнению, что за плечами моего раба тянется долгая история. Я благосклонен к нему и благодарен вам, однако Раум отправилась в Ноэль, и я жду от нее доклада.

— Илла… — шепнул Морнелий.

Он медленно снял перчатку и протянул свою белую руку.

— Я желаю облагодетельствовать тебя, мой верный чиновник, ибо ты многое сделал для королевства. Так что прими мой совет как указ.

Илла Ралмантон, на лице которого мелькнуло смятение, посмотрел на белую руку с тонкими пальцами и припал к ней сухими губами в поцелуе. Морнелий криво улыбнулся.

Глава 5. Праздник Гаара

Элегиар. 2152 год, зима

Зима вновь спустилась на королевство Элейгию. Зима эта была без снега: слякотная и мрачная. Она выла жуткими ветрами, проносилась по черным равнинам, залетала в города и стонала в проулках, выгоняя смрад и вонь. Вздохнув, Юлиан приоткрыл глаза, потянулся на матраце и обнял свою подушку. Воспоминания о снежном Офурте, где буйствовала скрипучая зима, о том, как он грелся с семьей у очага, о том, как прекрасен Север с его высокими, точно крепости, сугробами постепенно покинули его воображение. Он вернулся мыслями к Югу, сел на своей кровати, вытянул длинные ноги и увидел посапывающих Дигоро и Габелия. Эти двое при всем их различии были схожи в одном: оба любили поспать.

«Три года. Я здесь уже почти три года», — думал Юлиан и вернулся мыслями к тому, что совсем скоро архивный ворон приедет из Багровых лиманов. Образы лениво плавали в его еще полусонном сознании, и он размышлял о милых суккубочках в борделях, о добродушном Габелии с его огромной семьей, о ворчащем Дигоро, у которого не было друзей, кроме мага-сладкоежки.

У окна заворочались.

— Какое сегодня число? — послышался сонный голос Дигоро.

— Второй день холонны, — отозвался Юлиан.

Элегиарцы пользовались календарем дюжей, который оказался очень удобным. Никто из них не вникал, что Холонна — это имя дюжа.

Дигоро потянулся в кровати.

— Славно. Скоро день Гаара. И прибавка к нему. Хозяин всегда щедр в этот праздник, — мечтательно протянул он.

— Разве жена не отберет у тебя прибавку?

— Поязви мне тут! — ощерился Дигоро и затем уже шепотом добавил сам себе: — Я с ней в этом году буду жесток… Не будет ей пощады, этой старой карге…

— Ты в том году о том же речь вел.

— А ты, гляжу я, слишком памятливый!

— Будь тише, Дигоро.

С этими словами Юлиан поднялся и прошлепал босыми ногами к столу, где лежали противоядия и травы. Там он открыл пузырьки: от борькора, от ала-убу, от леоблии — и принюхался, не пропали ли? Дабы не разбудить раньше положенного старого мага, он тихонько принялся собирать суму, но сначала вытряхнул из нее остатки сухой чернушки, которая завалялась на дне.

Дигоро, почесав лысеющую макушку, тоже покинул свою нагретую постель и встал рядом с напарником. Однако при виде того, как Юлиан на его глазах упаковывает большой флакон с противоядием от ала-убу в свою сумку, сонливое спокойствие спорхнуло с его лица. Он обнажил зубы и стал требовать:

— Маленький себе возьми, а этот — мне!

Юлиан мотнул головой и успел отодвинуть руку в сторону, перед тем как Дигоро вырвал из нее большой флакон.

— Пусть будет у меня, — спокойно сказал он.

— Отдай, говорю! — низкий Дигоро вздернул голову и рассмотрел нависающего над ним высокого напарника. И снова оскалился: — Гаар накажет тебя за неуважение к старшим!

— Да какая тебе разница, у кого будет флакон больше?

— Ты забываешься! Ты мой помощник, а не наоборот! Большой флакон должен лежать у меня!

— Отнюдь. Достопочтенный Ралмантон не обозначал такого статуса.

Габелий, проснувшийся раньше положенного из-за спора соседей, уже устало протягивал ноги в холодные тапочки. В его глазах стоял упрек.

— Ох, ну что за народ такой эти вампиры. Лишь бы погрызться меж собой, — сетовал он и тянул руки к декокту. — Дигоро, Юлиан! Ну будьте же умнее, именем всех богов, уступите уже кто-нибудь. Как дети малые…

Однако Юлиан не уступал и качал головой, а Дигоро рычал на него и в яростной беспомощности наблюдал, как большой флакон с ала-убу все-таки перекочевал в суму напарника. В конце концов он плюнул на пол, помял ладони и в немой истерике ушел к кровати, где стал одеваться. Юлиан победно улыбнулся, ему нравилось подтрунивать над вредным соседом, к которому он привык.

— Откуда в вас, демонических созданиях, столько энергии? — пожаловался Габелий, натягивая шерстяные чулки. — Воистину, отец ваш Гаар вдохнул в вас силу. Не то что в нас. Но поумерьте свой пыл, друзья… Скоро праздники, опять достопочтенный Ралмантон натрет мозоли… — Натянув теплое платье на внушительное пузо, Габелий поправил бороду и печально добавил: — И мы натрем. Ох и денек сегодня нас ждет, будем, как маги-неофиты, скакать…

* * *

А поскакать по этажам действительно пришлось. Множество раз Илла Ралмантон прошелся под кроной черного платана. Вслед за ним ходила гурьбой вся его прислуга: длинноногий и энергичный Юлиан, пышнотелый и вытирающий пот Габелий, язвительный Дигоро, два молчаливых охранника, Латхус и Тамар, а также камердинер с лекарем Викрием. Уже к обеду маг, страдающий от безмерной тяги к булочкам, плаксиво поглядывал на своих соседей по комнате. Он хотел получить хоть какую-то сердечную поддержку. И Юлиан ее выказывал. Он улыбался и хлопал его по плечу. Дигоро же в ответ на жалобы соседа лишь тихонько фыркал в духе, мол, нечего жаловаться, если прикладываешься ночью под одеялом к булкам.

То, что во дворце намечаются интересные события, стало известно уже ближе к вечеру.

Стоя в кабинете канцелярии, Юлиан как раз проверял на яды прибывшие из провинций послания и передавал их советнику, а сам же смотрел в коридор. Там плотным потоком текла толпа. Нашел в себе силы посмотреть в ту сторону и Габелий, устало развалившийся на стуле одного из писарей.

— Куда это они? — поинтересовался он, и под его набрякшими веками проскочила искра любопытства. Ничто так не придавало магу сил, как новый повод посплетничать.

Сбоку возник писарь Хроний, ворон. Он недовольно взглянул на занявшего его стул пышнотелого мага, но препираться по этому поводу не стал.

— Придворные, от малого до крупного чина, занимаются в зале обсуждением деталей церемонии в честь празднества Гаара, — каркнул он. — Королевская чета решила внести некоторые изменения в процесс празднества и шествия по городу. Возможно, изменения носят кардинальный характер, а возможно, и нет.

В ответ Габелий лишь небрежно отмахнулся. Он не любил воронов за неумение говорить по душам, за то, что каждое их слово было сказано так, точно готовилось быть занесенным в летописи. Продолжая глядеть в коридор, он устало растекся по креслу, отдыхая. Но тут Илла отложил один из ответов в провинцию, прошелся по нему печатью и поднялся. За ним поднялась и вся свита. Едва сдержав изможденный стон, поднялся и Габелий.

Со своей свитой Илла Ралмантон ступил в толпу, которая волнами отхлынула от него, и прошествовал вместе со всеми к ратуше.

Там, в церемониальных залах, собиралась толпа, которая о чем-то тревожно перешептывалась. Все толкались локтями, чтобы встать в первых рядах, выясняли, кому по статусу положено быть впереди, а кому — подальше. Явились по большей части вампиры. Шелестели накидки веномансеров, алхимиков, управляющих, помощников и камердинеров. Людей было немного, да и те, что стояли тут, пришли скорее просто праздно потратить время.

Юлиан догадался, что к грядущему празднику вампиров выбирают Вестника Гаара.

У задней стены зала на мягких подушечках в креслах восседали король Морнелий с королевой Наурикой, а подле них, по бокам, их отпрыски. Самому старшему, Флариэлю, едва случилось одиннадцать лет, и щеки юнца еще обрамлял пушок. Еще дальше от короля сидел его единственный брат Фитиль, со скукой разглядывая все вокруг и порой поглаживая своего белого чертенка.

Морнелий Слепой посапывал на троне, уткнувшись носом в плечо жены, и, кажется, его, апатичного, не волновали ни собравшиеся придворные, ни решаемый вопрос. Лицо его почти целиком укрывал шелковый черный платок, надетый под корону. Из-под платка виднелись лишь приоткрытый рот, слабовольный подбородок и жидкие пучки волос, вившиеся у тонкой шеи.

Пока король дремал, его жена Наурика Идеоранская сидела сложив руки на груди и задумчиво глядела на крохотного вампира перед ней.

Тот, лет примерно сорока на вид, разогнулся, и зоркий Юлиан заметил у него под костюмом края подкладок, чтобы впалая грудь и узкие плечи казались мощнее.

— Ваше Величество, вверяю себя вашему милостивому благорасположению! — напыщенно произнес он. — С великим почтением я, ваш покорный слуга, готов стать частью церемонии, заменив почтенного Ярвила, к коему питаю безграничное уважение. Сия церемония станет для меня великой честью, а для моих потомков — гордой памятью о скромном предке!

И вампир Горланзо еще раз отвесил глубочайший поклон, да с таким рвением, что едва не кувыркнулся. Из-под его шаперона выскочила прядка черных волос, и, сверкнув серо-синими глазами, он спрятал ее рваным движением обратно, отчего одно плечо тут же перекосилось — подкладка сдвинулась.

Наурика это заметила. Брови ее негодующе взлетели, и она поджала губы.

— Каков твой рост, Горланзо? — сдерживая гнев, произнесла правительница.

— Полтора васо, моя королева!

— А знаешь ли ты, каков был рост Гаара, когда он в 60 году вместе с другими Праотцами поднял из морских пучин Ноэль и повел свой народ на Юг?

— Конечно знаю. Это же наш отец, наш великодушный защитник и покровитель! — бледное лицо Горланзо с толстым слоем пудры, чтобы казаться еще белее, нервно подернулось. — Два васо, ровно два васо роста…

— Молодец, Горланзо. Ты понимаешь, зачем я об этом спросила?

— Да, понимаю, моя королева.

Бедняга Горланзо растерял последнюю уверенность в себе.

— Тогда иди, будь добр, освободи место следующему.

И Наурика строго взглянула на крохотного чиновника, который быстренько ретировался, чтобы не разозлить королеву еще больше.

В это время Илла величаво прошел по багровой ковровой дорожке, добрался до первых рядов и послал холодный взгляд стоявшим там придворным. Те, предпочитая не рисковать, отступили назад и в сторону, чтобы уступить место.

Дайрик Обарай, королевский веномансер, стоя рядом, приветственно кивнул и снова устремил свой взор вперед.

Следующим вышел длинный, как сосна, и уж совсем болезненно костлявый вампир. Он отделился от свиты Дайрика Обарайя, пропихнулся сквозь толпу, толкаясь острыми локтями, зацепил пышным рукавом Юлиана и выбрался к королеве. По каменному полу в резко наступившей тишине звонко цокнули туфли. Все — королевская семья, придворные — посмотрели вниз. Там сверкали украшенные камнями толстые подошвы диковинных туфель с каблуком, очень напоминающие копыта.

Король Морнелий ненадолго пробудился от дремоты, приоткрыл слепые глаза и поглядел перед собой пустым взором.

— Что это, Наурика? Что за шум? Кто-то посмел въехать в Торжественный зал верхом?

— Нет, мой дражайший супруг, — с лукавой улыбкой отозвалась королева. — Это просто расшитые золотом и рубинами мужские туфли Оганера, помощника нашего достопочтенного Обарая. Он, как я вижу, прекрасно знает, каким был рост Гаара.

За спиной королевы тихо захихикали фрейлины, а на лице Оганера, благо ненапудренном, промелькнула тревога. Король Морнелий обмяк и снова провалился в чуткий сон, с комфортом умостившись на плече жены.

— Ваше Величество, нынешние мирологи склоняются к тому, что Гаар был ниже заявленных двух васо и вполне мог умещаться в обычный рост. Но я… — Оганер, помощник Дайрика, а скорее его камердинер, понял, что ляпнул от нервов лишнее. — Я готов предложить Элегиару свои услуги!

— Услуги? Услуги, Оганер? Уж не ослышалась ли я, что ты расцениваешь данный чин не как дань уважения традициям, а как возможность поживиться за счет этих празднеств?

Качая головой от неудовольствия, Дайрик сложил руки на груди и обменялся взглядом с Иллой. Тот понимающе усмехнулся. Оганер же испуганно замахал в воздухе руками, встретившись с яростным взглядом королевы.

— Вы меня не так поняли, моя королева! Это величайшая честь для меня, возможно, лучшее, что я сделаю в своей жизни…

— Нет, Оганер, нет… Уступи место следующему!

Королева мрачно выдохнула и поправила обод короны на голове своего похрапывающего супруга.

Юлиан оглядел толпу, взволнованную и тревожную. По ней волнами прокатывался шепот; кто-то из вампиров робко делал шаг вперед, но тут же отступал, завидя предупредительный и грозный взор правительницы. Церемония продолжалась уже почти час, и ни один из кандидатов королеву не устраивал. Все устали, но в душе каждого теплилась надежда, что выберут именно его.

— Плечи разведи, Юлиан, и не сутулься, — раздался тихий, но требовательный приказ Иллы. — И делай шаг вперед.

— Что?!

— Живо пошел, тебе что сказали! — шепот прозвучал уже зловеще.

В довершение требований советник сильно стукнул по ступне Юлиана своей тяжелой тростью.

Сглотнув, Юлиан вышел вперед придворных и отвесил глубокий поклон. К нему тут же устремились сотни взглядов, больше негодующих: все знали, что он был рабом, несвободным. И хотя при дворце находились почитаемые и влиятельные рабы, например старший камердинер Ее Величества, евнух, однако вампир, стоящий перед королевой, никак не входил в их число.

— Ваше Величество, кхм, я… Если вам будет угодно, прошу рассмотреть мою кандидатуру. Меня зовут Юлиан. Я состою веномансером при достопочтенном Ралмантоне, — произнес он, уже догадавшись, зачем его сюда привели.

Над залом повисла тишина. Пока все молчали, Наурика смерила доселе незнакомого мужчину задумчивым взглядом, скользнула по его черной копне волос под шапероном, по белому лицу, а также высокой фигуре со стройным станом. Однако со стороны придворных уже поднимался гул и, медленно нарастая, разносился по всему залу.

Вперед, волоча за собой длинный хвост, выдвинулся консул Кра Офе’Крон, прозванный Чернооким.

— Ваше Величество, — каркнул он негодующе, — при всем моем большом уважении к нашему достопочтенному советнику Илле Ралмантону на роль Вестника божества выбирать раба — это само по себе надругательство над божеством! Прошу снять эту неподходящую кандидатуру!

Илла и бровью не повел. Лишь продолжал смотреть то на своего протеже, то на королеву.

— Достопочтенный Крон, — ответила Наурика. — Я согласна с твоим заявлением.

Ворон благодарно кивнул тяжелым клювом, который украшала золотая сеточка, и уже было развернулся, взмахнув по дуге хвостом, но королева продолжила:

— Однако, Кра, мне нравится то, что я вижу. Каков твой рост, веномансер Юлиан?

— Два васо, Ваше Величество, или, может, чуть больше, если рассматривать здешнюю систему мер…

После ответа Юлиан осмелился ненадолго поднять взгляд и рассмотрел лик королевы, встретившись с ней глазами. Затем снова уронил голову, как того требовали законы.

Наурика подперла подбородок пальчиком и хитро прищурилась. Она молчала, но взгляд ее карих глаз на бледном лице в объятиях черной шелковой ткани казался весьма и весьма довольным.

— Но он раб! — продолжал настаивать Кра, и позади ворона снова прокатилась волна негодования.

— Разве не выбирали уже рабов в качестве Вестников? Тем более у этого невольника нет магического клейма.

— Выбирали, Ваше Величество. За последние сто пятьдесят лет дважды, в 2035-м и в 2036-м. Однако хочу заметить, тогда это происходило из-за похода на Гайроскую провинцию. Почти вся родовая знать из вампиров отсутствовала, ведя под знаменами Элегиара войско. Прочие же не имели необходимых внешних качеств для участия в церемонии.

— Хорошо, — произнесла королева. — Раз так, то я готова рассмотреть другие кандидатуры, так как обязалась выбирать Вестника в соответствии с традициями. Раз уж вся наша знать собралась здесь в зале, то найдется еще кто-нибудь с двумя васо роста, с черными, как перья Кра, волосами, синими глазами и кожей цвета Севера?

Зал умолк. Все переглядывались, но понимали, что кому-то не хватало роста, кто-то был смугл, как полевой раб, другим недоставало синевы глаз. Так продолжалось некоторое время, пока Наурика, которая подперла подбородок кулачком и смотрела на своего дремлющего мужа, не устала ждать.

— Ну и? — громко спросила она, но недостаточно громко, чтобы помешать мужу посапывать. — Где желающие? Где, я вас спрашиваю?

Юлиан вертел головой, желая получить хоть какой-то призрачный шанс на достойного соперника. Но с каждым мгновением, завидя, как все опускали головы и терялись, он понимал, что остался один. Обернувшись, Юлиан столкнулся взглядом с Иллой Ралмантоном, однако тот нахмурился и указал краем трости в сторону трона. Веномансер все понял и посмотрел вперед в ожидании вердикта.

— Что ж… — подвела итог королева. — Нынешним законом, которому мы все подчиняемся, кажется, не запрещено выбирать Вестником Гаара раба. Верно же, достопочтенный Крон? Ибо вы радеете над сводом законов Элейгии.

Ворон Кра Офе’Крон, который был членом консулата и отвечал за казну, а также занимался проработкой новых законов, нахмурился. Как бы ни претила ему кандидатура раба на роль Вестника, законы он чтил и любил. А потому склонил увенчанную перьями голову и кивнул клювом, который от старости уже начал облезать.

Наурика ответно склонила свою обрамленную шелковым платком голову. И продолжила:

— Однако, насколько я знаю, согласно другому закону, «О рабстве», потребуется разрешение хозяина. Достопочтенный Ралмантон…

— Я позволяю своему рабу Юлиану участвовать в празднестве в качестве Вестника! — с готовностью кивнул Илла, произнеся это голосом, не терпящим возражений. — И даже более! Если он достойно покажет себя, то я готов даровать ему свободу.

В зале зашептали. Юлиан удивленно обернулся к своему покровителю, ненадолго задержав на нем взгляд.

— Дорогой мой супруг, — Наурика тихонечко тронула за плечо посапывающего Морнелия, и тот дернулся. — Как тебе кандидатура веномансера и раба нашего Иллы?

Сморщив лицо, король всхрапнул и только махнул рукой. Похоже, его совсем не волновал выбор Вестника. Морнелий, все достоинство которого заключалось в короне, весь кривой и косой, устало выдохнул и поднялся, чтобы удалиться в покои и отдохнуть. Под торжественную тишину королевская чета чинно вышла из зала, а за ней вереницей растянулась свита.

Коротко кивнув, Илла тоже отправился вслед за утекающими из зала придворными. Юлиан пошел следом, задумавшись. Он лишь в общих чертах знал, как праздновался день Гаара, да и то это были россказни купцов, прибывших в Ноэль, или истории местных, не присутствовавших там лично. Шествие через весь город, затем жертвоприношение на Молитвенном холме в храме.

Год назад, будучи еще садовым рабом, он даже из бараков слышал блаженные вопли вампиров, что гурьбой вывалились на улицы для отмечания празднества. И теперь он думал, как это все будет проходить для него. С каждой новой мыслью его все сильнее оплетало волнение: то ли радостное, то ли тревожное. Он понимал, что Илла радеет за него и, возможно, именно роль Вестника позволит ему сбросить рабские кандалы по закону, а не по просьбе, получив благосклонность жрецов и аристократии. Но Юлиана беспокоило, что советник всегда все утаивает и ставит других уже перед фактом. Какие еще интриги плетет Илла вокруг своего веномансера? Не потянули ли его сухие руки нити, ведущие в Ноэль?

Слухи множились и плодились быстрее полевых чертят, добравшихся до амбаров. Уже к вечеру, возвращаясь под покровом сумерек в особняк, носилки советника останавливали даже на улицах, поздравляя с утверждением его раба на чин. Илла же в ответ кивал, хотя и делал это пренебрежительно, будто через силу. А потом его паланкин продолжали нести дальше. Время так дорого стоило для Иллы, было для него высшей ценностью, и это же ценное время пустые люди смели занимать своими пустыми поздравлениями.

Уже в гостиной, рискнув перебить увлеченного лютниста, Юлиан подошел к советнику, который читал стихи на алом диване.

— Достопочтенный Ралмантон… — прошептал он, обходя будто выросших из-под земли Латхуса с Тамаром.

Илла не реагировал. Он продолжал скользить взором по строчкам на аельском языке, пока тщедушный лекарь натирал его впалую и костлявую грудь мазями.

— Достопочтенный…

Юлиан позвал еще раз, уже тише, опасаясь показаться излишне настойчивым. У старика был дурной нрав — тут сомнений не оставалось, — так что вызывать на себя его гнев не хотелось.

— Тебе все позже расскажут! — последовал короткий, но жесткий ответ. — Праздник через тринадцать дней. От тебя потребуется немного. С этим справится даже старая глупая дева!

Под тяжелым взглядом охраны Юлиан кивнул и скрылся в полутьме коридора, где присел в кресло и почувствовал на себе взгляд Габелия. Тот пожал плечами и потер плечо молодого товарища, дабы выразить свое сочувствие, ибо по природе своей Габелий был человеком добрым и участливым.

От Дигоро же последовала только ехидно-завистливая мина.

* * *

Ближе к полуночи, под прикрытием звукового щита, Юлиан пытался выведать у соседей по комнате все сведения о празднестве. Он знал, что Дигоро ежегодно, как истинный фанатик Гаара, посещал храм, а Габелий был на короткой ноге со многими мирологами и демонологами.

— Увы, ничего не знаю, Юлиан. То есть знаю, но не более твоего, — шептал маг. — Сам понимаешь, когда на улицах столпотворение обезумевших вампиров вперемешку со злой, уставшей стражей… Ну никакой разумный человек, наг и даже оборотень не покинет свой дом или цех! Жить-то всем хочется… Вы — создания мудрые, ибо живете долго, но врагу не пожелаешь встретиться с вами голодными. Уж, кхе-кхе, таково положение дел…

— Жертвоприношение в храме, — отчеканил Дигоро. — Это великая честь, когда твои руки обагрятся кровью, которой ты будешь поить знать! Радуйся, любой из тех, кого я знаю, жизнь бы отдал за такое!

— Об этом я прекрасно знаю, так что тут ты меня не удивил, — заметил Юлиан. — Мой вопрос, Дигоро, был о том, что происходит внутри, когда двери храма закроются. Много ли жертв на алтаре? И что от меня потребуется, кроме помощи жрецам?

— Много жертв… Весь пол в крови…

— Сколько жертв?

— Не знаю, — буркнул Дигоро, уже как-то пристыженно.

— Почему?

— Что ты пристал… Почему, почему… — И с губ вампира сорвалась толика правды: — Там цены для покупки места не сложишь…

— Как? — удивился Юлиан, зная, что Дигоро каждый год рассказывал, что бывал внутри. А потом его осенило, и он понимающе улыбнулся. — Неужели тебе никто не согласился занять столько монет?

— А я и не просил. Ишь, много ли чести… И вообще, правильно хозяин сказал. Там особого ума не понадобится, так что нечего и спрашивать!

С мерзкой миной на лице Дигоро встал и вышел из-под звукового щита, который вовремя снял Габелий. Затем лег на кровать, повернулся к стене, и до его соседей донесся прискорбный вздох. Действительно, как ни пытался Дигоро просить — и у банкиров, и у соседей по улице, — никто ему не давал в долг, уж больно скверный у него был норов. Да и просил он так, что скорее огрызался.

* * *

Спустя две недели

Из густого пара рождались милые женские ручки, которые поливали плечи и волосы горячей водой из бронзовых черпаков. Прикрыв глаза, Юлиан уже начинал со сладкой истомой подумывать, что все не так уж и плохо. Обычно, навещая баню, он всегда довольствовался быстрым омовением. Но сейчас ему пришла мысль, что в таком томном купании есть чрезвычайно приятные моменты, которые нужно будет обязательно повторить.

Он сидел, согнув ноги, в бадье, устланной простынями, чтобы не занозить мягкое место, и предавался наслаждению. От воды исходил густой запах целебных трав: фенхеля, ромашки, струнника и золотого шорлея. Лицо Юлиана уже было идеально выбрито, волосы подстрижены, а напротив ванны, на кресле, лежал костюм Вестника.

Рабыни Коронного дома перешептывались; на их прехорошеньких мордашках сияли клейма. Тут же рядом, наблюдая, стоял безмолвный Латхус.

Наконец слишком расслабившегося мужчину вырвали из мечтаний. Когда Юлиан вылез из бадьи, рабыни еще раз облили его едва теплой розовой водой, постелили на каменный пол подножную простыню и обтерли нагое, распаренное тело. Одна девушка потянула за веревочку — где-то вдалеке раздался перезвон маленьких колокольчиков.

Негромко скрипнула дверь. Из уже тающей завесы пара выросла полная и широкая фигура, и мужчина с чудаковатыми усами-перышками, бережно держа в руках наряд, подошел ближе. В нем Юлиан узнал церемониймейстера Его Величества, заведующего подготовкой к празднествам.

— Меня обязали все рассказать вам… — Не закончив речь, церемониймейстер нашел глазами лежащий на стуле ошейник и замялся, не зная, как обращаться одновременно и к рабу, и к такому уважаемому лицу, как Вестник. — Вам, Вестник, что делать…

С этими словами церемониймейстер уже было схватился за брэ, чтобы надеть его самолично, но Юлиан лишь замотал головой. Тогда пышный мужчина, уже не терпя возражений, склонился, чтобы помочь с шерстяными чулками под шаровары.

— Вас у дворца будет ждать повозка, и в сопровождении двух консулов вы будете доставлены к главному храму Гаара у тракта на Пущу. В храме вы будете встречены жрецами Гаара и во время молитвенной церемонии на священном алтаре прольете кровь девственниц и девственников, которую потребуется собрать…

— Что значит «прольете»? — хмуро перебил Юлиан.

— А, нет, это не то, что вы подумали. Нет-нет… — различив на лице Вестника негодование, церемониймейстер, надевая второй чулок, улыбнулся. — Это раньше жертвоприношения проводились с соитием, а сейчас, увы… — Он горестно вздохнул. — Запрещают. Пекутся о «благоразумном сожительстве». Вам нужно будет убить жертв: либо перерезать горло, либо ударом в сердце, тут как пожелаете. И, вскрыв артерии, вам надобно будет собрать в сосуд девственную кровь.

— Зачем же тогда нужны девственники, объясните мне, почтенный церемониймейстер?

— Обычай, — вежливо улыбнулся тот.

— Разве ж девственница чем-то отличается от не девственницы по вкусу крови?

— Лучше задайте этот вопрос жрецам.

Церемониймейстер с кряхтением встал, взял в руки нижнюю и верхние рубахи и принялся дальше одевать размышляющего вампира, который надеялся, что придется оборвать жизнь того, кто хотя бы эту самую жизнь уже видел. И пускай за тридцать один год, являясь бессмертным, Юлиан убил более трех сотен человек, почти всегда это были люди старше среднего возраста, осужденные на смерть за опасные преступления: изнасилование, убийство, бунт.

Чтобы не стяжать неудобную славу убийц, вампиры Ноэля старались брать лишь то, что так или иначе должно было умереть. На Срединном Юге у вампиров сформировалось иное представление. Они делили людей на два класса: свободные и рабы — и всегда глядели сквозь свободных, не допуская, даже мысли о том, чтобы вцепиться тем в глотку. В рабах же они никогда не видели людей, различая лишь цену на еду, которую диктовал рынок. Старые, немощные и больные стоили дешевле, а молодые, здоровые и красивые — дороже.

— И что же дальше, почтенный церемониймейстер? — Юлиан позволил надеть на себя парчовые узкие шаровары чуть ниже икр с росписью лиственными узорами платана. — Каким образом будет проходить церемония? С жителями города? Как долго я буду занят в храме?

— Нет, для горожан уготовано другое причастие, и оно, как бы выразиться деликатнее, попроще. Вам не нужно будет на нем присутствовать, ведь ваша роль на этом празднике — пролить освященную кровь и донести дары Гаара только до почтенных и достопочтенных господ в храме. Это великая честь! Вы будете касаться всех знатнейших вампиров нашего города, вступая с ними в таинство доверия!

Церемониймейстер, имени которого Юлиан так и не узнал, распрямился. Он нашел глазами последнюю деталь нарядного костюма, а именно богатую и красивую, из шелковой ткани с золотыми узорами мантию цветом под стать блестящей темной шевелюре Юлиана, и цыкнул на стоящих стайкой рабынь. Те разбежались. С самым наиважнейшим видом придворный обвил мантией высокого и худого Вестника.

— Ах, как хорошо села! До чего же ладно вы скроены, высоки и темноволосы, словно рождены подле самого шва на Дальнем Севере, — лесть привычно сорвалась с полных и растянутых в услужливой улыбке губ, и церемониймейстер принялся безостановочно охать.

— Что делать дальше? Расскажите до конца, как вас обязали. Когда я буду свободен?

Юлиану не нравилась туманность речи церемониймейстера, который облекал все в скользкие формулировки. Тот же, улыбаясь, достал из-под балахона кошель и извлек оттуда шесть перстней с рубинами и гагатовыми камнями.

— Ах да, да. Прошу меня простить, слегка забылся. Кхм, так вот… Вы будете свободны, когда закончится причастие господ, а верховный жрец, Симам, закончит молитву Праотцу нашему Гаару. К слову, достопочтенный Симам проводит служения в храме уже больше пятнадцати лет, так что он и подскажет вам, и поможет. Вам в помощь также будут выделены несколько жрецов. Насколько я знаю, в причастии намерены участвовать и господа из северо-западных провинций.

— Понятно…

— А когда закончите, достопочтенный Симам позволит вам быть свободным. Скорее всего, вместе с достопочтенным Ралмантоном вы отбудете в его дом.

— Хорошо.

— И да… Кхм. Если что, то все эти драгоценные камни на вас учтены и будут пересчитаны после обряда. Нет, нет! Не глядите на меня, Вестник, таким ледяным взглядом, я ни на что не намекаю — это всего лишь правила, и я обязан был известить вас о них.

В завершение разговора церемониймейстер склонился над сумой и достал оттуда духи, обрызгав Вестника парфюмом из мирта. Где-то под потолком звонко запели маленькие колокольчики. Время пришло.

— Да пребудет с вами Гаар. Вас уже ждут.

Вслед за покинувшим купальню Юлианом последовал и вечно безмолвный Латхус, озираясь в поисках опасностей для охраняемой им персоны.

За Юлианом шлейфом тянулась тяжелая черная мантия, обильно усыпанная в плечах гагатовыми камнями и золотом. И хотя рабский обод так и остался лежать на кресле в купальне, а костюм сидел как влитой, что-то все равно стесняло Юлиана. Он попеременно то поправлял ворот, то оттягивал манжеты. И чувствовал себя, в общем-то, крайне неудобно. Как человек, недостойный быть в храме и поить вампиров кровью из своих рук…

* * *

Заря уже занялась, но солнце еще пряталось за кольцами высоких стен, едва подсвечивая их. В этом сером, угрюмом утре вампир, борясь с ветром, заспешил к двум консулам, сидящим в повозке: Илле Ралмантону и Дайрику Обараю. Их повозка качалась из стороны в сторону под напором северного найдала. Юлиан сел напротив консулов. Повозка тронулась, копыта звонко зацокали по мостовой.

По бокам выдвинулась охрана из магов, которая воздвигла вокруг важных особ магический щит. Теперь ветер с яростью бился о щит, который под его порывами мерцал и светился радужными всполохами. Однако внутри стало тихо.

Юлиан с интересом рассматривал Дайрика Гаар’Обарая, лучшего ученика Вицеллия и преемника его чина, желая узнать, каков же его облик. Дайрик отвечал встречным взглядом. Его карие, ясные глаза изучали сына учителя из-за прорезей маски, но изучали с небрежностью, как нечто мелкое и презренное. Наконец королевский веномансер лениво разлегся на подушках, сполз, вытянул вперед ноги, чем заставил раба подобрать свои. Затем он так же вяло повернул голову к Илле и спросил немного безучастно, будто обращаясь ко всем и ни к кому одновременно:

— В этом году снова безумный ветер. Хорошо, хоть они дошли своим умом сделать щит…

— Обычное явление… — мрачно отозвался старик Илла, вцепившись в любимую трость костлявыми пальцами. — Перед весной всегда на неделю-две поднимается порывистый найдал.

Дайрик смолчал, видя, что советник по своему обыкновению снова не в духе.

Покачиваясь и гремя колесами, крытая повозка покинула господский район и продолжила свой путь по широкой мостовой, которую стали окаймлять вампиры. Кто-то, по всей видимости, уже давно стоял здесь под шквалистым ветром в ожидании проезда Вестника. Иногда, расталкивая толпу фанатичных вампиров, с улиц на улицы перебегали боязливые люди, чтобы как можно быстрее достичь цели и скрыться с глаз. Их провожали охочие до крови взгляды. Дайрик отодвинул занавесь из алого бархата и вгляделся в этих вампиров, которые густо облепили улицы. Многие из них уже посетили утренние причастия в храмах, разбросанных по всему городу. Многие держали в руках фиалы — символ Гаара. У кого-то на губах уже алела кровь. Взгляды, пьяные, безумные и остекленевшие, провожали повозку, словно там сидел сам Гаар.

Дайрик усмехнулся в презрении, скривился.

— Блаженные создания… — заметил он с отвращением. — Они неспособны даже держать себя в руках. И снова будут смерти каких-нибудь глупышек с регулами, которые рискнут выйти сегодня ночью из дома. Снова оборотни Рассоделя будут выть от счастья, как голодные псы, когда цена на трупы ненадолго упадет на мясном рынке. Какая же низость, какое скотство…

Илла и Юлиан молчали. Старик был не в духе и гладил рубин в своем посохе, а раб отрешенно смотрел на изуверских вампиров, которых становилось все больше. Тогда Дайрик Обарай, пребывая в некотором состоянии скуки, перевел свой ленивый взор на оцепеневшего Юлиана и обратился уже к нему:

— Я сомневаюсь, что отец наш Гаар выглядел как доморощенный цыпленок. Будь увереннее и расправь плечи. Не подведи ожидания своего хозяина, раб…

Юлиан лишь шире расправил уже и так разведенные плечи, нахмурился, но смолчал, ибо по законам не смел даже слова сказать стоящему по статусу много выше него. Повозку сильно тряхнуло, и, сморщившись от болезненного толчка в спину, старик Илла распрямился и оперся о трость, злобно зыркая по сторонам.

Дайрик растекся по подушкам, коих было более двадцати, и посмотрел на устланный черным бархатом потолок.

— Все хотел поинтересоваться, достопочтенный Ралмантон, — протянул он апатично. — Вам не кажется странным, что мода на изящные, родовитые лица в этом году сбоила?

— К чему твой вопрос? — Илла метнул ответный колючий взгляд, задержал его на Дайрике, пока тот не отвел глаза.

— Я к тому, что выбор королевы очень быстро остановился на диком северном рабе. Мне показалось, Ее Высочество даже не раздумывала над этим выбором, словно следуя какой-то… договоренности.

— Порой во вмешательствах извне разные создания, желающие протолкнуть своих родственников с легкой руки, видят какие-то несуществующие договоренности.

Дайрик недовольно приподнялся на подушках.

— Достопочтенный Ралмантон! Шанс воспользоваться привилегиями, данными титулом Вестника, разумнее давать тому, кто сможет им грамотно воспользоваться. Что вы на это скажете?

— Скажу, что женщины не всегда руководствуются разумом, — усмехнулся Илла.

На лицо Дайрика набежала тень, но он смолчал.

А ветер все усиливался, рос в размерах и силе и теперь клонил к югу даже крепкие платаны вдоль дороги. Кусты же, уже расстелившись перед мощью северного найдала, и вовсе лежали ветвями на земле, словно вымаливая у богов ветра пощады. Качались и вампиры вдоль дороги, но уже от внутренней бури из чувств, накрывших их с головой.

Повозка вынырнула из тени ворот Мастерового района. Утопая в грязи, кони повернули влево и отправились к реке, но, не доехав до нее с двести-триста шагов, вильнули вправо. Повозка потащилась к храму Гаара, вдоль мельничных прудов и платановой рощицы, мимо хлебных полей, пока не стала подниматься на холм. Все это время Юлиан наблюдал огромную толпу, которая также стекалась к вершине холма. Ремесленники, низшие придворные, нищие — все вампиры шли по дороге и отходили в сторону, проваливаясь в грязь по колено, чтобы пропустить вооруженное шествие. Те, кто был верхом, подгоняли своих коней. Бедняки-вампиры тянули к повозке руки, и ветер доносил обрывки их молитв.

* * *

Наконец повозка остановилась у белокаменных ступеней.

Юлиан вылез последним и поднял голову. Над ним грозно возвышался, слепя своей белизной, храм. Храм этот был перестроен из старого полсотни лет назад на пожертвования прошлого советника королевства, Чаурсия.

Все знали, что прошлое святилище было мрачным и черным. Оно пугало кровавыми жертвоприношениями. Пугало оно и голодными вампирами, облепившими его ступени. Нехорошее это было место — злое, как поговаривали в Элегиаре. Но после того, как храм перестроили и сделали его из белого мрамора и гранита, а вокруг него организовали дозоры, миролюбивее оно не стало. Вокруг вечно пропадали люди; местные деревни и рабские плантации часто недосчитывались поутру одного-двух человек.

Храм уже окружила огромнейшая толпа из вампиров. Юлиан, Илла и Дайрик с воинским сопровождением вошли внутрь. Не горело ни одной свечи. Огромный зал с чередой колонн вел к статуе Гаара, щедро расписанной золотом. Этот Гаар, мантия которого сливалась со стеной, напоминал во тьме скорее пугающего грима, нежели бога. Он нависал над тремя жертвенными алтарями, довлея над ними. В руках у статуи покоился золотой фиал.

Аристократия и богатые вампиры города стекались внутрь, занимали места. Тускло сверкало золото, а по святилищу разливался запах духов и жажды крови. Звенели украшения, ибо знать облачилась в лучшие одеяния. Илла Ралмантон и Дайрик Обарай устроились в первом ряду.

Снаружи же продолжал исступленно вопить простой народ, пытаясь пробиться внутрь, чтобы участвовать в главном причастии. Однако стражники не пускали их и откидывали тупыми концами алебард, как зверье.

Юлиан пытался идти величаво. Однако на него навалилась странная, холодная апатия, и в состоянии какой-то внутренней пустоты, чувствуя тяжесть лишь в районе живота, он дошел до жреца Гаара и встал рядом.

Когда все ряды заполнились, двери храма с грохотом закрыли. Все находящиеся внутри оказались отрезаны от внешнего мира. Помещение застлала чернота. Вокруг трех алтарей, одного большого и двух поменьше, зажглись свечи. Они колыхнулись во тьме.

Воцарилась тишина.

Все обратили свои взгляды к холодному каменному жертвеннику, укрытому белоснежным покрывалом, и к жрецу с Вестником. Видя, что Вестник неопытный, Симам, верховный жрец — этот вампир с неистовым взглядом старого фанатика, с этой глубокой морщиной, засевшей между широкими бровями, и с видом покойника, — подозвал его к себе.

Затем, неожиданно громко для своего тщедушного телосложения, он начал говорить. Голос его, басистый и властный, эхом отдавался под высокими сводами и звучал раскатами в сердцах.

Все слушали.

— Дети Гаара! — страстно воскликнул Симам и воздел к небу широкие рукава алой мантии. — Сегодня великий день, когда наш Праотец услышит мольбы и ниспошлет благо детям своим! Детям, которые верны и помнят, кому обязаны жизнью и происхождением, в коих течет его мудрость, его жизнь, его семя!

Юлиан вздохнул, стоя рядом с оглушающе громким жрецом, и оглядел всю колышущуюся фанатичную толпу. Глаза вампиров распахивались. В их взорах читалась набожная смиренность, а к ней примешивалось и нечто звериное, вырастающее в них, но пока сдерживаемое.

Жрец начал долго читать молитвы. Время смешалось с полутьмой; голос Симама то гремел, то стонал, то разливался певучей песнью. Жрец играл с голосом, как играют боги со своими детьми. Юлиан был не из тех, кто верит первому слову проповедника, а оттого всегда считал себя далеким от божественных празднеств, но сейчас и он невольно почувствовал, что тело его вдруг оцепенело, душевные струны задрожали, сердце наполнил благоговейный жар, а голова очистилась от мыслей о бытии. Сам того не желая, Юлиан стал частью обряда, поддался его власти и чарам. Хотя в глубине души скромный голос и задавал вопрос: «А не лишний ли ты здесь, бывший человек?»

Наконец прозвучали нужные слова.

— …И сегодня мы воздадим отцу нашему Гаару, почтим его имя, закрепив его на наших устах, омытых кровью!

Юлиан отвел взор от лица Иллы, на удивление умиротворенного, и попытался сосредоточиться, но перед глазами начало плыть.

Из-за статуи Гаара возник жрец в черной мантии, ниже рангом. Он вынес тонкую фигурку и возложил ее на алтарь. Фигурка была укрыта полотнищем, а из-под него выглядывали бесчувственная женская ручка и белые стопы — девушка спала.

Когда ее тело уложили на белоснежное покрывало алтаря, жрец Симам распахнул шкатулку. Он извлек оттуда тонкий, изогнутый кинжал с невероятной остроты лезвием. Затем, ненадолго подняв его над головой, отчего по толпе прокатилась волна возбуждения, Симам вложил его в подставленные ладони Юлиана.

Клинок был на диво бесплотен и неощутим. Но лег он в руки тяжелым бременем. К Вестнику, облаченному в иссиня-черный костюм, украшенный алым атласом и драгоценными камнями, обратились взоры всех присутствующих.

Юлиан развернулся к жертве, которую заранее опоили снотворным.

И тут зрение его будто потеряло прежнюю зоркость. Теперь он с дрожью видел перед собой лишь дремлющую тонкую фигурку. Правой рукой он сорвал полотнище, и оно подлетело ввысь, а потом тяжело упало к ногам первых рядов.

На алтаре лежала облаченная в рубаху из шелка девчушка: еще щуплая, юная, но уже с очерченными женскими прелестями. Лицо ее было цвета снежной белизны, веки с черными ресницами дрожали в насланном снотворным сне, а головка покоилась в ореоле пышных каштановых волос. Девушка не казалась рабыней, разве что из комнатных, потому что не было в ней ни капли деревенской огрубелости. И даже ручки на ощупь были что пух.

На алтарь и Вестника все смотрели в томительном ожидании. Зал затих, боясь проронить и слово. Все страшились осквернить священную тишину. А между тем в голове у Юлиана пульсировала лишь одна мысль: «Человек… человек… бывший человек… но уже не человек… не человек…»

С прерывистым дыханием он погладил жертву по трепетной белой шее и сглотнул слюну. Недолгим взором он окинул сидящих в зале вампиров. Ни у одного не увидел в глазах ни капли жалости — лишь звериное томление. «Что толку надеяться, что я не убийца, и пытаться оправдать себя? — думал он, сжимая крепче рукоять клинка, украшенную рубинами. — Я убийца. И от этого заявления самому себе мне ни тошно, ни сладко. Я принял его как данность, хотя это далось мне тяжело и я тешил себя десятилетиями, что убивал лишь виновных. Но сколько среди убитых было оговоренных завистливыми соседями, сколько смутьянов поднимали бунты ради блага своих нищих и голодных детей?»

Он ударил в сердце, коротко и жестко. Глаза жертвы в тот же миг распахнулись. Острая боль вырвала ее из мира снов, и Юлиан увидел последний взгляд этого бедного, невинного создания, чья жизнь закончилась в угоду несуществующему богу. Вестнику поднесли огромную золотую чашу, и, перерезав жертве горло, он набрал ее до краев. Под сводами храма растекся благоухающий, густой запах крови.

В зале продолжала стоять гробовая тишина.

Следуя указаниям жрецов, Вестник с чашей, полной крови, спустился с лестницы и ступил к вампирам, сидящим в креслах. Следом за ним двинулись прислужники, которые несли в руках яхонтовые кубки.

Сначала он остановился у консулов Иллы Ралмантона и Дайрика Обарая. Взяв два кубка, он зачерпнул ими крови до краев и передал консулам, касаясь их рук своими. Все это время верховный жрец молился и что-то исступленно кричал, но Юлиан его не слышал, будто оглохнув. Илла обхватил костлявыми пальцами кубок и с горящим взглядом испил крови, которая должна была даровать ему здоровье Гаара. Его примеру последовал и Дайрик, перед этим отстегнув золотую маску. Храму явилось лицо, правая половина которого была обожжена, судя по всему, какой-то кислотой.

Тем временем на алтарь лег уже следующий несчастный человек. Опоив первые ряды священной кровью, Вестник вернулся к алтарю, где ему опять вложили в руки кинжал. До сих пор видя перед собой лицо первой девушки, он быстрыми ударами убил следующих жертв. Затем снова наполнил чашу. Мир вокруг него сузился до кинжала, опоенных снотворным жертв, чаши и мертвенно-бледных лиц знати. Не видя ничего более, он почувствовал, как руки его обагрились кровью, как обувь стала липнуть к полу. Один из прихожан, почтенный Лукини, чиновник налогового дома, во время причастия к кубку случайно опрокинул его. Кровь разлилась на пол. Вестник наполнил кубок по новой, снова подал его прихожанину, тот жадно припал сначала к напитку, потом вдруг к руке дающего, принялся страстно целовать ее кровавыми губами. Юлиан смутился. Опоив еще часть аристократии, он вернулся к алтарю. Время замерло. Молодых девушек и парней выносили друг за другом, спящих, клали на залитые кровью жертвенники, и Вестник забылся, скольких уже убил… Десять? Двадцать? Пятьдесят?

Когда знать напоили священной кровью, пир на этом не остановился. Симам подал чашу самому Юлиану, и тот, понимая, чего от него хотят, тоже начал пить, пока разум не оплело чувство опьянения. Где-то в стороне вскрикнул не вовремя проснувшийся юноша, чьи вопли тут же сменились предсмертным стоном, ибо ему в шею вцепился один из жрецов. Кровь лилась на пол ручьями. Кубки опрокидывались. Расписанные драгоценностями костюмы обагрились алым. Илла жадно пил уже третий кубок, пока над ним не нависал лекарь Викрий с требованием соблюдать меру из-за раздраженного желудка. Лицо старика было перемазано кровью, и он вытирал его рукавом, придавая бледному лику еще более пугающую красноту.

Юлиан прошел по липкому полу, чувствуя, как пристает к камню обувь, и поднес одной пожилой аристократке кубок. Та привстала, обхватила пальцами дающую руку и жадно припала к кубку. Затем, безумная и пьяная, обвила шею Вестника, и он почувствовал на губах поцелуй.

Причастие обратилось в кровавую попойку.

Безумие стало охватывать знать. Сдержанность растворялась в густой завесе запаха крови, а восковые лица были измазаны красным. В углу храма лежало уже более пятидесяти трупов, соки из которых вытянули между делом. Кто-то из аристократии тянулся к телам, растеряв всякое благородство и ощущая вложенную в них Гааром звериную сущность.

Пиршество продолжалось долго. Юлиану показалось, что на Элегиар опустилась ночь. И все же молитвы жреца Симама стали не так яростны, сам жрец охрип, а часть знати, пьяная, и вовсе, распластавшись, возлежала в креслах. У стен стояла безмолвная храмовая стража из евнухов, а кровь каждого убиенного пробовали перед укладыванием на жертвенник веномансеры. Но делалось все так тихо и осторожно, что казалось, будто только аристократия и находилась в храме, ибо все действо крутилось вокруг нее и для нее.

Наконец голоса стихли. Юлиан уже шатался: то ли от опьянения, то ли от усталости. Он видел осоловелые глаза вокруг себя, видел их покровительственные взоры, ибо теперь, став Вестником, кормящим с рук, он подозревал, что стал для господ на ступеньку выше. В конце концов до его замутненного сознания донеслись обращения жрецов. Все вампиры приподнялись в креслах, начали приводить себя в порядок, ибо не было здесь камердинеров и слуг — все остались снаружи.

Спустя время с глухим звуком двери храма отворили, и яркая полоса света прорезала тьму. Все ослепли после блаженного мрака.

Юлиан посмотрел на свои залитые кровью руки, словно окунул их в чан по локоть, и ему отчего-то вспомнились три брата в тюрьме Брасо-Дэнто. В каком-то немом отупении с позволительного кивка Симама он последовал за Иллой. Тот тоже шел, покачиваясь, хотя с каждым шагом тело его, доселе расслабленное, стало напрягаться, возвращаясь к обычному состоянию ожидания опасностей. Где-то впереди зашумела стража. Раздались истошные вопли верующих. Под охраной качающаяся аристократия вышла из дверей храма и прищурилась. Кое-кто одергивал себя, приводил в надлежащий вид одежду. Дайрик надевал золотую маску. К кому-то бросилась прислуга, которую не пустили внутрь на таинство. Кто-то из аристократии еще словно не понимал, что происходит.

Юлиан брел вперед и смотрел по сторонам, разглядывая всех вокруг словно через призму. Но холодный воздух стал отрезвлять его, а буйный ветер взметнул на нем одежды, поторапливая. Разглядывая блаженные лица выходящих из храма, он вдруг понял, что они счастливы. Искренне счастливы. А вот он до сих пор вспоминает лицо убиенных. И вдруг печальная мысль осенила его. Никто из вампиров никогда не задавался вопросом — убийца он или нет. Вампиры всегда убивают ради сытости и наслаждения, ограничиваясь лишь вопросом законности убийств, ибо это их сущность, ибо они хищники. А задается ли хищник вопросом, убийца он или нет? Отчего-то Юлиану вспомнилась беседа с Горроном де Донталем много лет назад, и только сейчас он по-настоящему понял вложенный в нее герцогом смысл. Каждая его сделка с совестью, приближающая его ко мнению, что он убийца, отдаляла его от вампиров. Ибо те убийцами не были. Не была убита для них девственница на алтаре, было проведено жертвоприношение их любимому богу.

Что ж, размышлял он печально, человеческое прошлое не сотрешь даже тысячами убийств…

И вот он уже возвращался. К нему тянули свои руки опьяненные вампиры. Однако Вестник на них не смотрел, пребывая в задумчивости. Он знал, что запомнит этот день надолго.

Юлиан сел в ту же повозку, и до его слуха, отошедшего от странной глухоты, донеслись пронзительные вопли. Он оглянулся. Перед храмом образовалось столпотворение. Нищие вампиры, огрызаясь, кидались на залитый кровью пол у входа, вставали на колени и слизывали кровь, цена которой в последние годы стала неподъемной. Ненадолго Юлиану показалось, что в этой возне из сплетенных тел он услышал возгласы Дигоро, устремившегося к алтарям.

Илле Ралмантону помогли взобраться по ступеням, и он буквально рухнул в подушки, так как здоровье его за последний год сильно пошатнулось. Юлиан присел рядом. И снова напротив устроился Дайрик Обарай, королевский веномансер. Возничий на облучке хлестнул лошадей, и они повезли молчаливых и забрызганных кровью господ к особняку. Впрочем, ни господ, ни пирующих в городе вампиров их облик, обагренный кровью, не беспокоил: город сейчас принадлежал им.

Дело близилось к полудню. Пустынные улицы, унылые и серые, протягивало мерзким ветром. За версту не было видно ни одной живой души. Ставни заколотили. Магазины закрыли до следующего дня. Город будто вымер. Где-то вдалеке, со стороны трущоб, чуткий слух Юлиана различил женские крики о помощи, сменившиеся стонами боли. Затем все это скрыл в себе ветер, который завыл с новой силой.

По небу ползли тучи, обещая разразиться либо дождем к вечеру, либо мокрым снегом ночью, если успеет похолодать.

— Ну что ж… — апатично протянул Дайрик, пока повозка гремела колесами по выложенным плиткой улицам. — Все прошло как должно. Но, впрочем, вы в роли Вестника, достопочтенный, выглядели много убедительнее. — Дайрик снова попытался раскидать ноги, но уперся в Юлиана. Тот не уступил. — Вы, пожалуй, были лучшим Вестником на моем веку…

Илла Ралмантон не ответил. Лишь сцепил пальцы одной руки вокруг трости, а другой вытирал морщинистые губы, чтобы привести себя в порядок. Казалось, своим старческим взглядом он следит за дорогой сквозь плотные шторы, но глаза его были затуманены.

— В твоих словах сквозит больше лести, чем истины, Дайрик, — наконец произнес он. — От Вестника в церемонии требуется слишком мало, чтобы судить о качестве его работы, с той лишь разницей, что раньше церемония была куда более зверской. Лучше расскажи, как продвигаются исследования белой розы.

— Увы. Мы больше разводим антимонии, чем движемся дальше. После сведений от вашего раба о том, что в производстве яда использовалась перегонка из животного сырья, мы хоть и сузили круг методов, но результата не добились.

— Следы использования белой розы находили в других землях?

— Нет, — лениво вздохнул Дайрик Обарай.

— А чем тогда отравили наместника Дюльмелии? Ходят слухи о белой пене, извергаемой им изо рта перед смертью.

Дайрик, кажется, скривился под маской.

— Много чего говорят, достопочтенный, но это не следы белой розы, а обыкновенная реакция борькора на вино, которое выдерживают в свинцовых чанах для сладости. Именно им наместник запил отравленную тушу цапли. Те, кто выкупил у Вицеллия секрет белой розы, не торопятся явить ее силу, что странно и необъяснимо с точки зрения логики, ибо яд этот надо вовсю использовать, пока на него у веномансеров нет ответа…

— Ищите! — обрубил Илла и вцепился в веномансера колючим взглядом. — Нужно отыскать противоядие до войны!

— Я понимаю, достопочтенный… Однако мой учитель умел хранить секреты, стоит отдать ему должное. — Тут Дайрик увидел, как вспыхнули холодным огнем глаза советника, и перестал распространяться о достоинствах Вицеллия, а затем посмотрел на Юлиана. — Но вы можете помочь в исследованиях, если позволите мне взять в Ученый приют вашего раба. Среди магистров ходит слух, что он долгое время принимал этот яд. Как знать…

— Нет, — оборвал Илла. — Ищите!

Дайрик лишь лениво дернул плечами, понимая, что старик не желает пускать по стопам Вицеллия своего раба, о котором все уже знали, что он — сын Иллы Ралмантона.

Повозка остановилась у ворот особняка советника. Консулы выбрались наружу и под вой ветра спешно исчезли в проеме двери. Холодные порывы бросались на окна, и весь дом трясся от основания до крыши. Зимы в Элегиаре не баловали ни снегом, ни крепким морозцем, но были щедры на лютые ветра, которые разгонялись на равнине.

Юлиан, словно тень, последовал за господами и сел рядом с Иллой, который благодушно позвал его. Чуть погодя явилась прелестная суккуб Лукна, звеня украшениями, и ее голос песнью разнесся в особняке. Пела она нежно, спокойно, потому что характером была покорна, не как Сапфо. Чуть погодя к ней присоединились и другие дети Зейлоары: флейтисты, лютнисты и модный менестрель Парфоло.

Дайрик Обарай, лежа на подушках, наконец отстегнул золоченую маску в виде коры и вновь показал свое лицо. Теперь Юлиан смог разглядеть его в ясном сознании. К его удивлению, Дайрик был моложе, чем казалось поначалу, потому что маска сильно приглушала его голос, делая старше. Правая половина лица: смуглого, обрамленного остатками каштановых бакенбардов, — была сожжена какой-то мощной кислотой. Тонкие губы укрывала темно-розовая корка, а ухо и часть волос и вовсе отсутствовали. Что же это, последствия неосторожного обращения с карьением?

Да, вероятно, карьений, думал Юлиан, ибо он так же когда-то сжег на лице кожу до мяса, когда по ошибке залил для разведения воду в кислоту, а не наоборот. Тогда карьений резко нагрелся и выбросил облако разъедающего пара в лицо незадачливому веномансеру, отчего тот ослеп на один глаз на добрый месяц. Надо ли упоминать, как безудержно и зло хохотал Вицеллий Гор’Ахаг, наблюдая за страданиями своего ученика? Лить кислоту в воду — вот золотое правило, запомнил на всю жизнь Юлиан. Но у него, к счастью, все зажило, а вот лицо Дайрика носило на себе пожизненный отпечаток его ремесла — ремесла опасного, не прощающего ошибок.

* * *

Дело близилось к вечеру. Ветер усилился и ревел в трубах, пока флейтисты пытались перебить его яростный рев музыкой. Зажгли сильфовские лампы. Наконец Дайрик Обарай поблагодарил за прием и покинул особняк вместе со свитой. Ему помогли подняться в прибывший паланкин рабы, и, потерявшись за занавеской из темной ткани, королевский веномансер отправился во дворец, в Ученый приют, где и жил. Чуть позже исчезли и музыканты.

Уже в ночи лекарь Викрий взялся за хозяина, и чуть погодя тот уже лежал в мягком халате на диване. Обмотанный бинтами Илла, пока горячая мазь грела тело, не переставал буравить Юлиана грозным взглядом. Тот же не понимал причины такого пристального молчаливого внимания. В конце концов он спросил:

— Я могу быть свободен, достопочтенный?

— Нет. Обмойся быстро в бане, переоденься в лучшее и возвращайся.

Удивившись, Юлиан пошел исполнять приказание. Для него нагрели баню, и, отмыв кровь, что была даже на волосах, он спустя полчаса переоделся и, сухой и чистый, вернулся на диван. В голове еще стоял зыбкий туман из-за обилия выпитой крови, а перед глазами проплывали образы убитых девственниц.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Илла.

— Достаточно хорошо.

— Еще пьян?

— Немного.

— Но сыт?

Юлиан кивнул.

— Они не должны были тебя поить до опьянения… Но чертов Симам снова забыл все договоренности…

Пока Илла, будто сомневаясь в чем-то, чесал подбородок в раздумьях, в коридоре зашумели. В гостиную стремительно вбежал молодой майордом и поклонился с письмом в руках.

— Хозяин! — сказал он в спешке. — Из дома почтенной Маронавры прибыл посыльный!

Илла Ралмантон торопливо приподнялся с дивана, отмахнулся от лекаря и впился глазами в послание, которое уже проверял Дигоро. Тот надломил красный сургуч, снял обвивающие бумагу золотистые ленты и припал носом к бумаге, следом привычно облизав пальцы. Чуть позже советник уже внимательно читал послание, которые было… пустым. Краем глаза Юлиан увидел совершенно чистый пергамент.

— Сожгите, — скомандовал Илла слуге, потом обратился к своему протеже: — А ты следуй за Латхусом! И слушай его!

Юлиан нахмурился, поднялся, взял в руки поданный камердинером плащ, серый и безликий, закутался в него и вместе со стражем ступил за порог дома. Куда его ведут? Он не знал, но вспоминал, каким острым взглядом старик Илла глядел на конверт, пропечатанный красным сургучом. Уж не был ли факт послания важнее самого письма?

Где-то вверху громыхнуло, и небеса разверзлись ливнем. Юлиан вцепился в шаперон, чтобы его не унесло ветром, и быстрее пошел за Латхусом. Тот неумолимо двигался в завесе в сторону звездного перекрестка, затем зачем-то нырнул на тихую улочку. Спрашивать наемника о чем-либо было бесполезно. И Юлиан молча следовал за ним. Что же задумал Илла? Сгорая от любопытства, Юлиан все шел и шел, пока головорез не свернул из проулка, прозванного Угловым, к стене. И направился вдоль нее, пока не вышел к хозяйственным воротам дворца, в стороне от аллеи Праотцов и главного входа.

Сюда, на северные ворота, подвозили днем обозы с продуктами, тканями, утварью. Это был вход для слуг, охранявшийся пуще главного во избежание проноса ядов и оружия. Но сейчас там не было стражи, а одна створка кованых ворот оказалась приоткрытой. Заинтригованный Юлиан нырнул за Латхусом на задворки дворца и, меся грязь сапогами, последовал к пристройке — кордегардии. Над двумя мужчинами зловеще нависла башня Коронного дома, вспарывающая острым шпилем небеса.

Латхус распахнул дверь и нырнул в удушливую комнату караула, которая снова оказалась пуста. Вдвоем, головорез и Юлиан, стали подниматься по винтовой лестнице, пока не оказались в темном коридоре. Третий этаж, заметил про себя Юлиан. Темно. Все сильфовские светильники, висящие вдоль алебастровых стен, были потушены. Наемник отсчитал пальцем три двери и зашел в четвертую слева. Глухая комната без окон, маленькая — это был склад для постельного чистого белья, что лежало аккуратными стопками вдоль стен. Слепой во тьме Латхус потер лампу у входа, и тесное помещение залил яркий свет. Юлиан дернулся и закрыл глаза, ибо резкая смена освещения им воспринималась болезненно.

— Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Просуши волосы, смени обувь. Там.

Латхус указал на занавеску, за которой, как оказалось, были мягкие туфли, полотнище и маленький тазик со жгучей водой — карьением. Именно этой разбавленной кислотой веномансеры пользовались, чтобы смыть с рук возможные следы яда.

— Зачем? Объясни, что происходит.

Ответом стало лишь молчание, но, увидев, что раб не двигается и упрямо смотрит на него, Латхус объяснил:

— Ты встретишься с почтенной Маронаврой. Твоя задача как Вестника удовлетворить ее желания. Хозяин предупредил, что если на ней обнаружат царапину или укус, то ты об этом пожалеешь.

Очарование празднеством тут же испарилось. Юлиан ощерился, и кровь в нем, и так разгоряченная от опьянения, забурлила.

— За кого меня принимает достопочтенный Ралмантон? — скалясь клыками, сказал он. — За инкуба, который должен исполнять прихоти балованных аристократок?

Латхус поглядел рыбьим взглядом и смолчал. И снова указал кивком на туфли, полотенце и таз. Но Юлиан остался недвижим, лишь лютым взглядом впился в наемника. Почуяв неладное, тот сделал шаг назад и предупредительно уронил руку к бедру, пополз пальцами, как паук, к кинжалу.

— Это приказ хозяина, — холодно заметил Латхус, видя недобро блеснувшие глаза раба. — Исполняй, или будешь низвергнут до садовых рабов. Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Просуши волосы, смени обувь. Затем отправимся к почтенной Маронавре.

Внутри Юлиана все заклокотало, и он развернулся к двери.

— Это приказ!

— Я вижу, ты стал на удивление красноречив, Латхус, — процедил Юлиан, обернувшись. — Нет.

— Бойся гнева почтенной Маронавры и хозяина!

— Не пугай меня именем женщины! — усмехнулся вампир. — Веди меня назад, к достопочтенному Ралмантону, я поговорю с ним. Пусть он меня накажет, пусть рубит руку, но я не лягу в постель к незнакомой женщине просто потому, что она этого захотела! У нас с достопочтенным был уговор. Он обещал, что я буду состоять при нем веномансером, а никак не любовником по вызову!

— Хозяин запретил возвращаться, пока ты не навестишь почтенную Маронавру.

— Да что это за Маронавра такая, Латхус, что все прыгают вокруг ее желаний? Кто она, черт возьми? Я ни разу за год не слышал ни имени такого, ни семейства. Или это та старая дама из храма, которая бросалась на меня? Ох, как же я сразу не догадался, что имел в виду под покровительством вампиров достопочтенный… Нет!

И Юлиана передернуло. Действительно, он вспомнил страстный взгляд той престарелой аристократки и ее морщинистые шершавые губы.

— Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Просуши волосы, смени обувь. Затем мы отправимся к почтенной Маронавре.

Опять эта заученная фраза. Юлиан сжал челюсти и уставился на свои грязнющие сапоги, с которых, как и с плаща, уже натекло на каменный пол и подмочило стопку белья справа, окрасив ее в грязно-коричневый цвет.

— Хорошо! — наконец со смешком сказал он. — Веди меня к Маронавре!

— Сначала приведи себя в порядок. Омой руки…

— Нет! Веди меня сейчас, Латхус!

— На твоих руках может быть яд. Приведи себя в порядок. Омой…

— Нет у меня яда на руках! Последняя попытка отравить достопочтенного леоблией была с месяц назад. Веди! Или я сам вернусь в особняк, невзирая на все твои угрозы.

Ни одной эмоции не мелькнуло на лице Латхуса. Он помолчал, рыбьим взглядом посмотрел на Юлиана, а затем едва заметно кивнул. Веномансер уже было схватился за латунную ручку двери, чтобы вернуться в коридор и взглянуть на ту таинственную Маронавру, но головорез позвал его:

— Не сюда.

— А куда?

Юлиан удивленно обернулся и увидел, как Латхус пробрался мимо стопок белья по узенькой дорожке к глухой стене, перекинув плащ через руку. Наемник отдернул занавесь, которую повесили, чтобы не пачкать простыни, наволочки и пододеяльники. Поднявшись на носочки — страж был низок, — он одновременно в двух местах прожал пазы в деревянных панелях, которыми были обиты стены. Со скрипом отворилась дверь. Заинтригованный Юлиан пошел следом, виляя между стопками белья, чтобы не вымазать их. И поглядел назад, заметив, как грязевой след от двух пар сапог тянется к ним. С усмешкой он прикрыл дверь, защелкнувшуюся с тихим скрипом. И вместе с наемником стал петлять по коридорам.

Коридоры эти тянулись вдоль всего этажа, встречались с узенькими лестницами, ведущими вверх и вниз. Дворец был опутан ими, как пальчики юной девицы кольцами.

Латхус стал взбираться по тесной винтовой лестнице вверх, все выше и выше. И Юлиан последовал за ним.

Ему казалось, что они подобрались уже к самой крыше Коронного дома, когда наемник свернул с лестницы в пыльный коридор. Ломаными тропами, составленными либо изобретательными архитекторами, либо глупыми, двое дошли до небольшого ответвления вправо, что упиралось в деревянную дверь, из-под которой сочился приглушенный свет.

Юлиан потянул носом воздух — запах пряного мирта, разбавленного сладостью ванили. Сморщив нос, он судорожно вспоминал, где мог учуять нечто подобное.

Размотав шаперон, который обвился мокрой змеей вокруг руки, и, распахнув с ноги дверь, он быстро зашел внутрь. С натянутой на лицо презрительной ухмылочкой он приготовился вступить в словесную перепалку с какой-нибудь балованной аристократкой, в которой уже подозревал ту похабную старуху из храма. Он прищурился от света после тьмы. Запахло человеком. Немного поморгав, Юлиан посмотрел сначала на свои грязные сапоги, которые стояли на ворсистом алом ковре, потом на огромную кровать посреди комнаты и наконец на фигурку, сидящую на ней.

Силуэт ее был размыт, но, возвращая остроту зрению, Юлиан различил черное платье с богатой вышивкой и две косы, лежащие на покатых плечах. А когда разглядел лицо, которое поначалу не узнал без короны и головного убора, то так и застыл на месте, не веря. На него смотрела королева Наурика. Сложив ручки на коленях, она молчала. Лицо ее было белым, круглым, как луна в небе, а толстые косы цвета корицы касались самих бедер. Юлиан не знал, что у королевы такие длинные волосы, потому что она всегда прятала их под шапероны и накидки, соответствуя традиционному образу спрятанной под одеждами от всего мира жены.

Наурике было сорок два, но выглядела она на десяток лет моложе благодаря стараниям магов. С ее насильно отбеленным лицом, королева напоминала филлонейлов, живших в восточной части Севера, в горах Фесзот.

Сзади со скрипом закрылась дверь. Латхус отошел дальше по коридору и замер где-то у лестницы, не близко и не далеко, чтобы все слышать.

Между тем Наурика посмотрела вниз, на то, как грязь и вода с плаща пропитали дорогой ковер, посмотрела на замызганные сапоги, которые облепила пыль тайных переходов. Брови женщины сошлись на переносице.

— Мне рассказывали, будто бы ты, Вестник, чистоплотен, аккуратен и деликатен, — медленно произнесла она. — Но что же я вижу?

— Что же вам еще рассказывали, Ваше Величество?

К Юлиану вернулся дар речи, и теперь он рассматривал фигурку королевы, отчаянно соображая, зачем советнику понадобилось это все устраивать. И главное, что делать? Королева тоже продолжала ответно созерцать его, чуть прищурившись. И неясно было, о чем она думает. Юлиану доводилось вкушать много барышень, получая их воспоминания, но глубины души избалованных златом аристократок для него пока были непостижимы.

— Рассказывали, что ты скромен, Вестник, учтив, знаешь свое место и послушен…

— Прошу меня извинить, но это более подходит к описанию сына, Ваше Величество, нежели любовника, — усмехнулся Юлиан. — Или, быть может, я ошибся комнатой? Мне сказали, что я должен встретиться с почтенной Маронаврой, а никак не с королевой.

Наконец он смог осмотреться. Комнатка была тесной, с одним слюдяным окошком, завешанным бордовой гардиной. Все здесь было темно-красных цветов — от пышного, низкого диванчика, на котором лежала лютня, до огромной кровати, укрытой алым балдахином. Справа от королевы, на кованом столике, стояли корзина с фруктами и кувшин с кровью. Подготовились, опять усмехнулся про себя Юлиан.

— Об этой встрече, Вестник, никто не должен знать, поэтому для тебя я — почтенная Маронавра. И ты должен это понимать, потому что достопочтенный Ралмантон еще говорил, что ты весьма умен. Но, кажется, предложенный на рынке породистый жеребец оказался свиньей.

Наурика снова опустила взгляд на уличные сапоги и уже изрядно пропитанный грязью ковер. По ее лицу пробежало сомнение, когда она подняла глаза к растрепанным и мокрым волосам, к размотанному шаперону, который свисал с руки Юлиана вместе с плащом.

— Я тоже не ожидал увидеть женщину, чья благопристойность известна во всем королевстве… — парировал Юлиан. — Все мы порой ошибаемся.

И он тут же прикусил язык, понимая, что сейчас эти полупьяные речи могут довести его до виселицы. В ответ Наурика поднялась с кровати, вспыхнув лицом, но тут же потушила в себе негодование и сжала губы.

— Ты что себе позволяешь, Вестник? — ледяным голосом произнесла она. — Ты как смеешь разговаривать с королевой? Из какого свинарника тебя выпустили?

— Разве же с королевой я говорю, а не с почтенной Маронаврой? — не выдержал Юлиан.

Наурика воззрилась на него жестким взглядом, но ее трепещущее в груди сердце, которое слышал Юлиан, доказывало, как порой обманчивы ледяные глаза. Он рассмотрел под пышным платьем, оказавшимся нижней рубахой, изгибы женственного тела, помялся и переложил плащ с размотанным шапероном на спинку дивана, а затем сбросил грязные сапоги. И сделал шаг к королеве.

Его одолели сомнения. Но он знал, что если прямо сейчас уйдет, то не сносить ему головы от Иллы.

Наурика продолжала стоять замерев, с бледным, но решительным лицом и гордой осанкой. Но такая беззащитная, без шаперона, массивной короны и громоздких парчовых одежд, обрамлявших ее величием с головы до ног. Она глядела вверх, на подошедшего мужчину, на лице которого блуждала загадочная улыбка. Юлиан развеселился. Его опять охватил пьяный азарт. Он читал на лице королевы то растерянность, то сомнения, то страх. Сквозь ее темное платье проглядывали очертания налитой груди, и он потянулся рукой к завязкам с бахромой, но Наурика, обретя подвижность в теле, протянула ему руку.

— Начни… — голос ее с легкой от волнения хрипотцой, — начни с ласк.

Юлиан уставился на машущую перед ним ладошку и усмехнулся, отчего Наурика побледнела, потом покраснела, и продолжил распутывать завязки.

— Я… Я тебе сказала. Начни с ласк, — снова проговорила она. — Я знаю, что мне нравится.

— Так если знаете, как вам лучше, то, может, и мужчина вам не нужен?

Наурика впервые не нашла что ответить. Платье упало к ее ногам, и Юлиан рассмотрел мягкие пышные бедра, совсем небольшой животик, такую же пышную грудь и покатые плечи. Она совсем не была стройна, точно юная девица, но обладала своей созревшей красотой. Под пристальным взглядом Наурика притихла. Юлиан погладил ее плечи, коснулся грудей, не знавших, что такое кормление дитя из-за толпы нянек и кормилиц, скользнул пальцами по бедрам, оставив от прикосновения на коже ямки, прямиком к вожделенному треугольнику. Желание охватило его, и он, поцеловав почтенную Маронавру, все-таки решил познакомиться с ней поближе и стал раздеваться.

* * *

Она лежала рядом, глядела в полутьму под балдахином и загадочно улыбалась. В комнате было прохладно, но разгоряченная Наурика сдвинула тяжелое одеяло, чтобы остудить свое мягкое тело. Затем перевернулась, обняла белыми руками подушку, легла на нее грудью и взглянула на лежавшего рядом Юлиана. Глядела она хитро, едва прикрыв веки. Вампир же прислушался к потайному коридору, где стоял Латхус, и перекатился, покинув пышную и высокую кровать.

— Куда ты? — спросила Наурика.

— Мне пора.

Уже застегивая жилет, он обернулся. Разглядел в ночи, рассеянной светом лампы, нежное тело королевы, вспомнил его податливость. И обрадовался, что, как дурак, не вернулся к Илле, чтобы получить наказание за отказ.

— Ты должен остаться здесь до рассвета, — Наурика различила иронию в ответе. — Таков уговор с твоим отцом.

— Разве я не должен был по уговору удовлетворить ваши желания? Вы устали и, кажется, довольны. Или вам мало?

— Но на улице ливень…

— Я был рад познакомиться с вами, почтенная Маронавра. Прощайте.

— Прощайте? — Наурика обиженно вздернула бровь. — Прежде чем ты покинешь комнату, я хочу услышать от тебя извинения.

— Да, прощайте.

Юлиан отворил дверь и ушел, не оглядываясь на мягкую фигурку в объятьях пышных одеял. У лестницы его уже ждал Латхус. Они вдвоем спустились к комнате с бельем, где Юлиан заметил, что следы сапог кто-то отмыл, скрыв тайную тропу к двери в стене. Однако вокруг не было ни души — дворец еще спал. В окна плескало дождем, снаружи выл и яростно кричал ветер.

Они вернулись той же дорогой к особняку. Особняк был темен, и веномансер вначале счел, что Латхус позволит ему вернуться в спальню. Однако вместо этого наемник пошел к малой гостиной на втором этаже. Там, в глухой комнатушке без окон, на диване лежал в халате Илла Ралмантон, и весь его облик говорил о том, что он не в духе. Юлиан склонил голову в почтении и замер, видя, как злоба в глазах Иллы выросла до невероятных размеров. Дверь гостиной захлопнулась. Тамар потер лампу, и морщины на лице советника стали отчетливее и глубже.

— Ты, верно, раб, счел, что имеешь в этом доме права? И смеешь противиться воле хозяина?

Юлиан вздохнул. Он не понимал, каким образом старик Илла уже узнал о его разговоре с Латхусом, ибо наемник все время простоял за дверью, слушая. Или дело в магических камнях? Чертовы камни… Этими же камнями тогда разоблачили гневные речи Сапфо с год назад.

— Отвечай! — заскрежетал Илла Ралмантон.

— Достопочтенный, я помню о договоре касаемо моей службы веномансером…

— Но тут же забыл о нем, сукин ты сын, когда понял, что тебя привели к самой королеве! Подойди ближе! Ты знаешь, чего мне стоило положить тебя к ней в постель? Знаешь?! Ближе!

С кряхтением Илла встал с дивана, и, придерживаемый Тамаром, подошел к стоящему у резного светильника Юлиану.

— Чего ты стоишь и смотришь на меня, как надсмотрщик на пустой барак? Почему ты, свинья, опозорил меня своим дрянным норовом?!

— Достопочтенный Ралмантон, я не инкуб, рожденный для ублажения женщин. Я не научен быть любовником по вызову и подобному учиться не намерен, чтобы вы поправляли свои дела посредством моих услуг!

Ярость Иллы переполнила его чашу терпения. Он зашипел, как удав, и слишком быстро для своего чахлого тела выкинул вперед руку, ухватившись за ухо Юлиана. Тот от неожиданности вскрикнул, попробовал отпрянуть, но пальцы советника потянули ухо на себя, заставили наклониться.

— Если придется, то ты, сукин сын, станешь инкубом! Если я скажу, ты ляжешь с любой женщиной, на которую я укажу! Понял?! — Илла, сверкая глазами, зашипел на ухо Юлиану: — Я не о своем, а о твоем благополучии пекусь, дубоум! Я два месяца вел переговоры с королевой, чтобы ее выбор пал на тебя! Как ты не понимаешь, что только чины и влияние вышестоящих господ оградят тебя от посягательств Абесибо. Когда я дам тебе свободу, ты уже не будешь под защитой закона, а только под моим покровительством! Когда же умру и я, Абесибо тебе припомнит все десятикратно. Только тот, кто выше консулов, может оградить тебя от их посягательств!

Юлиан, привыкший, что советник беспокоится лишь о себе и о королевских делах, смутился. Затем ему стало стыдно оттого, что он не разгадал этот план сразу. Вспыхнув лицом, стоя в согнутой позе, он произнес:

— Вы могли хотя бы предупредить… Если бы я знал! Такие дела не вершатся вслепую!

— Да кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался? Кто?!

Илла злобно заскрежетал и больно выкрутил Юлиану ухо, отчего тот выгнулся, но противиться не посмел.

— Абесибо не посмел бы тронуть тебя, если бы по дворцу разнеслась весть о том, что ты фаворит королевы. И я бы позаботился, чтобы он узнал это! А что теперь, дубоум? Ты, как скотопас, ввалился к светлейшей особе в грязных сапожищах, да еще обвинил ее в неверности супругу!

Снова хрустнуло ухо. Это Илла вывернул его уже в другую сторону, отчего Юлиан, пунцовый как рак, протяжно взвыл.

— Тебе сколько лет-то! Чему, черт возьми, учил тебя Вицеллий, этот отпетый мерзавец, что я вижу перед собой не негодяя, а не пойми что! Почему он не вбил в тебя умные мысли? Ты не умеешь выживать среди сволочей! А когда я умру, что ты будешь делать? Вот что ты собирался делать?

— Уйти.

— Куда ты уйдешь от своей пустой головы? Ты, стало быть, думаешь, что я неправ?

— Нет, вы правы и много опытнее меня!

— Хорошо, что ты это понимаешь! Но что было в твоей дурьей башке?!

— Честь…

Злоба в глазах Иллы угасла. Пальцы его отпустили уже опухшее ухо. Тяжело закашлявшись, советник покачнулся: его здоровье не прощало ему и такого напряжения. Когда Юлиан попытался поддержать его, он лишь рассерженно отмахнулся и, ведомый Тамаром, вернулся к дивану. Там он упал в подушки, пока его протеже стоял и чесал пылающее ухо, как провинившийся мальчишка, которым себя и чувствовал.

— Честь… Честь, — Илла усмехнулся. — Нет этого, особенно здесь, во дворце, где ее топчут еще ростком, как нечто презренное, и вспоминают о ней лишь в пышных речах, обращенных к простолюдинам. Живи не по чести, Юлиан, а по расчету. Надо ударить в спину? Бей! Надо подставить? Подставляй! Надо защититься? Формируй союзы, пусть даже они будут через постель! — Он закашлялся и только потом продолжил: — Я Чаурсию мальчиков поставлял, спаивая их и утапливая в Химее, чтобы стать к нему ближе и войти в доверие… Все ради покровительства… Если не научишься этому, то, когда я умру, в лучшем случае будешь влачить жалкое существование, нюхая дорожку перед очередным хозяином, или окажешься на столе у Абесибо! Если ты не будешь смотреть дальше своего носа, то мир для тебя так и останется простым, как и все вокруг. Я — озлобленный калека, королева — шлюха, а ты, ты — кто тогда в твоей парадигме жизни? Честный мертвец?

Юлиан безмолвствовал. Что он мог сказать советнику? Все тридцать лет он провел за спиной Мариэльд де Лилле Адан, действуя от ее имени и потому не встречая нигде ни сопротивления, ни борьбы. Все тридцать лет он был скорее наместником, нежели настоящим графом, который держит графство в своих руках. Ему еще не доводилось бороться за власть, ибо он хоть он и видел следы этой ожесточенной борьбы в плениумах, но имел возможность в ней не участвовать, находясь много выше.

— Вырывай в себе это все, — шепнул Илла уже устало. — Вырывай с корнем. Пользы ты от этого в жизни не найдешь, лишь вред…

И Илла снова умолк. Он взглянул на стоящего перед ним молодого вампира, искренне не понимая, откуда в том могли взяться такие черты характера, как гордость, честь и благородство. Не было этого ни в Илле, ни в Вицеллии, ни в Филиссии, не бывает таких черт ни в дворцовых интриганах, ни в их детях. Илла ничего не понимал, ведь он так редко общался с кем-нибудь, не зараженным златожорством, криводушием и желанием власти, что не ведал других складов ума. Но сейчас перед ним стояло нечто чужеродное, неизведанное и неприспособленное к борьбе, где главная цель — власть.

«Уж не кельпи ли так попортила его своим клеймом?» — подумал настороженно советник.

А потом ему вдруг вспомнился младший сын архимага, Мартиан Наур, о котором сам архимаг говорить крайне не любил. Уж больно мягок и добр был этот Мартиан, не в пример отцу.

Может, порой и от коршуна рождается голубь?

— Надеюсь, что я все-таки вложил в твою голову мысль, которая облегчит тебе жизнь. Или спасет… — в конце концов вздохнул Илла и сердечно признался: — Я мог бы сделать проще, то есть оставить все как есть. Право же, когда моя душа отойдет к Гаару, а это случится скоро, то мне уже будет все равно, что с тобой, честным болваном, станется… Хоть к Абесибо, хоть на край света… Но ты — моя кровь, и только поэтому я пекусь о тебе. Молись, Юлиан, чтобы завтра к вечеру я получил конверт с красной печатью. Молись Гаару! И пошел вон с моих глаз, сукин сын!

Юлиан вышел медленным шагом из гостиной, держась за красное ухо. Ненадолго замерев на пороге, он обернулся и неожиданно для себя печально улыбнулся, качая головой сам себе. Илла же в это время устало растирал пальцы, которые онемели от усилий, и размышлял над перипетиями судьбы и о том, что порой вкладывает в детей природа.

Затем Юлиан направился в комнату, где уже спали Дигоро и Габелий, и пролежал до утра с распахнутыми глазами. За окном продолжал стенать ветер, который плескал на окна дождем.

Опасное место, этот Элегиар. Но до чего же притягательное своими опасностями… Если бы над северянином не довлела эта тайна обмана Вицеллия и вечное ощущение присутствия во дворце изменника, он бы остался здесь. Остался, чтобы попробовать свои силы, чтобы научиться жизни. Жизни-то, настоящей, он никогда больше не увидит там, где будут знать, кто он… Он вдруг вспомнил, как подчинилась ему Наурика, растаяла в его объятьях. Принесут ли завтра красный конверт? К его сожалению, ни завтра, ни послезавтра конверта никто так и не принес. Не принесли и через неделю. От этого Илла стал мрачнее, а просвет в его отношениях с еще не нареченным сыном закрылся грозовыми тучами. То и дело он срывался на него, и, под какими бы предлогами это ни происходило, Юлиан понимал, что дело в женской обиде.

Глава 6. Дитя в корзине

Офурт. 2152 год, конец зимы

Это произошло, когда Берта в очередной раз затеяла спор с Вахроем, своим мужем. Вахрой до жути не выносил эти дотошные бабские увещевания, как надо «делать правильно», но деться от них никуда не мог. Вокруг стоял густой лес и буйствовала метель. Был бы Вахрой у себя в деревне, он бы вышел в сени после начала воплей женушки или сделал вид, что спит, отвернувшись к стенке. Да вот только ни сеней, ни лежанки больше нет — дом сгорел, и остались у них лишь телега с пожитками, которые успели вынести из огня, да пара старых мулов.

Вот бы поспать, подумал уставший Вахрой, а то, поди ж, ночь, но им до Малых Ясенек оставалось всего ничего, так что нужно потерпеть.

— Тяж укрепи, говорю! Глухой, что ли? — снова шипела Берта. — Телега вихляет!

— Ой, замолкни, баба…

Вахрой втянул голову в многослойное тряпье и натянул шапку до бороды в надежде, что это поможет оградиться от злющей жены.

— А вот как сделаешь, так и замолкну! Говорила же маменька, что руки у тебя не из того места. Ямес-то, поди, и позабыл тебе их дать.

Из корзины в подводе раздался младенческий вопль, и Берта сразу привстала на тюках со скарбом, заботливо потянулась к плотно закутанному розовощекому мальчику. Она размотала на холоде свое тряпье от шеи и ниже и вздрогнула оттого, как сильно принялся колоть мороз оголенную грудь. Затем свободной рукой нащупала тут же, в повозке, льняники и накинула их сверху, приложила к груди младенца. Тот принялся чмокать.

— Вот, бестолочь, разбудил малютку. Тьфу на тебя!

— Ой, да прекрати уже, житья мне не даешь, демоница окаянная. Мало бед у нас. Дом погорел. Скотина зажарилась заживо. Еще и тобой Ямес меня решил наказать.

Повозка снова вильнула, а порядком уставшие мулы негодующе заревели.

— Укрепи тяжи, сказала же! — зашикала злобно Берта и потянулась к палке, чтобы огреть муженька по его пустой голове. — Выпадем!

— Закрой рот! Корми дитя вон. Как доберемся до Малых Ясенек, так и сделаю. И не раньше!

«Тьфу ты, черти б ее побрали. Надо было брать замуж ее сестру, а не эту грымзу-бабу», — думал про себя Вахрой.

Повозка тяжело волочилась по снегу и иногда проваливалась в него по борта. Весь Офурт был укрыт плотным пуховым одеялом, а тракты замело так, что не разобрать, где дорога, а где лес.

Шел четвертый день пути, чертов четвертый день, как Вахрой согласился после пожара перебраться с пожитками к своей тетке. Та когда-то пообещала оставить после смерти дом, если Вахрой присмотрит за старухой. А может быть, поди, и померла уже. И будет им жилище, но без старухи. Красота.

Небо довлело над землей и давило на черные леса белесой плотной пеленой. И без того непролазный большак стремительно заметало. Метель ненадолго улеглась, и двое селян уже было с облегчением выдохнули, как вдруг посреди ночи над лесами разнесся вой. Настоящий волчий вой. Волки, после того как вурдалачье племя слегка поредело из-за бестии, подняли свои головы и размножились. Даже больше — стали иногда притеснять низших демонов.

Вахрой вздрогнул, Берта побледнела, а младенец продолжал счастливо сопеть и чмокать у материнской груди. Вой повторился, уже ближе. Затем снова налетел злой и морозный ветер и поглотил голос стаи.

— О Ямес… — прошептал Вахрой. — За что?

Мулы испуганно закричали, а мужик поддал их лозиной по крупу, чтобы поторопить. Скрип. Колесо наехало на камень, скрытый под слоем снега, и соскользнуло с него. Передняя ось треснула, и мать с ребенком с воплями покатились с телеги в сугроб.

В испуге Берта подскочила и проверила орущего и недовольного младенца — вроде ничего не повредил. Тогда она быстро уложила его в корзину и прижала к груди. Мужик же уже нервно ковырялся в повозке, двигал скудную глиняную утварь, пока не достал увесистую дубину.

— Вахрой! — испуганно вскрикнула Берта.

— Замолчи! — Вахрой сам трясся.

— Костер, костер разведи, Вахруша!

— Ветер слишком сильный. Умолкни, дура!

И Берта, растеряв всякий норов, замолчала, лишь прижалась к мужу с дитятей на руках. Вой раздался уже ближе, за соснами.

Из покрова ночи на тракт ступили волки: высокие, в васо ростом, с густой серо-бурой шерстью. Да вот только ребра их торчали палками, а худые животы подтянулись и прилипли к позвоночнику. Красно-желтые глаза зажигались то тут, то там.

— Вахрой… — застонала в рыданиях Берта.

Ребенок недовольно пошевелился, замотанный с головы до пят пеленками, и закричал от ворвавшегося в корзинку ледяного порыва, остро кольнувшего его пухлые щеки. Волки навострили уши и стали окружать поселян.

— Пошли вон, твари! Вон! — прокричал как можно смелее Вахрой и замахал в воздухе дубиной.

Они стояли рядом друг с другом, Берта и Вахрой, прижавшись к боку накренившейся телеги, и дрожали. Холодный ветер хлестал их по лицам, сорвал шапку с мужицкой головы, чего тот даже не заметил.

Крупный, самый высокий и тощий из стаи волк оскалился и прижал уши к голове. Стрелой он прыгнул на человека. Раздался хруст, и крепкий Вахрой успел скользнуть краем дубины по морде. Волк завизжал и отпрыгнул, кровь залила снег, но в руку поселянину вцепился уже второй, заскреб когтями по многослойному тряпью. Зубы клацнули, пытаясь добраться до шеи. А там подоспел и третий. Другие кидались на ревущих мулов. Вахрой закричал так, как никогда не кричал раньше.

Берта не выдержала. Спрыгнув с другой стороны телеги, она побежала по тропе без оглядки, проваливаясь в снег. Все дальше и дальше. Прочь по тракту. Впрочем, тропу порядком замело, и где тракт, а где лес — тяжело было понять. Женщина прижимала к себе корзину с орущим сыном, мороз щипал так и не укрытую грудь, а паршивые сапоги, доставшиеся от матери, глотнули пухлого снега. Сзади разносились крики, мужа и мулов, вперемешку с волчьим рычанием. Но скоро все пропало, и лишь скрип уже замерзших ног в плохонькой обувке оповещал о том, что здесь кто-то есть. Берта не останавливалась. Волки сожрут мужа, двух мулов — ну чем не добыча? Отстанут же, поди. Она бежала во тьме, отдаляясь от тракта с каждым шагом. Бежала, как ей казалось, долго. Но луна так и висела в небе, показавшись из-за грузных серых облаков лишь на мгновение, а лес все не кончался. «Где Ясеньки? Где большак?» — Берта рыдала, но боялась вернуться. Скрип от каждого шага казался невыносимо громким в ночи, а ребенок продолжал вопить. Среди сосен, в пелене метели, загорались желтые глазки чертят, которые следили за женщиной.

— Тише ты, маленький… Тише, а то услышит кто… — умоляла младенца Берта, но безуспешно. Попробуй объясни молокососу, который еще даже не сидел, что они одни в лесу.

И их услышали. Вой, снова этот вой! Они выбежали слева. Эти же? Возможно, морды в крови, но их меньше. Другие, вероятно, караулят добычу. Берта зарыдала и побежала дальше, загребая сапогами снег к насквозь промерзшим ногам. Шапка с теплыми наушами, которую муж подарил на праздник Лионоры, осталась где-то позади. Черные как смоль вихры безжалостно трепал ветер.

Волк прыгнул справа — добыча казалась легкой. Женщина упала на снег, подмяла под себя корзину и завопила. Непонимающее дитя вторило ей, испугавшись удара. Второй волк прыгнул на спину, вцепился в одежду. Они рвали, кусали и царапали, но Берта продолжала корчиться над корзиной, пряча сокровище под животом, согнувшись пополам и обняв.

В конце концов в лесу все смолкло и вслушалось. Утробно рычали волки, пытаясь добраться до чего-то пищащего под телом убитой женщины. Но та, словно была еще живая, не отпускала.

А потом они как один подняли морды, вслушиваясь в черные дали сосняка. Волки сделали шаг назад, поджали пушистые хвосты и отступили — исчезли в снежной пелене.

Чуть погодя от бурелома отделились черные создания, под два десятка. Крупные, с лоснящимся мехом и длинными передними конечностями, они спустились с заваленного старыми соснами пригорка, обступили труп и стали обнюхивать. Слизнули с отрешенного из-за смерти лица снег вперемешку с кровью. Один из вурдалаков, поняв, что женщина мертва, вцепился в одежду и попытался оттащить тело. Наконец над стремительно заметаемой снегом корзиной с дико вопящим младенцем склонились широкие морды с приплюснутыми носами и маленькими, глубоко посаженными глазками.

Самый крупный вурдалак, вожак стаи, неловко схватил зубами ручку корзины и, скуля от неудобной тяжести, помчался со всей прытью на запад.

* * *

Утром

Кобыла с трудом взметала снег на тракте, проваливаясь по самую грудь в сугробы, что намело ночной вьюгой. В конце концов Йева не выдержала, сползла с седла и буквально нырнула в объятия снега. Отплюнулась и побежала что есть сил к краю леса. У ворот Офуртгоса позади нее топтались три сопровождающих охранника в гвардейских доспехах Тастемара. Им было приказано не мешать, но мужчины не находили себе места, видя, как щуплая графиня тонет в сугробах.

От черных деревьев отделился вурдалак. Он, шатаясь, подошел к Йеве по снегу и рухнул на все четыре лапы. Хозяйка Офурта перехватила у него поклажу, быстро потрепала демона по уставшей морде, точно собаку, и живо побежала назад, держа корзину над головой.

Младенец внутри корзины притих и казался будто мертвым, но его сердечко еще трепыхалось во впалой груди. Стучало оно тихонько и медленно, как у спящего, а ресницы на бледном лице укрылись снегом.

— Покормите вурдалака! — бросила гвардейцам Йева.

Она вскочила на кобылу и поскакала сквозь живой и гудящий городок к замку, а за ней, тоненькой как тросточка, еле поспевали два бугая. Третий остался кормить вурдалака, который не остановился за всю ночь ни на мгновение, гонимый чужой волей.

Калитка ворот распахнулась. Йева, минуя амбары, конюшни и пристройки, вбежала в промозглый донжон. Там перепуганные слуги в спальне подали уже подготовленные меховые одеяла. Графиня спешно размотала младенца, сняла с него грубую, выцветшую шапочку и принялась растирать ручки и ножки. Младенец лежал в мехах и не шевелился. Губы и щечки у него были цвета синевы. Снег оттаял с его замерзших ресниц и теперь стекал холодными ручьями по белому тельцу. И все-таки чуть погодя он раскрыл свои плотно сжатые кулачки и попытался закричать, но не смог — лишь кривлялся, будто в беззвучном вопле, да медленно, чересчур медленно водил из стороны в сторону конечностями.

— Бавар! — закричала Йева слуге в коридоре. — Найди в городе кормилицу!

— Когда? — лениво откликнулся тот.

— Сейчас! Чтобы стояла тут уже! Живо!

Слуга, вздохнув еще ленивее, поковылял из замка. Когда Йева осталась одна, она продолжила растирать голенькое тельце, лежащее посреди мехового одеяла.

— Прости, маленький… Не успела я твою мать спасти. Эти чертовы волки перегрызли уже с десяток поселян за последние дни, зима-то лютая, — вздохнула Йева, а потом добавила еще горше: — И ты скоро последуешь за матерью.

Она погладила черный чуб на лбу круглого, как солнышко, личика. Затем спустилась к носу картошкой, скользнула ладонью по мягкому животику, чуть ниже которого скукожились мужские гениталии. В спальне было зябко, но камина тут не полагалось, ибо замок этот строился не для людей, а для вампиров.

Когда младенец немного согрелся, графиня завернула его в одеяло. Впрочем, завернула неумеючи. То тут, то там торчали то ножка, то ручка. Поморщившись, в конце концов Йева смогла замотать его так, чтобы ничего не высовывалось. Ребенок был тих и на удивление спокоен, и вот это его молчание забирало последние надежды на то, что он останется живым.

Раздалось журчание.

— Ах вот ты какой, маленький человечек.

И Йева, вздохнув с мягкой улыбкой, стащила намокшее одеяло и закутала маленького человечка в новое, дабы тот не замерз.

Уже спустя час на пороге возник Бавар, а рядом с ним насмерть перепуганная селянка, молодая и с большими грудями.

— Покорми! — строго приказала графиня.

Пока селянка осторожно прикладывала младенца к груди, Йева ходила вокруг да около и беспокойно наблюдала, как вяло и неактивно тот сосет. Временами она незаметно переводила взгляд с теплых колыхающихся грудей на свои, очертания которых и видно-то под одеждой не было.

— Почему он так плохо ест? — наконец с тревогой спросила она.

— Госпожа… Да он же горяченький! Как из печки!

Уже к обеду перед господской кроватью стоял сгорбленный и старый, как сама смерть, местный шаман. С угасающей в глазах надеждой он пощупал отрешенного от всего малыша и, глядя в пол, потому что боялся смотреть на графиню, покачал головой.

— Он уже в объятиях бога нашего Ямеса, госпожа, — пролепетал шаман.

— Сколько ему осталось?

— Жар быстро сжигает дитятей… День. Может, два…

— Можно что-нибудь сделать? — Йева воззрилась на старика с бородой до пояса.

— Молиться, молиться богу нашему единому и великому…

— Я имела в виду, что-нибудь нормальное сделать!

Исподлобья зыркнули глубоко посаженные глаза, с бельмом на одном, но шаман вспомнил, кто есть графиня, а потому смолчал из страха за свою жизнь. Лишь недовольно покряхтел от такого богохульства и вымолвил:

— Можно выпустить черную и злую кровь. И молиться, чтобы это избавило дитятя от страданий.

— Черную кровь? — Йева непонимающе вскинула голову, сидя на кровати около младенца.

— Да, черная кровь.

— Что это?

— Это проклятье Граго, исчадия, отступившегося от бога нашего. Оно клеймит души потерянных и заражает кровь дурнотой, которую надобно изгнать вместе с кровью!

— Пошел вон! — раздраженно махнула в сторону шамана Йева, когда поняла, что речь шла о кровопускании.

Наконец она осталась наедине с вялым младенцем. В потолок смотрели его осоловелые синие глазки, а каждый вздох давался ему с трудом. Ежеминутно он терял связь с этим миром. Когда слуги внесли несколько нарезанных лоскутов ткани, графиня перепеленала вновь мокрого младенца и села с ним на край кровати.

— Такая жизнь, маленький… Не успел родиться, а уже пора умирать…

Младенец тяжело дышал. Глаза его блестели лихорадкой, а щеки укрыла краснота. Жар растекся по его телу. Сейчас дитя уже не видело ни зеленых глаз его спасительницы, ни ее огненной косы.

— Знаешь, мой отец не верит в богов, — шепнула Йева. — А я когда-то верила, давно еще, когда мой брат был жив. Мне казалось, что об этом мире и о нас кто-то заботится, что за нами наблюдают и даже протягивают время от времени длань помощи. Тогда в Далмоне я решила, что сам Ямес желает искупить злодеяния своих последователей и ниспослал нам отца, которого мы должны любить, как родного.

По круглому личику младенца скользнули пальцы и спустились к его нежной, белой шейке, погладили теплую складку на ней. Йева замерла, всмотрелась в пульсирующую жилку.

— Но есть ли бог, когда происходит такое? Когда умирает в муках едва рожденный… Когда судьба забирает любимых или наполняет их ненавистью… Когда женщина становится живым трупом и не может ни родить, ни любить…

Младенец ее не понимал. Да и ему ли предназначались эти слова? На теплое хлопковое одеялко, нарезанное из тканей для нижних платьев, капнула горькая слеза. Йева ее растерла, словно пряча от всего мира, а затем стала вытирать свои мокрые щеки рукавом. Эта слабость продлилась недолго. Она сглотнула большой и колючий ком в горле и вновь погладила шейку малыша.

— А может, помочь тебе, маленький человечек? Я вижу, что тебе плохо, вижу твои страдания. Может, подарить тебе быструю смерть?

Йева еще некоторое время в странном отрешении ласкала пульсирующую под пальцами кожу, пока вдруг не надавила на нее обращенным острым ногтем.

Струйка крови побежала вниз, впиталась в пеленку. Личико младенца сморщилось. Он надрывно вскрикнул, но тут же затих из-за слабости, что сковала его язык и тело. Йева медлила. Она поглаживала рукой обнаженную шейку, чувствуя, как там медленно, но верно затухает жизнь. Жизнь, которую она может разом оборвать, чтобы избавить несчастное создание от страданий.

Но она так и не смогла этого сделать. Не выдержав, она вдруг громко разрыдалась и прижала младенца к груди. Тот остался безмолвен, лишь кряхтел да тяжело сопел, а блестящие от жара полуприкрытые глазки глядели в пустоту.

Йеве казалось, будто бы сейчас в ее руках умирает вся ее жизнь и остается лишь одиночество.

Тогда она заперла на засов дверь, положила младенца на кровать, легла рядом и обняла его рукой. Сжав губы, чтобы не расплакаться, а хотя бы ради отца она должна быть сильной, графиня прижалась к умирающему комочку, уткнулась в пока еще сухие пеленки и замерла. Так вдвоем они и пролежали до самой ночи, когда луна взошла над горами и осветила сквозь узкую бойницу старенькую кровать. Тогда же младенец ненадолго ожил и зашевелился. Принюхавшись, Йева замотала горячее тельце чистым одеялом, затем снова его обняла. Комочек притих и уснул.

А утром, как только забрезжил рассвет, из пеленок донесся крик. Хотя нет, крик донесся не сразу. Сначала графиня услышала шевеление. Одеяло задергалось, младенец в нем заворочался, и уже чуть позже из уст младенца послышался писк. Писк нарастал, движения в пеленках становились будто бы яростнее, а потом уже, да, голодный и сердитый вопль оповестил весь замок о том, что кто-то готов покушать.

Йева захлопала глазами, коснулась ладонью тепленького лба, уже не такого горячего, как ночью, и спрыгнула с кровати.

— Бавар! — закричала она непривычно громко.

Бавар возник на пороге, в тулупе и шапке — он вечно мерз, — и стал ждать приказа.

— Ну что надобно, а?

— Кормилицу веди!

Спустя полчаса ребенок неистово чавкал и похрюкивал, хватаясь ладошками за большую грудь. Йева же завороженно смотрела на него, розовощекого, оживающего на глазах, будто и не лежал он недавно при смерти.

— Чудо же, чудо! — не верила своим глазам селянка, которая приходила днем ранее. — Ямес, поди, позаботился о вашем малыше, госпожа. И как ест, с каким аппетитом!

Когда кормилица покинула замок с обещанием прийти по первому требованию, Йева взяла кряхтящего младенца на руки. Она не знала, что с ним делать, поэтому держала завернутое в одеяло тельце робко и неумеючи. Однако что-то внутри нее поднялось, из глубины души выросла и расцвела нежность, пробилась через все годы одиночества, и Йева снова разрыдалась. Но разрыдалась она уже от какого-то внутреннего счастья, пока ей непонятного. Она прижала к груди пытающегося скинуть оковы пеленок младенца и поцеловала его в лоб, под черный чуб.

— Вот ты какой у меня упертый… Ройс… — прошептала она, вытирая слезы.

Глава 7. Шествие Праотцов

Пуща Праотцов. 2153 год, весна

Юлиан сидел на берегу искристого ручья в Пуще Праотцов и погружал в него руку до запястья, чувствуя приятную прохладу. Ему всегда нравилась вода. Помнится, Вериатель любила неожиданно выскакивать из нее, обдавая его, тогда еще мальчишку, фонтаном брызг, а потом смеялась и танцевала вокруг. Сейчас встречи с ней стали постоянными, но проходили они в мрачном зале под землей. Казалось, что молчаливая черная вода храмового озера сказывалась на характере Вериатели. Демоница теперь всегда являлась отрешенной и задумчивой, а Юлиану так не хватало ее озорства. Но сюда она не явится. Да и он ее не позовет, боясь, что вмешаются маги.

А маги тем временем ходили где-то сзади, за деревьями, между алыми шатрами.

Вскинув голову, Юлиан разглядел сквозь сочную листву солнце. Оно струилось яркими лучами, просачивалось между раскидистыми кронами платанов и изливалось морем света на траву. Когда-то Пуща Праотцов действительно была пущей, густой и непроходимой, но вот минуло уже три сотни лет, как эту землю превратили в святилище. Пущу очистили, порубили все деревья, кроме платанов, облагородили дорожки, украсили ветви алыми лентами — и она стала полным света лесом, сохранив от изначального облика одно лишь имя. Между ветвями вдали виднелся шпиль храма Прафиала. Еще дальше, на северо-западе и западе, должны притаиться и храмы других первичных Праотцов: вампира Гаара, оборотня Химейеса, суккуба Зейлоары, ворона Офейи, змея Шине. А ведь, думал Юлиан, храм Гаара, в котором он пролил море крови, сейчас залит ярким весенним солнцем. И не поверишь, что под его сводами таится смерть.

Где-то позади лагерные инженеры закричали на нерадивых рабов, поднимающих шатры, и до ушей вампира донеслись обрывки их слов о прибытии консула Кра Черноокого, который любит, чтобы все было построено по правилам. Значит, скоро явится со сведениями и архивный ворон Кролдус. Все решится со дня на день.

— Скоро все решится… — повторил сам себе Юлиан.

Он рывком поднялся с корточек. Затем поправил под шароварами чулки, которые вечно норовили сползти по икре вниз, и быстро зашагал к лагерю.

* * *

В лагере царили суматоха и веселье — все готовились к Шествию Праотцов. Праздник это был миролюбивый, не в пример гааровскому. Событие призывало всех к единству, и в период до и после этого дня запрещалось лить кровь — от бараньей до человеческой. На Шествие вся аристократия любила выезжать к Пуще Праотцов, чтобы насладиться весной, танцами, песнями и театральными представлениями.

В центре бивуака возводили помост как раз для театра.

Юлиан наблюдал, как полсотни рабов-вампиров и с десяток дэвов с натугой поднимали с помощью канатов центральную опору для шатра, и гадал, сколько же людей там поместится, когда здание достроят. Событие обещало быть очень интересным. Уже ночью состоится первое представление.

— Эй, Юлиан!

К нему, насупившись, шел Дигоро, у которого под мышкой был зажат затертый до дыр молитвенник. Налетая, веселый ветер трепал края пелерины старика, а старый веномансер с раздражением одергивал их.

— Чего тебе, Дигоро?

— Хозяин скоро проснется. Сказали, он будет ждать в шатре, — ответил старик и тоже задрал голову, рассматривая опору для театра.

— Спасибо, явлюсь. А ты почему с молитвенником ходишь?

Дигоро бросил лютый взгляд на бегающую меж шатров стайку суккубов, чьи голоса разливались звоном.

— Потому что бродят тут всякие… Только и успевай молиться… Еще и эту гадость строят! — и он беспардонно ткнул пальцем в театр. — Предаются праздности, Юлиан. Наши предки проводили всю жизнь в труде, а тут, гляди-ка, одни праздники. Делать им нечего!

— Так что же, — рассмеялся беззлобно его собеседник. — Отменить теперь праздники?

— Отменить! Делами надо заниматься!

— И от праздника Гаара, соответственно, тоже нужно отказаться для совершения дел?

— Что? Нет! Это другое! Накажет тебя Гаар за такое богохульство! День Гаара — это день почтения! А что такое день Шествия Праотцов? Чепуха, разведенка грязевая, которую под видом снадобья продают толпе. Я помню, в моем детстве таким не занимались… И не было этих театров… И суккубы место свое знали!

Юлиан отмахнулся.

— Дигоро, ты бы радовался, что находишься здесь, среди этого празднества. Ни одно королевство не может похвастаться таким размахом событий. Ты посмотри, какой театр они возводят, посмотри, как украшена Пуща! Обвита алыми лентами, как девица. Погляди на вычищенные ручьи и речушки. Красота, Дигоро, весна! И только ты всем недоволен!

И Юлиан, все-таки счастливый оттого, что стал частью праздника, расправил плечи и вдохнул грудью свежий воздух. Сзади, за его спиной, смешивались шелест листвы из Пущи, пение птиц и окрики лагерных инженеров. Погода была диво! Все жило и двигалось.

— Ну да, есть и хорошее в этом дне… — неожиданно согласился Дигоро.

Юлиан удивленно повернул голову в его сторону. Неужто искра любви к жизни осветила черную душу старика?

— Что же это?

— Грымза моя заболела кровянкой! — И старик счастливо и ядовито расхохотался. — Чую, помрет! А я говорил ей, не покупай прокаженного, а она: «Дешево зато, ничего не станется». Счастье мне, счастье! Слава Гаару, он внемлил!

Завидев очередную стайку суккубов, Дигоро презрительно хмыкнул, достал из-под мышки молитвенник, раскрыл его с хрустом из-за уже изношенного переплета и принялся читать. Затем пошел в сторону Пущи. Там он хотел побыть один, чтобы позже вернуться. Разглядывая спину удаляющегося вампира, Юлиан покачал головой и направился энергичным шагом к шатру.

По пути он рассматривал гербы провинций, явившихся на празднество. Прибыли богатые плантаторы из Полей Благодати, где выращивали два урожая в год. Прибыли аристократы и торговцы из Апельсинового Сада, где шапероны сменялись тюрбанами, а расиандская речь смешивалась с эгусовской. Прибыли из Байвы почтенные старцы с белыми до пояса бородами, изучающие магию Праотцов. Прибыли все верховные жрецы провинций, восхваляющие Праотцов в пламенных молитвах. И тем более прибыли менестрели, поэты и драматурги, пишущие все о тех же Праотцах.

Однако то тут, то там мелькали знакомые лица. За три года Юлиан запомнил многих. Вот между шатрами, над которыми реяли знамена Элейгии, показалась в сопровождении свиты старая аристократка. Эту аристократку он уже знал по жертвоприношению в храме. Она же, увидев Вестника, ненадолго замерла, покровительственно улыбнулась и прошествовала дальше. Юлиан миновал шатры Рассоделя Асуло, военачальника, и не удержался, чтобы не поморщиться от звериного запаха. За ними, чуть дальше от Пущи, стояли палатки, расписанные золотыми лентами, где жил Абесибо Наур. Вампир выжидающе прислушался, но ответом ему стала лишь тишина, потому что в главном, самом высоком шатре лежали артефакты со звуковым щитом.

Туда как раз подъехал молодой мужчина с сопровождением, спрыгнул с изящной кобылы и вошел внутрь.

В нем Юлиан узнал младшего сына Абесибо, Мартиана Наура, по слухам, единственного из детей архимага, который не выгрызал себе путь к власти.

Тут же из глубины лагеря показалась еще одна фигура со свитой — Дайрик Обарай. Перед королевским веномансером раздвинули пологи шатра, и он тоже пропал в его глубинах. Проводив их всех взглядом, Юлиан зашагал дальше и уже на подходе к высокому треугольному шатру из красной парчи почувствовал разлившийся запах лекарств и духов из цитруса.

У входа его встретил караул.

— Еще спит, — заявил один.

— Я тогда позже зайду, — кивнул Юлиан, готовый отправиться на поиски ворона Кролдуса.

— Нет, нет! — отозвался второй. — Сказали, мол, дело важное. Писарь доложил, тебе бумагу важную, с печатями, подготовили. Так что тебе нужно побыть тут.

И тогда Юлиан все понял и, хмуро улыбнувшись, нырнул под полог шатра. После яркого весеннего дня его встретила полутьма, разбавленная лишь одним сильфовским фонарем — да и тот висел в углу на шесте.

Не входя в покои Иллы, он сел на скамью, скрестил руки на груди и некоторое время наблюдал за слугами и рабами. А те сами украдкой глядели в его сторону. Чуть позже явился писарь Броулий и раболепно улыбнулся сидящему Юлиану, затем пропал в следующей огороженной пологом комнате.

«Значит, Илла исполнил свое обещание», — подумал тот.

* * *

День медленно перетек в вечер, и по всему лагерю зажглись светильники. Юлиана позвали. Он прошел три небольших шатра, соединенных переходами, пока не попал в самый большой — хозяйский.

Илла уже сидел на постели, листая книгу, а его нагое тело, укрытое только в бедрах, обтирали мазями. Ребра его торчали, обтянутые кожей, а живот ввалился. Вокруг проснувшегося старика, который копил силы для ночного театра, вились Викрий и Габелий, смешивая нашептывание заклинаний с использованием лекарств.

Понимая, что придется подождать еще, Юлиан присел в углу за шкафом с книгами. Вместе с советником прибыла и часть его имущества. Шатер обставили с такой порочной роскошью, что не было сомнений: Илла не чурается своего баснословного богатства.

Время тянулось. Уже сгустились сумерки, готовые уступить место ночи, полной звезд, а Иллу Ралмантона только-только начали одевать. Его облачили в нижнее платье из тончайшего хлопка, чтобы не бередить язвы, затем надели еще одно, уже из черного шелка, расписанного золотом. Ему подтянули чулки на кривых, худых ногах. После слуги нарядили своего хозяина в верхнее парчовое платье с расклешенными длинными рукавами, подвязали ему в талии алый пояс, обозначающий статус консула, и стали накручивать на рябую голову шаперон. Попутно Юлиану приказали одеться в самый лучший его костюм, и тот исполнил наказ.

Наконец Илла Ралмантон поднялся, взялся за свою трость и лишь тогда посмотрел на сидящего в углу.

— Подойди, — приказал он.

Дождавшись, когда раб приблизится, он отставил ненадолго трость и взялся пальцами за его шею. Звякнула о перстни табличка с выбитым именем хозяина. Обод упал на ковры, устилающие шатер. Тут же рядом донесся голос писаря, торжественно зачитывающего скрепленную печатями бумагу:

— «Именем Морнелия Прафиала Молиуса рабу Юлиану, принадлежащему достопочтенному консулу Илле Раум Ралмантону, по прошению достопочтенного Иллы Раум Ралмантона даруется свобода вместе с правами и обязанностями горожанина Элегиара. Взнос за прошение в сумме 30 золотых был уплачен в казну Иллой Раумом Ралмантоном 5-го числа авинны».

Подняв глаза, Юлиан поблагодарил Иллу Ралмантона. В ответ тот покровительственно кивнул, сохранив на лице, однако, маску холода. Прошуршала мантия, и вместе со свитой советник направился к выходу. По плечу Юлиана похлопал проходящий мимо Габелий, глаза которого лучились восторгом. Дигоро же смолчал, лишь ускорил шаг, чтобы не отставать. Ему претила мысль, что его сосед по комнате в шаге от того, чтобы стать его хозяином.

— А я говорил, — шептал Габелий. — Я говорил, что все так и будет, Дигоро… Что скоро Ралмантонов станет двое…

* * *

Тем временем Илла Ралмантон медленно шел к центру лагеря, где уже нависал громадой театр, освещенный огнями ламп. Знать текла рекой внутрь. В воздухе витало ожидание театрального представления. Развевались легкие шали, откидывались игривым ветром края шаперонов и пелерины, тот же ветер подхватывал обрывки веселья и доносил их в отдаленные углы лагеря. Переливались в свете ламп самоцветы, смешивались между собой запахи зеленой пущи, весны и ароматы духов.

Юлиан шел рядом с Иллой. Он разглядывал красивых женщин, искал глазами мягкие очертания суккубов, в рогах которых шелестели золотые нити. Вместе с тем он не переставал искать и старого ворона Кролдуса, зная, что тот должен быть где-то рядом. Театр встретил их непрестанным гамом — в один поток слилась перед входом вся знать, пестрящая роскошью, как деревья по весне листвой. Не было здесь ни капли бедности. Все надели самое дорогое, и даже рабы бряцали украшениями, переданными им господами на эту ночь, чтобы показать их благодушие и богатство.

Перед Иллой Ралмантоном расчистили путь.

Илла зашел в театр.

Слева лежали под луной трибуны, а вот справа их укрывал высокий навес. В навес вшили сильфовскую крошку, поэтому у лучших мест тоже были звезды, хоть и свои. Богато одетый Илла направился туда, шелестя подолом мантии по доскам, и, пока он поднимался по ступеням, Юлиан с любопытством того, кто лишен счастья наблюдать такое событие ежегодно, разглядывал раскинувшийся перед ним простор. Они поднялись наверх, прошли в ложу-беседку, украшенную красными цветами, крокусами и бугенвиллиями. Здесь уже сидели все консулы со своими семьями и личной прислугой.

А еще ступенькой выше чинно восседали в креслах король Морнелий Слепой, его брат Фитиль, жена Наурика Идеоранская и дети: Флариэль, Итиль, Морнелий-младший, а также Сигрина и Аль.

Илла приложил персты ко лбу и поприветствовал сначала короля, потом консулат. Ответом ему стали улыбки, кое у кого уже подслащенные вином.

Сцена пока была черна, будучи неосвещенной.

Сев сбоку от советника, Юлиан ненадолго обернулся, чтобы встретиться беглым взглядом с королевой Наурикой. Та утопала в одеждах — только белое лицо и пальцы выглядывали из-под тяжелых объятий парчи. Он ждал, пока ее взгляд не остановится на нем, а когда это произошло, в приветствии по-южному приложил пальцы ко лбу, затем почтительно улыбнулся. Наурика ответила беспристрастным ледяным взором, глядя сквозь него, и тут же отвлеклась на свою маленькую дочь.

«Обиженная женщина хуже гарпии», — сделал вывод Юлиан.

За два месяца Илла Ралмантон так и не получил красного конверта. Ну что ж, что случилось, то случилось — сделанного не воротить. Тем не менее, хоть Юлиан и старался больше не оглядываться, чтобы не привлекать внимание, сам он чувствовал, что Наурика его все-таки разглядывает. Или ему этого хотелось.

Чуть погодя Юлиан посмотрел вправо.

Там, в другой беседке, восседал архимаг. Абесибо Наур утопал в подушках и беседовал с военачальником Рассоделем Асуло касаемо того, что его лишили полноты власти по проверке прибывших во дворец людей, передав ее советнику. Взор Юлиана скользнул по архимагу и остановился на его жене — Марьи. Та слыла редкой красавицей. Ей было уже под полсотни лет, но она смогла сохранить красоту, причем красоту удивительно породистую. Как и ее супруг, Марьи родилась в Апельсиновом Саду, некогда принадлежащем Нор’Эгусу. И как у многих эгусовцев, глаза у нее были цвета меда. Сама она тоже напоминала медовую статую: загорелая, с кожей цвета латуни, со взглядом львицы, подернутым кротостью, с тонким станом и длинными ногами. Прекрасная Марьи была одета, как и все покорные элегиарские жены, во множество тканей, но казалось, что тело ее двигается будто отдельно от одежды — и каждому открывалась ее природная грация и утонченность. Марьи не увлекалась модой и не белила отчаянно лицо, как это делали придворные, но, поступи так, возможно, она не была бы так прекрасна, как сейчас. И все взгляды устремлялись к ней. Все смотрели не на королеву, сидящую в кресле, как в железных тисках, а на Марьи. Она то и дело двигалась, улыбалась и гладила мужа по плечу, позволяя себе прилюдно это выражение любви. А вокруг нее сидели ее дети: красивые, статные, с таким же затаенным хищным взором, передавшимся и от отца, и от матери.

Один лишь Мартиан Наур, младший сын архимага, примостился отстраненно где-то сбоку, ближе всех к Юлиану. Облокотившись в кресле на руку, он задумчиво глядел на еще пустую сцену.

Юлиану редко приходилось видеть такую благородную мужскую красоту, как у Мартиана. Разве что у Дзабанайи Мо’Радши, но привлекательность посла складывалась более из его обаяния, горящего огнем взора, который разливал вокруг кипучую энергию. Глаза же Мартиана были кротки, взгляд его — задумчив, а красивые черты, передавшиеся от матери, обрамляли его покорный, в чем-то даже угнетенный вид, делая его почти жертвенным.

Вскоре пение труб прервало разглядывание семейства Наур. Между трибунами зажглись светильники, развешанные на жердях, и Юлиан, заметивший наконец Кролдуса среди воронов, устремил взор уже на сцену.

* * *

На помост взошел лицедей, облаченный в черную мантию и золотую маску в виде древесной коры. Он воздел руки, распростер их, и Юлиану вспомнился храм Гаара с пылкими речами жреца. Так и здесь, в широком жесте лицедей неожиданно громко возвестил:

Наш мир был пуст!

Наш мир был безлик! Он был тих,

А люди в нем были немыми обитателями!

Но разразилась буря. То Слияние!

Грохотнуло так, что содрогнулся весь театр. Из-под пола выскочили молнии и вспыхнули ослепительным светом, разрезав пространство трибун пополам. В этой яркой, но короткой вспышке стало видно поблескивание магического щита вокруг консульских беседок.

Сцена заходила ходуном. С воем туда высыпала рычащая стая оборотней. На цепях вывели визжащих гарпий, которые рвались укусить своих истязателей, но им мешал намордник. Оголились клыками вампиры. Заскакали чертята, пытаясь вырваться из миниатюрных кандалов. Из мешка достали сильфов и разбросали их, отчего их крылья налились приятным глазу светом и воспрянули к потолку. Зашипели вурмы на руках демонологов. Заизвивались кольцами, вторя шипением, наги-рабы. Завопили измазанные грязью суккубы, являя собой диких демониц, еще не познавших чистоту и благонравие.

Буря принесла детей с собой из других миров,

Испуганных, голодных, громких.

Страх владел ими! Лилась кровь!

Земля рокотала под ногами, вздымались горы!

В воздух взметнулись струи пламени, символизируя извержение вулканов, и растворились в воздухе. То была иллюзия, хотя Юлиан все равно вздрогнул, едва не подорвавшись с кресла, как и все вокруг.

Подбежав ко второй половине сцены, укрытой черными полотнищами, лицедей сдернул их. За ним поволоклось все демоническое отродье. Стоило полотнищам упасть, как всем открылась большая чаша, символизирующая тогда еще пролив, а не залив Черную Найгу. Снова раздался ужасающий, судорожный грохот… То были страшные землетрясения, сотрясающие разделенные Север и Юг. И опять забили молнии с огнем из-под пола. Засвистел насланный ветер. Сгустилась иллюзионная тьма. Однако в этот раз знать уже была подготовленной, поэтому даже не дернулась, а только заулыбалась. Лицедей, склонившись над чашами с черной водой, будто падая туда, неистово закричал:

Кровь! Везде льется кровь!

Что вампир, что человек, что черт…

Слилось все в хаосе смерти! Пучина!

Неужели бросаться нам в пучину?!

И тут все залило светом, отчего Юлиан прикрыл глаза ладонью. Сощурившись, он увидел, что слепящий свет источают плащи прочих лицедеев, которые поднялись на сцену с другого края. Поднялись они горделивые, но молчаливые. Их было ровно десять. Они шествовали к краю чаши в золотых масках, символизирующих каждого бога: Прафиала, Гаара, Химейеса, Шине, Зейлоару, Офейю и еще четырех безликих, которые обозначали оккультных и утерянных Праотцов, а также всех тех, чьи детища погибли в жерновах времени.

Эти десять подошли, источающие нестерпимый магический свет, к кромке воды, и пред ними все расступились.

— О боги! — закричал неистово лицедей и рухнул ниц. — Праотцы наши!

Праотцы вскинули руки ладонями вверх. Стих бой баранов. Умолкли трубы. Успокоилась бесноватая буря. Замерли как зачарованные демоны. А вода пред Праотцами вдруг вскипела, и от нее повалил густой горячий пар, который медленно обволок сначала сцену, потом пополз выше, пока не окутал трибуны и не осел каплями на ступенях и гостях. Зашипело, и вода, исчезая, обнажила землю.

Праотцы, благочестивые и великие!

Они явились отвести свой народ на благодатный Юг!

И родился из морских пучин Ноэль!

И ринулись мы, дети, за своими отцами!

И Праотцы чинной походкой, сверкая золотом своих масок и белизной плащей, прошли по горячей от пара земле. Так, по легендам, некогда Праотцы подняли из пучин морских глубин Ноэль, чтобы попасть на Юг, оторванный от Севера землетрясениями, и повели за собой всех демонов.

Лицедеи спустились со сцены и пропали. А за ними двинулась вся кричащая и визжащая демоническая толпа. Однако, еще не дойдя до края сцены, суккубы вдруг запели чистыми голосами, наги выпрямили свои спины, спрятали клыки вампиры, зашагали гордо вороны и стали обращаться в людей оборотни — уже более очеловеченные и разумные, все они пропали в закулисье под голос лицедея.

Из-за сцены раздалось настойчивое хлопанье в ладоши, исходящее от нанятых хлопальщиков. Выступление закончилось.

С трибун тоже сорвались жидкие аплодисменты, но большинство гостей принялись тут же шумно общаться меж собой и вкушать яства, которые внесли на столы тем, кто приобрел самые дорогие места. Вносили только фрукты и овощи, ибо в день Шествия Праотцов все придерживались травяной трапезы, питаясь рисом, капустой, горохом, грибами и медом. Мясные и рабские рынки так и вовсе позакрывались. На покупку невольников в качестве пищи накладывался строжайший запрет. Стол перед Иллой тоже был пуст: праздник требовал отказа от принятия крови в течение дня до и после. Однако Юлиан знал, что перед отъездом из особняка советнику все-таки подавали графин крови.

Илла Ралмантон повернул голову в сторону Абесибо и произнес:

— Я полагал, ты останешься на консилиуме.

— Это было бы неплохо, — ответил тот. — Однако моя дражайшая супруга возжелала празднеств.

— И она приукрасила празднество своим присутствием. Вы, Марьи, с годами лишь хорошеете, — улыбнулся Илла. Впрочем, улыбка его была натянуто теплой, а комплименты соответствовали скорее нормам этикета.

— Спасибо, достопочтенный. Мне очень приятна ваша похвала, — Марьи в благодарности едва поклонилась. — Как вы, бодрствуете?

— Бодрствую.

Перед Абесибо поставили тарелку с разрезанными дольками апельсина. Он взял одну изящными пальцами, окунул в мед и поднес к белоснежным зубам, всосал сок, а затем выгрыз мякоть. И после каждой дольки он изящно промакивал губы красным платочком. Его дети тоже занялись принесенными угощениями, среди которых не было мяса. И только после пятой дольки апельсина архимаг посмотрел на Иллу, а глаза его блеснули.

— Кра Черноокий сегодня сообщил, — произнес медленно архимаг, — что ты передал в руки казначейства постановление, уже подписанное лично Его Величеством.

— Передал.

— И почему же подобное прошло в обход консулата, может быть, разъяснишь?

— Отчего же нет, разъясню. Постановление о налоге на аристократию есть декрум — королевский указ, имеющий силу закона, принятого консулатом в полном составе.

— Я в курсе, Илла. Однако вопрос мой был совсем о другом…

— Близится война… — усмехнулся советник и повел плечами. — Платить за нее придется не только народу, но и нам, аристократам.

Меж тем сцену уже почистили, соорудили на ней некое подобие деревянной крепости, составленной из деталей, которые состыковали и подперли. В круг вышел все тот же лицедей в золотой маске в форме дерева. Раздался грохот оваций из-под трибун — началось следующее представление.

Так и не получив внятного ответа, Абесибо добавил:

— Нам бы поговорить, Илла. Но не здесь, не в этом шуме.

Илла кивнул.

— После представления.

И оба обратили свои взгляды на сцену.

О Юг!

Праотцы наши провели нас на благодатную землю!

Но получили ли мы что хотели?

Смогли ли мы объединиться перед туманом будущих времен?

Кровь льется на Юге рекой,

Окропляет гагатовые почвы!

Сражаются за них неистово,

Забыли они о заветах Праотцов наших!

Из тьмы явились воины, облаченные в доспехи. Терлась кольчуга о чешуйчатые тела нагов, скакал по сцене и выл волк, тело которого укрывали наспинник и нагрудник. Прыгал вампир, замахиваясь копьем, и с трудом отбивал это копье щитом человек, будучи здесь самым беззащитным. И пошли все притворно стенка на стенку, разливая красную краску, потому что запрещено было на праздник Шествия Праотцов проливать истинную кровь.

Слилось все в утробных криках, олицетворяющих те страдания, что выпали на долю Юга после Великого переселения. Ровны были гагатовые плодородные земли. Не было здесь гор и чащоб, где могли бы укрыться целые расы и одичать. Это был не Север с его горбатыми хребтами — здесь все боролись за свое место под солнцем.

Ко всей этой воющей, стонущей, шипящей ораве выпустили юронзиев. И те, почти нагие, краснокожие, потрясая покрашенными красной краской копьями, принялись скакать по сцене дикарями.

Бьются юронзии неистово,

Не хотят они отдавать земли потомкам Праотцов!

Не верят они, неразумные,

Жестоки они и дики!

По ступеням маленькой деревянной крепости вдруг поднялся человек в сверкающих доспехах, подобающих более королю, нежели простому смертному. Это был Морнелий Основатель. Он встал на верхушку башни, обхватил одной рукой знамя Элейгии и величественно вскинул копье.

Ушли Праотцы наши!

Но явились вслед за ними дети их, освященные Праотцами.

Храбрые, мудрые, несущие зерно отцов в своих душах.

И был одним из них Морнелий Основатель Молиус!

Мудр он был не по годам, освящен Прафиалом,

Силен на руку, остер на ум.

И явился он на Элейский холм под черное древо,

И объединил под своей властью всех!

Все люди и демоны, снова растеряв все звериное в повадках, собрались вокруг башенки и склонились на колени перед Морнелием Основателем. Эта сцена символизировала зарождение могучей Элейгии, когда первый ее король положил конец распрям между демонами и людьми и создал свод законов, призванный поддерживать порядок и давший возможность всем жить бок о бок.

Пока внимание зрителей было приковано к помосту, Юлиан обернулся, чтобы рассмотреть королевскую семью. Однако там почти все с увлечением смотрели представление. Один лишь король Морнелий, оплыв в кресле, сидел и презрительно усмехался, не имея возможности ничего увидеть. Рот его был перекошен, челюсть отвисла, и вампир с некоторой жалостью разглядел в полутьме его апатичное лицо, скрытое за белым платком.

Однако тут король, будто зрячий, вдруг опустил свой лик к разглядывающему его Юлиану, замер, а улыбка его ожесточилась. Вампир вздрогнул, но мимолетному страху отвести взгляд не поддался, понимая — Морнелий слеп. Так они будто и глядели друг на друга, пока король не уронил голову на чахлую грудь, видимо, в попытке заснуть.

«Ослепший, уставший правитель. До того уставший, что не желает обладать ни властью, ни женщинами», — подумал Юлиан.

И воцарилась эра благополучия!

Собрались под одним знаменем все:

Люди, вампиры, наги, оборотни, суккубы, вороны

И все потерянные в веках дети.

Был принят первый свод законов,

Призванный обрести долгожданный мир.

Родилась из пучин хаоса великая Элейгия,

Суждено ей было стать величайшей!

О Элейгия могучая, неустрашимая!

Плодами и зерном богатая!

Земля, имеющая сильного правителя!

Оцелованного самим Прафиалом!

Да будет вечен род Молиусов!

Из-под сцены раздалось хлопанье. Знать энергично подхватила его, и по театру разлились бурные овации.

— Слава королю! — закричал кто-то с трибун.

— Вечности роду Молиусов! — воскликнул кто-то другой.

— Слава! Слава!

— Хвала королю!

Крики покатились волной по всему театру.

— Интересно, что они скажут после праздника, когда узнают о законе на новый разорительный налог для аристократии… — донеслись до ушей Юлиана острые слова Абесибо, адресованные одному из его сыновей.

Снова потекло рекой вино, разнеслись запахи винограда, сушеных фиников, сухой рыбы и трав, сдабривающих блюда. Где-то в беседках запели очаровательные суккубы, ублажая господ до следующей постановки. Королевские рабы потерли на ступенях сильфовские фонари — трибуны залило светом. Справа от беседки советника отпускали острые шутки дети Абесибо, смеялась от них звонким, чистым смехом Марьи, жестко улыбался на них сам глава семейства, пребывая мыслями в каких-то мрачных чертогах. Слева развалился на кушетке Рассодель Асуло в окружении десятков отпрысков. Там были уже все поголовно пьяные, потому что еды на их столах не стояло, только рубиновое вино. То и дело оттуда доносился басовитый гогот.

Со спины до Юлиана донесся шепот королевы Наурики, которая требовала от своей младшей дочери Али послушания, заставляя ее сидеть в креслице смирно. Однако крошка была упряма, как это обычно бывает у двухлетних непосед, и все не желала слушаться ни нянь, ни матери, порываясь куда-нибудь убежать. Ее, соскакивающую, только и успевали ловить.

Сам же Илла, умостив больную спину на бархатные подушки, глядел на всех тучей, пока вокруг него разливалась радость.

— Сколько еще постановок будет? — недовольно спросил он.

— Две, достопочтенный, — ответил один из рабов.

На сцену снова вышел лицедей. На этот раз он был одет не в одежды древних, а в костюм элегиарца: шаровары, шаперон, жилетку. Одна лишь золотая маска осталась несменяемой.

Теперь в центре вместо Элейской башни стояли стол и стул, обложенные свитками. За столом сидел мудрец с белоснежной бородой до пояса и якобы что-то писал.

Наши великие Праотцы

Ушли, оставив нам благословенных Молиусов.

И часть этого благословения явила себя миру!

Моэм! Моэм-аскет, Моэм-ученый,

Он жил на берегу озера.

И в один из дней 1450 года

К нему постучали во время дождя!

Из-под сцены загромыхало. Капли воды, поднятые магами в воздух, сорвались с подвешенных лоханей на пол, изображая сильный дождь, отчего сидящие в первых рядах зрители тут же промокли. В комнату вошел кто-то в костюме, удивительно похожем на тот, в котором был Юлиан на празднике в храме. Символизируя бессмертного вампира, дитя Гаара, мужчина приблизился к ученому Моэму.

И оказалось то дитя Гаара!

Явился он, сын долголетия,

И передал Моэму язык Праотцов.

Записал мудрый Моэм его, сплел первое заклинание!

Моэм встал из-за стола. Он шепнул заклинание, и с его пальцев струей потек огонь, устремляясь ввысь к небу. Так в 1450 году тогда еще никому не известный травник Моэм открыл для всего южного мира магию, основанную на использовании человеком демонического языка Хор’Аф. Сейчас имя этого величайшего человека знало каждое дитя, а на месте его скромной хижины, укрытой соломой, выросла известнейшая своими выпускниками школа магии Байва.

Осветила наш мир искра Прафиала!

Воспользовались люди даром магическим.

Залечивают они раны, исцеляют болезни,

Зажигают солнца и повелевают дождями!

Слава достопочтенному Науру,

Великому ловцу демонов!

Видя, что к нему приковано внимание, Абесибо Наур улыбнулся и приподнял раскрытую ладонь. Улыбнулась и его красивая жена Марьи. Запели флейты, и по театру разлетелась легкая музыка.

«Моэм» и «Гаар» покинули сцену под рукоплескание хлопальщиков. Юлиан тоже похлопал, получив большое удовольствие от представления. В прошлом году он остался в особняке, поэтому для него все здесь было дивным и новым. В свое время он посещал театр в Ноэле, но тот был сделан не с таким размахом: без магов, стоящих под сценой и насылающих когда надо туман, ветер, молнии и иллюзии, без таких роскошных костюмов, с неумелыми актерами и сюжетами, в которых больше отдавалась дань дюжам, нежели истории графства.

Илла склонил к нему голову, шепнув:

— Потом пойдешь со мной.

Юлиан кивнул и перевел взгляд на последнюю, четвертую, постановку, которая была приурочена к грядущей войне с Нор’Эгусом. В ней обыгрывалась былая победа над ним в битве за Апельсиновый Сад в 2088 году. Волки в доспехах скакали по сцене посреди апельсиновых деревьев, побеждая эгусовский народ. Восхвалялось мужество деда Рассоделя Асуло.

Пока все были увлечены представлением, Юлиан оглядывал трибуны. На трибунах, распростертых перед ним, собралась почти вся знать из Золотого города. Он смотрел в полутьме на лица и думал, кто же из них предатель. Кто-то подослал подставное письмо. Кто-то имел доступ к канцелярскому парфюму. Кто-то смог взять печать Нактидия, которая хранилась под присмотром каладриев. А сам Нактидий, кстати, сидел на самых дешевых трибунах: уж больно туго у него было с финансами в последнее время. Предатель был перед ним, взволнованно размышлял вампир. Но он никак не мог его разоблачить.

В это же время король, сидя сзади, наклонил свое лицо в сторону спины Юлиана, пока тот выискивал врагов исключительно перед собой. На сцене разлили краску, изображая кровавое побоище между апельсиновыми деревьями. И вот враги уже повержены; актер в доспехах, символизируя Бонзуро Асуло, отсалютовал мечом. С трибун зарукоплескали. И пуще всех это делали отпрыски Рассоделя Асуло и сам военачальник, выражая почести своему предку.

* * *

Медленно, но верно театр начал пустеть. Ночь, звездная, стояла над головами, а гулянья продолжились уже в лагере. Кто-то пропал в Пуще, растворившись в ночи среди высоких и стройных платанов, опутанных красными лентами. Кто-то укрылся в палатках с хохочущими суккубами.

Старик Илла медленно поднялся. Поднялся и Абесибо Наур. За ним потянулась вся его родня, но он подал повелительный жест рукой, отказывая. Тогда от свиты отделились только личная охрана и младший сын, Мартиан Наур. Два элегиарских чиновника медленно двинулись к Пуще Праотцов. Там уже развесили на деревьях сильфовские фонари, и они мерцали, разливая на землю мягкий свет. Где-то рядом журчала речушка. Юлиану показалось, что выбранный архимагом обходной путь связан именно со звуком воды, а точнее опасением из-за этого звука.

— Я тебя слушаю, Абесибо, — молвил Илла, переступая корягу.

— Это я желаю услышать тебя, — ответил архимаг. — Мне хочется услышать, почему Его Величество выпускает в свет декрум в обход консулата? Ты должен знать, что произойдет, когда после недели празднеств знать вернется в Золотой город и декрум будет оглашен…

— Знаю. Но не бывает войн без жертв. Война всегда проходит с потерями — и в этот раз придется пренебречь желаниями аристократии.

— Ради чего? Это чужая война, не наша!

— А где же наша, осмелюсь спросить?

— Ты сам знаешь.

— На Севере?

— Да! Только протяни руку, и Север падет со всеми своими сокровищами и тайнами. Все это понимают! И ты должен понимать столь очевидные факты. Я знаю, на что уповает король Морнелий. Его жена, Наурика Идеоранская, была седьмым ребенком почившего короля Нор’Эгуса. Именно поэтому девочку и отдали в качестве военного трофея, как нечто несущественное. Никто не подозревал, что ее шестерых братьев и их отпрысков зарежут спустя три десятилетия в их же покоях, а потом повесят тех, кто попытался сбежать. И теперь дети Наурики — первые наследники на трон Нор’Эгуса. А после того как появилась Бадба, единственная наследница Нор’Мастри…

— Да, родится король королей, — продолжил с улыбкой Илла.

— Этим слухам уже дали имя… — усмехнулся архимаг.

— Отчего же это слухи, Абесибо? Ты сам подтвердил права нашего наследника, в котором сольются три королевских рода, на престол этих самых трех королевств. Чем это не король королей или владыка владык? Такого в истории еще не было, чтобы три столпа Юга объединились в один.

Архимаг усмехнулся.

— Проще наугад сотворить заклинание, Илла, чем дождаться этого великого дня! — отрезал он. — Этот день не более чем иллюзия. Слишком мала вероятность, что все пройдет как должно. Наше королевство может сгинуть только из-за того, что король отчаянно схватился за этот провальный союз в желании возвысить свое семя!

— Что ж, если король желает возвысить свое семя, Абесибо, мы подчиняемся, ибо мы служим короне, а не она нам.

— Но корона должна возлежать на умной голове!

— Как мне понимать твои слова?..

На твердых губах архимага залегла усмешка.

— Я жизнь отдал Элейгии — тебе ли не знать? Мы с тобой через многое прошли: унимали восстания в Сентайской провинции, боролись, чтобы кое-кто не рассадил своих родственников во все кресла консулата, не позволили Джамо убить нашего короля. Ты достоин моего уважения, Илла, как умелый советник, который своей дланью разрешает любой вопрос. Ты велик, но сейчас я не понимаю тебя.

— Я радею за благополучие Элейгии…

Илла выдохнул. Однако Абесибо Наур лишь насмешливо вздернул брови, уж слишком фальшиво прозвучала эта фраза из уст того, кто всю жизнь радел только о себе, сметая прочих на своем пути.

— И оттого из-под твоего пера вышел этот несправедливый декрум, который утопит Элейгию в смуте? — спросил он.

— Отчего же он несправедлив? Формула расчета налога выверена и зиждется на проценте от суммы недвижимости. А что касается консулата, то здесь я проводил расчеты по налогу на каждого консула отдельно, выводя свою формулу. Вороны подготовили мне список всех владений, выданных короной, Абесибо, в том числе и твоих. Насколько я ведаю, для тебя налог на войну — это жертва, но не губительная. Если только у тебя сейчас нет проблем с золотом, о которых ты умалчиваешь, и проблем с займами, о которых никто не знает…

Оба жестко переглянулись, словно встретившись, как противники, в мысленном сражении. А Илла продолжил, вкрадчиво и слегка насмешливо:

— До меня тут дошли слухи об одном якобы интересном трофее, которым торговали на Рабском просторе. Я слышал, его купил некто очень богатый, но купил тайно. Конечно, если учесть, что это за трофей, то при заключении союза с мастрийцами его нахождение здесь будет невозможным. Или он, или мастрийцы… Но, Абесибо, короне малоинтересны демонические баловства какой-нибудь богатой персоны, которая из-за своих неподъемных желаний даже закладывает земли банкам. Забывая, между прочим, что земли эти принадлежат короне…

В уголках губ Абесибо залегла деревянная улыбка. Где-то за деревьями заблестела гладь озера, и он остановился. Коснувшись щербатой коры платана, изрезанной глубокими бороздами, архимаг развернулся и медленно отправился в обратный путь.

Илла переглянулся со своим веномансером.

Видя, что разговор подходит к концу, он вскинул голову, чтобы полюбоваться сильфовскими фонарями, развешанными среди ветвей, и пошел к лагерю. Так они и шли рядом с архимагом, молча, пока тот вдруг не спросил:

— Ты снял ошейник со своего раба. Мне следует поздравить тебя с сыном? — Абесибо еще раз взглянул на отсутствие обода, чтобы убедиться.

— Всему свое время…

— Что ж, тогда я искренне рад, что ты получил свое, Илла. И рад, что король ценит тебя так высоко, что позволил обычному рабу стать Вестником… для своей королевы… — и Абесибо усмехнулся. — Что касается нашего любимого правителя, то он и вправду в глазах простого люда велик, а мы перед ними лишь слуги, которым суждено исполнять прихоти. Но он, кажется, из-за облаков в своих ногах уже не видит действительности, потому что то, что происходит, — это попрание всех норм здравого смысла. По возвращении во дворец я созову консулат!

— Твое право…

Два чиновника побрели по лесу, освещенному развешанными на ветвях фонарями, назад к лагерю. За ними шла молчаливая свита, от которой советник и архимаг при всем желании отказаться не могли. И, случись этот разговор один на один, возможно, все закончилось бы иначе, но сейчас каждый остался при своем мнении. Юлиан и сын архимага, Мартиан, сочувственно переглянулись. В глазах обоих читалось понимание, что консулы разошлись как дуэлянты, чтобы скрестить клинки уже на собрании.

Когда меж ветвей показался край лагеря и до всех донеслись пьяные возгласы отмечающих, Юлиан ненадолго отстал, обернувшись. Позже он постарается вернуться к озеру, но вернется без Латхуса, чтобы встретиться с Вериателью без лишних свидетелей.

— Прими мои поздравления… — шепнул вдруг Мартиан, который тоже очутился в хвосте вереницы и шел рядом.

Юлиан посмотрел на низкого, как все южане, но красиво сложенного мужчину, и кивнул с улыбкой.

— Принимаю. Благодарю.

— И Моэм высек искру из пальцев не с первого раза…

Попрощавшись знаменитой на весь Юг пословицей про терпение, которое обязательно вознаградится, Мартиан догнал своего отца, повернувшего налево к той части лагеря, где жил. А Юлиан, проводив взглядом семейство Наур, двинулся в шатер. Там старика Иллу омыли в большой ванне, воду для которой нагрел заклинанием Габелий, натерли мазями, и очень скоро он забылся целебным сном.

* * *

Уже следующей ночью

Юлиан брел под полной луной, разливавшей бледный свет на Пущу, заходя все дальше и дальше. Он прошел полянки, на которых танцевали суккубы. Уж только они пожелали завлечь его в свои дикие пляски, но он мотнул головой и вырвался из ручек, потянувшихся к нему. Впрочем, вырвался неохотно. Может быть, позже он вернется сюда, к этим жаждущим, похотливым взглядам, коих на его долю выпало немало, потому что он был строен, высок и весьма недурен лицом. Затем он миновал едва освещенные фонарями чащобы; оттуда доносились смех, шум, и Юлиан слышал шевеление сплетенных в страсти тел на свежей весенней траве. Кое-где сильфовские фонари все-таки выхватывали из мрака чью-либо наготу, оставляя лица во власти тени. Тогда ему вдруг живо представлялось, что также могли бы лежать и они с Вериателью, если бы та позволила увлечь себя, как тогда на берегу Сонного озера… Вериатель… Он ринулся мимо кустов, мимо украшенных лентами деревьев во тьму.

Прошел первое озеро, второе, потом звонкую речушку, текущую меж платанов.

Пуща стала темнеть. Светильники висели уже не так часто, и тьма сгущалась все плотнее. Наконец Юлиан дошел до старых молитвенных чаш в надежде, что там не окажется никого из желающих помолиться посреди ночи. Место все-таки глухое, удаленное от лагеря. Встретила его темная тень — старые перья Кролдуса не отливали под луной, а сам ворон сменил после празднеств яркую мантию на черную. Юлиан огляделся, вслушался, нет ли кого рядом.

— Да осветит солнце ваш путь.

— И твой путь пусть будет светел, — деловито каркнул архивный ворон. — Прими мои искренние поздравления касаемо перевода из рабского статуса в статус свободного гражданина. Это происходит крайне редко, если рассматривать последние периоды правления.

— Благодарю…

Юлиан достал из-под пелерины тугой кошель и передал его в цепкие когти Кролдуса. Тот, вместо того чтобы перейти к делу, вдруг начал неторопливо все пересчитывать, рассыпав монеты на плоском камне. Щурился в темноте, водил мохнатыми бровями, пока веномансер не понял, что ворон пребывает в смятении, а его скрупулезный пересчет — попытка оттянуть момент признания.

— Так что вы узнали?

— Это невообразимо и не поддается логическому объяснению… Однако… — Ворон сложил деньги в мешочек и оглянулся, будто в поисках возможности сменить тему.

— Ну же?..

— Все и одновременно ничего…

— Как это? Объяснитесь.

— Я впервые не имею представления, как это сделать правильнее… Вам должно быть известно, что наш вороний вид склонен чтить договоренности так же, как мы чтим нашу священную мать, однако…

— Так что случилось? Не томите! — Юлиан был удивлен растерянности архивного ворона, обычно предельно собранного.

— Ворон Кронир приходится мне двоюродным племянником. Помимо этого, он по образованию числится писарем, который как раз занимается ведением тюремной документации о заключении под стражу, переводе, повешении, он же отвечает за ведение расходных книг об оплатах жалований и переводе слуг. Я обратился к нему для разъяснения о переводе. Однако… Если пытаться объяснить тебе кратко, то записи в наличии, однако не до конца оформлены. Оборотень, который тебе интересен по неизвестным мне причинам, получил бумагу о переводе третьего дня сноула. Местом перевода значился Клайрус.

— Так он в Клайрусе? Да что с вами?..

— Здесь замешано что-то неестественное… — прошептал ворон. — Кронир сообщил мне, что в ночь третьего дня сноула он проводил ревизию заключенных, дабы успеть закрыть отчетный период в оговоренный в приказах срок и не получить выговора. Он обходил пыточные подвалы, когда услышал вопль. Приблизившись к месту, откуда донесся крик, он был встречен оборотнем-истязателем Болтьюром. Кронир запечатлел в своей памяти момент, как задал вопрос истязателю, отчего тот закричал, но тот ответил лишь, что умер заключенный Вицеллий Гор’Ахаг. Соответственно, он, согласно требованиям, велел истязателю принять участие в оформлении документации. Вицеллий был узником особой категории. Следовательно, требовалась долгая процедура оформления. Они поднялись в кабинет, где Кронир стал извлекать все необходимые бланки. И больше он ничего не помнит…

— Так в чем проблема?

— Он не мог забыть, что случилось дальше! — истошно закаркал ворон, растеряв всю старческую степенность, и взмахнул от негодования крыльями, но взлететь так и не смог.

— Тише, пожалуйста!

— Наша мать Офейя… — продолжил Кролдус уже куда тише, — благодаря ей мы были наделены удивительным даром запоминать числа, слова и даже запятые. Многое из того, что мы видим, имеет свойство оставаться в нашей памяти навсегда! Навсегда, понимаешь? Но мой племянник вспомнил о происшествии с оборотнем лишь тогда, когда я спросил его об этом! Никоим образом он не должен был забыть тот разговор! Он никак не мог столь небрежным образом оформить необходимую бумагу о смерти заключенного! Он не мог выписать документ о переводе, чтобы потом стереть из памяти соответствующий этому времени момент! Есть лишь одно объяснение. Это магия, влияющая на разум! Однако оборотни не приспособлены к этому! Моя область знаний не распространяется на подобные явления, не поддающиеся логическому объяснению, и ты должен это понимать.

— Что же вы хотите сказать? Вы отказываетесь продолжать расследование?

— Моя обязанность — радеть над цифрами и их счетом, но никак не над необъяснимым. Тем более хочу заметить, что после праздника я по наказу Кра Черноокого буду направлен в Аль’Маринн для проверки архивов. Боюсь, ничем не смогу помочь. Тебе необходимо обратиться к демонологам, которые способны разобраться в подобном инциденте! Только к ним!

И ворон протянул назад кошель с монетами. Протянул быстро, будто опасаясь, что если он не сделает это прямо сейчас, то под ним разверзнется пропасть несчастий. Однако Юлиан кошель не принял.

— Да что вы, Кролдус… — усмехнулся он, понимая, что ворон струсил и сам попросил консула Кра отправить его. Уж слишком короток был промежуток между его разъездами. — Боюсь, вы никуда не отправитесь. Вы останетесь здесь…

— Почему это? — встрепенулся старый ворон.

— «Да запрещает мать очернять руку и разум грязной монетой», — и Юлиан поднял брови. — Если я обращусь к демонологам, то мне придется объясниться перед ними, а затем и перед вашими господами, главенствующими над ревизией. Разве не карают ли особо жестоко за взятки в вашей среде? Не торопитесь уезжать. Вы мне еще понадобитесь, ведь уж кому, как не вам, даны ум и память, чтобы распутать это дело.

— Остаться?.. Я не понимаю.

— Да, вы останетесь здесь.

— Подождите… Вы угрожаете мне?

— Нет, я лишь пытаюсь вразумить вас, что с семейством Ралмантон лучше дружить, чем враждовать. Вы очень осторожны, Кролдус, и имеете доступ в архивы и ко всем текущим дворцовым документам. Вся ваша жизнь была посвящена матери вашей Офейе и ее бумажному труду. Так окажите посильную помощь, чтобы разобраться в этом деле. И будете щедро вознаграждены.

Ворон нахохлился, заметался взглядом по молитвенным чашам и стоящему вокруг них темному лесу, понимая, что в словах Юлиана спрятана вполне осуществимая угроза. А тот продолжил, предварительно прислушавшись, не таятся ли во тьме соглядатаи:

— Коль мы связались с вами с опасным незримым противником, Кролдус, то в наших интересах не дать ему обратить на нас внимание и остаться незримыми для него. Нам ничего не угрожает, пока вы будете продолжать все делать как прежде.

— Что тебе… вам от меня требуется?

Юлиан с усмешкой отметил про себя, как изменил тон ворон, когда речь зашла о влиянии семьи Ралмантон. Что ж, порой кинжал, приставленный к горлу, действует эффективнее льстивых слов.

— Я буду благодарен, если вы сами изложите мне план действий, мудрый ворон. Вы — радетель над документами, а не я, и в ваших силах найти несоответствия.

— Город Клайрус… — тут же каркнул ворон, с неодобрением поглядывая на Юлиана, но сдерживаясь. — В моих силах успокоить Кронира и велеть ему отправить необходимую бумагу в тюрьму Клайруса, куда был переведен оборотень Болтьюр. Аргументировать данный запрос можно тем, что документация была оформлена с сопутствующими ошибками. Таким образом можно получить сведения, добрался ли Болтьюр до места своего назначения… Помимо этого, мы теперь владеем знанием, что подобные ошибки в расчетах и оформлениях могут быть обусловлены колдовскими… силами… Я сообщаю о своей способности изучить подобные прецеденты…

Юлиан качнул головой. Он устал слушать столь тяжелые обороты речи, которые были любимы всеми воронами от мала до велика. Причем чем старше становился ворон, тем дольше он говорил то, что укладывалось в одну фразу. По слухам, старейшие из них при желании могли сказать настолько растянутое предложение, что, пока озвучивали его, можно было прогуляться вокруг дворца и в саду, вернуться, а предложение будет где-то на середине. Неудивительно, отчего в свое время Вицеллий Гор’Ахаг искренне признавался в неприязни к этой занудной расе.

А старый Кролдус все говорил, говорил и говорил, и мысли его собеседника уже стали путаться от этой свалки слов. С трудом остановив его, Юлиан сам решил предложить порядок расследования, иначе поиски затянутся на долгие годы, чего, видимо, Кролдус и добивался.

— Изучите Гнилой суд, — приказал Юлиан. — Меня интересуют события, касающиеся десятого и одиннадцатого дня серы 2119 года. А также… Найдите во дворце все упоминания о некоем Пацеле из Детхая…

В конце концов, после получасовых обсуждений, он отпустил старого ворона, который понуро поплелся обратно в лагерь, понимая, что его принудили к страшному заговору.

* * *

После разговора Юлиан углубился в Пущу, и на душе его бушевала буря. Ситуация повторялась. Сначала Амай, которого нарочно заколдовали для охраны мешка, теперь ничего не помнящий тюремный ворон. Некто или нечто творило свои темные делишки, расхаживая по дворцу, как по прогулочной аллее, минуя охрану, но оставаясь необнаруженным. В этих делах Юлиану тоже отвели свою роль. Но какую?

Он шел во тьме, что была для него легким сумраком, пока впереди не показалось озеро. Его гладь блестела зеркалом, отражая небо со звездами и луной. Юлиан присел на корягу на каменистом бережке, не видя цветущей вокруг него красоты, склонился над водой, сплел руки в замок и задумался, разглядывая свое отражение.

— Нет, — растерянно шептал он сам себе под нос. — Я этого так не оставлю… Меня, как теленка на веревке, привели сюда обманным посланием от Нактидия. Затем вверили в руки Иллы Ралмантона. Да, эта встреча была неслучайной, ведь не зря Вицеллий рассказал мне лживую историю, чтобы я воспользовался ей и оградил себя от подозрений. Предположим, Вицеллия тоже заколдовали. Но как тогда Болтьюр оказался околдован, если в тот момент рядом был только умирающий Вицеллий, но никак не Пацель, причина всех интриг? И почему смерть Вицеллия запустила цепочку событий, в которой истязатель бросил семью, украл волшебный мешок и исчез? Я более чем уверен, что его не окажется в Клайрусе, хотя проверить все же стоит.

Так он и сидел, размышляя и уже позабыв о том, что шел к Вериатели, пока не понял, что глядит в озере не на свое отражение, а на демоницу. Та, пуская пузыри воздуха, сидела под гладью воды между кувшинками, словно мертвая. А ведь глубины здесь было по колено. Не шевелясь, зыбясь из стороны в сторону, она вдруг обрела очертания. Юлиан, завороженный, ненадолго отвлекся от мрачных дум, склонился, опустил руки в воду, почувствовал, как пальцы его ухватили под рябью девушку за талию, и стал вытаскивать ее.

Она обняла его за шею, томно вздохнула и припала носом к его коже. Будто вдыхала всего его с любовью.

— Я тоже скучал, Вериателюшка, — шепнул Юлиан.

Он целиком вытащил ее из озера, пока ее сандалии не коснулись каменистого берега, обнял, чувствуя, как стекает по нему вода. Затем поцеловал Вериатель в мягкие губы. Они всегда пахли тиной… Вериатель взглянула на него, потом отчего-то нахмурилась. Юлиан все реже видел на ее лице улыбку.

— Что с тобой, душа моя? — спросил он озадаченно. — Ты сама не своя в последнее время. Я думал, это так подземное озеро на тебя влияет, но и сейчас ты смотришь грустно… И где Мафейка?

Она опустила взгляд из-под черных ресниц, и длинные волосы укрыли ее лицо. Юлиан понял, что Мафейка, скорее всего, испугалась далекого смеха и не рискнула явиться, потому что это озеро было сейчас хоть и пустынным, но здесь явно чувствовалась рука человека. Но отчего же Вериатель глядит с такой тоской в последнее время? Он поцеловал ее в щеку, убрал пряди с лица, хотя, казалось, ее совсем не заботил собственный вид, но тут демоница вдруг, едва не разрыдавшись, потянула его к озеру. Потянула несильно, словно умоляя.

— В озеро? — не понял он.

Вериатель мотнула головой. Потом ткнула пальчиком на Север, видимо предлагая уйти с ней.

— Мне тебе и рассказывать ничего не нужно, — улыбнулся вымученно Юлиан. — Я бы пошел с тобой куда угодно, хоть в горы отшельником, хоть в море. Мы бы обскакали с тобой горы Фесзот. Я слышал, там таятся такие дивные места, такие тайны, что одним богам они известны, ведь никто не может победить коварные течения восточного берега… Я бы пошел… Но мне не дано дышать под водой, как рыбе, Вериателюшка, и не могу я появляться в разных местах, выпрыгивая на сушу. Да и есть мне надо не рыбу, а кровь, причем человеческую.

Вновь Вериатель показала в сторону Севера, потянула, уже слабее, но в ответ ей только покачали головой. Тогда она безвольно упала на мужскую грудь и замерла, словно переживая какую-то душевную боль, причину которой Юлиан пока не понимал. Разве что ей передавалось то, что чувствовал он.

— Меня вновь предали, и в этот раз те, с кем я прожил больше, чем порой живут простые смертные, — шепнул Юлиан, гладя ее по мокрым плечам. Он переживал за нее. — Теперь я не собираюсь убегать, пока не разберусь в происходящем, потому что получается, что все эти годы мне искусно врали в глаза. Да и куда бежать? Обратно в Ноэль? На Север? Или к графу Тастемара? — и тут лицо Юлиана вдруг потемнело от гнева, и он не стал продолжать, хотя злые слова готовы были соскочить с языка.

Он обнял ее крепче, вдохнул запах тины и тихонько сказал, не переставая слушать окрестности, уж нет ли кого поблизости:

— Все-таки я давно не простой рыбачок и понимаю, что, узнай старик Ралмантон правду, он убьет меня. Ему плевать, что я сам спасал его не единожды. Поэтому мне приходится взвешивать каждое слово и действие, и я постоянно рискую. Но я чувствую, что Илла Ралмантон знает куда больше, чем говорит, что в этой игре, которую затеяли со всеми нами, ему тоже отведена определенная роль. Ведь должна быть причина, почему меня прислали к нему, да? А в самом дворце таится что-то темное, злое, и оно обнаружит меня повсюду, куда бы я ни попытался сбежать. Но если все-таки нависнет надо мной отчетливая беда, Вериатель, я все брошу и послушаю тебя. Ты не переживай, я в огонь не полезу… — И он попытался улыбнуться, но она не улыбнулась в ответ.

Покачав головой, словно сама себе, Вериатель обняла ручками возлюбленного за плечи и трогательно вздохнула. Так они и простояли, пока она не решила вернуться в воду. Уделом же Юлиана остались лишь размышления, как теперь действовать, чтобы не выдать себя при советнике и выведать правду.

Глава 8. Почти женатый

Элегиар. 2153 год, весна

Это был погожий весенний день. Шелестели одетые в зелень апельсиновые деревца, заигрывая с ветром. В их ветвях, затаясь, голосила певчая славка. Илла Ралмантон сидел на террасе второго этажа на пышном диванчике, подобрав под себя ноги. Халат его был распахнут, пояс покоился рядом, а ветер трепал края нижней рубахи, из-под которой ало-розовым цветом пестрели язвы. Илла подставлял свое тело, напоминающее старую сухую палку, солнцу, чтобы ощутить его ласку и отдохнуть от бесчисленного числа мазей и лекарств.

Вот широкий рукав его халата скользнул по шахматной доске. Илла передвинул вырезанную из черного платана и украшенную золотом фигурку ферзя на одну клетку по диагонали. В ответ Юлиан, сидя напротив, вскинул брови. Советник опять подставлялся. Неспроста. Значит, за жертвой последует выгода, как обычно состоящая из долгих и изощренных комбинаций.

Лукна сидела рядом. Цепочки на ее рожках звенели при каждом повороте головы. Ручкой, украшенной кольцами, суккуб гладила Иллу, заправляла его жидкие пучки волос за ухо, чтобы они не мешали игре.

Эту игру — шахматы — подарил посол Дзабанайя. В последнее время он не скупился на щедрые дары, так что особняк советника теперь стал напоминать мастрийский дворец. В спальне лежали и висели дорогие ковры, расписанные фениксами и растительными орнаментами; посуда из мастрийского стекла блестела в шкафах золотом и алыми красками. Картины с изображением пророка Инабуса, пламенного полета феникса Упавшей Звезды, правления Элго Мадопуса и его странствования по горам — легенды мастрийцев и их священные символы оживали на стенах особняка.

Илла коварно улыбнулся, когда Юлиан после долгих размышлений — а игра не склоняла к поспешности — захотел передвинуть верблюда. Однако рука тут же замерла в воздухе. Опять подвох?

— Что же ты, остерегаешься лукавости в моем взгляде? А может, она для того, чтобы предупредить твой верный ход, обманув? — с иронией заметил старик и блеснул единственным клыком.

— Отнюдь. У вас осталось меньше фигур, чем у меня. Вы теряете позиции, — отозвался хмуро Юлиан. Впрочем, он и сам не верил в свои слова.

— Не количество — сила, а умение использовать его.

— И все же…

Юлиан умолк и завис над доской, размышляя. Этот бой продолжался уже два часа и закончиться должен был только после полудня. Они так часто играли с Иллой, когда у него не было гостей, — сталкивались на доске, как противники, и их мастерство в этой новой для них игре росло с каждым днем.

Зазвучала музыка. Лукна, устав от напряженного молчания, взялась за фидель и стала перебирать струны. Не понимала суккуб этих нудных игр, когда два игрока, как деревянные истуканы, застывают часами над какой-то доской, двигая фигурки. Где-то там, из сада, на гуляющую у перил красавицу засмотрелись уличные невольники, которые работали тихо как мыши, чтобы не привлекать внимания.

И все-таки Юлиан не поверил лукавым ухмылкам Иллы. Он передвинул верблюда, как и задумывал, на одну клетку вперед. Тогда советник мерзко усмехнулся.

— Ты щадишь мелкую фигуру! — уколол он. — Поэтому проигрываешь раз за разом. Проиграешь и сейчас!

— А вы, я вижу, не щадите, — вздохнул Юлиан. — Не загадывайте заранее, достопочтенный.

— Милость — это обременение, неспособное доставить до конечной цели. Запомни это!

Теперь настал черед Иллы Ралмантона умолкнуть. Он грозно навис над доской, а выражение его лица сменилось с насмешливого на задумчивое. Пока старик замер, как удав, удушающий жертву в своих кольцах, Юлиан поднялся, дабы пройтись и размяться, расслабить длинные ноги после скрученных южных поз.

Он покинул пышные диванчики и оперся о перила на террасе. Там он залюбовался по-весеннему сочной зеленью внизу, чистыми дорожками и еще скромным цветом кустарников, ибо некоторым из них предстояло распуститься только через месяц. И хотя взглядом Юлиан был в саду, мысли его унеслись далеко к остроконечным шпилям дворца, протыкающим лазурь неба.

В последнее время недовольство там все росло. Еще не прибыла принцесса Бадба, а у народа высокими налогами уже стали забирать последнюю монету. Что уж народ… Народ всегда терпит, пока не взорвется, как гнойный нарыв, который виден задолго до своего извержения. Гнев же аристократии рос тайно. В кулуарах зло шептались о скудоумии короля, оскорбляли за спиной Иллу Ралмантона, называя его «королевским голодным псом». А когда одобрили сбор со знати (с подачи советника), то он потряс всех своими ужасающими цифрами. Тогда зароптали еще пуще… Корона начала возвращать то, что выдала раньше. Некоторые семьи, привыкшие к роскошной жизни не по средствам, враз обнищали, погрязнув в долгах. Повсюду зрели заговоры. Советника теперь провожали изуверскими взглядами. Но ему было глубоко плевать на них, и, прикажи король Илле убить всех негодующих, у того не дрогнул бы ни один мускул. Вот только опасность исходила не от злых взглядов, а от того, что за ними следовало.

Уже две попытки отравления, думал Юлиан. Не ходи вокруг Иллы два веномансера с носами, как у охотничьих собак, — старик был бы мертв.

Первую попытку отравления различил Дигоро, когда с рынка привезли раба с морвой в крови. Вторую — уже Юлиан, когда вовремя перехватил пальцы старика от писчего пера, которые тот хотел по привычке облизнуть. Ала-убу — очень дорогой яд с юронзийских пустынь. Заказчика не нашли, но всю прислугу, имеющую доступ к перьям, убили и заменили. А ведь это только начало угнетения аристократии. Что же будет дальше?

Юлиан стоял и размышлял. Илла же нависал над доской, подперев рукой подбородок с куцей бородкой, и грозно сверлил взглядом фигуры, решая, как бы победить своего веномансера. В последнее время тот все чаще стал одерживать в шахматах верх. Так бы и продолжался этот тихий, ни к чему не принуждающий день, если бы на террасу на втором этаже не вошел майордом в жилетке с бахромой.

— Хозяин… — шепнул он.

Илла перевел лютый взгляд, обещающий все боли мира сего, с шахматной доски на своего раба, ибо не дозволено было беспокоить его в часы отдыха. Но майордом Фаулирон уже упал на колени и воздел в страхе свои руки.

— К вам гости, достопочтенный! Важные! Так говорит Падафир, охранный маг, который сопроводил их от ворот.

— Важные гости не приходят из района нищих…

— Но это невеста вашего… — И майордом посмотрел на Юлиана, ткнул в него пальцем и хотел уже было ляпнуть «сына», но осекся. — Вашего слуги!

— Невеста?!

Вопрос был задан одновременно и Иллой, и Юлианом. Юлиан оторвался от лицезрения сада, напрягся и посмотрел на Иллу. Тот тоже глядел на него исподлобья. Доску бережно отодвинули, чтобы не уронить фигуры, охрана обступила хозяина, махнула рука в одобрительном жесте — и майордом пропал в особняке, чтобы привести гостей.

Из проема стрельчатой арки, украшенной изразцами, вышел дородный мужчина. Был он лысоватым, пропахшим потом и пивом. Явно не из знати. Обернувшись, он заботливо подал руку девушке, которая появилась следом. Юлиан сразу понял, что это была его дочь: такая же широкая в плечах, с висячими щечками и сальной редкой косой. Она скромно улыбнулась и погладила большой живот, а за ней последней вошла на террасу, видимо, мать.

Илла Ралмантон хмуро оглядел гостей из Мастерового района, одетых не бедно, но и не богато. Потом он грозно смерил «невесту» внимательным взглядом, остановился на ее животе, явно указывающим на дитя под сердцем, и принюхался. Посетители были людьми. Они сразу же рухнули на колени и уткнулись лицами в мраморный пол. Где-то из полутьмы дома настойчиво кланялся и Падафир, не решившись приблизиться. Глава семьи, трясясь от страха перед столь важной персоной, как Илла, хрипло произнес:

— Достопочтенный, да осветит солнце ваш путь!

— Говори, зачем явился.

— По поводу свадьбы. Был уговор с женихом…

Отец семейства поднялся с колен, не переставая кланяться, и беглым взглядом обозрел роскошь одежд «жениха», его осанку. А затем, увидев на лице того черту веномансера, напрягся и будто бы заподозрил что-то неладное.

— Достопочтенный и светлейший Ралмантон! Меня зовут Иохил, и я торговец посудой в Мастеровом районе, у храма Прафиала на Желтой мостовой. Ваш слуга обещал прийти еще с месяц назад по поводу свадьбы, к которой мы готовились, однако не явился.

— Готовились? — спросил Илла.

— Да, готовились! Ваш слуга уже с год обхаживал мою Сеселлу. Мою младшую дочь. Но когда дело дошло до свадьбы, много раз обговоренной, он пропал! Мы ждали, долго ждали, достопочтенный… Вчера Сеселла должна была сочетаться с ним браком при жреце в храме, но Юлиан так и не явился. Мы стерпели сей стыд. Мы думали, что произошло что-то жуткое, но… кхм… я вижу, что слуга при вас, цел и невредим.

— Я вас в первый раз вижу, — качнул головой Юлиан.

— В первый? — вздрогнул Иохил и обернулся, зло сверкнув глазами. — Может, и Сеселлу ты видишь в первый раз? Мы были добры с тобой, поддерживали все твои вложения в банк, а ты в последний момент вдруг забыл о нас?

— Какие такие вложения?

— О Прафиал, как же так можно глумиться над простым людом?! Мы приняли то, что дочь понесла от тебя раньше положенного, но такого хамства я стерпеть не могу! Не по заповедям Праотцов это!

Иохил в гневе обернулся к Илле Ралмантону, который жестом не дал Латхусу вмешаться, ибо наемник уже сделал шаг к обнаглевшему горожанину.

— Достопочтенный! — протянул жалобно Иохил. — Пусть я верил вашему слуге и нашему жениху, но, будучи человеком благоразумным, все-таки взял у него расписки. Ознакомьтесь, будьте добры! Я прошу вас рассудить все по справедливости, коей вы так славитесь, во имя Прафиала!

С этими словами Иохил поднялся, отряхнул шаровары и полез под жилетку, откуда извлек измятые бумаги. Затем по-простому протянул их Илле, точно какой-то ровне, но расписки принял Дигоро, доселе тихо сидящий в углу с магом. После проверки на яды он передал их дальше. Илла вчитывался в бумаги, пока все терпеливо ждали. Время текло. Иохил платком промокнул испарину на плешивой макушке. Наконец советник еще раз оценивающе посмотрел на неказистую «невесту», на хмурого Юлиана, на такого же хмурого отца «невесты» и медленно сказал:

— Начнем с того, что мой слуга по осени 2152 года по статусу еще был рабом. Он не мог брать у тебя в долг без моего ведома, поэтому расписки недействительны. И закончим тем, что он вампир, от которого человеческая женщина понести не может. Иногда подобное происходит, но всегда, подчеркиваю, абсолютно всегда, оно заканчивается ранней смертью дитя в утробе.

От этого отец «невесты» сделался бледным, а Сеселле, кажется, так и вовсе поплохело. Она пошатнулась, ухватилась за поданную руку матери и вперилась в Юлиана так, будто перед ней стоял не мужчина, а чудовищный грим.

Иохил же замотал в неверии головой.

— Быть не может! Как… как это… вампир… Он ужинал с нами почти каждый день!

— Вы ошиблись, почтенные. Вы меня с кем-то спутали.

— Нет, этого быть не может! — крикнула истошно мать «невесты». — Это точно он! Он часто оставался у нас на ночь в спальне дочери! Это знают все соседи, шорник Браугм, конопатчики Ливолли! И даже брошь на его шапероне такая же! Только… Ох… Та деревянная была, а не золотая.

Однако Илла их уже не слушал. Вместо этого он буравил взглядом Юлиана, который понимал: грозит важный разговор.

— Этих простаков на улицу… — приказал советник, махнув небрежно рукой. Затем обернулся к Юлиану, и глаза его опять сверкнули, предвещая проблемы. — А ты… Ты в малую гостиную!

Бумаги были брошены на пол, как нечто несущественное, чтобы тут же быть подхваченными ветром. Илла Ралмантон поднялся. Встревоженная Лукна обвязала его халат поясом, и Илла удалился с террасы, растеряв всякое желание играть в шахматы. На чело его легла мрачная дума.

Юлиан склонился и поднял одну расписку, вчитался и усмехнулся. Составлена она была неграмотно, с кучей ошибок, причем даже в имени заемщика их умудрились сделать целых две. Он попытался вернуть бумаги семье ремесленников, но Иохил застыл, будто молнией пораженный.

— Но как, — шепнул он, с ужасом вытаращившись. — Как так получилось?

— Расписки составлены даже не моей рукой, — ответил Юлиан. — Вы стали жертвой обмана мимика. Вам бы стоило, узнав, что жених из чужого района, сначала поинтересоваться, кто он…

— Я узнавал! Еще осенью.

— И что же?

— Почтенный маг на воротах подтвердил. Он подтвердил, что здесь, в Золотом городе, живет северянин Юлиан, который служит достопочтенному и великому Илле Ралмантону! Мы… Мы не уточняли, кто он… То есть кто вы, думая, что вы человек…

Падафир кивнул из проема, подтверждая.

— Ну что я могу сказать вам… Примите мои соболезнования. И много ли взял монет у вас этот негодяй?

— Триста пятьдесят пять серебром…

Юлиан вздохнул, ибо сумма была крошечной по меркам знати, но огромной для скромного горожанина. Он попытался вернуть расписки в руки торговца, но тот так и остался стоять ошеломленным. Тогда Юлиан скрылся в полутьме особняка, направляясь к малой гостиной.

Мать «невесты» между тем утешала горько плачущую дочь, которая то гладила уже увесистый живот, то смотрела вслед исчезнувшему за поворотом жениху, который оказался вовсе не женихом. Падафир с озадаченным видом подошел к семье, пережившей трагедию, и тихо, но выразительно кашлянул, поглядывая на охрану Иллы.

— Пройдемте, почтенные, я вас провожу.

— Мы сами. Сами, черт возьми, доберемся до ворот! — горько ответил Иохил.

— О нет, мы не к воротам.

— А куда же? — воскликнула мать.

— Вас, то есть вашу дочь, надобно показать демонологам. Не пугайтесь, вам стоит бояться не демонологов, почтенные, а того, что родится. Молитесь Прафиалу, чтобы это было обычное дитя, так как не всякому передается от мимиков умение менять внешность.

И рыдающую семью ремесленников увели под надзором стражи сначала из особняка, а потом в сторону дворца.

* * *

— И ты отпустил его?! — вспыхнул, как искра, Илла. — Ты назвал ему свое имя, сказал, кто ты, и отпустил? Почему тогда уж не обменялся одеждой, а?

Юлиан развел руками. Не мог же он сказать, что в скором времени собирался сбежать, поэтому судьба мимика его не очень-то интересовала. Тем не менее ситуация складывалась дрянная, и он в который раз чувствовал себя редкостным болваном.

— Я попытаюсь найти его, достопочтенный…

— Как ты это сделаешь, расскажи? Может быть, все вокруг веками страдали от мимиков, чтобы пришел ты, такой умный, и нашел его по щелчку пальцев?

— Кхм, во-первых, он жил в том доме целых три года, обшивая местных, поэтому, вероятно, обзавелся друзьями. Можно начать с них, достопочтенный. Во-вторых, у него есть основное ремесло, — Юлиан вспомнил те паршивые костюмы, которыми был завешан чердак. — Да, он мог обмануть меня, что занимается портняжеством под заказ, и все наряды могли принадлежать ему, но нелишним будет обойти ближайшие лавки с тканями и фурнитурой.

Илла выдохнул. Вид его был очень изможденным, поэтому вместо очередной вспышки ярости, к которым Юлиан уже привык, он только устало откинулся на диванчик.

— Мои люди и так займутся этим и обыщут всех портных в той округе. Но ты понимаешь, сколько проблем мне доставил? Что будет, если он узнает о почтенной Маронавре?! Ты соображаешь, черт возьми, что человеческая женщина может понести от мимика?

— Я все понимаю. Клянусь, что найду его.

Юлиан склонил голову. Уши его тут же стали пунцовыми. За последние несколько десятков лет никто еще не заставлял его чувствовать себя таким дураком, как Илла.

— Клянется он… — ядовито усмехнулся Илла и посмотрел в потолок. — В мимиков природой заложена способность перевоплощаться в любого. С каждым годом они оттачивают свое умение, поэтому матерый мимик — очень опасное создание. Может быть, сейчас передо мной стоишь не ты, а этот Момо?

Илла оглядел молчаливого вампира, его напряженную позу и затаенный гнев и снова усмехнулся:

— Что ж ты думаешь, все высшие чиновники, консулы и короли от любви находятся в постоянном окружении свиты? И что они обвешаны личными печатями, которые сложно подделать, тоже от желания носить их при себе? Или от чувства одиночества с членами королевской семьи в спальне всегда должны сидеть одновременно три раба? Знаешь, как тяжело мне было организовать даже одну твою встречу с Ее Величеством Наурикой, ибо королева никогда не бывает одна?! А ты вообще понимаешь, что случится, если королеву, короля, члена совета заместит мимик?! Знаешь, как легко развалить то, что создавалось десятилетиями, одним взмахом такого существа?! Ты слышал историю о короле Элго, сыне Радо Мадопуса Первого?

— Конечно же слышал… — вздохнул Юлиан.

— А я тебе напомню, дубоум ты этакий, потому что, видимо, тебя ничему не учат ошибки других! Король был женат дважды, что по тем временам было нарушением всех законов. А знаешь почему? Первая его жена была прекрасной невинной девой, отданной ему в брак в возрасте тринадцати лет. Ее звали Валравна. Когда король отправился в поход, Валравна осталась в замке в Бахро в ожидании любимого своего господина. И он явился к ней. Вошел в покои среди ночи, где она спала одна. Он возлежал со своей королевой и покинул ее. А когда настоящий король Элго явился из похода, прекрасная Валравна была уже беременна. Надо ли говорить, что с ней сделали? Она не успела родить и избавиться от дитя!

— Я понимаю, к чему вы клоните, достопочтенный.

— Ни черта ты не понимаешь! — снова вспыхнул Илла.

— Я постараюсь его найти.

— Как, я тебя спрашиваю? Как?!

— Обыщу тот район!

— Это сделают мои люди. От тебя не будет толку! Если ты попадешься ему на глаза, он себя не явит. Ты не понимаешь, с кем связался и кому вложил в руки свое имя и внешность, Юлиан. Тот, кого ты видел, — мимик, доживший до взрослых лет. Их находят только в детстве, позже невозможно.

— И что с ними делают?

— Зависит от того, кто добрался до них первый, но чаще либо убивают, либо берут под свое крыло гильдии. Растят убийц, подменников, которые принимают на себя удары убийц. В последние годы их стало мало. Это следствие закона 2032 года «О человеческих оборотнях», когда демонологи поняли, что мимики маловосприимчивы к магии, и стали вычленять их в обществе и убивать. За сведения о подозрительных соседях тогда платили по четыре серебряных сетта, поэтому везде, где были маги, их быстро перебили. Сейчас мимику, на твое счастье, не так легко попасть во дворец. А вот в старые времена, пока Моэм еще не высек искру в своем доме, они вообще были вхожи в любое жилище… Кем он пах тогда?

— Человеком…

— Ну вот. Тебе никак не распознать его, — качнул головой Илла. — К тому же придется привлечь демонологов. Без магии, без прощупывания его не найти.

— Дайте мне шанс, достопочтенный. Я знаю, вы плохо относитесь к тому, что я покидаю в городе сопровождающую меня охрану, но мне одному будет сподручнее найти Момо. Тем более я помню его запах. Он не менял его ни в моем облике, ни в чужом, и сомневаюсь, что будет обременять себя этим в последующем.

Илла усмехнулся.

— Ты не учитываешь, Юлиан, что этот матерый мимик мог умело облапошить тебя и напускной нищетой, и единообразным запахом. Ты уповаешь, что он будет в том же районе, но, обманув группу дурней, среди которых был и ты, он, вероятнее всего, уже сменил город. За те три года, что он жил там, он мог злонамеренно втереться в доверие, а перед исчезновением набрать у всех в долг. Будет богат лишь тот, кто терпелив! Нет никакого шанса найти его. Он исчез, растворился и продолжит свое дело с очередными недотепами!

Уже вечерело. В малую гостиную деликатно постучали. После приказа один из охранников открыл дверь и показал Илле Ралмантону послание — конверт с красной сургучной печатью. Тот довольно кивнул, настроение его тут же улучшилось, и он обратился к сидящему напротив Юлиану:

— Твое счастье, что королева у нас женщина мудрая и готова дать второй шанс даже тому, кто его порой не заслуживает.

— Я так понимаю, вы тогда намеренно заняли беседку в театре прямо перед королевой, чтобы все представление она была вынуждена смотреть на мою спину? — улыбнулся Юлиан.

— Смекаешь… Умение вовремя попасться на глаза дорогого стоит! — сине-серые глаза Иллы насмешливо сверкнули. — Тем более я подозреваю, что ей, уставшей от слащавых и напудренных лизоблюдов, пришлась по нраву твоя неотесанность конюха. Так что как бы она нос ни воротила, но выбор у нее невелик. Либо ты, либо Оганер, чьи туфли займут половину кровати.

Юлиан принял из рук советника пустое письмо, покрутил его в руках, привычно принюхался и вздохнул.

— Вы тоже были Вестником Гаара? — спросил он, вспоминая слова Дайрика.

— Да. Путь к власти всегда тернист, и я прошел через все тернии. Но нынешняя королева еще красива, а я в свое время был фаворитом уже старой женщины, — усмехнулся Илла. — Ты не задавался вопросом, почему меня спасли? Меня, молодого и глупого?

— Вы были богаты.

Юлиан знал истории о том, что Илла Ралмантон, этот высокий и черноволосый красавец со взглядом искусителя, явился во дворец с вьючным ослом, к которому были приторочены мешки с золотом. Причем золотом якобы древним. Клад, так все говорили. Ходила молва, будто Илла некогда был бедняком, обнаружившим несметные сокровища старых эпох, но Юлиан в это не верил, ибо, будь Илла простолюдином, он бы лишился и золота, и головы, но во дворец бы не попал. Нет, тут было что-то другое, однако он не хотел выказывать сомнения. Иной раз лучше сойти за недогадливого глупца, чем выманивать тайное лестью и наводящими вопросами. С таким хитрым вампиром, как советник, эти методы не пройдут.

— Чепуха! — расхохотался Илла. — Не будь у меня покровителей, мою смерть ускорили бы, чтобы прибрать к рукам плантации и имения, полученные за чин. Я был любовником ее величества уже пять лет, и только благодаря ее стараниям на меня обратили внимание и выходили. Женская похоть меня погубила, и она же меня спасла, — глаза его опасно блеснули. — Не золото есть мерило неприкосновенности, а власть, которая складывается из покровительственных и лояльных отношений власть имущих. Ибо не будет у тебя власти, но будет золото — ты быстро лишишься и его. А теперь пошел вон к королеве! Но если подведешь меня и сейчас, то, клянусь Гааром, вместо женского тела ты получишь метлу у уличных бараков!

Юлиан помял письмо пальцами, улыбнулся сам себе, встал и последовал за Латхусом под насмешливым взглядом Иллы Ралмантона, который был уверен, что в этот раз все пройдет как должно. Впрочем, когда он покинул уютную малую гостиную, освещаемую в ночи лишь одним фонарем, лицо советника переменилось. Илла задумался о чем-то своем, нахмурился и принялся чесать подбородок.

* * *

Небо мерцало звездами. Оно спускало на землю прохладу, уже отступающую перед весенней оттепелью. Прошло три месяца с тех пор, как Юлиан единожды навестил королеву в ее покоях. Покои эти, как выяснилось, были не покоями, а гостевыми комнатами в закрытом верхнем секторе Коронной башни.

Пружинящей походкой Латхус двигался по улочкам, и его не волновали ни свежий ночной воздух, ни птичьи трели в ветвях растущих вдоль дорог платанов. У него была одна цель — сопроводить охраняемого до нужного места, и он хладнокровно исполнял ее. И пока Латхус упрямо шел вперед, ведя под звездами к растущей громаде дворца, Юлиан погрузился в размышления. Он вспоминал, как остро Наурика реагировала на его прикосновения, вспоминал, как страстно и целиком она отдавалась ему. Не знай он, что перед ним богатая дама, которую обслуживали сотни слуг, то решил бы, что она одинока и несчастна. А может, так оно и было? Может, слепота и апатия Морнелия разладили доселе крепкие отношения? Может, потому и случались припадки злости у Наурики, которые она обрушивала на придворных? Право же, женщинам любовь всегда важнее политики, уж такие они создания.

Показалась дворцовая стена, и Юлиан поднял голову к огромной Коронной башне, стараясь различить свет на высоких этажах. Однако верхние ярусы были черны, в то время как на нижних кипела жизнь. Навстречу скользнула тень. Юлиан плотнее замотался в плащ, глубже надвинул капюшон и разминулся с незнакомцем. Тот тоже пожелал быть неузнанным и прошел, кутаясь, улочку в стороне. За ним шлейфом протянулся запах женских духов: корица с лавандой. Амурные дела, сокрытые в ночи, усмехнулся про себя веномансер. Не думал он, что станет одним из таких приходящих любовников.

Ворота хозяйственного двора были приоткрыты. И вот знакомая башня кордегардии, снова пустая. Латхус поднялся по винтовой лестнице. Опять этот коридор, в котором будто нарочно потушили все лампы. Юлиан последовал в комнатку с бельем.

— Приведи себя в порядок. Омой руки карьением. Затем мы отправимся к почтенной Маронавре, — прозвучали знакомые слова.

Поморщившись от приказа, Юлиан скинул грязные сапоги и надел мягкие туфли с кисточками. Затем окунул руки в прозрачную воду, которая пахла кислотой, и обмыл ладони от возможного яда.

Потайная дверь в бельевой открылась. Затем последовала череда пыльных коридоров, по которым ходит не так много людей. И вот показался проем, из-под которого лился свет и запах мирта с ванилью. В прошлый раз Юлиан был одержим яростью, а теперь его сковало смущение, потому что не каждый день приходится заходить в покои королевы. Он вытер вспотевшие ладони о шаровары и коснулся ручки двери, пока Латхус возвращался к лестнице. Наурика сидела в кресле у камина, в котором трещали поленья. Отблески огня играли на ее горделивом лице, блестели на золотых украшениях в косе и пышной сорочке. При скрипе двери она повернула голову, но сделала это нарочито медленно. Взгляд ее, спокойный и властный, замер на вошедшем Юлиане, и тот отвесил поклон. Королева не ответила. Она лишь скользнула взором вниз, к ногам, и Юлиан, сам не осознавая, посмотрел туда же. Уж не обут ли он в грязные сапоги?

— Доброй ночи, Ваше Величество, — произнес он негромко и скинул плащ на спинку пышного алого диванчика.

— А ты сегодня вежлив, Вестник. И чист…

Наурика насмешливо вскинула брови. Лоб ее, высокий и округлый, отливал белизной, а на полных губах притаилась полуулыбка. Две толстые косы, мягкие, как южный шелк, лежали на покатых плечах. Королева ждала, не шевелилась.

Юлиан понимал, что с ним заигрывают.

— Ваше Величество, сегодня другие обстоятельства, — не спрашивая разрешения, он присел в кресло напротив. — Вы сегодня, как я вижу, тоже в более добром расположении духа.

Он потянулся к столику справа, который ломился от яств. Здесь были и серебряные подносы с сушеным виноградом, персиками, хурмой и грушами, и отливали рубином графины с кровью и вином. Взяв в руки бокал с уже налитой остывшей кровью, он привычно принюхался и отхлебнул. Наурика выудила с блюда виноградину. Бокал с алым вином покоился у фруктов, но очень скоро королева тоже взяла его в белую руку и отпила. Затем сказала:

— Сначала я желаю принять извинения от тебя, Вестник, за твою дурную выходку.

Юлиан внутри напрягся, негодуя от женской обидчивости, которая довела до исступления не одного мужчину, но ответил, наоборот, притворно добродушно и легко, чтобы сгладить ситуацию:

— Прошу меня извинить, Ваше Величество, что я снова покажусь вам не породистым жеребцом, а свиньей. Однако я не намерен приносить извинения… — Он наклонил голову, разглядывая завязки на платье, нарочито подраспущенные. Только руку протяни, и платье скатится с плеч.

— Ах, вот оно как… — вздернула бровь королева. — Почему же?

— Я не знал, кто такая почтенная Маронавра, и не ожидал встретить вас. Мой поступок произрастает не из неуважения к вашей святейшей персоне, а из неосведомленности мной о том, кого я должен был встретить за этой дверью.

— То есть, будь здесь почтенная Маронавра, ты бы даже не снял сапог? — улыбнулась Наурика и откусила белоснежными зубками кусочек яблока, нарезанного на подносе.

— Сапоги в таком деле неудобны, — ответно улыбнулся Юлиан и поставил пустой бокал на столик. — Но что сделано, то сделано… Мне кажется, что, если бы вы были оскорблены моим поступком, я бы здесь не сидел, а был низвергнут достопочтенным Ралмантоном.

— Твой отец печется о твоем благополучии. И он уже принес за тебя извинения.

Оба замолкли. Они знали, зачем встретились в спальне втайне от всех. Оба разглядывали друг друга, проходя по линиям и изгибам тела, чертам лица, оценивали. Наконец Наурика взяла дольку груши, съела ее, запила душистым вином и грациозно протянула ручку. В ответ на это Юлиан припал губами к ее пальчикам, вложив в поцелуй всю страсть. Три года назад он и думать не мог, что судьба так распорядится им и он будет целовать королеву. Вскоре они лежали под тяжелым балдахином кровати, утопая в одеялах и подушках. Юлиан уже никуда не спешил. Он то нежно гладил белое, мягкое тело Наурики, то горячо прижимал ее к себе, то целовал. И она отвечала: на горячий поцелуй такой же страстью, на нежность — лаской. Будто изголодавшаяся женщина.

— Ты не торопишься уходить, Вестник? — иронично заявила она чуть погодя.

— Вы выгоняете меня? — отвечал он колкостью на колкость. — Одно ваше слово — и я уйду.

Но Наурика молчала и только загадочно улыбалась. Ее растрепанные косы лежали на подушках, а из-под одеяла выглядывали голые плечи и пышная грудь. Можно не торопиться, думал Юлиан. Завтра старик Илла будет в особняке, а Латхус на то и Латхус, что будет стоять у лестницы, сколько ему велено.

Весенний свежий ветер кидался на стекла, разбивался о мощь дворца и стихал, чтобы вновь кинуться с новой силой в попытке победить эту могучую цитадель.

Камин стал тухнуть. Юлиан разорвал объятья и, видя, как блекнет и гаснет искра, пошел подкинуть дров. Он сел в кресло, разворошил кочергой пламя, наблюдая, как оно игриво затрещало деревом, как посыпались в стороны искры. Наурика тоже поднялась. Она накинула на себя халат и присела рядом с камином. Задумчивым, но довольным взглядом она посмотрела на Юлиана, на его горделивую осанку и потянулась пальчиками к бокалу с вином.

— А ты стоек к непогоде и холоду, — улыбнулась королева, протягивая ступни к огню, чтобы согреть их. — Отец твой рассказывал, что ты родился в Земле олеандра. Это правда?

— Да, Ваше Величество.

— И как же там, намного холоднее?

— Холоднее… Почти каждую зиму дуют ветра, которые клонят деревья к земле. Эти ветра все зовут феллом и считают, что они рождаются из ноздрей сначала Роваха, потом Холонны и в конце уже Сноула. Горы обрастают льдом, а ветер под ними стелется поземкой, и невозможно сделать ни шагу. Но весной все расцветает и холмы укрывают голубые олеандры, Ваше Величество.

Наурика смолчала и лишь задумалась, слегка прикрыв веки. Она раскачивала рукой бокал, глядела на вино и хмурилась. Тогда Юлиан решил продолжить рассказывать:

— Весной, с месяца авинны, спускаются с гор полноводные реки, а в лесах разносится запах можжевельника. Море становится мягким и ласковым, шторма утихают, и рыбаки покидают нашу ноэльскую бухточку, которая притаилась между горами. Знали бы вы, Ваше Величество, как велико море.

— Отчего же не знать? — вскинула взор Наурика. — Я знакома с морем по стихам Либелло Лонейского. Он объехал весь Юг, в том числе и Ноэль, в семнадцатом веке. Я была и на холмах с голубыми олеандрами, о которых ты говорил, Вестник, и во дворце Бахро, выстроенном из красного камня. В стихах…

— Но то поэзия, Ваше Величество… — осторожно улыбнулся Юлиан. — Море нельзя познать по стихам, — добавил он. — Как и женщину.

— И все-таки твой отец не соврал. Хоть и вырос ты в хлеву, но породу не скрыть, — улыбнулась королева, прикусив губу. — Что касается Либелло, моего любимого Либелло, то я хочу снова услышать его. Возьми в шкафу книгу… Пока я отдыхаю, почитай мне его. Уверена, ты найдешь описание Ноэля таким, каков он есть, и согласишься, что после строк милого поэта ты перенесешься мыслью даже в незнакомое место, как в родное.

Юлиан встал за книгой Либелло Лонейского, нашел ее среди прочих, посвященных поэзии, и вернулся в кресло. И принялся читать негромко, но как можно выразительнее. И хотя он был душевно скуп к лирике и, как ни старался, никогда не чувствовал в себе этих аристократических струн, на которых любили играть поэты, но стихотворения о Ноэле он нашел красивыми. Так они и просидели с королевой почти до самого рассвета, больше беседуя, нежели предаваясь утехам в постели.

Глава 9. В башне Абесибо

Элегиар. 2153 год, начало лета

Ученый приют был самой крайней правой башней, упирающейся одним своим боком во дворец, а другим — в сад Отцов, который выходил к великой реке Химей. Днем в этой башне всегда царила суета. Здесь собирались все придворные ученые — от звездочетов до сведущих в ядах веномансеров. На первых этажах располагались кладовые, склады для алхимии и трав, комнаты для низшей прислуги. Начиная с третьего этажа появлялись совещательные залы, в которых на собраниях ученые мужи таскали друг друга за бороды. Надо сказать, эти собрания проходили с завидной регулярностью, потому что всегда было что обсудить. Еще выше располагались лаборатории, «мудрые комнаты» (залы малых заседаний) и покои приближенных к консулам людей и вампиров.

Ближе же к остроконечному шпилю, под небесами, жили по обычаю в своих покоях архимаг и королевский веномансер, соседствуя. Под этих господ и их запросы были отведены целых три этажа, поэтому на тесноту им жаловаться не приходилось. Семьи их обитали, как водится, либо в башне Коронного дома, либо в жилых домах Золотого города.

И вот когда на Элегиар легла густая волшебная ночь, полная ярких звезд и огромной луны, пребывавшей в своей полной фазе, башня ученых потемнела на фоне прочих. Но не вся. На верхних этажах зиждилась жизнь. В окне, обращенном к реке Химей, горели сразу несколько сильфовских ламп. Абесибо, в домашнем мягком халате из арзамаса, сидел с пером над пергаментом и размышлял. Время от времени, чтобы что-то уточнить, он оборачивался к столу, на котором лежало под простынями вскрытое тело, и тут же возвращался к письму.

«20-я попытка», — писал Абесибо.

«17-й день етана. Девочка, вампир, лет восьми, что соответствует нужному возрасту, была допущена к самцу кельпи. Самец был сильно ослаблен. В чаше пред ним покоилась ½ кавы воды.

18-й день. Пополудни девочка осмелела и стала искать контакта.

10-й день серы. После нескольких недель зачитывания сказок, что соответствует нужным условиям, она коснулась самца кельпи. Между ребенком и кельпи проскочила искра, схожая по цвету и размеру с искрами, возникающими от оставления магического клейма. Сие подтверждает — кельпи заимел власть над душой рабыни».

Абесибо задумался и снова обернулся к телу. На него глядели из-под грубого полотнища белые пальчики ноги, детской. Прищурившись, архимаг потер сильфовский фонарь. Тот стоял справа и разливал свой свет на пергамент, чернильницу и ухоженные руки Абесибо. Несмотря на то что за золото сейчас можно было исцелить почти все, кроме смерти, некоторые элементы тела оставались неподвластны магии. Например, никто так и не смог познать орган ума, который, как предполагается, находится в голове в розово-сером орехоподобном виде. Никто не познал глаза, механизм столь сложный, что даже сотни вскрытий трупов не смогли излечить короля, ослепшего после яда.

Поэтому Абесибо заботился о своем зрении, как о том, что, потеряв, он не сможет вернуть. Он был в силах исцелить сердце, кожу, мог налить руки молодецкой мощью, но глаза щадил, чтобы не пойти по стопам других великих чародеев, которые после ста лет все как один почти ослепли.

Когда светильник засиял, как крохотное солнце, Абесибо продолжил писать.

«12-й день. В блюдце была долита еще ½ кавы воды, что дало самцу кельпи сил. Он смог обрести цельную форму без подтеков и гнили. Девочка проявляла о реликте большую заботу.

13-й день. Он попытался убить девочку. Я помешал, испарив часть жидкости до изначальных ½ кавы. Девочка была выпровожена из клети.

Я пытался проставить ей магическое рабское клеймо, но не смог. Из этого следует, что связь с кельпи еще действовала.

Девочка была отрешенной, спокойной. Отвечала на мои вопросы разумно, но взор ее часто становился туманен. Она была околдована.

15-й день. Спустя два дня отлучения у девочки появилась агрессия — она стремилась вернуться в клеть к кельпи. Однако по его поведению я сделал вывод, что он совершит с ней то же самое, что с прошлыми девятнадцатью детьми ранее: попытается съесть.

16-й день. На теле (на ладонях, лице, животе, ногах) девочки были сделаны надрезы, однако они зажили в обычном течении времени. Ускоренного исцеления, несмотря на связь с кельпи, замечено не было.

19-й день. Я использовал на девочке простое заклинание огня, повелевания и удушения. Эффект от них был полным для вампира. Никакой невосприимчивости замечено не было. От касания “тени” она сразу же умерла.

20-й день. При вскрытии никаких изменений в теле замечено не было».

Абесибо почесал лысеющую макушку. Затем, утомившись, откинулся в кресле на бархатные подушечки и уставился в окно, за которым мерцали звезды. Ночь была прекрасна, однако дотошный демонолог глядел сквозь нее. Не видел он ни сверкающей под луной глади реки, ни раскинувшихся вокруг города с северо-восточной стороны полей, на которых сохли стога. Мыслями Абесибо Наур был в прошлом, в том ветреном дне, когда на берегу пруда отрубили руку рабу Юлиану. Рука тогда не почернела и не сгнила.

— Из сего следует вывод, — шептал сам себе архимаг. — Либо тот ноэльский выродок раскрыл не всю историю, и его невосприимчивость к магии является следствием другого процесса, либо его связь с кельпи действительно уникальна. Я не могу проверить его правоту о дитя, порождении кельпи, так как их самцы слишком агрессивны, но…

И, зло вспыхнув глазами, Абесибо принялся писать дальше.

«В следующей части исследования я собираюсь более не испытывать рабов на магию и исцеление. Целью моей станет снятие с них клейма кельпи. Для сего понадобится, по моим подсчетам, порядка трех десятков рабов, ибо даже снятие обычного клейма, произведенного клеймовщиками, в одной двадцатой части случаев кончается смертью.

Для сего я попробую вплести в структуру очищающего заклятья теневое, которое сможет повлиять сквозь невосприимчивость сразу же на душу. Сие потребует практики и обращения к знатокам языка для составления синтагмы речевого потока. Раздел Хор’Афа, касаемый теневой структуры, пока мало изучен, но я уверен, что задуманное мной исполнимо и…»

Над головой архимага весело зазвенели в связке колокольчики, крепленные к потолку, и он нервно дернулся. Скоро будут гости.

Чуть погодя раздался одиночный стук в дверь. Абесибо туже завязал узлы черного халата, расписанного золотыми ветвями платана, и встретил посланника.

— К вам, достопочтенный, желает прибыть почтенный Фитиль, — оповестил тоненький юноша.

Абесибо раздраженно кивнул, ибо не любил он, когда его отвлекали по ночам, в единственное время, дающее возможность побыть одному и в тишине. Встав, он накинул на мертвое тело, которое пока не испускало сладкого запаха гнили, еще одно дополнительное полотнище. Ночные труды были сложены в ларец с рубинами и заперты на ключ. Чернильницу отодвинули к стене, к груде пустышек-артефактов, которые только-только привезли из Багровых лиманов. Абесибо никому не доверял зачарование артефактов, а потому все слушающие и охранные обереги для своих покоев создавал сам, используя заготовки.

В полукруглую комнату вошел, шелестя мантией, юноша с мягкими вихрами, обрамляющими его вытянутый крючком, как у старухи, подбородок. По плечу Фитиля метался, задирая хвост, чертенок цвета снега — любимец, получивший имя Белый Лучик.

— Доброго вечера, — вежливо сказал Фитиль.

— Действительно ли вечер добрый, если на вашем лице я вижу мрачную думу? — натянуто улыбнулся Абесибо. — Присаживайтесь, ваша милость. Будьте моим гостем.

Фитиль прошел на середину комнаты и рассеянно огляделся: книжные полки, трещащие от натуги из-за количества пыльных томов, горы бумаг, запертые сундуки, длинный стол у стены, на котором что-то лежало, и засилье ламп. Здесь было так светло, будто бы солнце из-под небес веревками подтянули в покои к архимагу. Обернувшись к замершей за дверью свите, брат короля мягко кивнул.

— Подождите меня этажом ниже, друзья, — сказал он.

Дверь закрылась. Раздались шумные шаги спускающейся по винтовой лестнице толпы. Чуть погодя Фитиль сел в кресло и скромно огляделся. Взор его ненадолго задержался на столе с трупом, а чертенок на плече заметался, почуяв кровь. Впрочем, очень скоро юноша снова продолжил что-то искать в обстановке комнаты. Похоже, он хотел провести разговор наедине, а потому пытался разглядеть слуг архимага, чтобы попросить их уйти, но не находил.

— Я не вижу здесь прислуги, мудрейший, — шепнул Фитиль озадаченно. — Вы не боитесь оставаться одни?

— Нет, ваша милость, — ответил маг. — Пусть боятся те, кто захочет воспользоваться моим уединением. Так что же вас тревожит?

— Мне не спится. Я не хотел побеспокоить вас, но мои друзья сказали, что вы тоже бодрствуете по ночам, — краснея, ответил Фитиль.

— Это грех всех стариков.

— Вы были заняты? — Фитиль снова взглянул на длинный стол, угадывая под полотнищем очертания тела. — Это… труп? — Он осадил чертенка, ноздри которого раздувались.

— Это исследования, ваша милость… Они требуют времени и жертв. Но исследования для моего чина на фоне ответственности уже обязаны быть лишь баловством в свободное время, и никак иначе. Так что вы никоим образом не отвлекаете меня.

— Хорошо. Тогда, пожалуйста, помогите мне, разрешите мои… Мои терзания. Я хочу знать, почему мой брат не идет войной на Север?

— Неужели вам ничего не рассказывали?

— Нет…

— И почему же? — спросил Абесибо.

— Я не могу попасть ни к брату в покои, ни к племянникам уже около недели. Они выставили охрану, которая никого не пускает. Достопочтенные Асуло и Крон тоже заняты. Мудрейший, я слышу много недовольств. Все вокруг шепчутся. Я думал поначалу, что союз с мастрийцами — это такая шуточка, но мои друзья пожаловались, что их родителей уже заставили платить военный налог. Не знаю, каким образом его рассчитывают, но, представляете, семью церемониймейстера ратуши принуждают уплатить в казну семь сотен золотых сеттов ко дню Гаара.

— Рассчитывается налог от жалованья, чина и размера земель, находящихся во владении семьи, — подсказал маг. — Но разве касаются лично вас наши налоги и обременения, ваша милость?

Фитиль помялся и рассеянно пригладил хвост Белого Лучика, который продолжал беспокойно то метаться по подлокотнику, то стрекотать.

— Сегодня я узнал, что мой брат приказал распустить половину моих всполохов, а еще избавиться от всех ловчих птиц. И трех сокольников…

— Ах, вот оно что… — жестко улыбнулся Абесибо, наконец поняв причину прихода гостя. — Да, Его Величество решил потуже затянуть пояса нам всем.

— Но зачем ему мои соколы?

— А вы знаете, Фитиль, сколько стоит содержание ловчих птиц и песчаных змеек с юронзийских пустынь?

— Нет, — щеки Фитиля вспыхнули. — Но неужели у моего брата мало золота? Ах, зачем ему понадобилось лишать меня единственного удовольствия в моей пустой жизни! И меня не пустили к Морнелию, будто я чужак, коим себя и чувствую! Хожу гримом по дворцу. И только мои друзья желают видеть меня.

— Я понимаю вашу трагедию. Но что же вы хотите от меня? Узнать, почему ваш брат избрал путь войны с Югом, а не с Севером?

— Да! Я ничего не понимаю, достопочтенный. Я помню те сказки, что вы рассказывали мне в детстве о богатствах Севера. О пещерах, полных магии, о спрятанных артефактах.

— То не сказки, мой юный друг, — отозвался Абесибо. — Но, боюсь, я разочарую вас насчет войны.

— Почему? — воскликнул Фитиль, решив, что и архимаг не желает тратить на него свое время.

— Я сам не знаю…

И Абесибо показательно развел руками, наблюдая острым взором за тем, как брат короля пришел в недоумение.

— Как не знаете?..

— А вот так, — голос Абесибо стал тише, и маг шепнул заклинание, проверив действие звуковых артефактов, и только потом продолжил: — Его Величество болен. Когда ваш брат, Джамо, отравил его песнью девы, яд лишил его не только зрения, но и… некоторой степени осознания действительности.

— Ума? — переспросил наивно Фитиль.

— Пусть будет ума, да… Даже вы понимаете, ваша милость, что нам для величия нужен Север. Север — это океан магии, сокрытый под горами в месте шва, это спрятанные в снегах конструкты демонов, обладающие огромным источником магии. Мы находили несколько конструктов здесь, на Юге, но из-за злого рока они пропадали. А еще это богатые, но слабые королевства, которые обеспечат нас рабами, золотом и прочими ресурсами.

Фитиль потупил взор.

— Да, да. Но, может быть, вы мало говорили об этом с моим братом? Может, он не знает?

— Ваша милость, — ухмыльнулся Абесибо. — Глухому что слово, что длинная речь — все одно. Я же сказал вам, что сейчас, увы, Элейгия возлежит на наших плечах, которые могут не выдержать ее тяжести.

— Ах, вы правы, эти налоги, эти страшные пересуды… Мой брат, он поступает весьма странно, а весь этот союз… Он абсурден. Я, честно сказать, не понимаю этой перемены в нем…

— Физические уродства, как зеркало, со временем отражаются и на уме.

Фитиль приуныл и переключился на чертенка, стал ласкать кисточки на его ушах, приглаживать пушистую шерстку. Пока брат короля мялся и не знал, что ответить, переживая внутри душевное горе от расставания со своими соколами и оттого, что не мог помочь своим милым друзьям, Абесибо разглядывал его.

Он скользил глазами по подбородку крючком, низкому лбу и благодушному взору юноши.

«Действительно, — думал с отвращением маг. — На роду Молиусов стоит печать кровосмешения, которая выродилась в слабоумие и уродство. Старший — слепой глупец, средний был редкий завистник, что и свело его в могилу, а этот, младший, будет самым уродливым из всех, когда созреет. Ничтожества… Уроды… О Прафиал, за что мне такой стыд?»

Меж тем Фитиль нашел в себе силы ответить, едва ли не плача, и в голосе его была мольба:

— А если вы как-то докажете моему брату, что там, на Севере, чудеса? — прошептал юноша. — Что Север лучше, чем идти войной на Юг? Моим друзьям придется платить огромный налог. Семья Рита вынуждена продать имение в городе и половину земель, чтобы выплатить его!

— Ничего нельзя доказать, ваша милость, — качнул головой Абесибо. — Этой теории о великих залежах магии и сокровищ уже больше ста лет, и ее выдвинул еще мой дед Бабабоке. Он был умнейшим из всех, кого я знал, но бесславно погиб в обители одного из детей Гаара, когда по своей ученой любознательности решил познакомиться с ним в некоем Брасо-Дэнто. Нам нужен Север, и только тогда все узнают, что Бабабоке был прав.

— Но как-то же… Как-то мы должны доказать моему брату…

— Никак, увы.

— Ах, ну… — плечи Фитиля опустились под тяжестью дум. — Ну почему, почему это так все происходит?! Почему меня лишают всего из-за прихоти больного братца? Почему мои дорогие друзья должны страдать? О Прафиал, будь я на месте брата, я бы послушался мудрых советов консулата и не вводил этот опустошающий налог! Мы бы пошли на Север к этим дикарям!

Страшные слова были сказаны ненароком, но шли от души, и Фитиль, чей голос прозвучал излишне громко, вдруг испугался того, что его услышат.

— Не бойтесь, — понял его страх Абесибо. — Комната окружена звуковым барьером, вас никто не слышал. Но будьте осторожны со словами, ибо они сейчас очень опасны. В первую очередь для вас. Я скажу вам так. Пока наш король так цепко и болезненно хватается за союз с мастрийцами, он не пойдет на Север.

— А если союз с ними разрушится?

— Кто знает, что будет тогда…

— А вдруг принцесса Бадба не сможет родить наследника? Или вообще не доедет до города? — вырвалось у Фитиля.

И, поняв, что снова ляпнул что-то не то, юноша стыдливо уставился в пол, пока Абесибо задумчиво тер подбородок. Сейчас брат короля озвучил то, что вертелось в умах многих.

— Время покажет, юноша. Ночь за окном. Идите-ка поспите, отдохните. Бремя, что вы взяли на свою душу, и волнения за королевство — они похвальны, но разрешит их только время… Или случай…

Но Фитиль не уходил. Он сидел, мял пальцами ткань шаровар, а его чертенок метался по плечу, выдавая беспокойство хозяина.

— Вы что-то еще хотите сказать, ваша милость? — устало выдохнул Абесибо.

— Мудрейший, мне стыдно говорить это. Я чувствую, как стыд разрывает меня, но…

— Говорите же!

— Мои друзья в беде, и я не чувствую сил помочь им. Мог бы я попросить у вас на некоторое время немного золота? — краска заволокла лицо брата короля.

— Сколько?

— Всего-навсего пятьдесят золотых.

— Хм… Буду честен, я сам сейчас в нелегком положении из-за решения вашего брата… Кхм… — Абесибо медлил, и, будь Фитиль не так глуп, он бы понял, что следующие слова дались его собеседнику особенно тяжело: — Но что есть мои мелкие заботы и ваши тяготы? Тем более я от всей души желаю вам счастья.

— А что у вас за заботы? — поинтересовался Фитиль, впрочем, сделано это было скорее из уважения. Сейчас юношу интересовал собственный денежный вопрос.

— Вас не должны отягчать наши проблемы, ваша милость. Вы выше этого, — ответил архимаг, оформляя бумагу.

И, получив расписку для получения золота его слугой от секретаря архимага, Фитиль тут же удалился из покоев окрыленным. Хотя бы часть проблем спала с его тощих плеч. Из коридоров донесся счастливый голос кого-то из свиты, для кого так старался брат короля.

Абесибо остался один в своей залитой светом комнате. Он размышлял над тем, как повернутся жернова времени и когда придет конец Элейгии, которая начала гнить с трона. Кто бы на нем ни сидел: дубоум Морнелий или слабовольный Фитиль, — королевству грозит упадок из-за больной плоти рода Молиусов. Кровосмешение остановилось на королеве Наурике, которая влила свежую кровь Идеоранов в пятерых детей. Но возымеет ли это эффект?

Рубиновый ларец из золота отворился — на свет появились труды демонолога, и архимаг склонился над ними в попытке вывести заклинание снятия клейма. Он приготовился корпеть над Хор’Афом до самого утра, как привык, но в дверь снова постучали.

— Отец, это я, Мартиан… — послышался тихий голос из-за двери.

— Входи.

В покои вошел младший сын Абесибо. Он прищурился от яркого света, заливающего покои, и откинул со лба роскошные каштановые локоны. От матери ему досталась редкая и благородная красота. Это и тонкий стан, и приятный овал лица, и янтарные глаза с поволокой, за которые архимаг некогда выбрал себе в жены прелестную Марьи. В нем не было ничего от отца: ни острых черт в лице, ни его настойчивого, дотошного характера, ни пронзительного взгляда, будто разрезающего ножом. Не потрудись Абесибо пристроить его, и Мартиан так бы и остался вечным мирологом при библиотеке — уж больно он был мягок. Иной раз архимаг задавался мыслью: не лучше ли сыну было родиться девицей? И по этой же причине к сыну он испытывал противоречивые чувства. Это было и отвращение, как к самому слабому, добронравному из отпрысков, неспособному карабкаться к власти, выгрызая себе дорогу, и любовь, ибо Абесибо узнавал в его кротком, но верном нраве свою Марьи. Впрочем, отцовской теплоты архимаг никогда не выказывал, поскольку считал это признаком немощи, а потому Мартиан, на деле самый любимый сын, всегда чувствовал себя самым нелюбимым.

Мартиан Наур поклонился отцу.

— Братец Его Величества видел тебя? — жестко спросил Абесибо, подняв голову от свитков.

— Нет, я спрятался за алтарем Прафиалу, отец.

Вспыхнув лицом от пронзительного взгляда отца, который не терпел заминок, Мартиан достал из-под ученой мантии, поскольку был мирологом, запечатанное письмо.

— Отец, — сказал он шепотом. — Можно ли говорить?

— Можно. Здесь стоит барьер.

— Пришел ответ.

— Оттуда? — Абесибо кивнул в сторону юго-запада.

— Да. Со слов посланника они готовы поддержать вас при необходимости.

— Хорошо. — И, едва пересилив гордыню, архимаг добавил: — Спасибо, Мартиан. Ты славно потрудился.

Губы Мартиана растянулись в красивой благодарной улыбке, а Абесибо, вскрыв безликую печать, напряженно вчитался в содержание письма. В это время луна высоко светила над Элегиаром, а в башне, которая освещалась лишь на высоких этажах, вершились скрытые дела, которым суждено будет оставить отпечаток в истории.

Глава 10. Потерянная душа

Элегиар. 2153 год, лето

Дело близилось к закату. Юлиан сидел в углу таверны трущоб, одной из многих, и вяло смотрел на застывшую в кружке кровь. Немного потряс ее — напиток густо всколыхнулся, и Юлиан скривился. Прошел сезон, лето уже сменило весну, но о Момо до сих пор ни слуху ни духу. Люди Иллы, по словам старика, так и не смогли обнаружить следов мимика. Тот пропал как в воду канул. Он был портным, и поэтому ищейки осмотрели каждую лавку, швейную, каждого ремесленника, но все тщетно.

А ближе к концу весны выяснилось, что от лица Юлиана были взяты еще несколько мелких займов, правда, без таких горестных последствий в виде обрюхаченной дочери торговца.

Юлиан выпил содержимое кружки. Он уже собрался было пойти в следующую харчевню, кварталом дальше, чтобы снова не найти того, кого искал долгое время… Но тут в помещение вошла высокая фигура.

— Да, да, я только что оттуда! — возвестил знакомый голос.

Незнакомец в плаще обнял за талию пухленькую девицу, которая следовала за ним. Пара уселась за столики в углу. Где-то рядом запел менестрель, и прибывший с улыбкой обернулся, обвел взглядом помещение, а взору Юлиана предстало собственное лицо. Он едва не сорвался с места, но усилием воли потушил в себе волнение и прислушался, напряженный. Надвинув капюшон сильнее, веномансер чуть сгорбился, чтобы казаться ниже.

— И как же там, на Севере? — прощебетала девица, широко распахнув глаза.

— Ах, холодно, моя дорогая Сцалхия, — ответил двойник, без зазрения совести пялясь на пышные девичьи достоинства. — Пустыня изо льда. Там вечная зима: ни цветочка, ни тростинки. Я скучал в заснеженных горах, выживал и боролся с чудищами!

— С какими чудищами?

Двойник задумался, впрочем, ненадолго.

— Чертята!

— Всего-навсего? — прыснула от смеха девушка.

— Так они огромные! И их много. Они свирепы и дики. А еще драконы. Ты видела когда-нибудь драконов, красавица моя? Этих жутких тварей из сказок. У них крылья аж до небес, как у фениксов. Я не мог выйти из дома без копья и лука!

— И как же ты выжил?

— Ох, тяжко там было, прелесть моя. Одиноко. Но я, между прочим, сразил одного дракона в честном бою.

— Сам? — воскликнула наивная девица.

— Конечно! — гордо хмыкнул двойник и мужественно выдвинул челюсть. — Затем я бросился на спор в воды Черной Найги, переплыл их и навсегда ушел на Юг, в земли, где живут самые красивые барышни! И не прогадал. Самая красивая сейчас смотрит на меня. Видели бы это мои друзья-северяне, они бы восхвалили тебя на их северной речи.

— И что бы они сказали? — томно шепнула девушка.

— Авар-пур-пур! Кха-кху-ле!

— О боги, до чего же таинственен и прекрасен этот северный язык!

— Да, да, мое солнышко. Может, покажешь, где живешь, и я открою тебе все тайны северного языка?

Двойник широко улыбнулся, но тут же почувствовал, как на его плечо легла крепкая рука. Резко побледнела Сцалхия.

— Что же это, Абарай… — прошептала она.

Тот, кого назвали Абараем, обернулся и поднял глаза. Над ним, мрачно улыбаясь с оскалом клыков, стоял Юлиан. Рукава его были закатаны, и вид у него был злобный-презлобный, торжествующий.

— Ну что, авар-пур-пур, знаток северного языка, — хохотнул Юлиан. — Выйдем поговорим?

— Чего-то не хочется, почтенный… — мимик втянул голову в плечи. — Можно я здесь посижу?

Юлиан еще раз злорадно хохотнул, чувствуя близость расправы, схватил мимика за шкирку, приподнял с рухнувшего стула и потряс.

— Значит, больше не будешь в моем облике расхаживать? Так ты говорил, да? Значит, проблем мне не доставишь, паскуда?!

— Я в первый раз использовал! — испуганно заверещал Момо, чувствуя, как ворот рубахи натягивается все сильнее и душит его. — Ну я же мужчина простой. Вижу красивую женщину, сразу знакомлюсь. Поймите!

Оба перевели взгляд на испуганную девицу, которая притихла и хлопала глазами, разглядывая двух совершенно одинаковых мужчин, только у одного были клыки. Юлиан оценил девушку — страшненькая. Да уж, усмехнулся он про себя, вкус у мимика был своеобразный.

Между тем от стойки таверны отделился грузный мужчина. Колыхая пузом из стороны в сторону, он подошел к Момо и Юлиану и упер руки в боки.

— Эй, ребятки… Устраивайте свои братские разборки не здесь, а на улице. Это приличная таверна. Нам тут проблемы с городским управлением не нужны. А то еще одобрительной грамоты лишат!

Юлиан схватил пищащего Момо за шкирку и поволок к выходу. Длинные ноги мимика пытались зацепиться за пол, чтобы хоть как-то остановить движение, но Юлиан был непреклонен. И так и эдак изворачивался двойник, кряхтел, пытался звать на помощь сиплым голосом, но, конечно, ему никто не помог. На обоих с интересом смотрел весь сброд харчевни. Пока вдруг Момо внезапно что-то не вспомнил и схватился за пояс, где висел увесистый кошель, будто заявляющий, что его владелец — обеспеченный горожанин.

— Подождите… — закричал Момо, хватаясь за шнуры кошеля. — Не надо! Отпустите! Я скажу… Скажу, где клад!

Стоило Юлиану с неверящей ухмылкой обернуться к нему, как мимик выбросил вперед руку. Но вместо монет из кожаного мешочка полетел песок, и, отшатнувшись и закрыв рукой глаза, вампир вскрикнул. Вырвавшийся Момо тут же юркнул к выходу и опрокинул служанку с подносом. Пиво с кашами шмякнулось на пол со стуком разбитых глиняных кружек, а служанка, вскрикнув, упала. Момо споткнулся уже у порога, завопил оттого, как больно налег плечом на железный крюк, на котором висел потушенный светильник, но все-таки вывалился из таверны. И помчался во весь опор. Очистив глаза от песка, Юлиан перескочил через распластавшуюся на полу девушку, откинул как пушинку в сторону охранника и выбежал на улицу. Огляделся, учащенно моргая. На него уставились десятки пар удивленных глаз, которые услышали грохот и предвосхищали драку.

Но Момо среди толпы не было. Юлиан впился колючим взглядом в окружение. От перекрестка расходились лучами в стороны четыре улочки, и, заприметив край нырнувшего за угол плаща, вампир бросился туда же. Небрежно оттолкнув прокаженного с колокольчиками на черном плаще, который исходил неосмысленной бранью, он вбежал в проулок. Сгущались сумерки. Мостовые пустели, закрывались таверны, магазинчики, цеха. По ночам работали лишь те заведения, которые имели одобрительные грамоты. Люд растекался по улочкам, теряясь в домах. Зажигались свечи, хлопали ставни. Улочка, в которую ввалился Юлиан, ветвилась на многочисленные внутренние дворики-пятачки, петляла меж тесно стоящих домов.

Вампир напрягся, чувствуя, как клокочет в нем ярость, и принюхался, пытаясь различить сквозь смрад запах мимика. Затем побежал вперед, вертя головой по сторонам. Пробежал один поворот, почувствовал, как запах истончился, вернулся и нырнул вправо. Тесная улочка, еще уже предыдущей. Из верхних окон кто-то выплеснул содержимое ведра, но Юлиан успел отскочить, грязно выругался и помчался дальше.

Запах вел его. Вынырнув из удушливого облака проулков к овощному рынку, он огляделся. По мостовой толкалась толпа, гремели прилавками торговцы, сворачивая их. Вдали зазвенели колокола — наступало время тишины. Люд заторопился, толкаясь локтями, чтобы успеть ко второму звону разойтись по домам. Ревели мулы, которых вели из города с пустыми корзинами, чтобы вернуться уже на следующий день с поклажей перца, огурцов, зелени, фасоли и всем тем, чем торгуют на овощных рынках.

Где же Момо? Пытается сбить со следа, растворившись среди людей, думал обозленный Юлиан. Он замер рядом с рынком, всмотрелся в колышущуюся толпу, в лица. Глядит ли на него кто-нибудь? Прячет ли хитрый взгляд? Есть ли среди потока горожан кто-то в костюме Момо? Не прячется ли кто-нибудь за прилавком?

И тут его острые глаза разглядели, как девица в непомерно объемной мужской одежде исчезла за углом.

Взвыв от злости, Юлиан кинулся за ней.

Меж тем девица, удивительно похожая на Сцалхию, которой здесь быть не могло, поумерила шаг. Мостовая шумела, шевелилась, но проулок, в который завернула девушка, зиял тихой темнотой. Поведя пышными бедрами и скользнув руками по своей груди, она весело насвистела не по-женски пошлую мелодию и начала медленно растворяться в черноте бесчисленных проулков. А потом она обернулась и увидела высокую фигуру в проеме тесного прохода, зажатого между деревянными доходными лачугами. Беззаботность мигом спорхнула с ее лица. Девица рефлекторно вскрикнула, выдав страх, и когда поняла, что преследователь не обманут, то бросилась что есть мочи куда глаза глядят.

Но сильная рука уже ухватила ее за шиворот.

— Подлец! — прорычал Юлиан.

— Помогите! Спасите! — завопила изо всех сил девушка. — Лишают чести!

Белые ручки замотыляли перед лицом Юлиана, но тот не ощутил в них силы. Зато сам он, чувствуя, как ярость изливается наружу, ударил девицу по щеке. Она опрокинулась к стене, больно стукнулась лопатками о кладку дома и заверещала.

— Верни себе свой облик, паскуда! — еще одна пощечина.

В проулок между тем выглянул торговец прилавка неподалеку, держа в руках нож. За ним последовал худосочный парнишка. Видимо, сын. Вдвоем они подошли ближе, вгляделись в сумрак, откуда доносился крик, и увидели юную горожанку, которую схватил за горло оскалившийся вампир.

— Пошли вон, коль жизнь дорога! — прорычал тот.

— Что творится! — вскрикнул гулко торгаш, вытерев овощной сок о передник на брюхе. — Кровососы девку тянут посреди города! Люди! Эй, люди!

Момо посмотрел сначала на Юлиана, безвольно трепыхаясь в его руках, потом на подошедших людей и завопил тоненьким голоском уже на другой лад:

— Убивают! Кровь сосут!

— Позови стражу, сын! — крикнул торговец. — Неймется демонью, будь оно неладно!

И, оценив худобу вампира, отважно кинулся на него с ножом, однако в ответ получил лишь сильный пинок в живот. Охнув, он отлетел назад, упал на ящики вдоль стен и замер со стонами, мигом растеряв боевой запал. Тогда Юлиан схватил брыкающегося Момо за шиворот и потащил вглубь лабиринта проулков, чтобы уйти от стражников, которых приведет сын торговца.

— Сжальтесь, пожалуйста… Сжальтесь! — рыдал мимик.

Где-то сзади закричали. Момо пытался отозваться, но на его горло опустилась рука, сжала, и с губ сорвался лишь сиплый хрип.

— А ты сжалился над теми, кого обманул?! — отозвался Юлиан, уволакивая обманщика все дальше. — Ты, негодяй, сжалился над семьей Иохила, когда брюхатил девчонку? Когда брал в долг? Когда меня подставлял?

Момо всхлипнул. Он пытался извернуться, пытался бороться, но Юлиан вывихнул ему руку. После этого Момо пришлось смириться, и теперь он лишь плакал, стонал и молил, а голова его безвольно мотылялась от груди к плечам.

— Я больше… не буду, клянусь! Не бейте!

Юлиан ухмыльнулся.

— Конечно, не будешь! Потому что я тебя убью!

Кажется, они отошли достаточно далеко. Мимика прижали к стене, и он, в облике девушки, опять трогательно расплакался. Разглядев его милое личико, Юлиан скривился от неудовольствия и, блеснув клыками, вцепился ему в глотку. Момо стонал, мотылял руками, рыдая. Пытался оттолкнуть, но бесполезно. Кровь толчками залила его костюм, побежала по руке, пальцам, закапала на пропахший нечистотами проулок, пока Юлиан с потемневшим взором невольно впитывал его воспоминания.

* * *

Чуть позже

Момо сидел в углу комнатушки, куда его загнали, за тюками с тканями, и продолжал плакать. Только теперь он был не в облике девушки, а юношей: курносым, веснушчатым, прыщавым, с каштановыми космами и нескладной фигурой. Его костюм не по размеру был весь испачкан кровью. В крови были и его лицо, и разодранная глотка.

Оглядевшись в новой неказистой комнатушке, которую снимал мимик, Юлиан побрел через завалы небрежно разбросанной одежды, тканей и достал самый дешевый рулон. Оторвал от него ткань, затем извлек из сумы кровоостанавливающую мазь, которую всегда, как веномансер, носил при себе, и склонился к мимику. Тот захрипел от ужаса, ухватился пальцами за шею, чувствуя, как кровь сочится по руке.

— Убери руку, мальчишка!

Момо в страхе повиновался. И потупил взор, боясь взглянуть смерти в лицо.

Юлиан в задумчивости изучал мимика и сам себе качал головой, обрабатывая рану. Совсем юный, только-только недавно познавший женщин… Боги, как же Юлиан сразу не догадался, что за таким глупым поведением скрываются мальчишеское любопытство, легкомысленность и неопытность.

* * *

Момо родился в трущобах у блудницы, которая влюбилась в гостя с Севера. Впрочем, похоже, любовь была односторонней: приезжий пожил у женщины, зачал ей дитя, обокрал и исчез. Младенца, которого пытались убить отварами еще во время беременности, ждала незавидная участь. И хотя он сразу же после рождения не мог перевоплощаться и лишь жалобно кричал в пеленках, сделанных наскоро из половой тряпки, мать уже думала, как избавить себя от этой проблемы.

Поначалу она собиралась отнести Момо на мясной рынок, чтобы хоть как-то окупить свои страдания, но у нее не хватило на это силы духа. Тогда мать решила отдать его на волю реки Химей, что текла за городом. Однако старуха из поселения за стеной, видя, как женщина несет к реке вопящего в корзине младенца, попросила забрать его. Почти слепая, но одинокая старуха жила в покосившейся лачуге и имела пять коз, которые кормили ее и поили.

Момо вырос там, в грязи и смраде, и получил имя в честь одной из коз — Момоньки. Он узнал от бабушки то, что успела ей поведать горе-мать, перед тем как исчезнуть навсегда. Он шлепал босыми ногами по грязи, пока вел козочек пастись к реке. С годами старуха совсем ослепла, и ее уже не волновало, почему Момо подходил к ней то в образе мальчика, то девочки. Захудалая лачуга и большая удача скрыли маленького мимика от хищного взора гильдий, дали время подрасти и понять, что он отличается от всех вокруг.

Поначалу он воровал яблоки из лотков, меняя облик. Никто не будет приглядываться к лохмотьям уличных детей, одинаково грязным. Именно поэтому Момо, когда у него начало получаться, просто стал красть все, что плохо лежит, отбегать и менять за углом дома внешность. Так он кормил бабушку, которая его воспитала.

Позже, в пять лет, он связался со сбродом мальчишек, научивших его резать кошельки. И тогда Момо с восхищением и нахальством ребенка начал сочетать острый ножик с умением быстро уходить от погони и сливаться с толпой. Меж тем шайка прознала о его успехах. И, уличенный, он не нашел ничего другого, как по-детски открыться и похвастаться своим умением перевоплощения. Восхищенные мальчишки тогда охали и ахали, пока главари возрастом постарше думали, где бы применить такого странного оборотня, ибо о награде за шкуру мимиков, будучи неграмотными, они не знали. Да и поколение тех людей, которые остервенело выискивали в соседях мимика, уже успело смениться новым, для которого мимик был не более чем сказкой.

Для Момо тогда достали приличные штаны, курточку, и он, одетый как дети ремесленников, в один из дней вошел в Мастеровой район с черной лентой на плече. Ему дали задание под видом сына одного известного портного пробраться в дом к швецу и обокрасть его.

И Момо нашел сына швеца. Он тогда посмотрел сквозь щели в заборе на его красивые курчавые волосы, на ровный нос, янтарные глазки, нарядный костюмчик и, зачарованный, захотел познакомиться с ним поближе. Никогда раньше он не видел таких чистюль. Тем более мальчик тогда качался на качели на заднем дворе своего дома, совершенно один. Приняв облик мальчика, Момо настойчиво постучал в калитку. Маленький Ягусь очень удивился, когда распахнул калитку и увидел своего двойника, пусть и неидеального.

— Кто ты? — вскрикнул он.

— Я Момо!

— Почему ты выглядишь как я?

Момо подумал, почесал носик и ляпнул:

— А я твой брат!

У Ягуся тогда раскрылся широко рот, пока он разглядывал своего нежданного «родственника», но Момо, завороженный, уже зашел во двор и показал на подвешенные на платан качели.

— Это твои?

— Да, мои! Но почему родители не говорили мне о том, что у меня есть брат? — спросил подозрительно Ягусь.

— Они потеряли меня очень давно, уронили в воду, — брякнул Момо и попробовал качели на прочность, сел на доску. — Ты один качаешься на них?

— Ну да! Мне их папа сделал.

— Хорошие качели. А у тебя еще игрушки есть?

Ягусь довольно кивнул и широко улыбнулся.

— Лошадка. Она уже маленькая мне, но папа сшил для нее попону, и она у меня теперь рыцарская. Как у северян!

— Покажи!

Ягусь повел новоявленного брата в дом. Благо, на счастье глупого мимика, отец семейства отбыл в ремесленный цех, через две улицы, а матушка вместе с рабынями ушла на рынок. Пока Момо удивленно разглядывал чисто прибранные комнаты, без грязи и пыли, с простыми, но яркими половичками, Ягусь вел его к своей спальне.

— У тебя и комната своя? — восхищенно спросил Момо.

— Да! Но я не знаю, куда тебя папа с мамой поселят, когда вернутся. Надеюсь, не ко мне.

Наконец Ягусь, в ладно скроенном костюмчике с фестончиками, поправил рукава, где под одним притаилась родинка, почесал смуглое личико и завел Момо в свою комнату. Перед ребенком, не видевшим в своей жизни ничего роскошнее тряпичной куколки, грубо скрученной из дырявого платья старухи, распахнулся новый мир. На полочках стояли деревянные игрушки: птицы, лошадки, люди. Все они были одеты в яркие и разноцветные наряды, сшитые заботливой рукой отца. Аккуратная кровать была застелена зелено-синим покрывалом, на полу лежал милый половик, а в углу стоял стол со стулом, на котором, совсем как у взрослых, были чернильница и пергаменты.

— Ты и писать умеешь? — охнул Момо.

— Почти, я знаю уже десять букв! Папа нанял мне учителя со дня Зейлоары! Почтенный Розий приходит ко мне каждую третью неделю.

— Ого!

— А еще папа учит меня портновскому ремеслу! Ты представляешь, я с ним уже год хожу в цех, где он показывает, как делать выкройки! Я стану портным, как мой папа! И буду обшивать богачей из Золотого города! Папа и мама мной гордятся!

Момо ничего не ответил. Ему вдруг стало жутко обидно от такой несправедливости. Он вспомнил свою обваленную лачужку, слепую старуху, которую волновало теперь лишь, есть ли что на ужин и вынесено ли за ней вонючее ведро.

И вдруг Момо с такой силой возненавидел Ягуся, что захотел схватить деревянный меч, лежащий на кровати, и ударить им этого отвратительного мальчишку, такого чистенького и аккуратного! Но Ягусь, увидев на лице Момо вспышку злости, понял ее по-своему.

— А ты не умеешь читать, да?

— Не умею… — скрипнул Момо, затем вдруг ядовито-ласково произнес: — Но зато у меня перед домом целая река!

— Река? Ну и что.

— А вот то! Я с друзьями всегда там играю, плаваю и плещусь. С утра до ночи! Мы кидаемся грязью, смеемся и в лягушек с черепахами камнями швыряем! И в чертят, они в камышах живут с утками, яйца их кушают! А тебе папа разрешает ночью играть на улице?

Ягусь покачал головой.

— Не-а. Я всегда возвращаюсь домой до звона колоколов. Иначе мама может в угол поставить и заставить молиться Прафиалу.

— А я могу играть сколько угодно! Только бабушку надо покормить вечером. А еще у нас пять коз есть!

— Ух ты… — восхитился Ягусь и задумался, как, должно быть, весело жить у реки.

— А давай поменяемся? — выпалил Момо.

— Это как? — удивился Ягусь.

— Ну, хочешь в речке плавать? Я могу тебя здесь подождать.

— А что родители скажут?

— Мы им пока ничего не будем говорить!

Момо подскочил к Ягусю и обнял того, пожал ручку.

— Ты поплаваешь в речке, — продолжил мимик возбужденно. — Козочек моих увидишь, поиграешь ночью с моими друзьями! Только не говори им, кто ты. Скажи, мол, ты — Момо! А потом вернешься сюда. Мы расскажем твоим родителям, что к ним вернулся второй сын.

Ягусь сомневался, но Момо так ласково заглядывал в его глаза и улыбался столь искренне, что мальчику ничего не оставалось, как кивнуть.

— Я тебе расскажу, где живу, — радостно запищал Момо и буквально заскакал вокруг румяного Ягуся.

И Момо принялся говорить, боясь, что Ягусь не уйдет. Он рассказывал, как речка по полудню искрится, светится и приходится щуриться, как весело бултыхаться в ней и плавать, какие хорошие у него друзья, какие забавные сказки рассказывает старуха и чем ее кормить. А шерстка-то у козочек какая мягкая! И обо всем другом. А когда Ягусь надел обмененные шаровары и рубаху, накинул на голову шаперон, то Момо, вспомнив, что должен был сделать по уговору с мальчишками, сказал:

— Ты только монетки-то возьми, Ягусь.

— Зачем?

— Ну… Вдруг что-нибудь захочешь купить. Где твои родители хранят деньги?

Ягусь подумал и повел Момо к отцовской комнате, запертой. Мальчик с трудом отодвинул коридорный сундук, достал ключ из-под половика, отпер дверь и заглянул внутрь. Покопался в отцовских вещах и извлек мешочек денег.

Дети прошли через пустой дом, через двор. Ягусь вышел на улицу, спрятав кошелек под неказистую жилетку. Попрощавшись, он двинулся навстречу приключениям: купаться в речке, играть с детьми, с которыми не разрешал играть отец, бегать под луной. Пошел, правда, испуганный, но ему было стыдно признаться в своей слабости перед нежданно-негаданно встреченным братом. Ведь хоть он и был боязливым и скромным мальчиком, но всегда хотел доказать всем свою храбрость! А истории о мимиках, которыми матери пугали других детей, ему, увы, не рассказывали.

Между тем трясущийся от какого-то странного чувства Момо вернулся в комнату, сел на кровать и осмотрел ее зачарованным взглядом. Это все его! Правда, пока не вернется Ягусь. Ребенок принялся доставать каждую игрушку, щупать. Затем осторожно, словно с опаской, клал ее назад. Попрыгал на кровати, потом заглянул под нее, вдруг что завалилось? Покатался на лошадке. Окунул перо в чернильницу и порисовал на бумаге рожицы. Весело засмеялся от своих художеств. Затем принялся ходить по дому и разглядывать все вокруг.

Дом имел два выхода: главный, через магазин портного, который был отделен от жилой части толстой дверью (за ней вечно сновали работники, отчего мальчик вздрагивал), и задний, через двор.

Чуть погодя Момо услышал, как скрипнула калитка.

— Сынок, почему ты не запер калитку? — спросил из глубин коридора женский голос.

Момо опасливо выглянул в коридор и разглядел миловидную женщину, чуть полную, с добрыми глазами.

— Забыл, теть.

— Теть? — рассмеялась женщина. — Да что ты как неродной стоишь, иди сюда, Ягусь!

Момо подошел боязливо. Женщина склонилась, обняла его, погладила по волосам и поцеловала в лоб.

— Папа еще в цехе?

Момо кивнул. Мимо него прошла рабыня, дородная и пожилая женщина, которая несла в плетеных корзинах фрукты и овощи, купленные на рынке. За ней шла невольница помоложе, видимо дочь, тоже загруженная корзинами. Одна хозяйка, мать Ягуся, была свободной от груза.

Когда рабыни удалились на кухню, а мать Ягуся ушла переодеться к ужину, Момо остался один в коридоре. Он сначала неуверенно оглянулся, раздумывая, а не стоит ли вернуться к старухе. Пора уже ее кормить, вдруг глупенький Ягусь не справится? Но скоро пришел отец семейства: мужчина остроглазый, улыбчивый и умный. Он обнял единственного и любимого сына, и все сели ужинать. Ужинали томлеными чертятами, свежеиспеченными лепешками, яблоками и виноградом в меду и запивали это все травяным чаем.

— Ты посмотри, милый, ест за обе щеки. Неужели аппетит появился? — мать не могла нарадоваться на сына, который уплетал все, что видели его глаза.

С лихорадочным взглядом Момо смотрел на стол, брал чертят голыми руками, вгрызался в их сочные тушки в медовом соусе и молчал. Лишь беззаботно улыбался и кивал на радостные возгласы родителей. Никогда в своей жизни он так сытно и вкусно не ел. Чуть позже он лег в кровать, укрылся одеялом, положил голову на перьевую подушку — вещь невообразимо роскошную для бедняков — и еще некоторое время лежал и улыбался в потолок, донельзя счастливый. А потом его посетила мысль, что сын портного завтра вернется. И тогда Момо заскрежетал зубами и по-детски, от чистого сердца, пожелал, чтобы Ягусь не вернулся. У него не было в этом порыве ни злого умысла, ни желания убийства, однако желание его сбылось. Той же ночью Ягусь, когда бледная луна всплыла над Элегиаром, сбросил вещи и побежал купаться в реке. Его мучил страх, но он твердил себе, что искупается и вернется домой. Старуха, о которой рассказывал его братик, оказалась сморщенной, как старый финик, и вонючей, а дети — злыми, потому что забрали у него все деньги. Да и сам дом — смердящая испражнениями и грязью лачуга. Однако Ягусь так и не вышел из бурной реки. Коварное течение подхватило наивное дитя, знавшее воду лишь по сказкам про русалок и кельпи, и вернуло к берегу только поутру.

Тогда же Момо, когда сын швеца так и не вернулся, подумал, что тому все понравилось. И сам для себя решил, что они провели достойную сделку, поменявшись жизнями. Момо и не подозревал, что старуха-мать его умрет с голоду, а раздутое тело Ягуся обнаружат у поля на берегу недалеко от города.

И, по воле случая или рока, в посиневшем трупе узнает своего ученика тот самый писарь, который время от времени являлся к портному учить его сына Ягуся. К тому моменту Момо уже с пару недель будет жить в доме, кушая, смеясь, забавляя всю семью своими проделками. Мать обнаружит, что ребенок ее вовсе не апатичный, а очень даже веселый, способный на шалости и громкий смех баловень. Отец узнает, что мальчик испытывает интерес к тому, как устроена жизнь портного, и будет счастлив оттого, что тот бегает за ним по всему цеху. Когда дверь отворится и в дом внесут закутанное в полотнище синее распухшее тело, Момо будет беззаботно завтракать и кривляться матери, а та — довольно хохотать. Тогда же она поднимется, подойдет вместе с мужем к склонившему в сочувствии голову писарю и увидит в коридоре труп. И, вглядевшись в его черты лица, закричит: истошно, надрывно, не веря. Потом кинется в кухню и будет безумно глядеть на встревоженного Момо, мотающего ногами под столом туда-сюда. А потом явится из коридора и мрачный отец. Внутри Момо всколыхнется тревога, он обсосет пальцы, как привык это делать в трущобах, и вслушается.

— Он умер… Это Ягусь! Это он! Но кто тогда этот? — закричит женщина, всматриваясь в родинку на ручке мертвеца.

Потом она кинется на кухню и только тогда обратит внимание, что у мальчика за столом этой родинки нет. Отец снова вернется в коридор, хмурый, неверящий.

А в Момо волной поднимется неизвестный страх, дарованный его виду с рождения для выживания. И, спрыгнув со стула, он кинется к двери. Рыдая, бросится вон из дома, успев, однако, схватить маленькую деревянную лошадку, которая стояла на столе. Промчится мимо работников в магазине, вывалится в шумную толпу и скроется, изменив облик. Облик, к которому так привык.

Момо вернется в трущобы, найдет дом старухи — пустой. Ее, мертвую, уже к тому моменту сдадут на мясной рынок, как сдают всех нищих. Мальчик обнаружит, что козочек украли, а небольшую утварь унесли. Тогда он сядет на берегу реки и горько расплачется, вспомнит ласковые руки матери Ягуся и отцовские наставления, посмотрит на зажатую в руке деревянную лошадку, но вернуться побоится. Он так и не узнает, что к несчастным родителям в тот же день явятся демонологи и скажут, что вместо их сына был мимик, который до этого утопил ребенка. Весь город поднимут на уши. Кварталы будут прочесывать, чтобы найти страшного демона, а страшный демон будет сидеть на берегу и плакать. В недосягаемости для демонологов, за городом.

Позже Момо не захочет возвращаться к шайке и поселится в Мастеровом районе, лишь чудом избегая разоблачения. Жить будет мелким грабежом. А потом и неумелым портняжеством, которому он по вершкам обучился у отца Ягуся. Дар его, умение перевоплощаться, будет использоваться, только чтобы уйти от преследования. Переезжать Момо придется трижды, чтобы уйти от долгов. Так и будет он бегать от лачуги к лачуге, боясь демонологов как огня. Все это будет длиться до той поры, пока он не встретит Юлиана. Получив от того имя, у Момо в голове вдруг родится план использовать внешность экзотического северянина не только для охоты на барышень. Боясь и дрожа, он будет пытаться занимать от его имени маленькие суммы, пока случайно не встретит дочь торговца посудой, Сеселлу. А когда почует неладное, то скроется, как некогда скрывались его отец, дед и прадед, и решит применить тот же трюк с кем-нибудь другим. Да вот только его уже настигнет кара в виде Юлиана.

Момо был паразитом на теле общества, но он этого не понимал и интуитивно шел по скользкой дорожке, ведущей к получению благ за счет других, как шли все мимики до него. Однако прежде всего этот несчастный и лишенный нормального воспитания мальчишка был заложником собственного дара.

* * *

— Не стони, — поморщился Юлиан, обрабатывая рану.

— Почтенный, — плача, просил Момо. — Не убивайте! Я все верну!

— Вернешь, не сомневайся. Раз не захотел по-хорошему, то будем с тобой говорить по-плохому.

В конце концов вампирский укус был обработан, а Момо теперь лежал на старой циновке, сжавшись в комок. Был он долговязый, еще по-детски неуклюжий. Каштановой проволокой вились до самой шеи его волосы, обрамляя смуглое лицо с носом-картошкой. Над губой у юноши редели жидкие усики. Не стоило сомневаться, что отец Момо, тоже мимик, явился к блуднице не в истинном своем облике, а предки его успели обойти весь Север и Юг, чтобы собрать от каждого народа по характерной черте внешности.

Юлиан скинул в угол кровавые лоскуты ткани и с грохотом пододвинул кресло к Момо, который глядел снизу вверх на того, кто едва его не убил.

— Момоня… — сурово сказал вампир, усевшись в кресло и сцепив пальцы на животе. — Знаешь, почему я не выпотрошил тебя, как свинью, до конца?

Трясущийся Момо сначала кивнул, как привык, якобы зная, но затем мотнул головой. От этого движения в его глазах помутнело, и он едва не рухнул в обморок вторично.

— Нет… — шепнул он.

— За тобой уже долгое время с помощью заклинаний следят демонологи. Вон в том сундуке, например, за свернутым льном, лежит старый кошель, где ты хранишь все свои сбережения. Там 20 бронзовых и 2 серебряных элегиарских.

Юлиан указал в сторону заплесневелого сундука, который стоял, как у небрежного хозяина, полуоткрытый, с вывалившимися наружу тканями.

— Каждое утро, — продолжал Юлиан, — ты с рассветом идешь сначала на овощной рынок у Баришх-колодцев в двух кварталах отсюда, где срезаешь кошельки, пока людей много и у тебя есть возможность скрыться. В обед ты ешь в таверне «Толстый гусь», заказываешь дешевый черный хлеб с кашей на воде, а к вечеру снова возвращаешься на улицы, где слушаешь людей и топчешься у банкирских домов, чтобы повторить заемщиков.

Юлиан замолк. Он коварно улыбнулся, разыгрывая из себя всезнающего злодея. Ему нужно было добиться от Момо страха, и он его добился. На лице юноши непонимание сменилось ужасом. Выдержав паузу, Юлиан продолжил насмешливым голосом, голосом неприятным, невольно подражая манере Иллы Ралмантона. У того таланта пугать было не отнять.

— Обычно ты, Момоня, выбираешь захудалые трущобные филиалы, которые не нанимают магов-псиоников, — сказал он. — Пару раз у тебя получилось взять заем, в том числе от моего имени, от лица слуги достопочтенного Иллы Ралмантона. Но чаще ты боишься магов, которые служат при банкирах, боишься, что тебя раскроют, да и личные печати, часто запрашиваемые в нормальных конторах, тебе не достать. Вечером же ты возвращаешься сюда, перебираешь наворованное и прячешь добычу в сундук. Ужинаешь лепешками, купленными у торговца Марлена. Друзей у тебя нет, только знакомые.

Юлиан замолк.

— Откуда вы все это знаете?.. — наконец захныкал Момо.

— Я же сказал, я про тебя знаю все! Та история с маленьким Ягусем… Неужели ты думал, что тебя не будут искать? Что на тебя не обратят внимания? Ты помнишь того незнакомца в черном, который долго буравил тебя взглядом в «Толстом гусе» по весне? Тебя тогда пропечатали заклинанием, Момо. И сейчас оно следует за тобой тенью.

Момо вздрогнул на циновке, огляделся, будто в поисках тени, продолжая дрожащей рукой прижимать повязку у шеи. Кровь залила лежанку, костюм мимика, но тот уже не видел ничего вокруг. Лишь ужас стоял пеленой перед его глазами, ибо Момо действительно вспомнил того страшного незнакомца, которого тогда принял за демонолога и трусливо сбежал, не заплатив за еду.

Уделом же Юлиана было наслаждаться произведенным эффектом. Нечасто ему удавалось использовать дар мнемоника так удачно. Конечно же, тот незнакомец из памяти впечатлительного юноши был точно не магом, но нужно было сыграть на страхах, чтобы добиться своего. Момо, всхлипнув, подтянул острые колени к подбородку. Юлиан продолжал нависать над ним и коварно улыбаться, пугая своей уверенностью.

— Ты ведь неглуп, — произнес вампир. — Но твой дар — твое проклятье. Ты же учился портновскому мастерству, но все равно рискуешь жизнью, и своей, и того, чей облик принял, чтобы украсть кошель у нищего прохожего.

Момо молчал, лишь тихо плакал. Что теперь его ждет?

— Чего вы хотите? — в конце концов слабо выдавил он.

— Верни все, что ты занял от моего имени!

Момо поднял в надежде глаза. И это все? Он закивал и попытался заискивающе улыбнуться.

— Я все верну. Завтра! Все до монетки, почтенный!

— Врешь, паскуда, — Юлиан усмехнулся. — Ты украл много. Но куда ты все потратил?

— Ну, на женщин, на украшения им. Да и крал я немного!

— Ты занял триста пятьдесят пять серебряных элегиарских у торговца посудой, Момо. И это только у торговца…

— Я вам все верну!

Последний звон колокола за окном с заколоченными ставнями. Наступило время тишины. Ночь обосновалась в комнатушке. Эта спальня в доходном доме выглядела чуть лучше предыдущей, но и ее обставили неряшливо. Неряшливыми были и плохо сшитые костюмы, которые Момо развесил на крюках. Разглядывая во тьме заплаканное лицо мальчика, Юлиан понимал, что сумел запугать его. Безусловно, ложь про некое следящее заклинание тот примет за чистую монету. Магия, которая на деле была наукой, среди бедняков обросла слухами, поэтому мало кто не приближенный к дворцу знавал ее пределы.

Юлиан резко поднялся из кресла, пугая грохотом ножек по полу. Момо инстинктивно сжался, закрыл лицо руками, ожидая удара, но его не последовало.

— Через неделю. Я приду сюда через неделю. Если я не увижу тебя, Момо, за портновским столом, честно кроящим вещи, как ты клялся мне ранее, то сдам тебя демонологам, которые вывели меня на твой след. Ты понял?

— Да… — шепнул Момо.

— Я не слышу, Момоня.

— Да! Да, почтенный!

— Хорошо, — спокойно, но с опасной улыбкой произнес Юлиан. — Вот и проверим, как у нас получится на этот раз. А если ты вздумаешь подставить еще кого-нибудь, используя чужой облик, или обокрасть, то я убью тебя. Я найду тебя с помощью магической метки. И убью, иссушив до конца, как выжатую и никчемную тряпку. Ты понял?

— Да!

— Громче! Плохо слышно!

Но Момо не ответил, лишь пуще разрыдался от страха. И уже тогда его мучитель, удостоверившись, что произвел нужное впечатление, оставил юношу на циновке, всего в крови и грязи. Ничего, думал он, Момо оживет и оправится, ибо на нем все хорошо заживало. Теперь он был уверен, что данное ему обещание сдержат — уже из страха. Нужно было еще в прошлый раз испить крови мимика, это избавило бы от всех проблем с самого начала.

Постоянно оглядываясь, Юлиан быстро пошел к воротам Золотого города в надежде не наткнуться по дороге на изголодавшихся демонов. Нехорошее это место, трущобы. На них выделяли не меньше двух стражей на квартал, но все равно здесь постоянно пропадали люди. И чем выше становились цены на кровь и мясо, тем чаще это происходило. А еще Юлиан хотел верить, что во время шумных приключений охрана Иллы его так и не обнаружила, иначе у Момо возникнут проблемы. Ведь он так и не смог убить юношу. Многих он убил в своей жизни, но детей, пусть почти зрелых, трогать всегда боялся, чувствуя в этом страшный грех. Вздыхая от своей человечности, так и не вытравленной из сердца до конца, он прошел улочки, вслушиваясь и оглядываясь. Здесь было темно, ибо трущобам сильфовских фонарей не полагалось — украдут или разобьют.

Глава 11. Приезд принцессы

Элегиар. 2153 год, конец лета

Утреннее солнце, по-летнему знойное, разливало свой жар на Элегиар. На Кожевенной улице, которую замостили выкрашенной в желтый цвет плиткой, только-только открывались мастерские. Правда, кое-где уже работали, и на тихой улочке были слышны единичный стук молотка, щелканье ножниц и негромкие разговоры. В отличие от рынка, расположенного кварталом восточнее, здесь царило деловитое спокойствие — все были заняты работой.

Клиенты неторопливо расхаживали меж узеньких каменных домов, пока мастера поднимали створки окон, чтобы превратить нижнюю в прилавок, а верхнюю в подпертый палкой навес от дождя и палящего солнца.

Где-то издалека донесся бой барабанов. На рынке — меж гор фруктов, корзин с персиками, дынями, яблоками, в гаме споров и торгов — этого не услышали. А здесь, на Кожевенной улице, звук прозвучал намного громче. Все ремесленники побросали свои дела и уставились в начало улочки, которая изгибалась за поворотом.

Снова бой барабанов, уже ближе. Из-за угла показался пышный отряд. Впереди двигались всадники в пестрых красных куфиях, с наброшенными на плечо солнечно-желтыми накидками изо льна. Острия их копий, блестящие навершия сабель и кинжалов у груди сверкали в утренних лучах. По бокам охраны ехали маги в тюрбанах, их оружием были острый ум и колкий язык.

Когда авангард растянулся уже на половину улицы, из-за угла показалась крытая повозка, которую везла цугом дюжина изящных скакунов. Она была спрятана от любопытного взора под яркими плотными тканями, а за ней бесконечной вереницей растянулись багрово-коричневые верблюды с вьюками.

Народ зашумел. Люди набились в мастерские и цехи, уступая дорогу, и теперь глядели из-за окон с интересом. Все рассматривали чудной отряд, диковинных животных с двумя горбами, яркие одежды охраны и, наконец, повозку, колеса которой шумели по мостовой. Воздух вокруг нее переливался слабым, радужным мерцанием — магический щит поддерживали порядка десятка магов. Еще столько же двигались по бокам, впереди и позади, выискивая ловушки. Над шествием реяли желто-красные знамена, на которых над пламенем летели два феникса — символ Нор’Мастри.

— Отец, отец! — вбежал в одну мастерскую ребенок. — Там принцессу везут! Принцессу Бадбу! Из самого Нор’Мастри!

Шорник отложил плоское шило, отодвинул табурет, где лежали две иглы с вдетыми нитями для сделанного прокола, и поднялся. Он пошел за неуклюжим сыном, хромающим с детства, и выглянул через окошко наружу. Там продавливал разбегающуюся толпу иноземный отряд, выкрикивая имя принцессы. Мимо подпертой камнем ставни, на расстоянии двух васо, проехала шикарная повозка. За ней тянулись верблюды, и шорник с удивлением стал рассматривать сначала их, а затем — из мастерового любопытства — уздечки. На вьючных верблюдах, а также в арбах, волочащихся в хвосте и скрипящих под тяжестью, лежало приданое принцессы — единственной и обласканной отцом.

Занавесь повозки ненадолго отодвинулась, и на старое загорелое лицо шорника взглянули ясные янтарные глазки.

— Закройте занавесь, моя принцесса! — послышался властный и жесткий голос из повозки.

Девочка нервно задернула шторку, и все вокруг нее снова погрузилось в полутьму. Лишь сильфовский светильничек размером с детскую ладошку тускло светил под потолком. Старая и иссушенная няня, с виду грозная дама, наклонилась и расправила складки плащика, который некрасиво лег на желтые шаровары ребенка. Затем нахмурилась и потянулась было к куфии, расшитой звонкими украшениями, чтобы поднять ее до глаз, но девочка оттолкнула руку.

— Мне жарко, няня! Тут душно и гадко!

— Душно, но учись быть королевой, моя дорогая Бадба. Ты должна стойко переносить все невзгоды.

Бадба лишь качнула головой и, обливаясь потом, под настойчивые возражения размотала куфию. На плечи легли длинные каштановые волосы. Смахнув мокрые пряди, которые прилипли к лицу, девочка снова выглянула в окошко, чтобы глотнуть свежего воздуха. И опять по руке, удерживающей штору, ударила няня.

— Вам откроют дверь, моя принцесса, когда мы доберемся до места. А пока ведите себя как положено! Отдайте куфию!

Забрав головной убор, няня деловито сложила руки на коленях и всем своим видом стала подавать пример для подражания. Тогда девочка откинулась на подушки и со скукой начала глядеть то на сильфовский фонарь из меди, подвешенный на железный крюк, то на свои изящные браслетики. Браслеты так увлекли Бадбу, что она незаметно для себя сняла их, покрутила, чтобы рассмотреть.

Где-то в авангарде охраны кричали, бранились и заставляли убираться прочь людей и возничих, которые спешно уводили телеги с товаром в проулки.

— С дороги! Едет принцесса Бадба!

— Прочь!

— Именем короля Мододжо Мадопуса! Дорогу!

И люд рассыпался в сторону, как песок, и смотрел с интересом, глядел отовсюду: из-за прилавков, из мастерских, цехов гильдий и жилых домов, которые располагались этажами выше. У всех на глазах тяжело волочилась повозка, украшенная так богато, что каждый бы душу отдал за отрез материи, обвивающей ее. Повозка медленно катилась по Кожевенной улице, намеренно избегая многолюдных мостовых. Вот она проехала высокий четырехэтажный дом, принадлежащий хозяину кожевенного цеха. Из окошка на горожан посмотрели ясные глазки Бадбы, но занавесь снова закрылась и послышался вскрик девочки, которой ударили по пальцам.

В тихом перешептывании толпы, в цокоте копыт и утробном крике уставших верблюдов никто не услышал, как зазвенел Хор’Аф. Вдруг стена дома кожевника, нависающего над повозкой, осела — под ней из-за артефакта резко образовалась пустота. Люд закричал, когда каменная громада резко накренилась вправо и осыпалась на иноземный отряд. Ярко заискрил щит. Маги всполошились, их голоса сплелись в хор — стена с грохотом, не раздавив повозку, развалилась по бокам от нее. С искрами радужный щит лопнул, но спас принцессу от обвала, а несколько щитоносцев-магов в слабости, с синюшными лицами, отшатнулись.

Из ближайшей таверны высыпал вооруженный отряд. Из-под невзрачных плащей показалось оружие. Засверкали сабли. Под утренним солнцем, взошедшим над Элегиаром, разнеслись крики боли.

— Смерть Бадбе! — закричал с акцентом один из наемников.

Пыльное облако осело вокруг повозки, скрыв ее от чужих глаз. Спустя пару мгновений несколько магов снова возвели щит, но в завязавшейся потасовке, использовав драгоценную секунду, в облако успела нырнуть тень.

— Моя принцесса, не бойтесь! — завопила тощая няня, пытаясь успокоить скорее саму себя.

Она обхватила трясущееся тельце маленькой Бадбы, поцеловала мокрые волосы, надушенные сандалом, а глазами испуганно смотрела на серую взвесь за окном. Светильничек от удара соскочил с крючка на пол, и теперь из-под разбитого стекла вылетел маленький сильф — сгусток магии родом из болот.

Будто где-то далеко, за повозкой, звенела сталь, кричали люди, ржали кони. На мгновение все вокруг залил голубой свет от молнии, выпущенной магами. Нападающих было много. Вдруг дверь повозки отворилась. Тяжелая занавеска отодвинулась, и из пыльного облака явилась темная фигура. Вскрикнув, няня схватилась за медальон на груди, сорвала его и обняла принцессу за плечики. В полутьме вспорхнул ввысь сильф, ударился о появившийся от некромантского амулета щит и запорхал перед глазами заплаканной Бадбы.

Наемник ударил по щиту острием кинжала — тот выдержал. Искры. Снова удар. Трещины расползлись по барьеру, и со вспышкой он рассыпался сотнями всполохов. Бадбу вырвали за волосы из объятий старой няни. Тонкий вскрик, кровь обагрила пол повозки, на который уже осела пыль. Убийца дернулся, когда его сердце разорвалось от колкого заклинания подоспевших магов.

Но дело уже было сделано.

Маленькая Бадба лежала с перерезанным горлом.

* * *

Позже

Семь консулов расселись в кресла Мраморной комнаты. Огромная дверь зловеще хлопнула, и все переглянулись. Наурика была бледна и дрожала, а перед ней стоял кубок с успокаивающим декоктом, который, похоже, не помогал. На лицах других тоже застыла маска скорби, ледяная, жуткая.

— Значит, убили, — подытожил уставшим голосом король Морнелий.

— Да, Ваше Величество, — ответил Илла и оглядел консулат. — Это было хорошо организованное нападение. Наемный отряд, предположительно из Нор’Эгуса, знал, когда должна была прибыть принцесса Бадба и какой дорогой собиралась следовать до дворца.

Снова молчание. Лицо короля, наполовину закрытое платком, застыло в отрешенном состоянии. Тишина была угнетающая, невыносимая. Казалось, если не прервать ее, то так все и останутся за столом недвижимыми статуями.

— Да именем Химейеса! — наконец взорвал тишину, не выдержав, военачальник Рассодель Асуло. Он грохнул от негодования кулаком по столу. — Это позорище! Как это вышло с их охраной? Тридцать магов, под сотню воинов, среди которых были оборотни! Болваны, они не смогли довести залог своей победы до нас. Как они собирались воевать с таким подходом к делу?

Поначалу никто не осмеливался ответить, потому что ситуация складывалась отвратительная. Впрочем, складывалось все отвратительно только для тех, кто уповал на союз с Нор’Мастри. Те же, кто желал заключить союз со змеиным королевством, пребывали скорее в настороженно-радостном молчании. И эта радость, как символ победы, стала отпечатываться на их лицах, поначалу скромно, но нарастая ежеминутно. Наконец змей Шаний Шхог плотнее обвил кресло и развел руками, отчего громко звякнули браслеты на его запястьях — наги любили украшать себя символами своего бога Шине.

— Это изначально была риш-шкованная затея — вкладывать будущее Элейгии в лоно ребенка, — довольно прошипел он.

— Тем не менее мы рискнули, и раз затея провалилась, то нужно выпутываться из этой прескверной ситуации… — осторожно заметил веномансер Дайрик Обарай. — Слухи об убийстве принцессы уже расползлись по городу. Скоро купцы и гонцы разнесут их, и разгорится пожар.

— И что ты предлагаешь, Дайрик? — спросил Илла.

— Что нам остается? Трон Нор’Мастри для нас утерян. С точки зрения этики возвращаться к союзу со змеиным Нор’Эгусом — демонстрация нашей слабости. Но его трон шаток, а благодаря усилиям Гайзы претендентов на него поубавилось. И не стоит забывать, у нас есть три прекрасных принца, три мальчика, которые несут в себе древнюю кровь Идеоранов, переданную от нашей замечательной королевы. Заключив союз с Нор’Эгусом, мы можем в будущем повернуть ситуацию в нашу пользу и посадить на его трон потомков нашего славного короля.

— У Гайзы есть свои наш-шледники! — недовольно отозвался Шаний Шхог. — У него пять сыновей. Гайза не сползет с трона так легко, так что этот вариант, Дайрик, неош-шуществим! Однако я согласен с тобой, что мастрийцы для нас утеряны и теперь наша задача — наладить отношения с Гайзой и его потомш-штвом. Гайза уже показал себя как шильной руки правитель, и мы доштойны союза с ним!

Рассодель в ответ на такие слова пренебрежительно усмехнулся. То, что дипломат Шаний Шхог восхвалял змеиного короля не за истинную мудрость, а за то, что тот тоже был нагом, уже поняли все.

— Тем не менее… — возразил деликатно Дайрик и развел руками.

Король молчал, и по его бескровному лицу ничего нельзя было понять. Наурика растеряла всю свою собранность и лишь обводила тусклым взглядом совет. Как и король, Илла Ралмантон тоже был странно безмолвен, обозревая собравшихся.

Тут, разрезав пространство Мраморной комнаты, раздался ясный голос Абесибо:

— Какой смысл выбирать, если перед нами лежит беззащитный Север, Ваше Величество! — сказал архимаг, поднимаясь из кресла. — Ради Прафиала, да обратите уже все внимание на эту очевидность. Один залив отделяет нас от слабого, неразвитого Севера, который целиком падет к нашим ногам за два-три года! Ваше Величество, ваш род будет прославлен завоеваниями и воспет в веках, ибо это будет великий замысел, а не мелкие междоусобицы соседей! Я с помощниками Кра рассчитал расходы на магическую войну с Севером. Одна экономия на артефактах составит больше ста тысяч золотом!

Абесибо застыл в ожидании, напряженный, отчаянно желающий постичь исследования своего деда Бабабоке. Если бы корона согласилась на войну с Севером, он бы отдал все до последнего бронзовичка, лишь бы добраться до тех потаенных пещер. Там, в подземельях, был уверен архимаг, лежат ответы на все загадки! Даже тот трофей из юронзийских Красных гор, что лег тяжким бременем на его семью, даже от него он готов был отказаться ради Севера. Но вместо того чтобы согласиться, король, к которому были обращены все взоры, лишь устало кивнул и сказал в пустоту:

— Достопочтенный Крон, достопочтенный Асуло. Я не слышал вашего мнения… Выскажитесь, будьте добры… Время не терпит…

Интеллигентный ворон уж было открыл клюв, но Рассодель его перебил и излился гневной речью в сторону Нор’Эгуса. А в ответ на его речь уже отозвался оскорбленно и Шаний Шхог. И только после перепалки военачальника и дипломата, которые люто невзлюбили друг друга по многим объективным и не очень причинам, радетель над казной Кра Черноокий смог высказаться. Конечно же, он, участвуя с Абесибо в расчетах расходов на войну, был за сокращение этих самых расходов, поэтому тоже отдал голос Северу.

Совет смолк. Все взоры снова были обращены к королю — уже четверо выбрали Север. Абесибо Наур перевел свой ястребиный взор с молчащего короля на советника, ибо снова в зале воцарилась гнетущая тишина. Затем он спросил, нахмурившись:

— Что же ты, Илла… Все уже сказали свое слово. Один ты, советник короля, молчишь и доселе ничего не предложил.

— Мое предложение до сих пор в силе.

И, сцепив пальцы на посохе, советник хитро улыбнулся. Сейчас, несмотря на прескверную для него ситуацию — ведь именно он продвигал союз с Нор’Мастри, — Илла выглядел на удивление довольным. Будто сытый удав, пожравший добычу. Тогда Абесибо, прищурившись, попытался понять, что скрывается за этими словами, но тут король постучал ладонью по столу, чтобы привлечь внимание. И вместо того чтобы донести до всех свое решение по Северу, он вдруг едва ли не шепотом обратился к слугам. Его вялый, слабый голос с трудом достиг их слуха:

— Слуги… Слуги… Откройте двери. Позовите посла Нор’Мастри…

Весело запели колокольчики, и двери медленно открылись. В проеме показался силуэт замотанного в алый шарф посла Дзабанайи. А рядом с ним — маленькая фигурка в желтых шароварах, красной накидке через плечо и мягких бордовых туфлях.

Совет пораженно уставился на гостью.

Меж тем Бадба Мадопус вошла в зал вместе со свитой более чем из двадцати стражников. Ее каштановые локоны были спрятаны под куфией песочного цвета, украшенной звенящими украшениями. Принцесса приложила опутанную браслетиками ручку ко лбу и, улыбаясь глазами, вытянула ее вперед. После южного приветствия няня сняла с нее куфию, представив взору консулата красивое смуглое личико, как на портрете.

Консулат притих. Первым подал признаки жизни Рассодель. Он грубо и залихватски расхохотался.

— То был мастрийский мимик, Илла? Убили в повозке его? Ах ты, старый хитрый черт, где ты взял мимика нужного возраста и когда успел подменить девочку?!

— Или это мимик… — прошептал Абесибо, напряженно разглядывая девочку.

— Нет, принцесса Бадба восприимчива к магии, как любой другой человек, — улыбнулся Илла Ралмантон и прозорливо взглянул на консулат.

— Зачем тогда было это представление? — прокаркал ворон-казначей.

— Почтенный Дзабанайя, уведите принцессу, пожалуйста, — попросил Илла. — Консулат еще не окончен. Ведь собрались мы здесь совсем по иной причине. Ваше Величество…

Илла коварно улыбнулся и обратил свой взгляд к молчаливому королю. Тот встрепенулся, будто понимая, чего от него хотят, и крикнул, уже громче, напрягая голосовые связки:

— Стража! — приказал он.

Под своды зала с грохотом латных тяжелых сапог ступило порядка полусотни мечников. Дверь прикрыли. Стража застыла в ожидании приказа, а Илла, кашляя, поднялся.

— Все знали, что принцессе Бадбе угрожает опасность. Причем угрожает не только от короля Гайзы, но и от нашего двора. Консулат был создан как орган мудрого правления, собрание величественных мужей, которые должны были, придя к взаимному согласию, править Элейгией. Однако многие недобросовестные участники, не смирившись с волей короны, в порыве златожорства решили устранить девочку.

Консулат слушал. Шаний Шхог сжал челюсти. От напряжения досадно треснуло его кресло, обвитое кольцами хвоста.

Илла Ралмантон продолжил:

— Благодаря связи заговорщиков с Нор’Эгусом, который выступил одним из заказчиков убийства принцессы Бадбы, у нас появилась возможность выйти на поверенных, чтобы след привел к следующим поверенным, как это водится, и еще к следующим, пока не вывел бы на наш консулат. Мы позволили заговорщикам привести план в исполнение, не мешая им ни на этапах переписки, ни на этапах личных встреч и договоренностей. Наши соглядатаи вошли в этот союз, именующий себя «Арбарши», — и он уточнил: — В переводе с эгусовского значит «Змеиный хвост». Так вот… Суммы были уплачены наемной гильдии Белая Змея, а заговорщики и «первые» поверенные, лично знакомые с нашими консулами, поспешили залечь на дно. По их плану после смерти принцессы Бадбы они должны были взяться за другое, весьма непростое дело: усадить почтенного Фитиля вместо нашего короля… Однако ж… Неделю назад многие из них были тайно задержаны и доставлены в тюрьму… — И Илла мерзко улыбнулся. Пришло время становиться палачом.

— Кто, Илла? Кто?.. — громко спросил Рассодель, не сводя глаз с нага и предчувствуя скорую месть.

— Следы привели к Икрахию Корию, который выступал поверенным. Именно он и осуществлял переговоры с наемниками. Этот человек, к слову, некогда владел рудниками на западе Желтых хребтов, которыми ныне владеет сын одного известного человека, — на последних словах Илла усмехнулся и взглянул на Абесибо Наура, но на лице того не мелькнуло ничего, кроме немого напряжения. — Давеча Икрахий и его сообщники после пыток подписали бумаги, в которых значатся имена других заговорщиков.

На стол лег пергамент. Все молчали.

— Заговорщиков много, однако я озвучу тех, кто более всех приближен к консулату, — прокашлявшись, продолжил Илла.

— При твоих методах… — ощерился Шаний, — ты можеш-шь выбить любое имя, нужное тебе!

Илла ничего не ответил, лишь улыбнулся еще коварнее. Взгляд его был прикован к пергаменту.

— Что ж… Хадриан Шхог, Фэш Шхог…

Шаний Шхог задрожал, обхватив пальцами почти седую голову. Стража встала сзади него, а на его плечо легла тяжелая латная рукавица Гоголоса. Немного выждав и словно смакуя обуявший нага ужас, советник продолжил:

— Мартиан Наур…

Все подняли глаза на Абесибо Наура, однако не нашли в его лице ни капли страха. По бокам от него тоже уже стояла охрана, как и рядом с Шанием.

— Изменники задержаны? — спросил король.

— Да, Ваше Величество. Во время совета.

— Проведи деликатный допрос, Илла… Я хочу знать, могу ли доверять своим консулам, чьи дети и родные оказались замешаны в таком грязном предательстве.

— Ваше Величеш-штво! — подал голос дрожащий от злобы Шаний Шхог. — Пош-шле «деликатного допроша» шоветника мои дети, мои единш-штвенные нашледники, ш-штанут живыми мертвецами! Вам ли не знать, что палач Илла заштавит их шказать, что удобно ему. Они невиновны! Это ложь и подлог, Ваше Величеш-штво!

— Стража… Проводите достопочтенных Шания Шхога и Абесибо Наура до их покоев и выставьте охрану.

Два консула поднялись и медленно с мрачными лицами покинули зал.

* * *

Спустя два дня

Юлиан снова шел по тюрьме, только уже на своих двоих. Грохотали решетки, скрипели несмазанные петли. Он сбился со счета, сколько раз за эти два дня им пришлось спуститься в пыточные подвалы. Но все равно, слушая вопли заключенных, он заново вспоминал тот ужас, с которым столкнулся по приезде в Элегиар. Испуганные глаза Фийи, ее смерть, хохот Вицеллия, а затем ясный, но печальный взор учителя, когда стража несла его в пыточную.

Близились ступени, ведущие в подвал. Илла шуршал тяжелой парчовой мантией, а за ним тенями следовали его головорезы и два веномансера: Юлиан и Дигоро. Старый веномансер, с его слов, уже не раз принимал участие в пытках с помощью яда, но Юлиан видел по его глазам, что Дигоро здесь явно неуютно. Да и кому может быть уютно, когда каждый знает, что сегодня он там, наверху, в светлых покоях, а завтра — неугодный власти — здесь, внизу?

Все эти два дня дворец был похож на змеиную нору, в которую засунули палку.

Всех, кто попал в «список неугодных», во время совета задержали и швырнули в камеры. Придворных грубо вытащили из своих покоев, убив вставших на пути охранников, а тех из них, кто сопротивлялся, покалечили. Кто-то пытался бежать, но Золотой город, не зря прозванный Юлианом «Городом стен», к тому моменту уже оцепили заранее расставленные гвардейцы.

Союз, названный «Змеиным хвостом», умер, так и не родившись.

Все понимали, что в круг заговорщиков пробрался соглядатай Иллы Ралмантона, который предал всех его участников огласке. Никто более не мог доверять друг другу. Все, кого чудом не коснулась длань советника, позабивались в щели, как испуганные мыши, ожидая своей жестокой участи. Все, кто только носил в мыслях мечту увидеть на троне юного Фитиля, который бы отменил разорительный налог, временно отказались от нее. Всех обуял страх. Сам же брат короля, этот наивный и глупый юноша Фитиль, который так и не понял, как оказался сердцем заговора, был посажен под замок. А на следующее утро его нашли в покоях повешенным. Хотя многие и говорили тогда, что «не повешенным, а задушенным», но это тонкости, а правды никто так и не узнает.

Шаний Шхог пытался молить о пощаде хотя бы для своей семьи, но на его глазах мимо провели в пыточные подвалы всю его родню, от мала до велика, ибо на них уже не распространялась священная защита консула.

Находясь в заточении, Абесибо Наур в первый же день передал через слуг королю бумагу, в которой прилюдно отказался от своего сына, Мартиана Наура, и поклялся в верности Его Величеству и в своей неосведомленности о заговоре:

«После презренного поступка Мартиана, очерняющего всю мою семью, я отказываюсь от сего изменника в качестве сына и предполагаемого наследника. Молю вас, Ваше Величество, да не упадет тень от его деяния на мою семью и меня, потому что я верен вам до сих пор столь же сильно, как в тот день, когда дал клятву служить великому роду Молиусов!»

Илла Ралмантон с сопровождением зашел в подвал. Размышляя о тяготах этих двух дней, Юлиан прислушивался к жалобным стонам. За стенами гремели цепи. Здесь было сыро, но душно — не переставая работали жаровни, на которых грели инструменты для пыток. Трещал огонь от факелов, как трещали и кости в пыточных колесах, которые ломали намотанные на них ноги и руки. С легким хрустом, будто сыпется гравий, дробились пальцы.

Юлиан нащупал рукой суму с противоядием, которое ему приказали подготовить, и вместе с советником повернул в правую комнатку без двери. Свита советника из магов осталась в коридоре, возведя щит. В небольшом глухом помещении, освещаемом лишь одним светильником, сидели оборотни-истязатели и играли в карты. Рядом с ними у стены лежал на мешке с соломой Мартиан Наур в кандалах. Ноги его поместили по бедра в большой таз, закрытый сверху крышкой с узкими прорезями. Изнутри таза доносилось злобное шипение. Змеи… По каштановым волосам Мартиана Наура, свисающим паклей на грязную рубаху, стекал пот. Юлиан с сочувствием отметил, что даже после стольких страданий узник все еще был удивительно красив, только красота его теперь точно стала красотой мученика. Когда по каменному полу застучала трость, Мартиан поднял голову и пустым взглядом уставился на вошедшего советника, гадая, повесят ли его или продолжат пытать дальше.

Что ж, Мартиан стерпел все муки, но отца так и не выдал…

Илла Ралмантон, хрустнув старыми коленями, присел в кресло, которое всегда стояло в этой пыточной и предназначалось исключительно для него. Он оперся подбородком на пальцы, сцепленные на гранате трости, и мерзко улыбнулся, разглядывая, как сильно опухли ноги узника, как гротескно посинели.

— Ну, Мартиан, тебе пришелся по душе союз со змеиным королевством?

Наклонившись, Илла легонько стукнул тростью по тазу. От этого клубок змей у ног измученного узника ожил и зашипел, а Мартиан тихо взвыл. Он ощутил разливающуюся по отечным ногам боль от укусов. Однако ни слова от него так и не услышали.

— Юлиан. Достань противоядие.

Кивнув, веномансер извлек из своей сумки граненый бутылек и поставил его на табурет около истязаемого, а затем отошел к Дигоро, который уже без своей обычной спеси неуверенно толкался рядом с выходом в желании побыстрее отсюда исчезнуть.

— Итак, братья Шхог поутру уже дали свои показания и назвали имена, — начал жестко Илла. — Согласно полученным мною сведениям, ты встречался с братьями перед приездом Бадбы, 15-го дня етана, где обсудил детали союза с Нор’Эгусом и сделал взнос на оплату убийцам в размере трех тысяч сеттов. Это подтвердили также твой помощник, Гай Оноре, который провожал тебя до покоев, и твой камердинер…

— Ложь! — перебил узник. — Этого не было. Оноре со дня Гаара пребывает в Байве!

— По бумагам все было. Показаний уже достаточно, чтобы тебя повесить. И от твоего камердинера Дариния, и от братьев Шхог, и от твоих рабов, поклявшихся на молитвеннике, что слышали твои речи о заговоре против Его Величества.

Мартиан, загорелое лицо которого стало цвета мрамора, застонал, но не от боли, а скорее от осознания, что все слуги оговорили его из страха за свою никчемную жизнь. Шипение в тазу прекратилось — змеи ненадолго затихли, лишь переползали по ногам узника и обвивались клубком вокруг его лодыжек. Узник чувствовал касание их скользких тел и боялся даже шевельнуться, чтобы не обрушить на себя змеиный гнев.

— Король попросил провести деликатный опрос, потому что отец твой, Мартиан… Он великий архимаг. И доселе тебе не сломали ни одного пальца и не оторвали гениталии лишь потому, что вина твоя не была доказана.

Глаза Иллы довольно заблестели. Сухой рукой, усыпанной перстнями, он развернул документ о приговоре, полюбовался им, как мать любуется дитя, и снова свернул, обратив свой взор на узника, который с трудом сдерживал слезы.

— Но сейчас все изменится. Приговор подписан, и вина твоя доказана, — закончил он.

— И когда меня повесят? — глухо откликнулся узник, уронив голову на грудь.

— Когда мне будет угодно… Когда я узнаю все, что нужно. Доселе в твое сознание не проникали, потому что это было чревато повреждениями души, после которых ты стал бы годен лишь для мясного рынка. Но сейчас все поменяется…

Мартиан вздрогнул и снова поднял глаза.

— Вы не посмеете! Мой отец — Абесибо Наур, архимаг и один из консулов! Вы сами сказали! Вы не смеете залезать мне в голову, как к какому-нибудь рабу. Это вне закона!

— Я же сказал, что тебе уже вынесен приговор усилиями показаний твоих слуг, которые продали тебя, чтобы спасти свои гнилые душонки. Теперь ты не горожанин Элегиара, Мартиан, а изменник, покинутый всеми. Ты — мертвец.

В узилище наступила тишина, одни лишь змеи шипели и терлись чешуйчатыми телами друг об друга.

— Но ведь ты не по своему желанию отправился на сговор с братьями Шхог и их отцом? — вкрадчиво спросил советник.

— По своему…

— Нет, — улыбнулся плутовато Илла. — Ты действовал с подачи отца, верно же? Твой отец прикрылся тобой, использовал в переговорах, дабы скрыть свое лицо. Не ты этого желал, а Абесибо.

Мартиан смолчал, но все же ненадолго, получив очередной укус, поднял глаза к противоядию.

— Если ты думаешь, Мартиан, — продолжил давить советник, — что поступаешь во благо, прикрывая отца, то ты ошибаешься. Ты лишь разменная монета в его интригах. Ненужная вещь, негодный сын, слишком тряпичный для того, чтобы продолжить деяния такого известного рода магов и ученых.

— Мой отец невиновен!

— Твой отец вчера прилюдно отказался от тебя, чтобы снять с себя подозрения! Он написал отказную! Ты больше не Наур в его глазах!

Мартиан замер. Наступила тишина. Только змеи копошились у его ног, шипели и переползали с ноги на ногу. Наконец он не выдержал. Будто что-то сломалось внутри, и узник тихо заплакал. Заплакал, как самый несчастный в мире человек, преданный семьей, ради которой терпел все беды.

Вздохнув, Юлиан отвел глаза от мук Мартиана: при всей своей ненависти к роду Науров он искренне сочувствовал их младшему отпрыску, чувствуя с ним странную душевную близость. Однако это жизнь… В ней проигрывает самый неприспособленный, самый благородный. И кто знает, какая участь постигнет Юлиана с его таким же бесполезным благородством? А вот Иллу эта сцена, кажется, воодушевила, и он даже придвинул кресло поближе к плачущему узнику.

— Я могу уменьшить твои страдания и приказать убрать змей. Противоядие снимет отек и уменьшит боль. Тебя не будут пытать, Мартиан, и в твое сознание не станут проникать, уничтожая личность, если ты все расскажешь. Сейчас. Честно. Я предложу это только один раз, из сочувствия к тому, что ты был предан отцом, который тебе уже не отец.

— Да что вы знаете о семье! Вы — убийца, палач, сеятель мести! Мой отец невиновен, в отличие от всех вас!

Юлиан и Дигоро переглянулись, а Мартиан, ответив, снова утонул в своих страданиях.

Илла выждал минуту, не дольше. Затем, с улыбкой поднявшись, небрежно смахнул тростью склянку с противоядием. Та упала на пол и разбилась под измученным взором узника. Советник величаво направился к выходу, шурша подолом мантии, и уже на выходе бросил истязателям:

— Зовите чтеца! Узнаем обо всех пособниках из его памяти. Я не собираюсь тратить свое время на этого благородного дурака.

Один из мучителей Мартиана поднялся, усмехнулся и ударил со всей силы по тазу. Таз заходил ходуном. Змеи внутри него испуганно заизвивались, зашипели и с новой силой принялись кусать несчастного заключенного.

Илла же в сопровождении своих веномансеров покинул отделение тюрьмы и отправился, хромая, в Коронный дом, в башню, где в отдельных комнатах, предназначенных для отдыха, его уже ждал Викрий. Не будь ему так плохо, Мартиана начали бы пытать при нем. Но в последнее время советник сильно сдал, и теперь каждое движение требовало от него усилий. Целыми днями он спускался в пыточные подвалы по крутым ступеням, чтобы снова подняться и опять спуститься. Все это ему давалось через силу. А когда Юлиан мягко предложил, чтобы старика носили, тот лишь в исступлении сорвался на него.

* * *

Время тянулось долго. Свет за окном медленно померк. Илла начал потихоньку приходить в себя под умелыми руками лекаря и мага-целителя. Прикрыв глаза, Дигоро покачивался на табурете у дверей комнаты. Впереди предстояла долгая ночь с пытками, чтением мыслей и выуживанием правды. Юлиан раздумывал о Мартиане и его причастности к заговору. Если будет схвачен Абесибо Наур, рассуждал он, то почти все проблемы исчерпают себя. В глазах его вспыхнул огонь мести, когда он вспомнил, как архимаг едва не поймал Вериатель.

Наконец сумерки спустились на город и в распахнутое окно ворвалась летняя прохлада ночи.

Илла Ралмантон поднялся. Отдохнувший, он взялся за свою любимую трость, выпрямил с хрустом спину и покинул полутемную комнату. По коридору ему навстречу со всех ног бежал смотритель тюрьмы, вспотевший, бледный и перепуганный.

— Достопочтенный! Достопочтенный!

— Что такое?

— Убили, убили!

Илла насторожился.

— Кого?

— Мартиана Наура, достопочтенный. Проникли в тюрьму, убили охрану. Перерезали узнику горло!

Трость Иллы спешно застучала по коврам, и он заторопился в тюрьму. С трудом спустился по узким ступеням, выщербленным временем, и попал в пытальню. Там уже стоял Гоголос, сын военачальника Рассоделя Асуло и глава королевской гвардии. Заслонив собой узкий лестничный проход, он упер руки в боки и с нахмуренными бровями смотрел на убитых стражей.

Услышав стук трости, Гоголос обернулся и пропустил спешащего советника вниз.

У стены сидел на матраце из соломы Мартиан Наур. Змеи все так же шипели в тазу, кусая распухшие ноги, но узника это уже не волновало: он был мертв. Ручьи крови из перерезанного горла залили его рубаху, а пустой взгляд янтарных глаз уставился в пол. Некогда красивое лицо теперь выглядело маской отрешения от мира сего. Два истязателя лежали рядом, и один из них еще держал в руках игральную карту с гарпией.

Но смотрели все не на охранников, не на убитого. Взор всех был прикован к алой пелерине, которая возлежала на плечах Мартиана. Некогда такая же была у Вицеллия Гор’Ахага, точь-в-точь. Судя по всему, ее накинули уже после смерти как символ чего-то. Илла до белизны сжимал тонкие губы, глядя на эту пелерину. Только на нее. И хмурился.

— Этих двух убили ледяным клинком, — отчеканил Гоголос. — Криоманты. Нападающих было несколько. Они проникли в тюрьму. Убили быстро. Куда идти — знали.

— Кто их пустил?

— Фальшивая грамота. Показали и спрятали, со слов охраны.

— А архимаг покидал свои покои?

Гоголос качнул головой.

— Нет, он под охраной. Достопочтенный Наур находился в своих покоях в Ученом приюте.

Юлиан вместе с остальной свитой стоял сбоку и слушал. Пока Гоголос рассказывал детали проверки, он не переставал смотреть на убитого. Будь у него шанс испить его крови, хотя бы чарку — он бы все выведал. Но мог ли он это сделать? Любая попытка приблизиться к мертвецу уже будет расценена подозрительно.

Если бы Мартиана отравили, думал он, тогда можно было бы списать пробу крови на проверку ядов. Но у мертвеца была перерезана глотка. И Юлиан вздохнул от горького разочарования, потому что перед ним лежал ответ, который он не смел взять в руки, иначе его сущность раскроют.

— Достопочтенный… — наконец спросил он осторожно. — Позвольте мне проверить алую пелерину. Нет ли там посланий от убийц? Не отравлена ли она?

Но вместо того чтобы дать добро, советник лишь хмуро мотнул головой, также не сводя глаз с пелерины.

— Нет… Там ничего не будет…

— Мы все проверим! — возвестил Гоголос.

— Проверяйте… — отозвался хмуро Илла. С трудом отведя взор, он покинул тюрьму, будто позабыв об убитом.

В последующие дни он отвергал все зацепки о смерти такого важного изменника, как Мартиан. И тогда Юлиан понял, что советник намеренно заводит расследование в тупик. Этим символом Вицеллия ему будто что-то напомнили из его темного прошлого.

Глава 12. Не дочь, а мать

Офурт. 2153 год, зима

«От Горрона до сих пор никаких вестей», — думал напряженно Филипп, когда подъезжал к небольшому городку Офуртгосу, над которым виднелся обветшалый замок графини.

Прошло почти три года с момента отбытия герцога, но он так и не объявился. Почувствуют ли старейшины смерть своего товарища, если он погибнет далеко на Юге? Этот вопрос волновал Белого Ворона уже не первый год. Никаких новостей не было и об Уильяме. Сгинул, пропал или, как выразился император Кристиан, «уже там, куда не дотягивается длань вашего совета».

Меж тем Север в последнее время сотрясали бедствия. Сначала это был засушливый год, когда с неба за все лето не упало ни капли. Зной сжигал урожай, образовывая в земле трещины шириной с палец. А еще позже пришла напасть в виде жучка, который дожрал то, что не досталось солнцу. С гор тогда спустились тучи изголодавшихся гарпий. Давно не было на памяти Филиппа такого, чтобы твари залетали столь далеко от своих гнезд на скалах и утаскивали людей прямо с поля. Поднимали в воздух несчастного убегающего человека и роняли с большой высоты. Так вороны разбивают орехи, скидывая их с деревьев. Ощущение голода нависло даже над Брасо-Дэнто, у подножья которого лежали пышные нивы и богатые сады.

Помимо засухи, голода и нашествия демонов, на Север пришла напасть и в виде войны. Глеофская империя прекратила попытки захвата ближайших соседей и обратила свой взор на дальний Стоохс. По весне, как и было обговорено, через Вороньи земли прошли десятки тысяч воинов. Из докладов своих соглядатаев граф знал, что Стоохс, и так голодный и нищий, утопили в крови, чтобы получить один-единственный Донт. Там, в землях герцога Донталя, примыкающих к горам, было что-то ценное. Что-то, ради чего демон дал клятву не трогать Вороньи земли и самого графа. Что-то, ради чего он бросил все силы на Дальний Север, оставив неприкрытым тыл для Юга, который в любой момент может переправить войска через Черную Найгу и пойти на город-столицу Глеофию почти без препятствий. Но что это было?

Бревенчатый забор вырастал, пока гвардейский отряд Филиппа не въехал в распахнутые ворота. Зима в этом году выдалась малоснежной, и лошади месили грязь. По городу ходил нищий люд. Не все пережили большой голод, а кто пережил, походил скорее на труп, выбравшийся из берестяной корзины, нежели на человека.

Дорога вела вверх.

Кони поднимались и тащили уже опустевшую телегу с фуражом. Следом за ней волочилась повозка покраше — с дорогими тканями, завезенными с Юга: арзамас, зунгруновский шелк. Это был подарок Йеве, любимой дочери, чтобы хоть немного скрасить ее офуртские мрачные наряды. За дозорной башней, укрытой частоколом, тропа виляла резко влево, к еще одним воротам, уже металлическим. Металлические листы частично отслоились, заржавели, а створки стража открывала со скрипом. Надо будет приказать смазать петли, запомнил Филипп.

Отряд въехал в крохотный замок. Граф с недовольством осмотрелся. Отовсюду пахло сыростью. Сено на сеновале запрело, покосившиеся стены амбара кое-как отремонтировали, но при следующей снежной зиме они снова обвалятся, дороги не были расчищены, а к той части двора, которую Филипп приказал замостить камнем, еще даже не приступили. Пришлось проверять палкой глубину луж, чтобы повозка с тканями не глотнула грязи по борта.

Лука Мальгерб, этот рыжеволосый детина, в котором живо угадывался сэр Рэй в свои молодые годы, выехал вперед.

— Прибыл граф Филипп фон де Тастемара, хозяин Солрага. Позаботьтесь о лошадях и приготовьте нам стол! — басом приказал он.

Едва отсчитав три десятилетия, Лука уже гордо нес звание капитана гвардии, данное ему по весне Белым Вороном. Нес он его с гордостью, вздернув массивный подбородок, прищурив карие глаза, — не было в облике Луки ни простодушия его отца, ни его обаятельной улыбки. Зато были слепая преданность господину и знание своего дела, а большего и не требовалось.

Коней увели в денники, где обтерли соломой и накормили. Обозы солрагцы стали разбирать без приказа — все знали, что граф задержится здесь почти до самой весны.

Филипп огляделся, ожидая увидеть на пороге любимую дочь. Но ее все не было. Где же его маленькая Йева? Граф бросил взгляд назад, на повозку с тканями, которые купил для нее. Из-за угла амбара высунулся Бавар, в меховой плешивой шапке и тулупе, смятенно покачал головой и уже собрался было нырнуть под навес замковой двери, но его подозвал Филипп.

— Подойди-ка сюда.

— Да, хозяин, — испуганно согнул в поклоне спину управитель замка. — Вы звали?

— Ну-ка, расскажи мне, как прошел год?

— Хорошо… То бишь не так плохо.

— Много ли было выручено проездного налога и тальи в этом году?

— Чуть больше девяти тысяч, хозяин.

— Всего-навсего?.. Графиня не объезжала Офурт, что ли?

— Нет, — голос Бавара задрожал. Тот чуял, что надвигается гроза. — Госпожа наша весь год провела в Офуртгосе. Покидала опочивальню, только чтобы спуститься в зал. Да в лесах гуляла.

— Отчего же она не покидала замок? Ладно, я сам узнаю. Подготовь для меня пока одного человека.

Филипп непонимающе качнул головой и, не дожидаясь ответа, энергичным шагом пошел к закрытым дверям. Почему дочь до сих пор его не встретила, как полагается встречать отца?

Бавар же, втянув голову в плечи, трусливо засеменил в сторону крохотной тюрьмы, где в комнатушке сидели три смертника.

«Спрячусь там. И хозяину одного подготовлю, обмою и сам поем. Разве ж это не причина?» — думал Бавар.

Прочая прислуга тоже очень живо разбежалась и попряталась кто куда, чуя приближение бури.

Меж тем натужно скрипнула осевшая на петлях дверь. Филипп шагнул в полутьму зала без окон. Трещал камин, поедая бревно. Пустые столы вместе со стульями сдвинули к стенам, укрытым гобеленами. Перед камином в кресле, спиной к графу, сидела Йева, вцепившись пальцами в подлокотники. Филипп уронил взгляд и увидел у ее ног мальчика возрастом с год или чуть старше. Одетый в шерстяные штанишки и красивую жилеточку, обшитую золотыми нитями, в шапочку с воронами, из-под которой выбивались черные кудри, он играл на цветастом коврике в отблесках пламени. В руках у него была деревянная лошадка, которой он скакал по подолу платья графини и весело хохотал.

— Здравствуйте, отец…

Йева натянуто улыбнулась. В глазах ее виднелся страх. Графиня медленно поднялась из кресла, заботливо вытащила подол платья из пальчиков ребенка, на что он стал возмущаться и пыхтеть, и подошла к Филиппу. Тот не отводил взгляда с дитя, которое пахло человеком.

— Йева… Что это? — голос Филиппа прозвучал глухо.

Графиня вздрогнула, но, сделав усилие, протянула руки к задеревеневшему отцу и обняла его. И показалось ей, будто обняла она ледяную статую.

— Я задал тебе вопрос, Йева.

— Это Ройс.

Женщина подняла голову и глянула снизу вверх, в глаза отцу. Однако Филипп смотрел через плечо дочери, не обращая на нее внимания. Смотрел он на ребенка, который, наигравшись с лошадкой, засмеялся и, качаясь, пошел в сапожках к ним. Шел ребенок медленно, что-то болтал самому себе и тянул ручки.

— Почему это здесь?

— Я спасла его, отец, от смерти, когда на его родителей…

— Почему он здесь?! — грозно повторил Филипп, перебивая.

В дверь замка вошел глуховатый и трясущийся от старости Роллан, слуга Горрона де Донталя. Увидев лютый взгляд графа из-за плеча и ребенка, беззаботно бредущего к матери, он испуганно икнул. Слуга развернулся и очень быстро исчез, потерялся в пристройке для смертников, где уже засел бледный Бавар, водящий ушами. Тот, не переставая, шептал: «Ой, что будет, что будет…»

— Отец, ему нужна была помощь. Семья Ройса умерла, — язык женщины заплетался, когда она видела, как холод в синих глазах Филиппа нарастал.

— Избавься от него, Йева.

Графиня задрожала, помолчала, но потом взяла себя в руки и качнула головой.

— Он останется…

— Это человек.

— Уильям тоже был человеком, — шепнула она.

— То другое, Йева. То была вынужденная ситуация. А это человеческое дитя, срок жизни которого от силы четыре десятилетия.

— Но это все равно дитя, отец!

— Сколько их умирает при родах? Скольких забирают болезни, звери, голод и холод? Отдай его на попечение какой-нибудь семье. Но не смей связываться с ним!

Ребенок дошел до своей матери, ухватился за ее юбку, шатаясь, и с невинной улыбкой в восемь зубов посмотрел на гостя. Тот гневно взглянул вниз. Заметив, как в голубых глазах ее отца полыхнула ярость, Йева вздрогнула и подхватила ребенка на руки. Пока Ройс играл с ее медными локонами, она сделала шаг назад.

— Отец, — сказала она, чувствуя, как сел от страха ее голос. — Он останется в замке.

— Если ты считаешь, дочь моя, что можешь распоряжаться здесь, то в таком случае ты отправишься в Брасо-Дэнто, — отрезал Филипп. — А сюда я пришлю наместника!

— Вы забываете, что я графиня Офурта и наследница рода Артерус! — воспротивилась несмело Йева, но голос ее меж тем стал крепнуть. — Поэтому я останусь здесь. И Ройс останется здесь. И никому я его не собираюсь отдавать. Хотите вы того или нет…

Щеки графини побледнели, а сама она затряслась и начала отступать, пока отец медленно следовал за ней.

— Йева, я не намерен шутить с тобой. Отдай его мне, — Филипп протянул руку к улыбающемуся младенцу с восемью зубами. — Я сам с ним разберусь, если у тебя не хватает сил.

— Нет.

— Отдай! Ты забыла, к чему приводят подкидыши? — Филипп повысил голос. — Ты хочешь кончить, как Саббас, уступив бессмертие обычному сироте?! Потеряв себя для близких?!

— Отец, уберите руку!

— Йева!

— Не смейте даже касаться его! — вскричала Йева, пугаясь озлобленного вида родителя. — Это мой ребенок! Вы сами прожили долгую жизнь. У вас был сын Теодд, и вы носили на руках внуков, но лишили меня всего этого, забрали возможность завести семью!

— Я забрал? Я забрал?! Я дал тебе взамен все что мог! Вечную жизнь! Офурт с замком! Войска! Я отвадил врагов от границ, чтобы ты могла спать спокойно!

— Мне противен… ваш Офурт… — графиню трясло. — Я его ненавижу всей душой… Мне не нужно ваше бессмертие… Оно нужно вам, а не мне! Вы ради своей прихоти отдали мне дар Райгара!

— Твой разум помутился. Отдай мне ребенка! Или я сам вырву его и размозжу об стену на твоих глазах!

Испугавшись глухого рыка графа, Ройс громко расплакался и вцепился матери в волосы. Где-то во дворе, прячась по закоулкам, побелели прислуга и гвардейцы. Никто и никогда ранее не слышал, чтобы граф Тастемара срывался на такой крик. Он попытался силой вырвать ребенка из рук Йевы, но та, будто безумная, не давалась, прикрывала его плащом, изворачивалась и стонала. Пока наконец, сама того не осознавая, не замахнулась рукой. На щеке графа отпечатался след от пощечины.

— Только коснитесь его пальцем! И я тотчас отправлю в Йефасу завещание! Клянусь! Клянусь на крови!

Филипп замер. Он сначала ухватился за щеку и побледнел, вперившись неверящим взглядом в дочь, которая смела угрожать ему. Затем злость разлилась на его лице краснотой, заходили желваки на его челюсти. Не выдержав, Йева отвернулась, разрыдалась еще пуще, прижала к себе дрожащего от страха Ройса и уперлась спиной в гобелен на стене — дальше отступать было некуда.

Но граф резко развернулся и вышел из зала наружу. Дверь, которой он хлопнул со зла, разлетелась в щепки. Каменная кладка у входной арки пошла трещинами и задрожала, как, казалось, задрожал и весь замок.

Вопил Ройс, рыдала Йева. Она гладила ребенка по лбу, целовала его в нос-картошку и тут же заливала его макушку слезами.

— Я люблю вас, папа, — шептала она, дрожа всем телом. — Люблю всем сердцем, как родного, хоть вы мне и неродной. Знаю, я у вас одна осталась… Простите, но я не могу… Никуда я его не отдам…

Меж тем Филипп сам вывел из денника своего коня, сам взнуздал, оседлал и вскочил в седло. Конь под ним хрипел, бил копытом и боялся хозяина. Перепуганная от криков гвардия тоже выводила своих лошадей, безо всякого приказа. Все опускали глаза и тряслись. В обоз спешно укладывали зерно. Замковые слуги продолжали прятаться в амбарах и на сеновале.

Из щелей двери пристройки выглядывали Роллан и Бавар, толкая друг друга. Роллан ткнул соседа в бок и что-то промычал, не имея возможности говорить.

— Нет, — был ответ Бавара. — Он не убил его.

Филипп послал коня рысью к воротам. В зловещей тишине спешно взбирались в седло гвардейцы. Они растянулись вереницей и догоняли уже покидающего Офуртгос графа. Йева глядела из-за порога, прижимала к себе дитя и плакала, понимая, что только что предала отца в его глазах.

Глава 13. Месть знати

Элегиар. 2154 год, весна

Момо сидел на портновском столе и вдевал нить в иглу. А еще он качал ногой, отчего процесс шитья замедлялся.

А за окошком меж тем шумела весна. Ночью прошел сильный дождь. На скате крыши, которую мог видеть юноша, сидели бок о бок два щегла и пили из водоотводного желоба. Момо замер и залюбовался парой птиц, прервав на мгновение свою работу. А где-то там, думал он, среди лачуг, его ждала очередная его любовь, с которой он, не удержавшись, познакомился в облике северянина. Его Барбая, красавица с пухлыми, нежными губами и стройным станом. А он здесь шьет, как болван, чтобы снять эту чертову маговскую метку!

В дверь настойчиво постучали, и Момо от неожиданности подскочил. Он знал, кто явился к нему, но все равно до последнего надеялся, что когда-нибудь этого стука он не услышит. Вздохнув, он отложил иглу и откинул рубаху на стол — соседи-оборотни заказали ее ко дню Химейеса. Жаль, в этом году у Момо нет шанса отметить праздник пышно, как он хотел. А все из-за этого упыря, который сейчас стоял с другой стороны двери.

Юлиан приходил раз в две-три недели, иногда реже, и забирал большую долю того, что заработал Момо, оставляя тому подачки на еду. Причем приходил уже почти год.

Поначалу юноша думал, что быстро вернет триста пятьдесят пять серебряных, которые насчитал ему этот вымогатель. Но оказалось, что честным трудом заработать их много труднее. Недели тянулись, обращаясь в месяцы, и вот скоро уже снова лето, а Момо не вернул еще и четверти. Со временем его страх перед вампиром, который больше не угрожал и не скалился, стал иссякать. Будь Момо понятливее, он бы сообразил, что его стали больше опекать, нежели довлеть над ним, но он был еще юношей и потому видел в этом вампире скорее докучающую угрозу, которую следовало перетерпеть, чтобы дальше зажить нормально. Одно время ему хотелось просто убежать, переселившись в новый район. Однако его пугала невидимая метка. А вдруг он не сможет скрыться и демонологи обнаружат его по этой метке?

— Да иду я, иду… — вздохнул он.

Помявшись в надежде, что беда исчезнет сама собой, он почесал шею и распахнул прохудившуюся дверь. И тут же отшатнулся, когда мимо него прошел длинноногий Юлиан. Натянуто улыбнувшись, Момо наблюдал, как вампир сначала оглядел комнатушку, затем перевесился через подоконник и всмотрелся куда-то в начало улицы.

— Ну здравствуй, — наконец отошел от окна Юлиан. — Чего так мялся? Не хотел открывать?

— Ой, нет, да что вы, почтенный. Я всегда рад вам, как родной матушке!

Вспомнив, что мать мальчика была блудницей, Юлиан иронично вздернул бровь, но смолчал.

— Ну что же, Момо, чем порадуешь меня сегодня?

— Да вот, шью…

— Много заработал за две недели?

— Нет, — мрачно ответил Момо, а про себя подумал: «Жадный упырь». — Немного, пара серебряных. Но это уйдет на нитки, иголки, мел. А еще надо сатрийарайской шерсти докупить на жилетку соседу. В лавке у…

— Давай что есть.

Проклиная всю родню этого кровососа, Момо засеменил к сундуку, достал из его угла кошель, спрятанный под тряпьем, и только хотел открыть, но его уже забрал из рук Юлиан.

— А говорил — мало. Вот, шесть набралось уже, — сказал вампир. — Себе оставь два на еду и ткани, тебе хватит. Не смотри так, не сверкай глазами, Момо. Меньше потратишь на вино и пиво, но с голода не умрешь, благо ты не исключительно плотояден, как другие оборотни. И что же ты, кстати, в чужом обличье-то ходишь, а?

Вздохнув, юноша вернул себе настоящий облик, став гораздо ниже ростом, и замялся с ноги на ногу, намекая всем видом, что этому упырю-вымогателю здесь не рады. Но тот продолжал стоять и осматриваться, пока не сказал:

— А теперь слушай меня, Момо. Очень серьезно слушай! В «Толстом гусе» поговаривают, что в последнее время туда снова стал захаживать черноволосый северянин. Да не один, а в сопровождении некой юной девицы.

— Врут! — и Момо покраснел.

— Даже сама Барбая, которая поймала меня за локоть в таверне, приняв за некоего Галя, заглядывавшего к ней в лачужку за городом день назад?

— Это случайно вышло. Вот клянусь вам. Я с того момента ни монетки не украл! Клянусь! Ну вы… — напряженно забегал глазами по полу Момо. — Вы же согласитесь… Она же симпатичная, почтенный Юлиан? А что вы ей сказали?

— На этот раз симпатичная, — улыбнулся тот, понимая, к чему клонит мимик. — Но мы о чем с тобой договаривались? Или твое слово не стоит и бронзовичка?

— Стоит!

Конечно же, Юлиан понимал, что у него не выйдет навсегда запретить мимику менять облик, как нельзя запретить птице летать. Поэтому, хоть он и закрывал глаза на мелкие похождения Момони, нынешняя ситуация требовала полного отказа от его облика.

— То-то же. Так внемли мне, — сурово заявил он. — Я тебе строжайше наказываю в ближайшее время ни в коем случае не использовать мой облик! Это опасно в первую очередь для тебя.

— Почему? — удивился Момо, а потом одернул себя. — Я и так не использую, почтенный… Ну, только ради Барбаи это все было затеяно. Но какие ножки у нее! Какие губки! Как алая розочка! — И пылкие его речи потухли под гневным взглядом. — Но больше ни-ни! Я вас понял…

Юлиан нахмурился. Он не стал рассказывать, что пять дней назад в Золотом городе повесили последних членов «Змеиного хвоста», казнь которых оттягивалась из-за их родовитости. Прошел почти год с тех пор, как их схватили. И все это время советник то кнутом, то пряником подготавливал королевство к тому, что многие его знатные семьи лишатся своих кормильцев и наследников. И вот пять дней назад Илла Ралмантон в своей не по погоде громоздкой мантии сидел перед помостом у Висельного дерева. Небо голубело над местом казни. Теплый ветерок трепал космы слепых, оскопленных или лишившихся конечностей узников, которые стояли плечом к плечу перед петлями. А Илла весело отстукивал тростью каждый хруст позвонков изменников от петли. Один повешенный — стук палкой, из-под второго выбили опору — еще стук…

На советника тогда устремились все проклятия мира как на того, кто был, по мнению знати, голодным и злым вампиром, вгрызающимся в глотку любого по просьбе слепого хозяина. «Обезумевший старик. Даже смерть чурается брать этого урода к себе!» — переговаривались в толпе.

Первым знамением объявленной Илле Ралмантону войны стала смерть его майордома, который отправился в Мастеровой район, чтобы лично проконтролировать привоз дорогих тканей. Фаулирона нашли в проулке за ящиками с овощами задушенным шелковым шнуром, пахшим дерьмом. Вторым стал писарь, он погиб от удара ножом под ребро у лавки перьев. Безразличный к бедам прислуги Илла не на шутку заволновался о Юлиане, потому что взгляды всех придворных сместились с советника, к которому нельзя было подобраться из-за охраны, на его веномансера, лишенного ее.

— Не смей убегать от стражи! — скрипел старик зубами. — А коль решишь, что ты самый умный, так посажу тебя в барак для дворовых и дам в руки метлу. Для твоей же безопасности, пустоголовый храбрец!

Илла запретил делать и шаг в сторону от охраны, а саму охрану усилил. Впрочем, Юлиан снова ускользнул от сопровождающих бегством через дворы, уверенный, что сможет за себя постоять. А сможет ли Момо?

— Причина для тебя неважна, — ответил Юлиан. — Но ты меня понял? Это вопрос жизни и смерти.

— Понял, понял…

— Как твои заказы, кстати? Нарабатываешь себе клиентов?

— Ну да…

— А почему твое «да» такое неуверенное?

— Им все не так! — насупился Момо. — То шов скачет, то один рукав якобы короче другого. Да разве ж виноват я, почтенный Юлиан, что все они такие кривые и руки у них разной длины?

— Ну-ка, поглядим.

Юлиан подошел к зеленой длинной рубахе на столе, взял ее в руки, растянул и поглядел, как она была неаккуратно перекошена в плечах. К тому же пуговицы пришиты на разном расстоянии друг от друга, а манжета, еще не ношенная, начала отрываться, уж так небрежно прошлись по ней иглой.

— Тут ты, Момоня, как я вижу, уже подстроился под какого-то кривого в плечах заказчика? Ай да молодец, растешь в мастерстве!

Впрочем, прозвучало это с явной ноткой издевательства, и Момо, который понял, что его упрекнули в неумении, встал рядом и тоже принялся рассматривать рубаху.

— Да ровные плечи, ровные! — с горящими ушами сказал он. — Вы, почтенный, просто не разбираетесь в портновском деле.

— Отчего же? Был у меня один знакомый портной.

— Но это же он портной, а не вы!

— Да, но я много дел имел с ним. Поначалу он, кстати, тоже был крайне небрежен: и в жизни, и в ремесле своем. Но знаешь… Взялся он за ум в одно время, ведь был он мальчиком неглупым. И перекошенные его плечи у нарядов сравнялись, а шов стал строен.

Юлиан с улыбкой посмотрел вниз, на лохматого юношу.

— Ну и что же он? — вскинул взгляд Момо.

— Открыл свою портновскую мастерскую, известную на весь… Кхм… Ноэль. Оно-то, знаешь, хорошие швецы всегда живут в тени, обшивая господ, и никто к ним не имеет интереса. И ни у одного мага даже в голове мысль не задержится, что добропорядочный портной, известный своей выверенной рукой и вкусом, может быть кем-то иным…

— Пф-ф-ф… Да ладно вам…

Момо задумался, но, впрочем, ненадолго, ибо мысль, которую пытался вложить в его полупустую голову Юлиан, тут же выпорхнула из нее и унеслась к тем щеглам на крыше. Все-таки пришла весна, и юношу сейчас заботила больше всего на свете его новая девица, а точнее ее округлые прелести. Понимая, что слова его так и остались висеть в воздухе, Юлиан вздохнул и быстрым шагом направился к двери.

— Ладно, работай, Момо. Отрабатывай свой долг передо мной. Кстати, насчет долга. Твоя невеста родила дочь, обычную девочку безо всяких склонностей к изменению облика. Ты знаешь об этом? Только знала бы она, что родила от юнца.

— Я не юнец, а мужчина! — вспыхнул Момо.

— Что же ты, мужчина, не проведал ее, пусть даже и под чужим обликом? Забыл, бросил, Момо, воспользовавшись девушкой и состоянием ее отца.

— А они сами тогда предложили!

— Не обманывай. Ладно, мне пора, и не забывай, что я тебе сказал. И убери бардак в комнате. Здесь невозможно находиться.

Натянуто улыбнувшись, Момо проводил Юлиана до выхода, откланялся и с облегчением хлопнул дверью.

«Слава богам, этот упырь, видимо, куда-то спешит», — подумал он.

Затем он бросил взгляд на выходной костюм, который приготовил еще днем. Барбая, чаровница с глазками цвета золота и милыми кудряшками, которые он так любил перебирать. А ведь они сговорились встретиться сегодня днем у дома торговца цветами, когда солнце будет высоко в небе, причем встретиться в облике Юлиана, потому что в тот ясный день, когда она стирала на деревянном мостке у речки белье, Момо застеснялся подойти в своем облике.

А раз Юлиан видел ее, значит, она уже ждет. Ждет обещанного подарка. Помявшись, юноша достал из сундука холщовый мешочек и вытащил оттуда спрятанное неказистое колечко. Пыхтя от наказа никуда не ходить, он стал мерить комнату шагами. Учить его вздумали! Учить его, Момо! Вопрос жизни и смерти! Да Момо выпутается из любой гадкой передряги и найдет способ избавиться и от этого кровососа. Но сначала девица и ее объятия! Ах, эти поцелуи вкуса меда, этот золоченый взгляд. Облачившись в свой самый нарядный костюм, он щегольнул перед собой, подпрыгнув. Затем в облике Юлиана, убедившись, что костюм сел как надо, покинул комнатушку и зашагал навстречу любви, позабыв о предостережениях.

Весна разливала тепло на все вокруг. По крайней мере, так казалось Момо. Он шел, не чувствуя ни отвратного запаха проулков, ни сырости тесных лачуг, и был пьян, как юнец, познавший первые ростки любви в сердце, когда все прочее, даже сама смерть, кажется несущественным.

Выйдя на широкую мостовую, юноша залюбовался голубым небом и золотым, как глаза Барбаи, солнцем. На стене магазинчика, справа, качались розовые цветки олеандра. Ему невольно подумалось, что они так напоминают пухлые губки его ненаглядной. Момо шел в своих синих шароварах и черной жилетке, и все встречные девушки улыбались красивому северянину, который смотрел вокруг с мечтательностью и жизнелюбием юнца, коим он и был на самом деле. Каждая думала, что этот полный любви, восхищения взгляд подарен только ей и ее красоте. Момо расталкивал густо текущую толпу, ибо вот-вот должен был случиться день Химейеса, божества оборотней, — все устремились на рынок. И хотя праздник этот отмечался по большей части только в храмах оборотней ими же, но и обычный люд, склонный по-элегиарски к праздности, любил по этому поводу пропустить стаканчик-другой хорошего вина дома. Химейес дарил мужскую силу и плодовитость, а оттого порой перед ним склоняли головы все, от человека до вампира, желая получить благословение одного из Праотцов.

В лотке среди фруктов Момо увидел наливное яблочко и вдруг подумал, что Барбая с радостью съест его, кусая своими белоснежными зубками. Поковырявшись в пустом кошельке, юноша достал несчастный последний бронзовичок и уже собрался было позвать торговца, который как раз снимал корзину груш с мула, как услышал за спиной движение.

— Илловское отродье! — крикнул кто-то сзади, укрытый капюшоном.

— Сдохни, паскуда! — зашипел второй.

А потом блеск кинжала, который краем глаза успел заметить Момо. И острая боль. Один незнакомец в сером плаще схватил его за шею, потянул на себя, пока другой быстрыми движениями пронзал удар за ударом бок. Чувствуя вспышки огня в теле, юноша вскрикнул и нелепо задергался, пытаясь отбиться длинными, но слабыми руками.

Все с криками разбежались в стороны.

Где-то сбоку, из проулка, вынырнула длинная фигура. Завязалась драка. И под крики окружающих Момо почувствовал, как пальцы его, приложенные туда, где били ножом, в правый бок, залило чем-то теплым. Мир перевернулся. Момо лежал, дрожа от боли, на разбросанных яблоках, которые с глухим стуком выпали из корзины. А потом кто-то подхватил его, и сквозь затухающую пелену Момо увидел склонившегося Юлиана. Кричала толпа. Спешила стража. Перед глазами раскинулось голубое весеннее небо, проносились крыши, балконы с вывешенным бельем, цветы, оплетавшие старые каменные и глиняные дома, готовые развалиться от одного земляного толчка… Момо полуприкрыл глаза, ничего не понимая… Все плыло вокруг него как в тумане и одновременно было невообразимо резким. Он обмяк, чувствуя, как из ослабших пальцев выпало колечко, то самое, которое он уготовил девице, отказывая себе в хорошей еде, чтобы купить его.

Трель щеглов у желоба… Старый доходный дом. Скрип двери от налегшего плечом Юлиана… Тьма полупрозрачная… Когда глаза все видят, но одновременно и слепы. До боли знакомая кровать, сорванная одежда, срезанные лоскуты шаровар, уже алых от крови.

Его ругали, Момо это точно помнит. Его бранили самыми грязными на свете словами, называли влюбленным болваном, однако он начинал медленно угасать, не имея сил даже поддерживать чужой облик. И вот уже нескладный юноша лежал на низком топчане. Травы. Кровь. Склонившееся полное лицо женщины. Где-то он ее уже видел. Потом лихорадка. Бред. Там, на берегу реки, развешивала корзину с мокрыми тяжелыми вещами красивая девушка. Улыбалась так, как светит солнце — тепло, по-доброму. Вновь запах трав. Это луг так пахнет у воды? И тишина, полная темноты.

* * *

Он проснулся, когда его коснулся приятный холод. Момо приоткрыл глаза, перед которыми еще колыхался туман. А когда его взгляд прояснился, то он увидел перед собой лицо пожилой соседки. Эта полная женщина окунала тряпочку в глиняную мисочку с прохладной водой и прикладывала ее ко лбу больного. Руки у нее были шершавые, точно кора дерева.

— А, проснулся, молодчик, — улыбнулась она.

Во рту была неприятная сухость, и Момо попытался что-то спросить, но слова завязли в глотке. Женщина все поняла и дала выпить из старой кружки. В комнате стоял спертый запах из трав, пота и грязи.

— Вот же тебя пырнули, — защебетала соседка. — Но, дай-то бог, Прафиал поберег тебя и отвел смерть.

— Что? Где? — шепнул Момо, ничего не понимая.

— Ты пей. И молчи больше! — еще быстрее затараторила женщина. — На твое счастье, молодчик, скоро тебя твой дядька донес сюда. И руки ж у него какие умелые, золотые, что кровь быстро остановил. Это ж, поди-ка, было за два дня до оборотнецкого празднества. Те, как зверье, глотку драли всю ночь. А ты не слышал! Без сознания лежал как убитый. Я-то думала, что все, так и отдашь Химейесу душу в его день, но выжил. И дядька-то твой оставил мазь из чаги. Дорогая она, ой дорогая, дитятко, ибо этот гриб у нас не растет, но дыры зарастать стали как на глазах. Видать, дядьке-то ты нужен, раз расщедрился так.

— А вы… Откуда…

— А меня он позвал, — ответила едва ли не скороговоркой соседка. — Толковал мне, мол, поди-ка, спешит, а я травница и могу приглядеть за тобой. Все к окну подходил, будто ищут его. Я все думала, что он хам неотесанный, вон, пройдет мимо, бывало, в штанцах, как у тебя, и не поздоровается. И морду воротит в сторону. А в этот раз, видать, помощь ему нужна была. Хороший такой был и заплатил щедро. Не узнать…

И травница, которую звали Карцеллия, все болтала и болтала без умолку. Момо молчал, пребывая в состоянии сильной слабости, когда тяжело даже просто сконцентрировать взгляд. Он вдруг вспомнил, что шел к Барбае, и дернулся. А кольцо, кольцо-то где? Выходит, что пока он здесь лежал, возлюбленная его так и не встретилась с ним?

— Дней, тетушка… Сколько их прошло?

— Дней? Ай, запамятовала я уже. Ну давай посчитаем. Прибежал твой дядька в средень, а теперь уже вторень. Поди ж, почти неделя.

— А девушка приходила?

— Лежи-ка, чего разошелся! Да, была какая-то бестолковая. Говорила, мол, чтобы я передала твоему дядьке, что она перебирается в пригород к тетьке.

— Как? Куда?!

— Да мне покуда знать.

— А она приходила еще?

— Нет. Бестолковая она, говорю же. У вас, молодых, любовь случается чаще, чем простуда. Это с возрастом только складывается наоборот, — вздохнула травница. — Вот и решила она, видимо, что дядька твой не стоит ее усилий.

А Момо уже задумался. Получается, он подарки ей покупал, а она вот как? Просто решила переехать и даже не пришла вновь, позабыв его и наплевав на чувства. И пока он лежал и раздумывал о девице, в его сознании вспыхнула доля признательности вампиру за спасение. Но тут же потухла. Момо прикрыл глаза под непрерывную болтовню травницы, которую было не остановить, и уснул с последней мыслью о том, что когда выздоровеет, то обязательно попробует найти ту девушку.

Он так и не догадался, что Юлиан, не веря его обещаниям, пошел за ним и следовал в тени до самого прилавка с яблоками. И не будь рядом этого «упыря», его бы без препятствий закололи враги Иллы Ралмантона, думая, что это его сын. Так бы и закончилась его история, история мимика, названного старухой в честь козы. Повзрослев, Момо будет часто вспоминать эти годы и удивляться — как же эгоистична молодость, зацикленная исключительно на своих чувствах. Ведь тогда он даже не поблагодарит Юлиана, уверенный, что вся вина лежит на его облике, хотя впоследствии будет искренне об этом сожалеть.

Глава 14. Захват Севера

Стоохс. 2154 год, весна

Аммовский лес нависал над тропой. Был он окутан мглой, дремуч и стар, как сам мир. Тропа непрерывно тянулась вдоль него и разделялась в одном месте. Прямо — к Торосу, направо — на восточные равнины, продуваемые сейчас ветрами, а влево — сквозь лес, по одноименному Лесному тракту. Здесь на перепутье стояла деревенька Лесохолмовка. А около нее, подле молельной поляны, где располагались утопленные в землю камни с выбитыми лицами Ямеса, разбили бивуак. Море огней от него колыхалось ковром в ночи, уходя далеко за горизонт.

Наступила середина весны, но на Дальнем Севере после заката землю еще укрывал иней. От этого глеофский караул, вышагивающий по окраине лагеря, кутался в теплые плащи и с тоской глядел на юг. Не дело это, ворчали глеофяне, что у Черной Найги уже все давно расцвело, а тут из зеленого только чертовы ели и мхи. В палатках бивуака собрались группы по интересам. Оттуда доносились пьяный хохот и визги девок, которые были вечными спутницами всех войск во все времена. Над самым крупным шатром, стоящим, будто пастырь над овцами, развевалось знамя Глеофа — коронованный меч на алом полотне. Рядом собралась многочисленная охрана.

Этой ночью в шатре заседал военный совет.

Внутри были десять господ, а также множество секретарей и слуг. Император Кристиан, уже захмелевший, хохотал, слушая доклад герцога Круа. Герцог же хмурился. Он ждал, пока мальчик уймет свою веселость, сделает глоток-два «Летардийского золотого» и вернется к делу. Ждали и все вокруг. Иногда кто-нибудь смотрел в противоположную от императора сторону стола, где сидел Белый Ворон, но потом тут же отводил взгляд. Не из неуважения, а скорее от страха.

— Няня, налей еще вина! — обратился Кристиан к воздушной, как перышко, старушке.

Та встала, покачала осуждающе головой и налила вина на донышке. Затем поднесла кубок, украшенный яхонтами. Кристиан выпил залпом. Платочком няня вытерла ему губы, с печалью вспоминая, как сильно изменился выращенный ей мальчик, когда пошел проститься с умирающим отцом-императором.

* * *

В тот день в Глеофе было студено. Зима буйствовала и пронизывала холодом весь Мечный замок. Тогда камины растопили во всех помещениях, чтобы хоть как-то согреться, и старик Авгусс II лежал под настеленными друг на друга тяжелыми одеялами, пропахший лекарствами и испражнениями. Тело его умирало, пестрея язвами, а сам он время от времени скашливал кровь на поднесенные слугами тряпочки.

— Умирает император! — говорили во дворце.

Няня Таля тогда прижимала к себе маленького Кристиана, гладила по мягким вихрам и целовала. Оставшись без матери, а теперь еще отца, Кристиан целыми днями плакал. Тонкий, бледный, взращенный за слюдяными окнами, расписанными молитвами Ямесу, он не знал, что такое зеленая трава, не знал, каково это — лежать под голубым небом. Домом ему были мрачные темные покои, где его заперли, пока совет из герцогов, графов и баронов решал, как рассудить власть, как убрать мальчишку с дороги.

В тот день замок окружила снежная завеса. По тихим залам прокатился грохот окованной железом обуви. В детскую комнату на женской половине замка вошли гвардия и придворные. Маленького Кристиана повели прощаться с отцом. Няня Таля, которая заменила ребенку и мать, и бабушку, хотела уж было последовать за всеми, но ее осадила стража.

— Только наследник! Это священное таинство передачи власти!

Но Кристиан тогда вцепился в няню такой сильной хваткой, завыл, как брошенный щенок, и зарыдал, что пришлось уступить: старушка сопроводила его до самой императорской опочивальни.

Тяжелые двери с вырезанными на ней коронованными мечами отворилась. Изнутри повеяло пылью, гнилью, а также нечистотами вперемешку с лекарствами из златовика. Пахло старостью. Пахло смертью. Стража затолкала Кристиана в просторную, но ледяную комнату, где мальчик сразу же спрятал пальцы под рукава, чтобы прогреть их, потому что даже огромнейший, на полстены, пылающий камин не справлялся с этим.

«Подойди… дитя мое…» — раздался сиплый голос с кровати.

Любопытная Таля успела заметить едва живой труп в объятиях десятка алых одеял. Кристиан сделал послушный, но боязливый шаг к отцу. Двери гулко закрылись. Старушка замерла у коридорного окошка и смахнула слезу, переживая за своего Кристиана. Такой маленький, думала она, а уже такой несчастный, потому что враг многим только из-за своего статуса преемника.

Время шло. Чуть погодя из опочивальни императора раздался душераздирающий детский визг. Стража кинулась к двери, распахнула ее и обнаружила лежащего на полу Кристиана в обморочном состоянии. Старик-император откинулся на подушках не дыша — мертвый.

«Испугался смерти», — сделали вывод присутствующие.

Таля тогда прижала к себе бледного как смерть Кристиана, омыла его лицо из поднесенной слугами чаши и счастливо выдохнула, когда тот открыл глаза. Но взгляд его напугал няню: холодный, жесткий. Маленький император поднялся, отряхнул табард, расшитый златом, и неожиданно лукаво улыбнулся:

— Няня, я хочу есть. Принесите мне перепелов, фазана… и вина.

— Вина?.. — удивилась тогда Таля.

* * *

— Еще вина, няня. Плесни-ка еще! Чего вылупила глаза, карга старая? В голове одна труха!

Таля вернулась из воспоминаний и подлила Кристиану вино из бронзового кувшина. Он пьяно, но счастливо улыбнулся и немного отхлебнул. Затем плотнее закутался в плащ, будто подмерзал, и принялся смаковать напиток, причмокивая, вытянув губы трубочкой, пока не рыгнул. Напряженное ожидание прервал герцог Круа, который несильно постучал ладонью по столу.

— Ваше Величество…

— Да? — спросил император.

— Нужно обсудить некоторые детали.

— Так говори же, мой верный военачальник. На чем мы остановились? Все готово к отправлению в Донт? — Кристиан снова припал губами к кубку, наслаждаясь вкусом вина. Затем оторвался и вытер рукавом винные усы, багровеющие над тоненькой губой.

— Почти… — прогудел герцог. — Лесной тракт свободен от снега и достаточно просох, чтобы наши обозы прошли до самого Донтовского замка.

— Тогда почему «почти»?

— Все та же проблема — набеги северян. Мы разобрались с Аммовским трактом. Я сократил расстояние между постами вдоль него с четырех миль до трех и увеличил количество дозорных. Сопровождение обозов также было увеличено в два раза. Нападения на Аммовском тракте уменьшились. Но проблема с Лесным трактом до сих пор не разрешена.

— Почему?

— Лес слишком большой, чтобы мы могли провести полный осмотр местности. Тропа сжатая. Проходит в теснине. Придется идти узким фронтом по четыре-пять коней.

— Пустите вперед разведку по боковым тропам!

— Сделаю! — рьяно кивнул герцог, боднув головой воздух. — Однако чтобы преодолеть лес, нам понадобится полторы-две недели дневных переходов, Ваше Величество. Вы сами понимаете, что за это время им будет несложно отыскать подход и выйти во фланг или арьергард маршу.

— И мы подготовимся к этому.

— Да, но северяне… Они, — и герцог неосознанно посмотрел на Филиппа фон де Тастемара, боясь задеть его, — они горды и твердолобы! Они могут напасть, даже если будут знать, что это закончится их смертью.

— И это правда закончится их смертью! — усмехнулся император. — Мне нужно попасть в Донт во что бы то ни стало, поэтому делайте что приказано. Вам должно знать, герцог, как вести войну не только открытую, но и сокрытую в виде подлых неприятельских атак.

— Но все же… Ваше Величество…

— Никаких «но»… — ухмыльнулся Кристиан, затем поправил вечно сползающую корону. — Не бояться дракону мыши, как и не бояться Глеофу твердолобых северян, мой верный военачальник!

Сам же император при упоминании северян с веселой улыбкой посмотрел в сторону Филиппа и продолжил:

— Наша цель — замок Донта. А затем, когда мы там отдохнем и граф Тастемара убедится, что владения его родственника не разграблены, зачем он, собственно, и явился к нам… — и император Кристиан скорчил Филиппу рожицу, — двинемся дальше на Габброс.

Герцог умолк. Молчали и все вокруг. Молчали напряженно.

Два года назад, когда Кристиан заставил грозного Филиппа фон де Тастемара войти со своим графством в империю, герцог Круа решил, что родилось дитя, поцелованное самим Ямесом, благочестивое и мудрое. Однако со временем он стал замечать, что с мальчиком что-то не то, что знания его несоизмеримы с его возрастом. Было в Кристиане нечто такое, отчего всех бросало в дрожь: и эта напускная веселость, и злые высказывания, и холод подземелий в глазах. Это дитя не Ямеса, а его отступника — демона Граго, думал про себя герцог.

— Есть у кого что добавить? — спросил Кристиан.

И, снова поправив обод короны на мягких вихрах, он улыбнулся и осмотрел молчаливых лордов. В шатре, помимо него, были также герцог Круа, граф Ламойтетский, представитель графа Форанцисса (сам Летэ никогда не участвовал в походах), барон Аутерлотский, четыре мерифия и граф Тастемара — девять господ. Все они молчали, ибо понимали, что в этом театре главная роль принадлежит одному лишь Кристину, а все прочие лишь немые зрители победоносного захвата Стоохса.

Слуги разлили по кубкам вино, заигравшее в свете ламп. Император поднял свой украшенный яхонтами кубок.

— Тогда за победу! — весело прощебетал он. — За шествие к Донтовскому замку. Сначала Донт, затем Габброс! А скоро и весь Север! Завтра же отправляемся в путь!

Все выпили и радостно загудели.

Граф Тастемара коснулся губами своего кубка, делая вид, что пьет, и опустил его. Он неотрывно смотрел на Кристиана. Кристиан смотрел на него и гримасничал. Впрочем, юный император был уже очень пьян, а потому гримасы тут же сменялись зевотой. Еще позже, когда вино возобладало над ним, он уснул прямо за столом совещаний. Тогда Кристиана бережно вынесли на руках в другую часть императорского шатра. Там он и проспал до самого утра, как невинное дитя. А Филипп понял, что велисиалы — эти могучие создания, довлеющие над миром, — сами являются заложниками прежде всего своей бренной плоти. Выходит, им нужно спать, им нужно есть и их оболочки легко убить. Но что же там скрывается, под человеческим обликом?

* * *

Чуть погодя Филипп покинул шатер и зашагал под ночным небом к палатке. Он миновал расположенные в центре обозы, подле которых стоял караул; полевые кухни, которые были готовы загреметь поутру всеми посудинами для готовки. Миновал, наконец, врытые в сырую землю шесты.

На этих шестах висели шесть трупов, у которых смерть уже оголила клыки. Замерев, граф ненадолго вскинул голову и рассмотрел убитых диких вампиров: их лохмотья, их выклеванные вороньем глазницы. Этих демонов приволокли сюда три дня назад, когда под покровом ночи они попытались напасть на один из постов, чтобы утащить дозорных в лес. Связанных, их били. Кололи алебардами. Читали над ними молитвы Ямесу. Им отрезали конечности, наблюдая, как живучи вампиры, как неистово кричат, но не могут умереть. Пока все-таки дикий вой «детищ Граго» не смолк. Тогда же их и подвесили здесь в назидание, что Ямес покарал очередных испорченных магией созданий.

Мимо графа громыхал лагерный караул, от палатки к палатке бегали девки. Одна из блудниц, кутаясь в старую шаль, увидела Филиппа, который не замечал ничего вокруг, разглядывая трупы на фоне луны, и подскочила к нему.

— Господину одиноко? Скрасить ли его одиночество? — взвизгнула она и залилась веселым хохотом.

Филипп очнулся от раздумий, нашел взглядом пьяную девицу, принюхался и остановил свой взор на ее юбке. Затем поморщился.

— Для тебя, боюсь, это плохо кончится.

Веселость блудницы тут же спорхнула с ее лица. Вздрогнув от жесткого, голодного взгляда, прикованного к ее ногам, она подобрала юбку и отошла. Затем быстро пропала из поля зрения. Утихомиривая голод, Филипп почесал саднящее горло и перешел на ту часть огромного бивуака, с краю, где расположились его подразделения. Стража подтянула животы и поклонилась. Граф в задумчивости, хмурый, прошел мимо, пока не попал в свой шатер, расписанный воронами.

Там слуги уже разложили постель, поставили стол, стулья, письменные принадлежности, вещевой сундук и стойки. За графом от самого императорского шатра бежал, подпрыгивая, юный паж Жак.

— Ваше сиятельство, — воскликнул паж. — Вас раздеть ко сну?

— Не мешай пока.

Он сел за стол, навис над бумагой, собираясь отправить письмо с распоряжениями о подготовке к его поездке в Йефасу.

Филипп больше не мог бездействовать.

Целью его было организовать тайную встречу с главой совета Летэ фон де Форанциссом, чтобы посредством напитка Гейонеша передать ему свои воспоминания. Но перед этим графу придется заручиться поддержкой старейшин, лояльных его роду и имеющих в совете вес. Если хоть кто-нибудь из них замолвит за него слово Летэ, то шанс, что Филиппа, который прослыл среди совета безумцем, выслушают, значительно возрастет.

Но сначала нужно собрать доказательства, цепляясь за любую возможность. Именно поэтому, апеллируя к тому, что теперь он великий лорд Глеофа, граф явился вместе с семью эскадронами к императору. Он заявил, что дойдет с глеофским войском до Донтовского замка, чтобы увидеть замок воочию. Филипп был заложником договора с Кристианом. Да и сам Кристиан, играя роль императора, не мог отступиться от этого договора. Так что, сколько бы ни кривлялся юный император и ни строил гневные рожицы, он не мог заставить графа покинуть Стоохс.

А ситуация в Стоохсе складывалась следующая.

В 2153 году, прошлой весной, император Кристиан ввел свои войска в Аелод, откуда начиналось королевство Стоохс. Люди Дальнего Севера жили на суровой земле и поэтому сначала подняли на смех приказ девятилетнего захватчика покориться его власти и открыть ворота.

— Иди-ка ты, малец, играй в лошадки! — кричали они со стен, наблюдая на расстоянии полета стрелы фигурку мальчика на коне. — А потом приходи, когда хотя бы усы появятся! Нашел против кого попереть!

Однако когда им обрубили все пути подвоза провианта, а требушеты без остановки расстреливали город на протяжении трех недель, северяне поняли: юный император настроен серьезно. Тем более войско из столицы находилось еще в пути и ничем помочь не могло, поэтому городу пришлось все-таки сдаться. Когда это произошло, часть его жителей жестоко повесили на стенах, как фестоны, в назидание остальным. А чуть погодя прибыло опоздавшее вражеское войско, которое император Кристиан играючи, как ломают свои игрушки дети, разбил в чистом аелодском поле путем грамотного позиционирования.

По Дальнему Северу разлетелись страшные вести, что безусый император, у которого только-только на губах молоко обсохло, воюет не хуже прославленного Белого Ворона. Беда грозит Стоохсу! Торосское графство, лежавшее за Аелодом, сразу же отворило врата, стоило императору ступить на его землю. Оно было обескровлено былыми войнами между королями, поэтому не имело сил сопротивляться. Старшины в деревнях лобзали мальчишеские сапоги, а наместники городов приносили вассальные клятвы, лишь бы их шкуры остались целы.

Дальний Север сдавался на милость победителю город за городом. К тому же тот факт, что Белый Ворон, он же Филипп фон де Тастемара, теперь не защищал эти земли, а сам пропустил захватчика, много значил для северян, чтивших его имя.

Что касается самого Филиппа, то он пребывал в раздумьях. Он чувствовал, что попытки обнаружить, зачем велисиалу нужен Донт, могут занять много времени. Но получит ли он результат? Может, в Донте он узнает, что Горрон уже вернулся из Южных земель?

Вздохнув, старый граф перестал писать, и на его челюстях заходили желваки. Он недовольно отбросил перо и прикрыл глаза. А если Горрон не вернется? Если времени на скрытое расследование нет?

В палатку вошла охрана.

— К вам сэр Рэй Мальгерб, милорд.

— Впусти, — приказал Филипп.

Старый, уже почти лысый рыцарь, на висках которого еще блестели остатки седых волос, вошел под свод шатра. Несмотря на то что его разжаловали по возрасту и теперь пост командира гвардии занимал Лука, старик продолжал греметь доспехами, ибо за долгие годы службы чувствовал себя без них чересчур невесомым.

— Господин, — склонил он голову.

Филипп посмотрел на юного пажа Жака, который от скуки мял шапочку с перьями ворона.

— Жак, погуляй пока.

Мальчик, кивнув, тут же унесся из палатки на свежий воздух, прихватив с собой суконный плащ и орешки, которые любил грызть. Сэр Рэй дождался, пока он исчезнет и смолкнут шаги охраны. Покряхтев, он гулко сказал:

— Вы звали.

Глаза Филиппа опасно блеснули.

— Звал. Говори тише. Возьми это письмо и прочти, а другие передай Луке и военачальнику.

— Будет сделано. Еще какие указания?

— В письме все подробности. Читай молча. Прямо сейчас.

Непонимающий сэр Рэй, чуя, однако, как преданный старый пес, что у хозяина большие неприятности, вчитался в письмо. Глаза его пробежали по строчкам, и он побледнел. В письме звучал приказ: если граф не выйдет из шатра императора после рассвета живым, следует объявить Глеофу войну и тотчас напасть на лагерь, сравняв его с землей и убив всех глеофян. После этого следует выступить в поддержку Дальнего Севера и встать стеной при попытках кого бы то ни было захватить его.

— Что?! — поразился рыцарь, но, одернув себя, кивнул. — Будет сделано! Все как прикажете!

Спрятав два других письма под плащ, он шепотом спросил:

— Господин, я слышал, будто император — это воплощение самого Граго. Так ли это?

— Сказки про богов, которым поклоняется люд, всего лишь сказки, а мы имеем дело с чем-то иным и более древним, тянущимся сквозь время…

— Неужто бабайки? — искренне удивился старик.

Филипп вымученно улыбнулся. Годы притупили ум Рэя Мальгерба.

— Считай, что бабайка. Отправляйся! Надо подготовиться!

Но рыцарь продолжал топтаться и чесать лысину. Что-то он хотел сказать, но, видимо, боялся.

— Рэй, — Филипп обернулся из-за стола. — Стоя на месте, делу не помочь.

— Извините, господин. Я… Я хочу пожелать вам удачи. И сил.

— Поторопись! Покидай лагерь через восточную сторону, держась как можно дальше от императора.

Старый рыцарь покинул палатку закутанный в невзрачный плащ обычного гвардейца. Громыхая доспехами, он прошел мимо любопытного Жака, вполз на своего рыжего мерина и вместе с сопровождением покинул лагерь, вернувшись к основному войску. Ему и раньше не нравилось то, что происходило в последнее время, поэтому предупреждению о возможной войне, если Филипп не придет к соглашению с демоническим императором, он поначалу поразился, но потом понял, что все к тому и шло. Поначалу граф Тастемара вернулся из Офурта раньше положенного. Все шептались, что поругался с дочерью. Затем приказал доложить о ситуации в Стоохсе. Выслал еще соглядатаев. Допрашивал каждого проезжающего купца о действиях императора, пока наконец не узнал, что тот еще движется к Донту из-за плохой погоды и условий для войска. Тогда же он сорвался на Дальний Север. Бросил все: весенний смотр набора регулярного войска, объезд полей, рудников, посещение кобыльих конюшен, где у лошадей начался сезон охоты. На столе у графа скопилась гора непрочитанных писем, за которые пришлось взяться Базилу. Никто и никогда не видел Филиппа фон де Тастемара, обычно предельно сдержанного, таким напряженным. Что-то назревало.

Между тем сам Филипп стал дожидаться, когда Кристиана разбудят от крепкого хмельного сна, чтобы нанести визит. За остаток ночи командир гвардии и военачальник основного войска, расположившегося неподалеку от императорского лагеря, должны успеть подготовиться к неожиданной атаке на случай, если что-то пойдет не так. А случиться может все что угодно. Времени у Филиппа больше не было.

* * *

Ближе к утру

Молодые франты в шляпах с пестрыми перьями (руха, феникса или даже дракона) окружили алый шатер императора, где тот собирался в дорогу. Без устали они галдели. При графе, подъехавшем с небольшим сопровождением, они загалдели еще громче, как птицы на ветках по весне. Но на них не обратили внимания, лишь окинули таким ледяным взглядом, что те сами умолкли и рассыпались в стороны.

— Его Величество уже проснулся? — осведомился граф.

— Да, — сообщил слуга в шатре. — Но подождите, Его Величество вкушает блюда и облачается в наряд.

— Скажите ему, что позавтракает потом.

— Вы хоть понимаете, к кому пришли? К императору! — воспротивился напыщенный слуга, однако на него так взглянули, что он все понял и исчез в глубинах темного шатра, где порой хлюпал ковер, под которым растеклись лужи.

В шатре уже был и герцог Конн де Круа. Понимая, что у него есть время поговорить с графом один на один, он приблизился, прокашлялся:

— Вы по важному делу?

— Наиважнейшему, — ответил граф.

— Тогда пропущу вас. Я здесь уже давно. Его Величество с утра всегда задерживается. Пока плотно поест, пока оденется в лучшее. Подушится. Еще и эти шуты… — герцог с раздражением показал в сторону выхода из шатра, где гудели франты в шляпах. — Родительские сынки, от которых никакого толка, потому что хоть мечи их куплены, но вынуты из ножен, лишь чтобы похвастаться блеском клинка.

Филипп ничего не ответил, только кивнул. Между тем в небесах громыхнуло, предвещая сильный дождь. Ненадолго поднялся ветер, зашумел за пределами шатра, потом вновь спал. В конце концов герцог снова заговорил, когда осмотрел ладно сделанные доспехи графа и увидел в ножнах весьма простое «яблоко» меча.

— Я наслышан о вашем знаменитом родовом клинке Рирсуинсорсиане, — прогромыхал Конн, прислушиваясь к шуму снаружи. — Но в ножнах у вас сейчас другой меч. Куда же пропал тот?

— Сгинул в реке три десятилетия назад.

— А… Кхм… Жаль. Великолепный был клинок! Осмелюсь спросить, вы в Донт по делам родственника?

— Да, Горрона де Донталя.

Видя, как замялся пожилой герцог, будто мальчишка, Филипп прекратил разговор и пошел навстречу слуге, который появился из другого края шатра и сделал приглашающий жест.

Герцог же решил покинуть шатер, чтобы проверить караул и вернуться позже.

Император Кристиан принял гостя за завтраком. Перед ним стояли многочисленные яства со вчерашнего застолья, подогретые, шкворчащие, и он испачканными в жире пальцами брал то одно, то другое. Сейчас он держал ляжку фазана и жадно вгрызался в нее, запивая вином. Прислуга послушно стояла вдоль стен, порой вытирая императору губы и руки. Тот позволял ухаживать за собой, не отвлекаясь от чревоугодничества, и порой по-взрослому рыгал, чавкал и проливал на себя вино, отчего его еще не одели.

— Ба, Белый Ворон! — улыбнулся Кристиан. Улыбнулся тоже по-взрослому, отдыхая от детской роли. — Присоединишься к застолью? Вина, меда, цаплю? Перепелов? Фазана?

— Убери слуг! Надо поговорить.

— О чем разговор? Давай выкладывай, чего хочешь. Мне от моих слуг скрывать нечего. А если сказать нечего, так не трать зря мое время, — и он показал рукой на стоящих людей, в глазах которых читалось отупение.

Потом он догрыз, роняя слюни, ножку фазана и схватился за тушу цапли. Но тут Филипп резко подскочил к нему. Не успел Кристиан даже удивиться, как его схватили за глотку, придушили и сдернули с кровати. Император поначалу нелепо замотылял руками туда-сюда, потом вцепился в пальцы нападающего, пытаясь разжать их. Впрочем, все безуспешно. Прошло мгновение. Шатер, вокруг которого уже загрохотал гром и зашумел дождь, заходил ходуном. Блюда с цаплей, тарелка с костями, два кувшина с южными винами, «Черным принцем» и «Белой королевой», салфетки, вилки и ложка, а также острейшие ножи — все поднялось в воздух.

Кинжал прижался к горлу императора, и тот почувствовал, как ручеек теплой крови побежал под нижней спальной рубахой.

— Ты что творишь… дурак?.. Тебе мало предостережений?

— Зачем тебе Донт? — напрямую спросил граф.

— Отпусти… Тебе же хуже… Убью…

Филипп, таким же твердым голосом, не испугавшись, ибо он уже зашел слишком далеко, пригрозил:

— Говори! Коль думаешь, что у меня не хватит духу перерезать тебе глотку, то ошибаешься. А если попробуешь солгать или прикончишь меня, то до Донта доберешься очень нескоро. Я отдал распоряжения войску. Времени у тебя до рассвета! Зачем тебе так нужен Донт?

— Да как ты смеешь…

— Говори! — лезвие вспороло щеку.

Кристиан вскрикнул, но, чувствуя, как хватка немного ослабла, чтобы дать ему возможность ответить, выдавил:

— В Донте усыпальница…

— Что за усыпальница?

— Усыпальница моих братьев и сестер. Тех из них, кто не пожелал обременять себя плотью и остался в пещерах возле шва… Там, где еще витает дух нашей Матери. Я не вру… Да ты ведь бывал там. На пороге усыпальницы. Но как ты там оказался? Следовал за тем несчастным, обращенным в обруга и забывшим, как снова принимать человеческий облик?

— Почему Донт тебе понадобился именно сейчас?

— Обнаружили один из проходов, ведущих в усыпальницу… Со стороны Донта. Они добрались до нее, Филипп. Пещеры не смогут исследовать из-за средоточия Неги, а также обвалов, но это потревоженная святыня. Как для тебя святыня — твоя честь.

Император вновь задергался в стальных объятьях, пока совсем не затих. Его едва не стошнило излишне съеденным, но он сдержался. Приставив к его горлу клинок, Филипп знал, что рискует своей жизнью, что его могут убить, но у него не было выбора. Или сейчас, или никогда!

Лезвие снова прижалось к шее, надавило.

— Зачем вам нужен Уильям?

— Я не знаю. Мне плевать на рыбачка из Малых Вардцев, — ответил покрасневший Кристиан.

— Врешь!

— А много ли ты знаешь о тайнах своих братьев и сестер старейшин? Сомневаюсь… Наша жизненная тропа тоже разделилась, Филипп. Кто-то отчаялся и ждет забвения, дремля в усыпальнице. Кто-то до сих пор путешествует, желая познать материю и управлять ей. Кто-то следит за миром и защищает спящих. А кто-то мечтает о былом величии. Я делаю свое дело, а Гаар — свое.

Филипп вспомнил имя южного божества вампиров и сильнее сдавил императора.

— Гаар? Сказками кормишь, обманщик?

— Нет… нет… Пусти, мне плохо…

Кристиан снова начал задыхаться, когда еда подкатила к горлу, и его стошнило прямо на себя мясом фазана, которое недавно с удовольствием вкушал, а также прочим содержимым желудка. Его корона упала на ковер, где все уже лежало в беспорядке, отвратительно перемешанное: липкий мед, вина с Юга, орешки и приготовленная одежда для похода.

Прислуга продолжала стоять у стен в бездействии, будто не замечая происходящего.

«Заколдованы, но об этом и не вспомнят. Как в рассказе Горрона про случай в Ноэле», — сообразил граф.

Он ослабил хватку, понимая, что детское тело слишком слабо и из него он только что едва не выдавил вместе с едой и кишки.

Шумно отдышавшись, Кристиан продолжил:

— Мы долго здесь живем. Еще до того, как большая часть из нас в первом веке перешла Ноэль, мы уже обладали сотней имен и лиц. Харинф, Пацель… Те, о ком ты спрашивал, — все это лица моего брата, которого мы зовем Тот-который-горюет. Но в мире он больше известен под именем Гаара на Юге и Граго — на Севере. Моей заботой было лишь предупредить его о выписанных для твоих гонцов бумагах, когда они были отправлены на поиски архимага. Сам подумай! Я правлю Севером, у меня хватает забот, и мне малоинтересны бесчисленные деяния моих братьев!

— Опять врешь! Тогда почему пропал Горрон де Донталь? Не дури мне голову, он тоже был подставлен твоими трудами.

— Он жив!

— Почему же от него до сих пор нет вестей?

— Его задержали, просто задержали на Юге… С его головы и волоса не упало. Мы к старейшим из вас относимся с почтением.

— Снова говоришь туманно! — обозлился Филипп. — Имена! Кто его задержал?

— Прафиал… — И Кристиан выдавил из себя мерзкий смешок, когда понял, что его слова заставили графа напрячься.

Продолжал шуметь ливень. Снаружи раздавались многочисленные голоса встревоженных людей, расслышавших, что в императорском шатре что-то произошло, но не заходящих внутрь. Прислушавшись, Филипп задался вопросом, насколько могущественны велисиалы и как могли их деяния переплетаться с деяниями Праотцов и северных богов.

— Твое настоящее имя? — спросил он.

— Братья и сестры зовут меня Тот-кто-еще-любит-веселье. А среди людей… Зальхтаарторн… Марриас… Единый… Ямес, наконец…

Филипп вздрогнул. Однако рука его не дрогнула.

— Ты, верно, сейчас озадачен вопросом, почему я не позволяю другим войти в шатер, чтобы обнаружить твое предательство? И почему вообще все старейшины до сих пор живы? — спросил Кристиан, облизнув губы, ощущая напряжение клинка и его хозяина. — Причина проста… Наша неприязнь к магам, желающим исчерпать магические озера, объединяет нас. Мы пришли из мира Хорр очень давно, больше двух тысяч лет назад. Наше прошлое обиталище было прекрасным и напоминало живое море, где шелковистые мягкие воды Матери обнимали нас отовсюду, избавляя от страха, голода и холода. Пока Мать не излилась сюда, крича…

— Ты называешь магию Матерью?

— Да. Для беловолосых шиверу, которые встретили нас первыми, она была Негой. Для других народов магией. Но для нас это прежде всего — Мать. Поэтому мы не любим, когда ее раздражают заклинаниями, срывающимися с человеческих губ. Они рвут ее и терзают, как шакалы, якобы зовя на языке детей, пока она не исчезнет, исполняя их требы. Раньше наша Мать была огромным морем, затем обратилась бурной рекой, разлившись по новому миру. А теперь она… лишь разбросанные озерца, между которыми мы бродим, прячась в телах, чтобы не уподобиться гримам.

Филипп оглядывался в шатре, раздумывая. Он продолжал держать императора, уже успокоившегося, чей голос зазвучал вкрадчиво.

— Послушай меня… — произнес император Кристиан. — Ваше бессмертие, столь легко передаваемое с помощью знающих Хор’Аф демонологов, до сих пор при вас только благодаря мне. Я — та сила, что защищает вас от Юга. Лишь моими стараниями южные жадность и златожорство еще не разорили Северные земли. И пока я был отравлен, за это недолгое время мои советники успели продаться Югу и напасть на тебя, заручившись поддержкой колдунов. Тебе ведь это не пришлось по душе, да? Пойми же. Я — твой союзник. Я — последний заслон перед тем, как твой замок сожгут южане, обступив войском в сотни тысяч душ, как твою любимую дочь Йеву схватят и потащат к демонологам, которые, помаявшись, вырвут дар из ее тела, как совет старейшин рассыпется прахом, когда с ним поступят точно так же. Отпусти меня, Филипп! И уйди с моей дороги!

— Где сейчас Уильям? Где Горрон? — жестко спросил Филипп, не ведясь на сладкие речи.

— Я не знаю, упрямец… Но они должны быть живы, иначе бы ты почувствовал их смерть, как отзвук.

— Вы слишком хорошо сообщаетесь друг с другом, чтобы ты ничего не знал, — не поверил граф. — Ты не союзник мне, пока не оставишь попытки обмануть меня, как обманываешь всех вокруг.

На уставшее лицо императора легла печать гнева.

— Убери клинок, Филипп! Я вспыльчивый, но отходчивый и пощажу тебя, дабы ты смог найти своего сына Уильяма. Да и не в твоей власти убить меня, ибо я пережил тысячи жизней, где меня топили, травили и кололи в спину, но в твоей власти, Филипп, сохранить жизнь хотя бы себе — ради сына и дочери. Не угрожай богу, это может обернуться скверно.

Граф оборвал:

— Твои угрозы пусты для меня.

Кристиан расхохотался, понимая, отчего граф так уверенно напал на него, а затем восторженно пропищал:

— Ах, Филипп! Право же, тебе бы стоило после посещения наших усыпальниц сообразить, в чем тут дело и почему тебе там подурнело. Но будь по-твоему, я все объясню. Ведь я добросердечен… Ты, верно, полагаешь, что я не смогу после гибели этого юного тела переползти в тебя? Ох нет, ты заблуждаешься! Твоя неуязвимость к магии является лишь нежеланием Матери причинять вред созданным ее же молитвами! Всякая молитва, она же заклинание, коснувшись тебя, преобразуется в чистую Негу и не наносит вреда, впитываясь тобой! А потому мне ничто не препятствует заменить тебя, выйти к людям и начать захват Дальнего Севера от лица легендарного Белого Ворона. В таком случае мне покорятся быстрее, правда? Да, я сам не смогу пользоваться магией, но это никогда не мешало подобным мне использовать ваши тела как сосуды. Пусть и неудобные, отягчающие, как камень.

Филипп вздрогнул. Но не от угроз. В его сознании вдруг мелькнула страшная догадка. А Кристиан, улыбнувшись, продолжил:

— Удача улыбается тебе, сын Ройса, потому что из всех нас ты повстречал самого доброго и веселого — меня! Сложись все иначе, я бы даже сделал тебя своим военачальником, ибо люди, тем более талантливые, уж больно легко подвержены смерти. Но не надейся, что твои дерзкие выходки и дальше не будут стоить тебе жизни. Встреться ты с другими из нас, с теми, кто устал жить, кто стал апатичен к этой жизни и причудам слабого, противного тела… Стоило бы тебе только дерзнуть им — и тебя бы убили… Размазали, как муху, лишь бы не зудел и не мешал пребываниям в мечтах о смерти. Так что подумай над этим.

Отпустив императора, Филипп молча пошел прочь, пока ему весело смотрели вслед. А потом и вовсе, когда он уже покинул шатер, до него долетел мальчишеский задорный смех, в котором, однако, было что-то демоническое, противоестественное.

Больше в Стоохсе делать нечего. Теперь путь графа лежал к лояльным его роду старейшинам, к Ольстеру Орхейсу, а также Теорату Черному, а после них — к Летэ фон де Форанциссу, чтобы раскрыть с помощью Гейонеша перед главой совета все, что касалось велисиалов: разговор с Кристианом, где он признается в своих деяниях, результаты расследований Горрона в Ноэле, а также опасность, которую несет для совета Мариэльд.

Глава 15. Помолвка, она же кугья

Элегиар. 2154 год, осень

Был прохладный осенний вечер. Пока Габелий пил молоко, подогревая его заклинанием, Юлиан одевался для праздника во дворце. Весь в черном, длинноногий и худой, он обмотал вокруг головы шаперон и закрепил отрез древесной брошью.

— Габелий, — сказал он после раздумий. — Вам будет лучше остаться здесь, в Золотом городе. Вы рискуете понапрасну.

— Знаю, знаю… Но что ж поделать, если дома меня ждет моя женушка? Да и разве допек я кого за свою спокойную жизнь, чтобы мне мстили?

— Наш майордом Фаулирон тоже никого не допекал, но его задушили шнуром! Поймите, Габелий. Вы расцениваетесь всеми как окружение достопочтенного.

— Понимаю…

Старый маг допил горячее молоко, обтер губы и начал приводить в опрятный вид свою кустистую бороду.

Нынешним вечером во дворце свершится помолвка между принцем Флариэлем и принцессой Бадбой. Однако допустят туда только высшую знать с малым количеством приближенных. В число приближенных маг не входил. Именно поэтому Габелий намеревался, проводя советника, успеть до колоколов тишины вернуться к своему дому в Мастеровом районе, чтобы заночевать там.

— Ну право же… — добавил мягко маг, — если быть честным, то я человечек маленький и для дворца, и для нашего хозяина. И никому не интересный. Хозяин от моей смерти нисколько не опечалится… Так что твои опасения преувеличены…

— Это вы преуменьшаете.

— Нет-нет! — впрочем, Габелий не сдержал довольной улыбки. Он любил, когда о нем пеклись. — Но, Юлиан, право, побеспокойся лучше о своей безопасности, ибо это ты наследник рода и опора нашего хозяина, которого гневишь своими походами в Мастеровой район.

— Я не был там уже месяц. Но речь сейчас о вас! Если вы думаете, что вас это минует, то знайте, так мыслит каждый, уверенный в том, что умрут все, кроме него. Вернитесь сюда! Вашей же семье будет лучше, если вы останетесь живы, а не героически умрете, добираясь до них по темным переулкам.

Маг задумался, но снова ушел от ответа:

— Может быть…

— Не может, а последуйте моему совету!

Габелий снова вежливо хмыкнул, делая вид, что согласился с доводами Юлиана. Одевшись, он взялся за кошель на столе — прибавку к празднику Прафиала, — бережно уложил его в суму и вышел в коридор. Дигоро, наблюдавший эту сцену, тут же распахнул молитвенник. Ему не терпелось остаться одному и отдохнуть в объятиях тишины, ведь он был нелюдим. И живи он на диком Севере, а не на Юге, то был бы Дигоро одним из тех вампиров, которые путешествуют между деревнями и без зазрения совести убивают женщин и детей, избегая мужчин. А между кормежками живут в пещерах, терпя неудобства, лишь бы не терпеть под боком человека.

Однако Юлиан, вместо того чтобы уйти, вдруг обратился к готовому насладиться тишиной вампиру:

— Дигоро, одевайся!

— Это еще зачем, а?

— Проследишь, чтобы Габелий сегодня остался ночевать здесь, а не ринулся к семье в Мастеровой район. Не зря он кошель взял с собой.

— Я что, похож на няньку? — огрызнулся Дигоро и сморщил нос, походя так на крысу. — Тем более хозяин разрешил мне остаться и не сопровождать носилки!

— Сейчас опасное время. И пока я выполняю твои обязанности, Дигоро, и слежу, чтобы советника не отравили, ты, будь добр, последи за нашим наивным приятелем. Сегодня посыльный из Мастерового района принес Габелию весть, что жена его порезала давеча палец и срочно зовет домой для исцеления. Стоит ли из-за такой мелочи терять друга и обретать нового соседа, который может оказаться тебе не по нраву?

Юлиан покинул комнату, оставив веномансера в размышлениях.

Впрочем, тот, поворчав, все-таки соизволил встать, неохотно оделся и последовал за свитой советника. Юлиан уже знал слабости своих соседей по комнате. И понимал, что Габелий был для Дигоро единственным другом. Единственным, кого Дигоро боялся потерять, хотя ни за что не признался бы в этом.

* * *

Закатное солнце ласкало плотные ткани паланкина, а стоящие вдоль улиц платаны шелестели огненно-рыжей листвой. Близилась ночь, но пока господа в носилках обозревали закат над Золотым городом со своих подушек. Слушая шум ветра, Юлиан раздумывал о политической ситуации. Над дворцом сгущались тучи. Запустилась череда событий. Неопытному царедворцу они могли показаться победой королевской фракции, однако и Илла Ралмантон, и даже Юлиан чувствовали, что над Элейгией реет дух мятежа.

Во-первых, союз «Змеиного хвоста» распался. Шания Шхога, дипломата, повесили со всей его семьей, и в страхе перед смертью каждый стал сам за себя. Никто никому больше не доверял. Все боялись соглядатаев, чья невидимая рука добывала сведения для Иллы Ралмантона. Поэтому гнев в сторону короля Морнелия Слепого свелся к роптанию в кругу семьи и преданных друзей. Казалось, с заговорами покончено! Однако не бывает дыма без огня, и коль уж не было большого круга заговорщиков, то только по одной причине: заговор ушел вглубь, стал малочисленнее, но крепче и незримее.

Во-вторых, через полгода, весной 2155-го, заканчивался срок взноса военного налога в казну. Для кого-то он стал непосильной ношей. Даже крупные банкиры не могли выдать столько займов, чтобы покрыть долги всей верхушки власти. Какие-то семьи потеряли земли — их прибрала к рукам корона в счет долга, а кто-то из-за опалы потерял мужей, братьев, сыновей. Да, казна пополнялась, а королевство готовилось к грядущей войне. Однако не бывает такого, чтобы знать забывала ее притеснения. Когда настолько попираются права аристократов, пусть даже и для блага всего королевства, восстание становится лишь вопросом времени.

— Достопочтенный Ралмантон.

— Что? — старик поднял голову.

— Как королевская семья объяснила свое решение провести помолвку с гостями, а не тайно?

— Престиж, — хмуро ответил Илла. — И мастрийские обычаи. У них кугья, то есть церемония знакомств и клятв, по важности не уступает свадьбе.

— И их визирь согласился так рискнуть? — удивился Юлиан.

— Да. Проще выгрести пустыню лопатой, чем заставить мастрийцев отказаться от их обычаев. «Чем больше свидетелей кугьи соберется, тем больше глаз Фойреса узрят сию клятву», — процитировал Илла одного мастрийского пророка. А затем горько усмехнулся, ибо именно на его плечи и плечи Рассоделя Асуло легла подготовка этого мероприятия.

Юлиан же нахмурился. Не нравилось ему все это. И дело было даже не в том, что в той толпе, которая сейчас лилась рекой из золота к дворцу, можно легко пронести кинжал или магический артефакт, а в том, что Абесибо Наура недавно освободили из-под стражи за неимением доказательств. Отказавшись от своего сына, Абесибо принес королю клятву в чистоте своих помыслов. Ему была возвращена вся полнота власти.

Будто вторя мыслям преемника, Илла Ралмантон оперся подбородком о трость и произнес:

— Я дал указание посадить тебя рядом со мной. Какая твоя задача, знаешь сам.

— Знаю. Я уберегу вас от яда. Но не смогу уберечь от заклинания. Может, стоит взять с собой Габелия, достопочтенный, чтобы не надеяться на королевских магов? — негромко добавил Юлиан. — Вы будете сидеть рядом с тем, кто участвовал в сговоре против короля. С тем, от кого не спасет ваша гроздь талисманов на шее.

Неосознанно Илла Ралмантон потянулся к висящим под рубахой талисманам, каждый из которых готов был выдержать удар магией. Однако для Абесибо Наура, возжелай тот действительно убить своего противника, эта гроздь талисманов не стала бы помехой.

Подумав, советник качнул головой.

— Дворец — это гадюшник, Юлиан. Мы распутали и повесили один клубок, потому что с Шанием Шхогом все было очевидно. Для нагов восхождение их бога Шине — это благое знамение. Но есть и другие, действующие из иных соображений. И их соображения заключаются прежде всего в выгоде. Высшим чиновникам невыгодно терять свои земли, власть и уважение из-за уже призрачной надежды на перемены, после того как почтенный Фитиль решил отойти к Праотцам.

И хотя последние слова были сказаны якобы с сочувствием, Юлиан этому сочувствию не поверил. В нем зрела уверенность, что почтенный Фитиль решил отойти к Праотцами не иначе как стараниями советника.

— Их могут подкупить… — заметил он.

— Могут. Однако позавчера Абесибо выдал свою единственную дочь за очень богатого банкира-элегиарца, чтобы решить проблему с военным налогом. А два его сына уже женаты на дочерях высших чародеев из коллегии, тоже элегиарцев. Он повязан с Элейгией.

Юлиан снова не поверил. Ему казалось, что Абесибо слишком честолюбив, чтобы забыть произошедшее с его семьей.

— Месть… Порой зов мести может заглушить зов выгоды…

— Месть — удел черни, — жестко отозвался Илла. — А удел аристократии — это расчет. Будь умнее и не думай, что вся причина твоих и наших бедствий кроется в одном Абесибо, который нынче заложник договоренностей с элегиарцами.

— Может, вы правы. Но я беспокоюсь за вашу жизнь.

— Беспокойся! Без меня ты пока никто… — холодно отрезал Илла.

Юлиан вздернул брови, но смолчал, вспоминая и ту алую пелерину на плечах мертвого Мартиана, и месть Иллы своему сопернику в любви Вицеллию. Или и там тоже был расчет, о котором никто ничего не ведает?

Паланкин мерно покачивался в такт шагов невольников. Его пронесли по аллее Праотцов, мимо беломраморных статуй богов, по выкрашенной в желтый цвет плитке, которую многие северяне считали сделанной из золота. К воротам дворца стекались повозки, другие паланкины и кавалькады всадников. Все спешили на помолвку принца Флариэля и принцессы Бадбы. Так уж сложилось, что Юг был миром контрастов. При всей его любви к яркому слогу и звону монеты он чтил традиции. Южане были убеждены в том, что их боги вложили в руки древних родов, основавших королевства, привилегию править. Издревле так повелось, что к трону допускались только отпрыски, в чьей крови текла кровь основателей. В Элейгии это были Молиусы, а в королевстве Норр, которое распалось в 1123 году на Нор’Мастри и Нор’Эгус, — Мадопусы и Идеораны, ведущие свое начало от одного предка. Воссоединение трех великих родов в еще нерожденном наследнике Элейгии терзало умы и сеяло смуту. Ведь такой владыка будет иметь право на трон трех королевств, этих трех могучих столпов Юга! Владыка владык, покоритель горизонтов, король королей!

Слухи о возможном наследнике разносились быстрее птиц, проникая даже за Черную Найгу. А потому к дворцу стекалась высшая знать из всех областей, чтобы увидеть то священное мгновение, когда принц Флариэль, в котором текла кровь Идеоранов и Молиусов, коснется своей невесты Бадбы из рода Мадопусов.

Паланкин донесли до распахнутых дверей дворца, который напоминал этим вечером волшебное дерево. Так же как и в прошлом году, его башни обвили алыми лентами, вывесили из окон фонари. Но сейчас изощренные умы устроителей празднеств додумались еще рассыпать сильфовскую крошку на алой дорожке, ведущей в Древесный зал. Габелий развернулся у ворот и попытался было скрыться, чтобы добраться до Мастерового района, но тут до слуха Юлиана донесся голос Дигоро. Сыпля ядовитыми словами, Дигоро схватил своего пузатого товарища за рукав и повел к особняку, как дитя. Впрочем, Габелий роптал, по-детски обижался и сетовал на насилие над его личностью и то насилие, что выпадет на его долю от жены, если он не явится к ней вовремя. Однако Дигоро оставался непреклонен. И Юлиан невольно улыбался, наблюдая за двумя удаляющимися закадычными друзьями.

Илла покинул носилки. С шуршанием за ним проволоклась громоздкая, тяжелая мантия, превращающая его в парчовый скелет.

— Достопочтенный Ралмантон!

От дворцовой двери, за которой виднелось украшенное светильниками старое дерево, отделился Дзабанайя Мо’Радша со свитой. На нем не было маски, потому что в них запретили являться на пир. Вся аристократия негодовала, но Дзабанайя так широко улыбался, обнажая белоснежные ровные зубы, что, казалась, будто рад только он.

Посол коснулся лба и вытянул руку.

— Достопочтенный Ралмантон! — повторил он. — Я рад видеть вас здесь. Да осветит солнце ваш путь!

— И твой путь пусть будет светел, — улыбнулся Илла.

Юлиан поклонился послу и поприветствовал его. Пребывая в хорошем настроении, поддерживаемом парами вина, посол неожиданно протянул ему руку, по-дружески, по-северному.

— И тебе, Юлиан, пусть солнце освещает путь, — с обаятельной улыбкой сказал Дзабанайя. — Я слышал, что в Ноэле многие здороваются как северяне. Воистину, это сильный жест: подать руку, открываясь, что у тебя нет оружия. Это жест доверия!

И два мужчины пожали друг другу руки.

Из глубин дворца донеслось пение медных труб. Дзабанайя, в шелках, со своим бессменным алым шарфом, сделал приглашающий жест и повел всех за собой, словно это он был здесь радушным хозяином, зовущим гостей к застолью, а не наоборот.

В зале, у стен которого уже стояли накрытые столы, на троне с апатичным видом развалился Морнелий. Рядом сидела счастливая и на редкость улыбчивая Наурика. А подле них был Флариэль. Губы его раздулись в капризной гримасе, руки скрестились на груди, а дорогой наряд перекосился. Знать собиралась перед троном. Впереди всех сидели консулы в дорогих одеждах, и порой казалось, что это не живые мужи, а позолоченные статуи. Все прочие стояли. Повсюду были стражи и маги. В зале то и дело звучали заклинания последних — они пытались учуять дрожание магии в скрытых амулетах или артефактах.

В свете ламп мелькнула полупрозрачная накидка, расшитая золотыми узорами, и тут же рядом с Иллой сел сам Абесибо Наур, почесывая бороду. Консулы переглянулись молча, с улыбками на жестких губах, как затаившиеся противники. Снова запели медные трубы. И взоры собравшихся обратились ко входу. Наступила тишина.

* * *

В зал вошла Бадба. На ней было песочное платье по элегиарскому крою. Однако вместо платка девочке надели праздничную куфию, открывающую лишь янтарные глаза. Семеня ножками в мягких туфлях, Бадба остановилась напротив трона и поклонилась. Сзади нее встал, улыбаясь, Дзабанайя Мо’Радша, а рядом с ним верховный жрец Фойреса, который прибыл из Бахро, чтобы провести кугью.

Вперед вышел толстый церемониймейстер. В нем Юлиан узнал того самого евнуха, который давал ему указания в день Гаара.

— Ваше Величество! Бадба из рода Мадопусов, принцесса Нор’Мастри, прибыла к принцу Флариэлю! — тонким голосом возвестил церемониймейстер.

Однако Флариэль не шевельнулся. Он продолжал сидеть в кресле, поджав губы. Текло время. Наурика недовольно взглянула на сына, жевавшего губу. Наконец принц словно пересилил себя, поднялся и вразвалочку подошел к Бадбе, затем апатично, будто подражая отцу, проговорил заученные слова:

— Приветствую тебя, дочь Мододжо, прекрасная Бадба… Я рад видеть тебя перед собой. Отныне мой дом — твой дом…

— Твое желание — мое желание, твой выбор — мой выбор, твоя семья — моя семья… — продолжила тихим, покорным голосом Бадба и склонила головку. — Я буду тебе верной женой. Клянусь Фойресом и Прафиалом.

И согласно мастрийскому обычаю, принц коснулся рук Бадбы, единственного открытого места в ее костюме. Он погладил ее пальчики, на которых жрецы хной написали молитвы. Затем взялся за край ее куфии и размотал, обнажив лицо так, чтобы его видели только он и королевская семья.

Бадба скромно потупила взор. Флариэль же со скучающим видом, будто перед ним стояла не девочка, а стул, принялся изучать янтарные глазки, надушенные сандалом пряди, которые выбились из-под куфии, смуглое личико и широкий носик. После он скользнул взглядом по крепенькому стану, который предвещал, что девочка после взросления сможет выносить дитя. Бадба обещала стать красавицей, напоминающей южных огненных бабочек, летающих над пустынными землями после дождя, но Флариэль лишь зевнул.

Помявшись, он снова замотал куфию, скрыв девочке лицо. Сзади подошел церемониймейстер. Принц принял из его рук алый пояс и обернул его вокруг талии Бадбы. Это был символический пояс верности, который невеста не снимет до свадьбы. Упадет он с ее стана только в брачную ночь перед ложем. Потом Флариэль взял Бадбу за руки. Над детьми, как горы, склонились два жреца — Фойреса, которому поклонялись мастрийцы, и Прафиала, которого больше всех чтили в Элейгии. По залу разнеслись молитвы о счастье, верности и плодотворном браке.

После этого помолвленная пара повернулась сначала к королю и королеве, поклонившись, а затем — к ожидающей толпе.

Кугья, на редкость скромная, свершилась.

Придворные радостно загудели. Чуть погодя в руки Наурики вложили список с дарами от всех консулов, придворных, приглашенных гостей и, наконец, отца Бадбы, который не смог прибыть во дворец из-за сражений на Узком тракте. Пока все рассаживались, королева стала тихо нашептывать список своему мужу. По обычаю дары было принято подносить публично и ярко. Но из страха, что там окажется отрава, их решили сложить в отдельном зале, чтобы сначала пропустить через веномансеров и магов. В то же время визирь Нор’Мастри зачитывал крошке Бадбе сумму выкупа от ее жениха, дары от его родственников и подношения придворных. Девочка кивала. Глаза ее, ибо только их было видно, улыбались.

* * *

Повсюду разливался запах вин всех сортов из разных концов мира. Из-за столов звучал смех, переплетенный с разговорами о славной войне. Шелестели подолы господ. Сверкали золотом их украшения, вспыхивая под огнями ламп. Мерцающие рубины на нарядах переливались с рубиновым цветом крови в бокалах вампиров.

Один лишь Юлиан был хмур. Ему нравилось это веселье, и он многих здесь уже знал, став частью дворца. Но что-то темное в его душе шептало: «Где-то здесь изменник… Предатель… Будь осторожен». И Юлиан был осторожен. Он то проверял кубок советника на яды, то обозревал сидящих вокруг, желая увидеть в чьих-либо глазах тень измены, то наблюдал за Абесибо Науром. Иногда украдкой он поглядывал на восседающую в золоченом кресле за столом Наурику Идеоранскую. Ее косы орехового цвета были собраны под шелковым платком, укрывающим голову. Красота ее, зрелая, была скрыта от всех прочих за громоздкими одеждами. Но Юлиан вспоминал ее пышное нагое тело и сладость тайных встреч. Ненадолго, но это отвлекало его от тяжелых мыслей.

Через стол, напротив Юлиана, уже громко работал челюстями Рассодель Асуло. Дзабанайя пил душистое вино, которое, перед тем как поставить на стол, проверяли королевские веномансеры. Эти невзрачные вампиры принюхивались к каждому блюду, припадали чуткими носами к выпечке, мясу, выпивке. И Юлиан по привычке тоже все вынюхивал и проверял, наблюдая, как люди и нелюди едят и пьют в три горла.

Подмостки в середине зала занимали музыканты, прибывшие из Нор’Мастри, а оттого поющие пламенно, со страстью.

Дзабанайя был прикован взором к крошке Бадбе, которая скромно сидела за столом около Флариэля. Он глядел на нее как на символ своего успеха. А когда перевел взгляд, то улыбнулся, заметив подрагивающие крылья носа Юлиана.

— Каждое блюдо проверяют три веномансера.

— Привычка. От нее сложно отделаться, — прошептал Юлиан, принюхиваясь к кубку крови. — К тому же не то сейчас время, чтобы полагаться на чужой нос.

— Даже трех веномансеров?

— Даже трех…

— Тебе уже говорили, что ты излишне недоверчив?

— Нет, о таком молчали. Однако я всю жизнь, наоборот, страдал от излишней доверчивости, — горько улыбнулся Юлиан.

— В тяжелые времена побеждает не тот, кто ограждается от всех недоверием, а тот, кто находит союзников, друзей.

Юлиан лишь усмехнулся про себя, подумав, что во дворцах можно найти любой порок, но точно нельзя найти дружбу. Но виду не показал. И снова ответил неопределенно:

— Не смею не согласиться.

— Вот оно, вот оно! Уклончивые ответы. Это твое недоверие! Ты, Юлиан, похож на сжатый комок ожидания неприятностей. Не расправляй плечи, это проистекает не от твоей позы, а от твоего взора. Уж больно он серьезен. Но я знаю, чем это лечится.

— Чем же? Магией?

— Все гораздо проще, — блеснул глазами посол. — Выпей! Вы же, дети Гаара, тоже пьянеете?

И Юлиан налил себе из графина теплой крови, пока старик Илла завел беседу с визирем Нор’Мастри, Хаараном Звездоломом. Опорожнив один кубок, он наполнил его снова, затем чокнулся с Дзабанайей, отдав тост за кугью. Снова выпил. И так, пока в голове и животе не разлилось тепло, смешанное с воспоминаниями тех несчастных рабов, которым прямо сейчас в подвалах выпускали кровь, чтобы напоить господ.

А посол все подливал и подливал, много говорил. Поначалу Юлиан просто кивал и соглашался, пока мысли его не обрели легкость и пьяность вина. И только тогда привычка больше слушать, нежели говорить, ненадолго оставила его.

— Ты утверждаешь, Дзабанайя, что…

— Зови меня Дзабой, друг! — сердечно прервал его посол. — Потому что Дзабанайя мое пусть и не самое полное имя, но и его пока произнесешь вслух, можно обойти кругом дворец. Мы, мастрийцы, любим пышные речи, но в делах и с друзьями предпочитаем лаконичность.

— Какое же твое полное имя?

— Дзабанайя Фойрес аутун дор Бахро Моррегал аутун Моррус Радша.

— Внушительные у вас имена, — улыбнулся Юлиан. — Хорошо, Дзаба, для меня честь дружить с таким достойнейшим человеком, как ты!

— И для меня честь общаться с тобой! К слову, а о чем мы говорили? — посол вскинул пьяный взор к потолку.

— О Фойресе, кажется, — подсказал Юлиан.

— Ах, точно! Так вот, поколения людей и нелюдей сменяются, власть сменяется еще быстрее них, но единственное, Юлиан, что вечно, — время. Значит, Фойрес властен над всем миром без исключения и в его владениях и Север, и Юг, и моря с островами, так как он повелевает временем!

Юлиан снова подлил себе крови, подвинув графин поближе как раз в тот момент, когда костлявая рука советника потянулась к нему. Впрочем, Илла смолчал и снова отвлекся на беседу с визирем Хаараном Звездоломом.

— Но ведь времени покровительствует и Офейя, и в какой-то степени Шине, — возразил Юлиан.

— О нет-нет! — бурно запротестовал посол. — Офейя покровительствует исключительно знаниям, цифрам, то есть точным наукам, и не более того. Она касается времени только в летописях, над которыми довлеют мудрые вороны. А Шине лишь напоминает нам о необходимости ясно мыслить, но само время ему неподвластно. Ну как может радеть над временем обычный наг, если даже срок их жизни не больше человеческого? Чепуха, Юлиан! И давай не будем называть здесь имени этого лживого бога. Так лучше… Его время скоро подойдет к концу, и змеи свернутся клубком в братской могиле… Огонь и цикличность времени подвластны Фойресу и его детям-стихиям! Наш мудрейший Фойрес возвышается над временем. Он высится, подобно его огненным детям анкам, которые в доказательство власти над временем претерпевают вечные перерождения, сохраняя память о прошлых жизнях.

— И много ли фениксов ты видел?

— Вживую?

— Да…

— Увы, ни одного.

— А твои отец, дед, прадед? Не подумай, Дзаба, что я намерен оскорбить твоего бога. Нет, я отношусь к чужим верованиям с должным уважением, но возможно и такое, что анки остались только в легендах.

— Они живы! Это не сказки, Юлиан, — отозвался Дзабанайя, и его пьяный взор стал печален. — Просто анка не терпит людской род. Великие пророки говорили, что эти птицы покинули наш бренный подлунный мир и перенеслись в надлунный, вечный, где обитает наш Праотец Фойрес. Ты можешь увидеть их следы на небе. Ведь они стали звездами, и самые старые горят ярко, в то время как молодые пока только растут, а потому свет их слаб.

— А вот в Ноэльском графстве о звездах другого мнения.

— Какого? — Дзаба долил еще вина.

— У нас в Ноэле принята геоцентрическая система. Ее выдвинул еще две сотни лет назад у Ноэльского маяка астроном Бониан. Согласно ей, звезды движутся вокруг себя по малой окружности, эпициклу, и по большой окружности, деференту, — вокруг нас.

— Но что у вас тогда есть сами звезды?

— Шарообразные гигантские камни. И эти камни…

— Это невозможно! — перебил посол. — Почему тогда они не попадали все наземь? Как они держатся в воздухе? У них нет крыльев! Поэтому на небе точно живут анки, говорю тебе. Хотя часть из них, по преданиям, обитает еще и в Красных горах. Величественные создания, величественные… Иногда они спускаются к нам на землю. Вот, к слову, как ты объяснишь мне, что в небе порой вспыхивают звезды, а? Ну где твое объяснение?..

В смятении Юлиан качнул головой. Дзаба был учтив и улыбчив, когда дело касалось мирских дел, но стоило завести речь о богах, как в нем просыпался неистовый фанатик. С таким человеком, пока в его ножнах таится клинок, спорить опасно, и, будь Юлиан трезвее, он бы, скорее всего, и вовсе закончил эту беседу, деликатно переведя ее в другое русло. Однако сейчас он лишь упрямо мотнул головой и ответил:

— Ох, Дзаба, Дзаба. Необязательно же это фениксы.

— А иначе нечему! Хочешь объяснения? Вот, держи. Например, одна из таких птиц тысячу лет назад упала с неба, чтобы помочь нашему великому правителю, основателю Нор’Мастри. Ты читал балладу про короля Элго?

— Читал еще много лет назад.

Однако пылкого мастрийца этим заверением было не остановить. Он поставил свой яхонтовый кубок на стол и печально запел:

У входа в черное ущелье,

Где свет был тьмою похоронен,

Король без всякого веселья

Глядел туда, согнувшися в поклоне.

— О, тьма! — шептал он страстно. —

Ты страх мой и моя же смерть,

Но Инабус Мудрый громогласно

Велел ступить в твою скальную твердь.

Я проклят, злая тьма!

В угодьях буйствует чума.

Я проклят, злая тьма!

Дикарь на нас идет кишмя!

Один лишь путь есть у меня:

Войти в твои врата для поиска огня.

Пророк Инабус мне вещал той ночью,

Что если не порвет меня здесь тьма на клочья,

То выйду я с звездой в руках!

Звездой, что, падая сюда, горела в небесах.

Он снял тюрбан, халат упал к его ногам.

И сабля с изумрудами в навершии,

Как подаяние богам,

Легла в ущелие отмершее.

Элго во тьму ступил…

Песня тянулась долго, прекрасная и печальная. Дзаба пел о том, как юный король Элго вынес из злой тьмы анку, как позже вывел из той же тьмы свой народ и привел его к процветанию своим мудрым правлением.

Допев, Дзаба едва не разрыдался.

— Это будет священная война, Юлиан! Во имя великого отца нашего Фойреса! Разве мы не обречены на победу, когда нам благоволят силы свыше? Как послал он нашему королю в дни отчаяния Упавшую Звезду, так пошлет и в этот раз свой знак, чтобы выказать одобрение на сожжение земли неверных! Мы вырвем их сердца, перед этим заставив покаяться в том, что они бросили вызов нашим богам!

— Испокон веков все эти знаки при желании находят в каждом дыхании природы, лишь бы оправдать кровопролития, — вздохнул Юлиан. — Что северяне, что южане… И даже ноэльцы с их природными дюжами…

— Ты так говоришь, словно тебе не любы и твои боги!

И Дзаба вдруг замер. Только сейчас к нему пришла догадка, что он страстно пытался доказать существование бога Фойреса тому, кто не верил и в своего. От этой мысли он едва не вскрикнул:

— Погоди! Ты не веришь даже в своих ноэльских дюжей?

— Увы… — Юлиан печально улыбнулся.

После такого заявления Дзабанайя взглянул на своего собеседника как на прокаженного. Соседи его земель верили в разных богов, проливая кровь друг друга лишь за то, что вера их была различна. Но они верили, причем неистово! Юронзии поклонялись песчаным богам, окропляя пустыни своей кровью и уповая на славную жизнь после смерти. Сатрийарайцы приносили жертвы гарпиям, мечтая, чтобы те унесли их к Праотцам в небеса. Мастрийцы верили в общих Праотцов, но более всего любили Фойреса, а эгусовцы — Шине. Однако нигде и никогда Дзабанайя не встречал того, кто не верил бы ни в одного бога.

— Но почему?.. — прошептал посол пораженно. — Как можно не верить ни во что?

— Вот так. Не смотри на меня как на безумца. Хорошо! Я расскажу тебе одну историю, может, она прольет свет на мое видение. Когда я был ребенком, то дружил с Вларио, который был мне как родной брат. Отец Вларио служил жрецом и молился богу… то есть богам. И любил их всем сердцем. Он часто говорил, что боги всегда помогут тому, кто их чтит, исполняя заветы. А потом Вларио погиб вместе с его отцом-жрецом в огне, когда вспыхнул храм… — Юлиан умолк, вспомнив свою прошлую жизнь. Вспомнил он и родного отца, который тоже умер в том ужасном пожаре. — Но почему бог допустил, чтобы его почитатели погибли такой жуткой смертью в его собственном храме? Почему люди, неистово веря, умирают от голода, холода, демонов? Почему войны забирают жизни даже самых малых, которые еще не могут бога ни любить, ни ненавидеть? Я имел возможность путешествовать на Север, пусть и недолго… Я видел все эти ужасы и там, где властвует единый Ямес, и в землях, где чтут природных дюжей, и даже здесь. Мир везде одинаково жесток и страшен, Дзаба, и его ужасы не зависят от выбора божества. Так есть ли тогда эти самые боги?..

— Ах, ложные божества… — Дзаба выдохнул от облегчения. — Это все ложные божества, Юлиан! Твой друг и его отец молились неверным богам! Бедные люди, они были одиноки со своими ложными и лживыми богами… Заблудшие души… Истинно верить можно только в Фойреса. Фойрес чтит своих детей, но не обещает тем, кто любит его, все земные блага. Он не обещает сохранить их жизни или дать им привилегии. О нет, он мудр! Он дарит упокоение не телу, а прежде всего душе! Ты ведь одинок? Признайся! Одинок!

— Нет, я не одинок. У меня есть она.

— Кто? Кто она? — Затем мастриец догадался и протянул: — Ах, кельпи?!

— Да.

— А когда ты рядом с ней, ты счастлив?

— Да, — кивнул Юлиан и прикрыл глаза, ненадолго представив себя на берегу озера.

— А когда покидаешь ее? Так ли ты счастлив? — И Дзабанайя хитро поднял брови, желая этим вопросом поймать своего собеседника.

Однако Юлиан лишь нахмурился и пожал плечами. Ему было не привыкать к одиночеству: и из-за его сущности, когда опасно приближать к себе кого бы то ни было, и из-за того, что он привык быть один еще с детства. Но спорить с послом до победного у него желания не возникло: чувствовалось, что тот в вопросах веры не так обаятелен и мягок, как в других.

— Одинок. Вижу, что одинок! — так и не дождался ответа мастриец. — А если бы ты верил в Фойреса и внял мудрости его пророков, то на твою душу снизошла бы благодать. О, знаешь, я никогда не одинок, потому что даже брось меня в самую темную пещеру связанным по рукам и ногам… Даже в этой пещере, где не будет водиться ни единой души, я не буду одинок. Ведь со мной будет Фойрес! В моем сердце!

— Дзаба… ты… — Юлиан качнул головой.

— Опять не веришь. Хорошо, я докажу тебе! Теперь ты не оспоришь мое утверждение! Ты слышал о пророчестве Инабуса?

— Нет, — и собеседник устало вздохнул.

— Инабус из Ашшалы жил за четыреста лет до открытия магии и пророчил от имени Фойреса. Уже тогда он предсказал, что спустя четыре сотни лет род людской познает искру. А еще спустя шесть сотен лет искра разгорится в пламя и дитя Фойреса явится людскому роду, знаменуя великую войну, в которой умрет половина живого. Спустя четыреста лет травник Моэм создал первое заклинание огня! Это и есть искра! Вот что ты скажешь на такое предсказание будущего, а, Юлиан? Что это, если не пророчество истинного бога?

— Скажу, что если рассудить по-твоему, друг мой, то скоро явится знамение, дитя Фойреса, и грядет некая великая война, в которой умрет половина живого.

— Да! Война будет!

И мастриец пылко закивал, подтверждая, будто был готов прямо сейчас из-за стола ринуться пьяным, с саблей наперевес, на невидимого врага. Затем он продолжил, дыхнув вином:

— Подумай над моими словами и уверуй в Фойреса, пока он терпит!

— Я подумаю…

— Завтра же пришлю тебе писание Инабуса в переводе на рассиандский язык! Знаю, ты занят. Наш мудрый покровитель Илла Ралмантон делился со мной новостями о том, что ты теперь помогаешь майордому и взял часть дел на себя. Но писание Инабуса важнее! Найди время! У меня еще много дел, связанных с принцессой Бадбой, но, как только я закончу их, давай обсудим прочитанное!

Напор Дзабанайи Мо’Радши был так бесцеремонен и силен, что Юлиану пришлось согласиться с этим неистовым фанатиком, лишь бы тот отвязался от него со своими чертовыми богами.

— Ты прав, забот у меня много, — произнес Юлиан. — Однако я сделаю, что ты просишь. Присылай писание Инабуса, я займусь им.

Дзаба продолжал говорить, энергично размахивая руками, пока в конце концов не макнул рукав в теплый жир из-под кабана. Однако даже это не отвлекло его от усилий доказать собеседнику, что верить нужно только в одного из Праотцов. И Юлиан внимательно слушал, точнее делал вид, что слушает. Он снял графин со свежей принесенной кровью с подноса, принюхался и стал наливать себе, не заметив, что и советник пожелал выпить. Впрочем, Илла Ралмантон тоже был пьян. Он нервно отмахнулся от жалостливого лекаря, который умолял не принимать крови больше положенного, чтобы не раздражать и без того больной желудок, и потянулся к отодвинутому графину.

Беседа между Юлианом и Дзабой прервалась только тогда, когда справа грохотнуло: это советник, гремя костями, завалился под стол. Он спьяну не рассчитал силы, чтобы дотянуться до услужливо отодвинутого его же веномансером графина. К нему тут же кинулась толпа слуг. Иллу достали, отряхнули, пока он неистово чертыхался и грозил всем самыми страшными исходами их жизни: оскоплением, слепотой, дыбой, повешением. На его плешивую голову накрутили слетевший шаперон. Впрочем, сей конфуз так и остался незамеченным, потому что многие уже если не лежали под лавками, то гуляли по саду, пели и танцевали. Где-то рядом громко ударил об стол золотым кубком Гоголос, капитан гвардии и сын Рассоделя Асуло, а рядом с ним от неожиданности подскочил каладрий из управляющих архивом.

— За славную войну! — взревел Гоголос. — Черт меня возьми, следующий год будет хорошим! Я чую это, как волки чуют жертву!

Все вокруг, кто мог держать кубок, поддержали тост.

Мужи готовились пойти войной на Нор’Эгус, лишь бы не сидеть дома в четырех стенах. Уже заржавели мечи после последней войны за Апельсиновый Сад, цены на невольников подскочили до небес, а кошельки вояк опустели. И все жаждали наживы, крови и рабынь. Нор’Эгус был силен. Нор’Эгус имел зубы. Однако Нор’Алтел, его роскошный и великий город, сулил всем несметные богатства, и мысленно все уже врывались в дома, насиловали женщин и выгребали сокровища. Весь вечер и половину ночи аристократия отмечала скорое начало войны и пила, пока не попадала под лавки, танцевала, пока не отнялись ноги, и голосила песни, пока не оглохла и не осипла от собственного пения.

А позже, когда полная луна выкатилась из-за облаков и осветила дворец, все те, чьи силы еще позволяли встать, покинули зал. Толпа под присмотром магов и стражи миновала анфиладу коридоров, пока не вышла с восточной стороны дворца во внутренний сад. Густой и дремучий, он упирался своей главной тропой в реку Химей. Вдоль тропы, окаймляя ее, стояли статуи, воздвигнутые королям и великим чиновникам. В ночи пели птицы, а в свете сильфовских фонарей бились мотыльки.

Дворец нависал над вышедшей толпой, которая немного протрезвела от свежего воздуха.

Илла Ралмантон шел и качался от усталости, засыпая на ходу. Юлиану пришлось идти сбоку на случай, если вдруг старику поплохеет, а камердинер и слуга окажутся неловкими. Когда советник проходил мимо белокаменных статуй, он ненадолго замер и о чем-то задумался, впиваясь хмельным взглядом в своего предшественника, Чаурсия. Уж не о том, удостоится ли он сам чести стоять в саду?

За толпой следом явились музыканты. И стоило им запеть нежную мелодию, как вдруг от места на земле, вокруг которого собрались маги, выросло в небо могучее иллюзорное дерево. Оно качалось на ветру, блестело и мерцало всполохами белого света, слепило. Дерево стремилось к небесам. Вот оно переросло башню ратуши, зачем Ученый приют и, наконец, Коронный дом. Крона его накрыла собой Золотой город. Маги пыхтели, шептали заклинания, которые сливались в хор, а волшебный платан вдруг распустил цветы. И оттуда вылетели искрящиеся красным пламенем фениксы. Они слились в огненном танце, который закрутился вихрем. Ш-ш-ш-ш — и с шипением, напоминающим всполохи пламени, фениксы воспарили в небеса, где и растворились. Иллюзия пропала, а чародеи-иллюзионисты побледнели и пошатнулись.

Знать неистово закричала, пьяная, завопила из последних сил и после звонкого голоса Вестника вернулась под своды дворца.

Кугья прошла на удивление миролюбиво, и сколь бы Юлиан ни переживал, но, кажется, во дворце пока все было спокойно.

Перед рассветом старик Илла с трудом вполз в носилки, где и захрапел на подушках, прижимая к себе трость, как дитя. Пока паланкин несли к дому, Юлиан думал о своей жизни, о красотах Юга и сам того не заметил, как едва не задремал. Когда серо-розовая, еще не зардевшаяся румянцем полоса света расчертила горизонт, два вампира уже спали в своих спальнях без задних ног.

Глава 16. Генри и Ярвен

Аутерлот-на-Лейсре. 2154 год, осень

День в банке, этом низком и растянувшемся на весь квартал учреждении с запахом бумаги, чернил и монет, был хмурый. Череда тех, кто хотел обменять элегиарские сетты на северную монету, не заканчивалась, несмотря на скверную погоду. За окнами хлестал ливень. Банкирский дом Ярвена встречал всех стуками печатей, скрипами пера и громыханием лавок, с которых подскакивали. Пахло и заплесневелой древесиной — крыша учреждения протекала.

За порог из-под шумящей завесы дождя ступил мужчина. Нельзя было распознать ни герба на нем, ни лица, ибо только седая щетина торчала из-под глубокого капюшона. Путник огляделся, грязный с головы до пят, он три недели не слезал с лошади, давая ей лишь короткий роздых.

Никто не обратил на незнакомца внимания: ни поверенные, ни счетоводы, ни менялы. Все были заняты своими денежными вопросами. Поэтому Филипп подпер плечом стену и некоторое время наблюдал за творившейся суетой.

Наконец, судя по деловой походке и дорогому костюму, в зал спустился один из поверенных Ярвена. Поверенный, которого звали Дор Листонас, проверил работу юного писаря, затем склонился над матерым работником, который чем-то возмущался и тарабанил кулаком по столу. А после, убедившись, что работа идет как должно — размеренно и монотонно, — вернулся сквозь шумный зал к лестнице и снова исчез на втором этаже, где и жил.

Филипп направился следом. Но путь ему преградил один из помощников, замахавший перед графом руками.

— Куда это вы, милейший? Туда нельзя! Вам размен нужен или заем?

— Я по важному делу. Прочь с дороги, — холодно ответил Филипп и смерил парня-помощника таким уничтожающим взглядом, отчего тот сразу же ссутулился.

— Но… Но господин Листонас не принимает… Погодите, погодите, да куда вы!

Однако Филипп уже поднялся по лестнице, не глядя на снующего помощника, прошел коридорчик и остановился у двери, за которой шумел Листонас, перебирая бумаги. И не успел никто ничего сделать, как граф уже вошел внутрь и заперся на засов. Там он взял стул и сел напротив поверенного.

Листонас оторвал взгляд от документов.

— Я не принимаю.

— Примешь, уважаемый, — качнул головой граф.

Он достал из-под полы плаща тугой кошель и кинул его на стол. Листонас недоверчиво развязал шнуры. Внутри кошелька он увидел золото, затем нахмурился, высыпал монеты, и лицо его вытянулось, когда обнаружилось, что и на дне тоже золото.

В дверь неистово застучал помощник. Банкир посмотрел через плечо графа и громко крикнул:

— Я занят!

Стук прекратился. Раздались удаляющиеся шаги. Отодвинув в сторону толстую долговую книгу, Листонас услужливо улыбнулся своему чрезвычайно богатому гостю.

— Я вас слушаю, — сказал он. — Какая судьба привела вас в банкирский дом Ярвена? Как к вам обращаться, милостивый господин?

— Насколько я знаю, этот банкирский дом основной, через него проходят записи всех поступлений? И здесь же ведется учет по другим городам?

— Да, вы правы.

Больше Листонас ничего не сказал, ибо незнакомец его насторожил: не представился, одет в добротные ткани, осанка ровная, глаза холодные, пропах лошадьми, железом и потом. Точно знатный, а не грабитель, которому посчастливилось поживиться за чей-то счет на тракте. Явно прибыл издалека, ибо говор северный, твердый. Но кто конкретно? А может, из Цветочного дома Ноэля, подумал Листонас. Уж не проверяют ли его?

Филипп вцепился в него ответным взглядом, и от этого Листонасу сделалось дурно, ибо он, вампир опытный и немолодой, знал, что с таким взглядом могут убивать. Стараясь выглядеть достойно, поверенный опустил глаза, сложил руки на животике и откинулся в кресле.

— Так что вас интересует?

— Мне нужно знать об отношениях между Ярвеном и графиней Мариэльд де Лилле Адан, — сказал Филипп. — А точнее, между их банками. Расскажи об этом.

— Ах, об этом… — Листонас почесал оплывший подбородок. Значит, незнакомец не из Ноэля. — Мы мало дел имеем с Ноэльским банком, или, как его называют, Цветочным, хотя его подразделений здесь как чертят в амбаре. Но да… — банкир уронил алчный взгляд на мешок с золотом, понимая, что это предназначается ему в качестве взятки. — В последнее время наш господин Хиамский ведет с ним дела…

И Листонас замолк, вспоминая, что все эти сделки Ярвен проворачивал тайно. Может ли это быть проверкой со стороны его господина? Однако в кошеле чересчур много золота, и это никак не похоже на столь мелочного Ярвена.

Филипп понял опасения Листонаса и снова сделал властный жест рукой, указав на кошель. Граф часто имел дела с банкирами в своем графстве, а потому продажную породу ростовщиков чувствовал и понимал. Он не стал использовать грубую силу, а решил просто купить ответ у одного из помощников Ярвена Хиамского. И оказался прав, ведь Листонас, мысленно подсчитав содержимое мешочка, уже понял, что даже если придется бежать, то он с семьей будет безбедно существовать на это золото всю жизнь. А ведь его измену могут и не раскрыть.

— Так говори, чего умолк? Или пойду к другому поверенному, в Глеофию.

— В Глеофии об этом не ведают, господин, — очнулся от раздумий Листонас. — Только я знаю! Да, да, господин Хиамский ведет дела с Ноэлем вот уж лет пять, наверное. Доселе никаких операций друг с другом мы не совершали, но тогда, под ночь, явился мужчина. Представился посредником Мариэльд де Лилле Адан.

— В каком году это было? Конкретнее.

— В 2148, — Листонас задумался. — По весне, до праздника Аарда, точнее не скажу.

Филипп кивнул, требуя продолжения.

— Так вот, тогда господин Хиамский был здесь, на втором этаже в своей комнате. Он периодически навещает нас, проверяет журналы, счета. И они долго говорили с этим посредником, но письменных соглашений никаких не подписывали. А спустя полгода прибыл тот же посредник, но уже с охраной. Прибыл по осени, но не сюда, а сразу к дому хозяина. Я узнал, что подвезли ларцы с золотом.

— Много?

Листонас кивнул.

— Я бы сказал, очень много, господин.

— Какова точная сумма?

— Мне неизвестно… Говорю же, привезли тайно к дому господина Хиамского. Но перед этим он заставил меня заняться его счетами, и я связался с его личным слугой Бадномером, а тот все о привозе золота и рассказал. И даже имя гостя назвал. Вот имя я-то и вспомнил — им тот поверенный ранее представлялся. В журналы доход никуда не вносили, и больше упоминаний о золоте не было, по крайней мере в формате поступления от Ноэльского банка. Но буквально через пару месяцев хозяин открыл подразделение в Глеофии. А еще отослал Барьена — это другой поверенный — на Юг. А это, как вы понимаете, стоит очень больших денег, господин.

— Ярвен открывает подразделения на Юге?

— Пытается, да. Однако тамошние банкиры не очень приветливы к нам, северянам. А еще корона Элейгии облагает нас дополнительными пошлинами. Но там назревает война, а где война, там займы, и Ярвен полагает, что сможет отыграться на процентах.

— Почему он не дает займы Глеофу? Глеоф тоже воюет.

— Ах, война Глеофа проводится, насколько я знаю, за счет графини Мариэльд де Лилле Адан. По крайней мере, между нами, банкирами, ходят такие слухи.

— Так это слухи или точная информация? Говорите прямо, в денежных делах слухов не бывает.

— Это точная информация… Ноэль оплачивает императору Кристиану войну со Стоохсом, оплачивает наемников, оружие, коней, фураж, провиант. Поверенные Ноэля обосновались в Мечном замке и потеснили других банкиров, то бишь там денежная целина ими уже вспахана. По этой причине Ярвен и пошел на Юг, думая, что там будет свободнее. Но вот что я вам скажу, господин… Там, на Юге, Ярвену тоже будет нелегко, ибо рука Ноэльского банка теперь простирается и туда.

— Так Ноэльский банк оплачивает и войну на Юге? — удивился граф.

— Войны там еще нет, но обязательно будет. Элейгия точит ножи, а ножи, как известно, стоят золота. Барьен докладывал мне в письмах, будто бы случайно встречался в Элегиаре с представителями Ноэльского банка. Не просто так им там быть, знаете ли. Они, как хищники, рыщут в поисках жертвы… Будьте уверены, Ноэль платит за войну и на Юге, и на Севере! Им это по кошельку.

Видя, что незнакомец, который так и не назвал своего имени, одобрительно умолк, Листонас решил, что золото почти в кошельке. И, как человек самолюбивый, считающий, что безупречно разбирается в своем ремесле, он позволил себе вывалить на щедрого просителя все, что знал. Листонас рассказал обо всех значимых операциях своего господина, рассказал о быте Ярвена Хиамского и том, как выстроена структура его банковского дела. Он говорил и говорил, а гость молча слушал, пока не воцарилась тишина. Чуть погодя доверенный Ярвена, вцепившись взглядом в кошель с золотом, осторожно спросил:

— Вас еще что-то интересует, уважаемый? Я к вашим услугам.

— Да. Встречался ли твой господин с кем-нибудь из подобных ему?

— Ах, это… Вы про особенность моего господина?

— Да.

— Не припомню таких встреч, кроме как с Генри, который сейчас живет с ним.

— А вел ли Ярвен переписку с кем-нибудь? С кем-нибудь общался? Или Генри?

— Такого не знаю. Ну, Генри хвалился, что некая графиня в Йефасском замке удостоила его общением, интересовалась здравием, его историей жизни.

— Как вообще он себя чувствует?

— Нормально, наверное, господин. Генри из той категории, что… Ну, кхм… Ему всегда хорошо, и в грязи, и в роскоши. Сложно сказать.

— Скажи как думаешь.

— Блаженный он! Сам вампир, но сердце как у отменного добряка-человека. Все время возится, лечит всякую шваль в храме Ямеса. Ни бронзовичка не берет. Не пеклись бы о нем, помер бы в нищете с голодухи, но у него высокие покровители — и потому живет. Мы-то народ простой, что уж там, живем для себя, а вот Генри блаженный. Жизнь бы отдал за благое дело, если бы оно того стоило.

— Понятно, — сказал Филипп и поднялся. — Где сейчас этот Генри?

— Он с утра до ночи в храме Ямеса, там его всегда и найдете.

Листонас подгреб кошель к себе и посмотрел, как незнакомец безо всяких прощаний поднялся, развернулся и покинул кабинет. Тогда банкир счастливо выдохнул и, ликуя, спрятал золото. А Филипп вернулся на постоялый двор, где снимал комнаты, чтобы переждать ливень и переодеться.

* * *

Распогодилось. Осенний дождь омыл брусчатку улиц, поутру заблестевшую в лучах солнца. Наступали холода с севера, и свежие порывы ветра бились об дома.

Пока солрагцы спали мертвым сном после долгого путешествия, от которого окаменели их задницы, Филипп с рассветом уже посетил общественную баню. На постоялом дворе, где он жил, паж Жак подготовил для него выходной костюм, и граф, укрыв гербовые отличия под суконным плащом, собрал седые волосы в хвост и энергичным шагом направился к храму Ямеса. Храм Ямеса стоял у реки Лейсры в небольшом городке Аутерлот-на-Лейсре, который располагался в одноименных владениях барона Аутерлотского. С заднего двора храма к воде тянулась вереница прислужниц с тазами и ведрами для стирки. А где-то поодаль, за деревянной оградой, ловили рыбу местные, кутаясь в тряпье от осеннего мерзкого холода.

Филипп миновал небольшой рынок, направился к побитым временем ступеням храма, оглядел высокое серое здание со стрельчатыми арками и вошел внутрь. Там царил сумрак. Храм разделили каменными перегородками, оставив под потолком единую для всех комнатушек пустоту. В главном зале жители города совершали подаяния Ямесу, укладывая на молитвенный алтарь снедь и глиняную утварь.

Щуплый, но бойкий жрец Ямеса, с проведенной через все лицо чертой, читал молитвы, касаясь каждого склонившегося божественным жестом. Зычный голос отдавался эхом под сводами храма и во всей своей громкости и чистоте долетал до лежащих в соседней комнате больных.

К Филиппу устремилась с подносом для подаяний одна из служительниц, спрятавшая свои серые косы под чепцом. Но, увидев, что незнакомец с пустыми руками, женщина нахмурилась. Филипп прошел мимо нее, принюхавшись. Среди прогорклого запаха свечей, дыма, снеди и раболепия верующих он различал явственный запах вампира.

— Где ваше подая… — И служительница умолкла, когда ее пронзили холодным, презрительным взглядом.

Филипп отодвинул полог льняника, служившего дверью, и попал в другую комнату. Там, по-над окнами, на узких дощатых кроватях, прибитых к земле, лежали больные, прокаженные и калеки. Между ними сновали жрецы, разнося часть снеди, принесенной людом на молитву.

Одним из таких жрецов был Генри — некогда безымянный мальчик из Тазутта, который встретил Зостру ра’Шаса и поступил в академию целительства.

Хотя Филипп и видел Генри впервые, но сразу отметил, как он похож на молодого Базила Натифуллуса, управителя замка Брасо-Дэнто, стройным телом, оттопыренными ушами, улыбчивостью и угодливостью. Разве что лицо его было не овальным, а треугольным. И сияло чистотой и благородством, как у Уильяма, когда тот окреп в замке Брасо-Дэнто. Нахмурившись от такого совпадения, граф пошел к Генри.

— Лежите и не бередите рану. Вы поняли? — улыбался Генри, накладывая бинты на ногу угодившего в расщелину в лесу охотника. — Пейте настойку на белене и белом маке, это снимет боль. Все у вас заживет. Отлежитесь до праздника урожая. Главное, молитесь, молитесь богу нашему, и он воздаст вам за любовь к нему.

— Спасибо вам. Добрейшей души вы человек, — кивал довольно охотник.

Генри уловил движение за своей спиной и обернулся. Над ним нависал Филипп фон де Тастемара. Однако Генри с ним не был знаком, поэтому только и смог, что замереть в ожидании.

— Здравствуйте, — тихо сказал он. — С кем… С кем имею честь встретиться?

— Граф Филипп фон де Тастемара, — сдержанно улыбнулся гость.

И Генри, чрезвычайно удивившись, подскочил с дощатой койки и тут же подал ему руку.

— Надо же! Вы здесь! Я так рад с вами познакомиться, ваша светлость! Белый Ворон! Наслышан о вас, о ваших битвах и богатстве края. Я никогда не был в Солраге, но это дивные земли, судя по рассказам… Пышные нивы, мудрая порода воронов, гнездящаяся на острой скале у Брасо-Дэнто, и вороньи всадники!

— Да. Я тоже рад познакомиться, Генри. И хочу пообщаться с тобой.

— Так садитесь. Подвиньтесь, пожалуйста, больной!

Генри плюхнулся назад, на край койки с раненым охотником, жадно слушающим весь разговор, и похлопал рукой по свободному месту. Филипп от такой простоты даже растерялся. Увидев смятение на лице графа, Генри, а точнее уши его, оттопыренные и большие, вспыхнули пунцом.

— Да что же это я… Давайте вон на ту койку сядем, пустую.

— Я хочу пообщаться с глазу на глаз. Пойдем прогуляемся, Генри.

— Ах да, простите!

И Генри, вскочив, поплелся за стремительно удаляющимся Тастемара. Когда он попал в главную залу, молитвенную, то осенил себя знаком Ямеса и негромко бросил служительнице, что скоро вернется. Затем нагнал Филиппа, стараясь подладиться под его энергичный шаг. Граф шел к берегу, минуя растянувшуюся цепочку идущих к реке и от реки женщин с тазами. Вот они вдвоем преодолели невысокую каменную оградку, прошли малую рощицу из берез, и Филипп замедлил шаг, чтобы не набрать на сапоги грязи.

— Вы, наверное, к господину Хиамскому явились? — стеснительно улыбнулся Генри. — Так его, увы, нет. Уехал в Глеофию проверять подразделение.

— Понятно. Да, я хотел поговорить с ним, заехав по пути следования к товарищам, — сказал Филипп. — Но раз Ярвена нет, то познакомлюсь с тобой. Как ты, привык к бессмертию?

— Да. Почти пять лет прошло, господин… Поначалу мучила сильная жажда, и приходилось господину Хиамскому покупать в тюрьме для меня по два-три смертника в месяц. После года стало проще, и я спокойно смог посещать храм. Сейчас служу господину Хиамскому, а когда его нет, то нахожу занятия при храме. Молюсь сам и помогаю тем, кто молится единому отцу нашему.

Филипп нахмурился, рассматривая сияющее лицо Генри. Уж слишком тот напоминал ему Уильяма простотой, чистотой души и отсутствием злых помыслов. А то, что Генри был добряком, читалось на его челе. И судьба у обоих схожая, думал граф. Оба лишились родителя в раннем возрасте, оба из простых, но умных и трудолюбивых. И если исключить, что Генри — вампир и срок его жизни удвоен, то и возраст Уильяма и Генри одинаков, ибо Генри примерно шестьдесят лет, что в переводе на человеческий около тридцати. Оба они настрадались в свое время, оба склонны к самопожертвованию, разве что пошли они разными путями. Из-за кельпи Уильям отрицает все божественное, и оно не укладывается в его образ жизни, в то время как Генри не видит себя без служения. Эта их поразительная схожесть Филиппу совсем не нравилась. Генри же, увидев, что Белый Ворон пристально разглядывает его, засмущался, и его уши снова вспыхнули багрянцем.

— Так что же, обо мне да обо мне. А как вы, господин Тастемара, поживаете?

— Неплохо. К тебе заезжал Горрон де Донталь пару лет назад?

— Ах, великий Элрон Солнечный, правитель почившего Крелиоса! — вспыхнул Генри, радостный оттого, что ему довелось пообщаться с таким великим существом. — Да, был! Они долго толковали с господином Хиамским, запершись. Меня тогда отослали.

— Когда он был?

Генри задумался.

— По весне 2151 года, кажется, незадолго до дня Аарда.

— И о чем вы беседовали с Горроном?

— О разном. Элрон Солнечный… Он…

— Сейчас его зовут Горроном. Не стоит упоминать деяния прошлого.

— Да, вы правы! Господин Донталь тогда посидел со мной, мы много беседовали о смысле бытия, о моей жизни. Элрон… То есть господин Донталь, кхм… Он очень интеллигентный вампир, я таких нечасто встречал. Очень деликатен! И благодаря дару мнемоника весьма сведущ в медицине, был знаком даже с моими книгами о целительстве. Я вообще очень рад, что мне выпала такая честь оказаться среди вас, достойнейших!

— После тебя куда Горрон направился?

— На Юг, ваше сиятельство! Деталей не раскрывал, поэтому точно не знаю. Якобы его поездка связана с поручением самого господина Форанцисса. Но не того я полета птица, чтобы совать свой нос в такие дела, сами понимаете.

Филипп еще немного порасспрашивал Генри, этого простого мужчину, сохранившего в свои, как оказалось, шестьдесят семь лет юношеское умение удивляться и по-детски восторгаться. Двое бессмертных до полудня просидели у берега реки, наблюдая за пробегающей мимо ребятней, суетливыми женщинами и занятыми рыбаками. Генри поведал всю свою жизнь, и с каждым сказанным словом графу казалось, что говорит он с двойником Уильяма, разве что еще более наивным и простодушным. Тот же взор, та же вежливая манера речи. И Филиппу становилось не по себе, что два дара в одинаковом возрасте получили два столь похожих друг на друга мужчины. Встреться Уильям и Генри, они бы точно завели дружбу, найдя много общих тем, напряженно думал граф.

— Так ты сейчас, получается, целиком на содержании Ярвена? — спросил Филипп.

— Я… Да, увы, господин Тастемара. Я ничего не беру с нищих за лечение, а богатые платят, но они ко мне захаживают не так часто, так что, выходит, моя деятельность, как любит выражаться господин Хиамский, убыточна. Да, господин Хиамский выплачивает мне немного даренов ежемесячно, и его швеи обшивают меня. Но я стараюсь не досаждать господину. Право же, он занятой вампир, деловитый и умеет считать деньги.

«Да, деньги он точно умеет считать», — усмехнулся про себя Филипп, разглядывая неказистый табард целителя. На тканях для Генри явно экономят, а он позволяет с собой так обходиться из скромности, считая, что заслужил и так слишком много. Кого-то это Филиппу напоминало, и граф нехотя и горько усмехнулся, почесывая обросший густой щетиной подбородок. В душе у него разлилась печаль, которая сменилась волнением. Зачем эти двое нужны Мариэльд?

Он вполуха слушал целителя, скользил взглядом по его скромному одеянию, лишенному украшений, кроме браслета, плотно сидящего на запястье, и думал, что делать.

Целью поездки Филиппа был сбор доказательств. Да, доказательства все были нематериальны, но графу достаточно и их: разговора с императором Кристианом, а теперь еще и с Листонасом, который подтвердил финансовые взаимоотношения Ярвена Хиамского с Мариэльд де Лилле Адан.

Теперь в планах графа было отправиться к своим товарищам, которые смогли бы убедить Летэ фон де Форанцисса испить крови Филиппа под действием Гейонеша. Гейонеш считался позорным обрядом, и его применяли только в исключительных случаях, в основном против изменников и убийц старейшин. Гейонеш распахивал душу и мысли перед всеми выпившими крови, обнажал страхи и пороки, которые многие бессмертные скрывают из-за стыда. Не имея больше возможностей, Филипп был готов обнажить внутренние язвы перед Летэ, лишь бы он увидел то, что видел граф. Лишь бы стало понятно, что Мариэльд — обманщица. Лишь бы помогли вернуть Уильяма до того, как планы на его счет приведут в исполнение.

Наконец Филипп кивнул и поблагодарил Генри за приятный разговор.

— Передавай Ярвену мои приветствия, — сказал он.

— Как только вернется. Но он обещал вернуться нескоро, как уладит работу подразделения в Глеофии. Я даже не знаю когда. Не мое это дело…

— Хорошо. Прощай, Генри. И пожалуйста, будь осторожен.

Филипп энергичным шагом покинул берег речушки, а Генри заторопился к храму, где его ждало призвание, которому он отдал всю жизнь. И когда граф скрылся за лачугами, теряясь на улочках Аутерлота-на-Лейсре, целитель улыбнулся. Ему понравился статный и благородный Филипп фон де Тастемара, и Генри, остро чувствующий благородство в чужих сердцах, как родной отклик, задумался. Уж не обманчивы ли слухи, которыми оброс граф? По словам многих, он просто упертый вояка. Но сколь же много мудрости и усталости было в синих глазах Филиппа.

И когда Генри шел с этими терзающими душу мыслями, как несправедлив мир, браслет на его руке вдруг задрожал. Задрожал столь болезненно, что Генри дернулся, беззвучно вскрикнув оттого, что мерзкая боль расползлась по плечу, отдала звоном в оттопыренные уши. Генри уже не раз приходил к мысли, что источником страданий становится этот браслет, подаренный Ярвеном, его опекуном. И если поначалу целитель не снимал эту мерзость по причине вежливости, поскольку питал к банкиру теплые чувства, то со временем браслет будто вовсе уменьшился в размерах. И теперь от него никак не избавиться, не отрубив руку.

Право же, Генри привык к побоям, к боли — это неотъемлемый атрибут обучения в академии Влесбурга, но правильно ли рубить руку, чтобы избавиться от столь душевного подарка? Да и как ему лечить больных одной рукой? И как потом объяснить, что вторая отросла заново? И Генри терпел, хотя боль с каждым разом усиливалась. Ухватившись за подрагивающее на запястье украшение, точно такое же, как на руке Юлиана, он пошел, пошатываясь, к храму.

Глава 17. Ольстер Орхейс

Бофраит. 2154 год, осень

Там, где величественная река Бофор собиралась с силами из двух рукавов в один и вливалась в залив, проживал в небольшом поместье Ольстер Орхейс. Приходился он ярлу Бардену, хозяину Филонеллона, дальним родственником, праправнуком его брата, уже с тысячу лет как сгнившего среди скал. В отличие от своих могучих родичей из племени филлонейлов, Ольстер был вполне себе миролюбив нравом и меча не обнажал, доколе его совсем уж не допекут. Спокойный, вдумчивый, он всегда поддерживал род Тастемара в память о далеком прошлом, когда ему доводилось обитать у своего родича и соседствовать с Перепутными землями.

И хотя Ольстер за тысячу лет успел пожить и в Глеофе, и в Гаивраре, и даже в почившем Астерноте (нынешней Имрийи), Филипп все равно рассчитывал на его поддержку.

Зато гвардейцы, отбившие задницы за долгое путешествие, рассчитывали прежде всего на отдых. Не жалея ни их, ни коней, ни себя, Белый Ворон умудрился доехать по размытым дождями дорогам в Бофраит всего за месяц. Добрался он туда, однако, обляпанный с ног до головы грязью, с промоченными и уже давно прелыми вьюками, по которым расползлась гниль. Из-за выпитой в грязном озере воды одного дизентерийного гвардейца пришлось оставить в ближайшем городке, второй вывихнул руку, поскользнувшись, а третьего облепила какая-то сыпь, и он теперь ехал на лошади, почесываясь.

И вот когда вдали показалась река Бофор, подле которой у небольшой рощицы находилось поместье Ольстера, все солрагцы радостно выдохнули и приободрились.

— Слава Ямесу! — зашептал довольно Хортон. — Отдохнем, поедим. И погода дрянная, не дело это, в сезон Лионоры пускаться в такое странствие. Кони грязи по седла набрали.

— Тише ты, — шикал в ответ Гортый. — Значит, так надо, коль едем!

— Так там, на севере, в Стоохсе, Глеоф остался буянить. Почто ж мы его там оставили? А вдруг вернемся, а Брасо-Дэнто уже не наш? Куда наш господин прыти-то дал?

— Умолкните оба!

Лука Мальгерб прикрикнул на двух гвардейцев и бросил взгляд на едущего впереди графа. Его отец, старик Рэй Мальгерб, перед отъездом шепнул сыну, кем является по своей природе их хозяин, а потому Лука понимал: их всех прекрасно слышат, а все услышанное мотают на ус. И действительно, двигаясь на добрых тридцати васо впереди, граф вдруг обернулся и посмотрел в хвост растянувшихся вереницей всадников. Все мигом захлопнули рты и втянули головы в плечи. Кто-то зачесался, страдая от грязи и вшей. Вид у всех был грязный-прегрязный.

Наконец показалась трехлучевая развилка. Однако, вместо того чтобы поторопить коня к ясеневой рощице в золотой листве, Филипп замер. Вскинув ладонь, он отдал приказ остановиться. Затем вслушался, склонил седую голову. И вдруг выхватил клинок из ножен.

— Слуги остаются здесь! Отряд, копья готовь! За мной!

— Копья готовь! — отозвался громким эхом Лука, надевая шлем.

Солрагцы достали притороченные к седлу шлемы и копья и пустили уставших лошадей рысью. Перед верховыми вырос пригорок, на котором лежали поваленные давеча ясеньки, а уже из-за него долетали звуки битвы: ржание коней, лязг оружия и крики. Филипп шенкелями сдавил бока своего вороного, требуя от того найти в себе силы для стремительной атаки, и понесся на вершину холма, петляя вдоль уложенных бревен. За пригорком открылась окруженная кустами и ясенем поляна.

На поляне шел жаркий бой. Порядка полусотни человек с копьями и дубинами кидались на обороняющихся, которые прикрывались обозами. В центре сражения, подле телеги с мебелью, на коне сидел рыжебородый полный мужчина в кольчуге. Он люто размахивал длиннющим двуручным мечом, и размахивал играючи, опрокидывая наземь раскроенных надвое противников. Те пытались сбросить его с коня в грязь, но толстая лошадка хрипела и кусалась, однако врагу не давалась.

— За мной! — крикнул Филипп. — Убить нападающих!

И он пустил коня по пологому холму в гущу битвы. Граф вошел в нее, крутясь в седле и раздавая сильнейшие удары клинком направо и налево. Нападавшие закричали, обернулись и увидели верховых, пусть и грязных, пусть и уставших, но в полных доспехах, на хороших конях и с оголенным оружием.

Рыжебородый вскинул голову и довольно осклабился, сверкнув клыками.

— Филипп! — закричал он. — Дружище! Вот кого не ожидал увидеть!

Рассмеявшись и смахнув пот рукавицей, Ольстер заторопил толстенькую лошадку, на которой сидел, и перешел от обороны к нападению. С воинственным криком на Хор’Афе и старом филлонейлонском, который уже давно был не в ходу, он с новой силой начал рубить неприятелей. Теперь настала их очередь защищаться. Воздух задрожал от звона мечей, от ломающихся копий и хрипов лошадей. Одного солрагца стащили с седла и забили до смерти дубинами, а другого, на которого уже навалились трое, спас Лука Мальгерб. Он храбро протаранил конем толпу, растоптал одного пешего врага и прикрыл гвардейца, пока тот не запрыгнул в седло.

— Они отступают! — закричал Лука. — А ну, добьем их, братцы!

И гвардия вместе со слугами рыжебородого Ольстера понеслась вслед за убегающими, утопающими в грязи. То тут, то там свистели удары, пока наконец над поляной не повисла тишина. Затем и ее прервали победные возгласы. Сорок три трупа неприятеля стали грабить, оставив голыми на радость воронам и чертятам, а своих погибших позже похоронили под ясенями. Филипп потерял только одного гвардейца, а у Ольстера Орхейса полегло больше двух десятков слуг.

Помещик Ольстер, этот миролюбивый детина, соскочил с мохнатой лошади, уложил двуручный меч в обоз и сгреб своего товарища в медвежьи объятья, от которых тот, впрочем, даже не поморщился.

— Ох, Филипп, дружище! — улыбнулся он от уха до уха.

— И тебе здравствуй, друг. Вовремя я, видимо, явился?

— Не то слово! Удружил так удружил!

— Чем же ты не пришелся по нраву местной знати?

Филипп склонился над убитыми, чтобы рассмотреть нашивки с гарпией в трех лентах — герб барона Бофровского.

— Расскажу по дороге. Вижу, ты ищешь отдыха, как и твои люди, но нужно как можно скорее покинуть Бофраит, а после заночуем где-нибудь да передохнем. Только дай моим слугам поесть. Уведи своих людей из рощи на время.

Когда Филипп по-молодецки запрыгнул на коня, из груди всех солрагцев вырвался невольный стон отчаяния и усталости. Кони их развернулись и, меся грязь, уныло поплелись назад, пока слуги Ольстера Орхейса, будучи все вампирами, устроили на поляне пиршество, чтобы напиться крови на месяц вперед.

Чуть погодя из рощицы медленно выехали с десяток повозок с лошадьми, запряженных цугом. Посуда, мебель, ковры, гобелены — все это, промокшее из-за недавнего ливня, тащилось на север, где уже зрела зима. Филипп подъехал к Ольстеру, стремя в стремя, оглядел того и заметил, что рубленые раны под высоким воротником вампира не из этого боя, а из другого. Часть прислуги, идущей вдоль обозов, тоже была ранена не сегодня: у кого-то были замотаны руки, кто-то плелся с пробитой головой.

— Это не первое нападение? — спросил Филипп.

— Да, не первое, — отозвался Ольстер на Хор’Афе. — Атаковали двумя ночами ранее полсотни голодных и охочих до наживы псов во главе с двумя шакалами, жаждущими нечто большее. Ох, тяжело, Филипп, очень тяжело стало в последнее время. Магия и демонический язык проникают сюда с Юга, и все больше людей сведущи в том, что мы не рождаемся бессмертными, а становимся ими.

Он тяжко вздохнул.

— Доселе я платил дань местному барону Бофровскому, как платил и его предкам. Но власть сменилась, и на эти земли пришли ученые люди с Юга. Предоставили свои услуги сначала барону, потом, с его ведома, и местному королю. Как обычно бывает, стоит узнать, что ценность можно прибрать к рукам, так сразу появляется много охочих до нее. Ко мне стали проникать поначалу засланцы, разнюхивающие, обыкновенный ли я вампир или нет. Затем, разузнав все у слуг, они перешли к более активным действиям.

Ольстер усмехнулся и пригладил рукавицей пышную огненную бороду.

— Звали меня сначала к барону, а когда молва дошла до дворца, то и к королю. Приглашали, мол, по-дружески. Затем требовали явиться в столицу по неуплате налогов, якобы для разъяснения. Дубоумы! А чуть погодя, Филипп, вломились ко мне посреди ночи два рыцаря, Олшор де Башелью и Жедрусзек де Башелью, с полусотней рубак. Они, дескать, местная власть, потребовали сначала громким словом, чтобы я пошел с ними, потом попытались силком утащить из дома. Моих тогда полегло с два десятка, но мы их почти всех забрали! Не стал я уже дожидаться, когда в мои владения явится целое королевское войско. Сам понимаешь…

— Да, друг мой, понимаю. Стало быть, ты к ярлу Бардену направляешься? Раз он в спячке, то пока будешь заниматься хозяйством?

— Верно ты все понял, Филипп, верно. Барден в последние годы подсдал. Он давно просил меня, чтобы я вернулся, боялся спускающихся с гор старших вервольфов. Те отчего-то осмелели, начали плодиться, что крысы. Вот он и обижался, что я не подсобляю, а я все к теплу тяготел и не соглашался. Не по нраву мне голые скалы, чернота ущелий да всего лишь три месяца оттепели. Мне речушки нравятся, Филипп, живые, веселые, и чтоб зелень шелестела… Да не сосны, а светлые ясеньки… И чтоб птицы пели меж ветвей. Оно-то с годами начинаешь ценить это умиротворение, и слеза прошибает уже не от горы трупов, а от такого спокойствия.

И Ольстер миролюбиво, но басовито расхохотался, а щеки его порозовели и стали походить на два больших яблока. Затем он прищурился и продолжил:

— Что-то я увлекся, о себе да о себе. Так что тебя привело? На тебе грязи, как на моих обозах, глотнувших по борта. А сам-то ты, Филипп, выглядишь отвратно, будто не на коне скакал, а конь на тебе. Да, стало быть, дела мировые!

И Филипп рассказал все Ольстеру: и про демона, и про разговор с Горроном де Донталем, и про странную череду событий. Весомых доказательств у него не было, лишь догадки. В противном случае не пришлось бы сейчас объезжать всех друзей, но граф надеялся, что родственник Бардена окажется куда рассудительнее самого ярла. И Ольстер слушал и хмыкал себе в пышную всклокоченную бороду. Иногда он кидал задумчивые взгляды на обозы, а один раз слез с кобылы и помог вытащить осевшую в лужу подводу. Наконец Ольстер осторожно заметил:

— Да, дружище, соглашусь! Череда событий и правда престранная. Уж не нам ли, виды повидавшим, не знать, что такие случайности никак не случайности. Она явно продает дар на сторону, Филипп!

— Ольстер, боюсь, здесь не простая продажа дара.

— Отчего же? Я имел опыт общения с южанами, и, поверь мне, там есть баснословно богатые люди и демоны, которые не откажутся от покупки бессмертия.

— Нет. По словам Горрона, Мариэльд слишком богата, чтобы отягощать себя такими сложными манипуляциями для столь малой для нее выгоды.

— И сколько же составляет ее годовой доход?

— Больше полумиллиона в даренах.

— О-хо-хо! — искренне удивился Ольстер. — Выгодные земли она заняла в свое время с мужем. Хорошо же она зарабатывает на купцах, которые экономят на найговской грамоте. Но это же Мариэльд де Лилле Адан, что ты хочешь… Однако мне теперь понятна причина, почему Барден пригласил меня последить за его краем и ушел в спячку: чтобы переждать бурю. И я отчасти разделяю его мнение. Ты же знаешь, что… — Ольстер понизил голос, — воспоминания молодости всегда самые яркие. Я до сих пор помню, Филипп, свою жалкую лачугу на краю отвесной скалы у Пчелиного горба. Помню, как она пахла ветрами, корой, тлеющими дровами. Помню, как рубил дрова и носил вязанку на левом плече, как перекашивалась рубаха, укрывалась древесной трухой. А ты, Филипп, ты помнишь свою молодость?

— Не без этого, друг мой. Воспоминания о великой реке Брасо, рвущейся из гор в низовье, к моему поселению Алмасу, о разлитых лугах, о скачущих по воде кельпи, о поющих в камышах русалках. Как не помнить… Все стоит перед глазами, и в памяти образ свеж. Только протяни руку…

— И часто ты стал вспоминать прошлое, Филипп?

— Весьма.

— Вот. То-то же! Значит, постарел ты душой. Не зря говорят, что, если все больше начинаешь оборачиваться, чем смотреть вперед, — это старость подступает.

Филипп устало улыбнулся: он действительно вернулся памятью в годы молодости, когда его волосы были еще цвета воронова крыла. Ольстер тоже откинулся на заднюю луку седла и улыбнулся, пригладив бороду. Она всегда оставалась пышной, цвета осенней листвы, а не как у ярла Бардена, который к моменту передачи дара уже успел поседеть.

— Вот и Летэ, Филипп, — продолжил Ольстер, — он был тогда горяч, как пламя, а не как сейчас — кусок льда. И в его старой памяти, изможденной годами, пылает образ молодой Пайтрис, верной спутницы и любимой женщины. Он не видит ее ссохшуюся кожу, ввалившиеся глаза и когти. Когда он смотрит на нее, он видит свою молодость, и ее, еще любящую и любимую, скачущую рядом с ним. И в Мариэльд он прежде всего видит жену своего друга, женщину, которую тоже любил.

— Я понимаю, о чем ты, Ольстер. Знаю, что будет тяжело.

— Поэтому, Филипп, мой тебе совет. Оставь это… Ты не сможешь проломить память старика Летэ. Пусть течение времени само раскроет планы Мариэльд. Мы все не без греха. Много ли ты знаешь о Горроне? А о Теорате? А обо мне? А ведь многие из нас, я уверен, были готовы в свое время перейти на сторону Теух — Летэ это понимает, поэтому и верит одной только Мариэльд из-за ее жертвы.

— Я не могу все бросить. Я чувствую острую необходимость разобраться. Мы родились в этом клане, Ольстер, и мы обязаны защищать его.

— Защищать клан… — Ольстер махнул рукой. — Признайся, на самом деле это все из-за мальчика, да? Право же, твои воспоминания о мертвом сыне Теодде, тот трагический случай, который произошел, когда ты только обратился в старейшину. Именно поэтому все так остро запечатлелось в твоем сознании. Но парню все равно, Филипп, он живет своей жизнью.

— Да, я знаю.

— Так отпусти его… Он пошел своей тропой. Пошел добровольно, пусть его и повели за руку, но он не препирался. Он сам вполз на лошадь и сам последовал за Мариэльд.

Граф устремил на товарища полный решимости взгляд.

— Ольстер, вы были связаны с Летэ после войны напрямую. Я прошу вас: попробуйте его убедить хотя бы выслушать меня. Я хочу испить Гейонеша и передать ему свою память.

— Понимаю, чего ты от меня хочешь. Я не дурак. Но он не увидит ничего в твоей памяти.

— Я видел силу демона, он говорил о Мариэльд.

— Летэ сам придумает ей оправдание, — горестно усмехнулся Ольстер. — Филипп, они, старейшие, связаны друг с другом. Каждый живет ради чего-то. Право, после двух-трех сотен лет уже хочется сдохнуть, все становится приторно и даже кровавые попойки не доставляют радости. И они, те, кто основал клан: Летэ, Пайтрис, Мариэльд, Горрон, Амелотта, — цепляются друг за друга, как утопающие хватаются за соломинку. Ибо друг для друга они напоминание, что все еще живы. Ты только подошел к той границе, когда твои душа и сердце требуют доказательств, что ты еще нужен здесь. Но у тебя есть дочь. Кстати, как маленькая Йева?

— Правит, — вздохнул его собеседник.

— Отчего же ты так тяжко вздыхаешь?

И Филипп поведал о том, как Йева приютила мальчика, да не простого, а человеческого.

— Ох уж этот род Артерусов! Снова нас ждет суд, — качнул головой Ольстер. — Тогда понятно, почему ты так усиленно цепляешься за парня, раз уж дочери недолго осталось.

— Не каждый младенец доживает до зрелости.

— Но ты чувствуешь, что этот доживет, да? И оттого чуть не прибил мальца? Если она подобрала одного, то, даже убей ты его, судьба мигом подкинет другого.

— Время покажет, — холодно отрезал граф.

Ольстер усмехнулся и всмотрелся в серое низкое небо, вздохнув оттого, что такое небо пробудет над его головой в Филонеллоне весь чертов год.

— Что ж, мой друг, — проговорил он. — Ты ищешь поддержки. И я окажу ее, но, увы, иначе. Я не могу и не буду просить Летэ, ибо это бесполезно. Кто мы такие в его глазах? Кто ты, Филипп? Увы, но я дам тебе совет и надеюсь, что ты его примешь. Отдайся воле судьбы — и судьба даст тебе ответ. Отпусти Уильяма, отпусти Йеву, ибо жизнь всегда распоряжается по-своему.

— Ольстер, послушайте…

— Не пытайся меня переубедить, Филипп! Знаю, твоей родовой напористости позавидует всякий, но здесь я своего мнения не изменю.

— Хорошо, друг мой… — блекло откликнулся граф, понимая, что Ольстер его не поддержит.

— Извини, что не помог. Но, право же, судьба всегда делает все так, как нужно ей. Я четыре раза растил наследника, чтобы отдать ему бессмертие и упокоиться с миром. И каждый наследник погибал, буквально чуть-чуть не дожив до передачи дара.

— Четыре? — Филипп помнил, что пять десятков лет назад Ольстер вел тот же разговор о трех.

— О да, мальчик Феолноро, я подобрал его, сиротку, когда переселялся в Бофраит. Решил было, что судьба дала мне шанс. Но стукнуло парню тридцать три, и его убили в одной из стычек с местными лордами. Зарубили, как свинью, стащив с коня и удачно попав топором по шее. Тебе порой не кажется, Филипп, что судьбы носителей одного дара похожи?

Граф смолчал и лишь нахмурился, а Ольстер продолжил:

— Я так стремился жить в тепле, меж ясенек, но уже три сотни лет в вечных разъездах, ибо не умею жить на юге со своими северными нравами. И вот я возвращаюсь, не знаю, навсегда ли, в Филонеллон. Как жили мои предки. Честно, я устал жить, ибо быт заел, люди осточертели, хочу я в сырую землю. Но сдохнуть не могу. Совет требует по закону, чтобы я наследника воспитал, но наследники мрут как мухи.

— Понимаю, к чему ты клонишь, Ольстер. Ведь ни один мой предок не дожил до шести сотен лет, — улыбнулся Филипп. — Но, боюсь, не в этом дело, и не потому я так настойчив. Моя жизнь действительно подзатянулась, но мне пока рано уходить… Тогда, три десятка лет назад, я размышлял, не передать ли дар одному из моих приемных детей, но не смог.

— Подожди, подожди… И смирись с тем, что случилось. А провидение само пошлет тебе ответ. Ты наигрался с правлением, как в свое время наигрались все мы. Потому что я помню, как сотню лет назад тебя волновали лишь цифры, посевы, кони, налог и война, а теперь это тебе и в голову не лезет. Если судьба решит, что тебе пора, — ты уйдешь.

Обозы вместе с солрагцами волочились на север, и спустя четверо суток, заляпанные грязью и усталые, они покинули пределы Бофраита и прибыли в Глеоф. Там беглецы заночевали на постоялом дворе, выставив охрану. Но Ольстера больше никто не преследовал, потому что барону тех земель донесли о неудаче слишком поздно и след Орхейса затерялся.

С рассветом Филипп стоял у кузни и наблюдал, как передние копыта его вороного, прозванного на Хор’Афе Троркероном («черное крыло»), сначала очистили копытным ножом, а потом подшили к ним ухналями подковы. Подковы эти Троркерон потерял после боя у ясеневой рощи в Бофраите.

Около графа бегал туда-сюда маленький паж Жак, с интересом разглядывая на жителях чудные глеофские шляпы с широкими полями. Он не знал, как скоротать время, а потому то и дело теребил свой капюшон, свешивающийся зеленым краем через плечо. Филиппу до блеска натерли песком кольчугу, привели в порядок его костюм, он отдохнул на мягкой постели, однако печать мрачных дум так и не покинула его лица. И когда появился Ольстер — крепкий, немного в теле, улыбающийся, — граф не сразу перевел взгляд с конского копыта на своего товарища.

— Ну что ж, — пробасил тот. — Здесь мы и расстанемся!

— Обождите…

Граф достал из сумы кожаный футляр, в котором покоился свиток с переписанными у обиталища бестии рунами. Он вложил его в лапища Орхейса, Ольстер раскатал свиток и нахмурился.

— Доводилось ли вам видеть за свою тысячу лет подобное письмо?

— Хм, — задумался Ольстер. — Мне доводилось говорить на ныне забытом старофилоннелонском, застать исчезновение астернотовского говора и появление вместо него глеофского. Я если не знавал, так касался языков, давно утерянных или обезображенных веками до неузнаваемости. Однако нет… Подобное письмо мне видеть не доводилось. Хотя нет… — Он ткнул огромным пальцем в руны. — Вот эти человечки рядом с рекой уж больно похожи на записи стариков в почившем старом Астерноте.

— Да, и я заметил схожесть с Астернотом, но это письмо явно древнее.

— Древнее, соглашусь с тобой, Филипп. Это и по угловатым линиям видно. Однако большего сказать не могу.

— Спасибо. Вы через Глеоф отправитесь?

И Филипп снова заботливо спрятал свиток в футляр, нутром чувствуя, что эти руны могут дать если не ответ, так подсказку о том, что происходило в древности в пещерах под горами.

— Да, через Глеоф, — ответил Ольстер.

— Тогда дорога должна быть безопасной.

— С нашим даром безопасных дорог — нет. Но ты мне очень удружил, старина. Ты к Теорату сейчас поедешь?

— Да. Вдоль Одинокой горы, через Бофровскую переправу, мимо Солнечного Афше к Летору-на-Бофоре. И там уже к Теорату напрямую.

— Теорат… — Ольстер качнул головой. — Даже не знаю, каков будет его ответ. Ни в коем случае не пытайся взять его златом: он гордец, да и золота у него, как я подозреваю, куда больше, чем кажется. Но ты бы прислушался ко мне, Филипп, успокоился бы. Не в твоих силах противостоять стихии. Да и не всегда то, что ты ищешь, находится далеко. Взять хотя бы этого мальчика Жака, — Орхейс посмотрел на пажа, который тут же подпрыгнул от внимания и раскланялся, хотя не понял из Хор’Афа ни слова. — Славный малый. Недавно у тебя в услужении?

— Да. Сын вождя Нижних Тапилок. Отец его уж больно радел за судьбу своего чада, поэтому пришлось взять. Подрастет, повышу до оруженосца, а там определю по рекомендации в гвардию.

— А, хм, вот оно как… Жаль, что он человек, выглядит весьма прозорливым. Ну ладно, прощай, мой друг.

— Прощайте, Ольстер.

И два старейшины тепло обнялись и вскочили на коней. Обозы, груженные утварью, гобеленами, коврами, поволоклись медленно на север, а солрагский отряд на запад, чтобы, минуя Бофраит, попасть в соседнее королевство — Летардию.

Летардия и Бофраит, эти пригретые солнцем у залива и богатые из-за проездных пошлин королевства, некогда были одним целым. Сейчас же могучая река Бофор делила их пополам, а границы королевств лежали вдоль ее берегов. Филиппу предстояло миновать реку и попасть к барону Теорату Черному, который весьма недурно относился к нему из-за его прошлой дружбы с Гиффардом. В свою очередь сам почивший Гиффард заслужил симпатии барона благодаря своему предшественнику — Эннио Чужеземцу. Поговаривали, будто некогда Теорат и Эннио называли друг друга братьями, хотя после одного конфликта и разошлись по разным концам света. Однако подробностей Филипп не знал. Он родился много позже. Но надеялся, что барон поможет ему хотя бы из уважения к Эннио и Гиффарду, дар которых сейчас находился в Уильяме.

Наконец обозы вместе с Орхейсом скрылись за горизонтом, утонув в серой завесе дождя, а граф устремился вперед, к спасению совета от вероломства, а также на помощь Уильяму и к восстановлению своей чести.

Глава 18. Теорат Черный

Летардия. 2154 год, осень

Долгая дорога привела Филиппа к небольшому, но деловому городу — Летору-у-Бофора. Летор-у-Бофора лежал у основания горы, выходящей своими острыми склонами на залив Черная Найга. Здесь, почти на пороге Юга, стояла еще теплая осень. Она уже успела позолотить буковые рощи, шелестящие листвой, но пока не принесла промозглые дожди. Пустые нивы обступили город, а на западе собирали виноградную ягоду.

На горизонте, у гор, Филипп различил поселок рудокопов, где добывали хорошее железо. Летор-у-Бофора жил торговлей и ремеслом, здесь же ковали и известное на весь Север и Юг оружие — бофорские длинные мечи. Конь Филиппа обогнал подводу, в которой сидели юные веселые крестьяночки, пышущие деревенским здоровьем. Увидев проезжающего на вороном мерине человека, с виду баснословно богатого, они сначала умолкли, а потом защебетали с двойным усердием.

Однако Филипп лишь пришпорил коня, смерив девиц безразличным взглядом.

На перепутье у буковой рощи подвода свернула направо, но не к городу, а к небольшому поместью подле него. Туда же повернул и графский отряд. День дышал теплом и солнцем. Солрагцы тоже надели солнечные улыбки и горячими взглядами прошлись по легким деревенским платьям, по оголенным ножкам девиц, которые те закинули друг на дружку, разлегшись на котомках с вещами. Крестьяночки еще пуще развеселились, и одна даже перевесилась через бок подводы и оскалилась белыми зубками.

— Кто такие статные… и откуда? — засмеялась отважная не по годам девица и тряхнула упругими кудрями, рвущимися из-под чепца.

— Гвардия графа Филиппа фон де Тастемара, повелителя Солрагского графства! — чванливо, но с интересом ответил капитан Лука Мальгерб. — А откуда ж вы, такие молодые и красивые барышни? И куда лежит ваш путь?

Возничий на облучке телеги нахмурился, но смолчал. Веселая крестьяночка улыбнулась и сняла чепчик, чтобы помахать им. Ее пышными волосами тут же принялся играть ветер, а девушка озорно оглядела статного капитана гвардии.

— А мы к барону едем, — сказала она. — К барону Теорату Черному!

— Петь будем! И танцевать! — подхватила вторая. — А петь-то мы ой как умеем.

— Ну-ка, девчонки, давайте покажем, как мы поем!

И веселые девицы, которых сидело и лежало в телеге под два десятка, звонкими голосами слились в задорной песне. Возничий же — человек хмурый — вновь лишь мерзко ухмыльнулся. Отряд графа опередил хохочущих крестьянок, которые подставили теплому ветру свои косы серых и каштановых оттенков, и въехал в отворившиеся деревянные ворота.

В просторном дворе сновал многочисленный люд: прислуга, охрана, ремесленники. У колодца стояла повозка, возле которой толпились склонившие голову мастера. Над ними темной статуей, словно из камня, возвышался барон Теорат Черный: худой, с острыми чертами лица и волосами, приглаженными назад на южный манер.

Рассматривая завернутые в промасленные тряпки мечи, которые изготовили в кузнице, Теорат хмурился. Он доставал готовые изделия, рука его ложилась на рукоять, а ястребиный глаз изучал лезвие. Когда конь Филиппа показался во дворе, барон не удосужился даже поднять взгляд. И только когда к нему подвели за узду мерина, Теорат отложил меч и отослал ремесленников небрежным жестом, а те, боясь даже разогнуть спины, пропали.

— Приветствую вас, уважаемый мной Теорат!

— Ты без гонцов, Филипп… без предупреждения…

— Да, но с важными вестями, мой дорогой друг.

— Ну что ж, пусть твое сопровождение располагается. Эй, ты, — Теорат деловым жестом подозвал к себе слугу. — Размести верховых. Коней обтереть — и в восточные конюшни. Затопить баню! Моему гостю… — он поднял голову, — впрочем, обождет. Пойдем, сменишь костюм, а там и еда поспеет.

Двигаясь неторопливо, но порывисто, Теорат Черный, будто силой воли принуждая себя к медлительности, пошел к ступенькам высокого каменного дома. Из-под навеса, облокотившись о перила веранды, уже глядел Шауни де Бекк, старейшина возрастом немногим младше Теората, но значительно старше Филиппа. Внешне — седыми волосами, тонкой фигурой и узкими плечами — он походил на Белого Ворона. Но волосы у Шауни были короткие, до ушей, а сам он одевался в мягкие светлые одежды.

Меж тем во двор въехала телега с хохочущими крестьянками, которые при виде барона, напоминавшего коршуна, перестали веселиться и петь песни. Мигом поскромневшие, они вылезли из повозки, коснулись земли подворья босыми ногами, поскольку прибыли из самых бедных и отдаленных деревень, и потупили взоры. Теорат остановился. Он оглядел раскрасневшихся крестьянок, всех как на подбор юных и красивых, и ненадолго отвлекся от сопровождения Филиппа, чтобы подозвать слугу.

— Распорядись с девушками, Эйхарст, — приказал он. — Прикажи проверить их. Если хоть у одной волос упадет или юбка задерется, разницу в цене будешь платить своей шкурой.

И слуга, явившийся из глубин дома, кивнул и позвал крестьянок за собой, чтобы отвести всех в пристройку, где ждала повивальная бабка проверить их ценность и нетронутость. Привратники закрыли ворота. Гвардейцы направились к конюшням, чтобы снять со спин лошадей сумы.

Филипп бросил пронзительный взгляд на стайку девиц, исчезнувшую за углом, и последовал внутрь дома за молчаливым, но улыбчивым Шауни. Оба они, седые и худые, разве что Шауни ступал мягко, а в движениях Филиппа кипела энергия, прошли три комнаты. Дом был небольшим и обставленным на удивление скромно для такого богатого барона, как Теорат Черный. Именно мимо его виноградных плантаций проезжали солрагцы, именно на его рудниках добывали лучшее железо, с которым по качеству могли тягаться только месторождения в Солраге. А еще барон владел многочисленными полями, фермой летардийских овец, где стригли лучшую шерсть, и городом Летар-у-Бофора. В городе ремесленники ковали для Теората мечи на продажу, а ткачи превращали руно в дорогое сукно.

Безмолвный Шауни, которого уже давненько прозвали за спиной Молчуном, привел Филиппа в угловую комнату на первом этаже. Там граф скинул дорожный костюм, посеревший от пыли, ибо не жалел ни себя, ни своих гвардейцев с конями. Чуть позже явился слуга, деликатно пригласивший графа в натопленную баню.

Обмывшись и приведя в порядок отросшую бороду, Филипп с закатом солнца вошел в угловую светлую гостиную, устланную южными коврами, но по меркам Брасо-Дэнто весьма недорогими.

Два старейшины, Теорат и Шауни, уже полусидели на скамьях.

— Ну что, Филипп, садись, будь гостем… — указал барон на скамью напротив. — Ты прежде не имел привычки покидать Перепутные земли до празднества урожая.

— Безотлагательные дела, так и есть. А как вы, уважаемые Теорат и Шауни?

— Потихоньку, помаленьку. Торгую, договариваюсь… — Теорат усмехнулся. Улыбка у него была тоже острой. — У Черной Найги кипит жизнь. Это не Дальний Север, где старейшины властвуют по праву дара. Тут царствуют южные порядки.

— И достаточно ли дохода приносит торговля рабами?

В комнату внесли кувшин с теплой кровью. Филипп взял чарку.

— Весьма. На Юге ценят северных барышень, а северные верят, что южанам интересно их умение… петь и танцевать.

— Через кого же вы обходите запрет на торговлю рабами? — поинтересовался Филипп.

— Я же сказал, здесь возобладали южные порядки. И купить можно любого, будь то капитан корабля, который сделает вид, что не знает о составе груза в трюме, или ревизор, который вместо глупых девиц запишет в журнал лес, или главный таможенник, получающий каждую Самамовку тугой кошель золота. Ибо если не платить и не огрызаться, то, Филипп, начнут приглядываться к бессмертию, откроют глаза. Люд здесь не такой топорный, как на Севере. И в продажу души демонам не верит так, как это было даже две сотни лет назад.

Меж тем Шауни де Бекк молчал и только задумчиво оглядывал Белого Ворона.

— Магия ныне дотягивается и до дальних Северных земель, — качнул головой Филипп. — Когда Глеоф осаждал Корвунт, они пытались пробить его стены магией.

— Я слышал… — отозвался Теорат.

Он прикрыл глаза и подпер подбородок ладонью.

— Как император Глеофа убедил тебя вступить в империю?

— Об этом и пойдет речь, мой уважаемый друг. Вы помните истории о велисиалах, вздымающих горы?

— Слышал, но не застал.

— А они, похоже, остались и, бессмертные, способны переселяться между телами, как человеческими, так и демоническими. Они обитают чаще в человеческой оболочке, благодаря чему не имеют ограничений в маготворении.

— То есть ты хочешь сказать мне, что весь королевский род Глеофа — одно существо?

Филипп кивнул.

— Я вам больше скажу. Такое же существо находится в сговоре с Мариэльд де Лилле Адан. Мои слова вам могут показаться безумными. Но выслушайте меня до конца.

— Хорошо. Рассказывай. Судить будем позже.

И Филипп рассказал про то, что выяснил Горрон де Донталь из крови слуг Мариэльд, рассказал о подмене учителя Юлиана, о беседе с Кристианом.

Теорат Черный молчал, и ничего нельзя было понять по его лицу, поскольку на его острые черты легла маска беспристрастности. Теорат был очень стар, и, как у всех старейших, облик его и душа уже не были связаны между собой, ибо существо это повидало слишком многое.

— То, что происходит, угрожает прежде всего безопасности нашего клана. Никто не знает конечной цели Мариэльд, и очевидно, что ее замыслы простираются дальше Уильяма и Генри, — закончил наконец граф Тастемара.

Лениво откинувшись на кушетке, Теорат оставил эту длинную речь без ответа. Он полуприкрыл веки и задумался. В небогатой гостиной, где не было ни единой свечи, уже царила ночь. Ночь эта обволокла тишиной подворье барона, дом, конюшни, амбары, и только сверчки стрекотали, упиваясь последним осенним теплом. Впрочем, где-то вдали громыхнуло. Холода с Севера настигали Филиппа.

— Да, ты прав, — наконец сказал Теорат Черный.

И снова замолк, замер, не шевеля ни одним мускулом. Никакого порыва души или тела — Теорат казался мертвым, однако граф не торопил его, зная, что барон сейчас занят обдумыванием всех дальнейших исходов.

Наконец Теорат продолжил:

— Финансовые манипуляции Мариэльд действительно крайне подозрительны, а ситуация требует скорейшего разрешения. Я донесу до Летэ свое видение ситуации и попрошу его тебя выслушать.

— Спасибо, мой друг, я вам очень признателен!

Теорат лишь кивнул и сменил ногу, закинув одну на другую.

— Завтра же отправлюсь к Летэ, — продолжил твердо Филипп. — Нужно поспеть как можно скорее: что бы ни задумала Мариэльд, никто не знает, когда ее планы будут приведены в исполнение. И Уильяму, потомку Эннио, с которым вы были как братья, угрожает опасность, поэтому его нужно спасти как можно скорее.

Во тьме Теорат поднял на собеседника свои черные глаза. Они были пусты, как и у многих из тех, кто перешагнул порог тысячелетия.

— Ступай, отдохни, — только и произнес он. — Завтра можешь утолить голод в моих подвалах.

Филипп кивнул, и ненадолго в его душе расцвела надежда. Теорат встал, пожал ему руку и пошел проводить к спальне. Вместе с ними серой тенью вышел и тихий, молчаливый Шауни де Бекк, который за весь день не проронил ни слова.

Всю ночь Филипп пролежал с распахнутыми глазами, слушая звуки за окном. Посреди ночи увезли в телегах под усиленным конвоем девиц из деревень. Не пели они больше веселых песен, потому что даже самых наивных из них насторожило, что бабка проверяла их невинность. Причем нетронутых девиц усадили в одну повозку, а тех, кто уже вкусил мужскую ласку, — в другую. А еще одну девушку, ту, которая отчаянно скрывала уже округлившийся живот, доставшийся от любвеобильного юноши на сеновале, и вовсе оставили в имении: пока она прибудет на рабский рынок Юга, цена ее, беременной или с дитем на руках, сильно упадет.

Поутру граф уже показывал барону свиток с рунами. Барон долго молчал, и нельзя было понять по его взгляду, видел ли он за свою утомительно длинную жизнь нечто похожее или нет. Однако чуть погодя, стоя у колодца, Теорат все-таки холодно поинтересовался:

— Откуда у тебя эти руны?

Граф рассказал ему про свой спуск в пещеры, где обитала бестия.

— Это язык шиверу, — задумчиво проговорил Теорат. — Когда я был еще ребенком, в мою общину Иреабуна порой захаживали потомки тех, кто происходил из их белоголового племени. По крайней мере, так они себя называли, потому что владели остатками старой примитивной письменности. Вот, например, эта руна с человеческими силуэтами означала душу. А это изображение реки воплощало в себе магию, то есть Негу, и относилось к временам Слияния. А этот перевернутый человечек с кинжалом в руке — юстуусы.

— Боги древности, — шепнул граф. — А вы понимаете смысл написанного?

— Нет. Я помню язык шиверу лишь по отдельным рунам, которые нам чертили на земле странники, заходящие в нашу общину. Однако с самой структурой языка я незнаком. Слишком старый язык, помнящий Слияние. Забытый, потому что шиверу не осталось.

Больше Теорат ничего не сказал.

Тогда, поблагодарив барона за гостеприимство и помощь, Филипп запрыгнул в седло и устремился за ворота. Чувствуя глоток надежды, он помчался вместе со своей гвардией в Йефасу, чтобы совершить там обряд с Гейонешем. Сам же Теорат, стоя рядом с Шауни, дождался, пока гость не скроется из виду. Развернувшись, он заложил руки за спину и пошел к дому со словами:

— Эннио… Он просит помочь из уважения к тому, кого я называл братом много лет назад. Но Эннио покинул меня и, пусть и не предал, но… Для меня его больше нет… Так какой мне смысл помогать рыбачку?

— Никакого, — впервые подал голос Шауни.

— Меня беспокоит другое. Как думаешь, дорогой мой друг, что на самом деле понадобилось на Юге этой выскочке из Донта?

— Не знаю. Однако я сильно сомневаюсь, что он поехал из-за рыбачка.

— Само собой. Не в духе Горрона решать чужие проблемы, если они не пересекаются с его собственными. Так что Горрон поехал не из-за Уильяма и не из-за Теух.

— А если все-таки из-за Теух? Нелишним будет выслать на Юг гонца, потому что если ум Летэ уже сгнил, подобно бревну, тысячелетия лежащему в лесу, то с этим донтовским наглецом нужно быть настороже. Они с Мариэльд друг друга стоят…

Теорат пожал плечами, глаза его задумчиво блеснули.

— Поэтому я свяжусь с Летэ, как и пообещал. Но скажу ему то, что считаю нужным. Наши планы не должны порушиться из-за того, что в клане пытаются поднять смуту, которая нам не нужна.

Глава 19. Опасный заключенный

Далекий грохот решеток. Узник различил легкие шаги и улыбнулся сквозь холщу мешка. Он был слеп, он был недвижим, но тюремщики не догадались завязать ему рот. Глупцы.

— Ты… — прошептал он, когда шажочки достигли двери его узилища. — Как же мне больно осознавать, что на кладбище растет такая прекрасная роза, место которой в саду, но никак не здесь, среди могил.

Кто-то замер у двери, прислушиваясь. Заскрежетал засов, потом второй — дверь была крепкой. Шелест юбки. Стук глиняной посудины об пол. Тоненькие пальчики поддели мешок, и девушка с пылающими щечками воззрилась на узника в свете принесенной ей сильфовской лампы. Гостья была весьма прелестна в силу своих юных лет, носила простое мешковатое платье, а поверх обвитых вокруг ее горла лент лежал деревянный талисман с птицей рух.

Закованный в кандалы мужчина радостно улыбнулся и встретился с пришедшей к нему девушке в жадном поцелуе. Взяв свой поцелуй, он откинулся назад в магических цепях, державших его крепче любых других. Цепи зазвенели.

Девушка прикусила свои горящие уста, взялась за глиняный кувшин и налила в небольшую чарку крови, чтобы поднести ее к губам пленника. Тот немного отхлебнул, прикрыл глаза и вожделенно вздохнул.

— Ты вкуснее, — прошептал узник, пронзая взглядом голубых глаз.

Гостья пуще залилась краской и шепнула:

— Отец запретил сюда ходить. Строго-настрого…

Узник тихо рассмеялся.

— Но ты его, как обычно, не послушалась.

— Я попросила Бирая, сказала, нужно убедиться, что все живы. Обещала разнести кровь… А Бирай устал после проверки тюрем. У него еще и жена на сносях. Уступил кувшин. Я это сделала ради тебя!

— Побойся, Альяна! Не стоит так рисковать.

Девушка различила тревогу в этом ласковом голосе и посмурнела. Пальчиками она погладила белое лицо узника, прошлась по его черным как смоль волосам, без единого седого волоса. Погладила его губы. Заключенный не был красавцем, но Альяна глядела на него со страстью, видя лишь в нем одном свою судьбу. Склонившись, она поцеловала его в лоб.

— Альяна…

— Я пришла к тебе, Элрон, — она дала узнику испить еще немного крови. Тот был очень голоден. Узников едой не баловали.

— Альяна… Если твой отец застанет нас… Я — опасный заключенный.

— Нет-нет! Папа отбыл в Ор’Ташкай, он пробудет там день. Тюрьма сейчас полупустая!

— Вот, значит, как… Уже уехал… Так рано.

Узник замолк. Альяна увидела, как тень печали легла на его лицо, и, ничего не понимая, подняла его голову, убрала мокрую от волнения прядь и вгляделась в потухший взгляд.

— Уходи… — неожиданно произнес он. — Более я тебя видеть не хочу, Альяна…

Она вздрогнула.

— Почему, Элрон? Ты говорил, что любишь меня. А я люблю тебя!

— Уходи. И более не являйся ко мне. Ради твоего благополучия.

Узник уперся взглядом в пол, насколько ему позволял обод, и прикрыл глаза.

Альяна вздрогнула, растерялась и почувствовала, как удушливый ком подкатил к горлу. Она подскочила, не зная, что за перемена случилась с ее возлюбленным Элроном: только что он смотрел на нее с любовью, искренним взглядом, а после слов об отце вдруг сделался холоден как лед. Она снова посмотрела на узника. Тот поник в цепях и растерял всякую живость.

— Отец… Это отец! — догадалась вдруг она и застонала от чувства грядущей беды. — Я помню, он говорил с тобой до отъезда. Что он тебе сказал?

— Уходи…

Значит, она права: назревало нечто нехорошее. Ломая руки, девушка заметалась птицей в маленькой темнице, как в тесной клетке, и отчаянно вслушалась в коридор. Уж не придет ли Бирай-тюремщик? Она уже должна была напоить заключенного, осведомиться о его здоровье, ибо трудилась помощницей жреца при тюрьме. Не выдержав, Альяна упала на колени, прижалась в порыве исступленной любви к истощенному телу Элрона и отчаянно поцеловала его.

— Расскажи, расскажи мне, пожалуйста, что он тебе сказал? — шепнула она.

— Не надо тебе этого знать.

— Расскажи!

Узник помялся. Потом поднял голубые глаза, в которых блестели слезы. Альяна задрожала.

— Несколько дней назад твой отец, почтенный Лампур, сообщил, что ему пришло письмо из Элегиара с приказом умертвить меня. Он обещал, что исполнит задуманное, после того как вернется из Ор’Ташкайя, куда ему придется срочно отбыть.

Альяна вспомнила, что отец на днях действительно получил какое-то послание из Элегиара. Правда, он часто получал оттуда письма, но Элрон ведь не может знать об этом, а значит, говорит правду.

— Он вернется… и… — испуганно прошептала девушка, до которой дошел смысл.

— Да, Альяна…

Уронив слезу на рубаху, узник снова кивнул и склонил голову, насколько позволял обод. Не выдержав, Альяна горячо расплакалась и без сил рухнула на грудь закованному в кандалы вампиру.

Она знала Элрона всего год, но успела всем сердцем полюбить его искренность, его смирный нрав, его честность. По словам отца, он был осужден за соглядатайство, за это его и повязали на мысе Гарпий, когда он только сошел с трапа корабля, и заключили за решетку как особо опасного преступника. Но Альяна, дочь главного надзирателя, в это не верила. Да, опасного лазутчика схватили по присланным из дворца Элегиара приметам: голубоглазый, темноволосый, статный, средних лет, носит на безымянном пальце левой руки перстень с агатом. Все сходилось, однако Элрон оказался всего лишь торговцем мехами.

— Элрон… — выдавила Альяна. — Что же нам делать?..

Элрон поднял мокрые глаза.

— Ты любишь меня, Альяна?

— Да!

— Ты на все готова ради меня?

— Да, Элрон!

— Тогда уходи… — безвольно шепнул он. — И забудь обо мне. Если любишь меня, то выброси из сердца несчастного пленника. Ты так хороша, Альяна, так прекрасна, тебе всего шестнадцать, поэтому ты еще встретишь мужчину, которого полюбишь.

Альяна увидела лихорадочно-влюбленный взгляд Элрона и обвила руками его шею, сжимая металл кандалов. Их тела сплелись в неуклюжих из-за цепей объятьях, а губы соприкоснулись в последнем жарком поцелуе. Элрон посмотрел на нее с любовью, а Альяна поднялась, подхватила кувшин и, чувствуя, как слезы заливают ее щеки, капают на грудь и окропляют передник, покинула темницу. Затем она обтерла лицо рукавом, чтобы не раскрыться перед тюремщиками. Грохнули засовы. Нетвердая поступь качающегося от горя женского тела истончилась и пропала.

* * *

На тюрьму Таш около Ор’Ташкайя спустилась ясная ночь. Тихим стражем покоилась эта твердыня посреди равнин, и одна только роща смоковниц ютилась рядом, разбавляя однообразную окружающую пустоту.

Лунный свет лился сквозь зарешеченные окна. Коридор в правом крыле охранялся двумя караульными, которые сидели на табуретах и глядели вдоль узкого коридора, окаймленного с одной стороны дверьми темниц, а с другой — окнами, которые выходили во внутренний двор крепости.

Скрипнула дверь. Раздались тихие шажочки. Стражники из-под шапелей разглядели тонкую фигурку дочери главного надзирателя-вдовца, который воспитывал единственное дитя, оставшееся без матери.

— Альяна, тебе запрещено здесь появляться! Здесь закрытая тюрьма. Возвращайся в жилые комнаты, — произнес первый.

На лице Альяны играла довольная улыбка. Она замерла с кувшином крови в руках.

— Я только хотела сказать, что у Бирая родился сын.

— Правда? Так рано?

— Да, он сейчас угощает в трапезной с позволения отца, тот еще перед отъездом разрешил.

— Обидно, — заявил второй караульный. — Но мы не можем покинуть пост.

— Я знаю, поэтому Бирай и просил отнести вам.

Девушка поставила кувшин с кружками на табурет и, мягко улыбнувшись, ушла.

— Хорошая девочка… Пора ей замуж, — сказал первый стражник и потянулся к кувшину, налил еще теплой крови. — И подальше от этого паскудного места, пока ее не оприходовали буйные.

— Это ты про кого?

— Да про Талноха. Так и пожирает девчонку глазами.

— А-а-а-а, это да. Ну, почтенный Лампар вроде как хочет ее к тетке в Аль’Маринн отправить. Уже и деньжат, говорит, подсобрал. Там-то кровь в городе дорогая.

— И правильно, пусть уезжает. Нечего ей делать среди нас, уродов. Ну что, за Бирая?

— За Бирая! Еще один лишний рот!

Стражники усмехнулись, чокнулись кружками и осушили их. Один вытянул длинный язык, вылизал дно и радостно причмокнул. Чуть погодя, болтая о своих детях и женах, о подскочившей цене на кровь, мужчины заподозрили неладное. Однако на них слишком быстро навалилась усталость, связала конечности, и, не в силах шевельнуться, они сначала с грохотом завалились набок, а затем и вовсе захрапели.

Альяна, услышав вожделенный шум, с трясущимися руками ворвалась в коридор, где на полу лежали стражники. Подняв подол платья, она побежала в конец коридора, пока лунный свет лился на ее решительное лицо. В руках Альяны заблестела связка ключей — запасная, которую отец прятал в сундуке.

Как можно тише девушка откинула тяжелые засовы, распахнула дверь и упала на колени перед вздрогнувшим пленником.

— Альяна? — спросил голос из-под мешковины.

Мешок слетел, и дрожащая Альяна обняла Элрона, глаза которого блеснули в темноте.

— Зачем ты это делаешь, дорогая? — прошептал неверяще узник.

— Мы сбежим, Элрон, сбежим… Мы начнем новую жизнь.

— Я опасный заключенный, Альяна. Меня будут искать.

— Но ты же не соглядатай! Тебя оклеветали!

— А стража?

— Помнишь, ты рассказывал об усыпляющем порошке? Я узнала, где такой порошок есть. Съездила в город еще с месяц назад. Купила у травницы… — улыбнулась девушка, роясь в связке ключей.

— И ты им его подсыпала? — вопрос прозвучал скорее насмешливо, но Альяна сарказма не различила.

— Они же верят мне, Элрон… Я выросла здесь!

— Но что делать с магическими кандалами?

Элрон напрягся, но так и остался висеть в цепях, показательно беспомощно провиснув, а затем испытывающим взором всмотрелся в девушку, выжидая. Альяна грозно сверкнула глазами и наконец нашла в связке нужный ключ. Погремела в замке кандалов, и те упали к ногам Элрона. Уже спустя мгновение узник вскочил и потянулся, чтобы размяться. Лицо его осветила торжествующая улыбка.

— И ключи ты нашла? — спросил он.

— Ну ты же сам тогда говорил, помнишь? — хихикнула Альяна, чувствуя странную окрыляющую радость от такого освобождения. — Что в тюрьме не будут полагаться на одних магов. Да и клеймовщики уехали с отцом! Это отцовский ключ!

— Ох, Альяна, какая же у тебя хорошая память! Идем!

Элрон схватил девушку за руку, и та удивилась, как крепка была его ладонь, хотя вампиров никогда не кормили досыта, чтобы они не имели силы. Пара выглянула в коридор и подошла к спящей охране.

— Не переживай, — шепнула Альяна. — Это Коваль и Дарегард. Они спят, и мы успеем уйти раньше. Пойдем, Элрон!

— Подожди. Сходи проверь, есть ли на постах караульные.

— Их не должно быть. Двое в другой башне, а Хагелин и Тосай ушли отмечать рождение сына у Бисая. Другие уехали с папой. Тюрьмы-то почти пустые.

— И все же иди проверь. Я спрячусь здесь, в коридоре.

Альяна кивнула и исчезла за дверью отделения тюрьмы. В это время узник резко наклонился над спящими, играючи одной рукой ухватил дозорного за грудки, поднял, сломал ему другой рукой шею, как котенку, и вцепился в нее. Затем после пары глотков быстро обтер губы, достал из ножен караульного кинжал и спрятал его у себя в рукаве. Сломав глотку второму, он вышел в другой коридор.

Навстречу уже бежала запыхавшаяся Альяна.

— Никого нет, — произнесла она шепотом. — Скорее! Пойдем ко мне в комнату, там возьмем суму с монетами. Тебе нужно переодеться. Затем мы спустимся по лестнице, выйдем через хозяйственный двор. И пройдем через ворота.

— А что с охраной? — спросил Элрон.

— Сейчас всего пятнадцать охранников. На улице дежурит трое из тех, кто не пошел отмечать. Я отвлеку их. Я смогу!

— Ах ты моя храбрая и воинственная дева!

Пара в полном молчании, чтобы не привлечь к себе внимания, двинулась темными коридорами к жилой башне. Альяна чувствовала, как судорожно бьется в ее груди сердце, как трясутся руки, — неужели она смогла решиться на это? А где-то через стену пили, вцепившись в шеи мертвых заключенных, тюремщики, отмечая рождение сына Бирая. Служба в Таш всегда считалась для вампиров лучшим, что могло произойти в их жизни. Из-за отдаленности крепости от города заключенных, умерших здесь, не посылали для продажи на рынки, а распределяли между тюремщиками как оплату им и их семьям. А потому кровь здесь порой лилась рекой, позволяя не сдерживать демонические позывы.

Вверх по лестнице. Направо. И снова пролет. Пара без особых трудностей добралась до комнаты Альяны.

— Подожди здесь… — скромно шепнула девушка. Пусть и желая быть с Элроном до конца своей жизни, ибо сердце ее трепетало и любило с юношеским пылом, она все же стеснялась мужского присутствия в своей спальне.

Волнуясь, Альяна открыла дверь, вошла внутрь и потерла крохотный сильфовский светильник над вещевым сундуком. Светильник был разукрашен птицами рух. Их девушка очень любила рисовать еще с малого возраста. На своей узенькой кровати в мрачной комнате, которую отец всячески пытался украсить для дочери, Альяна нащупала под тюфяком котомку. Она распахнула ее и достала оттуда подготовленную записку отцу, потом всхлипнула.

Ее неустрашимость перед последствиями стала иссякать с каждым пройденным шагом. И хотя она была готова идти за Элроном хоть в огонь, хоть в воду, но что-то внутри, в душе, тянуло от чувства горести, как это бывает, когда не уверен, стоит ли отказаться от всего ради чего-то одного.

Пережив миг слабости, Альяна заботливо уложила записку на стол, пригладила ее, развернулась и неожиданно уткнулась в грудь Элрона. Она не слышала, как тот вошел. Глаза узника блеснули в рассеянном свете. Рука Элрона скользнула вдоль платья, нахально забралась под подол и погладила вспыхнувшую девушку промеж бедер.

— Ты что, нам надо идти, Элрон… потом…

— Твой строгий отец ведь оберегал тебя от мужчин, да? — шепнул он на ухо девушке. — Но не смог уберечь от самой себя.

— Элрон…

Узник жадно поцеловал ее, и разум Альяны затуманился. Она пыталась неуверенно сопротивляться, взывала к тому, что стражники в коридоре скоро проснутся, взывала к смене караула, взывала даже к возвращению отца, боязливо прислушиваясь к каждому шороху в коридоре, но Элрон уже увлек ее на кровать. Треснуло платье, которое изголодавшийся мужчина, чтобы не возиться с завязками, просто разорвал. И Альяне пришлось испуганно поддаться, когда ее тоненькое тело настойчиво придавили к матрацу.

— Нам надо… надо идти… — лепетала она.

Альяна чувствовала приятную истому в теле, но налетевший свежий ветер из окна вернул ее в этот мир. Она все еще продолжала прислушиваться к звукам извне, а сама дрожала, как испуганная и зажатая в угол лань. А если их вдвоем обнаружат здесь? Альяна встретилась взглядом с хитрыми голубыми глазами Элрона. Тот притянул ее к себе, вдохнул запах ее каштановых волос, погладил по спине.

— Нам пора… — тихо повторила она. — Отец, он вернется… а они… они проснутся… Элрон.

Он по-хозяйски гладил ее, настойчиво ласкал, и прикосновения его стали Альяне вдруг неприятны. Они были излишне уверенными и грубыми. Она попыталась отодвинуться, но он не позволил.

— Ох, моя милая и нежная Альяна, как же незыблемы нравы, — прошептал Элрон, развязывая ленты вокруг ее горла. — Во все века вы, женщины, были жертвами плотских желаний. Наша история предписывает вам быть целомудренными, верными семье. Но как же часто вы, невинные и прекрасные, предавали родных отцов, матерей и братьев во имя призрачной любви, которая казалась вам единственной. Сколько войн было начато из-за вспыхнувшей любовью глупой девицы, сколько крови было пролито и сколько будет…

— Что… что ты такое говоришь, Элрон?

Теперь он говорил иначе. Не было больше в его голосе жалостливой искренности. Голос Элрона стал спокоен и холоден, словно снег, и одни лишь глаза хитро блестели в рассеянном свете. А потом они вдруг вспыхнули черным цветом, кожа побледнела, и Альяна испуганно вскрикнула.

Горрон, прижав ее к себе, вцепился зубами ей в горло, которое обнажил ранее от лент. Альяна пыталась было сопротивляться, билась раненой птицей, боролась, хотела закричать, но ей грубо закрыли ладонью рот. В конце концов она почувствовала, как слабеет. Шея ее пылала пожаром боли, и девушка, угасая, медленно провалилась в вечную тьму…

Чуть погодя Горрон де Донталь оторвался от мертвого тела, элегантно поднялся с кровати и натянул шаровары. Кровь вампиров была много горше человеческой, неприятно вязкой на вкус, но выбирать не приходилось. Нужно было восполнить силы. Он взял в руки кинжал, который ранее тихо опустил на пол, чтобы Альяна не заметила, и, бросив последний взгляд на растерзанное тело, которое лежало еще красивым, бледным, но уже с застывшим взглядом, покинул коридор. Направился он не к выходу.

Путь его лежал этажом выше, где он выбил плечом закрытую дверь отца Альяны.

Совершенно спокойно и никуда не торопясь, Горрон выпотрошил все сундуки со старыми письмами, начал искать нужное, пока не добрался до дубликата приказа из Элегиара о требовании схватить в порту купца, который прибудет на летардийском нефе «Франдирия-сильфия». В приказе было сказано, что узника надобно охранять и беречь, кормить не хуже прочих, и даже лучше, заботиться о том, чтобы его ни в коем случае не подвергали пыткам. Увидев отправителя, чьей рукой была подписана бумага, Горрон улыбнулся.

— Значит, как я и думал, цель была всего лишь задержать, чтобы я не мешался под ногами, — шепнул он сам себе. — Вместо того чтобы выплыть на нефе «Ехидна» из порта Глеофа, я инкогнито добрался до Морайи в Летардии, где убил торговца, заменив его, а потом втайне покинул Север на другом судне. И прибыл я не в Ор’Ташкай, а в маленький порт неподалеку. Однако они узнали и это… Я был встречен целым гвардейским эскадроном… Значит, им все-таки подвластна сила провидения? Или настолько выверена и распростерта сеть соглядатаев? И самое важное, мне сохранили жизнь, как сохранили ее в свое время Филиппу… Что ж… Сей жест можно расценить не как противодействие врагу, а как благодушное приглашение пообщаться. И я его принимаю! Жизнь становится гораздо интереснее.

Горрон достал спрятанные под кроватью накопления отца Альяны, о которых знала девушка, и, нырнув в сундуки с вещами, переоделся в приличный костюм. Взяв меч надзирателя, он вышел в коридор.

Там уже раздавался тяжелый грохот караула. Играючи повращав кистью, чтобы размяться, Горрон де Донталь дошел до угла, откуда должна была вынырнуть стража. Быстрый выпад клинком, и первый рухнул как подкошенный. Не успел второй схватиться за тесак, как и его настиг удар лезвия. Горрон переступил через трупы, затем тихо, как кошка, спустился в хозяйственный двор. От пронзающего удара в сердце моментально умер на сеновале конюх, а Горрон прошел в конюшни. Конь серой масти, один из лучших, был оседлан и выведен к воротам.

Где-то из глубин тюрьмы донесся далекий крик, который эхом прокатился по всему Ташу.

От ворот уже подбегали два стражника, которые услышали возню в денниках и хрип лошадей. Крикнув «сюда!» своим товарищам, которые еще искали сбежавшего узника в стенах крепости, они сразу же напали на беглеца. Горрон с улыбкой парировал меч первого, увильнул от удара второго. Звон стали разнесся по двору. Горрон ударил с полуразворота от бедра, не теряя второго противника из виду. Удар пришелся точно чуть ниже нагрудника, и, захрипев, первый осел на землю, схватился за пах в исступленном вое.

Второй позвал еще раз помощь, попытался увернуться от невообразимо проворного противника, но, не успев парировать финт, упал замертво. Меч разрубил его до сердца, погнув металл нагрудника.

Схватка произошла так быстро, что не успели из дозорной башни высыпать еще четверо, как Горрон уже открыл створку ворот, вскочил в седло и, отсалютовав забранным у стражника мечом, ускакал в ночи к роще смоковниц. Там он попетлял по тропе, путая следы, затем развернул коня и направил его размашистой рысью к Элегиару. Горрон устремился к разгадке тайны велисиалов с улыбкой на устах, с прищуренным взглядом синих глаз. Он устремился к Элегиару, воодушевленный и ощутивший вкус жизни. Под ним был хороший конь, на бедре висел плотный кошель с золотом, а к седлу был приторочен меч. Горрону вспомнилась его молодость, когда королевство его еще не тяготило, а за каждым поворотом таились смерть и приключения.

Всадник быстро пропал за горизонтом, растворившись в свежей осенней ночи. В это же время тишину ночи прорезал звон колокола, оповещающий далекий Ор’Ташкай и всю пустынную округу о бегстве опасного заключенного.

Глава 20. Трофей архимага

Элегиар. 2154 год, осень

Момо проснулся ближе к полудню, когда на него сквозь ставни плеснуло водой. Зевнув, он сполз с топчана и недовольно почесался из-за клопов, затем вслушался в шум дождя. Осень на элегиарских равнинах год на год не приходилась: то солнечная, бархатистая, то с промозглыми ветрами и дождями. И грохот снаружи подтверждал второй исход событий. Ухватившись за топчан, Момо стал перетаскивать его к внутренней стене комнаты, а потом вновь прилег бездельничать. Мысли юноши завертелись вокруг недавно встреченной им девушки, ибо Барбая, которую он так и не нашел, стала выветриваться из его пока еще дырявой головы. И Момоня вздыхал и представлял себе уже совсем другую деву, с глазами цвета не меда, а ореха.

Так бы и лежал он, предаваясь мечтам, позабыв обо всем мире, да вот только мир не желал забывать о нем. И в голове Момо вдруг проскочила неприятная мысль, что вечером к нему обещал зайти Юлиан. Отчего его настроение сразу же ухудшилось.

Момо даже вскрикнул:

— Да будь проклят этот упырь! Как только он появился в моей жизни, сразу пошло все вкривь да вкось. Воровать нельзя! Обманывать тоже нельзя! Знай шей наряды, живи честно. Да сколько же мне шить придется, чтобы отдать долг? Три монеты за платье, две за ту черную жилетку. А я дошить не успею до вечера! Где же мне взять денег?

Он пытался было найти в себе силы подняться, а когда нашел, то начал бродить у портновского стола, лениво перебирая отрезки тканей. Потом он дотронулся до едва начатого заказа. Кухарка из соседнего дома, красного и облупленного, захотела ко дню Прафиала платье, видом побогаче да монетами подешевле.

— Где взять денег? — повторил Момо.

Обиженно вздохнув, он коснулся пальцами мела и потер побелевшие от него пальцы. Работа не ладилась. Насупленный портной бродил из угла в угол, хватался то за один заказ, то за второй. Дергал обшитые хлопком пуговки, причесывал жалкие, плешивые меховые воротники, заготовленные к зиме, сворачивал и разворачивал рулоны с тканями. Все не то — трудиться не хотелось.

— Мне не хватает пяти монет, чтобы отдать долг вовремя… Чтобы их заработать, нужно шить до ночи либо срезать один кошелек. Весь день шить или минута, чтобы срезать один кошель? Погнутая спина или «чик» ножом? Нет-нет… Он же узнает… — Момо продолжал мерить комнату шагами. — Но как он узнает? В голову залезет? Выведал же он чудным образом, что бабулечка кликала меня, как белую козочку.

Мысли терзали его.

— Что же делать. Как поступить?

И тут его осенило.

— Вот умыкнул я тогда у садоводов три фиги, а у толстяка Браволя жилетку с дворовой веревки, чтобы перешить на продажу. И ничего мне не сказал этот Юлиан. А ведь не будь у меня тех фиг, я бы помер от голода… Не будь у меня той жилетки, не отдал бы долг в позапрошлый раз… То бишь мое воровство было вынужденным? — Глаза Момо загорелись. — И правда! Не шить же мне всю жизнь? Я так и поседею! Столько всего вокруг, а я тут, как дурак, дома сижу! Да и тем более можно же сдернуть кошелек не для себя, а чтобы долг отдать! Только один кошелек! Юлиан ничего не заметит, хм, или заметит? Да и вообще, что ему эти серебряные монеты, если я недавно видел его на площади при повешении господ. Какого-то змея Шания Шхога вешали… И у этого Юлиана одни шаровары стоили больше, чем мой несчастный, мой крохотный и ничтожный долг.

Шум дождя снаружи стих. Момо раскрыл ставни и всмотрелся в небо; туча уплыла далеко на юг, а с севера приближались лишь рваные облачка, похожие на лошадиную гриву. Посветлело. Решив, что сама погода благоволит его мыслям, Момо сдался, хотя сам считал, что, наоборот, взял себя в руки. Чтобы расплатиться на этой неделе с вымогателем, не хватало пяти монет.

Момо вернет долг, но вернет так, как удобно ему! Главное, успеть вернуться до позднего вечера перед приходом вампира.

Он бросил отрез материи на портновский стол. Затем надел бесформенные шаровары со шнуровкой, чтобы быстро затянуть или ослабить их, накинул рубаху и нетуго обмотал горло лентами, чтобы самого себя не задушить ненароком при обращении. В довершение красивым жестом, подсмотренным у кровопийцы Юлиана, юноша обвил себя плащом. На бедро легли ножны, а в футляр спрятался старенький, но острый нож. Момо перекинул через плечо огромную сумку: пару минут назад он рассчитывал на один кошелек, но чуть погодя решил, что неплохо срезать для уплаты долгов за комнату и второй. Еще позже он уговорит себя на три.

— Скажу ему, что заказ дорогой нашел. Ха, вот да, так и скажу! — как можно увереннее заявил он скорее для того, чтобы успокоить себя. И вышел из комнатки.

После череды переходов между улочками Момо буквально нырнул в оживленную толпу на овощном рынке. У него всегда возникал вопрос: «Куда спешат все эти люди и нелюди?» В поисках ответа, которого не существовало, он тут же ловким движением срезал в потоке у одного ремесленника-растяпы кошель с бедра. Мужчина вздрогнул, нащупал рукой пропажу и закричал, безумно оглядываясь вокруг в поисках вора. Но уже в другом обличье, на мгновение наклонившись, будто поправляя пятку башмака, Момо пошел дальше. В последние годы он все лучше чувствовал этот миг, когда его никто не видел. В раскрытую сумку плюхнулась первая добыча, и уже карие глаза пухлого мужчины бродили по окрестностям в поисках новой жертвы. Момо деловито потер ладони и направился к сутулой торговке сельдереем — она, если отвлечется, будет следующей. Впервые за последний год он был счастлив, как счастлив плут, дорвавшийся до своего плутовства.

* * *

Дело шло к вечеру. Закат Момо встретил у харчевни «Пьяная свинья». Обращения, пусть быстрые и безболезненные — не как у других оборотней, — все-таки вытягивали силы, поэтому тело юноши терзали слабость и голод. Он встал на пороге харчевни, мазнул небрежно рукавом по губам, чтобы стереть следы пива и булочных крошек, и вышел из-под навеса.

Пора домой. Да и небезопасно бродить по этим улицам после заката. А солнце, между прочим, вот-вот готовилось спрятаться за стену. Момо расправил плечи в его огненно-алых лучах и вдохнул полной грудью. Все уже шли по домам, а на башне караула зазвенел первый колокол «тишины». Раздумывая над тем, какой будет осень, золотистой или дождливой, Момо двинулся вместе с толпой, когда до его ушей донеслись крики:

— Вон, земляные отродья! Шаройне! С дороги!

Удивленный портной вытянул шею и привстал на носочки.

Что происходило за поворотом? Кто-то озлобленно раскидывал всех с дороги, и тогда Момо, прижав к бедру сумку, вскочил на табурет у прилавка с яблоками, чтобы увидеть все сверху.

Из-за угла кузнечного дома вывернула повозка с огромным ящиком. Ее тащили четыре быка ярко-багрового цвета, с завитыми внутрь рогами, и таких диковинных животин Момо никогда не видал. Однако, кроме быков и ящика, он ничего увидеть не смог, потому что торговец злобно прикрикнул на него и замахал руками, отчего юноше пришлось спрыгнуть со стула и начать петлять в толпе. Он разглядывал необычный отряд, который разгонял всех присутствующих бранью. Одна его половина была облачена в доспехи Золотого города, а другая носила на кирпичных телах халаты ярких цветов — от желтых до зеленых. Следом за ящиком ехали верхом три человека, лица которых покрывала краска. Одеты они тоже были пышно, богато, в золото и бронзу, а поверх красных шаровар красовались халаты с бахромой всех цветов радуги. У бедер этих троих покоились украшенные драгоценными камнями сабли, в ушах висели грозди сережек, а черные как ночь глаза обыскивали и рассматривали всех с высоты, пока губы что-то шептали.

«Юронзии! Пустынный народ!» — догадался Момо и перевел взгляд на груз, явно ценный.

Ящик, обитый металлом, размером с добрых четыре васо в ширину и высоту, покоился в центре повозки. Он был закреплен ремнями, обвит цепями и едва заметно искрился. Момо прищурился и понял, что это в лучах закатного солнца переливается нечто магическое, какое-то заклинание, примененное то ли на цепи, то ли на весь короб. И от этого Момо разволновался. Он видел юронзиев в своей жизни три раза, да и те были лишь торговцами — хозяевами караванов с рабами. Юронзии, этот гордый, воинственный народ, жили в песках на юге подле Красных гор. Общение с соседями они сводили к набегам на их земли, где добывали разбоями невольников, чтобы продать на Рабском просторе. Но что привело этих трех пустынников, явно не из касты торговцев, с такой поклажей и охраной в Элегиар?

Солнце закатилось за стены. Последний багровый луч скользнул по быкам, верховым юронзиям с кирпичной кожей, по охране, наполовину состоявшей из гвардии Золотого города. Стоило солнцу пропасть, мир вокруг резко посерел — стали сгущаться сумерки. Темнело.

Толкаясь локтями, Момо последовал за повозкой. Но привлекал его взор не ящик, а те мешки, которыми он был обложен. Обыкновенные, холщовые, в количестве одного десятка они покоились по периметру ящика, касаясь его стенок. Золото? Драгоценности? Глаза Момо вспыхнули алчным огнем. Бесспорно, самое ценное хранилось внутри огромного ящика, но мимик не обращал на него внимания: украсть ящик было невозможно даже физически.

А вот вытащить один мешок он может!

Момо действовал быстро. Он вообще не любил слишком долго думать и искренне полагал, что самые гениальные идеи приходят в голову неожиданно. Приняв облик ближайшего к нему горожанина, он вдруг схватил с закрывающегося прилавка сочную грушу, размахнулся и швырнул ее в голову одному из стражей. После удара по железу груша размазалась липким бело-желтым пятном, а воин качнулся скорее от удивления, схватился за свой шлем и повернулся.

Вся охрана ящика последовала взглядом за броском — и вот уже двадцать шесть пар глаз злобно уставились на Момо. А тот помотылял руками в воздухе и издевательски расхохотался:

— Эй, камнеголовые! Юронзии-мордонзии с песком вместо мозгов! Ха-ха, говорят, у вас вместо жен верблюдицы!

С бешено бьющимся в груди сердцем, видя, как толпа в испуге отхлынула от него, он кинулся прочь. За ним с перекошенными лицами бросилась и часть юронзийской охраны, пока другая, состоящая из гвардейцев Элегиара, пыталась их остановить. Юронзии были вспыльчивыми, поэтому Момо знал, что они не могли не ответить на такие оскорбления. Когда юронзии с бранью принялись расталкивать толпу, отчего все падали друг на друга, началась неразбериха. Момо же юркнул за прилавок, пополз за ящиками с виноградом, чтобы скрыться из виду. И там почувствовал, как сумка зацепилась за что-то. Ненадолго он запаниковал. Сейчас его догонят! Но сумку не бросил, вцепился в нее, потянул, ибо там лежали честно награбленные кошельки. С трудом вытащив ее, он выполз уже тоненьким мальчиком с другой стороны ящиков и нырнул в толпу, держа на бедрах спадающие шаровары.

Растерявшись, юронзии все же нашли взглядом испуганного горожанина, в облике которого издевался над ними мимик. И бросились уже к нему, размахивая огромными кулаками. Завязалась драка, которую попыталась утихомирить гвардия. Момо шустро обежал повозку, увидел прореху в окружении и кинулся коршуном к поклаже. Он цепанул первый попавшийся мешок, кажется полуоткрытый, и во весь опор помчался в проулок, роняя по дороге штаны.

От несчастного горожанина, которого подставил Момо, все-таки оттащили обиженных пустынников.

— Ах ты ж земляная паскуда! — рычали те. — Gordo ot! Dozhenkorjo! Сдохни! — позабыв о ящике, который и так нельзя было украсть, они били горожанина.

— Подождите! — кричали стражники. — Это не он! Тот по-другому был одет!

И когда пелена ярости спала с глаз юронзиев, они действительно заметили, что рыдающий мужчина у их ног, перемазанный с ног до головы в крови, одет совсем иначе, нежели тот, который завязал потасовку. А Момо уже с хохотом несся к своему дому. С тем безумным хохотом нищего, нашедшего клад. И хотя ноги его подкашивались то ли после такой отчаянной храбрости, то ли от слабости и шаровары постоянно слетали до колен, но хода он не сбавил. Тьма уже осела на Элегиар, поэтому даже сквозь полуоткрытую горловину мешка юноша не мог разглядеть, что за ценность скрывается внутри. Но он был невероятно взволнован!

Момо слышал притчи о баснословном богатстве старика Иллы Ралмантона, советника короля. И воображал себя таким же богатым. Момо снимет метку, будет разъезжать в паланкине, окруженный суккубами! Будет пить рубиновые вина! Будет вхож во дворец к самой королеве, которая, правда, казалась ему слишком старой, и к ее фрейлинам, которые слыли знатными красавицами с алебастровой кожей!

— Я богат! Я богат… — то вопил, то шептал он. Трясущимися от усталости и нервов руками он с трудом открыл дверь. В его комнатушке было так темно, что, как ни пытался разглядеть Момо содержимое мешка, ничего не выходило. Тогда буквально в истерике он стал высекать искру из огнива для свечи в фонаре. С минуту он отборно ругался, желая побыстрее увидеть блеск золота. Наконец слабый свет пламени задрожал, и юноша склонился на коленях над мешком, раскрыл и так полураспущенные шнуры.

Улыбка потухла. В глазах разлилось величайшее разочарование.

— Ну как так! — захныкал Момо. — Дрянь! Дрянь!

Из горловины мешка на него смотрела свиная нога, отдающая тухлятиной, а также другие мясные куски. Тут были ощипанные тушки перепелов, кроликов, гусей и даже пара цыплят. А ведь он чувствовал гнилостные запахи еще в проулочке, но списал это на обычный смрад улиц. Неужели он так сильно обманулся? Стараясь нащупать дно, Момо запустил в мешок руку. Может быть, это просто прикрытие и на дне лежит увесистый кошель с золотишком? Но нет, ладонь погрузилась в замотанное в тряпье мясо, кости и сухожилия. Видно, что все это купили недавно, но на той жаре, какая еще ниспадает на Элейгию с полуденным солнцем, любая еда пропадает очень быстро.

В припадке злобы Момо схватился за низ мешка и вывалил все на пол. По полу растеклась кровь, а куски мяса разлетелись во все стороны. Не найдя сокровищ, о которых он грезил, как всякий нищий ребенок, надеющийся, что удача подарит ему все сразу, мимик со всхлипами потянулся к суме с ворованными кошельками. Сощурившись, он развязывал каждый и считал. Их было всего три. Но и там лишь жалкая медь да бронза — ни одного серебряного сетта. Ему вспомнился богатый костюм ремесленника, с пояса которого он умыкнул красивый расписной кошель — как оказалось, всего с тремя бронзовичками и тридцатью медяками внутри, и Момо горестно хмыкнул.

Где-то в стороне что-то зашевелилось. В свете пляшущего в фонаре пламени он повернул голову. Там, во тьме, среди тушек такой же мелкой птицы, копошился лысый птенец. Птенец пытался перевернуться среди своих мертвых собратьев, но слабые лапки да тощая шея не позволяли этого сделать, поэтому он продолжал ворошиться и дрожать, лежа на боку.

— Ну вот, хотя бы обед подоспел… — обиженно протянул Момо. — Завтра из этой курицы приготовлю похлебку. Ради этого стоило, конечно, так рисковать с этими пустынниками, — он отвел взор от резко притихшего птенца. — Тьфу ты! Лучше бы платьями занялся. Да что ж за невезение-то такое…

И он бросил все как есть, чтобы немного отдохнуть. В голове стоял туман из-за усталости. А потом, полежав, он принялся думать, куда бы ему спрятать ворованные кошельки, чтобы их не нашел вымогатель. Так Момо и проходил по комнате, пиная мясо и тушки цыплят, но не убирая их, ибо бардак ему этот был привычен.

* * *

В дверь настойчиво постучали. Кто это был, Момо догадывался. Зная, что не может затаиться, он устало поднялся с пола, который только-только начал протирать, постарался нацепить улыбку и распахнул дверь.

Юлиан вошел быстро и без приветствия. Он оглядел комнату острым взором, различил лужи крови, потроха и свиную ногу — их запахи слышались еще с улицы.

— Вы садитесь, садитесь… — услужливо указал на старое кресло Момо. — Там нет подушечки с иголками, я убрал!

Не нравился Момо этот постоянно ощупывающий взгляд, и он напрягся в ожидании беды.

Веномансер советника короля Иллы Ралмантона пробрался по сухим участкам, чтобы не замарать обувь, и изящно присел в кресло, опустив рядом суму. Искоса юноша посматривал на него и старался не выдать свое нежелание общаться.

«Чертов упырь, — негодовал он. — Никакого роздыха не дает! Дрянь! Сейчас еще расспрашивать начнет поди-ка!»

— Что случилось, Момо? Почему по комнате разбросано мясо?

— Ухватился в темноте не за тот край мешка, почтенный.

— А откуда его столько?

— Чертов мясник, живущий за углом, решил расплатиться им. Видите ли, монет у него не было.

— Оно же пропавшее… — заметил Юлиан.

— Завтра схожу поговорю. Вы это… почтенный… Я знаю, я вам должен денег, но… — тут Момо пришла в голову идея. — Из-за этого мясника, который вот так гадко расплатился, можно перенести срок оплаты?

Он уткнулся взглядом в пол, продолжая протирать его тряпкой, которая уже насквозь пропиталась кровью и животными соками. А с рук и вовсе запах сойдет, наверное, не раньше чем через день.

— Нет, Момо. Помнишь наш уговор?

Со вздохом Момо кивнул.

— Не в твоем положении сейчас жить на столь широкую ногу и позволять деньгам тухнуть. Отнеси мясо в харчевню, продай хотя бы на бармандуль, который приготовят оборотням. А перепела и цыплята, кстати, еще относительно свежие, — длинными и тонкими пальцами Юлиан поднял за лапки одну из лежавших рядом с креслом ощипанных тушек.

— Да, да, все сделаю, почтенный! Но погодите… Сейчас?

— А когда еще? — усмехнулся Юлиан. — До утра они окончательно пропадут, ночи стоят по-осеннему теплые. Это тебе не Север, уже укрытый сугробами. Отнеси в «Пьяную свинью», она неподалеку, чтобы хоть что-то за это выручить.

— Но звенели колокола…

— У той таверны одобрительная грамота.

— А еще ж ничего не видно. По темноте в нашем-то районе лишь будущий труп бродит…

— Я тебя отведу. Прекращай выдумывать отговорки, тебе долги нужно возвращать, помнишь?

— Помню! — коротко буркнул Момо. — Такое разве забудешь…

— Тогда поторопись, я подожду на улице, а то здесь слишком воняет. Нужно было это все убрать сразу, а не дожидаться, пока запахи впитаются в стены. И давай что успел заработать.

Забрав часть долга, Юлиан покинул комнату. Момо же стал торопливо собирать разбросанные тушки и куски мяса. Ползал по полу, не глядя швырял все в мешок и щурился, так как фонарь уже погас. В конце концов, побаиваясь укора за неспешность, он схватил мешок с тем, что успел собрать, и выбежал из комнаты.

С немым упреком юноша бежал за Юлианом по улицам, стуча деревянными башмаками, пока они не вышли на уже пустую мостовую, по которой бродили караульные.

Увидев две фигуры, высокую и низкую, стражники поначалу собирались уж было заняться нарушителями, однако, подойдя, обнаружили в свете фонаря явно богатого горожанина: его стать, дорогой костюм указывали, что это особа из Золотого города. С такими лучше не связываться. Никогда не знаешь, кто перед тобой: знатный чиновник, которому взбрело в голову прогуляться ночью в одиночку, маг или королевский посол. А нищий юноша с мешком их и вовсе не интересовал, потому что с такого и взять-то нечего, кроме его шкуры.

Хотя взгляды стражи, конечно, невольно останавливались на этой паре, уж такой престранной она была: патлатый тощий юноша, только-только вступающий в пору зрелости, когда сложно определить, мальчик он еще или уже мужчина, и красиво одетый высокий северянин. И настолько разными выглядели эти оба и держались по-разному. Один дергался, бежал вприпрыжку, стуча деревянными башмаками, другой шел чинно, уверенный и в своем шаге, и в окружающем пространстве.

— Как твои дела, Момо? — спросил Юлиан, пока они шли к таверне.

— Хорошо, почтенный.

— Как рана в боку?

— Не болит уже… Да со дня Прафиала, наверное, не болит.

— Ремеслом занимаешься?

— А то! Вот сегодня целый день шил. Почти окончил два заказа!

— Молодец, хвалю. Не воруешь?

— Не-е-е-т, что вы…

— Хорошо, я проверю это чуть позже.

Мимик побледнел и сглотнул слюну, сделав вид, что поправляет закинутый за спину мешок, а сам растворился взглядом в звездном небе, лишь бы не встречаться с синими глазами Юлиана. Они, как казалось Момо, заглядывали в душу.

— А как у вас дела, почтенный? — стараясь сменить тему, поинтересовался заискивающе юноша.

— Нормально…

— Эм, а нормально — это хорошо или плохо?

— Порой нормально, Момоня, это всяко лучше, чем хорошо, — покровительственно улыбнулся Юлиан.

Момо перекосило от полной формы своего имени, но он стерпел.

— Почему? Ну… Ведь хорошо — это хорошо, а лучше «хорошо» только «замечательно». Разве нет, почтенный?

— Когда все идет слишком хорошо, Момо, это уже знак, что может разразиться беда. Перед грозой и бурей всегда случается благодатное затишье.

— Понятно, — пробурчал юноша, но фразу все-таки запомнил, чтобы сверкнуть ей перед какой-нибудь девицей.

Уже спустя десять минут он наблюдал, как Юлиан спокойно разговаривает с диковатым и норовистым трактирщиком, предлагая ему приобрести мясо. Тот упрямился, мотал огромной лысой головой и был недоволен. Но в конце концов, понимая, что перед ним стоит знатный горожанин, уступил. Вложил в настойчиво протянутую ладонь три сетта, забрал мешок и скрылся на кухне. Проходя мимо Момо, который ждал эти три серебряных, Юлиан как ни в чем не бывало спрятал их под свой плащ в кошель.

— В счет долга, — негромко бросил он и быстро зашагал к проулку. — Моя сума осталась в твоем доме, поторопись.

Скрипя зубами, Момо побежал за Юлианом, мысленно поливая его всеми известными ругательствами.

«Чертова пиявка! Дрянь!» — вопил он внутри себя. И тем не менее обрадовался, когда понял, что злодею неподвластно все и тот умудрился забыть свою сумку в доходном доме.

Позже, бесшумно двигаясь в темной комнате, Юлиан поднял оставленную у кресла суму, перекинул ее через плечо и направился к выходу.

— Я приду ко дню золотых фонарей, Момоня. Очень надеюсь, что к этому моменту ты подготовишь хотя бы десять серебряных, — сказал он, а затем зловеще добавил: — И только попробуй кого-нибудь подставить или обворовать!

— Что вы, почтенный! — Момо втянул голову в плечи. — Смотреть уже не могу на чужие кошельки. Тошнит, вот как есть, Химейесом клянусь!

* * *

Оставив Момо одного, Юлиан сбежал по ступеням вниз, распахнул дверь и поторопился покинуть вонючий, мерзкий проулок, омытый недолгим осенним дождем. Вверху распахнулись ставни. Женщина со второго этажа выплеснула на улочку содержимое горшка, однако веномансер вовремя остановился и выругался.

Так, попеременно любуясь полной луной и не переставая отслеживать выплескивание ночных ваз из окон, Юлиан покинул Мастеровой район. На воротах его встретили стражники, но уже не наги, а вампиры, поскольку из-за гонений наговское племя стало мало-помалу сниматься со своих насиженных мест и покидать город, боясь погромов.

Охранники особняка встретили его с укором, ведь хозяин мог прийти в ярость оттого, что его веномансер вновь вернулся слишком поздно. Юлиан поднялся к себе в комнату. И уже там, переодевшись, услышал топот множества ног и выглянул из окна. Судя по отблескам светильников, от дворца растянулась вереница гвардейцев и магов, растекаясь по ночным улочкам.

Дигоро тоже посмотрел на эту суету и удивился:

— Чего это они посреди ночи бродят?

— Что-то произошло… — задумался Юлиан.

— И гляди-ка, в дома вламываются! — вздернул брови Дигоро. — Точно что-то важное. Надо Габелия разбудить! Будет потом ныть, что пропустил самое интересное.

— Не беспокой его, пусть отдыхает. Сюда они все равно не зайдут, что бы ни заставило их выйти на улицы. Особняк под защитой консула.

Маг Габелий, к слову, уже давно спал, залив в себя большую кружку успокаивающего декокта, который ему заваривали веномансеры. Порой с его кровати доносился такой храп, будто сама земля тряслась.

Оторвавшись от рассеивающихся по улочкам фонарей, походивших издалека на светящихся в сосновых лесах Офурта мацурок, Юлиан сел на кровать.

— Купил противоядие от ала-убу? — поинтересовался Дигоро.

— Да, купил.

Они уже давно договорились, что будут контролировать и докупать ингредиенты для алхимических лабораторий и готовые противоядия по очереди. Поэтому Юлиан распахнул суму, чтобы передать один флакон от ала-убу. И замер. Среди трав, бутылей с порошками и микстурами, в центре, как в гнезде, спал птенец. Размером он был едва с женский указательный палец. Весь скрюченный, без единого пера или даже пушинки, он поначалу напомнил Юлиану кукушонка. Лишь в некоторых местах, у зоба и на спинке, виднелась какая-то корочка, словно запеченная.

В недоумении Юлиан склонился над сумой, пытаясь понять, как и где могло попасть в сумку это существо. У травника Белля? Исключено, ведь там он складывал ингредиенты собственноручно, тщательно сверяя каждую позицию из списка, да к тому же грамоту от королевского веномансера доставал из сумки. Тогда разве что… Ему вспомнились тушки, разбросанные около кресла, куда он присел в комнате Момо. Но птенцов за свою деревенскую жизнь Юлиан видел предостаточно, и лежащее перед ним существо не было ни цыпленком, ни гусенком, ни индюшонком, ни кукушонком. С темной кожицей и крупными синюшными глазами, загнутым клювом черного цвета, как у хищных птиц, да еще с зубами — нет, таких птенцов он не встречал.

Осторожно, чтобы не разбудить птенца, веномансер погладил пальцем его нежное тельце. Тот, на удивление горячий, дернулся во сне. Но не проснулся. Только грудка его ходила из стороны в сторону, да сердце отстукивало частой дробью так тихо, что, лишь прислушавшись, Юлиан смог различить этот стук. Еще раз коснувшись тельца, он задумался. Брови его нахмурились, а мысли лихорадочно заметались оттого, какая безумная идея пришла в его голову.

— Так ты купил противоядие? — отвлек его от размышлений голос Дигоро.

Отойдя от окна, маг побрел к кровати. Однако его сосед закрыл суму, напрягся, затем нырнул в нее рукой и быстро извлек бутылек с крестовой пробкой.

— Держи.

— Что еще купил? А ядроглазку взял по списку? Давай доставай, я спать хочу! Надо уснуть побыстрее, а то вдруг эти железноголовые болваны, чтоб их детей пожрал Гаар, станут ломиться!

— Позже куплю. Забыл.

— Как же мне без нее снадобье от борькора сделать, а? — Дигоро недовольно навис над вытянувшим длинные, как у цапли, ноги Юлианом, но тот лишь беззаботно пожал плечами.

— Иди спи, Дигоро.

— Что значит «позже»? Коль отравят хозяина, кого из нас на дыбе вздернут? Точно не тебя!

— Прекращай разводить здесь антимонии и нудить. В сундуке еще полбутыля, хватит и на коня при смерти. Иди спи, еще раз говорю, а то разбудишь Габелия или, того хуже, достопочтенного.

Юлиан поднялся и достал из сундука льняной отрез. А старый вампир, глазами испепелив соперника, который, впрочем, когда-нибудь мог стать его новым господином, улегся в постель.

— Ты куда? — спросил он.

— Обмоюсь, — прошептал Юлиан.

Повесив суму на плечо, он аккуратно выложил часть покупок на стол, стараясь не потревожить гостя в сумке, затем незаметно схватил с блюда недоеденную булку Габелия и вышел из дома.

Во дворе было тихо. Особняк спал, его не беспокоила та суета, которая происходила на улицах. Там поднимали все вверх дном, заходили к каждой семье, заставляя покориться воле. Основная часть магов гуртом вывалилась на улицы Мастерового района. Однако никто из них так и не осмелился нарушить границы владений советника.

Юлиан прошел в конец двора. Там он заставил караульных открыть ему баню. Не будь он объектом слухов, что вились вокруг него, ему бы не позволили, но и домовые рабы, и прислуга понимали, что с будущим хозяином лучше не спорить. Поэтому скоро он уже сидел в маленькой каменной бане и прислушивался, чтобы никто не зашел. Потом торопливо открыл суму. Поглаживая бок спящего птенца, веномансер задумался, что этот птенец попал к нему в комнате Момо, забравшись в сумку, — это наиболее очевидное предположение. Но каким образом он вообще оказался в мясном мешке? И главное, как этот мешок оказался у мимика, который явно соврал о некоем долге? Разве что Момо украл что-то, не сдержавшись. Но если бы он и кинулся что-то украсть, то крал бы по мелочи, ибо при всех своих талантах юноша всегда брал немного, боясь быть разоблаченным.

Юлиан внимательнее рассмотрел птенца: его острые зубки, выглядывающие из приоткрытого клюва, его когти, которые казались слишком большими на фоне тщедушного тельца и готовились стать смертоносными кинжалами, когда их обладатель подрастет, его гордую посадку головы, как у хищных птиц.

— Эй, кроха, проснись, — шепнул он.

А вдруг он ошибся? Глядя на него, этого птенца, которого можно было раздавить пальцем, право, смешно было подозревать в нем что-то демоническое. Но наученный горьким опытом вампир уже не верил ни в совпадения, ни в случайности. Он подгреб тельце и продолжил поглаживать пальцем.

И вот птенец зашевелился. Он открыл синюшные глаза, поднял тощую, как тросточка, шею и осмотрелся. Увидев над собой Юлиана, он, к удивлению, лишь едва слышно пискнул и сжался в комок, подобрав лапки под брюшко. Окруженные лиловыми большими веками глаза неотрывно смотрели над собой.

Значит, зрячий. Ни разу Юлиан не видел ни в лесах, ни в Ноэле птенцов, которые рождаются голыми, зрячими, но с зубами.

Он достал из-под пелерины булку Габелия и раскрошил ее на ладонь. Птенец с трудом приподнялся на дрожащих лапках и начал клевать хлебные крошки.

А где-то вдали, за воротами особняка, разносились крики королевской стражи и магов, вламывающейся в дома знати. Значит, приказ был спущен откуда-то свыше, и если к этому привлечено такое количество прислуги, то причина важная.

«Я безумец, — засомневался Юлиан. — Как я могу думать, что весь переполох из-за столь крохотного создания?»

Слушая отголоски недовольных криков, объявляющих право на обыск от имени архимага Абесибо Наура, Юлиан размышлял, пока не прошептал на Хор’Афе:

— Ты меня понимаешь?

Птенец вдруг замер над последней крошкой, вероятно уже не такой голодный, как раньше, и поднял головку. Он кивнул, причем кивнул осознанно. Потом замер, качаясь на тонких ножках.

В душе Юлиана разыгралась настоящая буря — уж слишком разумными были и взгляд, и движения птенца.

— Ты красноперый инухо? — спросил он с придыханием.

Наклонив голову набок, маленький гость пискнул, потом еще раз, надрывнее и хрипло, но ничего, кроме младенческой трели, выдавить из себя не смог.

— Погоди… Погоди… Давай не так. Если ты красноперый инухо, то кивни. Если нет, то мотни головой из стороны в сторону.

Мотнув головой, птенец не удержался, завалился на бок, закопошился и смешно задергал лапками с непомерно большими когтями. Но сил встать у него не нашлось, и он угомонился, чтобы отдохнуть. Кто же тогда, если не красноперый инухо?..

— Ты рух, гнездящийся в Красных горах?

Покачивание головы из стороны в сторону.

— Василиск, живущий в песках?

Снова отказ, уже усталый.

— Уж не феникс ли ты?

При этих словах птенец с трудом поднялся, расправил свои лысые крылышки и гордо выкатил вперед грудь. В ней вдруг полыхнуло и погасло пламя. Юлиан в удивлении умолк. Тот факт, что птица была разумна, понимала его на демоническом языке, да еще и владела огнем, означал лишь одно — это и вправду феникс, о котором недавно с таким благоговением отзывался Дзабанайя Мо’Радша и от которого так настойчиво отмахивался Юлиан. Но как эта кроха, судя по всему только перерожденная, попала сюда? Уж не украл ли Момо этот мясной мешок, где как раз и прятался сбежавший феникс? И если так отчаянно что-то ищут повсюду посланные Абесибо Науром маги, то, стало быть, именно архимагу этого феникса и везли.

— Как ты сбежал, кроха?

Птенец не ответил. Доклевав булку Габелия, которая раздула его зоб до размера ореха, он упал на ладонь Юлиана и заснул, подогнув под себя лапки. Так он и остался лежать, изнуренный и уставший, как младенец.

А за пределами особняка вовсю полыхало зарево от фонарей. Маги и гвардейцы дворца рыскали по всем домам, обходя мимо лишь те, которые защищал консулат. Как раз в одном из таких домов сейчас находилось сокровище, которое так отчаянно искал Абесибо, истративший баснословное состояние на большую огненную птицу из легенд. Абесибо, которого обокрал маленький нищий. Абесибо, чья драгоценность сейчас лежала в сумке ненавистного врага, который действовал не из выгоды, а из мести и оттого решил скрыть птицу любыми способами. Покинув баню, Юлиан энергично зашагал к дому, прижимая сумку со спящим фениксом. Там он укрылся в библиотеке, залитой лунным светом. Видя, как вольно расхаживает по дому бывший раб, охрана молчала и терпела. А Юлиан нагло пользовался этим страхом не угодить будущему хозяину. Он подошел к монументальным шкафам с книгами, достал оттуда «Книгу знаков пророка Инабуса из Ашшалы», присланную Дзабой, и, уложив сумку рядом, погрузился в чтение переведенного монументального труда. Он напряженно выискивал те слова, о которых говорил фанатичный посол. Пока наконец не вчитался в пророчества:

«Хвала Фойресу, всеотцу нашему мертвому, всеотцу возрождающемуся. Даже во сне своем он посылает нам видения конца света, предупреждая. Да спустится с неба истинное дитя Фойреса о четырех конечностях. Да махнет оно огненной своей рукой и явит знак отца своего…»

Он читал и читал про конец света, про огненное дитя Фойреса, про истинное дитя Фойреса, будто речь шла о двух разных существах. Читал и про якобы самого старого и первого из богов, Фойреса Мертвого, Спящего, Уставшего, Пророчащего, Оккультного, Всезнающего. У него было много титулов и имен… Однако все было столь запутанно, что прочитанное воспринималось лишь обобщенно. Юлиан никогда не верил в предсказания. Не первым пророком был Инабус и не последним, ибо даже сейчас повсюду находились те, кто называл себя гласом божьим. И в Ноэле, и по пути в Элегиар он сталкивался с такими людьми, предлагающими прочесть судьбу, однако все они вещали туманно, боясь ошибиться. Или боясь раскрыть свою ложь?

Но никогда ранее Юлиан не сидел бы над книгой знаков, если бы не эта ужасная череда совпадений. Буквально неделю назад он услышал от пьяного Дзабанайи слова о явлении истинного дитя Фойреса и сам же пьяно возражал ему, посмеиваясь. И вот в его сумке уже спит феникс, а подле лежит раскрытая книга, предвещающая Великую скорбь, или Великую войну, в которой погибнет больше половины всего живого.

Что же это? Что за череда совпадений преследует Юлиана? Что за божья милость или, наоборот, немилость обрушилась на него? Почему он оказался вовлечен в эти странные события?

Не выдержав, Юлиан раздраженно захлопнул «Книгу знаков пророка Инабуса из Ашшалы» и поплелся наверх, где из комнаты доносился размеренный храп его соседей, не обремененных мыслями о будущем и живущих нынешним днем. Бережно уложив сумку рядом с собой, Юлиан так и не сомкнул глаз, думая о том, как позаботиться о птенце и намекнуть мастрийцам, что Абесибо Наур тайно пытался провезти их символ — феникса. Несомненно, если архимаг и подрядил на поиски всю дворцовую гвардию, то она, вероятно, искала не феникса, а какого-нибудь красноперого инухо.

Если ворон Кролдус ничего не отыщет, то Юлиан будет вынужден бежать с фениксом в сумке. А пока придется задержаться, чтобы выходить кроху, который напоминал маленький уголек с тлеющим в груди пламенем. Юлиан улыбнулся. Уголек.

* * *

Чуть погодя, серым утром, Габелий потянулся в постели. Первым делом он встал и, тряся брюхом, поплелся к столу. Рука его бессознательно потянулась к блюду, пока глаза с набрякшими веками были еще прикрыты, досматривая сон. Рука пошарила, погремела пустой оловянной тарелкой. И только тогда маг Габелий соизволил опустить свой взор.

— Что? Где? — неверяще прошептал он.

Пока Юлиан раздумывал, не выдадут ли его запахи сдобы на одежде, Дигоро уже встал и открыл окно, как часто делал поутру.

С улицы повеяло сыростью. Назревал ливень, и небо заволокло тяжелыми тучами. Похоже, осень все-таки выдастся дождливой.

Габелий все продолжал буравить встревоженным взглядом пустую тарелку, и на лбу у него залегли две глубокие морщины. Он даже не возмутился на распахнутое окно, как обычно это случалось, когда Дигоро хотелось свежести, а магу — сухости и теплых тапочек.

— Что с тобой, Габелий? Прафиала увидел? — хмыкнул Дигоро, окуная пальцы в краску веномансера. — Чего встал, как дерево?

— Да я… Я на утро оставил арбалевскую булочку с грушей, — прошептал маг. — Но она пропала! Кажется, ее кто-то съел…

Различив остатки вчерашних крошек на седой бороде мага, Дигоро ядовито заметил:

— Да уж… кто-то. Габелий, ты сам и съел!

— Но я не ел!

— Тогда мы с Юлианом ночью втихую сжевали. Или другие полсотни вампиров, живущих в особняке, — Дигоро продолжил: — Или это эгусовские соглядатаи явились строить козни самому великому целителю Габелию из Элегиара!

— Прекращай издеваться… — обиженно протянул маг. — Я действительно не помню, чтобы ел эту булочку. И пустота в животе. Да, определенно…

— У тебя там всегда пустота. Шевелись!

Дигоро спустился вслед за своим напарником-веномансером, который бесшумно выскользнул из комнаты. Юлиан не рискнул прятать Уголька в сумке, опасаясь обысков, а потому переложил его во внутренний карман пелерины. Благо осенняя пелерина у него была пышная, с бахромой и фестонами, длиной по локоть.

Понимая, что он до сих пор стоит в нелепой позе, в ночной рубашке и с разведенными перед столом руками, Габелий засуетился. Позже, чувствуя томление в животе, он уже стоял у парадной двери с грустным выражением лица. Впрочем, выглянув на улицу, где захлестал ливень, Габелий убедился, что все на самом деле еще хуже. И, накинув капюшон, пошел вместе со всеми за ворота, где стал ждать советника. Утром Илле донесли о том, что ночью что-то произошло и весь город подняли на уши по приказу архимага. Советник спешно повелел вынести малый паланкин.

Чуть погодя он уже величаво сходил на ковер под сенью черного платана, роняющего белоснежные лепестки на пол.

Там же, под платаном, стояли два человека в окружении свиты, напоминавшей малое войско, и ожесточенно препирались. И хотя никто из них не повышал голоса, но напряженные плечи и широко расставленные ноги предупреждали: еще слово и дело может дойти до сражения. Дзабанайя Мо’Радша замер напротив Абесибо Наура. Глаза его сверкали молниями. Растеряв всякое обаяние, он глядел люто, воинственно, будто готовый вот-вот наброситься.

На лице архимага же застыла маска брезгливости.

— Нашу веру… — сквозь зубы процедил посол. — Вы так жестоко попрали нашу веру, достопочтенный! Вытерли ноги! И после такого вы смеете еще оскорбляться на мои слова?

— А вы увлеклись, — ответил ледяным голосом Абесибо. — Хотите консульское кресло дипломата, Мо’Радша, так соответствуйте ему. Демонстрируйте умение трезво мыслить в любой ситуации, а не препирайтесь по всяким пустякам.

— Пустякам? Вы называете это пустяком?

— Я называю все своими именами.

И Абесибо пожал плечами. Всем видом он показывал различие между гневным послом и собой, однако же придворные, знакомые с архимагом не понаслышке, заметили бы, что и он тоже на грани.

— Слов юронзийских колдунов мне достаточно, чтобы сделать выводы! Вы тайно провезли наше сокровище сквозь наши же земли для своих демонологических утех!

— Где вы видите это сокровище?

— То, что Упавшая Звезда сбежал из ящичного окошка для кормления, переродившись, не умаляет вашего поступка! О Фойрес, бедная птица! Уж не намеренно ли заморил он себя голодом, чтобы умереть и не попасть к вам? Видел бы святейший Элго эти зверства! О ужас! Что я вижу…

— Вы ослеплены своей верой, — насмешливо заметил Абесибо. — И видите феникса в любом краснопером инухо, который сбежал.

— Не морочьте мне голову! Юронзийцы назвали сумму, и это не может быть красноперый инухо. Тем более красноперый инухо не способен летать и никак не мог расправиться со стаей рух, чтобы пасть раненым наземь! О-о-о-о… Я это так не оставлю! И святейший Мадопус, и достопочтенный Молиус узнают об этом преступлении незамедлительно! Когда прибудет ко двору премудрый Гусааб, вы будете преданы суду!

— Глупец, думайте, какими словами разбрасываетесь! О каком преступлении вы говорите? Или вас опьянило то малое, что вы сделали для этого шаткого союза?!

Оба уже с трудом скрывали отвращение, которое питали друг к другу. Руки мастрийцев легли на рукояти сабель, а сподвижники Абесибо сделали предупредительный шаг назад, чтобы разорвать дистанцию для заклинания. Один из магов по имени Хоортанар, чистейший эгусовец и по лицу, и по имени своему, выступил вперед, и брань полилась с его губ, поскольку он был предан своему господину, но не был так деликатен, как тот.

— Да как ты смеешь, мастрийское отродье! — прошипел он. — Свою руку на саблю в присутствии консула? Здесь не пески, где вы спите в обнимку с верблюдами и закалываете своих же братьев, сестер и матерей! Знай свое место, собака! Или его тебе покажут!

Зарычали мастрийцы, грозя на своем языке смертью. Язвительно отвечали маги, все больше отступая. Яростно переглянулись Дзаба и Абесибо, готовые броситься друг на друга. Тихо шептались все прочие, выглядывая из коридоров и боясь попасть под руку и пылким гостям с Дальнего Юга, и такому опасному человеку, как архимаг.

Где-то вдали загромыхал караул, который уже вели к месту будущего кровопролития, чтобы предупредить его.

Однако разрешил ситуацию Илла Ралмантон. Он устремился к спорщикам. Услышав стук трости, архимаг и посол обернулись.

— Что здесь происходит? — спросил советник.

Архимаг, нервно усмехнувшись, ответил:

— Только-только заключив союз, твои мастрийцы уже делают все, чтобы разрушить его…

— О чем речь? — уточнил Илла.

— Прошлой ночью, согласно уговору, мне должны были прислать демона из юронзийских пустынь. Красноперого инухо. Однако я получил лишь пустой короб. В ответ на мой отказ платить юронзийцы посмели навести клевету, причем клевету, которую различит любой ясномыслящий, ибо не осталось в этом мире больше фениксов.

— Ах… Твой трофей все-таки прибыл.

— Вы знаете о трофее, достопочтенный? — изумился Дзабанайя, для которого подобные слова звучали предательством.

— Я знаю, что колдуны из пустынь очень хитры. И мстительны. Тебе ли не знать, Дзаба, что их ненависть к соседу может вылиться в попытку если не развалить союз, который грозит им бедами, так пошатнуть его ложью.

— Так это был феникс? — спросил напряженно Дзабанайя.

— Не уверен.

Слова советника, кажется, остудили враждующие стороны. Острое чувство вот-вот готового разразиться побоища отступило. Руки мастрийцев соскользнули с сабель, а губы магов обмякли. Из-за угла показалась гвардия во главе с Гоголосом, спешащим в Древесный зал, однако все уже закончилось, не успев начаться.

Чуть погодя Абесибо Наур и Илла Ралмантон уже шли бок о бок по коридорам, стремящимся в бесконечность, в то время как обеспокоенный посол растворился в противоположном направлении.

— Такие замашки недостойны союза, — заметил архимаг, замедляя шаг, чтобы хромой Илла поспевал за ним.

— Это мастрийцы… У них вера выше короля и всяких союзов… Чего же ты хотел, Абесибо, везя подобное существо?

Абесибо смолчал. Лишь позже тихо добавил:

— Знаю, что дворец кишит множеством твоих шпионов…

— В делах государственных их всегда слишком мало, чтобы знать все.

— Однако их должно хватить, чтобы выяснить, кто посмел покуситься на привезенный из пустынь ящик. Ящик, который принадлежал мне! В этом участвовал мимик, Илла! Столь дерзкое и наглое нападение могло быть совершено только искуснейшим в перевоплощениях мимиком, а наем такого дорог. Это кто-то из здешних дворцовых неприятелей. Дай хоть намек, кто это…

— Это не из дворца, — качнул головой Илла, ибо он действительно ничего не знал.

Юлиану, который двигался чуть поодаль, оставалось лишь незаметно улыбнуться, понимая, какую лестную оценку только что заслужил Момоня. Он жадно вслушивался в каждое слово.

— Бессмертие, Илла… — архимаг не поверил сказанному. Его тяжелый взор лег на советника и не отпускал. — Даже немногим из реликтов дано перерождаться, а те же, кого магия наделила сей способностью, не торопятся являть себя миру. Не зря фениксы улетели еще на заре мира в Красные горы. Они боятся. Боятся не тех фанатичных глупцов, что молятся им, хоть их молитвы пусты. А нас, Илла… Ты все понимаешь, как и я… Нас объединяет одна цель. Бессмертие надо изучать.

Илла задумался. Он посмотрел на свои обтянутые сухой кожей, как пергаментом, руки. Посмотрел на свои пальцы, которые унизывали перстни стоимостью, равной цене войска. Старика везде обрамляли золото, бархат, парча и драгоценности, однако обрамляли они не молодое дерево, а старую палку, готовую вот-вот сломаться от собственной немощности.

— Я узнаю… Дам ответ позже… — только и шепнул Илла, нахмурившись.

Они расстались. Пока Илла Ралмантон со своей свитой находился в канцелярии, Юлиан размышлял, как ему поступить. Поначалу он думал обратиться к Дзабе, чтобы передать ему птенца. Однако теперь его решение изменилось. Обдумывая поступок советника, который не допустил резни, он начал приходить к мысли, что передавать феникса кому бы то ни было опасно.

Во-первых, столь явное свидетельство вины архимага приведет к открытому противостоянию, которое — как искра в пламя — может обернуться кровопролитием.

Во-вторых, посол был достойным мастрийцем, сыном своего народа, верным и преданным, и Юлиан втайне восхищался им, как всегда восхищался теми, кто чувствовал себя единым со своим народом. Но в Дзабанайе, мечтавшем о подвигах великого короля Элго, проросли семена честолюбия, которые увидел и благодушно воспринял Илла. Видел их и Юлиан. Не грозит ли фениксу, который еще не может постоять за себя, опасность от столь яростного фанатика? Не сменится ли клетка Абесибо на золотую клетку идолопоклонства?

В-третьих, за феникса, который попал в руки юронзийцам, явно было уплачено слишком много, чтобы с его судьбой считались. Цифр Юлиан не знал, но предполагал, что за легендарную птицу Абесибо Наур мог выложить куда больше, чем хотел выложить за невосприимчивого к магии раба. В таком случае Уголек, попади он в любые руки, станет лишь предметом манипуляций. Вера… Война… И все из-за одного реликтового демона из легенд о короле Элго.

Однако и хранить у себя феникса Юлиан тоже долго не мог. Пока кроха помещается в кармане, он будет носить его с собой, но что станется через неделю, две, месяц? Неизвестно, как быстро растут фениксы, хотя ходят слухи, что ящик, из которого сбежал трофей архимага, был громадным. Легенды гласят, что Упавшая Звезда, прожившая вместе с королем Элго до самой его смерти, и вовсе занимал все покои правителя.

Нужно что-то придумать. Найти Угольку убежище, где он смог бы вырасти, чтобы улететь домой.

Время от времени Юлиан подсыпал крошки от булочки из одного кармана в другой, внутренний, где их и съедали. Большую часть дня феникс спал, свернутый в комочек и слабый. Его сил хватало лишь на то, чтобы иногда слегка клюнуть своего спасителя под пелериной, прося добавки. А тот, в свою очередь, нежно поглаживал сокровище у своего сердца, и в душе его расцветала радость, ведь ему почему-то вспоминалась Вериателюшка, по которой он очень соскучился.

Уже вечером в канцелярии Юлиан обнаружил, что карманы с хлебом опустели. Тогда он уловил удобный момент, когда вокруг недовольного Иллы Ралмантона скакали вороны, и незаметно украл с одного стола льняные семена из миски. Нагреб их полные карманы, а потом отошел к другим документам на подпись и с самым важным видом принялся проверять их на яды.

Чуть погодя, когда советник со свитой покинул канцелярию, каладрии едва не передрались между собой, обнаружив почти пустую миску.

* * *

Спустя 5 дней

Момо вздрогнул от резкого стука, как вздрогнула и юная особа, лежащая рядом с ним. Едва светало, и серая завеса осеннего мрачного утра колыхалась над трущобами. Момо выполз из-под одеяла, подошел к двери и подозрительно спросил:

— Кто там?

— Кто-кто! Открывай!

Скривившись от знакомого голоса, Момо кинул взгляд на нагую барышню и замахал руками, призывая одеться. Та вскочила, натянула серое выцветшее платье и устроилась в кресле. Выпятив важно грудь, Момо в облике красавца с вьющимися каштановыми волосами и янтарными глазами открыл дверь. Мимо него буквально пролетел Юлиан и замер при виде девушки.

— Здравствуй… — вампир задумался, под каким именем сейчас скрывается юноша, и не назвал его. — И тебе здравствуй, барышня. Пора бы отправиться домой, ибо нам с твоим… твоим сокроватником предстоит важный разговор.

— Почтенный, но это моя комната! Найя, а ты сиди, сиди… — Момо насупился. — Найя у меня в гостях! И вы тоже…

— На выход! — еще более грозно приказал Юлиан.

Найя вздрогнула, тут же схватила с кресла старенькую пелерину и, запечатлев прощальный поцелуй на щеке Момо, пропала. Уж больно свиреп был незнакомец. Ну а юноша, мысленно проклиная гостя, упер руки в боки, широко расставил ноги и тоже попытался казаться грозным, дабы не выдать уязвленного состояния. Но это, увы, не сработало.

Юлиан запер дверь и сбросил с плеча купленный мешок с зерном. Не обращая внимания на Момо, он нырнул под пелерину. И оттуда появился птенчик. Он проснулся, заворочался посреди ладони и спрыгнул с нее на кровать. У него уже начал расти мягкий пушок, но большая часть тела, еще голая, отсвечивала синеватой кожицей. Ноги у феникса стали длиннее, сильнее, а шея теперь уверенно несла на себе маленькую голову с крепким черным клювом.

Юлиан взял из угла глиняную миску, из которой ел Момо, набрал из ведра воды и поставил перед птенцом.

— Почтенный… — начал было Момо, ошалев. — Что это?

— Иди сюда. Садись! К тебе заходили демонологи?

Момо кивнул, присел.

— Да приходили какие-то недотепы, — он не стал рассказывать, что от страха едва в штаны не наделал. — Что-то шептали в комнате. Оглядели ее и ушли. Это… эм… не ваши были?

— Нет. Другие, — качнул головой Юлиан. — Значит, те больше не явятся. Хорошо. Слушай меня! Уголек будет жить здесь. Кормить его будешь пять раз в день: зерном, сухарями, семенами тыквы, льна, ягодами, а позже — только мясом. Покупай ему сало, но без соли. Затем еще обрезки сырого мяса, и ни в коем случае не жареного! Вода всегда должна быть свежая.

У Момо упала челюсть.

— Даже я так не ем! — всплеснул руками он.

Юлиан проигнорировал жалобы и продолжил свою речь, поглаживая склевывающего с ладони зернышки феникса.

— Никого не смей сюда водить! Я из тебя всю кровь выпущу, если кому-нибудь его покажешь. Понял? Дверь всегда запирай на ключ, будь чаще дома.

— Но я…

— Не перебивай! Я буду иногда тебя навещать, все проверю, понял? — на самом деле Юлиан понимал, что сможет явиться в лучшем случае через месяц-два. — Уголек послушный, никуда убегать не будет. Сделай ему гнездо помягче и расположи где-нибудь в комнате так, чтобы оно было спрятано от глаз. Либо сундук открой и там обустрой среди тканей. Или кровать разверни, и пусть Уголек живет за ней, в углу, рядом с тобой. Если все правильно сделаешь, то я прощу твой долг.

— Простите долг? — не поверил юноша.

— Да! И метку сниму с тебя маговскую. Сможешь идти на все четыре стороны, но только при условии, что выходишь Уголька. Понял?

— Понял… А… А где мне взять деньги на еду? Вы же все забираете, почтенный…

— Вот, держи.

И Юлиан достал из-под пелерины кошель — тугой, набитый серебром. У юноши снова отвисла челюсть, когда он увидел, что в кошеле как минимум вдвое больше денег, чем весь его долг. Отсчитав с три сотни серебром, веномансер вложил их в руку ошалевшего Момо, у которого внутри вспыхнула обида оттого, что его мучали из-за долга в какую-то пару сотен серебряных.

Пока Момо быстро прятал деньги в свой худой и дырявый кошель, Юлиан сел на кровать. Он погладил еще голую головку птенца и начал что-то шептать на незнакомом языке. И хотя мимики, по мнению демонологов, были едва ли не реликтами из-за их удивительной способности обращаться почти мгновенно, Момо не разобрал ни слова. Уголек, невероятно важный, кивал, ластился к пальцам веномансера. Он прикрыл фиолетовые веки, открыл клюв, как у ястреба, и тихонько запищал от удовольствия. В конце речи Юлиан кинул быстрый взгляд на юношу, который думал, куда бы поставить мешок с зерном, чтобы оно не заплесневело от сырости, и поднялся с кровати.

— Ты все понял насчет кормления? — грозно спросил он.

— Понял-понял. А это… Ну, долго за ним смотреть-то надо?

— Сколько потребуется.

— А чего это он, почтенный, так странно выглядит? Глазастый… Ой, и зубища-то какие… — Момо разглядел зубы в клюве птенца. И вспомнил гусей, которые вечно щипали его, когда он выгуливал козочек.

— Тебя не касается. Ладно, мне пора уходить, но скоро я приду проверю. И не смей прикладываться к чужим кошелькам!

— Да я ж не прикладываюсь уже!

Юлиан не выдержал и улыбнулся, но не стал рассказывать Момо, что появление феникса — его заслуга. Он решил больше не терзать юношу, которому предстояло сделать благое дело, даже не догадываясь об этом. Еще раз погладив лежавшего на топчане Уголька, Юлиан поднялся, но, перед тем как переступить порог комнаты, бросил тревожный взгляд на мальчика и птенца. Что ж, это риск… И что выйдет из этой затеи, зависит от того, правильно ли он понял натуру Момо.

Ну а Момоня, закрыв дверь за гостем, вдруг обнаружил, что малыш Уголек уже переполз на отрез материи, служащий подушкой. Сложив лапки, он сонным взглядом смотрел в окно.

— Эй, это мое место, — возмутился юноша. — Тебе сказали спать на полу. Кыш! А то нагадишь еще!

Поначалу он попробовал согнать птенца, но тот остался неподвижен и не реагировал ни на хлопки, ни на притопы. Никаких страхов, присущих деревенской животине. Тогда Момо решил переложить Уголька в угол, но на него тут же зашипели и укусили.

— Ай! — и Момо потянул раненый палец в рот, обсосал. — Да ты же набор костей для супа! Вот я тебя сейчас!

Однако птенец продолжал страшно клацать клювом, но с подушки не слезал. Удивленный злобой столь малого создания, Момо отстал, побродил по комнате, наворачивая круги, пока наконец не набрал в глиняную кружку воды. Он вернулся к топчану, с которого на него искоса поглядывал птенец, и плеснул на того воды. Мокрый Уголек дернулся, один раз недовольно пискнул, но «гнездо» не покинул. Только голову наклонил и грозно зашипел.

— А вот так, кусака?

И Момо плеснул еще разок, уже больше.

— Кыш! Кыш! Кыш!

Однако птенец, истошно попискивая, продолжал держать оборону. И писк его становился яростным, предупреждающим. Знал бы Момоня, кого обижал, мигом бы и убрал кружку на место, и лег спать на пол безо всяких претензий. Да еще извинился в придачу. Однако сейчас он продолжал деятельно поливать из кружки несчастную птицу, втянувшую голову в тело, пока не намок весь топчан.

— Да что же это такое… Не сгоняется! Что за птица бестолковая. И ударить нельзя, поди откинется… А потом и я откинусь… Дрянь! Сначала на меня долг несправедливый повесили, а теперь это лысое недоразумение! — возмущался Момо.

И пока он ходил и пыхтел, мокрый и изможденный Уголек, победивший в битве за «гнездо», прикрыл глаза и провалился в сон.

В конце концов Момо плюнул и пошел к столу, к тканям. Там он провозился до вечера, ненадолго отходя, чтобы пообедать в харчевне.

Позже в лавке на мостовой он купил все необходимое из еды и приволок домой. Открыл дверь, внутренне негодуя на нежеланного гостя. И обнаружил, что сосед пропал. Кровать пустовала, окно нараспашку, а в небесах громыхнуло. Полил дождь.

Бросив мешок, портной всплеснул руками и ринулся к окну, где перегнулся через подоконник, чувствуя, как капли бьют его по затылку. В страхе он стал выискивать взглядом на земле мертвого птенца. Вот ему достанется! Как он вообще не додумался закрыть ставни! Ведь эта дурная птица могла оказаться прыгучей. Может, запрыгнула по табуретке на подоконник — и в окно.

Сзади раздалось шуршание. Момо обернулся. Из мешка с зерном, который покоился в углу за рулонами тканей, выполз сытый Уголек. С раздувшимся зобом, превратившим его в пушистый шар, он направился было к «гнезду», перебирая лапками, однако на полпути замер, задумался и отклонился от намеченной цели. Подбежав к Момо, который высился над ним, как гора над морем, он воинственно пискнул.

Момо непонимающе посмотрел вниз на кроху и буркнул:

— Чего тебе, суповой набор?

Зашипев, Уголек неожиданно укусил его за ногу, да так, что было ощутимо даже сквозь плотную ткань шаровар. Момо вскрикнул, отпрыгнул к окну. Уголек стал наступать. Наступал он гордо, раскинув едва покрытые пухом крылья, расставив ноги и широко открыв зубастый клюв. И неважно, что размером он с гусенка, — воинственности в нем, как у орла. И снова Момо отпрыгнул, потом снова и снова, пока не уперся спиной в подоконник. Уголек сделал выпад, напоминавший бросок шара. Портной вскочил на подоконник и в страхе подобрал под себя ноги. Он был побежден. Стало понятно: насчет послушности птицы Юлиан явно что-то недоговорил.

Победно пискнув и важно покачивая еще неоперившимся задом, Уголек вразвалку прошествовал к топчану. Там он забрался на подушку, еще раз издал боевой писк в сторону ошарашенного юноши и тут же уснул.

С недобрым предчувствием Момо разглядывал разумную животину, которая не уподоблялась обычным птенцам, а сразу определила, где быть ее гнезду и где лежит еда. Да к тому же никого не боялась.

Чуть погодя мимик сполз с подоконника. Боязливо следя за сонным комочком, Момо обошел его по дуге и достал одну сальную полоску, чтобы слопать. Потом, возмущенный собой, устроился у портновского стола.

«Чего это я испугался? — думал он. — Птица как птица. Нездоровая на голову, да и все! Вот я ей устрою, как проснется. Вот ей будет… Живо узнает свое место».

Впрочем, он уже начинал понимать, что теперь ему придется спать на полу, хотя бы из соображений собственной безопасности.

Чуть погодя Уголек проснулся, соскочил с кровати и целенаправленно устремился к мешку, где лежали новые лакомства. Под пораженным взглядом портного он пожрал все полоски сала до единой, заглотнув их до того состояния, что раздулся так, будто сейчас затрещит по швам и лопнет. Сало было соленым, потому что из головы Момони уже выветрилась добрая половина требований Юлиана. Из-за этого Уголек недовольно пискнул и направился к поилке с водой. Затем с трудом взобрался на подушку, запрыгнув на нее не с первой попытки, подобрал лапки под брюхо и начал пристально разглядывать Момо. Так они и смотрели друг на друга. И Момо вдруг сообразил, что за полдня его новый гость ни разу не нагадил, хотя ел как не в себя. И пока он напряженно думал и перебирал ткани, ибо ему в голову закрались сомнения, у птенца в груди вспыхнула ненадолго искра, охватила изнутри тщедушное тельце, зажглась огнем в разумных глазах и потухла. А затем голый синюшно-розовый Уголек снова уснул.

Глава 21. Завершение дел

Элегиар. 2154 год, осень

Юлиан сидел за узким низким столиком. Его длинные ноги вечно бились о крышку стола, и он то складывал их под себя, подражая манерам южан из Нор’Мастри, то вытягивал так, что касался дивана напротив. За окном стояла глубокая ночь, и бледный свет луны лился сквозь зазоры между гардинами.

Юлиан тихо листал пожелтевшие страницы, от которых пахло пылью. Перед ним лежали журналы доходов с плантаций Полей Благодати. Там у старика Иллы трудились тысячи рабов, выращивая хлопок, возделывая пшеницу, овес и ячмень. Урожай зерновых собирался по два раза в год, ибо Поля славились своим плодородием на весь мир. Эта черная щедрая земля, прозванная за свой цвет гагатовой, растянулась от Аль’Маринна до Элегиара — и в свое время за нее реками лилась кровь. Южнее этих полей, у основания Желтых хребтов, находились мраморные рудники. Частью из них в складчину владел советник, и добытый там мрамор ценился на рынках всех королевств из-за своего волнистого голубовато-белого рисунка. Помимо этого, Илла Ралмантон имел долю в ремесленных цехах в Элегиаре, неподалеку от той самой Ароматной улочки, где хотел поселиться Габелий, чтобы каждый день кушать булочки. А еще буквально недавно поверенные приобрели плантации кошенили у южных границ королевства, чтобы разводить их на кактусе-опунции для получения красителя ярко-красного цвета.

Юлиан почесал пером за ухом и задумался. За несколько десятилетий он весьма поднаторел в управлении и научился изобличать воровство майордомов. И хотя у Иллы хозяйство велось безупречно, его смутило другое. На Юге достижение богатства гарантировалось властью и путь к богатству шел именно от нее и никак иначе, как в случае с Севером, где известное родство обеспечивало безбедную жизнь.

Так откуда Илла Ралмантон получил власть и богатство, если был бедняком?

По слухам, советник происходил из общины поклоняющихся богу Рауму. Община слыла закрытым местом и мало кого интересовала, так как располагалась в нищих провинциях. Однако же в 2086 году Илла Раум Ралмантон явился в Элегиар на своем муле. Поговаривали, что тогда он был облачен в роскошный костюм с иголочки, а о бока его мула бились мешки с древним золотом. Никто не знал его, как и он не знал никого, но о его происхождении из Раумовской провинции догадались по акценту и среднему имени в честь божества хитрости. Илла Ралмантон вошел во дворец и очаровал его своим обаянием, жадными амбициями и наглостью. Тогда он лег в постель к старой королеве, став Вестником благодаря северной внешности, и добился места сначала писаря казначея, а затем перебрался в канцелярию, где стал распоряжаться королевской корреспонденцией. Позже он показал себя умелым хозяйственником. Иллу тогда назначили секретарем при советнике Чаурсии, а позже — и его помощником. Вскоре старый советник погиб жуткой смертью: его зарезали в собственной постели после кровавой попойки. Кто зарезал — до сих пор не узнали, но случай этот получил громкую огласку и допросам подверглись все, кто был в доме достопочтенного Чаурсия.

Илла тут же занял пустующее кресло консула, взлетев от никому не известного бедняка до одного из правителей Элейгии. А позже, когда обострились проблемы с вампирами и оборотнями, расплодившимися в трущобах, поговаривали, именно Илла взялся за это дело с рвением молодого льва, демонстрирующего свои силу и стать. К чему все это привело, известно каждому… Илла Ралмантон стал калекой, Вицеллия Гор’Ахага якобы казнила разъяренная толпа, а жена Вицеллия, Филиссия, исчезла вместе с младенцем.

Юлиан отложил перо на резной столик из платана и погрузился в размышления. Он посмотрел сквозь окна на сад, услышал скрип апельсиновых деревьев под северным ветром. Кое-где между ними еще пробивалась зелень, ибо на Юге зима напоминала скорее скупую осень или бедную весну. Что ж, так он встречает зиму уже пятый год. Пятый год он подле Иллы, который подпустил его к себе слишком близко, отчего его помощнику теперь стали видны темные пятна в нынешней жизни советника. Пятна, невидимые всем прочим. Взять хотя бы доходы. Юлиан вгляделся в отчеты по ежегодным доходам с садов, каменоломен, плантаций и полей. Илла был баснословно богат. Больше шестидесяти пяти тысяч сеттов дохода ежегодно! А теперь он выписал цифры, которые держал в памяти, — расходы. После оглашения декрума со знати был взыскан большой налог на войну. Уплатив его, Илла сверху доложил еще пятьдесят тысяч. И уже не первый год казна пополнялась его щедрой рукой.

С учетом страсти советника к дорогим безделушкам, как, например, та золотая ваза, украшенная рубинами, которую купили на днях в его спальню за тысячу триста, выходило, что расходы превышали доходы более чем в три раза. Очень странно… Если отбросить вопрос об источнике богатства, было еще кое-что, что разжигало любопытство Юлиана: Илла все и всегда знал наперед. Так, время от времени он укрывался в малой гостиной с одним охранником Латхусом. Казалось бы, это обычное желание побыть в одиночестве, однако уединение с охранником становились тем чаще, чем больше проблем назревало во дворце. Илла скрывался с Латхусом под звуковыми барьерами почти перед каждой встречей с кем-то важным, перед каждым сбором консулата — и Юлиан готов был поклясться, что именно в малой гостиной советник узнавал новости со всего мира. Но каким образом?

Илла Ралмантон оброс загадками. Кто же он?

Юлиан вздохнул и отложил журнал доходов деревни Кор’Гордьик в провинции Гордье. И тут браслет под кожей задрожал, а звонкая трель отдала в голову, словно лопнувшее стекло. У Юлиана помутнело в голове. Боль вспышкой стрельнула в виски, отчего он вскрикнул и сжал запястье, чувствуя, как металл перекатывается под кожей.

В последнее время боль усилилась.

— Проклятый браслет! — выругался он, стиснув зубы.

Наконец звон прекратился, и Юлиан, тяжело поднявшись, принялся складывать журналы по сундукам. Его отвлек негромкий стук в дверь. Курчавая голова юного раба показалась в комнате.

— Почтенный… — шепнул он испуганно, глядя на Юлиана уже как на нового хозяина.

— Что такое, Аго?

— Из дома почтенной Маронавры… Гонец…

Уже полгода красные конверты доставляли не Илле Ралмантону, а Юлиану. Слишком много времени прошло с тех пор, как начались встречи с королевой в тайных покоях, и роль советника свелась к редким беседам насчет слухов и новостей, которыми делилась Наурика. Мало-помалу Юлиан обрастал уважением, благами, доверием, и за те годы, что здесь провел, он участвовал в жизни Иллы как его веномансер, поверенный, помощник управителя и возможный будущий хозяин особняка.

Поблагодарив раба, он направился уже в отдельную свою спальню, там сменил халат на шаровары и рубаху. Затем позвал Латхуса, который пребывал вместе с хозяином в малой гостиной, где сидел также посол Дзабанайя Мо’Радша. И отправился в путь.

* * *

Почти в полночь, скрытый серой завесой дождя, Юлиан надевал мягкие туфли и привычно омывал руки карьением, от которого сжигало кожу и сожгло бы, будь он человеком. По тайным коридорам веномансер дошел до заветной двери. Из-под нее лился свет.

Предвкушая приятную ночь в женских объятьях, Юлиан переложил плащ в другую руку, галантно улыбнулся и вошел внутрь.

Наурика лежала на кушетке, подбитой алыми тканями, утонув в подушках, и подпирала голову кулачком. Вид у нее был грозный-прегрозный, губы плотно сжаты, а брови — нахмурены. Но Юлиана было не обмануть. За свои полсотни лет он пусть и не познал женщин целиком, но хотя бы отчасти стал понимать их. И напускная суровость Наурики, которая привыкла, что все вокруг нее пляшут, ублажая, его только раззадорила. На столике были разлиты в графинах алая кровь и рубиновое вино. С улыбкой и хитрым взглядом Юлиан прошел мимо Наурики, словно ее и не было здесь, налил уверенным жестом себе напиток, принюхался и принялся смаковать. Затем он встал у окна. За окном неистово бился дождь, швыряя тяжелые капли в стекло.

Наурика вздернула бровь, как любила это делать, но смолчала. Она продолжала выжидать, не шелохнувшись. Наконец Юлиан отошел от окна, за которым разворачивалась мрачная картина, присел рядом с королевой и словно впервые обратил на нее внимание.

— Мне кажется, ты сюда приходишь выпить, — с иронией заметила она, — а не ко мне.

Юлиан промолчал, лишь ответно вскинул брови и хитро улыбнулся. Он продолжал смаковать кровь, и в глазах Наурики скрытое недовольство женщины, с которой играют, сменилось неким животным восторгом.

Они оба молчали и обменивались ухмылками. Между ними не было ни любви, ни каких-либо клятв верности, так как оба являлись любовниками, назначенными друг другу из политических соображений. Для Наурики ее любовник был возможностью получить мужскую ласку через эту лазейку с Вестником Гаара, несущим здоровье, чтобы не потерять лицо при дворе и не забеременеть, а для Юлиана королева стала приятным времяпрепровождением и утолением амбиций, ростки которых появились в его душе. Но больше всех здесь, конечно, выигрывал Илла Ралмантон: он держал под контролем столь опасную позицию, как фаворит королевы, и имел виды на то, чтобы его наследник крепко вошел во дворец, получив чин.

Но все же между этими двумя завязалось некое подобие дружбы. Они были почти ровесниками и находили в объятьях друг друга и порок, и тайну, и разговоры. Эти встречи в освещенной лишь одним сильфовским фонарем комнате были для них отдыхом для души и тела.

И вот Юлиан потянулся к лежащей на подушках женщине, поднял ее как пушинку и усадил к себе на колени. Волосы ее, заплетенные в сложную косу, с древесными заколками между каштановыми локонами, отливали шелком в рассеянном свете светильника. Юлиан находил свою прелесть в этой выглаженной магами, но зрелой красоте, в этих мудрых глазах, в которых переплетались опыт, ответственность и усталость. Он неспешно потянул завязки платья, обшитого золотом и серебром так, что оно походило на выходной наряд и стоило наверняка так же. Наурика лежала, и на ее лице блуждала томная улыбка. Ей нравилось, когда ее так медленно раздевали. Ей нравилось и когда ее раздевали быстро. Она вообще поняла, что их с Юлианом желания часто совпадают, и знала, что продлит статус Вестника на многие годы.

— Как Бадба себя ведет? — прервав тишину, спросил Юлиан, когда они уже лежали под одеялом и слушали шум дождя.

Наурика приоткрыла глаза, вынырнула из своих мыслей.

— Хорошо обучена, но избалованна. Правила этикета, которые вложили в ее милую головку, с трудом сдерживают капризность, — улыбнулась она. — Она то милое дитя, которое обещает стать примерной и достойной королевой, то маленький и злой демон.

— А Флариэль?

— Моему сыну принцесса пока малоинтересна…

— Ничего, до свадьбы есть время заинтересовать его, созреет.

— Свадьба совсем скоро, — устало ответила Наурика.

— Через три года…

— Нет, не через три.

И Наурика помялась, но затем, решив для себя, что Юлиан умеет молчать, шепнула:

— У Бадбы начались регулы.

— Так рано? Ей же всего десять.

— В ней юронзийская… дикая кровь. Юронзийские женщины рано взрослеют и рано могут забеременеть.

— Но это может быть небезопасно, она же дитя: ни бедер, ни груди. Ранние роды зачастую заканчиваются плачевным образом, что не входит в планы союза.

— Поэтому мы и назначили свадьбу через полгода. Бадба должна успеть… созреть. И чем скорее она родит нескольких сыновей, тем быстрее сможет покинуть спальню в Коронном доме.

— Ее и в сад не выпускают?

— Нет, — качнула головой Наурика. — Советник наказал не выпускать девочку даже из спальни, и мой уважаемый супруг согласился с его доводами. Она заточена в комнате, которая к тому же обложена слышащими камнями. Бадбе раз в неделю сменяют некромантские амулеты, она их носит по пять штук на шее: от ударов, от магических атак, еще от чего-то. Пол устлали коврами, чтобы, не дай бог, не споткнулась и не умерла. Спят с ней пять служанок и доверенные охранники Иллы.

— Раум? — спросил заинтересованно Юлиан.

— Возможно, я не знаю. Подозреваю, что много охранных мероприятий было проведено скрытно, Юлиан. Твой отец очень хитер. Даже я не знала о той подмене принцессы на мимика, так и здесь молчат… — и на лицо королевы легло неудовольствие.

— А иначе никак, Наурика. Если не предупредить действий противника, то союз разрушится еще до свадьбы. В этом дворце слишком многие желают девочке смерти…

— Так. Все! Прекращай говорить о политике! — негодующе заявила Наурика. — Я понимаю, что ты — мужчина, а у вас на языке всегда одно: война, женщины, золото и интриги. Но ты здесь, Вестник, не за тем, чтобы вновь напоминать мне о королевских заботах! Мне и так от них уже тошно!

— Зачем же я здесь тогда, почтенная Маронавра?

Юлиан усмехнулся, увидев, как Наурика вскинула брови в ответ на встречную колкость. Он привлек ее к себе и поцеловал в шею. Вдохнул манящий аромат, ибо королева пахла чистотой, здоровьем и миртом, и, не сдержавшись, снова поцеловал ее чуть ниже подбородка, в пульсирующую жилку, шумно потянул носом воздух.

Наурика хитро прищурилась, отдавшись ласкам.

— Мне иногда кажется, что, не накажи тебе Илла пылинки с меня сдувать, я бы уже лежала мертвой.

— Ну, не мертвой, — рассмеялся Юлиан. — Но пахнешь ты изумительно.

— Как же?

— Я бы, Наурика, сравнил тебя с благоуханной розой в прекрасном саду, но, боюсь, что ты скорее похожа на горячую запеченную в углях курочку на столе сильно оголодавшего крестьянина.

Наурика вырвалась из объятий и задорно расхохоталась.

— Никто меня еще не сравнивал с курицей, — хохотала она. — Право же, ты хоть и из простых, но умеешь делать незатейливые, но хорошие комплименты, какие бы не смогли сделать даже самые отпетые придворные прихвостни. Курица, меня назвали горячей курицей!

И, смеясь, Наурика вдруг сняла со своего пальчика серебряное колечко с красивой жемчужиной, выловленной из Дассиандры, и вложила в руку любовнику.

— Ох, Юлиан, Юлиан… Прими. Возьми кольцо. Это мой дар тебе. Я буду рада, если ты будешь носить его под рубахой на груди.

— Спасибо, Наурика. Уж не значит ли это, что я снова продлен в качестве Вестника еще на один год?

— А у тебя остались сомнения?

— Вдруг я чем не угодил королевской особе.

— Если бы ты не угодил, то не лежал бы здесь и не улыбался так нагло. А еще я желаю, чтобы ты был на свадьбе моего сына и стоял вровень с отцом, а не сзади, как слуга, — произнесла королева.

— Я просто веномансер, Наурика, о чем все почему-то забывают.

— К свадьбе ты не будешь им.

— На все воля достопочтенного Ралмантона…

— …Над которым стоит королевская священная власть, дарованная нам теми зернами Праотца нашего, Прафиала, что дал нам право следить за сим миром. И я сделаю, Юлиан, так, чтобы к свадьбе ты стоял рядом с отцом. Законным отцом!

Юлиан лишь покачал головой, разглядывая, как растет решимость в глазах Наурики. Она была женщиной осторожной, спокойной, вдумчивой, но если вбивала себе что-нибудь в голову, то избавиться потом от навязчивых мыслей не могла, пока не претворяла их в жизнь. «Не смей спорить с ней!» — наказывал Илла и грозил пальцем, и Юлиан понимал, что с Наурикой, если ты не ровня, спорить было бесполезно.

С рассветом он лениво выполз из-под одеяла, пригревшись там в обнимку с теплой, ласковой женщиной, и посмотрел в окно, отодвинув гардины. Дождь прекратился. Юлиан жадно залюбовался белоснежными мраморными статуями Праотцов, омытыми ливнем. Элегиар еще тонул в предрассветном сумраке, сером и мглистом, но издалека начинали доноситься уже скрип ворот, хлопанье дверей и шаги горожан. Город внизу медленно просыпался, чтобы в один момент стать шумным и многолюдным. Солнце вот-вот должно было залить ярким светом позолоченные символы власти, которые держали в руках Праотцы.

Наурика проснулась, когда почувствовала прохладу от отодвинутого одеяла. Она сонным взглядом посмотрела на Юлиана, тот прислушивался к потайной двери.

— Почти рассвет… — заметил он, одеваясь.

— Останься еще ненадолго или хотя бы не торопись. Считай это приказом, — улыбнулась лениво она. — Мне хочется в кои-то веки посмотреть на тебя при свете не в коридорах дворца, а здесь. Рабыня тоже не явится сюда до рассвета, да и перед тем, как зайти, будет ждать моего позволения.

Она поднялась с постели, нагая, поежилась от холода, ибо камин был не растоплен, хотя злые ветра и череда дождей уже терзали Гагатовые равнины.

— А как же твой дражайший супруг? Ты же спишь с ним в одной комнате.

— Но в разных постелях…

Наурика повела покатыми плечами и надела спальную рубаху, чтобы не замерзнуть, затем поправила растрепавшуюся от ночи толстую косу.

— Мой супруг остыл к жизни, Юлиан, и его больше не интересуют ни постель, ни тем более женщины.

— Все женщины?

— У него нет любовниц.

— Быть не может. Каждому мужчине нужна хотя бы изредка женская ласка, как цветку солнце.

— Он больше не желает женщин… Он мог бы их иметь, будучи королем, но не возжелал… Слепота ослабила его. Морнелий… Он просто устал. Он уже не тот, кем был в молодости.

Наурика вздохнула, и ненадолго в ее глазах разлилась такая печаль, близкая к слезам, что у Юлиана появилась мысль, как же сильна была ее любовь к мужу. Хотя когда королева отвернула свое лицо, печаль сменилась ненавистью.

— Мой муж — уже давно не мой муж, — прошептала, сдерживая ком рыданий в горле, она. — Я давала обещание любви одному мужчине, которого действительно любила, но родила пятерых детей совершенно другому…

— Мы меняемся с годами, Наурика. Что поделать.

— Я не о том… Совсем не о том…

Раздались шаги в коридоре, и Латхус три раза коротко постучал в дверь. Пора было уходить, несмотря на просьбы. Накинув плащ, Юлиан попрощался с королевой, настроение которой испортилось, поблагодарил ее еще раз за кольцо, прижал подарок к груди и покинул тайные покои.

* * *

Когда вдалеке показался особняк, ютившийся на спокойной улочке, рассвет уже ясной и нежно-желтой полосой расчертил горизонт. Гудел город. Однако в особняке было тихо. Охрана на воротах сказала, что посол недавно отбыл. Значит, раз всю ночь двое придворных просидели в гостиной, старик Илла займется лечебными процедурами, как только выспится. В последнее время он стал пропускать визиты во дворец, а после настойчивых попыток убить его и вовсе работал из дому, то и дело отправляя посыльных.

Юлиан собирался уже было улизнуть в город, чтобы проверить портного и Уголька, но его окликнул Хмурый, арендованный им раб.

— Вас ищут. Велели зайти к хозяину.

— Понял. Приготовь пока мне костюм в город.

— Как обычно, невзрачный?

— Да, Игомар. Я не хочу получить в бок перьевой нож только потому, что кому-то покажется, будто у меня в кошеле водятся монеты.

Спрятав подаренное кольцо в кармашек на груди, под пелерину, Юлиан поправил кисточки бахромы и деликатно постучал в дверь покоев. Открыл ее комнатный невольник, низенький и курчавый, из Зунгруна.

Покои Иллы Ралмантона были просторными, хотя по размерам и уступали королевским. Особняк его, как оказалось, некогда принадлежал короне и был подарен советнику ей же, когда лекари посоветовали ему ограничить пребывание в душных и тесных помещениях. Поэтому на задворках разбили сад с апельсиновыми деревьями, а само здание немного перестроили и обставили по вкусу Иллы. А вкус у него был демонстративно вызывающим.

Юлиан привычно мазнул взором по порочно-роскошной обстановке — от алых расписанных по-южному ковров (несколько, кстати, подарил Дзабанайя), широкого ложа, застланного покрывалами, украшенными золотыми узорами, до обилия ваз, масок на стенах и картин. Он уже привык к забавам своего покровителя, так как с годами понял, что советник купается в роскоши не от дурного вкуса, а от отсутствия других удовольствий. Илла не мог пить человека из-за чахлости. Он не мог любить женщину ни сердцем, которое очерствело, ни телом, которое было мертво. А потому он и тратил все золото на роскошь, балуя себя и свое самолюбие покупками.

Впрочем, порой Юлиан замечал, что и сам стал находить некоторую прелесть в коллекционировании предметов роскоши.

Илла сидел в кресле за столом, согнувшись, усталый, но бодрствующий. Его обложили подушечками, и он время от времени поднимал глаза, размышляя о написанном, и откидывался назад на мягкое, чтобы отдохнула спина. Юлиан поклонился, когда ясный взор советника остановился на нем.

— Убирайтесь, — приказал Илла рабам, и те покинули спальню. Только тогда он вслушался в тишину за дверью и спросил, отложив перо: — Как почтенная Маронавра себя чувствует?

— Волнуется, выглядит изможденной.

— Что она рассказывала?

— Все как обычно, достопочтенный, — уклончиво ответил Юлиан. — Почтенная Маронавра любит побеседовать о погоде, о ее детях, о платьях. Я внимательно слушаю и даю ей высказаться так, как она не смогла бы это сделать при придворных.

— И вероятно, считаешь себя уже ее слугой, а не моим, да? Забыл, чей ты и кому обязан все рассказывать, сукин сын?!

Илла вспыхнул, заметив, что Юлиан пытается уйти от ответа.

— Она говорила что-нибудь важное?

— Говорила…

— Что же? — жестко спросил старик.

— О сроках свадьбы, что через полгода, когда принцесса Бадба созреет, ее выдадут замуж.

— Horoniku’Horp! — выругался советник.

Грязная брань разнеслась по комнате. Впалые щеки Иллы побагровели от ярости. На это Юлиан лишь качнул плечами.

— Что же вы хотите, достопочтенный, — улыбнулся он печально. — Это же женщины, которые судят, кому можно довериться, не умом, а сердцем…

— Я хочу, черт побери этих женщин, чтобы на свадьбе не было неожиданностей от врагов, коих стало слишком много! А так, значит, уже через день каждый ремесленник будет знать об этих тайных сроках! Но откуда? — ругался советник. — Откуда королева узнала о сроках? О них ведали лишь трое: я, Дзабанайя и Его Величество. Даты планировали озвучить лишь через три недели.

— А вы уверены в тех людях, которые находятся подле Его Величества?

Вместо ответа Илла повернул голову к одному из наемников, которые сидели в креслах вдоль стен.

— Латхус, когда обновляли артефакты в моей спальне?

— Три дня назад, — был короткий ответ головореза.

Илла кивнул. Их никто не слышал, потому что в последнее время советник обложился звуковыми заслонами и не подпускал к себе никого, опасаясь яда, магии и наемников-головорезов. Он пребывал в вечном состоянии напряжения, и злоба его срывалась на первых попавшихся. Суккуб Лукна то и дело страдала от вспышек агрессии своего господина, а каждый ее приход выливался в тщательное обыскивание бедной женщины с ног до головы под пристальным взглядом охраны.

— Ни в ком я не уверен, — ответил наконец советник. — Меня в этом гадюшнике окружают лишь змеи, веры нет никому. Даже тебе! А ты… Твоя, кстати, забота — следить вместе с Дигоро, чтобы эти гадюки не подсыпали мне отравы, и заботиться о спокойствии почтенной Маронавры. Не хватало мне еще в такое время отвлекаться на капризы коронованной особы! Донеси до нее, что будет безопаснее, если королева будет оставаться королевой, а не торговкой с рынка, которая выдает все секреты своей жизни первому, кто занырнул к ней под юбку. Но… Кхм… Донеси иными словами, не так, как я сказал, конечно…

— Я понял, попробую.

— Попробуй.

Илла откинулся в кресле на подушки и ясным взглядом устремился ввысь, будто пытаясь раздвинуть материи будущего. Помолчав с минуту, он продолжил:

— В твоих интересах наладить такие отношения с королевой, что она начнет выказывать к тебе свое расположение. Сначала это будут мелкие побрякушки, но если ты пораскинешь мозгами, то позже Наурика расщедрится и на чин, и на земли. Обрастай связями и расположением влиятельных особ, Юлиан! Потому что мой век недолог.

— С учетом того, что часть заговорщиков на свободе, он, достопочтенный, может сократиться еще сильнее.

— Да, может… — Илла устало потер переносицу. — Вся моя жизнь — это сплошная борьба с глупцами и собственным телом. Знать обеспокоена только тем, какими нарядами щегольнуть на свадьбе и как подобраться ближе к кормушке. А кормушка — пуста, потому что хоть мы и ободрали эту самую знать до нитки, все золото уйдет на войну. Я знаю, что ты докупаешь на рынках кровь. Сколько она стоит сейчас?

— Сорок серебряных — негожий раб.

— Что такое сорок серебра для ремесленника, для свободного, но незажиточного? Это роскошь. Буквально с два десятка лет назад негожий раб, калека, старый или полоумный, стоил три серебряных для вампиров, а на мясном рынке — один серебряный. Нам нужна война. Грамотная война, которая обеспечит нас рабами и пополнит казну, потому что много золота из казны уходит на поддержание дотаций и стабильности. Не Абесибо — наша главная проблема, Юлиан, а нищета, расплодившаяся в трущобах и готовая излиться хищниками на улицы, чтобы пожрать то, что всегда жило у них под боком. В городе больше трех сотен тысяч душ. Из них порядка четырех или пяти тысяч — плотоядные. Ты не представляешь, как выглядели трущобы тридцать лет назад, когда в них расплодились вампиры и оборотни… Когда посреди бела дня бедняков сжирали целыми семьями…

Илла сполз в кресле и устало потер глаза, которые слипались после бессонной ночи. Всю ночь он и Дзабанайя обсуждали нюансы свадьбы, в сотый раз. И уже даже гагатовые корни, которые дымились в блюдце перед советником, не спасали его от измождения.

— Если бы только не эта слабость… ах… — прошептал самому себе Илла. — Где мои силы, где моя молодость, чтобы все это выдержать?

— Вам нужно выспаться, достопочтенный. Поспите, чтобы восстановить силы, потому что эта работа до изнурения ни к чему хорошему не приведет.

— Выспаться?! — вдруг вскрикнул Илла, вспылив. — Успею я выспаться после своей смерти! Ох, у меня будет много времени в землице поспать! Позови слуг, Латхус!

Затем он во вспышке гнева толкнул свое кресло, которое опрокинулось с оглушительным грохотом на пол. Упала на ковер и трость с рубином, доселе покоящаяся у подлокотника. Тут же в покои вбежали призванные слуги, которые испуганно замерли на пороге, не зная, что делать.

— Что вы стоите, дурни? — закричал хрипло Илла. — Переоденьте меня в спальное! Сколько вас можно ждать?! Чертовы псы, на рынок захотели? Или отрезать вам по руке?

Пока насмерть перепуганные невольники снимали с советника домашний халат и нижнее платье, Юлиан, скрестив руки на груди, спокойно разглядывал нагое старое тело, похожее на усохшую палку, глядел на алые язвы: кое-где свежие, а где-то уже побежденные лекарствами.

И вот старика посадили на кровать, где он тут же потерялся среди пышных одеял. Низенький раб стал осторожно снимать с каждого пальца своего хозяина перстни. А сам Илла уже каким-то усталым, изможденным взором смотрел на Юлиана, который не отводил глаз.

«Не боится меня, — думал старик. — Перестал, щенок, бояться. А взгляд какой прямой… Да и глаза у него не мои, и не припомню я таких черт и у моей Филиссии. Он кажется послушным и скромным сыном, но внутренне упрям и честен, однако скрывает это, пока не наступают опасные моменты. Не мое это, и не Филиссии, и тем более не Вицеллия. Откуда же у змееныша, родившегося и выросшего среди змей, могло это взяться?»

Пока Илла разглядывал своего Юлиана, тот вдруг заговорил:

— Достопочтенный, я на днях встречал алхимиков из Ученого приюта. Хочу испросить вашего позволения присоединиться к исследованиям белой розы. Говорят, королевский веномансер уже три раза обращался к вам насчет меня.

— Обращался, — советник отвлекся от своих мыслей. — Но нет, не стоит тебе пока общаться с этой хитрой крысой Дайриком. Не стоит. Ибо он в свое время пытался узнать рецепт белой розы у Вицеллия, узнавал и лестью, и подкладывал слушающие камни. Нет, не стоит.

— Хорошо. Я могу быть свободен?

— Ты снова в город?

— Да.

— Тебе мало почтенной Маронавры?

— Что поделать, — улыбнулся Юлиан. — Вспомните себя в молодые годы.

— Хорошо, иди, но прекращай скрываться от охраны. Я ее приставил не для того, чтобы тебе перерезали глотку в проулочке у очередной любовницы. Посети пока город, но умерь свои похождения, ибо сейчас мне еще не хватало изуродованного тела сына. Ты понял?

— Понял, — ответил Юлиан, зная, что все равно уйдет.

Он покинул спальню старика, который заполз под пышные одеяла. Уже спустя пару минут уставший Илла погрузился в сон, прижавшись впалой щекой к подушке.

* * *

В тени волочилась пара мрачных охранников, которые знали, что Юлиан опять убежит. И правда, покинув сопровождающих, он еще до полудня подошел к покосившемуся доходному дому. Прошел почти месяц, и он надеялся, что Момо облагоразумился и с Угольком ничего не произошло. Он вскочил по ступеням вверх, столкнувшись в коридоре со спешащим вниз водоносом. Дверь комнаты портного была открыта после разноса воды, и Юлиан шагнул за порог, увидев девушку, которая как раз ставила ведро в угол.

В комнате было на удивление чисто. Сундук, где доселе царил бардак, починили, и он теперь стоял закрытым. Рулоны тканей были подвешены под потолок на вбитые в стену крюки. Даже кровать — и ее укрыли льняным покрывалом, которого отродясь не водилось у Момо. А сбоку от кровати был постелен матрац, вероятно для Уголька.

Однако самого Уголька нигде не было.

Девушка поставила ведро в угол и, напевая что-то мелодичное себе под нос, обернулась, чтобы закрыть дверь, но, увидев незнакомца, замерла. Между тем Юлиан еще раз обвел взглядом прибранную комнату.

— Где птица? — спросил он.

— Это чужой дом! — вскрикнула девушка.

— Момо, хватит шутки шутить. Где Уголек?!

— Уходи! Я сейчас закричу!

Юлиан подошел к девушке, потряс ее за плечи, чтобы вразумить. Однако вместо яростного сопротивления та вдруг обмякла, а ее губы предательски задрожали, причем задрожали как у всякой женщины. Стало понятно, что перед ним точно не Момо.

— Где тот, кто здесь живет? — спросил Юлиан.

— Момо у мясника. Не трогайте его, прошу вас… И Уголечка не трогайте, не уносите! — запричитала девушка, готовая вот-вот разрыдаться.

Внизу загрохотала дверь и на лестнице раздались легкие юношеские шаги. Чуть погодя в комнату осторожно заглянул мужчина с пышными волосами, что у девы, и с мешком за плечами. Увидев происходящее, он замахал руками и запрыгнул внутрь.

— Почтенный, почтенный! — завопил он слишком знакомым голосом, чтобы оставались сомнения. — Зачем вы! Зачем?! Ах, не трогайте, пожалуйста, Лею! Лея, иди домой поскорее! Я приду к тебе, но потом…

— Она никуда не пойдет, — сказал Юлиан и поймал за рукав уже бегущую к выходу девушку. — Сначала закрой дверь и объяснись, почему этой юной особе стало известно про уговор, о котором никто не должен был прознать? И где сам Уголек?

— Она ничего не знает!

— Да что ты?..

— Я никому не говорил, клянусь всеми богами!

— Где Уголек? Еще раз спрашиваю — для тебя в последний!

Юлиан решил, что накажет Момо позже. Сначала нужно найти птенца. Однако Лея, которую отпустили, вздрогнула и скромно заступилась за юношу:

— Не ругайте Момушку! Просто Уголек никого не подпускал к себе и кусался. Все же северные гусегарпии такие кусачие… У Момо все руки и ноги были искусаны. А вот меня Уголечек не трогает… Пока водонос приходил, ну я и спрятала его в сундучок.

Крышка сундука откинулась. Оттуда девушка бережно достала меховой шар, который поначалу показался Юлиану огромным клубком черной шерстяной пряжи. Шар был почти идеально круглым, однако вверху его венчала небольшая голова, а внизу, что веревки, свешивались две ноги. Уголек лениво открыл глаза, потому что его крепкий сон не побеспокоила даже намечающаяся ссора, и недовольно пискнул в руках девушки. Впрочем, увидев гостя, он распрямил лапы, на которых выросли уже большие коготки, расправил смешные крылья, покрытые пухом, и спрыгнул на пол. И вот этот черный пушистый шар размером со здоровенного гуся заковылял к Юлиану, попискивая.

Тот же удивленно взметнул брови:

— Гусегарпия, значит?

— Она самая, — угодливо поддакнул Момо, чуя нависшую над ним угрозу. — Северная! Привезенная самим купцом Дуйрабалаем из волшебных Северных земель, в которых снег лежит весь год!

И девушка кивнула, ни на минуту не усомнившись в том, что Момо говорит правду. Юлиан оглядел ее, юную, наивную, с сияющим в глазах огнем, с верой в волшебство и легенды. И вздохнул оттого, что сам уже ни во что не верил. Что же с нее взять?

Между тем Уголек недолго ластился под пальцами своего спасителя и вскоре уже вразвалку побежал к опущенному на пол портным мешку с салом, зерном и ягодами, буквально нырнув в него. До всех донесся звук рвущихся жил и щелканье клюва.

— И давно ты, Лея, помогаешь своему другу? — нарочито ласково спросил Юлиан.

— Ой, давненько, — покраснела девушка. — С полной луны.

— Вот оно как… Выходит, месяц…

— Да. Так мы с Момушкой тогда и познакомились. Он спас Уголечка от нехорошего кровососа.

— Нехорошего кровососа, говоришь?

Момо вздрогнул и стал прокашливаться, пытаясь привлечь к себе внимание девушки, однако, как всякая мечтательная особа, та не видела ничего вокруг. Она говорила и говорила, как они встретились с Момо на рынке, где девушка несла пушистых цыплят в корзине, а он тут же, в мясной лавке, покупал мясо, как услужливо он помог донести ей корзинку до самого дома, а потом пригласил посмотреть на настоящую северную гусегарпию. Позже он рассказал, что спас птенца из рук одного негодяя. А когда Лея понравилась Угольку и тот в ее присутствии перестал кусаться, Момо стал звать ее все чаще и чаще, и вот она уже пела Угольку песни, а он ласково клекотал, прикрывая глазки. Вместе с тем заботливая девушка навела порядок в обиталище портного, уговорила развесить ткани на крючки, прибрала в сундуке и расставила по местам весь скромный скарб в комнатушке.

— А ведь не спаси его Момушка, страдал бы Уголечек. Страдал бы от этого кровососущего злодея! Так что Момушка поступил как настоящий рыцарь из сказок! — закончила мечтательно она, хлопая глазками. — И мы прячем Уголька, пока он не вырастет и не улетит в свои северные горы к другим гусегарпиям и драконам.

— Драконам?

— Да. Момушка говорил, что одного из них когда-то пронзил копьем, когда путешествовал в Снежные земли. Как настоящий рыцарь из легенды «О славном Беттрисе с Севера!

В конце рассказа Лея сложила ручки на груди у самого сердца, которое начал занимать благороднейший рыцарь Момо, вынужденный терпеть неудобства, лишь бы спасти бедную гусегарпию. И хотя Лея пока не отдалась ему, будучи хорошей дочерью своего грозного отца, но уже мысленно связала себя вечными узами с этим прекраснейшим человеком. В ее милой головке уже зрели мысли, как назвать старшего сына, который будет так же красив и благочестив, как ее избранник.

Юлиан перевел насмешливый взор на Момо, который покраснел как рак, и ласково произнес:

— Ты умница, Лея… Но будь добра, покинь нас, потому что мне нужно поговорить с твоим сверкающим и благороднейшим рыцарем Момо по душам.

— Момием Отважным Столром, — скромно поправила Лея.

— Момием Отважным Столром… — с хищной улыбкой повторил вампир.

И прелестная Лея, которая свой детской наивностью понравилась даже Юлиану, упорхнула, успев, однако, погладить толстый хвостик птенца, который жадно ел и почти целиком пропал в мешке. Стоило только двери захлопнуться, а шагам на лестнице стихнуть, как Момо, обратившись в себя, обернулся к своему гостю. Втянув голову в плечи, он шепнул:

— Оно так получилось, почтенный… Это я не о вас говорил… Ну, вы же понимаете…

Чуть погодя доходный дом наполнился воплями. Момо, не жалея, стегали по спине и заду мокрой тряпкой, отвешивали ему пинков и подзатыльников, таскали за курчавые вихры. А еще попутно объясняли, что приказы надо выполнять. Момо с воем носился по комнате, клялся и матерью, и богами, что Лея все перепутала и они знакомы не месяц, а меньше. Однако вранье его оборачивалось еще большим наказанием.

Между тем Уголек, наевшись, взобрался на свою подушку и уже оттуда с радостным попискиванием наблюдал за воспитательным процессом. В конце концов рыдающий Момоня, по-детски размазывая слезы и сопли по лицу, запрыгнул на матрац в попытке избежать побоев и закричал:

— Это вы виноваты! Вы! Я не виноват! Не виноват! Он выгнал меня с кровати! Я на полу теперь сплю, как собака. Он не простой птенец! Он спалил мой рулон ткани!

— Не простой! Но тебе же наказывали никого сюда не водить. А ты в неистовом желании нырнуть под очередную юбку подверг Уголька риску разоблачения! Благо Лея оказалась приличной и честной… в отличие от тебя!

Хромая, портной перебежал с мартаца за сундук и попытался спрятаться за ним. Однако и там его настигла скрученная в жгут мокрая тряпка.

— У-у-у-у! — завыл он. — Это феникс!

— И что с того?! Тебе какой приказ был отдан?

— А вы не говорили, что это феникс! Это тот, которого я украл! Я все вспомнил! Это он! Он мне принадлежит!

— Да, это ты похитил его из юронзийского ящика, привезенного из пустынь!

— Но я вам ничего не должен, значится! Вы мне должны!

Получив еще один удар по заду, Момо взвился змеей в воздух и ринулся в противоположный угол. Оттуда, пока высокая фигура разгневанного Юлиана медленно шла к нему, он снова завопил не своим голосом:

— Это моя птица! Моя! Моя! Я продам его и метку сниму!

— Ах ты ж болван! — вампир одним прыжком преодолел расстояние до юноши и, отшвырнув тряпку, схватил его за грудки. — Может, и тебя стоило отдать городским демонологам на потеху или продать как живой товар на рабском рынке? Но вместо этого я спас тебе жизнь! Дважды! А ты мне вот как отплатил?

— Все из-за вашего облика!

— А чем ты думал, Момо? Когда ты живешь чужой жизнью, дружок, ты перенимаешь не только чужие привилегии, но и проблемы! Не окажись я поблизости, кормил бы уже оборотней на мясном рынке.

— Неправда! Не будь вас, у меня было бы все хорошо! И не пришлось бы шить эти чертовы платья!

— А ты, Момоня, всю жизнь собираешься прожить в чужой шкуре? Быть не собой, а кем-то другим?

— Я вам не Момоня!

Рыдающий юноша упал на пол, забился в угол и испуганно глядел оттуда. Сверху нависла сжатая в кулак рука, отчего он вскрикнул и закрыл глаза, но удара не последовало. Вместо этого удлинившимся ногтем Юлиан порезал ему шею.

Успокаиваясь, он отошел в сторону, отвернулся, чтобы скрыть потемневший взор, и слизнул капли крови, позволяющие увидеть воспоминания.

— Бестолковый ты, Момо, — сказал он чуть погодя. — Ведь я, пожалуй, единственный, кто искренне желал тебе добра. Я мог убить тебя еще два года назад. Так было проще, но я не стал. Я мог сдать тебя демонологам, где тебя ждала бы только смерть, но тоже не стал: пощадил, отделавшись меткой. Я хотел, чтобы ты стал самим собой, умея зарабатывать на жизнь честным трудом, а не прячась в чужих шкурах. Но и тут противишься! Юный ты еще, Момоня, бестолковый, наивный, думаешь, что удача всю жизнь будет сопровождать тебя и твои опрометчивые выходки, но боюсь, что жить тебе недолго осталось. Либо попадешь в лапы гильдий, либо умрешь бесславной смертью под чужой личиной.

Момо молчал, лишь утирал слезы и трясся, боясь снова схлопотать. Рассматривая его, по-юношески упрямого, Юлиан поправил рукава, которые закатал перед поркой, и продолжил:

— Хорошо, значит, мы поступим с тобой следующим образом. Докорми Уголька, чтобы он вырос и смог улететь обратно в Красные горы. Если ты ослушаешься и сотворишь в его сторону зло, то я убью тебя. Ты по детской наивности считаешь, что мягкость — это признак слабости, но поверь, я убил на своем веку достаточно и убью еще больше, а ты станешь лишь одной из жертв, о которой никто не будет плакать и вспоминать. Ибо ты и так достаточно судеб сгубил, малое и неразумное дитя.

— Я не малое дитя… — огрызнулся Момо.

— Молчать! — рявкнул Юлиан.

Из-за шума Уголек пробудился ото сна, в который успел впасть после кормления. Оглянувшись и найдя черными глазами в которых сворачивались искры, высокую фигуру вампира и низенькую, худощавую — юноши, он недолго понаблюдал за этой сценой, а потом опять уснул.

— Так, слушай меня, Момо. Я вернусь сюда до праздника Гаара. Вот тебе серебряные, — Юлиан достал тугой кошель. — Уголек не заслуживает того, чтобы погибнуть под иглами и в клетке, не для того он рожден и жил много лет. Да ведь если и тебя поймают, твой конец тоже будет незавидным. Желаешь ли ты этого Угольку?

— Нет, не желаю.

— Вот и славно. Держи деньги. Я дал много, потому что не смогу часто захаживать, а к тому моменту, как явлюсь, Уголек уже может встать на крыло. Кто знает, уж очень быстро он растет. А раз ты не хочешь учиться, то будь как будет — получишь что заслужил. Ты меня понял?

— Да, — мимик поднял заплаканные глаза. — Пожалуйста, снимите метку…

Юлиан вздохнул. Впервые за долгое время он говорил правду, действительно желая юноше добра. В истории Момо он видел много совпадений со своей жизнью. Из-за связи с кельпи он рос чудным, отрешенным ребенком, который при всем своем желании жить среди людей всегда был в стороне, одновременно и страдая, и получая удовольствие от одиночества. Так и Момо, несмотря на свою живость и озорство, прятался, не доверял и готовился вырасти таким же, какими были все мимики: отвергнутым, живущим исключительно ради себя.

Однако правда, высказанная вслух, не нашла в душе юноши отклика. Он лишь желал сбросить с себя цепи угнетения, чтобы зажить как хочется: мелкими грабежами и обманами. Как бы ни хотел Юлиан сделать добро тому, кто своим одиночеством так напоминал его самого, он уступил перед реальностью: шанс, что Момо поменяется, был слишком мал.

— Сниму, когда попрощаемся с Угольком, — ответил он отстраненно. — Считай, что это будет оплатой твоего долга.

Взглянув на Уголька, мирно сопящего на подушке, он покинул комнату. А Момо тяжело поднялся, чувствуя, как горит все тело. Он с трудом дошел до двери, запер ее и еще долго прислушивался, не вернется ли истязатель… Не убьет ли… Потом проковылял до своего постеленного рядом с кроватью матраца и рухнул на него, обессиленный. В сердцах он поклялся продать Уголька при первом случае, но тут же, позабыв о своих угрозах, часто пустых, перебрался со стонами на кровать. Там он лег на бок с краю, затем погладил черный мягкий пушок, устилающий раздутого от еды птенца. Пропустил его сквозь пальцы. Птенец пискнул сквозь сон, и на губах Момо, как бы он ни пытался противиться, разлилась от этого неуверенная, но чистая улыбка. А потом Момо расплакался.

Глава 22. Рассказ Кролдуса

Внутри архива стоял шум, в который, приближаясь, вслушивался веномансер. Однако это был не привычный шелест бумаг и не натужный скрип полок, на которые клали монументальные тома, а частый стук будто бы коготков. Отворив дверь, Юлиан застал архивариуса в смятении. Кролдус вышагивал от шкафа до шкафа, на ходу вытирая хвостом след, и действительно стучал когтями по каменному полу. Рукава его мантии то и дело шумно волочились по полу, а ворон их рассеянно поправлял.

— Вы явились, — каркнул Кролдус. — Явились в единственном числе, то есть без надлежащего вашему статусу сопровождения?

— Да.

Ворон снова принялся вышагивать, сложив крылья за спиной и нахмурив лохматые брови. Он любил цифры, он любил счет, и его последовательный ум не терпел ничего необъяснимого, потому что он, как и все каладрии, всегда старался разложить факты по полочкам, найти каждому свое место и вывести из всего этого структуру. Однако структуры не было. И эта странная череда событий, которую он не мог объяснить, пугала его. Не будь Кролдус повязан этой отвратной взяткой со слугой Иллы Ралмантона, который казался уже не теоретическим наследником, а фактическим, а оттого — опасным, он бы уже незамедлительно обратился к мудрейшему Кра Черноокому.

Так бы и продолжал Кролдус метаться в своих мыслях, если бы его не одернул веномансер. Черные локоны Юлиана, выбивающиеся из-под шаперона, тоже чем-то походили на взъерошенные вороньи перья, отливавшие в свете ламп.

— Рассказывайте. Время не ждет, — напомнил вампир.

— Время, увы, не ждет, соглашусь, — и архивариус перестал метаться, но его боязливость продолжала выдавать себя и взглядом, и дергаными движениями. — Мы с вами прервались на вопросе предполагаемого перевода Болтьюра в Клайрус. Я готов отчитаться. Ваше первое задание выполнено, письмо было послано в Клайрус. Ответ отрицательный. Болтьюр не добрался до тюрьмы в Клайрусе…

Юлиан кивнул. Он уже догадывался, что истязатель-оборотень, укравший мешок, появляться там не собирался.

— Хорошо. А что насчет другого моего задания? Вы, надеюсь, смогли отыскать подобные прецеденты в истории архива?

— Мной было отыскано три случая, произошедших за последнее десятилетие. Однако смею заявить, что все вышеуказанные случаи были допущены исключительно по недочету канцелярских слуг, то есть людей. Приставленные к документообороту вороны все помнили и ответили на мои вопросы с мельчайшими подробностями.

— А глубже по годам копали?

— Никак нет. Это исключено, потому что срок хранения тюремной документации составляет десять лет. Затем документация уничтожается, остаются лишь общие записи. Исключение составляют важные пленники — в их случае записи ведутся параллельно в других журналах. Например, в журналах по растратам на…

— Мне это неинтересно, — отрезал Юлиан. — Если вы ничего не обнаружили, то расскажите про Пацеля. У нас не так много времени. Сообразите уже.

Тут ворон снова заволновался. Подумав, он начал:

— Мной было обнаружено малое количество информации об указанной вами персоне. Однако смею заметить, что сама форма этих знаний стоит вашего внимания. Вы, должно быть, полагаете, что я предоставлю все сведения. Однако разыскание этих сведений опасно, поэтому мне необходимо согласовать с вами дальнейшие действия…

— Так говорите же!

— Начнем с того, что Пацель родился в Детхае в знатном семействе плениев. Он обучался с 2078 по 2093 год в Байве в качестве миролога.

— То есть был даже не боевым магом, а теоретиком?

— Так и есть. Он не обучался практическому применению магии. Это подтверждают записи местного архивариуса в описи учеников Байвы. Помимо сего, я обнаружил отметки о том, что по истечении срока обучения Пацель не поступил на службу в качестве неофита. Вместо этого он, цитирую, с «вопиющим скандалом» покинул Байву и отправился на поиски неких могущественных конструктов.

— Что за вопиющий скандал?

— Хм… Уточнений в отметках архивариуса обнаружено не было… Вопиющий скандал касался теории конструктов — так гласит дословная запись. И я намерен обсудить это с вами. Чтобы получить необходимые вам уточнения о сути скандала, я буду вынужден обратиться к архивариусу Байвы, потому что документы и записи по каждому ученику — не наша прерогатива. Однако такое обращение чревато неприятностями. И разоблачением… Я бы настоятельно советовал вам обратить на это внимание…

Юлиан нахмурился. Он взглянул на испуганного ворона, который от страха заговорил тяжеловесными оборотами, столь присущими его виду. Стоит ли рисковать Кролдусом ради получения информации?

— Пишите в Байву, — наконец ответил он.

— Это чревато неприятностями!

— Пишите! Подумайте, как сделать так, чтобы ваш запрос в Байву выглядел естественно и не привлек лишнего внимания. В крайнем случае попробуйте сдвинуть сроки проверки документации в Байве и отправиться туда самому.

— Байва неподконтрольна нам…

— Придумайте что-нибудь! Это ваша профессия — уметь обращаться с бумагой, извлекая выгоду из чисел. Я понимаю, вы волнуетесь. Мы столкнулись с «нечто», которое опасно и незримо. И я уже склоняюсь к тому, что дело даже не в Пацеле, а скорее в каком-нибудь конструкте, про который вы упомянули. Пацель, обучаясь на теоретика-миролога, не смог бы сотворить то, что неподвластно даже опытному боевому чародею, не будь у него какого-нибудь могущественного артефакта. Помимо переписки с Байвой, будьте добры, добудьте мне сведения об этих конструктах.

— Как прикажете, почтенный…

От этого Кролдус понуро уронил клюв на грудь, понимая, что ввязался в опаснейшее предприятие, и собрался было покинуть пыльный архив. Однако Юлиан пока не собирался отпускать ворона и продолжал буравить его острым, тяжелым взглядом.

— Не торопитесь, Кролдус. Мы еще не закончили. Лучше скажите, могу ли я вам верить после всего, что мы узнали? Не околдованы ли вы? — спросил он жестко.

Ворон встрепенулся, удивившись такому прямому вопросу, и мотнул головой. Да так усердно мотнул для своих преклонных лет, что капюшон слетел с его макушки, где перья были уже седыми.

— Не сомневайтесь во мне! — каркнул он.

— Таков мир, Кролдус. Приходится сомневаться даже в ближнем своем…

— Я остаюсь верным нашему делу!

— Это мы и проверим. Знаете, у вампиров в Ноэле, где я вырос, заведено давать клятву на крови. И я желаю получить от вас эту клятву, чтобы удостовериться.

Юлиан достал из своей сумы нож для трав, маленький, но острый, и подошел к бедному ворону. Тот поначалу вздрогнул в желании воспротивиться, потому что такая клятва не имела под собой никаких логических обоснований. Но так он был запуган и теми странностями, которые происходили, и угрозами о мести со стороны семейства Ралмантон, и жестоким взглядом вампира, что позволил сделать надрез на своей ладони цвета угля, покрытой шерсткой.

Тягучий запах крови разлился по архиву, и Юлиан наполнил пустую склянку, которую достал из сумки. Отвернувшись к шкафам, он привычно принюхался и испил из нее. Так и стоял он с пару минут, пряча свое побелевшее лицо и черные глаза, пока сознательно выискивал в памяти архивного ворона намеки на предательство. Сам же старый Кролдус боязливо глядел ему в спину. Что ж, размышлял Юлиан, Кролдус не соврал и сказал все, что знал, ни больше ни меньше. На него можно положиться, и до поры до времени, пока он запуган, им можно манипулировать.

— Мое присутствие здесь еще необходимо? — наконец подал голос ворон, обвязывая ладонь поданным заранее бинтом.

— Нет, идите. Но отыщите все как можно скорее.

Ворон звякнул ключом в двери и медленно пошел в канцелярию, а Юлиан направился в библиотеку, чтобы самому попытать счастья и найти информацию хотя бы о конструктах. Зацепившись за эти конструкты, о которых было так мало известно, он начал приходить к выводу, что дело было не в одном лишь маге из Детхая. Потому что не мог маг присутствовать при смерти Вицеллия. Не мог он околдовать истязателя тюрьмы. Зато нечто могло передаваться от конструкта к человеку, например. Юлиана пробирал страх, потому что больше никому нельзя было доверять: весь мир для него стал источником обмана и разочарований.

Глава 23. Прощание с Угольком

Элегиар. 2154 год, зима

— Уголек… Уголек, да отстань ты… Дай поспать, — ворчал Момоня.

Но настойчивые толчки продолжались, и вот юноша приоткрыл глаза, различив над собой крупную когтистую лапу, которой Уголек приводил его в чувство. В голове стоял туман от вчерашней попойки в честь рождения внука тавернщика «Пьяной свиньи». Тавернщик, проявив удивительную для его профессии щедрость, наливал всем завсегдатаям заведения, в число которых входил и Момо. Ну как входил… Входил тот, чей облик принял мимик.

Уголька ответ не устроил. Тогда он склонился к юноше и громко клекотнул. Со вскриком Момо схватился за оглохшее ухо и рывком подорвался.

— Да ты!.. Как же больно… Ты! Суповой… Да за что?! — запричитал Момо.

Впрочем, «суповой набор» уже доходил ему до груди, а потому слова застряли в горле и не нашли продолжения.

За два долгих месяца Уголек обзавелся сильными крыльями с черными, как обсидиан, перьями, размашистым хвостом и внушительным гребнем на голове. Теперь юноша все больше остерегался опрометчивых слов в его сторону, боялся, поскольку не раз был свидетелем, как ловко феникс справлялся с тушками, разрывая их зубастым клювом и острыми когтями, а то и вовсе заглатывал целиком.

Уголек спорхнул с топчана к мешку на полу и нырнул туда с головой. Затем вынырнул и, демонстрируя, что, дескать, еда кончилась, ухватился клювом за дно мешка, потряс. И снова клекотнул, уже требовательнее.

— Да я понял… — устало отозвался Момо. — Черти б тебя побрали, что за вечно голодная птица! Как оно у тебя там сгорает так быстро…

Тем временем Уголек уже озабоченно скакал по матрацу на полу, на котором ютился Момо, кутаясь в тряпье от холода. Затем он перепорхнул с матраца в свое гнездо, честно отвоеванное в бою, а оттуда на стул, опрокинув его своим весом. В комнатушке портного такой большой птице уже было тесно.

Отчасти придя в себя, Момо сначала оглядел все туманным взором и почесал оглохшее ухо. Потом поднялся. Сойдя с толстого матраца, купленного на выделенные под птицу деньги, он почувствовал под ногами ледяной пол и, по-детски скривившись, натянул шерстяные чулки с башмаками. Наконец, одевшись потеплее, потому что на улице гулял холодный зимний ветер, пошел по разбросанной в комнате соломе (Уголек опять подрал его матрац) к углу, чтобы набрать из деревянного ведра воды. До праздника Гаара было еще полмесяца, но морозы, столь непривычные для Юга, сковали улочки Элегиара.

Снова клекот. Уголек шумно перелетел из гнезда на спину юноши, едва не завалив его, ловко оттолкнулся, чтобы не оцарапать когтями, которые были уже размером с перьевой нож, и запрыгал по полу. Момо чуть не упал. Он пролил часть воды из кружки, но ничего не ответил: в голове шумело, будто огрели сковородой. В отупении он уставился на лужу воды под ногами.

— Да пойду сейчас. Пойду. Пил я вчера…

Уголек мелодично присвистнул. В этом Момо почудился упрек.

— Ты ничего не понимаешь… Люди этим занимаются, чтобы развлечь себя. Вот такие вот мы. Еще и подраться любим, и поругаться. Неужели я мог упустить возможность получить все сразу? Хотя теперь так болит голова, что сил нет. В общем, это, Уголек, я скоро вернусь…

И Момо, шмыгнув носом, вернул кружку на полку и поковырялся в прохудившемся кошеле. Оттуда он достал монеты, чтобы прикупить птичьих тушек. Подросший Уголек стал питаться только мясом, а потому расходы на его содержание существенно возросли. С трудом натянув шерстяной шаперон, портной обмотал горло отрезом и накинул суконный плащ. Пока его качало из стороны в сторону, словно он стоял не в комнате, а посреди поля во время вьюги, феникс снова настойчиво клекотнул. Ему не ответили. Тогда обозленная и голодная птица боднула портного в сторону двери, и тот едва не споткнулся.

— Да знаю, знаю… Сейчас схожу! — с раздражением отозвался Момо, чувствуя, как раскалывается голова. — Монет и так нет. Этот кровосос обещал скоро явиться. Но его все нет и нет. Повесил на меня все!

Уголек подпрыгнул и больно стукнул крючкообразным клювом по бедру юноши, затем заскакал вокруг, негодующе показывая в сторону пустого мешка, пока вновь не заголосил, прерывисто, но звонко.

Момо поморщился:

— Неблагодарная птица. Вот я кормлю тебя, а ты… Ай-ай! Да ну что, Уголек, ну чего ты такой задиристый? Не гляди так зло. Все, иду я, иду. И не кричи. У меня голова раскалывается…

Портной вышел из комнатушки, звякнув ключами и схватившись за лоб.

Пока его не было, Уголек важно шагал по комнате, выкидывая вперед ноги с острыми когтями. Этими же когтями он стащил с крюка на стене рулон хлопковой материи и с удовольствием подрал его, предвосхищая, как будут ругаться. Потом он до конца выпотрошил набитый соломой матрац, раскидывая по всей комнате солому: то влево, то вправо. Немного швырнул на сундук. И чуточку в ведро с водой, чтобы посмотреть, как она интересно плавает. А потом, когда мешковина чехла матраца сдулась, Уголек заполз в него и спрятался, довольно курлыча, как порой любил прятаться в расщелинах гор, играя со своими братьями и сестрами. Однако, не найдя в этом полного удовольствия, он приступил к стачиванию клюва о ножки портновского стола. Птица с радостью ждала того момента, когда неразумный юноша облокотится об стол и с воплями рухнет вместе с ним на пол.

Чуть позже феникс почистил отросшие перья, которые отливали черным металлом, деловито попрыгал по гнезду и скинул оттуда жилетку, которую Момо посмел положить туда по неразумению. А после он перепорхнул на подоконник, клювом откинул крючок, державший створки, и, вытянув голову, стал смотреть на улицу. Благо съемная комната располагалась на самом верху, под чердаком, а сам чердак был нежилым из-за огромных дыр в крыше, поэтому можно было не переживать, что его увидят.

Вид снаружи был неказистый, улочка — грязная, холодная, со следами испражнений и помоями. Куда ни глянь, везде взор упирался в каменные стены домов и побитую черепицу. Балконы, порой подпирающие дома напротив, заколотили досками. Многие окна тоже были наглухо закрыты или обмазаны глиной.

Но Уголька разбирал интерес, и он так и простоял, согнув шею, почти до полудня. Незаметно для других он наблюдал за замотанными в шаль и шапероны женщинами, за ребятней в тряпье, что иногда забегала сюда, за сокращающими путь мужчинами. В глазах его иногда полыхал и сворачивался в искру огонь. С жадностью феникс следил за всем, чего не доводилось видеть в Красных горах. Человеческий мир пугал его и вместе с тем завораживал. Наконец из-за дальнего угла в серый полумрак нависающих домов завернул Момоня, который был явно не в духе. Рядом с ним шел высокий и длинноногий Юлиан и снова чему-то поучал, читая сентенции, отчего на лице юноши разливалась такая тоска, что Уголек даже насмешливо клекотнул.

Когда шаги послышались в обшарпанном коридоре, а затем зазвенели ключи, феникс уже подпрыгивал возле двери. Юлиан вошел первым — его не было здесь два месяца из-за приказа старика Иллы не покидать особняк. И увидел он высокую, крепкую птицу, у которой из-под маховых перьев еще кое-где пробивался черный пушок. Уголек был полностью черным. Зубастый клюв, пугающий одним видом, умные, но лукавые глаза с нависшими над ними надбровными дугами, гребень на голове и величественные крылья, способные застлать небо, — было чем восхищаться.

Тряхнув головой, украшенной перьями, как короной, Уголек прыгнул к вампиру. Он забрался к нему на руки, оцарапав когтями шаровары. Впрочем, Юлиан не рассердился и с радостью ощутил, как потяжелела птица, да еще заметил, какой бардак царит благодаря ее усилиям.

— Правду Момо говорит: еще немного времени — и ты съешь его! Уж как подрос, в карман не спрятать! — рассмеялся Юлиан. — А каков бардак, Уголек! Нарочно такой не устроить силами всей гвардии города. Вот это ты мастак! Привык, что за тобой все вычищают в две пары рук и не ругают?

— Поругаешь его… — буркнул Момо тихо.

— А где, кстати, Лея?

— Приболела. Дома сидит.

Уголек нежно заворковал, согласившись, и потерся клювом о коричневую пелерину, вспоминая, как лежал в кармашке свернутым комочком.

Момо же с недовольством взирал на бардак, который ему придется убирать: разорванный матрац и разбросанную солому. Выругавшись про себя своим излюбленным словом «дрянь», он открыл мешок, в котором лежали цыплята, мыши, куриные головы и ломти сала, и с самым угрюмым видом встал около портновского стола. Голова его продолжала раскалываться от боли, хотя после прогулки по холоду ему полегчало. Пока Уголек, спрыгнув с рук, уже жадно пожирал лакомства, он напряженно вертел в руках выкройку.

— Уголек уже умеет летать, почтенный, — заметил портной. — Уже как с неделю выпрыгивает по ночам из окна. И летает в небе. Прячется в облаках.

— Это замечательно, — ответил Юлиан. — Но недолгие полеты не означают, что птица сможет благополучно пролететь больше пятисот миль до Красных гор. Уголек, что скажешь?

Тот достал голову из мешка, с крысой в клюве, и радостно клекотнул.

— Так ты уже готов?

Снова утвердительный клекот.

— Раз ты, Момо, горишь неистовым желанием избавиться от моего присутствия как страшного вымогателя и негодяя, готов с тобой рассчитаться. Но ты должен сделать кое-что еще…

Юлиан улыбнулся оттого, как напрягся юноша.

— Что еще? — вздрогнул мимик, предполагая, что на него повесят новый долг.

— Увидишь. Пойдем. Пусть Уголек поест.

— Куда?

— Узнаешь. Только оденься понаряднее.

— Зачем это?

— Не спрашивай, одевайся!

Различив угрозу в голосе, Момо поспешил надеть самые нарядные и красивые шаровары, темно-синие. Поверх накинул обшитую нитками жилетку, такую же безразмерную, как и штаны. И снова он водрузил на голову теплый шаперон, обмотав его свободный край вокруг шеи.

— Хорошо. В меня сможешь превратиться в этом костюме?

— Смогу, конечно! Я специально шил его так, чтоб в любого! Кроме пузатых, а то жилетка треснет по швам. Погодите-ка… а что и зачем…

— Пошли, Момо.

Погладив почти пропавшего в мешке Уголька, который глотал мышей, будто семечки, Юлиан вышел из комнатушки. А Момо засеменил за ним, прижимая к себе сумку, которую зачем-то взял с собой. Они вышли на улицу, и, пока портной с непривычки к морозам кутался от холода и трясся, как бездомный пес, Юлиан шел в одной лишь пелерине, да и та была нараспашку.

Дело близилось к полудню, и Элегиар жил полной жизнью. Жил он шумно, громко, и оттого веномансер любовался ее кипением и вел мимика за собой. Дороги то сужались, то ширились. Они миновали склады, принадлежащие оборотням, цех вазописцев, потом прошли в более обеспеченный район ремесленного города. Тут уже обитали зажиточные граждане: торговцы, умелые мастера, хозяева ремесленных цехов, банкиры средней и малой руки. Домики стали побогаче, постройнее, но Юлиан шел все дальше по окрашенной желтой краской мостовой, пока не прошел городской храм Прафиала.

— Так куда мы? — нетерпеливо спросил Момо.

— Терпение, Момоня.

— Я не Момоня! Я — Момо!

Вспыхнув, мимик, однако, не услышал ответа на свое восклицание, и гнев его просто улетучился. Как и все юноши, он в силу возраста был раним, но отходчив. Когда из-за угла показался знакомый ему дом, укрытый зеленой крышей, он вдруг все понял. И задрожал. Но Юлиан пошел не прямо к дому, а завернул за угол лавки менялы.

— Обращайся в меня.

— Зачем?!

— Обращайся!

Послушавшись и предчувствуя беду, Момо обреченно всхлипнул. Тело его вытянулось, лицо побледнело, глаза посинели, а курчавые волосы опали ровными прядями и почернели — и вот перед веномансером стоял его двойник, более достоверный, нежели ранее. Юлиан отметил про себя, что мастерство мимика растет и тот начал подмечать мелкие детали, которые не замечал ранее. Например, шрам на переносице.

Кивнув, Юлиан достал тугой кошель и вложил его в руку юноши.

— Думаю, ты знаешь, чей это дом, перед которым мы свернули, — сказал он, прячась за ящиками, чтобы его не увидели.

— Знаю, — зло буркнул Момоня.

— Так вот. Сейчас ты пойдешь туда, постучишь и попросишь выйти хозяина дома, торговца Иохила, и его дочь Сеселлу.

— Нет! — завопил юноша.

— Ты заварил кашу, ты и расхлебывай. А ну, куда пошел! — И Юлиан схватил за шкирку уже готового дать деру Момо. — Я тебе шею сверну, если попробуешь убежать! Послушай меня! Ты извинишься, что мимик в твоем обличье наделал дел, поинтересуешься здоровьем ребенка и дашь им этот кошель с тремястами пятьюдесятью пятью серебряными.

— Но это мои монеты! Я их заработал!

— Да. Но ты же их и украл. А ну, стоять, не в ту сторону идешь!

— Почтенный… А может, вы это сделаете? Ну что вам стоит?!

— Нет. И еще, к слову…

Юлиан снял с себя золотую брошь в виде платана, которую ему подарил советник, и прицепил к шаперону Момо, затем подтолкнул того в нужном направлении. И уже когда ноги понесли юношу к дому, вдруг снова схватил его за локоть.

— Зубы! Зубы острые сделай! Куда с человеческими пошел, болван? Хочешь, чтобы тебя сразу распознали?

Момо изменил форму зубов и побрел к добротному дому из серого кирпича, при котором находилась лавка с посудой. Ноги его подкашивались, а сам он трусливо вертел головой по сторонам, разглядывая проходящий мимо люд.

«Нырну в проулок, и только меня и видели!» — встревоженно думал Момо, чувствуя камень в животе. Но нет, куда же он потом, если этот упырь знает, где он живет? А метка? И портной, всхлипывая от страха, неуклюже подошел к двери, украшенной знаком Прафиала — короной, — и постучал. Постучал не сразу. Сначала собрался с силами.

Долгое время никто не открывал. В душе Момо взыграла недолгая радость, что все отправились на рынок в выходной день, но наконец дверь все-таки отворилась и оттуда выглянул курчавый раб с Дальнего Юга, низкий, с кирпичного цвета кожей. Этого невольника он не помнил, стало быть, новый.

— Что надобно?

— Хозяев позови, — буркнул Момо.

— Зачем?

— Скажи, пришел Юлиан из Золотого района.

Раб кивнул и пропал, прикрыв дверь. Момо дергался, дрожал, вытирал со лба выступившие капли пота, но силой воли держал себя на месте. Он быстро извинится и уйдет. Право же, чего ему бояться? Нечего, абсолютно нечего!

Тут дверь резко распахнулась, и на пороге возникла дородная фигура торговца Иохила, а за ним милая фигурка Сеселлы. Лицо Сеселлы повзрослело, облагородилось, ибо печать материнства действует лучше всяких наставлений. У ее юбки Момо увидел крохотную смуглую девочку в темном платьишке, укрытом в плечах пелериной. Носик у нее был картошечкой, черты лица, увы, достались от отца, но все равно дитя было премилым: с этими заплетенными каштановыми косичками, с набитой соломой куколкой в руках, с полным невинности взглядом. От этого Момо вдруг растерялся, замер с распахнутым ртом перед входной дверью, понимая, что уши его вспыхнули стыдом. Так и простоял он, то открывая рот, то закрывая — как рыба, выброшенная на берег.

— Что вам надобно, почтенный? — спросил Иохил, заметив клыки и золотую брошь на шапероне.

— Я… Я…

Сказав это, Момо замолк. Пропала вся его природная наглость, и он осмотрелся в диком смущении, словно желая провалиться сквозь землю, лишь бы исчезнуть отсюда. В нем странно смешались чувство стыда, доселе неведомое, и ненависть к этой ситуации, в которую его вогнал Юлиан.

«Ненавижу!» — рыдал он в душе.

— Я хотел извиниться, — выдавил он. — Извиниться за то, что в моем облике… Ну, вы понимаете, что сделали в его… то есть моем облике… Кхм… Кхм…

— Это не ваша вина, почтенный, — вздохнул Иохил и бросил взгляд на внучку. — Увы, наш мир жесток, и то была наша вина, что мы позволили так глупо себя одурачить, зная, что нет в этом мире доброты. Он показался нам славным мужчиной, помогал и на рынок ходить, и ужинал с нами почти каждый день. И Сеселла его успела полюбить, и моя супруга, и даже мои сыновья сочли за достойного. Кто же знал, что за благонравными разговорами и поступками скрывалась такая тварь…

Момо побледнел, затем покраснел.

— Ну… Вы… Я сочувствую вам…

— Не говорите о сочувствии, не стоит, это лишнее для вашего высокого положения. Впредь мы будем осторожнее. Мы уже посрамлены перед богами и соседями… Благо дитя оказалось обычным. Как нам и объяснял Падафир, не всякому передается кровь мимика. Что с вами? Отчего вы краснеете?

Иохил снова посмотрел на дорогую золотую брошь, удостоверившись, что перед ним действительно Юлиан. Уж больно недоверчив он стал в последнее время.

— Я… Нет, ничего. А… Сеселла… Что с вашей дочерью станется? — И Момо встретился взором с молчаливой девушкой.

— Мы договорились о браке с одним из сыновей низшего жреца Прафиала в близлежащем храме. Он служит при храме чтецом, — ответил за свою дочь Иохил. — Это… Может быть, хоть это вместе с молитвами очистит нас в глазах прочих. По весне Сеселла переберется в дом мужа.

— А девочка? Что с ней?

Момо испугался, причем испугался не на шутку. В него вдруг впервые закрался страх, что девочке уготована страшная судьба. По его вине.

— Шуля, мы ее Шулей назвали, — ответил торговец.

Иохил пригладил головку внучки, которая глядела на Момо снизу вверх, широко распахнув карие глаза. Глядела как на незнакомого ей человека и совсем не подозревала, что вот он, отец, только ручку, украшенную бантиком, протяни. А торговец Иохил продолжил:

— Шуля останется с нами. Что поделать, коль боги послали нам девочку. Будем растить. Может быть, вы войдете? Будьте гостем в нашем доме.

— Нет… нет! — едва не вскрикнул Момо.

— Не бойтесь, коль думаете, что мы бедны. Мои дети чистые и здоровые, и наша кровь пока при нас. Мы наполним вам кубок до краев.

— Нет! Вот… вот… держите!

И Момо, чувствуя, как весь горит огнем, быстро вложил тугой кошель в руки торговца, лишь бы избавиться от этой невыносимой ноши. Торговец Иохил принял кошель, но продолжал подозрительно посматривать на растерянного гостя, у которого глаза едва блестели от слез. Между тем Сеселла, немая свидетельница происходящего, не выдержала и разрыдалась. С тоской глядя на бывшего жениха, она прижала дочь к себе.

От всего этого Момо стало так нехорошо, так мерзко, что он, бросив последний взгляд на ребенка, со всех ног пустился наутек. Прочь от дома, прочь от Иохила, который напряженно смотрел ему вслед, преисполнившись подозрений. Рукавом он вытирал слезы, лившиеся ручьями. Ох, как же он ненавидел Юлиана, как ему гадко было на душе! Его колотило и шатало, и он, совсем забыв о следующем за ним вампире, добрался до дома, бледный и трясущийся. Как же ему хотелось вонзить кинжал в сердце этого упыря, который заставил его так опозориться! Как ему было одновременно противно и от самого себя!

Звякнув ключами, он открыл дверь, увидел скачущего по комнате сытого феникса, затем молча подошел к портновскому столу. Там, не проронив ни слова, Момо стал злобно делать бесполезную работу — скручивать и раскручивать ткани, — чтобы отвлечь себя.

Сзади тенью вошел Юлиан и тихо прикрыл за собой дверь, о которой совсем забыл портной. Впрочем, трогать мимика, переживающего сейчас в душе бурю чувств, он не стал. Как не стал и упрекать. Он прошел по соломе, прилег на топчан с краю, где стал дожидаться вечера, чтобы выпустить Уголька. Уголек же примостился рядом, не имея ничего против соседствования, прикрыл свои темные как ночь глаза и тоже придремнул.

Постепенно Момо подостыл, но стоило ему бросить взгляд через плечо, как при виде Юлиана он снова распалялся. Возмущенный и злой, он лишь бродил по комнате туда-сюда, понимая, что до вечера гость никуда не уйдет.

«Еще и уснул! Дрянь!» — думал в гневе мимик.

В конце концов Момо попытался отвлечься на портновскую работу, чтобы не оборачиваться на заснувшего Юлиана, который действительно впервые за долгое время спокойно спал, чувствуя под боком горячую птицу.

* * *

Вечером

Когда в комнате сгустились сумерки, Юлиан открыл глаза. На смену холодному дню пришел промозглый вечер, с воющими ветрами, что гуляли между домами, с серой мглой, окутывающей город. Сквозь щели окна сильно дуло. Сквозняк играл с темными волосами Юлиана, которые отросли уже до плеч, с краями его шаперона, с пелериной. Уголек спал, устроившись в сплетении рук гостя.

Момо к тому моменту уже покинул комнату, чтобы купить фениксу еды и побыть наедине со своими мыслями. А потому Юлиана встретили лишь тишина и полумрак.

— Уголек, просыпайся. Ночь наступает.

Феникс нахохлился, распушив перья, и лениво приоткрыл глаза. Чувствуя исходящий от него жар, веномансер приласкал птицу, почувствовал под пальцами мягкий пушок, спрятанный между перьями.

— Дождемся мальчика. Раз ты окреп и сможешь осилить путь до Красных гор, то тебе пора. Задерживаться здесь больше положенного опасно, — вздохнул он. — Ты один там живешь?

Уголек качнул головой.

— И много вас?

Снова качание.

— Что же, — произнес с печалью Юлиан. — Старейшин в старые эпохи тоже жило много больше. Матушка говорила, что нас насчитывалась сотня, если не полторы, и земель не хватало, из-за чего вспыхивали кровопролитные войны, потому что за нами шли в бой как за предводителями. Как за бессмертными богами. Нас боялись, но нам поклонялись. Вам тоже поклоняются, Уголек.

Уголек присвистнул: высоко, переливчато. В этом ответе чудилась горькая насмешка.

— Мне тоже нужно уходить. Нечто опасное таится надо мной. Я силился выяснить, что это, однако вчера узнал из слухов, что старый ворон Кролдус, помогающий мне, умер. Он умер посреди церемониального зала, когда отчитывался перед королем в присутствии сотен чиновников насчет проверок и ревизий. Говорят, упал и умер на глазах у всех. Его явно убили… А я зашел в тупик… Меня все предали… Сначала это были жители моей деревни, которые возненавидели меня лишь за то, что я не принял нашего бога Ямеса. Затем Филипп фон де Тастемара и его дочь Йева. Что ж, тогда я по наивности считал, что Леонардо — худший представитель их семейства, но жестоко ошибался, потому что он единственный был откровенен в своей неприязни. А матушка… «Матушка»… Почему я так отчаянно цепляюсь за это слово? Госпожа Лилле Адан…

Юлиан тяжело вздохнул, прикрыв веки. Он неосознанно потянулся к глазам, потер их, словно не желая принимать то, что собирался сказать.

— Она тогда спасла меня, потому что ничего хорошего со мной бы не случилось, пойди я после суда скитаться по лесам и горам, как одинокий зверь. Она клялась мне, что желает лишь быть вместе, что устала от одиночества. Ночами мы сидели в креслах перед камином, и она рассказывала мне, как умирали на руках ее дети, как она качала младшего Енрингреда, словно дитя, когда он лежал у нее на коленях весь в крови. И я поверил ей, ведь… Я жил рядом с ней долгие годы и называл ее матерью, отринув свое прошлое. Неужели и эти сердечные признания — обман? Если даже нареченная мать втыкает в спину ножи, то есть ли вера всему миру?

Помолчав, он продолжил:

— Но хуже всего то, что я не знаю, куда мне деться от этих предательств. Просто не знаю… У меня ощущение, что, куда бы я ни отправился, это будет везде. Единственная во всем мире, кому я могу верить, — это Вериатель. Но оставаться здесь тоже нельзя, потому что обстановка накаляется и готова вспыхнуть огнем.

Внимательно слушая, Уголек потерся клювом о теплую руку, поднял свои глаза. Взгляд у него был глубокий, демонический, однако мудрый, отсчитавший тысячелетия.

— Ох, дитя Фойреса… — шепнул Юлиан, пропуская гладкие перья между пальцами. — У меня такая странная судьба. Я успел повидать кельпи, левиафанов, старейшин и даже не думал, что когда-нибудь увижу и феникса. Для меня это большая честь, но я знаю тех, кто готов умереть, лишь бы увидеть тебя. Надеюсь, Уголек, ты долетишь до своих гор в полной безопасности и не встретишь тех, кто так отчаянно тебе поклоняется.

Уголек клекотнул. Пока его выглаживали, браслет вдруг привычно задрожал и боль растеклась по телу. Вскрикнув, Юлиан схватился за запястье, дернулся. В глазах его потемнело, а ощущение было такое, словно голову засунули в колокол, по которому ударили. Уголек наклонил свою увенчанную короной из перьев голову и внимательно наблюдал, как судороги в руке стали уменьшаться. Наблюдал он за этим, вздыбив перья, раскрыв хвост — и в его глазах продолжал то разгораться, то гаснуть огонь. В конце концов боль улеглась и Юлиан вновь прикрыл глаза, продолжая гладить птицу.

* * *

Чуть погодя вернулся Момо. Он отворил дверь и вошел угрюмый из-за того, что в его комнате до сих пор сидит вампир. Затем мимик опустил на пол мешок с мертвыми цыплятами. Уголек ловко спрыгнул с топчана и исчез под холщой, нырнув туда с головой. Послышался хруст костей.

— Сейчас Уголек поест, — сказал Юлиан, разглядывая юношу, — и мы с тобой выберемся на крышу и отпустим его. Расстанемся, как ты того и хотел. Ты пойдешь своей дорогой, я своей.

— А метку? Вы снимите ее?

— Сниму.

— А когда демонологи придут?

— Не торопись с демонологами, я сам с твоей меткой справлюсь, но позже, — улыбнулся Юлиан.

Он встал с топчана и пошел к двери.

Уголек, сильно не наедаясь, заполз на руки Момо, и тот, под тяжестью птицы, вес которой приближался к весу козленка, поплелся следом. Втроем они добрались до скошенной двери чердака, в щели которой нещадно дуло, отперли ее и вылезли на край крыши. Там вдоль желоба для дождевой воды они пошли по скату, пока не взобрались выше. Дул сильный морозный ветер. Юлиан взял из рук портного феникса и поставил на черепицу. Птица запрыгала, вспархивая сильными, но еще молодыми крыльями, и села на верхушку треугольной крыши, на самый конек.

Доходный дом был на один этаж выше соседних, а потому Юлиан и Момо смотрели поверх крыш, на серую мглу. В ушах у всех стоял свист.

Цепляясь крепкими лапами, Уголек неистово скакал по черепице и то и дело складывал и раскладывал крылья. Наконец Юлиан наклонился и обнял его, приласкал в последний раз. А когда прощание между ними закончилось, то феникс подскочил и к насупившемуся Момоне, в глазах которого стояли тщательно скрываемые слезы. К птице тот успел привязаться и втайне торжествовал оттого, что ему удалось увидеть такое чудо, пусть и с вредным норовом. Уголек потерся о его колено, а юноша сначала боязливо погладил его, боясь укуса, а затем упал на колени и тоже заключил в объятия.

Серая мгла сгустилась, и с неба сорвалась маленькая снежинка. Она легла на щеку, по которой скатилась слеза Момони.

Уголек клекотнул еще раз, на прощание, и оттолкнулся от крыши. Хлопнули крылья. Тело его тут же пропало во тьме ночи, скрылось в ней, будто растворившись, пока вдруг не вспыхнуло озаряющим пламенем посреди неба над Элегиаром. Его охватил огонь, и Уголек, гордо клекотнув откуда-то из небес, куда не достанет ни одна стрела, полетел на юго-восток. Не сразу по городу прокатился возбужденный людской крик, но вот он волной достиг даже дворца. И отовсюду: из дверей, из таверн, из окон — высовывался сонный люд, глядел на неторопливо парящую в высоте птицу. Уголек словно стал солнцем в ночи посреди бушующего ветра, который был ему нипочем. Сидя рядом с восторженным портным, Юлиан даже не вспомнил о предсказании про дитя Фойреса, потому что мысли его стали пространны, а сам он оцепенел, зачарованный огненным полетом феникса.

Наконец Уголек потух и скрылся в темных облаках, окончательно пропав. Снег сгустился, и вампир с мимиком, молчаливые, сползли со ската крыши к дыре. Оттуда через проем — в коридор, пока не спустились этажом ниже, в тесную комнатку. Юлиан взял свою суму, перекинул ее через плечо и подозвал к себе юношу. В отрешении, уже забыв о клейме, Момо подступил ближе. Мыслями он был еще там, на крыше, и если бы Юлиан вдруг развернулся и вышел, то он бы и этого не заметил. И хотя у вампира мелькнула недолгая мысль оставить юношу с несуществующим клеймом и поглядеть, как долго тот будет маяться, боясь совершить кражу, но все-таки решил закончить спектакль.

— Дай свою руку.

Юлиан снял с шаперона Момо свою золотую брошь, и тот вложил свою руку, почти взрослую, но еще в чем-то детскую, в ладонь вампира.

— Итак, именем старого Прафиала, обжористого Химейеса, зубоскального Гаара, любящей выпить Зейлоары, занудной Офейи и скользкого Шине я освобождаю тебя от маговской метки, Момо, а также от твоего долга. Сейчас я произнесу заклинание. Ни в коем случае не вздумай шевелиться и закрой глаза, чтобы почувствовать, как магия метки испаряется в воздухе! Авар-пур-пур! Кха-кху-ле!

Вздрогнув, Момо так и остался стоять зажмуренным. Не выдержав, Юлиан широко заулыбался — похоже, его шутливое заклинание восприняли всерьез. Потом портной все-таки распахнул глаза, похлопал ими, как ребенок, который еще не подозревает, что его обманули. И принялся прислушиваться к своим внутренним ощущениям, пока наконец тихонько не проговорил:

— Да… Будто жар внутри. И что-то перевернулось… Это так странно…

— Так и должно быть, — произнес Юлиан, стараясь выглядеть серьезным. — Но запомни, что метка оставляет свой след. Больше не смей воровать — ты понял?

— Да…

— Прощай, Момо. Береги себя.

— Прощайте… почтенный…

Голос у Момо был странно-отрешенным: ни злым, ни добрым, ибо юноша находился еще под действием и того завораживающего полета огненной птицы, и заклинания, которое показалось ему удивительно знакомым. Но вскоре тело его стало оттаивать, и с каждым мгновением он все больше возвращался в этот мир.

Когда дверь за Юлианом громко захлопнулась, пришедший в себя юноша вдруг растерялся и огляделся. Неужели все закончилось? Не веря, он заходил из угла в угол по соломе, прислушиваясь, но коридор пустовал. Из-за закрытых ставней доносились пересуды о явлении феникса. И только когда губы юноши растянулись в скромной, но радостной улыбке, он вдруг резко вспомнил, где уже слышал слова этого заклинания. Улыбка тут же потухла, и лицо Момо перекосилось от негодования. Он догадался, что его обманули!

В порыве обиды, захлестнувшей его, он обрушил удар кулака на портновский стол. Раздался треск, и с грязной бранью Момо рухнул на пол вместе с накренившимся столом, у которого надломалась ножка.

* * *

Наступило серое утро. В дверь постучали. Момо еле разлепил глаза после долгого сна.

— Кто там? — буркнул он.

Впервые с рассветом его поднял не голодный Уголек. Стук был настойчивый и беспардонный. Он потянулся и стал ждать ответа от еще незримого гостя. Вчерашние события прочно сидели в его голове, и оттого он не сильно торопился подниматься с постели.

— Момо, это ты? — крикнул кто-то грубо. — Открывай! Ты когда-то говорил, что живешь здесь, ну я и нашел!

Узнав голос, портной нехотя поднялся с топчана. Он пошел, переступая через солому, которую до сих пор не убрал, к двери и открыл ее. Внутрь убогой комнатушки ввалился длинноногий юноша, выглядящий как ровесник. Они обменялись рукопожатиями. Сойка по-хозяйски улегся в грязных сапогах на топчан и начал судачить:

— Видал вчерашнюю птицу над городом?

— Видал, — мягко улыбнулся Момо. — Ты из-за нее пришел?

— Нет. В общем, я тут тоже решил перебраться в город. Ну, я помню, что ты перебрался, чтобы поближе к людям, все дела. Проще тебе так. Вот и я решил переселиться из наших лачуг, потому что там уже не осталось никого. Дела там не поделать. Я тут с такими людьми в городе познакомился! Представляешь! Эти серьезные люди делают серьезные дела! Знаешь, где склады у оборотней?

— Знаю, за мясным рынком.

— Так вот, в общем. Дело есть! Эти трупоеды давеча заимели привычку не тратиться на охрану складов. Думают, к ним все влезть побоятся, чтобы не быть сожранными. Ха-ха! Но на днях прошел слушок, мол, собираются завезти туда пушнину с Севера, чтобы хорошо перепродать. — Помолчав, Сойка добавил: — И мне эти серьезные люди дело предложили. Пойдешь со мной?

Момо лишь насупился.

— Да у меня тут заказы вон, соседка заказала шаровары для мужа… — сказал он, растерявшись от такой новости.

— Бросай ты это портняжество! Ты говорил, что упырь какой-то на тебя насел? Долг отдал ему?

— Отдал, — смутился Момо.

— Вот! — потер ладони Сойка. — С твоими талантами, Момо, тебе надо серьезными делами заниматься. Бросай свои детские забавы! Гляди, шьет он! Обернись-ка разом одним из этих охранников на складе, и мы быстро вынесем все! Представляешь, сколько золота получим?

— Не хочу, Сойка…

— Почему?

— Просто не хочу… — Момо покраснел и вспомнил поход к Иохилу и его семейству.

Воцарилась тишина. Момо мялся, вспоминая недобрые лица оборотней, поскольку эта дальняя его родня не отличалась добрым нравом. Он засомневался. После смерти Ягуся он жил лишь мелкими грабежами кошельков и таким же мелким обманом, потому что не было в нем зла, что и разглядел Юлиан. Он уже хотел было вообще выпроводить своего старого знакомого, с которым вместе рос, за дверь, но тут Сойка, этот долговязый и непропорциональный парень, вскочил с топчана и потряс его, схватив за плечи.

— Ты что, струсил? Признайся!

— Я?! — встрепенулся Момо и отмахнулся. — Струсил? Следил за языком, Сойка! Конечно же нет!

— Здраво! С тобой-то мы быстро это дельце обстряпаем, тебе только к охране надо приглядеться и заменить ее.

— Нет… Охрану не хочу заменять.

— Да почему?! — разгневался Сойка.

— Долго объяснять. Просто не хочу.

И гость снова потер ладони, но уже от негодования.

— Ну так дела не делаются, братец… Ну чего ты?.. Я к тебе через весь город перся. Знаешь, как тяжело было найти дом, о котором ты говорил? А ты вон как. Ну чертовщина! Хотя бы выведай, как у них караул стоит и когда сменяется. Что тебе стоит, дружище? Ты же вон какие дела проворачиваешь. Сам болтал. Давай по-мужски, а не как мальчик! Один раз сделаем, и я тебя больше не побеспокою!

— Один раз? — осторожно спросил Момо.

— Да! — пообещал Сойка.

— А когда вы это задумали совершить?

— Я тебе сообщу, — радостно отозвался тот. — Ну или встретимся в «Пьяной свинье». Это неподалеку.

— В «Пьяной свинье» не получится. Мне переехать нужно. Подальше хочу. Куда-нибудь за Баришх-колодцы.

Сам же Момо думал о том, как бы успеть сказать Лее, куда он переедет. Понравилась ему эта девчушка, пусть даже избегала его настырных объятий. И хотя его пока тянуло к женщинам иного толка, бордельным нахалкам, поскольку он еще не понял прелести чистоты и благовоспитанности, но Момо все равно чувствовал, что Лея не такая, как все.

— Так это я тебе помогу! — отвлек его от мыслей Сойка. — Знаешь, у меня тут знакомые живут как раз за колодцами. Хочешь, к ним подселишься? Они меня с этими серьезными людьми, предложившими дело, и познакомили! Ребятки бравые, умелые, примут за равного. Один на днях вынес целый магазин, пока его хозяин в храме молитвами плевался в праздник. Они как раз подучат тебя.

— Не знаю. Это, наверное, не лучшая затея, Сойка, мне бы лучше жить одному…

— Да брось. Что ты сегодня как дерьмо из-под конского хвоста выглядишь! Квашня! Вон, еще и в своем облике шастаешь. Не боишься, что загребут? Да и выглядишь как сосунок! Ха-ха!

И правда, Момо уже не раз замечал, что после нравоучений Юлиана он стал как-то спокойнее относиться к своему облику и все чаще им обходился. Однако слова Сойки задели его за живое, и он, стыдясь себя, предстал перед ним уже в облике рослого мужчины. Сойка одобрительно кивнул, натянул сладенькую улыбку и принялся обхаживать Момо, объясняя, как все легко пройдет и что от мимика ничего особенного не потребуется.

Глава 24. Йефаса

Йефасский замок. 2154 год, зима

Погруженный в свои мысли Филипп фон де Тастемара подъезжал к Молчаливому замку. Следом двигались два слуги, которые не понимали, но чувствовали напряжение, сковавшее их хозяина. И будь их воля, они, как и гвардейцы, остались бы в Йефасе. Однако замок, прозванный за свою тишину Молчаливым, уже высился над головами. Ветви со скрипом тихо покачивались на морозе, шептали ветром, но всадник, направивший коня по тропе, не слышал их голосов. Солнце разливало свой холодный свет на снег, который слепил белизной, но и к этим красотам всадник остался равнодушным.

Наконец конь подступил к глухим воротам, побил копытом по заснеженной тропинке и заржал. Немой всадник выскользнул из седла. Из калитки вышел юнец в красном плаще и замер в вежливом поклоне.

— Граф Филипп фон де Тастемара, — холодно отчеканил гость.

— Гресадон Жедрусзек, новый управитель, к вашим услугам. Мой господин рад видеть вас в Молчаливом замке!

Филипп прошел мимо, ведя лошадь под уздцы. У входа в главный донжон он оставил лошадь конюхам и пропал в черноте проема. Вместе с двумя слугами он зашагал по коврам длинных темных коридоров, следуя за немногословным Гресадоном, потомком рода Жедрусзеков, которые никогда не покидали территории замка и росли в нем, взрослели и умирали, кладя свою жизнь на алтарь служения старейшинам.

Управитель вел их в отдельное крыло, ныне совершенно пустое.

— Я желаю поговорить с господином Форанциссом, — сообщил Филипп.

— К сожалению, господин Форанцисс сейчас очень занят и никого не принимает. Отдохните после долгой дороги, господин Тастемара. Тюрьма и баня в вашем распоряжении.

— А госпожи Форанцисс?

— Хозяйка Пайтрис спит, хозяйка Асска дремлет, — ответил Гресадон.

— Кто-нибудь навещал замок в сезон Лионоры?

— Не в такое время, господин.

Они еще некоторое время шли по коридорам, пока управитель не распахнул дверь. Гостей ввели в холодную как лед спальню. Буквально за неделю до этого дня ударили неожиданно сильные морозы, и замок походил на склеп для мертвецов. Филипп пропустил вперед себя слуг, затем спросил:

— Когда господин Форанцисс освободится?

— Он занят, и, боюсь, я не посмею беспокоить его вопросами. Однако он знает про ваше желание поговорить с ним и удостоит вас вниманием чуть позже. Располагайтесь. Я пришлю за вами.

Филипп вслушался в удаляющиеся шаги совсем молодого управителя, пока в коридорах снова не возобладала тишина. Молчаливый замок был тих и спокоен — жизнь в нем начиналась обычно к ночи. Таков был устоявшийся за тысячелетия порядок. Старейшины, на глазах которых сменяли друг друга боги, не верили ни в Ямеса, ни в его порождения, но все-таки тьма, которая приписывалась всем созданиям Граго, была им по нраву. Большая часть обитателей замка тоже попряталась по углам и забылась сном, пока их господа дремали в комнатах.

Тем временем прислуга графа занялась приведением в порядок костюма господина: зеленого котарди и подбитого мехом плаща. Сам же Филипп застыл у окна. Перед его взором лежали укрытые снегами кусты, дорожки, окаймленные шпалерниками с липами. Но он так и не прилег и, даже когда слуги, Дориар и Бефегор, сами заснули после долгой дороги, остался стоять у окна и смотрел куда-то вдаль, недвижимый. Нельзя было сказать, что его одолел страх, но в душе росло беспокойство и он чувствовал угрозу даже в этой тишине, привычной для здешних мест. Ему предстояло сделать то, что не делал никто до него: попытаться убедить главу совета в заговоре со стороны его самых преданных друзей. Сторонников, которые с годами стали его семьей.

* * *

Уже ночью, когда снежная пелена окутала Молчаливый замок, отделив его от прочего мира, Филипп увидел, как медленной и величавой походкой в сад вышел Летэ фон де Форанцисс. Он вел под руку стройную девушку, облаченную в изобилие кружев и украшений, — свою дочь, Асску, которая стала ему второй женой. Пара медленно прошла по извилистым дорожкам мимо роз в объятьях снега.

Понимая, что пришло его время, Филипп накинул плащ и вышел из комнаты. Спустя пару минут он, скрипя сапогами, подошел к прогуливающейся паре, когда та остановилась под черными ветвями липы.

— Сир’ес Летэ, сир’ес Асска, — произнес он и склонил голову.

Величественный Летэ, напоминающий белокаменную статую, вытянул свою пухлую руку с рубиновым браслетом. Как того требовали правила, Филипп облобызал сначала ее, а потом и руку Асски. Асска мило, по-девичьи, улыбнулась, и у нее на щеках появились нежные ямочки. Но глаза ее — глаза старухи — говорили, что это обман, лживая юность, ибо прекрасная Асска была в два раза старше Филиппа и родилась еще до Кровавой войны. Война та сотрясла весь Северный континент, и именно ее плоды носило тело красавицы — трофейное бессмертие, обретенное от одного из поверженных старейшин.

Окинув гостя ледяным взором, Летэ спросил таким же ледяным тоном:

— Чего ты добиваешься, Филипп?

— Я прибыл поговорить, сир’ес.

— Поговорить? Хорошо, я уделю тебе несколько минут.

— Это разговор наедине. Теорат Черный должен был оповестить вас.

Летэ промолчал. Он лишь преисполненным величия взглядом посмотрел на графа, который был выше его на голову, но настолько же ниже в иерархии старейшин. Взяв свою дочь под руку, он, будто не замечая ничего вокруг, медленно пошел дальше по тропинке, петляющей между сугробами. Неподалеку слуги торопливо расчищали другие дорожки, и до графа долетало их пыхтение. Филипп направился следом, понимая, что придется говорить здесь. Чуть погодя Летэ соизволил ответить:

— Да. Мы пообщались с Теоратом касаемо тебя. Мне все известно.

— Ситуация требует разрешения, — продолжил граф, согласившись. — То, что происходит в совете, не здраво, сир’ес. Мои глаза видели многое, что было скрыто: подкупы старейшин для передачи дара в обход законов совета, сговоры за вашей спиной, деятельность существ, ранее скрывающихся под масками смертных.

— Подкупы старейшин?

— Да, поэтому происходящее требует вашего вмешательства, чтобы не позволить беде свершиться.

— Значит, вот как…

— И я прошу вас вместе с Гейонешем впитать мои воспоминания.

— Ты пренебрег моим первым вопросом …

— Каким, сир’ес?

— Ты, верно, растерял последний ум, раз забыл его?

— Я не понимаю вас, — переспросил напряженно граф.

— Чего ты добиваешься своей выходкой? — глухо повторил Летэ.

Он остановился у развилки, ведущей к конюшням, и выжидающе посмотрел на графа Тастемара. Тот напрягся, уловив угрозу в словах, пусть пока и скрытую. Поколебавшись, он заметил:

— Мой долг — оградить совет от измен. За этим я здесь.

— Это не ответ. Подумай еще раз, Филипп. Насколько далеко ты готов зайти в своем невежестве.

— Не знаю, что вам сообщили, сир’ес Летэ, но мои слова правдивы! — решительно отозвался граф. — Мое невежество есть на деле владение информацией, игнорирование которой угрожает безопасности нашего совета. Мой дед Эйсмонт, мой отец Ройс — они служили вам преданно, как и я. И я служу…

— Не прикрывайся именем своих предшественников, — оборвал речь Летэ.

Он поморщился и поднял руку, отмахиваясь от гостя, как от мелкой мошки. Прекрасная Асска отошла к кустам роз. Она погладила их замерзшие шипы, стряхнула со стеблей снег, но краем глаза продолжала поглядывать на Белого Ворона, на его неподвижное, сосредоточенное лицо, чувствуя в нем напряжение.

— Позвольте мне показать вам мои воспоминания, — настоял Филипп.

— На что же я должен взглянуть?

— Вы увидите доказательства измены.

— Я уже вижу их, Филипп!

Граф Тастемара заметил, как щеки Летэ, оплывшие, покраснели, а глаза вспыхнули пламенем — давно прошли те времена, когда кто-нибудь заставал его в таком состоянии. Едва Филипп попытался возразить, понимая, что злоба эта изольется на него, как глава уже вскинул ладонь с требованием молчать.

— Я уже все вижу, Филипп… Как ты посмел даже заикнуться, что кто-то из тех, кто потерял все во время Кровавой войны, мог предать клан? Ты, сын бедняков, получивший все благодаря той ужасной цене, что мы заплатили еще за пять сотен лет до твоего рождения… Ты, пожинающий плоды, выращенные до тебя… Ты — жнец, а не сеятель.

— Я взываю к обряду с Гейонешем, сир’ес! — быстро сказал Филипп. — Это право, прописанное законом.

— Я — закон! — оборвал его Летэ. — И не потерплю, чтобы в моем клане смели плести за спиной интриги. Если ты смеешь сеять смуту, так найди в себе остатки чести сказать в лицо то же самое, что ты говорил всем прочим.

Доселе улыбавшаяся Асска обернулась. Обернулся к замку и Филипп, услышав знакомое шуршание платья. Из главной башни величаво вышла Мариэльд де Лилле Адан в сопровождении Амелотты де Моренн, и две женщины, две неразлучные подруги, неторопливой походкой направились к старейшинам. На лице герцогини играло открытое злорадство, в то время как облик графини выражал непоколебимую благодетельность. Они ненадолго пропали за усыпанными снегом деревьями и гранитным фонтаном, ныне спящим, и вскоре подошли к трем вампирам. Амелотта с ядовитой улыбкой воззрилась на Филиппа. Мариэльд же, облаченная в серое приталенное платье с высоким воротом, и вовсе протянула ему руку. Согласно обычаям, граф должен был поцеловать руку «второй в совете», если она того пожелала, но он и пальцем не пошевелил.

— Что ж, Филипп… — жестко произнес Летэ. — Теперь выскажи все то, что ты смел говорить за спинами других!

Точно молчаливые статуи, припорошенные падающим снегом, старейшины обступили графа. Чувствуя, как его придавливает к земле одними их взглядами, он попытался найти опору, широко расставив ноги. Но ее будто не было. На него глядели из-под небес эти богатейшие владыки Севера, эти бессмертные, помнящие кровопролитные войны, о которых мир постарался забыть. Они уничтожали его взглядом, и Филиппу казалось, что горло его сдавили кузнечными тисками. И все-таки он ответил охрипшим голосом:

— Госпожа Лилле Адан. Я прибыл сюда сообщить, что вы — изменница, которая угрожает клану! Ваша измена зародилась еще задолго до суда Уильяма, в день…

— Юлиана, — поправила обвиняемая с улыбкой.

— Уильяма! В 2094 году усилиями вашего союзника был подговорен Зостра ра’Шас, чтобы его руками найти на улицах Влесбурга мальчика Генри и определить того в академию. Далее в 2120-м все тот же Зостра ра’Шас явился к Уильяму, чтобы продать ему задешево шинозу, что противоречит всем принципам торговли. Целью его было обращение Уильяма в старейшину…

— Выходит, я знала то, что свершится? — вздернула бровь Мариэльд.

— Не перебивайте!

— Если ты обвиняешь меня, ссылаясь на свое право, так и я права имею, и побольше твоих. Но продолжай, твоя речь очень занимательна. Что же я сделала дальше?

Филипп не отреагировал на выпад.

— В 2148-м Ярвен Хиамский получил от вас сумму в размере больше десяти тысяч золотых, чтобы передать дар выбранному вами вампиру. Это подтвердил его поверенный. И это подтвердят все обитатели дома Ярвена, ставшие свидетелями доставки золота из Ноэльского банка. А в 2151 году, по весне, я встретил в Корвунте этого самого Зостру, который бежал ко мне. И он тоже подтвердил, что Уильям и Генри были его целью. И они же оба стали старейшинами. Таких совпадений не бывает — это умышленный заговор.

— Зачем же я это сделала?

— Ваши мотивы пока неясны, — пояснил граф Тастемара. — Однако вашими трудами Уильям был увезен на Юг незадолго до прибытия к вам Горрона. Вы прекрасно понимали, что герцог способен собрать общую картину из элементов истории Генри и Уильяма и обратит на это внимание совета… Вашими же трудами, насколько я могу догадываться, он и был задержан на Юге.

Амелотта подошла ближе, сложила худые руки на груди и презрительно причмокнула. Затем она сказала или даже скорее прокаркала:

— Что за чушь ты несешь?!

Однако ее слова остались без ответа, потому что граф Тастемара пристально наблюдал только за Летэ фон де Форанциссом, ведь именно он решал его судьбу.

— Я прошу обряда с Гейонешем, сир’ес! — взывал он решительно. — Как бы ни пытались выставить меня безумцем, всякую правду считают безумной, пока она не обратится трагедией. И пусть то, что я говорю, кажется невозможным, вы все увидите сами. Мы жили тысячелетия в условном мире, но если мы сейчас не отреагируем, то мир рухнет. Подкупы, убийства, измена — вы окружены этим.

Старейшины стояли и переглядывались. Никто не сдерживал насмешку: у кого-то она была язвительнее, как у герцогини Моренн, у кого-то сдержаннее. Один только Летэ фон де Форанцисс был крайне серьезен. Граф Тастемара ждал ответа прежде всего от главы совета, однако тишину снова нарушила Амелотта.

И снова это сиплое, ехидное карканье:

— Ты помешался, Филипп! То, что ты называешь подкупом, было на деле всего лишь займом. Еще при мне пятнадцать лет назад Мариэльд читала письмо Ярвена. Письмо с просьбой о крупном займе. Он собирался открыть подразделение в Глеофии. Его банкирский дом подвергся погромам… В каком же году это было? Кажется, в 2137-м, после того как старый король слег, а к власти пришел совет империи. Мари, дорогая, я плохо помню год, но тот день для меня ясен, как нынешний…

— Ох нет, конечно же, какие еще расчеты могут быть между банками, кроме как не подкуп? — улыбнулась Мариэльд.

— Не пытайтесь меня запутать. У вас лишь лживые слова, в то время как в моей памяти — неопровержимые доказательства. Не взывайте к моему помешательству. Пусть вашими же трудами я и прослыл безумцем, но я в здравом уме.

— Я вижу… — ухмыльнулась Амелотта.

— Помолчите, сир’ес, — обратился к ней Филипп. — При всем моем уважении к вам, вы здесь лишь наблюдатель. Так будьте им!

— Не тебе меня учить! — зашипела Амелотта. — Ты безумец, Филипп! Безумные никогда не признаются в своем безумии, потому что все вокруг них дураки. Ты говорил про Горрона? Так знай, он поехал на Юг из-за клана Теух по просьбе Летэ и с ним все хорошо. Месяц назад мы с ним беседовали и он говорил, что его задержали по ошибке, — ответила Амелотта, а затем добавила: — Когда-то ты уже попрал наши законы, когда должен был явиться на суд графа Мелинайя в качестве свидетеля. Но что ты сделал? После того как твой отряд смыло селем, вернулся в свой замок, отказавшись свидетельствовать. Кто же виноват, что твоего умишка хватило, чтобы спасти из селевого потока не сына или внуков, а жену?! Ты уже тогда показал, что тебе дороже смертная грязь, чем мы. А теперь ты смеешь обвинять сир’ес Мариэльд, ту, кто положил жизни своей семьи на алтарь нашего клана для его же блага! А ведь мы понимаем, зачем ты это делаешь. Тебя лишили «сына», что уязвило твое самолюбие? Так Юлиан никогда не был твоим сыном! И поверь, твое безумие оскорбляет его, ведь он куда разумнее тебя. Ты думаешь, его уволокли на Юг? Он сам желал туда, и моя дорогая Мари, я уверена, отпустила его. С ним все хорошо.

Летэ покрутил браслет на руке.

Филипп обратился к нему:

— Сир’ес, единственное, что докажет правоту либо их слов, либо моих, — это обряд воспоминаний. В моей памяти правда! Я еще раз покорнейше прошу, дайте мне возможность…

— Умолкни! — глухо перебил Летэ.

— Сир’ес Летэ! Внемлите голосу рассудка!

— Я приказал тебе умолкнуть! — рявкнул тот. — Еще слово, и я убью тебя!

Филипп замолчал, напряженный.

— Я услышал достаточно и терпеть больше не намерен… — продолжил Летэ. — Теперь настал твой черед слушать. Так слушай меня! К празднику Сирриара ты явишься сюда с завещанием. До этого момента тебя здесь более не примут. Я сам определю наследника для земель твоих предшественников и передам ему родовое имя Тастемара. От Ройса к наследнику. Ты этого имени больше не достоин. Прочь с моих глаз! Покинь мой замок до рассвета!

Филипп побледнел и пошатнулся, будто его ударили наотмашь. Мариэльд же продолжала стоять, окруженная преданными сторонниками, и благодетельно улыбалась противнику, которого только что низвергла. А тот между тем развернулся и направился к замку, где перепуганные слуги после хриплого приказа стали собирать вещи, которые только-только привели в порядок.

* * *

Еще не наступил рассвет, а Гресадон Жедрусзек стоял в дверях с поддельной улыбкой. Впрочем, движения его, как и слова, были уже не так почтительны. Он оповестил, что кони оседланы, и ушел, растворившись в сумраке, окутывавшем коридор замка. Некоторое время Филипп постоял перед потухшим камином, оглядел пустым взором спальню: кровать, укрытую алым покрывалом, высокие гардины, изящные кресла — и покинул ее. За ним шел такой же немой слуга, волоча на себе сумки. Второго отправили оповестить сэра Мальгерба.

Он спустился во двор и по уже расчищенной за ночь дорожке ушел влево, к конюшням. Все вокруг белело снегом, и один лишь замок со спящим садом чернел на фоне этой мертвой белизны. До графа донеслись голоса. Там, на круглой площадке перед конюшнями, стояла Мариэльд де Лилле Адан в окружении свиты, состоящей из личной служанки Ады, охранников и обычной прислуги вроде цирюльника и швей.

Мариэльд обнимала свою старую подругу, гладила ее по плечам, а лицо Амелотты, исчерченное злыми морщинами, от этого будто бы молодело и добрело. И Летэ стоял рядом. Он тоже тянул к сребровласой графине свои руки, и воздух дрожал от бряцания его рубинового браслета. Она принимала их, снимала перчатки и отвечала ласковыми поглаживаниями, будто гладила мужа, брата и друга одновременно.

— Когда же, Мари? — спрашивала тихо Амелотта.

— Приезжай когда захочешь, моя дорогая.

Две женщины вновь нежно обнялись.

Мариэльд и Амелотта прибыли в Молчаливый замок неделю назад и после отбытия из него планировали вместе отправиться в Ноэль. Однако прошлой ночью до них дошли тревожные вести: в ноэльском особняке разруха. Пропал майордом Кьенс, причем несколько лет назад. Из-за этого хозяйство, оставленное на него, пришло в запустение.

Однако первый гонец, отправленный со скорой вестью в герцогство Лоракко, где гостила хозяйка, исчез в пути. Только год спустя туда добрался второй гонец. К несчастью, он обнаружил, что Мариэльд де Лилле Адан уже покинула место своего пребывания и вместе с подругой отбыла в Йефасское графство. Тогда бедному гонцу пришлось снова отправиться в дорогу. Уже в Йефасе он сообщил прискорбные известия не только своей хозяйке, но и герцогине Моренн: ее военачальники вступили в конфликт друг с другом.

— Я разберусь с ними, Мари, и пренепременно жди меня у себя в гостях! — продолжала недовольно Амелотта. — Надеюсь, и у тебя все разрешится. Ох уж эти майордомы, безмозглые смертные создания…

— Прощай и ты, мой Летэ. Как жаль, что Пайтрис спит, — говорила Мариэльд и снова тянулась к нему в объятья.

Красавица Асска улыбнулась и тоже подошла к прощающимся, чтобы поучаствовать.

— Матушка в последнее время пребывает в дурном расположении духа, — тоненьким голоском прощебетала она.

— Она устала, Асска, — ответила Мариэльд.

— Она всего лишь спит. Отправляйся в путь, Мари. Хорошей дороги, — сказал ласково Летэ.

Никто не обратил внимания на Филиппа, который тенью прошел к своему вороному коню, бьющему копытом по утоптанному снегу. Граф вскочил в седло и, немой, не уронив ни единого слова прощания, которого от него и не ждали, направился к воротам.

Ворота распахнули. На мгновение граф обернулся, рассмотрел пышный ноэльский отряд серо-синих цветов, состоящий из более чем полусотни молодых вампиров в сияющих нагрудниках, часть которых прибыла вместе с гонцом. Он рассмотрел и тонкую фигуру Мариэльд, чьи косы белели даже на фоне снега. С этим он и покинул замок, чтобы вернуться в него только в 2197 году, когда клану Сир’Ес исполнится полторы тысячи лет. Тогда он явится уже с завещанием на руках. Он проиграл.

* * *

Конь шел по сугробам, наметенным за ночь, и продавливал их грудью, пока не вынес седока на занесенную тропу. Она вела к развилке около Йефасы. Наездник пустил коня легкой рысью, однако перепутье оказалось пустым — рассвет еще не наступил. Гвардейский отряд во главе с Лукой Мальгербом прибудет позже.

Филипп замер под падающим снегом.

Время шло. Наконец со стороны Молчаливого замка донеслись отголоски конского ржания, а чуть погодя из дубовой рощи показался сине-серый отряд, везущий знамя Ноэля. Мимо графа проехала кавалькада из всадников, вышколенных, хранящих на лицах печать поклонения, протащились обозы с дарами и покупками хозяйки. А вскоре показалась и сама графиня — Мариэльд де Лилле Адан. Она смерила своего противника благодетельным взором, и настроение у нее, судя по всему, было хорошее. Ее серая в яблоко кобыла замерла подле вороного мерина, и она с улыбкой взглянула снизу вверх. Из-под капюшона, обшитого цветами, на Филиппа глядели ясно-голубые глаза, опутанные морщинами.

— У тебя еще теплится надежда на помощь Горрона?

— Время покажет.

— Время на нашей стороне.

Филипп поначалу не ответил, но затем его лицо повернулось к графине, и он произнес:

— Мне безразлично, кто ты и что за существо долгие века прячется под обликом Мариэльд де Лилле Адан. Пусть тебя оберегают твои братья-велисиалы. Пусть ты и опередила меня, успев нашептать главе совета собственную правду, выгодную тебе. Но знай. Если с головы Уильяма упадет хоть волос. Хоть один волос… Мариэльд… Я клянусь на крови — тебе не поздоровится. Я тебя найду.

— Догадался, — шепнула она, улыбаясь. — Ну, у нас у всех свое прошлое, Филипп, и свои обещания. А цена… Одним старейшиной меньше, одним больше. Что такое жизнь одного деревенского мальчика в пределах мира? А жизнь одного упертого графенка?

Качнув плечами, графиня подстегнула кобылу пятками и исчезла в сгущающейся завесе снега. Снег замел все вокруг, скрыл Йефасу, чьи стены утонули в полумраке, скрыл ноэльский отряд, скрыл даже слугу Дориара, который, впрочем, и сам был рад пропасть из поля зрения господина.

Филипп остался наедине со своими мыслями и страхами.

Спустя некоторое время рассвет все же наступил, вопреки всей той черноте, что окутала душу графа. Сквозь пургу донеслось ржание лошадей, и из серой завесы показался гвардейский отряд вместе с другим слугой. Слуга этот был отправлен ни свет ни заря, чтобы сообщить «благую весть» только раскрывшим кошели в Йефасе солрагцам, которые думали развлечься в большом городе еще с неделю.

Лука Мальгерб поприветствовал своего господина хвалебными речами.

— Мы рады приветствовать вас! — закричал он.

И отряд отсалютовал копьями. Однако Филипп не удостоил их даже улыбкой. Он развернул коня и послал его рысью на Север. Неподвижно застывший в седле граф не замечал ни дрожи в собственных руках и ногах, ни настороженных взглядом солрагцев. Снег усилился. И пурга накрыла маленький отряд.

Глава 25. Слепой король

Элегиар. 2154 год, зима

— Вы тоже идете во дворец, Габелий? — спросил Юлиан, наблюдая закат из окна.

— А как же? Мне — да не идти?

Габелию принесли парадный костюм, состоящий из пышных шаровар, длинной пелерины с прорезями для рук и любимого шаперона с пером. Толстый маг влез во все это и принялся начесывать свою пышную бороду гребнем, укладывая завитушки колечками.

— Но сначала консилиум, — продолжил он, приводя в порядок волосы, которые были у него только в бороде, а голова блестела лысиной. — Кхм… Это наша первостепенная обязанность — консилиум.

— В такой-то день, когда закатят пир в честь свадьбы?

— Всегда, Юлиан, всегда… Наш архимаг — деловой человек, и, помнится, три года назад я тоже вместо молитвы в храме на день Прафиала выступал в качестве знатока по исцелению печени перед двумястами мужами. Все с подачи нашего достопочтеннейшего Наура. Однако сегодня будет затронута чрезвычайно сложная тема.

— И какая же сегодня у вас тема?

— Исцеление слепоты Его Величества, — вздохнул Габелий. — Но замечу, это не то чтобы сложное, а бесполезное занятие. Не хватает нам пока ни мастерства, ни опыта, чтобы восстановить мертвые глаза. Сложный это орган. И сколько бы мы ни разделывали мертвецов, все не можем понять механизм излечения. Но наш достопочтенный архимаг проявляет завидную целеустремленность… И ну… Как обычно, потягаем друг друга за бороды и разойдемся на пир.

— Понятно. Что ж, тогда желаю вам удачи в ваших целительских прениях, — улыбнулся Юлиан.

И с дружеской улыбкой на лице тотчас похлопал по плечу толстяка, к которому привязался. Похлопал на прощание, так как понимал, что больше его не увидит. Габелий, оценив проявленную к нему теплоту, тоже ответно потянул руку к собеседнику. Пока Дигоро ехидно щурил крысиные глазки на это зрелище, Юлиан еще раз осмотрел комнатушку, ставшую ему приютом на долгие три года, и двух своих товарищей.

А за окном уже собирался отряд сопровождения.

Чуть погодя, с трудом ступая по ступеням, по лестнице спустился разодетый в праздничную парчу советник. Его тяжелая мантия, отороченная мехом северного горностая, шуршала по мраморному полу и сплеталась со стуком трости. Илла был худ, Илла был страшен. Но глаза его, живые и ясные, внимательно посмотрели на Юлиана. Оба они, одинаково высокие, но худые, шествовали к крытым носилкам. Отодвинув тяжелый полог перед господином, раб впустил хозяев внутрь, и те уселись в полумраке. Носилки подняли, и двенадцать носильщиков величественно понесли их в сторону дворца. Дворец сиял фонарями, светился и был прекрасен, как дорогая любовница. Рядом с носилками верхом следовали Габелий, Дигоро, лекарь Викрий и охрана.

Юлиан полулежал на подушках и разглядывал Иллу. Тот отвечал обычным властным взглядом. Впрочем, у старика было на удивление хорошее настроение, и лицо его все-таки светилось едва заметной улыбкой.

— Они вняли моим просьбам насчет проведения свадьбы, — довольно заметил он, поглаживая рубин в трости. — С их стороны были Дзабанайя, визирь и главный жрец, — пояснил он. — Ни король, ни его близкие придворные не смогли из-за войны покинуть Нор’Мастри, потому что на Узком тракте снова конфликт. А с нашей — жрецы Прафиала, королевская чета и охрана.

— И никаких помех?

Илла кивнул.

— Пока нет, — понизил он голос. — Мы усилили охрану, но будь начеку. Все блюда вынюхивай, но ненавязчиво, после Дигоро. Я не хочу проблем с животом.

— Понял. А новоявленные муж и жена будут присутствовать?

— Будут, но не так долго, как задумано. Выведут под щитами к аристократии и вскоре уведут обратно под охрану.

— Все просчитали, — задумчиво отозвался Юлиан.

Впрочем, его уже мало интересовало, увидит ли он новобрачных. Не интересовало его и то, как пройдет брачная ночь, которую все обсуждали с таким благоговением, будто все мироустройство зиждилось на этом моменте. Юлиан, полуприкрыв глаза, разглядывал красивые особняки по обе стороны от дороги. Он слушал шум улиц, дышал легким морозцем, сковавшим не привыкший к зиме Юг. Все следы оборвались. Кролдус мертв. Оставаться в Элегиаре дольше опасно.

— Все или не все — это мы узнаем, когда у нас в руках будет наследник трех королевств. Да не простой наследник, а мальчик. Магия магией, но ведь судьба может и пошутить, выдав из чрева девочек одну за другой, — усмехнулся Илла Ралмантон.

Затем он улыбнулся, уже теплее, и открыл было рот, собираясь что-то сказать. Рука его скользнула под расшитую золотом парчу и извлекла такой же золоченый документ, свернутый в трубочку.

— Впрочем… — шепнул Илла, поразмыслив. — Впрочем… Позже… Это нужно делать в иной обстановке, не здесь.

И свиток снова скрылся под мантией. Ну а Илла тоже принялся излишне сосредоточенно рассматривать окружающий пейзаж: аллею Праотцов, высокую стену с барельефами богов и сам дворец, — делая вид, что и не собирался он вовсе ничего говорить. Лицо его застыло в странной для него маске скромной нерешительности, будто он переживал.

Юлиан промолчал. Он понимал, что хотел сделать Илла. И про себя грустно усмехнулся, что все равно уйдет. Сегодня. После пира. Простившись с дворцом и его обитателями, с советником и прекрасной королевой Наурикой. Вздохнув, он откинулся на подушках и принялся разглядывать деревянный потолок, подбитый парчой. Холодный зимний ветер залетал под полог носилок, играл с шаперонами, краями накидок, колол лица.

Наконец дворец вырос, мелькнули его стены, и вот паланкин остановился у сияющих огнями светильников дверей. За распахнутыми створками высился древний страж здешних мест — черный платан. Сюда, к входу, уже съезжались гости с каждого уголка Элейгии, будь то провинции Апельсинового Сада, Полей Благодати, Аль’Маринна, Багровых лиманов или прибрежного Ор’Ташкайя, лежащего на берегу залива. В сумраке дворца переливались всеми цветами радуги парча, шелк и драгоценности. Переливались они подобно реке, искрящейся в бледном свете луны; только луной здесь были лампы, в которых метались волшебные сильфы.

Отовсюду доносилась разнообразная речь. Вот будто гортанно рычали жители южных окраин Элейгии. От их земель было рукой подать до Нор’Мастри, а оттуда и до юронзийских песков, где также гортанно рычали на своем языке все подряд. Вот в зале со стороны беседок раздался переливчатый звон голосов — и Юлиан узнал ноэльские мотивы, вытянул шею, опасаясь увидеть знакомые лица. Однако здесь были всего лишь аристократы из Аль’Маринна. Близость к Детхаю и Ноэлю тоже отразилась на их диалекте. У вздувшихся корней черного платана, грозно нависшего над большой толпой, стояли приехавшие из Багровых лиманов гости — все сплошь в черном, словно траурное шествие. Но более всего было знати, уже знакомой Юлиану: с говором твердым, но осторожным, с костюмами южными, но еще имеющими оттенок Севера — элегиарской знати.

Где-то на площади прозвенел колокол, отсчитывающий десятый час ночи. Это стало сигналом. Гости всколыхнулись, заспешили к анфиладе залов на третьем этаже, чтобы быстрее присоединиться к пиру. Однако пускали их туда не торопясь, потому что всех проверяли. Маги шептали заклинания, веномансеры водили носами, как охотничьи псы. Все оружие: мечи, кинжалы — оставляли в специальной комнате под надзором преданной королевской гвардии.

Отпросившись, отделился от свиты Габелий и исчез в переходе к Ученому приюту. Туда уже стекался весь ученый люд для консилиума.

Илла Ралмантон же всматривался в толпу, словно выискивая кого-то. А когда из-за колонны, обвитой древесными символами, показался знакомый алый шарф Дзабанайи, то советник кивнул в приветствии и застучал тростью к мраморной лестнице. Дзабанайя, на ходу раскланиваясь в привычной пылкой манере, последовал за своим покровителем.

— Да осветит солнце ваш путь! — страстно произнес он.

— И твой путь пусть будет светел, — с вежливой улыбкой ответил Юлиан.

— Поторопимся, — отозвался сухо советник. — Скоро прибудет Его Величество с семьей. Негоже встречать святейших особ на пороге зала…

Он заторопился как мог при своем здоровье. За ним двинулся высокий Юлиан и Дзаба — щуплый, но очень энергичный. Вдвоем они так поразительно отличались друг от друга — и внешностью, и движениями, — что напоминали лед и пламя. И пока Илла Ралмантон хмуро глядел из-под бровей на придворных, мастриец вдруг потянул Юлиана на себя, чтобы склониться к его уху и остаться неуслышанным. Его лицо осветила лукавая, честолюбивая улыбка.

— Ты помнишь, что я говорил? — шепнул он.

Юлиан оглядел наряд мастрийца, и до его слуха донеслось, как едва слышно трется у того укрытая под нарядом кольчуга.

— Хочешь сказать, что твоя кольчуга повязана алым поясом консула?

— О да!

И Дзаба ненадолго отодвинул край мантии, чтобы продемонстрировать свой алый пояс. Там же висели и ножны с кинжалом и саблей. На лице у пылкого посла отразилось такое счастье, что не приходилось сомневаться: он, несмотря на всю напускную скромность, желал этого чина неистово, всем сердцем.

Однако у Юлиана не вышло поздравить Дзабанайю, потому что толпа закрутила их, увлекла за собой. Они поднялись по мраморным лестницам почти под самую крону черного платана, там нырнули в анфиладу залов, освещенную тысячами сильфовских ламп. По алым коврам, скрадывающим шаги, прошли один зал, второй, третий, четвертый, где уже рассаживались за столами мелкие чиновники. Пока не попали в самый большой — Королевский.

Королевский зал еще пустовал. Пустовали пока столы, предназначенные для святейшего Его Величества. Однако праздная толпа, следующая за Иллой, постепенно прибывала и прибывала. Консулы, их семьи, помощники консулов, высшие чиновники, родовитые военачальники, знатные прихлебатели у трона, мыслители — все рассаживались за столами в соответствии с иерархией. Этот зал был для них.

Все ждали короля и Флариэля с Бадбой, еще не считающихся полноценными мужем и женой, пока не свершится брачная ночь. Чуть погодя звонкий голос вестника оповестил о скором приходе правителей, и зал благосклонно загудел. Их приход — а все боялись, что они не явятся, — расценили как благую весть.

* * *

Запели медные трубы. Все затихли.

Впереди всех, в окружении церемониймейстеров, обслуги и охраны, шли правители Морнелий и Наурика. Оба они сверкали драгоценными камнями, парчой и золотом корон, венчающих их головы. Однако Морнелий шел и качался, и только опора в виде жены спасала его от падения. Он шел, щупая ногой пол. Его слепота откликнулась в теле слабостью, и король был худ, апатичен ко всему. Наурика же, по-зрелому красивая, улыбалась, как и подобает королеве: величественно и покровительственно.

За королевской парой, чуть поодаль, показались Флариэль и Бадба. Бадбу одели в золотое свадебное платье, и юная принцесса, привыкшая больше к шароварам и рубахам, теперь чувствовала себя неуютно. Она шла под руку с Флариэлем, который глядел на все вокруг так, как смотрел бы его отец, если бы убрали с его лица платок: со скукой. За молодым принцем и его принцессой, в чье чрево было вложено будущее Элейгии, шествовало еще четверо королевских детей: два мальчика и две девочки. После долгого бесплодного брака из-за череды выкидышей и мертворождения, когда все целители уже опустили руки, Наурика за короткие двенадцать лет подарила мужу пятерых детей: Флариэля, близнецов Итиля и Морнелия-младшего, затем двух девочек-погодок — Сигрину и малышку Аль. Малышке Аль было всего лишь четыре года, и она, веселая и милая, бежала вприпрыжку за сестрой и братьями. Ее темно-каштановые кудряшки уже выбились из прически, а милый ротик то и дело лепетал что-то. Аль была смугленькой: красивая кожа досталась ей от матери, рожденной в теплом Эгусе, но, в отличие от Наурики, девочка еще не задумывалась над ее отбеливанием.

Короля посадили за стол. Толпа затаила дыхание. Все ее взоры были прикованы к Морнелию, которому налили рубиновое вино, проверенное пятью веномансерами. В наступившей тишине он поднялся, обратил лицо в ту сторону, куда его, как куклу, повернули, и начал речь. В зале зазвучал его тусклый голос:

— Я приветствую вас, почтенные и достопочтенные… — едва ли не шептал Морнелий, водя слепыми глазами под платком. — Элейгия, наша Элейгия. Она родилась в 263 году. Тогда мой предок под благословением самого Прафиала возвел Элейскую крепость здесь, у основания черного платана.

Морнелий замолк. Все тоже молчали. От короля ждали мудрых слов, но вместо этого тот лишь стоял, качался, поддерживаемый под рукав привставшей женой. Наконец его перекошенный рот раскрылся, и, смахнув рукавом нить слюны, он продолжил:

— Элейгия в переводе с Хор’Афа означает… Она означает «Золото»… Мы — дети Прафиала. Мы — путеводная золотая звезда, за которой следуют другие земли. На нас смотрят, нам внемлют, нам молятся…

По залу прокатился доброжелательный гул. Все кивали, улыбаясь.

— А теперь, воссоединившись с огненными землями Фойреса, с великим Нор’Мастри… Кхм… Теперь мы обратимся горящей звездой и станем ближе к величию, как солнце, что светит над нами. И это солнце, то есть его свет… Он прольется на нас и осветит, даруя победы… Кхм…

Не договорив, а может, и договорив, но закончив так скоропалительно, Морнелий вдруг устало махнул рукой и рухнул назад в подушки на кресле, будто речь лишила его последних сил. Он вытер губы и стал медленно искать рукой ложку. Одобрительный гул прекратился. Все вокруг замолкли, ожидая от короля речи длиннее и пышнее, но в последние годы Морнелий сильно сдал. И двор, приученный к этикету, снова взорвался доброжелательными выкриками, свидетельствующими о красоте его слов.

Меж тем залы наполнили разговоры и музыка. Юлиан сидел по правую руку от Иллы, а по левую усадили посла Дзабанайю. Памятуя о показанном алом поясе, который сейчас прятался за роскошным мастрийским халатом, веномансер дождался, пока слуги разольют кому кровь, а кому вино, и обратился к другу:

— Дзаба… — позвал он.

— Да? — галантно улыбнулся посол.

— Что ж, прими мои поздравления.

— Не принимаю, — улыбнулся еще шире Дзаба, сделав вид, что и не хвастался вовсе. — Не серчай, друг мой, но в Нор’Мастри есть примета. Пока дело не завершено, нельзя принимать за него поздравления, ибо тогда божества обрушат на хвастливого кару.

— Неужели еще не подписали?

— Завтра, — вмешался Илла.

Перед ним поставили серебряный графин с кровью. Тут же из-за спины показались ловкие руки Дигоро. Перемешав кровь и испробовав ее, он разрешил пить и тихо исчез, чтобы не мешать. Это был уже второй графин. Илла, хоть и зыркал на всех окружающих предупредительно, в привычной манере, но Юлиан уже не первый год знал старика. И то, что тот позволил себе испить лишней крови, говорило, что он в добром расположении духа.

Юлиан подлил ему еще крови и вместе с Дзабой дождался, когда советник решит продолжить речь. Наконец опустошенный бокал встал на стол, и Илла, с выступившим румянцем на белых как смерть щеках, сказал:

— Завтра, Юлиан. Завтра будет подписано прошение о назначении Дзабанайи Мо’Радши на должность дипломата. Он займет место, которое заслужил благодаря своей преданности королевству, самоотверженности. Впрочем… Кое-что все-таки уже подписано…

И брови старика лукаво поползли вверх, а губы изогнулись в чуждой для него улыбке — доброй. Старик достал из-под мантии свиток, который уже доставал ранее в паланкине, и вложил его в руку Юлиану. Под выжидающим взглядом тот размотал шелковую нить и развернул документ — об усыновлении. Пробежал по нему глазами и невольно побледнел. Он знал, что это рано или поздно бы произошло, но исполненное Иллой лишь усугубило чувство вины, которое ворочалось внутри.

«Он сделал это именно в тот день, когда я собираюсь исчезнуть из его жизни», — подумал Юлиан.

Однако, понимая, что от него ждут благодарности, улыбнулся через силу и посмотрел на старика, который выглядел на редкость счастливым.

— Спасибо… Спасибо, достопочтенный.

— Я рад, — проговорил Илла, — что исполнилось то, о чем я и подозревать не мог. Что по обе мои руки сидят мои преемники: рода и политики.

Вопреки сложившемуся обычаю никого не трогать, старик Илла вдруг возложил свои сухие руки, обвитые громоздкими кольцами, на ладони своих преемников. Юлиан остался недвижим как статуя. В это время же Дзаба пылко поглядел на Иллу Ралмантона, как глядят на богов, готовясь присоединиться к ним же на пьедестале. В глазах мастрийца сверкали ум, честолюбие и амбиции, и Илла узнавал в нем молодого себя, только лишенного тех недостатков, что сгубили его на пути к вершине.

Меж тем глаза королевы Наурики разглядели это семейное воссоединение, и ее лицо тоже стало счастливым. Будь ее воля, она бы уже подошла к советнику с его сыном и поздравила их с тем, чего сама так страстно желала. Однако этикет к женщинам благородных кровей был строг, а потому она так и осталась сидеть и ждать, пока на нее обратят внимание. Словно чувствуя, Юлиан повернул голову. Королева поглядела на него так, как всегда глядят на фаворитов: с любовью, привязанностью и тоской по постели. Она улыбнулась только ему одному, но это заметили многие. Догадки двора разом нашли подтверждение. В ответ Юлиан тоже улыбнулся и едва склонил голову в почтении.

Толпа шумела. Толпа ярко и пышно праздновала.

— Жаль, жаль, — прошептал чуть позже Дзабанайя, вытирая рот платком. — Жаль, что на этом прекрасном пиру не будет Гусааба Мудрого. Но он скоро прибудет, и ты, Юлиан, увидишь мудрейшего, — он взглянул на Иллу и добавил: — Мудрейшего из людей… Не зря он носит такое великое звание.

— Я буду рад увидеть его.

— Не сомневайся, он станет одним из величайших людей, встреченных тобой. Увы, война, а затем и предосторожности помешали ему прибыть сюда, и он возложил на меня, слугу его воли, ответственность по устроению свадьбы. Увидь он сегодня то, что мы сделали почти невозможное… Я бы, наверное, стал еще счастливее, ибо получил бы похвалу не только от достопочтенного Иллы, которого люблю как учителя, но и от Гусааба Мудрого, который своими советами заменил мне в юности отца.

Тут Дзаба вытянул лицо, увидев в чертах Юлиана плохо скрываемое беспокойство.

— О чем ты переживаешь? Уж не о том ли твои мысли, будто ты недостоин? Так откинь их от себя…

— Нет, друг мой. Я размышляю над тем, что пока не сделано невозможное. Пока наследник, который еще не родился, не сядет на трон, нельзя праздновать подобное, — ответил Юлиан, обманув. — Помнится, ты сам в начале разговора упоминал о том, что боги могут наказать тех, кто излишне уверен в своей победе. Слишком много осталось заговорщиков на воле…

— Да, тут ты прав, — отозвался Дзаба, и глаза его вспыхнули злобой. — Но огонь Фойреса не затухнет так просто, и явление анки народу было тому свидетельством! Пусть даже и обманщик, который выставлял себя всего лишь покупателем красноперого инухо, солгал. Однако же наш символ сбежал из его мерзких лап! И воспарил над Элейгией. Это благой знак!

Тут Дзабанайе пришел в голову тост, и он поднялся из кресла. Когда гомон в зале утих, пылкий мастриец поднял бокал с душистым вином и громко сказал:

— В этот великий день я хочу признаться в любви к вашему народу! Мало того что моя прекрасная принцесса Бадба, дочь великого Мододжо Мадопуса, которому я служу всей душой и телом, связала себя узами брака с храбрейшим принцем Флариэлем Молиусом. Так и некогда было предсказано пророком Инабусом: «Над кем распластает свои крылья анка, то быть тому правителем мира, ибо на него упадет благодать Фойреса!» Поэтому отныне я хочу называть вас не иначе как братьями и сестрами, ведь недавно великая анка раскрыла свои крылья над Элегиаром, дав нам, мастрийцам, знак. Однако многие говорят, что то была иллюзия! Иллюзия! Что это хитрые происки! Так знайте: вчера мне принесли перо!

Дзабанайя извлек чехол из-под пышной мантии, укрывающей его кольчугу, шаровары и шелковую рубаху. Оттуда он с почтением достал черное перо, в котором Юлиан тотчас узнал перо из хвоста Уголька.

— Эта великая птица уронила свое перо за городом, летя в наши земли с доброй вестью! — громко и радостно сказал мастриец и поднял трофей над головой.

Улыбаясь, он тут же попросил сотворить пламя. После разрешения один из придворных магов высек из пальцев искру, и Дзаба поднес перо, отчего оно вспыхнуло алым факелом посреди зала. Спустя время перо само по себе потухло, а мастриец тут же передал его королеве, перед которой выросла стены охраны.

— Попробуйте, Ваше Величество! — воскликнул мастриец. — Оно холодное. Неопалимое!

С удивлением королева коснулась пера, будто не было минуту назад никакого горящего факела. Она кивнула, пригладила его и приняла как дар.

По залу разнесся одобрительный гул. Многих придворных очаровало обаяние горячего мастрийца и его преданность делу, а потому в их глазах он значительно вырос, как тот, за кем можно идти. Однако были и такие придворные, которые не поддерживали короля, но, впрочем, после показательных повешений и не показывали этого. Для них вознесшийся Дзабанайя был проводником мастрийского влияния. Мало того что в преддверии войны их обобрали до нитки, так еще и появление этого мастрийца угрожало им. Кто знает, как распорядится король? Будет ли два великих архимага на одно королевство? Не отщипнут ли с Полей Благодати наделов?

И уж тем более сдержанному двору не нравились открытость и лесть, которые были чертой дальних южных народов, поэтому нашлись и те, кто видел в Дзабанайе Мо’Радше зарвавшегося шута.

— Что же ты, называя нас всех братьями и сестрами, — вдруг раздался голос из дали зала, — носишь под мантией кольчугу, а у сердца — кинжал?

Голос подал старший боевой маг Хоортанар. Он сидел за столом рядом с другими сподвижниками архимага и враждебно смотрел на мастрийца.

Однако Дзабанайя не растерялся.

— Мои кольчуга и кинжал не для братьев и сестер! — заверил он пламенно и откинул мантию, не стесняясь обнажить защитное облачение. — Моя кольчуга от подлого удара Нор’Эгуса, а кинжал для того, чтобы ответить после атаки и убить врага прямо в сердце! А если нападут не на меня, а на моих братьев и сестер, почтенный, — и Дзаба сверкнул глазами, — то знай, Хоортанар, мой кинжал сослужит добрую службу, встав на их защиту. Ибо велика Элейгия, неопалима! Для меня теперь что Элейгия, что Нор’Мастри — единый дом!

Пламенные речи посла, которые для эгусовца Хоортанара содержали скорее угрозу, нашли отклик в сердцах элегиарцев. Хоортанар же, понимая, что его выпад обернулся против него, растекся ответными любезностями, а затем и вовсе встал из-за стола и пропал в полутени угла. Впрочем, глаза его продолжали яростно буравить Дзабанайю, а по губам пробежала победоносная улыбка, которая скрылась от всех прочих.

Под гул одобрения Дзабанайя сел обратно в кресло, подле Иллы Ралмантона. Тот, уже опьяневший, лукаво улыбался.

— Ты, Дзаба… — Илла тоже теперь обращался к послу, используя короткое имя, — умеешь держать удар и красиво уходить от нападения. — Тут он понизил голос: — Но не стоит так открыто угрожать эгусовцам. Обожди пока притеснять своих неприятелей. Мудрый муж должен уметь выжидать, а не вести себя как распаленный боем мальчишка.

Дзабанайя кивнул и принял совет и предостережение одновременно. Еще некоторое время он следил за передвижениями Хоортанара, который отчего-то решил обойти все залы и подсаживался к другим магам. А когда его эгусовский неприятель и вовсе пропал из виду, то мастриец принялся также пылко спорить с Юлианом о «Книге знаков пророка Инабуса из Ашшалы», которую тот на днях ему вернул. Но более всего его взор был прикован к принцессе Бадбе в предвосхищении приближающейся брачной ночи между ней и принцем Флариэлем. В предвосхищении зарождения владыки владык.

* * *

Еще с час все пили, ели кому что положено. С каждым мгновением Илла и Дзабанайя становились все добрее и пьянее, а Юлиан — собраннее. Под мантией, сшитой ему на заказ у того же портного, что обшивал советника, покоился документ. Согласно ему, он был теперь Юлианом Ралмантоном — вампиром свободным и принадлежащим к знатному роду.

Слухи разлетались с быстротой птицы. Казалось, виновницей всего этого стала Наурика. Сначала от стола королевской четы отпорхнула одна щебечущая фрейлина, затем вторая, третья, и еще, и еще. И в конце концов к советнику уже стали подходить и поздравлять. Кто-то произнес тост за молодого Ралмантона — и вот все разразились поздравлениями. После тоста к наследнику семейства Ралмантонов тут же устремились взоры всех красавиц, ведь ничто так не украшает мужчину в глазах женщины, как знатный род и соответствующий знатности огромный кошель. Юлиан усмехался, наблюдая эти жаркие, полные обещаний взгляды женщин. Как же быстро все меняется… Как ты сразу начинаешь нравиться, когда богат и знатен. Это напомнило ему Ноэль с его страждущей толпой желающих набиться в друзья, когда он только приехал в особняк вместе с Мариэльд де Лилле Адан в 2121 году. Он тогда еще верил в искренность прихлебателей, принимал их, выслушивал, а они кивали, соглашались с ним во всем, хотя тогда он ничего умного говорить еще не мог.

Сейчас же он наблюдал за подобным с отвращением, хотя и не без спокойного цинизма. Юлиан прекрасно понимал, что даже обаятельный Дзаба уделяет ему столько внимания и выказывает знаки дружбы лишь из-за его близости к советнику. Нельзя не догадаться, что теперь, после усыновления, мастриец станет ему лучшим другом. Что поделать с этим миром?

«Что за мир такой дрянной, полный грязи и лжи. Мне врут. Я вру. Все зиждется на обмане. Но хватит с меня! Довольно!» — думал Юлиан, рассматривая пирующих и силясь хотя бы в последний раз отыскать среди них своего «незримого» врага.

Однако все вокруг пили, демонстративно выражали свою радость, и, конечно же, никто не выдавал себя. Вздохнув, он стал искать благовидный предлог уйти. Предлог представился. Ни с того ни с сего Латхус, доселе стоящий у стены, вдруг подошел к хозяину и коснулся его плеча рукой. Жест был невероятно наглым, но в шуме и гаме празднества остался незамеченным.

Илла Ралмантон тут же развернулся. Глаза его стали серьезными. Не говоря ни слова, охранник, очертания которого подергивались от заклинания, сидящего в голове, только кивнул и безо всякого разрешения пошел вдоль столов к тихому темному коридору. Коридор этот уводил в гостевые комнаты и к лестнице. Встревоженный Илла со взглядом коршуна подорвался с кресла и схватился за свою любимую трость. Тут же с его лица испарилась вся радость. Он исчез следом за наемником, отмахнувшись от всей сопровождавшей его свиты.

Юлиан проводил их взглядом, и что-то в душе его всколыхнулось, забеспокоилось. Видя, как тот тоже поднялся из-за стола, Дзабанайя спросил:

— Куда ты?

— Здесь жарко, не находишь?

— Не жарче, чем в Бахро! Все вокруг не плавится, значит, жизнь уже хороша! — рассмеялся довольно мастриец, вспомнив родной край, где правило вечное лето.

— Однако я не так неистово влюблен в жару, как ты, друг, и нахожу в ней больше любовницу, нежели жену. Пойду подышу холодным воздухом, а там, гляди, и снег выпадет. Полюбуюсь.

— Как же можно любить холод? Возвращайся скорее. Поговорим о сороковой асе мудрых изречений Инабуса.

— «Не сила возводит человека на вершину горы, а терпение и вера в то, что ты взойдешь».

— Ай, джинн! Запомнил все же? Подожди, ты еще уверуешь в Фойреса!

— Бывай, Дзаба, бывай.

И Юлиан, попрощавшись с приятелем, похлопав того по плечу, направился к коридору, который вел в сад. Перед тем как скрыться в полутьме, он обернулся в последний раз на празднество, чтобы запомнить радостные лица.

Пора. Прощай, Элегиар.

Из-за стола поднялась и королевская семья. К тому же коридору направились Морнелий с женой и детьми. Юлиан услышал позади шум и, увидев торжественную процессию, согнулся в глубоком поклоне, чтобы пропустить их. Наурика специально отстала, поручив сонного мужа церемониймейстеру под благовидным предлогом, якобы уже не могла удержать его. Дождавшись, когда все завернут за угол, а зал позади скроется за еще одним поворотом, королева остановилась и махнула сопровождавшим ее рабыням. Те замерли стайкой подле нее. Юлиан увидел бархатные туфельки, богато расшитый золотом подол платья и поднял глаза. Они оба тепло улыбнулись друг другу. Королева протянула белую мягкую руку, и он жадно припал к ней, расцеловал обвитые кольцами пальчики. Наурика поглядела на него с усталостью и затаенной страстью одновременно. На нее столько всего свалилось в последнее время, что женщина мечтала уснуть в объятьях и забыться от всех проблем.

— Прими мои поздравления, Юлиан Ралмантон, — она выговорила это сладко, будто пробуя на вкус фамилию и ее сочетание с именем.

— Главным поздравлением, Ваше Величество, для меня будут ваша улыбка и внимание, которыми я всецело дорожу.

Обратив взгляд на рабынь, Юлиан оттянул ворот рубахи, чтобы показать кольцо с дассиандровской жемчужиной, подаренное ему ранее. Наурика довольно улыбнулась. Ей пришлась по душе мысль, что теперь она сможет спокойно беседовать с Юлианом не только в постели, но и прилюдно. Чуть погодя она сказала:

— С завтрашнего же дня, дорогой мой придворный, я примусь за важное дело.

— За какое же? — удивился Юлиан.

— Найду тебе невесту.

— Невесту? — голос прозвучал еще удивленнее.

— Невесту! Да! Я видела эти женские взоры, направленные в твою сторону после новости об усыновлении. Надеюсь, ты не усмотрел в них невинный интерес? Ибо, поверь, невинности в них, несмотря на старания отцов, меньше, чем порока. Поэтому тут нужна умелая длань, которая не позволит тебе попасть в когти к очередной гарпии. Знаешь, я перебрала в уме всех красавиц и, кажется, нашла ту, кто тебе подойдет. Оскуриль, племянница Дайрика Обарайя… Она очень красива, степенна и благоверна. Не находишь? Ты должен ее помнить.

Юлиан вспомнил красавицу Оскуриль, ее дорогие наряды, глаза, как у лани, и семенящую милую походку. Вспомнил он и ее застращанный характер, который предупреждал любого желавшего посвататься к ней о том, что такая жена при каждой близости будет притворяться мертвой. С такими женами надо заводить любовницу, а то и две, чтобы восполнить потерю женского тепла.

Не выдержав, он усмехнулся внутри себя оттого, что королеве в голову пришла очередная взбалмошная идея. Однако ответил он, конечно же, иначе:

— Помню, я все помню…

— И как она тебе?

— Невообразимо хороша, Ваше Величество! Как белоснежная непорочная лилия среди пожухлых, истрепанных ветром цветов.

— Я не сомневалась, что наши вкусы совпадут! Позже я познакомлю вас.

— Хорошо, завтра. Завтра я полностью отдаю себя в ваши руки, Ваше Величество, и вверяю вам свою женитьбу! На что же мне полагаться, как не на ваш безупречный вкус?

Сказано это было, чтобы избавиться от долгих разговоров, но столь умело, что Наурика действительно поверила в искренность слов. Хотя последнее, что Юлиан сейчас искал в своей жизни, — это жена.

Королева томно улыбнулась, еще раз подставила свои пальчики для ласк, представляя, как потом эти губы будут целовать ее лицо и грудь. Но тут Юлиану помог нарастающий шум — кто-то из пьяной знати собирался свернуть в коридор, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом. Дабы не быть покрытой лишними сплетнями, королева тут же поспешила скрыться за углом, подле которого уже толклись немые рабыни.

Юлиан вздохнул, одновременно радостно и грустно. Все-таки ему будет не хватать этой умной, степенной и красивой женщины.

Он проводил королевскую чету взглядом. Затем прошел к развилке, откуда попал бы в анфиладу коридоров, ведущих к саду. Однако, вместо того чтобы повернуть направо, он остановился и принюхался. В воздухе витали цитрусовые духи, столь любимые советником. Шлейф тянулся влево, в глубину коридорных залов, которые шли параллельно большим церемониальным залам. Ощущая смутное беспокойство, Юлиан последовал за запахом. Шел он минут пять, размышляя, зачем советнику потребовалось так отдаляться от всеобщего пиршества. Снова уединение с наемниками? Шлейф истончился и пропал. Где-то в этих комнатах находился Илла. Юлиан подкрался ближе к одной из дверей и вслушался. Внутри раздавались голоса. Скрипело перо по бумаге.

— Когда сообщили? — шепот Иллы.

— Сейчас, хозяин… — голос Латхуса, столь редкий.

Юлиан слышал, как кто-то что-то пишет (боясь подслушивающих камней), затем шелест парчовых одежд, видимо, старик Илла поднялся из кресла, когда ему передали бумагу. Значит, писал Латхус, но откуда ему знать грамоту? А потом тишина, прерванная грязной бранью и звуками разрываемого на части пергамента.

«Снова темные дела старика, который умудряется ведать то, что происходит за много миль отсюда. И все это благодаря наемникам. Я был прав. Однако жаль, что я так и не проник в разгадку этой тайны», — думал Юлиан.

И, желая исполнить данное себе обещание, он устремился дальше по коридору, чтобы оттуда выйти в сад к реке.

Если бы он знал, что было в письме, написанном Латхусом, то не шел бы, а бежал к реке, прочь от опасности, потому что послание содержало в себе слова «Ноэль», «Юлиан де Лилле Адан» и «старейшина». Но он шел нарочито медленно, запоминая все повороты, вдыхая запах дворца, слушая отдаленный гул голосов и сожалея, что покинул дворец, не выведав ни «незримого» предателя, ни секретов советника.

* * *

Близился выход в сад. Вот поворот, ведущий к полукруглой двери: толстой, укрепленной железом в несколько слоев — такая выдержит и осаду. У этой двери на лавочке под сильфовским фонарем сидел один из магов, а подле него стоял караул. Юлиан как ни в чем не бывало прошел мимо и разглядел, что чародей клюет носом, посапывая.

Он сказал страже, что желает прогуляться в саду.

— Только недолго, — отозвался один из охранников.

— Почему?

— Приказ не наводнять сад толпищей. Небезопасно. Как захотите попасть назад, постучите три раза. Выглянем в окно двери.

— Хорошо.

Юлиана выпустили во внутренний сад. Он кинул последний взгляд на мага, который отчего-то решил отдохнуть у караула, прикидываясь пьяным, хотя от него совсем не пахло вином, и вышел. Сзади загремел засов, и дверь захлопнулась.

Попасть в этот сад Отцов возможно было лишь через дворец. С трех сторон он был подперт его башнями и только на северо-востоке упирался обрывом в реку Химей. Сейчас здесь стояла тишина. Над Элегиаром сияла бледная луна, изредка прячась за небольшими рваными облаками. Дул холодный ветер, но снега не было. И оттого сад был черен. От железной двери, из которой вышел Юлиан, тянулась выложенная гранитной плиткой дорожка, проходящая под аркадой из лоз. Дорожку окаймляли каменные колонны. Между колоннами, как и на аллее Праотцов, стояли статуи, только поменьше. Однако это были не боги, хотя и этих чтили и любили, — это были чиновники и короли, заслужившие стоять в саду и смотреть глазницами из мрамора на все вокруг. Здесь, среди плеяды великих, после своей смерти желал оказаться и честолюбивый Илла. И Юлиан отчего-то вдруг живо представил, где воздвигнут его статую в тяжелых парчовых одеждах и с тростью — вот прямо здесь, между шпалерами с бугенвиллиями, рядом с предшественником Чаурсием. Вместо плешивой бороды каменному советнику сделают бороду роскошную, с завитушками, а вместо злого выражения лица — добрейшее, словно его обладатель всю жизнь положил на помощь беднякам.

Юлиан вдохнул холодный воздух. Это отрезвило его от дворцовой праздности, и он зашагал куда бодрее. Он шел вдоль башни Ученого приюта, нависшей над ним. Башня была черной, окна в ней тоже были темны, и только на четвертом этаже из окон лился свет — там проходил консилиум.

«Прощай, Габелий», — подумал северянин, поднимая голову и разглядывая каменные уступы с окнами, за которыми должен сидеть толстяк-маг.

Наконец дорожка вывела к обрыву. Из-под тени деревьев Юлиан ступил на открытую площадку, огороженную мраморными перилами. Опершись о перила, он склонил голову и разглядел, как внизу спокойно течет великая река Химей. Луна играла на ее зеркальной глади. Еще некоторое время Юлиан любовался красотой этого вида. Звать Вериатель он не стал. Он знал, что она придет сама, и ждал ее появления с придыханием. Их встречи были регулярными, за что он был благодарен Илле, ведь тот сдержал обещание. Но демоница была так безучастна, так грустна там: и на берегу скрытого в пещерах озера, и у Пущи Праотцов, — что Юлиану хотелось увидеть ее неукротимой и грозной, как прежде.

И он увидел. Кельпи выпрыгнула из воды, встала копытами на гладь реки и приветственно заржала, погарцевала. Красиво вскинув голову, Вериатель оттолкнулась от полотна реки, скакнула в огромном прыжке на обрыв, за перила. Щеки Юлиана обожгло каплями ледяной речной воды, когда демоница тряхнула своей гривой. Ее упругие ноги не переставали отплясывать дробь от радости встречи, а ноздри раздувались так, будто оттуда сейчас вырвется не вода, а пламя.

Из глубин Химей донеслось еще одно ржание. Однако Мафейка лишь мельком показалась из воды, вынырнув ненадолго. Она была дикой и боялась всего людского, а оттого сад ее пугал и злил одновременно. Именно поэтому буйная демоница решила дождаться в воде и только приветственно и очень живо фыркала водой.

Юлиан приласкал мокрую гриву темно-мышастой лошади и поцеловал ее в теплую морду, отчего кобыла игриво мотнула головой.

— Я тоже соскучился по тебе такой, Вериателюшка… На Север, мы уйдем на Север… Как ты того и хотела.

Юлиан посмотрел на браслет на руке и решил, что избавится от него позже: держаться за скачущую кобылу одной рукой неудобно. Тем более Вериатель стала настойчиво тянуть его за рукав, хватаясь зубами. Ей уже самой не терпелось увезти своего избранника подальше от бед. Тот уж было напрягся, чтобы запрыгнуть на ее спину, как вдруг увидел темный силуэт среди черных стволов платанов. Силуэт стоял не шевелясь, укрытый тенями. Но Юлиан увидел яркие голубые глаза, белое лицо и темные пряди, которые выбивались из-под шаперона.

— Господин Донталь? — искренне удивился он. Вот уж кого он не ожидал здесь увидеть, так это герцога.

Фигура вышла из тени, подставилась под свет луны, но от этого не стала менее пугающей. Откуда Горрон здесь, в Элегиаре? Уж не мимик ли это? Уж не плод ли больного воображения?

— Не разглядывайте меня с таким удивлением, Юлиан. Я — это я, самый что ни на есть настоящий, — улыбнулся герцог.

Юлиан приблизился к Горрону и пожал тому руку. Ладонь была мягкой, но крепкой — в теле гостя чувствовалась затаенная сила. Нет, точно не мимик. Тем более гость свободно произнес фразу на Хор’Афе, а это было под силу либо высшему демону, либо очень опытному демонологу, посвятившему всю жизнь изучению языка.

Вериатель вдруг сделалась недовольной и зло захрипела, но гость взглянул на нее без страха и подошел ближе, не боясь.

— Как вы сюда попали? — спросил Юлиан.

— По просьбе нашего главы Летэ фон де Форанцисса, — отозвался герцог. — Однако ваша мать рассказывала, что вы отправились на Юг попутешествовать. Поэтому, когда я узнал о некоем Вестнике Гаара по имени Юлиан, который прибыл из Ноэля и был удивительно похож на чистокровнейшего северянина, то любопытство взяло верх, и я заехал пообщаться с вами.

На Горроне были южные шаровары и рубаха, а на правой руке сверкал серебром наплечник. Не родись герцог белолицым и синеглазым, можно было бы счесть его за местного аристократа.

«Как же он ловко перевоплощается, чувствуя себя везде как рыба в воде», — отметил про себя Юлиан, невольно поражаясь такой способности.

— И вы здесь только из любопытства? — поинтересовался он.

— Любопытство, мой друг, это единственное, что держит меня здесь и будет держать, пока я собственными глазами не увижу конец этого мира. — И Горрон обаятельно улыбнулся, сверкнув клыками.

Вериатель же, недовольно фыркнув, скакнула боком, призывая сесть на нее, но Юлиан не отреагировал. Тогда она боднула красивым лбом своего избранника. Но и в ответ он лишь погладил ее и чуть отодвинул.

— Куда лежит ваш путь?

— Как пообщаюсь с вами, Юлиан, то отправлюсь в Нор’Эгус. Поговаривают, где-то там обитают, прячась, другие старейшины, и мне следует отыскать их, чтобы познакомиться.

— Ваше путешествие будет опасным. Нор’Эгус сейчас воюет с Нор’Мастри, а вскоре к войне присоединится Элейгия. Королевства собирает у себя всех магов, и каждый из них может обнаружить ненароком бессмертного.

— Однако вы сами здесь, в Элегиаре, в сердце магии.

— Хм… — Юлиан нахмурился. — Я оказался здесь не по своей воле…

— Вас привели?

— Можно сказать и так. Это какая-то игра, в которую меня вовлекли. Я чувствую это, но не понимаю инструмента, которым они пользуются, и, самое главное, — цели. Сначала я считал, что мне это кажется. Но теперь уверен, что матуш… госпожа Лилле Адан вынашивает планы, в которые меня не посвящает, а в помощниках у нее один из величайших магов, о котором тоже никто не ведает.

— И поэтому вы остались здесь, куда вас привели и где в любой момент могут использовать для своего плана? Опрометчиво. И куда опаснее моего путешествия. Почему, если чувствуете угрозу, не убегаете?

— А куда мне бежать, господин Донталь? К Летэ, который обязан Лилле Адан жизнью? Что я ему скажу, пока у меня на руках нет доказательств? Или к… — лицо мужчины передернулось от ненависти, — господину Тастемара?

— Филипп всем сердцем хотел бы вас увидеть, — неожиданно серьезно сказал Горрон.

— Ох да, всем сердцем… — Юлиан ухмыльнулся. — Хоть он и был прав насчет графини Лилле Адан, но не пойду я к нему. Признаться, хотелось бы бежать куда глаза глядят, чтобы потеряться от тех, кто привел меня сюда, и позже с новыми силами начать искать ответ. Сперва я хотел сойтись с вами. Однако, как видите, судьба сама распорядилась — и вы уже стоите передо мной. Или и это неспроста? — и он вскинул взгляд на герцога.

Герцог тоже оглядел Юлиана, отметил его напряженную позу, его руку, готовую в один миг выхватить кинжал из ножен.

— Вы уже никому не верите… Даже мне… — сочувственно заметил герцог. — С самого моего появления, Юлиан, вы ожидали от меня подлого удара и готовы были ответить на него. Не просто так вы не отходите от своей кобылицы, рассуждая, что она поможет вам при схватке со мной, если это произойдет. А я, между прочим, один из немногих ваших истинных друзей…

— Извините, но жизнь доказала мне, что веры нет даже друзьям, потому что им предать проще всего.

Юлиан усмехнулся, сглотнул и неосознанно потянулся к Вериатели, пропустив между пальцами ее шелковистую гриву. Та, доселе застывшая, встрепенулась и снова попробовала обратить внимание избранника на себя. Впрочем, это не возымело эффекта: Юлиан пристально смотрел на Горрона.

— Так что привело вас сюда, господин Донталь?

— Хорошо, обманывать не стану, хотя и сказанное мной ранее не было обманом. Просто мой ответ вам не понравится. Наш общий друг Филипп фон де Тастемара печется о вас, поэтому по его просьбе я заехал и к вам, чтобы поговорить о нем.

— У Тастемара до сих пор зудит от суда?

— Хочу заметить, что, помимо недоверчивости, вы стали жестоким. Где же тот добряк Уильям?

— Такова жизнь, — сухо закончил Юлиан.

— Жалко, жалко… А я как раз хотел убедить вас бежать к Филиппу. Он бы укрыл вас от любых невзгод и помог. Бросить все прямо сейчас, на этом слове. И бежать к нему… — И Горрон взглянул на демоницу, которая замерла и словно тоже ждала ответа. — Но по вашему лицу, Юлиан, я уже вижу, что даже на пороге смерти вы этого не сделаете.

— Господин Донталь. Зачем вы бередите прошлое… Я хотел обсудить с вами совсем другое, то, что происходит со мной сейчас! Выслушайте меня!

— А нужно ли, если я уже даю вам готовое решение?

— Так быстро? — Юлиан вздернул брови.

— Это опыт… С годами начинаешь понимать причину болезни, едва завидев больного. А у вас глаза именно больные, лихорадочные, Юлиан. Вы сами себя загоняете в ловушку, не желая возвращаться к прошлому. Даже имена, как маски, носите поддельные, чтобы казаться кем-то другим, однако носите паршиво, потому что передо мной сейчас стоит никак не Юлиан де Лилле Адан, а Уильям из Малых Вардцев — деревенский рыбак с коробом. Вы так боитесь своего прошлого, что бежите куда-то не оглядываясь. Именно поэтому я и предложил вам вернуться туда, где все и началось. Однако, видимо, еще не пришло время. Нужно отпустить ситуацию — вы выберете свой путь сами.

Вериатель забила копытами.

— Господин Донталь, что вы такое говорите… — хотел сказать Юлиан, но вскрикнул. — Ай, Вериатель, да что с тобой!

Не выдержав, кельпи заржала и ухватилась желтыми зубами за шаперон, едва не сорвав его вместе с волосами. Горрон наблюдал за этим с полуулыбкой, и в глазах его блестело отражение луны, делая весь облик вампира пугающим. Отвлекшись от того, как происходит отвоевывание шаперона, он бросил быстрый взгляд в сторону башни Ученого приюта и отвесил изящный поклон.

— Прошу извинить меня, — сказал Горрон, — но мне пора. Так много дел и так мало времени! Раз уж вы отвергли мое предложение, то желаю вам, Юлиан, разобраться во всем происходящем в одиночку. Однако будьте осторожны здесь, на Юге, потому что Юг опасен и все его красоты и богатства так кружат голову, что ее легко потерять.

— Подождите! Не уходите!

В небесах вдруг сверкнула молния. Юлиан вскинул голову, не понимая, откуда зимой гроза, и обнаружил, что сверкнуло не в небе, а в башне Ученого приюта. Вторя вспышке, зазвенело стекло. Окно на четвертом этаже разбилось вдребезги, и оттуда вылетел человек в чародейском балахоне. С воплями он рухнул на высокий платан, сломал себе хребет с жутким хрустом, провалился в ветвях, отчего те затрещали, и упал навзничь — уже бездыханный.

Юлиан вздрогнул и посмотрел наверх, где из окна продолжали бить вспышки молний, а потом и огня. До чутких ушей донеслись крики.

— Абесибо, — понял он.

— Кажется, не все спокойно во дворце, — улыбнулся Горрон, разглядывая встревоженное лицо молодого старейшины. — Я бы на вашем месте поспешил скрыться. Судя по всему, какой-то ловкий малый решил сделать из дворца… факел.

На последнем слове вспыхнуло не только из окна Ученого приюта, но и в ратуше, где находился зал с пирующими. Вериатель от этого жалобно заржала, а Юлиан сжал челюсти и судорожно забегал глазами по саду, переводя взгляд то на деревья, то на вспыхнувший дворец. Прочтя сомнение в его глазах, Горрон де Донталь развернулся и неторопливым шагом направился к дворцу.

— Куда вы, господин Донталь?

— Как куда? Из сада можно выбраться лишь через дворец — туда и ведет мой путь. И на этом пути я гляну на столь невероятное зрелище, — отозвался герцог, уже подходя к кустам. — Нечасто увидишь, как вырезают королевскую семью и весь консулат. Ах, до чего же любопытно…

Голос Горрона затих в кустах, и герцог исчез словно тень. Юлиан, нервно поглаживая гриву своей демоницы, поглядел на нее.

— Вериателюшка… Вериателюшка… Жди меня, я скоро приду.

И пока Вериатель протяжно ржала, горестно и моляще, он кинулся от нее напролом через сад, к дворцу. Юлиан побежал к двери, из которой незадолго до этого вышел. Где-то все ближе раздавались крики, прорывавшиеся сквозь стекла. Из сада внутрь можно было попасть либо через окна первого этажа, которые располагались на высоте трех васо, либо через ратушу, куда сначала и побежал Юлиан. Там он схватился за железную дверь, но она оказалась намертво заперта. Тогда он налег на нее плечом, но и тут не вышло. Вспомнив мага, сторожащего вход, он выругался и отошел — значит, ловушка.

Юлиан пытался найти взором Горрона, но след его пропал.

Тогда он схватился за камень, разбил окно, звук показался тишиной по сравнению с теми криками и воплями, которые доносились изнутри. Разбежавшись, он подпрыгнул, ухватился за выступ окна и вполз в один из кабинетов. Устремившись к его двери, Юлиан сначала вслушался в коридор. Толпа, которая была в пировальном зале, похоже, только добежала сюда. Кто-то уже бился в ту самую запертую железную дверь, ведущую в сад.

Истеричные крики о помощи слились в единый вопль. Снова натужный скрип железной двери, которая была заперта, — теперь ее пытались выбить. Затем подступающий далекий гул, будто рычит в пещерах проснувшийся дракон. Предчувствуя недоброе, Юлиан закрыл только что отворенную им дверь, когда вдруг по коридорам, рокоча, стремительно пронеслись столпы огня.

Они гудели и гудели в коридорах, зло рокотали и жгли с шипением все на своем пути.

Снова вопли, угасающие, прямо за дверью. Кто-то попытался вломиться к вампиру, но не успел. Запах паленого мяса. Тихие стоны, и теперь никто никуда не бежал. Ноги Юлиана лизнули языки пламени, и он скинул затлевшую туфлю. Распахнув дверь, он увидел обожженные трупы. К празднику дворец украсили напольными коврами, вывесили гобелены, достали все самое яркое и цветастое — и все это сейчас заполыхало, а то, что не загорелось, затлело, испуская едкий дым. Некоторые придворные были еще живы и стонали, были и те, кто в пьяном угаре не понимал, что происходит. Однако, не найдя среди них никого близко знакомого, вампир переступил через одного аристократа из Аль’Маринна и кинулся по лестнице, на которой вовсю горела дорожка. Оттуда — еще выше, ища по дороге глазами хоть какое-то оружие, пока не нашел его на трупе одного из знатных гостей из Нор’Мастри.

Вынув саблю из тлеющих ножен, Юлиан побежал по пустым коридорам к залам, где проходило пиршество. Навстречу ему порой кидались из комнат обезумевшие люди, искавшие выход. Кто-то сбивал с себя пламя.

Из-за угла донесся топот — оттуда, задыхаясь от дыма, выскочил помощник капитана гвардии, оборотень Сирагро, с которым бежало несколько обращенных волков с подпаленной шерстью. С непокрытой головой, яростный и обозленный, он впился глазами в Юлиана, также хватаясь за рукоять меча, пока наконец не узнал его.

Волки окружили вампира.

— Где достопочтенный? — рыкнул Сирагро.

— Советник? Я не знаю!

— Тогда убирайся на улицу! Там… Там есть кто-нибудь еще?!

И Сирагро, указав пальцем за спину Юлиана, закашлялся, уткнулся лицом в рукав, чтобы не дышать черным дымом, который стремительно заполнял коридоры. Языки пламени лизали картины, ковры, гобелены и трещали. От жары волки высунули языки и тревожно принюхивались, нервно кружа вокруг командующего.

— Многие умерли. Огненный шторм! — ответил Юлиан. — Где Абесибо? В зале?

— Нет, его там не было! Это кто-то из его прихвостней пустил огонь. Абесибо там, где и остальные изменщики. Пробивается в Коронный дом!

— Так король жив?

— Да, я же оттуда! Он успел с гвардией скрыться в Коронном доме. Они все ушли на штурм башни. Помоги найти выживших! И в сад их, к реке! Мы соберемся там и атакуем со стороны залов, когда прибудет гвардия!

— Кого ты атакуешь, болван, если здесь скоро будет дым колом стоять? — крикнул Юлиан. — Из сада уже не попасть в башни.

Сирагро растерялся. Он об этом не подумал.

— Чертовщина… Тогда хотя бы спасти тех, кого можно! И в сад их. А наши уже атакуют со звоном колоколов на площади. Скоро прибудет еще гвардия. Стой. Стой! Куда побежал! Там все мертвы! Позади все мертвы!

Однако Юлиан уже несся по коридорам туда, где шло побоище. Сирагро же, махнув рукой, отдал приказ своим, и маленький отряд из оборотней скрылся в коридорах, чтобы найти еще выживших и собраться в саду. Волки бежали впереди, водили ушами и слушали окружение.

Огонь лизал стены и пол. Дым становился все гуще. Рука Юлиана крепко сжимала саблю, другой рукой он вытирал испарину. Сначала нужно проверить зал, чтобы найти советника. Но успел ли тот вернуться на пир? Или до сих пор сидит в комнате с Латхусом? Если он его не найдет, то нужно будет пробиться к Древесному залу. И кто знает, может, удача улыбнется ему и он успеет отомстить Абесибо Науру за свою честь?

Череда коридоров мелькала перед глазами, в глазах рябило и щипало от дыма. Пришлось дышать уже сквозь размотанный шаперон. То и дело из стены дыма на пути вырисовывались распахнутые двери, об которые Юлиан бился плечом. То и дело он едва не спотыкался о мертвецов. Навстречу ему порой выбегали обгоревшие пьяные придворные и те счастливчики, которые по какой-то причине покинули зал в момент вспышки. Он схватил кого-то из несчастных за локоть, пытаясь узнать, как все произошло, но из-за паники никто не смог доступно объяснить, откуда появилось пламя. Кричали лишь, что пламя сожгло сзади всех на своем пути, кто не успел скрыться под щитами. Он отправлял выживших в сад.

Воздух во дворце был раскален, и вампир бежал по анфиладам коридоров, наблюдая, как горят картины, ковры, гобелены и люди.

Горрон как сквозь землю провалился, но Юлиана не покидало ощущение, что с ним все будет в порядке.

Близился пировальный зал. Посреди огненного рокота горящей мебели неслась ругань. Юлиан выбежал из-за угла туда, где раньше собирались придворные низкого ранга. Там маленькая группа людей, в полуобгоревших костюмах, раненая и покрытая ожогами, с трудом отбивалась от девяти магов, забаррикадировавшись за колонной.

Один из магов, в крысином лице которого Юлиан узнал Хоортанара, шипел заклинания огня, пока его товарищи держали щит. Огонь бился в колонну, оплетал ее хлыстом. Но люди за ней были пока вне досягаемости, хотя жить им в таких условиях оставалось недолго. Впрочем, защитники огрызались, грозили оружием, бряцали кольчугами и грязно ругались.

— Что ты, мастрийская собака! — смеялся Хоортанар и щурил из-за дыма глазки-бусинки. — Где же твой клинок для защиты братьев и сестер! Изнеженный пустослов! Выходи на бой!

— А ты возьми саблю, отродье змеиное! — закричали из-за колонны, и Юлиан узнал голос Дзабанайи. — И выйди один на один! А не как трус, прячась за магическими щитами!

— Собака!

— Змея!

— Дворцовая псина! — отвечал ехидно маг. — Мастри — вот оно, это ты, это ты, пес, прячущийся за колонной, когда хозяева сдохли!

Перепалка между Дзабанайей, его людьми и магом Хоортанаром со сподвижниками обещала затянуться. И нападающие, и защитники были в затруднительном положении. Защитники не могли выпрыгнуть из-за колонны, чтобы порубить магов, так как те сразу сожгли бы их. Но и магам, чтобы добраться до мастрийцев, нужно было сначала обойти колонну и переползти через перевернутые столы, где в узком месте их бы иссекли саблями и кинжалами на мелкие части. А Хоортанар, сильнейший боевой маг после Абесибо, выдохся из-за того огненного шторма, который сотворил, а потому огонь, созданный им, уже кусал гораздо слабее.

Именно поэтому все использовали то оружие, что оказалось под рукой, — оскорбления.

Как раз в тот момент, когда Дзаба горячо рассказывал из-за колонны, что он сделает с женской родней Хоортанара, Юлиан показался из проема коридора. Часть магов повернула к нему голову и, увидев саблю, закричала заклинания. С пальцев трех колдунов одновременно сорвались молнии, но две из них промазали, когда вампир устремился вперед в рывке, а одна прожгла насквозь ему рубаху и растворилась в груди, не нанеся вреда. Блеснул клинок. Один из магов сразу упал замертво — его горло перерубили острой кромкой клинка.

Дзабанайя выглянул, увидел Юлиана.

— Вперед! Вперед! — закричал он.

Отдав приказ, мастриец со своими людьми тут же стал быстро переползать баррикады, чтобы броситься в гущу сражения. Там вампир уже рассекал несообразительных магов, которые не сразу поняли, кто стоит перед ними и почему молния попала в жертву, но не убила. Зазвенела сталь, сплетаясь с шипением пламени.

Хоортанар истошно завопил об отступлении. Он кинулся прочь, бросив своих на смерть, но Дзабанайя настиг его десятью прыжками. Взмах саблей — и маг с располосованной спиной рухнул ничком. Там его и добили, изрубив, как подпрыгивающую в судорогах змею. А потом принялись за других чародеев, которые стали разбегаться кто куда. К удивлению Юлиана, Дзаба очень умело работал саблей, крутил ей, показывая, что с детства учился у лучших мастеров фехтования.

В конце концов все враги быстро упали замертво.

— О-о-о-о! Юлиан! Как же я рад тебя видеть с твоей невосприимчивостью к магии! — воскликнул Дзаба. Выглядел он отвратно: дорогая мантия обгорела, как обгорела и часть лица. Левая рука посла висела тряпкой вдоль тела, но он все равно силился улыбаться, как привык.

— Почему вы не ушли? — кричал Юлиан, перекрывая рев пламени, который пожирал огромный гобелен на стене.

— Если бы могли! Все произошло очень быстро.

И Дзабанайя бегло рассказал, не переставая морщиться от боли, что старший из пиромантов во время представления вдруг создал не огненный цветок, а настоящий шторм. Шторм этот застал многих пьяными, а потому — бессильными. Многие к тому моменту уже лежали под столами, а кто-то неистово танцевал. Нашлись те, кто попытались остановить Хоортанара, но в зале почти все маги были сподвижниками Абесибо, а потому способствовали распространению пламени. В завязавшейся потасовке, среди рычащего огня, часть их погибла, но большинство придворных они все-таки перебили. В итоге перепуганная толпа ринулась прочь по коридорам, где их и настиг огненный поток, посланный Хоортанаром вслед. Все те, кто не додумались спрятаться в комнатах и понадеялись быстро добраться до сада, погибли.

— Я хотел бежать в сторону Коронного дома, чтобы помочь королю! — кричал Дзаба. — Это нас и спасло — огненный шторм ушел в другую сторону. Однако… Однако к башне короля пошли и остальные маги. Все, кроме этой крысы Хоортанара, который вместе со своими грязнословами стал добивать наших. Ох, я найду всех его дочерей, найду его жену… Именем Фойреса, неужели все маги были на стороне Абесибо? Это невозможно!

— Несогласных убили в Ученом приюте на консилиуме. Поэтому и устроили собрание перед пиром, чтобы избавиться от них вовремя.

— Ай, очень подло! — ругался Дзаба, откашливаясь от дыма. — Нам надо уходить. И где достопочтенный? Вы шли за ним! Где он, выведен наружу?

— Я выходил в сад освежиться. Старик оставался в комнатах. Я сам думал, что он здесь, — перекрикивал огонь Юлиан.

И он огляделся среди трупов, чтобы найти Иллу Ралмантона. Но нет, ни у одного мертвеца, даже обгоревшего, не было столь роскошной мантии, что возлежала в эту роковую ночь на плечах советника. Или он покоится мертвецом в других залах?

— Черт возьми. Так он внутри? — спросил Дзаба.

— Да!

— О Фойрес! Я буду надеяться, что он жив… А пока… Пока нужно найти нашу принцессу Бадбу! Они должны быть в Коронном доме! Они рано покинули пир. Они должны были успеть уйти.

Меж тем дым уже густо заволок зал, и Дзаба шатался и качался. Красивое его лицо было обожжено с левой стороны, а одежда тлела. Мастриец сбил рождающиеся языки пламени на подоле мантии, а потом и вовсе скинул ее, открыв взору кольчугу.

— Вам нельзя идти в Коронный дом, там Абесибо! И туда ушли все маги! — крикнул Юлиан.

— А что делать?

— Скоро прибудет гвардия!

— Гвардия… А что, если они не успеют? Если план Абесибо удастся, мое королевство будет похоронено, но не воскреснет. Не воскреснет, как анка, из пепла… Надо спасти… и достопочтенного, и королевскую семью…

И Юлиан увидел, что в воспаленных из-за дыма глазах Дзабанайи стоят слезы поражения. Он рассмотрел его, рассмотрел других уставших мастрийцев, покрытых ожогами, как ранее они были покрыты золотом. Некоторые выглядели очень плохо. Даже если они доберутся до архимага, то полягут за мгновение. Их нельзя было отпускать, поэтому пришлось пойти на обман.

Юлиан сказал:

— Вы там тоже ничего не сделаете вшестером! Вам всем нужно уйти, Дзаба! Будь благоразумнее! Идите в сад, там сбор! А здесь… Здесь густой дым, которого все больше. Вы не дойдете до Древесного зала! Лучше найдите еще выживших по дороге, способных держать меч! Со звоном колоколов мы вернемся, а дым к тому моменту может развеяться!

— Нет-нет… — уперто закачал головой мастриец. — Умрет принцесса — умрет Нор’Мастри!

— Тебе не спасти принцессу в таком состоянии. Черт тебя возьми, Дзаба, будет больше толка, если ты соберешь людей в саду в атаку, чем умрешь здесь, не дойдя!

Дзаба склонился почти к самой земле, не переставая кашлять. Дышать в зале уже было невозможно. Над головами стояла черная завеса дыма, которая с каждой минутой опускалась все ниже. Тлели огромные гобелены, простирающиеся от потолка к полу, тлело золото, вплетенное в них. Где-то в густой завесе послышался грохот — это один гобелен, крепления которого обгорели, рухнул, похоронив под тяжелой тканью несколько столов.

— Хорошо! — отозвался посол, пересилив свой порыв. — Ты прав. Пойдем… Пойдем в сад, и побыстрее! Соберем всех, кто там!

И Юлиан повел за собой мастрийцев, которые схватились друг за друга, будучи совсем слепыми в этой удушающей тьме. Кто-то едва не терял сознание. Дзабанайе было хуже всех, ведь именно он первым прыгнул в сторону одного из магов, которые попытались распространить огонь, и именно по нему тогда полоснуло пламенем, как плетью.

Юлиану тоже было тяжело дышать, но, к его удивлению, он чувствовал, как непрестанно колотится его сердце, чувствовал движения дара: тело боролось, не позволяя упасть в обморок. И он понимал, что без него мастрийцы, вероятнее всего, задохнулись бы в попытке пройти по коридорам, и неважно куда: к Древесному залу или к саду.

Он вел за собой вереницу, попутно осматривая убитых: нет ли среди них Иллы?

В конце концов они медленно вышли по уже тихим коридорам, полным дыма, туда, откуда Юлиан попал во дворец. Все выжившие, не в силах отпереть оплавленную дверь, догадались перелезть через окна.

— Туда… Туда, через окно!

В саду он уже слышал голоса, голоса, однако, испуганные. Чуть погодя Дзабу уже бережно опускали на землю в тот миг, когда он потерял сознание от боли. Кто-то из мастрийцев побежал искать среди толпы лекаря, ну а Юлиан вернулся в коридоры. Там дым уже стоял почти монолитной стеной, от пола до потолка.

* * *

Где же Илла? Неужели еще в том кабинете? Снова дойдя до развилки, Юлиан пошел прямо по коридору, полному черного дыма. Все вокруг горело и тлело, а густой едкий дым обволакивал, щипал глаза и не давал глубоко вдохнуть. Он закашлялся, уткнулся носом в рукав, ибо шаперон уже где-то потерял, и, качаясь, подошел к двери. Затем дернул ручку — заперто изнутри. Тогда он налег плечом, и дверь, треснув, распахнулась, ударившись о стену.

Тут же позади Юлиана родилась неясная фигура, но он успел перехватить руку Латхуса с кинжалом.

— Достопочтенный! — позвал он.

— Стой, Латхус, — отдал приказ советник.

Страж исчез в гуще тумана и появился уже рядом с хозяином. Илла сидел тут же, в кресле, у распахнутого настежь окна, и мрачно смотрел на вошедшего.

Он был цел и невредим, но тяжело дышал, хватался костлявыми пальцами за чахлую грудь и никак не мог насытиться свежими порывами воздуха, залетающими в окно. Юлиан увидел подложенные под дверь гардины, сорванные наемником, чтобы предотвратить распространение дыма, но дым все равно продолжал расползаться через верхние щели, медленно наполняя комнату.

— Вам опасно здесь оставаться, — заметил Юлиан.

— И что ты предлагаешь? — спросил насмешливо советник. — Пойти туда, в коридоры, где я умру от заклинания или кинжала? Увы, Абесибо решил пойти на крайние меры…

Илла Ралмантон устало подпер лоб ладонью, растеряв ту недолгую самоуверенность, маску которой надел на себя.

— Нужно уходить, достопочтенный. Вы можете и не умереть от заклинания или кинжала, но дым точно убьет вас, и без того слабого и больного.

Юлиан подбежал к окну и выглянул вниз с четвертого этажа. Там, на площадке перед дворцом, завязался бой между магами и гвардией, и, похоже, маги пока брали вверх и сдерживали натиск. Спускаться нельзя — их тут же убьют изменники.

Тогда он заходил быстрым шагом по комнате, пока за ним зорко наблюдали Илла и его наемник Латхус.

— А где Тамар, достопочтенный?

— Я отправил его в Коронный дом.

— Что он сделает один?

— А что ты сделаешь там, если предлагаешь покинуть безопасные комнаты? — иронично заметил Илла.

— Я выведу вас в сад, там нет магов, потому что они все собрались на штурм Коронного дома. Достопочтенный, пойдемте, верьте мне, вам здесь лучше не станет. Вы просто задохнетесь.

Илла размышлял, и взгляд его, тяжелый и пронзительный, бродил по облику Юлиана. Тот явился без единого ожога на теле, явился с ясным взором и свободно дышащим, здоровым, крепким телом; не чувствовалось в нем ни капли усталости, будто и не бегал он четверть часа по огненному дворцу, не боролся с магами и не пробирался сквозь дым. Наконец советник с трудом поднялся из кресла, взялся за свою любимую трость и опасливо ступил в плотную завесу. Латхус шел сзади, чтобы прикрыть.

Юлиан полагал, что выведет Иллу Ралмантона в сад и снова вернется, однако не успели они втроем пройти в нужную сторону и полсотни васо, как сверху что-то треснуло. Чуть погодя треск повторился, уже четче.

— Стойте! Назад, назад! — крикнул Юлиан.

Схватив старика, он быстро увлек его назад по коридору. Сверху тут же упала полыхающая потолочная балка, преградив путь. Перед ними поднялось пламя в полный рост, а от него в стороны рассыпался сноп искр и тут же спалил Илле брови. Вдохнув обжигающий воздух, тот отшатнулся, чувствуя, как тлеют остатки его волос, как загорается его шаперон. Однако где-то вверху продолжало трещать, все громче и громче.

— Назад! Все падает!

И, слыша, как грозятся рухнуть из черной завесы очередные балки, Юлиан схватил старика, который истошно кашлял, стащил с него пламенеющий шаперон, закинул его самого на плечо и побежал прочь. Сзади с оглушающим треском упала еще одна деревянная балка, и языки пламени раскинули свои красные крылья, точно огромный феникс. Пути в сад не было — только через Древесный зал.

— Опусти меня, — хрипел недовольно Илла, брыкаясь. — Опусти! Я тебе приказываю! Я не девица, чтобы меня на плечо кидать!

— Как спасемся, так и отпущу.

Илла смирился и лишь глухо и болезненно вскрикивал, когда его чахлая плоть подпрыгивала на плече северянина. Рядом с ними молчаливо двигался Латхус, то пропадая из вида, то являясь уже с другого бока.

Видя, что этим двоим приходится тяжко, а старик того гляди вовсе потеряет сознание и умрет из-за дыма, Юлиан пустился со всех ног. Он бежал и бежал сквозь дым, чувствуя, как огонь обгладывает его шаровары, как ползет по спине, где его уже сбивал испуганный старик. Чувствовал, как кровь бурлит в нем и движется, исцеляя и не давая упасть в обморок. Как катится градом пот, застилая глаза и слепя, отчего приходилось вытирать его обугленным рукавом. Где-то сзади грохнуло, и задеревеневший из-за напряжения старейшина уже приготовился скакнуть от очередной падающей балки, но оказалось, что это выпала из пальцев Иллы Ралмантона его любимая трость.

Огонь охватывал дворец, бил крыльями, а Юлиан все бежал и бежал, и больше никто не попадался на его по пути: ни мертвецы, ни живые. Ему казалось, что он бежит так уже вечность, хотя на деле его рывок по коридорам не продолжался дольше пары минут.

Однако дым все-таки стал редеть.

Наконец вдали показалась лестница, а за ней — очертания черного платана, и Юлиан выбежал в Древесный зал, поражающий своим простором. Здесь можно было дышать. Оглядевшись и смахивая свободной рукой, которая не держала советника, пот со лба, он облегченно вздохнул: в зале никого не было. Похоже, бои сместились ближе к переходу в Коронный дом. Однако на улице, за высокими дверями, шумели: продолжались попытки взять дворец штурмом.

— Дверь заперта… Тоже приплавлена… Как и та, в сад, — сказал, силясь отдышаться, Юлиан.

— Туда и так нельзя… за ней бои, — слабо отозвался Илла. — Уходи в башню Ученого приюта. Там никого не будет… Но оттуда через окна попадем в сад.

Не успели они оба договориться, каким путем покинуть дворец, как вдруг в одном из переходов показался человек в пышной мантии. Юлиан сразу же его узнал. Спина его напряглась, а рука упала на эфес сабли. Однако когда следом явилась огромная свита, состоящая не только из магов, но и из гвардии, он вздрогнул. Много, их слишком много — больше пяти десятков.

Не сразу Абесибо Наур различил в дыму три темные от копоти фигуры, тем более огромное дерево в середине зала наполовину скрывало их своим стволом. Но когда пригляделся к несчастным, явившимся из пекла, лицо его озарила улыбка.

— Илла! — крикнул он довольно, и голос его был ясным и чистым. — Как же ты вовремя подоспел!

Советник, повиснув на плече безвольной куклой, приподнялся, обернулся и грязно выругался. Юлиан же продолжал смотреть на архимага. Сможет ли он пробиться к нему сквозь охрану? Бросить старика и напасть, попытаться убить ближайшие ряды охраны, в которых были воины. Но тогда старик гарантированно умрет. Умереть может и сам Юлиан.

Скрепя сердце он принял решение. Повернув влево, побежал что есть силы с ношей на плече к башне Ученого приюта.

Абесибо нахмурился. Он перевел взгляд с прытко убегающих несчастных на коридор в Коронный дом и задумался. Затем качнул сам себе головой. Как бы ему ни хотелось самолично расправиться с Иллой Ралмантоном и этим ноэльским выродком, сейчас было не до них. Его первостепенная цель — король и его семейство.

Поэтому он лишь отдал приказ:

— Эркьер, возьми отряд и убей их. Нет, не магов, магов ни в коем случае не отправляй, там невосприимчивый к магии вампир. Тем более они мне нужны на атаке перехода. Отправь только воинов!

За беглецами, исчезнувшими в проходе в башню Ученого приюта, которая тоже горела, но горела не так яростно и сильно, как ратуша, кинулись с два десятка снаряженных мечами гвардейцев. Проводив их взглядом, Абесибо осмотрел запечатанные главные двери, прислушался к шуму борьбы снаружи и исчез в направлении к Коронному дому, где его ждало главное дело его жизни.

Меж тем Юлиан бежал на длинных ногах по коридорам, неся на себе чахлое тело советника. Дыма здесь почти не было, а пламя, выпущенное во время бойни на консилиуме, судя по всему, не смогло разгореться в сильный пожар. Мимо мелькнули залы алхимиков, куда веномансеры сносили алхимические ингредиенты для изготовления по грамотам лекарств, ядов, противоядий.

— Я ни разу не заходил за комнаты алхимиков! Куда бежать? — спросил быстро Юлиан, смахнув пот рукавом и остановившись на перепутье.

Илла поднял голову и осмотрелся.

— Правее, вдоль стены…

— Куда выведет этот коридор?

— Должен к комнатам, выходящим окнами в сад… Латхус, Латхус!

Старик, хрипя и кашляя, подозвал к себе телохранителя, а тот поравнялся с ним.

— Когда подмога придет?

— Скоро, хозяин. Гвардия начала брать верх… Тамар приведет их… сюда, — отозвался бледный Латхус, который пережил прогулку по дымным коридорам хуже всех, ибо был человеком.

— А король?

— Еще… еще не знаю.

Юлиан удивился, откуда Латхус может знать такую информацию, но смолчал. Сзади, за поворотом, гремело доспехами преследование. Среди преследователей были и оборотни, а потому надежды, что они потеряют след, не оставалось. Наконец показался долгожданный поворот, за которым должен был по уверениям старика открыться коридор к спальням с окнами. Но вместо этого Юлиан попал в тупик. Глухие стены. Тогда он надавил плечом на ближайшую дверь и тоже увидел лишь кладовую без окон, тускло освещенную сильфовским фонарем.

— Я ошибся, — подтвердил глухим голосом Илла.

— В качестве проводника вы смотритесь гораздо хуже, нежели в интригах, — угрюмо заметил Юлиан.

— Отпусти меня. Отпусти… Мне плохо…

Советника отпустили, и он зашатался, попытался опереться на привычную трость, которой не оказалось под боком. Тогда Латхус отвел своего хозяина вглубь кладовой и усадил между сундуками с чародейскими мантиями и тюками с перчатками.

Из коридора доносился шум, их искали.

— Ищите, ищите! Голову консула!

— Убить!

Илла побледнел, осунулся и выглянул из-за обитого железом сундука, ухватился за него тощими пальцами, богато усыпанными перстнями.

— Когда Латхус, когда?

— Скоро, хозяин… Гвардия подошла к дверям. Они вскрывают их.

— А что с королевской семьей?

— Они пока живы, в храме.

— Быстрее бы, быстрее…

Юлиан, услышав топот, снял с пояса саблю. Латхус, качаясь от отравления дымом, тоже обнажил свой клинок и встал рядом. Они встретились взглядами, и во взоре наемника не было ни тени страха — только рыбья безмозглая пустота.

Первым в комнату, открыв дверь, ввалился высокий оборотень в кольчуге и шлеме. Свистнул клинок, и воин, хрипя, завалился на бок. Второй был уже осмотрительнее и успел укрыться от удара щитом, но Латхус появился из молочного тумана сзади, нанес быстрый удар и растворился. Исчез он вовремя, ибо воздух тут же рассек меч. Задержись за спиной врага хоть на секунду, Латхус бы погиб. Хотя жить ему и так недолго, думал Юлиан, заметив, как тот исходит кровавой пеной.

В дверь вбежала ватага воинов, и Юлиан, учуяв запах, успел увернуться от прыжка обращенного волка. Тот зарычал, оскалился и прыгнул снова. Клинок заиграл в полутьме, на которую рассчитывал северянин, и пропорол бок зверю, однако тот успел навалиться всей тушей. Юлиан рухнул, почувствовал вкус железа во рту и тут же снова подскочил на ноги, ощущая толчки крови из груди. Где-то сбоку вскрикнул Латхус, когда его плечо пронзил клинок. Юлиан пришел на помощь головорезу, и тот лишь чудом успел ускользнуть от еще одного нападающего.

Илла сидел в углу и глядел из-за сундука. Руки его дрожали то ли от страха, то ли в припадке слабости, однако глаза зорко следили за тем, как его спаситель, получив очередную рану, подскочил и как ни в чем не бывало снова напал на врагов. Юлиан рассек одного, ускользнул от лезвия второго и отшвырнул его, пока пытался парировать третьего. Его ранили в брюхо, и острая вспышка боли полоснула сознание, однако Юлиан от этого лишь стал злее и раскроил противника без доспеха до самого пола. Где-то рядом крикнул Латхус, когда на него прыгнул волк, однако он успел раствориться в воздухе и появиться уже в другом месте.

Они бились вдвоем, пока часть нападавших не развернулась и не сбежала, ибо на этом их преданность архимагу закончилась. Увидев, что атака исчерпала себя, Юлиан зашатался и попытался найти опору.

Стоило далекому топоту стихнуть, как в этой резко наступившей тишине прозвучал такой же тихий, но неумолимо жестокий голос:

— Латхус…

Латхус появился за спиной у шатающегося Юлиана с обнаженным кинжалом, готовый нанести внезапный подлый удар. Однако его уже встретила подставленная сабля. Она вспорола живот, и наемник, удивленный скоростью своей жертвы, всхрипел, дернулся и упал на пол. Он попытался было схватиться за медальон-артефакт, что висел у него на шее и должен был охватить тело умирающего огнем, дабы скрыть тайну, но Юлиан сделал это быстрее. Медальон отлетел к стене, звонко ударился об нее и загорелся, а Латхус остался лежать в луже крови, что натекала из-под него.

— Латхус! — испуганно прохрипел Илла, однако его наемник уже беззвучно дергался в агонии.

Илла вздрогнул. Юлиан посмотрел на него, а старик попытался забиться дальше в тюки, будто это спасло бы его. Он полз, полз назад, пока не уткнулся мокрой от пота спиной в мешки с мантиями. Там он сжался в ком. Платье его задралось, обнажив худые, как у скелета, ноги.

Юлиан усмехнулся.

— Так вот она — ваша плата за спасение, советник?

— Это ошибка, Юлиан.

— Ошибка? Верно, ошибкой было и то, что вы меня якобы случайно заставили зайти в этот тупик? В тупик, где никто не узнал бы о моей смерти. Да и Латхус намеренно прятался в бою за моей спиной, чтобы меня ранили сильнее, чем его. Ведь смертельный удар удобнее нанести раненому зверю, нежели здоровому.

Илла ничего не ответил.

Юлиан прервал разглядывание изможденного, покрытого копотью советника, ради которого так рисковал жизнью — как выяснилось зря, — и обратил свой взор уже на мертвого Латхуса. Он отвернул ворот у его шеи, подтянул к себе и вцепился зубами чуть ниже подбородка. Пока его ярко-синие глаза застилала чернота, мыслями он бродил по воспоминаниям Латхуса. Он видел, как тот ребенком тренировался в отдаленных пещерах, видел все его взросление, видел служение могущественному существу, что звалось испокон веков Раумом.

У Латхуса не было ни мыслей, ни чувств — только механическое запоминание движений и те новости, которые он рассказывал советнику. А рассказывал он советнику все, что касалось даже самых дальних уголков мира. Он рассказывал ему о слухах, о событиях, которые только-только произошли. Но мыслей… Мыслей в его голове не водилось, потому что был Латхус не живым человеком, а тряпичной куклой.

— Конечно, конечно же… — шептал Юлиан в удивлении. — Как я сразу не догадался, зачем наемники Раум носят сжигающие артефакты. Чтобы скрыть настоящего хозяина тела…

Юлиан опустил мертвеца на гранитный пол, залитый кровью, и еще раз рассмотрел его рыбий взор, бледную кожу и полуоткрытый рот. Не обращая внимания на советника, он торопливо раздел наемника. Там он увидел вспученный буграми живот, туго перетянутый бинтами. Затем схватился за кинжал, памятуя, что в любой момент может нагрянуть идущая на выручку гвардия, и вспорол Латхусу живот. Вспорол снизу вверх, от пупа до грудины. Кишки наемника тут же вывернуло наружу, будто им и так было тесно в брюшине. Раздвинув их, Юлиан нырнул рукой внутрь разрезанного брюха и стал щупать. Пока не почувствовал, как под его пальцами вдруг что-то зашевелилось. Он схватил это, потянул на себя, однако это нечто ворочалось, выскальзывало и всячески противилось, походя на рыбу, которую пытаются достать голыми руками из горной реки.

Он снова потянул на себя. На свет из брюха Латхуса показалось нечто белесое. Однако оно так крепко вросло в тело носителя, что Юлиану снова пришлось использовать кинжал, чтобы отделить его. Он тянул и тянул червя, резал его, и по пальцам вампира текла густая слизь, в которой тот купался в брюхе, как та самая рыба в воде.

Червь был длинным, белесым, однако в некоторых местах почти прозрачным, со множеством отростков. Тело его изгибалось в предсмертных судорогах, и, как бы Юлиан ни силился отыскать голову или нечто похожее на нее, не смог. Рассмотрев сотрапезника, он пришел к мнению, что голова того, вероятно, не здесь, в брюхе, а подле головы самого Латхуса — уж очень вытянутым он был.

— Сотрапезники… Вицеллий рассказывал мне о них. Это обыкновенные черви-паразиты, оплетающие хозяина изнутри, как паук паутину. Однако они всего лишь повторяют последние действия хозяина и к развитию личности не приспособлены. Но кто бы мог подумать, что над низшими паразитами может довлеть нечто более развитое, отчего они, подобно вурдалакам, могут быть соединены мысленно с хозяином, исполняя его волю? Вот ваша власть, достопочтенный, правда же?

Впрочем, вопрос остался без ответа.

Илла настойчиво молчал, лишь сверлил Юлиана яростным взглядом, однако сделать ничего не мог. Он чувствовал, как силы покинули его, и теперь лежал на тюках, ослабевший.

Где-то в коридорах раздался шум. Опасаясь гвардии, которая могла в любой момент явиться вместе с Тамаром, Юлиан поднялся. Он отер склизкие руки об остатки костюма. Затем посмотрел на своего покровителя, ставшего ему врагом, и торопливо вышел.

Кровь сочилась из его ран, а дыхание будто начало останавливаться, отчего Юлиан стал судорожно вздрагивать. Нужно было найти место для отдыха — дар требовал тишины.

Дойдя до развилки, он свернул в другую сторону и медленно дошел до комнаты Ученого приюта, выходящей окнами в сад. Там он открыл дверь и пошел, качающийся, к окну. Распахнул его. И хотя где-то слева трещал огнем дворец, потому что пламя яростно пожирало башню ратуши, в этой части сада было тихо.

* * *

Солнце показалось на востоке и осветило едва слабым лучом башню Ученого приюта. Юлиан взглянул на серый рассвет и с трудом улыбнулся. Ночь страха закончилась. Право же, он хотел отомстить Абесибо, желал всем сердцем. Но сейчас он устал… Душа его устала ото лжи, подлогов и предательств, а тело — от того нечеловеческого усилия, которое он совершил.

В окно ворвался свежий морозный ветер, приласкал обсыпанное сажей лицо. Юлиан занес ногу в окно, чтобы вылезти и пойти к реке. И пусть издалека доносились голоса тех, кто спасся от огненного шторма, ему было плевать. Он пройдет через сад к Вериатели, и никто его не остановит.

Он не заметил, как за его спиной вдруг появилась из пелены фигура с удивительными голубыми глазами. Как взмахнул клинок, блеснув в наступающем рассвете. Резкая вспышка боли пронзила Юлиана. Сначала ему показалось, что он ослеп. Потом его вдруг охватила черная тьма, и он потерял чувство пространства и времени. Его пожрала пустота. Голова его скатилась с плеч и упала наземь. Глаза, покрытые копотью, распахнулись еще шире, и Горрон де Донталь, видя смерть молодого старейшины, смерть первую, жуткую, улыбнулся:

— Многому вы, Уильям, научились. Но не всему.

Он склонился над обезглавленным телом, затем коснулся пальцами ручьев тягучей крови и запустил их себе в рот, посмаковав воспоминания. На запястье мертвеца Горрон нащупал браслет. Взмах сабли — и от тела отделилась рука. Тело содрогнулось, а воздух пронзил звон рассыпающегося браслета, вместе с которым из обезглавленного трупа засочилась черная кровь, оскверняя воздух запахом гнили.

Горрон с интересом присел, рассмотрел черную кровь, что свернулась у трупа, затем коснулся своей головы, в которой зазвенело. Да, все старейшины это почувствовали. Началось!

* * *

Абесибо шел по залам, оставляя за собой следы тянущейся крови. Кровь так густо облепила стены и пол, а трупов было так много, что казалось, будто архимаг идет по пожарищу. В коридорах стояла тишина. Двери всех спален и кабинетов распахнули, предварительно проверив, нашли всех прячущихся и без жалости убили.

Повернув голову влево, архимаг разглядел сквозь разбитое из-за арбалетного болта стекло Висельную площадь. Оттуда доносились истошные вопли, окрики заклинаний, лязг оружия. Гвардия была почти на подступе к дворцу, но они опоздали. Ненадолго Абесибо задержал взгляд на виселице, которая виднелась за окном, вспомнил череду повешений и пыток его родни. Затем ухмыльнулся и пошел дальше.

Холодным, решительным взглядом он рассматривал трупы: тех, кто недавно служил ему, тех, для кого он был символом могущества Элейгии. Перед входом в храм лежали несколько защитников короля, павших последними. Их мертвые взоры, сожженных, изрубленных, устремились к тому, кто их предал, но Абесибо скользил по ним с безразличием. Лишь на толстом теле Габелия он ненадолго остановил свой взгляд, с омерзением рассматривая его выпученные глаза, приоткрытый рот и обугленную бороду. Тут же вспомнился Илла Ралмантон. Впрочем, сейчас было не до этого парчового скелета, который без своих хозяев не стоил и сетта.

— Вам еще нужна помощь, достопочтенный? — спросил один маг по имени Эйстера.

— Нет. Все уже сделано.

— А что делать нам?

— Уходите порталами.

— Но… порталы не работают. Что-то мешает…

— Тогда выбирайтесь за пределы действия защитных камней и уходите в Нор’Эгус, — усмехнулся архимаг.

Все как один побледнели, понимая, что их бросили на произвол судьбы. Обещанные власть и богатство были в Нор’Эгусе, но отчего-то не работали в башне Коронного дома ни рассеивающие камни, которые так и не смогли обрушить стену, ни порталы, заготовленные для побега. Маги открыли рот для скромных возмущений, но архимаг уже отворил дверь храма. С чувством собственного достоинства он шел по ковровой дорожке, мягко ступая окровавленными туфлями с позолотой. К этому дню он надел на себя лучшие доспехи, платье, шаперон, а на поясе его спал усыпанный драгоценностями клинок, который, впрочем, был больше церемониальным, ибо сам архимаг являл собой оружие куда более грозное.

И вон он, уверенный, шагнул в полутьму храма, улыбаясь. Все защитники были мертвы. В глубинах темной комнаты, окна которой были завешены расшитыми шелком гобеленами, на лавке в первом ряду сидел слепой король, а рядом с ним — Наурика. Наурика молилась Праотцам: статуям в человеческий рост, среди которых выше всех стоял мудрый старец с короной — Прафиал. Рядом с королевой сидели все ее дети и маленькая Бадба. Принцесса прижималась к Флариэлю и плакала, понимая, каков будет конец их свадьбы.

Королева подняла красные глаза, встретилась взглядом с насмешливым взором чародея и с ненавистью выдавила:

— Ты давал клятву, ты клялся, Абесибо! А скольких ты убил, кто клялся тебе!

— Что поделать, Ваше Величество, — спокойно отозвался маг. — Элейгия пошла войной на те земли, где я родился, и выбрала путь падения. А ведь могла возвыситься…

Король остался безмолвен, с его губ не слетело ни слова молитвы, а лицо его скрывал шелковый платок, тянущийся из-под короны.

— Оставь нас, Наурика, ненадолго. Оставьте все. Я хочу поговорить с моим архимагом, — прошептал он.

Абесибо спокойно смотрел, как рыдающая королевская семья встала и, боясь даже шелохнуться, удалилась в маленькую молельню, из которой не было выхода. Архимаг это знал, поэтому не препятствовал: победа оказалась в его руках, а защитников более не осталось. Захоти он убить всех вокруг, ему только слово шепнуть.

Он присел рядом на деревянную скамью, касаясь мантии короля рукой. Однако тот все еще продолжал смотреть в пустоту, апатичный и вялый. Тогда, улыбаясь, архимаг снял корону с осунувшегося Морнелия Слепого, положил ее на лавку, затем убрал шелковый платок и покровительственно посмотрел на белые, мертвые глаза, на низкий лоб и крючковатый подбородок — черту всех Молиусов. Тонкие пряди лезли королю в рот, но тот даже не удосужился убрать их, продолжая посасывать.

— Ну что же, Ваше Величество, я удивлен вашим спокойствием, — произнес архимаг с усмешкой.

— Судьба, Абесибо… От нее не уйти.

— Рад, что вы понимаете это. В вас чувствуется покорность. Это требует величия духа.

Морнелий лишь криво улыбнулся, продолжая смотреть в направлении статуй Праотцов.

— Что же ты будешь делать дальше, Абесибо? — спросил он.

— Вернусь к семье.

— Где твоя семья? Уже в Нор’Эгусе?

— Конечно, Ваше Величество. Этой ночью они порталом отбыли в Апельсиновый Сад и спустя неделю будут в Нор’Алтеле, — мягко улыбнулся Абесибо. — Я не чувствую в вас гнева, но вы, должно быть, мудрее, чем я думал. Были бы другими обстоятельства — вы остались бы живы, но, к сожалению, выхода нет. Элейгии, увы, осталось немного. Я любил ее, как отца и мать, но рано или поздно все могучие королевства, будь то южный Норр в песках или Гагатовые земли, рассыпаются. Настал черед угаснуть и роду Молиусов. Да, вы правильно заметили, Ваше Величество, что от судьбы не уйти.

— Когда я говорил о судьбе, я имел в виду не себя, а тебя…

— Почему же? Или вы считаете, что судьба неприкосновенна к вам? Уж не оттого ли, что возомнили себя зерном Прафиала, носителем божественной сущности? Тогда я хочу разочаровать вас, Ваше Величество. Я изучал вас и весь ваш род начиная от Морнелия Основателя, и результаты моих исследований неутешительны.

— И что же ты узнал, Абесибо?

— Род истинных Молиусов уже давно мертв — он многократно прерывался. В 1117 году в битве под Байвовским холмом последнего короля из того великого рода убили, а генерал Райвофель объявил себя следующим Молиусом, однако усыновленным. И даже если Райвофель действительно был бастардом короля, как он себя называл, то и тогда, в 1136 году, один из советников, чье настоящее имя утеряно, уроженец древнего Норра, задушил Райвофеля и всех его детей. И тоже объявил себя Молиусом, хотя Молиусом он точно не мог быть. И это лишь два случая из задокументированной истории. Только два, а ведь их на деле десятки, если не сотни…

Архимаг улыбнулся и откинулся на лавке, поправляя кольчугу.

— И даже это в свое время не преуменьшило моего почтения к вашему роду, Ваше Величество. Знаете, я тогда отчаянно искал доказательства вашей избранности, потому что искренне верил, что служу достойному королю. Во время попытки излечения ваших глаз я множество раз прощупывал вас магическими заклинаниями, надеясь обнаружить хотя бы намек на священное зерно Прафиала, хотя бы толику той душевной силы, которой якобы обладали Праотцы. Я следил за каждым вашим словом или действием на протяжении больше трех десятилетий.

— Ну и что же? Ты открыл какой-нибудь секрет, Абесибо? — апатично спросил король.

— Да, я узнал ваш секрет, Ваше Величество. Но сей секрет печален… Вы несете в себе никак не зерно Прафиала, а скорее зерно уродства из-за череды кровосмешений. Вся ваша власть зиждется на слепой вере народа. Однако времена меняются, и пора уступать трон тому, кто более силен и приспособлен к этому миру. Тем более моя честь требует возмездия.

— Честь? — Морнелий глухо рассмеялся, трясясь всем телом. — О какой чести ты говоришь? Не прикрывайся ей, Абесибо, ты — делец, которого купили. И ты подкупил таких же дельцов. Но я искренне благодарен тебе.

Абесибо вздернул брови и улыбнулся.

— За что же вы мне благодарны?

— Своим бунтом ты избавил меня от той гнили, что наводнила дворец. Твоими заслугами стали свободны земли. Они из-за смерти знати вернулись под корону, и ими я куплю прибывшую из Нор’Мастри аристократию. Благодаря твоему предательству мне не придется делить один титул архимага между тобой и Гусаабом.

И король вдруг повернул свой отрешенный лик в сторону архимага и криво улыбнулся, а его белые глаза уставились на чародея.

— Ты — глупец, Абесибо, очередной на моем веку глупец, которого погубили жадность и честолюбие. Глупец, который сделал то, что от него требовалось, — предал. Не ты первый и не ты последний бил в спину своему королю, считая, что власть дается не свыше, а наиболее сильному.

— Вы так самоуверенно заговорили…

— Зачем же мне теперь скрываться? Ты уже мертв, Абесибо. Твоя душа и плоть умерли в тот день, когда в твоем уме созрели мысли, будто бы мир зиждется на вечных поисках силы.

— И что же вы, Ваше Величество, сделаете теперь? — натянуто улыбнулся Абесибо.

Не дожидаясь ответа и следуя на опережение, он вдруг зашипел острые слова на Хор’Афе, чтобы сжечь короля сорвавшейся с кончиков пальцев молнией. Но слова не произвели никакого эффекта, а воздух вокруг Абесибо сгустился, опутал липкой сетью. С тихим звоном лопнула гроздь амулетов на его груди, чтобы тут же осыпаться у ног крошкой.

Морнелий улыбнулся криво, гадко. Абесибо побледнел. Он попытался подорваться, но тело его вдруг обмякло, а язык стал заплетаться. Архимаг завалился на спинку молельной скамейки, чувствуя полную беспомощность. Впрочем, он противился, ведь Абесибо Наур, рожденный в Апельсиновом Саду и достигший могущества, был не из тех, кто сдается просто так! А потому он смотрел в белые глаза Морнелия, как смотрят в глаза лютого врага, и собирал все душевные силы, что были у него, чтобы сбросить оковы чар. Он тужился вернуть себе власть над своим же телом. Он смотрел в пустые глаза короля, белые как молоко, и увидел вдруг, как свернулась в них искра, которая разгорелась в безудержное пламя.

Все было бесполезно. Язык, руки и ноги архимага онемели и были ему более неподвластны. Абесибо смог выдавить из себя лишь измученный стон, в то время как на лице Морнелия не проглядывалось ни следа усилий: король улыбался.

— Помнишь, Абесибо, — прошептал он, — как ты, будучи маленьким мальчиком из знатной семьи, встретил среди апельсиновых деревьев незнакомца? Помнишь свое желание, которое ты ему загадал, посчитав незнакомца джинном? Ты хотел стать великим магом, чтобы тебя помнил весь Юг. Тогда мой брат, Харинф Повелитель Бурь, сжалился над тобой, ибо ты носил большую силу. Твоей дланью я должен был забрать Нор’Алтел, и тебе было суждено вознести Элейгию. Но я всегда исполняю желания, поэтому снова дам тебе шанс вознести ее… Но вознесешь ты Элейгию своим предательством. И Юг запомнит тебя как Абесибо Изменника, как Абесибо Полоумного и ополчится не только против тебя, но и против Нор’Эгуса. Благодаря твоей выходке я смогу ввести законы, контролирующие магию, и поставить статую любимому брату Фойресу, пусть и вопреки его желанию. А сам Нор’Эгус же устрашится, увидев в твоей памяти безумие, то, как ты сошел с ума в храме Прафиала, когда попробовал коснуться священной семьи.

Абесибо силился что-то сказать, но не мог. Тут вдруг его будто силой подкинуло, и ноги его сами по себе встали со скамьи. Король криво улыбнулся.

— Так иди же, Абесибо, и стань для Нор’Эгуса символом победы Элейгии. Ты будешь жить, пока Нор’Эгус не падет. Иди к своей семье. Боги присмотрят за тобой…

И руки архимага, вопреки его воле, достали из кошелька заготовленный портальный артефакт и стали водить им. Чужое сознание шептало за него заклинание, и, как ни кричал внутри Абесибо, он не мог управлять своим телом.

Портал вспыхнул ярким светом. Архимаг пропал в нем, так как вели его ноги и не мог он больше повелевать ими.

* * *

В ночи, освещаемой сильфовскими огнями, в небольшом городе Апельсиновый Сад стоял дом. Там заночевала большая семья Наур по дороге во дворец Нор’Эгуса. И когда отец явился посреди слепящего проема, все поднялись, ибо никто не спал, кроме одного младенца.

Абесибо сначала криво ухмыльнулся, а затем, стоило ему переступить сияющий портал и оказаться среди своей семьи, как лицо его вдруг обмякло. Архимаг завалился на пол, губы его расслабились, шепча какую-то несуразицу, а пустые глаза безумца, в которых осталась лишь искра сознания, уставились на жену. На руках у прекрасной Марьи, облаченной в честь празднества в струящиеся шелковые одежды, теперь лежал не Абесибо Наур, прозванный Ловцом демонов, а Абесибо Безумец, которому предстояло остаток своих дней пробыть умалишенным, в то время как его истинное сознание так и останется запертым внутри, выглядывая из стеклянных глаз, как узник из клетки.

* * *

Когда портал погас, король снова повернул голову к статуям Праотцов. Так он просидел пару минут, а потом махнул рукой, и вокруг него исчез звуковой щит. Морнелий прошептал:

— Наурика… Моя любимая жена Наурика… Что же ты не идешь ко мне, а лишь подсматриваешь из молельни? Разве не клялась ты мне в вечной любви?

Королева вышла из-за приоткрытой двери молельни, бледная и напуганная. Медленным шагом она подошла к своему мужу, села на скамью и также медленно трясущимися руками надела тому на лицо шелковый платок, затем водрузила на его голову корону. Дети вышли следом, ничего не понимая. Они ничего не видели и не слышали, стоя у матери за спиной и забившись в угол комнатушки.

— А где этот чертов изменник?! — крикнул Флариэль, оглядываясь.

— Он ушел, сын мой. Он безумен. Вставайте на колени и молитесь, дети мои. Молись, моя жена, ибо боги отвели от нашего рода угрозу.

Никто ничего не понимал, но вся королевская семья рухнула ниц перед статуями и обратила полные слез глаза к Праотцам. И лишь Наурика стояла на коленях вполоборота, будто молилась она не беломраморному Прафиалу, а мужу своему, в сторону которого были обращены ее красные глаза. А сам же Морнелий, осунувшись, апатичный и равнодушный ко всему, продолжал сидеть на скамье.

Когда в храм на рассвете ворвалась перепуганная гвардия и обнаружила живую семью, все в ужасе распахнули глаза. И тоже попадали ниц в молитвах, не веря, что архимаг, вошедший в храм, чтобы вершить правосудие, никого не убил. Весть эта разнеслась по мертвому замку, в котором еще шли локальные сражения с теми, кто не смог покинуть дворец по портальным камням, которые вдруг растеряли силу.

Глава 26. Начало большой войны

Глеоф. В это же время

Прошла ночь. Рассвет только должен был наступить, но Филипп сидел на холме и смотрел вдаль, сквозь морозную дымку. Его не пугали ни ветер, ни холод. Сидя на коленях, он снял с головы шлем с подшлемником. Злой ветер тут же растрепал седые пряди, а Филипп опустил глаза и посмотрел на плюмаж в шлеме, погладил сначала перья, затем, спустившись сухими пальцами, рельеф гравировки. Лицо его казалось бесстрастным, но в синих глазах разлилась печаль. Когда он рос, ему, еще юнцу с пухом на лице, вкладывали в голову мысли о величии клана. Когда он выпивал своего господина Ройса, чтобы стать следующим Тастемара, он готовился стать одним из старейшин. Совет довлел над ним всю жизнь: и до того как дар потек по жилам Филиппа, и даже спустя четыре сотни лет. Все осознанное бытие проходило под его могущественной дланью, которую олицетворял собой Летэ фон де Форанцисс.

Мог ли Филипп не подчиниться этой длани?

Нет, не мог. Уж таков он был… И хотя всей душой он презирал решение Летэ, однако ни одной мысли у него не появилось, чтобы предать или пойти вопреки. И все же он теперь предатель, вставший рядом с ненасытным Ижовой, с мстительным Райгаром Хейм Вайром… Что еще в его силах? Что он мог противопоставить тем, кто излился из мира Хорр, душам бессмертным и куда более древним, чем весь клан? А ведь Горрон знал, кто есть Мариэльд, знал, потому что только теперь граф понял его фразу о том, что противник не графиня.

Он не знал, что делать, чувствовал себя утомленным, но его душа требовала встать и бороться дальше, как он привык. Бороться. Однако каким образом? Пальцы соскользнули с рукояти на гарду, погладили ледяной металл. Граф вытащил клинок из тугих кожаных ножен и замер, заметив посередине своего меча трещину, потом погладил ее, горько усмехнувшись. Позже ему вспомнилась Йева. Он вырастил ее на своих руках, пальцем не тронул за все годы взросления, всегда старался отвечать на ласку добрым словом, на проступок — поучительными наставлениями. Она любила его, как родного, и он боялся спугнуть эту трогательную и глубоко преданную любовь к нему как к отцу, боялся, что девушка очнется от забытья и упорхнет в объятья мужа в другие земли, позабыв о своих чувствах. Поэтому, когда дар пришлось передать Йеве, он втайне возрадовался, что она останется с ним. Тогда он приложил все усилия, чтобы дать ей то, чем владеет редкий мужчина: земли и власть. Однако, выходит, он отобрал у нее самое главное, к чему она стремилась всем женским сердцем, — семью. Возведя ее на пьедестал бессмертных, он отдалил от нее всех прочих и сделал ее недоступной почти для всех мужчин, даже тех, кого она сама пожелает.

Сзади раздались грохочущие шаги. Сэр Рэй, весь в железе, продирался, как старый кабан, сквозь рощу и ломал в снегу сучья. Замотанный в толстый плащ, он нашел взглядом Филиппа и с тяжелой одышкой пошел к нему.

— Господин!

— Да, Рэй? — граф даже не поднял глаз.

— Извините, что… кхм… беспокою. Я знаю, не в моем звании уже это делать. Кхм… Вы очень долго не возвращаетесь. В лагере волнуются!

Филипп молчал. Он лишь кивнул и продолжил смотреть в темноту.

Помявшись с ноги на ногу и кутаясь в теплый плащ, сэр Рэй понял, что выполнил возложенную на него миссию: он высказал своему лорду тревогу, которой поддались все конники без исключения. Теперь настал черед возвращаться. Здесь, в Глеофе, холода были пусть и не такие сильные, как на Дальнем Севере, но зима на то и зима, что ее надо проводить в тепле: либо у костра, либо с женщиной в постели. Однако, взглянув на своего господина, знаменитого Белого Ворона, сэр Рэй вдруг вспомнил, когда видел его в подобном состоянии духа. Тридцать пять лет назад, по пути на суд Уильяма.

Повинуясь какому-то внутреннему движению души, рыцарь, вместо того чтобы уйти, неуверенно присел на корточки рядом с графом. Не положено это было ни по уставу, ни по титулу, но Филипп промолчал. Тогда сэр Рэй зябко поежился, отстегнул от пояса серебряную флягу и жадно припал к ней губами. В глотку ему потекло теплое вино, согретое давеча у костра.

— Господин. Дело совсем дерьмо, да?

— Дерьмо, — согласился Филипп.

— Это снова с Уильямом связано?

— Да… Снова…

И, подумав, граф продолжил:

— Я стучал лбом о камень, Рэй, пока не разбил голову.

Рыцарь опять приложился к вину, чтобы прожечь простуду в горле. В последние годы он стал много болеть. Раньше спал в любую погоду на голой земле, подложив под голову одно лишь седло, — и не брала его никакая хворь. А теперь стоило вспотеть в стеганке, и сразу же прохватывала его какая-нибудь гадость. То зубы посыплются, то волосы, то лихорадит по неделе. Видать, думал сэр Рэй, скоро сам Граго за ним придет. Ну что ж, пусть тогда побегает за ним по всему Северу.

Филипп помолчал, глядя в сторону Йефасского замка, который был скрыт за далекими горбатыми холмами. Тихо кружил снег.

— Я пытался рассказать главе нашего совета, что долгими столетиями в клане зрело предательство, — наконец поделился он. — Уже не первая пропажа старейшин. Обманы. Подкупы. Клан погибает, но они этого не осознают.

— Так вас не услышали?

— Не услышали…

— Но почему?

— Я в их глазах безумец… — Помолчав, Филипп продолжил: — И они правы, хотя точно так же безумны.

— Да в вас безумия, мой господин, не больше, чем во мне молодости! — воскликнул сэр Рэй. Он вновь приложился к фляге. — В ваших годах невозможно быть таким!

— Порой даже невинные души плутают в самих себе, а что уж говорить о нас. Долгие годы даруют нам лишь опыт, но не мудрость, поэтому зачастую они становятся проводниками в темные пещеры души, где мы бродим в собственных заблуждениях. И чем длиннее и старше эти пещеры, тем больше мы теряемся в них, не видя белого света.

Филипп снова умолк. Он вспомнил добросердечный, чистый взгляд Уильяма, омраченный ненавистью во время суда.

— Мы так стары, Рэй, что очень часто перед нашими глазами стоят воспоминания молодости, которые мы переносим на новые лица. А когда кто-то так остро напоминает уже мертвых, но дорогих нам, то прошлое встает непреодолимой стеной, зима нам начинает казаться летом, а ночь — днем. Наверное, это действительно так. Наверное, они правы. Это безумие. Ведь родные уже обращены в прах, а мы еще здесь…

— И кто же кого вам напомнил? — спросил осторожно рыцарь.

— Некогда я был женат. Адерина подарила мне сына, которого я назвал в честь своего родного отца Теодда. Всякий рад увидеть, что сын превосходит его. Так и моя душа радовалась, когда я видел, что мой сын умнее, сильнее, достойнее меня. Я рос хилым, закостенелым, и с детства все видели во мне неумение обаять, крайнюю степень упрямства и несообразительности. Мой Теодд, наоборот, всегда поражал живостью, что досталась ему от матери, сообразительностью и умением очаровать как друга, так и врага. Ему все давалось играючи: и управление, и военные обязанности, и беседы. И достоинств у него было даже больше положенного, не в пример мне. Все вокруг понимали: не будет лучшего графа Тастемара, чем мой Теодд, ни в какую эпоху. Мы обговорили со старым графом, которому не терпелось упокоиться с миром, что я возьму его дар и дождусь оговоренного срока, пока мой сын не вырастит собственных детей и не достигнет хотя бы восьмидесяти лет. Так у нас заведено. Дар должен перенять зрелый муж, чтобы не терзаться телесными порывами похоти, так как дар запоминает и запечатывает страсти. Право же, я был бы горд, стань он моим преемником…

Филипп умолк. Тяжело ему давалась эта речь, но граф и старый капитан чувствовали, что порой любому: и рыбаку, и воину, и властителю — нужно сказать то, что давно зрело в душе. Он смахнул снег с волос и снова заговорил:

— В 1742 году мне исполнилось сто лет. По меркам вампиров это почтенный возраст, однако многие еще сохраняют к тем годам живость и силу. Мое же тело уже стало болеть и сгибаться к полу, потому что я с рождения был чахлым. В те годы я уже опирался на трость. Однако старик Ройс все равно упрямо дожидался моего столетия, будучи старомодным. Умерев, он оставил мне графство, которое я должен был в будущем передать моему сыну Теодду, как мы и оговорили в составленном нами завещании. Дар вдохнул в меня все то, чего я был лишен.

А в 1750 году по осени мы отправились с Адериной, сыном и его молодой женой, которая к тому моменту разродилась двумя близнецами, в Йефасу. Я был свидетелем разговора моего отца Ройса и отца Мелинайя, а потому меня вызвали на суд по поводу денежных разногласий.

Я решил взять их всех, чтобы показать Теодду, кем он станет и с кем будет в дальнейшем связана его жизнь. Была осень, сезон дождей. Мы ехали по Западному тракту. Он тогда пролегал сильно в стороне, по-над горами, потому что до постройки хорошей дороги равнины сильно заболачивало и они становились непроходимы, в то время как у Астернотовских гор было сухо. Я к тому времени еще страдал от дара Тастемара — слишком острого слуха. Пока ты не научишься это контролировать, можно спутать сердцебиение человека с грохотом горной реки, а грохот горной реки — с сердцебиением, потому что тело пытается сдавить этот шум, уменьшить, дабы не сойти с ума. Так и тогда я не придал ему значения, думая, что мне кажется.

— Сель? — осторожно спросил сэр Рэй, зная, что вдоль гор раз в пару лет постоянно смывает какие-нибудь деревни.

— Да. В завесе ливня поток обрушился на нас сверху, закрутил, увлек всех вниз с тропы. Я тогда ринулся, не думая, сначала к Адерине, она была ближе. Вытащил ее. А когда снова кинулся в воды за ними, то… не нашел. Нашел позже, но уже внизу… у равнин, где поток растерял живость. Она потом еще долго осуждала меня, пока не умолкла после одной нашей ссоры. Так и молчала пять лет в комнате и даже на одре смерти не произнесла ни слова.

Сэр Рэй сочувствующе покачал головой и задумался.

— Может, так рассудил Ямес, господин…

Вспомнив императора Кристиана и его истинное имя, Филипп вымученно усмехнулся.

— Ямес… О нет, это злой рок, до сих пор преследующий меня в ночных кошмарах. А иногда кошмары оживают, как это случилось тридцать пять лет назад на Мертвой Рулкии. Проклят я или безумен? Почему, обладая острым слухом, я вместе с тем так глух?

Сэр Рэй молчал, он не знал, что сказать и как утешить. Да и нужны ли здесь слова? Так время и проходило. Так и смотрели они, как на востоке посерел горизонт. Близился рассвет.

— Спасибо, что выслушал, — наконец сказал Филипп.

— Вам… Это вам спасибо за доверие, мой лорд…

— Твой век недолог. И думаю, что осталось тебе срока жизни очень мало, так что ты поневоле унесешь мой секрет в могилу.

— Что ж, если это произойдет в дороге, то я только рад! Знаю, что стал трухляв, как пень, но я не мог остаться в Брасо-Дэнто!

— Мог. Я освободил тебя от службы.

С тоской рыцарь выдохнул, однако, пережив мгновение слабости из-за своей старости и смертности, ударил себя в грудь.

— Мы — люд военный! — браво воскликнул он. — Умереть в постели, окруженным детьми и внуками, — это не про нас! Лучше отдаться смерти под конем, чем под теплым одеялом, так еще мой старик говорил! Разве что можно еще в постели с бабами, тоже достойно, но их с меня уже хватит… Я и так знатно добавил рыжеголовых по всем вашим городам и деревням. Везде их теперь встречаю. Правда, на кого ни гляну, дурные они вышли, господин! Что Лука, что Оливер, что Осторр. Ни мозгов, ни понятий!

— Рэй, я слышу это от каждого старика на протяжении уже пяти веков. Будь это взаправду, человеческое племя уже вымерло бы.

Филипп тепло усмехнулся. Сэр Рэй ему нравился всегда: и душевной простотой, и честностью, и безоговорочной преданностью. Будь он вампиром, граф бы без раздумий отдал за него, еще молодого, свою Йеву. Возможно, тогда все вышло бы совсем иначе и она осталась с ним рядом. Однако человеческий век действительно короток, и для века рыцаря уже вовсю багровел закат.

— Иди отдыхай, — шепнул Филипп. — Оставь меня. И передай приказ на бивуаке, чтобы зря не беспокоили.

Кивнув, старый рыцарь тяжело поднялся, ощутив, как закоченели его ноги за время беседы. Опять будут болеть всю ночь, будто их крутит из стороны в сторону. Благо он взял с собой растирочную мазь, что приготовил ему семейный лекарь в Брасо-Дэнто.

Досадно хрустнув коленями, спиной, шеей и снегом под ногами, сэр Рэй плотнее закутался в плащ и уже затопал было назад, к рощице, за деревьями которой виднелся лагерный костер, как вдруг услышал сдавленный стон. Развернувшись, он увидел, как лицо графа перекосилось. Тот вскочил, дрожа всем телом, и затем, с трудом совладав с собой, замер. Взгляд его был обращен к Югу.

— Он не мог… Не мог разорвать связь… Почему он ее разорвал! Почему? — шептал он сдавленно.

В это же время на Юге горел факелом дворец Элегиара. В это же мгновение во тьме позади Юлиана, идущего к реке, сверкнул клинок, и отрубленные сначала голова, потом рука упали на пол. Браслет с тонким, протяжным звоном лопнул, а из руки излилась черная кровь.

Не Юлиан оборвал связь, а браслет, задача которого состояла в том, чтобы за несколько лет вобрать в себя дар других старейшин, связанных узами родства. Именно с помощью этого родства, созданного после обмена кровавыми клятвами в 1213 году, Летэ следил за теми членами совета, в которых дар уже укоренился.

— Что?.. Мой лорд, что случилось? — не понимал сэр Рэй.

Он наблюдал, как на лице графа сменяли друг друга растерянность и страх. Однако Филипп молчал. Он замер и словно чувствовал, что сейчас последует удар еще сильнее. А спустя пару минут тело его вдруг изогнулось в жуткой вспышке боли, и он рухнул наземь как подкошенный. Перед его глазами встал образ умирающего страшной смертью Ярвена Хиамского, который не вовремя оказался рядом со своим опекаемым, когда к тому явился Гаар. И это была не просто передача дара, а смерть, самая настоящая. Снова вспышка боли, уже слабее, и уже Генри исчез из сознания всех, как исчез до этого и Юлиан.

Пока старый рыцарь кинулся к мечущемуся в агонии графу, волна эта прокатилась по всему Северу, вплоть до самых глухих мест, куда не ступала нога человека. И уже после этого вдруг встал перед глазами всех незыблемый ранее образ Мариэльд, который растворился так же, как растворились Генри и Юлиан.

Летэ фон де Форанцисс зарыдал с рычанием больного, старого зверя, опрокинул рабочий стол, за которым сидел, и рухнул наземь.

Пайтрис фон де Форанцисс вскрикнула и очнулась от долгого сна со слезами горя на глазах.

Горрон де Донталь, вымученно улыбаясь, принял удар от оговоренной череды смертей и прерываний родства, спрятавшись в комнатах горящего замка, чтобы переждать.

Барден Тихий поднялся в кровати в башне среди гор, хватаясь ручищами за седо-рыжие космы. Натужно и тяжело он вздохнул, как старый медведь, которого разбудили от спячки.

Теорат Черный и Шауни де Бекк вышли в коридор, и на их лицах было написано скорее удивление от произошедшего.

Амелотта де Моренн истерично закричала на постоялом дворе по пути в свое герцогство, не веря произошедшему.

Марко проснулся в пещере среди снегов. Он оглянулся, освобождая разум от оков сна. Коснулся пальцами груди с торчащими ребрами, где билось иссушенное голодом сердце. И спустился со своего алтаря, отчего с него осыпались труха, листья и снег.

Винефред оторвался от девицы в кустах. По его телу пробежала судорога, и старик, походящий более на вурдалака, чем на человека, отполз за груду дров в старой деревне, расположенной в независимых землях нейлов. Он переждал вспышку боли, вытер окровавленный рот, переглянулся с товарищем Сигбертом, который допивал другое тело.

Ольстер Орхейс, который лежал у костра, резко крикнул от боли, разбудив слуг. Он уже почти миновал Солраг, и его обозы были готовы вот-вот въехать на скалистые земли ярла.

Асска, красивое лицо которой было перекошено в маске смертельного испуга, вбежала к своему отцу-мужу в кабинет. Она потянула уж было к нему свои белые руки, но, испугавшись уже его изуверского вида, вдавилась от ужаса в стену.

Гордий Яхт очнулся от своего долгого сна в небольшом, поросшем плющом домике у моря.

Джазелон Дарру, помещик из Сангары, рухнул на мешки зерна на складе, когда проверял работников. К нему сначала кинулся Тирготт, его нареченный сын, но и его скрутила лютая боль.

Синистари, очнувшись после вспышки боли, приказал собирать вещи и седлать лошадь.

Федерик Гордый и помещик Намор из Рудников — два соседа — отдали распоряжение слугам готовиться.

Мелинай де Джамед Мор, граф мелких земель, подобающих более барону, разрыдался от счастья, что честь его исчезнувшего друга, Коа Шанриса, которого считали изменником, будет восстановлена. Он уже много сотен лет взывал к справедливости.

Супружеская пара из Гутемара Однорукого и Ядвиги, пережив удар от смерти товарища в постели, подле друг друга, тоже спешно засобиралась.

Асканели де мор Скрам, сосед Йевы, заволновался в лесах, понимая, что это потрясение приведет к переполоху и ему придется покинуть свою избу в глуши, где он жил вместе с вурдалаками, почти как зверь.

Инсо Кимский, такой же глеофский банкир, как и Ярвен, да к тому же, как поговаривают, дальний его родич, обрадовался падению земляка и тут же отдал распоряжение открыть отделения рядом с ярвеновскими, чтобы успеть прибрать клиентов к рукам.

Йева фон де Тастемара очнулась посреди воя бури, прижимая к себе сопящего около нее Ройса. Она сначала не поняла причины своей боли, но потом по щекам ее потекли горькие слезы. Ее отец оказался прав. О боги, подумала графиня, вылезая из-под одеяла, что же теперь случится и где сейчас Юлиан? Что предстоит им всем?

Впервые за долгое время все старейшины, даже те, кто спал беспробудным сном, подняли головы. Все, кто был моложе тысячи лет и не мог сообщаться мыслями с советом, спешно засобирались в дорогу. Те, кто был старше, когда пережили момент жуткой боли, пытались дозваться до рыдающего Летэ, но тот оставался к их зову нем и глух: он все еще не мог поверить в происходящее.

Предательство. Покинули совет молодые Генри и Уильям, прервав разом свое родство. Жуткой смертью погиб банкир Ярвен Хиамский, которому не повезло среди ночи вернуться из Глеофии в тот момент, когда за его подопечным явился Гаар. Но самое страшное, что заставило открыть глаза даже тех, кого не потрясла бы и разверзнутая под ними земля, — это поступок Мариэльд де Лилле Адан, разорвавшей родство, потому что все невесомые против нее доказательства вдруг обрели плоть. Графиня, конечно же, это понимала и поэтому поспешила пропасть из видений Летэ, чтобы не быть им настигнутой. Где она теперь?

— Эй! Ко мне! — кричал сэр Рэй, видя припадок у своего господина. — Ко мне! Сюда!

Но к тому моменту, когда из тьмы ночи, разрезанной дальним светом костра, выбежали фигуры гвардейцев, Филипп уже начал приходить в себя. Он лежал на земле, и его поддержали, помогли встать.

— Что с вами? — спросили конники в один голос.

— Собирайте лагерь! — хрипя и хватаясь за грудь, приказал Филипп.

Он, шатаясь, зло отмахнулся от поддерживающих его рук и с трудом разогнулся, чувствуя в теле затухающие вспышки боли, будто ему только что отрезали часть тела.

Видя в глазах людей уже недоумение, он закричал.

— Что встали? Исполнять!

Все вокруг засуетились, пока Филипп кинулся в палатку и принялся быстро писать послания, также торопливо сворачивая их. Он грозно рявкнул на бегающих туда-сюда гвардейцев, отчего те испуганно подскочили, и подозвал к себе троих людей.

— Вы, трое, скачите в Брасо-Дэнто что есть сил, передайте письма моему военачальнику и управителю замка! А ты, Картеш, езжай в Офурт! Передай графине Тастемара, чтобы укрылась в надежном месте в лесах, покинув донжон! Что встали и рты разинули?! Живо! Гоните коней, пусть и до изнеможения, но доставьте послания как можно скорее. Если не успеете, повешу вас вместе с семьями!

После этого Филипп исступленно ринулся помогать сворачивать лагерь, пугая всех вокруг той злобой, что кипела в нем: и во взглядах, и в движениях. Любое промедление сейчас решит исход погони. Мариэльд не могла уехать далеко, а путей к Ноэлю, где графиню будет уже не достать, немного. И он обыщет их все!

Глава 27. Умирающий удав

Элегиар. Чуть позже

Старик Илла сидел на полу и тяжело дышал, в черной от копоти одежде, с обгоревшей головой. Перед ним лежал мертвый Латхус, а рядом со стражем такой же мертвый сотрапезник. В комнате царила темнота: сильфовский светильник, который рабы потирали единожды за ночь, уже потух, а окон в этой кладовой не водилось. Наступил ли рассвет? Сколько времени он сидит здесь, проваливаясь иногда в забытье?

В коридоре затопало множество ног. Трясясь от усталости, Илла с трудом встал на колени, попытался полностью подняться, но не нашел в себе сил даже для столь малого, потому что язвы его открылись, а из носа пошла толчками кровь. Но в комнату вошли не сподвижники Абесибо, разыскивающие беглецов. Нет, в комнату вошел Тамар, ведя за собой гвардию. Он тут же накинул на труп своего брата-наемника покрывало, не глядя на него, будто и не служил он с ним рядом всю жизнь. Из-за его спины показались Викрий и рабы.

Иллу бережно подняли, как куклу, и уложили на носилки. Из его груди доносились хрипы, а разум его был пьян и отравлен из-за дыма, которым он надышался в коридорах ратуши. Поэтому он молчал и даже не поинтересовался, жив ли король.

— Плох, очень плох, — говорил тревожно лекарь Викрий, и его голос каким-то эхом отдавался в больную голову Иллы.

Когда его уже несли по Ученому приюту и над головой мелькал потолок, к нему вдруг склонился Тамар и быстро шепнул:

— Хозяин… Они нашли труп.

— Чей труп?

— Его труп, обезглавленный.

— Он не ушел? — спросил, вздрогнув, Илла. Взгляд его ненадолго прояснился.

Тамар качнул головой. В глазах Иллы выросла решимость. Он попытался подняться и только тогда понял, что его куда-то несут, а сам он лежит на носилках. Взгляд его стал опасен, как у голодного удава, жизнь которого зависела от успеха последней охоты.

— Где он? — прохрипел старик.

— Спрятан.

Илла помолчал. Он коснулся покрытого копотью лица, которое напоминало более измазанный в саже череп, почувствовал боль от ожогов, и это вернуло его к реальности.

— В особняк… в особняк его, Тамар… Без свидетелей.

Тамар растворился в коридорах.

* * *

Говорили, что зарево от дворца будто бы виднелось за пятьдесят миль и даже в Полях Благодати люд наблюдал далекие отблески. Однако к утру дворец, покрытый копотью, напоминал уже не факел, а кусок угля. Пламя слизало с дворца все вывешенные гобелены и светильники, а белый камень потемнел. В Древесном зале стоял черный, обугленный платан, напоминающий скрюченного мертвеца.

Тела погибших выносили на лужайку. Тащили и дорогую мебель, и предметы интерьера оттуда, где еще бушевал огонь. Бесконечная вереница людей и нелюдей растянулась к дворцу и от него. Подрядили ремесленные цеха, городскую охрану — те участвовали в тушении пожара и разборе завалов. Вся жизнь в Элегиаре замерла в молчаливом трауре, а улицы заполнились гримами, которые медленной поступью стягивались к дворцу, где останавливались среди трупов или шли в огонь за еще непожранными душами. Несмотря на все усилия, даже к обеду кое-где на верхних этажах ратуши еще вырывались языки пламени — там огонь добрался до хорошо обставленных покоев чиновников средней руки. Горели деревянные панели, которыми были обиты стены, горели балки и, самое страшное, чердачные стропила. Магов, способных потушить такой пожар, не осталось, а те, что избежали смерти, — и они были заняты в боях, которые проходили на нижних этажах ратуши. В кабинетах еще находили тех заговорщиков, которые не смогли уйти порталами. Тут же, на месте, вершился жестокий самосуд.

Ни на минуту под башнями не прекращались горестные стенания. Вокруг трупов, которые выносили завернутыми в полотнища с королевскими символами, собирались выжившие, силясь узнать в изуродованных огнем лицах родных. Кое-кто так сильно обгорел, что даже по останкам одежд сложно было понять, кто же лежит на мерзлой земле — прислуга или богатый чиновник.

В пировальные залы добраться еще не могли. Там продолжали тлеть деревянные балки, время от времени угрожая обрушением. Дым стоял колом. Окна пытались открывать, но все было бесполезно. Помогли лишь маги, которые к вечеру зачистили дворец от изменников и принялись продувать его ветрами. Огонь благодатно отвечал на приток свежего воздуха — и после продува магам пришлось бороться с новыми вспышками пламени, которые яростно принялись дожирать то, что еще уцелело.

Когда на город легла снежная завеса, в вечернем сумраке с территории королевских владений стали вывозить тела: опознанные трупы аристократии отправляли родственникам для похорон, а рабов и прислугу везли сразу на мясной рынок. Одно из таких «невольничьих» тел, замотанное в длинное полотно, отделили от прочих и уложили в повозку. Тамар, укрытый плащом и неузнанный, вскочил на облучок и направил двух лоснящихся кобыл за пределы дворца. Повозка, пробиваясь среди многих других подвод, полных трупами, не привлекла к себе внимания.

Элегиар к ночи снова сковал редкий мороз. Кони на холодном воздухе пускали пар из ноздрей. Наконец повозка остановилась у особняка Иллы. Тут было тихо. Ворота особняка открыли, и Тамар направил лошадей во двор к крыльцу. Там он закинул замотанное и скрытое от глаз тело на плечо, взял в руку мешок с чем-то округлым внутри и быстро скрылся в доме.

Наемник с трудом поднялся по лестнице, сгибаясь под тяжестью, и без стука вошел в спальню хозяина.

Илла лежал, хрипел кровью и задыхался. Викрий обмывал его гнойное старое тело, умирающее из-за тех невзгод, что свалились в прошлую ночь. Язвы больше не боролись за живот, ноги и руки советника. Победив, они поползли выше. Высокий воротник больше не мог скрыть их наступление, и красные сочащиеся болезнью пятна легли даже на бледные щеки Иллы. Веки его опухли, глаза укрылись красной паутиной, отчего старику постоянно приходилось смахивать слезы.

Смерть нависла над Иллой Ралмантоном, и он явно чувствовал ее смрадное дыхание. Эта ужасная ночь во дворце далась ему тяжелее всех живых.

Тамар прошел в дальний угол, где стояла огромная кровать. Рядом с ней заранее поставили лежанку поменьше и пониже, которая пряталась аккурат между стеной и кроватью. Ее не было видно ни с порога комнаты, ни даже с ее середины — гардина, подвешенная к потолку, скрывала это ложе от случайного любопытного взгляда. Бережно уложив груз на приготовленную лежанку, Тамар под пристальным взором Иллы размотал полотнище и открыл мешок. Рядом с обезглавленным телом без одной руки легла отрезанная голова — и на советника изможденной маской смерти смотрел Юлиан.

Тут же старик поднялся на локте, отогнал Викрия, который кинулся помочь, и с трудом сполз со своей высокой застланной шелковыми простынями кровати. Он перебрался на лежанку, сел, потрогал скрюченными пальцами мертвеца и поднял его веки, наблюдая мертвые синие глаза.

— Хозяин, я… Я сочувствую вашей утрате, — прошептал низенький лекарь Викрий.

Лицо его было заплаканным: пару часов назад он узнал, что Габелия нашли мертвым в башне Коронного дома. И вот теперь этот худенький человек, всю жизнь отдавший целительству, наблюдал и мертвого сына своего хозяина. Но вместо печали на лице Иллы он вдруг увидел настороженную радость.

Старик подсел еще ближе к мертвому телу и запустил пальцы тому в сруб шеи. Разбередив уже запекшуюся рану, он достал свои пальцы, измазанные свежей алой кровью, и потянул их в рот. Затем прикрыл в наслаждении глаза, смакуя. И хотя пахла кровь, как обычная кровь вампира, но на вкус она оказалась сладко-густой, вязкой, будто божественный напиток из рук самого Гаара.

Пронзительным взглядом Илла блуждал по мертвому телу.

— Раздень его, Викрий, — повелел он.

Лекарь, не смея нарушать приказ, снял обгоревшие одежды с тела. Меж тем советник сидел рядом и наблюдал за идеальным обрубком руки, за ровным срезом шеи. Кто-то убил Юлиана быстро, одним ударом, точно рассчитанным. И этот кто-то, судя по тому, что старейшина не успел покинуть Ученый приют, все знал. В голове Иллы блуждали мысли насчет того, что кто-то еще ведает этот секрет, секрет ценный и важный, и, пока он предавался размышлениям, Викрий, не понимая действий хозяина, омывал тело.

— Передать приказ о назначении похорон, достопочтенный? — спросил горестно лекарь.

Слова вырвали Иллу из размышлений, и он тяжело вернулся в свою постель, заполз под одеяло, где задрожал, но не сводил глаз с мертвеца.

— Нет. Он будет здесь. Как и ты, мой Викрий. Твоя задача сейчас — быть здесь и ухаживать и за мной, и за этим телом.

— Но зачем? — вскрикнул удивленно Викрий и посмотрел на того, кому не поможет даже магия.

— Тебя это не касается… — Илла скосил глаза на наемника, стоящего в углу. — Тамар, нужен еще один наемник вместо Латхуса. И приведи ко мне демонолога, одного из тех, кто очень хорошо знает Хор’Аф. Выставь за дверь больше охраны, шестерых, из немых. Прикажи усилить патрулирование особняка, чтобы никто сюда не зашел, — затем он добавил. — И не вышел…

Тамар указал на лежащий труп.

— А что сказать насчет него?

— Не нашли, исчез! Отправь людей на его поиски во дворце, закажи плакальщиц, организуй от моего имени молебен по утерянному сыну в храме Гаара.

Тамар кивнул и удалился. А Илла, опершись о подушку, уже не обращал внимания ни на свои хрипы, доносящиеся из груди, ни на язвы, ни на лекаря, что обтирал чахлую плоть советника. Илла смотрел лишь на труп, жадно пожирал его глазами, как удав, готовый поглотить добычу. Труп же пока оставался трупом, безо всяких признаков жизни или движения в нем крови.

* * *

Спустя две недели

Он, Ариф из Бахро, потомственный демонолог, никогда ранее не видел существ, на изучение которых потратил половину своей жизни. Когда-то он, возможно, и отдал бы половину своих дней, лишь бы увидеть истинное дитя Гаара, но сейчас он проклинал свое ремесло, проклинал это великолепное тело молодого безголового мужчины в расцвете сил, по которому бежала, извиваясь, густая и живая кровь.

Шла третья неделя заточения демонолога в особняке Иллы Ралмантона.

Первые дни мастер Ариф, которого привезли в особняк в строжайшем секрете и заперли вместе с могущественным советником и его наемником, наблюдал лишь мертвеца без головы. Голова, кстати, лежала рядом, жуткая и застывшая в маске удивленного горя. Записи делать запретили, но мастер смог убедить Иллу Ралмантона, что наблюдение необходимо прежде всего для понимания, когда можно будет передать дар, а потому Арифу все-таки выдали пергамент, чернила и маленький столик. И он, запертый вместе с Викрием, которому тоже запретили покидать комнату и постелили в углу лежанку, теперь пребывал в заточении у богатого господина.

Илле было хуже день ото дня. Язвы его, опаленные огнем, не хотели заживать, а тело, изношенное из-за боли и страдания, перестало сопротивляться смерти. Но Илла, при всех его болезнях, был хитер и расчетлив, а потому, когда Ариф сослался на то, что ему надобно взять инструменты из башни Ученого приюта, вместо него послал наемника. Еще позже Ариф затребовал книгу из уцелевшей библиотеки башни Ученого приюта, да не простую, а ту, которую знает только он: «Санкритры Хор’Афа, пятая ступень изучения». Но и тут ему пришлось объяснять, где лежит труд, чтобы наемник с рыбьим взглядом принес его.

Тогда Ариф, будучи человеком знающим, но бесхитростным, понял, что консул не просто укрывает величайшую ценность, что лежит в его в спальне, но и в дальнейшем не собирается рассказывать о ней. Убьет ли он тех, кто участвовал в передаче дара? Или оставит в живых? Ариф боялся за себя, за свою семью, но ему льстили, предлагали огромные деньги, и в конце концов ему ничего не оставалось, как подчиниться. И вот в который раз он онемевшим языком подбирал на Хор’Афе обращение к телу молодого мертвеца, который покоился нагой на ложе. Мертвец был красив, высок, ладно скроен, и, не будь Ариф затворником-ученым, он узнал бы в нем веномансера Юлиана.

Старик Илла умостился рядом, тяжело дыша.

— Продолжай, — приказал он.

Ариф, обернувшись сначала на спящего Викрия, который устал после дежурства у кровати консула, а потом и на безмолвного наемника, у которого, казалось, рука приросла к ножнам с кинжалом, снова начал шептать:

— О, великий дар, спящий в этом теле. Покинь это бренное тело и перейди в более достойное, готовое принять тебя с величием.

Маг поманил к себе кровь через срез на шее. Кровь, густая и живая, потянулась к его пальцам. В жадном порыве Илла подал свою руку, где был сделан надрез, и Ариф, шатающийся от усталости, ибо это была попытка если не тысячная, так точно сотая, поднес запястье советника к кровавой змее.

— Перейди в новую оболочку, о, великий дар, и обрети плоть.

Повиснув в воздухе, кровавая змея оплела трясущуюся от нетерпения руку старика Иллы и коснулась разреза на его запястье. Однако уже в который раз она вдруг резко отдернулась и снова скрылась в теле мертвеца, как порой живая змея прячется в норе. Дар остался в Юлиане.

Илла стиснул зубы.

— Ты говоришь что-то не то. В конце делаешь что-то не то!

— Достопочтенный… — сказал Ариф, — Хор’Аф сложен и многогранен. Возможно… — он тяжело вздохнул, — возможно, нужно имя…

— Чье?

— Прошлого хозяина. Или что-то еще. Вы правы, не хватает какого-то компонента в обращении.

— Ты уже называл его имя! — захрипел Илла в ярости. Терпение его, как и жизненные силы, иссякали.

— А настоящее ли оно? — осторожно заметил маг.

— Думай! Думай, если хочешь выйти отсюда живым! Умру я — умрете и вы оба!

И советник, вернувшись на свое огромное ложе, свернулся от боли клубком на сбитых простынях, кашляя и харкая кровью. К нему тут же подошел преданный Тамар и передал платок, на что Ариф мрачно вздохнул.

Уже как с две недели демонолог жил здесь, запертый от всего мира, и оттого, будучи ученым наблюдательным, стал замечать за наемником много странностей. Эти наемники из Раума вообще были редкими птицами, потому что сама их гильдия, служащая богу хитрости, действовала столь скрытно, что никто точно не знал, уж не они ли приложили руку к очередному убийству. Тем более, как водится, многие наемники носили на шеях дорогостоящие амулеты, которые после смерти тела заставляли его сгорать дотла. Поэтому, конечно, никто о них ничего не знал. У Тамара не наблюдалось никаких проблесков сознания, будто и не он управлял телом. Тамар спал очень мало, и Ариф подозревал, что дело не в тренированности, а в особенностях организма. Тамар был страшно худ, хотя двигался и резко. А еще он скрывал свое тело за просторными туниками и шароварами. Этот головорез из Раума был крайне непрост при всей своей внешней простоте, и Ариф дрожал от любопытства и отвращения одновременно, когда в его голове родилось подозрение.

Размышления демонолога из Бахро прервал Илла Ралмантон. Вздохнув, Ариф снова и снова, до тошноты, стал повторять слова обряда. Но в какой-то момент, стоило лишь ошибиться в ударении или слове, кровь, которая была вот-вот готова покинуть тело мертвеца и уже подползала в разрез на запястье советника, вдруг возвращалась.

* * *

В один из дней дверь поутру открылась, осветив темную комнату, и Тамар подступил к кровати, на которой возлежал Илла Ралмантон.

— Королева… — сказал наемник.

— Что королева? Приехала?

И советник прислушался к шуму за окном, приподнялся на высоких подушках. Где-то за стенами особняка ржали кони, скрипела по свежевыпавшему снегу повозка, в которой, вероятно, сидела со своей свитой королева Наурика.

— Да. Она желает присоединиться к вам в молитвах по утере вашего сына и почтить таким образом его память.

— Безмозглые женщины! — прошипел Илла, обплевывая себя кровью, которая потекла у него из носа от движения. — Королевство едва не рухнуло, а у них лишь любовь на уме. Нечем ей больше заняться, любовника она оплакивает! Сообщи ей, что мое горе не позволяет сейчас никого принять!

— Сообщали. Но она все равно желает увидеться.

— Откажи! Не пускай ее сюда, Тамар!

— Знаю. Я лишь уведомил.

Тамар пропал в коридоре, отдавая приказ майордому, который топтался за порогом, но ничего не слышал из-за разложенных в спальне артефактов. И вот уже сам майордом пошел к королеве, упал перед ее повозкой на колени и сообщил, что, дескать, хозяин так сильно горюет о потере своего любимого сына, что не хочет никого видеть. Пусть даже этот кто-то будет священная особа королевской крови. Илла Ралмантон, достопочтенный консул, просит прощения, но также просит понять его утрату, которая невообразимо велика.

Наврав с три короба, майордом Кортий спрятал свой стыдливый взор в мерзлой земле, распластавшись перед королевой Наурикой Идеоранской.

Та смахнула с глаз, которые все ночи напролет плакали, снежинку и откинулась на подушки. В ее взоре разлилась печаль, и, вспоминая ласковые объятия любовника, женщина с трудом сдержала рыдания. Она снова погрязнет во мраке страха и одиночества. Снова будет окружена сотней слепых и глухих слуг, которые, даже если она им откроется, никогда ее не поймут и первым делом донесут королю.

— Хорошо! — сказал Наурика нарочито ясным голосом. — Я чту горе достопочтенного советника. Сообщи ему, что я сегодня помолюсь перед алтарями Гаара и Прафиала за душу Юлиана Ралмантона. Он был достойным жизни, но… Что ж, он хотя бы умер не безродным…

Скрывая от всех слезы в мехе куницы, привезенной с Дальнего Севера и теперь лежащей воротником вокруг шеи, королева отдала приказ вернуться во дворец. Ее огромная свита с гвардейским сопровождением развернулась на тихой улочке с платанами и пропала в сгущающейся завесе снега.

На Элегиар спустилась удивительно снежная зима. И, не случись той проклятой ночи, сейчас бы высыпали из богатых особняков Золотого города дети, впервые увидевшие снегопад. Засмеялись бы прохожие, наблюдая их возню в сугробах. Выросли бы подле платанов снежные статуи Праотцов и огромные ледяные крепости. Однако на город осела тоска. И не разносились нигде пения, не праздновали в этом году день Гаара, который случился как раз вчера. Весь город оцепенел в каком-то отрешенном состоянии опустошения, которое еще витало над всеми, хотя изменники уже давно были мертвы.

* * *

Под вечер Илла Ралмантон лежал, прикрыв измученные сухие глаза. Он казался едва живым и через силу шевелился. Вокруг него кружил Викрий, меняя повязки, в то время как Ариф снова возился с нагим трупом, думая, как бы передать дар. Голову мертвеца уже пару дней назад убрали после того, как по спальне расползся терпкий и сладко-жуткий запах гниения. С позволения советника ее закопали в саду, и демонолога наконец перестал преследовать взгляд бело-голубых глаз, подернутых смертью.

— Что же там, Ариф? — шептал дрожащим голосом Илла, вынырнув из дум.

— Вы восстановили свои силы, достопочтенный?

С трудом Илла поднялся с шелковых подушек. За эти две недели он сильно состарился, ведь в его руках было бессмертие, которым он не мог воспользоваться. Из-за этого все болезни, все страхи разом навалились на старика, и он больше ни о чем не мог думать, кроме как о величайшей ценности, лежащей перед ним.

В глазах Иллы горел неистовый, безумный огонь алчности. Все свободное от попыток передачи дара время он качался на волнах воспоминаний. В его голове сплетались между собой видения прошлого, когда он был еще молод и силен. Вспоминал он Вицеллия Гор’Ахага, свою дружбу с ним, вспоминал любовь к Филиссии и ее слезные мольбы помочь, вспоминал то настороженное счастье, когда узнал возраст привезенного Вицеллием сына. Его охватила лихорадка, и, пока испуганные Викрий и Ариф снимали жар у бредящего советника, тому казалось, будто он уже вернул себе молодость и ходит орлом по дворцу, а на койке здесь остался лежать старый труп бывшего старейшины.

Хотя за окном царил мороз, Илле было душно и жарко. Но из-за страха, что за пределы спальни выйдет хоть один слух, окна не открывали. Уже почти три недели он прятался ото всех, желая поскорее забрать то, что должно быть его по праву, то, что он заслужил.

Когда дворец стал медленно оживать, трупы вывезли, а скорбный плач в Золотом городе затих, то поползли змеи новостей, что консул Илла Раум Ралмантон при смерти: он пропустил все собрания выживших, затаился в своем доме. Другие же утверждали, что его затворничество связано больше со смертью нареченного сына Юлиана. Все жалели его, несмотря на скверный нрав. Нелегко потерять то, что только что обрел. Но никто и не догадывался, что этот самый Илла приказал давать ему для здоровья кровь того, в ком недавно видел сына.

Сумрак от мокрого снега окутал Элегиар и скрыл особняк от посторонних глаз. В нем под несколькими одеялами лежал измученный старик, который то и дело кидал полубезумные взгляды на труп рядом с собой. Тогда же, когда окровавленное запястье Иллы вновь не приняло дар, изо рта вырвался горестный стон: он чувствовал дыхание смерти. Времени оставалось все меньше. Губы его были измазаны кровью: он пытался пить кровь покойного, но сил от этого не прибавлялось, потому что выпущенная кровь сразу же теряла свои волшебные свойства, как не может двигать пальцами рука, отнятая от тела.

Илла пытался припасть к запястью убитого и высосать из того все соки, но и этого он не мог, так как кровь будто не давалась, застаивалась и молниеносно густела.

— Дар Гаара есть паразит, достопочтенный, — говорил обреченно Ариф и кидал осторожные взгляды в сторону Тамара. — Возможно… Дар действительно может мыслить и не принимает вас в качестве… преемника.

В дверь постучали. Постучали настойчиво. Илла поднял плешивую голову от подушки, отер пот с глаз и хрипло спросил:

— Кто?

Тамар прошел в прихожую к двери и приоткрыл ее. Затем склонил голову в почтении и пропустил гостя.

— Я никого не принимаю, Тамар! Никого! Вон! Всех вон!

Но тут прошуршала мантия, и, ведомый наемником, в спальню вошел, отделившись от топчущейся в коридоре свиты, король Морнелий. Когда Илла увидел его, то так и вдавился в ужасе в подушки и почувствовал, как и на без того мокрой спине выступил пот. Потом, понимая, что перед ним не призрак и не видение, он попытался встать с кровати, но зашатался и упал назад на одеяла. И даже когда схватился за трость, у него ничего не вышло.

Между тем демонолог Ариф и лекарь Викрий рухнули на колени перед святейшей особой.

— Ваше Величество, — прошептал Илла. — Это честь, что вы явились…

— До меня дошли слухи, — сказал Морнелий, и его губы исказила кривая ухмылка, — что мой преданный советник при смерти. Я не мог не прийти к тому, кто служил мне так долго. Запри дверь, я хочу поговорить с тобой наедине.

Оставив свиту в коридоре, Тамар закрыл дверь и проводил слепого владыку за рукав к кровати. Там король нащупал длинными, тонкими пальцами ложе и сел на него, утонув в шелковых простынях. В комнате воцарилось молчание. Советник настороженно смотрел на короля, и в его глазах застыл страх.

Морнелий же прошептал блеклым, будто доносившимся из погребальной урны голосом:

— Ты обещал, Илла, что будешь со мной до конца. Ты помнишь это?

— Я с вами, Ваше Величество, и буду с вами до конца!

— И потому ты скрылся в своей норе, как удав прячется перед смертью? Или как удав, тайно пожирающий добычу, чтобы у него ее не отобрали?

— Я желаю служить Элейгии столь долго, сколько у меня останется сил… Но сил у меня уже нет. Восстание Абесибо отняло слишком много здоровья. Язвы не заживают… Каждый день появляются новые… Тело мое гниет заживо, Ваше Величество, и жизни моей осталось на дне чаши, а дел, что я должен свершить во благо короны, не счесть.

В подтверждение советник закашлялся кровью, обхаркал ею сам себя, отчего на белоснежном спальном платье растеклось пятно, спускаясь по ткани. Викрий уж было кинулся к хозяину, но тот лишь махнул рукой в отказе.

— И поэтому ты, Илла, решил забрать то, что тебе не принадлежит?

И Морнелий вдруг повернул голову туда, где лежал мертвец, будто не укрыты были его глаза белой пеленой, а лицо — шелковым платком.

Илла вздрогнул. Викрий и Ариф сидели странно бледные, понимающие, что здесь что-то не так, но молчали, оставаясь лишь пугливыми наблюдателями.

— Выслушайте меня, Ваше Величество, прошу вас! И рассудите. Ко мне в дом попал не мой истинный сын, а лжец, использовавший такую же лживую историю для спасения собственной шкуры. Это Юлиан де Лилле Адан — сын Гаара! Он отправился в путешествие, взяв с собой спутника Вицеллия, представился его сыном, чтобы скрыть свое происхождение, а попав ко мне, обманул, дабы сохранить себе жизнь. Сколько всего я еще не сделал, Ваше Величество, и сколько предстоит сделать во имя Элейгии! А сколько я смогу сделать живым, обретя силы!

— Ты помнишь тот день тридцать пять лет назад, Илла?

— Помню…

— Ты помнишь, кто не дал тебе позорно умереть?

— Помню… — Илла побледнел.

— Что ты тогда пожелал, Илла, о чем молил на одре смерти от яда?

Советник молчал. Он вспоминал, как над ним тогда склонился дряхлый, седой король, как обнимала его, целуя, такая же дряхлая королева. Вспоминал, как упала она в ноги к Горацио Пятому, как вскинула руки в жарких мольбах спасти молодого придворного, который был дорог ее сердцу. Илла Ралмантон тогда лежал ни живой ни мертвый, чувствуя, как вдруг стало чужим для него тело, в то время как разум отчаянно молил о мести Вицеллию.

Морнелий криво улыбнулся.

— Ты просил дать тебе жизнь, чтобы ты смог вернуть сына и отомстить Вицеллию. Ты клялся мне верностью. Получил ли ты сына, отомстил ли ты обидчику?

— Но мой сын оказался не моим сыном, Ваше Величество…

— И Вицеллий был не Вицеллием, — шепнул насмешливо король. — Но разве не испытал ты удовольствия, верша правосудие пытками? Сколько всего ты напоминал ему? Сколько признаний выслушал мой брат в обличье Вицеллия, чтобы исполнить твое желание?

Илла вздрогнул.

— Так это не ошибка судьбы…

— Ошибок судьбы не бывает, Илла. Боги довлеют над судьбами. А ошибаются ли боги? Ты нашел сына и отомстил врагу. Твое желание было исполнено. Но получили ли мы от тебя то, что ты обещал? Где твоя преданность?

— Умоляю, дайте взять то, что принадлежит этому графу, Юлиану де Лилле Адану, и не будет у вас более преданного слуги! Будь у меня силы, я смогу сделать невозможное для Элейгии и величия вашего рода!

— Не эта преданность нам нужна…

Морнелий улыбнулся и повернул свое лицо со слепыми глазами к притихшим Арифу и Викрию. Эти двое вдруг дернулись, затем тела их обмякли, и лекарь с демонологом мгновенно погибли, не успев даже понять, что с ними произошло. Илла побледнел и неосознанно потянулся в кровати, прикрываясь одеялом, как щитом, от могущественного бога.

— Я дам тебе силы, Илла, — сказал Морнелий и протянул свою руку к советнику. — Дам силы, чтобы ты смог увековечить свое имя в истории, а лик — в саду. Ты поможешь мне объединить Элейгию, Нор’Мастри и Нор’Эгус, чтобы после твоей смерти мне остались непокорны лишь западные земли Юга, черед которых настанет очень скоро. А еще ты должен будешь уберечь тело этого старейшины, пока оно нам не понадобится.

— А если он очнется?

— Убеди, что ты — единственный его союзник.

— Он не поверит! Его не соблазнить роскошью или чином! Он уйдет, как только исцелится.

— Да, и твоя задача — не дать этого сделать. Тебе не привыкать лгать, Илла. Ты лгал всю свою жизнь. Ты обманул отца в культе, заставив того передать Раум тебе. Потом, дав обет служения, ты сбежал из культа, украв золото, и вынудил Раум заботиться о тебе, приставив охрану. Ты убил своего учителя-советника Чаурсия, чтобы занять его место, ведь ты грезил о кресле консула. Ты вступил в сговор с учеником Вицеллия, Дайриком, и с его помощью подставил и оболгал Вицеллия Гор’Ахага с отравлением колодцев, желая отомстить за попранное самолюбие. И поэтому ты прекратил расследование убийства Мартиана Наура, когда понял, что именно Дайрик Обарай убил его, чтобы скрыть свою связь с Абесибо и изменниками. Ты боялся, что если схватят Дайрика, то станет известно твое вмешательство в Гнилой суд. Так что тебе стоит обмануть еще одного? Коль он проснется раньше положенного, задержи его ровно настолько, сколько потребуется нам, а дальше его участь будет предрешена. Однако знай: он уже ни во что не верит, поэтому первым делом попробует вкусить твои воспоминания, которые может извлекать из крови.

— Тогда он все увидит…

— Не увидит. Я сделаю так, чтобы он ничего не узрел. Так хочешь ли ты жить, Илла? — И король усмехнулся.

Иллу скрутила еще одна волна боли. Боясь того, кто сидел перед ним, кто прятался за маской слепоты, но в отчаянном желании жить, советник пополз по кровати к Морнелию и вложил свою трясущуюся руку в его. По его руке пробежала приятная волна, и он почувствовал, как приносящие боль раны стали затягиваться, а привычное к боли сознание прояснилось. Легкость медленно растеклась по его телу, и Илла в благоговении прикрыл глаза. Но тут Морнелий улыбнулся и убрал руку, встал с постели.

Старик отодвинул ворот рубахи и обнаружил, что не все язвы зажили. А король уже поднялся с помощью Тамара и направился назад к двери.

— Не все зажило, — боязливо шепнул Илла.

— Не все. Но твои язвы — это твой опыт, твои ошибки. А ошибки призваны преследовать того, кто их сделал, чтобы напоминать об осторожности и о том, что опасно играть с судьбой. — Король усмехнулся. — Я даю тебе три года жизни. Этого хватит, чтобы ты смог доказать мне свою преданность. Но помни… Если ты оплошаешь или мальчишка убежит — твои три года обернутся пылью.

— Три… — простонал Илла. Что такое три года для вампира?

— Тебе недостаточно?

— Ваше Величество, война может затянуться… Мне может не хватить трех лет, чтобы исполнить все то, что вы желаете… Молю вас всем сердцем, отведите мне срок жизни больше! Пожалуйста!

— Сколько ты желаешь? Еще три? Или больше?

— Больше, Ваше Величество, молю…

— Это твое желание?

— Да!

— Хорошо. Я исполню его и дам тебе еще пять лет, как ты того желаешь. Однако если ты попросишь забрать эти пять лет обратно, то знай, что я этого не сделаю. Ты останешься со своим желанием один на один.

И король, шурша мантией, покинул комнату, слепо выставив перед собой руку. Там, в коридоре, его повела уже свита, с любопытством взиравшая на лежащего в постели в ночной рубахе испуганного Иллу Ралмантона и на скрытую пологом лежанку, потому что тела Арифа и Викрия сидели в углу и остались незамеченными.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ирина Данэльян

Литературный редактор Елена Гурьева

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Дизайнер Валерия Шило

Иллюстрация обложки бильвизз

Иллюстрации блока Алексей Попов

Корректор Татьяна Князева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация